Яровенко Леонид

Так все и было, или рассказы бывалого одессита

Леонид Яровенко

Так все и было, или  рассказы бывалого одессита

В трех частях

Часть II

Одесса · «Астропринт» · 2013

УДК 821.161.1(477)-32(081)

ББК 82(4Ук=Р)7-4я44

Я76

Художник

Борис Лукин

Часть I опубликована в 2007 году в издательстве «Эвен»

(г. Одесса). ISBN 978-966-8169-39-7

Яровенко, Леонид

Я76 Так все и было, или рассказы бывалого одессита : [рассказы] : в 3 ч. Часть 2 / Леонид Яровенко. — Одесса : Астропринт, 2013. — 160 с.

ISBN 978-966-190-764-4

Новая книга Леонида Яровенко, став второй частью, во многом биографических, рассказов – являет собой логическое продолжение повествования о пережитом автором. И, уж поверьте, это не небылицы или сказки. Все события столь же реальны, сколь и герои повествований. В огромной «песочнице», запечатлевшей следы детства, отрочества, юности, вы обязательно найдете что-то свое близкое и, возможно, давно забытое, но от этого не ставшее чужим и отторгнутым. Кому-то захочется улыбнуться, кому-то всплакнуть, кого-то заденет за живое… И все же, дорогой читатель, хочется верить в то, что многое из прочитанного в этой книге не оставит вас равнодушным. Осознание этого – есть высшая награда автору.

ISBN 978-966-190-781-1 (в 3 ч.)

ISBN 978-966-190-764-4 (ч. 2)

© Яровенко Л. А., 2013

© Лукин Б., рисунки, 2013

Мне было пятнадцать лет. Наш ансамбль пригласили играть армяно-еврейскую свадьбу. Ансамблем нас трудно было назвать. Весь наш коллектив состоял всего из трех человек и мы едва знали друг друга. Свадьбу мы играли на окраине Одессы, на Ленпоселке, который имеет такое же отношение к Ленину, как Ленин — к поселку. В группе я был барабанщиком или ударником. Кстати, в то время, слово «барабанщик» ассоциировалось со словом «стукач». Барабанщик «постукивал». Тогда в Одессе его называли «тихарем», т. е. работающим на КГБ. Ударник же — идейный человек с наградным значком передовика производства образца 1975 года, на котором так и писалось «Ударник социалистического труда». Брали меня играть в ансамбль на одну десятую ставки. В наши дни это называлось бы стажером, а тогда, среди музыкантов-лабухов — это называлось «ватёк». А работа на свадьбах — «халтура». Тридцатишестилетний Леня Бурт был у нас главным музыкантом. «Старый» одесский музыкант, который играл на клавишных, ну и Вовка (Вовчик) — гитарист. Вовчик, вообще, играл на всех инструментах, а толком играть не умел ни на одном. Он был такой же «ватёк», как и я, но с большим стажем и получал в два раза больше. На свадьбе ничего интересного не происходило, если не считать того, что свидетель двадцать семь раз подряд заказывал популярную тогда композицию из мультфильма «В траве сидел кузнечик», которую мы с Вовчиком весело перепевали, искажая слова: «В траве сидел кузнечик и грыз свой огуречик…». Гости не заказывали ни армянские, ни еврейские песни. Основную массу заказанных песен составляли — цыганские. Эти песни в основном пел я:

«Мама, я летчика люблю,

летчик высоко летает,

много денег получает,

и за это я его люблю.

Мама я повара люблю,

повар делает котлеты

и готовит винегреты,

за это я его люблю.

Мама портного я люблю,

он костюмы подшивает,

«бабла» много получает

и за это я его люблю» и т. д.

Про портного я пел неоднократно. Дело в том, что свадьба была у Ашота, известного в Одессе профессионального портного, шившего костюмы коммунистическим деятелям областного и городского пошиба, чиновникам и другой «мелИхе», правившей политической властью в Одессе. Свадьба была немногочисленной, собралось всего около шестидесяти человек. Все проходило мирно, без драк, скандалов и выяснений отношений. Где-то в конце свадьбы я стал обращать внимание на человека, который был приглашен в качестве гостя. Ему было лет тридцать пять — тридцать восемь. Он сидел за столиком, ничего не ел, пил вино и курил болгарские сигареты «Opal». На левой руке у него были большие, сверкающие хромом часы «Orient», на безымянном пальце правой руки красовался почти золотой перстень. Этот бросающийся в глаза полный джентльменский набор говорил о солидном благосостоянии одессита, как, в принципе, любого «олигарха» в СССР. Итак, он смотрел на меня весь вечер, не отрывая глаз. Его пристальный взгляд смущал меня. Поздно вечером, когда первый день свадьбы подошел к концу и гости начали расходиться, этот странный, навеселе человек подошел ко мне и прошипел: «Гека». Источая дух перегара, этот ни то Игорь, ни то Гена — заговорил:

— Слушай. Я смотрю, ты такой классный парень, давай завтра встретимся.

— Нет, не могу — ответил я насторожившись, — завтра второй день свадьбы.

Я решил, что он пристает ко мне на тему: мужчина + мужчина = любовь. У меня не было желания продолжать разговор с этим типом и мне хотелось от него побыстрей уйти. В то время среди музыкального «шоу-бизнеса» явление «голубого сияния» было не в новинку.

— Тогда в понедельник, — с располагающей улыбкой предложил он, — Мне нужен помощник, а тем более, ты же хочешь заработать пару копеек? Я смотрю ты парень надежный, тем более музыкант. А я музыкантов уважаю. Сам был «лабухом» когда-то.

Затем он стал рассказывать, как и где занимался музыкой. На чем он играл. Я так и не понял, то ли на саксофоне, то ли на флейте, то ли на скрипке, а может быть, на водосточной трубе. Скорее всего, его рассказ был ему необходим для поддержания разговора. Я согласился с ним встретиться. Никогда не помешает подзаработать «пару копеек».

Мы встретились в понедельник, в центре города, возле винного подвала известного в Одессе по названию — «Два Карла». Такое название закрепилось потому, что эта наливайка находилась на перекрестке двух улиц Карла Маркса и Карла Либкнехта. Увидев его, я слегка растерялся. Он был среднего роста, худощавый, с большой головой и обвисшими щеками. Его кудрявые слипшиеся волосы напоминали паклю. Под опухшими глазами были синяки. Все говорило о том, что передо мной человек, явно уставший от борьбы с зеленым змием, на лице которого отражалась победа змия.

— Ты вино пьешь?

— Пью.

— Тогда пошли, час дня и ни в одном глазу. Надо выпить по стаканчику вина.

Мы спустились в это кафе и расположились. Там было душно и сильно накурено. Запах разбавленного водой и карбидом вина устойчиво щекотал нос моему другу. Гека взял сразу два стакана вина. В народе оно называлось «биомицин». Вы не думайте — это не био-вино, а название незабываемой и всеми любимой винной смеси «Біле міцне». От запаха этой «торговой марки» разлетались мухи, клопы и тараканы дохли. Выдержать мощь этого «биологического оружия» было под силу только человеческой печени. Мы осушили по граненому стакану. После выпитого третьего стакана мой новый знакомый начал рассказывать истории о своей непростой жизни. Оказалось, он веселый человек. Был несколько раз женат. Ходил за границу капитаном. После выпитого пятого стакана оказалось, что он был летчиком-испытателем и разбивался вместе с самолетом. Летал в космос кинологом при собаке Лайке и много всякого другого. В конце концов я понял, что это будет продолжаться бесконечно. А жизненные коллизии моего нового друга будут все краше и ярче, в зависимости от количества опрокинутых стаканов. Воспользовавшись паузой, когда он замолчал во время опрокидывания шестого стакана, я его спросил:

— Гека, ты был таким большим человеком, зачем же тебе нужен я?

— Это мы потом обговорим. Еще не все выпито и не всем нАлито, — рассмеялся он.

Я даже не понял, как мы оказались на Бугаевке, переходя от одной забегаловки к другой по вечерней, а затем ночной Одессе. Бугаевкой назывался промышленный район старой Одессы, в котором в основном находились заводы, предприятия и рабочие бараки с полуразрушенным частным сектором. Об этом месте в городе шла дурная слава. Как говорили в Одессе «короче, туда можно было зайти и никогда больше не выйти». Даже доблестная советская милиция обходила этот район стороной.

Мы подошли к странному сооружению. Непонятно откуда притащенная, металлическая будка, в которой когда-то продавали проездные билеты на остановках, выросла перед нами как из-под земли. На месте стеклянного окошка будки был вставлен кусок фанеры с надписью «Ремонт и строчка обуви». Гека постучал в дверь, при этом будка ответила громким металлическим звуком. Дверь открыл пожилой рыжеволосый сапожник. Он был в засаленном переднике. Мы вошли в будку и Гека представил меня как своего лучшего друга, которого он знает десять лет, хотя на момент этого представления мне было всего пятнадцать. Получилось, что я с ним дружу с пяти лет, но сапожник не обратил на это никакого внимания. Они зашли за ширму, которая делила будку на две части. Я присел на маленькую самодельную табуретку и, будучи изрядно уставшим, задремал. Мою дрему прервала возня, крики и громкая матерная брань. За ширмой шел турнир карточных игроков. Будка наполнилась дымом сигарет и азартом. То сапожник истерически кричал в восторге:

— Туз, король, туз!

То мой новый друг:

— А козырей то у тебя ни хрена нет!

В общем, разместившийся в будке одесский Лас Вегас гремел на весь район. Единственное, чего не хватало в этом «казино», — ярко светящейся рекламы. Вся световая иллюминация в игорном заведении «Туфля» — состояла из маленькой лампочки, засиженной мухами, и проводами, протянувшимися к фонарному столбу. Я очнулся от толчка в плечо.

— Кстати, меня зовут дядя Лева, — протянул мне руку сапожник.

Мы обменялись рукопожатием. Стало понятно, что «казино» закончило свою работу. Дядя Лева медленно вышел из будки, достал папиросу из пачки «Беломорканал» и с жадностью закурил.

— Да, — улыбаясь сказал дядя Лева мне,— твоему другу сегодня не повезло. Он «абысалэ» мне проиграл.

Я потом узнал, что «немножко» это было двести девяносто рублей. В те времена сумма достаточно большая. Проигрыш соответствовал двухмесячному окладу рабочего четвертого разряда.

— Лева с Могилева,— съязвил выходящий из будки Гека, — ну проиграл, ну и что? Завтра, послезавтра отдам. А у вас, евреев, разве можно выиграть?

Дядя Лева затянул свою папиросу и гордо сказал:

— Да, у еврея выиграть невозможно. Только более хитрый еврей может выиграть у еврея.

— Мы все евреи, — с горечью поражения произнес Гека.

— Так может тебе долг скосить? — спросил Лева.

— Да, ты скосиш, — грустно протянул Гека, — главное, чтобы ты завтра не сказал, что мой долг стал триста девяносто.

— Не боись, — ответил Лева, — я же мелом долг написал на фанере.

— Да ты, мать твою, этим же мелом завтра его и перепишешь.

— Все! — нервно рявкнул дядя Лева.

— До вечера занесешь бабки, — грозно сказал сапожник-барбутчик, — сапожка закрыта! Давай! Выметайся!

Мы вышли из будки. Гека, указывая пальцем на противоположную сторону улицы, сказал:

— Запомни это место, друг мой! Утром мы возвратимся сюда, но играть будем в другую, беспроигрышную игру, которая будет куда интересней.

Мы пошли вниз по неосвещенным улицам. Настроение у Геки было испорчено. Ни копейки в карманах.

У меня от выпитого алкоголя стала болеть голова, а во рту ощущался запах голубиного помета. Конец ночи и неумолимо наступающее утро не сулили нам ничего хорошего. Мы шли почти час не разговаривая между собой. Кроме встречных бродячих собак и дерущихся в подворотнях котов, мы не встретили ни одной живой души. В какой-то момент Гека как-будто проснулся, взглянул на часы и резко сказал:

— Да, время 03.12 ночи. «Туча» (так называли раньше в Одессе толчок — вещевой рынок) начнется в 07.30. Мы еще успеем.

Он ускорил шаг. Я за ним еле поспевал. В тот момент мне еще было не понятно, зачем ему «толчок», если у него нет ни копейки. Наконец мы пришли к Гекиному жилищу. Его квартира находилась в подвале на небольшой старой улочке известного всем «фешенебельного» района Молдаванка. Мы спустились по разбитым ступенькам в подвал. Гека пнул ногой дверь, оббитую видавшим виды советским, «качественным» заменителем кожи, лет двадцять пять тому. Край двери был изрешечен дырками от многочисленных замков, которые регулярно меняли. Самого замка в двери не было. Если нет замка в двери, подумал я, то, очевидно, наступил коммунизм и чужое имущество никому не нужно. В подвале стоял застоявшийся запах сырости и плесени, винного угара и еще какого-то смрада. С потолка свисала старинная изувеченная люстра. Ее абажур заменяла паутина. Стены были оклеены выцвевшими филармоническими афишами. Потолок был задрапирован рваной тканью неопределенного цвета. В общем, интерьер «квартиры» был в стиле «крайняя депрессия». По первой встрече с Гекой на свадьбе, по его манерам и его разговорам создавалось впечатление, что у него должна быть хорошая квартира, обставленная, как минимум, модным в те времена ГДРовским гарнитуром «Хельга». На самом же деле на полу валялось множество смятых картонных коробок с отпечатками различного рода ступней. В углу гудел и трещал холодильник «Днепр» с большой ручкой поперек. Гека дернул за ручку, дверца холодильника со скрипом открылась. Он достал остатки засохшего плавленного сыра «Янтарь» и заветную бутылку жигулевского пива. Сорвав крышку с бутылки, он с жадностью сделал несколько глотков. Резко остановившись, он выплюнул все, что глотнул, и рявкнул на весь подвал:

— Б..., с... — вода!

Потом он истерически заорал:

— Петрович, мать твою!

Казалось, что он в своем гневе сходит с ума. Кому он кричал, было непонятно. В комнате кроме нас никого не было. Он опять заорал: «Петрович! Петрович! Ты где, урод?» Сцена начинала походить на алкогольный синдром или белую горячку. Я стал потихоньку пятиться и отходить к двери.

— Пора сваливать, — промелькнуло у меня в голове.

Неожиданно, в том месте комнаты, где лежала свалка картонных коробок, кто-то зашевелился. Из-под этой кучи медленно появилось странное лицо, за ним в тускло освещенной комнате возникло нечто похоже на привидение. Некое взлохмаченное существо Петрович окончательно вылез из свого убежища.

— Ты какого х... выпил мое пиво, а в бутылку налил соленую воду?! — налетел на него Гека.

Минут пять Гека, пугая Петровича страшными словами из жаргона калымских урок, приводил его в чувство.

Петрович был неопределенного возраста. Неравномерно опухший, с посиневшими щеками и усталым «обзорным» взглядом перископа. Его волосы напоминали парик, сделаный из шерсти старой собаки. Взлохмаченный, с редкими торчащими зубами, он напоминал не человека, а лешего. Гека повернулся ко мне и уверенно объяснил:

— Не бойся, это мой ученик.

Я принял это за шутку и тихо хихикнул.

— Ладно, мать твою, — отрезал Гека, злобно посмотрев на Петровича-ученика.

— Ну что, скоро светает, граждане рецидивисты-артиллеристы, — уже более тепло и с юмором сказал Гека.

— В картах мне сегодня не повезло, но, как поется в песне, «не везет мне в картах — повезет в любви».

«Неужели он хочет сейчас идти жениться» — подумал я, с недоумением глядя на Геку.

Гека продолжил, похлопывая меня по плечу:

— Не переживай, я сейчас спел о любви к деньгам. Если тебя будут любить деньги, то тебя полюбят женщины.

Эту концептуальную программу жизни я запомнил надолго.

— Вперед! — скомандовал Гека, скорее всего сам себе, и подтолкнул обеими руками Петровича в спину и лучше бы он этого не делал. Над Петровичем, одетым на голое тело, то ли в фуфайку, то ли в пальто, поднялся клубок пыли, от которого я стал лихорадочно чихать.

— Так, Петрович, — Гека сделал серьезный, деловой вид, — давай быстренько, чтобы через десять минут был телевизор.

Он развернул Петровича к выходу, дал ему подзатыльник и Петрович резво взмыл из подвала. Я обратил внимание на обувь Петровича. Это были домашние, затасканные, женские тапочки. Один красного цвета, другой — синего.

— Телевизор? — спросил я.

Задача, поставленная Петровичу Гекой, мне показалась странной. Во-первых, ночью, в Советском Союзе, достать телевизор можно было только в чужой квартире. Во-вторых, если Гека хотел смотреть программу передач, то она начиналась с восьми утра. И в-третьих, в этом подвале телевизор смотрелся бы как инопланетянин в бане.

— Телевизор — это, — объяснил Гека, — просто коробка с пенопластом из-под телевизора.

— Коробка? — удивился я, — но здесь же и так много старых коробок.

— Та нет, — улыбнулся Гека, — нас интересует сам пенопласт, который вкладывается в коробку и предохраняет телевизор при падении.

— Мы что, будем еще куда-то падать? — подумал я, — куда же еще падать, мы и так ниже уровня.

Гека присел на какую-то старую кушетку, испачканую сверху неопределенным, давно высохшим дерьмом, и положил ногу на ногу. Вынул из пачки «Opal» последнюю сигарету, закурил, крепко затянувшись, и вдумчиво посмотрел в «небо» из рваной ткани, перекошенной люстры и паутинного абажура. При этом взгляд у него был как у Наполеона перед вторжением в Россию. Стало понятно, что скоро я узнаю, о каком-то «страшном» плане, созревшем в Гекиной голове. Плане, связанном с женщинами и картами, водяным пивом и деньгами, Петровичем-учеником, выпитым вином и телевизором и т.д. От всего этого нагромождения мне стало казаться, что я нахожусь в каком-то другом измерении. Возможно, это и есть какая-то забытая часть подземного, инопланетного мира, а настоящий инопланетянин только что улетел за телевизором, очевидно, с большой антенной. Однако мои сомнения развеяла открывающаяся дверь и появление в дверном проеме большой коробки из-под телевизора «Рубин», ног в темно-синих, слегка рваных шароварах обутых в красно-синие тапочки.

— Есть! — прокричала коробка голосом Петровича, — прямо здесь на мусорке была, и никто не увел.

— Молодец! — похвалил Петровича Гека, — если бы я был Хрущевым, я бы тебя реабилитировал, но я не Никита Сергеевич, поэтому до вечера тебе спиртного не видать.

— Ну что, принимаемся за работу, — Гека посмотрел на меня, и мы вместе стали вынимать пенопласт из коробки.

— Слушай, Гека, а зачем нам все-таки этот пенопласт.

— Это уже не пенопласт, — одобрительно погладил Гека саму коробку, — это уже почти сама подошва для французской обуви.

Тут я подумал, что Гека окончательно сошел с ума и что мои подозрения насчет подземного мира оказались реальностью. Больше расспрашивать я не стал. Делал все, что говорил Гека. Тем временем Гека взял старый кусок пилы. Я держал пенопласт, а он выпиливал из него почти ровные бруски. После этого Гека, как старый профессиональный хирург, крикнул Петровичу:

— Инструмент! Быстро!

Петрович кинулся разгребать коробки и, приподняв половую доску, вытащил какой-то предмет, похожий на детский лобзик.

— Маэстро, у вас есть ручка или карандаш? — обратился он ко мне, — ты же учишься в школе?

— Ага, есть, — я протянул ему шариковую ручку.

Гека взял ручку в кулак и демонстративно, как настоящий художник, владеющий кистью, стал чертить какие-то линии на вырезанных брусках пенопласта.

— Смотрите, юноша, — с удовольствием и восхищением собственной работой обратился ко мне Гека из-за спины, — именно так рождаются шедевры модного стиля из Парижа.

Модного стиля, Парижа. Нет, он точно сумасшедший, все больше склонялся я к этой мысли. Тем не менее, я стал придерживать пенопластовые бруски, которые Гека элегантно обтачивал детским лобзиком, не всегда попадая в линии, которые сам же и начертил. Через двадцать минут от пенопластовых брусков отчетливо выделились две сплошные, высокие подошвы, довольно похожие на нижнюю часть так называемых женских сабо. Я был, конечно, удивлен. При этом меня мучил вопрос: «Хорошо, а что же дальше?»

— Так, — пнул Гека Петровича, который в это время уже мирно посапывал. — Не спать! Акт второй. Нам нужен обивочный материал.

— Так где же его я сейчас возьму? Погода влажная, пасмурная. Белье-то никто не вывешивал.

— Давай, одна тапочка там, другая — здесь. А то я тебе по печени за пиво еще не «благодарил», — зло пошутил Гека.

Взяв Петровича за шкирку, как нашкодившего кота, Гека в очередной раз вышвырнул его из «пещеры». Какое отношение имеет обивочный материал к погодным условиям, я, конечно же, не понял, но вопросов больше не задавал. Мы с Гекой приступили к работе. Я придерживал платформу будущих сабо, а Гека старой наждачной бумагой шлифовал пенопласт, как дотошная хозяйка, очищающая сковородку от въевшегося жира. Через короткое время вбежал Петрович. Он тяжело и нервно дышал. Сразу стало ясно, что он от кого-то удирал. Из под рванного «фасонного манто» он вынул какую-то далеко не новую куртку, которую он только что где-то сорвал, прогулявшись по одесским дворикам. С куртки свисали еще довольно «свежие» прищепки (щипчики — так называли этот предмет домашнего обихода в старой Одессе). Гека принялся рассматривать прибывший еще мокрый обивочный материал, который во время утренней пробежки «приклеился» к цепким рукам Петровича.

— Нет, Петрович, ты напрасно гневишь судьбу. Тебе сегодня везет. К вечеру, возможно, тебя будет ждать бутылочка теплого «Лиманского», двести грамм «Любительской» колбаски и, как премия от ЦК КПСС — бычки в томате.

Петрович расцвел в улыбке, превратившись в счастливого беззубого ящера.

— Кстати, — кивнул мне Гека, — подопри шваброй дверь, а то Петрович, вместе с обивочным материалом, еще чего доброго приведет участкового, а на нашей «парижской» фабрике не предусмотрена доля для таких компаньонов. Ну что, начнем вторую часть фильма «Фантомас» — таинственное превращение пенопласта в элегантные сабо.

— ХА-ХА-ХА! — гомерически рассмеялся Гека, копируя Фантомаса.

Я поддерживал застиранную куртку руками, а Гека вырезал из нее ножницами для обоев боковую обивку «парижских» сабо. После этого Гека отодвинул один из камней одесского ракушечника и достал из-под него два тюбика клея БФ-2. Петрович аж присвиснул, когда увидил у Геки в руках клей.

— Спокойно, спокойно, Петрович, не суетись. — Гека успокаивал своего «ученичка», — я же сказал, бычки в томате и «Лиманское», но вечером. Неужели ты хочешь сейчас занюхать клей, а потом еще и «Лиманское»? Ты уж выбирай или то, или это. Ты же знаешь, два праздника в один день не случаются, по крайней мере, в нашей «французской» компании, всеядный ты наш.

На лице Петровича отобразилась хмурая мина. Он был похож на обиженного ребенка, лишившегося любимой игрушки.

— Так, теперь надо сделать низ и верх, — сообщил Гека и пошел к двери.

Всего то, подумал я.

— Так, так, так, — Гека посмотрел на «Orient», — «туча» открывается через полчаса, а у нас еще Петрович не валялся.

— Петрович? — переспросил я.

— Петрович — он же конек-горбунок всеядный. Петрович валяется тогда, когда все классно. Так что — вперед на баррикады.

Гека взял резиновый половик для вытирания ног при входе, стряхнул с него пыль. Мы с ним вырезали две подошвы для нашего нового обувного бренда.

— А из чего будет верхняя часть? — спросил я у «мастера».

— А, это самое главное! Это, можно сказать, «морда» изделия, т. е. это то же самое, как экстерьер у собаки, как стоячие уши у овчарки.

— Уши? — чего-то не понял я, — мы, что еще будем ловить каких-то собак? Это что, будут унты из собачей шерсти на платформе, а не сабо?

— Да нет, — рассмеялся Гека, — ты транспарант видел на доме «Труд, мир, май!», так это тоже самое. Это как у женщины, что главное? Макияж!

При этом он с трудом вытянул из очередной «нычки»-тайника далеко не новую женскую сумочку из блестящей, чешуйчатой кожи черноморской диковинной рыбы «дермантин». Мы разорвали сумку пополам и Гека полез в покосившийся, старый шкаф, вынул оттуда швейную машинку фирмы «Zinger», на которой снизу была отчеканена дата выпуска — 1931 год. С этой минуты я понял, что Гека действительно профессионал, т. е. мастер международного класса или даже олимпийский чемпион по изготовлению импортной фирменной обуви. Я помог Геке установить старую, видавшую виды швейную машинку на краю такого же антикварного стола. Гека быстрым, привычным движением взял валявшуюся на столе пипетку, которой когда-то кому-то лечили нос, осмотрелся и поднял с пола банку из под рыбных консервов.

— А-а-а, — радостно закричал он, — масло есть! Петрович его не очень любит, его после него сильно проносит, а нам будет чем смазать машинку, и будет она работать как часы «Победа», четко и недолго, но нам-то этого, хватит, — он улыбнулся и мы ударили по рукам.

Гека вырезал из супер-сумки верхнюю часть. Конечный продукт был похож на блестящие стельки-«тараньки», ярко сверкавшие при свете одинокой лампочки.

— Ну, все, — выдохнул Гека, — начнем «лыжи» собирать.

Он смазал дефицитнейшим в те времена клеем БФ-2 стельки и наклеил их поверх платформы. Потом, довольно быстро и аккуратно обломком старой отвертки стал вкладывать части «рыбьей чешуи» в боковины платформы, недавно оклееной кусками свежеворованной кожи диковинной рыбы «дермантин».

— Требую аплодисментов, — радостно воскликнул Гека.

Я хлопнул несколько раз в ладоши так громко, что Петрович проснулся и звучно отрыгнув, посмотрел на нас уставшим, измученным взглядом.

— Изделие номер три практически готово.

Я захихикал. Я тогда уже понимал Гекину шутку, потому что под названием «изделие номер два» в аптеке Гаевского на Садовой улице продавали презервативы.

— Ну, что, будем отдавать концы или будем делать место для швартовки ног? — задал вопрос Гека в никуда. Он внимательно рассматривал платформу, которая, по всей видимости, напоминала ему кнехты (швартовочные тумбы).

— Что-что? — переспросил я.

— Низ, на который ставится нога, есть. А как нога будет держаться, ты об этом не подумал? Я понимаю, что ты сейчас сомневаешься в том, что на этом, вообще, можно ходить. Ну, это ты напрасно. Женщина, которая купит эту стильную парижскую обувь, будет счастлива… минут пять…

— А почему только пять минут? — удивился я.

— Во-первых, счастье долгим не бывает. Во-вторых, на классную обувь из Парижа мы можем выписать гарантию на три минуты. А если у женщины кривые ноги? То о какой гарантии нашего предприятия может идти речь? Но мы же «французские» производители и, если наш покупатель даст нам обещание, что он не будет в наших сабо бегать, то гарантию на шестьдесят секунд мы ему выпишем… мысленно.

Гека шутил и между делом выстрачивал из оставшихся лоскутов куртки несколько перепонок, которые затем прикреплял к платформам сабо. Как ни странно, но весь этот конструктор, состоящий практически из отходов пенопласта, старой куртки, сумки из блестящей чешуи и далеко не нового резинового коврика был успешно собран. С нежностью и трепетом Гека подтирал рукавом старой рубашки остатки клея, любуясь своим изобретением. Я был крайне удивлен результатом. На меня смотрели реально симпатичные женские сабо, явно импортного производства.

— Ну, юнга, нравится? — Гека продолжал с любовью смотреть на свое творение, напоминая собой Леонардо да Винчи, только что закончившего писать Мадонну.

— Ну, теперь остался последний штрих, подпись мастера.

— Подпись мастера? — переспросил я, — ты, что же хочешь на подошве написать свое имя и фамилию?

— Мой юный друг, в нашем бренном мире такие скульпторы, как я, лишены возможности ставить свои инициалы на таких шикарных произведениях искусства, потому что в СССР, к сожалению, существует уголовный кодекс, который я пытаюсь не нарушать. Если я оставлю свои инициалы на этих, с позволения сказать, скульптурах из Парижа, то меня быстро найдут, но не для того чтобы увековечить, а для того чтобы наградить.

— Наградить? — удивился я.

— Да, да, да! Именно, наградить!

— Как наградить? — повторил я, все больше изумляясь.

— Конечно, медаль мне не дадут, — рассудительно объяснял Гека, копаясь в каких-то старых небольших коробочках, — мне дадут путевку.

— Путевку? — моему любопытству не было предела.

— Да, путевку, только не в Крым и даже не на экскурсию в Ленинград, а в места тихие и, возможно, даже удаленные. Скорее всего, это будет прекрасный Тюменский край. У меня там будет бесплатная личная охрана, отдельные апартаменты, совершенно диетическая пища без жира и мяса, и очень много времени для того, чтобы я мог поразмышлять о своем творчестве. Окружать меня будут коллеги с бритыми головами, честно говоря, не очень приветливые, не всегда вежливые и совсем не жизнерадостные. На их лицах никогда не бывает улыбок, зато на теле у них много разных картинок. Только эти картинки не из журналов «Огонек» или «Работница». Эти картинки более похожи на фотографии из журнала «Злая мурка-мурзилка». Называется эта здравница — исправительно-трудовая колония. Без специальной путевки туда никого не пускают, потому и забор вокруг этого санатория, как у правительственных дач, высокий и колючий.

А путевку туда выдают не в профсоюзном комитете, а в самом гуманном советском суде.

Рассказывая мне о «чудо-местах», Гека нашел и вынул из какой-то коробочки квадратную печать, сделанную из небольшой металлической пластины.

— Это штамп нашей фирмы, — произнес Гека.

Я взял в руку этот штамп. Он представлял собой металлическую пластинку с маленькой ручкой, размером со спичечный коробок с иностранной надписью «Mundial Paris». Гека вынул из кармана зажигалку, зажег ее и начал нагревать металлический штамп. Когда он нагрелся до нужной температуры, Гека положил на стельку сабо золотистую фольгу и придавил ее нагретой пластинкой-клеймом.

— Все, — сказал Гека, — отдел технического контроля (ОТК) поставил свою печать. Вот теперь на своем произведении я не только инициалы поставил, но еще и народный контроль прошел.

На сабо красовалось золотистое тиснение «Mundial Paris». Я сказал Геке, что в его «инициалах» есть ошибка, потому что видел когда-то в иностранном журнале, что слово Mundial пишется как Mondial. Гека сказал, что знает об ошибке, но переделывать штамп слишком дорого. И вообще это не имеет никакого значения, так как этого никто и никогда не заметит. Главное слово во всей надписи — Paris.

— Пора. Уже время. — Гека взглянул на «Orient», — семь утра.

— Подобьем итоги. На это время мы имеем пару сабо в руках и смятую трешку рублей неприкосновенного запаса у меня в кармане. Нам надо торопиться. На «толчке» уже собираются люди и среди них есть женщины, которые, наверняка, ждут модную французскую обувь. У нас нет права обмануть их ожидания. Вперед на баррикады!

Мы буквально выбежали из подвала. Выбегая, Гека дал команду дремавшему Петровичу: «Охраняй!» и услышал в ответ его нецензурную брань. Стремительно рассветало. На улице было не жарко и легкий ветерок бодрил. После сырого и темного подвала казалось, что мы почти в раю. Быстрым шагом мы подошли к трамвайной остановке. Скрипящий по-стариковски трамвай двенадцатого маршрута, с одной большой передней фарой, громко хлопнул, открывая двери. Мы бодро вскочили в вагон и уселись. Гека все время смотрел в окно, как будто что-то искал. Проехав несколько остановок, мы выпрыгнули из трамвая и зашли в только что открывшийся продуктовый магазин.

— Что, вам, мальчики? — спросила выкрашенная в яркий белый цвет полноватая женщина с пухлыми губами, необъятными формами, одетая в почти «чистый», замасленный передник. Гека протянул ей старую трешку.

— Триста грамм «Докторской», две булочки, две бутылки «Жигулевского» и рулончик пергаментной бумаги.

— Бумаги не дам! Ее мало, — ответила продавщица.

— Смотри, — Гека обратился ко мне, — это фатальная женщина. О такой женщине можно только мечтать. Если бы я не был женат, то наверняка бы влюбился в нее без памяти. С такой женщиной все равно, что на трассе Одесса—Киев в ГАЗ-24, — польстил продавщице Гека.

— Между прочим, меня зовут Фира, — улыбнулась продавщица, кокетливо поправив большой белый цветок в волосах.

— Фира, Фира, я отдам за тебя полмира! — Гека продолжал льстить.

— Полмира — это много, — женщина продолжала улыбаться и протянула Геке сдачу. Гека демонстративно забрал рубль, а мелочь осталась в руке яркой представительницы советской торговли.

— Так может такая красивая женщина найдет бумагу для двух утренних странников, — заигрывал Гека.

— Ну, ладно, ох вы уж мне... — засмущалась Фира и протянула целый рулон, — а это кто у вас брат? — ткнула в меня пальцем Фира.

— Этот симпатичный парень — юнга. Он бороздит моря, океаны и таких женщин-королев, как вы.

— Ох, ох, ох! — улыбаясь, вздохнула женщина полной грудью и протянула нам в подарок два пирожка.

Мы вышли из магазина. Гека оглянулся и на прощание крикнул женщине:

— Какая женщина! Я вечером с цветами и в белом костюме жду вас, — правда, Гека не успел сказать, где он будет ждать, но это уже для нас не имело никакого значения.

Мы быстро прошли несколько кварталов и сели в автобус. В ЛАЗе было душно. Он был забит до отказа. В этот субботний день одесситы и приезжие ехали на «толчок». Кто хотел прибарахлиться, а кто хотел кому-то что-то впихнуть, как мы. Все были с большими пакетами и сумками. Я держал в одной руке левую сабо, а Гека — правую. Он все время нашептывал мне на ухо, чтобы я оберегал туфлю в давке. Еще Гека мне рассказывал о карманниках, которые все время ездят этим маршрутом. Правда, они нас мало волновали, у нас попросту не было денег. Еще Гека меня подбадривал: «Сейчас спихнем «францию», это будет главная заключительная стадия нашего предприятия, потому что, как говорил наш генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев «Это одно из основных направлений в развитии народного хозяйства». Автобус остановился, со свистом выпустив воздух. Двери открылись и пассажиры высыпали на улицу.

— Конечная. Цементный завод, — прохрипел водитель, но «заводчане» его уже не слышали.

«Пролетариат», так же как и мы, придя в быстрое движение, двигался на «тучу». Боязнь опоздать заставляла толпу спешить. Вспомнив песню «Смело, товарищи, в ногу!», я стал ее напевать во время движения:

«Смело, товарищи, в ногу!

Духом, окрепнув в борьбе,

В царство свободы дорогу

Грудью проложим себе.

Вышли мы все из народа,

Дети семьи трудовой.

«Братский союз и свобода» —

Вот наш девиз боевой!»

— Вперед на баррикады! — своим любимым патриотическим девизом закончил мою песню Гека, — хорош петь.

Он лихорадочно, как будто чего-то боясь, отмотал кусок бумаги и протянул его мне.

— Обмотай левую, а я правую обмотаю.

— Зачем? — переспросил я, — это же одна пара, обмотаем вместе.

— Юнга, баррикады уже близко, поэтому ввиду «военного» времени, приказы больше не обсуждаются. Командует только боцман, то есть я. Ты меня понял? Иначе у нас возникнут проблемы и довольно серьезные. В лучшем случае нас будут бить ногами, а в худшем — ногами по лицу, а в наихудшем — нас заберут в «луноход» и несколько космонавтов, у которых вместо скафандров фуражки с кокардами, будут с помощью специальных космических приспособлений из очень болезненной резины, объяснять, что можно делать, а что — нельзя. После этого «луноход» нас отвезет на Марс. Там нам дадут ручку, бумагу и в крайне неинтеллигентной форме попросят нас объяснить, откуда у нас французская обувь с Молдаванки, кто ее изготовитель. И сделают это не для того, чтобы пригласить изготовителя во Францию на показ мод, а выпишут ему в суде ту путевку, о которой я тебе говорил… в «теплую» и приветливую Тюмень. — Гека сказал это достаточно серьезно.

Я кивнул головой в знак понимания и согласия. Дальше Гека мне четко разъяснил, что пара одна, а продавать ее будем как две. Я перестал его переспрашивать и понял, что сейчас нужно просто делать так, как он говорит. Было ясно, что Гека здесь уже далеко не в первый раз и «луноход с космонавтами» ему уже встречался на пути. Я почти был уверен, что кто-то из «марсиан» его ищет и что он не зря боится контактов с «инопланетным миром». Я завернул одну сабо в бумагу и положил под мышку. То же самое сделал Гека с другой.

— Внимание! Мы на баррикаде! Отходи от меня на пять — семь шагов. Держи меня в пределах видимости и, когда я буду громко кашлять, подходи ко мне. И чтобы никаких вопросов.

Гека вынул из бокового кармана пиджака большие, темные, квадратные очки. Деловым движением надел их и стал похож на осла из мультфильма «Бременские музыканты». Он влился в толпу. Я ощутил себя как в тылу врага и понял, что сейчас будет самая главная и самая опасная часть «баррикады». Гека шел сквозь толпу, а я пытался от него не отставать. Поразительно, но все смотрели друг на друга, пытаясь поймать взгляд. Встречаясь глазами, люди негромко спрашивали: «Что у вас?» Если встречались знакомые, то просто громко разговаривали о насущных проблемах, друзьях и всякой всячине, делая вид, что пришли сюда просто встретиться и хорошо провести время.

В этот день площадь «толчка» была не заполнена. Я все время пытался не потерять из виду Геку, успевая посмотреть разные вещи, которые носили в руках «продавцы».

Если приезжал наряд милиции или случалась, как говорили на «туче» — облава, «продавцы» просто тихо уходили, делая вид, что не понимают что произошло. Если же их задерживали, то в худшем варианте писали на работу об аморальном поведении. По беспределу могли забрать товар себе «на память», хотя статью о спекуляции можно было применить к любому из стоящих. На одесский «толчок» съезжались со всего Советского Союза, потому что Одесса была самым крупным портовым городом в СССР, а моряки были главными поставщиками западных брендов. Официального статуса он не имел, но те, кто хотел модно одеваться, знали это злачное место. Я засмотрелся на классные джинсы, которые держал на руке какой-то моряк и не заметил, как потерял Геку из виду. Я судорожно смотрел по сторонам и вдруг услышал громкий кашель. Оглянувшись, я нашел в толпе Геку. Он истошно кашлял и я, ринувшись через толпу, быстро подошел к нему. Он стоял в окружении нескольких женщин среднего возраста. Периодически доставая из пакета сабо, он, то разворачивал его из бумаги, то прятал обратно, с опаской поглядывая по сторонам. Гека был похож на фокусника, который вкладывает бутылку шампанского в пакет, а вынимает жареного цыпленка-табака, а благодарные зрительницы не могут понять и очень удивляются, как это ему удается. Я подошел к Геке.

— Так, вот у юноши вторая пара. Это мой племянник, так что не бойтесь.

— А мы и не боимся, — ответила полная женщина невысокого роста, брюнетка с впечатляющей прической.

— Такой симпатичный мужчина, капитан дальнего плаванья и племянник симпатичный, — улыбалась, жуя пирожок другая женщина, с ярко накрашенными губами и большой грудью, напоминавшая мне мадам Грицацуеву.

— А где же это вы и на каком судне плаваете? — поинтересовалась третья высокая, худощавая женщина, в очках с толстыми линзами, похожая на строгую учительницу.

— В общем, то я, как говорится, по океанам, по волнам, по ветру. На китобоях китов шлёпал. Повидал много. Сейчас капитаном на «Белоруссии», — гордо сказал Гека, — это «пассажир». Иностранные туристы, секретари райкомов, обкомов, московское ЦК. У нас все катаются и отдыхают.

— Какой вы большой человек, — возвысила Геку брюнетка, — нам так повезло, что именно с вами мы так просто разговариваем. Мы — простые домохозяйки. Это для нас большая честь.

Гека заострил свой взгляд на пальце и ушах брюнетки. Сверкающие бриллианты в ювелирных изделиях «простой» домохозяйки, заставляли Геку задуматься.

— У этой тетки, — думал Гека, — муж либо директор мясокомбината, либо заведующий овощной базой, или, как минимум, заведующий парикмахерской.

Глядя на реакцию Геки я вспомнил модный в то время одесский анекдот, который рассказывал мне в школе мой друг Гришка.

Учительница спрашивает трех учеников:

«У тебя папа кем работает?» — спрашивает первого ученика

«Парикмахером»

«А у тебя?» — спрашивает второго.

«Фотографом»

«А у тебя?» — спрашивает она у третьего ученика.

«Инженером на заводе»

Учительница: «Дети, не смейтесь над чужим горем»

— Так, сколько же эти парижские сабо стоят? — поинтересовалась высокая женщина в очках.

— Слушайте, вы что прокурор? — нервно ответил Гека, — я же вам объясняю, я сюда случайно пришел. Мы, повторяю, были в Париже. Идем мы мимо Эйфелевой башни. Смотрю, возле магазина чего-то дают и бабы толкаются, французский мат стоит на всю улицу. Подхожу я весь в белой капитанской форме, в фуражке с кокардой. Справа на груди орден Ленина, слева тоже награды есть. Я их спрашиваю: «Что за шум, а драки нет», а они мне наперебой отвечают: «Вот сабо давали от одного из самых модных дизайнеров — Гарринча, фабрики «Mondial Paris», только все ходовые размеры разобрали». Я подумал, что нужно будет взять две пары жене и теще в подарок, надеясь, что подойдет. Но не подошли. Одни чуть меньше, другие чуть больше.

Я обалдел от последнего рассказа Геки. Женщины смотрели на него с открытыми ртами. Я подумал, что если бы Гека сказал, что эти сабо ему подарила сама Софи Лорен после бурной ночи, то дамы нисколько бы не усомнились в правдивости слов рассказчика.

— Повторяю, — продолжал Гека, — только вы, — он указал на высокую покупательницу в очках, — все в чем-то сомневаетесь. Вы, случайно не в ОБХСС работаете?

— Шо, вы такое говорите? — оправдывалась она.

— «Шо, шо», — начал кривлять ее Гека, — шо вы докапываетесь? Шо тут сомневаться? Если у вас нет денег, то так и скажите.

Я понял, что Геке явно мешает эта тетка в очках и он решил от нее избавиться.

— Я тут с такой, как вы, познакомился. Тоже высокая, как вы, в очках. В ресторан пригласил, в «Красный». Сели, выпили шампанского, по котлетке «по-киевски» съели. Все чин-чинарем. Она меня танцевать пригласила. Потанцевали. Сели. Еще шампанского выпили. Подали мороженое. Она говорит: «Сейчас в туалет пойду, носик попудрить». Смотрю, нет ее пять минут, двадцать, тридцать минут, думаю все, «динамо», хрен с ней. Подзываю официанта для расчета. А у меня: портмоне нет, часов нет, перстня нет, и шо вы думаете, даже туфли увела с носками. Она бы и брюки увела, но они у меня на ремне японском были. Ремень с секретом. В Токио купил. Вот так. Хотите верьте, хотите — нет.

Женщина разнервничалась и сильно покраснела.

— Ну, вы жжете! Да шо ж вы такое говорите? Я ведь чё спрашивала. Какой номер размера? — возмущалась она.

— Послушайте, — Гека стал давить на нее, — шо вы тут крутите? Шо вы тут шаманите? Шо вы тут выискиваете? Шо вам не нравится? Как говорят у нас на «Привозе»: «Купите себе петуха и крутите ему яйца».

Женщина не знала, что ответить, и с перепугу сказала полную «биологическую» глупость:

— Так нет же у петуха яиц.

— Ну вот, полюбуйтесь, у петуха нет яиц, — Гека уже стал входить в кураж, чувствуя себя, как конферансье на сцене, — ну, вы с ума сошли. То, что вы не с Одессы, мы уже поняли.

С какой Кацапетовки вас сюда занесло? Я же говорю, вот такие, как вы здесь прохаживаются, а потом у женщин сережки пропадают.

— Слушайте, так купите себе полноценного петуха с яйцами и будет что ему крутить, — две оставшиеся покупательницы стали оправдывать Геку и возмущаться тем, что такая неотесанная баба посмела втесаться в их компанию.

Женщина окончательно разозлившись, с раздражением покинула место торга.

— Так, — деловито утвердил Гека, — вам, — обратился он к брюнетке, — какой размер?

— У меня изящный тридцать восьмой размер, — раскокетничалась брюнетка.

— А, вот эти, у племянника, — показал Гека на меня.

— Ага, — кивнула брюнетка, — а примерять как?

Гека выхватил у меня сверток с одной сабо, поднял голову, сделал вид, что осмотрелся, нет ли вокруг милиции, и вынул из оберточной бумаги верх туфли.

— Для меня честь примерить туфельку на ногу такой красивой женщине.

Гека готов стать принцем из доброй, старой сказки «Золушка», подумал я, ради того, чтобы удачно спихнуть такой редкий «самопал», при этом одну туфлю вместо двух. Главное, размышлял я, чтобы карета, на которой мы должны быстро смыться, не превратилась в тыкву, а кучер с пажем — в ментов. Гека ловко достал из свертка бумаги сабо и, нагнувшись, держа «туфельку» в руках, попросил брюнетку засунуть в сабо ее «элегантную» ножку. Брюнетка во время примерки, стоя на одной ноге, облокотилась на плечи «капитана дальнего плавания» и толком ничего не успела понять.

— Ой, правая вроде нормально, а левую можно померить? — брюнетка была в восторге от Гекиного «внимания».

— Для вас, мисс, no problem, — сказал Гека, придав словам английский шарм.

Он артистично засунул руку в бумагу и вынул оттуда ту же туфлю и так же быстро и ловко, не давая возможности опомнится надел на ногу брюнетке «левую» туфлю.

— Ах! И сколько же вы хотите за эту прелесть?

— Для вас, мадам, каких-то сто двадцать рублей.

— Мне кажется, это дорого, — слегка огорчилась брюнетка.

— Что, вы, — возмутился Гека, — я вам это по госцене предлагаю, даже своих десять копеек не прибавил. Они даже во Франции дороже стоят. Я же вам рассказывал, что привез их домой для жены и тещи, а не на продажу. Когда им размер не подошел, то теща так плакала и причитала, что не сможет в них ходить, что я ей трижды «скорую помощь» вызывал.

А вы говорите сто двадцать рублей дорого. Хотя, я смотрю, вы такая себе женщина, мы раньше с вами не встречались? Мда, но не будем, как говорится, о грустном. Ну, вы меня ставите совсем в неловкое положение. Хорошо, как для вас, сто десять рублей.

— Ну, прошу вас, отдайте за сто, — расцветая, попросила брюнетка, — Гарик, мой муж, дал мне только сто рублей. Извините, что я вовлекаю вас в семейные проблемы. Если вы мне не уступите, мне придется взять у него еще десять рублей, а взамен, вечером, он отпросится на работу, хотя на самом деле — к любовнице. Вы же такой интеллигентный и галантный человек. Вы же не хотите разбивать нашу семью?

— Конечно, же. Что вы, что вы. Даже не будем об этом спорить. Сто так сто.

— Ах, какой вы мужчина, — беспредельно улыбнулась брюнетка улыбкой Буратино, — меня, кстати, зовут Ася, а вас?

— А меня, Тимур. А это моя команда, — указал Гека на меня.

— А вас как зовут? — спросила меня вторая покупательница. Блондинка, явно завидующая успеху брюнетки.

— Меня? Меня? — засмущался я.

— Его? — Гека резко вмешался в разговор, — его зовут, — задумался Гека, — как меня — Тимур.

— Ух, ты! — обрадовалась блондинка, — ой, мне так неудобно называть вас просто по имени, а как вас по отчеству?

— По отчеству? — Геке беседа уже изрядно надоела, — имя и отчество у меня Тимур Тимурович и у племянника моего тоже Тимур Тимурович.

У Геки заметно сдавали нервы. Он еле-еле держал себя в руках. Так, подумал я, он сказал, что мы Тимуры Тимуровичи, как бы по Гайдару с командой или без. Надо заканчивать торги нашего «аукциона».

— Тимур Тимурович, а может быть вы тоже примерите мне эту парижскую красоту? — спросила блондинка в духе соперничества.

— Я Алла и муж у меня достаточно обеспеченный человек. Он держит две будки с газводой и торговаться я не буду, разве что на каких-то десять рублей.

Надо сказать, что в Одессе две будки с газводой, по тем временам, можно было приравнять к одному металлургическому заводу. Гека достал из своего бумажного пакета сабо и тут же примерил «туфлю» белокурой одесситке. Не желая показаться хуже брюнетки она тут же заявила, что «туфля» ей сразу подошла, хотя толком блондинка ее даже не рассмотрела.

— Ну что, девушки, где будем рассчитываться? — спросил шепотом Гека.

— Значит так, только тихо, давайте мне деньги и идите за мной. Ася, вы пойдете за племянником, он отдаст вам вашу пару. Только сразу ее в сумку. А вы, Алла, идите за мной и делайте то же самое.

— Нет, так не будет, — твердо заявила Ася.

— А как? — мы с Гекой стояли как застывшие скульптуры. В голове промелькнуло туманная картинка неудавшейся аферы с обувью.

— Я вас не понимаю, — вмешалась Алла, — может у вас, Ася, вообще нет денег? Идемте, Тимур Тимурович, я не меняю своих решений. А вторую пару может быть завтра моя подруга возьмет.

Гека громко выдохнул. Кажется, пронесло. Мысленно Гека стал упрекать себя в жадности. Он хотел сделать двойной «хук», всунуть теткам самопальную обувь, да еще каждой только по одной «туфле». Он вспомнил старую одесскую поговорку: «Жадность — фраера губит». Гека хотя и не был фраером, но был жадным. Надо было спасать «французское» предприятие. Вдруг Ася неожиданно заговорила извиняющимся тоном.

— Да нет, вы меня не так поняли, давайте сделаем наоборот. Я пойду с Тимур Тимуровичем, а вы, Алла, — с его племянником.

— Почему? — возразила Алла, — какая вам разница? Ведь племянник Тимура Тимуровича тоже Тимур Тимурович.

— Алла, что вы все перекладываете с больной головы на здоровую. Мы все понимаем, о чем мы говорим, племянник Тимур Тимуровича симпатичный, но еще молодой.

Гека явно пожалел, что взял меня с собой. Было похоже, что он явно переиграл, кокетничая с двумя женщинами.

— Ладно, ладно, дамы, не будем ссориться, — успокоил всех Гека, — вы забыли, что я женатый человек и как всякий советский гражданин считаю — брак непоколебим. Если хотите, мы можем встретиться завтра, все вместе в ресторане «Лондонский». Вы будете в новых сабо, подберете к ним красивые платья, мы выпьем шампанского и спокойно обо всем поговорим.

— Хорошо, — сказала Ася, — я согласна, но со старшим Тимур Тимуровичем пойду я.

— Ой, ну хорошо. Я никогда ни за кем не гналась. Кстати, у меня очень хороший муж, а за бокалом шампанского — посмотрим.

— Все! — у Геки окончательно сдали нервы, — у меня сегодня, дамы, партком. Вы и так меня уже задержали.

Гека взял на себя смелость и ринулся к выходу. За ним игриво последовала Ася, а со мной пошла Алла. По дороге к выходу она вручила мне сто десять рублей, а я вложил ей в сумку одну «парижскую туфлю», у которой уже отклеивалась подошва. Не упуская Геку из виду, я быстро направился к выходу. Мне хотелось бежать, но я взял себя в руки. Окрыленный ста десятью рублями, лежавшими в моем кармане и придававшими мне статус племянника Тимур Тимуровича Рокфеллера, я шел к выходу, сдержанно и с достоинством. Геку я увидел в конце улицы уже возле автобусной остановки. Он нервно высматривал меня, а когда увидел — махнул мне рукой, поторапливая. Мы быстро запрыгнули в подъезжающий автобус и, испытывая облегчение, мысленно попрощались с нашими покупательницами. Чем дальше мы отъезжали от «толчка», тем увереннее мы себя чувствовали. Выйдя в центре города, мы пошли в сторону Дерибасовской. Гека предложил зайти в «Два Карла», дабы принять «успокаивающих» двести грамм и, как говорится, перевести дух.

— Ну, что, понравилось? — Гека допивал из граненого стакана свой «Портвейн», — ты, кстати, гони мне «капусту», а то еще привыкнешь к ней, как к родной. Оно же так всегда получается — берешь чужие, а отдавать приходится как свои.

Я протянул ему деньги.

— О! Про ученика моего забыли, — вспомнил Гека, — Петрович там переживает, нервничает, а может быть, тоскует и скулит.

— С чего бы это? — спросил я, — да спит он, наверное.

— Нет, нет, он не за нас волнуется, — поводил пальцем Гека, — он волнуется, потому что ждет «биомицина» и колбаски «Докторской», нет, стоп — «Ливерной».

— Он всегда меня ждет. А ведь я могу и не вернуться, как из боя. Надеюсь, ты меня понимаешь? — сказал Гека, похлопывая меня по плечу.

— Мы воюем за приобретение билетов Госбанка СССР, а за коммунизм пусть дураки сражаются. Когда я колесил по Северу, знаешь какую песню мы пели? «А я еду, а я еду за деньгами, за туманом едут только дураки».

По дороге Гека купил Петровичу бутылку «Столового», потому что оно дешевле и «собачьей» колбасы. Вскоре мы уже были на Молдаванке. Завернув в переулок, спустились в «царство» сырости и темноты. Петрович действительно не спал и маялся, как неприкаянный. Быстро выхватив из рук Геки бутылку вина он осушил ее за считанные секунды.

— Когда зарплату дашь? — прочавкал Петрович, заедая вино колбасой.

— Сейчас, сейчас, — Гека достал из кармана часть денег, — делить будем, как всегда, честно и по-братски. Сегодня я добрый. Вам по «злотику» (на одесском жаргоне это означало пятнадцать рублей).

— По «злотику»? — возмутился Петрович.

— Да, ты прав, — Гека пристально глянул на Петровича, — действительно не по «злотику». Лично тебе, Петрович — «червонец». Ты же «петушок» брал у меня три дня назад.

Петрович взял десять рублей, не задавая больше вопросов.

— Всего пятнадцать? — я слегка был обижен.

— Да, «Тимур Тимурович», — съязвил Гека, — для юнги это даже много. Поверь, все по «честноку». Ты пойми, мне же еще когда-нибудь надо отдать карточный долг Леве. Но и это еще не все. Петровича, как я обещал, ждет сюрприз, вечером «бычки в томате», а тебя, «Тимур Тимурович», русалка в собственном соку. Вот такое море сюрпризов вас ждет, хотя сегодня не Новый год и давайте без обид. Я делю всегда поровну и по-братски.

Вечером мы встретились с Гекой возле ресторана «Украина» на улице Ласточкина угол К. Маркса. Шумный ресторан, с живой музыкой и с завсегдатаями: одесскими «ментами», «блатной» публикой, проститутками. Мы вошли и сели за крайний столик. Подошедший официант поздоровался с Гекой. Я понял, что здесь он бывает чаще, чем моль в кармане старого пальто. Нам принесли цыплят-табака и графин, в виде химической колбы, с «паленой», как наше сабо, водкой. Пили мы много.

— Что это за водка? — кривясь, спросил Гека у официанта.

— Финская, — развел руками Лелик.

— Слушай, с каких пор бармен Болик, — как называл большого и толстого бармена Гека, — стал финном? Буряк для самогонки наш, перец грузинский, спирт медицинский, Болик хохол, а водка финская.

— Так ведь и твои «хрустальные» туфельки, известно, не из Парижа.

Гека перервал разговор и рассказал анекдот, довольно модный в то время.

— Сидят на зоне три зека, Вицин, Никулин и Моргунов. Спрашивают у Вицина: «Ты как работаешь?» Тот отвечает: «За себя и за того парня». «А ты?» — спрашивают у Никулина. «За себя и за того парня». «А ты?» — это же вопрос задают Моргунову. «А я и есть «тот» парень».

Все рассмеялись. Гека был уже достаточно пьян, да и я не очень трезв. Мы вспоминали торги, прошедшие на «одесской вещевой бирже» и сильно смеялись.

— Представляешь, — смеялся Гека, — приходит Ася домой и говорит своему «водяному»: «Так недорого купила такие красивые туфли». Представляешь, показывает ему туфли, а там одна туфля и та из пенопласта, но с клеймом Mondeal Paris, что в переводе «Сделано на Молдаванке» и всего за сто рублей. Вот чувак доволен будет. А Алла, представляешь, собирается с мужем в бомонд идти, вынимает новые французские туфли, чтобы похвастаться перед барыгами, а там одна туфля, отделанная сбоку кожей старой, замученной, бухой козы. А муж ее спрашивает: «Ты, где эту х…иту взяла?» А она говорит: «На одесской «туче» у Тимур Тимуровича». А он ей говорит: «Ты что, глаза там потеряла или ты на одной ноге там была?» «Чего на одной ноге?» «А оттого, что туфлю тебе одну дали, а вторая туфля тебе ни к чему» А она ему: «Почему вторая ни к чему?» А он ей: «А потому, что одну ногу я тебе сегодня выдерну».

Ресторан гудел. Народ танцевал. Сдуру и я заказал и спел «Кузнечика с огуречиком». Ресторанная братва дружно аплодировала мне, а некоторые даже кричали: «Браво!» Это было что-то. Я вернулся к столику. Возле Геки сидели две яркие девушки. В откровенной одежде, с двумя килограммами косметики на каждом лице, они курили длинные, фирменные сигареты «Pall Mall» и с жадностью пили шампанское.

— Тимур Тимурович, — познакомил нас Гека.

— А это, — кивнул Гека в сторону девушек, — два лучших создания в мире, Клара и Бара.

Девушки заулыбались. После пол-литра «финской» водки мне, по большому счету, было все равно, как их зовут.

— Так вот, — продолжал Гека какой-то рассказ, — прихожу я к ней второй раз, а она мне говорит: «Или мы идем в ЗАГС или между нами ничего больше не будет». А я ей говорю: «Раз так, то я уйду от тебя как десантник… в окно».

Уже не помню, как мы вышли из ресторана и Гека где-то исчез. То ли с Кларой, то ли с Барой. Я гулял по вечерней Одессе, то ли с Барой, то ли с Кларой. Мы приятно беседовали, не замечая ничего вокруг. Клара или Бара сказала, что я ей очень понравился и что я парень смышленый не по годам. Мне казалось, что мы нашли взаимопонимание и между нами возникло некое притяжение.

— Как хорошо, что я познакомился с такой хорошей девушкой, — подумал я.

Тогда мне казалось, что она чистая, открытая и бескорыстная. Гуляя по морвокзалу, я положил ей руки на плечи и мы обнялись (кстати, хорошо, что моя жена не читает моих рассказов. Иначе, скандала — не избежать). Мы немного постояли на причале, посмотрели на одесский порт, не прекращающий свою жизнь даже ночью, на стоящие на рейде суда в огнях, на символ города — одесский маяк, на чаек, которым, как и нам не спалось. Вдруг девушка как-то резко говорит: «Слушай, чего мы здесь будем стоять и попросту тратить время? Пошли ко мне. Я живу одна». Я подумал: «Неужели она так быстро влюбилась в меня». Мы шли к ней по удивительно красивой Одессе, шагая по блестящей от света фонарей брусчатке. Подойдя к ее дому, я расслабленный спиртным и охмелевший от общения с приятной девушкой, спросил у нее: «Давай завтра пойдем на морвокзал, покормим чаек, а потом пойдем в кинотеатр «Одесса», там будет идти американский фильм «Золото Маккены». Ободзинский поет там классную песню». Я громко пропел: «…вновь, вновь, золото манит нас…»

— Кстати, о золоте, — неожиданно произнесла она, резко остановившись и поправляя волосы, — не знаю, не знаю какие у тебя планы на завтра, но Гека заплатил только за сегодня. Если ты хочешь завтра — гони четвертак.

Эти слова были как гром среди ясного неба. Я был сломлен и разочарован, наивно думая, что она ко мне питает романтические чувства и считая наши отношения искренними. Да... В этот вечер я понял некоторые нюансы отношения женщины и мужчины, которые мне раньше не были ведомы. Как тут было не вспомнить английскую пословицу: «Любовь — это боль в сердце, дающая осложнение на карман». И теперь скажите, что это не правда.

Геку я больше никогда не видел. Отсутствие мобильной связи в то время само по себе решало все вопросы. С Кларой-Барой я случайно встретился лет через семь, на Приморском бульваре. Она все такая же красивая и «недоступная» прохаживалась с каким-то филиппинцем мимо памятника Дюку, который при виде ее поднял правую руку, как бы спрашивая: «Ну что, каков сегодня улов?»

Что мне запомнилось со свадьбы, которой начинался этот рассказ, так это когда утром второго дня, Ашот приготовил нам свою фирменную яичницу с помидорами и открыл для нас бутылку настоящего, пятизвездочного, армянского коньяка. Не знаю, как он делал вроде бы простую яичницу и где он достал этот коньяк, но я до сих пор ничего подобного не пробовал.

Неважно, что в то время границы были закрыты, от мира запада нас «защищал» железный занавес, с экранов телевизоров, причмокивая, с трудом читал по бумажке доклады Л. И. Брежнев, газета «Правда» была дороже самой правды на две копейки, в продуктовых магазинах с товарами был полный п…ц... Мне было пятнадцать лет. Жизнь казалась светлой и беззаботной. И я тогда был счастлив…

Расскажу несколько правдивых историй из моего цикла «Экзамены». Мне, четырежды «заслуженному» студенту, «набравшемуся» огромного количества знаний, есть что вам рассказать.

Я и мой друг Виктор учились заочно на факультете истории. Институт, в котором мы учились, к счастью или к сожалению, далеко от Одессы. Будучи заочниками, мы, естественно, к сессии совершенно не готовились. Приходим мы сдавать историю КПСС, а знать ничего не знаем. А старый преподаватель и верный коммунист, денег не берущий, подарков не принимающий, просто отказывается с нами говорить. Стыдит нас, что мы такие неучи, не знаем азов создания нашего государства и сессию без истории КПСС мы не сдадим. Мы начали искать выход из создавшейся ситуации. Благо дело, что принципиальный преподаватель по истории КПСС, профессор-коммунист ушел в отпуск и у нас появился шанс. Вместо него историю «великой революции», которую так красочно в своем фильме «Октябрь» показал мировой классик Эйзенштейн, стала читать преподаватель, интеллигентная женщина — Эльвира.

Эльвира действительно была статной, довольно плотного телосложения теткой. На вид ей было лет сорок — сорок пять. Одевалась она достаточно экстравагантно. Носила короткие обтягивающие юбки, ходила в обуви только на высоких шпильках. Меняя прически каждый день, она закладывала свои темные волосы то в какие-то гульки по бокам, то делала детские косички, иногда в ее волосах красовалась большая тряпичная белая роза, больше похожая на расплющенный тюльпан. Кофточки у нее тоже были странные. С какими-то пришитыми к ним рюшами и огромными подплечниками, отделанные почему-то разными кусками кожи, отчего всегда напоминали форму хоккеиста. Мы часто видели ее в коридорах института. Ее гордая и независимая походка приковывала к себе внимание студентов и преподавателей. Иногда мы встречали ее курящей вставленные в длинный красный мундштук неизменные болгарские сигареты «Тракия». Шея у нее всегда была обтянута какими-то ленточками и поясками, очень напоминающими ошейник моего кота. На пальцах у нее красовались большие и непонятные, странной геометрической формы серебряные кольца и перстни, что напоминало человека занимающегося оккультными науками. По крайней мере, на преподавателя истории КПСС или на женщину-комиссара в кожанке она была вовсе не похожа. Ее прицельный и сверлящий взгляд напоминал взгляд Фанни Каплан, готовой в любой момент хладнокровно и не задумываясь выстрелить.

Мы с Витей стали разрабатывать план возможного подхода к ней. По нашей информации, она была не замужем. Нам, симпатичным парням, это давало приоритет в нашем нелегком деле. Я сказал Виктору: «Ты высокий, кудрявый, смазливый парень. Ты подойдешь к ней первым, расплывешься в улыбке, а я буду стоять и ждать в коридоре, чуть что — приду к тебе на подмогу». Виктор упирался и не хотел идти первым. Я его успокоил, сказав: «Витек, посмотри на себя в зеркало, ты же ей сразу понравишься! А я буду рядом».

На следующий день мы зашли в магазин, я взял бутылку «Советского» шампанского, а мой коллега по несчастью купил коробочку дефицитных конфет «Ассорти». Так как Витина улыбка не прошла, за «Ассорти» московской кондитерской фабрики «Красный Октябрь» пришлось переплатить десять рублей.

Мы долго стояли в коридоре института и ждали пока «Фанни Каплан» останется в аудитории одна.

— Ну, все, — говорю я, — давай, Виктор, на тебя Родина смотрит. Заходи, мило улыбайся, предстань жертвой, потряси кудряшками и зарыдай. Скажешь ей, вот такая история приключилась, не сдали зачет дедушке, потому что забыли конспект. А вот вы, Эльвира Степановна, нам сразу понравились. Вы такая красивая женщина! Вот мы и пришли к вам сдавать историю КПСС. И зубы больше показывай, обольщай, понравься ей, и главное — не бойся! Учти я рядом, тут… в коридоре. Как второй вариант — бутылка шампанского и конфеты у меня в руках.

— Слышь, Лёнь, — Витя, по-моему, ее сильно боялся, — а вдруг чё случится не того.

— Слушай, Витек, перестань «чёкать», — остановил его я, — мне твой красноярский жаргон уже поперек уха стал. Ты не переживай. Я же сказал, я тут, я рядом.

— Ты-то рядом, — запереживал опять Витя, — а если вдруг, это, а вдруг она меня, это, захочет?

— Ну, захочет и захочет, — оборвал я его сомнения, — ну значит, будешь с ней, не в первый же раз. Историю КПСС сдавать все равно как-то надо.

— Слышь, Лёнь. Так это, а если она прямо там скажет?

— Что скажет? — я удивленно посмотрел на него.

— Ну, Лёнь, ты чё не понимаешь? Скажет, давай прямо тут.

— Не, не, не. Спокойно, Витя. Прямо там не скажет.

— Почему, ты так думаешь? — Витя все-таки сильно переживал.

— Так, Витёк, не переживай. Не скажет она тебе прямо там по двум причинам: первое — это то, что в аудитории холодно, а второе — наверняка без «шариков надувных» она с тобой не будет… Договоришься на вечер и все дела. Ты метр восемьдесят пять, почти атлет, волосы как у Пушкина, губы как у Есенина, правда, мозги как у Маяковского. Да, если бы я был женщиной, я бы тебе сразу отдался. Но я, к моему счастью, — мужчина. Так что ничего у нас с тобой не получится.

Витя, будучи из Красноярска, напряженный и перепуганный, был не в состоянии воспринимать мое одесское юморное подбадривание.

— Все. Давай, заходи, — скомандовал я ему, насильно впихнув его в приоткрытую дверь. Через несколько секунд я приложил ухо, чтобы слышать что происходит в аудитории и вовремя прийти на помощь другу. Минуты три было тихо.

Я уже себе представлял, что мой друг Витя улаживает наш вопрос, но вдруг из-за двери раздался громкий женский голос:

— Я вам еще раз говорю, что историю нашей партии нужно знать, — монотонно отчитывала Витю «Фанни Каплан».

Я заглянул в замочную скважину и увидел напряженную фигуру Эльвиры. Она статно прохаживалась от одной стены аудитории к другой, и при каждом чеканящем шаге надменно, твердо и с расстановкой отчитывала Витю. А Витек, как школьник за первой партой, сидел с опущенной головой. У него был жалкий вид человека, совершившего серьезный проступок. Так, подумал я, пора входить, а то может быть капец. Громко постучав в дверь, открываю ее, захожу и сажусь. Эльвира Степановна даже не успела понять, что произошло.

— А вы кто? — удивленно спросила Эльвира.

— А я второй, — спокойно ответил я.

— А кто первый? Чего-то я тут не поняла, — Эльвира была в растерянности.

— Ну, мы вдвоем не сдали историю КПСС и вот теперь вместе хотим все сдать.

— Что значит всех сдать? — Эльвира пребывала в недоумении.

— Извините, Эльвира Степановна, вам послышалось, — оправдывался я, — я имел ввиду, все сдать, ну в смысле в зачетку зачет поставить по вашему предмету.

— В зачетку, вот так просто поставить? — Эльвира такой наглости никогда не слышала, — да, парни, давненько я с таким не сталкивалась. Откуда же вы такие взялись?

— Я с Одессы, а друг с Красноярска, — четко выпалил я.

— Из Одессы? Ах, Одесса!.. Лет двадцать назад я была в этом городе, летом, — резко расслабившись вспомнила Эльвира Степановна, — красивый город. Правда, оттуда я поехала в Пицунду, в санаторий. Эльвира присела на стул, закинула ногу на ногу. Ее лицо расплылось в улыбке от приятных воспоминаний.

— А в Пицунде долго были? — спросил я быстро, дабы продолжить «дело» в этом направлении.

— Да, в Пицунде было хорошо, — не слыша моего вопроса, сказала Эльвира, — вода такая чистая, чистая, а солнышко греет и греет, а я молодая такая и красивая.

— Да что вы, Эльвира Степановна, — мы с Витей быстро стали осыпать ее комплиментами, — вы и сейчас такая красивая. Мы уверены, красивей, чем раньше. Фигура у вас красивая, прическа современная и одеваетесь вы классно.

— Вы серьезно, мальчики? — Эльвира скромно заулыбалась, в ее глазах появились искорки.

— Конечно, конечно, — повторяли мы, — я в Пицунде-то никогда не был. Это кажется Абхазия?

— Да, да. Это Абхазия, — в голосе Эльвиры послышались нотки доверия, — вы знаете, мальчики, все-таки это Кавказ и мужчины иногда горячие встречались. Ох, и история у меня там приключилась...

— Ой, Эльвира Степановна, пожалуйста, пожалуйста, расскажите нам. Нам очень интересно, — стал с ней заигрывать я.

— Да, да, расскажите, пожалуйста, — подыграл мне Витя.

— Ой, мальчики, я и впрямь не знаю, — Эльвира с нами закокетничала.

— Значит, было так. Иду я по пляжу, волосы у меня красиво распущенны, жарко, водичка плещется у ног и купальник красный на мне. Тут ко мне подходит какой-то мужичок. Так вроде ничего, мороженое протягивает и говорит: «Это тэбэ, красавица». Мы разговорились. Все такое, туда-сюда. Он мне говорит: «Ты такой красивая, лучше нэ видел. Вай! Как царица морей». Я уже потом и отцепиться не могла. В общем, договорились вечером встретиться. Он говорит: «У меня машина, покатаемся, я тэбэ красавица, ночной Пицунда покажу».

Что же там показывать-то, промелькнула у меня мысль, в той Пицунде. Три улицы? Что же там ночью показывать можно? Будто бы она не понимала ничего, усмехнулся про себя я.

— Так вот, — Эльвира продолжила, — пригласил он меня в ресторан, а там шум, веселье, грузинская музыка, вино, шашлыки, в общем туда-сюда.

— Эльвирочка, — осмелел я, — так приятно с вами сидеть, такая у нас приятная компания. Тут у меня совершенно случайно с собой шампанское и конфеты. Может быть, немножечко пригубим…

Я не успел закончить предложение, как Витек быстро вынул шампанское и конфеты и поставил их на стол.

— Ой, что вы, что вы, мальчики, а если сюда кто-то войдет?

— Нет, нет, не переживайте, — заверил я ее, помогая Витьку открывать конфеты, — уже вечер, в институте практически никого нет, но я, так, на всякий случай, дверь закрою.

— Ой, я не знаю. Ну, как-то, это, ну не знаю…

— Эльвирочка, а что же тут не знать, — сказал я, пододвигая коробку с конфетами ближе к ней, — мы же так, чисто символически. А чашечки у вас есть?

— Чашечки? Да, да, есть две чайные, — Эльвира достала из ящика преподавательского стола чашки, — но только две.

— Ну и что, что только две, — успокоил я ее, — Витек у нас большой, высокий, он с горлышка может.

Все тихо захихикали.

— Так, Эльвира Степановна, за самую красивую женщину — преподавателя истории КПСС.

Мы дружно чокнулись. Шампанское, кстати, было неплохим. Пауза нам была ни к чему, и я попросил Эльвиру продолжить ее интересный рассказ.

— Да, да, — сделав несколько глотков шампанского, Эльвира продолжила, — в общем, в ресторане мы были до глубокой ночи. Выходим из ресторана. Я ему говорю, мол, поздно и спрашиваю, где его машина, чтоб он меня в санаторий подвез. А он говорит: «Нэ переживай, дорогая. Сэйчас я на машина подъеду, она у мэня здес за угол стоит». Жду. Вижу, из-за угла подъезжает машина, ну думаю не он. Красный «Москвич», такой грузовой, с будочкой.

— Такие грузовые «Москвичи» у нас «пирожками» называют, — вмешался я.

— Лёнь, не перебивай, рассказ очень интересный, — подмигнул мне Витек.

— Да, да, — отпив еще несколько глотков шампанского, Эльвира продолжила, — да, подъехал этот «москвичек», открывается дверь и он довольный, громко сигналя кричит: «Садысь, дорогая!» Ну, что делать, сажусь. А он мне говорит: «Это почти «Феррари», тоже двухместный и красный». В общем, как начал этот «горячий человек» гонять по этой Пицунде. То в одну сторону, то в другую. Голова кругом. Я ему то так, то эдак объясняю, что очень поздно, мне в санаторий, домой надо, а он ни в какую не унимается.

— Так, Эльвира Степановна, у меня тост — за женщин! Я имею в виду, за самых, самых красивых женщин, — Витя как умел, так и сказал.

Мы выпили еще шампанского, закусив московским «Ассорти». Наше «предприятие», как будто бы стало налаживаться.

— Да, вот, — Эльвира задумалась, — ага, в общем, вез он меня, вез и заехали мы куда-то, не знаю куда. Там какой-то то ли лес был, то ли кусты какие-то, ну прямо джунгли. Мне даже показалось, что я увидела обезьяну.

— На двух ногах обезьяны были? — пошутил я.

Мы снова рассмеялись.

— Может и на двух, — продолжила Эльвира.

— А, чё дальше, то было? — Витя всерьез заинтересовался рассказом.

— Дальше, дальше, — Эльвира сделала возмущенное лицо, — дальше, дальше что? Ну, стал он ко мне приставать.

— Как приставать? — будто бы не понимая, о чем идет речь, поинтересовался я.

— Ой, да как приставать, — Эльвира начала жестикулировать руками.

— Пошли воздух подышим, на пирироду посмотрим, — говорит он мне.

Какая природа-то, темень, ночь на дворе, хоть глаз выколи, а он меня тянет в какие-то заросли. А я ему говорю, мы так не договаривались. А он мне: «Ти же вино пил, шашлык ел, на машина я тэбя катал? Тэбэ пириятно было, а тэпэр и я хочу, чтоб мэнэ пириятно било».

А я его спрашиваю, как это хочешь, чтоб приятно было?

А он мне: «Тэбэ хочу, Элвира, как женщина хочу».

Горячий такой попался. Все говорит и говорит и кавказский акцент у него такой... В общем, страшно мне стало. Кругом ни души, ну, думаю — все. В общем, обнимать он меня стал, а я ему коленом в пах, раз, два… Тут он скрутился и жалобно говорит: «Люблю я тэбэ, женьшина».

А я-то думаю, если бы любил, так в нормальное место бы повел. А вообще-то он неплохой был. Хлюпенький такой, маленький, нос орлиный, но место было сильно страшное. Сами подумайте. А вдруг он маньяком оказался?

— Эльвирочка, давайте шампанского, — поднял я бокал, в виде белой чайной чашечки с желтой розочкой на боку, — за вас, Эльвира, за ваше мужество, за женщину, которая всегда за себя может постоять. Можно я вас поцелую, как педагога?

Я поцеловал Эльвиру Степановну. Широкая улыбка не сходила с ее лица.

— А чё дальше то было? — Витя потребовал продолжения истории.

— Дальше вообще ужас был, — Эльвира сжала губы и покачала головой, — ну «джигит» этот сел в этот, как вы говорите, «пирожок» и уехал.

— Ты же меня в город завези! — кричу я ему в след.

— Раз любов нэ хочешь, здэсь останешься, — кричит он мне, — отсюда ешо никито нэ вибралас.

Только я огоньки его «Феррари» и видела. Ну, что, выбираться-то надо. А идти куда? Неизвестно. Что делать? И пошла я наугад. Иду между кустами, между каких-то деревьев, по кочкам, всего боюсь. Какие-то собаки меня облаяли. Ни людей, ни души. Ноги все себе исцарапала. Страшно, аж жуть. Взяла какую-то палку в руки, думаю, если кто-то нападет, хоть отбиваться будет чем. Иду час, иду полтора. Жутко, мороз по коже. Вот ненормальный, на край света меня завез, что ли? Кричу: «Люди! Люди!» Никто не отвечает. Вдруг слышу крик чаек и приближающийся шум прибоя. Выхожу к берегу. Ни вправо, ни влево — никого. Поворачиваюсь назад, чаща, какая-то и горы. Ну, думаю, все, идти не знаю куда, тут мне и конец.

Стало светать. Туман с моря. Ничего не видно. Чувствую себя как на необитаемом острове. Я так отчаялась, что опять закричала: «Люди! Люди!» И вдруг вижу: прямо из воды, выходят вроде бы люди, высокие такие, здоровенные силуэты, как мужики в огромных, длинных плащах, на головах у них огромные шляпы, на ногах высокие ботфорты, а в руках, ну эти, длинные, ну как это…

— Та чё ж там за люди были? — Витя, по-настоящему веря в мистику, перепуганно посмотрел на Эльвиру.

— Да, кстати, кто же это был? — закусывая конфетами, всерьез поинтересовался я, — странно, люди в огромных шляпах, в гигантских сапогах и плащах, в руках у них длинные, как вы говорите, копья, наверно были?

— Да нет, не копья, — возмутилась Эльвира Степановна, допивая свое шампанское.

— Ну, тогда, шпаги, — добавил я, — тогда получается, это были водяные мушкетеры, — подколол я Эльвиру, — мы же все читали у Пушкина:

«В свете есть иное диво:

Море вздуется бурливо,

Закипит, подымет вой,

Хлынет на берег пустой,

Разольется в шумном беге,

И очутятся на бреге,

В чешуе, как жар горя,

Тридцать три богатыря,

Все красавцы удалые,

Великаны молодые,

Все равны, как на подбор,

С ними дядька Черномор».

— Лёнь, ты чё, наизусть всего Пушкина знаешь? — Витя поднял «бокал», — за вас Эльвира Семеновна, — сдуру перепутав отчество Эльвиры, но на это уже никто не обращал внимания.

— Эльвира, так кто же там вышел из воды? — мне было действительно интересно, — если не мушкетеры и не дядька Черномор, то кто?

— Эльвира Степановна, — Витя не на шутку интересовался финалом истории, — чё ж у них в руках-то было? Может флаги, какие или бердыши длиннющие?

— Да нет, мальчишки, — Эльвира чуть охмелела, — ну, как это называется, ну длинное такое, на плече оно у них лежало, и перчатки у них большие были…

— Перчатки большие? Так может это средневековые рыцари с «Летучего голландца»?

— Нет, нет, — Эльвира не понимала шуток, — длинное и легкое и канат там был.

— А-а-а! — Витя встрепенулся, — лук и стрелы это были.

Мне даже показалось, что он не шутил.

— Да нет. Ну, вот эти они были… Когда ближе подошли, ну как же они называются? А! Вспомнила! Ну, удочки у них были.

— Это чё, рыбаки, что ли были? — наконец понял Витя.

Я громко засмеялся. Мне было смешно смотреть на Эльвиру, которая не понимала, чего я смеюсь, и на Витю, который так глубоко проникся мистическим эпилогом рассказа и был недоволен, что на месте мушкетеров с «Летучего голландца» оказались простые рыбаки.

— Ну, вот, — закончила свой рассказ Эльвира Степановна, — эти рыбаки мне дали воды, пожалели меня и показали, как выйти на дорогу.

Мы допили шампанское. Еще немного посидели и, поговорив о том, о сем, стали собираться. На прощание я протянул Эльвире Степановне две наши зачетки. Мы обменялись прощальными поцелуями и довольные разошлись. В гостиницу мы шли пешком и дружно обсуждали довольно странный и смешной рассказ «строгой» Эльвиры. Как оказалось, историю КПСС не так трудно сдавать. Даже если твой преподаватель очень строгий, если у тебя есть бутылка «Советского» шампанского и московские конфеты «Ассорти» — зачет тебе обеспечен. Утром я послал Витю на кафедру забрать зачетки. У Вити в зачетке стояло «хорошо», а у меня — «отлично». Витя тогда даже обиделся на меня, потому что вердикт Эльвиры Степановны, по его мнению, был неравнозначен. Это зародило между нами некий спор. Витя говорил, что это из-за того, что я ее первый поцеловал и потому что шампанское принес я. А я говорил ему, что она ему не поставила «отлично» потому, что он все время по-дебильному «чёкал». В конце концов мы набрались наглости, подошли к ней и попросили разрешить наш спор. Мы зашли к ней в аудиторию и задали интересующий нас вопрос, как говорится — прямо в лоб. Она встала и, как настоящий строгий педагог, прямо и четко сказала:

— Объясняю, Виктор, для вас. Я совершенно честно поставила вам оценки: у Лёни «отлично», только по тому, что у него, как мне показалось, в отличие от вас больше знаний.

— Больше знаний? — удивился Витя, — по истории КПСС?

— Да, — дерзко ответила Эльвира Степановна, — когда я говорю знания, то я имею ввиду общую подготовку студента.

— Как это? — Витя удивленно посмотрел на Эльвиру.

— Историю КПСС вы знаете одинаково, — уже более мягким голосом объяснила Эльвира Степановна.

— А в чем же тогда разница? — Витя явно ничего не понимал.

— Разница, — Эльвира ткнула указкой Витю в плечо, — разница в том, что Леонид, в отличие от вас, знает наизусть Пушкина. Вот и все.

Вот поспорь после этого. Мы вышли из института. Я был доволен Эльвирой, а Витя, конечно, не очень. Я успокоил его буйный нрав, предупредив его, что красный диплом он все равно не получит, но зато я сегодня проставляюсь за историю КПСС. Мы дружно зашагали в маленькое гостиничное кафе, где нас ждала бутылочка трехзвездочного коньяка, пара бутылок газировки «Байкал» и два бутерброда с красной икрой, которые за определенную плату для нас припасла милая и «бескорыстная» буфетчица. Да, в этот день мы хорошо погуляли. История КПСС была отмечена на ура.

Кстати, после этого я учился в нескольких вузах, но эта сессия была самая веселая и запоминающаяся в моей жизни.

Дорога Абакан — Тайшет. Эту дорогу в СССР называли «Трасса Мужества». Никогда не думал, что в республике Хакасия я буду мужественно отстаивать честь любимой Одессы, притом с применением «нового химического» оружия ближнего боя. В Абакан я попал, когда генеральным секретарем Компартии СССР был Константин Черненко. Уважаемый кремлевский старец, достойный продолжатель дела партии, «крылатого» и «гениального» лозунга Л. И. Брежнева «Экономика — должна быть экономной». Смысловой перевод этого лозунга ассоциировался с тем, что: белое — должно быть белым, железное — железным, а бред должен быть бредовым. Ну, об этом, наверное, достаточно.

В Абакане я оказался не случайно, а для того, чтобы закончить одно из своих образований. Вуз, где я заочно доучивался, сейчас назывался бы Академией искусств. Тогда, как минимум, человек десять — пятнадцать одесситов заезжали в этот Хакасский край. Это было связанно с тем, что получение заочного образования и солидного диплома «мастера» по проведению различных общественных и музыкальных мероприятий в Одессе было проблематично и коммерчески невыгодно. Проще всего было лететь в Абакан на самолете, жить в гостинице и испытывать еще некоторые житейские трудности, нежели в Одессе иметь головную боль и «нужный» подход к каждому преподавателю. В Абакане у нас была солидная «крыша» в лице завуча заочного отделения Надежды Гавриловны. Между собой мы ее называли Надежда Горилловна за ее внушительные размеры, странную прическу на голове и большие очки с толстыми линзами. Наша «крыша» все вопросы решала без проблем. Каждый договаривался с ней о том, на что рассчитывал. Она была в меру добрым человеком, но в то же время очень властной женщиной. Короче говоря, вопросов по сдаче сессий практически не было. На первом курсе со мной учился мой друг Витек из Красноярска, но потом его сломало и он просто приезжал ко мне, когда я был на сессии в Абакане. Мы организовали с ним некий маленький бизнес. Я приезжаю на сессию, привожу с Одессы различные шмотки и мелкую электронику, как, например, маленький фотоаппарат Kodak на батарейках со встроенной вспышкой. Все это было в диковинку местным жителям. Витек удачно спуливал дефицит на местном рынке и мы с этого имели хорошую прибыль.

В этот раз я прилетел на сессию на целую неделю позже. Удачно закрыв вопросы с нашей «крышей», я вступил в цикл народного и «бесплатного» образования. Витек за неделю распродал все, что я привез. Единственное, что не удалось продать, один из маленьких дешевых тайваньских фотоаппаратов, на который мы с Витьком долго приклеивали наклейку Sony. Так как это был наш основной товар, его не хотелось продавать дешево. Дело в том, что у этого фотоаппарата периодически не срабатывала вспышка, мы хотели его отремонтировать и продать дороже, Sony как-никак. Мы поделили навар и в надвигающуюся субботу решили отметить закрытие предпоследней сессии.

Я заказал столик на десять мест в ресторане, названия которого уже не помню. Единственное, что мне запомнилось, это то, что он был на первом этаже многоэтажного дома и был внушительных размеров. Я хотел заказать сразу какие-то закуски и напитки, но по телефону мне пообещали, что будут только две бутылки шампанского, за которые придется отблагодарить. А выбор закусок будет зависеть от того, какие продукты будут завезены в ресторан. Кстати, если вспомнить лозунг «Экономика — должна быть экономной», то все сводилось к тому, что с продуктами было реально трудно, не говоря уже о деликатесах, ну а в Сибири это превращалось в гигантскую проблему. На субботнюю вечеринку я пригласил: Надежду Гавриловну с ее мужем Аликом, который был глуховат и всегда носил при себе громоздкий слуховой аппарат, двух ребят Толика и Николая, почти моих земляков, с юга Украины, Витька с двумя его «невестами», мою близкую знакомую сокурсницу, симпатичную девушку Лорину. По просьбе нашей «крыши» я пригласил какого-то мужичка из местного горкома с женой. Это был конец октября. Было уже довольно прохладно. Мы встретились все вместе в восемь часов вечера возле ресторана. Единственное, что меня огорчило, это то, что Витек не мог присутствовать на нашей вечеринке и срочно уехал в Красноярск. То ли у него была какая-то «бизнес-акция», а Витек «бизнес-акции» пропускал только в том случае, когда можно было заработать еще больше денег на чем-то другом.

Если мне не доводилось быть в каком-то заведении в Абакане, то это как раз был этот ресторан. Большой зал ресторана был уже почти заполнен. Устойчивый запах сигарет, спиртного и чего-то пережаренного напоминал: мы в заведении типа «ресторан» советского общепита. За столиками сидели мужчины и женщины разных возрастов с угрюмыми лицами. Музыка в живую играла громко. Правда, неприятно раздражал некачественный звук с подвыванием из музыкальных колонок, больше напоминающий звук из громкокричащей телефонной трубки. Мы с трудом нашли администратора, который указала нам на наш столик. Когда мы усаживались, угрюмая толпа сразу как-то настороженно и подозрительно отнеслась к нашей компании. Толик и Коля парни неприметные. Зато другие персонажи нашей «делегации» имели ярко выраженный «креатив» и явно отличались от сибирско-хакасской серости. Надежда Гавриловна была в огромном, розовом, похожем на бальное платье с большим, белым вышитым зачем-то на спине экзотическим цветком. Ее спутник жизни Алик был в белом спортивном костюме, на котором, как бейджик, красовался прикрепленный к куртке слуховой аппарат. Странные, черно-зеленые ботинки, в которые он был обут, придавали ему яркую харизму. Их друг из горкома, пухловатый и кругловатый с добродушным лицом, был одет в черный фрак, который совершенно не сочетался с коричневыми штанами. Обут он был в старые, пошарпанные, начищенные до блеска башмаки, но центром его гарнитура была зеленая в белый горошек бабочка, скорее всего подарок дедушки в честь совершеннолетия. Весь его вид напоминал несостоявшегося скрипача позапрошлого века. Жена его была одета скромно и настолько серенько, что ее практически было не видно. Ее «блистательный наряд» сливался с асфальтовым цветом половой плитки в ресторане. На Лорине, как всегда, были надеты очень короткая кожаная юбка, обтягивающая светлая блузка и высокие на шпильках сапоги. В этом виде она производила неизгладимое впечатление на мужиков, составлявших основную публику. О себе скажу «скромно» и кратко куплетом из песни Высоцкого:

— Говорят, что здесь бывала

Королева из Непала

И какой-то крупный лорд

из Эдинбурга…

Я был похож на лорда. Но не из Эдинбурга, а из Одессы.

Худая, на вид замученная девушка-официантка принесла бутылку шампанского. На столе стояли несколько салатов, основным компонентом которых была капуста. Небольшие пиалочки были заполнены салатом «Столичным», что в переводе с советского языка на французский означало «Оливье». Посередине стола было огромное блюдо, на котором горкой был уложен хлеб. Сверкали столовые приборы. Дешевые бокалы были наполнены «Советским» шампанским. Все начиналось скромно. С легким пафосом и вполне пристойно. Наша компания явно отличалась от общей массы местных посетителей ресторана. Я ощущал на себе отовсюду недоумевающие, напряженные, недобрые взгляды окружающих, но, тем не менее, согласно этикету, я встал и произнес тост, который был данью уважения нашей «крыше» и ее друзьям:

— Я хочу выпить за нашего руководителя, Надежду Гавриловну, ее мужа Алика и их друзей, и за успешное окончание сессии.

Все дружно чокнулись и осушили свои бокалы. Надежда Гавриловна сразу попросила налить еще шампанского.

— А я хочу выпить, — Надежда Гавриловна явно торопила события, — за то, что у нас есть такие хорошие друзья из Одессы, которые учатся в нашем городе, и за их здоровье!

Как только все выпили по второму разу, Надежда Гавриловна, взяв на себя роль тамады, просила наливать еще и еще. Вскоре шампанское было выпито. Так как особо закуски не было, наша компания захмелела. Тут же произнес тост друг Надежды Гавриловны из горкома:

— Я рад, что такие идейные и убежденные люди приезжают к нам в город для получения знаний в науке и культуре, и наш святой долг быть идеологическими помощниками, направляющими их на дело государства.

Я ничего не понял, но по его улыбке, адресованной мне, все же показалось, что ничего плохого в его пожеланиях не было. После каждого тоста глуховатый Алик все время спрашивал Надежду Гавриловну кто и что сказал, но она все время кричала ему на ухо, что все хорошо и его это не касается. Все дружно набросились на закуску, которой и так было немного. Наша компания слегка развеселилась и мы стали общаться друг с другом, но музыка сильно ревела, поэтому ничего не было слышно. Надежда Гавриловна потребовала шампанское, которое уже закончилось. «Несчастная» официантка объяснила, что шампанского больше нет и принесла два графинчика водки, которая больше напоминала разведенный спирт. Несмотря на это, мы все ее дружно пили. Когда я пропустил очередную рюмку водки с духом медицинского учреждения, то мне показалось, что сейчас вместо закуски мне сделают очередную инъекцию. Окружающая толпа тоже прилично набралась и была в своей суете, не забывая время от времени «обстреливать» нас косыми взглядами.

— Так! — Надежда Гавриловна встала, — я хочу выпить за самого лучшего нашего одессита — Леонида, который нас всегда веселит, который спортсмен, музыкант и вообще галантный кавалер. Я хочу попросить его спеть легендарные одесские песни.

Компания зааплодировала и я, слегка пошатнувшись, пошел к сцене. Ресторанные музыканты отказывались дать мне микрофон, грозя вызвать администратора, но при виде «четвертака» — смягчились. Я объявил в микрофон, что эти песни исполняются специально для Надежды Гавриловны и спел несколько «коронных» песен:

…Ах, Одесса, жемчужина у моря.

Ах, Одесса, ты знала много горя.

Ах, Одесса, веселый южный край.

Ах, Одесса, живи и процветай…

…Есть у нас в районе Молдаванки

Улица известная, друзья.

Старенькие дворники

Подметают дворики,

Чтоб сияла улица моя.

Улица, улица, улица родная,

Мясоедовская милая моя...

Последнюю песню я пел на бис, под аплодисменты всего ресторана. Толпа не на шутку развеселилась. Возвращаясь назад к столику, я почувствовал, насколько поднялся мой авторитет среди посетителей ресторана. Многие мне кричали: «Молодец, одессит! Ура! Бис! А наших музыкантов гнать надо!» Я сел за столик.

— Ну ты, Лёха, молоток! Ты так хорошо и громко спел, что я все хорошо слышал! — сказал мне глуховатый Алик и показал жест «Класс!»

Наша компания, благодаря моему выступлению, оказалась в центре всеобщего внимания. Одни нас возлюбили, другие — возненавидели. Надежда Гавриловна закурила и предложила Лорине закурить. Лорина была некурящей девушкой и потому, закурив, сильно закашлялась. Сидевший рядом с ней, уже нетрезвый работник горкома, начал сильно хлопать ее по спине, видимо подумав, что она поперхнулась салатом. Я с удивлением посмотрел на графичики, которые уже были пусты. Да, подумал я, выпито немало. Вдруг Надежда Гавриловна встала и очень громко начала кричать в разные стороны: «Официант, шампанского! Официант, шампанского!» Подбежавшая измученная официантка стала объяснять, что шампанского нет, но Надежду Горилловну уже переклинило и она снова стала орать во весь голос, как изнывающая самка зовущая самца: «Шампанского сюда!» Гул в ресторане стоял сильный, но ее призыв был слышен всем. Да, прикинул я, вечер перестает быть томным.

Вдруг за столиком, стоявшим рядом, за которым сидели пять хмурых мужиков и один бритоголовый местный ковбой, кто-то крикнул: «Одесса, держи шампанское!» Бритоголовый, невеселый «мальчик» лет тридцати пяти, перекинул на наш стол бутылку, которую так жаждала Надежда Гавриловна. Бутылка приземлилась в остатки салата, который обрызгал всех нас. В ресторане воцарилось молчание. Все наблюдали за нами. Я, наполненный спиртным и гордостью за родной город, решил дать отпор абаканским «авторитетам». По-аристократически я встал, отряхнул остатки капусты с рубашки и брюк, взял «прилетевшую» бутылку шампанского, которая не разбилась, и подошел к столику, стоящему рядом. Держа в правой руке бутылку, я демонстративно застегнул верхнюю пуговицу на воротнике рубашки и как истинный граф, готовясь к началу дуэли, сдерживая себя, произнес:

— Господа, я хочу поблагодарить вас за столь весомый и летающий подарок, который вы так элегантно запустили в нас.

Я взял бутылку шампанского за горлышко и поднял ее над большим блюдом с винегретом.

— Дабы не оставаться в долгу, я решил вам вернуть ваш подарок в более приземленной форме, потому что у нас в Одессе говорят: шампанское, как и ракета, два раза летать не может. В доказательство этого, я утверждаю, что это шампанское больше никуда не улетит.

После этих слов я со всего маха «воткнул» бутылку в блюдо с винегретом, сопровождая это действие трехэтажным матом. К моему удивлению, удар был такой силы, что бутылка с грохотом разлетелась на куски, а у меня в руках осталось только одно горлышко. Винегретно-шампанская ударная волна накрыла всех сидящих ковбоев, кроме их бритоголового «босса». В ресторане воцарилась такая тишина, что был слышен полет назойливой мухи. Не прошло и десяти секунд, как «босс» ковбоев, видимо, пришел в себя и хотел привстать чтобы что-то ответить. Я подошел к нему, взял стоящий возле него бокал с красным вином и, приподняв его, вылил вино на гладковыбритую голову. После этого я демонстративно и с гордостью вынул осколок «подарочного» шампанского из ребра ладони и бросил его в пустой бокал. Придя в себя, я осмотрелся вокруг. Все посетители завороженно смотрели на меня. Я чувствовал себя на сцене огромного зала в роли дирижера большого симфонического оркестра, который только что сыграл коду, резко сняв последнюю ноту. Быстро присев за свой столик, я обмотал руку салфеткой. От принятого спиртного я не чувствовал никакой боли. Толпа все еще была в оцепенении. Я привстал и, как гордый белогвардейский офицер времен гражданской войны, крикнул музыкантам: «Господа, музыку!» Музыканты тут же заиграли что-то веселое. За нашим столиком продолжали молчать. Я бросил взгляд на столик напротив. Ковбои сидели как замороженные. Только лысина их «босса» была покрыта каплями красного вина. Я не был наивным человеком и был абсолютно уверен, что скорее всего банкет так просто не закончится. Ровно через секунду после моих размышлений в зале раздался душераздирающий крик какой-то пьяной женщины, сидящей недалеко от бритоголового «боса».

— Убили!!! Убили!!!

Толпа только и ждала такого призыва. Ковбои двинулись на меня всей толпой. Я принял оборону. Первое, что я всегда знал, в таких случаях, где неравные силы, нужно всегда задействовать толпу. Как писал вождь мирового пролетариата В. И. Ленин: «Недостаточно культурности и организованности трудящихся масс…» Для этого хорошо выпившие и организованные народные массы должны получить клич, а дальше все будет просто, можно и революцию сварганить. Одни вступятся за меня, другие против… и это будет уже не столь важно. Главное — скучать никому не придется и вечер для всех не пройдет даром. Я встал и бросил в ковбоев стулом, потом блюдом, а дальше — все закрутилось... Через одну минуту между собой уже дрались все посетители ресторана, подбадриваемые музыкальным ритмом. Тут уместно применить цитату И. В. Сталина: «Жить стало лучше, жить стало веселей». У меня зверски начала болеть рука, обмотанная ресторанной салфеткой, которая напоминала белую боксерскую перчатку. Кто-то ударил меня, кого-то — я. Глуховатый Алик кричал Надежде Гавриловне, что он ничего не слышит и ничего не понимает. Какой-то жлоб стягивал бабочку с работника горкома, пытаясь засунуть ее прямо ему в рот. Тот кричал, что он из горкома, но жлоба это только раззадоривало. Лорина, как кот в сапогах, с вилкой и ножом в руках, сражалась с людоедом-верзилой из мультфильма, и вопила: «Не подходи, убью!» Мои друзья с юга Украины быстро разбежались и я их больше никогда и нигде не встречал. Жена горкомовца визжала как ненормальная, хотя ее никто не трогал. Надежда Горилловна, размахивая хвостом какой-то большой жареной рыбы, периодически попадала кому-то по щекам, кому-то по голове. В конце концов ее успокоил какой-то длинный, худой официант, надев на голову ей ведро со льдом из-под шампанского. Борьба за «Зимний дворец» была в разгаре. Тут в ресторан вбежали «большевики-чекисты» и бунт был остановлен. Милиция прибыла в полном составе, человек десять. Толпа успокоилась, тихо рассаживаясь по своим местам, под спокойную мелодию из кинофильма «Шербурские зонтики». На полу ресторана валялись остатки пищи, битые бутылки, рваные скатерти и поломанные стулья. После общения с официантами сотрудники «НКВД» вывели меня в гардероб. Туда же привели бритоголового «босса» и двух его ковбоев. Невысокого роста, с лицом, похожим на мяч, с узкими глазами, младший лейтенант абаканской милиции попытался разобраться в ситуации. Он снял фуражку, протер ее салфеткой и надел ее на макушку, так что его голова показалась еще круглее. Румянец на его щеках и весь его вид напоминал мне китайского синьора-помидора или, как бы сейчас сказали — доброго и веселого смайлика. Он начал задавать какие-то вопросы и я подумал, что с его интеллектом он не сможет даже визуально определить, славянин я или бурят и даже какой у меня пол. Подошла Надежда Гавриловна. Она бойко вмешалась в ход «дознания». В волосах у нее оставались кусочки подтаявшего льда. На ее розовом бальном платье был оторван рукав. Платье было усеяно масляными пятнами, остатками различных салатов, а белый вышитый цветок был «обрамлен» остатками жаренной в томате рыбы. Она что-то пыталась объяснять «синьору-помидору», но тот был сильно перегружен стереоэффектом в ушах, слушая всех сразу. Алик тоже стал пытаться что-то ему объяснять. Как ни странно «синьор-помидор» стал с ним спорить, но Алик твердил только одно: «Они кинули шампанское!»  Младший лейтенант переспрашивал его еще раз десять, какое шампанское и кто его кинул. Но у Алика в драке сломался слуховой аппарат и он, ничего не слыша, повторял все время: «Шампанское! Шампанское!» Гавриловна пыталась объяснить блюстителю порядка, что Алик глуховат, но «великий сыщик» крикнул на Алика, что он не только глуховат, но еще и слеповат, потому что он не официант и шампанского он ему не даст. Вовремя подошел горкомовец и стал бойко что-то объяснять. Он был немного помят, без красивой зеленой бабочки и с синяком под глазом. В итоге вступил в разборки немолодой сержант, которого все называли Кузьмич. Кузьмичу было лет за сорок, у него были большие усы и пышная шевелюра. Внешне он напоминал запорожского казака или сына Буденного. Как по мне, он больше был похож на Сидора Лютого из кинофильма «Неуловимые мстители». Он живо опросил поникших ковбоев, «несчастную» официантку и отвел меня в сторону.

— Тут, это, значит, такое дело, — начал он заискивающе, — я все понимаю, бабу не поделили, дело молодое.

— Какую бабу? — переспросил я.

— А пёс ее знает, — Кузьмич пытался быть либеральным, — слышь, да на кой мне разбираться. Начнем разбираться, протоколы писать будем, заявления. До утра в милиции сидеть будем, у нас протоколы, кроме меня, тебе никто не напишет, лейтенант-хакас все равно ни хрена не понимает, он-то и не все буквы знает, а я тянуть буду, я на сутках, мне спешить некуда.

— Слушай, чего ты мне прилепить хочешь? — возмутился я, — мне руку, может, ножом порезали, самооборона, а ты мне про какую-то бабу рассказываешь.

— Да что вы от него хотите? — вмешалась Надежда Гавриловна, — это орел наш, — кивнула она на меня, — он нас всех спас.

— Разберемся, разберемся. Слышь, да ладно с этой бабой, мы же мужики, — увернулся Кузьмич, — да, правильно, дал этому лысому и дал. Они здесь у нас как авторитеты местные. Правда ущерб есть — посуды много битой, но ты не думай, это я просто так, к слову сказал. Мне сказали, ты из Одессы. А ведь мы — земляки.

— Земляки? — переспросил я.

— Ну, да, — убедительно ответил Кузьмич, — я же из Харьковской области. И потому, как твой земляк, предлагаю тебе решение вопроса как брат брату.

— Ну, ну, — возмутился я, — и как же братья между собой вопросы решают?

— Да ты не переживай, — успокоил меня Кузьмич, — все в рамках землячества и закона. Тут мне лысый шепнул, ну, как бы потерпевший, что у тебя фотоаппаратик имеется иностранный со вспышечкой маленькой, а у моей дочурки совершеннолетие скоро будет. Неужели ты, как землячок, не подаришь его мне, ну и на весь наряд рублей тридцать — пятьдесят на пиво? Я ведь тебе дело говорю, и по закону все правильно будет. Я ведь хочу, чтобы тебе, земляку, хорошо было.

— Да, это честно, — с иронией сказал я, — по-землячески.

Мы зашли вглубь гардероба. Я вынул из куртки фотоаппарат, тридцать рублей и протянул их Кузьмичу. Кузьмич засунул фотоаппарат за пазуху и пересчитал деньги.

— Да тут же только тридцать, — Кузьмич явно по-землячески наглел, — мы же договорились тридцать — пятьдесят.

— Ну, так я же дал тридцать, — удивился я.

— Ну, мы же земляки, — продолжал наглеть Кузьмич, — не будь жадным. Тридцать ребятам на пиво, а кто ж пиво в Одессе, в «Гамбринусе», что на Дерибасовской, без рыбы пьет. Мы хоть и менты, но этикет знаем.

Я добавил двадцать рублей, и Кузьмич исчез из гардероба. Я вышел в вестибюль, в котором стояла разношерстная толпа и возмущенно разбирала произошедший конфликт. Ко мне подошла Надежда Гавриловна, обняла меня и поцеловала в лоб.

— Вот наш герой! Этих уродов местных построил, — сказала она, тыкая пальцем с презрением в местных ковбоев, — Что? Получили от одессита? Вам еще и не такое будет.

— Что, что? — опять ничего не услышал Алик.

— Я говорю, уроды они, — спиртное у Надежды Гавриловны еще наверняка не вышло. Она показала лысому прямо в нос большую дулю.

— Уроды, они и есть уроды.

Алик замотал головой. Лысый «босс» сильно был огорчен поражением на «собственном поле». По нему было видно, что оставлять это так он не согласен. Как только я об этом подумал, он подошел ко мне.

— Ты знаешь, как ты меня опустил, — лысый с яростью шептал мне на ухо, — тебе это так просто не сойдет. Я тебя в землю зарою. Абакан — город маленький. Нас здесь все знают. Круче нас, ты понял, здесь никого нет.

— Слушай, — говорю я ему, — да, я все понял. То, что вы здесь самые закрученные, я еще в ресторане понял. Я подал вам шампанское с остатками винегрета, так вы даже с места не встали.

Неожиданно справа ко мне подошел спортивного вида жилистый паренек, который стал переминаться возле меня с одной ноги на другую, имитируя стойку боксера на ринге.

— А ты ничего, молодец, — похвалил меня паренек-боксер, — да, наши не ожидали. С виду невысокого роста и вроде не широкий, а бутылку шампанского в стол как в пластилин вогнал.

Он стал мне, как бы по дружески, пощупывать мускулатуру на руке.

— А ты, я смотрю, спортом занимался? — никак не мог угомониться выпивший боксер, — так, может, мы с тобой завтра на ринге помнем друг друга, так, по-любительски. Так ты чем, карате занимался?

— Ага, — ответил я, — карате и ушу тоже. Притом в ушу я достиг черного пояса.

— Как это? — удивился боксер.

— Могу на ушах стойку делать, — нервно подкалывал я его, — ну чтобы ты понял, могу на уши всех поставить.

— Эге, — улыбнулся боксер, — так ты же еще и юморист.

— Слышь, отойдем, — Кузьмич отвел меня в сторону, — ты смотри чего здесь, поаккуратней. Эти дураки дерзкие ребята. Я тебе вот телефон свой домашний дам. Если чего, какая проблема, позвони, как земляки все порешаем. А сколько тебе в Абакане еще быть?

— Два дня, — ответил я, — на третий день в аэропорт и в теплую Одессу.

— Ну, смотри тут, — Кузьмич, как-то явно запугивая, предупреждал меня, — ты парень смелый, но эти придурки-то всяко поделать могут. А то вместо Одессы либо в холодный Магадан с белым снегом, либо белая палата в больнице. Ну, если чего, звони. Можешь положиться на меня как на брата.

Да, да, подумал я, если на тебя положиться, то на билет Аэрофлота не хватит. Народ стал тихонько расходиться по домам. Мы вышли на улицу. Надежда Горилловна восторженно крикнула: «Я требую продолжения банкета!», но у меня сильно разболелась рука и я поехал в отделение скорой. Получив медицинскую помощь, усталый, потрепанный, но не побежденный, погрузился в сон в гостинице «Абакан».

Гостиница «Абакан» находилась в центре города. Это был трехэтажный дом старой постройки. Местные власти честно определяли качественный статус этой гостиницы. На вывеске «Абакана», которая красовалась над центральном входом в гостиницу, не значилось ни одной звездочки и это было честно. Одноместный номер, в котором я жил, не имел ни одного удобства, кроме того, что я мог открывать и закрывать форточку. Обстановка номера состояла из: одной узкой, старой, скрипящей кровати, стола с погрызанными углами, огромного трехлитрового графина с водой, настольной лампы — точной копии из кабинета В. И. Ленина, шатающегося стула и давно неработающего, немого телефона. Единственный «модный» аксессуар в «суперлюксе» — это висевшая над кроватью темно-серая копия картины советского «сюрреализма» «Делегат XXVII съезда КПСС полковник Григораш в учебном бою» художника Е. Корнеева, на которой, чтобы ночью она мне не снилась, я написал фломастером «Идет двадцать седьмой съезд, а навстречу ему слон», коротко и ясно. Всякий раз, когда я обращал внимание на эту надпись, чтобы не было так грустно, я думал, а что если действительно спросил бы у слона идущий двадцать седьмой съезд, если бы он встретился ему на пути? Просыпаюсь утром, надо мной злополучная картина, на улице холодно, рука ноет. Да, думаю, надо бы побыстрей отсюда убираться, а то «земляк» Кузьмич такого наговорил, что после того, как последние пары спиртного вышли из головы, мне стало не по себе. Стыдно мне за себя стало. Хорошо отметили сессию, а могло быть и хуже. Голова болит. Рука тоже болит. Ухо болит, какой-то идиот мне влепил справа. Рубашку порвали. В куртке карман оторвали. Жалко модных кроссовок, кусок кожи оторван. Где же это я мог зацепиться? Хотя, думаю, где, где? Зацепился с этими баранами в кабаке этом б…ском. Эти идиоты кроссовок могли и зубами отгрызть.

В общем, настроение — дерьмо. Дела — кизяк. Ситуация — понос. Короче, полный запор с диареей. Вы подумаете, как это возможно? А я точно говорю, так все и было. Ну, делать нечего. Вышел из «люкса», в котором все удобства в коридоре, в душе очередь, через двадцать минут попал. Привел себя в порядок. Решил зайти отметиться в учебный корпус к Надежде Гавриловне. Зашел в корпус, иду по коридору, а на меня все пальцем тычут, шепчутся и улыбаются. Надежды Гавриловны на месте не оказалось. Видимо пивом «полируется», подумал я и решил пойти на почту, позвонить Витьку в Красноярск, рассказать о ситуации; пусть возьмет, на всякий случай пару ребят на помощь, чтобы завтра спокойно до аэропорта доехать, а то Кузьмич не вселил в меня оптимизма. К Витьку я не дозвонился. Пошел в гостиницу перекусить в буфете, чайку и водички минеральной очень хотелось.

Поднялся к себе на этаж, а мне горничная говорит:

— Тут приходили к вам. Говорят, ваши друзья.

Я удивился, так как никаких друзей, кроме Витька и еще двух фотографов, которые покупали у нас фотоаппараты, у меня не было.

— Вот записку оставили, — она протянула мне лист бумаги.

Прочитав депешу, я сразу понял, что ко мне приходили самые «близкие» мои кореша. В записке все было кратко и понятно:

«Тебе, п…ц, если ты хочешь отсюда уехать, мы ждем тебя в десять часов вечера, внизу. Шампанское с винегретом».

Я несказанно «обрадовался дружескому» посланию и, проанализировав ситуацию, решил, что если я выйду к этой братве в десять часов один, то я точно отсюда никогда не улечу. Я сразу вспомнил мента Кузьмича, который, как старая цыганская гадалка, напророчил мне «безоблачное» будущее. Вспомнив его, я решил ему позвонить. Пошли гудки. Услышав его голос в трубке, у меня появилась надежда.

— Хто? — прохрипел Кузьмич.

— Привет, Кузьмич! — обрадовался я, — это я, землячок твой. Как фотоаппаратик, дочка довольна?

— Так, ничего, — грустно ответил Кузьмич, — техника, как техника. А ты чего трезвонишь?

— Да я вот что. Ты, Кузьмич, говорил, что мы земляки-товарищи, что если помощь нужна, то ты всегда мне, как земляку с Одессы, поможешь.

— Вона как. Так это было вчера, — Кузьмич явно был недоволен моим звонком, — ну, блин, «Одесса», ты даешь, какие же мы земляки? Я из Харьковской области, а ты из Одессы. Я тебе вот что скажу. Ты, это, у этого стриженого, дядя зам. прокурора города. Так что я тебя вчера предупредил, теперь здесь тебе тамбовский волк товарищ. Ну, бувай, а то борщ стынет.

Кузьмич быстро поменял ориентацию и правильно я вчера понял, никакие мы с ним не земляки. Оставалось одно, держать оборону.

Поздно вечером наверняка они ко мне вломятся. Можно было выскочить в Красноярск на автобусе, но так как у них было все схвачено, я решил не рисковать и как-то протянуть сегодняшний и завтрашний день, ну а потом на ТУ-144 в Одессу через столицу нашей Родины Москву. Сижу в номере, смотрю на картину «Делегат XXVII съезда КПСС…» и раздумываю, как же с этим городом нормально попрощаться. В голову всякие нехорошие варианты лезут. Тут стук в дверь. Думаю, все, «шампанское с винегретом» пришли. Беру в левую руку пустой графин, правая болит сильно, подставляю стол под дверь, чтоб нельзя было сразу вломиться, влезаю на стол, чтоб его нельзя было с места сдвинуть, щелкаю ключом и тихонько приоткрываю дверь, а там Лорина да ещё с бутылкой вина. Фу, отлегло. Лорина заходит и на эмоциях:

— Ну, как мы их вчера. Да, ты Лёнь, молодец. Не ждала от тебя такого. Ты, так вроде спокойный, рассудительный. Ну, ты их вчера по ресторанчику погонял. А чего это ты на столе? Еще и с графином в руке.

— Перепил вчера, видимо. «Башню» сорвало. Я ж орел, как сказала Горилловна, осталось теперь летать научиться, но видимо сегодня не получится, правое крыло подбито, — пошутил я, — но ты сильно не радуйся, нам с тобой еще уехать отсюда надо, — я дал ей почитать записку.

— Да, дела невеселые, — взгрустнула Лорина, — что будем делать?

— Ну, ты к себе поезжай, а то тебя еще прицепом потащит.

— Нет, нет, — настаивала Лорина, — если что, я тебе помогать буду. У меня, здесь у родственников, охотничье ружье есть. Я его привезти могу. Если они узнают, что у тебя ружье, то они не полезут.

Я еще раз взглянул и показал Лорине картину «Делегат XXVII съезда КПСС полковник Григораш в учебном бою», на которой полковник Григораш с радистом, на фоне боевой техники, ведет бой.

— Я буду Григорашем, мне ничего не остается, а ты кем будешь, — спросил я Лорину, — радистом или боевой техникой?

— Лёнь, как ты в такой обстановке шутишь? Так что ж делать будем? — Лорина заволновалась.

— Я предлагаю тихонько выйти через черный ход, за прачечной и пойти перекусить в кафе, которое рядом, а там подумаем.

Мы вышли из гостиницы как шпионы и через пять минут были в кафе. Несколько пирожных «Картошка» и крепкий чай слегка успокоили нас. Что делать, что делать, думал я про себя.

— Будь готов к труду и обороне, — шутил я, — труда нет, будем готовиться к обороне.

— К обороне? — переспросила Лорина.

— Даже не к обороне, а к осаде, — ответил я, — вечером мои новые «кореша» обещали меня навестить, так что надо будет хорошо подготовиться к этой встрече. Шампанское и винегрет в этот раз заказывать не будем.

— Лёнь, как же мы обороняться будем, их же так много.

— Наш мичман и великий Суворов говорил: «Будем побеждать не числом, а умением». Правда, у меня правая рука не функционирует, зато голова в порядке, а ты у меня вместо мины будешь.

— Мины? — удивилась Лорина.

— Так, все, хватит рассуждать, — почувствовав себя полковником Григорашем, я отдал приказ Лорине, — если ты со мной, то поехали готовиться к сражению. Где тут может быть хозяйственный магазин?

— А зачем хозяйственный магазин? — Лорина была в недоумении.

— Так, матрос, приказываю вам больше вопросы не задавать, — сказал я четко.

— Так, что ж ты меня, получается, поматросил и бросил? — Лорина не успокаивалась.

Мы поймали такси и подъехали к магазину хозтоваров. Я пошел в магазин, а Лорину послал в аптеку, купить большую медицинскую грушу. В хозтоварах я купил два больших, пол-литровых баллона «Дихлофоса», предварительно проверив их. Я сел в машину и мы поехали в гостиницу. Лорина, увидев «Дихлофос», спросила меня:

— А что, у тебя в гостинице так много тараканов?

— Ну, понимаешь, матрос, сейчас у меня в номере тараканов немного, но вечером они придут. Они будут стоять на двух ногах, с большими кулаками и бритыми головами. Это абаканские тараканы из семейства «злые уродцы». Они появились и мутировали в Абакане после принятия абаканского метилового спирта. Говорят, они очень агрессивны и опасны. Они боятся только «Дихлофоса» и то на довольно короткое время. Я тебя должен предупредить, встреча с ними, как говорят врачи, может привести к летальному исходу.

— Это не так смешно, как ты думаешь, — улыбнулась Лорина.

В гостиницу мы вернулись через черный ход. Я попросил Лорину, чтобы она пошла в гостиничный буфет, взяла пару бутербродов с колбасой и пачку соли. Мы перекусили. Я в очередной раз посмотрел на картину с полковником Григорашем, которая меня постоянно «вдохновляла» на оборону номера гостиницы «Абакан», и стал готовиться к защите «советских» рубежей. Я был уверен, что мои «друзья» придут вечером, а потому надо было все продумать. Лорина помогла мне подвинуть стол почти вплотную к входной двери. На всякий случай мы подперли стол кроватью. Я набрал в графин воды и засыпал туда всю пачку соли.

— Так, старший матрос, — я повысил Лорине звание, — план такой. «Тараканы» начинают ломиться в дверь, я буду стоять на столе. В руках у меня будут два баллона с «Дихлофосом». Ты будешь стоять возле двери на стуле. Как только я скомандую: «Открыть шлюзы!», — ты поворачивай замок и дверь чуть-чуть приоткроется. Дальше она не пойдет, потому что упрется в стол. Стол тоже с места не двинется, потому что его подпирает кровать и я стою на столе. Получается, что в номер они войти не смогут. Мы будем иметь преимущество. Входная дверь будет открыта на несколько сантиметров. «Тараканы» будут ломиться в эту щель и тут мы используем свое преимущество. Я сверху буду пшикать двумя струями «Дихлофоса», а ты по команде «Товсь!», выпускай торпеду. Торпедой будет у нас груша, наполненная сильно концентрированной соленой водой. Нам необходимо, как в сказке о Мальчише-Кибальчише: «Только бы нам ночь простоять да день продержаться».

— Ночь? — испугалась Лорина, — день?

— Нет, это я утрирую, конечно, — успокоил я ее, — понимаешь, поднимется шумиха, наверняка милицию вызовут, на нас-то им наплевать, а гостиница государственная, им не позволят ее громить и они потихоньку сгинут, а завтра мы уже тю-тю.

— Товарищ мичман, — Лорина по-серьезному приняла военное положение, — можно вопрос?

— Задавайте, старший матрос.

— Лёнь, вода с солью — понятно. Глаза режет, а с чего ты думаешь, что «Дихлофос» на наших тараканов подействует? Ну, настоящие тараканы убегают, а эти-то с чего? Они вон и этилмутановый спирт пьют и ничего.

— Да я сам на этот «Дихлофос» нарвался, знаешь как? У меня же частный дом и повадился как-то кот чужой на чердаке территорию метить. Метил, метил, а в комнате запах стоит. Ужас. Я подумал, залезу на чердак, «Дихлофосом» в это место побрызгаю и он наверняка от такого запаха туда больше ходить не будет. Залез на чердак, снимаю колпачок с баллона, а там же темно. Нажимаю на головку распылителя и пшикаю. Только, вот что получилось... Отверстие распылителя было повернуто не в ту сторону, куда метил кот, а на меня, и не куда-нибудь, а прямо в глаз. Так было мне больно после этого. Глаз резало по-сумасшедшему. Еле-еле через два часа прошло. Боль неимоверная. Так что получается, будем сегодня воевать: химическим оружием и соляными торпедами. Отражать атаку начнем так, а дальше подскажет полковник Григораш.

— Слушай, заколебал ты этим Григорашем, — возмутилась Лорина, — да у меня, кстати, папа бывший подводник, капитан второго ранга и как торпеды выпускать я и без тебя знаю.

— В нашей обороне главное бульбы не пускать, — убедительно пошутил я.

— Слушай, если ты считаешь, что женщина на корабле лишняя, — обиженным тоном сказала Лорина, — то я и уйти могу.

— А если тебя «тараканы» поймают? Смотрела фантастический фильм, — снова пошутил я, — поймают тебя и используют тебя для оплодотворения.

— Лёнь, ну ты и дурак. Не посмотрю, что у тебя рука от «бандитской пули» пострадала, бинтом перемотана и болит, все равно стукну.

За разговорами вечерело. Чем темнее становилось на улице, тем ближе была встреча с темными абаканскими демонами. Сидим с Лориной, спорим о разном. Слышим в коридоре писклявый голос дежурной тети Даши. Похоже к нам гости. Действительно, слышим стук в дверь и «приятные долгожданные» голоса.

— Эй, шампанское с винегретом! Открывай дверь! Кувалды пришли!

Да, «коллеги» явно не шутили. После этого мат-перемат: «Убьем! Порвем! Заколотим!» и т. д. Но испугать нас после ресторанных разборок вряд ли можно. Мы и так понимали, что если они до нас доберутся, то мало нам не покажется. На крайний случай я начал искать варианты отхода. Я глянул в окно, второй этаж, а внизу они. Все было, мягко говоря, грустно. Был лишь один положительный момент: при виде абаканских братков скуку у меня как рукой сняло. Во входную дверь сильно колотили ногами и кулаками, но замок еще кое-как держался, хотя он ни на что не влиял. Дверь по моему плану была подперта столом, стол кроватью, а на стол еще запрыгнул я.

— Так матрос, прыгай на стул, — приказал я Лорине, — возьми грушу и жди мою команду. Как только я скажу «Товсь!», выпускай торпеду. Что есть силы сдавливай грушу, чтобы струя соленой воды выплеснулась под максимальным напором и целься в глаза. Направляй на тех, которые стоят поближе к тебе, а я с баллонами «Дихлофоса» буду уничтожать «тараканов», которые будут стоять дальше от двери. Как только я дам команду «Открыть кингстон!», стоя на стуле проворачивай ключ в двери и не бойся, она откроется только на несколько сантиметров, а дальше она упрется в стол. Когда я дам команду «Закрыть кингстон!», после этого я ударю ногой по двери, а ты сразу закрывай ее на ключ.

Стук и шум нарастал. Замок держался из последних сил. Тетя Даша кричала, что вызвала милицию. «Тараканы» обещали ей загнать в задницу трубку от телефона. Ну, думаю, пора. Надо начинать заваруху.

— Открыть кингстон! — отдал я команду «матросу», как герой Григораш.

Матрос Лорина, стоя на стуле, щелкнула ключом. Дверь с грохотом открылась, ударилась и уперлась в стол.

— Вперед, Толян! — крикнул лысый какому-то здоровому мутировавшему «таракану», — порвем «Одессу» на тряпки!

— Товсь! — скомандовал я Лорине.

Лорина, как солдат-фанатик, двумя руками сдавила большую оранжевую грушу, из которой сильной струей солевой концентрат хлынул в глаза атакующим «гостям», сначала Толяну, а потом и за ним стоявшему твердолобому братку. От боли и рези в глазах, они истерически заорали. Толян упал, протирая глаза а твердолобый согнулся, прикрыв руками лицо, злобно выкрикивая весь русский мат, который только знал. Лысый, шокированный ситуацией, двинулся с двумя коллегами, казалось к открытой двери, для нового штурма. Тут я сверху, из двух больших баллонов «Дихлофоса», точным прицельным огнем в течение нескольких секунд попадал химическим зарядом в глаза, носы, уши, потравил всех «тараканов», включая главную, лысую «матку». Вопль в коридоре гостиницы «Абакан» был истерический. Лысый, не желая проигрывать второй раз, стал опять ломиться в дверь, нагнувшись и выставив голову вперед, с раздирающим ревом: «Все, вам п...ц! Вы уже не жильцы!» Наша оборона вступала в последнюю стадию. Я со всей мочи пнул ногой дверь, которая ударила лысого по лбу и нервно крикнул:

— Закрыть кингстон!

Лорина судорожно повернула ключ в замке. Все было четко по плану. Атака мутантов с успехом была отражена. В коридоре гостиницы были слышны: брань, мат, вопли. Кроме этого, дихлофосовый «аромат» жутко резал нос и глаза. Проживающие в гостинице выбежали в коридор, поднялся шум. Тетя Даша била тугим полотенцем непрошенных гостей с писклявым криком, называя их «окаянными душегубами». Послышалась сирена милицейской машины. Я поспешил спрятать один баллончик под кровать, чтобы не иметь проблем с ментами, а другой бросил возле двери, понимая, что начнутся милицейские разборки и мне нужно будет как-то выкручиваться. Что-то мне подсказывало, что приедет наверняка мой старый «друг»-земляк Кузьмич. Лорину сильно трясло. Видимо, для нее это было серьезное испытание, по крайней мере, в этот день она точно поняла, что быть героем в морской пехоте не так просто. Она, как бывалый матрос, выпила, почти залпом, полбутылки вина и судорожно курила сигарету за сигаретой.

— Лёнь, а ты молодчага, — сказала Лорина, положив мне руку на плечо, — хотела бы я увидать твоего командира, воспитавшего такого морского котика, ой, нет — льва.

— Да, ну ладно тебе. Какой из меня лев без гривы. Я сейчас разве что пингвин с перебитым правым крылом.

Я открыл окно. От «сказочного аромата» «Дихлофоса» невозможно было дышать. Под окном никого уже не было. Через несколько минут возле двери я услышал знакомый голос Кузьмича, который встревоженно расспрашивал тетю Дашу и других людей, скопившихся в коридоре. Мы с Лориной быстро поставили мебель в номере на места и кое-как привели себя в порядок. Умудренный опытом разрешения таких ситуаций, я понимал правило — как решает вопрос тот, кто остается на месте проишествия, и совершенно не важно пострадавший он или потерпевший. Кстати, Кузьмич это тоже хорошо знал. Спокойно открываю дверь, выхожу и вижу добродушную улыбку Кузьмича, который уже в уме составил сумму моего расчета по данной ситуации.

— Так, так, так, — добродушно приговаривал Кузмич, — блин, «Одесса», опять земляки. Чего здесь было? Слышь, сейчас разбираться будем.

— Кузьмич, чего ты, ей богу, — начал оправдываться я, — чего здесь было, чего здесь было? Пришли твои друзья абаканские, порядки наводить. Вломились в номер, поубивать нас хотели, а как отбиваться? Рука правая не работает, еле выжили.

— Слышь, да это я знаю, баба Даша рассказала. А «Дихлофос» откуда? Вона, дыхать нечем, — обратил Кузьмич внимание на валяющийся баллон.

— Что значит, откуда, — удивился я, — в хозтоварах купил.

— На кой тебе «Дихлофос»? — подозрительно зашевелил усами Кузьмич.

— Что значит, зачем «Дихлофос»? — переспросил его я, — тараканов, мух травить. А зачем по-твоему он нужен? Абаканский лучше, чем одесский, сильнее концентрация.

— А чего, в Одессе тараканов много?

— В Одессе много старинных домов, а там тараканы династиями живут.

— Слышь, — удивился Кузьмич, — вОна, интересно. А у нас, в Абакане, нема.

— Тут ты не прав, Кузьмич, — я ткнул пальцем на двух «тараканов», которые мчались по коврику в коридоре, после моей газовой атаки.

Да, подумал я про себя, положительный эффект от химизации гостиницы «Абакан», все же есть.

— Подумай сам, Кузьмич, сидим с Лориной, обсуждаем конец сессии, готовим задание на следующую, тут врываются жлобы абаканские, хватают меня за больную руку, чуть ли не пытать меня начинают. Схватили баллон с «Дихлофосом», в лицо мне и Лорине брызнули. Лорину, вон, чуть не изнасиловали. — Да, да, да, — Лорина закивала головой.

— Пес их знает, чего они сюда сунулись, — Кузьмич обратил внимание на наши красные от «Дихлофоса» глаза, — на кой сюда идти. А я ведь тебе говорил, землячок, эти дураки, дерзкие. Ну, да пес с ними. Слышь, «Одесса», вОна как случаеться, чего «Дихлофосом» пытать? Не пойму. Чего, кулаков мало, иль чего?

— Слушайте, вы же милиция, вы бы как-то нам помогли, все-таки, — у Лорины тряслись руки, в которых она держала сигарету.

— Слышь, «Одесса», а подруга твоя, чего, не наркоманка, случайно. Глаза красные и руки трясутся.

— Ну да, — отвечаю я, — наркоманка. Кстати, у бабы Даши тоже глаза красные и руки трясутся, вместе на игле сидят, — рассмеялся я.

— Слушайте, как вас там, Козлич, — передернула Лорина, — вы будете что-то с этим беспределом делать или нет, — она явно осмелела от вина и «Дихлофоса».

— Слышь, попрошу при исполнении не оскорблять, — расправил усы Кузьмич.

— Оскар не блять, — Лорина готова была наброситься на Кузьмича.

— Так, давайте успокоимся, — вмешался я. Зрел скандал. Надо было смягчить ситуацию, — земляк, ты не обижайся, на нервах она, перенесла такое, да и дядя у нее, понимаешь, Оскаром зовут, — придумал я быстро.

— Хто дядя, хто не дядя, — Кузьмич почувствовал себя виноватым, — ладно, чего, будем меры принимать.

Он отвел меня к окну комнаты, посмотрел на делегата XXVII съезда КПСС полковника Григораша, даже чуть подтянулся и шепнул мне на ухо:

— Порешать надо.

— Порешать? — возбужденно переспросил я, — нас побили, вломились в номер, пытали, насиловали, обокрали и «порешать» еще?

— Слышь, чего и деньги забрали? — заволновался Кузьмич.

— Ну, кое-что оставили, я припрятал, но мало, — и я сделал грустную мину на лице.

— Слышь, «Одесса», такое дело, у тебя же завтра самолет, а мы по этой ситуации дело должны возбуждать. Чего-ничего, а по факту полагается. Говорил же я тебе, у лысого дядя в прокуратуре работает, а тут, вона, серьезная штука получается. Там, так повернуть могут. Блин, чего так вот. Порешать надоть.

— Фотоаппаратов у меня больше нет, — отрезал я.

— Слышь, ну не спекулянт же я какой. Фотоаппарата не прошу. Я же с тобой по-братски, как с земляком.

— Земляк земляка — видит издалека, — перефразировал я для Кузьмича.

— ВОна чего думаю, — Кузьмич закрутил правый ус, — в наряде нас трое, сегодня порешаешь, завтра до дома, а дело, чего, оно мимо тебя пройдет. Слышь, тут чего как ни крути, все-таки химическое оружие будет. Блин, серьезно чего.

— Ну, — говорю Кузьмичу, — во сколько «Дихлофос» оцениваешь?

— С других бы все стянул, а тебе, как земляку, полтинник.

Я вынул пятьдесят рублей и вложил Кузьмичу в ладонь, как бы прощаясь с ним. Кузьмич посмотрел в руку и замотал головой.

— Слышь, блин, чего, ты видать в школе математику совсем не знал. Слышь, я же говорю, в наряде нас трое, блин. Пятьдесят на три — сто пятьдесят будет, — от наглости Кузьмича, я подпрыгнул на месте.

— Послушай, Кузьмич, знаешь одесский анекдот про предел наглости? — зло сказал я.

— Открывает дверь мужик в квартире, выходит на лестничную площадку, а под дверью кто-то написал и подписал «Fantomas». Поймал мужик этого пацана-шкодника и по ушам ему надавал, а тот на следующий день наделал дерьма ему под дверь и написал «Фантомас разбушевался», да еще позвонил ему в квартиру и бумажку туалетную попросил. Так вот ты, Кузьмич, уже совсем разбушевался, решать вопросы, ладно, но бумажку, это уже слишком, сотки тебе и так хватит.

— Слышь, «Одесса», я же не пацан какой-то, чего под двери накладывать. Сотка так сотка. Мы же земляки, братья-хохлы, чего, не зверюка я какой.

Язвительный анекдот подействовал на Кузьмича. Я дал ему еще полтинник и он, выходя из комнаты, увидел, как я немного скорчился и слегка простонал. В этот момент у меня сильно заболела рука. Кузьмич, по своей тупости, обратил внимание не на руку, а на лежащую на столе медицинскую грушу. — Слышь, блин чего, совет дам, — заумничал Кузьмич, — «Одесса», ты бери тертый горох с молоком, на кой тебе эта клизма, враз запор снимет.

— Ну, ты настоящий Пирогов, — покосился я на него.

— На кой мне Пирогов? У меня же фамилия другая.

— Другая, так другая, — ответил я.

— Бувай земляк, — Кузьмич махнул нам рукой и исчез.

Я присел на диван, посмотрел на побледневшую Лорину и на картину «Делегат XXVII съезда…» Смотреть в комнате больше не на кого было. Общий натюрморт был до невозможности печален. Тут на ум мне пришло такое же печальное, как натюрморт, стихосложение:

«Абакан, Абакан, голубые дали,

Мы такой Абакан, на хххолме видали...»

Воцарилась длительная пауза, которая была наполнена нашим молчанием, резким запахом «Дихлофоса» и холодным, пронизывающим сквозняком.

— Лёнь, это самое, как выбираться будем? — Лорина потихоньку приходила в себя.

— Выберемся, — уверенно ответил я, обмотав поверх одежды старое гостиничное одеяло, — как Мальчиш-Кибальчиш, день простоял, ночь продержался, ну и мы так же.

— Да, да, — ответила Лорина, — я эту сказку тоже читала. Конец сказки, ты помнишь какой?

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался я.

— Лёнь, я в школе отличницей была и эту сказку не хуже тебя знаю. Я ее наизусть выучила и за это пятерку получила.

— Да ну, наизусть, — искренне удивился я, — а ну нажми плэй, — подшутил я.

Лорина, демонстративно встала на середину комнаты и как настоящий пионер-патриот начала:

— А Мальчиша-Кибальчиша схоронили на зеленом бугре у Синей Реки. И поставили над могилой большой красный флаг.

Плывут пароходы — привет Мальчишу!

Пролетают летчики — привет Мальчишу!

Пробегут паровозы — привет Мальчишу!

А пройдут пионеры — салют Мальчишу!

Вот вам, ребята, и вся сказка, — Лорина отдала пионерский салют, высоко подняв руку.

Я зааплодировал.

— Круто у тебя это вышло, только конец очень грустный, — похвалил я Лорину, — ты не переживай, большой красный флаг на моей могиле точно не поставят, а потому и пароходики, и паровозики нам не нужны, а вот на самолетике завтра, представляешь себе… и по домам.

— Лёнь, бывает время, когда ты не шутишь?

— Вот сейчас я не пошучу, — заверил я ее, — тут я с одним дедушкой познакомился, он то ли завхоз в гостинице, то ли электрик. На работу приходит очень рано, в шесть утра и у него такой зелененький, 408-й «Москвичок» есть. Так, вроде бы, мужичок покладистый, копейку заработать любит. Он мне в номере розетку чинил, я ему «петушок» дал, так он, представляешь, кланяться мне начал, а на следующий день баночку с медом приволок, так я ему еще «петушок» дал. Так что дед нормальный, утром нас в аэропорт и забросит.

Ночь у нас прошла, как у полковника Григораша в разведке. Час у меня вахта, час у Лорины. Слава богу, все прошло спокойно. В шесть утра я уже караулил дедушку-ремонтника. Он сначала отказывался нас везти, мотивируя тем, что он на работе, а после работы, пожалуйста. Не знал же он, что после работы нас уже везти не нужно будет. В лучшем случае, нас будет везти «скорая» помощь. Как дедушка не отказывался, но двадцать пять рублей сломали его пролетарскую трудовую дисциплину. Выйдя через черный ход, мы сели в «зеленое чудо» советского автопрома и, сначала заехав за вещами Лорины, помчались в аэропорт. Когда мы заходили в аэропорт, я все время оглядывался. На всякий случай в боковом кармане куртки находился припасенный мной баллон с «Дихлофосом». Мы прошли регистрацию на Москву и я уговорил Лорину, для полной гарантии, пораньше пройти контроль багажа и зайти в зал ожидания. Там нас уже никто не сможет достать. Когда я стал проходить через металлоискатель, то получился казус. Металлоискатель сильно запищал. Женщина-контролер попросила меня снять куртку и пройти еще раз, объяснив это тем, что металлические змейки иногда пищат. Я снял куртку и женщина сразу удивленно ткнула на баллон «Дихлофоса», который наполовину торчал из бокового кармана. Она взяла его в руки и говорит:

— Странно, «Дихлофос». Зачем он вам в самолете? Я уверяю, комаров и тараканов в самолете нет.

— Хорошо, — улыбнулся я, — приятно видеть женщину с хорошим чувством юмора.

— Ладно, чего там. «Дихлофос» только в чемодан положите, который сдаете в багаж.

— Понимаете, — оправдывался я, — у нас в Одессе, такого хорошего «Дихлофоса» нет. Наши одесские тараканы этого «Дихлофоса» очень боятся.

— Наши абаканские, тоже его боятся, — подтвердила она.

— Да, да, — рассмеялся я, имея в виду атаковавшую меня компанию.

Через два часа мы вылетели на ТУ144 в Москву. У нас с Лориной места были разные, да и после Москвы противоположные направления. Ей в Прибалтику к мужу, а мне — в родную Одессу. В самолете я слегка приободрился. Пассажир, сидящий слева, прилично одетый мужчина, лет шестидесяти, интеллигентной наружности, в бордовой вельветовой жилетке и в круглых, как у кота Базилио, очках искоса поглядывал на меня и улыбался. Мне показалось, что мы где-то встречались. В конце концов я не выдержал.

— Мы с вами знакомы?

— Нет, нет, молодой человек. Мы с вами не знакомы, но виделись даже два раза, — по-прежнему улыбался сосед.

— Да? — удивленно спросил я, — а где?

— Второй раз, когда вы проходили осмотр багажа и «попались» с «Дихлофосом», а первый в абаканском ресторане, кстати, вы, хорошо, пели попурри на одесские песни.

— А, понятно, — кивнул я головой, — значит, вы и то, что после попурри было, тоже видели.

— Ну, начало не видел, — еще шире улыбнулся сосед, — а вот конец даже ощутил на себе, каким-то пирожным в лицо попали. Да и вам, смотрю, попали, молодой человек, — кивнул он на мою перебинтованную руку.

— Понимаете, — оправдывался я, — так получилось. Я не хотел, к тому же они первые начали.

— Что вы, что вы молодой человек, — неловко почувствовал себя сосед, — я этих придурков видел. Вы, можно сказать, отважный человек. Извините, как вас зовут?

— Леонид, — ответил я.

— А меня Аркадий Ильич. Вы, Леонид, судя по песням, одессит.

— Да, — улыбнулся я, — а что, это заметно?

— Одессит всегда одессита видит, — рассмеялся Аркадий Ильич, — я часто в командировках, весь Советский Союз исколесил. Так что я, как одессит, всегда одессита вижу.

— Где же вы работаете, если все время в командировках, — полюбопытничал я.

— Администратор Росконцерта. Живу в Москве, а по Одессе скучаю. Я понимаю, что тараканов в Абакане вы всех уничтожили? — подколол меня Аркадий Ильич.

— Крупные остались, — по-одесски достойно ответил я ему.

— Хорошо! — рассмеялся Аркадий Ильич, — а вы как истинный одессит с юмором дружите. Хотите на эту тему анекдот?

— Кто ж в Одессе анекдота не хочет?

— Значит «продаю». Бесплатно, — показал пальцем вверх Аркадий Ильич.

— Один мой приятель жил на Молдаванке. Старый дом. Старая мебель. Встречаемся мы с ним, говорит: «Тараканы в диване завелись», совета просит, как избавиться от них. Говорю я ему: «Начни с «Дихлофоса». Встречаемся через неделю, он мне говорит: «Пять флаконов «Дихлофоса» истратил и ничего». Я ему говорю: «Слышал я, что раствором хлорки диван протереть надо». Встречаемся через несколько дней, говорит: «Диван хлоркой протер и ничего». Тогда я говорю: «Санстанцию вызови». Встречаемся после, говорит: «Опять ничего». «Слушай», — спрашиваю я его, — «а диван, что у тебя дорогой?» «Нет» — говорит — «разваливается». «Так выкинь его на свалку и новый купи». Встречаемся снова через пару дней, спрашиваю: «Как дела?» «Ничего не получилось» — говорит. «Как?» — спрашиваю — «не получилось? Ты диван вынес на свалку?» «Вынес» — отвечает он — «Так они его, сволочи, опять домой занесли».

Я громко рассмеялся.

— Спасибо, Аркадий Ильич. Анекдот в тему.

Мы долго беседовали об Одессе и время в полете прошло быстро. На прощание Аркадий Ильич попросил меня передать привет Дюку и я его передал. Когда мы вышли с Лориной из аэропорта в Домодедово, я обратил внимание на ее очень поникший и усталый вид. Лорина была красивой девушкой, но после нервнопаралитических газовых баталий вид у нее был, мягко говоря, неважный. До наших рейсов оставалось около пяти часов, и я предложил поехать перекусить в «Славянский базар». Мы выпили там по пятьдесят хорошего коньяку, закусив блинчиками с красной икрой. Нас немного расслабило.

Шел дождь и было тоскливо. Во Внуково мы ехали в такси. Таксист попался разговорчивый. Жаловался на коммунистов, плохие дороги, дефицит продуктов и вообще на всех идиотов, включая, видимо, и себя. Серый дождь сопровождал нас всю дорогу, казалось, по-осеннему, по-философски расставляя все на свои места. Каждый думал о чем-то о своем. Объявили посадку на рейс Москва—Одесса.

— Ну, все, — сказал я Лорине, — будем прощаться.

— Ты на последнюю сессию прилетишь? — с грустью в глазах спросила Лорина.

— Ну конечно прилечу. А почему ты спрашиваешь?

— А эти придурки, — как-то чувственно заволновалась Лорина, — они же тебе этого не забудут.

— Та, ладно. Знаешь, сколько таких придурков повсюду. Если всех бояться — жизни не хватит.

— Ну, хорошо, — Лорина посмотрела мне в глаза и положила руку на плечо, — значит, будем прощаться. Тебя, конечно, ждет семья, меня муж. Значит, до следующей сессии.

— Да, — сказал я, — до следующей сессии, в городе, трижды-герое Абакане.

— Ты снова шутишь? — у Лорины потекли из глаз слезы.

— Ладно, — сказал я, — мне пора.

Мы поцеловались и я уверенно зашагал к стойке регистрации. Зарегистрировав билет — обернулся. Лорина стояла на том же месте, вытирая слезы. Я махнул ей рукой и прошел в зал вылета. Я летел в Одессу. Капельки осеннего дождя рассекали стекло иллюминатора. На душе было и радостно и грустно. Я вспоминал сессию, Абакан, друзей, Лорину, все эти события, суматоху, но главное — я летел домой, в Одессу. Невольно мне вспомнилась лирическая песня Утесова и я тихонько запел:

«А жизнь остаётся прекрасной всегда,

Хоть старишься ты или молод,

Но с каждой весною так тянет меня

В Одессу, мой солнечный город…»

Это было в эпоху «дорогого и всеми горячо любимого» Леонида Ильича, эпоху развитого социализма, переходящего в длительный застой. У моего отца был друг Валик, который пробыл в заключении в общей сложности двадцать пять лет. Когда я поинтересовался у него, за какие такие дела он получил такой нереально большой срок, то он ответил, что в юношестве превысил пределы самообороны, с употреблением «режика», как он сам об этом сказал, а затем и в самой зоне еще два таких же «режика». Вот так и получилось...

Мы играли в домино. Я, папа, Валик, попивали пятизвездочную «Десну», при этом Валик смешно морщился, заедая коньяк лимоном. С каждой выпитой рюмкой у Валика поднималось настроение и, расслабившись, он начал мне рассказывать одну очень интересную историю.

В самом конце своего крутого срока в зоне он уже был признанным авторитетом.

Вся администрация исправительно-трудовой колонии (ИТК), да и все зэки, были абсолютно уверены, что Валик, будучи «стояковым», собрал за время «отсидки» довольно крупную сумму денег. Об этом по всей зоне ходили легенды. Валику оставалось находиться в зоне всего десять дней. Администрация ИТК и непосредственно оперчасть проявили огромный интерес к этой теме. Подосланный знакомый ему зэк предложил свои услуги по вывозу из зоны накопленного «бабла». Валик смекнул, что «казачок засланный» и решил всех обвести вокруг пальца. В предпоследний день, перед выходом на свободу, Валик сказал «казачку», что тому, кто накроет ему в зоне «крутую поляну», он скажет, где лежат спрятанные бабки. После «базара» с Валиком, «казачок» побежал в оперчасть и доложил ситуацию. В оперчасти, быстро посоветовавшись, решили: скинуться деньгами на банкет для Валика. На банкет Валик заказал: красную икру, коньяки, фрукты, жареную дичь, фирменные сигареты и даже люля-кебаб. Банкет обошелся операм исправительно-трудовой колонии в пятьсот рублей, что по тем временам составляло немалые деньги. Накануне вечером Валик отпраздновал свой «откидон».Утром, покидая ИТК, Валик, как и обещал, сообщил «казачку», что «бабло» в сумме пятнадцать тысяч рублей находится в жестяной банке, которая замурована в каменной облицовке печи для обжига в промзоне ИТК. При этом он попросил подосланного «кореша», когда тот возьмет деньги, чтобы не забыл передать на волю его половину. Счастливый «казачок» немедленно сообщил об этом в оперчасть, а сам Валик уже через три часа сидел в поезде, который под перестук колес вез его в родную Одессу. На следующий день группа зэков, под руководством оперов, начала разборку каменной облицовки печи. К вечеру этого же дня, когда жестяную банку с деньгами не удалось обнаружить, было принято решение провести ту же самую операцию со второй печью, но и здесь оперов ожидало разочарование. Ужасной процедуре разборки каменной кладки подверглись еще две оставшиеся печи, но и здесь результат оказался неутешительным. А в это же самое время Валик загорал на пляже в Аркадии, любуясь морем и заигрывая с красивыми женщинами. Через несколько недель Валику передали, что «засланному казачку» в оперчасти дали хороших «пендюлей», а над самими операми смеялась вся зона. Сам же полковник, «хозяин» зоны, как его именовал Валик, долго над всем этим хохотал и передал лично Валику привет, считая его истинным одесситом, и попросил его к ним никогда больше не возвращаться. Валик сказал, что на «хозяина» не в обиде, все-таки столько лет вместе в одной зоне «тянули». Возвращаться назад к ним он не собирается, так как финансовых накоплений в «зоновском банке» у него теперь нет.

P. S.

Не зря фамилия Валика такая же, как настоящая фамилия Ю. В. Андропова — Флекенштейн. Умные однако люди были…

Это было не так давно. Водитель, который у меня работал, поменял опостылевшую сушу на море, уйдя матросом в рейс, не выдержав «непосильного» труда, и мне пришлось брать нового. Я подошел к одному своему знакомому, который был начальником государственной службы охраны при МВД в Одесской области и попросил его подыскать мне ответственного человека, который умел бы водить автомобиль и в каких-либо экстремальных ситуациях не убежал бы в кусты. На следующий день он представил мне восемь человек, которые, по его мнению, были надежными людьми и неплохими водителями. Я обратил внимание на мужичковатого парня невысокого роста, лет тридцати пяти — тридцати восьми, который скромно стоял и беседовал с каким-то милиционером.

Cвоему приятелю я сказал, что на мой взгляд мне интересен именно этот мужичок, который смахивает на добродушного дядьку-гнома. Мой приятель резко замотал головой и сказал, что я указал на самого дефективного и придурковатого кандидата. Он объяснил это тем, что Юра, так звали этого парня, машину водит неплохо, но периодически выпивает, посему безответственный и бесхребетный человек. У него были три ДТП и все — по пьянке. Сейчас он не пьет, закодировался, но все такой же безалаберный и никудышный. Однако я почему-то остановил свой выбор на нем. Импонировал он мне своей безобидностью и простотой, к тому же был очень компактный и, согласно своим габаритам, занимал в машине минимум места. Мой приятель всячески отговаривал меня. Тем не менее Юра, фамилия которого почему-то была чисто финской с окончанием на …яйнен, стал у меня водителем. Склад его ума и все его привычки были по-деревенски простыми и потому мне казалось, что в нем много положительного. В начале нашего сотрудничества Юра вел себя скромно и относился к моему окружению без особого интереса, но со временем у него возникло какое-то странное, непонятное для меня, любопытство ко всему. Он начал периодически вслушиваться в мои разговоры по телефону, делать для себя какие-то странные выводы в своем хрупком мозжечке и на почве этого плести разные интриги с моими подчиненными. Сначала я не рассматривал это как серьезную ситуацию, но потом меня стало это доставать и я попросил Юру, чтобы он, в моменты нашего передвижения в автомобиле, надевал себе на уши наушники и слушал любимые мелодии.

Однажды, во время моей разносторонней юридической практики, у меня произошел инцидент на дороге, который требовал разбирательства в суде. Я попросил Юру прийти в суд в качестве свидетеля и подтвердить все, что он видел. Он согласился. Придя на судебное заседание, отвечая на вопросы судьи, неожиданно сказал, что именно в то время, о котором его спрашивают, он резко выключился и заснул. Соответственно ничего не видел, ничего не слышал, чем сильно подставил меня. После его признания, я дал ему подзатыльника — простил. Помимо всего прочего, Юра был «сексуальным маньяком». Не пропуская ни одной юбки, он предлагал всем женщинам свои мужские услуги. Будучи на серьезных переговорах по своим делам, один из участников встречи попросил, чтобы мой водитель подвез по неотложным делам домой его жену, которая была крупным чиновником. На следующий день я узнал от своего делового партнера что мой «скромный и добродушный дядька-гном» предлагал жене-чиновнику, солидной и серьезной женщине быстрый секс в одном из переулков ночного Киева. Я уже не говорю о том, что мне то и дело сообщали ГАИшники о его похождениях с проститутками по ночным закоулкам Одессы. В конце-концов я и это ему простил, найдя у него под водительским сиденьем несколько пачек «Виагры», что собственно и объясняло «корень» ситуации. Он, видимо, настолько сильно присел на эту «Виагру», что от сильнодействующего «подъемного» средства у него вырос не только «корешок», но даже нос. Однажды я встречался с крупными коммерсантами по своим адвокатским вопросам, которые для пущей важности всегда возили с собой охрану. Юра тоже вышел покрасоваться из машины, закурив «отборные» сигареты «Прима», от которых у стоящих рядом людей начинался приступ астмы. Один из богатых коммерсантов, увидел Юру, демонстративно пускающего дым возле автомобиля, решил подколоть меня на тему невзрачности низкорослого водителя. Тогда мне и пришлось «крутым» пацанам рассказать старый одесский анекдот:

«Встречаются на стрелке солидные жулики и бандиты. Последним на стрелку приезжает Дон Корлеоне. Крутые парни итальянской мафии, окруженные солидной охраной, смотрят на него с недоумением. Корлеоне приехал с водителем-карликом и без охраны. Они его спрашивают:

— Дон Корлеоне, как же вы так? Такой человек, без охраны, да еще и с водителем-карликом. Может, этот водитель классно водит машину?

— Нет, — отвечает Дон Корлеоне, — он машину водит плохо. Обычно я сам сижу за рулем.

— Тогда, может быть, ваш водитель непревзойденный мастер, владеющий всеми боевыми искусствами?

— Нет, — отвечает Дон Корлеоне, — он и мухи никогда не обидел.

— Тогда, — не выдерживают итальянские мафиози, — он наверняка меткий снайпер?

— Нет, — отвечает Дон Корлеоне, — он никогда не держал в руках оружия. Такой водитель у меня четвертый.

— Почему четвертый? — озадачились бандиты.

— Понимаете, — объясняет Дон Корлеоне, — когда я иду на «стрелку», выхожу вместе с ним из машины, в него стреляют, а меня за охранника принимают».

Коммерсанты после этого так долго смеялись, что мы в этот день о делах даже не говорили. Как говорится, все было бы смешно, если бы не было так грустно. Юра у меня работал почти восемь лет и я ему действительно очень многое прощал. Хотя иногда приходилось быть и водителем и охранником. История, о которой я хочу рассказать, все же закончила наши трудовые отношения.

Однажды Юра поехал по делам моей жены в контору, которая занимается сельхозвопросами. Когда Юра с поручениями выезжал обратно в Одессу, то произошел некий казус, который и стал главным событием, послужившим разрыву наших отношений. Дело в том, что в момент Юриного отъезда в конторе на столе лежала некая сумма денег, предназначенная для оплаты запчастей к трактору. Как назло, вся эта сумма была в мелких купюрах и достаточно объемной, из-за чего не помещалась в кошелек. Когда Юра отъехал, жена обнаружила пропажу денег. На столе одиноко лежал только кошелек. В помещении, где все это произошло, кроме моей жены и Юры никого не было. Через некоторое время жена позвонила мне и сообщила о пропаже денег. Возвратившегося в Одессу Юру я сразу пригласил к себе в офис, дабы разобраться в сложившейся ситуации. Новость мигом облетела офис. Сотрудники окружили Юру, принимая непосредственное участие в проводимом допросе. Юра все время отпирался, делая вид, что ничего не знает. В конце концов он, глядя мимо меня в стену, заговорил, изобретя собственную «коронную» цитату: «В общем, так, Александрыч, дело было так. Было нас в комнате трое: я, ваша жена и кошелек. Ваша жена, понятно, ни при чем. Я тоже деньги не брал, значить что… Остается — кошелек». Что тут можно добавить?..

Так рождается народное «творчество». В итоге, Юра сознался, что «случайно взял деньги с собой, уж слишком жалостливо они на него смотрели». Ребята потом шутили над ним всемогущим хореем:

«Хватит мне «Виагру» пить

Буду корешок растить».

После всего случившегося я уверен, что «Виагра» не только усиливает потенцию, а еще и негативно влияет на психологическое состояние человека. Вот таким образом Юра из начинающего «разбойника» стал корыстным клептоманом. Внимание! По этому поводу Минздрав никого не предупреждает!

ГАИшник Василий прослужил в одесском ГАИ тридцать лет. На своем веку он повидал много различных ситуаций: и курьезных, и опасных. В жару и в мороз ему и его коллегам приходилось часто нести службу сутками напролет. Даже фамилия Василия, в переводе с украинского на русский, звучит как Громкий — Гучный. Будучи человеком очень лояльным и предприимчивым, Василий всегда искал неординарные пути подхода к тем или иным проблемам, связанным с госслужбой. Когда-то он первый придумал тематику «Отряд дружинников ГАИ» и сделал попытку создать милицию на воде, сконструировав для этого необычный быстроходный катер. Василий человек очень веселый. Его жизнерадостность ценили сослуживцы. Эту черту характера он сохранил и на пенсии. Одну из историй, которую он мне поведал, я сейчас расскажу.

К Василию, как и другим опытным офицерам, часто приставляли стажеров для того, чтобы те повышали свою квалификацию и могли в скором времени самостоятельно встать на линию. Перед тем, как выйти на пост со стажерами, они проводили с ними довольно объемный и серьезный инструктаж. Один из старших инспекторов два часа объяснял стажеру основные положения и принципы работы в ГАИ. Во время обучения периодически твердил одно и то же: «Работать только по закону! Денег не брать! Документы тщательно проверять! С нарушителями дорожного движения ни в какие переговоры не вступать. Приоритетов у нас ни для кого нет! Нарушил — штраф! Все только по инструкции!» Стажер серьезно заучил все указания старшего инспектора и через некоторое время они выехали на дежурство. Тут как тут первый автомобиль и первый нарушитель. Модный белый мерседес проехал на красный свет, как на зеленый. Стажер останавливает «Мерс» и, представившись, требует у водителя документы. А водитель «Мерса» молодой, хорошо «прикоцанный мажор», мало того, что нарушил ПДД, так еще и права забыл. Хозяин мерседеса предложил полюбовно решить проблему со стажером, намекая на хорошую мзду. Стажер, получивший только что наставления старшего инспектора, не соглашался ни на что. Владелец «Мерса» уговаривает стажера отпустить его и «дружно» разбежаться. Стажеру надоело слушать водителя и он указал на сидящего в машине ГАИ старшего инспектора. Дескать, я ни при чем, решай с этим, будучи уверенным, что старший инспектор все сделает по закону. Нарушитель подошел к машине ГАИ и сел в нее. Через несколько минут «мажор» из белого мерседеса, с улыбкой на все лицо, вышел из машины, а довольный старший инспектор крикнул стажеру, чтобы тот отпустил водителя. Стажер с грустью отпустил мерседес, явно осознавая, что «премия», которую хотел вручить ему водитель-«мажор», стала достоянием старшего инспектора. Стажер, хоть и был молодой, но довольно настырный и попросил старшего инспектора объяснить ему происходящее: «Вы же мне только что говорили «все по закону, все по инструкции, деньги не брать». Что же это получается?» Старший инспектор, на то он и есть старший инспектор с большим стажем работы, чтобы правильно и грамотно выкрутиться, решил объяснить стажеру все «казусы-ребусы» бытовых проблем ГАИшника.

— Ты, стажер, еще молодой и должен буквально понимать старшего. Ты правильно поступил, по инструкции, как и должно быть, ни в чем не сомневайся. Только вот что, на будущее учти: ты поступай, как я говорю, а не так, как я делаю.

Молодой стажер кивнул головой и пошел снова на пост, вспомнив при этом старый армейский устав:

1. Командир всегда прав.

2. Если командир не прав, смотри пункт 1.

В конце этой истории мы с Василием рассмеялись. Он спросил меня, понравился мне рассказ или нет. Я ему сказал, что это смешная история, имеющая глубокий подтекст, смысл которого заключается в том, что нужно быть старшим инспектором, а не стажером. Готов с вами поспорить, если это не так.

Это было в начале 2000 годов. Поздно вечером я смотрел телевизор и засыпал. Раздался телефонный звонок, звонил мой приятель. В то время он был высокопоставленным чиновником, и не где-нибудь, а в Киеве, столице независимого «від заможності» государства. Так начиналось наше с ним общение по телефону. Он мне кричал в трубку: «Привіт з Києва, столиці Незалежної Держави!»1, а я ему тут же отвечал: «Незалежної від заможності»2. После короткого «футбольного» приветствия мой друг весьма меня озадачил.

— Слухай, в мене до тебе прохання^3.

— Просьба? — окончательно просыпаясь удивился я, — если ты звонишь так поздно, то видно просьба твоя весьма не простая.

— Ти все наперед знаєш^4, — подтвердил мои предположения приятель, — тут таке діло. Два депутати завтра ввечері будуть в Одесі інкогніто, без пафосу, трохи відпочити. Прошу тебе, ти їх зустрінь гостинно, будь ласка, надай им честь та пошану, та і все необхідне. Буду тобі дуже вдячним^5.

— Хорошо, — ответил я, — куда денешься? Как говорится в пословице «влюбишься и женишься».

Мы оба рассмеялись. На следующий день, вечером, звонок.

— Мне нужен Леонид Александрович.

— Да, — отвечаю я, уже осознавая, кто звонит.

— Мы здесь стоим в центре Одессы, на Ришельевской угол Арнаутской, у гостиницы «Черное море». Знаете, где это?

— Конечно знаю, — отвечаю я, — буду через пятнадцать минут.

Подъехал, смотрю стоит красивый, черный, абсолютно новый джип «Лексус», номера киевские. Сам себе говорю, догадайся с первой попытки, кто там. Открываются двери, выходят два депутута. Знакомимся.

— Я, Валерич, — протягивает мне руку один из депутатов, — а это Иваныч. Ну, что, вроде как определились. Где здесь у вас ту-ту? Ну... Такое тихое место, чтоб для знакомства немножко коньячку с лимончиком опрокинуть.

Жаргон народных избранников мне сразу понравился. Я увидел в них «новых одесситов».

— Та й шо? Ми нашу машину з водієм тут залишимо, а на твоїй поїдемо^6.

Мы сели в мою в машину и «покатили». Сначала мы «опрокинули» по коньячку, закусив телятиной в «Дежавю» на Приморском бульваре возле Дюка, потом, чуть дальше, в «Лондонской», а дальше, я понял, что ввиду моих габаритов больше спиртного и закуски в меня не влезет и оставил им своего водителя Русика, который должен был их дальше развлекать, а сам еле вырвался и поехал домой. В семь утра мне звонок.

— Алексаныч, — слышу по нетрезвому голосу, Иваныч, — тут, это, Руслан, водитель наш уснул в домике, в «Аркадии», ну туда, где ты снял для нас. Так что пусть с Валеричем оклемаются, проспятся, а мы потом все вместе на охоту решили поехать, так, чтобы недалеко от города. Одно ружье у нас есть, ты нам еще одно организуй. Так что, друже, ждем тебя.

Да, огорчился я, суббота явно не удалась. На охоту, конечно, я ехать не собирался, я вообще-то не охотник. Пить тоже больше не мог. Да и есть после вчерашнего совершенно не хотелось. Сейчас, думаю, позвоню другу своему, охотнику, пусть он их развлекает. Звоню. А он, оказывается, еще вчера на охоту в Херсонскую область уехал. Ну, думаю про себя, попал. Деваться некуда. Надо как-то по-человечески, чтобы без обид, увильнуть. Поехал к знакомому, отдолжил ружье ИЖ-26, «заезженное», как его ровестник ВАЗ-2101, и десятка два патронов. Приезжаю в «Аркадию» к частному гостиничному домику, слышу, а там уже на пол-улицы шансон Шуфутинского гремит:

«За милых дам, за милых дам

Мой первый тост и тут и там,

Без милых дам, без милых дам

Как день прожить, не знаю сам...»

Говорю себе, догадайся с первой попытки, из какого гостевого домика звучит «душераздирающий» шансон. Ну, конечно, кореша-депутаты. Захожу в домик, оглядываюсь, в холле ревет Шуфутинский, много бутылок от спиртного, со спиртным — нет. Колбаса, сало, кусочки помидор и кислых огурцов, валяющиеся пробки от бутылок, на полу вилки с остатками закуски, везде майонез, томатный сок и все это вперемешку, с чем бы вы думали? С женским бельем. Думаю, открывать дверь в комнату или не открывать. Мои сомнения развеял упитый Валерич, который боком выпал из двери, закутанный в простыню, как римский сенатор.

— О! — воскликнул «сенатор». — Эгей! Та тут до нас такі гарні дівчата заскочили, зовсім не дорогі. Та я ж здебільшого по тому, по горілці, а Іванич до цих пір злізти не може^7.

— А водитель мой, Руслан, где? — забеспокоился я, — он ведь не пьет совсем.

— А, водило, — новым, украинско-русским языком пояснял Валерич, — та він десь під ліжком спить, та і шо, ми зараз його швидко до тями приведемо^8.

— Валерич, надо бы музыку тише сделать, а то соседи шум подымут.

— Зараз усе зробимо^9, — и Валерич ввалился назад, за дверь.

Я решил выйти во двор и подышать морским воздухом. Шуфутинский перестал петь про дам, а через пять минут вышли и сами дамы, с улыбками на помятых лицах, но с чувством глубокой физической и финансовой удовлетворенности. Еще через пять минут во дворик вышли Иваныч с Валеричем. Они были одеты в дорогие костюмы от «Бриони», светлые рубашки и галстуки. Я был удивлен. Как можно было за пять минут привести себя в порядок? Просто свежие «огурцы», только с грядки. Если бы я не видел последствий бурной ночи, я бы подумал, что слегка усталый вид депутатов связан с тяжелой ночной законотворческой работой.

— Леонид, ты не беспокойся, — заверил меня Иваныч, — уборщица уже все почти убрала. Ну, вчера твой солдат-водитель разгулялся. А говорил нам, не пьет, не гуляет. Две бутылки «Blue Label», две финской водки, шампанское и на закуску еще каких-то девок пригласил, Шуфутинского всю ночь крутил. Мы с Валеричем еле заснули. Вообщем, зажег твой Русик по полной. Все рассмеялись.

— Ні, ні^10, — убедительно покрутил головой Валерич, — Русік, той ще вареник. Говорить, давайте, хлопці, до мене, а ми йому, ні,ні, нам вже відпочивати час^11.

— Ну, я его сегодня за это накажу, — поддернул я их, — напился, девок привел, спать не давал людям. Как только я это сказал, из домика выполз Руслан. Вид у Руслана был такой, что можно было действительно поверить в то, что в ночном кардебалете участвовал только он один. Все давились от смеха.

— Значит так, — строго скомандовал Иваныч, — мы сейчас с Валеричем по делам. Ты нас, Александрович, на машине в город подкинь, а через три-четыре часа, встречаемся здесь, и — на охоту.

Через час я вернулся в домик и отругал Руслана за «безобразие». Руслан, заикаясь, отговаривался:

— Леонид Александрович, вы же знаете, что я порядочный, не пью и жене не изменяю, а тут выпил, каких-то пятьдесят грамм, а дальше ничего не помню.

— Ну, как не помнишь? — переспросил я его, — ты зачем «теток» привел и, вообще, зачем ты с ними пил? Люди приехали отдохнуть, немного оторваться от повседневности, а ты им полную программу выдал. Ты что, думаешь с ними закорешеваться и тоже депутатом стать?

— Ну вы даете, Александрович, какой же из меня депутат? Вы же сказали их развлекать, вот я и занялся этим. Хто ж знал, что для них три литра спиртного, как капля в море. Вы же знаете, я не пью, а тут раз и потянуло.

— Понятно, — с разочарованием кивнул я головой, — пословицы русские знаешь?

— Какие пословицы? Да ничего я уже не знаю, — от переживания за содеянное Руслан взмок и тяжело дышал.

— А вот такие: «Научи дурака богу молиться, — он себе и лоб расшибет». Для большей убедительности я дернул его за ухо.

Я, конечно, понимал, как было все на самом деле. Но Руслана ругал сильно, у него то и дело краснели уши, а потом щеки. Я его строго-настрого предупредил, что через некоторое время он повезет депутатов на охоту и чтобы к спиртному вообще не прикасался, а четко рулил и ни в какие общие компании не ввязывался.

— Твоя задача — тупо рулить. Что тебе скажут — то и делай. Головой по сторонам не крутить, не оборачиваться, не встревать и не слушать никакие разговоры между депутатами, — вдалбливал я Руслану, — а то не хватает, чтобы ты еще крайним в какой-то истории оказался. Ты должен быть, как лошадь в шорах, крутить руль, нажимать педали и ни на что не реагировать.

— Ты меня понял? — прикрикивал я на него, — все, приводи себя в порядок, часика через три, я подъеду, — и хлопнув его по плечу, по-отцовски подбодрил.

Через некоторое время я подъехал к дворику, депутаты были уже на месте. Они что-то обсуждали с Русланом и смеялись. Руслан, правда, стоял, опустив голову, и был похож на маленького ребенка, у которого забрали конфетку. Депутаты были одеты в спортивные костюмы. Я обратил внимание на спортивную сумку, которая была заполнена «заграничной горючей смесью», типа коньяк V.S.O.P., различными мясными нарезками и другими «приспособлениями» для охоты.

— Та й шо?12 — Валерич стал поторапливать, — Леонід, ми вже готові. Можна їхать. Погода — сонечко, жовтень тута в Одесі теплий^13.

— Конечно, — согласился я, — проедем через СТО, у них на стоянке стоит машина, на которой вы будете охотиться.

— Интересно, а что за машина? — полюбопытствовал Иваныч.

— Не машина, а танк, — рассмеялся я, — «Mitsubishi Strada», правый руль, чисто японская сборка, полный привод, усиленная блокировка мостов, кабина четырехдверная, на четырех пассажиров, а сзади открытый кузов, на кузове большущая никелированная дуга, верх красный, низ серебристый. Бездорожье и любые препятствия — нипочем. Дизель, да еще с турбиной. Короче — мечта охотника.

— Почему мечта охотника? — переспросил Иваныч.

— Я уже давал ее своим друзьям на охоту, так они прямо с кузова охотились. Привязывались ремнями к дуге и по дичи лупили. Жаль, я не охотник, — развел я руками, — а то бы тоже попробовал.

— Як це Леонід, ти не мисливець?14 — Валерич удивился, — та і шо, зовсім не полював?15

— Нет, — ответил я, — сильно животных люблю.

— Та і шо^16, — махнул рукой Валерич, — я теж люблю, а з птицею як?17

— Чтобы долго не объяснять моральные принципы, — я напомнил им кинокомедию «Кавказская пленница», — Помните, почему Шурик в «Кавказской пленнице» заплакал?

— Нет, не помним, — вмешался вдруг в разговор Руслан.

— «Птичку жалко», — скривил я рожицу Руслану. Все рассмеялись.

Мы приехали на СТО и закинули провиант в красный «танк». Я вручил ИЖака и патроны Иванычу. Валерич ходил вокруг «Mitsubishi», хлопая периодически рукой по кузову, а ногами по колесам.

— Да, міцна зараза, та і шо, дійсно як танк. Ну, ми сьогодні постріляємо^18, — Валерич явно предвкушал предстоящий экстрим.

— Александрович, вы говорите, привязываться? — Иваныч забрался в открытый кузов, пытаясь расшатать большую никелированную дугу, прикрепленную к бортам и днищу машины, — ну, как те охотники, за дугу, что ли, привязывались?

— Ага, — кивнул головой я.

Честно говоря, сам этого я никогда не видел. В одном американском боевике показывали, как на такой штуковине крепился пулемет. И помнится мне, то ли Шварценеггер, то ли Сильвестр Сталлоне вели прицельный огонь на полном ходу с похожей на «Mitsubishi» машины.

— Да, да, — подтвердил я, — только привязываться надо крепко и чтобы ремни надежными были.

— Та і шо, де ж ці ремені? Я вже готов. Де ж ця дичина?19 — Валерич рвался на охоту.

Я взял на СТО брезентовые ремни, которыми крепили автомобили в контейнерах при транспортировке, и протянул Валеричу. Он обрадовался.

— Та и шо, такими ременями і слона тягнути можна. Іванич, ну шо, поїхали, дичина стигне^20.

Я еще раз настоятельно предупредил Руслана, что место охоты — Татарбунары. Чтобы он ехал охотиться туда, куда в прошлом году он возил комиссию из Киева, инспектировавшую одесскую таможню, и что его дело только вести машину, выполнять все просьбы депутатов, беспрекословно. Руслан показал мне шлем танкиста, который он нашел у деда в гардеробе, надел на голову и отрапортовал:

— Леонид Александрович, буду действовать по инструкциям, которые вы мне дали. Надену шлем, чтобы даже не слышать ничего. В беседы не влезать, тупо рулить. Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — я отдал ему честь, — молодец!

Руслан запрыгнул в кабину «Mitsubishi», как военный летчик в самолет. Я крикнул: «От винта!» и «дизель», выплюнув немного дыма, зарокотал. Иваныч с Валеричем, расположившись на задних сиденьях в кабине, держа в руках ружья, весело кричали: «Алексаныч, холодильник готовь! Жди нас с двумя кабанчиками! К утру будем!» Вся компания была похожа на диверсантов, которые мною забрасывались в тыл врага, и где-то на прощание мне захотелось им сказать фразой из старого советского фильма о партизанах: «Возвращайтесь живыми, ребята!»

Довольный что, наконец-то отправил депутатов на «королевскую» охоту, я сел в машину и отправился по своим делам. Ну, думаю, сдыхался, спихнул. Сутки беспокоить не будут. С охоты приедут только утром в воскресенье. Тогда и отметим окончание охоты. В понедельник им на работу. Вот как бы и все. Просьбу приятеля выполнил. Только подумал, а тут он звонит.

— Ну, как, — спрашивает,— депутаты?

Говорю ему: «Все окей! Довольные на охоту поехали» А он доволен, потому что они довольны. В общем, все довольны, ну и хорошо.

На следующий день, ранним утром в воскресенье звонок. Жена просыпается: «Кто это в шесть утра?» Беру трубку, слышу запыхавшийся и встревоженный голос Руслана.

— Леонид Александрович! Леонид Александрович! Тут такая ситуация произошла, как бы вам это сказать…

— Да, мать твою! Говори, что случилось! — почувствовал я недоброе.

— Да не знаю, как получилось это, — заикался Руслан.

— Да, чего ты тянешь? Говори наконец! — заорал я на него.

— Леонид Александрович, я не виноват. Я делал, как вы говорили.

— Да ты, кусок идиота, — еще громче орал я на него, — говори уже, в чем ты не виноват и что вообще у вас произошло! Успокойся. Говори четко и по порядку.

— Дело было так, — немного успокоившись, пытался объяснить Руслан, — ехали мы в Татарбунарский район на охоту. Проехали километров сто тридцать, заехали вроде как в охотничьи угодья. Сели, перекусили. Я не пил, честное слово вам даю, даже не нюхал.

— Да говори уже, не тяни! — не на шутку разволновался я.

— Ну потом они еще немного выпили, ну много выпили.

— Так, — говорю я уже более спокойно, — и дальше что?

— Потом они влезли в кузов, взяли ружья с собой, привязались ремнями к дуге и сказали мне, чтоб я громче включил музыку, а ведь у меня из записей только один рок.

— Ну, дальше, включил ты громко музыку и что?

— Говорят, включай все фары и дополнительные. Ну — я включил.

— Так, — потихоньку успокаивал я его, — и что?

— Они говорят, езжай на полную, — Руслан опять заволновался.

— Ну, не тяни, и что? — терпение мое заканчивалось.

— Будем охотиться, как ковбои, — говорят они.

— Интересно, — спрашиваю я Руслана, — и как это?

— Так, как я вам уже объяснял, с музыкой, в кузове, с полным светом, на полном ходу и привязанные ремнями.

— Так, — еще раз повторил я, еле сдерживая нервный тон, — и дальше что?

— Леонид Александрович, — продолжил, заикаясь Руслан, — я все делал, как вы мне объясняли. Выполнял все, что мне говорили депутаты. В беседы не вмешивался, ехал в шлеме, чтобы лишнего не слышать, все делал по их команде...

— Да что ты меня, как слона за я…а тянешь, — не выдержал я, — где депутаты? Дай им трубку!

— Леонид Александрович, вы только не нервничайте, я не виноват, я не знаю где депутаты.

— Ты что, придурок. Ты, что совсем очумел! Как ты не знаешь, где депутаты? Ты где сейчас?

— В лесу, — грустно ответил Руслан.

— В каком лесу?! — громко заорал я на него.

— Не знаю, — еле выдавил из себя Руслан.

— Ну, что рядом-то? Что ты видишь вокруг? — мои нервы были на пределе.

— Вокруг деревья, грибы и полянка какая-то.

— Ты что, тупица, с ума сошел? Какая полянка? Какие грибы? Где депутаты, спрашиваю?

— Леонид Александрович, я же хочу вам объяснить. А вы когда кричите — я память теряю.

— Ну, ты когда приедешь в Одессу, я тебе память восстановлю! Ты у меня вспомнишь все сказки братьев Гримм и какая была погода, когда Иван Грозный своего сына убил!

— Так может мне не возвращаться?

— Ладно, успокойся, — я понял, что криком от него ничего не добиться, — рассказывай, что дальше было.

— Ну вот, ехали мы, как они мне и сказали. Зайцев увидели. Они мне кричат: «Зайцев гони!» Ну, я гнал, они бах, бах, стреляли. Я шлем затянул, а то по ушам хлопки от выстрелов бьют. Ну, музыка гремит. Едем, едем, а дорога: то кочки, то ямы, а мы летим, летим, — Руслан «включил» паузу.

— Ну, и дальше что, продолжай.

— А что дальше? Едем. Светает. Смотрю, лампочка топлива мигает. Думаю, остановлюсь, а то солярка кончится, в поле и в лесу не заправишься. Приостанавливаюсь, выключаю музыку, снимаю шлем, глядь в кузов, а их там нет.

— Как нет? — спрашиваю я его, — ты на мобильный им звонил?

— Звонил. Леонид Александрович, я не виноват. Делал все по инструкции, как вы сказали.

— И что? — спрашиваю я его.

— Контакта нет, — дрожащим голосом отвечает Руслан.

— А с женой у тебя контакт есть? Идиот! Ладно, — говорю я, успокаивая себя, — как ты думаешь, может они вышли где?

— Может и вышли, — рассуждал Руслан, — но остановок у нас не было. Мне никто останавливаться не велел. Все делал, как вы сказали. Команды «Стой!» не было.

— И сколько часов ты их катал без остановки?

— Не знаю, — замычал Руслан, — на часы я не смотрел. Я все по команде, как вы сказали.

— Болван! — заорал я на него, — у тебя хоть три класса общеобразовательной школы есть или у тебя сплошной коридор в голове? Так они же выпали на хрен, а ты в это время, придурок, рок-н-ролл в шлеме слушал!

— Леонид Александрович, я ведь все по инструкции, как вы и сказали.

— Ты, муфлон, а если бы я тебе по инструкции сказал, дедушкин шлем на задницу натянуть, ты бы тоже это сделал? Ты что, не понимаешь, что машину на такой дороге бросает, да еще и на скорости, какой человек там удержаться сможет? А ремни где?

— Леонид Александрович, ремни на месте. Все целые. Мы их не потеряли.

— Нет, ну баран-бараном. Что толку мне от ремней, — опять заорал я на него, — ты себе голову этими ремнями обвяжи. Депутаты где?

— Не могу знать, Александрович, — у Руслана, по-моему, съехал «чердак», — а может они спрыгнули и дальше охотиться пошли. Может в другую сторону.

— Да твоя мама, видимо, с гинекологического кресла спрыгнула, когда тебя рожала. Смотрел фильм «Тупой еще тупее тупого»? Где я тебя взял?

— Вы что забыли, Александрович, я же к вам по-знакомству попал. Меня ж в милицию хотели взять, а мой дядя посоветовал к вам подойти, на работу.

Нет, с Русланом говорить было бесполезно. Надо было что-то предпринимать. Два депутата пропали где-то в лесу, связи с ними нет. Все! Надо посылать ребят и самому выезжать. В милицию, думаю, звонить не буду, депутаты сказали, что они здесь инкогнито и лишний шум никому не нужен. Из своих, кому можно было сказать — сказал, а сам выехал в направлении злополучных Татарбунар. Через пару часов я уже стоял возле Руслана. Его состояние можно было охарактеризовать одним прилагательным — никакой. Он твердил все то же, что говорил по телефону. Мы заправили «красного мустанга» «Mitsubishi» и двинулись по маршруту охоты депутатов-ковбоев. В течение четырех — пяти часов поисков нам удалось найти пустую бутылку от коньяка и валявшуюся недалеко от дороги «Беретту» Иваныча. Депутаты исчезли бесследно. Испарились. Мы были на пяти машинах. По дороге мы сигналили и кричали в мегафон, но это было безуспешно. Депутаты как сквозь землю провалились. Мы решили заехать в Татарбунары и навести справки, на всякий случай, в больнице. Мы подъезжали к больнице, у меня зазвонил мобильник.

— Льоню, де ви?21 — я сразу узнал встревоженный голос Валерича.

— Валерич, ты, где дорогой? Мы тебя уже по всем лесам ищем.

— Та я тута, в Татарбунарах, у лікарні. Ногу зламав. Гіпс наклали^22.

— Гипс наложили? А как ты себя чувствуешь? — один живой и то хорошо, обрадовался я.

— Мы через десять минут будем возле больницы. Выходи. Заберем тебя.

Подъезжаем к больнице. Выходит Валерич. Один костыль в руке, его поддерживает медсестра. Садится ко мне в машину.

— Ну, — с улыбкой спрашиваю, — Валерич, как дела?

— Та і шо, наклали гіпс, та перелом не сильний. Я ж не під своїм ім’ям, щоб гвалту не було^23.

— Валерич, да как же это ты? — забеспокоился я, — это правильно, что не под своим именем, а то сейчас пресса бы набежала. Такое бы раздули… Депутат, в нетрезвом виде, с ружьем, сам в лесу… Ты-то как себя чувствуешь?

— Ну, цей Руслан в тебе і припарок! Сіли ми до кузова, ремені прив’язали, та й почали ганяти зайців. Зайців було десь з десятеро. Може трохи кон’яку і перепили, та Руслан таку карусель нам поробив... Ми йому кричимо: «Стій!» Дорога ж, вибоїни, байраки, а він музику на повну врубив, шолом на вуха натягнув... Господи! Шо то було! Ми як м’ячі у барабані були. Трохи не повбивав нас, зараза, я бум головою... Ой... Я, то й шо, відв’язався, та й стрибнув, а Іванич у кузові тоді був, а де він зараз, мені не відомо^24.

— Да, — говорю я, — Валерич, вы же хотели экстрима, я думаю, его получили. Такого аттракциона ни в одном луна-парке нет. Главное после него живым остаться. Зато поохотились на славу. Ты говорил, двух кабанчиков привезете. Ну, одного кабанчика мы нашли, правда с переломанной ногой, а второй еще непонятно где.

— Шуткуй, шуткуй. І так всередині погано. Твій Руслан такий бум-бокс нам зробив^25.

Вид у Валерича был печальный. Его спортивный костюм был в какой-то грязи, в пятнах желтого и коричневого цвета. От него разило перегаром и навозом. С таким «фасадом» в больнице его все равно за столичного депутата никто бы не принял. Меня сейчас больше мучил вопрос не имиджа Валерича, а место нахождения Иваныча. Здесь искать было нечего. Мы поехали в Одессу. Уже на подъезде к Одессе раздался звонок мобильного. Слышу голос моего киевского друга.

— Шо там трапилось? Шо там таке? Дзвонить до мене Іванич і говорить: «Передай Льоні, що я на автовокзалі в Одесі. На лавці, де посадка на автобус, чекаю». Говорить, мобільник десь загубився. Мій телефон він на пам’ять знає, а твій забув. Так що там у вас?»26 — мой друг был перепуган происшествием с депутатами не меньше, чем я, Валерич, и даже Руслан, и уж, наверняка, Иваныч. Мои ребята повезли Валерича в домик в Аркадии, а мы поехали на автовокзал, чтобы забрать Иваныча. Его вид был гораздо хуже, чем у Валерича, невзирая на то, что у Иваныча руки-ноги были целы. От его дорогого итальянского спортивного костюма от Dolce&Gabbana, осталось только Dolce, а Gabbana — оторвали. Под левым глазом у него красовался приличный фингал. Левый кроссовок был разодран в клочья. Общий вид соответствовал «зажиточному» и «респектабельному» украинскому бомжу. Наконец Иваныч сидел у нас в машине.

— Иваныч, дорогой, — спрашиваю я, — как дела? Что случилось?

Иваныч пару минут просто молчал. Я уж подумал, после этого бум-бокса не потерял ли он речь.

— Как чувствуешь себя, Иваныч? — повторил я.

Иваныч продолжал молчать и как отрешенный смотрел в одну сторону. Ну, думаю, все — беда. Иваныча что ли к психиатру везти?

— Иваныч, может болит что? Так мы сейчас, мигом к врачу, — забеспокоился я.

Вдруг Иваныча, как прорвало. Он начал ругаться, материться, став похожим на громовержца:

— Б…я! С…а! Тварь! Урод!

Я не стал его останавливать, думаю, пусть выругается, легче станет. Он не останавливался до тех пор, пока мы не заехали во двор гостиничного дворика. Иваныч, как не побежденный, но общипанный петух, гордо выпрыгнул из машины и громко заорал:

— Где этот дровосек?! Где эта сволочуга?! Где этот скотовоз?! Убью!

Все из присутствующих догадались с первой попытки, что речь идет, конечно же, о Руслане. Руслан медленно выполз из «красного монстра». На голове у него был все тот же шлем и весь его вид соответствовал душевнобольному человеку.

— А, вот ты где! — бросился на него с кулаками Иваныч, ударив его правой рукой сверху по шлему. — Ты знаешь, скотина, ты же почти убил нас! Хто же тебя, гад, так ездить научил?! Ты знаешь, как нас в кузове бросало? Я же думал, конец света пришел. Ты что, мало того, что дурной, так еще и глухой? Я же тебе орал сорок раз: «Стой! Стой! Тормози!» По крыше кабины ружьем бил, а ты, как ненормальный, так гнал, что из меня чуть душа не вылетела! Ух, душегуб ты, ненормальный!

Иваныч вновь замахнулся на Руслана, но мы перехватили его руку.

— Иваныч, Иваныч, ну все, ладно, успокойся. Живы и хорошо. Смотри, Валерич ногу поломал и в ванной уже виски пьет.

— Лёня, а ты где таких водил берешь? — приходил в себя потихоньку Иваныч, — такому доверься… Если выживешь через месяц, то считай повезло. Я тут подумал, что нас кто-то заказал. Вот гад, хотел душу из нас вытрясти. Ты понимаешь, мы этими ремнями привязаны, а он гонит. Нет, честно, думал не выживем.

— Так я же, как вы мне сказали, делал, — начал оправдываться перед Иванычем Руслан, — сказали музыку громко — я включил, зайцев загонять — я газу давал, Александрович сказал не слушать беседы — так я шлем надел. Все по инструкции.

— Тебе по инструкции хороших «пендюлей» надо дать, — Иваныч пригрозил кулаком Руслану.

— Иваныч, все, успокойся. Сейчас переоденешься, залезешь в ванну, ударим по вискарю и все образуется потихонечку.

— Да ты пойми, Лёня, — Иваныч снова стал заводиться, — я же к такому был не готов. Думали отдохнем, как говорит Валерич, «ту-ту на два дня и в Киев». Так мало того. Дальше было еще круче. Валеричу — повезло, его выкинуло, да и все. А я же от этих ремней отвязаться не могу. Как только супер-водила замедлил ход, я отвязался и выпрыгнул, слава Богу, удачно. Смотрю, вокруг ночь, ни души. С одной стороны поле, с другой — лес. Куда идти, не знаю. Телефон потерял. Страшно, непонятно.

— У, гад! — Иваныч снова замахнулся на Руслана. Его эмоциям не было предела, — короче, ночь, ни одной живой души, иду. Гляжу, какие-то глаза сверкают, ну все — волки. Мне конец. Я же не думал, чтобы перед тем, как на два дня в Одессу ехать, нужно завещание оставить. Теперь-то жена с любовницей переругаются. — Все громко засмеялись. Иваныч немного повеселел.

— Так что это, Иваныч, волки были? — удивился я.

— Да нет, — улыбнулся он, — не волки, Лёня, но не лучше волков.

— Может, инопланетяне? — пошутил я.

— Ты бы там точно не смеялся, — разозлился на меня Иваныч, — сейчас расскажу. Иду, вижу, глаза сверкают. Похоже, бродячие собаки. Иду мимо них, а одна мне мордой в ногу тычет, ну так я ее ногой бац, а она меня за кроссовок схватила, падла, и давай рвать его. Еле камнями от них отбился. Иду дальше. Прошел километров пять. Вдалеке горят огни. Похоже, село какое-то. Иду по селу, а навстречу мне какие-то пьяные мужики: «Слышь, дай, закурить». А, я им говорю: «Так не курю я». А, они мне: «Ах, да ты, гидота, еще и не куришь?» Ну, короче, немного поваляли меня. Часы «Breguet» сняли. Смотри, «фингал» поставили.

— Иваныч, надо было им напомнить про 27 статью Закона Украины о депутатской неприкосновенности, — зло пошутил я.

— Ну, я одному про неприкосновенность и напомнил, хорошо ему по морде приложил. Хоть и ночь, я их хорошо запомнил. Одного Сашко зовут. Надо будет, Лёня, как-то их найти и разобраться, по-серьезному. У, скоты! Если тебе надо будет в этом деле помочь, я прокуратуру подключу. Ну, то ладно. Да, иду дальше. Смотрю, село Белолесье. До автобусной остановки дошел. Хорошо, что в кармане пятьдесят гривен завалялись, а то пришлось бы милостыню просить. Видишь, Лёня, еще говорят, что депутаты хорошо живут.

— Иваныч, у тебя, никто из родителей контролером на общественном транспорте не работал? — решил подколоть его я.

— Лёнь, да у меня с пролетарским происхождением все нормально, — не подозревая подвоха, заверил меня Иваныч, — а что? Чего именно контролером?

— А от того, что кроме таких охотников, как вы оба, и контролеров в трамваях, так «обезбашенно» за зайцами никто не гоняется.

Мы все заулыбались. Было видно, что Иваныч успокоился и его усталость начала брать верх. Беспокойный день подходил к концу. Яркие краски одесского заката над крышей «Гостиного дворика» блекли. С моря доносилось свежее и прохладное дыхание ветерка. Пока Иваныч рассказывал свою страшную историю, ребята вынесли столик на улицу и засервировали его коньяком и фруктами. На запах коньяка и лимончика, прихрамывая и держа под рукой костыль, во дворик явился Валерич. Увидев друг-друга, депутаты обнялись, и мы уселись за столик, дабы отметить удачный конец «королевской охоты». Валерич с Иванычем несколько раз повторяли свои «ужасные» рассказы, периодически обкладывая Руслана матом. Я рассказывал одесские анекдоты. А затем мы пели одесские, украинские и русские песни. Иваныч тянул «Ой, мороз, мороз», Валерич — «По дорозі жук, жук, по дорозі чорний. Подивись, дівчинонька, який я моторний»27. Я пел одесскую «Как на Дерибасовской, угол Ришельевской». Потом мы все вместе затянули свадебную песню «Ой, Марічка, чічері...», к которой я добавил несколько куплетов от себя:

«Сплю, сплю, мені сниться,

Біля мене молодиця.

Я хапаюсь за грудки,

А це кури, петухи...»28

За застольем время летело быстро и вскоре стемнело. Депутаты остались отдыхать, а мы разъехались по домам. Утром я заехал за ними, чтобы проводить их в Киев. Мне было странно видеть их сказочно счастливыми после пережитого ими «бум-бокса» и не сложившейся «королевской охоты». На прощание мы обнялись. Валерич сказал, чтобы я не переживал, гипс всего лишь на две недели, что так весело и так хреново они еще нигде не гуляли. Иваныч на прощание задал крайне волновавший его вопрос, где же я взял такого водителя-дегенерата? Гипс Валерича меня вообще не волновал. Руслан, конечно, дурак. Если разобраться — они сами же ему инструкции давали. На следующий день я провел с Русланом серьезную беседу. Долго ему объяснял, что можно делать, а что делать нельзя. Завершив беседу, посоветовал ему искать другую работу. Кстати, в конце нашей беседы он сдуру сказал мне одну гениальную фразу, которую я запомнил навсегда: «Если бы я был таким умным как вы, Леонид Александрович, тот не был бы водителем».

Вот так! В таких-то муках и рождается народная философия. И попробуйте теперь это опровергнуть.

Перевод

1. Привет из Киева, столицы независимого государства!

2. Независимого от состоятельности.

3. Слушай, у меня к тебе просьба.

4. Ты все заранее знаешь.

5. Тут такое дело. Два депутата завтра вечером будут в Одессе инкогнито, без пафоса, немного отдохнуть. Прошу тебя, ты их встреть радушно, будь добр, окажи им честь и уважение, ну и все необходимое. Буду тебе очень благодарен.

6. Ну и что? Мы нашу машину с водителем тут оставим, а на твоей поедем.

7. Ага! Да здесь к нам такие красивые девчата заскочили, совсем не дорогие. Но я же, по большому счету, по этому, по водке, а Иваныч до сих пор слезть не может.

8. Так он где-то под кроватью спит, ну и что, так мы его сейчас быстро в сознание приведем.

9. Сейчас все сделаем.

10. Нет, нет.

11. Русик, тот еще вареник. Говорит, давайте ребята ко мне.

А мы ему, нет, нет, нам уже отдыхать пора.

12. Ну и что?

13. Леонид мы уже готовы. Можно ехать. Погода — солнышко, октябрь тут в Одессе теплый.

14. Как это, Леонид, ты не охотник?

15. Ну и что, совсем не охотился?

16. Ну и что?

17. Я тоже люблю, а птица как?

18. Да, крепкая зараза, ну и что, действительно как танк. Ну, мы сегодня постреляем.

19. Ну и что, где же эти ремни? Я уже готов. А где же эта дичь?

20. Ну и что, такими ремнями и слона тянуть можно. Иваныч, ну что, поехали, дичь стынет.

21. Леня, где вы?

22. Да, я, тута, в Татарбунарах, в больнице. Ногу сломал. Гипс наложили.

23. Ну и что, наложили гипс, но перелом не сильный. Я же не под своим именем, чтоб шума не было.

24. Ну, этот Руслан у тебя и припарок! Сели мы в кузов, ремни привязали да и начали гонять зайцев. Зайцев было где-то около десяти. Может, немного коньяка и перепили, но Руслан такую карусель нам устроил… Мы ему кричим: «Стой!» Дорога же, выбоины, буераки, а он музыку на полную врубил, шлем на уши натянул… Господи! Что это было! Мы как мячи в барабане были. Чуть не поубивал нас, зараза, я бум головой… Ой… Я, так что, отвязался и спрыгнул, а Иваныч в кузове тогда был, а где он сейчас, мне не известно.

25. Шути, шути. И так внутри гадко. Твой Руслан такой бум-бокс нам устроил.

26. Что там случилось? Что там такое? Звонит мне Иваныч и говорит: «Передай Лёне, что я на автовокзале в Одессе. На лавочке, где посадка на автобус, жду. Мобильник где-то потерялся». Мой телефон он на память знает, а твой забыл. Так что там у вас?»

27. «По дороге жук, жук, по дороге черный.

Посмотри девчоночка, какой я проворный».

28. «Сплю, сплю, мне снится,

Около меня молодушка.

Я хватаюсь за грудки,

А это куры, петухи».

В 1968 году Министром МВД СССР становится Н. А. Щелоков. Николай Анисимович, при всех его положительных и отрицательных качествах, сразу проводит реорганизацию и реформу Министерства. Как всегда бывает в таких случаях, на местах, в районных и даже городских ведомствах, все остается по-прежнему. Уровень интеллектуальных способностей сотрудников МВД оставляет желать лучшего. Об одном из таких сотрудников этот прикольный рассказ.

В 1974 году в Одессе, по улице Чижикова (Пантелеймоновская), как и сейчас, ходил трамвай двадцать восьмой номер. Единственная разница в том, что при пересечении улицы Ленина (Ришельевская) рельсы этого маршрута были проложены по правую сторону улицы Чижикова, а по левую сторону этой улицы в этом месте был сооружен постамент, на котором всегда стоял ГАИшник-регулировщик. Естественно, на такой пост всегда ставили молодых и рьяных инспекторов, которые во чтобы то ни стало всегда старались выполнить свой служебный долг. Утром один из студентов одесского мединститута ехал в трамвае двадцать восьмого маршрута. Звали этого студента Валентин Ефимчук. Студент, опаздывая на лекции, решил на малом ходу выпрыгнуть из трамвая, не дожидаясь остановки, чтобы сократить свой путь. После того, как он выскочил и перебежал мостовую, сзади услышал свисток. Перекресток на пересечении улиц Чижикова и Ленина всегда был переполнен транспортом и торопившийся на лекции студент-медик даже не мог предположить, что свисток разъяренного регулировщика адресован ему. Он быстро бросил взгляд на часы и побежал. Регулировщик, исполняя свои служебные обязанности, как ему казалось, бросился догонять убегающего студента. Студент оказался довольно шустрым бегуном и ГАИшнику удалось приблизится к нему только через несколько кварталов. Ничего не подозревающий студент запрыгнул в троллейбус. ГАИшник был упрям и пробежал за троллейбусом до следующей остановки. Догнав троллейбус, разгоряченный и запыхавшийся регулировщик настиг «преступника», схватив студента за рукав. Увидев милиционера, студент в растерянности начал оправдываться. Он начал объяснять, что он студент второго курса мединститута, что проездной он забыл дома, полагая, что проездные билеты проверяют совместно с милицейским патрулем.

ГАИшник объяснил ему, что он не контролер общественного транспорта, а сотрудник Госавтоинспекции и задерживает его за нарушение правил перехода проезжей части, для того чтобы выписать ему штраф. Молодой регулировщик стал заполнять квитанцию для оплаты штрафа, поинтересовавшись фамилией студента для занесения в протокол. Валя не хотел говорить свою фамилию, но что тут поделаешь... Решив подколоть ГАИшника, находчивый студент назвался Валентином Пенисом. ГАИшник выписал штраф на эту фамилию, грозно пообещав проверить оплату квитанции.

Через несколько недель упертый ГАИшник решил навестить студента-нарушителя и удостовериться в оплате штрафа. Он, переодевшись в гражданскую одежду, зашел в медицинский институт, на первую попавшуюся кафедру, где проводились лекции для студентов второго курса. Приоткрыв дверь учебной аудитории, он спросил у преподавателя, профессора кафедры отоларингологии Драгомерецкого: «Есть ли у вас Пенис?» Будучи настоящим одесситом, Владимир Дмитриевич Драгомерецкий не растерялся и ответил вопросом на вопрос: «У меня пенис есть. Скажите, а вас интересует именно мой пенис или кого-то из студентов, сидящих в аудитории?» Интеллигентный профессор вышел в коридор к юному служаке дабы разобраться в ситуации. После чего Валентин Ефимчук рассказывал всем своим друзьям, что из-за какого-то «пениса» он на полгода лишился стипендии.

Через несколько месяцев ГАИшник случайно встретил будущего медика на пляже. В этот раз уже ГАИшник подколол Валентина: «Видишь, вот как получается, один раз пошутил, а потом полгода даже не улыбаешься».

В советское время, невзирая на трудности и запреты тоталитарного коммунистического режима, политические ситуации, порождаемые им, одесские граждане умели «крутиться и вертеться». Одесситы всегда были предприимчивыми коммерсантами и талантливыми предпринимателями. Умели находить выход из любых трудных ситуаций и удивительно легко приспосабливались к любому режиму в стране, т. е. зарабатывать деньги в Одессе еще с дореволюционных времен люди умели. Поэтому одесситы могли реально менять профессию и мгновенно адаптироваться в бюрократическом пространстве СССР. Так, например, кандидат физико-математических наук мог стать модным парикмахером, а врач-терапевт — быстро переквалифицироваться в классного повара. Без дела одесситы никогда не сидели. В поисках заработка они брались за любую работу, которую либо вообще не умели делать, а иногда даже не имели ни малейшего представления о ней. В Одессе люди подстраивались под режим, навязанный властью, и с улыбкой на лице делали свое дело. В конце 1983 года генеральным секретарем ЦК КПСС стал бывший председатель КГБ СССР Юрий Андропов и гайки «свободным художникам» стали потихоньку закручивать. Один из тезисов бывшего шефа Лубянки требовал: «Ужесточения трудовой и производственной дисциплины…» Властолюбивые люди, находившиеся в городских и районных управлениях, этот тезис поняли как команду к действию. Были даже созданы отдельные «бригады», которые преимущественно в рабочее время ходили по кинотеатрам, кафе, парикмахерским и другим заведениям, паркам культуры и отдыха, общественному транспорту. Они вылавливали «несознательных элементов», которые нарушали трудовую и производственную дисциплину без каких либо оправдательных или объяснительных документов. Это коснулось многих одесситов. Так, например, один мой приятель Саша тихо и скромно занимался ремонтом автомобилей у себя в гараже и не просто автомобилей, а автомобилей иностранного производства. Саша, по кличке Сантана, не боялся брать в ремонт любую иностранную технику, от пылесоса и музыкального инструмента до автомобиля. Еще в юном возрасте Саша мог отремонтировать сложную музыкальную аппаратуру. Он хорошо паял, разбирался в микросхемах, занимался перемоткой трансформаторов, акустических головок и т. д. и т. п. Кличку Сантана Саша получил потому, что был музыкантом-гитаристом, кумиром которого был Карлос Сантана, а, если быть точнее, Карлос Аугусто Алвес Сантана — композитор-гитарист с мировым именем мексиканского происхождения, живущий в то время в загадочной и, как нас убеждали, «враждебной Америке».

Мой дом находился в самом центре Одессы. В переулке, который имел странное название — Ломаный. В двухстах метрах от моего дома находилось известное всем одесситам, злоупотребляющим алкоголем, заведение — вытрезвитель. Приведу историческую справку. Первый в России вытрезвитель открыл свои двери в Туле, в 1902 году и назывался «Приют для опьяневших». Народный комиссариат внутренних дел СССР переформатировал дореволюционное предназначение заведения в «погоню за выпившими и другими неблагонадежными». Так что получается, что в 1983 году Тульский вытрезвитель должен был отметить восемьдесят первый год со дня его основания, а одесский его «собрат» участвовать в «торжествах» по случаю… Ломаный переулок соответствовал своему названию в прямом смысле. В этом переулке можно смело, даже сегодня, снимать фильм о разрухе и гражданской войне. Внутри одного из двориков этого переулка мы купили себе небольшой частный домик из двух половин и принялись за его капитальный ремонт. Конец сентября. Тепло. Я сижу на скамеечке в своем дворике возле дома. Стук в калитку. Открываю. Передо мной стоит высокий, худощавый, со странным и притупленным взглядом в никуда, в неизменной джинсовой жилетке, мой старый приятель Саша-Сантана.

— Привет, — с улыбкой говорю я ему, — заходи.

— Привет, — отвечает мне Саша, доставая из кармана джинсовой жилетки пачку сигарет «Союз—Аполлон» и тут же закуривает.

— Да, не хило ты, Лёнь, устроился, — осматривая дворик, с некоторой завистью произнес Саша, — только заезд во двор узкий, а то можно было бы у тебя мастерскую спрятать. В переулок этот редко кто заходит, — выпуская из ноздрей дым, произнес Саша, — а сейчас знаешь как… Везде шныряют эти ищейки. Всех, кто отлынивает от работы на заводах, на фабриках, привлекают. На всякий пожарный, я у себя в гараже ремонт иномарок прикрыл. Соседи — сволочи «стучат». А у тебя было бы совсем не плохо организоваться.

— Да нет, — говорю я, — у меня здесь тоже пару «хороших» соседей есть. «Настучат», да еще и как! А эти придут и через десять минут накроют. Ты же сам видишь, какая сейчас ситуация.

— А ты, я как посмотрю, ремонтик закатил, — осматривая дом, завистливо произнес Сантана.

— Ну, да, — говорю, как бы оправдываясь я, — дом-то старый, ни воды, ни отопления, все удобства во дворе. С ремонтом левой половины отец помог, кое-как сделали, а правую — только сейчас собираюсь делать.

— Да, да. Угу. Вижу, вижу, — деловито начал постукивать рукой по стене Саша, — ты же, Лёнь, знаешь, я же на все руки мастер. Электропроводку проведу, отопление установлю, могу и по плотницким делам, и по сварочке — все подварю. Ты же видел, как я у себя, и автомобильчик подрихтую и глушитель подварю. Ну, давай, показывай, что делать? Мы же друзья. Я же с тебя по-дружески возьму недорого.

— Ну, не знаю. Электропроводку я уже провел, воду тоже, разве что отопление осталось… Газа здесь пока нет, вот думаю отопительный котел поставить, только не знаю какой.

— Да ты не беспокойся, — убеждал меня Саша, — я и котел подберу, и трубы найду, и радиаторы, все сделаю, договоримся, — Сантана по-дружески похлопал меня по плечу.

— А я тут нового Сантану разучил. «Снял» один в один. Теперь, только бы фирменную гитару купить и зазвучит точно, как у Карлоса.

Ничего себе, подумал я, получается это он хочет у меня подхалтурить и заработать на гитару и не просто на хороший инструмент, а, наверное, на Gibson Stratocaster. Два месяца назад, он мне поведал об этой своей мечте. Мечта, конечно, хорошая, но почему за мой счет? Вечером я посоветовался с женой, так как весь ремонт вела она, будучи главным прорабом и главным финансистом. В то время деньги у меня не залеживались и осуществление «глобальных» решений зависело только от нее. Проведя «верховный» совет, она вынесла вердикт, предоставив мне возможность выбора кого приглашать на установку отопления.

— Саша, конечно, не профессиональный мастер, но, как «Кулибин», он многое может, — сказала жена, не возражая против того, чтобы Саша подхалтурил у нас.

Она меня только предупредила, чтобы не было так, как с установкой канализации. Для прокладки канализации я пригласил своих знакомых, братьев Вову и Колю. Они, работая фотографами на свадьбах, попутно подрабатывали строительством. Когда они ко мне пришли проводить канализацию я договорился с ними за двести рублей. В то время это была стандартная цена. После того, как прокладка канализации была выполнена и мы торжественно нажали рычажок сливного бачка унитаза, вода успешно слилась по канализационным трубам, а они попросили у меня еще пятьдесят рублей. Жена, стоявшая рядом и наблюдавшая за запуском стратегического объекта, обеспечивающего естественные надобности, поинтересовалась, а за что еще пятьдесят? Братья-фотографы объяснили, что дополнительные деньги за то, что от унитаза в канализационную трубу был сделан уклон. Тут ко мне подошел мой папа, который был профессиональным строителем. Фотографы попытались и ему «повесить лапшу» на уши. Папа рассмеялся, назвав их «канализационными разводчиками», и дал всем понять, что если уклона из унитаза в канализацию нет, то унитаз превращается в простой тазик и вода из него никуда не уходит.

Через несколько дней Сантана привез ко мне сварочный аппарат и какие-то трубы, сразу попросив у меня задаток в сто рублей. Я поинтересовался у него, сколько будет стоить вся работа. Он снова заверил меня в том, что мы друзья и как-нибудь разберемся. Через пять дней он привез ко мне отопительный котел, который почему-то работал на керосине, хотя я ему такой не заказывал и взял еще двести двадцать рублей. При этом он попытался обрадовать меня, заявив, что с котлом мне очень повезло и достался он мне очень дешево, почти «на шару». Еще через некоторое время он привез во двор три секции «бэушных» чугунных батарей, утверждая, что нашел их всего за пятьдесят рублей. Вечером зашел ко мне папа и полюбопытствовал ходом дел по установке системы отопления. Я показал ему все, что завез Саша. Отец рассмеялся, сказав, что я, по всей видимости, открываю пункт по сборке металлического лома. Через несколько дней Саша привез мне большой тяжелый мешок, наполненный тремя десятками вентилей, гайками, сгонами, уголками и прочим. Все они были не новые. На мой вопросительный взгляд Санатана сказал, что лучше брать старые, чем те, что выпускаются сейчас, и взял еще пятьдесят рублей. Мой папа, заглянув в мешок принесенный Сантаной и осмотрев его содержимое, вновь рассмеялся, утверждая, что я ничего не понимаю в сантехнике. И это была правда. Оказалось, что добрая половина вентилей была предназначена для газовых коммуникаций. Еще несколько вентилей, как сказал отец, были сняты лет пятнадцать тому назад с пожарных машин. В конце концов он решил меня совсем «развеселить», пытаясь выяснить у меня, не собираюсь ли я профессионально заняться виноделием и самогоноварением, потому что ряд соединительных трубок в Сашином мешке были приспособлениями для производства вина. Через несколько дней пришел и сам Карлос Сантана, как я периодически называл его, Конрад Карлович. Саша всегда обижался на прозвище, которое я ему давал, но мне оно очень нравилось.

— Здравствуйте, Конрад Карлович, — поприветствовал я его, — ну, что, когда начнем отопление «лепить»?

— Вот, сегодня хочу все подготовить, — с Сашиного лица пропала его невозмутимая улыбка, — сегодня все размерю, а завтра, скорее всего, приступлю.

— Ты уже как три недели назад должен был приступить, — «наехал» я на него, — это раз, а два — это то, что ты свез ко мне металлический мусор, за довольно не малые деньги. Интересно, как это все будет работать, и как ты это все соберешь?

— Лёнь, нет, нет. Ты не беспокойся. Ты же знаешь, мы с тобой друзья...

— И никакого мошенничества? — не дал договорить ему я, — ловкость рук и никакого мошенничества?...

Саша, переминаясь с ноги на ногу, начал оправдываться:

— Ну какой же я мошенник? Послезавтра начну работать.

На наш разговор во дворе вышла моя жена. Жестко и безаппеляционно она предупредила Сантану, что денег он больше не получит до тех пор, пока система отопления не заработает, и что никакие старые утюги, трубы и прочий мусор сюда таскать не надо. Саша знал, что моя супруга Татьяна всегда очень четко и конкретно высказывает свои пожелания и требования. Саша заверил ее, что завтра с утра приступает к работе и ее не подведет. На следующее утро, ровно в десять утра, Сантана, с кучей каких-то приспособлений, инструментов прибыл для проведения сварочных работ. Я был искренне удивлен, когда после обеда заглянул в ту половину дома, где Саша проводил систему отопления. Незабываемое впечатление оставило у меня то, насколько Сантана был подготовлен и экипирован к таким работам. Кроме огромного количества инструментов, при Саше были пять видов защитных очков, несколько видов сварочных масок, несколько защитных касок, одна из которых пехотная. Сам Саша был одет в специальный комбинезон, напоминающий спецодежду солдата отряда химической защиты. Его огромные рукавицы были явно заимствованы у героических покорителей космоса, да и сам он одетый во все это облачение с газовой горелкой в руке напоминал Дарта Вейдера из нашумевшего тогда кинофильма «Звездные войны». Сантану всегда отличала какая-то странная, ненормальная харизма. Радуясь тому, что «Дарт Вейдер» не заметил моего присутствия, я поспешил удалиться чтобы не мешать производственному процессу и сражению Сантаны с чугунными радиаторами. Сварочными работами Саша занимался три дня. Во время своей работы он настолько погружался в роль Дарта Вейдера, с такой яростью набрасывался на все элементы системы отопления, что казалось, что его враг, Энакин Скайуокер, скрывается в трубах, радиаторах и других металлических конструкциях. Из окон дома, где шли «звездные войны», валил густой едкий дым, заполнявший все пространство двора. Из-за невозможности есть, пить, дышать начались скандалы с соседями. Чаша их терпения была переполнена и это привело к тому, что вечером они были готовы к восстанию, как на планете Набу. А претензия «скромной» и боевой женщины с банальным отчеством Илларионовна простиралась в область занятия сексом. Как только Сантана закончил свою работу, соседский бунт был мною прекращен путем мирного дипломатического и дружеского саммита, сопровождающегося совместным распитием спиртных напитков. Соседи возвращались к привычной, прекрасной жизни под песню счастливой Илларионовны:

«У сусіда хата біла,

У сусіда жінка мила,

А у мене ні хатинки,

Нема щастя, нема жінки.

А у мене ні хатинки,

Нема щастя, нема жінки».

Хотя,после Сашиной борьбы с системой отопления, лично моя хата была «біла», а стала «сіра». После окончания работ Сантана пропал на неделю. Я уже хотел его разыскивать, как он появился утром.

— Ну, что, Лёнь, будем сегодня пробовать котел запускать? — как всегда, с невозмутимым выражением на лице заявил мне Саша.

— Конрад Карлович, где же вы пропадали? — съязвил я, — целую неделю вас не было.

— Лёня, не называй меня, пожалуйста, Конрад Карлович, я же тебя просил. Да халтурка попалась небольшая. Два усилителя отремонтировал и японский магнитофон. Понимаешь, старые клиенты, нельзя было отказать. А ты же мой друг, ты меня поймешь.

— Значит, другу можно отказать, — разозлился я, — а старым клиентам нет. Конрад Карлович, я что-то не могу понять, ведь я за работу тебе деньги плачу не по-дружески, а ты все бросил и пропал. Через месяц начнется похолодание. Как тогда с другом разбираться будем? Ты вот эту свою «мельницу» запусти, пусть отопление дает и подрабатывай где хочешь, даже гинекологом.

— Все, все, все, чего ты шум поднимаешь, — оправдывался Сантана, — вот сегодня все запущу, отопление заработает, увидишь, батареи будут так греть, нельзя будет рукой прикоснуться. В этой половине дома будет так жарко, жарче, чем в Африке.

— Ну, да, — рассмеялся я, — ты еще скажи, что у меня здесь банановые пальмы расцветут, по ним начнут обезьяны прыгать, а в ванной крокодилы будут размножаться.

— Ну, пальмы не знаю, — деловито ответил Саша, — а градусов сорок будет. Я отопительную систему по своей новой, личной схеме собрал. Кое-что изменил, поменял угол стока и притока воды и обратку по дополнительному кругу запустил. Котел экономично работать будет и жара в доме будет такой, что ты меня еще благодарить будешь. Да, забыл тебе сказать, я эту схему новую с одним инженером разработал, так что надо будет ему еще дополнительно рублей пятьдесят дать… за помощь в разработке.

Я промолчал и подумал, вот наглец, я же видел, как он собирал систему отопления. Какая там экономия? Дай бог, чтобы этот котел вообще как-то заработал. Чтобы там Сантана ни рассказывал, но я то его знал не первый день и отопление он точно нигде не ставил. Сантана умел ремонтировать практически все, но если профессионально, то — ничего. Я мысленно себе представлял, как Сантана запустит котел, а радиаторы будут греть слабо. Жена поднимет скандал и скажет, я же тебя предупреждала, я же тебе говорила, чтобы ты брал профессиональных работников, занимающихся системами отопления. А ты кого взял? Пока я размышлял о грустном, Сантана пробовал запустить котел. Прошел уже час, когда я заглянул в дом. Сантана метался из угла в угол, от одного соединения к другому. В руках у него был большой разводной ключ. В одном месте он что-то откручивал, в другом что-то закручивал. В некоторых местах протекала вода, в углу шел пар, а внутри котла бушевал огонь. Создавалось такое впечатление, что Саша налаживал какую-то гигантскую паровую машину, дающую энергию машине времени из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию», изобретенной его тезкой Шуриком.

— Конрад Карлович, я смотрю, что-то у вас не получается, — зло подшутил я, — я смотрю, что у вас в вашей конструкции образовались какие-то бреши. Так что, Конрад Карлович, ваша «конструкция тепловой схемы» явно дала трещину.

— Все будет хорошо, все будет хорошо, — словами песни пытался уверить меня Саша, с нервно дергающимся лицом, — пусть лучше вылезет сразу, чем потом. Королев, между прочим, тоже не сразу ракету в космос запустил.

— Ну, положим, до Королева ракеты в космос никто не запускал, — опроверг я Сашину теорию, — а вот отопление до тебя в каждом доме кто-то ставил.

— Лёнь, вот увидишь, завтра все будет работать.

Я засмеялся.

— Саша, завтра, как завтра, но до конца недели ты закончишь?

— Да, до конца недели мы уже и забудем про это.

Я пожелал Саше удачи и поехал заниматься своими делами. В течение нескольких последующих дней я периодически наблюдал за Сашиной работой и, ничего не спрашивая, уходил. Наступил конец недели и в пятницу, после обеда, я решил серьезно поинтересоваться результатами Сашиной бурной деятельности. Я зашел в дом проверить его «произведение искусства». Он нервно курил и вдумчиво смотрел на секцию отопления, из которой ни пара, ни течи не наблюдалось. Создавалось впечатление, что он находится за пределами системы отопления в каком-то недосягаемом для себя мире.

— Привет, Саша. Я так понимаю, если уже нигде не течет и пар ниоткуда не вырывается, то можно сказать, что работа завершена?

— Да, — ответил отрешенно Саша, — работа, действительно, скоро завершится. Вроде бы все хорошо работает. А вот эта единственная батарея, почему-то холодная. А так все хорошо.

— Как это холодная? — удивился я, — ты хочешь сказать, что все хорошо и при этом не будет тепла? Помнишь, ты приводил в пример Королева? Представь себе, Королев отрапортовал Хрущеву, что ракета готова к полету и установлена на стартовом комплексе. Гагарин готов к полету и все идет по плану. Только ракета не взлетает, вот как бы и все.

— Ну, что ты привязался к этим ракетам. Это я так, к слову сказал, — обиделся Саша, — будут горячие батареи, не переживай. Я тебе точно говорю. Что-то я, видимо, не учел.

— Да, что-то в твоей новой технологической схеме не в порядке. Ты хоть воду в систему залил?

— Нет, нет. Ты пойми, я по новой технологии работаю, — Сантана пытался всячески оправдаться, — я же хочу, чтобы все было не как у всех.

— Саша, так ты этого уже добился, — не на шутку разозлился я, — у тебя действительно, получилось не как у всех. Отопление смонтировали, котел включили, а тепла — ноль. Вот и «изюминка» получается.

— Слово Сантаны тебе даю, завтра будет так горячо, что от тепла некуда будет деться, — сказал Саша и ударил со всех сил ногой по батарее. Скорчившись от боли, Саша взвыл.

— Ну, это ты мне уже второй раз обещаешь, — зло произнес я.

— Ладно, подождем еще немного, — выходя из дома сказал я.

Прошло еще несколько дней. Саша с утра до вечера занимался какими-то работами, что-то вкручивал, что-то выкручивал, переставлял котел, продувал трубы. Судя по всему, положительного результата не было. Дома назревал скандал. Каждый вечер жена включала «циркулярку» и «распиливала» мою голову пополам. Дескать, чего ты взял этого Сантану, надо было взять нормальных рабочих. Ведь я тебя предупреждала, ведь я всегда права и т. д. и т. п.

На следующий день, будучи не на шутку зол, я зашел к Саше. В комнате, где стоял котел, на стене я увидел большой плакат, который был прибит двумя огромными гвоздями. На нем была нарисована схема подключения и расположения отопительной системы. Под схемой были написаны какие-то символы из латинских букв, напоминающие математические уравнения. Никого не замечая и находясь в полной прострации, Саша сидел тупо уткнувшись в схему, обхватив голову обеими руками. Создавалось впечатление, что Саша пытается разгадать тайну египетских пирамид либо совершить подкоп из моего дома с целью покинуть страну и оказаться в Турции, либо разработать новое тепло-водородное оружие.

— Ну, что, Конрад Карлович, — громко произнес я, — как я понимаю, ваша «наука» завела вас в тупик? — Саша от испуга и неожиданности повернулся ко мне с отрешенным лицом.

— В твоих грандиозных изобретениях, видно, допущена какая-то ошибка, — продолжал я, — думаю, ты не учел, появившиеся из ниоткуда альфа- и бета- частицы. Такое впечатление, что тебя на базаре обманули и втюхали вместо котла ядерный реактор. Теперь нам что, надо ждать поражающего гамма-излучения? Теперь мне понятно, почему ты устанавливаешь систему отопления, облаченный в костюм химической защиты. Тебе понадобился мой дом для испытания новейшего оружия? Саша, ведь это не ремонт иномарок. Где ты берешь такие халтурки? Саша, нас посадят.

— Прекрати меня подкалывать, и без твоих подколов голова раскалывается, — разозлился Саша, — ты же видишь, я сижу и думаю, почему тепло по трубам не идет.

— Может, оно слишком тяжелое, Саша? — поддел я его.

— Все, мне это уже надоело, ты не даешь мне работать. Стоишь у меня над головой и мешаешь. Послезавтра я полностью сдам отопление, которое будет так жарить, что ты себе и представить не можешь.

— Так это же хорошо, Саша, — подбодрил я его, — теперь буду готовить на радиаторе яичницу.

— Хорошо, через два дня зайду.

Соседи в моем дворике стали перешептываться и посмеиваться, обсуждая между собой горе-тепло-сантехника Сантану. Насмешки дошли до Тани и она сама очень серьезно поговорила с Сашей. Он пообещал ей к вечеру следующего дня сдать объект под ключ, с горячими батареями. По этому поводу наша соседка Илларионовна даже накрыла стол, достала где-то буряковый самограй, а на закусь приготовила вареники с картошкой, соленые огурчики, сало с чесночком и настоящую одесскую фаршированную рыбу. Ровно в семь часов вечера Сантана, как и обещал, начал запуск котла. Я, моя жена Татьяна, Илларионовна и еще двое соседей с нетерпением смотрели за процессом запуска чудо-системы отопления. Правда, соседей больше интересовало не столько отопление моего дома, а ожидающая всех фаршированная рыбка с самогончиком и дымящиеся вареники. Сантана запустил котел и, к удивлению всех присутствующих, тепло пошло. Обрадовавшись вначале, Сантана в скором времени был расстроен и разочарован. Сверху, из соединения труб под потолком, прямо ему на голову и на его крутую джинсовую жилетку Wrangler, полилась тоненькой струйкой ржавая и теплая водичка, почти как из фонтана с писающим мальчиком в Пале Рояле. Раздался дружный и громкий смех. Сантана, как мелкий, нашкодивший пацан стоял оторопевший под струйкой воды. «Спутник» — детище Сантаны, не вышел на околоземную орбиту. Дабы отпраздновать неудачу Сантаны, все сели за стол. Виновник торжества был похож на новорожденного, подмочившего репутацию своих родителей. По-одесски выпили и закусили. Илларионовна хитро подкалывала Сашу в том, что он, будучи хорошим музыкантом, ремонтирующим автомобили и магнитофоны, не должен браться за систему отопления. Саша выпил несколько стопок злючей буряковой жидкости, осмелел и стал доказывать, что придуманная им новая технология позволяет экономно расходовать керосин в котле, поддерживая необходимую температуру батарей. Илларионовна все это саркастически «подтвердила», насмешливо сказав, что ко всем прелестям новой системы бесплатно прилагается теплый душ, как сегодня. В конце застолья, когда всех уже «развезло», Илларионовна спела песню специально для Саши:

«На гастроли, на рассвете хмуром,

Прибыл я в чудесный дворик ваш,

И пошел взглянуть к дворцу культуры,

Есть ли возле касс ажиотаж.

За билетами очередь,

В ней родители — дочери

Говорят о Леонтьеве, жаль, приехал не он.

Разве так улыбаются, разве так одеваются,

И поет не в кроссовках он

Этот самый Кобзон».

Я переспросил Илларионовну, почему эта песня посвящается именно Саше? Она объяснила, что Саша-Сантана здесь, как на гастролях. Ждали сантехника, а приехал не он, хотя и в кроссовках. В конце вечера все забыли, по какому поводу было закончившееся шумно и весело наше застолье.

Через некоторое время Саша приехал устранять недостатки «суперсистемы» отопления. Виной всему, как объяснил он, оказалась маленькая дырочка в трубе под потолком. Саша сказал, что он заварит это маленькое отверстие и через два часа все будет готово. Часика через три Саша вышел из дома. Попрощавшись со мной, он сказал, что система отопления работает хорошо, что он оставил ее работающей, дабы удостовериться в исправности, и завтра предъявит окончательную сумму расчета. В девять часов утра раздался звонок в дверь. Я сразу понял, что это Сантана. В такую рань только он мог прийти на работу, зная, что получит расчет. Мы вместе с ним открываем вторую половину дома и о ужас… На полу огромная лужа воды.

— Да, Саша, — говорю я, — расчета тебе не видать, как своих ушей.

— Лёнь, да здесь маленькая дырочка, я ее сейчас быстренько заварю, просто место там не очень удобное. Сегодня точно закончу.

— Ты с дырочкой как можно быстрее разберись и воду собери, — зло сказал я ему, — а то как бы не пришлось ремонтировать полы за твой счет.

Я вышел, громко хлопнув дверью. Шутки-шутками, друзья-друзьями, но вся эта кутерьма мне уже порядком надоела. Саша работал весь день и только поздно вечером ушел. Жена мне не давала покоя. Соседи смеялись. Папа говорил, что я дурак. От всего этого мне было не по себе.

Прошло еще несколько дней. Саша работал с утра до вечера. Было непонятно, сколько же времени можно заделывать какую-то дырочку. Прошло еще два дня. Саша продолжал работать круглые сутки. В конце концов у меня терпение лопнуло и нервы сдали. Зайдя в помещение на следующий день, я увидел следующую картину. Саша, как акробат, стоял на табуретках, поставленных одна на другую. На нем был страховочный пояс, зацепленный за трубу. Благодаря своему высокому росту он доставал до места соединения труб с тройником и варил газовой горелкой. На месте сварки была огромных размеров металлическая «груша», которая, по всей видимости, весила не мало, от чего даже прогнулась труба. Увиденное мною меня поразило и потрясло.

— Саша, что это такое? — спросил я его, указывая на металлическую «грушу».

— Ты понимаешь, что получилось, — начал оправдываться Саша, — эти трубы из высокоуглеродистого металла. Я эту дырочку завариваю, а вода все равно просачивается. Я еще больше завариваю, а вода все равно просачивается. Не знаю, что и делать. Металл, понимаешь, углеродистый.

— Конрад Карлович, — зло оскалился я на него, — может быть, это у тебя в голове дырочка? Тебе ее не нужно заварить? У тебя же в голове металл не углеродистый? Ты хоть как-то соображаешь, что ты делаешь? Ты же на эту дырочку килограмм двадцать металла наварил.

— Лёнь, Лёнь, я все исправлю, — попытался реабилитироваться Сантана, — мне главное, чтобы вода не текла.

— Да ты что, издеваешься надо мной? — я накалялся все больше и больше, — ты что, Конрад Карлович, сумасшедший? Эту вот хреновину ты варил пять дней? Ты что, скульптор по металлу? То же мне Сальвадор Дали! Что это ты здесь изобразил? Девочку на металлической «груше»? Как это произведение называется, «Металлическая груша» Карлоса Сантаны или «Фантазия полудурка-сантанатехника»? Сходи-ка ты в аптеку Гаевского и купи себе цитрамон, чтобы дырочка в твоей голове не «сифонила». Ты что мне здесь цирк на системе отопления устраиваешь? Не умеешь делать — не берись!

— Так я же целую неделю эту дырочку заделывал. Старался же. Лёнь, ты не нервничай. Я же говорю, высокоуглеродистый металл пошел. Не виноват я. Такой он мне попался.

— Ты полный кретин, Конрад Карлович, — я был разъярен и взбешен, — сходи к психиатру, подлечись. Надеюсь, ты не безнадежен. Заделай себе дырочку в голове, а потом берись за серьезную работу.

В течение получаса Сантана извинялся передо мной, обещая завтра все исправить.

— «Грушу» срежу, дырочку заделаю, «суперсистема» будет функционировать, как швейцарские часы в Африке.

Прошло еще несколько дней. Меня с женой пригласили на торжество. Перед уходом на день рождения я заглянул в «экспериментальную» половину дома. Сантана продолжал «обрабатывать» дырочку. Гиганскую металлическую «грушу» он спилил, пытаясь каким-то другим способом заделать течь. Он еще раз пожаловался мне на избыток углерода в металле. Я ничего не ответил, мысленно послав его куда подальше.

С торжества мы возвратились к часу ночи. Возле нашего двора стояли две пожарные машины. Увидев их, Таня воскликнула: «Ой, пожар!» Мы уже не вошли, а вбежали во двор. Пожар был потушен. Пожарные сворачивали шланги и готовились к отъезду. Крыша «экспериментальной» половины нашего дома, слегка дымилась и парила. Пожарный инспектор что-то дописывал в протокол. Поняв, что мы хозяева, подошел к нам. Он подробно объяснил, что причиной пожара стало выполнение сварочных работ с нарушением правил противопожарной безопасности. Это привело к тому, что прогорело деревянное перекрытие потолка и огонь перекинулся на всю чердачную конструкцию. Инспектор намекнул мне, что пожарные не превратили тушение во всемирный потоп. Из дома ничего не украдено. И предложил отблагодарить пожарных на свое усмотрение. Таня вынесла пожарным пятьдесят рублей и они довольные уехали. Рано утром приехал Сантана.

— Лёнчик, Лёнчик, просыпайся, — довольным голосом звал меня Саша, — я вчера вечером все закончил.

Я вышел во двор и увидел улыбающегося Сашу.

— Чего ты, Конрад Карлович, орешь? Соседи еще спят. Сегодня же воскресенье, забыл?

— Лёнчик, я хочу тебя обрадовать. Вчера я работал до позднего вечера и дырочку все-таки заделал.

— Браво. Аплодисменты. Ты идиот полный, — со всей злости заорал я, — ты дырочку заделал в трубе, а после тебя пожарные в крыше огромную дыру сделали. Теперь из той половины дома, где ты проводил свои эксперименты, можно изучать звездное небо.

— Какие звезды? — удивился Сантана, — какая дыра?

— Я тебе еще раз говорю, — ярости моей не было предела, — я думал, у тебя дырочка в голове, а у тебя там, целый люк открыт, как в башне танка. Да нет, в какой башне, башни-то у тебя нет. Ты, кран безбашенный, не чувствуешь запаха гари или не видишь, что части крыши нет? Раскрой глаза!

— А я здесь при чем? — оправдывался Сантана, — я крышу не трогал. Я к крыше не прикасался.

На наш скандал во дворик вышла Илларионовна. Глубоко затянувшись утренней сигаретой, она вмешалась в наш разговор:

— Саша! Лёня правду говорит, — сказала она ему, надевая кольца дыма ему на лицо, — ты, что не понимаешь, у тебя действительно «крыша» поехала. Мы все наблюдаем. Ты уже здесь полтора месяца варил-переваривал, сверлил-пересверливал. И в итоге? Пожалуйста, вам — чуть дом не сжег.

— Людмила Илларионовна, извините, не угостите ли вы меня сигареткой? — виновато опустив глаза, попросил Саша.

— Да ты же, шельмец, знаешь, что я на табачной фабрике работаю. В который уже раз у меня сигареты просишь? На тебе две пачки. Может быть, от никотина поумнеешь, — Илларионовна протянула Саше пару пачек сигарет.

— Я объяснял Лёне, — глядя виновато на Илларионовну, вполголоса промурчал Сантана, — что металл пошел какой-то в последнее время высокоуглеродистый, потому и возникли проблемки.

— Ха, ха, ха, — рассмеялась злорадно Илларионовна, — проблемки! Нет, вы только на него посмотрите. Еще шлангом от газосварки прикидывается. С таким сантехником, как ты, наши доблестные пожарные без работы не останутся.

— Вы знаете, — попытался замять ситуацию Саша, — у меня ведь тоже вечером было ЧП. Пока я здесь дырочку заваривал, из моего дома воры магнитофон вынесли.

— Не знаю, как магнитофон, — рассмеялась снова Илларионовна, — но мозги у тебя украли раньше.

— Лёнь, да ты не переживай, я все поправлю, — заерзал Сантана на месте, — мы с тобой друзья, ты со мной сейчас рассчитайся, еще сто пятьдесят рубликов дай, а я потом приду и все заделаю.

— Ну ты и наглец, — не выдержала Илларионовна, — Лёня, давай ему сейчас глаз украсим и ухо забьем. Подумать только, какой наглец! Мало того, что дом спалил, так еще за это денег требует. Друг называется. С таким другом хорошо дерьмо есть, ему больше достанется.

После финансовых разборок я договорился с Сашей, чтобы он пришел вечером. Этим теплым одесским воскресным вечером в нашем дворике собрались все соседи. Илларионовна быстро накрыла столик. Рыбка, помидорки, огурчики. Возвышающийся над закуской французский напиток синеватого цвета «Сам жэнэ» из свежих бурячков. На амбре будущего застолья к нам заглянул сосед Гриша. Старый моряк Гриша, занимавший на судне, с его слов, почетную должность помощника капитана по экологии. Всех интересовали функциональные обязанности этой должности. На самом же деле Гриша был уборщиком на теплоходе, паковал мешки с мусором и выкидывал их за борт. В общем, компания во дворике собралась веселая и дружная. Пришел мой папа, который высмеивал меня за идею взять Сантану с его суперсистемой отопления. Гриша рассказывал морские байки о дорогих заморских проститутках и запрещенных в то время американских долларах. Вскоре пришел Сантана. При виде его все дружно рассмеялись, усадили его за стол и налили несколько «штрафных» рюмок. Саша говорил, что он много не пьет, но Илларионовну это не интересовало. Она достаточно быстро довела его до полной кондиции. В конце застолья Саша бездумно повторял одно и то же: «Поймите, я не виноват, металл углеродистый», но на него никто не обращал внимание. Илларионовна спела одну из своих коронных песен «Чайхана», перефразируя некоторые слова из восточной песни:

«Наливай, чайханщик, водку

Вместо крепкого вина.

Я вам музыку сыграю —

Здесь всем нравится она!

На востоке и в Одессе

Что за небо без луны,

На востоке и в Одессе

Что за жизнь без чайханы.

Самогон идёт по кругу!

Одесситы смотрят в мир!

Рады гостю, рады другу.

Здесь застолье, но не пир!

Хоть бывает здесь и тесно,

Чайхана, ты — чудо-рай!

Чтобы песня стала песней,

Вместе с нами выпивай!»

После исполнения восточной песни все подняли рюмки и выпили за бедолагу Сашу, который уже спал.

— Ты знаешь, почему Люда спела эту песню? — папа решил еще раз меня подколоть, — это потому, что в словах этой песни есть главная идея — «чай-хана».

— Ты имеешь в виду, что в магазине есть проблемы с чаем, — рассмеялся я, — т. е. конец чаю?

— Нет, — рассмеялся папа, — это крыше твоей хана.

Веселье продолжалось до глубокой ночи. Музыка гремела на весь переулок. Звучали песни. Илларионовна, Гриша, я, Таня и даже наши дети плясали и веселились. Потом, как всегда в Одессе, пошли в ход одесские анекдоты. Некоторые из них вы сейчас прочтете.

Анекдот от моего папы

Англичанин пришел к врачу. Врач говорит ему:

— Вам осталось жить две недели, — англичанин стал продумывать и писать завещание.

Француз пришел к врачу. Врач говорит ему:

— Вам осталось жить две недели, — француз стал заниматься усиленно сексом.

Русский пришел к врачу. Врач ему говорит:

— Вам осталось жить две недели, — русский стал гасить проблему водкой.

Еврей пришел к врачу. Врач говорит:

— Вам осталось жить две недели, — как вы думаете, что после этого сделал еврей?..

Он пошел к другому врачу.

Анекдот от Гриши

Приходит моряк к врачу урологу и говорит:

— Был за границей, забежал инкогнито в секс-шоп, купил фалло-иммитатор, хочу, чтоб мое мужское достоинство было такое же большое.

— Хорошо, — говорит доктор, — вот вам микстура, индийская, но она дорогая, стоит пятьсот рублей. Пропьете месяц и будет так, как вы хотите.

Прошел месяц. Приходит моряк к доктору. Доктор спрашивает:

— Ну, как?

— Никак, — говорит моряк, — ничего не изменилось.

— Тогда, — говорит уролог, — даю вам еще сильнее таблетки. Они сделаны из кала игуаны, но дорогие, тысячу рублей. Пропьете и через месяц ко мне.

Приходит моряк через месяц.

— Ну как? — спрашивает доктор.

— Никак, — говорит моряк, — ничего не изменилось.

— Да, — говорит доктор, — даю вам очень сильно действующее лекарство. Оно сделано из слюны белого муравьеда, но стоит дорого, полторы тысячи рублей.

— Хорошо, — говорит моряк.

Прошел еще месяц. Моряк приходит к урологу.

— Ну как? — спрашивает доктор.

— Никак, — отвечает моряк, — все как и было.

— Слушайте, — говорит ему доктор, — вот, вы знаете, я вам не как доктор, а как человек, просто по-одесски скажу, зачем вам все эти таблетки, какое-то лечение, увеличение, деньги тратить, у вас же, в конце   концов, если что — фаллоимитатор есть.

Анекдот от Илларионовны

Стоит в Одессе, на Староконном рынке, моряк и продает двух попугаев, которых он только что привез из заграничного рейса. Проходит мимо него женщина и интересуется товаром.

— Сколько стоит этот попугай? — женщина указывает на попугая, который находится слева.

— Этот попугай стоит тысячу рублей.

— Ого! — удивляется женщина, — чего он такой дорогой?

— Этот попугай, — отвечает моряк, расхваливая свой товар, — говорит по-английски, выключает свет и воду, знает таблицу умножения и охраняет квартиру.

— Так, — отвечает женщина, — хорошо. А сколько стоит другой попугай?

— Этот попугай, — говорит моряк, — стоит гораздо дороже, две тысячи рублей.

— Ого! — удивляется женщина, — что же он умеет делать? Из-за чего он такой дорогой?

— Этот попугай только кричит и ничего не делает. Он просто шеф первого попугая.

Анекдот от меня

Приходит пожилая одесситка в ОВИР. Смотрит, стоит длинная очередь. Подходит она к мужчине в очереди и спрашивает у него:

— Скажите, как уехать в Израиль?

— Ой, тетя, — говорит мужчина, — записывайтесь в очередь. Ваш номер будет 2021. И ждать надо года три. При этом могут и отказать в выезде.

Тут подходит к тете респектабельная женщина и говорит:

— Вы знаете, за углом есть частный ОВИР. Вы пойдите туда, там нет партийных бюрократов и все гораздо проще.

Тетя интересуется:

— А что, в Одессе, в Советском Союзе есть частный ОВИР?

— Да, — отвечает женщина, — за углом.

Тетя идет туда, куда указала ей женщина, смотрит вывеска «Частный ОВИР г. Одесса». Она заходит туда и интересуется:

— Это ОВИР?

— Да, — говорят ей там.

— Я хочу уехать в Израиль.

В частном ОВИРе говорят:

— Нет проблем. Давайте документы.

Тетя спрашивает:

— А чем отличается частный ОВИР от государственного?

А там отвечают:

— В государственном ОВИРе вы сдаете документы, ждете три года и вам отказывают, а у нас вы сдаете документы, платите нам сто долларов и мы отказываем сразу.

В конце вечеринки «Одесский дворик» уже никого не волновал ни пожар, ни система отопления, ни другие невзгоды и проблемы, выпавшие на наши головы в те смутные и переменчивые времена.

Советского Союза уже давно нет, как нет больше и легендарных одесских двориков, очередей за колбасой и за водкой, нет проблем с выездом за границу, цензурой и другими трудностями той поры. Везде есть интернет и почти сто пятьдесят телевизионных программ в каждом доме. Доллары можно купить спокойно в любом обменнике, а в секс-шопы на переменах бегают школьники. А желанные «Жигули» уже давно не считают за автомобиль. Но стало ли нам легче и свободней жить? Довольны ли наши люди, которые разбежались по отдельным домам, квартирам, окунувшись в управляемую, рыночную систему недоразвитого капитализма? Конечно, мир движется вперед, инновационные процессы приводят в движение прогрессивные технологии. Старый мир и устои разрушаются, а вместо них приходят новые, основанные на нанотехнических понятиях, разграничивающие общность человеческих принципов, индивидуально разделяющих людей на отдельных, не соприкасающихся индивидуумов.

Содержание

Вся контрабанда делается в Одессе на Малой Арнаутской,

а парижская обувь в подвале на Молдаванке - 3

История КПСС, или Утренний мираж - 40

Абакан — Тайшет - 54

Сказания бывалого зэка

(история со слов Валентина Флекенштейна) - 91

И еще раз о личных водителях - 94

Прослужишь в ГАИ тридцать лет

и еще не такое расскажешь

(история со слов Василия Ревуна) - 99

Королевская охота - 102

Студент-медик

(история со слов Виталия Ивченко) - 125

Что общего между китайцами и ГАИшниками.

Одесские евреи шутят: «И те и другие питаются

при помощи палочек» - 128

Одесский Сантана с Лермонтовского - 133

Content

Яровенко Леонид Так все и было, или рассказы бывалого одессита