Мартин Винклер

Женский хор

Женский хор

Посвящается

Сандрин Тери и Оливье Монсо,

«моим любимым охотникам на драконов»,

и Н. Б. в благодарность за то,

что была моей «пациенткой Альфа».

Кто получает любовь и заботу,

Которые женщины дарят своими руками?

Кому знакомы боль и страдания,

Которые женщины вскармливают в своем чреве?

Кто слышит слова и плоть,

Которые женщины несут в своих песнях?

Бетти Борен, «Женский хор», 1973

Предупреждение

Эта книга — роман: персонажи, 77-е отделение, город Турман, его УГЦ[1] и происходящие в нем события являются вымышленными.

Но почти все остальное — правда.

М. В.

Увертюра

Что мне уже успели рассказать?

Не помню, ведь тогда мне это показалось невероятным, а сегодня кажется смешным…

Ах да!

Что я буду страдать. Потому что последнее слово всегда будет оставаться за ним. Что, если окажу сопротивление, он меня раздавит. Что, если я, напротив, сделаю вид, что мне интересно все, что он рассказывает, он меня замучает, ведь больше всего на свете он любит слушать себя. Что бесчисленное количество женщин — медсестры, экстерны, интерны — побывали в его постели. Что множество пациенток — наверняка самые соблазнительные! — тоже там перебывали и что против мальчиков он ничего не имеет! Что меня, с моей смазливой рожей (или, возможно, благодаря ей), он наверняка попытается затащить в постель. И что если мне повезет и я его не заинтересую, он превратит мою жизнь в ад. Короче, что он невыносим.

А также…

Что он постоянно всех учит. Плохо отзывается о коллегах. Действует опасно и необдуманно. Что он рискует, в том числе больными. Что он был очень дружен с Саксом, другим ненормальным терапевтом, который достал всех гинекологов УГЦ и который вкалывал с ним в 77-м отделении на протяжении многих лет, пока не уехал мерзнуть в Квебек (одним меньше!). Что вместе они написали книженцию об отношениях врача и больного и что после этого он сочинил еще одну, о контрацепции, которую с удовольствием обсудили все женские газетенки — видимо, журналисты, стоит их погладить по шерсти… Короче, что он о себе чрезвычайно высокого мнения и что ему наплевать на весь свет.

И наконец, что он замкнутый и болтливый, неискренний и прямой, агрессивный и мягкий. Одним словом, непредсказуемый. Более того, непостоянный. И что в кулуарах УГЦ его зовут Синей Бородой. Ему уже за пятьдесят, а он все еще играет в соблазнителя, отрастил бородку, которая далеко не всегда аккуратно подстрижена, и в любой момент готов уничтожить своего собеседника.

Эти подробности заставили меня рассмеяться, поскольку, честно говоря, мне на это наплевать. Это не моя проблема. Моя проблема в том, что декан заставил меня провести последние шесть месяцев пятого года интернатуры — мой «круг почета», как он выразился, широко улыбнувшись, чтобы меня приободрить, — в отделении этого типа, под его руководством, и это вывело меня из себя. Мне плевать на доктора Франца Карму, на его женщин и перепады настроения. Все это меня совершенно не интересует. К тому же мне уже пришлось провести год в родильных залах, и мне это осточертело; я видела, как Коллино, главный лечащий врач, предпочитавший гаптономию[2] кесаревым сечениям, извинялся, плача, каждый раз, когда ему приходилось делать эпизиотомию[3] девице, которая все равно ничего не почувствовала, когда он вонзил в нее скальпель, и очень радовалась, что все пошло быстрее и что у малыша щечки розовые, а не синие от долгого ожидания и обернувшейся вокруг шеи пуповины, что господин главный лечащий врач решает по совести, действительно ли ударами ножкой, которые он ощутил, когда ощупывал ее живот, малыш хотел сказать: «Я не спешу выходить из животика мамочки, снаружи очень холодно» или же: «Вытащите меня отсюда, черт побери; если я еще хоть немного пробуду в этой тюрьме, я или умру, или на всю жизнь останусь дурачком!» Таким образом, я достаточно насмотрелась на врачей нового поколения и хнычущих пациенток, с меня хватит. Мне надоело просить у них прощения, раздвигая им ноги, чтобы деликатно подхватить орущего липкого ребенка и плаценту. Мне хотелось делать руками совсем другие вещи.

Выходя из родильных залов, я всегда думала лишь об одном — как бы поскорее вернуться в операционный блок. Там женщины не кричат, не задают вопросов, они просто хотят, чтобы врач решил их проблему, выдернул опухоль, пожирающую их грудь, или проклятую матку, кровоточащую всеми своими фибромами, — и это всего лишь пустяк, самое интересное вот что: уменьшить размер груди с 95 В до нулевого, не оставив ни одного шрама, изъять шесть яйцеклеток из яичника, неспособного извергнуть их самостоятельно, оплодотворить in vitro[4] и затолкать в матку; или же самый смак — я только об этом и мечтаю с тех пор, как в первый раз увидела, как Жерар, заведующий отделением пластической хирургии, восстанавливает девственную плеву у одной несчастной идиотки, которая трахалась с четырнадцати лет, а в двадцать три захотела вернуть себе утраченную красоту, чтобы выйти замуж за богатого дурака и чтобы в первую брачную ночь он поверил в то, что этот раз первый для них обоих: для нее — с мужчиной, для него — с девственницей. Жерар умел их зашивать, как никто другой. Я с дрожью вспоминаю его улыбку и удовлетворенный монолог, который он произнес, затягивая последний узелок: «Ну вот! Теперь она у нее достаточно узенькая, чтобы он наткнулся на нее при первой же попытке; достаточно чувствительная, чтобы эта шлюха закричала, как будто это действительно первый раз; и достаточно хрупкая, чтобы порваться и начать кровоточить при первом же мощном натиске — не слишком обильно, но достаточно для того, чтобы на брачной простыне образовалось пятно. И если это произойдет, свекровь вывесит простыню на балконе… Короче, как раз то, что нужно, чтобы этот тип не лишился своей первой брачной ночи. Произведение искусства».

Последующие две недели я только об этом и думала.

Итак, на доктора Франца Карму, главного лечащего врача 77-го, женского, отделения, мне совершенно наплевать. Этот тип и его отделение меня не интересуют. Однако избежать встречи с ним мне не удастся: каждый интерн, выбравший в качестве специализации гинекологическую хирургию, должен провести по меньшей мере год в родильных залах (где, следует признать, я все же научилась как следует делать кесарево, а также — мне повезло, поскольку такое нечасто увидишь, — экстренную кровоостанавливающую гистерэктомию[5] женщинам, которые начали писать кровью после того, как произвели на свет свое потомство) и — вот это уже не так весело — еще полгода в строго врачебном отделении. Официально для того, чтобы «научиться устанавливать контакт с пациентами и оказывать первую помощь в экстренных ситуациях».

Я пыталась объяснить Коллино, что контакты меня не интересуют, сжимать ладошку больного — совсем не мой стиль, да и оказание первой помощи — не моя тема; я чувствую себя комфортно только с инструментами, скальпелем или электрическим хирургическим ножом, ножницами, иголками и нитками — короче, с чем-то твердым между пальцами, а он ответил, что так уж заведено и — глядя на меня сверху вниз — что, если я не хочу туда идти, мне остается только сменить специальность. Меньше всего мне хотелось терять время с этим Кармой. На то, что о нем говорили, мне было наплевать, и я решила в любом случае договориться с санитарками, чтобы можно было убегать в блок каждый раз, как представится возможность. Самое главное — не потерять сноровку.

Однако кое-что меня пугало. Парень, с которым я встретилась в интернатуре, рассказал, что Синяя Борода — которого также называли «гуру женского отделения», потому что, видимо, именно он придумал отделению название, — прогнал его без всяких объяснений на следующий день после приезда, после того как услышал, как тот подшутил над пациенткой. «Странно, — сказал он мне, — я ничего такого не сказал, ну разве что „вотдура“, а ему это не понравилось, я так и не понял, почему она начала хныкать, и Карма явился, как Зорро на скакуне, и выставил меня за дверь». После этого бедняга нашел себе новую работу, но привыкнуть к другой службе в УГЦ ему было очень трудно. Вот это меня по-настоящему беспокоило. Я узнала, что заведующий отделением, мелкий начальник, часто бывает в дурном расположении духа, что он упрям и, кроме того, злопамятен. Неудовлетворенный тип, вот и мучает интернов. А позволить прогнать себя маленькому шефу — даже совсем маленькому, такому, каким, несомненно, являлся Карма (поскольку его отделение — самое маленькое в УГЦ-Север), — значит распрощаться с карьерой в этой больнице или пойти пахать в отделение его заклятого врага, то есть в ад, потому что этот враг, разумеется, будет рад отметить, что его коллега «совершил ошибку, отделавшись от столь великолепного сотрудника», но не упустит ни малейшей возможности рассказать кому-нибудь о том, что этот сотрудник работать совсем не умеет — совершенно нормально, учитывая то, откуда он пришел, — и что, если «даже там» он не смог работать как полагается, это действительно…

Я рассказываю все это для того, чтобы объяснить, насколько неловко я себя чувствовала в тот день — первый день, серый бесцветный день февраля, — когда, истратив выходные, которыми я располагала, чтобы максимально отодвинуть это событие и попытаться всеми средствами найти другое направление (в отделение женской гериатрии[6], например: там, по крайней мере, не нужно тратить время на глупые вопросы пациенткам, они уже все равно не в состоянии на них ответить; или, на худой конец, в реабилитационное отделение, где калекам очень нужно восстановиться, чтобы самостоятельно держать костыль), в итоге я решилась пойти в… женское отделение (вот это да!), успокаивая себя тем, что это, как первые курсы лекций, всего лишь неприятный момент, который нужно пережить, и если бы было средство сбежать с подводной лодки (у меня было достаточно оснований добиваться должности заведующего, которая освободится, когда кто-то устанет пахать за гроши и перейдет в частную клинику, что бывает довольно часто), я бы эту возможность не упустила. Ведь иначе мне придется провести полгода среди баб, не имея возможности подержать в руках скальпель… Нет, об этом не может быть и речи.

Итак, в тот день я стояла у входа в материнско-детский корпус «Богадельни», УГЦ-Север города Турмана, коробки, построенной в семидесятых годах и с тех пор ни разу не ремонтировавшейся (впрочем, стоял вопрос о том, чтобы ее вовсе снести). За несколько дней до этого я уже заходила в акушерскую клинику, приносила документы и надеялась выведать у секретаря что-нибудь интересненькое, но не тут-то было! Она мне ничего не сказала, ну совсем ничегошеньки, разве только: «А… вы к доктору Карме! Как вам повезло, он такой хороший, вы увидите, вы у него многому научитесь», — да таким голоском, что мне захотелось влепить ей пощечину.

В самом дурном расположении духа я переступила порог отвратительной, вонючей гардеробной-клетушки (где все раздеваются вместе, медсестры, сиделки и интерны, как в стойле), чтобы оставить там свои вещи, но, увидев пару ярко-красных туфель-лодочек на верху металлического шкафа, поняла, что все гораздо хуже, чем я предполагала. Когда она в халате и пластиковых сабо, никогда не скажешь, кто это — медсестра или сиделка, а когда она переодевается в гражданское, чтобы пойти домой, ты видишь, что это всего лишь несчастная вульгарная баба. Белый цвет — он ведь как камуфляж.

Шкафчики на ключ не закрывались. Я не могла оставить там сумку для ноутбука и плащ. Я выбрала халат своего размера, прицепила к нему бейдж с надписью: «Доктор Джинн Этвуд, интерн» — и опустила в карман маленький, совершенно новый блокнот. Мне сказали, что Карма любит, когда его тирады записывают, что это льстит его самолюбию; поскольку я пишу очень быстро и хорошо разбираю свой почерк, я подумала, что мне это, наверное, поможет.

* * *

Сделав глубокий вдох, я толкнула двойную дверь длинного коридора, отделявшего роддом от гинекологического сектора 77-го отделения, женского отделения и Чистилища.

Стоя в пустынном коридоре, с головой, полной всех этих мыслей, с сумкой через плечо, с халатом, перекинутом через руку, я покачала головой и вздохнула от ярости и разочарования. То, чем занимаются в этом учреждении, — полная противоположность моим интересам и тому, что я делала до настоящего времени. Прийти сюда не было моим решением. Меня толкнули на это обстоятельства.

Я посмотрела на часы. Здесь мое опоздание никому не будет стоить жизни — в отличие от блока. Можно пойти попить кофе с подружками — там, наверху… Наконец я сделала глубокий вдох и сказала себе, что нужно идти. Я подняла воротничок, чтобы не возникло двусмысленности: я — интерн, а не какой-нибудь прыщавый недотепа экстерн. Я подняла голову как можно выше и пошла по коридору, пытаясь за сорок пять секунд, отделявших меня от двери, вспомнить все, что я знала о психологии цикла, об овуляции, месячных, обо всех этих проклятых женских делах, на которые мне на самом деле было плевать, но о которых мне предстояло вдосталь наслушаться. Черт!

В конце коридора я увидела двустворчатую стеклянную дверь. На пластиковый пол падал треугольный луч света. Сквозь одну из прозрачных створок я увидела загадочный силуэт и остановилась.

Потому что мне вдруг стало страшно.

Страшно, что я не знаю и не умею. Страшно, что не смогу. Не смогу сделать все так, как нужно.

Страшно, что оплошаю.

Что окажусь не на высоте.

За последние годы я узнала ужасно много нового, а теперь вдруг поняла, что не уверена, что что-то из этого осталось в моей памяти. Вспомню ли я? Поможет ли мне это хоть в чем-нибудь?

Я стояла и смотрела на дверь, и, когда причудливый силуэт зашевелился, ко мне вдруг вернулись все мои знания, как озарение, как вспышка.

Я открыла дверь и вошла.

Вторник

(Анданте фуриозо)[7]

Отделение

Все время спрашивай себя: «Чего он/она (от меня) хочет?»

Я оказалась в другом коридоре, длиной всего несколько метров, который завершался стеклянной дверью на улицу. На линолеум падал луч света. Справа я увидела две двери. Одна из них — дверь в туалет. Табличка на другой гласила: «Консультант вернется в десять часов». Слева от меня — регистратура, отгороженная от коридора стойкой с откидной дверцей. Дверца была открыта, и женщина примерно сорока лет — несомненно, это ее силуэт я видела сквозь стекло — положила на стойку сумку и, порывшись в ней, извлекла маленькую зеленую карточку, которую протянула женщине в белом халате за стойкой регистратуры.

За регистратурой, отделенный стеклянной перегородкой, находился зал ожидания без окон. Он был пуст.

Я вошла, и обе женщины обернулись ко мне.

Сорокалетняя кивнула в знак приветствия.

— Здравствуйте, — сказала секретарь, приподняв бровь.

На вид ей не было и тридцати. Черные волосы собраны в два хвостика. Почти на каждом пальце перстни, в ушах огромные серьги и пирсинг, пирсинг над глазом, кричащий макияж и ужасная татуировка в форме паутины на шее. Она напомнила мне персонаж из какого-то сериала, только я не могла вспомнить какого именно.

— Здравствуйте… — сказала я самым важным и неприступным тоном, на какой только была способна. — Я доктор Этвуд, интерн акушерства и гинекологии. Я должна приступить к своим обязанностям… Здесь.

Она как-то странно на меня посмотрела, пожевала жвачку и сказала:

— А… о'кей. Я — Алина, секретарь. Доктор Карма меня предупредил. Он скоро будет. Вам придется немного подождать, пока я занимаюсь пациенткой, хорошо?

— Хорошо.

В коридоре было душно. Я сняла плащ.

— В кабинете есть вешалка, — сказала секретарь, указывая на комнату, смежную с регистратурой.

Выдавив из себя улыбку, чтобы не показаться невежливой и не вызвать у нее неприязни с первой же минуты (секретарь отдела — это порой как жена начальника, настоящая стерва, гарпия, она может подсунуть ему твое заявление об увольнении в груду бумаг и заставить его подписать так, что он этого не заметит, — секретарши порой полные дуры), я вошла в кабинет. Он оказался намного меньше, чем я себе представляла. Вероятно, это была переоборудованная палата, каких в этой больнице десятки. В центре — деревянная перегородка, прикрепленная к двум металлическим рельсам и разделяющая комнату надвое. На стороне окна я увидела шкаф, письменный стол, кресло на колесиках для врача и два больших кресла для пациенток. На стороне двери — крошечный уголок для процедур с гинекологическим креслом на хромированных ножках; вдоль стены располагались шкафчики и раковина.

Вешалка, о которой говорила секретарь, находилась в шкафу напротив письменного стола. Открыв дверцы шкафа, я увидела его содержимое: справа — коробки, наполненные самыми разными вещами («хирургические зеркала», «компрессы», «перчатки», «наборы для взятия мазка»), слева — белые халаты на металлических плечиках. На нагрудном кармане первого халата я прочла: «Франц Карма, врач». Не «главный врач» или «заведующий отделением». Просто «врач». Пффффф…

Я повесила плащ на плечики, задвинула сумку в глубину шкафа, надела халат, который взяла в гардеробе, удостоверилась в том, что мой бейдж хорошо прикреплен, и вышла в коридор. Пациентка только что закрыла свою сумку и вошла в маленький зал ожидания, расположенный прямо за регистратурой.

Я подошла к стойке и молча остановилась возле нее. На синюю столешницу стойки секретарь положила список запланированных на утро консультаций.

77-е отделение. План.

Доктор Карма, 19 февраля, вторник.

8:50. Ивонн Б.: после ДПБ[8] + установка ВКС[9]

9:15. Колетт Е.: консультация

9:30. Дениз М.: консультация

И так еще десять — двенадцать строк.

Зазвонил телефон. Секретарша взяла карандаш и сняла трубку:

— Семьдесят седьмое отделение. Слушаю. Нет, мадам, вы позвонили в семьдесят седьмое отделение… Да. Понимаю. У вас есть чем записать? Я дам вам телефон отделения ДПБ, и вы запишетесь на прием… Да? (Кладет карандаш.) Вы совершеннолетняя? Консультация обязательна только для несовершеннолетних, но, если у вас есть вопросы, вы можете поговорить с консультантом перед тем, как идти к врачу. Да… Конечно… Понимаю… Только я думаю, будет лучше, если вы поговорите с Анжелой Пуяд, нашим консультантом. Нет, уверяю вас, она здесь совсем не для того, чтобы вас отговорить. Когда? О, это было давно, четырнадцать лет! С тех пор вы стали другой женщиной… (Улыбается.) Нет, никакого риска нет. Такое случается в жизни женщины… О, да… (Снова смеется.) Если вам после этого захочется поговорить о контрацепции, можете прийти на консультацию к нам. Ждать придется намного меньше, чем когда договариваешься со специалистами из города или врачами из акушерской клиники… Ну, десять — двенадцать дней… Нет, не больше. В экстренном случае вас примут в тот же день. Да. Конечно… Я даю вам номер?.. Пожалуйста. Меня зовут Алина, я секретарь. Если у вас возникнут вопросы, звоните! Пожалуйста. До свидания.

Она положила трубку и покачала головой.

Я посмотрела на часы. Пять минут десятого. Он назначил мне встречу на девять. Он опаздывал.

Не отводя взгляда от монитора, секретарь, должно быть, заметила мой жест и сказала:

— Франц скоро будет.

«Франц»?

Я промолчала.

— Чем планируете заняться потом? — спросила она.

— Что вы имеете в виду? А… Как специалист?

— Ммммм…

Я посмотрела на нее, поколебалась и наконец ответила:

— Гинекологической хирургией…

— Правда? Тогда зачем же вы сюда пришли?

Я не знала, что ответить. Энергично жуя жвачку, она скорчила гримасу.

— А… понимаю. Вам сказали сюда прийти…

Я промолчала. По какому праву эта идиотка меня осуждает?

— Вы уже принимали пациенток на консультации?

— Конечно. Но в основном в хирургии…

— А!.. Тогда вам придется поднапрячься. Но учиться никогда не поздно.

Она подняла голову и склонила ее набок. Никогда не видела, чтобы секретарь так на меня смотрела. Как правило, они держат дистанцию и скрывают свою враждебность, но этой, похоже, нравилось надо мной издеваться.

Сохраняя невозмутимость, я подошла к регистратуре, положила руку на стойку и сказала:

— Никаких проблем.

Она покачала головой, достала из кармана халата еще одну жвачку, завернула старую в бумажку, а новую закинула в рот.

— Отлично! Францу нравятся интерны, у которых есть свое «я».

«Франц». Они что, вместе свиней пасли?

— Неужели? — сказала я, яростно барабаня пальцами по стойке.

— Ага. То, чем здесь занимаются, совсем не так увлекательно, как извлекать матку или оплодотворять женщин, которым не терпится забеременеть, — громко сказала она. — Однако это не менее важно…

От этих слов у меня пропал дар речи. Ее лицо приняло более ожесточенное выражение.

— Простите мою грубость, но ведь вы пришли оттуда, — объяснила она, указав подбородком в сторону двери, — а у меня очень плохой опыт общения с такими, как вы.

Я уже была готова положить конец ее болтовне, объяснив, что я совсем не такая, «как они», но она повернула голову к двери, выходящей на улицу:

— А… вот и он!

Я посмотрела на нее в полном недоумении.

— Фр… доктор Карма. Я услышала звук его мотоцикла.

Через полминуты на уличной лестнице появился силуэт в плаще с капюшоном.

Ссутулившись, зажав в руке маленький серый рюкзак, он вошел и сказал: «Привет всем». Закрыв за собой дверь, он направился ко мне, фривольно подмигнул секретарше и улыбнулся ей, в ответ на что та радостно захлопала глазками, после чего указала на меня:

— Вот… доктор Этвуд.

Он посмотрел на меня и протянул мне руку:

— Доктор Этвуд, мммм… — В его низком, почти сиплом голосе я уловила ту же иронию, что и в голосе секретарши. — Добро пожаловать! Простите меня, я на секундочку.

И, не дожидаясь моего ответа, он отвернулся и вошел в кабинет.

В тот самый момент, когда он исчез, какая-то женщина, в свою очередь взлетев вверх по лестнице, распахнула входную дверь и подбежала к стойке, запыхавшаяся и смущенная:

— Я опоздала, мне очень жаль… У меня встреча с доктором Кармой.

Синяя Борода

Когда задаешь вопросы, не получаешь ничего, кроме ответов.

Пока Алина занималась пациенткой, я сделала несколько шагов в сторону кабинета для консультаций. Франц Карма снял плащ. Затем снял черный жилет, который был у него под плащом, свернул в валик, положил на полку шкафа и достал халат. У него был профиль хищной птицы, а также круглые очки, волосы недлинные, но всклокоченные и густая борода. Он отдаленно кого-то мне напоминал. Но я решила, что, должно быть, просто видела его фотографию в интернатуре.

Под жилетом на нем была рубаха с коротким рукавом; в нагрудном кармане я заметила три шариковые ручки. Он надел халат, застегнул кнопки, подхватил со стола почту, бросил два больших конверта в мусорное ведро, даже не вскрыв их, открыл пару других, извлек оттуда результаты анализов, быстро просмотрел, затем поднял голову и кивком пригласил меня войти:

— Входите, поболтаем!

Я вошла, закрыла за собой дверь и подошла к письменному столу. Он указал на кресла для пациенток:

— Садитесь!

Он подтянул к себе кресло на колесиках, сел и нажал на рычаг сбоку, чтобы приподнять сиденье.

— На каком вы курсе в вашей интернатуре?

— Пятый курс, десятый семестр.

— Вот те на! До пятого курса дотягивают только лучшие.

— Да. Я пройду здесь практику, а затем вернусь в хирургию.

Он достал из кармана странную шариковую ручку в форме шприца, наполненную красной жидкостью, и стал вертеть ее между пальцев.

— Хирургия — это ваш конек? — спросил он с полуулыбкой.

— Да, это мой конек.

— Мммм… И что привело вас сюда?

Его вопрос сбил меня с толку. После секундного колебания я решила ответить честно:

— Вы прекрасно знаете, что я должна провести полгода во врачебном отделении. Если бы я могла…

Он улыбнулся во весь рот:

— Я бы не пришла… Чему вы собираетесь здесь научиться?

Я подумала несколько мгновений и прочистила горло.

— Тому, что вы собираетесь мне преподать…

Он улыбнулся еще шире, хотя это едва ли было возможно.

— Мммм… И чувство юмора у вас есть, классно!

Я вытаращила глаза. Дело усложнялось. Я ответила так, чтобы все сгладить, не восстанавливать его против себя, а он воспринял мои слова как шутку. Я решила сменить тему:

— Говорят, вы извлекаете гормональные имплантаты.

— Ага. Это операция несложная, вы же знаете…

— Да, — усмехнулась я, — но гинекологи из акушерской клиники в этом вопросе отстают.

Он покачал головой и пожал плечами:

— Вы видели, как они это делают?

— Не было случая. Но в экстренных случаях, каждый раз, когда пациентка объявляет, что приехала в клинику, чтобы извлечь имплантат, у них меняется цвет лица…

— Да, как будто их просят обезвредить бомбу. Это досадно… — Он рассмеялся. — Она вылетает со свистом!

Тон, которым он это произнес, был мне ненавистен. Этот тип действительно считал себя центром вселенной.

— Итак, к делу! — сказал он, хлопнув в ладоши.

Поднялся, показал, чтобы я подождала, и вышел из кабинета, затем вернулся с графиком консультаций в руке:

— Прежде чем мы начнем, знайте, что каждую пациентку несколько раз спрашивают, не против ли она, чтобы на консультации присутствовал интерн: когда она записывается на прием по телефону, по прибытии в отделение, и я задаю ей этот вопрос в третий раз, когда приглашаю в кабинет. Я никогда не ставлю их перед фактом, ведь они в любой момент могут передумать. Они даже имеют право попросить вас выйти во время консультации.

— Правда? — спросила я, не сомневаясь, что он шутит.

— Правда, — серьезно ответил он.

Что он несет? Я уже видела врачей, которые просили интернов выйти из кабинета, чтобы они могли спокойно поговорить с подругой или любовницей или даже чтобы спокойно поглазеть на смазливую пациентку, но я никогда не слышала, чтобы врач выставлял интерна за дверь только потому, что так хочет пациентка! Как он собирается меня чему-то научить, если будет то и дело выгонять меня потому, что та или иная девица не хочет показывать мне свои ягодицы?

Он смотрел на меня поверх круглых очков.

— Вы хотите что-то сказать?

— Нет, мсье.

Он широко улыбнулся, но значения этой улыбки я не поняла. Он указал на мое имя на кармане халата:

— Этвуд… это английская фамилия?

— Англо-канадская. Мой отец родился в Торонто. (И вернулся туда. Пусть там и остается.) Но я там ни разу не была. (И даже если он станет меня умолять, это случится не так скоро…)

— Вы — родственница писательницы?

— Писательницы? — Что он несет?

— Маргарет Этвуд.

— Я ее не знаю.

С огорченно-снисходительным видом он склонил голову набок:

— Жаль…

Он несколько мгновений стоял неподвижно, глядя на меня, затем положил график консультаций на стол, развернулся и вышел.

Начало

Когда консультация превращается в беседу, гинекологический осмотр становится насилием.

Я поспешила за ним и увидела, как он подошел к стойке, взял небольшую белую прямоугольную карту больной, вошел в зал ожидания, назвал чье-то имя и вышел. За ним следовала женщина, через руку у нее были перекинуты сумка и шарф. Он пожал ей руку и указал на меня:

— Здравствуйте, мадам. Вы не против, чтобы наш интерн, доктор Этвуд, присутствовала на консультации?

Она посмотрела на нас, сначала на него, потом на меня, улыбнулась мне отчасти смущенно, отчасти глупо, покачала головой, пробормотала: «Конечно…» — и вошла в кабинет.

Он вошел вслед за ней, развернулся, указал на стулья напротив регистратуры, обитые клетчатой материей:

— Возьмите стул там.

Я взяла стул, вернулась в кабинет, устроилась между креслом Кармы и небольшой полкой с книгами, примыкавшей к перегородке.

— Чем могу вам помочь, мадам? — спросил он, кладя на стол небольшую белую тетрадь, карту больной.

Пациентка все еще стояла. Карма устроился в кресле на колесиках и снова предложил ей сесть.

Женщина положила сумку и шарф на кресло, села на другое, скрестила ноги, положила руку на стол ладонью вниз и вздохнула.

Она молчала, неуверенная, вперив взгляд в стол и как будто стараясь сосредоточиться на том, что собиралась сказать. Затем вдруг посмотрела ему прямо в глаза и начала рассказывать о своей жизни, очень быстро, не останавливаясь, как будто боялась, что он ее прервет. Она начала с матери, перешла на отца, мужа, за которого вышла замуж в девятнадцать лет, потому что так было нужно, о своей первой, второй, третьей беременности, о преждевременных родах и кесаревых сечениях, разрывах и щипцах, инкубаторе, в котором пролежал ее младший сын, и судорогах дочки, «моей третьей малышки, которая на самом деле — настоящий пацан».

Пока она выкладывала все, что накопилось у нее на душе, я ждала, что он вот-вот поднимет руку и скажет что-нибудь типа: «Успокойтесь, мадам, не все сразу, давайте по порядку, иначе мы так и не дойдем до сути», потому что если позволить заговорить себя с самого начала и выслушивать все, что хотят рассказать пациентки, на это и часа не хватит.

Но он ее не перебивал.

Пока она формулировала жалобу, подробно описывала причину, заставившую ее прийти на консультацию, пока перечисляла свои недуги и подробно объясняла, зачем пришла, — короче, пока она рассказывала ему о своих неприятностях, он перелистывал карту, извлекал из нее белые и желтые листки бумаги, разворачивал их и внимательно изучал один за другим. Сначала я думала, что он ее не слушает, но он произносил «Мммммм», когда она подбирала слова, чтобы закончить фразу, или «Да?», когда она останавливалась, неуверенная, и подтверждал те или иные сведения, которые она ему только что сообщила, указывая пальцем на строку в карте, исписанной каракулями предыдущего лечащего врача: «Да, я вижу, что вы лежали в больнице. Вам действительно прописали Fémorone».

Порой я замечала, что он угадывал конец фразы прежде нее, но, вместо того чтобы его произнести — это ускорило бы процесс, — он молчал, ждал, пока она договорит, и, если видел, что пациентка не находит нужных слов, предлагал ей слово просто так, мимоходом, с невозмутимым видом. Это мгновенно придавало ей новый импульс, и она продолжала говорить, отводить душу, изливать скучный перечень жалоб, рассказывать о своей жизни.

Я вздыхала и ерзала на стуле.

Она действовала мне на нервы. Они оба действовали мне на нервы.

Иногда, на какой-то фразе, он спрашивал: «Что вы хотите сказать?» или: «Простите, я не до конца понял…» Затем, в определенный момент, когда женщина бросила фразу незаконченной и посмотрела ему прямо в глаза, как будто прося продолжить и вместо нее произнести слова, которые она произносить не решалась, он выпрямился на стуле, наклонился вперед, поставил локти на стол, сложил ладони и спокойным, вкрадчивым голосом спросил, загадочно улыбаясь:

— Что вас беспокоит?

Он что, прикидывается ее мамочкой?

Она поколебалась, а затем пустилась объяснять, что то, что ее беспокоит, тревожит, мучает, терзает, не дает покоя, пугает, отравляет ей жизнь уже три дня, или три недели, или полгода, или пять лет… Короче, если честно, ей хотелось рассказать об этом раньше, но она не могла никому в этом признаться, или не решалась сказать об этом своему семейному врачу, потому что думала, что он поднимет ее на смех, или же ей было слишком стыдно, слишком страшно, слишком плохо, чтобы рассказать об этом раньше. Только сейчас с нее довольно, она больше не может.

Я тоже больше не могла! И мне все больше хотелось ее ударить.

А Карма сказал: «Понимаю».

И тогда она пошла напрямик, ей надоело крутиться вокруг да около, она знала, что у нее, знала, чего хочет, знала, чего ждет. И она стала рассказывать обо всем, о своей сексуальной жизни, о месячных, которые то приходят, то нет, о таблетках, от которых у нее на груди появились рубцы, об имплантате, с которым забеременела, о детях, от которых устала, о матери, которая постоянно твердит, что ей нужно уйти с работы, о муже, которому все время хочется тогда, когда у нее нет никакого желания, да и вообще ей от этого больно и она всегда слишком устает, чтобы думать об этом. «Почему у мужчин только это в голове?»

Я дошла до крайности, но старалась сдерживаться, чтобы не сказать: «Ну, знаете, мадам, женщины тоже бывают не лучше». Я надеялась, что она не будет продолжать в том духе еще несколько часов и что Карма не позволит ей этого сделать, что он в конце концов ее прервет, потому что я больше не могла и видела по списку, что после нее еще дюжина женщин с нетерпением ждут своего часа. Итак, если он своевременно не положит этому конец…

В эту минуту она резко остановилась и сказала: «Не знаю, зачем я вам все это рассказываю».

Я тоже не знаю, черт побери!

Он: «Потому что вам необходимо отвести душу…» — с улыбкой, ни капли не ироничной.

И она, растаяв, как будто он похвалил ее новое платье: «Да, что-то вроде того».

И тогда он сказал: «Хорошо, если я вас правильно понял… Поправьте меня, если я ошибусь, ладно?» Он добавил, что осмелится высказать свои предположения и объяснит ей суть ее проблемы. Осмелится высказать? Что он несет?

Он повернулся ко мне, протянул руку к полке, рядом с которой я поставила свой стул, достал журнал в твердой обложке и разложил на столе.

Это была серия стилизованных анатомических рисунков. Он указал на силуэт женского тела.

«Вот это — вы…» — сказал он, улыбаясь и наклоняясь к ней.

Она улыбнулась ему в ответ и подвинулась ближе к столу.

Кончиком шариковой ручки он указал на половые органы («Это влагалище, это матка, трубы, яичники»), перевернул страницу («То же самое, только крупнее») и объяснил, как яйцеклетка выскакивает из яичника и катится по трубам, поверхность которых выстлана ресничками, в то время как с другой стороны сперматозоиды с помощью своих жгутиков мужественно движутся навстречу яйцеклетке, и что зародышевая клетка может опуститься в матку только в том случае, если выстланная ресничками поверхность труб находится в хорошем состоянии, и что яйцеклетка оплодотворяется вот так, а имплантация эмбриона происходит вот эдак, как будто она может понять, о чем он говорит, не знаю, какое у нее образование, у этой женщины, но я бы удивилась, если бы она поняла…

Он, улыбаясь: «Понимаете?»

Она, улыбаясь: «Да, все ясно».

Я же сидела на своем клетчатом стуле, сгорая от ярости, я больше не могла этого выносить, я ничего не понимала, ведь Карма не смотрел каждую минуту на часы. Впрочем, я видела, что в начале консультации он их снял и опустил в карман халата, и создавалось впечатление, что время его совершенно не интересует. Более того, стоило ей приподнять пальчик или что-то неслышно пролепетать, он останавливался, говорил: «Да?» — и позволял ей задать вопрос.

Мне хотелось его встряхнуть, ударить, осыпать бранью — нельзя вот так позволять водить себя за нос. Но Карма был невозмутим, на меня почти не смотрел, как будто забыл о моем присутствии, он слушал ее, говорил с ней, он весь принадлежал ей, как будто они были одни в целом мире, как будто в зале ожидания не сидела еще дюжина женщин.

И пока длилась — чуть не сказала «консультация», но я не понимала, в каком именно вопросе он ее консультирует, скорее это была беседа двух подружек — болтовня, череда вопросов и ответов, подтекстов и нюансов, тревог и заверений, отступлений и вводных слов, без всякого намека на скорое завершение, я непроизвольно стала к ним прислушиваться, и то, что я услышала в его голосе, вовсе не было прямым вопросом, как меня учили, что вбили мне в голову, что мне настоятельно советовали делать; то, что я услышала в ее голосе, вовсе не было перечнем жалоб, упреков, требований, что мне столько раз описывали во время учебы («Сейчас в медицинских аудиториях девушки составляют большинство, так что вы, господа, которых отныне меньшинство, вскоре станете избранными из избранных, поскольку вы лучше, чем кто-либо другой, знаете, как трудно помешать женщине говорить!»).

И то, что они ткали вместе, вовсе не было глухим диалогом между неугомонной женщиной, которой хочется сказать все, но никогда этого не удастся, и загнанным мужчиной, которому бы очень хотелось понять, о чем она говорит. Нет. Это скорее напоминало…

Дуэт.

Импровизированный дуэт между начинающей танцовщицей и инструктором, который, улыбаясь, подходит к ней, кланяется и говорит: Вы позволите? Берет ее за талию и мягко увлекает в танец: Не бойтесь, я вам все покажу, все будет хорошо — и в два счета, три движения подбадривает ее: Все будет чудесно, доверьтесь мне, — и вот они уже порхают, он — без видимого усилия, она — ошеломленная своей нежданной легкостью и воздушностью.

Как во сне.

Я чувствую, что она не знает, что с ней произошло, реальность ли это или нужно ущипнуть себя, правильно ли, что она доверилась мужчине, который старается двигать ее вперед, не наступая ей на ноги, не ругая за то, что она наступает на его ноги, что спотыкается и останавливается, покраснев, а он, улыбаясь, подбадривает ее: Не извиняйтесь, прошу вас, вполне естественно испытывать стеснение, говоря обо всем этом с незнакомцем. И она, покраснев еще больше, смущенная, уже не знает, куда себя деть, она растаяла от такого терпения, дружелюбия и мягкости, исходящих от врача, это неожиданность, это чудо, это…

Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

И я снова почувствовала, как во мне просыпается гнев.

Потому что я вижу его, в его огромных сабо. Да, на первый взгляд он довольно вежлив, вполне тактичен, вполне деликатен. Даже чересчур. Но чудес не бывает. Он такой же, как все. Вся эта напускная любезность — лишь способ заговорить ей зубы. Я-то знаю, к чему он клонит. Я это отлично знаю: я видела множество таких, как он, я слишком часто видела, как они поступают, — все как один: грубые и вполне сносные, равнодушные и саркастичные, холодные и похотливые, ловкачи и садисты. Какой бы ни была их манера действовать, между минутой, когда они предлагают пациентке войти и присесть, и минутой, когда они захлопывают карту и откладывают ручку в сторону, у всех них в голове одна и та же цель: то, что профессора по-ученому называют, возведя палец к небу, «ключевым моментом любой гинекологической консультации» (вот черт!). Я вижу, что этот момент настал: он не отличается от остальных; они могут сколько угодно пытаться создать иллюзию, но мужчина — всегда всего лишь мужчина, его улыбка потухнет, он поднимется, не сказав ни слова, пройдется по кабинету, холодно бросит: «Раздевайтесь!», подойдет к коробочке с инструментами, вымоет руки и почистит ногти, пока она, оглушенная, упавшая с небес на землю, будет второпях снимать туфли и юбку, стягивать колготки и трусы, а потом подойдет к кушетке. «Ложитесь, — прикажет он, стоя по-прежнему спиной к ней, вытирая руки, — располагайтесь!» — и, пока она будет устраиваться, поднимать ноги и класть их на подставки, он наденет перчатку, встанет перед кушеткой, слегка небрежным жестом положит руку на ее коленку, заставляя пошире раздвинуть бедра: «Ну же, расслабьтесь!» — в то время как она, с бедрами, прилипшими к бумаге, будет извиваться, пытаясь забыться, внушая себе, что это — неприятный момент, который нужно просто пережить, а в это время он, без взгляда, без вздоха, молча и уверенно положит руку на низ ее живота, как будто для того, чтобы она не дергалась: «Ну, посмотрим. Не нужно так сжиматься, мадам!», возведет глаза к небу или вовсе зажмурится, как будто собираясь нырнуть, и одним махом введет ей во влагалище два пальца в перчатке, а затем, с подергивающимися веками или остекленевшим взглядом, без всякого интереса, с ртом, который то и дело кривится в едва уловимых гримасах, он будет шарить там, наверх, вниз, вправо, влево, иногда очень-очень медленно, с видом, одновременно сосредоточенным и отсутствующим: «Вы что-нибудь чувствуете?», иногда (и это меньшее из зол) очень, очень быстро: «А здесь?» — слишком быстро, чтобы успеть что-то понять. А скорее всего (и вот это действительно ужас), он запихнет свои пальцы ей во влагалище до упора и будет рыться там, в глубине, как будто желая спровоцировать, разъединить, вырвать что-то, как будто желая показать ей, что она ничто, что все женщины ничего не значат в его мерзких руках; он сбросит маску лечащего врача, маску нейтральную и доброжелательную, и откроет свою истинную сущность.

Он улыбнулся, отложил ручку в сторону: «Хорошо. Кажется, я понимаю, что с вами случилось…» — и мне захотелось крикнуть во все горло: Не трогайте ее! Не трогайте нас, по какому праву вы кладете свои грязные лапы на меня, на нее, на нас? Броситься на него, чтобы остановить… и, когда она услышала, как он сказал: «Ну, если хотите…», встала, как маленькая девочка, хорошо воспитанная и послушная, готовая со всем смириться в его мерзких лапах, а мне стало так плохо, что захотелось крикнуть: Нет, мерзавец! Она не хочет! Но в ту минуту, когда она собралась снять свитер, Карма поднял руки как будто в знак протеста, улыбнулся и бархатным голосом сказал:

— Нет, нет, прошу вас, сидите.

И она, озадаченная:

— Я подумала, что вы хотите…

— Вас осмотреть? Не сейчас. Спешить некуда! Вначале я хотел бы объяснить, что я об этом думаю. Посмотрим, не появятся ли у вас дополнительные вопросы. Впрочем…

И пока мое сердце оглушительно билось, я увидела, как он повернулся ко мне, положил руку мне на плечо и спросил:

— Мадемуазель… простите! — доктор Этвуд, у вас к нам вопросы есть?

Вопросы

У тебя такое же тело, как и у тех, кого ты лечишь.

Вопросы? Есть ли у меня вопросы? Конечно есть. Миллионы вопросов. На которые я надеюсь однажды получить ответ. На которые никто до сих пор не умел, не мог или не хотел ответить. И следовательно, никогда не отвечал.

У меня есть вопросы к моей маме, которая, я считаю, должна была быть рядом, чтобы объяснить мне жизнь и что меня ждет. Она была сделана так же, как я, разве нет? По крайней мере, я думаю, что сделана, как она. Или почти. Она должна была быть рядом, чтобы предупредить. Она должна была. Мне бы этого очень хотелось.

Мне бы очень хотелось, чтобы она рассказала мне о том, что произойдет.

Есть вопросы к школьным подружкам, которые, когда я спрашивала, всегда отказывались объяснить, почему та или иная девочка идет в туалет и выходит оттуда белая, как мел: «Ты слишком мала, тебе еще рано об этом думать!»

Вопросы к миру в целом, всему миру, к небу и аду, который начинается, когда это происходит с тобой в первый раз… Когда у тебя все утро болит живот, и ты спрашиваешь себя, что это может быть, и кровь, которая начинает течь без всякого предупреждения, стекает по бедрам, пачкает постель или трусы, ты говоришь себе, что сейчас умрешь, — почему это случилось именно со мной, сейчас, в самый неподходящий момент? Нормально ли, что это произошло только сейчас? Я думала, они не придут никогда, мне четырнадцать лет и у всех подруг они уже несколько месяцев, а я как идиотка: у меня кровь, мне больно, и я совсем не ожидала, что крови будет так много!

Вопросы к врачу, который лечил меня, когда я была совсем маленькой и который меня поцеловал, когда папа привел меня, чтобы тот посмотрел на мое горло, когда мне было трудно глотать, и который велел дать мне мороженое — от этого мне захотелось болеть ангиной каждые две недели; для меня это был Дед Мороз в белом халате — наверное, в перерыве между праздниками ему приходилось зарабатывать на хлеб! Только когда у меня они наконец начались, мне стало так страшно и так надоело каждый месяц истекать кровью, что я подумала: Если перестану есть, у меня больше не будет ни месячных, ни боли, — и хотя я ни секунды в это не верила, это сработало. Я перестала есть, и у меня прекратились месячные, одежда стала мне велика, и я перестала разговаривать. Заметив это, отец забеспокоился и отвел меня к мужчине в белом халате, который напоминал уже не Деда Мороза, а Фредди Крюгера, хотел положить меня в больницу, подселить к сумасшедшим. Папа сказал, что нужно подождать, пока мне не станет лучше, что я хорошо учусь и быстро выйду из этого состояния, в конце концов, половое созревание — это вам не фунт изюму, тем более для девочек. Но Фредди — с этим ничего не поделаешь, говорят, он был одержимый — выставил папу за дверь, остался со мной наедине и стал говорить, что если я буду продолжать в том же духе, то умру, и когда я, сама наивность, спросила, действительно ли так опасно ничего не есть (потому что, на самом деле мне не хотелось есть с тех пор, как умерла мама моей лучшей подруги, мне было очень грустно и еда казалась безвкусной, мне ничего не хотелось, но это не мешало мне вставать по ночам и есть шоколад), он выпустил когти и сказал: Не рассказывай мне сказки, я знаю, что у тебя, — и я поняла, что это — только начало фильма. Однако, как правило, если мне фильм не нравится, я встаю и выхожу, и, когда Фредди попытался меня удержать, папа сказал ему: Отпустите ее, мы сами разберемся.

Вопросы к учительнице, у которой я спросила, когда Химена из «Сида» говорила о своей девственной плеве, означало ли это, что она была девственницей, а учительница влепила мне оплеуху, сказав, чтобы я прекратила над ней издеваться, иначе она выгонит меня из класса. Тогда я еще не знала, что у слова «hymen»[10] есть другое значение. Откуда мне было знать? Эта дура нам ничего не объяснила!

Вопросы к преподавателям, вещавшим с кафедры, когда я только начала изучать медицину, и к лечащим врачам больницы, которые в ногу маршировали в коридорах, влетали в палаты и так же быстро вылетали обратно, бросив беглый взгляд, — и поминай, как звали. Впрочем, в большинстве случаев они не знали пациентов по имени, а что до объяснений, то на это у них не было времени, ведь они спешили в операционный блок.

У меня есть вопросы к женщинам, которые, с тех пор как я стала интерном, повсюду — в коридорах консультаций, в отделениях неотложной помощи акушерской клиники, в родильных залах, палатах, когда я совершала повторный обход по вечерам, и в операционном блоке, где их наконец усыпляли, — не переставали задавать мне вопросы, на которые я не могла ответить. Как будто я Господь Всемогущий или Его верховная жрица, как будто я могла объяснить то, что с ними происходит, только потому, что я сама женщина, как будто знала что-то об этом, как будто что-то понимала. Как будто я, не знающая, что происходит в моем собственном теле, могла догадаться, что с ними.

«Боль, которая появляется у меня в низу живота, доктор, как будто из меня вырывают внутренности, вот здесь, сбоку, в области правого яичника, там, внизу, где левый яичник, во влагалище, когда он пытается проникнуть в меня, она невыносима, это нормально?»

«Схватки, доктор, в бедрах, в спине, мне кажется, что он хочет отделиться от меня, он крупный, мне сказали, что это мальчик, потому что живот высокий, это правда?»

«Груди раздулись, соски потрескались, месячным конца не видно, губы сухие, целлюлит по всему телу и растяжки, я сильно похудела, и, тем не менее, у меня шестеро детей, вы понимаете меня, доктор, не так ли, с этим можно справиться?»

«Месячные прекратились, когда мне было семнадцать. У меня был шок после смерти брата, и с тех пор ничего, хотя до этого они шли как по расписанию и приходили на каждый двадцать девятый день или иногда на тридцать второй и время от времени на двадцать пятый, но каждый месяц я была уверена, что они придут, на третью пятницу или четвертый вторник, в зависимости от месяца, но это было до того, как мой брат умер, — и все прекратилось… Я дала себе три месяца, чтобы прийти в себя, и, когда рассказала об этом маме, она набросилась на меня, испугавшись, что я беременна. Я объяснила ей, что ни разу не спала с мужчиной, но она мне не поверила и насильно отвела к своему гинекологу, который осмотрел меня со всех сторон, запихивал свои руки и инструменты куда попало. Я была в ужасе, УЗИ и анализы, и в конце концов он сказал, что это идиопрактическое[11] явление, что ему нет объяснения, что это в моей голове или это необъяснимо, только я прекрасно знала, что мои яичники перестали работать из-за шока после смерти брата. Он был поваром и возвращался с работы однажды в субботу ночью со свадьбы, — и, как обычно, за городом остановил машину, его подхватил какой-то тип, а он не понял, что тип был пьян, его машина влетела в столб, и это несправедливо, понимаете, потому что водителю хоть бы что, а мой брат умер на месте, а поскольку мы были очень близки, это стало для меня шоком. Понимаете, у меня больше ничего не было, я больше ничего не видела, вы до меня такое у кого-нибудь встречали?»

Итак, есть ли у меня вопросы? Еще бы, черт побери! Да, у меня есть вопросы, и много: мои, вопросы других, те, которые я хотела бы задать и которые бы задавать не хотела — разумеется, я еще не все видела, я не могла всего увидеть, — и вопросы, которые мне задавали и которые я не хотела слышать, потому что от них у меня начинал болеть живот, да, у меня они есть, я могла бы составить для вас целый список, но я не знаю, сможете ли вы ответить на все мои вопросы сегодня, мсье. Их так много, что я не решаюсь их задать, потому что не хочу выглядеть глупо, не хочу вам докучать, не хочу, чтобы вы теряли время из-за меня и моих глупых вопросов.

Мазок

— Вопросы? — спросил Синяя Борода, сверкнув глазами.

Я покачала головой:

— Н-нет. В данный момент вопросов нет. Возможно, позднее…

Он улыбнулся так, как будто мне было двенадцать лет:

— Отлично. Не стесняйтесь спрашивать, если они возникнут…

За кого ты меня принимаешь? За умственно отсталую? Ты действительно думаешь, что я ничего не понимаю?

— Конечно.

Он посмотрел на меня и добавил:

— …и глупых вопросов не бывает.

Зачем ты мне это говоришь?

Он повернулся к пациентке:

— Хорошо. Вот, что я думаю…

И начал говорить.

* * *

Он пространно растолковал ей, что, по его мнению, следует из ее жалобы, проанализировав симптомы, сделав вывод из деталей, которые, вероятно, не имели никакого значения, но которыми она нас засыпала и отсортировать которые у него не было времени. Он объяснил ей, на анатомических картинках или с помощью нарисованной на скорую руку схемы («Простите, я плохо рисую») на оборотной стороне листка со списком консультаций на этот день, какое обследование он советует ей пройти: сдать мазок, проверить грудь и установить спираль — процедура, на которой он будет присутствовать.

Он несколько раз спросил: «Это понятно? У вас есть вопросы?» И несколько раз женщина ответила: «Все понятно, только я хотела спросить…», после чего пустилась рассказывать о том, как она боится гормонов, которые изменят ее тело: Мне не хочется ощущать себя не-так-как-обычно, со странным телом; А он большой, имплантат, А мой муж его почувствует?; или испугавшись за свою фертильность: А я смогу потом забеременеть? И каждый раз он отвечал спокойно, мягко, вежливо (но слишком, я подчеркиваю, чтобы это было искренне: он не может быть таким терпеливым, на свете не бывает таких терпеливых людей, никакой врач не может быть таким терпеливым с женщинами, тем более если он мужчина — или же это совсем не мужчина, — но после всего, что мне о нем рассказали, кажется, у него с этим все в порядке, разумеется, слухи преувеличивают, но в их основе всегда правда). И он ей снова объяснял — по второму, третьему, четвертому разу — то, что она еще не поняла, или не хотела понять, или боялась понять слишком хорошо, и он улыбался этой улыбкой, которая должна была показаться нейтральной и доброжелательной, но которая мне казалась невероятно манипуляторской, расчетливой, демагогической; если он улыбается во весь рот, так это не для того, чтобы ее подбодрить, но чтобы лучше усыпить ее бдительность, подчинить себе, чтобы она делала то, что он хочет, дитя мое.

Наконец, в последний раз спросив, есть ли у нее еще вопросы, и выслушав в последний раз ее ответ: Нет, все ясно, вы все очень доходчиво объяснили, он сказал: «Что же, тогда мне вас осматривать необязательно».

Она, видимо, не поверила своим ушам, но сказала: «Нет, нет, конечно, тем лучше, потому что, хотя это делать нужно, я это очень не люблю» — и негромко причмокнула губами, как будто хотела что-то сказать, но не решалась. А он, уже склонившийся над картой, чтобы сделать запись, поднял голову и спросил: «Да?»

Она: «Но, может быть, вам стоит взять у меня мазок?»

Он: «Когда у вас в последний раз брали мазок?»

Она: «Не знаю, это должно быть указано в карте…»

Он: «Подождите, я посмотрю… Два года назад».

А я: Пора бы уже повторить, моя цыпочка.

Но он: «Знаете, раз в три года — этого более чем достаточно».

А она: «Да… но я подумала, что это бы меня успокоило…»

А я: Да, я не согласна с его образом действий, но тебе не стоит его учить, милочка, если доктор тебе говорит — три года…

А он отложил карандаш, улыбнулся: «Никаких проблем», поднялся и исчез за перегородкой.

Несколько секунд я сидела неподвижно, лишенная дара речи, ошеломленная, потому что не понимала, что происходит. Она встала и начала раздеваться и складывать вещи на кресло, я услышала, как открылся и вскоре закрылся кран, но вдруг Карма высунул голову из-за перегородки и знаком показал мне подойти к нему.

Осмотр

Что ты делаешь?

И почему ты делаешь это так?

Пока пациентка раздевалась, я встала и прошла в другую часть кабинета, предназначенную для обследования. Стоя перед раковиной, Карма указал на пространство между перегородкой и гинекологическим креслом, затем подбородком указал на другой угол кабинета. Я поняла. Поскольку кабинки в кабинете не было, он хотел, чтобы пациентка спокойно разделась по другую сторону перегородки. Я скрестила руки на груди, прислонилась спиной к перегородке и стала разглядывать эту часть помещения.

Возле гинекологического кресла на хромированных ножках стояла приставная лесенка, далее следовал шкафчик с глубокими выдвижными ящиками, облицованными синим пластиком, шкаф, прикрепленный к стене, раковина, зеркало, хирургическая лампа на подвижной ножке, табурет на колесиках и передвижной стол, все эти предметы мебели стояли вплотную друг к другу, как кубики в коробке или игрушки в детской комнате, после того как в ней прибралась мать.

— А верх нужно снимать? — раздался позади меня голос пациентки.

Ну да, ведь твою грудь тоже нужно осмотреть…

— Нет, — ответил Карма. — Пока вам не исполнилось тридцать, грудь осматривать необязательно. Только если вас что-то беспокоит.

— Нет, нет, с грудью у меня все хорошо. — Она засмеялась. — Даже слишком хорошо. Иногда мне хочется, чтобы она была поменьше, но муж не жалуется, так что…

Ммммм, промычал Карма, тщательно намыливая руки, медленно, как это делают хирурги, склонив голову над раковиной. В зеркале, как раз над его взлохмаченными волосами, я видела движения раздевающейся пациентки.

Я слышала, как она снимает обувь, колготы, юбку, кладет все это на кресло, а затем я почувствовала, что она снимает трусы.

Если он поднимет голову, то сможет все рассмотреть.

Он поднял голову, но в сторону пациентки даже не взглянул. Наши глаза встретились, и я невольно покраснела.

— Вы уже устанавливали ВКС?

— Простите?

Он тщательно вытирал тыльную сторону ладоней.

— В-К-С, — медленно произнес он. — Внутриматочные контрацептивные средства. Спирали, например!

— Ну… Нет. Я хотела этому научиться, но каждый раз, когда присутствовала на консультации с одним из врачей акушерской клиники, у него не было времени дать мне попробовать.

Они, разумеется, хотели, чтобы я тренировалась на женщинах, спящих в блоках, только я этого не хотела.

Он вытер ладони, затем пальцы, один за другим:

— Но вы видели, как их устанавливают… Это дело нехитрое.

— Да… Нет…

Он бросил бумажные полотенца в мусорное ведро:

— Следовательно, вы сможете это сделать.

Он протер руки антисептической жидкостью.

— Ну… думаю, да.

Он достал из картонной коробки две полупрозрачные пластиковые перчатки:

— Хорошо. А мазки вы уже брали?

Я собралась ответить, но он отвернулся, так как пациентка робко направилась к гинекологическому креслу, одной рукой оттягивая блузку вниз, чтобы прикрыть лобок. Он указал ей на приставную скамеечку и положил руку на бумажную простынку:

— Не могли бы вы присесть?

Конечно, может! Разве у нее есть выбор?

Она посмотрела на него, на меня, очень неуверенно, задом взобралась по двум ступенькам приставной лесенки, села, подняла ноги, поколебавшись, положила ступни на подставки и легла. Карма достал из шкафа пластиковое зеркало, флакон с антисептической жидкостью и набор для взятия мазков, разложил все это на передвижном столике, зажатом между креслом и шкафом. Когда он подошел к пациентке, она лежала в неудобной позе, задрав ноги вверх, положив ступни на подставки и сгорбив спину на приподнятой части кресла.

Он осторожно положил руку ей на плечо и склонился над ней:

— Не могли бы вы сдвинуться немного ближе к краю?

Она уперлась в хромированные подставки и, виляя бедрами, стала продвигаться к краю кушетки.

— Еще немного… Я заставил вас позаниматься гимнастикой, не так ли?

— Да, — ответила она, тяжело дыша.

— Еще чуть-чуть… Отлично! Спасибо!

На другом краю кушетки под бумажным покрывалом угадывалась маленькая подушка. Карма достал ее — Не могли бы вы приподнять голову? — и подсунул под затылок пациентки.

— Ах! — удивленно воскликнула она.

— Так намного лучше, да?

— Да, спасибо…

— Пожалуйста.

Как же меня бесят их любезности!

Он достал из-под раковины табурет на колесиках, поставил его перед кушеткой, придвинул к краю кушетки столик на колесиках и уселся в треугольнике, сформированном бедрами женщины. Затем открыл металлический ящичек, стоявший возле кушетки. В нем лежал зеленый пластиковый лоток.

Он натянул перчатки и вскрыл пакет, в котором лежало гинекологическое зеркало.

— Я установлю вам зеркало, — сказал он, показывая ей инструмент, который держал в правой руке.

Он подал мне знак головой, который означал: «Встаньте за моей спиной, чтобы лучше видеть».

Он взял флакон с антисептической жидкостью и полил ею на гинекологическое зеркало, которое держал над лотком.

Кончиками пальцев левой руки, очень осторожно, он раздвинул — Простите! — большие половые губы пациентки, а правой рукой ввел зеркало во влагалище. Инструмент легко скользнул внутрь, но пациентка немного вздрогнула.

— Вам больно?

— Нет, — ответила она, — но мне это не нравится…

— Я вас прекрасно понимаю… Это никому не нравится.

Он повернул зеркало на четверть оборота и осторожно раскрыл створки. «Ой, простите, совсем забыл…» Он повернулся ко мне:

— Не могли бы вы мне посветить?

Я подняла глаза, схватила хирургическую лампу, зажгла ее, направила поверх его плеча, прямо на ось гинекологического зеркала.

— Там… все чисто? — спросила пациентка.

— О, боже мой, ну конечно! — ответил он, смеясь. — Почему там не должно быть чисто?

— Не знаю, столько всего об этом говорят, и потом, мой муж… я не всегда знаю, где… он шляется, понимаете, поэтому я и…

Он ничего не отвечал, он ждал. И покачал головой:

— Понимаю. Но, судя по всему, все в порядке. — Он взмахнул небольшой кисточкой для мазка, чтобы показать ее пациентке. — Итак, мы делаем мазок, вы ведь этого хотите?

— Да…

Почему он постоянно спрашивает у нее разрешения?

— Вы видите кончик ВКС? — спросил он у меня, указывая подбородком на шейку матки, там внизу, в глубине зеркала.

— Эээ… нет.

— Я тоже не вижу.

Проклятие! Придется делать УЗИ, чтобы проверить, не потеряла ли она его.

Но Карма невозмутимо улыбнулся:

— И это совершенно нормально, ведь я подрезал его очень, очень коротко. — Он поспешно взглянул на пациентку. — Так было лучше…

— Да, — согласилась она, рассмеявшись.

Почему это кажется им забавным?

Он засунул кисточку для мазка в зеркало, положил ее на шейку матки и повернул четыре или пять раз между большим и указательным пальцами, после чего осторожно извлек и поместил во флакон, наполовину заполненный жидкостью.

— А спираль может перевернуться? — спросила она.

— В матке, вы имеете в виду? Да, конечно, такое случается. Матка постоянно сокращается, так что ВКС может развернуться.

— Это плохо?

Я услышала, как пробормотала: «Ну конечно, придется его извлечь и вставить новое», но Карма, поморщившись, покачал головой и сказал:

— Вовсе нет. В перевернутом виде оно не менее эффективно. Медь или прогестиноген обладают контрацептивными свойствами и распространяются во всех направлениях. Но когда ВКС поворачивается, ниточку больше не видно, так что время от времени приходится проверять, по-прежнему ли оно в матке, не выпало ли.

— Ааа… — протянула женщина. — И как это делают?

Карма повернулся ко мне:

— Да, как это делают?

— Ну… с помощью УЗИ…

— УЗИ, ну разумеется! Отличный ответ! Вы переходите в следующий класс! Что вы думаете об этом, мадам? — спросил он, извлекая зеркало и помогая пациентке подняться. — Мы переведем ее в следующий класс, нашего маленького стажера?

— Конечно. Ей ведь нужно всему научиться!

Я посмотрела на них.

Наш маленький стажер? Но… да они надо мной издеваются!

«Этвуд!»

(Речитатив)[12]

— Спасибо, доктор, — сказала пациентка, пожимая ему руку. И, проходя мимо меня, добавила: — До свидания и успехов в учебе!

Она что, не рассмотрела меня как следует? Она думает, что я начала учиться на прошлой неделе?

Я вежливо улыбнулась. Карма проводил ее, после чего вернулся и встал передо мной:

— Вопросы?

Его подчеркнуто любезная улыбка была мне невыносима.

Если он думает, что сможет вырвать из меня всю подноготную, как из них…

— Нет. Вопросов нет.

— Все понятно?

— Все понятно.

Вид у него был немного разочарованный, но он продолжал улыбаться. Он секунду поразмыслил, затем вернулся в кабинет, положил карту пациентки, указал мне на кресло и предложил сесть.

Я присела на подлокотник кресла. Карма устроился на своем кресле на колесиках, склонился над картой и скрестил руки на животе. Он вдруг показался мне высоким и худым, почти тощим, хотя теперь старательно изображал из себя старого пузатого врача.

— Чему вы собираетесь здесь научиться?

И снова он застал меня врасплох. Я не знала, что ответить, мне хотелось дать волю чувствам и сказать: Я не хотела сюда идти. Я не должна здесь находиться. Я даже не должна находиться в Турмане, черт побери! В октябре прошлого года декан сказал: «Этвуд! У тебя есть все для того, чтобы занять должность руководителя клинической практики в акушерской клинике Бреннса, лучшей во Франции». Но все было занято. Мой руководитель позвонил декану Бреннса, которого знал уже сорок лет, и тот сообщил ему, что должность освободится в феврале. А пока он мог устроить так, чтобы пятый год я провела, заняв одно из свободных мест в Турмане, поскольку Коллино, заведующий акушерской клиникой, — один из его учеников. Я задалась вопросом, почему здесь так много свободных должностей, и теперь я это знаю. Коллино — маньяк. Он хочет, чтобы интерны прошли через все отделы. В том числе побывали на ДПБ[13] и плановых консультациях. Но меня совсем не радует перспектива просиживать здесь часами и выслушивать, как всякие клуши рассказывают о проблемах со своим «нижним этажом», ожидая, что их погладят по головке. И потом, меня раздражают ваша борода и торчащие вихры на голове… и ваш рот, который постоянно двигается, даже тогда, когда вы молчите, и ваша слащавая любезность, от которой так и веет фальшью. Но полгода прошли, и в Бреннсе не освободилось ни одного места, так что мне пришлось остаться на новый срок на своем месте, и это начало мне жутко надоедать, я вкалывала как сумасшедшая, и, даже если здешние хирурги не самые лучшие в мире, я стала одной из лучших, и мне бы очень хотелось ее заполучить, эту проклятую должность заведующей в Бреннсе, я достаточно долго для этого пахала. К счастью, Коллино меня любит, так что он меня наверняка поддержит. Но поскольку он уважает правила, он сказал, что, даже если я хочу заниматься исключительно хирургией, я недостаточно изучила медицину, и он подготовит мне очень хорошие рекомендации, но требует, чтобы я провела полгода или в родильных залах (нет, этого я больше не вынесу), или здесь, где я буду присутствовать на консультациях, видеть пациенток, два раза в неделю по утрам ассистировать на ДПБ. Поскольку в предпоследнем семестре я этого не сделала, нужно сделать это сейчас… если в октябре я стану заведующей, я сразу окажусь в операционном блоке… Он сказал мне это очень спокойно, но твердо, и я поняла, что отсечь это не смогу — даже очень острым скальпелем — и что без этого он не подпишет мое утверждение: он довольно щепетильный в таких вопросах… и даже невыносимый. Так вот, я позлилась, но подумала, что, если нужно это пройти, я проявлю терпение и возьму себя в руки, а потом подумала, что это пойдет мне на пользу — ведь эти часы работы более совместимы с Жоэлем, потому что его начало бесить, что я каждый день возвращаюсь домой поздно и регулярно остаюсь в блоке на дежурство, и я сказала ему, что скоро это кончится, что, как только я получу должность заведующей, все уладится. Я знаю, что он мне не очень-то поверил, но тут я ничем ему помочь не могла, раз уж он не понимал мою профессию, однако я попыталась ему объяснить, но он ничего не хотел знать — когда работаешь в строго установленные часы, вероятно, этого не поймешь. Когда я наконец должна была получить более спокойную должность, чтобы мы могли чаще видеться, он мне сказал, что проблема не в этом, и это меня настолько вывело из себя, я сказала, что мне плевать на его замечания, вздохи и нелепые требования и что ему лучше уйти, а он, вместо того чтобы извиниться, как ему следовало бы сделать, взял и ушел! Дурак! В любом случае все рухнуло, мы больше не разговаривали, и даже если целовались, как боги… почему я думаю об этом сейчас, ведь момент не самый подходящий…

Карма смотрел на меня своим полусочувствующим-полуиспытующим взглядом, но о том, чтобы ему обо всем этом рассказать, не могло быть и речи, ведь это его не касалось, а девушки, которые рассказывают о своих переживаниях, чтобы смягчить мужчину, — это не про меня, ведь я заканчиваю пятый год и я — интерн, у которого самые лучшие оценки в отделении и даже во всем УГЦ, так что черта с два. Я сделала глубокий вдох и ответила, глядя ему прямо в глаза:

— Честно говоря, меня интересует исключительно хирургия, но я считаю, что узнать немного обо всем остальном тоже полезно.

Я приготовилась к тому, что он застрелит меня взглядом, но он рассмеялся.

И я увидела, что один из его верхних резцов очень заострен.

— Здесь нужно как минимум научиться… — Он выдвинул один из ящиков металлического письменного стола, порылся в нем, не нашел того, что искал, закрыл его, открыл нижний шкаф, достал из него толстую книгу в яркой обложке и протянул ее мне. — Вот этому!.

Я прочла название: «Женское тело».

Я подняла голову.

— Это седьмое издание, исправленное и дополненное. Оно вышло в прошлом месяце. Если у вас есть адрес электронной почты, сегодня вечером я могу отправить вам PDF-версию, и тогда вы начнете читать ее сегодня и управитесь до конца недели. А в понедельник мы ее обсудим.

Я пыталась понять, шутит он или говорит серьезно, но, прежде чем я успела что-либо сказать, он поднялся и вышел. Я услышала, как он вызвал следующую пациентку.

Я пролистала книгу и почти сразу положила обратно на стол. Шестьсот страниц, испещренных мелкими буковками. Он что, действительно думает, что я стану это читать?

Таблетки

Пациенты — персонажи вовсе не второстепенные.

Они учат тебя твоей профессии.

— Здравствуйте, мадемуазель. Не позволите ли вы нашему интерну, доктору Этвуд, присутствовать на консультации?

Я вскочила на ноги. Карма ввел в кабинет молодую женщину лет двадцати трех — двадцати пяти. Она посмотрела на меня, на него, снова на меня и замялась:

— Ну… ладно, почему бы и нет?

— Садитесь, прошу вас.

Она нерешительно направилась ко мне. Я отошла в угол, к своему стулу. Она положила сумку на одно из кресел для пациентов.

Карма прошел передо мной, встал за столом, повернулся к пациентке и, все еще стоя, повторил:

— Садитесь, прошу вас…

Она присела на краешек кресла.

— Чем могу вам помочь?

— Ну… я пришла к вам… потому что… мне плохо от моих таблеток.

Я улыбнулась: Ну, это не проблема. У нее болит грудь, или у нее кровотечения, или ее тошнит, или у нее ощущение, что она поправилась, но все это у нее в голове, потому что ей противно смотреть на целлюлит на бедрах, но, бедняжка моя, разве ты еще не поняла, что такой создана? Что бы ты ни делала, какими густыми слоями ни накладывала бы на свои бедра кремы и гели, все останется как есть, это вовсе не из-за пилюль, а потому, что это несчастное состояние женщины с болями перед месячными, гиперчувствительными грудями, кровью на трусиках; а мигрени, а прыщи, а… Ну, ты довольно миленькая, я заранее знаю, что он тебе скажет, он сделает вид, что смотрит в свою толстую книгу, подыскивая тебе новые пилюли, но это лишь обман, это совершенно не нужно, ты просто потерпишь, или же в течение первых месяцев тебе будет лучше, и я готова поспорить, что ты вернешься, потому что на подбородке появятся два лишних прыщика, на руке два лишних волоска — и все снова повторится. Я повернула голову к нему, уверенная в том, что он сейчас сделает — я уже видела стольких гинекологов, которые это делали в акушерской клинике или когда я заменяла медсестру в клинике Сент-Анж, — он запихнет руку в выдвижной ящик стола, достанет рецепт, откроет большую красную книгу, спросит: Какие таблетки вы обычно принимаете? «Minibaise»? Ах, неудивительно, что вы их больше не переносите, я пропишу вам «Maxinique», это таблетки последнего поколения, и все мои клиентки ими очень доволь… Но нет, я увидела, как он положил руки на стол, склонился к ней, соединил ладони и сказал:

— Расскажите мне все…

* * *

И, ничуть не удивившись, она начала рассказывать.

Свою жизнь.

С самого начала.

В общих чертах и мельчайших подробностях.

Как будто ей было больше нечего делать, и нам тоже.

А он ее слушал. Почти не перебивая.

И ничего не записывал. И не смотрел на часы.

А время шло. Шло. Шло. И конца этому не было. Стрелка часов бежала по кругу, а за дверью был целый мир, и если так будет каждый раз, я никогда не успею на летучку по онкологии в час дня, нужно ему сказать, что я хочу туда пойти, чтобы поговорить о IV стадии, которую я оперировала на прошлой неделе, но которая отказывается от химиотерапии под предлогом того, что хочет быть в форме на свадьбе своей дочери, которая состоится уже через три недели. Нужно найти способ дать ей понять, что дело срочное, ее муж выглядел слишком встревоженным и не мог убедить жену в том, что рак груди с метастазами по всему телу — не шутка, но если Карма проводит столько времени с каждой девкой, которая приходит к нему на прием, то я не… И когда это наконец закончилось, он написал в карте два слова и закрыл ее. И начал с ней говорить. И я не понимала ни слова из того, что он ей рассказывал, настолько я была на нервах, разочарована и разгневана тем, что меня вот так водят за нос. И в довершение всего он не запустил руку в выдвижной ящик, не достал рецепт, не открыл большую красную книгу… и ничего ей не прописал!

* * *

— Большое спасибо, доктор, — улыбнувшись, сказала пациентка.

Она вышла из кабинета. Он последовал за ней, положил карту на

стойку регистратуры, собрался взять другую белую карту, лежащую сверху, но внезапно отдернул руку, показал, чтобы я вошла в кабинет, вошел сам, закрыл за собой дверь, прислонился спиной к стене и, убрав руки за спину, посмотрел на меня:

— Что вы думаете об этой консультации?

Чтобы не взвыть, я стиснула зубы. Это третья девушка, которая приходит к нему и жалуется, что ей плохо от ее таблеток. Если так будет каждый день на протяжении шести месяцев, я подохну.

— Она не произвела на меня никакого впечатления.

Он внимательно посмотрел на меня, нахмурив брови:

— Вас ничто не удивило?

— Нет… У этой девушки ничего серьезного.

Он скрестил руки на груди:

— О чем она нас попросила?

— Она сказала, что больше не переносит свои таблетки. Это очень простой случай. Можно было уложиться в пять минут.

И не тратить полчаса на бесполезную болтовню, но я ему этого не сказала — я была в бешенстве, но еще не сошла с ума, и это неважно, что он меня бесит с самого первого дня…

— Правда?

Он склонил голову набок и указал на кресла для пациентов:

— Садитесь.

Он устроился в своем кресле на колесиках, положил локти на стол, соединил ладони и спросил:

— Что именно вам не нравится?

Я усмехнулась, настолько он был нелеп. Я положила руку на стол и, желая дать ему понять, что хватит шутить, сказала:

— В какую игру вы играете?

Улыбка исчезла с его лица.

— По-вашему, я играю?

— Понятия не имею! В любом случае, хочу вам сказать, что я — не одна из ваших пациенток. И ваши методы мне непонятны.

— Очевидно. Потому что я не играю в доктора…

— Что?

Его лицо стало твердым, и он зарычал, как бульдог, готовый укусить:

— Я поступаю не так, как все так называемые профессиональные врачи, которые считают себя влиятельными лицами и принимают мужчин и женщин в презрительной и авторитарной манере. Когда лечишь, нельзя вести себя как судья… Или как полицейский. Каким врачом хотите быть вы? Целителем или полицейским?

Я почувствовала, что покраснела до ушей от ярости и разочарования. За кого он себя принимает? Я окончила институт пять лет назад.

— …и не надо рассказывать мне о том, как принято работать у вас. Я начал читать ваше досье, но оно настолько безукоризненно, что я его тут же захлопнул. Вся информация, которую вы зазубрили наизусть, чтобы сдать экзамены, либо устаревшая, либо неполная, либо недостаточная, либо ошибочная. А зачастую и то, и другое, и третье сразу. На этих проклятых французских факультетах врачей уродуют до такой степени, что, получив диплом, они воображают, что знают все и им больше нечему учиться.

Черт! Хватит читать мне мораль! Если бы у меня был выбор, меня бы уже не было в этом городе, в этой клинике, а уж тем более в этом отделении. Если он думает, что…

— …и речи быть не может о том, чтобы продолжать в том же духе, мадемуазель. (Он сделал ударение на слове «мадемуазель».) Так что давайте заключим мир. То, что вы обо мне думаете, меня не интересует. У вас нет передо мной никаких обязательств. Но у вас есть обязательства перед пациентками, которых здесь лечат. Итак, первое: или вы будете вести себя подобающе…

Я негодующе выпрямилась:

— Но я не понимаю…

— То есть без вздохов, иронических улыбок и обидных замечаний, вроде тех, которые вы произносите про себя, но так громко, что их слышно за километр… Или вы уйдете отсюда и постараетесь объяснить Коллино, почему я вас прогнал. Наверняка он найдет, куда вас пристроить до тех пор, пока вы не получите свою должность заведующей в Бреннсе, Париже или черт знает где еще.

Откуда этот мерзавец все знает?

— Итак, я повторю вопрос: чему вы собираетесь здесь научиться?

Я посмотрела на него. Он не шутил. Но нельзя позволить ему загнать себя в угол. Если я стану сопротивляться, он меня прогонит. Итак, я проглотила слюну, а вместе с ней свою ярость.

— Как можно большему, мсье.

— Отлично. Тогда измените свое поведение.

— Что… вы имеете в виду?

— Не судите женщин. Слушайте их.

— Но я их не сужу…

Он устало покачал головой.

— Пациентка, которая только что была здесь, о чем она нам рассказывала? — спокойно спросил он.

Я хотела ответить: «О своих таблетках», но его взгляд меня остановил. Я так и осталась сидеть с открытым ртом, ничего не сказав.

Вдруг он достал из выдвижного ящика блок бумаги в линейку, поднялся, дал знак следовать за ним, вышел из кабинета, пересек коридор и открыл дверь кабинета напротив:

— Присядьте здесь и напишите все, что вы почерпнули из этой консультации. Когда закончите, зайдите ко мне.

Затем, не сказав больше ни слова, он втолкнул меня в кабинет и оставил там одну.

Отчет

Ты увидишь, друг мой, способна ли я составить отчет в надлежащей форме, эта девка вывела меня из себя, но я, тем не менее, услышала большую часть ее стенаний, и это пока еще не улетучилось из моей головы, а ты… ты ведь даже не задал ей вопросов, это грубейшая ошибка, но у меня, друг мой, у меня феноменальная память, я запоминаю все, так что, если ты думаешь, что загнал меня в тупик, ты ошибся, ты попал пальцем в небо, и я не доставлю тебе удовольствия вышвырнуть меня вон.

Я бросила тетрадь на заваленный стол, устроилась поудобнее и стала яростно писать.

* * *

Женщина, 28 лет, общее состояние хорошее, среднего роста, вероятно, небольшой избыточный вес.

Половая зрелость: не знаю. Она об этом не говорила. Ах да, он спросил, когда у нее начались месячные. «Э… в двенадцать? Я была в пятом классе». У меня, например, они начались, когда мне было почти пятнадцать, и подружки все время приставали ко мне, повторяли, что мне нужно к врачу, а я их посылала к черту, не могло быть и речи, чтобы старый хрыч меня лапал. Впрочем, я была очень довольна, что их у меня не было, когда подружки об этом говорили, я бесилась, у меня не было времени на эту чушь, и в тот день, когда это со мной случилось… Разумеется, это произошло в спортивном зале, мы играли в баскетбол, я обожала баскетбол и была вся потная, пот лил с меня градом, и вдруг Карина сказала: «Осторожно, у тебя начались», — и я никак не могла понять, о чем она, пока она не указала на мои бедра, и я увидела, что то, что по ним стекало, было не потом, а кровью, и я подумала, что умру со стыда, убежала в раздевалку, и, когда посмотрела на себя в зеркало, я себя возненавидела, а подружка моего папы, девица, с которой он тогда встречался, сказала с облегчением: «Теперь ты женщина, дорогуша, когда твой отец сказал мне, что у тебя их до сих пор нет, я подумала, что они никогда не придут!» Я готова была убить эту дуру, я больше никогда не надевала шорты, и у меня пропало всякое желание играть в баскетбол, где соперники только и делают, что пялятся на твои бедра.

Гинекологические анамнезы: Ну, здесь мне почти нечего написать, поскольку она не перечисляла все микозы, вагиниты, вульвиты и другие радости, которые случаются, как только дамы начинают позволять себя лапать всем кому попало… и даже раньше… Она сказала только: «Я пью таблетки с четырнадцати лет». Не понимаю, зачем девчонки начинают так рано спать с мужиками; и в двадцать-то лет от этого мало удовольствия, а уж в четырнадцать!

Акушерские анамнезы: ДПБ в семнадцать лет (неудивительно, если начинаешь трахаться раньше, чем успела вылезти из материнских юбок…), первая беременность в двадцать один год — кесарево сечение (страдание плода во время схваток), повторное ДПБ через пять месяцев. (Она что, не умеет предохраняться, эта идиотка? Какие же они тупые, все до одной… Да и мужики у них не лучше…) Третья беременность за двенадцать лет. (Сколько же ей лет?) Двадцать восемь. (Она выглядит гораздо старше. Уставшей и несчастной.)

Семейные анамнезы: Отец жив. Мать умерла от рака яичника. Братьев-сестер нет. Других случаев заболеваний раком в семье нет. И одного вполне достаточно.

Патологические анамнезы: отсутствуют.

Актуальное лечение: отсутствует.

Имя лечащего врача: он не спросил.

Повод для консультации: Ах, ну вот мы и дошли до самого главного. «Мне плохо от моих таблеток». Это просто как дважды два, у них спрашивают, что их беспокоит, и все они называют одни и те же симптомы: боль в груди, или же «слишком обильные месячные, это меня утомляет», или «у меня слишком скудные месячные, мне кажется, что живот остается раздутым, когда они заканчиваются, как будто из меня не все вышло», или «у меня кровотечения в середине цикла» — но, дорогуша, если пьешь таблетки, то цикла нет вовсе! Ваш врач должен был вам это объяснить, понять это совсем нетрудно, но, видимо, об этом знают еще не все… Ну, по крайней мере, вы об этом точно не знаете… Но мне не нужно так злиться. Что она сказала, когда другой врач, лучший из лучших, попросил: «Расскажите мне все…»?

Не помню.

Я отложила ручку. Посмотрела вокруг. Эта комната была больше, чем кабинет Кармы. На стенах висели плакаты и множество поучений.

Любить — значит защищать.

Контрацепция, сексуальность: у вас есть вопросы? У нас есть ответы.

Любить человека — значит говорить с ним.

СПИД — не приговор.

Слева огромный шкаф, встроенный в стену и забитый бумагами и огромными пакетами с бумажными салфетками. На письменном столе — буклеты, бумаги, журналы и коробки с бумажными салфетками. В выдвижном ящике, который открыт с правой от меня стороны, коробки с таблетками, спиралями, презервативами, мужскими и женскими, и бумажные салфетки. Должно быть, в этом отделении часто простужаются.

Очевидно, я сидела в кабинете консультанта.

Что я уже знаю? Что здесь два консультанта. Женщины, молодая и старая. Что молодая, поди узнай почему, глупее, чем старая, что она задает им, женщинам, взбучку, когда они приходят сюда плакать, потому что не думали, что могут оказаться в положении.

Мне интересно, что бы она сказала, эта пациентка, если, вместо того чтобы сидеть напротив доброго доктора Кармы, вежливого, доброжелательного, вдумчивого, она бы оказалась здесь, с этой гадиной-консультантом, которая наверняка вышла бы из себя.

Я отлично представляю себе, как неловко она бы себя чувствовала. Что? Вам еще нет и тридцати, а уже две беременности, два аборта, и вы пришли поплакать из-за того, что больше не переносите свои таблетки? Что за чушь?

Зазвонил телефон. Я подскочила от неожиданности. Посмотрела на аппарат. Поколебавшись, сняла трубку. И услышала хриплый голос Кармы:

— Еще не закончили? Вы что, весь день будете писать?

— Еще пять минут…

— Поторопитесь!

Он положил трубку.

Я бы его убила. Теперь мне ни за что не вспомнить, что ему рассказала эта чертова пациентка.

Просьбы

Они чувствуют себя виноватыми потому, что терзаются сомнениями.

Если ты их обвиняешь, значит, у тебя сомнений нет.

Я вышла из кабинета консультанта. Дверь кабинета Кармы была закрыта. Коридор пуст. Секретарь куда-то ушла. Я чувствовала себя полной идиоткой: с тетрадкой в руке, как ученица, которая пришла сдать письменную работу и обнаружила, что учитель ушел, не дождавшись ее. Я подошла к стойке. Сквозь стеклянную перегородку регистратуры я увидела в зале ожидания трех женщин. Одна из них шумно вздыхала, демонстрируя свое нетерпение. Другая зевала, и я тоже стала зевать. Вдруг зазвонил телефон.

Я не двигалась с места. Телефон зазвонил во второй раз. Я посмотрела вокруг. Она придет. Она должна прийти. Она должна быть на своем посту, здесь, и отвечать на звонки, это ее работа. Но телефон все звонил и звонил. После четвертого звонка я перегнулась через стойку и сняла трубку:

— Э… семьдесят седьмое отделение.

— Здравствуйте, мадам, мне бы хотелось записаться на консультацию к доктору Карме.

Я подняла глаза на стеклянную дверь. Судя по всему, секретарша и не думает возвращаться.

— Э… Не кладите трубку, я поищу график консультаций.

Я опустила глаза на стол, увидела огромную тетрадь в черной обложке, на которой был написан текущий год. Я схватила ее, открыла и стала листать. На каждой странице сверху было указано имя врача, консультировавшего в тот или иной день. Я заметила, что Карма принимает каждый день, кроме четверга. И не пропускает ни одной консультации. Я думала, врачей здесь по меньшей мере два или три.

— Когда вы хотели бы прийти на консультацию?

— Как можно скорее… У меня кровотечение не прекращается.

— Что вы имеете в виду?

— Месячные начались восемь недель назад и никак не заканчиваются. У меня болит низ живота, совсем нет сил, поэтому мне бы хотелось, чтобы доктор Карма прописал мне что-нибудь, чтобы это закончилось…

Черт, она совсем свихнулась! Такое по телефону не решают.

— Если у вас не прекращается кровотечение, мадам, вам нужно срочно прибыть в отделение неотложной помощи, где вам сделают УЗИ и гистероскопию[14], сидеть сложа руки нельзя, у вас и так уже наверняка анемия и нужно обязательно проверить, нет ли у вас… ну, полипа в матке или внематочной беременности…

Молчание.

— Э… Не могли бы вы соединить меня с доктором Кармой? Он хорошо меня знает, и…

— В настоящий момент он на консультации, я доктор Этвуд, поверьте мне, мадам, то, что у вас, это очень серьезно и вам обязательно нужно приехать в отделение скорой помощи, я предупрежу о том, что…

— Нет, нет, знаете, я живу очень далеко. Не могли бы вы соединить меня с доктором Кармой?

— Доктор Карма в данный момент недосту…

Перед моим лицом возникла чья-то рука и попыталась выхватить у меня трубку. Я стала сопротивляться.

— Отдайте трубку, — сухим тоном приказала секретарь, предварительно загнав жвачку за щеку. — Ну же!

Я сдалась.

— Алло? Да. Здравствуйте, это Алина, секретарь семьдесят седьмого отделения… А! Добрый день, мадам!.. Да… А… понимаю… Да… Когда он его вам установил? А… он вас предупредил. Да, такое часто случается. Он должен был вам сказать, чтобы вы звонили, если оно не прекратится… Да?.. Но вы думали, что оно само пройдет… Да уж, женщины куда терпеливее мужчин, не так ли? (Смеется.) По крайней мере (она покосилась на меня), большинство женщин. Да, он сейчас занят, но я могу попросить его вам перезвонить… Конечно! Да, я могу отправить вам рецепт по почте, но у вас дома есть что-нибудь от боли или температуры? Ибупрофен? Да, очень хорошо… Да, он снимет боль и уменьшит кровотечение. Да, каждые пять-шесть часов. Очень хорошо. Я отправлю вам это по почте… Отлично! Пожалуйста… До свидания, мадам…

Она положила трубку, взяла тетрадь, что-то записала и бросила на меня ледяной взгляд:

— Вам что, нравится пугать людей?

От ее обвинения у меня перехватило дыхание. За кого она себя принимает, эта… эта…

— Но вас… вас не было, чтобы ответить на звонок. И у нее кровотечение уже…

— У нее имплантат. У женщин с имплантатами случаются кровотечения, которые длятся несколько дней и даже несколько недель подряд, и ей это известно — Франц ее предупредил. Ей вовсе не нужен был страшный диагноз или смертный приговор, ей нужна была поддержка.

Я почувствовала, что бледнею. Меня накрыла волна ярости. И меня прорвало.

— Но по какому праву вы отвечаете на звонки пациенток и даете им медицинские советы?

— Алина более чем компетентна, чтобы отвечать на звонки пациенток, — произнес голос за моей спиной.

Я обернулась. Карма вышел из кабинета. Он подошел к нам, склонился над стойкой канцелярии, передал Алине карту пациентки и заговорщицки ей улыбнулся. Пациентка, появившаяся из-за его спины, бросила на меня неодобрительный взгляд и вышла. Карма подал мне знак следовать за ним. Сжав кулаки, я вошла в кабинет консультации. Он в который раз указал мне на кресла для пациентов:

— Садитесь.

Я села. У меня свело желудок. Я ненавижу, когда вот так теряю над собой контроль. Но мне на это плевать. Я решительно не понимаю, что здесь происходит. Я не понимаю этого типа, который только и делает, что гладит женщин по головке, позволяет секретарше отвечать так, будто у нее есть медицинское образование, и учит меня, будто я худшая из учеников. На этот раз все кончено, он меня выгонит, это ясно. Но мне на это плевать. Всему есть свои пределы. Я не могу работать в таких условиях.

Он тоже сел. Не по ту сторону стола, а во второе кресло для пациенток, и повернулся ко мне, как будто хотел начать беседу. Снял очки, протер глаза, достал из картонной коробки на столе бумажную салфетку, протер стекла, нацепил очки на кончик носа, скрестил руки на груди и вздохнул:

— Прежде всего, я должен перед вами извиниться. Я не должен был разговаривать с вами по телефону в таком тоне. Вы — интерн в службе консультаций, а не у меня на службе.

Он посмотрел на меня, но я ничего не ответила. От его извинений мне не было ни тепло ни холодно.

— Я сержусь на себя за то, что был резок, зато это дало мне повод поразмышлять. И я понял, что в таких условиях работать вместе мы не сможем.

— Согласна.

— Хорошо. Итак, если мы придерживаемся в этом вопросе одного и того же мнения, я предлагаю…

— Не нужно ходить вокруг да около. Я все понимаю. Пойду заберу свои вещи.

Я начала подниматься, но он положил ладонь мне на руку, мягко удержал меня, и я поняла, что нужно снова сесть.

— Нет, нет, я недостаточно ясно выразился. Я предлагаю начать все с начала.

— Что?

Я посмотрела на него раскрыв рот. Он не смеялся надо мной. Он был серьезен, спокоен, без капли раздражения.

Он положил палец на бейдж, прикрепленный к моему халату:

— Вы сказали, что фамилия у вас канадская. Значит, ваше имя, Jean, произносится… — Он лукаво улыбнулся. — Джинн!

Жан, Жанни, Джинн, Джинни — в мгновение ока моя тревога рассеялась, вместе с ней исчез и гнев. Мое горло сжалось. Я с трудом сдерживала слезы. Я сердилась на себя за то, что меня так проняло.

— Да…

Он протянул мне руку:

— Франц Карма. Очень рад нашему знакомству, Джинн Этвуд.

Я машинально протянула ему руку. Он сжал ее крепко, но по-дружески тепло.

— Я здесь очень давно, вы знаете. Почти тридцать лет. А начинал, как вы.

Последняя фраза заставила меня вздрогнуть. У меня нет с ним ничего общего! Однако то, что он только что сказал, было похоже на правду.

— Полагаю, вас сбил с толку способ нашей работы.

— Да. И это еще мягко сказано… — Я поколебалась. Он ждал, что я продолжу. — Это совсем не похоже на то, что я видела прежде…

Я наклонила голову в сторону двери.

— То, что вы видели прежде? Это нормально. Это другая медицина. Впрочем, как вам наверняка известно, я не гинеколог, а врач общего профиля.

— Да. Мне сказали. У вас…

— Нет ни дипломов, ни привычек гинекологов из больницы. И веду я себя иначе.

— Понимаю.

На его лице появилось недоверчивое выражение.

— Мм-м-м… Не уверен, что вы меня понимаете…

Я заметила, что он все еще держит мою руку в своей. Покраснев, я отняла у него руку.

Он никак не прокомментировал мой жест и продолжил:

— У меня нет никакого желания держать вас тут силой, а тем более заставлять работать так, как работаю я. Это было бы непродуктивно, это бы только навредило пациентам. Нельзя лечить людей против своей воли.

— У меня вообще нет никакого намерения лечить кого бы то ни было… насильно, — сказала я, защищаясь.

Он улыбнулся:

— Это совсем не то, что я хотел сказать. Однако это неважно. Наша проблема заключается в следующем: вам нужно провести полгода в отделении неотложной помощи, чтобы завершить стажировку. А мне нужен интерн, который бы помогал мне в моей работе.

— Не уверена, что я тот интерн, который вам нужен.

— Я тоже не уверен, — ответил он, покачав головой. — И ваша искренность делает вам честь. Однако назначение сделано, все в курсе. Если вы уйдете, у меня никого не останется, а вы рискуете прождать полгода в бездействии, пока не получите новую должность. Так что я вам предлагаю… попытаться наладить сотрудничество.

— К… как?

— На протяжении недели вы будете следовать за мной, как тень. Я попрошу вас записывать все, что вы видите. Каждый вечер вы будете зачитывать мне свои записи, делать любые замечания и высказывать любую критику, касающуюся работы нашего отделения. Вы перечислите все, что вызывает у вас недоумение, все, что вас шокирует, все, что кажется невыносимым, все, что вас пугает. Все, что вызывает у вас протест. А я сделаю все от меня зависящее, чтобы учесть это и приспособиться к этому. Я постараюсь показать вам, что за время, потраченное на эту работу, вы кое-чему научитесь. Если к концу недели вы придете к выводу, что наши разногласия непреодолимы, я не только отпущу вас, но и без разговоров признаю ваш семестр пройденным. И в ближайшие полгода вы сможете заниматься чем хотите.

— Я не понимаю. Какой вам интерес меня отпускать?

Он мягко рассмеялся и покачал головой:

— Для меня нет никакого интереса в том, чтобы держать вас против вашей воли, поймите же! Мне нужен помощник, а не враждебный интерн, который будет мстить за свое унижение, срываясь на персонале и пациентах. Если вы решите уйти, с моей стороны будет глупо вас удерживать. Зато если у вас возникнет желание остаться, от этого выиграют все. Вы, я — все.

— Что заставляет вас думать, что я решу остаться?

Он скрестил руки на груди и вздохнул:

— Ничто. Поскольку у меня тоже есть… характер, я тоже не уверен, что смогу с вами ужиться. Но я прагматик, а вы — блестящий интерн. На этой службе у меня было множество замечательных интернов, но ни у одного из них не было вашего… — он склонил голову набок, подыскивая нужное слово, — вашей родословной. Чаще всего мои интерны были похожи на меня, каким я был лет тридцать назад. Они не были ни хорошими учениками, ни чистыми продуктами институтского образования, как вы. Но здесь они многому научились. Те, кто сюда приходит, многому учатся, а также многому учат нас.

В его голосе не было ни иронии, ни вызова. Только странное сочетание усталости и грусти. Как будто он был спокоен и готов к тому, что я отклоню его предложение. Во мне резко вспыхнула ярость, мне захотелось укрыться от его глаз. Я скрестила руки и ноги и перевела взгляд на окно, затянутое прозрачной пленкой:

— Кто сказал, что вы меня не обманываете? Что говорите все это не для того, чтобы просто оставить меня здесь, чтобы я вкалывала за вас? Кто сказал, что в конце вы не откажетесь засвидетельствовать мой семестр? Кто сказал, что я могу вам доверять?

Я думала, что он потеряет терпение, вознесет руки к небу, обратится к своим богам, твердо поставит меня на место и обругает, но он разнял руки, положил ладони на бедра и устало покачал головой:

— Вы правы. Я не могу вам дать никакой гарантии. — Он поднялся и засунул руки в карманы халата. — Я попрошу Коллино найти вам назначение в другое место.

Он повернулся ко мне спиной и направился к двери. Я вскочила:

— Почему вы это делаете?

Уже положив ладонь на ручку двери, он удивленно обернулся:

— Что именно?

— Почему не пытаетесь…

Я поколебалась, ведь точно не знала, что хочу сказать. Он завершил фразу вместо меня:

— Сделать так, чтобы последнее слово осталось за мной? Убедить вас, угрожать, обругать вас?

— Да.

Он вздохнул:

— Мне очень жаль, я слишком устал, чтобы вам это объяснять.

Тогда терпение потеряла я:

— Но я хочу понять!

Он широко улыбнулся, как кот в «Алисе в Стране чудес». И эта улыбка оказалась заразительной. Я с трудом сдерживала себя, чтобы не улыбнуться, и поняла, что он это заметил.

— Все зависит только от вас.

У меня на мгновение пропал дар речи, а потом я сказала:

— Неделя?

— Неделя. Вы будете делать все, что я скажу. В обмен на это…

— Я могу озвучивать любую критику, которая у меня появится?

— Любую.

— И потом, если я не захочу здесь оставаться, я обрету свободу?

Он помолчал долю секунду и сказал:

— Что бы ни случилось, вы получите свободу.

Я покачала головой. Мне говорили, что он всегда держит слово.

— Хорошо. Что вы хотите, чтобы я делала?

Он указал на тетрадь в линейку, которую я положила на стол:

— Продолжайте писать свое сочинение.

И он вышел, чтобы позвать следующую пациентку.

Время чаепития

Врачи, которые хотят власти, делают все, чтобы ее добиться.

Те, кто хочет лечить, делают все, чтобы от нее удалиться.

Весь день до вечера я усердно записывала все подряд. У меня всегда была исключительная память, но столько всего нужно было запомнить, а я практически разучилась писать (вот что происходит, когда только и делаешь что стучишь по клавиатуре) и боялась упустить важные вещи. Я хотела показать ему, что все вижу, что у меня тысяча замечаний касательно его поведения, которое я всегда считала сомнительным… Ну, по крайней мере, довольно часто.

Последняя утренняя пациентка вышла из кабинета в половине второго дня. Консультации должны были возобновиться через час. Карма предложил мне пойти с ним пообедать в интернат, но я отказалась. Он не стал настаивать, и я осталась в кабинете, чтобы записать все, что увидела и услышала, но прежде всего чтобы снабдить все это своими комментариями.

Когда я снова услышала его голос (он обращался к Алине), было уже без четверти три, а я все писала. Он зашел посмотреть, что я делаю. Я остановилась и сказала, что готова. Я не хотела, чтобы он подумал, что я не справляюсь.

Каждый раз, когда он выходил за новой пациенткой, я стояла у входа в кабинет и улыбалась. Он представлял меня женщине и спрашивал у нее, разрешает ли она мне присутствовать на консультации, добавляя, что я буду делать записи, но что ее частной жизни ничто не угрожает. И что, само собой, она может в любой момент попросить меня выйти.

Но ни одна из женщин этого не сделала.

Когда консультации закончились, он спросил, не хочу ли я сходить домой и прийти сюда позже, чтобы подвести итог дня. Я посмотрела на часы. Было шесть вечера. У последней пациентки встреча была назначена на половину пятого. Она вошла в кабинет в четверть шестого, и он продержал ее сорок пять минут. Я отпросилась у него на минутку, вышла и включила мобильный. Ни одного эсэмэс, но три голосовых сообщения. Раздраженная и уставшая, я их выслушала. Первое — от подруги, Доминик: Как дела на новой службе, дорогая? Второе — от моего преподавателя, который приглашал в гости. Третье сообщение оставила Матильда Матис, местный представитель фармацевтической компании «WOPharma»: предлагала мне опробовать эндоскоп, который она представила несколько месяцев назад акушерам-гинекологам частных клиник Турмана, и спросила, как продвигается мой анализ клинического исследования. Как же она меня бесит. Анализ никак не продвигался. В папке была сотня дел, и я их еще не открывала, я подумала, что времени достаточно, первое собрание презентации состоится… не знаю когда, но я узнаю об этом за несколько дней.

К счастью, меня расстроило вовсе не сообщение Матильды. Меня вывело из себя то, что он ни разу не позвонил. Что-то подсказывало мне, что и в электронном ящике я его писем не найду.

Стиснув зубы, я вернулась в кабинет Кармы. Он как раз снимал халат и надевал жилет. Неужели он думал, что я позволю ему вот так уйти?

— Хорошо. Давайте сейчас же все обсудим.

Он посмотрел на меня:

— Ладно. Но скоро придет уборщица, она убирает все отделение. Давайте поищем для нашей беседы другое место.

Он протянул мне мой плащ, надел свой, достал из шкафа кожаный портфель, из которого выглядывал поясок из белой ткани, и вышел, не сказав ни слова.

Он открыл стеклянную дверь, спустился по внешней лестнице, пошел по аллее к новому зданию кубической формы в сотнях метров от акушерской клиники, рядом с больницей. Он шел очень быстро, я едва за ним поспевала.

Войдя в холл, он достал связку ключей, открыл дверь на первом этаже и впустил меня в свою квартиру.

В гостиной я увидела небольшой диван, кресло, телевизионный экран формата 16:9 и низкий столик. Стены от пола до потолка были заставлены книгами и DVD. На полу валялись груды книг, журналов, видеокассет. На диване лежала гитара с порванной струной.

— Я сделаю чай. Вы будете?

Я посмотрела в сторону кухни. Я ожидала, что она окажется такой же заваленной, как и гостиная, но она выглядела так, как будто ее отмывали несколько часов и теперь она сверкала.

Он налил воду в электрический чайник. Я сняла плащ и заметила, что забыла снять халат, а сумку оставила в шкафу. Но я подумала: Черт, это ведь совсем неважно.

— Да, спасибо. Я хотела бы… помыть руки.

— Вторая дверь налево.

Выходя из ванной комнаты, я невольно заглянула в спальню. Она была убрана, кровать заправлена. Может быть, его мать живет этажом выше?

Нет, это невозможно. Это здание относится к интернату, в нем живут интерны на службе УГЦ, реже — практиканты, которые часто приезжают, когда у них еще нет жилья. Я уже несколько раз жила здесь в одной из комнат, но и не догадывалась о существовании этой квартиры на первом этаже. В принципе, Карма не должен был здесь жить.

Когда я вернулась в гостиную, он ставил на низкий столик поднос.

— Устраивайтесь, — сказал он, указав на кресло.

На кресле лежали две стопки DVD-дисков, «Анатомия страсти», «Urgences»[15], «Клиника», «Primary Care»[16]…

— Вы смотрите медицинские сериалы? — удивленно спросила я.

— Да. Я узнал из них много интересного. А вы?

Я отодвинула DVD в сторону, чтобы сесть, и указала на красную обложку, на которой было написано «Доктор Хаус».

— Я как-то начала смотреть этот сериал, но он меня бесил и… Потому что это он заставлял меня его смотреть, повторяя, что во многих эпизодах речь идет о половой неоднозначности, мозаицизме и обо всем, что касается операций, но я не хочу об этом говорить, так что, пожалуйста, не настаивайте..

С большого подноса он перенес на стол чайник, две большие чашки в цветочек и тарелку с восточными сладостями.

А, поняла! Он гей…

— Чай, чашки в цветочек, восточные сладости… Если я при этом не гей…

Он что, читает мои мысли?

Я покраснела до ушей, и он рассмеялся.

— Садитесь, прошу вас, — сказал он, указывая на кресло, затем осторожно взял гитару, поставил ее на металлический штатив в углу комнаты, уселся на диван и разлил чай по чашкам. — Сахар? Молоко? Лимон?

— Нет, спасибо. Я… мне очень жаль, я не хотела.

— Чего именно?

— Быть невежливой.

— Подумав, что я — гей? Это не невежливость. Это просто ошибка. И это не имеет никакого значения.

— Но как вы…

— Узнал, что вы об этом подумали? Я этого не знал. Я каждый раз так шучу, когда подаю чай на этот столик. Но по вашей реакции я понял, что такая мысль приходила вам в голову…

Что он за человек?

Он протянул мне одну из чашек в цветочек, удобно устроился на диване, поставил свою чашку себе на колени и игривым тоном спросил:

— Ну, и каким показался вам первый день?

У него наверняка было что-то на уме, но мне меньше всего хотелось разгадывать его загадки, так что я просто ответила:

— Длинным.

— Да. Лечить — занятие очень утомительное, угнетающее и не-благодар… — Он поднес чай к губам, тот показался ему слишком горячим, он опустил чашку и задумчиво добавил: — Вы уверены, что хотите этим заниматься?

Я пожала плечами. Какой глупый вопрос!

— Мне надоедает постоянно выслушивать жалобы людей.

— Совершенно с вами согласен. Жизнь врача была бы гораздо проще, если бы больные ограничивали свои жалобы перечислением симптомов.

Он надо мной смеется…

— Вовсе нет, — сказал он.

— Что?

— Я не смеюсь над вами, это самоирония. Но мне нравится, что вы чувствуете, что это относится и к вам.

Я снова покраснела, еще больше, чем в предыдущий раз. Теперь я почувствовала, что покраснело не только мое лицо, но и шея и плечи, как будто…

— Ну же, вы не ответили на мой вопрос. Каким показался вам первый день?

Нужно собраться, нельзя, чтобы он полностью завладел инициативой. Я достала из халата блокнот и перелистнула несколько страниц в поисках первой консультации.

— Мне… нужно очень многое сказать.

— Не сомневаюсь, — сказал он, глотнув чая. — Я вас слушаю.

Я посмотрела на свои записи. Я исписала двадцать страниц, и каждая новая запись начиналась примерно так:

МЖ 19 л., о.с. хор., нсу, кс обычн., прос. выпис. ОК, опрос:

3мин., клин. обсл. = 0, доп. обсл. = 0, продл. ОК 12 мес!

Я поколебалась, не решаясь перейти к полному отчету о первой пациентке, той, что больше не переносила таблетки, но наконец начала читать. Он внимательно меня слушал. А затем, когда я остановилась, сказал:

— Очень хорошо, очень точно. Вы действительно хорошая ученица.

От этого замечания у меня в горле вспыхнул огонь, как от глотка горячего кофе.

— Но, по вашему мнению, Джинн, что она хотела сказать, эта женщина, говоря: «Я больше не переношу свои таблетки»?

Я посмотрела на него и сказала:

— Не знаю. Не знаю, я… нервничала, когда все это писала, поэтому не смогла вспомнить, о чем она… рассказывала.

— Именно так. Или же вы невнимательно слушали ее рассказ… — Он сделал понимающую мину. — Но это в прошлом, не будем больше к этому возвращаться. Читайте дальше.

Я прочла:

«Молодая женщина девятнадцати лет, общее состояние хорошее… Обычная консультация, просит выписать оральные контрацептивы. Опрос: три минуты. Клиническое обследование: никакого. Дополнительное обследование: никакого. Продление контрацептивов на двенадцать месяцев».

Он поднял бровь:

— Что значит «нсу»?

— Простите?

— Когда вы вышли, чтобы проверить свои сообщения, вы оставили тетрадь на столе. Вы написали: МЖ 19 л., о.с. хор., нсу, кс обычн., но сейчас, читая мне свои записи, вы упустили это «нсу».

— Это… неважно.

— Это наверняка важно, ведь вы это отметили. Поскольку это написано до того, как мы узнали суть жалобы пациентки, думаю, это относится к ее описанию.

Мне хотелось соврать, но что-то в его взгляде подсказало мне, что он это заметит. К тому же мне было нечего терять, и он сказал, что я могу делать какие угодно замечания.

— Это значит «не слишком умная».

Он едва заметно кивнул. Не дав ему времени на комментарии, я уставилась в тетрадь и стала читать:

«1. Управление временем: две трети консультации были потрачены на болтовню; он спросил, как у нее складывалась дела с тех пор, как они виделись в последний раз, они поговорили о ее работе в пиццерии в коммерческом центре и квартире, в которую она недавно переехала со своим парнем. Пустая трата времени!

2. Медицинское: он ее не обследовал, не направил на анализы (она их никогда не сдавала!). Врачебные ошибки!

3. Профессиональная этика: она сказала, что несколько месяцев назад, в его отсутствие, видела одного из его коллег (Г., в акушерской клинике) и что он повел себя с ней невежливо и настоял на том, чтобы полапать ее. Он ответил: да, он такой.

Ей лучше его избегать. Нарушение профессиональной этики!»

Я подняла голову и бросила на него карающий взгляд.

— Мммм… — промычал он, ставя чашку на столик. — По первой консультации все?

— Думаю, и этого достаточно…

Он скрестил руки на груди, задумчиво погладил бороду и с кислосладкой миной сказал:

— Вы правы. Итак, начнем. Сабрина — молодая женщина, которая регулярно приходит ко мне на прием уже пять лет. В первый раз, когда я ее увидел, ей было четырнадцать. Она была настроена крайне враждебно, злилась на свою семью. И на врачей. И было за что. Она только что пережила первое в своей жизни ДПБ, по вине своей семьи и молодого врача, который в то время был вашего возраста и который слишком много о себе возомнил. Она пришла к нему на прием, чтобы попросить таблетки. И этот молодой врач, впрочем довольно милый, задал ей самый неподходящий вопрос, который только можно задать подростку: он спросил, живет ли она половой жизнью.

Я подскочила.

— Почему это «самый неподходящий вопрос»? Он в данном случае совершенно естественен, разве нет?

— Нет.

— Почему?

— Сексуальная активность женщин нас не касается. Они начинают ее в любое время, по своему усмотрению. По какому праву мы при первой же возможности пытаемся выведать, с кем они спят, как часто и в каких позах?

Я скрестила руки на груди. А он нахал!

— Вопрос не в этом! Знать, если ли у них… отношения, очень… важно для диагностики…

— Какой диагностики? Женщина, которая просит прописать ей таблетки, не больна, она хочет себя защитить. Если у нее еще не было половых отношений, значит, она собирается их начать и хочет предотвратить наступление беременности. Зачем же ее расспрашивать о ее сексуальных отношениях?

— Да, если только она не хочет последовать примеру подружек, которые уже спят…

— Это да… У вас были подруги, принимавшие таблетки, когда вы учились в средней школе?

— Ну… да. Конечно.

— И из-за этого вам захотелось с кем-нибудь переспать?

— Н-нет.

Мне бы от этого стало плохо.

— Тогда не называйте столь смехотворные мотивы! Когда женщина просит прописать ей контрацептивы, это значит, что они ей нужны. Просьбы самой по себе вполне достаточно. Врач Сабрины должен был просто сделать свою работу, то есть спросить, какие у нее есть вопросы, и дать как можно больше полезной информации. Если бы ей захотелось рассказать больше, она бы рассказала. Но нет, он набросился на нее со своим «совершенно естественным вопросом» и…

Сабрина

(Ария)1

Нет, правда, мне очень жаль, мне не хочется с вами разговаривать. Не надо задавать мне вопросы. Все, что я хочу, — чтобы вы вышли из кабинета, чтобы оставили меня в покое. Вам что, не хватило того, что вы облапали меня своими ручищами? Что сделали мне ужасно больно своими щипцами, трубками и этой машиной, которая гудит как жуткий пылесос, как будто в животе у меня грязный ковер, который нужно пропылесосить? Хватит с меня врачей, это по их вине

Ария — вокальное произведение для одного голоса с аккомпанементом; составная часть оперы, соответствующая драматическому монологу.

я здесь. Как будто моих родителей недостаточно… Я не хочу говорить с вами, я хотела бы поговорить с мадам Анжелой. Где она? Она обещала быть здесь. Да, я знаю, что есть и другие женщины, которых нужно лечить. И потом, она сказала мне, что вы очень милы. Но простите, врач, который засовывает женщинам в живот трубу… мне трудно представить, что он делает это по доброте душевной… Да, мне больно. Конечно, мне больно! Очень? Не знаю. Насколько? Как это — насколько? От одного до десяти? Тогда семь. Или восемь. Что? Я могу выпить таблетку? Я думала, нужно натощак. Эти таблетки? Я их глотаю? С водой… Спасибо… лед на живот? Да, хочу. Когда мне станет еще больнее? У меня всю жизнь теперь так будет болеть? Но в будущем я все же смогу родить ребенка?

Почему вы стоите и смотрите на меня? У вас что, нет других больных? Я не больна. Просто я… сука. Четырнадцатилетняя сука. Почему? Вам не понять. А если я вам скажу, вы вызовете ментов и… Нет, я ничего плохого не сделала. Впрочем, сделала. То есть нет. Я не хотела. Никогда не хотела. Но у меня не было выбора. Когда это началось, я не понимала, что он делает. Мне было десять лет. Я его очень любила. Он всегда был очень добр ко мне. Он всегда был один, и тем более всегда торчал дома, потому что моя мама его очень любила, это нормально, ведь он ее младший брат, ее любимчик, они росли вместе, когда были маленькими, в этом не было ничего странного, и совсем маленькой она уже о нем заботилась, поэтому и продолжала делать это потом, и для нас было привычно, что он всегда с нами, помогал маме на неделе, когда отец пропадал на стройках, он не каждый вечер возвращался домой. А когда я и моя сестра были совсем маленькими, он часто оставался с нами, когда родители уходили вечером со своими друзьями. Он был очень добр, готовил нам поесть, читал книжки. Мои родители отремонтировали второй этаж нашего дома. Он и отец построили еще одну ванную и детскую. А раз я была старшей, они сказали, что мне можно спать наверху. Они думали, я обрадуюсь тому, что у меня своя комната…

Не знаю, зачем я вам все это рассказываю. Мне было страшно там одной. По ночам я не могла уснуть, у меня был фонарик, который я зажигала, когда мне становилось страшно, и я читала под одеялом с фонариком… А поскольку я не могла уснуть, я спускалась и ложилась в постель к младшей сестренке, и она тоже радовалась, что ей не придется спать одной. А утром, услышав, что мама встает, я поднималась по лестнице, пока она была на кухне, и ложилась в свою постель. Но однажды утром она застала меня врасплох, когда я выходила из комнаты сестры, и обругала меня последними словами, назвала маленькой шлюхой и сказала, что если еще раз увидит меня в постели сестры, то вышвырнет вон, что это отвратительно. А я даже не поняла, за что она на меня так рассердилась… Я не сделала ничего плохого. То есть я думала, что не сделала.

С тех пор я спала совсем одна на втором этаже, но когда меня отправляли спать, я плакала по два часа, потому что мне было страшно, и засыпала лишь устав от слез. А потом однажды вечером маме захотелось пойти с папой прогуляться, и она, разумеется, попросила брата побыть с нами, а он, разумеется, с радостью согласился, он всегда соглашался с радостью, и мы, я и сестренка, были очень довольны, что он будет с нами, потому что он всегда был очень мил.

В тот вечер он прочитал нам сказку на кровати моей сестренки, а потом мы пожелали ей спокойной ночи, и он проводил меня в мою комнату. Я попросила его остаться, потому что мне было очень страшно одной, а он спросил, не хочу ли я, чтобы он рассказал сказку мне одной. Я обрадовалась и сказала: да, хочу.

Не смотрите на меня так, мне кажется, что я вижу глаза мамы. Поначалу я не поняла. Он всегда был так добр. Сначала он просто ложился на мою кровать рядом со мной. Обнимал меня и ждал, пока я засну. Целовал меня в лоб. Говорил, что я вкусно пахну, что у меня мягкие волосы. Он был очень добр. Он всегда был добр. Я никогда его не боялась. Он никогда меня не заставлял. Просто уговаривал. Он долго меня уговаривал. Пока сжимал в своих объятиях. И лишь потом начинал ласкать…

Это длилось долго. Четыре года. Почти треть моей жизни, если подумать.

Он сказал мне, что не нужно рассказывать об этом маме, но он мог бы этого и не говорить. Я бы не смогла ей об этом рассказать. Я слишком боялась, что она снова назовет меня шлюхой. Что скажет, что я мерзавка, раз обвиняю ее братишку, ее любимчика, которого она растила, сама будучи девочкой. Сдохни, грязная шлюха. Мама произнесла это, когда ее мама позвонила по телефону. Она сказала это и повесила трубку. Она могла сказать такое и своей дочери.

Я жила в страхе, что она догадается. Но нет, она ничего не замечала. А он, когда родители уходили из дома и он ложился в мою постель… он всегда знал, в котором часу они вернутся. Он всегда знал, в котором часу ему нужно уйти. И когда они возвращались, я слышала, как он им говорил: «Они были паиньками», после чего уходил.

Я же лежала в своей постели и думала: я — маленькая девочка, не женщина, со мной ничего не случится. Она не узнает. Она ничего не заметит.

Пока в один прекрасный день у меня не пошла кровь.

У меня шла кровь и болел живот. Я была уверена, что это наказание. Я думала, что умру. Сдохни, грязная шлюха.

Видя, как меня скрутило, учительница отправила меня в медпункт. Медсестра сразу поняла, в чем дело, и дала мне обезболивающее. И сказала, что мне нужно к врачу. Что он даст мне таблетку и у меня больше ничего не будет болеть. Что именно эту таблетку дают подросткам, когда из-за месячных их сгибает пополам.

И я подумала, что эта медсестра, которую я несколько раз встречала в школьных коридорах и на которую почти не смотрела (и не обращала внимания на девчонок, которые входили или выходили из ее кабинета), что она — мой ангел-спаситель, что она спустилась с небес, разом решила все мои проблемы… ну, по меньшей мере, две из них. Не слишком серьезные, но все же и не мелкие. Мне больше не больно. Я не беременна. Я так боялась забеременеть. Я так боялась того дня, когда у меня начнутся месячные, потому что читала все, что попадалось под руку, понимаете, все книги, все статьи в журналах в парикмахерской и библиотеках, и я знала, что, когда у меня начнутся месячные, я смогу забеременеть, потому что он приходил ко мне по меньшей мере раз в неделю, каждый субботний вечер, и каждый субботний вечер приносил фильм или мультфильм, который можно было смотреть с сестренкой, и кормил нас ужином, когда родителей не было дома, а после фильма рассказывал нам сказку в своей комнате, а потом мы гасили свет, и он говорил мне, чтобы я шла в свою комнату, а он пока помоет посуду. И я знала, что он поднимется ко мне, и каждый раз притворялась спящей, думая, что, если я буду спать, он ничего не сделает и уйдет…

Я не знала, к кому идти. Я не хотела идти к врачу, который лечил меня, когда я была маленькой, мне было стыдно, я бы не смогла попросить у него таблетку, даже при месячных. Медсестра предложила мне пойти к молодому врачу, который работал в двух шагах от школы. Однажды я вышла из школы в обеденный перерыв и пошла к нему. Дверь была открыта, в приемной никого не было, и я вошла. Он появился раньше, чем я успела сесть, усадил меня, он был очень добр, он был не старый, как наш врач, я подумала, что это будет просто, что мне нужно только сказать, что во время месячных у меня болит живот и что школьная медсестра сказала, что мне могут прописать таблетки. Но когда он спросил, зачем я пришла, все как-то смешалось, и я выпалила: «За таблеткой», — и, прежде чем успела объяснить за какой именно, он сделал удивленное лицо и спросил: «Вот как? Вы уже живете половой жизнью?» Больше я ничего не сказала. Я больше не могла ничего сказать. Я не могла произнести ни слова, я сидела как истукан, молчала, не в силах ответить на вопросы. А он выглядел очень раздосадованным, а потом даже немного рассерженным и в конце прорычал: «Я не могу прописать вам таблетки, если вы не будете отвечать на мои вопросы», а поскольку я по-прежнему молчала и прошло уже двадцать минут, как я не произнесла ни слова, он поднялся, открыл дверь и вышел.

Я плакала целыми днями три недели подряд. Через месяц я ждала месячных, но они не пришли. Болела грудь. Я пошла к медсестре, она сразу все поняла, заставила меня сделать тест и, когда увидела, что он положительный, позвонила сюда. В среду она отвела меня к мадам Пуяд — Анжеле… Вот и все.

Вопросы? Нет, пока нет… Вы все мне отлично объяснили, сразу, перед абортом. Вы меня не успокоили, но все же я вас выслушала.

Сейчас мне уже не так больно. Да, боль стала проходить с тех пор, после того как вы дали мне таблетку. Можно я вас кое о чем попрошу? Мне сказали, что есть можно только через два часа, но я уже сейчас очень голодна. Нет, меня не тошнит. Нет, голова уже не кружится. Только живот немного болит. Ну… четыре из десяти. Да, правда. Неужели? Можно поесть? О, это очень мило, потому что… Не знаю, связано ли это с беременностью, но я действительно очень голодна, мне кажется, я и слона бы съела.

Память

Они всегда знают, от чего страдают.

У меня раскалывалась голова. Казалось, стены меня раздавят.

— Я принесу вам чай? — спросил Карма.

Я покачала головой. Скорее для того, чтобы прийти в себя, чем для того, чтобы отказаться. Во рту пересохло. Он наполнил свою чашку, взял сахар, мягко опустил его в чай, который теперь был почти черным, аккуратно помешал чай маленькой ложечкой и сказал:

— После аборта Сабрина не захотела жить с родителями и попросилась в интернат. В шестнадцать лет влюбилась в одного из учителей, ему тогда было двадцать четыре или двадцать пять. Отец Сабрины подал на него в суд за развращение несовершеннолетней. Тогда Сабрина пошла к своей матери, рассказала, что в четырнадцать лет сделала аборт, и при каких обстоятельствах, и пригрозила, что, если мать не поможет, она подаст в суд на ее любимого младшего брата и что он отправится в тюрьму. Мать тотчас же предоставила несовершеннолетней дочери юридическую дееспособность, и судебное разбирательство было прекращено. Сейчас она пришла не просто для того, чтобы я прописал ей новую порцию таблеток, она пришла, чтобы сказать, что по-прежнему влюблена, что ее друг ее тоже любит, что у нее есть работа, которая, хотя в ней и нет ничего особенного, дарит ей независимость, и что теперь, когда она зарабатывает себе на жизнь, она может переехать со своим другом в квартиру, за аренду которой может внести свою лепту, в уютном квартале, где никто не будет задавать им вопросы.

Карма улыбнулся, и я знала, что он думает о ней, потому что утром, когда он проводил ее в коридор и затем вернулся в кабинет, на его губах играла та же улыбка; тогда я подумала, что он хочет мне что-то сказать, но он только пробормотал: Нет, ничего, потом поймете. Теперь я поняла, что это значило…

Во рту горело, глаза щипало, но я сдержалась и сказала:

— Она пришла, чтобы поделиться с вами новостями…

— Да.

Я встала, взяла с маленького столика свою чашку и налила в нее черного чая. Стоя выпила ее залпом и посмотрела на Карму:

— Она сделала аборт пять лет назад, она была несовершеннолетней… Разве ей не требовалось разрешение родителей?

— Нет. Оно больше не требуется с тех пор, как в две тысячи первом году изменился закон. Сегодня достаточно, чтобы ее привел кто-то из взрослых. Эту роль взяла на себя школьная медсестра.

— Что было бы, если бы закон не изменился?

Он вздохнул:

— Ах, да… Что делали женщины раньше, когда вдруг беременели?

* * *

Что делали? Да, что они делали…

Прежде всего, они думали: это невозможно, только не сейчас, только не снова, только не в этот раз, только не с ним, черт побери, только не с ним!

Затем говорили себе: возможно, я ошиблась — и начинали заново считать и вспоминать, действительно ли последние месячные были в пятницу перед каникулами или в первую пятницу после, поскольку в этом году я уехала не сразу и на пляже у меня их не было, но было ли это восемь или пятнадцать дней до каникул, ведь восемь дней все меняют, если это была вторая пятница, у меня всего два дня задержки, если первая, то десять дней задержки, и я не представляю, как пойду к врачу, чтобы сдать кровь, потому что уже в последний раз он сказал мне: «Вы не находите, что вам уже довольно?» — как будто я беременею забавы ради…

Или они надеялись, что на этот раз по крайней мере беременность не сохранится. Ведь она не всегда сохраняется, слава богу! Тетя рассказывала, что на протяжении десяти лет беременела по три раза в год и что два раза из трех она не сохранялась: в конце второго месяца, как по часам, у нее начиналось кровотечение, и происходил выкидыш. Однако она все же родила семерых и остановилась лишь тогда, когда во время родов последнего ребенка у нее случилось сильное кровотечение и они удалили ей матку, чтобы она не истекла кровью.

Или же прибегали к разным хитростям: голодали, чтобы изгнать плод, пили снадобья старухи, которая жила в конце улицы или на ферме прямо за деревней, или искали в шкафу лекарства, запрещенные во время беременности или просто слегка просроченные, но не сильно, чтобы не навредить себе.

Иногда они все же шли к врачу, говорили, что месячные не пришли, и просили сделать что-нибудь, чтобы они все же наступили. Врач смотрел на них сверху вниз и говорил: я ничего не могу для вас сделать. Другие врачи опускали глаза на рецепт, что-то писали каракулями и выталкивали их, и они выбрасывали рецепт, потому что знали, что он не поможет. А время от времени попадался врач, который говорил: «Можно кое-что попробовать, но я не могу обещать, что получится», — и было видно, что он делает все возможное, но он был как они, он не знал, он был не Господь Бог, он был всего лишь врач, и уже хорошо, что он их выслушал, что не вытаращил глаза, что отнесся к ним по-человечески.

Иногда они выходили на улицу, а проблема оставалась нерешенной или тестируемое лекарство не срабатывало, и они чувствовали, как подступает тошнота, грудь раздувается так, что невозможно спать, запахи резко ударяют в голову, и тогда, на грани срыва, они рассказывали об этом кузине, подруге, которой можно было довериться, ведь больше они ничего сделать не могли, и подруга говорила: «Я знаю одну женщину, с которой это случилось и которая нашла кого-то, кто ей помог». И давала адрес.

Иногда этим «кем-то» оказывался врач, довольно солидный, который принимал их в своем кабинете. Они сообщали ему, зачем пришли, и он отвечал, что может все устроить, но это обойдется в кругленькую сумму. И тогда — или у них было то, что он просил, или не было. И если было или если был кто-то, кто мог одолжить требуемую сумму, они думали: «Чтобы выплатить эти деньги, мне потребуется время, зато я дешево отделаюсь».

Порой этот «кто-то» оказывался куда менее солидным. Женщина, которая принимала их в своей квартире или комнате, и они обсуждали, где можно «это» провернуть.

А потом наступал тот день. Выбранное место могло оказаться и чистым, и грязным, все могло пройти и удачно, и неудачно. В любом случае, помимо этого они сталкивались с унижением, страхом, кровью, болью, стыдом.

Если это проходило неудачно, они истекали кровью и испытывали адскую боль, у них начиналась лихорадка или даже заражение крови, и я знал нескольких женщин, которые оказались в реанимации, желтые как лимон, и никто не хотел к ним подходить, от них отшатывались, как от чумных, потому что говорить с ними об этом было нельзя, у них нельзя было спросить, как они туда попали, — впрочем, врачи и не хотели ничего знать, медсестры не хотели ничего слышать, и часто лишь сиделки смотрели на них с сочувствием (со мной тоже такое бывало, это неприятный момент, его нужно преодолеть, но вы увидите, вы отсюда выйдете), даже если знали, что у них есть все шансы там остаться.

Даже если все проходило удачно, им было трудно в это поверить, и они все равно жили в страхе, что это повторится, в страхе забеременеть еще раз, и приходили в ужас, когда он к ним прикасался, потому что, как ни крути, это ведь его ошибка, или испытывали чувство вины за то, что не подпускали его к себе, ведь он такой хороший, и они ему даже ничего не сказали, чтобы его не разочаровывать, чтобы не беспокоить, чтобы он не тревожился, ведь все так хорошо.

И это происходило с ними, когда они уже были замужем, когда прежде уже были беременными и уже рожали желанных детей, когда уже прошли огонь и медные трубы.

Но когда вы всего лишь маленькая девочка…

>1=

Он замолчал, и на меня снова навалился груз — груз тишины и невозможности сказать что бы то ни было.

Наконец, не желая потонуть во всем этом, я сказала:

— К счастью, мир изменился.

Он посмотрел на меня поверх очков:

— Ну… в некотором роде, да. Но в остальном почти нет.

— И все же…

— Да, я знаю, сегодня гораздо проще об этом рассказать, во Франции женщины больше не умирают от подпольных абортов. И даже в большинстве европейских стран. Но в других местах… И потом, дело не только в абортах. Это лишь видимая часть айсберга, видимая верхушка несчастья в жизни женщины. Но есть и все остальное… — Я ждала продолжения, но он указал подбородком на мою тетрадь: — Все это есть там.

Я опустила глаза к своим недавним записям, и от мысли о том, чтобы снова туда окунуться, ощутила безмерную грусть и страшную усталость. Однако он сказал:

— Уже поздно. То, что вы записали, никуда не денется. Может, продолжим завтра?

* * *

Провожая меня к двери, он протянул мне два желтых ключа, нанизанных на простое колечко:

— С ними вы сможете забрать свои вещи. В это время входная дверь уже заперта.

— Спасибо. Я отдам вам их завтра?

— Никакой спешки. Нужно, чтобы вы могли свободно входить и выходить.

Он проводил меня до двери в холле и, когда я уже выходила из здания, устало махнул рукой.

Симпатия

Я поднялась по лестнице приемного отделения и одним из ключей открыла стеклянную дверь. Другим ключом я отперла дверь кабинета. Шкаф был не заперт. Моя сумка по-прежнему лежала на месте, аккуратно задвинутая в самую глубь. Я повесила свой халат на плечики.

Собравшись уходить, перед тем как погасить свет, я заметила, что на «половине для осмотров» уборщица навела порядок. Она застелила кушетку чистой простыней, поверх нее положила бумажное полотенце, а на него поставила лесенку с двумя ступенями и табуретку на колесиках, чтобы они не мешали ей мыть пол. Она опорожнила пластиковые мусорные ведра и вымыла пластиковые лотки. Прибор для измерения давления и красный стетоскоп висели на ручке стенного шкафа.

И я подумала: где они?

Женщины, которые приходили сюда сегодня.

Что осталось от них, от их слов, их чувств?

Я сделала шаг к «половине для бесед», затем еще шаг, потом еще один и, наконец, скользнула за письменный стол и села в кресло на колесиках.

Я выдвинула ящики металлического стола. В первом царил неописуемый беспорядок, в котором я разглядела упаковки таблеток, спирали, книги, металлические инструменты, цветные анатомические иллюстрации. Во втором ящике лежали книги. Я его сразу закрыла.

Сиденье стула он установил слишком высоко. Наверняка для того, чтобы возвышаться над всеми. Вдруг мне вспомнился момент, когда он пришел в отделение этим утром, и поняла, что мы с ним одинакового роста. Только он, в отличие от меня, горбился.

Я повернула сиденье налево, поставила на стол локоть, посмотрела на притиснутый к перегородке стул в клетку и хриплым голосом сказала: У вас есть вопросы, доктор Этвуд?

Подъехала на кресле к клетчатому стулу и детским голоском ответила:

— Нет, уважаемый учитель, сэнсэй[17], у меня вопросов нет. Все совершенно ясно. Прозрачно. Как вода из горного ручья. Продолжайте. Я многому учусь. Погрузите меня в свои знания!

Затем вернулась на кресле к столу, положила ладонь на воображаемую бородку и хриплым голосом ответила:

— Мммм… Я счастлив заметить, что ты увидела свет, Скарабей…

Я соединила ладони перед собой и почтительно поклонилась.

Тоненький голосок. Это благодаря вам, сэнсэй!

Сиплый голос. Мммм… Все хорошо, продолжай стараться.

Тоненький голосок. Я всего лишь жалкая студентка…

Сиплый голос. Мммм… Однажды, возможно, ты окажешься на высоте и сможешь занять мое место…

Тоненький голосок. Да, сэнсэй. И у меня появится высшая честь — возможность установить сиденье на нужной высоте.

Я расхохоталась.

Именно это мне и нужно было, чтобы понять, что по сути своей этот тип — великий манипулятор. Он пытается запутать меня всеми этими историями о бедных женщинах, безутешных и несчастных, но жизнь не такая, это неправда. Да и какое мне дело до женщин и их несчастий? Не мне этим заниматься. Я создана для того, чтобы надрезать, вскрывать, рассекать, извлекать, отрезать, зашивать. Я здесь для того, чтобы лечить болезни, настоящие, а не для того, чтобы держать кого-то за руку и выслушивать плаксивые сетования.

Вдруг мне стало гораздо лучше. Я почувствовала себя более сильной. Освободившейся от оцепенения, в которое Карма погрузил меня своей способностью убеждать, своей моралью и мелодраматическими историями.

Я встала, надела плащ, взяла сумку и направилась к двери.

Какой демагог! Чего я больше всего не выношу, так это его слащавой оскорбительной манеры наклоняться вперед, класть руки на стол, скрещивать ладони и говорить: Расскажите мне, что вас беспокоит.

— Ну, трудно сказать… Встаньте на мое место…

Я повернулась. Фраза не могла вылететь из ниоткуда, я знала, что она у меня в голове, но кто ее произнес?

Моя рука легла на ручку двери, но глаза опустились на кресло для пациенток, и я вдруг вспомнила.

* * *

Она сказала:

«Даже не знаю, с чего начать…»

И я вспомнила, что подумала в тот момент: С начала, милочка, — но Карма ничего не сказал, только улыбнулся еще шире, и она, увидев это — то есть даже не видя этого, так как, насколько я помню, она смотрела на свои ноги, — открыла рот и заговорила:

«Понимаете, у меня трое детей (мы знаем, ты нам сообщила, а также в мельчайших подробностях рассказала о твоем кесаревом сечении…), и вы знаете, как это бывает, когда решаешь завести детей, но даже не представляешь, какие это заботы, тревоги, страх. Вдруг с ними что-то случится, да еще муж, который упрекает вас в том, что вы уделяете ему мало внимания (смеется), ведь когда делаешь ребенка, не знаешь, что родятся двое, а вдобавок у тебя за спиной свекровь, которая лучше знает, как ухаживать за маленьким, тем более что она никак не может мне до конца доверить и своего старшего, так что… (Она остановилась, и я про себя подумала: Да, ну и что? Но она молчала, пока Карма не произнес Мммм, и тогда, как по мановению волшебной палочки, она продолжила.) Тогда я поняла, что для него один ребенок — сойдет, два — хорошо, но три — об этом не может быть и речи, и я за него на это не сержусь, у нас ведь мальчики, а с мальчиками ужасно тяжело. Если бы я была уверена, что будет девочка, тогда куда ни шло, но ведь неизвестно, это мог быть и третий мальчик, а поскольку я уже боялась за свою жизнь, когда забеременела после кесарева (к счастью, у меня случился выкидыш, потому что я бы ни за что на свете не сделала аборт, я против таких вещей, это умерщвление души), я пошла к своему врачу и попросила перевязать мне трубы, а он пришел в ярость, обругал меня, сказал, что в моем возрасте об этом не может быть и речи. Я с трудом объяснила ему, что больше детей не хочу, я так не поступлю с мужем, все люди разные, я никогда не брошу таблетки и не стану делать ребенка без его ведома, не поставлю его перед фактом, и добавила, что аборт не сделаю ни в коем случае, я уже настрадалась в последний раз. Но вы знаете, как это бывает: таблетки нужно принимать каждый вечер, а что, если я забуду? Случайно? А что, если я, несмотря ни на что, забеременею, но не от того, что забыла выпить таблетку? Я знаю, что это возможно, такое случилось с одной из подруг моей кузины. Врач ей так и не поверил, но ведь она не сумасшедшая, она прекрасно знает, забыла она выпить таблетку или нет… Вы понимаете, я очень беспокоюсь… и уже несколько недель чувствую себя неважно, у меня раздулся живот, как будто вот-вот начнутся месячные, хотя я еще не все таблетки выпила. Не думаю, что я беременная, я не чувствую себя беременной, я пила таблетки как положено, но меня мучает вопрос: могло ли такое со мной случиться, чтобы я забеременела, не пропустив при этом ни одной таблетки, или я просто не переношу эти таблетки, потому что очень давно их пью, или страх забеременеть так повлиял на мою систему? Мой вопрос наверняка покажется вам глупым, но это не страшно, потому что не задать его я не могу… Может ли у женщины, принимающей таблетки, наступить ложная беременность?»

Она подняла голову, но посмотрела не на Карму, а на меня, прямо в глаза. И я помню, что подумала тогда: И что ты хочешь от меня услышать? И потом, как случается тогда, когда человек приглушает звук телевизора, потому что больше не в силах слушать все эти глупости, я увидела, как она повернулась к нему, потому что я закрылась, я больше ничего не слышала, я больше ее не слушала, я думала: «Если бы ты знала, несчастная девочка, как же мне самой надоело их принимать, эту проклятые тупые таблетки!»

Мальчишки

Они как девчонки, только покрепче,

Но красоты в них нисколько не меньше,

Они прелестны, когда детишки, —

Мальчишки.

Их в голубое всегда наряжают,

Волосы коротко им подстригают,

Их одевают в смешные штанишки —

Мальчишки.

Мамы вскармливают их с любовью,

Очень надеясь на то, что вскоре

Они вернут ее им, и с лишком, —

Мальчишки.

Припев

Мой кроха, мой милый малыш,

Мой сладкий любимый крепыш.

Я закутываю его в слова,

Я схожу по нему с ума.

Они повсюду сеют хаос,

Ломают все, что им попалось,

Когда бегут за мячом вприпрыжку, —

Мальчишки.

Им не сидится и не лежится,

С ними покой нам только снится,

Летают и прыгают, как зайчишки, —

Мальчишки.

С потом и кровью мы их растим,

Учим всему, выбиваясь из сил,

Но они ненавидят уроки и книжки —

Мальчишки.

Припев

Мой сладкий растущий малыш,

Мой милый любимый крепыш.

Однако школа ему не мила,

И это сводит меня с ума.

Отдав им всю свою любовь,

Обнять хотим мы их, — и вновь

Они нас оттолкнут, глупышки, —

Мальчишки.

Чего им хочется — нам не понять,

Почему они морщатся, злятся, грубят?

Порой они такие дурачишки, —

Мальчишки.

Спросим их: «Зачем ты это сделал?»

Потупив взор, они солгут умело,

Вопросов наших их злит излишек —

Мальчишек.

Припев

Мой сладкий огромный малыш.

Мой милый любимый крепыш.

Хорошая взбучка ему бы нужна,

Ребенок сводит меня с ума.

Поцеловать их не дотянуться,

Только их шеи мы можем коснуться.

Они становятся все выше —

Мальчишки.

Целыми днями они на диване,

Вокруг грязь и хаос, они же в нирване.

Прибить их хочется, и даже слишком, —

Мальчишки.

Они начинают гулять по ночам,

Пьют, жгут петарды и здесь, и там

Наши прыщавые шалунишки —

Мальчишки.

Припев

Он мне безумно нравится

Мой милый верзила красавец,

Но он бросает на ветер слова,

И это сводит меня с ума.

Байки и шлемы себе покупают,

Сутками где-то они пропадают,

В дом наш приводят странных людишек —

Мальчишки.

Они сходят с ума от ягодиц,

Баб, телок, женщин, девиц,

А иногда от ягодиц парнишек —

Мальчишки.

А мы дрожим и надеемся только,

Что они не выбросят жизнь на помойку

Из-за какой-нибудь глупой бабищи —

Наши мальчишки.

Припев

Он совсем еще невинный —

Мой мальчик маленький любимый.

Вдруг его соблазнит какая-нибудь кума

И сведет его с ума?!

Если нам повезет, они замуж возьмут

Красавицу милую, добрую, ту,

Что полна иллюзий из книжек, —

Наши мальчишки.

Когда они решат переселиться,

Мы поймем, что перевернули страницу,

Мы потеряли их — и как жить дальше? —

Мальчишек наших.

И вот прекрасный день настал:

«Мамулечка, я папой стал!»

И мы ответим: мир так устроен,

Мальчик мой.

Припев

Он стал настоящим мужчиной,

Мой милый огромный малыш.

Не зря растила его я

Как сумасшедшая.

…А потом к нам придет она,

С кругами под глазами, с растрепанными волосами,

Смертельно уставшая, скажет тогда:

«Я не могу, он мне надоел,

Плачет все время, а тут заболел,

Он перепачкал все мои блузы,

Кто ж знал, что дети — такая обуза?

Я хотела у вас спросить:

Как своего вы умели растить?»

Мы ее впустим в дом,

Малыша сморит сном.

Мы ей скажем: «Дай соску ему,

Мальчугану твоему».

Они как девчонки, только покрепче,

Но красоты в них нисколько не меньше,

А когда маленькие, они большие милашки —

Мальчишки.

Ты будешь в синее их наряжать,

Будешь волосы им подстригать,

Будешь им покупать штанишки —

Мальчишкам.

Ты будешь закармливать их любовью

И кетчупом, зная, что вскоре

Они тебе это вернут, и с лишком, —

Твои мальчишки.

Припев

А это маленькое чудо твое

В объятиях задушим мы вдвоем

Как сумасшедшие, как сумасшедшие,

Как сумасшедшие.

Среда

(Адажио)[18]

Разрешение

Всегда обращай внимание на то, что они говорят, входя в кабинет.

Карма протянул руку пациентке и бархатным голосом, наблюдая за мной краем глаза, спросил:

— Здравствуйте, мадам! Вы не против, если наш интерн, доктор Этвуд, будет присутствовать на консультации?

Она посмотрела на него, потом на меня, потом снова на него:

— Почему бы и нет?

Она опустила глаза и, избегая наших взглядов, пожала плечами:

— Мне все равно.

Она улыбнулась:

— Конечно, никаких проблем.

Она равнодушно покачала головой:

— Как хотите. Я к этому уже привыкла.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Девушке ведь нужно учиться.

Она посмотрела на Карму, поколебалась и, наконец, сказала:

— Да, но не во время осмотра.

Она долго молчала, затем вздохнула и сказала:

— То есть…

— Вы не обязаны, вы же знаете.

— Правда?

— Конечно. Поэтому я вас и спрашиваю. Ваше согласие необходимо. Если вы не хотите, доктор Этвуд подождет в коридоре.

— Тогда я бы предпочла, чтобы на консультации присутствовали только вы.

Я это ненавижу.

Ненавижу, что он их постоянно об этом спрашивает, ненавижу тон, которым он задает этот вопрос. Ненавижу то, как они отвечают или не отвечают. А больше всего я ненавижу долю секунды, когда он останавливается на пороге двери, чтобы задать этот проклятый вопрос, и когда мне приходится ждать, пока она примет решение, внимательно на меня посмотрев или не посмотрев вовсе, подумав некоторое время или же ответив машинально. Я ненавижу это мгновение, когда стою в ожидании своей участи — обрадуются ли мне, примут ли, смирятся ли со мной или от меня откажутся?

* * *

— Тогда я бы предпочла, чтобы на консультации присутствовали только вы.

Вскользь взглянув на меня и как-то странно улыбнувшись, она добавила: «Сожалею», а Карма сказал: «Никаких проблем», впустил ее в кабинет и закрыл за собой дверь.

Дверь захлопнулась перед самым моим носом, и я почувствовала себя обманутой и униженной.

Неужели этой бабе есть что от меня скрывать? Что настолько уж важного и интимного она может сказать этому типу, чтобы это могло оправдать мое изгнание? Неужели она думает, что мне есть дело до ее ягодиц и прочих прелестей?

Неужели она думает, что я неспособна забыть все, что она будет рассказывать и до чего мне нет ну никакого дела? Все, что меня интересует — да и это еще не факт, — так это ее симптоматика, история болезни, зуд или жжение, или у-меня-болит-здесь, или у-меня-болит-там, месячные идут как-то странно, почему они в этом месяце приходили два раза, симптомы, которые она подсунет ему под нос, и решение, которое он ей даст: Это не страшно, это пройдет… или для ее микоза-вагинита-болей-кровотечений все же требуется лечение… Все эти вопросы, в которых нет ничего интересного, но которые так их занимают и на которые необходимо дать простые ответы, чтобы они нас этим не допекали, чтобы наконец можно было перейти к серьезным вещам.

Я знаю, я должна поблагодарить ее за то, что она отказалась от моего присутствия, у меня и без того ощущение, что я зря теряю время, что задыхаюсь на этом дефиле жалоб, стонов, сетований и причитаний, что небольшая передышка даже пойдет мне на пользу, пока он обволакивает ее своими медовыми речами и осуществляет наложение рук.

Если только не…

Что означала эта улыбка? Она смеялась надо мной? Или же эта улыбка предназначалась ему? Может быть, ее смущение и нерешительность, ее удивленный взгляд были всего лишь маскарадом, цель которого — ввести меня в заблуждение? А он, это его «Вы не обязаны», может быть, было частью сайнеты[19], постановки, призванной заставить меня поверить, что он соблюдает протокол и уважает пациентку, в то время как на самом деле все было предусмотрено, ее улыбка «Сожалею» — это игра, уловка, они в заговоре, они подготовились, а я, как дура, растерялась, но я знаю, что происходит, понимаю, что они затеяли, чем хотят заняться за дверью наедине.

Она положит сумку на кресло, затем повернется к нему и станет развязывать пояс плаща, а он подойдет вплотную, засунет руки под плащ, обнимет ее за талию, а она положит руки на него, как будто чтобы оттолкнуть, закроет глаза, поднимет лицо к нему, приоткроет губы, чтобы что-то сказать, но в этот момент он прикоснется к ним, ущипнет их и проглотит, а затем запустит свой язык, обшарит ее рот и едва не задушит ее, а она, несмотря на внезапность его действий, положит руки на затылок этого мерзавца, и ее язык вытолкнет его и скользнет в его рот, их языки станут биться друг о друга, как на дуэли, как Андре и Ноэль на балконе театра в «Скарамуше», и, все еще крепко держа его голову, она почувствует, что он роется у нее под плащом, тянет за блузу, скользит горячими руками по ее спине, бедрам, ягодицам и снова по спине, потом его руки поднимутся к застежке бюстгальтера, расстегнут ее и освободят мои груди, он перенесет руку вперед, сожмет в ладони ее левую грудь, как всегда это делал, и сожмет другой рукой мою правую ягодицу, моя рука опустится вниз и расстегнет его пояс, другая рука отпустит его затылок, а наши языки все еще будут бороться, и пока нельзя…

Я очнулась.

Во рту пересохло.

Я лежала на животе.

Левая рука была зажата подо мной, ладонь лежала на левой груди.

Правая рука застряла между бедрами и была очень влажная.

Черт побери!

Я вытянула руку. В постели рядом со мной было пусто.

Конечно, пусто. Он ушел.

Тогда почему я продолжала его искать?

И откуда взялся этот абсурдный сон, в котором этот дурак Карма…

Я посмотрела на будильник. Четверть шестого.

Чертчертчерт. Нужно заснуть нужно заснуть нужно заснуть. Нельзя лежать без сна.

Я перевернулась на спину и смотрела на потолок до тех пор, пока он не превратился в операционные поля[20]. Четыре поля, такие синие, такие чистые, окружали бритый лобок.

Я не шевелила головой, только глазами, и справа от поля увидела лоток, на котором в безукоризненном порядке были разложены инструменты. Я взяла скальпель, вытянула указательный палец, чтобы твердо положить его на спинку лезвия, другой рукой раздвинула кожу больших половых губ и положила скальпель в щель, которая начала сочиться обожемойчертпобериобожемойчертпобери…

Я открыла глаза. На потолке играл свет. Настал день.

Чертчертчерт! Мой радиобудильник не прозвенел. Если я не потороплюсь, то опоздаю. А я не хочу доставить ему такого удовольствия!

Я спрыгнула с кровати, налила в чашку вчерашний кофе и сунула ее в микроволновку, быстро приняла душ, натянула джинсы, тонкий свитер с горлышком и нанесла минимум макияжа, я совсем не хотела выглядеть так, как выглядят некоторые женщины, которых я увидела накануне в зале ожидания. Но пока я чистила зубы, я поняла, что вчера забыла выпить таблетку. Черт, черт, черт! Проклятие, как же мне все это надоело, надоело, надоело!!!

Жалоба

Большого желания возвращаться к Синей Бороде у меня не было. Но и уходить от него не хотелось. Он дал мне неделю. Я хотела победить в его собственной игре. Мне было интересно узнать, до чего он готов дойти. Я не хотела уходить побежденной.

Слишком часто меня унижали и недооценивали, потому что я — баба.

Слишком часто от меня требовали, чтобы я выполняла свою работу не хуже мужчин. И даже лучше.

Мне этого не говорили. Слова были не нужны. Они просто были рядом и смотрели на меня, и я все понимала. Я выбрала хирургию, и их недоверчивых и презрительных взглядов было не избежать. Женщина-хирург, выполняющая мастерскую, мужскую работу? Никогда в жизни.

Они думали, что я сдамся, что не пойду до конца, что стану плакать из-за их унижений, придирок, издевательств. По отношению к мужчинам это работает. Я видела многих мужчин, которые поддавались и, сломленные, уходили в другую больницу. И каждый раз, когда я видела, что интерн напился потому, что его унизил руководитель, каждый раз, когда один из них на следующее утро не выходил на работу, я чувствовала себя более сильной. Более самоуверенной. Я чувствовала, что я лучше их.

Неужели этот Карма, с его напускным добродушием, от которого меня тошнит, неужели он действительно думает, что сумеет меня обхитрить?

Думая об этом и стараясь совладать с охватившей меня яростью, я свернула на улицу Мэзон-Вьей и проехала вдоль педиатрических корпусов, после чего оказалась на территории акушерской клиники. Разумеется, все места были заняты. Я сделала круг по двору, выехала и добрых пять минут потратила на поиск свободного и бесплатного места, которое нашла в трехстах метрах от клиники, напротив школы.

* * *

Поднимаясь по лестнице, я увидела в коридоре два силуэта. Одним из них была чернокожая тучная женщина, одетая в бубу. Она склонилась над стойкой Алины, небрежно положила одну руку на пластиковый паспорт, а другой качала коляску, в которой ревел и брыкался крупный мальчик на вид примерно полутора лет. Второй силуэт принадлежал женщине лет сорока, стройной блондинке, с тонкими чертами лица, в безукоризненно сидящем костюме. Она держалась в стороне. Когда я открыла дверь, женщины повернули головы в мою сторону. Тучная пациентка скользнула по мне взглядом, затем продолжила вяло отвечать на вопрос, который ей задала Алина. Другая женщина осмотрела меня с ног до головы.

— Здравствуйте. Привет, Алина.

— Здравствуйте, мисс… простите, доктор Этвуд, — ответила Алина.

Раздраженная до предела, я укрылась в кабинете. Положила сумку на стул, сняла пальто, достала вчерашний халат, заметила, что моего бейджа на нем нет, и едва не взвыла. В выдвижных ящиках шкафов, среди наборов для анализов, пластиковых гистероскопов, одноразовых зеркал, шприцов и иголок, я увидела моток белого лейкопластыря. Я отрезала от него два кусочка, наклеила их друг на друга и написала: «Доктор Этвуд, интерн». Этот самодельный бейдж я прикрепила к карману халата на груди.

Затем, сгорая от гнева, села в кабинете, на место Кармы.

В этот момент я заметила ноутбук.

Плоский параллелепипед со скругленными краями, по размеру не больше стандартной страницы.

Не раздумывая, я его открыла. Экран засветился и показал мне покрытую текстом страницу.

И, по-прежнему не раздумывая, я прочитала текст.

Жизнь женщины

Когда я была мала,

Жизнь была весела.

Папочка и мамочка

Ласкали меня всегда.

Они меня целовали,

Ножки мои щекотали,

Ласково называли,

Песенки пели, играли.

О, боже мой,

Это прекрасно —

Маленькой женщиной быть.

О, боже мой, это прекрасно,

Когда тебя любят вот так

Всегда.

(еще раз)

Когда я девочкой была,

В снегу играть любила,

Папочка и мамочка

На качели меня водили.

Ходить я в школу стала,

Картинки рисовала,

Хотелось лучшей быть,

Чтобы пятерку получить.

Ах, мамочка,

Это было прекрасно —

Быть маленькой красивой женщиной.

Ах, мамочка,

Это было прекрасно —

Веселиться вот так

Все время.

(еще раз)

Но годы пролетели,

И вот я повзрослела.

Мое тело совсем внезапно

Стало изменяться.

Когда мне было двенадцать,

Пошла я в туалет — и вот

Вдруг в унитазе

Увидела кровь.

О, боже мой,

Как же страшно, мама,

В женщину превращаться.

О, боже мой,

Как же страшно, мама,

Когда кровь течет, не прекращаясь,

Все время.

Я расхохоталась. Представить, как он сочиняет стихи, я не могла. На этом песенка заканчивалась, и вторая часть документа была совершенно иной.

— В первую очередь целитель верен своим пациентам и лишь потом своим коллегам.

— Реальность богаче всего, что рождается в твоем воображении. Однако то, что рождается в твоем воображении, более тревожно.

— Жертвой твоей лени и невнимательности становится пациент.

— Никогда не стесняйся обращаться к своим учителям. Их незнание серьезнее твоего, поскольку они, в отличие от тебя, уже не могут оправдать его неопытностью.

— Лечение людей не имеет никакого отношения к власти.

— Врачи чаще других смертных употребляют наркотики и кончают жизнь самоубийством; это не значит, что они страдают больше, чем простые смертные. И это не дает им права мстить.

— Ты лечишь не результаты анализов — ты лечишь людей.

— То, что женщина чувствует, гораздо важнее того, что ты знаешь. То, о чем она молчит, гораздо важнее того, что ты думаешь.

Я несколько раз нажала на значок «следующая страница». Эти афоризмы занимали полдюжины страниц. Вдруг экран погас. Я стала жать на все кнопки подряд, но он не реагировал. В коридоре раздался мужской голос. Карма. Я поспешно поднялась и побежала к коридору.

— Ах, вы уже здесь? — сказал он, появившись на пороге. — Хорошо спали?

— Нормально…

Я шагнула вперед, он шагнул назад. Я понимала, что он хочет войти, и прижалась к стене, а он прошел мимо, положил сумку на письменный стол, повесил пальто в шкаф, поискал что-то глазами, затем поднял голову и, широко улыбаясь, покачал головой:

— Ах да, сегодня консультаций нет.

— Нет?

— Нет, этим утром я попрошу вас сделать обход моего маленького отделения.

Он прошел передо мной, застегивая халат.

— Идемте?

— Я не знала, что у вас есть койки…

— Я об этом не…

— Но все же…

— …к тому же там нет больных.

— Простите?

— …впрочем, никто их не лечит, — сказал он, криво ухмыльнувшись.

Что он такое говорит?

Он вышел за стеклянную дверь и пошел по длинному коридору акушерской клиники, но тотчас же свернул к лестнице в подвал. Спустившись по ней, он толкнул другую дверь и придержал ее, пропуская меня.

Это был очень светлый зал. Справа я увидела три или четыре двери и темный коридор. Карма свернул налево, в проход между двумя стенами, покрытыми афишами фильмов и образовательными плакатами, и просунул голову в дверь крошечной кухоньки, в которой санитарка лет двадцати с завитыми волосами и веснушчатым лицом готовила подносы.

— Доброе утро, Элоиза!

Она повернулась, и ее глаза засверкали так, как будто перед ней возник мессия.

— Доброе утро, Франц.

«Франц»? Она тоже обращается к нему по его чертову имени?

— Познакомьтесь с доктором Этвуд.

— Здравствуйте, доктор Этвуд, — сказала Элоиза.

Карма усмехнулся и повернулся к открытой двери кабинета слева:

— Доброе утро, Каролина.

Секретарь, сорокалетняя женщина с шиньоном и в больших очках, ответила ему той же улыбкой, что и санитарка:

— Доброе утро, Франц. Ты в порядке?

— В полном. Позволь представить тебе доктора Этвуд.

— Здравствуйте, доктор! — сказала секретарь, нахмурившись.

— Здрасьте, — процедила я сквозь зубы и последовала за ним к последней двери, в глубине коридора.

— Привет, Анжела, — сказал Карма, входя в кабинет.

Женщина шестидесяти лет со светлыми выцветшими волосами положила шприц с белой жидкостью на голубой столик рядом с раковиной, повернулась, улыбнулась ему еще более влюбленной улыбкой и пробормотала:

— Доброе утро, мой Франц.

Она повернула к нему голову, дотронулась ладонью до его щеки, и я подумала, что она вот-вот… но нет, как ни странно, они так далеко не зашли. Однако, зная, что он собой представляет, я была почти уверена, что она его поцелует.

Он поднял палец и указал на меня:

— Доктор Этвуд.

Анжела вытаращила глаза:

— «Доктор» Этвуд?

Я сглотнула:

— Можете называть меня Джинн.

— Очень приятно, Джинн.

Она протянула мне руку, я поколебалась, взяла ее руку и, не знаю почему, почувствовала, будто мне в лицо подул теплый ветерок.

— Что у нас сегодня? — спросил Карма.

— Три ДПБ, три консультации. Ты сначала хочешь сделать обход твоего отделения?

— Как хочешь. Проблемы есть?

— Нет, но Аиша хочет задать тебе несколько вопросов, одна пациентка выписывается, а мадам Х… требует тебя.

— Как всегда по средам…

— Да, как всегда по средам.

— Тогда я пошел. Двадцать минут?

— Никаких проблем. Третья дама еще не приехала.

Он развернулся на пятках, собрался выходить, задержался на пороге, посмотрел на Анжелу, которая отрицательно покачала головой:

— Нет, не сегодня.

— Что?

— Ну, хорошо, может быть, в следующий раз.

— Да. Хорошо, что она сообщает тебе новости. Ты знаешь, что, если она окажется здесь и спросит тебя, я сразу тебе позвоню.

Он кивнул и поспешно вышел, как будто опаздывал на поезд. Я побежала за ним.

Он прошел к коридору, более мрачному, чем я успела заметить, и оказался в подвале.

Пройдя еще несколько метров, он толкнул дверь с табличкой: «Вход только для сотрудников клиники».

Палаты

Это было действительно очень маленькое отделение. Место было темным, гораздо менее освещенным, чем коридор отделения ДПБ. Плакатов на стенах не было, краска облупилась, креслам на вид было не менее пятидесяти лет. Казалось, будто находишься в советской больнице. По крайней мере, именно так я ее себе всегда представляла.

Было невыносимо жарко. Если бы я не знала, что мы находимся на том же уровне, что и отделение ДПБ, я могла бы поклясться, что мы недалеко от расплавленной магмы, которая поднимается прямо из нутра земли и заменяет центральное отопление. И что-то мне подсказывало, что окон здесь нет и в помине.

Мы находились в почти квадратном помещении, в центре которого два стола, расположенные как вертикальные подставки для книг, стояли по обе стороны от большого металлического шкафа.

Кроме той двери, через которую мы только что вошли, в отделении было четыре других выхода. Два в глубине, по одному с каждой стороны.

Карма наклонился над одним из столов, взял чью-то карту и открыл ее:

— Мадемуазель!

Он выкрикнул это, не поднимая головы, и, казалось, вовсе не торопился получить ответ.

Слева дверь открывалась к медсестре. Она держала в руке жгут и все необходимое для взятия крови. Выглядела она очень подавленно, но, как только увидела Карму, выпрямила плечи, выпятила грудь и сказала:

— Здравствуйте, мсье.

Ну вот, наконец нашелся хоть кто-то, кто обращается к нему почтительно…

— Дорогая, ты можешь называть меня Франц.

Медсестра, которая показалась мне очень молодой, покраснела как пион.

— Я снова взяла кровь у Катрин…

Карма покачал головой:

— Как она сегодня?

— Все так же. Болей нет, но дышит по-прежнему с трудом.

— И отказывается от кислорода?

— Да.

Он снова задумчиво покачал головой.

— Я отнесу это в лабораторию и вернусь к вам, хорошо?

— Не спеши. Я собираюсь дать доктору Этвуд, которая находится перед вами, всю необходимую информацию.

Медсестра улыбнулась мне:

— Меня зовут Аиша.

Я прочистила горло:

— Дж… Джинн.

Ее лицо озарилось.

— Я могу загадать три желания?

Я не сразу поняла, что она говорит, и, пока я соображала, она улыбнулась Карме, достала связку ключей и исчезла за дверью.

Карма посмотрел на меня поверх очков:

— Говорят, на факультете юмор не был вашим любимым предметом.

Не дождавшись ответа, он протянул мне карту и вошел в первую

палату.

Она была достаточно просторной для двух пациенток, но в ней лежала только одна. Остальную часть палаты занимали два кресла и диван-кровать с подушками и пледами. Дальше располагалась смежная с палатой ванная комната, которая была ярко освещена. Я заметила в ней большую четырехугольную ванну.

В кровати лежала женщина лет сорока, желтая как лимон и невероятно худая. Ее глаза были закрыты. Карма подошел к ней, присел на край кровати и взял ее руку. Не открывая глаз, она пробормотала:

— Привет, Франц.

— Привет, Катрин.

— Уже… — она зевнула, — десять часов?

Ее было едва слышно.

— Нет, без четверти одиннадцать.

Она попыталась открыть глаза, но безуспешно.

— Я все время сплю, мне очень жаль.

— Ничего страшного. Мучительно все время дремать.

Она тихонько рассмеялась:

— Да, я не могу… смотреть фильм «Скорая помощь»… Нельзя ли немного уменьшить дозу… чтобы мне не так сильно хотелось спать… сегодня днем?

— Конечно. Когда придут Мона и Жак?

— Не знаю… После обеда.

Я открыла карту. Прочла: «Катрин Л., год рождения 1968. Вновь вышла замуж, есть дочь. Рак поджелудочной железы». Диагноз был поставлен шестнадцать месяцев назад, и МРТ показала, что у нее метастазы повсюду. Шестнадцать месяцев?! Она должна была уже давно умереть.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил Карма.

Катрин покачала головой. Затем открыла глаза, как будто что-то вспомнила, и подняла руку:

— Да, нужно… Я должна была вас об этом попросить… но забыла…

— Да?

— Когда… когда Моне будет восемнадцать…

— Да. Я отдам ей тетрадь.

Катрин снова улыбнулась, ее рука устало соскользнула с руки Кармы.

— Вы не забудете…

— Не забуду. Только нужно найти, в какой ящик я ее положил.

Лицо Катрин прояснилось, и ее бормотание перешло в беззвучный смех.

Он начал ей что-то нашептывать, и мне показалось, будто я слышу шум прибоя. Я обернулась. Напротив кровати, над столом, на котором стоял компьютер, лежали книги и DVD, в перегородку был встроен плоский большой экран. На галечный пляж набегали волны, потом снова отступали.

— Я зайду еще сегодня после обеда, чтобы поговорить с Моной и Жаком.

— Она… с ней все в порядке, а вот Жак… Она сказала, что он все время плачет… у меня сжимается сердце… я сказала ему, что мне не страшно… А он…

— Он боится вас потерять.

Катрин ничего не ответила. Казалось, будто она перестала дышать, но потом сделала глубокий вдох и открыла глаза.

Белки ее глаз были желтыми, как и ее кожа. Она протянула руку к ночному столику. Карма взял оттуда поилку и поддержал женщину, чтобы она попила.

— Люди… все равно теряют друг друга, так или иначе… Еще очень рано, я знаю… но это всегда происходит слишком рано. И потом, так даже лучше… Я не хочу, чтобы он еще долго видел меня такой… И я считаю… что лучше уйти первой… Я эгоистка, правда?

— Да, но я об этом никому не скажу.

Глаза Катрин остановились на мне. В течение нескольких секунд мне казалось, что она смотрит на меня и не видит. И потом, совершенно внезапно, она сказала:

— Здравствуйте… Мы не знакомы…

— Я Джинн Этвуд, новый интерн.

Я выпалила это очень быстро, я не хотела, чтобы «Франц» успел вставить какой-нибудь комментарий.

— Добро пожаловать… Вам здесь… понравится…

Она закрыла глаза и через несколько секунд начала тихонько похрапывать.

Карма осторожно положил руку Катрин на кровать.

Мое горло сжалось, и внезапно я их возненавидела, обоих.

Когда мы вышли, я спросила:

— С каких это пор рак поджелудочной железы лечат в гинекологическом отделении?

Он посмотрел мне прямо в глаза:

— Мы не в гинекологическом отделении… И женщин, которых лечишь, не выбираешь. Это они нас выбирают.

— Что это за… палата?

— Что вы имеете в виду?

— Диван, огромный телевизор, компьютер, ванная… Она что, здесь живет?

Он вздохнул:

— Это прощальная палата. Плакаты, подушки, пледы принадлежат ей и ее семье, а все остальное… мебель находится здесь постоянно. Пациенты на последней стадии, которые не хотят умирать ни в отделении реанимации, ни у себя дома, приезжают сюда. Это не так тяжело для их родных. Ее муж или дочь могут остаться здесь ночевать, если захотят, днем здесь всегда дежурит медсестра, а ночью — дежурный врач. Впрочем, пожалуй, я должен сообщить дату вашего дежурства. Даже если вы здесь не останетесь, одно дежурство вы проведете.

Черт!

— Дежурный врач? Здесь?

— Да. До прошлой недели у нас было как раз восемь врачей, но одна рожает через две недели, так что мы договорились отпустить ее на пару-тройку месяцев, пока малыш немного подрастет.

Неужели он собирается заставить меня провести ночь в этой палате? Нет, он явно сумасшедший.

— Еще вопросы? — наконец спросил он.

Я указала на дверь палаты:

— Мадам Л…

— Катрин.

— Да, Кат… почему вы зовете их по имени?

— Некоторые пациентки хотят, чтобы их называли по имени. Я соглашаюсь на это только с условием, что ко мне они будут обращаться тоже по имени. Если они зовут меня «доктор», я называю их «мадам».

А как же маленькая медсестра?

— Понимаю… Значит, Катрин… Она… Она знает, что у нее? Она знает, что ей недолго…

— Недолго осталось? Конечно. Она знает об этом с тех пор, как принесла мне результат МРТ. Замечательный врач, который поставил диагноз, сообщил об этом не ей, а мужу, добавив, что ей осталось не больше трех месяцев. Вы наверняка прочитали, что с тех пор прошло уже шестнадцать месяцев. Первый год она с удовольствием ездила по Европе с дочерью и мужем, совершая короткие поездки по неделе, отказавшись от операций и процедур. Уже два месяца, как она не может выходить из дома, и ей устроили госпитализацию дома. Здесь она всего две недели.

— Понимаю. Ее родные больше не могли.

— Вовсе нет, это она больше не могла видеть их взаперти, как заложников в доме вместе с ней. Здесь если она не хочет их видеть, то может сказать, чтобы они не приходили. Они знают, что она не одна. Им не приходится простаивать под дверью и слушать, дышит она или нет.

— Да, но если не…

Он поднял бровь:

— Что?

— Время смерти не выбирают…

Теперь приподнялись уголки его губ. Я не понимала, что заставило его так улыбнуться.

— Это так. Об этом с ними поговорили в тот день, когда она сюда приехала. Они живут неподалеку. И потом, жизнь есть риск. Она предпочитает, чтобы они жили.

— Сколько времени…

— Я врач, красавица, я не прорицатель. Обычно я называю момент смерти лишь после того, как он имел место.

Несколько секунд я стояла молча, сама не знаю почему.

Он посмотрел на часы, и я наконец произнесла:

— Но ее семья…

— Нам нужно поторопиться, нас ждут два ДПБ. Поговорим об этом позже, хорошо?

Он взял из моих рук карту, положил ее на один из столов и вошел во вторую палату.

В этой палате стояли две кровати, две люльки, одна решетчатая детская кроватка. И детский манеж. По всему полу были раскиданы игрушки. В кресле сидела девушка, которой на вид нельзя было дать и семнадцати лет, и кормила грудью черноволосого ребенка. В манеже лежал почти голый малыш и всеми силами тянулся вверх, пускал слюни и смеялся. На одной из кроватей лежала молодая женщина двадцати — двадцати двух лет и давала соску другому малышу.

— А это что? Филиал центра матери и ребенка?

Сама того не заметив, я произнесла это вслух.

Женщины подняли головы и почти одновременно воскликнули:

— Вовсе нет! Это намного лучше!

— Здравствуйте, дамы, — сказал Карма. А затем он присел на четвереньки, нос к носу с будущим атлетом. И ребенок звонко рассмеялся.

И вдруг это пронеслось у меня в голове. Я на мгновение остолбенела. Я сразу не поняла, в чем дело, потому что это промелькнуло во фразе, и я не обратила на это внимания, но он назвал меня красавица.

Летиция

(Баллада)

Ах, ты увидишь, здесь намного лучше, чем в центре матери и ребенка. C Кевином, моим первенцем, я пошла туда, в этот центр. Мне было шестнадцать, мой парень исчез в тот же день, когда я, улыбаясь, сказала ему, что жду ребенка. Я была дурой, я думала, что он обрадуется, он все время повторял, что беременная я буду очень красивая и что он напьется, когда я рожу, и вот однажды у нас не оказалось презервативов, автомат в лицее был пуст, медпункт в тот день был закрыт, и у нас не было денег, чтобы пойти в аптеку, где продадут ароматизированный благоухающий презерватив по баснословной цене. Мой парень сказал, что это не страшно, ты мне отсосешь, так ты ничем не рискуешь, но я спросила: «А я? А ты мне?» А он сказал, что ему это не нравится, его от этого тошнит и у него это плохо получается… Лучше бы я сказала «черт побери», и все. В любом случае наши отношения — это было ненадолго. Во-первых, он был груб, обращался со мной как с дрянью, и потом, когда узнал, что я беременна, я сразу не поняла, я ничего не могла поделать… Ну, впрочем, я не жалею. Кевин очень непослушный… для мальчика это нормально, но он очень милый, и он смеется, и очень ласковый. Как видишь, моя малышка не дает мне покоя, потому что все время спит, и хотя и сосет грудь, но совсем немного, а потом снова засыпает, это меня беспокоит. Когда родилась моя девочка, мой второй ребенок, все было еще хуже. Она ни на что не реагировала. Кевина я родила за полчаса, акушерка и опомниться не успела, а вторые роды длились бесконечно. Схваток у меня не было, и они только и делали, что смотрели на монитор и говорили, что что-то не в порядке, но не говорили что именно. А я просто одурела, я больше не могла, я хотела только одного — чтобы ребенок родился. Кевин остался с моей тетей, потому что в то время я жила у нее, и я пришла в роддом совсем одна. Нет, в то время приятеля у меня не было, я спала со всеми понемножку и даже не знала, кто отец ребенка, и не сразу сообразила, поскольку в первые несколько недель похудела, а когда поняла, что снова жду ребенка, делать аборт было уже слишком поздно, да я и не хотела. Акушерки были перегружены, был канун Рождества, они никогда не видели, чтобы столько женщин рожали одновременно, да еще некоторые хотели уйти пораньше, чтобы отметить праздник в кругу семьи, а у других возникли какие-то осложнения… короче, акушерки не справлялись, и интерн был очень мил, но ничего в этом не понимал, так что позвал дежурного гинеколога, который явился очень недовольный, что его оторвали от еды. Он, должно быть, собирался уйти, потому что не снял рубаху и галстук в горошек, а просто натянул халат, наверняка решив, что ему хватит на все трех минут, что если интерн его зовет, значит, он не может справиться, и все. Только дело было в другом, ребенку было плохо, схватки шли не так, как надо, у нее застряла головка или что-то в этом роде, но мне никто ничего не объяснял. Гинеколог спросил у интерна, в чем дело. Интерн с акушеркой сказали ему, что есть проблема, он на меня не взглянул, не сказал мне ни слова, склонился над рулоном бумаги с графиком схваток и сердцебиения ребенка, которое было очень медленным, и сказал что-то вроде: «Что за черт!» Он попросил щипцы и, ничего мне не сказав, ничего не объяснив, закрыл мне лицо простыней и стал вводить мне во влагалище свой инструмент, и это было так больно, что я завопила, а он крикнул: «Помолчите, если хотите, чтобы я сделал свою работу». Это длилось недолго, я сразу поняла, что он извлек ребенка из моего чрева, и я почувствовала облегчение и подумала: «Как хорошо, что это прошло так быстро, иначе бы ей было больно». Но я не слышала ее плача, а услышала громкий звук «бум», как будто что-то упало на пол, и хирург закричал: «Черт, черт, черт!» Конечно, я не видела, что там происходит, но услышала, как забегали остальные, я поняла, что хирург опустился между моих ног, почувствовала, что из моего живота как будто что-то снова вытягивают, и снова я почувствовала, как что-то выскочило из моего влагалища, как катапульта, и снова раздался шлепок. Я закричала: «Дайте мне ребенка! Покажите мне моего ребенка!» Я убрала с лица простыню и между бедрами увидела голову гинеколога. Он был весь крови, его галстук в горошек был весь в красных и белых пятнах. Я рассмеялась. Он бросил мне на живот ребенка и, поднявшись на ноги, сказал интерну: «Вам остается только ее зашить» — и ушел. А я смеялась и плакала, отчасти от боли, отчасти от радости, что мой ребенок, моя девочка, родилась, что все позади, я больше ничего не чувствовала, только облегчение. Но она почти не двигалась, молчала, не плакала, не искала грудь, и когда я приложила ее к груди, грудь все время выпадала у нее изо рта. Я знала, что это ненормально, потому что когда я прикладывала к груди Кевина, он присасывался и никак не хотел ее отпускать, щипал меня, когда я пыталась ее отнять.

Я спросила у акушерки, что с моей девочкой, почему она не сосет грудь, почему молчит, и акушерка ничего не ответила, посмотрела на интерна и сказала: «Ничего, она еще не отошла от родов», и он как-то странно улыбнулся, не по-доброму, мне его улыбка не понравилась, и начал меня зашивать. Я не знала, что у меня разрывы, я ничего не чувствовала — это нормально, когда там все так резко расширяется, — и ощутила это позже, на следующее утро. Было жутко больно, я плакала, но не могла думать ни о чем другом, кроме как о ребенке. Мне казалось, что с ней что-то не так, она не реагировала, ручки у нее безвольно свисали, как у детишек, когда они крепко спят, а она спала все время, она не открывала глазки, не открывала ротик и сосала грудь очень, очень медленно.

Через два дня, даже не предупредив меня, они перевели нас в центр матери и ребенка, и это был настоящий ад. Каждый раз, когда я просила показать мою малышку педиатру, потому что это было ненормально, что ее не показали врачу до того, как выписать меня из роддома, заведующая центром матери и ребенка отвечала, что я у нее не одна, что мне нужно набраться терпения и что я уже всех замучила.

С каждым днем дела шли все хуже. Чем больше моя малышка худела, чем более сонной она выглядела, чем настойчивее я просила, чтобы ее показали педиатру, тем больше меня упрекали в том, что я неправильно за ней ухаживаю, что родила ее слишком рано, как и Кевина, и что девушкам моложе двадцати беременеть опасно, и что нехорошо рожать детей в таком возрасте, как будто я сделала это специально! Я ведь сказала врачу, что от таблеток меня тошнит, а он мне не поверил и все равно их прописал, хотя я хотела установить спираль. Меня тошнило от них каждые два дня, и я бросила их пить и сказала себе, что презерватива будет достаточно, но поскольку парни, с которыми я спала, не всегда их надевали, я снова начала пить таблетки, и когда меня начало тошнить, я не обратила на это внимания, подумала, что это нормально, ведь я пью таблетки, а на самом деле это была беременность. Я осознала это лишь спустя некоторое время…

Прошло два дня с тех пор, как нас перевели, и я не спала, потому что понимала, что ей плохо, я боялась заснуть и оставить ее одну, но я очень устала и беспокоилась за Кевина, который жил у тети и плакал так много, что она уже не знала, что с ним делать. Проспав почти восемь часов, я подскочила на кровати, я не увидела своего ребенка, его отняли у меня, пока я спала. Медсестра сказала, что мою дочку унесли, потому что она плохо дышала. Она отправила меня в реанимацию. Я добежала до реанимации, и там мне сказали, что мой ребенок умер ночью, и когда его сюда принесли, было уже слишком поздно. Интерном была молодая женщина, она была в ярости и стала ругать меня и спрашивать, что я сделала: может быть, встряхивала ребенка, или била, или уронила? Я стояла молча, не веря своим ушам, она говорила, что мой ребенок умер и что это моя вина!

Я взревела и стала трясти ее, как тряпичную куклу, настолько я была в бешенстве. Несколько человек навалились на меня и сделали мне успокаивающий укол.

Очнулась я в психиатрической лечебнице.

Там они продержали меня две недели. Вначале я только и делала что кричала, чтобы мне вернули моего ребенка, что ее убил тот гинеколог, он уронил ее на пол, и поэтому ей было плохо. Естественно, после этого они снова делали мне укол, чтобы я успокоилась.

Через три дня я поняла, что они будут держать меня там до тех пор, пока я не перестану кричать, а я не хотела, чтобы они меня то и дело усыпляли, я хотела как можно скорее вернуться к тете и Кевину. Я проглотила свою боль и ярость и больше не сказала ни слова, больше никого не обвиняла.

Наконец меня отпустили.

Выйдя из лечебницы, я проплакала три дня, и Кевин не спал ни одной ночи, как будто чувствовал мое горе. А потом я пошла к адвокату. Я сказала, что хочу выдвинуть обвинение против врача, принимавшего у меня роды. Потому что я была уверена, что он уронил моего ребенка. Адвокат странно на меня посмотрел и сказал: «Такой процесс вам дорого обойдется». Я спросила — в какую сумму? Он назвал такую запредельную цифру, что я лишилась дара речи. Я спросила: «Есть ли шансы выиграть дело?» Поразмыслив, он ответил: «Честно говоря, не думаю. Такие ситуации мне хорошо известны. Вы переживаете из-за смерти ребенка, чувствуете себя виноватой и стараетесь переложить груз ответственности на кого-то другого. Но у вашего ребенка наверняка были проблемы в течение беременности, поэтому роды и длились так долго. Я знаю этого гинеколога, у него очень хорошая репутация, я уверен, что он сделал все, чтобы спасти малыша. Забудьте об этом».

После этого он поднялся и пошел к двери, чтобы проводить меня.

Я была как во сне. Он даже не попытался мне помочь. Для него это был ничего не значащий случай.

Я сказала: «Значит, я ничего не смогу сделать с этим мерзавцем?»

Он раздраженно ответил: «Доктор Машан — уважаемый врач. Я не могу помочь вам привлечь его к ответственности, и не думаю, что кто-то другой захочет это сделать. Всего доброго, мадемуазель».

Поверь, я вовсе не склонна к насилию, я в жизни и мухи не обидела, но в тот момент, будь у меня винтовка, я бы его застрелила, даже рискуя сесть за решетку, а еще я убила бы того негодяя, который погубил мою девочку. Или бы я просто размозжила ему яйца, чтобы он больше никогда не мог заниматься любовью и чтобы долго мучился. Потому что однажды я прочитала интервью мужчины, который пересадил две руки несчастному, у которого не было рук, и сказал, что может пересадить и яйца, но я знаю, что это глупости, он просто хотел похвастаться, как все врачи.

После этого я едва не впала в депрессию, но со мной был Кевин, он поддерживал меня, когда чувствовал, что мне плохо, он подрос, и я, глядя на него, подумала: «Ради него стоит жить». Я нашла работу в хлебопекарне, вставала в шесть утра, Кевин оставался с тетей, и там я познакомилась с Джонатаном, который устроился в хлебопекарню подмастерьем через три дня после того, как меня взяли туда на работу. Он с самого начала знал, что у меня маленький ребенок, и проявлял ко мне интерес, мы болтали во время обеденного перерыва, он приносил сэндвич с собой, а я готовила его на работе. Однажды после обеда мне нужно было отвести Кевина к педиатру, а машины у меня не было, нужно было ехать на автобусе с коляской и всеми вещами, и Джонатан сказал, что поедет с нами и поможет мне. В приемной он начал играть с Кевином, который очень нервничал и которому хотелось бегать, и тогда он взял его за обе ручки, и Кевин ходил везде, где хотел, и смеялся, и Джонатан смеялся, и я тоже, от всей души. Когда врач вызвал меня, они вошли в кабинет вдвоем впереди меня, и когда Джонатан собирался выйти, я удержала его за руку и сказала: «Останься».

Мы и подумать не могли, что я забеременею почти сразу, и я очень боялась его реакции, но, узнав об этом, он улыбнулся и сказал: «Шеф сказал мне, что один из служащих увольняется, чтобы заняться торговлей, и спросил, не хочу ли я его заменить, так что у нас обоих будет работа в одной и той же хлебопекарне, и мы сможем устроиться».

Я боялась снова рожать в акушерской клинике и не хотела ехать в клинику Сент-Анж, в южном районе, потому что там сначала просят предъявить справку о налогах и лишь потом говорят, будут они принимать у тебя роды или нет, — мне не хватит никаких средств, потому что они заставляют платить за все подряд, даже за всякие мелочи. И потом — а… об этом я совсем забыла тебе рассказать, — когда я носила дочку, у меня была гипертония, я была в двух шагах от эклампсии[21], и акушерки говорили мне, что подобное может повториться и при следующих беременностях, и это тоже меня пугало: кто тогда будет меня лечить? Однажды Джонатан сказал, что все-таки нужно сходить к врачу, так что в день, когда хлебопекарня не работала, мы пошли к врачу вместе, а Кевина оставили с Жаклин, мамой Джонатана. Она его очень любила, и поначалу мне не нравилось оставлять его с ней надолго, не то что со своей тетей, но у Жаклин большой дом, и она вырастила шестерых мальчиков, так что таким малышом ее было не испугать, и когда Кевин оставался у нее, и мы приходили потом за ним, он всегда был доволен. А вот с моей тетей он всегда был раздраженным, а это о чем-нибудь да говорит.

Врача, с которым мы назначили встречу, на месте не оказалось, у него был срочный вызов, и он не мог меня принять, и я очень нервничала, потому что утром у меня началось кровотечение, и я боялась, что с ребенком что-то не так. Тогда секретарь взяла трубку и позвонила в 77-е отделение, а там мадам Анжела, заведующая-консультант, сразу сказала: «Присылайте ее к нам».

Меня принял доктор Карма, и я сразу поняла, что все будет хорошо, потому что он улыбался и разговаривал со мной как со взрослой, а не как с девчонкой, потому что на самом деле так и было, мне не исполнилось и двадцати, и все говорили мне, что рожать детей в таком возрасте неразумно. Поначалу я подробно объясняла, почему это не так, а теперь мне на это наплевать, я просто отвечаю: это мои дела, а вы занимайтесь своими. Только вот такое можно сказать соседке или незнакомым людям, а не врачу, который видит тебя беременной в третий раз, а тебе всего девятнадцать, и смотрит на тебя так, будто ты ограбила банк или избила ремнем грудного младенца. А доктор Карма смотрит на тебя иначе. Со многими другими ты чувствуешь себя никем. Ну, конечно, кем-то ты все равно себя чувствуешь. Когда я сказала ему, что боюсь эклампсии и боюсь снова оказаться там, он заглянул в карту и сказал: «И речи быть не может о том, чтобы снова отдать вас в лапы этого мясника. Когда вы родите, позвоните мне, и вас переведут отдыхать в мое маленькое отделение». Вот так, все прошло хорошо, и моя девочка родилась легко и точно в срок, я здесь ненадолго, двух дней вполне достаточно, и я знаю, что, если меня что-то будет беспокоить, я могу позвонить. Но ты правильно сделала, что ушла из центра матери и ребенка, особенно с таким здоровяком, как твой мальчуган. Он такой подвижный, что я с ужасом вспоминаю, каким в его возрасте был Кевин. Я знаю, это очень утомляет, но ты увидишь, все самое сложное уже позади, да. Посмотри на меня, мне с Кевином было безумно тяжело, особенно если учесть все, что нам с ним пришлось пережить, но через два часа они с Джонатаном приедут сюда навестить нас, малышку и меня. Ему уже два с половиной года, и я знаю, что он будет безумно любить свою сестренку. Когда я была беременной и сильно уставала, он подходил ко мне, целовал мой живот и говорил: «Баю-бай, малыш. Мама устала. Баю-бай, малыш». И пел ей песенку. Когда он подрастет, твой мальчишка, поверь мне, всю любовь, которую ты ему отдала, он обязательно вернет.

Диспансер

Целитель — тот, кого пациент берет за руку.

Выйдя из палаты, в которой Карма добрых пять минут играл с младенцем-колоссом, после чего беседовал с двумя матерями (они смотрели на него влюбленным взглядом, который снова вывел меня из себя), я направилась к третьей палате в глубине отделения. В эту минуту Аиша вышла из кабинета, в который прежде вошла, и заперла дверь на ключ. На ключ?

— В третьей палате никого нет, — сказал Карма. — Это ненадолго, но сегодня утром там спокойно.

Я указала на комнату, из которой только что вышла Аиша:

— А эта?

Карма пальцем откинул очки на лоб:

— Это палата мадам Х. Частной пациентки.

— Что вы хотите этим сказать?

— Туда могу входить только медсестры и я.

— Она не хочет, чтобы ее обследовал другой врач?

Он вздохнул:

— Это не совсем то. Будет лучше, если никакой другой врач ее обследовать не будет.

— Почему?

— Потому что я единственный, кого она точно не убьет.

Прежде чем я успела попросить у него объяснений, он взглянул на часы.

— Пора идти… Я зайду к ней позже, — сказал он, положив руку на локоть Аиши.

Он пошел по коридору в направлении отделения ДПБ.

— Первая дама готова, — сказала санитарка, протягивая ему медицинскую карту.

— Тогда за работу.

Он вошел в палату, где на кроватях лежали две женщины в ночных сорочках:

— Мадам В.?

Женщина поднялась, она выглядела бледной и немного пьяной. Она сделала два шага, пошатнулась, и Карма тотчас же оказался рядом и поддержал ее:

— Здравствуйте, я доктор Карма, операцию буду делать я. Я провожу вас до отделения.

— Голова кружится…

— Да, когда вы сюда приехали, вам дали успокоительное.

Он вручил мне карту и прошел мимо меня, ведя женщину под руку.

Прежде всего, меня раздражало, что он считал меня своим мальчиком на побегушках. Я последовала за ними в коридор, опустила глаза на карту, открыла ее и на ходу прочитала:

Возраст — 43 года (родилась в 1968 г.)

Предположительная дата зачатия: 12 января (8 неделя)

Количество детей — 5 (четверо живы)

Количество выкидышей — 3

Предыдущие ДПБ: 2 (1985; 1999)

Предыдущие средства контрацепции: таблетки в перерывах между беременностями; медное ВКС с 2001 года.

Ну вот! Пользоваться спиралью на протяжении десяти лет — это слишком долго, это же безумие какое-то! Ничего удивительного, что она залетела. О чем только они думают?

Мы вошли в отделение ДПБ.

Это было помещение в подвале, оснащенное гинекологическим креслом с электрическим управлением, с мягкими подставками для ног. В конце стола поставили большой металлический таз, обернутый черным пластиковым пакетом. Справа, в углу палаты, стояли небольшой письменный стол и два стула. Стоявшая слева медсестра протянула руку пациентке и помогла ей взобраться на приставную лесенку и лечь на бумажную простыню.

Когда пациентка устроилась, Карма наклонился к ней:

— У вас есть вопросы?

— Будет больно?

— Не очень. Вам дадут вдохнуть закись азота, это приглушит ваше сознание, а затем я сделаю местную анестезию шейки матки, чтобы вы не чувствовали боли. Если все равно будет больно, то характер боли будет напоминать родовые схватки, (Эх, не надо было ей этого говорить! Ведь ты не роды у нее принимаешь, а делаешь аборт! Как, по-твоему, она на это отреагирует?), только они будут не такими сильными и долгими. А если боль и потом не пройдет, вам на живот положат лед и дадут противовоспалительные средства. Хорошо?

Она кивнула.

— По ходу процедуры я буду вам объяснять, что я делаю. Хорошо?

Она снова кивнула.

— Итак, начнем?

— Начнем, — пробормотала она.

Он пошел к раковине, тщательно намылил руки, вытер их бумажными полотенцами, натер пальцы антисептическим раствором. Затем носком ботинка пододвинул табурет на колесиках к гинекологическому креслу, сел между раздвинутыми бедрами пациентки, повернулся, протянул руку к подносу, который ему подала медсестра, достал из прозрачного пакета гинекологическое зеркало, осторожно раздвинул большие половые губы пациентки и попросил:

— Не могли бы вы мне посветить?

Я положила карту на стол, посмотрела на потолок, опустила к нему хирургическую лампу и направила свет на ось зеркала. Карма неторопливо протолкнул инструмент вглубь влагалища, медленно раскрыл его, раздвинул стенки, чтобы показалась шейка матки, розовое колечко в центре темного пятна, как мишень в глубине коридора.

Длинными щипцами он добрался до шейки, в один или два захода («Холодно, сыро, неприятно»), и приложил к ней компрессы, пропитанные стерильным раствором.

Он повернулся к медсестре, достал пару стерильных перчаток из конверта, который она только что открыла, надел их, затем взял шприц, прикрепил к кончику длинного пинцета иглу, ввел его в зеркало, затем в вагинальную полость справа («Я делаю вам местную анестезию. Если у вас вдруг закружится голова или появится неприятный привкус во рту, не волнуйтесь, это быстро пройдет») и медленно нажал на поршень шприца, выжал его до половины, затем вынул иглу, сделал укол слева и ввел оставшуюся половину шприца.

Закончив с этим, он нанес на шейку матки антисептик. Теперь из полостей текли две тонкие, как ниточки, струйки крови. Он поднялся, ногой отодвинул табурет и подошел к пациентке:

— Все в порядке?

Она кивнула.

— Подождем три минуты, пока анестезия подействует, а потом дадим вам маску, чтобы немного подышать. Хорошо?

— Хорошо…

Он прислонился спиной к столику рядом с раковиной и посмотрел на меня:

— Вы прочли карту?

— Да.

— Замечания?

Я колебалась.

— Десять лет — слишком долгий срок для ВКС, разве нет?

— Нет. ВКС, которое было у мадам В., могло бы оставаться на месте намного дольше. В США его разрешается использовать в течение двенадцати лет.

В первый раз слышу.

— Если это правда, то я очень удивлена…

— Да, удивлены, и было бы лучше, если бы об этом знало больше наших коллег. Вы, судя по всему, об этом не знали, так что вряд ли эту информацию можно считать распространенной. Еще одна штука, которую высоколобые интеллигенты забыли отметить. Но дать женщинам такой метод контрацепции, который действует в течение двенадцати лет, и не иметь над ними господства — совсем не интересно. Гораздо удобнее заставить их приходить каждые полгода, проходить вагинальный осмотр и делать УЗИ, а потом назначать им таблетки.

Только я собиралась ответить, как в палате зазвонил телефон. Медсестра сняла трубку:

— Это вас, это Алина.

Улыбнувшись, Карма подошел к телефону. Медсестра положила трубку ему на плечо, и он, не прикасаясь к трубке, наклонил голову, чтобы прижать ее к плечу:

— Слушаю, дорогая.

Опять? Можно составить целый список ласковых словечек, которыми он их всех называет.

— Мммм… Мммм… Да! — сказал Карма. — Разберемся.

Он показал медсестре, чтобы та забрала у него трубку, подошел к пациентке и склонился над ней:

— Все хорошо?

Она кивнула.

— Тогда начнем.

Он повернулся к медсестре:

— Анжела занята наверху. Дайте маску Джинн, пусть она этим займется.

Медсестра показала, что мне следует занять ее место.

— Но… я…

— Не волнуйтесь, у вас все получится, — сказал Карма, улыбнувшись в бороду.

Держа в руке маску с закисью, чувствуя себя полной дурой, я вдруг оказалась на том месте, которое ненавидела больше всего. Я должна была стоять в другом конце кресла, рядом с ним, а вовсе не здесь, как какая-нибудь мелкая сошка.

Но Карму это, видимо, не волновало. Он уже закрепил на кончике пинцета компресс, окунул его в антисептический раствор и смазал внутренность влагалища, а медсестра достала из какого-то футляра длинный прозрачный зонд и закрепила его на трубке всасывания

— Ну же! — сказал мне Синяя Борода. — Чего вы ждете? Хотите, чтобы она помучилась?

Глаза у пациентки были закрыты. Я опустила маску ей на лицо, но она отреагировала очень бурно, схватив меня за запястье:

— Что вы со мной делаете?

— Простите… Я даю вам газ… закись азота. Чтобы вы заснули.

Она кивнула, и я установила маску:

— Дышите глубже.

Она глубоко вздохнула, но ее рука не отпустила запястье, а только сжала его еще крепче.

— Я начинаю всасывание, — сказал Карма.

Аппарат засвистел.

Рука женщины искала мою руку, она крепко стиснула мои пальцы. Я не отнимала руку и не отпускала маску. Я поднесла другую руку к ее голове и положила ей на волосы.

Там, по ту сторону кресла, стоял Карма, его рука двигалась взад-вперед между бедер женщины, красно-белая масса текла по трубке и забрызгивала стенки флакона, установленного на аппарате.

Женщина застонала.

У меня резко свело живот.

Откровение

В человеческом теле шурупов нет.

Когда я вошла в палату, две из трех женщин, которым Карма сделал аборт на моих глазах, сидели на своих кроватях перед подносами. Одна из них улыбнулась и продолжила жадно поглощать солонину с чечевицей. Вторая ела курицу с пюре. Карма сидел на стуле между двумя кроватями, на его коленях лежали медицинские карты. Я взглянула на лица женщин, и, если бы не чепцы у них на голове, я бы их не узнала.

— А вот и наша интерн, доктор Этвуд! Это она помогла вам заснуть перед операцией.

Две женщины одновременно кивнули мне и пробормотали слова благодарности.

Я энергично затрясла головой, не зная, что им ответить.

— Мы как раз говорили о контрацепции, дорогая. Мадам В., — Карма указал головой на левую кровать, — разумеется, выступает за спираль, и ей ее установят перед уходом, если боли прекратятся… У вас сильно болит?

— Меньше, чем еще совсем недавно, — ответила мадам В. — Четыре из шести.

— Хорошо. Значит, противовоспалительные средства действуют. — Он повернулся ко мне. — А вот мадемуазель А., — он указал на другую кровать, — больше не хочет пить таблетки, потому что она дважды с ними беременела.

Я вытаращила глаза:

— Вы забывали их принять?

По длинным волосам, спадавшим ей на плечи, я предположила, что ей нет и двадцати. Она выстрелила в меня взглядом:

— Ни разу не забывала.

— Правда?

Как будто ты признаешься, что у тебя ветер в голове, как же!

— Ни разу. Мой будильник звонит каждый вечер в одно и то же время, упаковка с таблетками лежит в том же кармане, что и будильник. Я ни разу не забыла их принять.

В ее голосе и глазах сквозила ярость.

Я повернулась к Карме и увидела, что он качает головой.

— Когда мадемуазель А. пришла к гинекологу, чтобы ей прописали противозачаточное, в прошлом году, эта… коллега прописала ей самые современные таблетки, объяснив, что у них «очень маленькая дозировка» и что вследствие этого ей не грозит ни рак груди, ни гипертония, ни прибавка в весе, ни холестерин… и что у нее не будет никаких побочных эффектов.

Молодая женщина отставила свою тарелку в сторону и посмотрела мне прямо в глаза:

— Это правда, рака груди у меня не было. Только через три месяца не пришли месячные, и когда я ей позвонила, она мне сказала: «Такое бывает, это не страшно». Я понимала, что раздражаю ее, но все же настояла, а поскольку она была знакома с моими родителями, она записала меня на прием через три дня, втиснув между двумя другими пациентками. Первый раз, когда я шла к гинекологу за таблетками, я об этом маме не сказала, я сказала, что у меня болезненные месячные и, чтобы не ходить в аптеку, я заказала лекарства у гинеколога. Но теперь, три месяца спустя, когда я вошла в ее кабинет, она состроила гримасу, молча приказала раздеться и засунула мне во влагалище свой зонд и начала ругать меня, говорила, что если я неспособна правильно принимать таблетки, то зачем тогда она вообще старалась и мне их прописывала. Я ничего не поняла из того, что она говорила, я спросила, что она имеет в виду, и она ответила: «Вы на восьмой неделе беременности! Только не говорите, что вы об этом не знали!» Нет, я не знала, просто у меня немного набухла грудь, и я сообщила ей об этом по телефону, а она ответила: «Ничего страшного». Она продолжала осыпать меня бранью, говорила, что я наверняка принимала таблетки как попало, и прежде чем я успела вставить хотя бы слово, она сказала, что сделает мне это и не скажет родителям, потому что я несовершеннолетняя, но только это последний раз и чтобы я больше с ней таких глупостей не вытворяла. На следующей неделе я оказалась в зале ожидания, снова раздетая, с талоном в руке. Я очень страдала, во-первых, из-за того, что беременна, во-вторых, из-за головомойки, которую мне устроили и после которой я дошла до дома, сама не знаю как. Я даже не помню, как села в автобус и прошла по пешеходному мосту. В дом я вошла промокшая до нитки, я даже не заметила, что идет дождь, легла в постель, мама решила, что я больна, ей хотелось со мной поговорить, но я ничего не могла ей сказать, ведь она не знала, что я сплю со своим парнем. Через неделю я вышла из дома, как обычно, в половине восьмого утра, но пошла не в школу, а в больницу, а чтобы из школы не сообщили родителям о моем отсутствии, моя тетя, которой я во всем призналась, позвонила в школу, представилась моей мамой и предупредила, что я заболела и на уроки не приду. Я вышла в половине шестого вечера и пришла домой вовремя. Гинеколог сделала мне аборт под общим наркозом, но за весь день ни разу ко мне не зашла, я даже думала, что и во время операции ее не видела, я видела только медсестру и анестезиолога, она сделала мне аборт, пока я спала, и ушла прежде, чем я успела проснуться. Когда мне стало лучше, за мной пришла моя тетя, это она подписала все бумаги, потому что за несовершеннолетних бумаги должен подписывать взрослый. Медсестра дала ей пакет и сказала, что в нем лежат таблетки, которых хватит на полгода. Тетя открыла сумку и сказала: «Но она на этих таблетках и забеременела!» А медсестра ответила: «Она наверняка забыла их выпить. При правильном приеме забеременеть невозможно». И когда она дала мне сумку, я расплакалась, потому что была уверена, уверена-преуверена, что не забывала принимать таблетки. Первые несколько недель после аборта я не хотела заниматься любовью со своим другом, я очень боялась снова забеременеть. Так что первые несколько месяцев он еще и презервативами пользовался, несмотря на то что я продолжала пить таблетки. И постепенно я стала говорить себе, что такое со мной случилось, возможно, потому, что я принимала их слишком недолго; нам осточертело пользоваться презервативами, ему они не мешали, а я почти ничего не чувствовала, они меня раздражали, мне от них было больно, так что в один прекрасный день я сказала, чтобы он их больше не надевал. В течение месяца все было хорошо, а на второй месяц месячные не пришли. Я сразу сделала тест, и он оказался положительным. И тогда я пришла в ярость…

Она повернулась к Карме.

— И было из-за чего, — подтвердил он, — ведь наша… коллега не сказала ей о том (разумеется, потому что сама не знала, а если это так, то, ввиду того что она все же профессионал, это весьма печально), что у юных девушек никакие таблетки не в состоянии подавить овуляцию.

— Что?

— Именно так. Овуляция возможна даже при регулярном приеме таблеток, особенно если таблетки «самые легкие» и их прописывают девушкам моложе двадцати пяти лет.

— Я этого не знала.

— Да, чтобы об этом знать, нужно много читать или иметь достаточный опыт. Теперь вам об этом известно — он посмотрел мне прямо в глаза, — и вы об этом никогда не забудете. Но эта… коллега была на пятнадцать лет старше вас. Ей нет прощения. А еще больше ей нет прощения за то, что она не поверила мадемуазель А., когда та сказала, что не забывала принимать таблетки.

Молодая женщина кивнула:

— В этом я виню ее больше всего. Я знала, что буду заниматься любовью, мне хотелось этого, и я знала, что и для меня, и для моего друга это впервые, я не хотела рисковать. Но эта… женщина обращалась со мной так, как будто я безответственная.

— Хотя ты сделала все, чтобы не рисковать, — произнес чей-то голос. — Порой сами врачи мешают нам себя защитить…

На другой кровати всхлипывала мадам В.

— Мне так жаль, что некоторые коллеги заставили вас такое пережить, вас обеих, но отсюда вы уйдете защищенными наилучшим образом.

Карма достал из кармана халата трубочку в прозрачном пластиковом пакете, наполовину тоньше шариковой ручки и в два раза длиннее ее. На конце трубки болталась пластиковая буква «T», обернутая кожаной ниткой.

— Вы знаете, что это?

— Спираль, да? — сказала девушка. — Я видела ее в Интернете. Она такая маленькая. На фотографиях она казалась больше.

— Это спираль? — спросила мадам В. — Я пользовалась своей больше десяти лет, но только теперь узнала, как она выглядит.

— Ваш врач никогда вам ее не показывал?

— Нет.

Следующие четверть часа Карма посвятил небольшой демонстрации и рассказу о том, как устанавливают спираль или гормональный имплантат, как он работает, как принимать таблетки, чтобы не забеременеть, — и все это очень сумбурно. Он останавливался, отвечал на их вопросы, потом спрашивал, на чем остановился, и продолжал рассказ. Я не успевала следить за ходом его мысли. Я не понимала, к чему он клонит. В конце концов у меня создалось впечатление, что это болтовня подружек, что он и сам превратился в девчонку. Он шутил, смешил их, рассказывая самые разные истории, смеялся сам, как будто был не на работе. А затем внезапно наступила тишина, и он сказал девушке: «Я выпишу вам все, и вы сможете выбрать», потом повернулся к мадам В.:

— Как вы себя чувствуете?

— Лучше. У меня почти ничего не болит.

— Хорошо. Я сразу установлю вам спираль, и после этого вы пойдете домой. Вы согласны?

Она кивнула.

— Тогда до скорого… — Он поднялся: — До свидания, мадемуазель.

— До свидания, мсье, — сказала девушка и протянула ему руку.

Он, казалось, удивился, мягко рассмеялся и пожал ее руку. А потом она протянула руку мне, и, когда я подошла к ней, она сказала: «Спасибо», и я почувствовала, что краснею.

— Я ничего не сделала…

— Это не так, вы поддержали меня и успокоили перед тем, как установить маску. Мне было страшно, я боялась задохнуться, но вы положили ее так мягко, что я перестала бояться и лишь почувствовала, что расслабляюсь, и все прошло хорошо. Так что большое вам спасибо.

Мне почудилось, что я затылком чувствую взгляд Кармы, но, когда я обернулась, он уже вышел из палаты.

Алина

(Речитатив)

В первый день она мне совершенно не понравилась.

Эта ее короткая стрижка делала ее похожей на парня. Поймите правильно: я ничего не имею против мужеподобных девушек, лесбиянок или нет, но эта была другая. Как будто в ней было что-то мужское, что-то, что бьет через край, когда даже сам этого не замечаешь. Как будто она хотела быть похожей на одного из тех парней, что ходят вразвалку по 77-му отделению с поднятыми воротничками, всем своим видом показывая, что они — соль земли. Они не убирают стетоскоп, даже когда выходят из здания, и он небрежно свисает у них через плечо.

Но дело вовсе не в короткой стрижке, а в том, как она на меня посмотрела в первую же минуту. Ее взгляд, казалось, говорил: «Вот и я, а где же красная ковровая дорожка?» Мне захотелось ее ударить.

Я обожаю Франца, я готова за него умереть, но я не поняла, почему он сразу ее не выгнал, ведь он стольких прогонял, и не таких высокомерных. Это первая женщина-интерн, которую я здесь увидела с тех пор как… как начала работать в 77-м. С тех пор прошло уже пятнадцать лет, и мы не помолодели за это время, правда? Уже пятнадцать лет, даже не верится.

То, что она женщина, ее не извиняет, и уж тем более не извиняет грубости или глупости, а я могу вас уверить, что и в том и в другом она отличилась.

Первый день вышел комом. Не знаю, что ей сказал Франц, но на второй день она уже была не такой резкой и холодной, не такой высокомерной, не такой горделивой, типа «вот и я». Она сосредоточилась на работе. Во второй день я ее почти не видела — и была этому очень рада: я не горела желанием ее видеть. Придя утром на работу, я нашла записку от Франца, в которой говорилось, что Джинн в течение недели будет проходить испытательный срок и что, если ничего не получится, он выставит ее вон, но пока мне следует набраться терпения. Он правильно сделал, потому что я была готова взорваться при первом же ее замечании уже тогда, когда она накануне обругала пациентку по телефону, уже за это ей следовало бы выцарапать глаза. Должно быть, она никогда не попадала в такие ситуации, как эти женщины, это точно. По средам утром в отделении консультаций нет, и она пошла с Францем в его маленькое отделение, затем в отделение абортов, и я успела немного успокоиться.

Затем, в половине второго, я услышала шаги снаружи и увидела, как Джинн толкает стеклянную внешнюю дверь, белая как мел. Она остановилась при входе, молча, потом развернулась и вышла. Это меня заинтриговало, я встала, чтобы выглянуть из-за стойки, и увидела, как она роется в кармане халата, достает пачку сигарет — пустую, — комкает ее и снова кладет в карман, а потом садится на ступени и сидит там некоторое время, обхватив голову руками.

Я подумала: «Ей это полезно».

Она просидела так несколько минут, пока не зазвонил телефон. Это был Франц.

— Джинн у тебя?

— Да, приходит в себя, бедняжка.

Он помолчал.

— Отправь ее ко мне.

— Грррр.

— Не рычи, девочка моя.

— Грррр.

Я встала и открыла стеклянную дверь:

— Франц тебя ждет.

Она повернула голову, бледная как смерть, ничего не сказала, встала, кивнула и пробормотала что-то вроде «спасибо», а потом спустилась по лестнице на улицу, затем шесть ступеней в подвал и подошла к двери отделения абортов.

Когда она на меня посмотрела, я увидела ее глаза, и в них что-то изменилось. Она не плакала, нет, дело не в этом (я уверена, что она способна выдрать сердце и легкие собственной матери и глазом не моргнув). Но у нее был такой взгляд… не знаю, как сказать.

Загнанный.

Преступления

В каждом из нас спит палач.

Ты уверен, что твой палач спит?

Я бежала за ним, потому что что-то было не в порядке, я чувствовала себя полной дурой, абсолютной невеждой, а я ведь думала, что знаю все, что нужно знать, все эти женские истории, контрацепция, это вообще легко, или у тебя есть овуляция, или ее нет. Если пьешь таблетки, овуляции нет, если только ты не забываешь их принимать. Или же ты их не принимаешь, и вдруг оказываешься в постели с мужчиной, который красив, как бог, и который говорил с твоей подругой, и было видно, что она ему понравилась, и он начинает увиваться вокруг нее, и тебя бросает в жар, а она, эта дура, ничего не хочет знать, делает вид, будто ничего не замечает, а ты смотришь на него и пожираешь его глазами. Наконец она его отшивает, и он выглядит таким обиженным и говорит: «Какой же я идиот…» И ты, услышав это, подходишь к нему и говоришь: «Не говори так, это она идиотка», а он: «Ты добрая. Сколько тебе лет?» И ты собираешься сказать: «Семнадцать», но останавливаешься, боясь показаться совсем мелкой, и говоришь: «Девятнадцать», — и он улыбается тебе так, что ты готова умереть на месте, а через два часа вы уже в постели, и ни о каких таблетках, разумеется, не может быть и речи, ведь это один из твоих самых первых мужчин, и конечно же презерватива у него нет, потому что все происходит на тусовке на одиннадцатом этаже высоченного дома, где твоя подруга отмечает день рождения, и повсюду люди, а это единственная комната, которая запирается на ключ. Дверь закрыта, и ты говоришь, что не надо зажигать свет, ты не хочешь, чтобы он тебя видел, и что все может закончиться через пять минут. И когда он входит в тебя первым же движением своего члена, тебя пронзает острая боль, ты чувствуешь, что твое сердце останавливается, но он сразу повторяет толчок, рассекая тебя как кинжалом. Ты боишься, что твое влагалище порвется, и когда он толкается во второй раз, ему становится больно так, как будто он пытается заняться любовью со стеной.

Я бежала за Кармой. Черт, я чувствовала себя дурой, идиоткой, ну почему я не знала таких вещей? Если уж на то пошло, я тоже принимаю таблетки, и овуляция у меня происходит всегда, а поскольку заниматься любовью я не перестала, то каждый раз я как будто прыгаю без парашюта. Но поскольку я всегда была на дежурстве или на повторном медицинском осмотре, то, когда приходила домой, Жоэля уже не было, а если я была дома, а он приходил потом, то мне уже не хотелось, и я его отшивала. Иногда я ложилась спать, но говорила при этом — ничего, делай что хочешь, и я знала, что это отбивает у него всякое желание. Он приходил в ярость, говорил мне — это ты можешь делать с ними все что хочешь, когда они под наркозом, а я не хочу заниматься любовью со спящей девушкой. Меня выводило из себя, что он так со мной разговаривает, что обращается со мной как с…

Я увидела, как он открыл дверь и вышел на лестницу, я нагнала его на лестничной площадке и крикнула:

— Объясните мне!

Он остановился:

— Что вам объяснить?

— Она действительно забеременела во время приема таблеток?

— Конечно, ведь он нам сама об этом сказала! И если бы та дура ей поверила и поставила ей спираль, а не прописывала снова те же самые таблетки, она бы в нас сегодня не нуждалась!

— Но откуда вы знаете, что она говорит правду?

Он поднял глаза к небу и глубоко вздохнул:

— Бог мой, подумайте хотя бы две секунды! Нельзя лечить мужчин и женщин, исходя из принципа, что они лгут!

— Что? Вы считаете, что ваши пациенты никогда не лгут?

— Нет, я считаю, что они лгут постоянно, но не всегда там, где я думаю. И я думаю, что, даже если они лгут в деталях, они не лгут, когда говорят о своих чувствах. На протяжении двадцати лет каждый раз, когда я принимаю беременную женщину, которая забыла принять таблетку, она признается в этом сразу, до того как я успеваю ее спросить, потому что она на себя злится. Она чувствует себя виноватой, и ей необходимо об этом сказать. Но те, кто не забывал пить таблетки, — они в ярости, потому что они все делали правильно. Как эта молодая женщина. Спонтанные овуляции при регулярном приеме таблеток — это возможно. Это доказано. Мне очень жаль, что вы об этом не знали.

Тут я взорвалась:

— Довольно! На протяжении пяти лет я была лучшей ученицей, у меня фотографическая память, я записывала все лекции, я помню все разговоры с преподавателями и руководителями! Как могло получиться, что я этого не знаю?

Я поднялась на одну ступеньку выше, к нему.

Он смотрел на меня вытаращив глаза. Должно быть, он думал, не пьяная ли я, не брежу ли, раз говорю такие вещи, но он не улыбался, не скорчил презрительную гримасу, которую мне приходилось видеть триста тысяч раз по любому поводу. Нет, он вздохнул, опустил плечи и сказал:

— Вы не можете знать того, чему вас не учили. И учить в черных очках вы тоже не можете.

— Что вы такое говорите?

Он спустился на одну ступеньку вниз, ко мне:

— Я говорю о вашей надменности, тщеславии, напыщенности, которыми вас наградили, старательно унижая и вызывая чувство вины. Я говорю о том, что преподаватели, с которыми вам приходилось иметь дело, деформировали вашу личность, превратив вас в робота. Вот об этом я говорю.

Я запрыгнула на ступеньку и оказалась с ним нос к носу, так близко, что мне казалось, что я брызжу слюной в его лицо.

— Но, черт побери, не может быть, чтобы другие постоянно ошибались, а вы всегда были правы! Врачи не могут намеренно мучить больных. Так что прекратите считать себя центром вселенной и лучшим женским врачом на планете!

Он ничего не говорил. Только смотрел на меня. Мне казалось, что я излила на него весь свой гнев, — и была готова к тому, что он меня прогонит. Он покачал головой.

— Вы правы, — спокойно сказал он.

Он развернулся и стал подниматься вверх по лестнице.

Мерзавец!

— Но даже спирали подводят!

Он остановился:

— Что вы имеете в виду?

— Она могла оказаться в положении, как ее соседка по палате.

— Конечно, могла. Но тогда никто не обвинял бы ее в том, что она лжет, или в том, что она полная дура. Что до ее соседки, то в том, что она забеременела, виновата не спираль.

— А кто тогда виноват? Святой Дух?

— Вы разве не читали карту?

Я порылась в памяти, памяти, которая никогда меня не подводила, и поняла, что три аборта — это черная дыра, бездонная, и что я помню лишь то, как прижимала маску к незнакомому лицу и как смотрела на бегущую по трубке кровь и руку Кармы, которая ходила взад-вперед, как будто он ершиком чистил бутылку. Я ничего не могла вспомнить, и услышала его голос:

— За полгода я делаю аборт уже четвертой пациентке того негодяя. Трем другим он извлек спираль и предложил прийти позже, чтобы вставить новую. Он был обязан оставить спираль на месте. Но нет, он оставил их без защиты и, ожидая, пока они придут в следующий раз, посоветовал «воздержаться или быть осторожнее». Мадам В., например, пришла к нему потому, что боялась, что ее спираль утратила свою эффективность. Вместо того чтобы успокоить ее и поставить ей другую, этот мерзавец извлек у нее спираль и отправил ее на все четыре стороны, сказав, что в ее возрасте ей уже нечего опасаться! Сколько ей лет?

— Со… сорок шесть. Действительно, в этом возрасте…

— У нее менопауза? — сухо парировал он.

— Н-нет.

— Она монахиня? Лесбиянка? Она живет одна?

— Нет…

— Нет! И я готов биться об заклад, что она время от времени занимается любовью и этот вопрос ее беспокоит, а может быть, и ее мужчин, раз уж она испугалась, что спираль ее больше не защищает. Но этот негодяй об этом не подумал. Или подумал, но сказал себе: «Плевать!» А вы, что вы об этом думаете? Что это мелочь?

— Нет… нет, это… ошибка. Каждый может ошибиться.

Его лицо было совсем близко от моего.

— Четыре пациентки за полгода. Если это случается единожды, то это, возможно, ошибка. Если это повторяется — это преступление.

Каторжный труд

Подойдя к двери кабинета, он обернулся и ледяным тоном сказал:

— Помните, что на протяжении нашей пробной недели вы должны делать все, о чем я вас прошу?

Я смерила его взглядом. Если он думает меня напугать…

— Помню. Что вы хотите, чтобы я сделала?

Я заметила, что он подавил улыбку.

— Я хочу, чтобы вы навели порядок в моих ящиках.

— Простите?

— Вы меня слышали. В этом кабинете три выдвижных ящика. Наведите в них порядок.

— Но… как?

— Как хотите. Сами разбирайтесь.

И он исчез в кабинете консультанта.

Чертчертчерт. Как справиться с этой каторжной работой? Этот тип самый осточертелый из всех осточертелых руководителей, которых мне приходилось терпеть, пока я была экстерном. Были такие, что отправляли тебя за результатами анализов, заставляли приносить кофе, говорили, что, если с ними переспишь, это хорошо отразится на твоей карьере и даже вообще тебе от этого станет лучше (и тогда нужно было просто ответить: «Почему нет, но я жду результат анализа своей крови на серологию[22], у меня много партнеров, и у меня аллергия на латекс», чтобы тебя оставили в покое). Разумеется, были и такие, которые мучили просто ради того, чтобы мучить, красивая женщина, которая занимается медициной, — уже бедствие, их слишком много развелось, но сейчас чем больше им хочется оперировать, тем больше им стоит показать, что хирургия — мужское дело. Посмотрим, простоит ли она на ногах в операционной восемь, десять, двенадцать часов подряд со скальпелем в руке, не попросившись при этом выйти, эта девчонка.

Я всех их видела, всех слышала, всех ставила на место. Результаты анализов и рентгеновские снимки лежали на столе, еще до того, как они просили их принести. Кофе был готов до того, как они о нем вспоминали. А что до того, чтобы простоять восемь часов в операционной, то кто начал шататься уже через три четверти часа и наконец, пристыженный, попросил одну из медсестер дать ему penilex с мешочком на кончике, после того как намочил свои трусы, штаны и ботинки? Парень, а не девчонка. Да, я кофе не пила. Но мочегонные средства не имеют вкуса, а этот придурок совершенно растерялся и выпил три чашки.

Но разбирать ящики?

Мне хотелось хлопнуть дверью, но я сдержалась, не хотела, чтобы он понял, что ему удалось вывести меня из себя.

Я перешла на «половину для осмотра», открыла кран и намочила руки и лицо, чтобы успокоиться.

Обвинять коллегу в убийстве — как будто это он трахался без всяких предосторожностей.

Я подняла голову. В зеркале на меня смотрело лицо мадам В.

Проклятие.

Я вытерла щеки рукавом, подошла к письменному столу, села на место Кармы, глубоко вздохнула и открыла первый ящик.

В нем лежали карандаши и разный хлам. Плоский ящик, квадратные или прямоугольные лунки, в которых в беспорядке собраны ручки, ножницы, скотч, блокноты с самоклеющимися листочками, таблица со сроками беременности с одной стороны и весом тела — с другой, ластики, канцелярские скрепки, упаковка жвачки с хлорофиллом и груда мусора, среди которого кусок ластика размером со спичку, голубой и мягкий, как плетеная тесемка.

Я разложила карандаши по размеру по убыванию, ручки по цвету, и только собиралась бросить огрызок ластика в мусорное ведро, как подумала, что, если это сувенир, который ему подарила одна из пациенток, меня ждет скандал. Так что я положила его поверх канцелярских скрепок в самое маленькое отделение ящика.

В третьем большом ящике (я это знала, так как видела, как Карма его открывал) хранились документы: рецепты, заявления о беременности, формуляры больничных листов, ведомости с результатами биологических анализов (гематология, биохимия, эндокринология, моча), конверты. Разбирать тут было нечего, все было аккуратно разложено. Я не сомневалась, что секретарь проверяет бумаги каждое утро.

Второй ящик — это была еще одна головная боль: ящик огромный, а у меня зазвонил телефон.

— Вы не забыли, что у нас сегодня вечером контрольная?

Я поколебалась долю секунды, пока не узнала голос: это была Милена, самая усердная студентка моего курса в интернатуре. Не слишком умная, но пахала за десятерых.

— Да, дорогая, — ответила я и тут же опомнилась. — «Да, Милена», — поправилась я. — Ты уже раздала всем задания?

— Да, но двое не придут.

— Да? И кто же?

— Этьен и Люк.

— Только в этот раз?

— Нет. Думаю, они больше не хотят приходить. Это для них слишком тяжело.

— Жаль. Если они предпочитают ходить черт знает куда, это их право, но нужно знать, чего хочешь. Так сколько вас будет?

— Восемь.

— Отлично.

Нет, это не отлично, у этого негодяя Жерара в группе одиннадцать бездельников, я снова буду выглядеть дурой, я уже слышу, как он мне говорит: «Это все слабаки, но сделать из них борцов — твоя задача. Если они проиграют, то только потому, что ты недостаточно сильно тащила их за яйца».

— Ладно. Тогда до вечера. В девять в аудитории.

— Обычно вы начинаете в восемь…

— Я не успею. Это я делаю вам одолжение, забыла? Не надо думать, что я целиком и полностью в вашем распоряжении.

— Да, простите.

— И напомни им, чтобы платили в начале. В прошлый раз я ждала два дня, пока Люк не выплатил мне долг. На этот раз тех, кто не заплатит, я не пущу.

Я положила трубку. У меня во рту пересохло и появился горький привкус. Я совсем забыла об этой подработке. Будь у меня моя должность в Бреннсе, я бы в деньгах не нуждалась и отправила бы их на все четыре стороны.

Я отодвинула ноутбук Кармы к краю стола, пригоршнями стала вынимать хаос из ящика и раскладывать его перед собой.

Кавардак

Здесь были большие пластиковые коробки с герметичными крышками, раскиданные в беспорядке листы бумаги, покрытые напечатанным текстом с пометками, книги, монографии в пластиковых обложках, проштампованные аббревиатурой лаборатории, а также многочисленные записные книжки «Молескин» в черной обложке. Как те, что я покупала, сама не знаю почему, два года назад и которые складывала на этажерке квартиры, ни разу не записав в них ни строчки, ни разу их не открыв, даже не освободив их от пластиковой обертки.

Мне захотелось открыть блокноты, но я сдержалась. Карма настоящий мерзавец, я не стану читать его личные записки, его дневник… или не знаю что еще… и изучать его охотничьи трофеи, одна страница за вечер: меню, фильм и женщина, которую он трахал, с заметками и комментариями обо всем этом: слишком грязными, слишком слащавыми, слишком шумными…

Я покачала головой. Да что со мной?

Я положила четыре черных блокнота в стопку на угол стола и стала рыться в коробках. В первой пластиковой коробке (квадратной) содержались образцы всех возможных разновидностей противозачаточных таблеток и некоторые другие лекарства — антибиотики, против головной боли, противогрибковые…

Разумеется, среди противозачаточных таблеток были и мои. И тогда я подумала… Я встала, открыла шкаф, достала свою сумку, порылась в ней, нашла упаковку таблеток и увидела, что пропустила вторник. Черт-черт-черт, из-за всего этого и из-за номера, который выкинул Карма, я забыла выпить таблетку. Я посмотрела на часы. Был всего только полдень, значит, все не так уж и страшно, прошло всего восемь часов с тех пор, как я…

Проклятие, как же мне все это надоело.

Я вдруг рассмеялась.

Я пришла к вам потому, что мне плохо от моих таблеток.

Трясясь от хохота, я сложила инструкции, уложила упаковки с таблетками в коробки и расставила их в алфавитном порядке: «Adopill», «BelleAura», «Ce2lestia», «Ellover». Я поймала себя на мысли, что о существовании двух третей таблеток и не догадывалась. Здесь были упаковки с двадцать одной таблеткой одного цвета, с таблетками трех разных цветов, по двадцать четыре таблетки одного цвета и четыре таблетки другого цвета. Что это за карнавал? И откуда эти бабьи цвета — розовый, голубой, салатовый, сиреневый? Чтобы мы не боялись? За кого они нас принимают?

В пластиковой коробке также лежали пригоршни мужских презервативов в герметичных упаковках и одна-две упаковки женских презервативов. Интересно. Я их никогда не видела. Я слышала, как Галло, «номер 2» акушерской клиники, говорил, что он никогда не рассказывает о них своим пациенткам, потому что они слишком дурацкие, чтобы ими пользоваться. Из любопытства я вскрыла один из презервативов. Он был покрыт смазочным материалом. Напоминал прозрачный носок. Неэластичный носок. На закрытом конце имелось что-то вроде плотного кольца. А… поняла, благодаря ему презерватив держится, прижатый к шейке матки. Что он рассказывал, этот придурок Галло? Это так же просто, как засунуть тампон. Но, конечно, мысль о том, чтобы запихивать свой хвост в носок, крайне его стесняла. Кривляка!

Вторая пластиковая коробка была прямоугольной. В ней хранились: одноразовое зеркало, металлический гистероскоп, зажим Поцци, заостренные крючковидные кончики которого были воткнуты в пробку, прозрачная штуковина, по форме напоминающая матку, зонды для всасывания, полдюжины спиралей, вогнутый шприц внушительного диаметра и полуцилиндр из пенопласта, покрытый пластиковой мембраной с отверстиями.

Я открыла ящик с шариковыми ручками, вытащила оттуда синий ластик и засунула его в шприц. Он вошел идеально. Это искусственный имплантат. А полуцилиндр — это макет руки: на нем учатся вводить имплантаты под кожу, минуя мышцы.

Наведя порядок и закрыв прямоугольную коробку, я стала рассматривать книги. Национальный формуляр, вышедший много лет назад. Пролистала его. В нем лекарства были упорядочены по типам болезни и по терапевтическому классу, а не в алфавитном порядке, как в книгах, которые лаборатории раздают бесплатно студентам и врачам. И рекламы в нем не было. Объявление на первой странице гласило: «Все сведения, содержащиеся на этих страницах, достоверны и соответствуют уровню современных знаний. Редакторская группа FNP не пользовалась частной поддержкой, данная книга создана независимым обществом вне всяких конфликтов интересов».

Я пробежала глазами список тех, кто работал над книгой, и узнала всего три имени. Доктор Ив Ланс, уролог (УГЦ Турман-Север). Доктор Бруно Сакс, врач общего профиля (Play). Доктор Франц Карма, врач общего профиля (УГЦ Турман-Север). Я не удивлена: вчера он напомнил мне, что он не гинеколог, — но кто доверил ему руководство акушерской клиникой? Я посмотрела на оглавление. Сакс и Карма написали статью «Методы контрацепции» и «Нерегулярные месячные». Эти двое или неудовлетворенные, или чертовски одержимы женщинами. Я посмотрела на дату. Книга была издана шесть лет назад. Все, изложенное ими тогда, давным-давно устарело.

Следующую книгу я знала наизусть. Это был «Очерк по акушерству и гинекологии» Лериш, 13-е издание, 2008 год. Я выучила его от корки до корки, когда готовилась к экзаменам на пятом курсе. Я знала, что делала: преподаватели по акушерству в Турмане почитали Лериша, как Бога, и в конце 80-х все издания после его смерти составлялись его учениками. Я открыла книгу. Текст был испещрен красными пометками и исправлениями настолько, что напоминал граффити. Как будто тот, кто его читал — а это, несомненно, был Карма, — хотел переписать его заново. Я прочла: «Черт знает что!», «Авторитарно!», «Незаконно!», «Уже двадцать лет назад доказано, что это неправда!!!», «А почему бы тебе их сразу не убить?»

Взволнованная, я закрыла очерк. Остальные книги по большей части представляли собой монографии, опубликованные лабораториями. Листая их, я обнаружила, что они тоже испещрены комментариями. Чаще всего встречалось слово «Ложь!».

Так я и думала, этот тип одержимый.

Последней книгой оказалась та, что Карма показал мне вчера: «Женское тело» Оливье Мансо. Не знаю такого. Странная книга. Если я правильно поняла, это было описание женского тела и его… работы на протяжении всей жизни, от зачатия и внутриматочного развития до смерти. Он описал все: физиологию, психологию, сексуальную активность, беременность, старение… Но это не была книга о патологии. Речь здесь шла не о болезнях, а главным образом о том, о чем никогда не говорят на лекциях по гинекологии. Я прочитала оглавление, и названия глав показались мне более чем странными.

Глава 2: «Выбирает ли эмбрион свой пол?» Глава 17: «Так для чего же нужны месячные?» Глава 33: «Что я нашла в этом мужчине?» (Да уж, хороший вопрос…) А еще — и это поразило меня настолько, что я снова громко рассмеялась.

Глава 39: «Я больше не выношу свои таблетки».

Отлично, теперь я, по крайней мере, знаю, откуда он берет свои ответы.

На обложке издания, где перечислялись все «исключительные» свойства книги, редактор упомянул о другом произведении такого же масштаба: «Мужское тело».

Я не шучу.

Я сложила книги в кучу в угол ящика и стала разбирать бумаги.

На них были напечатаны афоризмы, в стиле тех, что я уже видела на экране Кармы.

— Когда врач засовывает пальцы во влагалище женщины, у которой все хорошо и которая его ни о чем не просила, он делает это, в сущности, для того, чтобы успокоиться. Тем самым он показывает, что он тревожный извращенец, а не хороший врач.

— Профессия врача — это риск, даже если занимаешься трупами. Если не хочешь столкнуться с неизведанным, смени профессию.

— Врачом становишься потому, что у тебя есть символический пациент, которого нужно лечить. Кто твой пациент?

— Ты не должен их судить, но все равно ты их судишь. И они вернутся, чтобы нанести тебе удар в лицо.

— Не судить очень трудно. Ведь ты — человек. Но это не дает тебе права ни осуждать, ни причинять боль.

— Не все пациенты приятны. Но чтобы их вылечить, тебе не обязательно их любить. Достаточно их просто уважать.

— Если ты не уважаешь их, кто станет уважать тебя?

— Лечить не значит играть в доктора.

— Возможно, ты никогда никого не спасешь. Но ты можешь многих успокоить и облегчить их страдания. Выбирай.

— Отложи ручку, потом напишешь. Посмотри. Прислушайся. Сними черные очки. Слушай! Смотри! Чувствуй!

— Никогда не бойся сказать НЕТ, если тебе предлагают грязную работу. Если она действительно важная, твой начальник должен быть в состоянии выполнить ее сам.

Ха! Вот так совет! Кто бы говорил!

Я собрала листки в кучу, но мое внимание привлекла еще одна фраза:

— Все лгут. Пациенты лгут, чтобы защитить себя; врачи лгут, чтобы сохранить за собой власть.

Равновесие

После полудня консультации тянулись бесконечно, навевая на меня жуткую скуку. Это моя консультация по психотерапии, подумала я, собираясь пойти за первой пациенткой. Я не боялась, пожимала плечами, держалась как могла, но к концу третьей консультации осознала весь масштаб своего несчастья. Он принял дюжину пациенток, но ни одну из них не осмотрел. Он их только слушал. У них не было симптомов гинекологических заболеваний, они не были больны, у них не было… ничего. Им просто нужно было выговориться. Рассказать о своих месячных, депрессии, детях, родителях, о своей работе, либидо, желании или страхе забеременеть, обо всем без исключения, о мужиках, которые случались в их ненормальной жизни, об их отсутствии или вездесущности, об их странном поведении или об их молчании. Казалось, они говорят только о мужиках. Нет, это не так, была одна женщина лет сорока, которая, объяснив, что с тех пор, как это было в последний раз и они сказали (взгляд в мою сторону, чтобы убедиться, что я не подпрыгну на месте) о ее все растущей страсти к женщинам, она стала выходить в свет и сближаться с двумя женщинами, которые ей очень нравились. Она рассказала о том, как трудно ей выбрать, с какой из этих женщин сделать решительный шаг и переспать. Единственная проблема (и она была вовсе не маленькая) заключается в том, что одна женщина, которую я люблю действительно очень сильно и которая очень чувствительно отнеслась к моей… трансформации, всегда говорила мне, что любит женщин. Так что я чувствую себя с ней более уверенно, потому что у нее есть опыт, в то время как другая, в которую я влюбляюсь все больше… я думаю, что она предпочитает мужчин, поэтому я вообще не знаю, как она отнесется к тому, что я начну… за ней ухаживать… ведь прежде я никогда этим не занималась… я даже не знаю, как… Мне захотелось ей сказать: «Обними ее, поцелуй взасос и посмотри, как она отреагирует. Скорее всего, она отреагирует так же, как мужики!» Но Карма только мычал: Мммм… Мммм, — и каждый раз, когда она спрашивала: Что вы об этом думаете, доктор? — он задавал ей обратный вопрос: А вы сами что об этом думаете? и мне хотелось его ударить, потому что при таком темпе я была уверена, что мы застрянем тут до вечера, и потом, когда он закрыл дверь за последней пациенткой, было уже без двадцати семь, и Алина уже давно ушла.

Каждый раз, проводив пациентку, он возвращался ко мне и спрашивал: «Вопросы?», и я, упрямая, намеренная устроить обструкцию, показать, что его поведение мне противно, что я считаю его невыносимым и с нетерпением жду конца недели, сухо отвечала как можно более саркастическим тоном: «Никаких, все ясно».

Ответив ему так четыре или пять раз, я подумала, что ему это надоест, он поймет, что мне совершенно наплевать на его психологию, и прекратит задавать мне вопросы. Но не тут-то было, он продолжал это делать каждый раз. Иногда, даже когда у меня не было вопросов, он что-то говорил о пациентке, которая только что приходила, иногда просто одно слово: «Печально» (невероятная история серийных катастроф, передающихся от матери к дочери, на протяжении четырех поколений), или произносил настоящую речь (о совсем молодой девице двадцати трех лет, которой на вид было не больше шестнадцати и которая приходила к нему в четвертый раз поговорить о своем патологическом страхе забеременеть и просила отправить ее к кому-нибудь на стерилизацию). Тогда он, почесывая голову, обрушил на меня лавину своих этических вопросов: Это ее право, закон это позволяет. Я не в первый раз вижу такую молодую женщину, которая без всякого сожаления перевязывает себе трубы. Но она… не знаю, в ней есть какое-то несоответствие, и я не хочу отправлять ее к хирургу, пока она мне все не объяснит, но мне никак не удается заставить ее об этом рассказать. Очевидно, я притворялась, что слушаю его, и делала все возможное, чтобы ничего из этого не запомнить, потому что не люблю захламлять память ненужными вещами, а поскольку я здесь надолго не задержусь…

И потом, честно говоря, я была начеку, потому что ждала, что он вновь заговорит об утренней службе в отделении абортов и о нашей ссоре на лестнице.

Но он ни разу об этом не упомянул.

Когда консультации завершились, он предложил мне взглянуть на свои записи. Я опустила глаза в блокнот и заметила, что не написала ни слова.

Я покраснела как рак, услышала его Мммм… и увидела, как он улыбнулся, как будто выиграл.

В тот вечер нам не о чем было больше разговаривать, и у меня не было никакого желания терпеть его еще — я сказала ему, что у меня лекция, что мне пора идти, что мне очень жаль, что я составлю отчет, пока мои студенты будут писать контрольную, и что принесу ему все это завтра.

Он скорчил гримасу, как будто говорил «вот именно», и покачал головой, затем попрощался со мной и вышел из отделения, попросив меня, уходя, запереть дверь.

Вернувшись в кабинет, я поняла, что он ни разу не открыл свои ящики. Зачем же я так ишачила?

* * *

У меня оставалось два часа. Я рассчитывала, что времени будет больше, но и это было неплохо. Мне хотелось зайти домой принять душ, выпить чего-нибудь и отдохнуть перед тем, как идти на лекцию в интернатуру. Студенты были очень милыми, и мне были нужны деньги, но, честно говоря, меня это раздражало.

Веселая, я вышла из отделения, заперла дверь, направилась к замечательному месту на улице, где сумела припарковаться всего в сотне метров от входа, но, когда повернула ключ зажигания, моя колымага отказалась заводиться.

Я несколько раз попробовала повернуть ключ — тщетно. Опять аккумулятор. Этот кретин Жоэль, черт побери! Две недели назад он брал его у меня взаймы и сказал, что купит другой, но как бы не так! Он не способен решить даже такую простейшую проблему, а еще предлагает жить вместе!

Я сделала глубокий вдох, завопила в машине и яростно ударила руль, несколько раз, да так сильно, что кисть руки пронзила острая боль, и я остановилась, испугавшись, что сломаю себе что-нибудь.

По маленькой улочке только что проехал 83-й автобус. Я на четвертой скорости вылетела из машины, заперла ее и помчалась к остановке. Она была далеко. Я не знала, успею ли на автобус, боже-боже-боже, пожалуйста, сделай так, чтобы он меня подождал, в это время они ходят раз в полчаса, проклятие, я не хочу здесь застрять. Но во время бега я заметила, что на остановке никого нет, что автобус никто не останавливает, в это время студентов уже нет, а я слишком далеко, я никогда бы на него не успела, придется выложить черт знает сколько за такси, какая я дура, дура, дура. Но я мчалась как сумасшедшая и поклялась отдать задницу и душу дьяволу, если он поможет мне остановить автобус силой мысли, потому что, пока остается шанс, что водитель посмотрит в зеркало заднего вида, бежать имеет смысл.

Пока я бежала, а запястье болело, сумка болталась за спиной, а в груди горело, и пока я молилась о том, чтобы ничего не растерять во время бега, у меня было острое ощущение, что меня должен кто-то услышать, что автобус не уедет, что ему скажут, чтобы он меня подождал. Это великое космическое равновесие: мой аккумулятор разрядился, но этот чертов автобус меня подождет. Может быть, я буду кусать локти, потому что на душу мне наплевать, а вот задница еще могла бы мне пригодиться, если только я снова не наткнусь на бездарного тупицу, неспособ…

На последнем издыхании я запрыгнула в 83-й автобус и услышала, как с сухим стуком за мной закрылись дверцы, водитель поприветствовал меня и сразу поехал дальше. Задыхаясь, я стала рыться в сумке, но мое сердце стучало так громко и так часто, и я так дрожала, что выронила все монеты на пол. Когда я наклонилась, четыре руки уже собирали их и складывали в мою ладонь. Поперек горла встал ком, мне казалось, что я больше не могу дышать, настолько мне было больно (я заплатила водителю), но плевать мне на небо и ад и Карму, я успела на этот проклятый автобус (он протянул мне билет), и я даже не хотела думать (я поблагодарила его) о том, как завтра поеду на работу (я прошла, споткнувшись) и как буду заряжать этот проклятый (в самый конец автобуса) аккумулятор…

— Как хорошо, что я вас увидела, когда вы бежали. Я дернула за веревку, иначе бы он не остановился.

Я повернула голову. Рядом со мной сидела молодая девушка, я ее знала, но не могла вспомнить откуда. Я ее уже где-то видела, ее лицо мне было знакомо, но я никак не могла вспомнить… подыскивала слова… не могла отдышаться… а все же я ее откуда-то знала… раз она потрудилась остановить автобус на полном ходу. Для меня.

Я выдохнула «Спасибо», и она ответила:

— Нет, это я должна вас благодарить. — Я вытаращила глаза, не веря своим ушам, я не понимала, что она имеет в виду, а она продолжала: — Обычно женщины всегда читали мне мораль… А вы — нет.

Я не знала, что ответить, сглотнула, собралась заговорить, но она поднялась и сказала: «Моя остановка. До свидания» — и вышла. Проходя мимо окна, она махнула мне рукой, а я все продолжала думать. Когда сердце угомонилось, в груди погас огонь, я снова ощутила боль в запястье, заметила, что оно распухло и стало в три раза толще обычного, черт, только этого не хватало. Мне захотелось плакать, мне еще было ехать двадцать минут, и лишь потом я смогу погрузить руку в лед. Есть ли у меня противовоспалительное? Внезапно я увидела лицо девушки, остановившей автобус. Хотя сделала все, чтобы ее забыть, как и всех остальных, но я вспомнила и ее, и ее историю, то, что она выглядит на шестнадцать, хотя ей двадцать три. Не узнала я ее потому, что ее лицо было искажено болью, когда она рассказывала о своем страхе забеременеть и о своем страстном желании пройти стерилизацию. Ведь на том же самом лице, в автобусе, играла улыбка. И я вспомнила ее имя — Сесиль.

Экзамен

Кого ты лечишь в данный момент?

Их или себя?

Они писали, склонившись над своими заданиями. Как маленькие послушные солдатики. В этот вечер они все заплатили всю сумму, без кривляния, без протестов и дискуссий.

Только это меня немного утешало, меня мучила адская боль: опухоль на запястье не спала, несмотря на лед и вино. Из лекарств я нашла только то, что он принимал, когда у него болела спина, — дурацкие гомеопатические средства… я должна была это предвидеть.

Как всегда, формулировка вопросов вызвала шквал вздохов Черт, это как раз то, что я не повторяла, улыбок Ах, я так и знала, ты увидишь, как быстро я справлюсь, нервных смешков, разговоров и шепота типа О, нет, если это так, то не стоит рассчитывать здесь на интересную позицию, я поеду куда придется, а Антуан туда ни за что не хочет. Да, я знаю, что у него масса возможностей в области общей медицины в Турмане и что у них больше нет врачей общего профиля в жалких захолустьях, но и речи не может быть о том, чтобы я занимался этим каторжным трудом, я хочу жить! Как ты собираешься растить детей в деревне, где, кроме должности в школьной хлебопекарне, никакой работы нет? Я не стану запихивать своих сорванцов в школьные автобусы с водителями — хроническими алкоголиками. Мой дядя, который живет в городе, говорил мне, что и техническое обслуживание этих автобусов ужасное…

— Хорошо. Знаете ли вы, что если вы будете вот так болтать на конкурсных экзаменах, то получите ноль баллов и вам нужно будет снова прийти на следующий год?

И тогда все до одной начали скрести по бумаге.

Я сказала «все до одной» потому, что в этой группе был только один мальчик, и мне было очень интересно, что он тут забыл. Похоже, он пришел с подругой, которой приходилось тянуть его за яички, чтобы он внес исправления, — я слышала слово работа-работа-работа: «Если осилил четыре главы за вечер, как планировалось, и сможешь их рассказать так, что от зубов отскакивает, если разбудить тебя среди ночи, тогда нам все нипочем».

Я знала, как это бывает. Сама этим занималась. Когда готовилась к конкурсным экзаменам. Только…

Я была с Пьеро. Он был красивый. Хороший. Он не занимался медициной. Он ничем не занимался. Он просто был рядом, лежал на кровати, с журналом или пультом от телевизора на животе. Спокойный. Дзен. Всегда готовый, никогда не торопившийся — он ждал. Когда я не выдержу. Я говорила ему: мне хочется. Он закладывал страницу или нажимал на паузу, говорил: «Тебе нужно работать» — и переворачивал страницу или нажимал на «Play». А я говорила себе: он мне помогает. Он меня любит. Он хороший. И продолжала вкалывать. А через пять минут снова думала: он хороший. И смотрела на него. И чувствовала, как это поднимается во мне. В бедрах, груди, шее. Я внушала себе: нет, нужно работать. Я погружалась в гематологию, физиотерапию, эмбриологию, на странице я видела зародышевую клетку, сидящую среди ресничек трубы, неподвижную, мудрую, спокойную, дзен… и я говорила себе: черт побери, если бы я была сперматозоидом, тебе бы от меня досталось, — и я поднимала учебник, чтобы не видеть Пьеро, но, даже держа книгу перед собой, видела, как клетка превращается в красивого парня, мускулистого блондина в футболке и спортивных штанах. Я видела пару его ботинок, не зашнурованных, которые он снимал одним движением лодыжки, когда вытягивал на кровати свои красивые ноги в белых носках, всегда безупречно чистых, даже если он только что пробежал десять километров. Итак, это все во мне поднималось, и я думала: «Черт побери, будь я парнем, я бы тебя уже трахнула, трахнула, трахнула».

А когда мне хотелось еще больше, я говорила: я хочу тебя обнять. Пьеро отрывал нос от того, чем в данный момент занимался, и говорил: «Тебе нужно работать». И я говорила: «Просто обнять». Он не шевелился, говорил: «Ты знаешь, как это начинается, и знаешь, чем это заканчивается. Ты знаешь, что на это уйдет время, а ты терять время не любишь». А я говорила: «Это сейчас я из-за тебя теряю время, мне хочется тебя обнять». А он: «А мне не хочется двигаться». Я, разгоряченная дура, вставала, подходила к нему, наклонялась и прикасалась губами к его губам, а он отвечал на мой поцелуй и бормотал: «Иди работай», краешком губ утыкаясь в мою шею или в ухо, и я таяла настолько, что больше не могла, брала его руку и клала ее между ног и…

Не надо о нем думать. Он мне совсем не подходил. Мы бы все равно расстались. Почему я вдруг о нем сегодня вспомнила?

У меня болело запястье.

Через три недели я вышвырнула его вон. И в тот же момент об этом пожалела. У меня заболел живот, когда я поняла, что больше никогда не почувствую прикосновения его губ, его рук, его такого твердого члена, но это не могло длиться долго. Я знала, чего хотела. Я хотела быть хирургом. Я стала хирургом. Я выбрала работу, которую хотела. Продолжи я с ним встречаться, я бы этого сделать не смогла.

Время от времени я спрашиваю себя — где он? кем стал? Но сразу же останавливаюсь. С ним было хорошо, но далеко бы наши отношения не зашли. Я пахала, чтобы оказаться на том месте, на котором оказалась. Он хорошо трахался, но ничего не делал. Он должен был уйти.

А они, девчонки, все писали. По крайней мере, те, что здесь сидели, не собирались тратить время на то, чтобы идти с парнем в кино, а потом трахаться с ним и тем самым испортить себе жизнь.

Запястье болело.

Я посмотрела на часы. Прошло всего полчаса с тех пор, как они начали писать. Я уже увидела, что две из них закончили работать и стали набирать эсэмэс подруге или другу. Им не хотелось пахать. Им никогда этого не хотелось. Они ждали, когда закончится время, чтобы внести исправления. У них или у их родителей были деньги. Мне же их так не хватает, что приходится брать деньги с них, я не стану к ним приставать: они платят и получат правильные ответы с неофициальной копии. Только вот если они думают, что этого будет достаточно, они ошибаются. Они не понимают, что сдать конкурсные экзамены — это не просто написать ответы той, которая его без труда прошла. Что дело не в том, чтобы заучить их наизусть. Да и вопросов немало. Они не понимают, что недостаточно написать: растворить тромб в течение получаса после инфаркта. Нужно составить в голове полную картину: как этот пациент здесь оказался? что курил? что жрал? что пил для того, чтобы его коронарные артерии стали похожи на пастуший посох — тоненькую штуковину с толстым валиком на конце? во что он превратится потом, если лечение не поможет? Пластика, отведение, наблюдение, мне очень жаль, друг мой, мы больше ничего сделать не можем, все кончено? Если он засорился здесь, он, скорее всего, засорится и в другом месте — я больше не могу бегать за молодыми девочками, у меня больше не встает член, сонные артерии, как только она начала целовать меня в шею, при первой тахикардии (или если бы я сглупил и заказал голубые таблетки по Интернету), ну же! Я сжег половину коры своего головного мозга — и стал немного чокнутым…

Болело запястье. Было жарко. Пот струился градом. Закружилась голова.

Я не упаду здесь, только не перед ними, мне нужен воздух, нужно выйти, подышать.

«Скоро вернусь».

Мне хотелось сказать: «Не списывайте», — но у меня не было сил, я им уже сто раз повторяла: какой смысл списывать на конкурсе? Они делают это для того, чтобы оценить свои силы, а не для меня, ведь оценки я выставлять не собиралась.

Я поднялась по лестнице, и на свежем воздухе возле кафе мне сразу стало лучше.

«Как они — трудятся?» — спросил у меня руководитель, но я ничего не ответила.

На улице было тепло. Отличная мысль — забронировать этот подвал в среду вечером на двоих, по крайней мере, мне не нужно будет бегать, чтобы вернуться к себе, ведь я живу в двух улицах оттуда.

Голова стала кружиться меньше. У меня по-прежнему болело запястье, но мне хотя бы перестало казаться, что через минуту я умру.

Не знаю, что со мной произошло. Проклятая колымага. Проклятый аккумулятор. Какой же он тупица. Все они тупицы. Даже Пьеро, когда я выгнала его вон. Меня разрывало на части, я думала, как я могу так поступать, поймет ли он, может быть, он влюблен, но мне очень жаль, но нет, в конце концов, я так не думаю, и потом, в любом случае у меня нет времени об этом думать, если я хочу достичь поставленной цели, и это правда, что он хороший, настолько хороший, когда он меня… говорил со мной, он говорил мне и это, и то… и он был всегда рядом, всегда готов, никогда не настаивал и…

Когда я сказала ему, что больше не хочу его видеть в своей квартире, потому что у меня экзамены, он отложил журнал или пульт от телевизора, сел на кровати, долго на меня смотрел, спросил: «Ты серьезно?», и я ответила: «Да. Тебе нужно отсюда убраться. Если ты останешься, я не смогу заниматься». Он покачал головой, надел расшнурованные ботинки, сказал: «О'кей» — и ушел. Я ждала, что он скажет: «Да, ты права, у тебя сейчас много работы, я не буду мешать, позвони мне потом». Я думала, что он понял, что, поскольку я готовлюсь к этим чертовым конкурсным экзаменам, я не могу себе позволить, чтобы он все время торчал у меня под носом. Но это не значит, что я не хочу, чтобы он здесь находился. Или что я больше не хочу… Его… Во мне… Я думала, он поймет.

Через пять дней я не выдержала, ведь я скучала не по нему, я скучала по этому. Когда я нервничала, мне это было необходимо, чтобы отключить голову, проветриться, он об этом знал, я часто ему об этом говорила. Я позвонила ему, он увидел мой номер, и я услышала щелчок: звонок переключился на голосовой ящик. Я подумала: «Он занят». Перезвонила через два часа, попала на его сообщение и услышала его спокойный, неторопливый голос, дзен, который произнес: «Если вас зовут Этвуд и вы попали на мой голосовой ящик, то это потому, что я не хочу ни слышать вас, ни говорить с вами. Больше никогда. Так что не утруждайте себя, это бесполезно. Если вас зовут иначе, оставьте сообщение».

Впервые в жизни я почувствовала себя такой униженной.

Какой дурак, какой дурак, какой дурак. Какая дура, ну какая же я дура.

Я пошла в бар, заказала большой бокал белого вина, охлажденного. В сумке у меня было обезболивающее. Оно мне поможет.

Когда я спустилась в зал, они по-прежнему царапали по бумаге. В зале было жарко, но ничего, голова больше не кружилась.

Я положила под язык полтаблетки обезболивающего и маленькими глотками выпила белое вино.

Когда они закончили писать, мне было уже лучше. Немного.

Я попросила их обменяться копиями с соседом и внести исправления — и, поскольку у меня не было настроения, решила не делать перерыв, а сразу же начала зачитывать правильные ответы. Конечно, они недовольно поморщились, но ни одна из них не решилась выйти и не пропустила ни одного моего слова и ни разу не переспросила, они были не дуры, ведь просто так с конференции лучших учеников не уходят. Они продолжили писать, но постепенно я перестала себя слышать, я больше не видела строчки, я видела, что они как-то странно на меня смотрят — в чем дело? Разве я не по-французски говорю? А потом упал черный занавес…

…Придя в себя, я увидела, что лежу на диване в своей квартире, шторы раздвинуты, за окном идет дождь, шторы промокли, на полу вода, а у меня босые ноги. Я не знала, как я здесь оказалась, но когда хочешь добиться цели, главное — идти к ней, делать то, что нужно, и я, такая, какой вы меня здесь видите, сделала то, что было нужно.

Потерять и найти

(Мюзет)[23]

Твой первый парень

Был блондин.

Ты думала, он очень мил.

Ты сказала ему: «Гастон,

Ты красив и очень умен,

Так поцелуй же меня скорей!»

Но поцеловаться не удалось —

Он внезапно лизнул тебя в нос,

А ты, красотка, ты такая ранимая,

Для тебя это просто непостижимо.

Тогда ты поклялась: никогда, никогда!

С парнями завязываю я навсегда.

Какая же ты глупая, девочка моя!

Парень — просто парень, вот и все дела.

Одного потеряла — десять найдешь.

Увидишь сама, когда поживешь.

Второй твой парень

В тебя влюбился,

Тебе он казался мускулистым.

Ты сказала ему: «Жером,

Согрей меня, обними», а он,

Вместо того чтоб тебя обнять,

Сел у телевизора и стал дремать.

А ты, красавица, ты ведь не камень,

Едва не простудилась и дала клятву:

Никогда больше, ах, никогда!

С парнями завязываю я навсегда.

Какая же ты глупая, девочка моя!

Парень — просто парень, вот и все дела.

Одного потеряла — десять найдешь.

Увидишь сама, когда поживешь.

Своего третьего парня

Ты соблазнила,

С ним о любви поболтать решила.

Ты сказала ему: «Шарли,

Мне страсть как хочется любви,

Залезай же ко мне в постель».

Но вместо того чтоб с тобой обниматься,

Этот тупица решил отоспаться.

А ты ведь, красотка, была чиста,

Тебе захотелось женщиной стать.

Ты поклялась: никогда, никогда!

С парнями завязываю я навсегда.

Какая же ты глупая, девочка моя!

Парень — просто парень, вот и все дела.

Одного потеряла — десять найдешь.

Увидишь сама, когда поживешь.

Четвертого парня ты быстро нашла,

Решилась — и замуж сразу пошла.

Семью ты мечтала скорее создать,

Ему ты сказала: «Матерью стать,

Альберт, я хочу,

Сделай мне дочку, тебя я прошу!»

Но вместо дочурки он тройню заделал,

Что же, красотка, обычное дело!

Ты написала тогда: «Вот проклятье!»

И поклялась: никогда, никогда!

С парнями завязываю я навсегда.

Какая же ты глупая, девочка, признай!

Парень — просто парень, вот и все дела.

Девочка-блондиночка найдет парня опять.

Так уж устроена жизнь, не надо горевать!

(еще раз)

Четверг

(Модерато)[24]

Предисловие

Проснувшись, я обнаружила, что лежу на животе, губы в лужице слюней, я голая, мне холодно, я натянула на плечи плед, стала искать тепло его тела, но его рядом не было, его больше нет и никогда не будет, он ушел, я не знаю когда, и забрал все вещи, одежду, ботинки, свои проклятые книжки и диски. Ну и скатертью дорожка, он не должен был со мной так обращаться, я не мебель, обойдусь и без него, к тому же на одного потерянного приходится десять найденных, но обещаю тебе: им придется вытянуть билет и пройти проверку. Я и без того девушка непростая, а теперь стану еще требовательнее.

Я подняла глаза на будильник и не увидела, сколько времени. Значит, вчера вечером я задернула шторы, черт побери, я ничего не помню, но точно знаю, что сейчас еще не поздно, когда я напиваюсь, то долго не сплю, поскольку алкоголь в крови понижает уровень кортизола, и у меня болят половые органы, они набухли и до них не дотронуться — это не как у парней, с их утренними дубинами, им это приятно.

Во рту вязко, лицо мокрое от слюны, нос заложен.

Но я знала, что больше не засну.

Я села в постели, стала искать, что бы накинуть на спину, ноги наткнулись на что-то под кроватью, я опустила руку и достала свитер. Его свитер. Тот, в котором он спал в последний раз. Почему он до сих пор здесь?

Я надела его, мне плевать, ведь его здесь нет, это всего лишь свитер, и в любом случае, у меня заложен нос, я не чувствую даже собственного запаха.

Я включила лампу у изголовья, стала искать очки, нашла их, и мир приобрел объем, но так и остался туманным. Эти стекла всегда грязные. Но я слишком замерзла, чтобы подняться и надеть линзы. Я протерла очки краешком свитера.

Четверть седьмого. Осталось убить еще два часа, а я точно знала, что больше не засну.

Я встала на колени в постели, подставив бедра холоду, и нагнулась сначала вправо, затем влево, потом вперед. Наконец я нашла свою сумку — отлично, значит, я ее не оставила в гостиной — и достала из нее мобильный.

Оставалось только молиться, чтобы соседский WiFi был подключен, иначе мне придется идти искать шнур в гостиную, а я не хочу вставать, я очень замерзла.

Я забралась с мобильником под теплое одеяло, и, когда его включила, свет озарил мой шалаш под деревьями, мою палатку под снегом, мою подводную лодку. Черт бы побрал эту память, я вспомнила, как читала «Великолепную пятерку»[25] и Жюля Верна под одеялом с фонариком.

Ура! WiFi включен. Наверняка у меня нет сообщений, но я все равно проверю, ведь никогда нельзя знать наперед: Матильда, региональный представитель лаборатории, иногда присылает мне вопросы по ночам. Говорят, эта женщина никогда не спит.

От Матильды ничего, зато письмо с адреса <Karma@U77-chtourmens. net>. Посмотрим!

«Вот книга, которую я посоветовал вам прочитать, в формате PDF. ФК».

Какая книга?

К письму был прикреплен файл.

Женское_тело_рdf.

Черт, этот тип никогда не оставит меня в покое! Мы ругаемся, я отшиваю его, когда он предлагает обсудить прошедший рабочий день, а он в отместку подкидывает этот талмуд. Значит, придется прочесть с экрана шестьсот страниц. А потом что?

Разумеется, я открыла файл. Решила: прочту первые страницы и сразу пойму что к чему.

Предисловие к седьмому изданию

Бруно Сакса и Франца Кармы

Пациентке «Альфа» посвящается

Публикация данного седьмого издания совпала с очень важной датой. Ровно двадцать лет назад умер Оливье Мансо, оставив в своем кабинете оригинальную рукопись «Женское тело». Должно быть, он покончил с собой сразу после того, как завершил работу над книгой. С тех пор мы никогда не прекращали задавать себе один и тот же вопрос: как мог мужчина, замечательный врач и одаренный писатель, которому не исполнилось и тридцати лет и который помог стольким людям, решиться наложить на себя руки?

Оливье был не только нашим другом, он был образцом. В конце восьмидесятых годов за короткий период, всего за полтора года, он заложил основу беспрецедентного опыта, который впоследствии вдохновил многих практикующих врачей во всем мире, но никогда не воспроизводился в его собственной стране. Интерн, а потом врач, прикрепленный к акушерской клинике Турман-Север, он одним из первых во Франции объявил войну чрезмерному использованию медицинских средств во время родов и разработал оригинальный метод, радикальный и смелый, согласно которому женщина сама планирует и организует свои роды с помощью акушерок, выбранных ею самой. На протяжении полутора лет Оливье Мансо работал в родильных залах под опекой другого исключительного врача, доктора Абрама Сакса. Частота рассечения промежности (эпизиотомии) приблизилась к нулю, частота кесаревых сечений снизилась на шестьдесят процентов, количество заболеваний новорожденных, при которых требуется госпитализация, сократилась наполовину, а послеродовые осложнения был настолько малочисленны, что некоторые стали обвинять больницу в подлоге данных. Однако Абрама Сакса подкосила внезапная болезнь, и его место на посту заведующего акушерской клиникой «Север» занял человек, гораздо менее благосклонный к революционным методам своего предшественника и его учеников.

Решив продолжить работу, начатую рядом со своим наставником, Оливье держался на протяжении нескольких лет. Неутомимый учитель, он воспитал десятки акушерок и интернов, которые, как и он, желали, чтобы акушерки помогали женщине рожать, а не подавляли ее своей властью. Отстраненный акушерами-гинекологами старой школы от ведения родов, а вскоре и от любой преподавательской деятельности, он решил изложить все, чему успел научиться, в книге такой же оригинальной формы и концепции, каким был его подход к акушерству. Его проект не имел ничего общего с сочинениями по классической медицине, одержимой патологиями и стандартизацией. Содержание книги нельзя назвать ни глубоко пессимистическим, ни безмятежным; она во всех нюансах и вариациях описывает жизнь женщины от зачатия до смерти.

Книга «Женское тело», как и опубликованная в Бостоне в 70-х годах классическая работа одной из феминисток «Наше тело. Мы», простым, но точным языком описывает жизнь женского тела по мере его роста, взросления и старения, во время болезни и в здоровые периоды, без нормативного терроризма медицинских книг и без реваншистской морализаторской религиозной идеологии или идеологии нью-эйдж, которая сквозит во множестве книг и большинстве изданий о «естественных родах» и здоровье, число которых с каждым днем растет в книжных магазинах.

Когда через несколько месяцев после смерти Оливье его родственники передали нам его рукопись, мы не были уверены в том, что имеем право ее опубликовать. Однако Соль Лорентив, директор издательства «Соль», принял эту книгу с большим энтузиазмом. Это он вдохновил нас издать рукопись и превратить ее в справочное издание по акушерству и гинекологии в лучших альтернативных клиниках Европы и Северной Америки. Издатель Соль Лорентив — необыкновенно отважный человек, ведь всем известно, как на протяжении многих лет росла агрессивность самых обскурантистских медицинских кругов по отношению к этой книге и ко всем нашим коллегам. Однако эта отвага подпитывается глубоким знанием читателей. Первые шесть изданий «Женского тела», осторожно изданные несколькими тысячами экземпляров каждое, были раскуплены за несколько лет, и теперь каждое новое издание выходит дополненным.

Данное, седьмое, издание не исключение. Многие главы были переработаны и дополнены, особенно главы, посвященные таким темам, как половая дифференциация, гормонология подросткового периода, контрацепция, домашние роды, транссексуальная хирургия (новейшие методы, используемые в Канаде и Таиланде, описаны с большой точностью, а также изобличаются тяжелые осложнения после подобных операций во Франции, которые нередко приводят к увечьям). Новая глава описывает удивительные открытия, касающиеся связи между сексуальностью и физиологией груди; объектом преобразования стала также глава, посвященная фертильности и качественному и количественному анализу методов экстракорпорального оплодотворения. Главы, посвященные биохимии органов чувств, дополнены результатами самых последних исследований в области психобиологии. В главах, написанных

Саломеей Вививаной, президентом апелляционного суда Турмана, изложены последние положения юриспруденции. Мы настоятельно рекомендуем нашим читателям и читательницам проконсультироваться в случае, если они столкнулись с не совсем чистыми с точки зрения законов и правил Республики врачами или заведующими.

Наша работа была бы невозможна без шестидесяти соавторов данного издания[26] и без ста пятидесяти свидетельств, которые мы получили от женщин всех возрастов и национальностей. (Не забыли мы и о мужчинах, и шестой раздел целиком и полностью посвящен им.) Мы хотим выразить всем свою благодарность за отличную работу, которую часто приходилось выполнять в крайне тяжелых условиях.

Это седьмое издание, как и все предыдущие, будет очень полезно тем, кто хочет лучше понять жизнь женского тела. Мы счастливы, что нам в очередной раз удалось улучшить и дополнить книгу. Однако, как всегда, мы заканчиваем ее на серьезной и печальной ноте. Без работы Оливье Мансо эта книга, которая с момента своей первой публикации проследила жизнь тысячи мужчин и женщин, никогда бы не увидела свет.

Оливье с нами больше нет, но его энтузиазм и любовь к работе живут и растут с каждым новым изданием. Как и растет, мы надеемся, свобода мысли и жизни наших читательниц и читателей.

Франц Карма,

Бруно Сакс

Заметки

Я зачиталась. Наткнувшись на статью под заголовком «Примеры медицинского насилия, применяемого к французским женщинам в начале XXI века», я поняла, что пора прекращать. Быстро приняла душ, оделась и, увидев, что подъезжает 83-й автобус, помчалась на автобусную остановку. Шел дождь. Когда автобус остановился, я вспомнила, что до сих пор так и не подумала, как забрать машину. Позвонить в ремонтную мастерскую? Я потеряю как минимум два часа, а этого мне хотелось меньше всего. Ничего, подумаю об этом вечером.

Я прошла вглубь автобуса и поняла, что забыла взять роман, который без особого успеха читала вот уже несколько недель. Черт! И что я буду делать двадцать минут в автобусе?

Я достала из сумки блокнот и стала просматривать записи, сделанные накануне.

Мои записи были безукоризненны и написаны ровным почерком на линованных страницах черного блокнота. Но у меня никак не получалось их прочесть. Каждый раз, когда я начинала читать описание повода для консультации (Просит выписать ей таблетки, или Извлечение спирали, или Зуд во влагалище, или Боль во время полового акта), передо мной возникало лицо женщины, и я слышала ее голос (Я хочу ребенка, а мой муж второго ребенка не хочет/ Меня пугает эта штука внутри, мне больно, у меня все время идет кровь, это ненормально/ Я уверена, что ему тоже необходимо провериться, ведь я не всегда знаю, где он шатается/ У меня вдруг пропало всякое желание заниматься любовью, мужу это не нравится, он говорит, что это лишь предлог, потому что на самом деле я этого никогда особенно не любила, муж меня бил, когда мне не хотелось, и это отбило у меня всякое желание), как… как…

Как тогда, когда я в первый раз пришла в больницу. Меня заставили присутствовать на всех обследованиях, которые проходят пациенты, но для меня это был ад, я все запоминала и думала, что важно все, потому что мне сказали: «Важна каждая деталь, записывайте все», — и я записывала все! Я исписывала страницу за страницей, и интерн не понимал, почему я каждое утро что-то пишу, даже стоя во время консультации. Именно тогда я узнала, что в мозгу у девушек, скорее всего, несколько языковых зон, потому что я могла одновременно слушать профессора и записывать то, что увидела в карте перед тем, как войти в палату пациентки, да еще слушать, как два придурка рядом со мной обсуждают женщину, которую они накануне видели в отделении неотложной помощи («Горячая, наверное, была баба!» — «Точно! Она и сейчас еще ничего, хоть и старая!»), с сальным смешком, от которого мне хотелось взять судно, наполненное мочой пациента, и выплеснуть им в рожи.

Я производила невыгодное впечатление.

Медсестры смотрели сквозь меня, потому что я постоянно путалась у них под ногами, даже тогда, когда все остальные уже ушли из больницы. Друзья злились, потому что я слишком много времени трачу на записи и потому что из-за этого профессора считали, что я работаю больше и лучше их. Интерны злились на то, что я записываю ничего не значащие детали: имена детей пациенток, то, что они думают о своей болезни, вопросы, которые следует задать семейному врачу. Профессора ругали меня за то, что я невнимательно их слушаю.

Нужно было собраться. Я научилась опускать все, что раздражало интернов, оставляя лишь то, что было им интересно, каждому из них: я помню одного интерна, который хотел знать все об аллергиях пациентов; другая — были ли в семье наследственные заболевания; еще один интерн искал пациентов, которым ни разу не делали операцию… (Со временем я поняла, что им это было нужно для диссертации или чтобы уговорить пациентов участвовать в лабораторном исследовании.) Наконец я научилась делать записи у себя между полуднем и пятнадцатью часами, на отдельных листочках, которые затем прикрепляла к карте больного; я научилась делать вид, что внимательно слушаю, и всеми силами старалась скрыть, что мне на них наплевать. Это было достаточно просто.

Что было трудно, так это постоянно слышать голоса. До самой ночи. Даже после ухода из больницы. Мне нужно было научиться их заглушать.

* * *

Я захлопнула блокнот и закрыла глаза. Когда я их снова открыла, то увидела, что половина пассажиров вышла на площади Мэрии. В автобус вошла очень старая женщина, ее поддерживал мужчина помоложе, с круглым лицом человека с синдромом Дауна. Мать и сын, подумала я. И закрыла свои внутренние уши, чтобы не слышать ее мыслей. Я знала, о чем она думает. Я слышала других женщин — ее сестру, кузину, — которые говорили об этом ребенке, который никогда не станет независимым; о том, как им страшно, что он пропадет после ее смерти; о муже, который исчез, потому что убивался на работе или потому что не выдержал; о других детях, которых у нее никогда не было или которых она больше не видит, потому что они терпеть не могут своего брата…

Довольно!

Мне никогда не следовало делать…

Мне нужно было…

На мою руку опустилась чья-то рука.

Я опустила глаза. Это была рука моей соседки, женщины лет семидесяти с морщинистым лицом.

— У вас болит голова?

— Э… да, — ответила я, чтобы предупредить дальнейшие расспросы.

Она стала рыться в своей сумке, глубокой зеленой сумке-мешке, бесформенной и потрепанной, которую купила, должно быть, очень давно и которой, несомненно, очень дорожит, раз постоянно таскает с собой. Извлекла две таблетки из упаковки дешевого аспирина:

— У меня есть таблетки. Когда у меня мигрень, они очень помогают.

Я покачала головой, пробормотала «спасибо» и, поскольку кто-то попросил водителя сделать остановку, резко встала и выскочила из автобуса.

Я вышла слишком рано: до больницы было еще десять минут ходу, — и это было не очень удобно, потому что шел проливной дождь, а поймать такси в этот час надежды не было никакой, но в автобусе я начала задыхаться.

Спор

Ты не всегда был врачом.

Если я и надеялась, что по прибытии в больницу в моей душе наступит мир, то Карма сразу вывел меня из заблуждения. Когда я вошла в 77-е отделение, он стоял в коридоре и разговаривал с Алиной. Увидев меня, повернулся ко мне. В руке он держал желтые листы бумаги.

— Нужно поговорить, — сказал он таким тоном, как будто собирался раскрыть мне смысл жизни.

Я была не в настроении, я целую вечность шлепала под дождем, и ни один чертов водитель не притормозил, чтобы не обрызгать тротуар. Я промокла насквозь.

— Хорошо! Здравствуйте! — сказала я, чтобы напомнить ему о вежливости, но тщетно. И подошла к стойке: — Доброе утро, Алина.

— Доброе утро, доктор Этвуд, — ответила Алина, удивленно улыбнувшись.

— Джинн… Хорошо?

— Доброе утро, Джинн, — сказала она, улыбнувшись еще шире.

Она была красивая, эта девушка, когда улыбалась. От ее улыбки

мне полегчало. Это лучше, чем ругаться, — да и зачем? Я причины не знала, но понимала, что скоро узнаю…

Карма посмотрел на меня и рассмеялся.

— Держите, — сказал он, протягивая мне листы. — Региональный представитель «WOPharma» попросила, чтобы вы ей перезвонили. Судя по всему, вы знаете, по какому вопросу.

Я покраснела как рак и забрала у него бумаги:

— Спасибо.

Он склонил голову набок и усмехнулся:

— Что это за опыт?

— Какой опыт?

— Тот, результаты которого вы должны ей в скором времени предоставить. Эта женщина — само очарование… и такая общительная…

Если она начинает выбалтывать все, едва заслышав твой голос молодящегося старикана, она еще и полная дура!

— Ничего. Ничего особенного.

— Ну же! Такое светило хирургии, как вы, никогда не станет тратить время на исследование, если оно неважное.

Как же он мне надоел! Я выстрелила в него взглядом. Его лицо помрачнело.

— Мне бы хотелось знать… Поскольку вы относитесь к племени врачей, а не дилеров, думаю, здесь есть материал, а не…

Пошел бы ты куда подальше.

— Это конфиденциально.

— Информация, касающаяся пациентов, конфиденциальна. Но только не терапевтические исследования. Их цель заключается в том, чтобы улучшить качество медицинского обслуживания. Информация, которая добывается в ходе исследований, принадлежит всем.

— Предприятие, финансирующее исследование, имеет право защищать свои инвестиции…

Он вытаращил глаза:

— Боже мой! Вы полностью переняли манеру их речи!

Плевать мне на это. Да что с ним сегодня?

— Вы дадите мне почитать документы, — сказал он тоном, не допускающим возражений.

— Конечно нет!

— Вы не хотите поделиться тем, что узнали?

— Я не хочу предавать людей, которые мне доверяют.

Я сказала это умышленно, ожидая услышать в ответ что-то вроде: «Это акулы. Они вам не доверяют, они вас используют», но вопреки моим ожиданиям, он покачал головой и пробормотал:

— Это делает вам честь.

Он смеется надо мной…

— Что?

Он почесал затылок и посмотрел на пол:

— Ваша лояльность по отношению к вашему… работодателю. Проблема, — сказал он, поднимая голову, — заключается в том, чтобы знать, как вы совмещаете ее с лояльностью к пациентам…

Тогда у меня возникло желание (в очередной раз) его задушить. Меня взбесило слово «работодатель». Я не чей-либо работник. Я не чья-нибудь игрушка. Я — сама себе хозяйка. А если этот идиот думает, что…

— Идемте, — сказал он. — Нужно поговорить. Если вы останетесь здесь, то пустите корни.

Он указал на пол. Капли, стекавшие с моего плаща, собрались у ног в небольшую лужицу. Я вошла в кабинет и разложила свои вещи. Когда я вышла, наполовину застегнув халат, то увидела, что Карма протирает тряпкой линолеум.

Он отнес половую щетку в хозяйственное помещение, по ту сторону двойной двери, прошел мимо меня, вошел в кабинет и стал тщательно мыть руки.

— Что вам известно о методе «Фридом»?

— Это метод трубной стерилизации. Производится с помощью эндоскопии под местной анестезией. Здесь его еще не предлагают, не знаю почему… Однако он более быстрый, более простой и менее опасный, чем перевязка труб с помощью лапароскопии. Нет риска, связанного с общим наркозом, нет риска кровотечений…

Споласкивая руки, он на мгновение обернулся, и мне показалось, что я заметила на его лице улыбку.

— Ваши… собратья из акушерской клиники как раз сейчас этим занимаются.

— Правда?

— Да. Только они хотят, чтобы пациентов для них готовили.

— Что вы имеете в виду?

— Они хотят, чтобы каждая женщина, желающая пройти процедуру стерилизации таким методом, предварительно в течение полугода носила гормональную спираль.

Несколько секунд я подумала.

— Прогестиноген атрофирует эндометрий.

— Да. И что дальше?

— Ну, это облегчает процедуру…

— Значит, вы считаете, что это нормально?

— Да…

— А я так не считаю.

— Почему?

— Потому что это профессионалы должны приспосабливать свои знания к пациентам, а не наоборот. Процедуру можно выполнять и без этой «подготовки» — она ведь разрабатывалась без нее. Значит, применять ее не следует.

— Но если так проще для нас, так лучше и для пациентов, разве нет?

Он взял три бумажные салфетки, вытер руки, повернулся ко мне и указал на гинекологическое кресло:

— Поднимитесь на него.

— Что?

— Поднимитесь на кресло.

— Но я…

— Я вам кое-что покажу. Поднимайтесь!

Я поставила ногу на ступеньку, задом приподнялась и села на краешек кресла.

— Примите позу для гинекологического осмотра.

— Что?

— Ну же! Вы же в джинсах, Джинн. Вы ничем не рискуете.

Я снова покраснела, но требование его исполнила. Я подняла ноги, положила их на подставки, легла и опустила голову на бумажную пеленку. Чтобы посмотреть на него, мне пришлось выгнуть шею вперед.

Карма пододвинул ногой табурет и встал между моими бедрами так, что его пах находился прямо напротив моих ягодиц.

Он был высокий, лохматый, очень бородатый и очень загорелый в электрическом свете. Я подумала, что женщины, когда он их осматривает, наверняка испытывают страх.

— Удобно?

Я чувствовала себя униженной и уязвимой, но не собиралась доставить ему удовольствия, показав это.

— Не очень, но бывало и похуже.

Он отошел от моих бедер, обошел вокруг кресла, протянул руку, приподнял мою голову и подложил под затылок маленькую подушку:

— Так разве не лучше?

— Лучше.

Он радостно улыбнулся:

— А теперь поднимайтесь.

Я спустилась, он придал креслу горизонтальное положение и снова показал, что мне следует лечь:

— Ложитесь, свернувшись калачиком.

Я смотрела на него и ничего не понимала.

— Примите позу «горизонтальное положение тела на левом боку», — пояснил он с улыбкой.

— А…

Не сводя с него глаз, я повиновалась. Он обошел вокруг кресла, встал позади меня, нагнулся. Чтобы увидеть его, мне нужно было лишь слегка повернуть голову.

— В Англии уже очень давно пациенток обследуют в этом положении. Со временем такую позу стали называть английской.

— Так называют горизонтальное положение тела на боку?

— Да.

— И это поза для гинекологического осмотра?

— Для всех гинекологических процедур. Особенно родов. Есть прекрасная новелла Жака Феррона, «Маленький Уильям»…

— Кого?

— Жака Феррона. Это врач и писатель девятнадцатого столетия из Квебека. Он умер в середине восьмидесятых.

— Не знала.

— Мммм…

— У меня канадское имя, но я никогда там не жила, — сказала я, чтобы избавить себя от каких бы то ни было комментариев.

— Хорошо, хорошо, не сердитесь. Короче говоря, в новелле Феррона молодого врача из Гаспези вызвали к женщине, которая рожала и отказывалась ложиться на спину и раздвигать ноги, а упрямо продолжала лежать на левом боку. Старую акушерку это не удивило, но молодой врач немного растерялся… пока не увидел, что роды идут практически сами по себе. Я уже десять лет не занимаюсь акушерством, и не знаю, как это происходит сегодня, здесь. У вас никогда не принимали роды в положении лежа на левом боку?

— Мне об этом ничего не известно…

— Жаль. У этой позы масса преимуществ. Меньше риск разрыва промежности, меньше давления на полую вену во время схваток, лучший контроль головки в период изгнания плода…

Для человека, который больше не занимается акушерством, он довольно много помнит…

— Гинекологический осмотр в этой позе наверняка менее удобен, — заметила я.

— Для кого?

— Для врача! В этом положении бедра плотно прижаты друг к другу…

— Это ничуть не мешает ввести зеркало. Нужно только быть аккуратным. Пациенты с ограниченной подвижностью или те, у кого вывих бедра, вообще не смогут принять положение лежа на спине, или же им придется для этого связать ноги. Обратите внимание на то, что до семидесятых годов во Франции связывать беременных женщин считалось нормальным… Нет нужды говорить вам, что они предпочитали ложиться на бок. А для некоторых из них это более целомудренно, чем наблюдать за тем, как врач орудует у них между ног… Не верите?

Я озадаченно покачала головой:

— Не знаю… Я никогда никого не обследовала в таком положении.

— И сами никогда в такой позе не лежали.

— Нет!

Я не стану показывать свои бедра черт знает кому черт знает когда.

— Если хотите узнать…

Я вскочила с кресла:

— Спасибо, в данный момент гинекологический осмотр мне не требуется.

На этот раз он промолчал и густо покраснел.

— Ах! Да нет же! Я имел в виду совсем другое…

— Что же вы имели в виду?

Он рассмеялся:

— Если вы хотите узнать об этом, спросите у тех, кто в этом больше всего заинтересован!

— Ах! (Вот в чем дело, возьми себя в руки.) Но, по-моему, на этом кресле ничего не получится: оно слишком узкое.

— Ммммм… — промычал он, скрестив руки. — А если обзавестись креслом пошире?

Судя по всему, он говорил серьезно.

— Да, может быть… тогда можно будет предлагать обе позиции. И они смогут…

— Да?

— Выбирать.

Он кивнул и улыбнулся.

А я прикусила губу.

Я его ненавижу.

Подвал

Врач тороплив, целитель терпелив.

— Хорошо. Это еще не все, — сказал Карма и взял карту первой пациентки, пришедшей на консультацию, — но нас ждет работа.

Я направилась в кабинет.

— Нет, нет, — сказал он, останавливая меня. — Сегодня утром вы дежурите в отделении неотложной помощи!

— Неужели? С каких это пор?

— С тех пор, как я внес вас в список. Вчера.

— Я должна следить за поступлением больных по гинекологии?

— Да, и всех остальных, их там много.

— В отделении неотложной помощи всегда много народу!

— Серьезно?

— Но…

Он наклонил голову, как будто сочувствовал мне:

— Это было давно? Вы забыли? Не сможете отличить сальпингит от аппендицита?

Он надо мной смеялся. Я начала потихоньку понимать, что это за тип.

— Конечно смогу! Но ведь не для этого…

— Вы здесь? На этой неделе вы должны делать все, о чем я вас

попрошу, помните?

Ох, ну конечно помню! И кусаю локти.

— Вперед! За работу! Сейчас без десяти девять, через десять минут вас ждут там…

Он вошел в зал ожидания:

— Мадемуазель Мигерес?

Я едва не взвыла. Мне стало дурно при мысли о том, что сейчас придется выйти на улицу и под дождем пройти по территории больницы до отделения неотложной помощи, но я глубоко вздохнула, вернулась в кабинет, взяла плащ и толкнула внешнюю дверь.

— Джинн! — Я обернулась. Алина, перегнувшись через стойку, махала мне рукой. — Идите сюда, возьмите вот это…

Она протянула мне кучку разноцветных проспектов «Выбираем контрацепцию».

— Это для пациенток отделения неотложной помощи, вдруг им это поможет. И идите через маленькое отделение, так быстрее.

Я смотрела на нее и ничего не понимала.

— По подземным коридорам больницы. Там в глубине маленького отделения есть дверь.

— И я дойду до отделения неотложной помощи?

— Все здания соединены подземными коридорами. Но их надо знать. Я всегда ими пользуюсь. Спросите у Анжелы, — она указала на кабинет консультанта, — она вам объяснит.

Я посмотрела на Алину. Она показалась мне еще красивее, чем несколько минут назад. А я чувствовала себя глупой. Плохой. Почему она вдруг стала ко мне так добра?

* * *

Когда я постучалась в дверь кабинета, Анжела беседовала с женщиной лет тридцати в вышедших из моды брюках, потрепанном свитере и с деревянным крестом на шее.

Она объяснила мне дорогу, спросила, все ли я поняла, и я ответила, что все запомнила.

В коридоре отделения ДПБ я увидела медсестру, которая шла мне навстречу с подносом в руках. Заметив меня, она остановилась:

— Здравствуйте, Джинн.

— Здравствуйте.

— Я — Сильвиэн.

— Здравствуйте, Сильвиэн. Простите, я забыла, как вас зовут.

— Да уж, чтобы запомнить тут всех по именам, нужен не один день. Могу я вам чем-то помочь?

— Нет, спасибо, я иду в отделение неотложной помощи, — сказала я, указав на маленькое отделение.

— Хорошо. Вы знаете, как идти?

— Да. Мне объяснили.

— Если встретите Рене, скажите ему, что в полдень я занесу ему поднос.

— Рене?

Но она уже исчезла в глубине палаты.

В маленьком отделении царили тишина и покой. Все палаты были закрыты, не было видно ни одной медсестры. Когда я направилась ко входу в подвал, дверь палаты, в которой лежала «Мадам Х…», открылась и оттуда вышла медсестра. Она улыбнулась мне:

— Вам чем-то помочь?

На вид ей было лет сорок, она была очень полная, с иссиня-черны-ми волосами. Она хромала, ее левая нога была обута в ортопедический ботинок.

— Нет, спасибо, я иду в отделение экстренной помощи.

— Вы — новый интерн? Джинн, так ведь?

— Да. Новости распространяются быстро…

— Здесь все друг друга знают. И вас уже очень ценят.

— Неужели? Но я ничего такого не сделала…

Ничего такого, за что меня можно было бы ценить…

— Вы сделали достаточно, чтобы заработать хорошую репутацию. Вам у нас понравится.

— Ну… тем лучше, — неуверенно сказала я.

Мне здесь понравится? Мне очень жаль, цыпочка, но я здесь ненадолго.

Я махнула ей рукой и вошла в подвал.

* * *

Там было жарко. Еще жарче, чем в маленьком отделении. И темнее. Помимо тусклых ламп над пожарными выходами единственным источником света здесь были неоновые плафоны, большинство из которых трещали и мигали. Согласно указаниям Анжелы, мне предстоял длинный переход до центрального здания больницы. Но, увидев две противопожарные двери, одну справа, другую слева, я начала сомневаться. Какой из них воспользоваться?

С ориентацией в пространстве у меня всегда были проблемы. Я смутно вспомнила, что Анжела посоветовала идти направо.

Я шла несколько минут, переходя из одной пожарной двери в другую, по одинаковым коридорам, и ничто не указывало на то, что я продвигаюсь вперед. Мне казалось, что я снова и снова прохожу по одному и тому же месту, как в странных снах, когда пытаешься открыть дверь, а открыв ее, понимаешь, что стоишь там же, где стоял в начале пути. По обе стороны коридора виднелись закрытые двери с пронумерованными табличками, и каждая дверь почти ничем не отличалась от остальных.

Спустя какое-то время, когда я миновала шесть или семь одинаковых коридоров, мне стало не по себе. Я находилась в огромной больнице, но тогда мне показалось, что я в центре бескрайней пустоты.

Я подумала: еще один коридор, и, если он окажется таким же, я поворачиваю назад и иду по улице — только надо найти дверь, из которой я вышла в самом начале, и чтобы она открывалась изнутри, — но я решила об этом не думать, толкнула пожарную дверь и очутилась в квартире.

Ну, не совсем в квартире, но в помещении, очень похожем на квартиру. Здесь были стол, стулья, кухонный уголок, душевая кабина с пластиковой занавеской и двуспальная кровать, вокруг которой громоздились полки с книгами. И все это — между двумя пожарными дверьми. Но как я ни смотрела, никак не могла найти дверь с противоположной стороны.

На двуспальной кровати кто-то лежал и читал в свете прикроватной лампы.

Чтец положил книгу и взглянул на меня поверх очков:

— Здравствуй, цыпочка моя!

— Что вы… что вы тут делаете?

Он сел на кровати, снял очки и очень серьезно на меня посмотрел:

— То же самое я могу спросить у тебя: это ты ко мне пришла, начальница.

Это был мужчина лет шестидесяти с длинными волосами, собранными на затылке и напоминавшими львиную гриву. Его лицо было очень загорелым, щеки плохо выбриты, но одежда выглядела так, будто ее постирали и отутюжили тем же утром, а тонкие голые ноги были безукоризненно чисты. Он сел на край кровати, опустил ступни в тапки, мягкой походкой подошел ко мне и протянул мне руку:

— Рене.

— Джинн Этвуд.

— А… маленький гений… Мне о тебе рассказывали.

— Кто?

— Девочки. Они приносят еду, я прошу их остаться, пока ем, и они мне все рассказывают. Ты пришла из маленького отделения?

— Да…

— Какой сегодня день?

— Четверг.

— Значит, в отделении ДПБ сегодня Сильвиэн. Она передала для меня сообщение?

— Да, она сказала, что в полдень занесет вам поднос.

— Она такая милашка, — сказал он, обнажив гнилые зубы. — У нее всегда есть для меня поднос. С самого начала.

— Вы здесь давно?

— Да, но у меня нет времени об этом рассказывать. Ты идешь в отделение неотложной помощи, так?

— Да…

Как он может знать то, о чем я сама узнала лишь пять минут назад?

— Значит, ты свернула не в ту сторону.

Очевидно.

Заметив мою расстроенную мину, Рене рассмеялся:

— Но порой нужно потеряться, чтобы найти правильный путь. А иногда приходится пробовать несколько…

— Да, только ходить по кругу не в моей привычке.

— Правда? Ты всегда знаешь, куда идешь?

Я заметила, что он начал обращаться ко мне на «ты» сразу, как я вошла… в его палату.

— Как правило. Я сначала узнаю, куда идти, и лишь потом трогаюсь в путь.

— Lucky you[27]…

Он стоял и смотрел на меня, как будто ждал чего-то.

— Простите, мне надо идти.

— No problemo. Увидимся.

— Да.

Если только наверху.

Я вышла через пожарную дверь.

Когда вечность спустя на одной из дверей коридора я увидела табличку «Отделение неотложной помощи», я все еще не нашла рационального объяснения присутствия этого типа в самом сердце подвала общественной больницы. Я читала или слышала о потерявшихся пациентах, трупы которых впоследствии находят мумифицированными, но о том, чтобы кто-то селился в пространстве между трубами, — никогда! И как только администрация допускает… Но у меня не было времени размышлять об этом: в отделении неотложной помощи всегда царит хаос, неразбериха, повсюду люди, кто-то стоит, кто-то сидит, и белые халаты разлетаются во всех направлениях. С брошюрами «Выбираем контрацепцию» в руке я чувствовала себя полной идиоткой, поэтому решила от них избавиться и бросила на низкий столик в зале ожидания, чтобы посетительницам было что почитать. Тут меня железной хваткой схватила одна из медсестер и крикнула: Вас ждут! Она раздернула шторы и толкнула меня в палату, в которой высокий мужчина в белом халате с короткими рукавами, руками в окровавленных перчатках и маской на лице сказал мне: Хорошо, хотя бы ты пришла вовремя. Я посмотрела на часы: было ровно девять. Как такое возможно?

Дежурство

— Помоги мне, нужно найти, откуда кровотечение.

Вокруг стола их было четверо. Одна медсестра занималась капельницей, другая инструментами, а молодой мертвенно-бледный экстерн и пожилой мужчина — тот, что меня приветствовал, — вцепились в тело женщины. Молодой человек пытался справиться с ее сильно дергавшимися ногами, держа их за ступни. Его старший коллега, хирург в халате с короткими рукавами (он оперирует с короткими рукавами?), склонился над животом, из которого вылезали кишки, как щупальца осьминога.

— Помоги, ты что встала как вкопанная?! Умеешь держать инструменты?

Я поспешила к столу, по пути схватила пару перчаток, мигом их натянула и схватила инструменты, на которые мне, не теряя спокойствия, указал хирург. У него было улыбчивое лицо, и на вид ему было чуть больше шестидесяти лет.

— Держи ее руку, чтобы она меня не била, пока я ищу источник кровотечения.

Из живота брызнул фонтан крови.

— Ах, вот оно.

— Что с ней?

Тело женщины перестало дергаться.

— Валиум подействовал, — сказала медсестра.

— Вижу. Это облегчит мне жизнь и позволит нам спасти ее… — Он на мгновение поднял глаза на меня. — Она вскрыла себе живот кухонным ножом.

— Вы знаете почему?

— Нет, но есть три возможных объяснения. Возьми это, только не тяни, чтобы ничего не оторвать.

Он протянул мне пинцет, которым только что перекрыл сосуд брыжейки, и погрузил компрессы в лужицу крови.

— Если баба пытается покончить с собой, она делает это либо из-за своего мужика, либо из-за своей матери, либо потому, что ей кажется, что она полное дерьмо.

Он говорит, как Карма. Может, это его отец?

— Допустим, — иронично ответила я. — А с ней что случилось?

Он поправил кетгут[28] на иглодержателе и опустил его в зияющую рану.

— Ну, для того чтобы она решилась на харакири, нужны все эти три повода сразу! Я Ив Ланс. А ты?

— Джинн Этвуд.

Он быстро завязал несколько узлов. Я еще никогда не видела, чтобы кто-то справлялся с этим быстрее.

— Ах! Франц говорил мне о тебе. (Как они умудряются обо всем друг другу рассказывать? Может, их мозг подключен к единой сети?) Добро пожаловать! Посмотрим, не испортила ли она свою кишку, эта маленькая…

Он поднял кишку и стал осматривать ее сантиметр за сантиметром.

Стоявший в конце стола экстерн икнул, развернулся, вышел за занавеску и исчез. Было слышно, как его стошнило в коридоре.

Ланс посмотрел на меня:

— Это его первый день. Не на праздник он попал, бедняга. Ты занимаешься хирургией, правильно я понял?

— Да.

— Любой хирургией?

— Кроме нейрохирургии.

— Здесь бы тебе это не понадобилось. Конечно, нам случается иногда просверлить в черепе дырку, но это каждый дурак может, верно? Чем ты хочешь заниматься, когда вырастешь?

Он схватил кишки в ладони и уложил их в сальник, как рубленое мясо.

— Хирургией груди и половых органов.

— Ничего себе! Рак или пластика?

— Какая разница? И то, и другое — хирургия.

— Думаешь? Разница не в движениях, а в мотиве. В обстоятельствах. В женщине. Возьми вот эту. Перешить ей желудок будет недостаточно. Ее придется еще и лечить.

Ланс указал на женщину, и я наконец увидела ее лицо. Ей было не меньше тридцати. Ее лицо было покрыто синяками, нос сломан.

— …а в этой профессии есть только два варианта: либо лечить, либо мучиться.

— Простите?

— Если тебе не нравится лечить, ты будешь мучиться. — Он указал на поднос с инструментами: — Поможешь мне ее зашить?

— Минуту.

Пока я мыла руки, он тихо переговорил с медсестрой-анестезиоло-гом.

Я натянула чистую пару перчаток, стерильный халат, маску, отрезала кусочек полипропиленовой пластинки, выбрала иглодержатель и рассасывающуюся нить и, не медля, стала зашивать брюшную стенку стежок за стежком.

— Делай все сама, — сказал Ланс (Да, ты этим воспользуешься, чтобы удрать, и заканчивать придется мне, закрывать не так почетно, и хирург, лучший из лучших, заставляет этим заниматься мелких сошек), но он оставался здесь, на поле боя (чтобы убедиться, что я не испорчу его работу), и удовлетворенно мычал:

— Ты аккуратно работаешь.

— Чтобы держалось так же крепко, как и прежде, — сказала я.

— Зачем? Скорее всего, она возьмется за это снова. Ты ее рожу видела?

— Неважно. Если я оставлю в ней дыру, она будет страдать, а я думаю, что у нее и без того поводов достаточно.

Он расхохотался, и я поняла, что он меня проверял, старая хитрая мартышка.

— Франц прав. Где-то глубоко в тебе еще есть чувства. Надежда еще есть.

Он заговорщицки взглянул на анестезиолога и другую медсестру.

Что ж, придется убить еще троих. Но под маской я не смогла сдержаться и улыбнулась.

Доминик

(Ария)

В то утро я вышла раньше, и у меня на это была веская причина: я не хотела оставаться в квартире, рискуя заполучить очередную семейную сцену от моей жены. По дороге в больницу я не торопилась, установила автопилот, чтобы попытаться разобраться в своей ситуации — не сделала ли я глупость, согласившись на ребенка? Может, стоило попросить ее подумать еще немного, в конце концов, я ведь ничего не подписывала, и тут передо мной остановился автобус. Вместо того чтобы объехать его, как я всегда это делала, я стала терпеливо ждать, пока он избавится от своего человеческого груза, и увидела, как из автобуса вышел человек, которого я ожидала здесь встретить в последнюю очередь.

Когда поток машин тронулся с места, я догнала ее, опустила стекло и крикнула:

— Джинн!

Она обернулась, лицо у нее было мрачное, но, увидев меня, она просветлела, подошла к машине и наклонилась к окну:

— Ты в больницу?

— Да, подвезти?

— Отлично!

Она села, объяснила, что ее машина сломалась, ее бывший даже не потрудился зарядить аккумулятор перед тем, как она его выгнала. Я ненавязчиво спросила, почему они расстались, честно говоря, меня это удивило, потому что, насколько я помню, они были вместе уже три года. Я сказала:

— Может быть, это временно…

Она ответила:

— Нет, все в прошлом, я сыта по горло его претензиями, привычками, причудами, планами на ближайшее, среднее и далекое будущее, наши мнения во всем расходились, так зачем было терпеть его еще дольше? И потом, по вечерам я старалась лечь спать незаметно, потому что мне все меньше хотелось, чтобы он ко мне прикасался.

— Тебе что… не нравилось?

— О, еще как нравилось! Очень нравилось… — Сказав это, она замолчала, и от повисшей тишины меня бросило в дрожь. — Но я не хочу продолжать спать с человеком, с которым никогда ни в чем не соглашаюсь… Видишь ли, говорят, что ссоры хорошо заглаживать в постели и что секс разряжает обстановку, но я… у меня все иначе. Работа у меня, наверное, самая нервная на земле, но оперировать мне нравится, когда я оперирую, я совершенно расслабленна, а если занимаюсь любовью, то уж точно не для того, чтобы расслабиться.

Я засмеялась:

— Ты занимаешься любовью потому, что тебе это нравится.

Она покраснела:

— Да.

— А ему не нравилось?

— Не знаю. Я ничего об этом не знаю. Я вообще ничего о нем не знаю. В конце я уже не знала, кто это такой. Мы не разговаривали. Когда мне хотелось побыть с ним, он был погружен в свой компьютер; когда мне хотелось почитать, он лез ко мне со своими поцелуями в шею. Короче, мы никогда не были настроены на одну волну, и это стало меня утомлять, потому что, кроме секса, нас больше ничего не связывало. Мы больше не ходили в кино, к друзьям, в отпуске мы молчали.

Я вздохнула:

— Жить с врачом не так-то просто.

— Да. Особенно когда ты не влюблена.

— Ты не была в него влюблена?

— Больше не была. Какое-то время назад все прошло. Я уже не помню когда именно.

Она засмеялась.

— Что такое?

— Мне вспомнилась одна вещь, которую говорил доктор Карма.

— Ты сейчас у Кармы? В семьдесят седьмом? Не может быть! Рассказывай!

— Ой, лучше не надо, а то ты сама пожалеешь. Это сущий ад, но, к счастью, он скоро кончится. В любом случае, я сделаю все, чтобы вырваться оттуда как можно скорее… Сейчас мне вспомнилась одна вещь, которую мне сказала одна женщина, я уже не помню какая, я их всех путаю, мне кажется, что они всегда рассказывают об одном и том же. На консультациях каждая третья приходит и говорит: «Мне плохо от таблеток». Поначалу я думала: «Не может быть! Они что, сговорились?» А Карма просто невероятный, он их всех выслушивает, как будто никогда прежде такого не слышал, а на самом деле с начала недели слышит это уже в двадцать пятый раз. Я изо всех сил стараюсь их не слушать — ты ведь понимаешь, я не могу быть обычной бабой, я это не выбирала… и тут одни неудобства, а истории о беременностях меня интересуют ничуть не больше. В конце концов я поняла, что каждая девушка, которая приходит и говорит: «Мне плохо от таблеток», просто ищет предлог, пароль для входа в кабинет врача, который даст ей возможность выговориться. Одна говорит: «Когда я допиваю упаковку до конца, у меня начинает жутко болеть грудь»; вторая говорит: «С тех пор как я начала принимать таблетки, мой парень жалуется, что я не такая, как прежде, сама я этого не замечала, но он начинает думать, что я фригидна».

— Это все в их голове…

— Я тоже так думала, но Карма мне объяснил, что тут дело в другом. Я никогда об этом не думала, но ведь это логично: таблетки подавляют овуляцию, поддерживая гормоны на постоянном уровне, то есть симулируя беременность.

— Правда?

— Да. Вот почему у стольких девушек болит грудь, их тошнит и у них пропадает желание. У тебя когда-нибудь бывало такое, когда ты принимала таблетки?

Я поколебалась мгновение и ответила:

— Я никогда не пила таблетки.

— Да? — проговорила Джинн, не слишком удивившись. И продолжила: — Я начала пить таблетки в пятнадцать лет, и у меня каждый раз во время месячных жутко болел живот, ты и представить себе не можешь. Когда я пила таблетки, то чувствовала себя лучше, но на неделе, когда я их не пила, у меня все равно болел живот, и потом я в журнале для девушек прочитала одну вещь… тогда я еще читала девчачьи журналы… бог мой! Это было в другой жизни… Одна баба, которая серьезно занималась спортом, волейболом, синхронным плаванием или не знаю чем еще, то есть интенсивным спортом, сказала, что пьет таблетки без перерыва, чтобы у нее вообще не было месячных. Разумеется, умная врач, отвечавшая на вопросы, сказала ей, что делать этого ни в коем случае не следует.

— Почему?

— Я точно не помню, она объяснила, что это может нанести ущерб фертильности, короче, она глупая баба, потому что и ты, и я знаем кучу девчонок, которые забеременели после того, как забыли выпить одну таблетку. Нелепо утверждать, что таблетки, если принимать их без перерыва, сделают бабу бесплодной, ведь ты можешь залететь, если забудешь выпить таблетку один раз. Это все что угодно, только не научный подход, черт побери… — она начала сердиться, — она ведь была врачом, эта всезнайка! Зачем она наводила страх на девушек, таких, как я, читавших журналы для девчонок, чтобы набраться ума, чтобы подготовиться, чтобы не оказаться в беде, а? Ну, скажи на милость — зачем?

— Она думала, что поступает правильно…

— В том-то и дело! Нет, она говорила не как врач, не как человек, задача которого — лечить людей, заботиться о них. Она говорила так, будто она — надменная мамаша или свекровь, которая ждет не дождется, когда сноха принесет ей внуков! Как же надоело слышать, что единственное назначение женщины — плодиться. Черт!

Я подождала, пока она немного успокоится, и спросила:

— Ты не хочешь иметь детей?

— В мои ближайшие планы это не входит.

— А в долгосрочные планы?

— В долгосрочные тем более. Видишь ли, я никогда не строю долгосрочных планов. Мой единственный план на данный момент — сверни сюда, я выйду напротив роддома — пережить эту неделю и убежать отсюда. При случае я тебе все расскажу, я заключила с Кармой договор; если все пройдет хорошо, он отпустит меня в конце недели, засчитав мне стажировку, и полгода я смогу заниматься чем хочу.

Я остановилась напротив 77-го отделения и спросила, не хочет ли она вместе поужинать, я бы ее отвезла домой, раз она пока без машины.

Она вышла и ответила: «Ты очень милая, но с Кармой я никогда не знаю, когда выйду из клиники».

Я сказала, что вечер через три дежурю на диализе до двадцати двух часов и, если она закончит поздно, я могу взять смену сегодня вечером: девушка, у которой смена сегодня, будет рада уйти раньше.

Склонившись над дверцей, которая все еще была открыта, она ответила:

— Хорошо. Позвони мне в семь, я скажу, где я.

Без четверти семь, как раз перед началом дежурства на диализе, я позвонила Джинн, и она сказала, что находится в отделении неотложной помощи, ее шеф еще раз подложил ей свинью, она на смене допоздна, по меньшей мере до половины первого ночи, и ужин придется отложить. Когда она повесила трубку, я подумала: «Но ведь тебе нужно будет вернуться домой…»

Поздно ночью, закончив свою смену, я позвонила медсестрам и спросила, где сейчас Джинн, а потом пошла в отделение неотложной помощи и увидела, что она сидит в буфете с чашкой кофе и не слишком торопится домой.

— Ты еще здесь? — спросила у нее одна из медсестер.

— Да, мне торопиться некуда. У меня в раковине куча грязной посуды, а она может подождать.

— Что? У такой красотки, как ты, нет парня, который бы сделал это за тебя?

— Я предпочитаю мыть свои тарелки сама.

В этот момент я подошла, и она, улыбнувшись, встала и обняла меня. Она выглядела уставшей и указала на открытый блокнот на столике:

— Я пытаюсь записать все, что увидела в последние шестнадцать часов, и сделать это нужно до возвращения домой, иначе я половину забуду. Списка событий у меня перед глазами нет, и я записываю их в такой последовательности, в какой они приходят в голову. Это займет некоторое время…

Я ответила, что ничего страшного, я подожду. Продолжая писать, она, чтобы я не скучала, стала комментировать свои записи вслух.

Рана в животе (удар ножом, нанесенный самой пациенткой), зашивала вместе с Лансом.

— Не понимаю, почему ее не подняли в хирургию, почему ею занимались в отделении неотложной помощи. Официально хирургическое отделение не используется… На самом деле, как мне объяснила медсестра, инструкции поступили непосредственно сверху: хирургам по достижении определенной месячной квоты социально незащищенных пациентов рекомендуется не принимать. Причина: они слишком долго занимают койки, потому что предпочитают оставаться в тепле и пользуются этим, чтобы им обработали вросшие ногти. Я не верила этому, пока сам Ланс это не подтвердил.

— И все хирурги с этим согласны?

— По словам Ланса, не все, но большинство не хотят восстанавливать против себя руководство. Судя по всему, эта форма разделения не касается отделения неотложной помощи, но он сказал, что, если бы не был хирургом по образованию или если бы у него в помощь не было одного или двух интернов, он бы оказался по уши в дерьме. В регионе Север раны от пуль или холодного оружия — частое явление.

Три человека пострадали в драке на парковке гипермаркета.

— Два мотоциклиста возвращались домой, чтобы отдохнуть с друзьями, когда тип на электромобиле неожиданно встал в очередь в кассу впереди них. Разумеется, у него повреждений меньше всего. Его пришлось спрятать, чтобы бабы двух мотоциклистов не вырвали ему глаза. У них было несколько открытых переломов. Говоря языком хирургов, это было интересно, но изнурительно… Ты уже работала в отделении ортопедии?

— Нет, — ответила я, ошеломленная ее рассказами.

— О, это настоящий спорт!

Тип почти лишился скальпа, выпрыгнув с заднего сиденья старого драндулета.

— Он был в стельку пьяный, — сказала Джинн, плача от смеха. — Он не был пристегнут, прижался к передним сиденьям, чтобы поговорить со своими друзьями, такими же пьяными, как и он; тому, кто был за рулем, почудилось, что дорогу перебегает собака, и он дал по тормозам. Мужика выбросило вперед, и он напоролся головой на святого Кристофа, приклеенного к дорожному знаку. Я зашивала его без анестезии: уровень алкоголя в крови был настолько высок, что он ничего не чувствовал, и, пока я его чинила, он рассказал мне всю свою жизнь.

— Он останется изуродованным?

— Что? Нет, о чем ты говоришь! Кожа черепа совсем не то что кожа груди. Она очень плотная. А поскольку шов находится на линии волос, его никто никогда не увидит. Только, конечно, если он не облысеет. Тогда его череп станет похож на консервную банку.

Я расхохоталась.

— А потом?

— Ну, конец дня выдался не таким интересным: были насморки, ангины, треснувшие надбровные дуги, вывихи, посторонние предметы в глазу, рыболовные крючки в пальцах и один — в ягодице. Не понимаю, что он сделал, чтобы крючок проскользнул между брюками и кальсонами. Это все мелочи, зато мне было чем занять руки.

Около шестнадцати часов привезли семью, родителей и четверых из пятерых детей, с желудочными болями, рвотой и диареей. Единственный, кто еще мог держаться на ногах — и кто вызвал «скорую помощь», — это мальчик двенадцати лет, который не ел вместе с остальными, потому что никак не мог оторваться от видеоприставки, когда мать звала его обедать. Измученный отец сказал что-то вроде: «Тем хуже для него». Он спасся потому, что был наказан! Поскольку основным блюдом был омлет с шампиньонами, они решили, что пробил их последний час. Но это были шампиньоны из Парижа. Мы с Лансом скорее думали, что это стафилококк в овощном салате — мать забыла накануне вечером убрать его в холодильник.

Все бы на этом и закончилось, все получили по капельнице и противорвотной инъекции, но около девяти часов вечера мальчика, который играл с переносной приставкой в палате, где лежали его родители, и которого ничего не беспокоило, вдруг начало рвать так, что хоть святых выноси. Увидела его не я, а интерн из отделения гастроэнтерологии, в котором лежала вся семья. Недолго думая, он положил парня под капельницу, как и всех остальных. Через час в кафетерии он смеялся, рассказывая мне об этом, и в завершение сказал, что парень, должно быть, съел салат тайком.

Услышав это, я подумала, что что-то тут не так. Вся семья отравилась одновременно, через три часа после еды, как по учебнику. Еще через час они были в отделении скорой помощи. Единственный, кто с ними не ел, начал блевать через девять часов после того, как съел отравленную пищу. Поскольку он приехал со своими родителями, я объяснила ему, что произошло, и увидела, что он одновременно почувствовал и облегчение, и чувство вины, но нисколько не встревожился при мысли о том, что он тоже может заболеть. Он сказал: «Я не стал есть с ними, потому что ненавижу овощной салат; мама заставляла меня есть, но я знал, что отец скажет ей, чтобы она от меня отстала».

Интерн-гастроэнтеролог как-то странно на меня посмотрел и сказал, смеясь: «Что ты на это скажешь, цыпочка? Парень совершил куваду[29]? Заболел из сопереживания? Это синдром выжившего?» Я ничего не ответила, мне он казался идиотом. Я поднялась, чтобы взглянуть на мальчика, и увидела, что ему совсем худо, температура 35,7° — гипотермия должна была насторожить интерна, — но, прежде всего, у парня справа был очень болезненный живот. Я позвала хирурга по пищеварению, через два часа он его прооперировал, оказался прорвавшийся аппендицит. Всегда необходим свежий взгляд. Я жалею, что у меня была смена и я не могла пойти в операционный блок, чтобы ассистировать на операции. Странная история: если бы он съел овощной салат и отравился так же, как и его родители, никто бы не поставил верный диагноз… Завтра утром я к нему зайду.

Я дотронулась до ее руки:

— Ты прелесть.

— Еще бы! К счастью, это немного занимает мою голову, потому что по вечерам, после того как заканчиваются консультации в акушерской клинике, я вижу исключительно добрых тетушек. Добрых тетушек всех возрастов. Женщин, у которых болят грудь, половые органы, живот во время месячных, после месячных, в период между месячными. Женщин, которые боялись забеременеть случайно или которые боялись, что никогда больше не забеременеют. Матерей семейств, у которых не прекращалось кровотечение, или кровотечения были слишком скудными, или слишком частыми, или не такими, как обычно, или не в тот день, когда они их ожидали. Разбитых женщин. Девиц, которые забыли принять таблетку или у которых опять порвался презерватив.

— Что значит «опять»?

— Когда видишь, как они проверяются, понимаешь, что порваться они не могут. Они сползают, или в разгаре действия мужики забывают их надеть — и тогда они снова начинают думать и кусают локти. А когда приходят за срочной контрацепцией, боятся, что их станут ругать, и в один голос говорят, что презерватив порвался, можно подумать, что у мужчин острый кончик или у девчонок зазубренное влагалище, «презерватив порвался» — это не описание, а ритуальная фраза. А потом еще матери, которые приходят залечить царапинку у малыша, а в конце начинают выкладывать все, что их больше всего беспокоит. Короче, много разговоров ни о чем. Или почти ни о чем. «Я не знала, что делать. Что я могла сделать? Что вы об этом думаете, доктор?» Им просто хочется, чтобы я подержала их за руку или послушала, как они плачут.

— И ты это делала… — сказала я, взяв ее руку.

— Да, — ответила она, пожав плечами (она не замечала, что я пожираю ее глазами и не понимала, что я хочу сказать), — но уверяю тебя, мне было на это наплевать, потому что, честно говоря, всё, что они рассказывают, все их истории о парнях, детях, любви и обо всем прочем, — всё это меня совершенно не интересует! Думаю, Карма заставил меня задержаться в этих стенах на неделю для того, чтобы убедить остаться, показать, что я буду здесь полезной и что ему есть чему меня научить. Но все тяготы, которые мне пришлось преодолеть за последние четыре года, чтобы стать тем, что я есть, всё, что я выучила, всё, что умею делать (и умею делать не просто хорошо, а отлично, лучше, чем большинство хирургов), — всё это слишком ценно, чтобы бросить и забыть, слушая баб, которые жалуются на боль в груди или у которых депрессия, потому что они, возможно, залетели! Понимаешь, я хочу их оперировать, этих добрых тетушек, а без их стенаний я вполне могу обойтись!

Пятница

(Анимато)[30]

Забвение

Вчера вечером, после того как я рассказала Доминик о своем дежурстве, она проводила меня до дома. Доми мне очень нравится. Когда она подвезла меня до дома, я заметила, что спать ей не хочется и она готова еще поговорить, но не пригласила ее подняться ко мне — я слишком устала. Я думала о сегодняшнем дне и о том, что еще Карма для меня приготовил, какой еще сюрприз меня ждет.

Когда я приехала на работу, Алина встретила меня такой улыбкой, какой я еще никогда на ее лице не видела.

— Здравствуй, Джинн. Ты в порядке? Дежурство тебя не слишком утомило?

— Я его пережила. Синяя Борода уже здесь?

Она приподняла бровь, продолжая улыбаться:

— Еще нет, ты пришла раньше.

Я посмотрела на часы. Без двадцати девять. Я проснулась рано, увидела, что на улице яркое солнце, сходила в душ, потом стала пить кофе на своем маленьком балконе. Я увидела автобус издалека и, поскольку кофе в чашке больше не было, схватила сумку, спустилась вниз и, не раздумывая, запрыгнула в него.

— У тебя будет время, чтобы принять своих пациенток, — сказала Алина.

— Моих пациенток?

Она протянула мне листок со списком консультаций. Я прочла:

77-е отделение. План консультаций.

Доктор Этвуд, 22 февраля, пятница.

8:30, Фредерика Р.: консультация.

8:45, Диана А.: консультация.

9:00, Надеж Б.: проверка ВКС.

— Кто записал их на консультацию?

— Как кто? Ты! Вчера, в отделении неотложной помощи. Это они мне сказали, когда пришли сюда. Когда я приехала в восемь пятнадцать, они уже стояли у дверей.

— Все три?

— Все три. Ты не помнишь, что просила их прийти?

Нет, я не помнила. Я пыталась запомнить все, что вчера в течение дня делали хирурги, а баб, которые приходили со своими пустяковыми проблемами… конечно, я их не помнила, на них у меня в голове просто не хватило места. Что со мной, как я могла?..

— Напротив, прекрасно помню, — ответила я, чтобы не ударить в грязь лицом, — просто удивилась, что они пришли втроем. Я назначила им прием очень рано и подумала, что…

— Что им не захочется приходить? Знаешь, в этом городе тяжело найти хорошего гинеколога. Так что когда тебе назначают консультацию — не через полгода, а уже на следующий день, — конечно, ты воспользуешься случаем!

Хороший гинеколог? Она издевается надо мной?

Она надо мной не издевалась. Она улыбалась:

— Они тебя ждут.

Внезапно меня охватило невероятное волнение. Как будто я теряю голову. Я посмотрела на имена. Я совсем не помнила этих женщин. Я снова взглянула на дату. До первого апреля было еще далеко.

Я взяла со стойки первую карту, вошла в зал ожидания и объявила:

— Мадам Р.?

Одна из женщин поднялась. Я ее не узнала, но она мне улыбнулась, сказала: «Здравствуйте, доктор», прошла мимо меня, прижимая к себе сумку, из которой торчал пластиковый пакет, вышла в коридор, остановилась, потому что не знала, в какой кабинет идти, направилась к кабинету консультанта, посмотрела на меня, и я сказала: «Нет, не сюда» — и указала на кабинет.

Пока она раскладывала на стуле свои вещи, я закрыла дверь, заметила, что все еще в плаще, сняла его, прошла между ней (простите!) и шкафом, взяла халат (простите, здесь так тесно!), села за стол и машинально произнесла:

— Садитесь, прошу вас.

— Спасибо.

На вид ей было около сорока. Очень элегантный брючный костюм, коротко подстриженные светлые волосы, безупречный макияж — может быть, чересчур яркий, но все же…

Я не могла вспомнить, о чем она мне вчера рассказывала. Я даже не помнила, что видела ее. Я открыла ее карту, чтобы посмотреть на свои записи. Я крайне редко о чем-то забываю, лишь в случае крайней усталости (нечасто) или потому, что в тот момент думала о чем-то другом (нечасто) или вообще не думала о том, что делаю (когда я работаю, такого со мной не бывает), но я всегда все записываю, значит…

Карта была пуста. Я ничего не записала.

Я почувствовала, что мое сердце остановилось, холодная рука сжала горло, это было как пощечина, как пощечина, которую он должен был мне дать в тот день, когда ушел, в тот день, когда я сказала, что не хочу его больше видеть, и когда я едва не сказала, а только подумала, что мне надоело видеть его рожу по утрам, надоело ложиться с ним каждый вечер в постель, просыпаться от его храпа и от того, что он, поворачиваясь, кладет на меня свои руки, кладет свои губы на мою щеку и ищет мои губы, что его руки скользят по моей груди, по животу и бедрам, и мне этого больше не хотелось, и, если бы я ему тогда об этом сказала, он бы дал мне пощечину или должен был бы дать, но я до сих пор ее жду.

Я прочла удивление в его глазах, гнев и унижение на его лице. А через мгновение он повернулся ко мне спиной, надел куртку и хлопнул дверью.

В это минуту на лице мадам Р. я ожидала прочесть то же унижение, тот же гнев, ту же боль. Потому что в ее карте, в ее чертовой карте, которую я не заполнила, я не прочла ни слова. Я не знала, зачем она вчера приходила, не знала, зачем она снова пришла этим утром, — и вдруг поняла, что не знаю, какого черта я тут делаю.

И все по вине Кармы, черт бы его побрал!

Быть вчера там, внизу, мне было неприятно (я превосходно поняла его замысел: он отправил меня в отделение неотложной помощи, поскольку знал, что по окончании консультаций акушерская клиника станет направлять ко мне всех женщин, которые придут на прием. Я — интерн-гинеколог на дежурстве, и именно мне придется записывать все несчастья этих баб, и тем самым он хотел унизить меня, заставить работать по его правилам, этим чертовым правилам). Тогда я решила устроить забастовку, дура. И ничего не записала. Даже пальцем не пошевелила. Не сказала ни слова. Удовольствовалась тем, что сделала вид, будто слушаю их рассказы. Мычала, как он, и сказала им всем: «А если назавтра состояние не улучшится, приходите в семьдесят седьмое отделение, доктор Карма вас примет, и вы увидите, он очень, очень мил…»

Только эта мадам Р. — как и две другие женщины, приехавшие к 8:15 утра, — ничего не поняла, она пришла не для того, чтобы, как я надеялась, извести его своими глупостями, она пришла ко мне, ко мне!

А я, как дура, даже не знала, с чем она пришла!

Тогда я стала рыться в своем сундучке с фразами, которые начала заучивать сразу, как пришла в эту профессию. Я могла воспользоваться ими, чтобы она уцепилась за них и чтобы у нее создалось впечатление, будто я знаю, о чем говорю: «Лечение было эффективным?» (я не помнила, как я ее лечила!), «Ваши симптомы уменьшились?» (я забыла, чем она болеет), «Вижу, вам стало лучше» (ну и ну!), «Как вы себя чувствуете после вчерашнего?» (нет, так я буду выглядеть полной дурой), «Вы принесли результаты обследования?» (они бы были у нее в руках), «Что вы решили?» (об этом не может идти и речи, она пришла точно не для того, чтобы спросить у меня, следует ли ей идти на операцию, и какую операцию, прежде всего). Я вспоминала эти фразы, понимала, что они мне никак не помогут, чувствовала себя полной идиоткой, тем более что она увидела, что карта пуста, что я ничего не записала. Она смотрела на меня, и я боялась, что она догадается, поймет, что вчера мне было на нее наплевать, почувствует себя униженной и оскорбленной, расстреляет меня глазами. Она открыла рот, я приготовилась, что она уничтожит меня своими словами, — и услышала:

— Мне вчера было очень приятно вас увидеть.

Я нелепо кивнула.

— Вы ничего не записали.

Я нелепо покачала головой.

— Я вам очень благодарна…

За что?

— Я очень боялась, что вы меня обманете, а мне так важно было кому-то поверить.

Я вытаращила глаза.

— Я не жалею, что приехала вчера в больницу. Мне было страшно… Но мне повезло. Увидев вас, я сразу поняла, что могу вам об этом рассказать…

Я прикусила губу, чтобы убедиться в том, что не сплю.

— Понимаете, я очень боялась все это говорить. Боялась, что это читается на моем лице. Но нужно было что-то делать, я бы больше не выдержала.

Я мягко кивнула и, не раздумывая, сказала первое, что пришло в голову:

— У вас было тяжело на сердце.

Она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала:

— О, да, вы меня сразу поняли, вы поняли, что я больше не могу молчать. — Она опустила голову и пробормотала: — Никогда не думала, что можно так страдать…

У меня сжалось горло, и я промычала: «Ммм…»

Так, будто это «Ммм…» стало сигналом, она подняла ко мне лицо, и я увидела слезу, одну-единственную, которая стекла по ее щеке с безупречным макияжем — возможно, чересчур ярким. И за этой слезой, как потоп, на меня обрушилась ее история.

Фредерика (Ария)

Вчера она вошла, села, едва взглянув на меня, опустила глаза, помолчала несколько секунд, а потом решительно посмотрела и сказала:

«Мне немного неловко все это вам рассказывать, но вы приняли меня без записи, остальные пациентки ждут, и я уверена, что у них гораздо более веские причины приехать сюда сегодня вечером, чем у меня. Поэтому вначале я хотела бы вас поблагодарить за время, которое вы мне уделите, потому что мне плохо, очень плохо, но я не больна, поэтому не имею права жаловаться.

Понимаете, у меня для счастья есть все. Я замужем уже двадцать лет, и мой муж… чудесный человек. Работящий, нежный, он готов ради меня на все. Ради нас. У нас трое детей, два мальчика и девочка. У них все хорошо, они красивые, умные, здоровые. У мужа высокая должность, он работает в Банке Франции. Я тоже работаю, у меня частичная занятость. Я — консультант по семейным делам. Нет, не в больнице, а в ассоциации по поддержке беременных женщин, когда беременности угрожает опасность. Я отвечаю на звонки и принимаю женщин. Я делаю все, чтобы убедить их не прерывать беременность. По-моему, абортов сейчас слишком много. Все мои дети были желанными, и я не могу примириться с мыслью, что их… убивают, ведь именно так называется процесс лишения жизни. Но я не настолько наивна, я знаю, что к большинству этих женщин жизнь жестока. Я знаю, что жизнь трудна. Она трудна даже тогда, когда у тебя есть все, а когда у тебя нет ничего… Когда они звонят, я их успокаиваю, когда они приходят на прием, я их выслушиваю и стараюсь понять. Зачастую понять их очень непросто, потому что то, что они мне говорят, для меня абсолютно бессмысленно. Я не знаю, каково это — не иметь работы. Я не знаю, каково это — когда в доме нет мужчины. Я не знаю, каково это, когда твои родители дерутся или пьянствуют. Всего этого я не знала. Я не знаю, каково это — вступать в сексуальные отношения против своей воли. Я не знаю, каково это — забеременеть, когда ты этого не хочешь.

Нет… Я знаю, что такое существует, я уже давно не верю в Санта Клауса, но представить себе, каково это, я не могу. Это выше моего понимания. Но я чувствую и вижу, что женщины, которые приходят ко мне поговорить о беременности, которой они не хотят, которой никогда не хотели… что они страдают. Я не всегда понимаю, от чего они страдают: от того, что беременны и хотят сделать аборт, от того, что не могут вырастить этого ребенка, от того, что имели сексуальные отношения с мужчиной, которого не любили или который их принудил к этому, — но я вижу, что они страдают. Я это чувствую. Я делаю все, что в моих силах, чтобы облегчить их страдания, приободрить, чтобы они приняли решение, о котором впоследствии не пожалеют… И это непросто, потому что для них верного решения не существует. Они беременны, а не хотели этого, они не хотят быть беременными, не хотят этого ребенка. Некоторые думают — наконец-то, это будет наш первый малыш, а для некоторых этот ребенок уже лишний. Я… то есть мы, наша ассоциация, пытаемся убедить их сохранить беременность и родить ребенка, не принимать поспешного решения, необратимого, ведь уничтожить жизнь — это необратимо. Я знаю, что иногда выбора нет и иногда это лучший выбор, поскольку ребенка ждут страдания или он рискует родиться больным и заставить страдать всю семью. Но порой я думаю, что этого можно было бы избежать, что можно сделать так, чтобы женщины не страдали и не убивали ребенка в своем чреве, не убивали детей, которые могут стать хорошим людьми — врачами или адвокатами, архитекторами или музыкантами. Я знаю, что это нельзя знать наверняка… но если это нельзя знать наверняка, значит, это все же возможно. И вот, понимаете, я объясняю это женщинам, чтобы они поняли, что ребенок, которого они носят, ребенок, который еще не сформирован, еще не рожден, может стать лучшим, что случится с ними в жизни. Конечно, они думают, что это худшее, что с ними могло случиться, потому что они в настоящем, а не в гипотетическом будущем. Тогда я им говорю, что есть решения промежуточные — например, отдать ребенка в другую семью, людям, которые не могут иметь своих детей, их тоже немало, и это не менее гуманно, чем поехать в другую далекую страну и усыновить ребенка, который никому не нужен, который мог бы умереть от руки матери, которой он больше не нужен, от голода, от болезни, или выжить и побираться на грязной улочке, или торговать своим телом. Но я знаю, что женщине трудно отказаться от ребенка, которого она только что родила. Наверное, это менее трудно там, в далеких странах, где ничего нет, кроме детей, которые рождаются то и дело и которые могут умереть в любой момент от голода, потому что их мать сама до того тощая или больная, что ее груди больше не дают молока. Там возможность отдать своего ребенка тому, кто сможет его прокормить, вырастить и обучить, — там для некоторых женщин это благо. Но здесь отдать ребенка, которого ты не хочешь, паре, которая только об этом и мечтает… большинство женщин сочтут это за отказ от малыша, за дурной поступок. Парадокс, не правда ли?

Я вижу, что вы киваете и терпеливо меня слушаете, и наверняка думаете про себя: „Это все хорошо, но она не говорит главного. Она не рассказывает о себе“. И вы правы, я всегда увлекаюсь, когда говорю о чем-то постороннем. Я не люблю говорить о себе. То есть не любила, пока…

Ох, не знаю, с чего начать, но не хочу отнимать у вас время. Раз уж я сюда приехала, нужно рассказать все до конца. Я не из тех женщин, что отступают перед трудностями, знаете, когда я была маленькой, мама говорила, что восхищается моей силой воли, и я не понимала, о чем она говорит, ведь я была совсем маленькой, но теперь я понимаю: я никогда ничего не делаю наполовину. В этом моя сила… и моя слабость. Когда я чему-то отдаюсь, то полностью, без остатка. Есть одно выражение, которое это очень хорошо характеризует. Как оно звучит?.. А… вот так: без оглядки.

Что это я говорю? Наверное, я вся красная. Я уверена, что в глубине души вы считаете меня сумасшедшей, раз я рассказываю невесть что. Я знаю, что все это непонятно, что я вам рассказываю слишком подробно — и все это для того, чтобы не говорить о самом главном. Чтобы не говорить правду. Не говорить, что привело меня сюда.

Еще чуть-чуть — и я бы не пришла вовсе. Я ходила к доктору Галло. Это мой гинеколог. Я хожу к нему нечасто, очень редко с тех пор, как родила детей. После того как родилась моя дочь, у меня не было нужды к нему ходить, не было контрацепции. Когда родилась дочь, он спросил, не нужна ли мне контрацепция, я никогда ничем таким не пользовалась, и сказала, что особой надобности в этом нет, я не понимала, для чего она нужна…

Но в последнее время я была в таком состоянии, что мне было необходимо кому-нибудь довериться. И конечно, я не знала, к кому обратиться. Понимаете, о том, чтобы обратиться к нашему семейному врачу, не могло быть и речи: я знала, что он никому не расскажет, но не понимала, как он потом сможет серьезно принимать моего мужа в случае надобности или лечить моих детей. Это было невозможно. Возможно, он никому об этом и не расскажет, но не сможет лечить их так же, как лечил до сих пор, а я не могла рисковать, понимаете? Дети, муж — это для меня почти все.

Тогда я вспомнила о докторе Галло. В конце концов, подумала я, он — врач. Он должен уметь выслушивать женские секреты, ведь, по сути, я занимаюсь тем же: слушаю, как женщины рассказывают свои истории, делятся секретами. Он сможет закрыть это в сердце и не отражать это в карте…

Я вижу, вы не пишете. Вы только написали мое имя на карте. Могу я вас кое о чем спросить… о чем-то очень важном… очень важном для меня? Я знаю, что с профессиональной точки зрения неправильно ничего не писать в карте, и я, конечно, не знаю, что вы будете делать, когда я отсюда выйду — или когда вы вежливо закончите консультацию, сказав, что у вас много работы, но при этом думая, что я чудовищна, — и, честно говоря, я не хочу этого знать, но мне бы хотелось, чтобы вы поразмышляли… и, если это покажется вам возможным, если это не заставит вас изменить своим убеждениям, нарушить клятву… Я бы хотела, чтобы вы подумали, можно ли ничего не писать о том, что я вам рассказала… что расскажу, о том, что я все это время пытаюсь вам сказать… Понимаете? Я не настаиваю, не хочу, чтобы у вас появилось чувство, будто я вас шантажирую или пытаюсь вами манипулировать, это совсем не так.

Я пытаюсь…

Я пытаюсь найти силы, чтобы сказать вам это.

Конечно, понять это трудно, но сказать это должно быть очень просто. И услышать. Я знаю, что можно слушать, не понимая, потому что сама занимаюсь этим два раза в неделю, в ассоциации. По средам, по телефону, и по пятницам после обеда, когда принимаю женщин. Я слушаю женщин, и они рассказывают мне вещи, которые я не понимаю, а иногда не хочу понимать, но я их слушаю. Я вижу, что, когда я их слушаю — не пытаясь понять или оттолкнуть, понимаете? — им становится легче. В результате они не всегда принимают решение, которое я приняла бы на их месте, но, по крайней мере, им больше не больно. Это их больше не угнетает. Я никогда не хотела никого угнетать, а сегодня мне хотелось бы этого меньше всего. Тогда я подумала: я пойду к доктору Галло, он принимал у меня роды, я одна из его пациенток, он не знает меня лично, моего мужа знает только внешне, он никогда не лечил моих детей и не знаком с моими подругами, которые все, в отличие от меня, рожали в клинике Сент-Анж. Следовательно, мой рассказ его не смутит, и это никак не отразится на его консультациях с другими людьми. Он — компетентный врач, он меня выслушает, он меня услышит. И когда я ему все это расскажу, мне станет лучше. Это не решит мою проблему, ее ничто не решит, но мне полегчает, я это вижу по женщинам, которые рассказывают мне свои истории. Если это помогает им, а у них зачастую нет ничего, это поможет и мне, ведь у меня для счастья есть все.

С этими мыслями я записалась к нему на прием. Прием состоялся сегодня. В половине седьмого вечера. Сегодня я была его последней пациенткой. Я подумала, что ему хватит времени, чтобы меня выслушать. Я не хотела, чтобы меня торопили. Я не хотела задерживать пациентку, которая ждала бы своей очереди после меня, поэтому я попросила секретаря записать меня последней и после меня никого не записывать, даже если доктор Галло ее об этом попросит. Хорошие секретарши умеют выкручиваться и всегда заставляют шефа поступать так, как нужно им. Сильви я знала, потому что часто звонила ей по поводу женщин, которых принимала в ассоциации.

Я приехала вовремя. Я знала, что он может задержаться, но не хотела рисковать, чтобы вдруг ему не пришлось меня ждать. У меня было полно времени. Я приготовила ужин мужу и детям, предупредила их, что вернусь поздно, за них я не беспокоилась, мне это было необходимо, чтобы полностью сосредоточиться на том, что я собиралась сказать… на том, что лежало у меня на сердце. Я долго размышляла, часами прокручивала это в голове — и в конце концов решила начать вот так, просто, без обиняков, не придумывая никаких предлогов, никакой, не знаю… женской болезни. Я заметила это во время работы с женщинами, вы это наверняка тоже замечали — люди такой профессии, как ваша, всегда все замечают: пациентам, которые приходят к консультанту, или врачу, всегда необходим предлог, мотив. Порой никакого предлога нет, и тогда они его выдумывают. Когда у моих подруг есть секрет, которым они хотят поделиться, они придумывают предлог, чтобы пойти к гинекологу, или психологу, или астрологу, или не знаю к кому еще. Проверив человека своим предлогом, они рассказывают об истинной причине своего прихода на консультацию, и чаще всего эта причина в том, что они скучают, или им хочется рассказать о своей жизни так, как будто они болтают со школьной подружкой, будучи уверены, что эта подружка — которой они платят за то, чтобы она их выслушала, — не пойдет и не расскажет об этом другим подругам, они совсем не хотят, чтобы те были в курсе.

Но я пришла не болтать. Я пришла, чтобы рассказать о том, что раздирает меня на части. Я решила войти в кабинет доктора Галло, сесть и, когда он спросит, что меня к нему привело, просто сказать: „Я пришла поговорить с вами, потому что у меня тяжело на сердце“.

Так я и сделала. Я очень гордилась собой, тем, что смогла это сделать, и ожидала, что он ответит мне так, как я ответила бы на его месте, как я пытаюсь отвечать, когда женщина садится передо мной или просит поговорить с ней по телефону. Я ожидала, что он поднимет глаза и скажет: „Я вас слушаю“ или „Рассказывайте, что произошло“.

Но он этого не сказал.

Он посмотрел на меня непонимающим взглядом, взглянул на часы, наклонился ко мне, соединил руки перед собой на столе, как будто собирался сделать мне признание, и с улыбкой, которая показалась мне отвратительной и насмешливой, сказал: „Но, милая моя, я ведь не кардиолог…“

Мгновение я сидела молча, удивленная, шокированная… униженная. Затем поднялась, взяла сумку и плащ и вышла, не обернувшись. Оказавшись в коридоре, я бежала до самого входа в отделение, знаете, до той двери, что выходит во внутренний дворик, где паркуются машины „Скорой помощи“ и грузовики. Я прислонилась к стене и буквально стала кусать пальцы, потому что повела себя так глупо, а еще — чтобы не заплакать… Я искусала их до крови, вот, смотрите…

Не знаю, сколько времени я там простояла, не двигаясь, боясь, что закричу. В какой-то момент я поняла, что нужно идти, не могу ведь я простоять там весь вечер. Меня ждали дома.

Я оставила машину на улице, и мне нужно было пройти через отделение консультаций. Я просунула голову в дверь отделения и осмотрела коридоры, чтобы не натолкнуться на доктора Галло. Мне было стыдно, я была в ярости. Я увидела, что дверь его кабинета открыта и оттуда выходит санитарка с половой щеткой. Тогда я пересекла холл и услышала, как звонит телефон. Медсестра сняла трубку и ответила, что в это время нужно обращаться в отделение неотложной помощи УГЦ-Север, что там гинеколог дежурит круглые сутки.

Не раздумывая, я пришла сюда, назвала свое имя, села в зале ожидания и стала ждать. Увидев вас, когда вы провожали предыдущую пациентку, я почувствовала, что смогу вам все рассказать, открыть вам свое сердце и признаться, что сегодня вечером, после консультации, я пойду к Патрику и что в первый раз в жизни, в сорок один год, я займусь любовью. Я никогда не занималась любовью с мужем. У меня были… сексуальные отношения… на протяжении нескольких недель… три раза за двадцать лет, чтобы родить детей. Я очень привязана к мужу, я благодарна ему за все, что он для меня сделал, для нас, но я никогда не была в него влюблена. Полгода назад в ассоциации я познакомилась с Патриком. Он воспитатель. Мы с ним ровесники. Он шел с совсем юной женщиной, которую приютили в общежитии, где он работает. Я увидела его — и сразу в него влюбилась. А он в меня. С той первой встречи мы созваниваемся каждый день, трижды за день, и уже полгода, как я хочу его, как никогда не хотела ни одного мужчину, потому что до него ни одного мужчину не хотела. В тот вечер я приготовила ужин мужу и детям — я знала, что поеду к Патрику, в его студию, за общежитием, в котором он работает, и займусь с ним любовью. Но это… это только предлог, только начало того, что я хочу вам рассказать. То, что терзает меня больше всего, что тяжелее всего давит на мое сердце, — это не то, что я влюблена (это хорошо!), не желание, которое я к нему испытываю (оно такое сильное!). Меня терзает уверенность — вы надо мной посмеетесь, да я и сама знаю, что никогда ни в чем нельзя быть уверенной, — но я уверена, что мне понравится заниматься с ним любовью, что мне захочется заниматься с ним любовью еще и еще, потому что каждый раз это будет лучше, острее, пронзительнее, а поскольку я не пользуюсь контрацепцией, я забеременею. Нет. Нет, я не хочу контрацепцию. Я не хочу предохраняться. Я хочу заниматься любовью ради любви, и я знаю, что, если не буду предохраняться, могу забеременеть. Но если я забеременею сейчас, в сорок один год, это будет первая беременность по любви, понимаете? Я обожаю своих детей, но… как вам это сказать? Я так боюсь показаться вам чудовищем… Каждый раз, глядя на них, я чувствую, что мне чего-то не хватает. Я не знаю, сколько это продлится — у нас с Патриком, — я не хочу этого знать, просто пока это есть, я хочу пережить это на полную катушку, и если забеременею, я знаю, это будет ужасно, но за последние полгода я думала об этом сотни раз, и я готова. Если я забеременею, и речи не может идти о том, чтобы убить ребенка, тем более речи не может идти о том, чтобы потребовать от мужа вырастить этого ребенка как своего. Я ему обо всем расскажу, мы разведемся, я возьму всю ответственность на себя. Мой муж — хороший человек, я знаю, что он не помешает мне видеться с нашими детьми и сможет вырастить их так, как следует. А я справлюсь, найду работу и воспитаю ребенка одна, если потребуется, зато смогу сказать себе, а позже и ему, что забеременела по любви… впервые в жизни. Понимаете?»

* * *

Вчера, выслушав ее рассказ, я не могла пошевелиться, не могла вздохнуть, не могла ничего сказать. Я просто тупо кивнула и сказала: «Понимаю».

Она пустила слезу, одну-единственную, поднялась и сказала: «Спасибо, доктор» — и ушла, оставив меня в полном замешательстве.

А сегодня она опять сидит передо мной. Она попросила назначить ей консультацию. Она села, и я забыла все, я выбросила ее историю из своей жизни и из своей памяти, и все же я сказала первое, что пришло мне в голову:

— У вас тяжело на сердце.

Это были ее слова.

Тогда она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала: «О, да, вы меня сразу поняли, вы поняли, что я больше не могу молчать…»

Она опустила голову и пробормотала:

— Никогда не думала, что можно так страдать…

Мое горло сжалось, и я промычала: «Ммм…»

Сегодня, как и вчера, по ее щеке скатилась слеза, но на этот раз это не была слеза боли. И сегодня утром ее лицо светилось.

Она сказала:

— Вчера, уходя от вас, я взяла одну из брошюр, что вы оставили в зале ожидания.

— Каких брошюр?

Она достала из сумки один из проспектов, которые мне передала Алина перед тем, как отправить меня в отделение неотложной помощи: «Выбираем контрацепцию».

— Все, что я вам вчера сказала, пошло мне на пользу, освободило меня. Я поехала к Патрику и… провела самую чудесную ночь в своей жизни. Мы не предохранялись. Я хотела все чувствовать, и я не жалею. Но… — она протянула ко мне руку, — внимание, с которым вы меня слушали, заставило меня еще раз подумать о моей истории, и я поняла, что нельзя все смешивать. Я влюблена, сегодня утром я уверена в этом еще больше, чем вчера, и я уверена, что хочу забеременеть по любви. Но не сегодня и не через две недели. Это было бы неправильно. Ни для меня, ни для Патрика, ни для моего мужа, ни для моих детей — тех, что есть у меня сейчас, а также для того или тех, что у меня еще, возможно, будут. Тогда я решила прийти к вам. По пути зашла в аптеку. Я могла бы купить «таблетку на следующий день», но здесь я прочитала, — она указала на брошюру, — что существует другой метод экстренной контрацепции, еще более эффективный… — она покраснела, — который прослужит мне больше одного раза. Сегодня я хочу свободно заниматься любовью с мужчиной, которого люблю, и беременеть не тороплюсь. Больше всего я хочу просто жить…

Она открыла сумку, достала пластиковый пакет, извлекла из него картонную коробку и, широко улыбаясь, протянула ее мне:

— Не могли бы вы установить мне спираль?

Формат

Выйдя из кабинета консультаций, чтобы проводить «свою» третью пациентку, я увидела, что Карма сидит на одном из стульев в коридоре, погруженный в чтение книги.

Он отложил книгу, подождал, пока пациентка уйдет, и спросил:

— Все прошло хорошо?

— Неплохо, спасибо.

— Это хорошо, что пациентки спрашивают именно вас.

Я скрестила руки на груди:

— Вы так считаете? Вы не боитесь доверять их мне?

Не меняя позы, он наклонил голову:

— Но это вовсе не я вам их доверяю! Это же очевидно!

Я вздохнула и, не раздумывая, села в соседнее кресло:

— Нет, дело не в этом. Я не совсем понимаю, что здесь происходит. Я даже не понимаю, что со мной происходит. Эти пациентки, для которых я вчера не сделала ну ничегошеньки, пришли ко мне сегодня и заявили, что я спасла им жизнь… или что-то в этом духе. Я ничего не понимаю. А понять бы хотелось.

— Понимать не всегда обязательно…

— …Что?

Он по-дружески хлопнул меня по бедру:

— Идемте поболтаем.

— Больше консультаций не будет?

— Будут, но первая пациентка заскучала и ушла, вторая не пришла, а следующая будет не раньше чем через двадцать минут. Давайте этим воспользуемся.

Он встал, но пошел не в свой кабинет, а толкнул дверь в кабинет консультанта по семейным делам и вошел в небольшую нишу, которая находилась сразу за дверью. В ней располагались аптекарский шкаф, полки с разными принадлежностями (рулонами бумаги, одноразовыми инструментами) и… новая красивая кофемашина.

— Эспрессо или капучино?

— Эспрессо…

— Выбирайте чашку.

Он высунул голову в дверь и спросил у Алины, что хочет она.

— Как всегда!

Карма повернулся ко мне:

— Вы подумали над тем, о чем я вас вчера спросил?

— По поводу чего?

— Исследование, в котором вы участвуете для «WOPharma».

Это невыносимо!

— Вы одержимы…

— А вы разве нет?

— Я не хочу об этом говорить, я обещала соблюдать конфиденциальность.

— А если вы ее не будете соблюдать, что случится?

— Мою работу не оплатят и не опубликуют.

— Понимаю. Вам хорошо платят?

— Очень хорошо.

— Сколько?

На секунду я задумалась. А, плевать!

— Столько, сколько я как интерн заработаю за полгода.

Он звонко присвистнул:

— Хорошо, понимаю. Надеюсь, это исследование не принуждает вас к какой-нибудь моральной дилемме?

На что он намекает?

— Комиссия по этике не нашла в протоколе ничего предосудительного, — сказала я.

Он прыснул:

— Этика комиссий часто не имеет ничего общего с защитой пациентов!

Он смотрел на меня, я ждала продолжения, но тут завибрировал мой мобильный.

Это был Галло. Что ему нужно?

— Этвуд? Здравствуйте, я звоню вам от Матильды Матис, «WOPharma». Она бы хотела, чтобы вы сообщили мне ваши заключения.

Я посмотрела на Карму. Они что, сговорились?

— Я ничего не могу сообщить прежде, чем мы соберемся на презентации. Только самой Матильде или ее уполномоченным. Меня к этому обязывает договор.

— Ну же, — пропел он сладким голосом, — вы не нарушите никаких обязательств, ведь вас просит сама Матильда…

— Она ни о чем таком меня не просила.

— Я только что разговаривал с ней лично, — настаивал Галло.

— Понимаю, но будет лучше, если она обратится ко мне сама.

— Мой дорогой друг, вы ведь не сомневаетесь в моих словах, — спросил хирург. В его голосе чувствовалось нескрываемое удивление.

Если ты думаешь, что уговоришь меня или заставишь почувствовать себя виноватой, дурачок, то ты ох как ошибаешься!

— Ну что вы, мой дорогой друг! (Плевать я на тебя хотела.) Нет, все гораздо более… тривиально. Я не хочу, чтобы из-за ошибки в протоколе достоверность результатов оказалась в опасности. Вы знаете, какая паника начинается на этих крупных предприятиях, стоит им почувствовать, что конфиденциальность соблюдается недостаточно строго. В случае утечки информации «WOPharma» в судебном порядке заставит меня разорвать контракт, что сделает и со всеми, кому я доверила свои заключения. Но если Матильда попросит меня об этом официально, в письменной форме, я незамедлительно передам вам все свои дела, и даже с большим удовольствием.

Последовало длительное молчание. А потом раздался смущенный смех.

— Хорошо. Очень хорошо. Матильда будет счастлива узнать, что «WOPharma» может вам полностью доверять. Я ей уже говорил, что вы человек очень порядочный, но она была в этом не до конца убеждена. Поздравляю вас, Этвуд.

— Вы слишком добры. (Плевать я на тебя хотела one more time[31].)

— До вечера вторника! Встретимся на презентации?

— Во вторник?

— Да, презентацию перенесли на неделю раньше. Вы не знали? Матильда сказала мне, что вас уже предупредила.

По спине пробежал холодок.

— Точно. Я совсем запуталась в числах. До вторника!

Черт! Черт! Черт! Я не звонила Матильде и не проверяла свою почту уже три дня, и все из-за…

— Проблемы? — спросил Карма, протягивая мне чашку кофе.

Я думала, что его это позабавит, но нет. Он выглядел серьезным, даже озабоченным.

— Нет, не совсем. Ненавижу, когда меня считают дурой только потому, что я женщина.

Какой же он идиот и дискриминатор!

— Мммм… Это вопрос пола, вы уверены? Или вопрос власти?

Не знаю, что Карма понял, или подумал, что понял, услышав мой разговор с Галло. Мне не хотелось обсуждать эту тему, поэтому я взяла из его рук чашку и молча сделала глоток. Разумеется, я обожглась. На глаза навернулись слезы, губы резанула боль, но я это всячески старалась скрыть.

— О… о чем вы только что хотели со мной поговорить? — спросила я.

— Я хотел спросить, готовы ли вы подежурить на моем форуме несколько часов в эти выходные.

— Каком форуме?

Он указал на стол консультанта:

— Я покажу.

Он пододвинул стул к столу, и, пока я садилась, он устроился перед компьютером. На экране была открыта главная страница «НАДИЖ» (Национальное альтернативное движение по информированию женщин). Рядом со статьей на главной странице располагалось меню, а в нем многочисленные рубрики: «Законодательство и право», «Образование», «Теории феминизма», «Культура» и другие, прочесть которые мне не хватило времени: Карма уже нажал на слово «Здоровье».

На экране появилась новая страничка с заголовком: «Женское тело». Так я и знала!

— Одни выходные в месяц я и несколько медсестер, — сказал он, — работаем на форуме в режиме реального времени, то есть отвечаем на вопросы пользователей Интернета.

— Вы ведете консультации по Интернету?

Он пожал плечами:

— Вас, однако, сильно форматировали…

— Форматировали?

— Чтобы заставить думать как большая шишка… — Он указал на экран: — Цель вовсе не в том, чтобы «вести консультации» по Интернету, а в том, чтобы делиться знаниями. К несчастью, большая часть времени уходит на то, чтобы справиться с женскими страхами… и порой даже с мужскими. Неоправданными страхами, так часто внушаемыми врачами!

— Разве это не рискованно — ставить диагноз или успокаивать пациента, ничего о нем не зная?

— Разве вы хорошо знаете пациентов, которые приходят к вам на прием?

— Нет, но в Интернете вы их не видите, они могут рассказать бог весть что… и манипулировать человеком, который им будет отвечать.

Он положил ладони на стол и покачал головой, а потом повернулся ко мне:

— Вы не маленькая девочка, и отвечать педофилам вам не придется. — Заметив, что его слова меня возмутили, он положил ладонь мне на руку: — Простите. Я не хотел быть грубым. Просто я хотел сказать, что, если вы будете лечить, вам придется смириться с мыслью, что вами манипулируют. В любых отношениях есть доля манипуляции. Вопрос в том, чтобы знать, до какой степени вы позволяете собой манипулировать и кому. Манипуляции можно избежать, если перейти в режим сотрудничества, взаимопомощи…

Я внимательно на него посмотрела. На его лице не было ни иронии, ни высокомерия. Он говорил очень спокойно.

— Короче, — продолжал он, — одни выходные в месяц интернет-форум работает сорок восемь часов без перерыва. Нас двенадцать человек, каждый дежурит по четыре часа. В эти выходные один из нас не сможет выполнить свою работу. Я хотел предложить вам выйти на замену. Вы можете делать это дома, на своем компьютере. Разумеется, работа выполняется на добровольных началах…

— Я так и поняла, — сказала я и сразу пожалела о том, что ответила так сухо.

— Хорошо, — сказал он, покачав головой. — Я не настаиваю.

— Я не сказала, что отказываюсь. Но я хочу, чтобы вы объяснили!

— Что?

— Почему вы тратите время и рассказываете мне о том, что, судя по всему, для вас очень важно, а сами… А сами презираете меня всем сердцем!

На его лице отразились одновременно и удивление, и растерянность.

— Я вас вовсе не презираю! Если вам так показалось, мне очень жаль…

— Да, мне так показалось. Мне показалось, что вы презираете всех, кто думает иначе, чем вы. Всех, кто не смотрят на женщин как на несчастных бедных жертв…

— Вы ошибаетесь. Я никого не презираю, тем более вас. Напротив. Но я сержусь… Как и вы.

— Что значит «как и я»? Где вы это видели? На кого я сержусь? На что?

Он на мгновение замолчал. Я чувствовала, что он подбирает слова, но, когда он собрался ответить, зазвонил телефон.

— Пришла следующая пациентка, — сказал он, положив трубку.

Я была взвинчена, мне хотелось получить ответы, но, понимая, что сейчас это невозможно, я взяла себя в руки.

— Когда я должна участвовать в проекте SOS? — спросила я, указав на экран.

— Я напишу вам по почте сегодня вечером или завтра утром, — ответил он, широко улыбаясь. — Мне очень приятно, что вы согласились.

Вдруг, в порыве энтузиазма или нежности, не знаю точно, он положил руки мне на плечи, как будто собираясь меня обнять. Затем так же внезапно прервал это движение, пробормотал извинение за неуместный жест и вышел из комнаты.

И оставил меня ни с чем.

Жесты

Великое космическое равновесие, должно быть, находилось в стадии восхождения, потому что все последующие консультации в то утро были начисто лишены пафоса. На протяжении трех часов пациентки приходили исключительно с самыми простыми вопросами. Конкретными. Расслабляющими.

Каждый раз, забирая карту пациентки со стойки Алины, Карма внимательно читал причину консультации и, если речь шла о процедуре, спрашивал, не хочу ли я провести ее под его надзором. Каждый раз я отвечала «да». Каждый раз он просил меня подождать в коридоре, входил с пациенткой в кабинет и спрашивал у нее разрешения. Каждый раз пациентка соглашалась.

— Мне сегодня везет, — сказала я Карме в перерыве между консультациями. — Они все соглашаются.

— Это не везение. Они доверяют мне и переносят свое доверие на вас. Если вы причините им боль, то получится, что их предал я, а не вы.

— Вы не боитесь, что я причиню им боль?

— Конечно, боюсь, но жизнь есть риск, — ответил он, едва заметно улыбнувшись.

* * *

Первой пациентке было двадцать пять, у нее уже было два гормональных имплантата, она чувствовала себя хорошо и хотела установить третий. Не успели мы опомниться, как она протянула нам коробку, запрыгнула на гинекологическое кресло и сняла свитер. Под ним был только красный бюстгальтер. Она легла на спину и подложила руку под голову, выставив напоказ тыльную сторону худой руки. Имплантат был отчетливо виден.

Я произвела дезинфекцию, вколола обезболивающее, подождала три минуты, нажала пальцем на внешний край имплантата, а на выскочивший другой край, прямо под кожей, поставила кончик скальпеля.

— Вы что-нибудь чувствуете? — спросила я у пациентки.

— Ничего. Продолжайте, — сказала она, глядя на лезвие.

— Вы не хотите отвернуться?

— О, я не боюсь, и потом, мне интересно посмотреть, как вы это делаете. Когда мне меняли имплантат в первый раз, врач не разрешил мне смотреть.

Я погрузила кончик лезвия в кожу. Из крошечного надреза выскочила белая тесемка.

— И все? Вы могли бы сделать это с закрытыми глазами!

Я осторожно извлекла имплантат пинцетом и показала его пациентке.

— Такой маленький! — сказала она.

— И не говорите. Три года спокойствия благодаря штуковине размером со спичку.

— Да! Мне надоели презервативы и таблетки, к тому же у меня нет месячных, так что я абсолютно спокойна! Красота! Но как же трудно было вас найти! Эта штуковина наводит на гинекологов страх…

— Страх?

— Да, я обзвонила всех гинекологов в городе, и ни один не захотел извлечь мне имплантат.

— Тогда кто же его вам установил?

— Мой врач-терапевт в Бреннсе. Но здесь, судя по всему, об этом никто и слышать не хочет. Даже в акушерской клинике мне сказали, что не хотят тратить время на извлечение имплантата. Потому что не они мне его устанавливали!

Я посмотрела на Карму. Он сокрушенно покачал головой.

— Как бы то ни было, я очень рада, что нашла вас обоих. Два врача — всегда лучше, чем один!

* * *

Второй пациенткой оказалась очень молодая женщина, которая пришла установить спираль.

Большим и указательным пальцами левой руки я осторожно раздвинула большие половые губы и мягко ввела во влагалище закрытое зеркало. Затем взяла длинный пинцет, закрепила на конце компресс, опустила его в антисептическую жидкость и обработала шейку матки. Я отложила пинцет и протянула руку к зажиму Поцци[32], но Карма уже убрал его с подноса:

— Он вам не понадобится.

Я хотела возразить, но он посмотрел на меня так, будто говорил: «Ну же, сами увидите, все пройдет хорошо».

Я достала из герметичной упаковки трубку для установки спирали, потянула за нитку, чтобы свернуть спираль внутри трубки, ввела все это в зеркало и мягко приложила внешний конец трубки к отверстию в шейке матки.

— Если она упирается, то давить бесполезно. Толкайте ее мягко, но уверенно.

Я загнала пластиковый стержень внутрь трубки и стала вводить спираль. Вначале она наталкивалась на сопротивление, но скоро вошла. Молодая женщина тихонько вскрикнула.

— Вам больно?

— Нет, просто я удивилась. Очень похоже на спазмы во время месячных. Но все уже прошло.

— Вы больше ничего не чувствуете?

— Нет. — Она подумала. — Нет, больше ничего.

— Хорошо, я подрежу нить, и вы будете свободны.

Когда я извлекла зеркало, она осторожно поднялась и села на краю кресла:

— Мне нужно немного подождать, прежде чем… Я хочу сказать, я могу возобновить сексуальные отношения?

— Спираль эффективна с первого дня установки, — сказал Карма. — Так что начинайте, когда хотите.

— Мне будет больно?

— Один-два дня у вас могут возникать спазмы — такие, как в тот момент, когда вам устанавливали спираль: это матка сокращается. Если они начнутся, примите ибупрофен, он очень помогает. Разумеется, если спазмы начнутся во время месячных, вы тоже можете его принимать.

— Это все?

— Все! Можете жить спокойно семь лет…

— Правда? — восторженно воскликнула она. — Может быть, за это время я успею захотеть ребенка…

— Вопросы? — спросил Карма, прежде чем отправиться за следующей пациенткой.

— Есть. Зачем вы убрали щипцы с подноса?

Он достал из ящика зажим Поцци, острые концы которого были закрыты заглушкой. Он снял заглушку. Концы оставили в заглушке впечатляющие дыры.

— Вы только что устанавливали спираль вашей первой утренней пациентке, не так ли?

— Да.

— Ей было больно?

— Э… да. Она даже подпрыгнула. Поцци всегда причиняет боль.

— У нее есть дети?

— Трое.

— Часто у женщин, которые родили детей естественным образом, бывает малочувствительная шейка матки, но не всегда. Только представьте себе, какую боль это причинит совсем молодой женщине, шейка которой еще невинна.

Я вздрогнула:

— Да.

Я это знала. Я это представляла. Именно поэтому я никогда не хотела, чтобы мне устанавливали спираль. Не хотела, чтобы грязные руки с острыми кончиками впивались в мою плоть и чтобы из-под них, как из-под крюков мясника, текла моя кровь. И потом, я предпочитаю даже не думать о том, что бы сказали гинекологи, когда увидели…

— Но, — сказала я, — я думала, что желательно использовать зажим, чтобы оттянуть шейку и держать ее на нужной линии…

— Нет. Объясняю: матка изогнута, мы с этим согласны, но спирали сделаны из мягкого пластика. Они сгибаются и меняют форму, чтобы разместиться в полости матки. Мучить женщин совершенно не нужно.

Я подумала.

— Никогда об этом не слышала. Никогда не читала об этом в книгах…

— В медицинских книгах никогда не говорится о боли, которую причиняют пациентам действия врачей. Многие врачи думают, что, «раз это для блага пациента», боль оправдана. Никакая боль не оправдана. Никогда. Самое главное для целителя — сделать все возможное, чтобы не причинить боли. К тому же, когда им делают больно, у них начинаются схватки, которые выталкивают спираль. Так что это еще и неэффективно. Видите, предыдущей пациентке повезло, что она пришла к нам. Продолжая искать, она бы нашла в этом городе врачей, который устанавливают и извлекают спирали. Но, чтобы сэкономить время, многие из них делают это без местной анестезии.

Вариации

1. Вступление

Спасибо, что согласились меня принять.

Записаться к вам на прием было очень трудно.

Нужно сильно попотеть, чтобы к вам попасть!

Я очень давно хотела к вам прийти, в последний раз вы были в отпуске.

Очень любезно с вашей стороны, что приняли меня в перерыве между пациентками.

Я пришла просто на осмотр. Обычное обследование. Общее, так сказать.

У моей подруги недавно обнаружили рак, а поскольку мазки я сдавала полтора года назад…

Я очень давно у вас не была — и вот теперь решила, что самое время.

Меня уже давно кое-что беспокоит, но я все время откладывала визит к вам.

С меня довольно, так больше продолжаться не может.

Это меня очень беспокоит, и мне не с кем об этом поговорить.

У меня есть к вам один вопрос, не знаю, сможете ли вы мне помочь.

У меня накопилась масса вопросов. Чтобы ничего не забыть, я составила список.

Не понимаю, что происходит. Вы можете мне объяснить?

Надеюсь, у вас есть время, потому что, понимаете, мне нужно вам очень многое рассказать.

2. Суть дела

У меня болит грудь, и я думаю, может, это из-за таблеток, когда долго принимаешь одни и те же, это ведь нормально, что организм перестает их переносить, разве нет?

У меня что-то в груди.

У меня из одной груди выделения, а из другой нет, при этом я не беременная.

У меня болит в том месте, куда вы мне поставили спираль.

После того как мне установили спираль, я стала чувствовать овуляцию.

Не знаю, что это такое, но после того, как вы мне прописали таблетки / установили спираль / установили гормональный имплантат, у меня совсем пропало желание. Муж жалуется.

У меня кровотечение каждый раз, когда я занимаюсь любовью.

У меня чешутся половые органы, это отвратительно.

У меня припухлость на одной из половых губ.

У меня нехорошие выделения. Желтые. Зеленые. Пенящиеся. Каштановые. Они плохо пахнут.

У меня болят обе груди, и сейчас мне столько же лет, сколько было маме, когда у нее обнаружили рак.

Мне больно, когда я занимаюсь любовью. Мне всегда было больно. С самого первого раза.

3. Иметь или не иметь

У меня задержка два месяца, но я не хочу ребенка. Действительно не хочу.

В прошлом месяце месячные были у меня два раза с перерывом в две недели, а в этом месяце у меня задержка неделя. Это начинает меня беспокоить.

У меня были черные выделения — несколько дней — в прошлом месяце. Это может быть от усталости?

У меня нет месячных с тех пор, как я поправилась на десять килограммов, это может быть из-за стресса?

Мне установили гормональный имплантат, и с тех пор у меня нет месячных, это меня беспокоит. По-моему, это ненормально.

У меня прекратились месячные. Вы можете мне что-нибудь дать, чтобы они возобновились?

4. Быть или не быть

Если я прекращу предохраняться, сколько времени нужно ждать, прежде чем пытаться забеременеть?

Когда после родов вернутся месячные?

Когда мой ребенок родится, я буду кормить его грудью три недели, чтобы у него выработались хорошие антитела. Но я не хочу кормить его долго, чтобы не испортить грудь. У меня красивая грудь, я хочу ее сохранить.

Со времени моей беременности / аборта / выкидыша / моих последних родов, которые были очень трудными, у меня постоянно какие-то проблемы. Например, когда я бегаю, чихаю или смеюсь, у меня недержание.

Мы с мужем делаем ребенка уже полгода, а я все еще не беременная. У моих двух младших сестер уже есть дети, они спрашивают, в чем дело. Свекровь вообще уже начала наговаривать сыну, что он, возможно, совершил ошибку, женившись на женщине старше себя. Мне тридцать два года.

Да, я сделала тест, он положительный. Нет, я не хочу оставлять ребенка.

Сделайте мне УЗИ и посмотрите, мальчик это или девочка. Мальчика я не хочу ни при каких обстоятельствах.

5. Она и он

Я сухая. А поскольку он всегда торопится, мне больно. Но поскольку ему это нравится, я не осмеливаюсь ему об этом сказать.

Почему мужчинам всегда больше хочется, чем женщинам? И самое главное, как им удается хотеть постоянно? Это у них в мозгу или как?

Ко дню рождения мужа я хотела бы сделать себе красивую грудь.

Голубые таблетки для мужчин, у которых больше не получается, вы их знаете? Я слышала, что есть такие же и для женщин, у которых проблемы с оргазмом. Это правда?

У мужчин нет и половины проблем, которые есть у нас, женщин. Это несправедливо, правда.

6. О своем теле

У меня жирная кожа и выпадают волосы. Это может быть гормональный дисбаланс?

Мои груди отвисли, это можно исправить?

У меня слишком большая грудь. Не могли бы вы порекомендовать мне хирурга?

Эти пятна на лице, которые появились во время беременности, они исчезнут?

После кесарева сечения у меня остался ужасный шрам. Есть ли способ от него избавиться?

Все эти складки на животе — это так некрасиво! Сколько бы я ни занималась спортом, никак не могу от них избавиться.

У вас нет чудесного средства от рубцов?

Ну, скажите, эти кремы от морщин, они ведь помогают? Что? Совсем нет?

7. Моя дочь — мое отражение

Я знаю, вы ее не наблюдаете, но можно я поговорю с вами о своей дочери?

У моей дочери проблема, и я не знаю, как ее решить.

В последний раз, когда я у вас была, вы прописали мне что-то для месячных моей дочери. Но теперь у нее появился парень. Можно, я пришлю ее к вам, чтобы вы прочитали ей мораль и объяснили, что предохраняться крайне необходимо?

Я приведу к вам дочь, она задаст вам несколько вопросов, но вначале позвольте я объясню вам ситуацию.

Моей девочке всего двенадцать, стоит ли ей делать прививку от рака шейки матки?

Я приведу к вам дочь, объясните ей то, что я сказала вам в последний раз, она мне не верит, когда я говорю, что очень волнуюсь.

Моя дочь ждет первенца и не хочет кормить его грудью, она говорит, что это совершенно бессмысленно. А я беспокоюсь за ребенка, по-моему, это не слишком хорошее начало его жизни.

8. Осмотр

Мне бы хотелось, чтобы вы осмотрели меня в следующий раз, я не рассчитала, и сегодня у меня месячные.

Мне раздеться?

Нужно снимать все или только низ?

Куда я могу сложить вещи?

Можно я взвешусь на ваших весах? Ах! Они намного красивее моих. Они точно показывают?

Можно, я не буду снимать носки?

Куда я могу выбросить тампон?

Бррр, какое холодное кресло! Даже с простыней.

Эта ваша штука, зеркало, мне совсем не нравится.

Будет больно?

Извините, просто я никак не могу расслабиться.

9. Завершающая сцена

Уже все? О, как хорошо…

Вы измерите у меня давление?

Можно вставать?

Можно я взвешусь на ваших весах? Ооо… придется сесть на диету. Они правильно показывают?

Мне уже можно одеваться?

У вас случайно нет прокладки или тампона?

Вы не назначите мне анализ крови?

У кого можно записаться на консультацию? У вас или у вашего секретаря?

Мне записаться на следующую консультацию?

Боль

— Есть две разновидности врачей, — сказал Карма. — Доктора и целители.

Мы сидели друг напротив друга в крошечной буфетной отделения ДПБ, две помощницы разогревали нам два оставшихся блюда.

Пережевывая мясное рагу, я улыбнулась и сказала:

— Допустим. И как вы их различаете?

— По отношению к боли. Во Франции лишь в конце девяностых министр здравоохранения предложил сделать обучение по обращению с болью обязательным во всех медицинских учебных заведениях страны. Прежде об этом никто не думал. Никто не думал, как важно обучать этому студентов. Задача врачей заключалась не в том, чтобы ухаживать за пациентами и ограждать их от страданий. Это делали медсестры, а врачи лишь ставили диагнозы.

— Играли в доктора…

— Вот именно.

Я ткнула вилкой в кусочек рагу.

— Как давно вы не пользуетесь зажимом Поцци?

— Точно не знаю, но не меньше десяти — двенадцати лет. Это произошло примерно в то время, когда я начал устанавливать спирали нерожавшим. Вначале мне было жутко страшно.

Ему было страшно? У него такой вид, как будто он ничего не боится.

— Почему?

— Это было «неправильно». Мне внушали, что так нельзя. В соответствии с догмой нерожавшая женщина «больше подвержена инфекциям». Установить ей спираль — все равно что разместить в ее матке заряд динамита. Напротив, женщина с детьми считалась более крепкой, более сильной. Понимаете, насколько эта тема была идеологической?

— Да, совсем не научной…

— Пока во Франции продолжали утверждать, что спирали являются источником инфекции, в Великобритании или в развивающихся странах, где вплотную занялись поиском самых простых, самых дешевых и наименее опасных методов контрацепции, уже знали, что инфекция передается от партнера и спираль тут совершенно ни при чем. Вы хорошо читаете по-английски, не так ли?

— Да. Это одно из немногих преимуществ моих смешанных корней…

Он наградил меня отеческой улыбкой:

— Не такое уж малое преимущество. Оно все меняет. У вас есть свободный доступ к медицинской информации, опубликованной на языке научного сообщества. Во Франции на протяжении очень долгих лет врачи презирали все, что написано не на французском языке, и даже сегодня многие французские врачи не читают по-английски. Это еще больше запирает их в рамках догм. Когда какая-нибудь шишка говорит, что спираль — это опасно, все его подпевалы принимают это за евангельскую истину. Никому и в голову не приходит с этим поспорить. Это касается не только гинекологии. Возьмите облегчение боли: несколько лет назад на собрании по постоянному образованию кадров я подчеркнул, что морфин и другие болеутоляющие используются во Франции слишком редко. Один тип поднялся и возмущенно сказал, что я говорю глупость, что все врачи облегчают состояние своих пациентов. Другой воскликнул: «Это ты говоришь глупость! Они не облегчают состояние даже своих коллег!» — и объяснил, что недавно ему сделали операцию на колене, и он промучился всю ночь после операции, потому что анестезиолог не дал никаких распоряжений по этому поводу. Ему пришлось самому прописать себе обезболивающее и отправить в аптеку свою жену. Он добавил: «Но я заставлял своих пациентов страдать, так что я это заслужил». Я спросил у него, почему он так говорит. Он ответил (он гастроэнтеролог), что выполняет колоноскопию[33] уже двадцать лет и что первые десять лет он выполнял ее без обезболивания. Он вводил пациентам в прямую кишку фиброскоп и проталкивал его вверх без предварительной анестезии. «Страдали все, а я страдал оттого, что мучил их», — сказал он. И добавил: «Десять лет назад я спросил у анестезиологов, нельзя ли проводить эту процедуру под общим наркозом или хотя бы под нейролептаналгезией[34], чтобы пациенты дремали и не мучались. Он ответил, что да, конечно, можно. С тех пор больше никто не мучается, а я провожу колоноскопию гораздо более тщательно. Прежде, понятное дело, я всегда торопился, старался закончить поскорее».

— Не понимаю… зачем он ждал десять лет, чтобы сменить метод?

Карма покачал головой:

— Я спросил. Он ответил: «Потому что меня учили делать так»…

Он отодвинул тарелку, встал и налил в чашку кофе.

— Он учился во Франции в конце семидесятых. В то время в ходу еще были такие ужасные фразы как: «Облегчение боли затрудняет постановку диагноза». Специалисты с пеной у рта доказывали, что у маленьких детей мозг недоразвит, следовательно, если они не плачут, когда им делают укол или подвергают другим болезненным процедурам, это значит, что им не больно. В 1976 году я поехал навестить друзей в США. Не в Нью-Йорк и не в Бостон, а в Миннеаполис, штат Миннесота. У одного из родственников был рак желудка, ему сделали операцию. В то время я только учился на врача. Я считал, что после операции на желудке человек должен быть прикован к постели, мучиться от боли, все его руки должны быть утыканы трубками, трубки должны выходить из всех его отверстий. Этого человека я немного знал и предложил его навестить, чтобы немного отвлечь от мучительных будней. Войдя в его комнату, я увидел мужчину в шелковом халате, который по-турецки сидел на кровати и играл в шахматы со старшим сыном. Я подумал: «Ему еще не сделали операцию, поэтому он так и выглядит». Я задал ему вопрос, и он ответил: «Меня прооперировали три дня назад, а из больницы я вышел позавчера». Он распахнул халат, чтобы показать мне свой шрам. Я спросил: «Вам совсем не больно?», и он, широко улыбаясь, ответил: «Совсем. Несколько часов после операции мне давали морфий». В то время во Франции мои учителя утверждали — и кем я был, чтобы в этом усомниться? — что давать морфий больным раком опасно, поскольку это может превратить их в токсикоманов, и несли всякую подобную чушь. Можете себе представить, что во Францию я вернулся жутко разгневанным. Десять лет спустя мы с моим товарищем Бруно Саксом опубликовали одну из самых первых статей об облегчении боли больных раком с помощью морфия. К тому времени англичане, американцы и канадцы уже давным-давно обучали этому своих студентов.

Задумавшись, я встала, чтобы налить себе кофе, но, прежде чем обжечь язык во второй раз за день, спросила:

— Почему мы так сильно отстаем во всем… или почти во всем? Облегчение боли, профилактика рака, восстанавливающая хирургия половых органов…

Осознав, что я только что сказала, я поспешно взглянула на Карму и прочла на его лице недоумение. Но он ни о чем не спросил, нахмурился и вздохнул:

— Французское общество остается феодальным, а медицинский мир является его карикатурным отражением. В семидесятые годы, когда мы с Бруно учились, в ходу была шутка, что факультет Турмана — это такая же пирамида, как Франция в эпоху Людовика XIII! Тогдашний декан факультета, Физингер, вел себя как неразумный монарх; его заместитель, Лериш — да, тот самый, что написал книгу по гинекологии, и которая, к сожалению, продолжает влиять на умы, — был настоящим кардиналом, со своими махинациями, взяточничеством и манипуляциями. У него было два заведующих клиникой, которых прозвали Рошфор и Миледи — она была настоящая гадюка. Впрочем, — он задорно подмигнул, — она ушла в фармацевтику. Разумеется, у них были будущие придворные, которых интересовали исключительно хирургия и специальности, связанные с техникой. Нашими же героями были люди нетипичные, целители, а не властолюбцы. Такие как Ив Ланс, Варгас, бактериолог, обучавшийся в США, как отец Бруно…

— Авраам Сакс, — вспомнила я.

— Да. Я очень сожалею, что не был с ним знаком, — печально признался Карма. — Я совершил ошибку, сбежав из Турмана на несколько лет, а когда вернулся, он уже умер. Но один из наших приятелей занимался с ним акушерством. И поделился с нами тем, что знал.

— Оливье Мансо, да?

Он удивленно посмотрел на меня:

— Ты о нем слышала?

Меня удивил неожиданный переход на «ты».

— Я прочитала предисловие к книге.

— А… — смущенно сказал он. — Надеюсь, ты найдешь время, чтобы пролистать книгу до конца… Предисловие — это лишь неуклюжее изложение мировоззрения. Суть книги в ее содержании.

— Я прочитала уже несколько статей, — сказала я, поднося чашку к губам.

— Какие именно? — с интересом спросил он.

Прикрывшись чашкой, я сделала вид, что роюсь в памяти.

— Межполовая анатомия, искусственное оплодотворение…

— Правда?

— Да.

Казалось, он обдумывал то, что собирался сказать.

— И… что ты об этом думаешь?

— Что мнения, высказанные в этой книге, далеко не… стандартные.

— Во Франции это так, они не стандартные. Но в Великобритании, Голландии, Скандинавии, Северной Америке… Ты уже занималась хирургией половых органов?

— Немного. С Жираром, пластическим хирургом. И с Галло, три года назад, когда была его интерном. Но за сложные операции они не берутся, они только восстанавливают девственную плеву у женщин, у которых, возможно, ее никогда и не было. Исправляют швы или делают сверхчувствительную неовагину, это обратная сторона медали.

Он широко раскрыл глаза:

— И ты хотела бы этим заниматься?

— В том числе, — сказала я, пожав плечами. И потом, с вызовом, глядя ему в глаза: — Да.

— Мммм…

Я ждала, что он задаст мне этот вопрос. Тот, что мне задают постоянно, каждый раз, когда я показываю характер. Но он лишь изобразил смятение, в котором я разглядела и некоторое уважение. Он поднялся, сложил свои столовые приборы в раковину, указал на мои, чтобы я ему их передала, открыл кран и стал задумчиво мыть посуду. Я взяла чистую тряпку и стала молча вытирать вымытые им столовые приборы.

Беседа

Когда мы возобновили консультации, он стал снова обращаться ко мне на «вы».

— Займите мое место и проведите консультации сами.

— Хорошо. А пациентки согласятся?

— Конечно.

Мари С., двадцать пять лет, пришла на «обычный осмотр». Она была красивая, но одета ужасно. Выглядела взволнованной. Все время смотрела на дверь, как будто ждала, что кто-то вот-вот войдет.

Она сказала: «Я очень давно у вас не была. У меня жутко болят яичники, и я решила…»

Я спросила, что она имеет в виду под «болят яичники», и объяснила, что яичники болеть не могут, у них нет нервных окончаний, но Карма положил на мою руку ладонь, останавливая меня, и спросил: «Как давно они у вас болят? Не могли бы вы описать характер боли?»

* * *

— Простите, что прервал вас в самом начале консультации. Вы поняли, почему я это сделал?

— Нет.

— То, что женщина чувствует, гораздо важнее того, что вы знаете…

— Ага. И то, о чем она молчит, гораздо важнее того, что я думаю.

— Ах, вы прочитали…

— Да. Очень трудно разложить бумаги и не заметить того, что на них написано.

— Каждый раз, перебивая пациентку, вы мешаете ей сказать самое главное. Каждый раз, когда вы ставите под сомнение ее слова, вы заставляете ее сомневаться.

— Но если она говорит неправду?

— Во-первых, то, что она чувствует, не может быть неправдой. Возможно, ее интерпретации не согласуются с научным знанием, но они помогают ей понять ситуацию, не впасть в панику. Наша работа заключается вовсе не в том, чтобы сказать ей, «правда» или «неправда» то, что она чувствует, а в том, чтобы с ее помощью понять, что это значит. Если ты хочешь, чтобы пациентки уважали твое мнение, нужно уважать их восприятие вещей.

— Даже если оно далеко от реальности?

— Разумеется. Уважать это совсем не означает присоединяться. То есть, вместо того чтобы тратить время на перетягивание каната (я права, а ты ошибаешься), попробуй нащупать общую почву. Отношения целителя и пациента не должны иметь насильственный характер.

Карма. Как давно у вас боли? Не могли бы вы описать эту боль?

Пациентка описывает непонятные боли, появление которых не зависит от месячных или от цикла, но которые возникают после сексуальных отношений.

Я. Ага! Возможно, это маточная инфекция…

Она (в панике). Ах, именно этого я и боялась!

Я. Не беспокойтесь, мы вас вылечим! У вас бывают выделения?

Она. Да, время от времени…

Я. (Как это, время от времени?) Помимо месячных кровянистые выделения бывают?

Она. Нет, никогда.

Я (разочарованно). А температура?

Она. Нет.

Я. Вы сейчас ощущаете усталость?

Она. Нет, я бодра и полна сил, поэтому эти боли меня так и тревожат!

Я (озадаченно: Что это еще за история?). Вы уже проверялись на инфекцию матки или труб?

Она. Нет, но одну мою подругу только что госпитализировали с сальпингитом. Ей сказали, что у нее может не быть детей, а поскольку боли беспокоят меня уже несколько недель, я решила, что нужно прийти на осмотр…

Я. Да, но сальпингит не заразный, это не потому, что у вашей подруги…

Карма (мне). Вы позволите? (ей). У вас боли появляются после каждого сексуального контакта?

Она. Нет, не каждого. Но… часто.

Карма. Это зависит от позы, не так ли?

Она кивнула.

Он замолчал и позволил мне продолжить. Задав пациентке множество других вопросов и придя к выводу, что моя диагностическая гипотеза с треском провалилась, что меня несколько смутило, я попросила пациентку раздеться для осмотра. Я перешла на другую половину кабинета, вымыла руки и надела перчатки, а в это время Синяя Борода, убрав руки за спину и нацепив на лицо улыбку сфинкса, которая меня безумно раздражала, стоял напротив перегородки, по другую сторону от гинекологического кресла. Я ждала, что он поделится со мной своими размышлениями, но он молчал.

— Мне полностью раздеваться?

Я хотела ответить утвердительно — а как, по-твоему, я буду тебя осматривать? — но Карма меня опередил:

— Оставайтесь пока в нижнем белье.

* * *

— Вам нравится раздеваться догола, когда вы приходите к врачу?

— Я никогда не хожу к врачам. Но когда приходишь на прием, раздеваться приходится, не так ли?

— Нет. Это условность. В скандинавских и англосаксонских странах пациентов осматривают не голых, а в рубахе. Конечно, если нужно обследовать кожу, желательно иметь к ней доступ, но все зависит от того, что вы ищете. Если к вам придет мужчина с болью в животе, неужели вы на первом же приеме заставите его снять трусы?

— Э… Нет, скорее всего, нет. Половые органы я буду осматривать в последнюю очередь.

— Тогда почему вы заставляете женщину сразу раздеваться?

— Потому что… это экономит время. Иначе им придется слезать с кресла, чтобы снять трусы.

— Это делается потому, что так удобно врачу, но не пациентке.

— Но она пришла, чтобы сдать мазок и обследовать грудь…

— Как бы вы предпочли действовать, если бы дело касалось вас?

— Я бы сделала это… в два приема, чтобы не оставаться совершенно голой… Сначала низ, потом верх…

— Ммм…

— Ага. Поняла.

* * *

Молодая женщина осталась в трусах и лифчике. Карма приподнял край кресла и предложил ей лечь на него во всю длину, не принимая традиционную позицию для осмотра. Затем он отошел от нее и показал мне, чтобы я заняла его место и осмотрела пациентку.

Я ощупала ее живот в длину, ширину и поперек, но не обнаружила ничего необычного и никаких болевых точек. Я уже собиралась попросить ее снять трусики, как Карма снова опередил меня:

— Не могли бы вы нам показать, где именно у вас болит? Что именно вы чувствуете?

Пациентка приложила руки к обеим сторонам живота и нажала в направлении пупка:

— Вот здесь давит, вот так.

— Вы позволите? — сказал мне Карма, занимая мое место.

Он осторожно положил руку на живот молодой женщины, справа от пупка, другую руку на ее бедро и сказал:

— Попробуйте поднять ногу.

Молодая женщина подняла ногу.

— Ай! Вот оно! — воскликнула она. — Заболело, как всегда!

— Ммм… А с другой стороны?

Он проделал то же самое с другой стороны, и пациентка снова вскрикнула.

— Простите! — извинился Карма. — Больше я вас мучить не буду. Могу вас сразу заверить, что это не гинекология. У вас проблемы с мышцами. Это поясничные мышцы, две большие мышцы, которые крепятся к позвонкам и позволяют сгибать ноги в бедрах, — именно они у вас болят, а не матка…

Он помог ей подняться, и она села на кресле:

— Значит, никакой инфекции нет?

— Нет, у вас нет никакой инфекции.

— Мне нужно принимать таблетки?

— Обезболивающие, как при прострелах. Это не страшно.

Широко улыбаясь, она встала и пошла одеваться.

* * *

— Она так забавно торопилась уйти…

— Да, она получила объяснение своим болям и успокоилась. Она догадывалась, что это не страшно: она чувствовала себя хорошо, у нее ничего не болело. Но ей было необходимо, чтобы ее успокоили.

— Как вы можете быть уверены, что у нее не сальпингит или не эндометрит?

— Если у женщины глубокая гинекологическая инфекция, это видно по ее лицу, ведь малейшее прикосновение мужского члена к шейке матки вызывает невыносимую боль. У этой женщины боли возникали лишь в определенных позах. Значит, характер боли сугубо механический, да и болит не орган, иначе боль была бы постоянной. Мы часто забываем о том, что причиной боли нередко является одна из бесчисленных мышц, которые крепятся к скелету и служат подпорками, шкивами, шкотами, лебедками огромного судна под названием «человеческое тело». Если мышцу сильно потянуть, становится больно. В девяти случаях из десяти у здорового человека периодическая повторяющаяся боль указывает на проблему с мышцами или сухожилиями. Нужно об этом помнить и постараться ее нащупать. Но вас научили вначале думать о наиболее трудных случаях, наиболее редких и наиболее серьезных, а не о самых простых, распространенных и неопасных. Если вы видите, что пациентка чувствует себя нормально, прежде чем подумать о редкой и опасной болезни, постарайтесь найти объяснение простое и распространенное. When you hear hoofbeats in the hallway…

— Think horses, not zebras[35].

— Ха! Вы это знаете…

— Да. Я вспомнила, когда вы сказали. Порой я удивляюсь количеству всего, что знала и забыла.

— Вы не забыли. Вы отложили это в сторону и ждете, когда оно понадобится.

Инвентаризация

Белая или черная кожа, бледная или синеватая, усыпанная родинками («Может, мне стоит их удалить, как вы считаете?») или веснушками или обожженная излишками ультрафиолета.

Спины, рябые от шрамов акне, искривленные сколиозом; спины женщин, болезненно сгорбленные от усталости, изогнутые спины, крестец, поставленный на шпильки, чтобы привлекать взгляды мужчин. А потом они сходят с пьедестала, возвращаются к реальности и осознают всю серьезность проблемы («У меня проваливаются бедра, это отвратительно»).

Груди, закрытые или искаженные потрепанным бюстгальтером, или выставленные напоказ крохотным лифчиком, очень красивым, с кружевами и рисунком, прекрасно гармонирующим с трусиками… или не гармонирующим («Визит к врачу никогда не предугадаешь, убегаешь с работы, зайти домой, чтобы переодеться и принять душ, нет времени, если приходишь, то уж точно не ради удовольствия»).

Шрамы внизу живота, прямо над линией роста волос. На средней линии живота. Сбоку, справа. По бокам. Беспорядочные зебры на руке («В молодости я часто делала глупости»). Ожоги на руках («Я была маленькой, решила помочь, подняла кастрюлю с кипятком, она была очень тяжелая, я держала ее неправильно, вода попала мне на пальцы, я выпустила кастрюлю из рук, и вода вылилась на бедра») и бедрах. Татуировки — цепочка на лодыжке, змея на внутренней стороне бедра, розочка на груди, бабочка или голубь в поясничной впадине (Черт, не понимаю, зачем женщины делают татуировку в этом месте, мне бы совсем не хотелось, чтобы парень только и делал что смотрел в эту точку, когда он меня…) и та, что удивила меня больше всего: слеза в уголке глаза. Пирсинги на лбу, на бровях, в носу, в ушах, на языке, на груди (аййй!), в пупке, на больших половых губах и даже маленькие на клиторе (АЙЙЙ!)

Лобковые волосы редкие или густые, крашеные или некрашеные, эпиляция по зоне лобка или почти полная, треугольником, квадратом или линиями R8 Gordini[36] — неужели так быстрее кончаешь?

Половые органы душистые и влажные от пота; разбухшие и раздраженные, слишком долго промучившиеся в узких брюках; блестящие, покрасневшие от яростной чесотки; красные от месячных, которые никак не заканчиваются; сжавшиеся из страха перед проникновением; покрытые кровоподтеками.

Болезненные органы, изрезанные врачом, который слишком торопился и у которого не было времени все исправить.

Черные органы, вырезанные, изуродованные нелегальными акушерками.

Органы, искалеченные хирургами, одержимыми стандартизацией.

* * *

— У меня болят половые органы, когда я занимаюсь любовью, — сказала Эммануэль О. — И даже когда не занимаюсь. Как будто меня режут!

Я потеряла дар речи. Ей тридцать лет, темные волосы собраны в хвост, глаза ясные, нос правильной формы, губы тонкие, язык хорошо подвешен. На ней замшевая куртка, синяя блузка, очень узкие джинсы и ковбойские сапоги.

— Когда у вас начались боли? — спросила я.

— По меньшей мере полгода назад. Все началось с микоза, как сказал мой тогдашний гинеколог. Он лечил микоз один, два, три раза, и его лечения хватало на десять дней, на две недели, а потом все начиналось заново, у меня там все горело, я не разрешала своему парню проникать в меня. Он был терпелив гораздо в большей степени, чем я, потому что меня начало бесить, что я не могу заниматься любовью, понимаете? Да, мы ведь не десять лет вместе живем, и мне показалось подозрительным, что он так долго терпит, но я его хорошо знаю, он хороший человек и считает, что это ненормально, что я страдаю, и никто не знает от чего. Наконец, гинеколог сказал, что сделал все необходимое и больше ничем мне помочь не может, что дело, должно быть, в моей голове. Я на него разозлилась и решила сходить к другому врачу. Я обзвонила всех специалистов Турмана, но никто не захотел брать новую пациентку, и я была в полном отчаянии, пока не рассказала об этом на форуме. Одна девушка дала мне номер телефона вашего отделения и (сказала она, глядя на меня, поскольку во время всего разговора не спускала с меня глаз), номер доктора Кармы. Вот я и пришла, чтобы вы сказали, что у меня, и чтобы избавили меня от этого! Он этого объяснить не смог… Наверняка это можно вылечить, я больше не могу терпеть, это не может больше продолжаться, я хочу, чтобы это закончилось.

Я ждала, что Синяя Борода что-нибудь скажет, но он молчал, мерзавец! Он хотел, чтобы беседу продолжила я. Пожалуйста, продолжу!

— Что (я едва не сказала «…вы от меня хотите?», но передумала и продолжила) вы принимали? Помните?

— Ой, и не говорите об этом, я перепробовала все. Вы только посмотрите на эту аптечку!

Эммануэль О. достала из рюкзака полдюжины рецептов на десять лекарств самых разнообразных форм — капсулы, кремы, мази, лосьоны, спреи, порошки — с самыми экзотичными названиями (микториз, вульвостер, вагизон) и с соответствующим составом (ни одного названия, оканчивающегося назазол).

— Вы говорите, на несколько дней все прекращалось, а потом начиналось снова?

— Да, как только я прекращала лечение, через неделю у меня начинался страшный зуд! Особенно сильным он был по вечерам, когда я ложилась спать. Какие ночи я пережила!!! На неделе я постоянно в разъездах, очень устаю и засыпаю, как только голова коснется подушки, а вот на выходных мечусь, как блоха, из-за того, что не видела своего мужчину, не могу уснуть, если мы не позанимаемся любовью. Так что вы и представить себе не можете, в каком я сейчас состоянии! Особенно с такой работой, как моя!

— Чем вы занимаетесь?

— Я водитель грузовиков. Вожу грузовики массой тридцать тонн.

Я пощипала ухо, сделав вид, что размышляю: не хотела открыто

спрашивать совета у Кармы. Я совершенно запуталась, но мне не хотелось, чтобы он мне помогал. Эта женщина была настолько энергична, категорична и одновременно в таком отчаянии, что у меня закружилась голова, я отвела взгляд и сказала:

— Иногда лечение…

— …недостаточно продолжительно, — продолжил он, как будто прочтя мои мысли.

— Но я все делала так, как он сказал! Если он говорил три дня, я делала три дня; если говорил две недели, я делала две недели… но мне ничего не помогало! Я больше не могу, правда!

— Понимаю… (На самом деле, сказать «понимаю» очень легко, это ни к чему не обязывает, позволяет сделать паузу и подумать, позволяет выиграть время и показать, что тебе это интересно, что ты сочувствуешь. Но разве от этого есть хоть какой-нибудь толк?)

— Ах, знаете, мне это приятно слышать! — с облегчением сказала Эммануэль О.

— Правда?

— Ну конечно! Последние несколько раз, когда я к нему ходила, к другому… идиоту, у меня было ощущение, что ему нет до меня никакого дела. Но, боже мой, когда тебе так плохо, когда простое сидение на стуле причиняет неудобства, ты ни за что не станешь сидеть час в зале ожидания только для того, чтобы профессионал не проявил к тебе никакого интереса! К тому же это его чертова работа, и я за нее плачу! — крикнула она, ударив кулаком по столу так сильно, что моя ручка подпрыгнула.

— Вы сердитесь…

— И не говорите! Мне очень жаль, что я так себя веду перед вами, вы очень милая и чуткая, теперь я понимаю, почему девочки с сайта посоветовали мне сходить к доктору Карме. Вы многому у него научитесь, и пациенткам, которые к вам попадут, очень повезет.

Тут мне стало совсем неловко, поэтому я поднялась и сказала:

— Может быть, посмотрим, что у вас там!

— Я отправлю к вам всех своих подруг! — сказала она, вскочив на ноги, как будто желая меня обнять.

Карма тоже встал, я пошла за ним на «половину для осмотра» и пробормотала:

— Очень мило с вашей стороны.

Она уже начала расстегивать широкий ремень, который стягивал ее осиную талию в невероятно облегающих джинсах. Я намылила руки.

— Нет, но это правда, — сказала она, сняв стринги и встав посреди кабинета, расставив ноги, выпрямив спину, выставив грудь вперед под блузой с глубоким вырезом, как Чудо-Женщина, не успевшая надеть костюм. Она уперлась кулаками в голые ягодицы, ее глаза горели, с такой шутки плохи! — Последние несколько раз этот болван меня даже не осматривал, решил, что уже довольно на меня насмотрелся. А в последний раз был ужасно груб, натянуто мне улыбнулся и сказал, что, если я буду продолжать приходить к нему и показывать свои ягодицы, у его секретарши возникнут подозрения, а поскольку она подруга его жены, то ему не поздоровится! Да кем он себя возомнил, этот дурак? Он думает, мне приятно вертеться перед ним нагишом? Я хотела, чтобы он меня ос-мот-рел! А не чтобы глазел на меня! Вот вы делаете свою работу правильно! Когда вам говорят: «Мне больно», вы отвечаете: «Посмотрим, что у вас там!» Для этого и учиться не надо! Эх, мужчины, я вам скажу! Ой, простите, доктор, — она закрыла рот рукой, — я не о вас. Простите…

Карма улыбнулся, галантно протянул ей руку, помог подняться по ступенькам и сесть на край стола. Она легла и заняла нужную позицию. Я вытерла руки. Он подложил ей под голову маленькую подушку. Я натянула перчатки и открыла ящичек с зеркалами. Карма зажег хирургическую лампу, направил ее на половые органы Эммануэль О. и сказал:

— Наборы для мазков в нижнем ящике.

Я посмотрела на него, поняла, что он хочет мне что-то сказать, открыла ящик и достала оттуда трубку с длинным ватным стержнем. Он поставил табурет между бедрами Эммануэль О., я села, а он сказал (обращаясь к ней):

— Иногда, даже если лечение достаточно длительное, в складках половых губ остается крошечный участок, на котором сохраняется раздражение и который начинает беспокоить через несколько дней после окончания лечения. — Он развел у меня перед носом большой и указательный пальцы, и я раздвинула половые губы Эммануэль О. — Доктор Этвуд осмотрит вас очень осторожно, кончиком хлопкового стержня, и вы скажите, когда она дотронется до чувствительного участка.

Я мягко отодвинула складки плоти и заметила в самой глубине складки красную точку. Я дотронулась до нее хлопковым стержнем.

— Вот оно! — вскрикнула Эммануэль О. — С этого места всегда все начинается!

— Значит, мы только что нашли то, что отравляет вам жизнь. Мы это быстро вылечим.

— Отлично! — сказала она, приняв сидячее положение так быстро, что ее ступни едва не угодили мне в лицо.

— Для этого, — улыбаясь, добавил Карма, — придется кое-чем пожертвовать.

Он подозвал меня к столу.

— Все, что хотите! — сказала Эммануэль, надевая стринги и джинсы и одеваясь перед нами без всякого стеснения.

— Видите ли, такие узкие стринги и брюки… — сказал он, подсказав мне глазами, что продолжить должна я.

— …усиливают потение, — сказала я, — и благоприятствуют микозам. Так что это вредно… У вас есть хлопковые трусы?

— Конечно…

— А юбки?

Эммануэль сокрушенно нахмурилась:

— Вообще-то юбки я не люблю. В них неудобно управлять грузовиком в тридцать тонн, а потом его разгружать… — Она лучезарно улыбнулась. — Знаете, мой парень часто повторяет, что время от времени хотел бы видеть меня в юбке… Так что, на выходные… почему бы и нет?

— Действительно! Почему нет?

— Ах! — сказала она, поднимая руки. — Дайте же я вас обниму, обоих! Вы вернули мне радость жизни!

Фигуры

Из коридора, из-за его спины, или со своего места у стола я смотрю, как в кабинет заходят женщины.

Иногда они сразу направляются на половину для осмотра, как будто им не терпится раздеться, чтобы доктор не тратил свое драгоценное время зря.

Иногда они кладут сумку на второй стул, иногда на пол.

Они снимают плащ или пальто и ищут глазами, куда бы их положить, а потом вешают на спинку стула.

Бывает и так, что какая-нибудь женщина остается одетой и не выпускает сумку из рук, всем своим видом показывая, что не собирается сидеть у нас все утро, ведь ее привел к нам сущий пустяк.

Другие скрещивают ноги и удобно устраиваются на стуле, готовясь говорить, как будто пришли на чай.

Есть такие, что сидят, плотно сжав колени, поставив на них сумку или скрепив ладони в замок, и говорят, глядя в пол, или на свои руки, или в окно, то есть смотрят куда угодно, только не перед собой.

Некоторые выглядят совершенно потерянными, ерзают на стуле и трясут головой — нет, нет, нет, — как будто не верят, что говорят такое.

Есть такие, что с трудом подбирают слова.

Есть такие, что рассказывают взахлеб, хлопая ресницами.

Есть такие, что расстреливают его взглядом.

Есть такие, от улыбки которых можно растаять.

Есть такие, на лице которых написано истинное страдание.

* * *

Прислонившись к перегородке и скрестив руки за спиной, пока он стоит, склонившись, над раковиной, я наблюдаю за женщинами в зеркале.

Он моет руки, вода шумит. Интересно, появляется ли у них от этого желание сходить в туалет? Нет, они, должно быть, подумали об этом перед тем, как сюда прийти. Пока они сидели в очереди, у них было время туда сходить.

Я смотрю, как они расстегивают сапоги и снимают ботинки — резко, с помощью другой ноги, или мягко, рукой.

Как они подпрыгивают, услышав бряцание инструментов, которые со звоном падают на металлический поднос передвижного столика.

Как стягивают колготки или надевают носки.

Я слышу его голос: «Не могли бы вы подойти сюда?»

Я вижу, как они идут к гинекологическому креслу, стыдливо оттягивая край свитера вниз, и нерешительно переминаются перед тем, как подняться по ступенькам, забывают снять трусы, задирают ноги и, заметив свою ошибку, снова спускаются, и он едва слышно просит их снять трусики («Для осмотра так будет удобнее»).

Он достает бумажные полотенца, по четыре штуки, вытирает руки, а потом выбрасывает их в зеленое ведро.

Я вижу, как смущенно и неестественно они в ладони скатывают трусики в шарик, ищут глазами, куда их положить и выбирают табурет, на который он должен сесть, чтобы их осмотреть. Когда женщина уже лежит на кресле, он берет трусики и перекладывает их на стул, на котором она оставила юбку.

Шлеп! Он натянул латексные перчатки.

Я смотрю, как они поднимают ноги и кладут их на холодные подставки.

Их руки сгибаются в арки по краям кресла, их таз и живот приходят в движение, когда он просит их подвинуться ближе к краю… еще немного… еще капельку… вот так, хорошо. Он протягивает руку и подкладывает им под голову подушку.

Он почти никогда не проводит «вагинального осмотра». Только когда считает это необходимым. Или если пациентка сама его об этом просит («У меня болит живот, думаете, это снова сальпингит?»). Проводя осмотр, он встает не между ее бедер, вытянув вперед два пальца, а сбоку. Вначале он кладет левую руку на ее живот, как будто успокаивая ее.

Я слышу скрип табурета, который он пододвигает к ней, и скрип передвижного стола, который он притягивает к себе.

Рука тянется к хирургической лампе, пучок света направляется точно на половые органы.

На подносе лежат инструменты, которые наверняка пугают и тревожат того, кто не знает их назначения.

Он в необычной, свойственной только ему манере выдавливает на зеркало несколько капель антисептика, прикладывает его к вульве между губами, которые осторожно раздвигает большим и указательным пальцами и без усилий вводит его во влагалище. Одно движение — и уже видна шейка, и все получается так просто, как будто он осматривает эту женщину каждый день. Почему он не учит этому меня?

Некоторые сцепляют ладони, смотрят на потолок и вздрагивают, когда он вводит зеркало; другие фиксируют взгляд (я наблюдаю за тобой, мил-человек) на его затылке, застывшем между их бедер; третьи переводят взгляд на меня и начинают болтать: «На каком вы курсе?»; четвертые вообще закрывают глаза или закрывают лицо руками, как будто играют в прятки; пятые молчат, скрестив руки на животе.

Чтобы их отвлечь, он задает им безобидные вопросы («Сколько лет вашим детям? У них все хорошо?»).

Прежде чем что-то сделать, он всегда предупреждает пациентку. Объясняя свои действия мне, он говорит громко, чтобы пациентка тоже могла его слышать. Иногда она задает вопросы, он отвечает, и получается разговор, в котором участвуют трое.

По ходу осмотра он говорит:

— Мне нужна каска с камерой, чтобы каждая пациента видела все, что я делаю, на экране, который бы стоял рядом с ней.

— Не думаю, что хотела бы видеть, что вы там делаете, — отвечает пациентка.

— Понимаю. Как бы то ни было, у вас был бы выбор, и вы могли бы взглянуть на результаты моей деятельности после осмотра. В конце концов, дело ведь касается вашего тела. — Он поднимает глаза на меня: — Хирурги снимают свои операции. Гастроэнтерологи снимают эндоскопии. Интересно, сколько гинекологов согласится снимать осмотры, которые они проводят…

Хлоп! — он поднимается слишком резко и ударяется головой о хирургическую лампу.

Негодяй

Ты не несешь ответственности за их действия, ты несешь ответственность за то, что делаешь с ними.

Когда последняя пациентка вышла из отделения, было уже поздно. Алина уехала, я ощущала одновременно и радость, и раздражение. Радость потому, что впервые не заметила, как пролетело время, хотя я была не в операционной; раздражение потому, что Карма меня замучил. Он давал пациенткам объяснения тогда, когда я собиралась это сделать, молчал тогда, когда я ждала от него помощи, отвечал на мои вопросы своими, в перерывах заваливал меня анекдотами, но посреди монолога бросал фразы незаконченными, смотрел на часы, вскакивал и мчался за следующей пациенткой.

У меня было к нему много вопросов, по мере возникновения я записывала их в черный блокнот, который в тот день впервые взяла со своей полки, даже не будучи уверенной, что он понадобится. Но я пользовалась им целый день, между консультациями и порой даже во время них.

В тот день меня больше всего беспокоило то, что он не задал мне ни одного вопроса о моих карьерных планах. Когда я заговорила о восстановительной хирургии и половых уродствах, это у меня вырвалось спонтанно, без всякой задней мысли. Но, произнеся это, я стала следить за его реакцией — и заметила, что он старается этой темы не касаться. Всю оставшуюся половину дня меня мучил вопрос — почему? Потому, что ему это неинтересно? Меня бы это удивило: такие вещи привлекают внимание. Из чувства такта? В это мне было трудно поверить. Он настойчиво пытался вытянуть из меня сведения, касающиеся «WOPharma» — кстати, нужно позвонить Матильде и ознакомиться с файлами, — и причем многократно. Из расчета? Возможно. Но с какой целью? Чтобы выразить свое презрение к хирургии?

Я чувствовала себя глупой и дурной.

Последней пациенткой оказалась шикарная женщина сорока восьми лет, с безупречным макияжем. Она села и сразу рассказала, что на протяжении десяти лет была одна, а теперь живет с мужчиной на двадцать лет моложе нее. Плотно сжав колени и поставив на них сумку, она невозмутимо продолжала:

— У меня двое сыновей, двадцати и двадцати двух лет, но у моего приятеля детей нет. Менопауза у меня еще не наступила, месячные регулярные, и я бы хотела знать, могу ли я еще забеременеть.

В твоем-то возрасте? От парня, которому почти столько лет, сколько твоим сыновьям? У тебя с головой все в порядке?

Я посмотрела на Синюю Бороду. Скрестив руки на животе, он внимательно смотрел на пациентку.

— Раз менопауза не наступила, вы можете забеременеть, — спокойно сказал он. — Разумеется, ваша фертильность гораздо ниже, чем десять лет назад. Наверное, придется некоторое время провести в ожидании…

Ага, и если менопауза опередит беременность, это будет не так уж и плохо. Это огромный риск для тебя, да и ребенок хлебнет лиха, ведь ты умрешь, когда ему не исполнится и двадцати, видали мы таких.

— Да, я знаю, — сказала она и глазом не моргнув. — Мои яйцеклетки постарели. У меня только один вопрос: нужно ли мне пройти осмотр, чтобы узнать, способна ли я родить? Нужно ли принимать какие-нибудь таблетки?

Я вскочила. Если ты думаешь, что ты нас…

— Об этом не может быть и речи…

— Если у вас нет каких-то конкретных проблем со здоровьем, пока ничего делать не нужно, — прервал меня Карма. — Если вы хотите забеременеть, просто прекратите предохраняться.

Она задумчиво покачала головой:

— У меня всегда было хорошее здоровье, меня никогда ничто не беспокоило. У меня медная спираль. Если вы сегодня ее удалите, через какое примерно время я смогу забеременеть?

Держи карман шире!

— Теоретически вы можете забеременеть в первый же цикл без предохранения. Но, повторяю, в сорок восемь лет на это может потребоваться некоторое время.

Она снова кивнула, затем вздохнула:

— Ну, тогда я бы хотела, чтобы вы извлекли спираль!

Нет, я, наверное, сплю!

Однако это был не сон. Спустя три минуты она уже лежала на кресле, без подушки (она отказалась от предложения Кармы), сосредоточив взгляд на потолке. Она сняла трусы — из черного шелка, очень соблазнительные и сильно контрастировавшие со строгим костюмом, — и прижала их к животу. На ней были (их она не сняла) чулки и пояс для подвязок. Невероятно!

Страшно раздраженная, я вымыла руки и достала из ящичка длинный пинцет, злобно схватила зажим Поцци, с острых концов которого сняла защиту. Лихо ввела зеркало, но, потянувшись за щипцами, услышала спокойный голос Кармы: «Думаю, это вам не понадобится» — и увидела, как он убрал зажим. Я набросилась на пинцет, зажала в нем компресс, продезинфицировала шейку матки, затем ухватилась за две нитки, попросила пациентку кашлянуть и без усилий извлекла спираль.

— Ну вот! — сказала я, звонко кидая пинцет и спираль на поднос на передвижном столике.

— Уже? — спросила она, по-прежнему не демонстрируя никаких эмоций.

— Да. Извлечь спираль — дело нехитрое.

Она поднялась и села на краю кресла:

— Я думала, будет больно.

Я ничего не ответила. Она оделась и приняла точно такую же позу, что и в начале консультации. Я взяла щетку и так неистово стала чистить руки, что у меня покраснела кожа. Когда я вернулась на свое место, пациентка слегка коснулась пальцами шеи, как будто ей было жарко, и сказала:

— Нужно ли мне принимать меры предосторожности, прежде чем пытаться забеременеть?

А ты делала тесты, проверяла, что твой молодчик не трахается на стороне и не заразит тебя чем-нибудь?

— Не думаю, что в этом есть необходимость, — сказал Карма, протягивая ей руку. — До свидания, мадам.

Он проводил ее до двери на улицу.

Очень, очень раздраженная, я сняла халат, комком швырнула его на гинекологическое кресло и полезла за плащом в шкаф.

— Она ненормальная, — сказала я, почувствовав приближение Кармы.

Он снял очки, расстегнул халат, засунул руку в карман брюк, достал носовой платок, сел на стул для пациентов, указал мне на второй стул и стал протирать стекла очков.

— Давайте об этом поговорим, вы не против?

— Поговорим о чем? Мне нечего сказать. Она сумасшедшая, вот и все!

— «Сумасшедшая». Что вы имеете в виду?

— Тронутая. Полная дура. Или же очень тупая. Мало того что она сожительствует с парнем, который ей в сыновья годится, так она еще хочет сделать с ним ребеночка! Это выше моего разумения! Она хочет родить дауненка?

Он постучал по стулу напротив него:

— Сядьте…

Я застегнула плащ на молнию и села, горя от ярости:

— А вас это разве не шокировало?

Он проверил стекла очков, посмотрев на них против света неоновой лампы, и нацепил очки на нос:

— Меня это удивило. У меня, как и у всех людей, есть предрассудки. Но я стараюсь их отодвигать подальше. Как раз для того, чтобы не испытывать шока.

— Поэтому вы ничего не сказали и вели себя как ни в чем не бывало?

Он погладил бороду:

— Вы собираетесь в скором времени родить ребенка?

— Вот уж нет! И потом, прежде всего… (я едва не сказала: «Чтобы его сделать, нужен мужик…») нужно дождаться подходящего момента.

— Значит, вы хотите ребенка, но не сейчас, а немного позднее? В каком возрасте?

— В нормальном! В тридцать два, тридцать пять, не позднее!

— В «нормальном». Мммм… А если вы созреете лишь к сорока годам? Решите, что это для вас опасно — с медицинской точки зрения?

— Ну, начнем с того, что такое вряд ли произойдет!

— Кто это сказал?

— К акушерам УГЦ приходят сотни женщин, которые затянули с потомством и теперь со слезами умоляют сделать им ребенка!

Он вытаращил глаза:

— «Со слезами умоляют сделать им ребенка»? Сегодня детей женщинам делают акушеры? Я не знал…

— Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю!

Я почувствовала, что он тоже начинает раздражаться.

— Да, но эта… формулировка меня немного злит, — сказал он, скрестив руки.

— Знаю! Я прочла главу вашей книги об искусственном оплодотворении, помните? Я поняла, что вы глубоко презираете врачей, которые этим занимаются.

— О, я никого не презираю. Просто у меня на душе становится очень тревожно, когда я вижу, сколько женщин готовы служить подопытными кроликами людям, многие из которых считают себя Богом.

— Может быть, вы, — измученно произнесла я, — себя Богом не считаете?

Он улыбнулся:

— Сейчас речь не обо мне, а о вашей бешеной реакции на просьбу пациентки.

— Бешеной? Что вы такое говорите?

Он вздохнул:

— Зачем вы приготовили зажим?

Негодяй! Я сделала вид, что не понимаю, о чем он говорит, и пожала плечами:

— Чтобы вытащить ее чертову спираль!

— Нет. Чтобы сделать ей больно и тем самым наказать. За что? Я не знаю. А вы знаете?

Он сказал это спокойно, как тогда, когда говорил с женщиной о ее шансах забеременеть.

Я посмотрела ему в глаза и выплюнула:

— Вы хотите сказать… — Мое горло сжалось. — Вы хотите сказать, что я сволочь…

— Когда вы пытались намеренно вонзить крюк мясника в шейку матки — да, тогда вы были сволочью. Но вы не были сволочью прежде и не являетесь ею сейчас.

Я встала, у меня заныл живот, я с трудом сдерживала слезы.

— Вас одолевают противоположные чувства. Это осложняет дело. Я понимаю, что вам больше нравится хирургия. Вы думаете, что там будет не так трудно. Но я считаю, что вы ошибаетесь.

— В том, что хочу выбрать хирургию?

— Ох, я уверен, что вы отлично справитесь со своей работой. Но если вы думаете, что там вам не придется страдать, вы ошибаетесь.

Мне не хотелось его слушать. Я повернулась к нему спиной и вышла из кабинета, хлопнув дверью. Дойдя до входной двери, я заметила, что забыла в шкафу свою сумку.

Я стояла, как идиотка, и думала, что делать дальше. А потом решила — наплевать! И не перед такими я устояла. Зачем же пресмыкаться перед ним?

Я постучала в дверь и вошла.

Он сидел на стуле в той же позе. Увидев меня, он улыбнулся, но в этой улыбке не было иронии. Только усталость. Или это я устала?

Засунув руки в карманы, я снова села напротив него. Я сделала глубокий вдох и начала говорить:

— Почему вы не задали мне этот вопрос, когда я рассказывала вам, какой хирургией собираюсь заниматься?

Заинтригованный, он выпрямился:

— Какой вопрос?

— «Почему»? Почему именно этой хирургией?

Он улыбнулся:

— Когда задаешь вопросы, получаешь только ответы. Ты бы дала мне официальный ответ.

— Официальный?

Он вздохнул:

— Тот ответ, что ты придумывала на протяжении многих лет, размышляя над перспективой заняться восстановительной хирургией. Это был бы политкорректный ответ. Что-нибудь вроде: «Женщины — вечные жертвы мужчин. Мужчины-хирурги — это мясники, они ничего не знают о женском теле, а чтобы правильно его исправлять, нужно знать, что оно из себя представляет. Эта хирургия тонкая, как кружево», и т. п.

Я покраснела:

— Но… это правда!

— Возможно, это правда для тебя, но не для всех остальных. Я знал невероятно осторожных мужчин-хирургов и женщин, которые были настоящими мясниками. Тридцать лет назад твоя феминистическая речь имела бы право на существование, но сегодня она звучит как идеология. Это кредо, а не профессиональные поиски.

— Что вы об этом знаете?

— Допустим, я исхожу из личного опыта. Мне шестой десяток, и тридцать лет я потратил на то, чтобы понять, почему я практикую аборты, продвигаю методы контрацепции и интересуюсь женским здоровьем. Дело не в том, что у меня не было возможности заняться чем-то другим, а в том, что я хотел этим заниматься: я чувствовал, что мое место здесь. Однако на то, чтобы понять, что меня интересует, мне потребовалось время. Когда я был в твоем возрасте, все основания, причины, которые я для себя находил — солидарность с женщинами, борьба против патриархата и сексизма, желание справедливости и равенства между полами перед лицом врача, — были настолько популярны, что скрывали от меня главное.

— Разве это не веские основания?

— Конечно веские, и я их не отрицаю, как ты могла заметить. Но это также был… предлог.

Я вынула руки из карманов и потерла ладони:

— Как и предлог, с которым клиентки приходят на консультацию…

Он улыбнулся:

— Верно. Это пропуск. Предлог. Который ничего не говорит о нашей глубинной мотивации… — Он замолчал, долго на меня смотрел, затем продолжил: — Итак, я знаю, что у тебя есть причины, по которым ты хочешь получить эту специализацию, но, чтобы счесть тебя интересной, мне не нужно знать о них больше. И допрашивать тебя с пристрастием, чтобы однажды о них узнать, мне тоже не нужно.

Я расхохоталась:

— Вот именно! Вы просто тщательно меня изучите и догадаетесь сами.

— Напротив, я делаю все возможное, чтобы ни о чем не догадываться, ничего себе не представлять. Поверь мне, — сказал он, смеясь, — мне это дается с трудом, потому что воображение у меня очень яркое! Но я хочу исцелять… работать с кем-то, не зная его досконально. Не заставляя его раздеваться. Не заставляя раскрывать свои секреты, мириться с которыми ему и самому нелегко.

Взгляд Кармы был… мне бы хотелось, чтобы он был ироничным, и тогда я бы набросилась на него, но он был не таким. Он был… черт побери! Дружеским. Я его убью! Вот бы у меня было достаточно сил, чтобы схватить его и вырвать его чертову бородку!

— Но для того, чтобы исцелять людей, необходимо знать и понимать, что ими движет!

Он медленно покачал головой:

— Тебе не нужно знать о них все, и понимать их тоже не нужно. Разве тебе нужно знать, о чем думает грудной ребенок, чтобы вылечить его отит или бронхиолит? Разве тебе необходимо слышать голос афатика[37], чтобы попытаться сделать его жизнь менее мучительной? Чтобы кого-то исцелить, тебе нужно всего лишь дать ему понять, что ты его уважаешь. Если он почувствует необходимость рассказать о себе, он сам выберет, когда и где это сделать.

— Значит, вы считаете, что нужно ждать, пока люди решат заговорить?

— Целитель — не инквизитор…

— Но он и не Будда, черт возьми! Бывают ситуации, когда очень нужно вмешаться! Вы считаете, это нормально, что наша пациентка хочет ребенка? В ее-то возрасте?

— Я не считают это ни нормальным, ни ненормальным, я слушаю ее, вот и все. Она не попросила нас сделать ей ребенка, она попросила извлечь спираль. Пойми, что, если бы она могла извлечь ее самостоятельно или если бы она принимала таблетки, которые могла бы бросить в любой момент, она бы к нам не пришла. Немного смирения позволяет посмотреть на вещи со стороны…

— Но мы обязаны информировать их о рисках!

Он указал пальцем на воображаемого третьего собеседника:

— Видишь ли, как раз это я имел в виду, говоря, что университет тебя отформатировал. С каких это пор беременность считается риском? Какое извращенное сознание вбило это тебе в голову?

— В сорок восемь лет это рискованно!

— Да, если у женщины слабое здоровье, если она проживает в неблагоприятных условиях и не хочет ребенка! Но для нее? Она следит за собой, у нее есть деньги и ее парень любит ее так сильно, что хочет от нее ребенка! В чем тут риск?

— Он молодой балбес! Он может передумать в любой момент! Он может смыться, когда она будет на восьмом месяце!

— Поверь в то, что говорят женщины: когда мужик уходит, это никак не связано с его возрастом. И в любом возрасте его может задавить автобус. Жизнь — это риск. Но это ее жизнь, а не твоя.

— Но… но… но… — пробормотала я вне себя от бешенства. — Она! Она ненормальная! Она… идиотка! Она говорила об этом совершенно невозмутимо, ноль эмоций!

Он покачал головой:

— Понимаю… Значит, мы слушали двух разных людей, ты и я.

— Что?

— Если я правильно понял, ты увидела женщину холодную и лишенную эмоций. А я увидел совсем другого человека.

Женевьева

(Ария)

Я сумасшедшая. Меня пора связывать. Однажды я проснусь в комнате с обитыми стенами и увижу, что на меня натянули смирительную рубашку и привязали к кровати, и буду пускать слюни на подушку, потому что меня накачают успокоительными. Каждый день меня будут водить на электрошок, чтобы поставить в моей голове все на место, и это пойдет мне на пользу.

Я сумасшедшая, что влюбилась в него.

Влюбилась до умопомрачения.

А он… нет, он не безумен, он просто… молод. Очень молод. Слишком молод. Он не знает. Ничего не знает. То есть, конечно, кое-что знает… он же смог свести меня с ума. Он умеет… быть добрым со мной. Но что заставило меня упасть в его объятия? Я не должна была этого делать, никогда, никогда, никогда!

Почему я здесь? Зачем сюда пришла? Я бы не пришла, если бы Франсина не дала мне адрес.

Франсина, увидев меня в таком состоянии, сказала: «Так больше продолжаться не может. Надо что-то делать. Сходи к врачу». Идти к Галло было нельзя. Он принимал у меня роды, благодаря ему на свет появились мои дети, он ужинает с моим бывшим мужем с тех пор как вошел в совет управления клиники Сент-Анж. Ему этого никогда не понять.

Пойти к его коллегам я тоже не могла, они бы стали строить догадки, спросили бы, почему я не пошла к нему. Может, рассказали бы ему, ведь мы не знаем, о чем между собой говорят врачи, но они точно говорят о пациентах, наверняка обсуждают их личную жизнь, иначе и быть не может. Я не могла так рисковать, а тем более допустить, чтобы они заговорили об этом со своими женами, ведь с некоторыми из них я знакома и иногда встречаю их у друзей. Их взглядов я бы не выдержала.

Я не хотела сидеть в очереди с женщинами, которые могли меня узнать. Не хотела слушать, как они обсуждают свою интимную жизнь, мужа, детей. Не хотела говорить о своей жизни. Жизни без мужчины на протяжении трех лет и моей сегодняшней жизни. Жизни, которая перевернулась вверх дном и которую я больше не узнаю.

Я и себя больше не узнаю, когда смотрюсь в зеркало. Мое лицо изменилось. Взгляд изменился. Я чувствую себя радостной, живой… сумасшедшей.

Я знаю, что это безумие.

Я знаю, что это безумие — влюбиться в такого молодого парня и позволить ему влюбиться в меня.

Но я живу одна, мне не перед кем отчитываться, и я имею право жить так, как хочу.

В принципе.

Что — мои дети? Какое отношение они к этому имеют? Они уже взрослые и уже давно отмахиваются, когда я делаю им замечания о манере одеваться или о друзьях и подружках, с которыми они встречаются. А я после каждого их замечания должна говорить «Аминь»?

В любом случае, никаких замечаний они мне не делают. Я вижу, что они удивлены и встревожены, но они не пытаются прочистить мне мозги и ни в чем меня не упрекают.

Это я сама себя упрекаю.

Я люблю его, он любит меня, и этого должно быть достаточно, но я знаю, что этого недостаточно. С тех пор как я его встретила, с тех пор как начала проводить с ним все ночи и почти все дни, я почувствовала, что начала меняться, что изменилась. Я чувствую себя более свободной, более сильной, более решительной. Я стала острее ощущать радость жизни и стала более открытой. Я уже не так боюсь хотеть: он всегда спрашивает, чего я хочу, и никогда не смеется и не издевается надо мной, когда я отвечаю, чего хочу.

Я больше не чувствую себя одинокой. Очень боюсь остаться одной потом, когда ему надоем. Я знаю, он говорит, что любит меня, но именно это человек чувствует, когда безумно влюблен. Потом это проходит. Рано или поздно. Я была влюблена в своего мужа, когда с ним познакомилась.

Наверное.

Я уже не помню. Забыла. Это было безумное время. И потом, я теряю голову. Я всегда думала, что это неправильно, что не нужно полностью отдаваться чувствам, ощущениям… безумствам. Но это он. Он сводит меня с ума.

Мне нужно с кем-нибудь поговорить. Поговорить не об этом, ведь это никого не касается, это моя жизнь, и я делаю что хочу, сама отвечаю за свои поступки. Мои дети выросли, у них своя жизнь, на каком основании меня можно осуждать?

Прежде репутацию женщин разрушали и за меньшие прегрешения. Тех, кого считали истеричками, отправляли в лечебницы для душевнобольных. Такая сумасшедшая, как я, всегда будет наталкиваться на осуждение.

Перестаньте на меня так смотреть.

Я пришла не для того, чтобы рассказать вам всю свою жизнь, а только самое главное.

— У меня двое сыновей (два красивых чудовища, которых я люблю и которых мне порой хочется убить), двадцати и двадцати двух лет, но у моего друга (любовника, моего любимого, моего дьявола, кавалера, героя, поэта, атлета, как же я люблю ощущать его руки на своем теле) детей нет. Менопауза у меня еще не наступила, месячные регулярные (я занимаюсь с ним любовью каждый день, по три раза в день, независимо от того, идут у меня месячные или нет, и когда идут, это его не пугает, а меня тем более), мне бы хотелось знать, способна ли я еще (это простой вопрос, поэтому я хотела бы получить простой ответ. Вы врачи, вы можете мне его дать. Я пока не знаю, хочу ли я забеременеть, я просто хочу знать, могу ли я. Я хочу знать, является ли женщина, в которую влюблен любовник, еще женщиной, женщиной, которую он может наполнить любовью и ребенком, или это всего лишь иллюзия, мираж. Я хочу знать, не ошибается ли он, не рискует ли понять однажды, днем или ночью, что я не та, за которую он меня принимает. Что я… слишком стара, почти мертва, чтобы забеременеть.

— Раз менопауза не наступила, вы можете забеременеть. Разумеется, ваша фертильность гораздо ниже, чем десять лет назад (где я была десять лет назад, что я делала десять лет назад? Я жила, потонув в условностях, в удушающем браке, в доме, от которого меня тошнило, с мальчишками, которые то никуда меня не отпускали, то отталкивали меня. Мне говорили: «Это нормально, это пройдет», и сегодня мне говорят: «Это безумие, это пройдет» — пойди тут разберись, что к чему!). Следовательно, это возможно (что попытки будут тщетными).

— Да, знаю. Мои яйцеклетки постарели (кожа увядает, как бы я ее ни смазывала; я вижу морщины; я не хочу, чтобы он видел меня по вечерам; готовясь лечь в постель, я гашу свет, и лишь потом надеваю пеньюар и прижимаюсь к нему, своей увядшей кожей к его коже, а утром я встаю раньше, и даже если он прижимается ко мне в душе, я надеюсь, что он ничего не увидит сквозь густой пар. Выйдя из ванной, я сразу заворачиваюсь в полотенце, я не хочу, чтобы он заметил, до какой степени я отвратительна, помята, некрасива). Нужно ли мне пройти осмотр, чтобы узнать, способна ли я родить? Нужно ли принимать какие-нибудь таблетки?

— Об этом не может быть и речи…

(Зачем она на меня так кидается? Думаете, мне легко сидеть вот так, перед вами двумя? Вами, мсье, которому, должно быть, столько же лет, сколько моему мужу; и вами, мадемуазель, которая так красива и которой столько лет, сколько женщинам, которых мой любовник мог бы, вернее, должен был бы… в принципе, если бы не сошел с ума или если бы просто все понимал…)

— Если у вас нет каких-то конкретных проблем со здоровьем, пока ничего делать не нужно. Если вы хотите забеременеть (но я не знаю, хочу ли я забеременеть! Я знаю только, что чувствую его желание, когда он прижимается губами к моему животу, желание наполнить меня собой), просто перестаньте предохраняться.

— У меня всегда было хорошее здоровье, меня никогда ничто не беспокоило. У меня спираль (и она у меня так давно, что я о ней забыла, я так давно не занималась любовью. Первый раз, когда я снова занялась любовью, с ним, я была так удивлена, я позволила ему… овладеть мною… Потом… придя в себя… осознав, что со мной произошло… проснувшись в его объятиях… я вдруг испугалась и подумала: «Я не предохранялась!» Я не думала о болезнях, он такой молодой такой красивый, такой… неопытный, такой… невинный… нет, я подумала: «А вдруг я забеременею?» Мне потребовалось много времени, чтобы я снова начала… соображать, и тогда я вспомнила, что у меня внутри эта штука). Если вы мне сегодня ее удалите, через какое примерно время (успеет ли он заметить, что я отвратительная, старая, потрепанная, ужасная, больше ни на что не годная, больше не способная к жизни, неспособная любить и дарить жизнь) я смогу забеременеть?

(Вы шокированы, я это вижу, мадемуазель. Я вижу, что вы меня осуждаете. Вы злитесь на меня за то, что я забрала мужчину, который мог бы быть вашим. Вы думаете: «Это против природы, она сумасшедшая, она мерзкая расхитительница. Колдунья».)

— Тогда (и мне наплевать на тебя, куколка, каким бы хорошим врачом ты ни была) я бы хотела, чтобы вы ее извлекли (чтобы вы меня освободили. Чтобы я узнала, раз и навсегда, могу ли я еще, можно ли меня еще наполнить). Нужно ли принимать меры предосторожности (только не надо докучать рассказами о болезнях, СПИДе, инфекциях и всем остальном, мне на это плевать, я люблю его, он любит меня, с нами ничего плохого не случится. Я знаю, что я сумасшедшая, но я достаточно взрослая, чтобы понимать, что делаю, и ваши советы мне не нужны), прежде чем пытаться (мне нужно знать, мне нужно быть свободной, мне нужно) забеременеть?

Суббота и воскресенье

(Ларго)[38]

Мигрень

У меня раскалывалась голова. Это можно было предвидеть: три вечера подряд я забывала выпить гормональные таблетки, а накануне вечером и вовсе решила их бросить. Зачем? У меня нет ни парня, ни малейшего желания его иметь.

Каждый раз, просыпаясь с мигренью, я подолгу не могу прийти в себя и слезть с постели. Нужно на чем-то сосредоточиться, чтобы забыть об ударах молотка внутри черепа.

Я перевернулась на спину, посмотрела на потолок и попыталась написать на нем слова, фразу, текст, который привел бы меня в чувство. Иногда это помогало, я погружалась в мысли и засыпала снова, несмотря на боль.

В то утро, уставившись в светлый потолок (должно быть, утро было исключительно теплым), я вспомнила, что однажды, в самый разгар учебы в интернатуре, я решила составить список парней, с которыми переспала или пыталась переспать. Он начинался примерно так:

— Ж.-П., в лицее в пятом классе (в лабораторном классе). Он мог бы быть моим первым, но в последний момент не смог, у него не встал, а я не знала, как «выпрямить» ситуацию.

— Бернар, в лицее в предпоследнем классе (в туалете). Мой первый настоящий парень. Сказано, сделано, забыто. Он даже не выглядел удовлетворенным. А я тем более. Одна подруга сказала мне, что он очень милый. Тогда я считала, что этого достаточно.

— Улисс, летом, после экзамена на степень бакалавра[39]. Нет, в выпускном классе у меня парня не было, все были тупые, и я старалась найти парня в другом месте…

Мне показалось, что я кого-то забыла…

Закончив писать, я поняла, что заполнила уже три страницы, а список не завершила. В первые годы учебы на факультете моих приключений на одну ночь было не счесть. Мне хотелось перепробовать все, и мне было наплевать, что обо мне говорят. Но я никогда не спала со студентами-медиками: мне не хотелось, чтобы мне докучали. Куда лучше было подцепить в кафе студентов с литературного или искусствоведческого факультета.

Одно время я подумывала о том, чтобы позировать обнаженной, но это была чистой воды провокация. Я понимала, что всем будет неловко. Теперь, оглядываясь назад, я не сомневаюсь, что не вынесла бы взглядов девушек.

Найти партнера было нетрудно. Молодых парней, желающих перепихнуться, всегда хватало. Я ходила к ним. Я не хотела, чтобы они знали, где я живу. И я сразу понимала, хотят они со мной встречаться или нет. Самое обидное, что они никогда не смотрели на меня, прежде чем наброситься. Только потом они рассматривали меня более внимательно и замечали, как я сделана. Если в их взгляде появлялся хотя бы намек на отвращение или даже на удивление, это был сигнал к тому, чтобы одеваться. Мне не хотелось ни отвечать на вопросы, ни смущенно молчать. Возбужденные, они приходили, чтобы заняться любовью с девушкой, которая показалась им легкодоступной. Когда все было позади, они открывали глаза и, обнаружив, какой товар я им подсунула, чувствовали себя обманутыми.

Только Пьеро и он, увидев или ощупав меня, не отпрянули в ужасе.

Пьеро ничего не сказал. Совсем-совсем. Ему было нечего говорить. Он принял меня такой, какая я есть. Мне было легко, я не задавала себе вопросов, но я прошла мимо чего-то важного. Я не поняла, что он меня любит.

С ним все было иначе. Не знаю, любил ли он меня. Знаю, что я к нему привязалась, но в итоге наши отношения зашли в тупик. Он ждал от меня слишком многого.

Мне не хватало секса, но со встречами на одну ночь было покончено. После отношений с ним другие мужчины меня не интересовали, в то время как с Пьеро я иногда позволяла себе побаловаться. Вероятно, в надежде встретить кого-нибудь еще, кому я бы не показалась монстром. Пьеро ушел по моей вине, и я встретила его, случайно… или мне так повезло. Двое мужчин меньше чем за три года, и оба хотели быть со мной — это удача. Еще неизвестно, повторится ли такой шанс.

Я не хотела начинать охоту. Не хотела видеть смущенные взгляды и неловкие движения. Не хотела слушать глупости, которые обрушиваются на меня, стоит мне снять трусы.

Парни лгут не меньше девушек, и я не обращаю внимания, когда мне говорят, что я красивая; с теми, кто так говорит, как правило, все плохо заканчивается. Мне не нравится, когда у меня спрашивают, чем я занимаюсь, и делают вид, что им это интересно. Мне нравятся парни, которые общаются со мной как с равной. Как будто я одна из них. Которым нравятся интеллектуальные поединки, даже если они состязаются с женщиной; которые умеют выигрывать без тщеславия и проигрывать элегантно. Которые умеют ждать. И убираться прочь, когда я решаю от них избавиться. Которые не воображают, что я превращусь в маленькую покорную девочку только потому, что горю, а они умеют меня охладить.

Так вот, встретить такого парня у меня шансов меньше, чем найти иголку в стоге сена. Впрочем, оглядевшись вокруг, я понимаю, что, кроме него, никто этим требованиям не соответствует. Кроме разве что… Карма. Да. Знаю. Просто у меня мигрень, поэтому я и готова в этом признаться, ведь в своем нормальном состоянии мне было бы больно это сделать, но это так. Он меня бесит, но он никогда не относился ко мне как к пустому месту. Он умеет слушать, когда я говорю ему все без обиняков, и не смотрит на меня свысока. Конечно, я никогда не подпущу его к себе ближе чем на двадцать сантиметров, но если говорить об интеллектуальной составляющей…

* * *

Вчера, после ухода последней пациентки, Карма сказал:

— Если я правильно понял, ты увидела женщину холодную и лишенную всяческих эмоций. А я увидел совсем другого человека.

Он замолчал, и по его глазам я поняла, что его мысли где-то далеко.

Я ждала продолжения, но через какое-то время он взглянул на часы: «Уже поздно», поднялся, перешел на половину для осмотра и начал уборку.

— Уборщица не придет?

— Поздно. Сегодня пятница. Завтра здесь никого не будет. Только в маленьком отделении, чтобы ухаживать за госпитализированными. Если я хочу, чтобы в понедельник здесь было чисто, я должен убраться. Ты не могла бы отнести это акушеркам? Они отправят его в стерилизацию.

Он указал на таз, в который мы целый день складывали использованные инструменты. Я открыла ящик, из которого мы их доставали.

— Разве не нужно его наполнить?

— Конечно нужно. Посмотри, чего не хватает, и попроси, чтобы они дали тебе стерильные наборы. — Заметив мое удивление, он объяснил: — Нас укомплектуют не раньше середины недели. Так что нужно брать инструменты там, где удается их найти. Все акушерки довольно сговорчивы, кроме одной или двух, но сегодня вечером их нет. Только не проси их в присутствии врача или интерна.

Я пошла по коридорам к родильным залам. Через приоткрытую дверь «естественного» зала я увидела женщину, которая кормила грудью новорожденного. Вооружившись фотоаппаратом, по размеру не меньше головки ребенка, отец снимал крупные планы.

Лицо акушерки, которая вышла из родильного зала, показалось мне знакомым. При виде меня она улыбнулась, и по улыбке я ее вспомнила. Я встречалась с ней во время своей предыдущей стажировки. Она заканчивала учебу. У нее возникли какие-то проблемы с другой девушкой-интерном, и мне пришлось вмешаться.

— Доктор Этвуд! Здравствуйте!

— Здравствуйте… Шарлин?

— Да! Вы меня помните?!

— Вы… ты сейчас работаешь здесь?

— Одна женщина досрочно ушла на пенсию. Я узнала об этом в день, когда она собиралась об этом объявить, и сразу попросила взять меня на ее место. Мне повезло, эту должность никто не хотел занимать…

— Я удивлена, что ты захотела эту должность…

— Я подумала, что этим случаем необходимо воспользоваться. И потом, я больше не боялась. Благодаря вам.

Я покачала головой. О чем это она?

— Я не сделала ничего особенного.

— Напротив! Вы помогли мне выстоять, не поддаться этой выскочке. И всем остальным, кто хотел меня унизить. Для меня это было очень важно.

Для меня тоже, дорогуша…

Шарлин разрешила мне позаимствовать стерильный материал роддома и достала из шкафа коробку с одноразовыми инструментами и полудюжиной зеркал и спиралей, оставленных там представителем производителя.

— Здешние врачи ими никогда не пользуются, но за ними приходят от Франца.

— Ты… знаешь Франца?

Может, все дело в тоне, которым я это произнесла? Она покраснела и опустила глаза:

— Не то чтобы очень хорошо, но его здесь все знают. Так здорово, что он есть. Я очень счастлива, что вы будете с ним работать. Многие девчонки говорили, что вы ни за что здесь не останетесь, что вы слишком упрямая, что будете пытаться показать себя, а я всегда была уверена в обратном. — Она улыбнулась еще шире. — Я слышала, что вы нашли общий язык.

Значит, сведения у всех разные…

Я была так удивлена, что не знала, что ответить. Чтобы потянуть время, я невольно промычала: «Мммм…» Она снова рассмеялась и сделала нечто еще более удивительное: подошла ко мне и поцеловала в щеку.

Когда я вернулась в 77-е отделение, Карма уже навел в кабинете порядок, снял с гинекологического кресла простыни и поставил на него табуретку и скамеечку, перевернув их вверх ногами.

— Разложи инструменты.

Я разложила инструменты по выдвижным ящикам, повесила на место халат — и, надевая плащ, увидела, что он вернулся с ведром, из которого торчали половая щетка и тряпка.

— Увидимся в понедельник? Это будет последний день…

— А раньше не удивимся? Я думала, вы заставите меня еще раз подежурить ночью в маленьком отделении…

Он оперся о щетку:

— А… ты не забыла… У тебя действительно отличная память! Читая роман и дойдя до половины, ты помнишь все, что прочитала?

— Если роман интересный, то да. Но я редко читаю. Когда истории вымышленные, у меня возникает ощущение, что я зря теряю время.

— Вот почему тебе скучно на консультации… — пробормотал он.

Мне снова захотелось спросить, что он имеет в виду, но он меня

опередил:

— Что касается дежурства, мне очень жаль, что я говорил с тобой в таком тоне. Я вовсе не хотел тебя заставлять. Катрин чувствует себя неважно и может умереть в любую минуту. Дежурный врач должен быть готов к такому повороту событий.

Я пожала плечами:

— Мне уже приходилось констатировать смерть…

Он наклонил голову:

— Мммм…

Снова я почувствовала себя круглой дурой. Но теперь это ощущение вызвало не его поведение, а тон моей фразы, хвастливый и незрелый, тон ребенка, который хочет показать родителям, что уже все понимает.

Внезапно я представила, как Катрин безжизненно лежит на кровати, простыня натянута до шеи, ее лицо мертвенно-бледно, голова неловко повернута, а рядом с кроватью обливаются слезами мужчина и девушка-подросток.

Я покачала головой: Какая же ты глупая, девочка! — и сказала:

— Мне очень жаль. В такой ситуации больше подойдет человек… более опытный.

— Да, — задумчиво ответил Карма. — Опыт важен. Но важнее всего присутствие.

Я не была уверена, что поняла его до конца, но энергично кивнула.

— Кто будет дежурить на этих выходных?

— Сегодня вечером — Коллино, он всегда дежурит по пятницам. А завтра и в воскресенье — я. До понедельника.

— До понедельника.

Изнуренная и подавленная, я взяла такси и поехала домой.

* * *

Я стала думать о том, есть ли у этого типа сексуальная жизнь. И вообще, может ли он? Есть ли у него женщина, которой бы хотелось с ним спать? Да, да, у каждого свой вкус. И я не знаю вкусов всех женщин.

В общем и целом, мне не нравится, как он на них смотрит. Мне его взгляд кажется… неопределенным, и это меня смущает. Я не знаю, любит он их или ненавидит, восхищается ими или презирает, хочет ли защитить от всего человечества или запудрить им мозги. Из пациенток, которых я видела вчера, большинство пришли впервые, но некоторые уже его знали и слушали так, будто ждали, что он раскроет им глаза. Или изменит их жизнь.

Хотя — очень странно так говорить, ведь я наблюдаю за ним совсем недолго, — мне кажется, что это он меняется.

Хотя бы в отношении меня.

Накануне он уже не спрашивал, есть ли у меня вопросы. Каждый раз, когда он провожал пациентку до двери, я ждала, что он скажет: «Ей хотелось поговорить», или «Ей нужно было выговориться», или «У нее тяжело на сердце», или другую подобную банальность. Но нет.

Он передавал мне карту, если мне нужно было что-то записать, и, когда я поднимала глаза, спрашивал: «Что вы об этом думаете?» Это меня удивило, но мне нужно было многое сказать, и я говорила. Иногда он выслушивал меня молча, изредка кивая, как будто ему нужно было это обдумать.

Иногда он на меня набрасывался, иногда выслушивал. Чего он хочет, в конце концов? Глядя на него, я впадала в смятение. Я забывала принять таблетку и делала черт знает что, решила бросить таблетки, не думая о последствиях. А еще у меня жуткая мигрень, и все из-за него!

Чудовище

Когда я опустила ногу на пол, комната начала вращаться, а в желудке появились волны. Бедра были влажные. Только бы не… Нет. Уф! Только этого мне не хватало. Наверное, еще рано. В последний раз, когда я забыла принять таблетку и решила сделать перерыв, у меня вообще не было месячных. Получается, у меня уже целую вечность не было нормальных месячных. Может быть, все кончилось. Навсегда. Я бы обрадовалась. Я бы перестала то и дело задавать себя один и тот же вопрос. Все бы разрешилось само собой. И проблемы с парнями бы прекратились. «Я не могу иметь детей. Решайте сами». Нет, это ничего не изменит, он пойдет на все, чтобы доказать мне, что я ошибаюсь, что могу стать матерью, что забеременею, и будет нести прочую чушь, которую я не хочу слышать.

Если я буду об этом думать, мне будет еще больнее.

Я открыла аптечный шкафчик, черт побери, как мне это надоело, таблетки от головной боли закончились!

Рецепта тоже нет. Что делать? Аптекарша в конце улицы ненормальная, и речи не может быть о том, чтобы попросить у нее что бы то ни было. К тому же она, похоже, ненавидит студентов-медиков. Однажды я слышала, как она с надрывом рассказывала, что один молодой человек приходил к ней две недели назад и купил пачку с шестьюдесятью презервативами. На следующий день он ее вернул, заявив, что один из презервативов порвался и он хочет, чтобы ему поменяли пачку. Рисковать он не хочет, и, если ему пачку не поменяют, он пожалуется, что аптекарша отпускает некачественный товар и обманывает клиентов. Пачку она, конечно, поменяла, но на следующей неделе другой молодой человек разыграл такую же сцену. А еще через неделю это случилось в третий раз. Это все дурацкие студенты-медики, только они могут так издеваться над аптекаршей. Презрение к ним очень древнее, существует со Средневековья, когда Филипп Красивый или один из его последователей решил, что с этого времени и вовеки веков королевские хирурги будут издеваться над аптекарями.

Я рассмеялась, представив себе дефиле студентов-медиков с пачкой, в которой лежат пятьдесят девять нетронутых презервативов, и с другим пакетиком, в котором хранится презерватив-который-порвался-и-который-мы-сохранили-чтобы-вы-нам-поверили. От смеха головная боль усилилась.

Перед глазами возникла упаковка таблеток от мигрени. Где я ее видела? Это было не так давно. Образ расширился, я увидела другие упаковки с таблетками.

Выдвижной ящик!

В выдвижном ящике Кармы лежат таблетки от мигрени.

Как во сне я надела джинсы, свитер, кеды, взяла сумку, вышла из дома, пошатываясь, пошла к парковке и вспомнила, что моя колымага все еще стоит возле больницы и что аккумулятор разряжен.

Мне захотелось расплакаться, но вместо этого у меня начался приступ тошноты — какое счастье, что я не попыталась ничего съесть.

Не раздумывая, я заметила целый ряд велотакси и отцепила одно из них, сама не знаю как. И вскарабкалась на него.

Велотакси заурчало.

Ясно: я окончательно свихнулась. От мигрени у меня не только начались галлюцинации, но мне стало казаться, что велотакси вибрирует как автомобиль, хотя двигалось оно потому, что я жала на педали. Я не знала, насколько безопасно ездить на велотакси в таком состоянии, но я отважно мчалась вперед, выделывая зигзаги на бульваре Мань. К счастью, была суббота, на улице ни души, и — я посмотрела на часы — двадцать минут девятого утра? Ах! Вот почему еще сумерки. Из-за бенгальских огней в моей левой зрительной половине и барабанов в правом виске я этого не заметила.

Слава богу, после бульвара нужно ехать все время прямо. Если прижаться к правой стороне, то пропустить вход в ГЦ-Север невозможно. Это нормально, что в феврале по выходным в Турмане никого нет: все уехали в Бреннс или в Мемерле-Бэн гулять по гальке на берегу океана.

Во дворе роддома тоже было пустынно. Я ехала слишком быстро, тормозить не получалось, я целилась в парковку велотакси, но врезалась в тротуар и оказалась на земле. Оглушенная, я поднялась и оставила велосипед валяться там, где он упал. На балконе палаты, на первом этаже роддома, стояла женщина в халате. Она смотрела на меня и невозмутимо курила.

Я вскарабкалась по ступеням 77-го отделения, порылась в сумке в поисках ключей, разумеется, не нашла их, потому что они затерялись в бардаке. Сквозь стеклянную дверь я увидела свет. В субботу? Я повернула ручку и вошла.

Свет горел в конторе Алины. И в зале ожидания, и в кабинете для консультаций было пусто, но ноутбук Кармы был открыт. Я вошла. На экране виднелась главная страница BioMedLine, научного поискового сайта. Я часто о нем слышала, но доступ стоил бешеных денег. Матильда Матис уже много раз предлагала мне на него подписаться, но у меня не было времени этим заниматься. Хотя он бы мне очень помог…

Я открыла выдвижной ящик. Память меня не обманула: я нашла в нем две упаковки таблеток от мигрени. Аллилуйя! Я вскрыла одну упаковку, положила две таблетки под язык, это много, но мигрень началась больше часа назад, и, если я хотела остановить боль, нужно было принять две таблетки. Я закрыла глаза и сосчитала до двадцати.

На счете восемь бенгальские огни стали затухать. На счете тринадцать или четырнадцать удары молотка стали тише. На счете семнадцать боль прошла.

Какое чудо эти таблетки. Спасибо, «WOPharma»!

На счете двадцать я открыла глаза. Поле зрения было по-прежнему обрезанным, но я успокаивала себя тем, что через полчаса смогу вернуться домой, не рискуя попасть под колеса автомобилей.

Я сидела за письменным столом, напротив раскрытого ноутбука Кармы. Я даже не помнила, как там оказалась. Чтобы набраться терпения и справиться с оцепенением, которое должно было возникнуть совсем скоро, я в строке поиска на BioMedLine ввела «восстановительная хирургия женских половых органов». Сайт на несколько секунд задумался, затем показал мне десяток ссылок в хронологическом порядке, начиная с самой новой. Разумеется, все ссылки были мне знакомы. С тех пор, как я загрузила последнюю статью (до сих пор ее не прочитала), ничего нового не появилось.

Я начала набирать «мега…», но остановилась. В тот единственный раз, когда я это делала, поисковик не нашел ничего, кроме статьи на сербском языке, а когда я ошиблась и ввела то же самое слово не в медицинском поисковике, то оказалась один на один с сотнями порнографических сайтов.

Я подумала, что пора возвращаться домой, наконец-то смогу поработать с файлами Матильды, но в тот момент, когда я собиралась уйти, на пороге возникла женщина в ночной рубашке и халате.

— Доктор Карма здесь? — устало спросила она.

— Не знаю. Он должен был к вам зайти? Вы из роддома?

— Нет.

Она выглядела совершенно растерянной. Она молча вошла, прошла мимо меня и села на один из стульев для пациентов:

— Я его подожду. Он придет.

При мысли о том, что я уйду, оставив эту женщину одну в кабинете, мне стало неловко. Я закрыла за собой дверь и повернулась к пациентке:

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

Она растерянно посмотрела на меня, ее рот странно скривился, и она пробормотала:

— Не знаю. Возможно. Обычно я говорю с доктором Кармой. Он меня хорошо знает.

— Если бы вы объяснили, я бы…

— Меня изнасиловали.

Она произнесла это шепотом, стыдливо опустила голову и скрестила руки на груди, как будто защищаясь от холода. Я подождала несколько секунд, затем мои рефлексы взяли вверх, и я спросила:

— Когда это произошло?

— Вчера вечером.

— Кто это сделал?

— Мой муж. Он — чудовище.

— Вас уже осмотрели?

— Нет.

— Желательно это сделать. Думаю, доктор Карма вам говорил.

— Да, он сказал, но я не хочу. Я больше не хочу, чтобы ко мне прикасался мужчина, — сказала она, подняв глаза, чтобы проследить за моей реакцией.

— А если… если вас осмотрит женщина?

Она подняла голову:

— Женщина… врач?

— Да.

Она указала подбородком на меня:

— Вы?

— Если хотите, я.

Она пожала плечами:

— А зачем?

— Если вы хотите предъявить иск, провериться на инфекции, которые он мог вам передать…

— Мне это безразлично. Я больше не хочу жить, — сказала она тоном усталой и отчаявшейся женщины.

У меня в глазах больше не сверкали бенгальские огни, но в голове зажегся сигнал тревоги. Эта женщина в опасности. Откуда она пришла? Должно быть, ее положили в одну из палат роддома.

— Вы хотите выдвинуть обвинение против вашего обидчика?

— Зачем?

Что значит «зачем»?

— Чтобы помешать ему повторить свой поступок, — сказала я, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. — Чтобы наказать его за то, что он сделал.

— У меня нет доказательств… Его слово против моего.

Я прикусила губу. Общаться с изнасилованными женщинами я не умела, я не представляла, что они пережили, я всегда думала, что со мной такое точно не случится.

Мигрень прошла, но стали проявляться побочные эффекты таблеток, и прежде всего сонливость. Если я хочу сделать для этой женщины хоть что-нибудь, нужно поторопиться. Через полчаса уже ничто не помешает мне свернуться калачиком в кресле и заснуть.

— Простите, что задаю вам вопросы, но… он пользовался презервативом?

Она плотно закрыла глаза и заломила руки:

— Зачем вы заставляете меня переживать все заново?

— Мне очень жаль, я не хотела вас мучить…

Она раздраженно рассмеялась и встала:

— Все так говорят! Кто сказал, что вы другая? Я прекрасно знаю, что нужно сделать, чтобы положить конец всем этим страданиям!

Несмотря на окутавший меня туман, я запаниковала. Если я ее отпущу, она уединится в темном углу, может быть в подвале, привяжет пояс от халата к трубе, затянет вокруг шеи петлю, соскользнет на пол, очень мягко, чтобы не было больно, воздуха станет не хватать, она потеряет сознание и…

Я тоже поднялась, подошла к ней и коснулась ее тощей руки:

— Позвольте мне о вас позаботиться.

— Никто никогда обо мне не заботился, — сказала она.

— Даже доктор Карма?

Она мотнула головой: «нет».

— Думаете, вы сможете что-то для меня сделать? Думаете, вы сможете мне помочь?

— Да, если вы мне доверитесь…

Она посмотрела на меня глазами, полными надежды:

— Правда? Что я должна сделать?

Я старалась выиграть время:

— Осмотреть вас действительно необходимо, потому что, чем больше времени проходит, тем труднее выявить основные детали…

Она встревоженно отшатнулась в сторону:

— Вы не сделаете мне больно?

— Нет. Я буду очень осторожна.

Она подумала и кивнула.

Я указала на половину для осмотров:

— Не могли бы вы присесть?

Я натянула халат. Фотоаппарата у меня с собой не было, но я порылась в сумке и нашла мобильный. Все же это лучше, чем ничего.

— Я начну не с гинекологического осмотра…

Я повернулась к ней и увидела, что она уверенно взобралась по ступенькам лесенки, села на край гинекологического кресла и резко легла на спину. Широко разведя ноги, она положила их на подставки и протянула руки к краю стола, чтобы захватить маленькую подушку, которую подсунула себе под голову.

— Давайте начнем, — сказала она.

Раз ей так хочется…

Я опустила телефон в карман халата и перешла на половину для осмотров. Помнится, в одном из больших выдвижных ящиков были комплекты для судебно-медицинского осмотра. Я достала один из наборов, положила его на передвижной столик и намылила руки.

— Как вас зовут? — спросила я, чтобы выиграть время.

— Жермена.

Я с трудом сдержала улыбку. Знаю, у меня имечко тоже странное, но зваться Жерменой мне бы не хотелось.

— У вас есть дети?

Она отрицательно покачала головой и сдержала рыдания:

— Слава богу…

— Мне очень жаль.

— Ничего, вы ведь не знали. Вы очень милая…

Я натянула перчатки и не торопясь подошла к столу. Я осторожно приподняла ночную рубашку и обнажила ее бедра. Они были всего раза в два толще ее рук и все покрыты синяками. Я заметила синяки и внизу живота и на лобке, который она недавно брила. Я положила руки ей на живот, чтобы показать, что не сделаю ей больно.

Она заплакала и так крепко сжала бедра, что они судорожно задрожали.

— Мне больно.

— Где вам больно?

Она спрятала лицо, медленно раздвинула ноги и кончиком пальцев указала на вульву.

Я обошла вокруг кресла, зажгла хирургическую лампу и направила ее на ее влагалище. Когда она раздвинула ноги еще шире, я села на табурет на колесиках и наклонилась, чтобы как следует все рассмотреть. Ее большие половые губы были немного припухшими, и все.

— Разрывов у вас нет. Это хорошо…

— Хорошо? Как вы можете так говорить? — Она закрыла лицо руками. — Мне больно! Он сделал мне больно! Он вошел в меня насильно, он меня порвал, мне больно, больно, больно!

Чтобы ее успокоить, я положила руку ей на бедро. У меня кружилась голова, перед глазами все расплывалось, мигрень мешала приноровиться, но, если я хотела, чтобы из этого вышел хотя бы какой-то толк, я должна была внимательно ее осмотреть.

— Если вы не против, я введу зеркало…

— А… — сказала она, — вы действительно…

Я повернула голову к столику, чтобы взять зеркало, и внезапно ее ноги взяли мою шею в тиски.

— …такая же, как все остальные.

— Эй!

Мой крик увяз в стене плоти. Я пыталась понять, что происходит, но не могла в это поверить. Как щупальца, ее руки обвились вокруг моего затылка, ноги обхватили мою шею, и хрупкая Жермена, оказавшаяся невероятной сильной, готова была меня задушить, вжав мое лицо в свои половые органы. Хватка ее была настолько мощной, а я была настолько обессилена таблетками от мигрени, что защищаться не могла. В глазах потемнело. Странно, но мне стало смешно: почему она не поступила так с мужиком, который…

Будто сквозь сон я услышала, как открылась дверь, раздались крики, два сухих удара, и щупальца меня отпустили. Я тяжело осела на пол, как мешок с картошкой, в падении звонко ударившись головой о лесенку.

Мне казалось, что вокруг меня огромная толпа, суматоха, я слышала крики, но все это не имело никакого значения, у меня ничего не болело, я думала, что засыпаю, мигрень постепенно отступала…

Швы

Перед глазами двоилось. Как всегда после двух таблеток от мигрени. В поле зрения плавали два светлых пятна. В раю пятно одно, а в аду оно красное… Значит, жива. Хорошо. Но в левом поле зрения два Кармы. Это уже хуже.

Я лежала на гинекологическом кресле на половине для осмотров. Над моей бровью мелькали чьи-то пальцы. Я подняла руку.

— Не двигайтесь, дайте мне закончить.

— Что со мной?

— У вас рассечена бровь. Ничего страшного. Вы по-прежнему прекрасны…

— Я упала?

— Да.

— С велосипеда?

— Здесь, ударились о лесенку. Между бедрами Жермены.

Вспомнила. Я расхохоталась, и меня затошнило. Я села и свесилась вниз, долго икала, но меня так и не вырвало. Карма терпеливо ждал.

Когда тошнота прошла, я снова легла, изможденная и вспотевшая.

— Господин доктор, — сказала я нарочито серьезным тоном, — думаю, мне нужно сменить таблетки…

Он расхохотался и заговорщицки подмигнул:

— Вы часто пьете по две таблетки сразу?

— Когда очень сильно болит. Я знаю, этого делать не стоит…

— Мммм… жизнь — это риск, но в следующий раз, когда будете рисковать, будьте добры, позовите меня. Вы оказались здесь не в самый лучший момент, а я не смог прийти вовремя.

Глаза стали постепенно привыкать к окружающей обстановке. Левым глазом я по-прежнему видела расплывчато. В бою я потеряла линзу. Черт! У меня нет пары запасных.

Я дотронулась до века. Уф. Линза просто съехала набок. Отлично!

— Сколько я была без сознания?

— Час, — сказал он, мягко промокнул тампоном мою надбровную дугу и начал ее зашивать.

— Почему?.. Зачем она?..

— Она вам сказала, что ее изнасиловали, и вы решили поступить согласно судебно-медицинским правилам, да?

— Да.

— Ее не насиловали. Она просто хотела, чтобы вы подошли к ней максимально близко и у нее появилась причина вас убить. Именно так она сделала со своим мужем.

— Она убила своего мужа?

— Нет, пыталась. Вначале он принял это за эротическую игру: они только поженились. Но он мужчина крепкий, и у нее ничего не вышло. По прошествии десяти или двенадцати лет он понял, что это не игра, и отправил ее в больницу.

— В психиатрию?

— Ага.

— Что они сказали?

— Ничего. В больнице она чувствовала себя превосходно. Не понимала, почему она там. Повторяла, что он пытался ее изнасиловать. Говорила, что она лишь несчастная жертва. Она становится опасной лишь тогда, когда врач оказывается менее чем в двадцати сантиметрах от ее половых органов. Поэтому, — добавил он, сгибаясь от смеха, — врачи из психиатрии так ничего не и не поняли!!! — Он вытер глаза. — Когда ее муж попытался им объяснить, что произошло, они ему не поверили. Для них это «садомазохистские отношения, которые супруг не принял». И точка.

— Ее муж — врач?

— Да. Более того, он был ее врачом. Он влюбился в пациентку, ушел из семьи, чтобы жить с ней, а через два месяца после женитьбы она стала предпринимать попытки его убить. Каждый раз одним и тем же способом.

— Когда он…

— Да.

Я машинально закрыла губы тыльной стороной ладони:

— Значит, она сумасшедшая.

— Такой диагноз ей поставлен не был, но да, так можно сказать.

— Почему же она разгуливает на свободе?

— На самом деле она не на свободе. Она — пациентка закрытой палаты, там, внизу.

— Мадам Х…

— Да, — сказал он, делая последний узелок и обрезая нитку. — Здесь вы пока новенькая.

Пока она клал иглу на поднос и стягивал перчатки, я повернулась на бок и спустила ноги с кресла.

— Вы уверены, что хотите встать?

— Да. Мне нужно идти.

Я неподвижно сидела на краю кресла и пыталась удостовериться, что мир перед моими глазами не вертится.

— Как она выбралась из палаты?

— Как всегда. Дождалась, пока человек, который за ней следит, потеряет бдительность. Аиша устала, заснула, Жермена воспользовалась этим, стащила у нее ключи и выбралась из палаты. К тому моменту, как я обнаружил вас в ее объятиях, ее искали уже три четверти часа по всей больнице. Потом я почему-то подумал, что она может быть здесь. Она постоянно требует меня, но не видела меня уже неделю.

У меня болела шея.

— Это моя ошибка. Мне не следовало приходить сюда сегодня утром.

Он погладил бороду, покачал головой, снял очки и протер глаза:

— Нет. Вы не знали. Вы ее никогда не видели, вас никто не предупредил. Она убегает не в первый раз. Я должен был отвести вас к ней и все вам объяснить. Но я торопился… недостаточно вам доверял, все откладывал. Я был неправ, и это едва не стоило вам жизни. Здесь за все отвечаю я, а не вы. Из-за меня вы оказались в опасности.

Я в очередной раз поразилась, с каким спокойствием он критиковал себя. Он не каялся, просто констатировал факт. И в этой констатации одновременно были и грусть, и замешательство. Но не было ни чувства вины, ни сетования.

— Почему она в маленьком отделении? — спросила я, спустившись с кресла и нетвердой походкой подойдя к шкафу.

— Потому что больше поместить ее некуда. Она не психопатка, транквилизаторы на нее не действуют, раз она не засыпает. Жажда убийства у нее не пропадает. И если у нее не получается задушить бедрами мужа, она вполне может открыть газ или поджечь занавески.

— Ему надо хотя бы развестись!

— Он не хочет.

— Он такой же сумасшедший, как и она!!!

— Он ее любит.

На это мне было нечего ответить. Какая бессмыслица…

— Я его давно знаю. Когда он рассказал мне о том, что с ним произошло, об этом не знал никто, кроме врачей психиатрического отделения. Ему было слишком стыдно. Я выразил желание на нее взглянуть. Он отвел меня к ней и оставил нас наедине. Она разыграла со мной такой же номер, что и с вами, рассказала, что муж ее насилует, что у нее там все болит… и так далее. Я ей подыгрывал, пока она не попыталась свернуть мне шею.

— Как вам удалось… спастись? — спросила я, вздрогнув.

— Когда человек предупрежден, он не станет бросаться… в пасть волку.

— Да…

— У меня была пустая палата, я предложил оставить ее там. Вопросов никто не задает. Он навещает ее каждый день. Отчаянно пытается узнать, есть ли другие подобные случаи, какое лечение применялось, и пробует его на ней. Однако до сих пор ни одно лечение не помогло.

— Как давно она уже здесь?

— Четыре года. — Он вздохнул. — Если руководство больницы догадается о том, что она здесь делает, думаю, ее быстро выставят за дверь. К счастью для нас, происходящее в маленьком отделении никого не интересует. Для руководства оно как бы и не существует вовсе…

Я сняла халат и взяла сумку и ключи.

— Куда вы пойдете в таком виде? — удивленно спросил он.

— Домой.

— Вы на машине?

— Нет, на велосипеде.

— Я не отпущу вас в таком состоянии.

Я почувствовала, что с меня хватит. На глаза навернулись слезы.

— Я едва… не подохла между бедрами сумасшедшей… Я хочу домой.

— Где ваша машина?

— На улице. Аккумулятор сел.

— Хорошо, значит, она может постоять там до понедельника. Я вас провожу.

Он надел пальто поверх халата и вытолкнул меня из кабинета.

Он ехал быстро, и его колымага тряслась и дребезжала, как старая развалюха. Я ждала, что она вот-вот рассыплется. Когда он остановился возле моего дома, я спросила:

— Вы знаете мой адрес?

— Я умею читать. Когда вас направили ко мне, мне дали ваше дело. — Он достал что-то из кармана. Это была начатая упаковка с таблетками. — Возьмите, чтобы не возвращаться во второй раз. — И внимательно на меня посмотрел: — Все в порядке?

— Нет, но я часик постою под душем, потом лягу в постель, и если вы больше никогда не будете вспоминать об этой истории, я буду считать, что это была галлюцинация, вызванная мигренью.

— Как пожелаете, — невозмутимо сказал он.

Войдя в квартиру, я бросила сумку на пол, сняла кеды и плащ, вошла в ванную, встала под душ и открыла кран, лишь позже осознав, что забыла раздеться.

И только тогда наконец я заплакала.

Сотрудничество

Когда меня разбудил телефон, было почти три часа дня. Во рту все онемело, но побочные эффекты мигрени исчезли, а головная боль превратилась в отдаленное воспоминание. В отличие от сеанса греко-римской борьбы с Жерменой…

— Этвуд! — сказала я, сняв трубку.

— Дорогая! Наконец-то я до вас дозвонилась!

Матильда… Вторая гарпия за один день!

— Вы не забыли, что во вторник у нас собрание?

Да, Галло мне напомнил.

— Конечно… Все будет готово, я как раз работаю над материалами.

— Не сомневаюсь. Что вы делаете сегодня вечером?

— Э… ничего, по-моему.

— Приглашаю вас на ужин. Давайте немного поболтаем о собрании?

— Мне бы очень хотелось, но только где-нибудь недалеко… Маленький ресторан в лесу, в котором мы были в прошлый раз, очень хорошо, но я слишком много выпила, и на обратной дороге едва не… Ах, хотя сейчас у меня машины нет, она осталась около больницы.

— Я закажу вам такси. Половина восьмого подойдет?

— Да… — Значит, у меня четыре часа, чтобы просмотреть ее материалы и подготовить хотя бы какой-то отчет.

Я выключила мобильный и откинула одеяло. Мне было жарко. Я спала в спортивном костюме, который он надевал, когда мы вместе бегали, и который надел на меня, когда я пришла домой с ужасной температурой, а потом подогрел мне чашку супа или грога. Я положила этот костюм в свои вещи…

Поначалу я рассердилась на себя за свою слабость, а потом пожала плечами: ну и что с того? Мне в нем уютно — и пошла варить кофе.

Пока включался компьютер, я пила кофе, стараясь не обжечься, и вспоминала странные отношения, которые связывали меня с Матильдой Матис. Мы были знакомы почти четыре года. Я только стала интерном гинекологии, она была коммивояжером гинекологических товаров «WOPharma». Когда она шла, все взгляды были прикованы к ней, и в акушерской клинике я была единственным врачом, который не стремился с ней переспать. Постоянное внимание окружающих ей не мешало, и я подозреваю, что она в рамках своего личного исследования перепробовала многих интернов и заведующих обоих полов. Это меня не касалось, но я сразу стала ее остерегаться и на протяжении нескольких месяцев старательно ее избегала. Однажды она вошла в кабинет интернов и протянула мне картонную коробку:

— Наше американское издательство только что это опубликовало. Я подумала, что вам будет интересно.

Это был краткий курс по гинекологической хирургии, отлично проиллюстрированный. В нем содержались самые последние статьи лучших специалистов в этой области.

— Здесь есть огромная глава о пластической хирургии, — сказала она тоном человека, который приглашает тебя в круиз.

— Кто вам сказал?..

— Что вы хотите специализироваться? Здесь все об этом знают. Многие ваши коллеги постоянно отпускают по этому поводу непристойные шуточки.

— Догадываюсь, — злобно ответила я. — На гинекологическом отделении любят попиз**ть.

Она расхохоталась. Лишь спустя мгновение я поняла невольную игру слов и тоже рассмеялась. С того дня мы немного… сблизились. Я радовалась тому, что кто-то наконец серьезно отнесся к моему желанию специализироваться на пластической хирургии, и если первым таким человеком стала коммивояжер, то это как нельзя лучше характеризовало мракобесие этой среды.

Следующие несколько лет я периодически встречалась с Матильдой, два или три раза в триместр. Она приходила в отделение, приглашала меня на чашку кофе или на обед, приносила статьи, документы, только что опубликованные книги по хирургии половых органов. Потом стала приглашать меня на коллоквиумы, чаще всего европейские. Затем настала очередь более отдаленных стран — Канады, Таиланда, Японии. Пока я проходила стажировку по пластической

хирургии, она убедила начальника, Жирара, не только отправить меня с ней на большой международный конгресс в Австралию, но и позволить мне сделать доклад о двух молодых африканках, которым я исправляла иссечения. Тот факт, что «WOPharma» берет на себя все наши расходы, убедил Жирара окончательно. Что до меня, то я очень гордилась тем, что обошла интернов постарше — все они были мужчинами, — а особенно возможностью представить свою работу публике, съехавшейся со всего света. В благодарность за это я всегда соглашалась, когда Матильда просила меня оживить регулярные курсы для местных врачей общего профиля. Я сразу предупредила ее, что не буду говорить о товаре, производимом ее лабораторией. Она сказала, что это не вопрос: это ее работа, а не моя. Она была заинтересована в моей максимальной объективности и свободе.

Странно, но она ни разу не спросила меня о моем «призвании», до того вечера в декабре прошлого года, когда повела меня в очень престижный ресторан в государственном лесу Турмана. Сидя за окороком косули (я всегда испытывала слабость к мясу, а поскольку я совсем не набираю вес, мне плевать на калории) и сжимая в руке бокал «Марго», я поняла, что Матильда выбрала это место и время не случайно. За несколько дней до этого я сообщила ей, что буду добиваться — и, скорее всего, добьюсь, ведь тогда я еще верила в Деда Мороза, — должности заведующей гинекологической клиникой Бреннса. Тогда я наконец смогу специализироваться на восстановительной хирургии гениталий.

— Когда вы об этом заговорили, у меня сразу возник вопрос: почему именно эта специализация? — спросила Матильда. В ее глазах не было ни грамма нездорового любопытства, которое я обычно наблюдаю в глазах своих собеседников.

* * *

Когда она задала мне этот вопрос, я еще не придумала той формулировки, которую вчера отверг Карма. Однако незадолго до этого мне позвонила подружка-интерн из педиатрии, которой срочно требовался совет хирурга. Дело касалось новорожденных. Первый, мальчик, родился с микропенисом, а у второго, девочки, не было влагалища. Их родители были в смятении и очень беспокоились, и кто-то рассказал им о восстановительной хирургии.

Эта девушка-интерн позвонила мне, поскольку — частично благодаря поддержке Матильды — в УГЦ я была на очень хорошем счету и, очевидно, единственная не испугалась открыто поговорить на эту тему с родителями, не прячась за летучки или собрания псевдокомитета по этике. Поговорив с интерном, я отправилась на встречу с родителями обоих детей, которым предложила прийти вместе, поскольку они друг друга знали. Мы разговаривали целую вечность.

— Большинство хирургов будут настаивать на операции. Хирурги для этого и предназначены, правда? Разве это в интересах вашего ребенка? Не думаю. Прежде всего, потому, что сейчас вашему мальчику совсем не нужен пенис длиной двадцать сантиметров, пенис нужен ему только для мочеиспускания, его чувствительность кажется мне нормальной (у него возникала эрекция при малейшем контакте, как у всех новорожденных мальчиков). Процесс роста не завершен, ему еще расти и расти, и точный размер своего пениса он узнает, только когда вырастет. Множество мужчин с коротким пенисом обладают нормальной сексуальностью и могут иметь детей. Но если он решится на операцию, он всегда сможет ее сделать. Что касается вашей девочки, УЗИ показало, что у нее есть матка, следовательно, у нее будут месячные, но только по достижении половой зрелости, то есть — даже если она созреет очень рано — не раньше восьми или девяти лет. За это время возможности пластической хирургии вырастут. Сегодня для них обоих хирургическое вмешательство будет носить исключительно косметический характер и может вызвать драматические последствия, такие как потеря чувствительности, проблемы с рубцеванием и так далее. Вам нужно время, чтобы тщательно все обдумать. Время вам понадобится также для того, чтобы узнать больше об анатомических вариациях половых органов, таких, какие обнаружились у ваших детей. Не торопитесь, наблюдайте за тем, как они растут, любите их. Сейчас им нужна ваша любовь, а вовсе не хирургическое вмешательство.

Эту речь я произнесла на одном дыхании, мне не нужно было долго размышлять, поскольку это был единственный, на мой взгляд, уместный ответ. (Я этого не сказала, но много об этом думала: большинство хирургов склонны считать себя Богом, а среди пластических хирургов таких людей еще больше. Я отлично помню, как слышала по радио: координатор одной из первых прививок в руку сказал, что «мог бы привить даже мужские яички». Этот комментарий привел меня в ярость и убедил в том, что таких людей нужно по возможности держать от профессии подальше.) Родители выслушали меня и, надеюсь, успокоились, тем более что я женщина. Вероятно, они решили, что из-за этого я отнеслась к их проблеме особенно чутко. Разумеется, это никак не было связано с моим хромосомным полом, но выводить их из заблуждения я не стала. Однако это заставило меня задуматься о том, каким колоссальным влиянием и властью я обладаю, а поскольку я хирург, я могла упражняться на отчаявшихся родителях, убеждая их согласиться на срочное вмешательство или, напротив, успокоив их и объяснив, что они могут подождать.

* * *

Итак, когда Матильда Матис задала мне этот вопрос, я ответила:

— По-моему, прежде чем прикоснуться к человеческому телу, нужно подумать о последствиях, но, к несчастью, слишком многие хирурги сначала отрезают, а потом думают.

— Это касается всех хирургических вмешательств, разве нет?

— Да, но необязательное удаление аппендикса влечет за собой совсем не такие трагические последствия, как неовагина у грудничка, правда? Согласно статистике частота появления на свет детей с половыми органами, «не соответствующими канонам», составляет от одного на тысячу до двух на сотню, при этом сразу после рождения их жизни ничто не угрожает. Однако многие педиатры и хирурги спешат «нормализовать» ситуацию, не посоветовавшись с теми, кого это касается в первую очередь.

— Но ведь невозможно спросить у грудничка его мнение…

— Да, но можно проинформировать родителей, не приставляя к их горлу скальпель, и сказать им, что нужно подождать, пока их ребенок станет достаточно взрослым, чтобы выразить свое мнение. Он же не навсегда останется грудничком. Ведь детей предподросткового возраста не заставляют рассказывать о своих сексуальных пристрастиях. Следовательно, нет ничего скандального в том, чтобы дождаться периода созревания и чтобы дети промежуточного, третьего, пола сами решали, что им делать со своим телом.

Матильда задумчиво покачала головой и сказала:

— А если бы было возможно… скажем… «гармонизировать» половые органы «промежуточного» грудничка нехирургическим способом?

Она знала, что делает. Это а если? сразу привлекло мое внимание.

— Это был бы колоссальный прогресс, но я не понимаю, как…

— «WOPharma» разрабатывает гормональную методику клеточной стимуляции, которая позволит создать ткань половых органов из клеток-штаммов донора.

— Я думала, что разведение клеток-штаммов запрещено?

— Во Франции. Но наши исследовательские лаборатории разбросаны по всему миру…

— Это не позволяет вам пользоваться данной методикой во Франции.

— Нет, но один из наших соседей это не запрещает…

— Вы хотите сказать, что эта техника уже была испытана на новорожденных?

Матильда была профессионалом. Она поставила стакан, пробормотав, что и так сказала уже слишком много, нарушила договор о неразглашении, что, если кто-нибудь узнает о том, что она мне только что сказала, ее карьера окажется под угрозой. Она мне, конечно, доверяет, но предпочла бы на этом остановиться. Понимаю ли я? Конечно, я понимала, и, конечно, ее беспокойство тотчас же разбудило во мне чувство вины, и я стала делать все возможное, чтобы успокоить ее, и пообещала, что никому ничего не скажу.

На обратном пути, когда мы сидели на заднем сиденье такси, она откинула голову на подголовник и сказала:

— Вам было бы интересно участвовать в исследовании, о котором я говорила?

Я повернулась к ней:

— Да, но в качестве кого? Я пока еще не имею права заниматься практикой за пределами Франции…

— В данный момент речь идет не о практике, а об участии в анализе данных, собранных в ходе исследования. Если результаты получатся убедительными, «WOPharma» соберет все необходимые разрешения на использование данной техники во Франции. На это уйдет два-три года, но к тому времени…

— Да, я уже получу должность руководителя клиники. Я буду в списке номинации лечащих врачей больницы.

— Или в списке агреже…

— В этом я сомневаюсь, — ответила я, качая головой. — Места очень дорогие, нужно быть любимицей начальника. А я не по этой части…

Откинувшись на сиденье такси, Матильда наполнила воображаемым шампанским два воображаемых бокала, протянула один мне и, подняв свой, посмотрела на меня взглядом, полным обещаний:

— Если у начальника хороший советчик, он талантливую сотрудницу не упустит.

Через несколько дней она назначила мне встречу в своем кабинете и представила меня своему начальнику, директору «WOPharma» в центрально-западном регионе. Начальник, высокий, сухопарый, лысый мужчина — его внешность напомнила мне русских киллеров в низкопробных шпионских боевиках, только этот говорил с сильным южным акцентом, — официально предложил мне поработать независимым экспертом и поручил проанализировать результаты исследования, которое только что завершилось. Он протянул мне договор, составленный по всем правилам, в котором содержались драконовское условие о неразглашении и чек на очень большую сумму.

— Это только первый платеж. Мадемуазель Матис передаст вам второй, на такую же сумму, когда вы представите нам ваши заключения, в феврале будущего года. Третий чек, равный общей сумме двух предыдущих, вам передадут при принятии заключения экспертизы, в июне.

Я никогда не видела — а тем более не получала — столько денег за один раз, но совершенно не знала, что с ними делать. Меня интересовал не чек. Меня интересовала возможность приобрести через несколько лет технику для проведения восстановительных операций, которая позволила бы мне заниматься своей профессией так, как я мечтала.

Подписывая договор, я подняла голову, как будто ища одобрения. Матильда сидела в соседнем кабинете, смотрела на меня через стеклянную перегородку и улыбалась.

Доклад

На флэшке, которую Матильда вручила мне несколько недель назад, не было аббревиатуры «WOPharma», как на тех, что она горстями раздавала интернам больницы.

— Так будет лучше, — объяснила она. — На этой флэшке конфиденциальные данные, и я бы не хотела, чтобы она бросалась в глаза.

— Вы мне ее доверяете?

— Конечно, — ответила она с придыханием, последствия которого я нередко замечала в глазах — и ниже пояса — врачей, предусмотрительно занявших места в кабинете для собраний в те дни, когда она приходила представлять свой товар. — Конечно, я вам ее доверяю. А вот пароль, — добавила она, подошла ко мне и прошептала его мне на ухо.

— Судя по всему, вы мне полностью доверяете.

— Не совсем, моя дорогая, но вы подписали договор о неразглашении…

Мерзавка.

Я вздрогнула, вернее встряхнулась, прогоняя воспоминание об этом голосе, и сосредоточилась на экране.

На флэшке хранились данные сотни медицинских случаев, собранных на всей территории Франции, но обработанных в одной из европейских стран, которая осталась неназванной. Критерии отбора были очень строгими: в акушерских клиниках, принявших участие в исследовании, с самого рождения велось наблюдение за новорожденными с анатомической вариацией внешних половых органов, способной вызвать сексуальные проблемы или проблемы с репродукцией в период полового созревания или во взрослом возрасте. Исследование затрагивало лишь случаи внешних доброкачественных патологий: аномалии больших половых губ, агенезия[40]мошонки, микропенис и т. д. Дети с более глубокими, хромосомными (XXY, XO, XYY) или анатомическими (вагинальная агенезия, псевдогермафродитизм) аномалиями не исследовались.

А остальные? Новорожденные, у которых есть все, что надо, там, где надо, но которые совсем не такие, как все?

Через несколько часов после родов родители получали не только психологическую поддержку — в соответствии с рекомендациями медицинского консенсуса с тех пор, как в Сан-Франциско в 2004 году вышел отчет Комиссии по правам человека, — но и полную информацию о состоянии ребенка, возможностях лечения, цели исследования, природе изучаемого метода и о его действии. Родители, согласившиеся на то, чтобы их ребенок был включен в исследование, подписывали соответствующий документ. После того как хромосомный пол ребенка подтверждался анализом ДНК, клетки-штаммы, извлеченные из его костного мозга, осваивались в специальной сфере, разработанной филиалом генетической инженерии «WOPharma». После того как все данные об их аномалии были получены, наставал черед компьютерного моделирования подлежащих восстановлению структур в формате 3D. На основе этого моделирования другое отделение лаборатории разрабатывало синтетические протезы, задача которых — «поддерживать» освоенные клетки. Через несколько недель новая ткань, созданная из клеток ребенка, пересаживалась на один или несколько органов с аномалиями. Цель исследования заключалась в том, чтобы показать, что через несколько месяцев после пересадки у ребенка происходит развитие половых органов, анатомически близких к «нормальным». Или тем, что обыкновенно считаются таковыми.

Если все так и было, то данный метод приведет к колоссальному медицинскому прогрессу не только для людей промежуточного, то есть третьего, пола, но и для всех пациентов, которым требуется восстановительная хирургия из-за ран, ожогов и болезней, вызванных опухолями.

* * *

Работа, которую мне доверила Матильда, заключалась в том, чтобы обобщить результаты трансплантаций за последние пять лет.

Она не просила меня оценить качество исследования или наблюдений, а просто обобщить данные, которые хирурги передали в лабораторию.

В каждом медицинском случае файл «Наблюдения / Заключения» занимал максимум одну или две страницы. В договоре о неразглашении было черным по белому написано, что я не могу — ни под каким предлогом — делать копии, печатные или цифровые, полные или частичные, переданных мне документов. Будет очень непросто открывать сотни файлов и работать с ними одновременно.

Я подумала пару секунд и решила скопировать содержание всех наблюдений. Ничего не вышло. Видимо, пароль был хорошо защищен, и из документов я не могла ничего извлечь. Плохо! Для составления письменного отчета это крайне неудобно.

Если только не… Да. Система безопасности разрешила мне создать дополнительный файл внутри ключа, и я могла скопировать из него все что угодно. Именно в этом документе я и буду писать отчет — в единственном экземпляре. Чтобы передать его Матильде, мне придется отдать ей этот ключ. Ни один оригинальный документ исследования мне на своем компьютере сохранить не удастся.

Я пожала плечами. Нельзя упрекать лабораторию в том, что она принимает меры против промышленного шпионажа. В любом случае, паранойя по поводу безопасности Матильды Матис и ее работодателя меня не волнует. Мне интересно узнать, является ли данный метод пересадки тканей эффективным.

* * *

Два часа спустя я оторвалась от чтения со смешанным чувством растерянности и разочарования.

В большинстве заключений хирургов говорилось о том, как пациенты переносят пересадку, об отсутствии осложнений и хорошей жизнеспособности пересаженных тканей в течение года после пересадки. И все. Я не увидела ни одного сравнения нового метода с методами, которые использовались прежде. Отсутствовал контроль более давних пациентов (некоторых оперировали семь лет назад), который бы показывал, развивались ли пересаженные ткани гармонично с другими. Кроме того, ни одного пациента не спросили о том, причиняют ли новые органы ему неудобства. Короче говоря, единственное, что я извлекла из этих наблюдений, — так это то, что метод, разработанный «WOPharma» (очевидно) в течение года после вмешательства, не представляет для грудничков никакой опасности. Но о его эффективности не было сказано ни слова.

Наверное, стоило изучить все файлы, но я сомневалась, что в тех, что я не прочла, содержалось что-то новое.

Раздраженная и разочарованная, я встала, включила компьютер и пошла варить кофе.

Была почти половина шестого. Не надо бы пить кофе в это время, я не засну до трех утра, но мне плевать. Я все утро была такая сонная, что мысль о том, чтобы немного взбодриться, меня даже успокоила.

Вернувшись в гостиную, я заметила, что лампочка на ноутбуке мигает.

Я раскрыла ноутбук. На экране стали одно за другим появляться сообщения.

FK77. Вы свободны?

FK77. Если не боитесь, я хотел бы предложить вам ответить на вопросы интернет-пользователей о контрацепции, с 20 до 22 часов. Дайте знать, как получите это сообщение. Если вы неважно себя чувствуете, тоже дайте знать.

FK77. Хорошо, думаю, вы спите. Отдыхайте.

FK77. До скорой встречи.

Я склонилась над клавиатурой.

Djinn@Wood. Вы еще здесь?

Через несколько секунд он ответил.

FK77. А, вы не спите?

Djinn@Wood. Нет. Я поспала, мне уже лучше.

FK77. Не могли бы вы заступить на смену на час или два?

Я просидел перед экраном весь вечер, но у меня срочный вызов, мне бы хотелось удалиться на пару часиков.

Я подумала мгновение.

Djinn@Wood. Почему бы нет? Я ничего не планировала, выходить сегодня вечером никуда не хочется.

Кто знает, может, мне будет интересно?

FK77. Спасибо, вы окажете мне большую услугу.

Он быстро объяснил, чего от меня ждет (отвечать на вопросы как можно более простым языком) и как зайти на форум.

FK77. Советую зайти на сайт www.lecorpsdesfemmes.com и прочитать уже имеющиеся там вопросы и ответы. Тогда вы, так сказать, попадете в тон.

Djinn@Wood. О.К.

FK77. Если с ответом возникнут трудности, не торопитесь. Посоветуйте им прийти на прием к врачу. Или оставьте мне сообщение, я отвечу позже. Я дам вам знать, когда вернусь.

Djinn@Wood. О.К. Можете на меня рассчитывать.

FK77. Знаю. Спасибо.

Меня вдруг бросило в жар. Я встала открыть окно и облокотилась о перила балкона. Стояла чудесная погода, хотя была уже почти ночь. Я оставила окно открытым, вернулась к компьютеру, устроилась на диване и, с чашкой кофе в руке, зашла на сайт.

Статьи

Сайт напоминал маленький журнал. По обе стороны от заголовка (Женское тело — интерактивный сайт) были вывешены две фотографии. Слева — Франц Карма, более волосатый и бородатый, чем сейчас, держал в руке стетоскоп и улыбался как Мефистофель. Справа в объектив улыбался мужчина лет тридцати, гладко выбритый, с короткими волосами, в круглых очках. Если портрет Кармы был саркастичным и провокационным, то в улыбке этого мужчины сквозила нежность, и она была направлена на человека, держащего объектив.

На главной странице сайта, в колонке слева находились обычные ссылки, размещенные более или менее логично.

→ Кто мы?

→ Политика Женского тела (прочтите, прежде чем нам писать)

→ Написать нам

→ Юридическая помощь

и т. д.

Основная зона, занимавшая три четверти страницы, делилась на три большие рубрики, под которыми громоздились заголовки статей.

Контрацепция и гинекология

Таблетки, пластырь и вагинальное кольцо / Менструации, цикл, фертильность / ВКС («спираль») / Прогестиногенный имплантат / Контрацепция: вопросы — ответы / Презервативы и срочная контрацепция/Рак шейки матки и прививка против СПИДа

# Таблетки: как их принимать? Что делать, если забыли принять таблетку? (статья дополнена Бруно Саксом и Францем Кармой)

# Все, что вы хотели узнать о медном ВКС («спирали») — Оливье Мансо и Франц Карма

# Имею ли я право на стерилизацию? — Бруно Сакс

# Прогестиногенная контрацепция: таблетки, имплантат или ВКС? — Франц Карма

Другие статьи…

Медицинское насилие над женщинами

Обращение к закону / Уважение врачей к пациенту / Определение насилия и насильственных актов, совершаемых вышестоящими лицами

# Аборты, производимые некомпетентными врачами, — Франц Карма (на основании восьми медицинских случаев)

# Акты насилия во время родов — Оливье Мансо, Джеки Коллино и Франц Карма (на основании десяти медицинских случаев)

# Гинекологический осмотр по принуждению — Саломея Вивиана и Марк Заффран (в ответ на вопросы пользователей Интернета)

# Незаконная стерилизация женщин с физическими недостатками на юго-западе в 80—90-х годах — Саломея Вивиана

Другие статьи…

Любой пол — в природе вещей

# Сменить пол — книга Александра Огст-Мерей и Стефании Нико

# Манифест людей третьего пола города Турман — коллективный труд

# Хирургия, которой подвергаются младенцы третьего пола: причинение уродства в духе ритуального обрезания — Эмма Марксон (врач общего профиля, Турман)

# Сексуальность — Андре Солаль (профессор сексологии, Турман)

Другие статьи…

Медицина, пациенты, целители

# Как лечить своего врача — фантазия Оливье Мансо, Бруно Сакса и Франца Кармы (1983)

# Школа целителей: первые лекции — Бруно Сакс (Монреаль)

# Доверие и тайна в отношениях между врачом и пациентом — Кристоф Блум (профессор патологии внутренних болезней и этики, Турман)

# Перечитывая «клятву Гиппократа» — Базиль Грей (врач общего профиля, Турман)

Другие статьи…

Целители обучающиеся, целители невостребованные

# Больнично-университетская французская каста — враг системы здравоохранения — Кристоф Блум, Бруно Сакс, Андре Солаль (Турман)

# Женщины и семейная медицина — Сандрин Тери (семейный врач, Монреаль)

# Врачебное исполнение во Франции: засилье индустрии — Кристиан Леманн (врач и писатель)

# Французским медсестрам пора взбунтоваться — Андреа Дюпланти (специалист по медицинской этике, Монреаль)

Другие статьи…

Вклады и мнения

# Быть женщиной и не быть матерью — Мона Шолле

# Имею ли я право любить секс и при этом не казаться нимфоманкой? — Алина К.

# «Клуша» и активистка: сравнительное изучение женских образов во французских и американских сериалах — Виолетта Мориарти

# Павлин и баба — новелла Марсии Франкс

Другие статьи…

Делиться знаниями

# Зачем нужны месячные?

# ЭКО: руководство к эксплуатации и ловушки, которых можно избежать

# Эндометриоз: самодиагностика, лечение и… как помешать врачу нанести пациенту вред

# Клонирование: реальность, мифы и фантазии

Другие статьи…

Справочники и источники

# Лучшие французские врачи по версии Национальной ассоциации женщин за свободный выбор контрацепции (НАЖСВК)

# Хирурги, признанные Французской лигой людей третьего пола

# Роддома и акушеры, подписавшие устав о «вспомогательных» родах

# Справочник акушерок, принимающих роды на дому

Другие статьи…

Поборов желание немедленно прочесть все статьи, я нажала на ссылку

ФОРУМ вопросы/ответы

Полифония

Делись тем, что знаешь: тебе это вернут стократ.

Здравствуйте!

Я пишу вам потому, что я немного в панике. Семь недель назад я бросила пить таблетки (сейчас 20 февраля), и у меня до сих пор не начались месячные. Последний сексуальный контакт у меня был 30 декабря, с презервативом и таблетками. Но я все же сделала два теста на беременность, когда задержка была три недели, они оказались отрицательными. В декабре у меня месячные были; тогда я еще пила таблетки, так что забеременеть не могла, но я все равно сделала тесты на беременность, чтобы быть уверенной, потому что я паникую по поводу всей этой контрацепции. Мне почти 20 лет (через два месяца), и я пила таблетки три года. Мне сказали, что к гинекологу я смогу попасть только через три недели. Мне бы хотелось получить компетентный ответ — что со мной? Почему у меня нет месячных? Когда они начнутся? Что делать, если я захочу снова начать принимать таблетки, а месячные так и не начнутся? Как поступить в случае сексуального контакта, если я захочу воспользоваться контрацепцией в дополнение к презервативу?

Добрый день!

Мне 21 год, и я 5 лет принимала таблетки «Amourett», никаких особых проблем не было. Против мигрени гинеколог прописала мне «Minibaise». Головные боли действительно прекратились, зато за месяц я поправилась на полтора килограмма и у меня болит грудь. Может быть, надо бросить «Minibaise» и вернуться к «Amourett»?

* * *

Здравствуйте!

Мне десять с половиной лет, у меня очень скудные выделения. Это месячные?

* * *

Привет!

21 декабря у меня был незащищенный секс с моим парнем, это был последний день месячных, на следующий день я выпила таблетку экстренной контрацепции, точно не помню когда, но в течение 24–36 часов после акта. После этого в течение шести дней, до 29 декабря, у меня были обильные выделения (через неделю после того, как я не возобновила прием таблеток), и с тех пор месячных не было. Вот мои вопросы.

То кровотечение, которое у меня было, можно ли его считать месячными?

Какого числа мне следует ждать месячных? Мой первый цикл, когда я начала считать, исходя из выделений, которые у меня были после того, как я приняла таблетку?

Помогите мне, пожалуйста, я боюсь забеременеть, я не могу родить ребенка, не будучи замужем: я мусульманка.

Мне действительно очень страшно, помогите, пожалуйста.

* * *

Честно говоря, я ходила уже ко многим врачам, но, думаю, они меня не понимают! Мне 19 лет. В 17 лет я родила ребенка, мальчика. Секс случался нечасто, и я в качестве контрацепции пользовалась «экстренными» таблетками, но этот метод меня подвел: я забеременела. Пришлось сделать хирургический аборт на 7-й неделе и 4-м дне беременности. Кошмар закончился, потому что возобновились месячные

в виде непродолжительных скудных коричневатых выделений, но… все было более или менее нормально. Я знаю одно: ни за что на свете я не хочу снова забеременеть, по крайней мере в ближайшие два года (кроме того, мне делали кесарево сечение и сказали, чтобы я подождала хотя бы три года, потому что раньше не смогу родить вагинально, а это для меня тоже важно!). Сексуальные контакты случаются нечасто (раз или два в неделю), мой партнер (не отец моего ребенка), которого я очень люблю, презервативы не признает (я тоже, потому что люблю острые ощущения). Таблеткам я тоже не доверяю: когда мне было 15 лет, у меня от них были белые выделения, и они уменьшали желание, а для меня это очень важно. Таблетка «следующего дня» тоже не оправдала моих ожиданий, а гинекологи, к которым я ходила, советовали установить спираль (и моя мама тоже) или пользоваться спермицидами. Спермициды мне не подойдут, потому что их нужно наносить заранее, а у меня часто бывают непредвиденные половые контакты. В спирали мне не нравится то, что она может вызвать инфекцию в трубах, а я не хочу оказаться бесплодной в моем возрасте, хотя у меня уже и есть ребенок, я планирую в будущем родить еще. Обильные кровотечения и спазмы я тоже не выношу, они меня пугают. Скажите честно, что мне делать? Мама твердит про спираль, и это нормально, ведь она старая! Гинекологи советуют спермициды, но я вам уже сказала, да и им говорила, что мне они не подойдут! У меня впечатление, что я брошена на произвол судьбы! Умоляю вас, помогите!! Поймите, мне в моем возрасте хотелось бы сначала получить высшее образование, а уж потом забеременеть! Подумайте об этом. Я чувствую себя совершенно одинокой, я в полном замешательстве…

* * *

Я нечасто пользовалась контрацепцией и сделала четыре аборта. Сейчас мне 45 лет, и я очень хочу родить мальчика, потому что у меня две дочки. У меня начались приливы — как правило, по ночам, но не очень часто. Желание не пропало, и во время полового акта я не сухая. Что мне делать? Сейчас я жду месячных, и сразу пойду к гинекологу. Я волнуюсь — смогу ли я родить сына?

* * *

Дорогой доктор Карма!

Прежде всего, большое спасибо за этот сайт, на который я регулярно захожу, спасибо за то, что отвечаете на все наши вопросы, потому что я думаю, что между ожиданиями пациенток и отношением к ним врачей огромная пропасть. Я молодая женщина, мне 28 лет. Полгода назад мне делали лазерные процедуры, убирали кондиломы на шейке матки, вызванные инфекцией ВПЧ[41]. Поискав в Интернете информацию на эту тему, я очень встревожилась, потому что на некоторых сайтах написано, что этот вирус обнаруживается в некоторых разновидностях рака, таких как рак легкого и рак кожи. Когда я задала этот вопрос своему гинекологу, она сказала, что этот вирус может вызвать только рак матки или вульвы, и ничего больше мне не объяснила. Я не знаю, что и думать, я очень-очень волнуюсь, очень боюсь, что у меня через десять лет обнаружат рак легкого, и не могу спокойно спать.

* * *

Здравствуйте, у меня двое детей, порвался презерватив, и я на следующий день, то есть вчера, приняла «экстренную» таблетку, с тех пор у меня нет никакого побочного эффекта, это нормально, и еще, возможно, глупый вопрос — можно ли забеременеть даже выпив таблетку «следующего дня»? Спасибо за ответ.

* * *

Я на первых неделях беременности. Я хочу сделать аборт так, чтобы не ходить в больницу. Какие таблетки я могу принять и как они повлияют на мой организм?

* * *

Я В ПАНИКЕ. БОЮСЬ СТАТЬ БЕСПЛОДНОЙ ИЗ-ЗА «ЭКСТРЕННОЙ» ТАБЛЕТКИ, КОТОРУЮ Я ПРИНЯЛА ЧЕТЫРЕ РАЗА. СПАСИБО ЗА ОТВЕТ. Я В ОТЧАЯНИИ.

* * *

Я не принимаю противозачаточные (естественные циклы) и скоро выхожу замуж, я бы хотела узнать, существует ли средство (гормональное), кроме таблеток, которое я могла бы принять, чтобы в день свадьбы у меня не было месячных. Если нет, это не страшно, я буду принимать таблетки только один месяц, месяц до свадьбы; но поскольку логическим продолжением этого союза является ребенок, это было бы немного глупо!

* * *

Добрый день, я пью таблетки с 11 лет (сейчас мне 25), потому что у меня были нерегулярные месячные, я делала перерыв, чтобы родить сына, которому сейчас пять месяцев, и три месяца назад я снова начала пить таблетки. В первый месяц все прошло хорошо, на второй месяц я забыла таблетку на первой неделе, и месячные пришли позже. В этом месяце я принимала их правильно, но у меня месячные во время приема таблеток — начались на восьмой таблетке, и они очень обильные, мне пришлось таблетки бросить, потому что у меня болел низ живота, и уже больше недели у меня большая кровопотеря, однако я не могу быть беременной, я этого очень боюсь, могли бы вы мне сказать, нормально ли это и что мне делать. Большое спасибо заранее. Саманта 25 лет, ребенку 5 месяцев.

* * *

Дорогие Бруно, Оливье и Франц!

Недавно я познакомилась с вашим интернет-сайтом и пишу вам сегодня, чтобы рассказать об очень странном дерматологе.

Я пошла к нему потому, что уже несколько недель у меня на щеках сыпь. Я подумала, что это связано со стрессом на работе, но решила проконсультироваться у дерматолога, чтобы он посоветовал средство, подходящее моей коже.

Поскольку я не ходила по врачам с тех пор, как переехала в Турман, я искала врача в Желтых страницах. Оказывается, это была очень плохая идея, и теперь я всегда стараюсь найти врача через знакомых.

Придя на прием, я села в зале ожидания, где стала свидетельницей странной сцены. Других пациентов не было, зато там сидели две дамы — представительницы двух различных лабораторий, которые случайно встретились в зале ожидания. Их разговор напомнил мне, что вы выступаете против давления, которое производители медикаментов оказывают на врачей. «Сколько дерматологов у тебя в базе?» — «Двести пятьдесят, а у тебя?» — «У меня четыреста! И через двадцать минут я представлю им шесть серий препаратов!» — «Правда? А мы сосредоточились на двух основных сериях…» Одна из женщин прошла вперед меня, хотя это было время моего приема. У меня появилось дурное предчувствие, я подумала уйти, не дожидаясь приема, но все же решила остаться.

Наконец меня вызвали в кабинет. Врач попросила меня назвать имя, адрес, потом вдруг спросила: «Ну, и как давно вы уже смешите народ?»

Я ответила, что сыпь на щеках появилась несколько недель назад. Она спросила про цикл, я сообщила ей, что бросила таблетки, назвала продолжительность цикла. Тогда она сказала, что мои нерегулярные месячные свидетельствуют о том, что после отмены таблеток овуляция у меня так и не началась, что нужно убедиться в ее наличии, рисуя температурный график и сдав анализ на гормоны, а также мне следует сделать УЗИ яичников, потому что моя сыпь является признаком микрополикистоза яичников. Она сказала, что такое происходит тогда, когда слишком долго принимаешь таблетки (а ведь я ей еще не сказала, что принимала таблетки последние два года). Она сказала, что пропишет мне гормональное лечение для регуляции цикла. Я ответила, что не хочу гормональное лечение: нерегулярный цикл мне никак не мешает, я хочу подождать, чтобы овуляция восстановилась самостоятельно, если она все еще не восстановилась. Она сказала: «С вашими жуткими циклами у вас нет никаких шансов забеременеть!» Я сказала, что не тороплюсь, мне всего 25 лет, я готова ждать, пока не забеременею сама, без лечения, и что вообще я пришла к ней не за этим. Тогда она сказала, что овуляция у меня самостоятельно не восстановится никогда, если у меня на яичниках микрокисты, как она подозревает. Но до того как я сделаю УЗИ, она пропишет мне массу самых разных медикаментов. Поскольку от гормонального лечения я отказалась, она прописала мне антибиотики на три месяца, но предупредила, что сыпь может вернуться сразу, как я перестану их принимать. Я спросила, не вредно ли принимать антибиотики на протяжении нескольких месяцев, учитывая то, что я хочу забеременеть, она мне ответила: «Вам следует прекратить попытки забеременеть! Но в любом случае, с вашим циклом беременность вам не грозит».

Я удивилась, что она так со мной разговаривает, но всеми силами старалась сохранять спокойствие (и понять). А если я не хочу несколько месяцев подряд принимать антибиотики, какой еще вариант остается? Она: «В таком случае вам остается только молиться». Я: «Не получится, я атеистка».

Она: «У вас особенно тяжелый случай, а вы отказываетесь и от гормонального лечения, и от антибиотиков».

Заметив, что убедить меня не удалось, она стала уговаривать меня сдать все анализы, которые она мне прописала: «Я прописала вам все это не для того, чтобы вас помучить, а чтобы вы начали действовать как можно скорее и не запустили свою гормональную проблему!»

Я вышла из кабинета, нагруженная следующими заданиями:

— купить миллиметровую бумагу и каждое утро, не вставая с постели, отмечать температуру;

— сделать УЗИ яичников;

— сдать два анализа на гормоны на 4-й и 17-й день цикла;

— купить препараты (список на двух страницах): один антибиотик, два крема местного применения и три разных лосьона (Berckaline H20; препарат из салициловой кислоты + алкоголь 60-градусный + цветочная вода + другой компонент, написанные слишком неразборчиво; препарат из клитомицина + цветочная вода). Принимать и наносить все это ежедневно.

Такое лечение показалось мне чрезмерным для моей проблемы.

Она сказала мне прийти еще раз через два месяца, после того как я сделаю УЗИ и сдам анализы на гормоны.

Между прочим, эта консультация стоила мне 80 евро.

Выйдя из кабинета, я расплакалась. Пошла в аптеку, и там меня разубедили покупать большинство из того, что врач мне прописала (а именно смесь на основе кислоты и алкоголя 60-градусного, который был бы слишком агрессивным). Аптекарша сказала, что у этого врача-дерматолога очень плохая репутация. И что мне совсем необязательно делать УЗИ и сдавать анализы на гормоны. Аптекарша дала мне адрес другого дерматолога, к которому я еще не ходила. Она сказала, что я могу попробовать принимать антибиотики и пользоваться двумя кремами. Я попробовала два крема (ох, от них кожа покраснела), а антибиотики еще не принимала.

Я думаю, может быть мне все бросить и пользоваться только Berckaline H20, который кажется безвредным. И новой основой под макияж, которая очень эффективная…

Вот так, этому дерматологу все же удалось заставить меня паниковать, прописав мне все это… Что вы об этом думаете? Можно ли у меня диагностировать микрополикистоз яичников из-за того, что мои последние два цикла были длинными, и потому, что у меня на щеках сыпь?

* * *

Здравствуйте, мне 16 лет и я хотела узнать, нужно принимать таблетку в первый раз после первого полового контакта или до него? Я бы хотела как можно скорее получить ответ, потому что этот вопрос меня мучает.

Два месяца назад я родила, и через две недели после родов начала пить таблетки, я очень боюсь, потому что возобновила сексуальные отношения прямо на следующий день после того, как начала пить таблетки, — есть ли риск забеременеть, а теперь у меня нет месячных, а вдруг я беременная!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

* * *

Здравствуйте, я бы хотела знать, может ли гинеколог увидеть беременность спустя одну неделю после полового контакта.

* * *

У меня маленькая проблема, и я не решаюсь пойти к гинекологу. Мне 22 года, я занимаюсь мастурбацией с подросткового возраста, и никогда с этим у меня не было проблем. Но вот уже несколько дней, как я, занимаясь мастурбацией, ощущаю боль, которая появляется в конце мастурбации, но я точно не могу сказать в каком месте, это точно где-то внутри, и эта боль тянущая. Мне очень страшно, я боюсь идти к гинекологу. Надеюсь, вы сможете мне помочь. С нетерпением жду ваших советов.

* * *

Привет, Бруно! Моя девушка только что обнаружила, что у нее ВПЧ, и мы все в панике. Я сдал анализы, и оказалось, что у меня этот вирус тоже есть, и я испугался. Я хотел бы узнать, что нам делать, как справиться с этой проблемой? И как нам теперь заниматься любовью? Нужно ли предохраняться каждый раз? Я люблю ее и собираюсь на ней жениться. Я бы очень хотел получить от вас совет, потому что совсем не хочу с ней расставаться. Спасибо за ответ и вообще за оказанное внимание.

* * *

Какие противозачаточные пить, чтобы набрать вес?

* * *

Может ли имплантат снижать сексуальное желание? Можно ли располнеть из-за имплантата? Может ли от имплантата болеть голова?

Мне 44 года, я снова вышла замуж, у мужа детей нет, и он очень хочет от меня ребенка; гинеколог говорит, что в моем возрасте ничего уже не сделаешь, и если это случится, то это будет подарок небес. Как вы думаете, могу ли я еще надеяться (у меня уже есть дочь) и могу ли как-то поспособствовать зачатию? Сексуальные контакты четыре раза в день — это не слишком часто? В сперматозоидах еще остается сила?

* * *

Я пишу вам в надежде, что вы меня успокоите. Мне 41 год, три года назад я вышла замуж и страстно хочу ребенка, детей у меня никогда не было. Месячные начались в тринадцать с половиной лет, они были очень болезненные и обильные, но я никогда это не лечила. Цикл вплоть до замужества был регулярным, потом я короткий период пила таблетки, и мой цикл начал гулять, я переволновалась (задержка 10 дней), потом у меня взяли кровь и я сделала анализ на ФСГ, он оказался очень высоким, почти 29, а потом он был то высоким, то низким, и в последнем анализе, который я сдавала в сентябре, ФСГ оказался 8, то есть нормальным, а теперь у меня задержка почти два цикла, хотя гинеколог хотел сделать стимуляцию, чтобы помочь мне забеременеть. Пожалуйста, скажите: даже если у меня началась менопауза, смогу ли я забеременеть? Будут ли у меня еще циклы или все кончено? Можно ли назначить стимуляцию и вызвать цикл? Я очень несчастна, особенно из-за того, что муж каждый день повторяет, что у меня началась менопауза и что нужно посмотреть правде в глаза. Помогите мне, пожалуйста.

* * *

Уже два года как у меня пропало желание, столько же я принимаю таблетки, я говорила об этом своему гинекологу, который сказал, что все дело в моей голове, а я знаю, что это неправда, и теперь у меня уже третий парень, они не хотят заниматься со мной любовью, потому что у меня нет желания, и это правда, мне не очень хочется, но мне бы хотелось, чтобы хотели они, но они не хотят, если я не хочу. К какому врачу мне идти?

Я — студент, изучаю архитектуру. Я хотел бы знать, какую дистанцию способен преодолеть сперматозоид после семяизвержения и может ли скорость сперматозоидов вне репродуктивных органов женщины представлять собой проблему. Если да, то какую?

* * *

Наверное, я задам глупый вопрос, но я никогда не принимала таблетки так, как положено, и ни разу не беременела. Я через раз забывала их пить и никогда не принимала в одно и то же время. Это нормально, что я ни разу не беременела, хотя всегда принимала таблетки неправильно? Может быть, я бесплодна?

* * *

Здравствуйте, доктор Карма!

Не знаю, соблаговолите ли вы ответить на этот вопрос, но кто не рискует, тот не пьет шампанского! Мне 30 лет, и полгода назад я бросила пить таблетки. Уже три месяца у меня очень ровный цикл: 26 дней. У меня никогда не было инфекций и ДПБ. Последнее УЗИ, которое я делала в декабре, не выявило никаких аномалий. Я знаю, что вы консультируете пациенток по вопросам зачатия, я хотела бы, чтобы меня успокоили. Мой гинеколог сказал, что причин для беспокойства нет, потому что «там все чисто». Если циклы у меня регулярные, означает ли это, что у меня плохие яйцеклетки?

* * *

Мне 25 лет, и у меня до сих пор не было настоящих вагинальных половых контактов. Недавно я пробовала, но из-за нехватки вагинальной смазки проникновение было болезненным (жжение), и долго заниматься сексом я не могла. Моему партнеру удалось засунуть в меня палец довольно глубоко, и он даже ввел туда половину искусственного члена (примерно на 9 см). Крови не было, но могла ли я все равно утратить невинность (разрыв девственной плевы), если учесть то, что искусственный член был введен в меня наполовину?

* * *

Здравствуйте, у меня вопрос. Моя подруга не пьет таблетки, во время ее месячных у нас был плохо защищенный половой контакт, но без внутреннего семяизвержения… Месячные у нее пришли без задержки, но я читал, что месячные ничего не значат, что они могут быть даже во время беременности, так вот я хотел бы знать, могла ли она забеременеть, если не принимала таблетки или же это точно можно исключить из-за месячных.

* * *

Я просто хотела сказать вам спасибо за вашу работу, я так нервничала из-за того, что у меня не было месячных с тех пор, как я перестала пить таблетки. Все, что я прочитала на женских форумах, встревожило меня еще больше, а потом подруга сказала, чтобы я прочитала статьи о цикле на вашем сайте, и мне сразу стало лучше. Это так успокаивает, когда читаешь простое и понятное объяснение, и врачи, которые не считают женщин полными дурами, такие врачи на дороге не валяются

* * *

Вот мой вопрос: мой партнер и я не выносим презервативы, но я разрешаю ему кончать в меня, когда у меня месячные, а также два-три дня после них (я рассуждаю так: яйцеклетке требуется по меньшей мере неделя, чтобы созреть после месячных, так что я не рискую забеременеть ни во время месячных, ни в течение недели после них). Я правильно считаю? Хотя я знаю, что у каждой женщины свой цикл. Могу ли я забеременеть в этот период? Спасибо за ответ, мой гинеколог, у которой я спросила об этом, отказывается отвечать или начинает забрасывать меня научными терминами, которые я не понимаю.

* * *

Я бросила пить таблетки восемь месяцев назад и до сих пор не забеременела, я хочу спросить нормально ли это, спасибо за ответ.

* * *

Здравствуйте!

Я проводила опрос для журнала «Здоровье: руководство к эксплуатации» о вакцинации против ВПЧ, за которую выступают почти все французские гинекологи, но которая резко критикуется за рубежом — особенно в Германии, Канаде, Испании. Я просмотрела весь Интернет, но, судя по всему, тут мало практикующих врачей, которые критикуют эту вакцинацию, и страницы, которые вы ей посвятили на вашем сайте, — самые внятные из всех, что есть в Интернете. Можно ли взять у одного из вас интервью на эту тему? Вот мой номер телефона.

* * *

Я случайно зашла на ваш сайт, и у меня есть к вам вопрос о контрацептивных имплантатах. Я слышала, что имплантаты не рекомендуется использовать в качестве средства контрацепции во время первых сексуальных отношений. Это правда? Почему?

* * *

Мне 30 лет, моему партнеру 42, детей мы не хотим. В конце прошлого лета я «подверглась» — я употребляю это слово в буквальном смысле, мне очень неприятно, что пришлось принять участие в этом акте, который случается в жизни большинства женщин, — хирургическому ДПБ. В день, когда я приехала в больницу, мне посоветовали отныне правильно принимать противозачаточные таблетки, и я ответила, что принимала их правильно. Ко мне прислали двух медсестер и устроили прием в кабинете: на меня «давили», заставляли принять таблетку. Один из аргументов, который меня едва не убедил, — это то, что так матка быстрее восстановится (?). Я пришла в замешательство, я совсем не разбираюсь в медицине, но в ту минуту я им перестала верить! Я заметила, что они стали действовать хитрее и убеждать меня не так открыто, но ведь никто не потрудился спросить меня ни о том, «как получилось, что мне пришлось сделать аборт», ни о моей сексуальности, ни о моих методах контрацепции. Итак, мой вопрос: действительно ли после ДПБ таблетки способствуют скорейшему заживлению матки?

* * *

Здравствуйте, просто один вопрос: я хотела узнать, существуют ли таблетки для мужчин и можно ли их купить в аптеке, потому что у меня аллергия на презерватив, а таблетки я переношу плохо. Три месяца назад я ходила на прием к гинекологу, чтобы установить спираль, потому что хотела иметь сексуальные отношения, но не могла из страха забеременеть, так что ответьте мне, спасибо.

Мне 21 год, каждый раз во время месячных у меня болит живот по нескольку дней подряд, я не могу больше терпеть, врачи говорят, что я все выдумываю, но я не сумасшедшая, потому что ведь есть дни, когда у меня ничего не болит. Я не знаю, что со мной. Вы сможете мне помочь?

* * *

21 февраля я сделала аборт на 16-й неделе, хотела спросить, сколько времени нужно ждать, чтобы снова забеременеть. Спасибо заранее.

* * *

Я попала на ваш сайт, когда искала в Интернете ссылки на «гормональный сбой», прочитала ваши статьи и решила задать свои вопросы вам, потому что не знаю, что делать, я в отчаянии! Через три месяца мне исполнится 20 лет, я начала принимать таблетки «Viviane» в 17 лет и через полтора года решила бросить, потому что я постоянно забывала их принимать, следовательно, пользы от них никакой не было! К тому же у меня уже три месяца не было месячных! На данный момент месячных нет уже больше года (их почти не было, когда я пила таблетки, и даже до этого, менструации у меня всегда были скудные и короткие!) Я пошла к своему гинекологу, потому что эта проблема не давала мне покоя, я слишком много об этом думала. К тому же волосы у меня стали более жирными, появились прыщи, хотя у меня их не было даже в подростковом возрасте, даже в то время, когда я пила таблетки! Гинеколог заставила меня сдать анализ крови, и анализ показал, что у меня слишком много мужских гормонов, и поэтому гинеколог прописала мне «Антидрон» на три месяца, по одной таблетке в день в течение месяца, затем полтаблетки в день на протяжении оставшихся двух месяцев. В первые две недели симптомы значительно ослабли, затем вернулись, но уже с новыми проблемами: меньше чем за месяц я набрала 7 кг, я стала гораздо больше есть, меня все время мучил голод, я никак не могла наесться и т. д. Я пила очень много жидкости и каждую ночь вставала по нескольку раз в туалет; вода стала задерживаться, я плохо спала. Однако самым худшим было то, что все волосы на ногах, на линии под пупком и на теле потемнели!! Итак, я лечилась три месяца, но симптомы избытка мужских гормонов лишь усилились, вместо того чтобы сократиться или исчезнуть! Это неприятно, ведь мне всего 19 лет. После курса «Антидрона» я снова пришла к своему гинекологу, и она никак не могла понять, почему мой организм так отреагировал, врач ожидала прямо противоположной реакции! Я снова сдала кровь, но результаты еще не получила. С тех пор я пью таблетки «Vénus» (уже две с половиной недели), но пока не вижу никаких результатов, ниже ушей у меня стала расти борода, я совершенно потеряна, я не знаю, как поступить, я боюсь делать эпиляцию или сбривать волосы, потому что это может только усугубить ситуацию. Я уже не помню, когда выходила гулять в последний раз, я действительно не знаю, что делать, мне страшно даже взглянуть на себя в зеркало или посмотреть кому-нибудь в глаза, от уверенности в себе не осталось и следа! Я искала ответы на свои вопросы на вашем сайте, но ничего не нашла, вот почему пишу вам письмо! Я надеюсь, что вы сможете ответить мне как можно скорее, я очень надеюсь на ваши советы…

* * *

Здравствуйте!

Мне 26 лет, и, по данным УЗИ, у меня 24 дня беременности. Я пошла к своему гинекологу, который не стал делать медикаментозный аборт, а дал мне две таблетки, которые нужно было выпить, и две таблетки, которые нужно было ввести интравагинально. Врач не предупредил, будут ли боли и кровотечение. У меня начались схватки и боли, не очень сильные и непродолжительные, с минимальной потерей крови и светло-коричневыми выделениями, совсем не как во время месячных. Теперь я волнуюсь, произошел ли аборт полностью или нет. Спасибо за ваш ответ и внимание.

* * *

16 декабря у меня был половой контакт с моим парнем, а 24 декабря — с его лучшим другом, потому что я с парнем рассталась и думала, что так будет лучше: я чувствовала себя одинокой. Месячные не пришли, я их ждала 1 января, и с тех пор я снова со своим парнем, он хочет быть со мной, а вчера меня стало рвать, я сделала тест, и он показал, что я беременна. От кого у меня ребенок?

* * *

Мне 55 лет, я только что закончила принимать противозачаточные таблетки, которые пила на протяжении шести лет, потому что у меня все еще шли месячные. Правильно ли я сделала, что бросила их? Могу ли я забеременеть? Почему у меня не наступает менопауза?

* * *

Здравствуйте, у меня вопрос о девственной плеве. Она у меня, как говорится, слишком эластичная. Нормально ли это, что плева остается целой даже после многочисленных половых контактов? Это ее называют эластичной плевой? Она когда-нибудь порвется? Спасибо заранее, надеюсь, вы сможете ответить на мой вопрос (и успокоить меня).

* * *

Я хотела бы знать: может ли чрезмерная худоба сказаться на фертильности? Моей дочери 15 лет, и я все время думаю, когда же у нее начнутся месячные, она очень худая (весит 52 кг при росте 172 см). Я бы хотела узнать, могут ли из-за худобы месячные начаться позже положенного, дайте, пожалуйста, какую-нибудь информацию об этом. Она ест, но не поправляется, даже худеет, хотя порой ест за четверых. Даже когда проглатывает сразу четыре плитки шоколада. Я же никак не могу похудеть. По-моему, с ней что-то не так.

* * *

Поскольку я все время забываю выпить таблетку, а мой гинеколог не хочет устанавливать мне имплантат или спираль, она убедила меня пользоваться вагинальным кольцом, и я об этом сильно жалею, потому что от него одни неудобства:

— оно дорогое, а страховка его стоимость не возмещает (я безработная);

— от него у меня такие выделения, каких не было никогда: обильные, бесцветные, жидкие, как вода! Трусы постоянно мокрые, и это крайне неприятно;

— каждый раз, когда у меня запор, кольцо опускается. И это не сразу чувствуется, и я два раза едва не потеряла его в унитазе;

— когда я занимаюсь любовью, мой партнер чувствует кольцо, и ему больно. А когда он из меня выходит, кольцо оказывается у него на члене! Мне лично это неприятно. Но мой гинеколог считает, что это не так важно: по ее мнению, это позволяет «лучше узнать друг друга» (я не понимаю, что она имеет в виду), и если кольцо оказывается на члене моего друга, то только потому, что «он все делает неправильно». Я предложила ей самой попробовать, но она ответила, что это не ее работа. Я спросила у нее, какой контрацепцией пользуется она, и она меня обругала, заявив, что это не мое дело. Позже она призналась мне, что она замужем, но до сих пор старая дева, потому что ее муж псих и импотент, а когда она это обнаружила, то уже долго была замужем, и развестись уже не могла, а изменять ему она не может, потому что верующая! Мне ее очень жаль, но мне кажется, это очень нагло с ее стороны давать мне советы по контрацепции и разговаривать со мной в таком тоне о моей сексуальной жизни!

* * *

У меня вагинизм[42], а я бы очень хотела ребенка, но проблема в том, что я не могу заниматься любовью. Я записалась на прием в Центр искусственного оплодотворения, чтобы мне сделали искусственную инсеминацию, или же ЭКО. Меня беспокоит, как мне будут делать тест на фертильность при моем вагинизме. Мой вопрос заключается в следующем: можно ли произвести гинекологический осмотр под общим наркозом?

* * *

У нас с подругой возникли вопросы о месячных, мы бы хотели знать, чем они становятся во время беременности, «здоровая» ли это кровь. Большое спасибо за разъяснение, мы заключили пари, и я очень хочу его выиграть!

* * *

Мы с мужем иногда пользуемся методом прерванного полового акта. Мне 45 лет, мужу 55. Правда ли то, что мы прочли на некоторых сайтах: «В жидкости, предшествующей эякуляции, могут содержаться сперматозоиды в количестве, достаточном для

оплодотворения яйцеклетки»? Или «жидкость перед семяизвержением, которая образуется в организме мужчины, — это семенная жидкость и в ней уже содержатся сперматозоиды»? Следовательно, этот метод не является стопроцентной защитой от беременности?

* * *

У меня проблема: я сказала мужу, что, пока я беременная, я не хочу, чтобы он ко мне прикасался, но сегодня утром, пока он спал, у него была эрекция, и я не выдержала и занялась мастурбацией, это может навредить ребенку?

* * *

Здравствуйте, мне 33 года, во время четвертого кесарева сечения мне перевязали трубы, у меня об этом спросили за пять минут до того, как отвезти в операционную, и я как следует не подумала, а теперь жалею, потому что очень хочу еще ребенка, и плачу, когда вижу новорожденных, я готова на все, чтобы родить еще. Что вы мне посоветуете — операцию или ЭКО? Не могли бы вы дать мне адрес рядом со мной, я живу в Турмане, у меня не было проблем ни с беременностями, ни с кесаревыми сечениями, последнее кесарево было два года назад. Можете ли вы мне помочь?

* * *

Привет, я Лили, мне 17 лет, скоро 18. Моему парню столько же. 4 марта была овуляция, мы занимались любовью 3 и 4 марта. Как всегда, проникновения не было, потому что я не готова лишиться девственности. Но он сделал что-то похожее на проникновение. После этого на трусах были пятна крови. Мы об этом поговорили, но ничего не нашли. Он сказал что ведь проникновения не было, значит, я не могу быть беременной. На этой неделе я заметила, что грудь набухла. Было впечатление, что начались месячные, но на трусиках ничего не было. У меня болят грудь и поясница. Я очень нервничаю. Мне все время жарко, могу ли я быть беременной? Можно ли забеременеть если сперма попала на вход во влагалище?

* * *

Я вам сейчас все объясню: я хочу поменять день, когда я принимаю таблетку, потому что месячные почти всегда выпадают на выходные. Я начинаю принимать таблетки в субботу и заканчиваю во вторник. Могу я принять ее в ближайшее воскресенье (за семь дней до паузы) — и защита сохранится? Или менять день нельзя?

* * *

Если я снова хочу ребенка, могу ли я забеременеть сразу? И СКОЛЬКО ЭТО БУДЕТ СТОИТЬ? Спасибо.

* * *

Здравствуйте. В каком возрасте начинаются месячные?

Спасибо за ответ.

* * *

Здравствуйте. Есть ли таблетки без рецепта, надоело каждый раз ходить к гинекологу ради этого.

* * *

Можно ли забеременеть, если половой акт был на следующий день после приема последней таблетки перед месячными?

* * *

Я сделала за год два аборта (первый раз в июне, двухмесячный эмбрион уже был мертв, и второй раз в октябре, на третьем месяце, оба аборта отсасыванием). После этого я стала принимать таблетки, затем прекратила, начались месячные. Тогда я испугалась, что снова забеременела, было четыре дня задержки, сделала тест, оказался положительным. Я хотела бы знать, если сделаю аборт в третий раз, смогу ли я потом иметь детей? Будут ли у меня потом проблемы во время беременности?

* * *

Здравствуйте. Есть ли таблетки для мужчин?

* * *

Привет вам всем троим!

Прежде всего, я хотела бы вас поздравить и поблагодарить за ваши полезные и информативные статьи о контрацепции. Они убедили меня в правильности моего выбора. Мне 30 лет, детей нет, и я не хочу их иметь по личным причинам. Я не пью таблетки и против их применения, и из методов контрацепции самый оптимальный для меня на данный момент — стерилизация «Freedom». Я ужасно боюсь, что гинекологи откажутся (я уже приготовилась их уговаривать), а мне придется с ними проконсультироваться из-за возраста. Я знаю, что «по закону» я могу установить себе аппарат «Freedom», и у меня никогда не будет детей, но может ли в реальности случиться иначе? Как вы посоветуете мне действовать, чтобы не получить отказ со стороны врачей? Или мне уехать в другую страну, где к этому относятся более лояльно? Спасибо за ваш совет.

Туннель

Я сидела на стуле, лицом к стене, покрытой мерцающими телеэкранами. На каждом экране было лицо или силуэт женщины, которая говорила, кричала от отчаяния, ругала меня, наклонялась к камере, чтобы что-то мне прошептать, заливисто смеялась, прикладывала к глазам платок и отводила взгляд, то и дело оглядывалась назад, раздевалась, одевалась, вставала на весы, забиралась на стул, читала длинный рецепт на тридцати страницах, брала в руку грудь и давала ее ребенку, который дергался или спокойно смотрел на меня, сидя в коляске, пожимала плечами, когда ее парень открывал рот, качала головой, когда ее мать говорила вместо нее, злилась, когда ее дочь упрямо молчала, раздраженно поднималась, протягивала ко мне руку, рылась в сумке, откидывала прядь волос, скрещивала и распрямляла ноги, протягивала мне конверт, вертела кольцо, теребила сережку, стучала кончиком пальца по губам, подыскивая слова, а я сидела, привязанная к стулу, неспособная пошевелиться, подставив уши под этот шквал слов.

Вдруг внизу, справа, на стене из экранов, я заметила знакомый силуэт. Я знала, кто это, чувствовала, что вот-вот вспомню, но поскольку руки были связаны сзади и привязаны к спинке стула, я не могла указать на него пальцем. Вероятно, это была женщина: на экранах я мужчин не видела, хотя, возможно, они там и были, на заднем плане. Но когда я попыталась внимательнее ее разглядеть, вернее, когда попыталась мысленно заставить ее поднять голову, то обнаружила, что носа у нее нет, что ее веки склеены, а губы плотно сжаты вокруг языка, перевязанного как кусок фаршированного рулета.

И у нее было мое лицо.

Я вздрогнула и проснулась вся в поту. Я спала голой, и когда откинула одеяло, холод схватил меня за плечи, поднял соски и покрыл все тело мурашками.

Было без четверти семь. Я знала, что больше не засну. Я заглянула под подушку и увидела футболку, которую он оставил, уходя, и надела ее. От его запаха живот скрутили судороги, и что-то теплое потекло по бедрам.

О, браво…

У меня остались только два тампона и три прокладки. Конечно, если что-то идет не так, то уж во всем. Придется искать магазин, который работает в воскресенье утром. Где тут дежурная аптека, я не знаю, а без машины…

Потратив целых шесть минут на размышления о том, какой стратегии придерживаться (тампон + прокладка сразу, или просто прокладка и посмотреть, что это будет — Ниагарский водопад или обычный кран? Или просто тампон, потому что прокладки часто натирают кожу, и это очень отвлекает, а если это будет просто тампон, то мне будет слишком удобно, и я забуду, и он пробудет там очень долго, и тогда плотину на Янцзы прорвет прежде, чем я найду в себе силы выйти на улицу и прочесать квартал в поисках дежурной аптеки) и решив пойти на компромисс (только прокладка + свободные трусы + регулярные проверки), я попыталась сосредоточиться на чем-то более приятном — на кофе, абрикосовом варенье на кусочке пресного хлеба (он каждое утро съедал пять или шесть таких кусков, но когда он ушел, в упаковке еще оставался хлеб, я не могла дать ему испортиться), на забавной статье в каком-то женском журнале, который забыла подруга, когда заходила ко мне в последний раз. Чтобы жизнь медом не казалась, с первым глотком кофе я проглотила две таблетки ибупрофена — ах, моя хорошая, какое несчастье, какая беда быть женщиной.

Как там говорилось в незаконченной песенке Кармы?

Когда мне было двенадцать,

Пошла я в туалет — и вот

Вдруг в унитазе

Увидела кровь.

О, боже мой!

Как же страшно, мама,

В женщину превращаться.

О, боже мой!

Как же страшно, мама,

Когда кровь течет, не прекращаясь,

Все время.

Это нормально, что он остановился на этом месте, он ведь мужчина. Он не знает, то есть, наверное, знает, но не чувствует, не помнит, потому и не может написать продолжение, что-нибудь вроде:

Когда я подростком была,

Наелась я боли сполна.

Брюхо болело три дня до того,

Как кровь начинала лить из него.

Но и это еще не все,

Повезло, так уж повезло.

Как только они начинались,

От мигрени башка разрывалась.

Ах, девочки,

Вовсе не смешно

Эти женские штуки терпеть.

Ах, девочки, вовсе не смешно

Мучиться так и болеть

Все время.

Конечно, не всегда все красное или черное, бывают и светлые моменты:

Когда мне было двадцать,

Жизнь стала улучшаться,

И каждую ночь отныне.

Я у любовника проводила.

Увы! Это всего лишь моменты.

Но рано утром…

Зазвонил телефон. Номер 77-го отделения. Я подумала, потом сняла трубку.

— Ты все еще пишешь?

Это был голос Кармы. (Он что — сидит в моей голове?)

— Ну… Я бы не сказала, что я «пишу», — удивленно ответила я по-утреннему хриплым голосом.

— Я тебя разбудил?

Он обращается ко мне на «ты»…

— Нет, я встала полчаса назад.

— Вы успели поспать?

Ага, теперь опять на «вы»…

— Дааа… — протянула я, зевая. — Немного, всего три часа, но поспала.

— Я видел твою работу на форуме, очень впечатляет. Ты потратила на ответы кучу времени…

Вы, ты, вы… он не знает, как ко мне подступиться…

От этих слов все события прошлой ночи опрокинулись на меня как потоп, ноги задрожали, мне пришлось сесть, я не могла ничего произнести, только мычала: «Ммммм… Ммммм…» Это, оказывается, очень удобно, нужно бы поблагодарить его за то, что он показал мне этот прием. И не только этот…

— Надеюсь… надеюсь, я написала не слишком много глупостей.

— Я прочел не все ваши ответы, но в тех двадцати, что прочел, не увидел ни одной глупости, напротив…

Я его почти не слышала, я его почти не слушала, мне очень хотелось высказать все, что поднялось к моему горлу и встало поперек.

— Это… оказалось гораздо сложнее, чем я думала…

Теперь он промычал: «Мммм…»

— Понимаю. Есть очень трудные сообщения. Или странные.

— Они все какие-то… отчаянные. На консультации все иначе.

— Верно. На консультацию приходят те женщины, которые могут прийти. У которых есть машина, или автобус, или кто-то, кто может их подвезти. И которых не мучает страх. Но ведь многие живут у черта на куличках, и если у них есть доступ к форуму, они пишут или просят свою сестру, подругу, родственницу написать вместо них, потому что сами не решаются или никогда прежде не пользовались компьютером или не могут разобраться с сайтом и чувствуют себя тупыми и беспомощными перед штуковиной, которой их дети ловко пользуются с тех пор, как научились сидеть. Наверняка некоторые сообщения написали десятилетние девочки по просьбе мамы или женщины гораздо более старшего возраста. Разумеется, мы видим лишь сообщения тех, у кого есть доступ к компьютеру.

— А что делают те, у кого нет ни доступа, ни возможности сходить к врачу? Звонят на линию экстренной помощи?

— Иногда. Но многие боятся, что их узнают, даже если они назовут вымышленное имя. Некоторые звонят женщинам-ведущим на радио, таким как Брижит Лаэ (кстати, на мой взгляд, из всех ведущих она дает самые лучшие советы), или рассказывают об этом другим женщинам. Подруге, двоюродной сестре, соседке. Которые порой знают не больше, чем они, но пытаются достать информацию. Или дают информацию, которой располагают: достоверную или ложную. Или пробуждают в них чувство вины. Бедная моя девочка, что же ты натворила? Почему же ты раньше мне об этом не рассказала?

Я почувствовала, как во мне поднялся ужас, как сжался живот и ручей крови ударился о стены бездонной пещеры, которая у меня там, внизу. Мне захотелось закричать, и я с трудом произнесла:

— Я не смогла (я привыкла думать, что я — суперженщина, а я всего лишь несчастная девчонка, жалкая балда, неспособная, незнающая, маленькое ничтожество, как нас все время называли преподаватели, когда мы приходили к ним, маленькое ничтожество, ни на что неспособное, которому, возможно, удастся вбить что-нибудь в голову, если у нее хватит ума прогнуться под нами, когда мы залезем к ней туда, или ходить за нами по пятам, потому что это единственное средство продвинуться далеко. Идти по пятам за Великим, за Королем, Мэтром, и позволить ему увести тебя туда, куда он хочет. Возможно, тогда у тебя появится шанс, что он тебя не завалит на свой соломенный тюфяк, а впустит в свою святая святых, и там, в глубине его шкафа, возможно, у тебя появится возможность — в тот момент, когда он откроет дверь и наклонится к своим ботинкам за три тысячи, — храбро искупаться в его свете) ответить на все вопросы.

— Конечно, ты не смогла ответить на все вопросы. Ты же не Господь Бог. И это неважно. Самое главное — ты не считаешь себя Господом Богом. Я видел, что ты сделала, и я потрясен. Ты ответила на все вопросы, на которые мои товарищи и я никак не могли ответить. На все письма, которые пришли после пятисот других таких же писем. Те, на которые всегда лень отвечать, потому что ответа на них нет. Это вопросы женщин, которые ни о чем не спрашивают, но которым просто не с кем поделиться своей тревогой. А ты на них ответила.

— Там были непонятные вопросы…

— Да. На них никто не даст вразумительного ответа. Но ты сделала самое главное! Ты показала им, что ты их прочла, что отнеслась к их сообщению серьезно. Они получили от тебя ответ человеческий, а не автоматический, который бы отправила машина. Ты показала им, что, даже если написанное ими не совсем понятно, есть кто-то, кто готов их выслушать.

Теперь мой ужас превратился в гнев.

— Иногда у меня было ощущение, что они рассказывают сказки. Или что-то не договаривают. Персонаж из телесериала, врач-мизантроп…

— Хаус…

— Да, Хаус. В нескольких сериях, которые я видела, он только и делал что говорил «Все лгут», и это жутко меня бесило. Теперь я начинаю думать, что он прав!

— Мне понятны твои чувства, но я думаю, что он — вернее, сценаристы — имели в виду не «все лгут, чтобы одурачить врачей», а «все лгут, потому что не все легко сказать». Все лгут, чтобы что-то защитить. Чтобы защитить себя от чего-то.

— Все?

Зачем я задала этот вопрос?

— Конечно. Это не обязательно ужасная, опасная тайна, ведь иногда обыкновенный стыд мешает нам выйти на люди. Часто секреты разочаровывают тех, кому становятся известны, настолько они заурядны, настолько типичны. Но для людей, которые их хранят, это тяжкое бремя. Страх раскрыть секрет настолько велик, что они извращают реальность, чтобы не привлекать внимания. Чтобы скрыть правду, они рассказывают разные истории. Они не знают, что история, которую они рассказывают, не только хорошо скрывает правду, но и четко обрисовывает ее контуры.

Из его слов я не поняла ничего. Я знала, что в них есть смысл, только никак не могла его разглядеть. Как у людей, у которых из-за удара в лоб повредился обонятельный нерв, — и теперь земляника пахнет просто водой. Они помнят, что у нее был аромат, но теперь его нет, и они с нетерпением ждут, когда он вернется, им не терпится съесть землянику, но вот появляется вкус воды, а ее текстура губки…

— А ты, — сказал Карма, — ты это чувствуешь.

— Чувствую что?

— Контуры их истории. Силуэт, который вырисовывается. Каждый раз, отвечая, ты говоришь им, что видишь, что чувствуешь их рассказ. Когда они прочтут твои сообщения, у них по-прежнему не будет ответа на их вопрос, зато появится ощущение, что для тебя они существуют.

— Я ответила, — сказала я, готовая расплакаться (я чувствовала, как во мне родилось ощущение беспомощности, которое охватило меня перед лицом этого потока жалоб и несчастий, всех этих сообщений, сетований, вагона, груженного жалобами, как будто я стояла позади грузовика с гравием, и вдруг кузов начал опускаться, гравий посыпался на меня, и я оказалась закопанной, погребенной, раздавленной. Как я могла ответить на все эти сообщения и не потонуть, не испугаться, не поддаться отвращению, отторжению, иронии, сарказму, желанию все бросить или обругать их, встряхнуть и крикнуть им что есть силы, заглавными буквами, до какой степени я считаю их слабыми, трусливыми, вялыми и глупыми, глупыми, глупыми, настолько глупыми, что они напоминают мне мою собственную глупость. Но я не хотела сдаваться, не хотела, позволить себя провести, не хотела, чтобы меня все это поглотило, это как перед начальниками — ты всегда можешь меня раздавить, если хочешь, только у тебя не получится, я выживу, я не буду торопиться, буду двигаться вперед миллиметр за миллиметром и вырасту и выберусь из этой дыры из этого шкафа, в котором ты хочешь меня запереть, и пойду к свету, который мне нравится, а не к тому, которым ты светишь мне в лицо, чтобы заставить меня повиноваться, утверждая, что этот свет единственный. Я пойду к свету, который хочу найти, сантиметр за сантиметром, к концу туннеля, который вырыла сама, одна, а ты не видел и не знал, начиная со вчерашнего дня я больше не одна: они были там, со мной, под гравием, и когда я расчистила его, чтобы увидеть свет, то сделала это и для них). Я ответила, как смогла.

— Не просто «как смогла», ты ответила лучше, чем это сделал бы я.

— Почему? — сказала я, желая его задеть. — Потому что я женщина?

— Нет, потому что ты менее закомплексованная. Более гибкая, лучше приспосабливаешься. Более открытая.

— Но вы говорили, что я форматированная.

— Да. Потому ты и гибкая, что тебя форматировали. Да, ты приспособилась к тому, что от тебя требовали, ты вписалась в форму. Но ты там не затвердела. Ты способна приспособиться и к чему-то другому, даже если твое тело и противится. Ты демонстрировала это постоянно с тех пор, как появилась здесь. Ты борешься с желанием лечить женщин, но ты их слушаешь. Приняв позу врача, ты размахиваешь внушенными тебе догмами, как оружием, потому что они тебя защищают. Но сегодня ночью, оставшись один на один с этими сообщениями, ты оборонялась гораздо меньше, чем в первые дни. Ты не была высокомерна, ты их не презирала, не подсмеивалась над ними, не относилась к ним свысока, когда они говорили непонятные вещи. Тебе уже не так страшно. Ты знаешь, на сколько писем ты ответила?

— Нет.

— Восемьдесят пять.

Проклятие, неудивительно, что я ни жива ни мертва…

— Вы сейчас в больнице?

— Да.

— У вас дежурство?

— Мммм… И да, и нет. По воскресеньям я иногда прихожу в семьдесят седьмое отделение. Если вдруг какой-нибудь женщине вздумается сюда приехать, дверь будет открыта. И я могу побыть некоторое время с Катрин и Жерменой в маленьком отделении. У медсестры, которая ими занимается, очень много работы. А что?

Что с тобой? Зачем ты у него об этом спросила? Ты же туда не поедешь? Ты с ума сошла. И потом, у тебя ведь нет машины, забыла?

— Ничего, просто хотела узнать.

Снова последовало долгое молчание.

— В любом случае, спасибо за ваши ответы. Спасибо за женщин.

Я сделала это не для женщин.

Скарабей

Я сделала это для себя, только не знаю почему. Накануне вечером, когда он перезвонил через два часа и сказал, что готов меня заменить, я все еще отвечала на вопросы посетителей форума. Дописав ответ и вернувшись к списку вопросов, я увидела, что он уже ответил на другие сообщения, и я прочитала сообщения и его ответы, чтобы посмотреть. Чтобы знать.

Каждый раз, читая вопрос, я мысленно готовила ответ, и иногда наши ответы совпадали. А иногда он отвечал так, как мне бы и в голову не пришло ответить. И даже если он писал примерно то же самое, что написала бы и я, он что-нибудь добавлял: бонус, пару слов, три слова, — и его ответ приобретал дополнительное измерение. Я была в ярости. Я видела, что мои ответы полные, точные, научно обоснованные, но зачастую слишком тяжелые и, возможно, бесполезные, в то время как его ответы были легкими, занятными и светлыми. И добрыми. И я понимала почему: в отличие от меня, он не тратил время на то, чтобы внимательно изучить все, что говорила женщина, все детали, с помощью которых она описывала свое состояние (и которые были всего лишь предлогом). Он сразу переходил к самому главному, к тому, в чем заключалась проблема, к тому, что на самом деле ее беспокоило: мне больно, мне страшно, я не понимаю, что со мной. Именно на это он и отвечал. Не спеша. Без высокомерия, не строя из себя всезнайку или Господа Бога, а со спокойной уверенностью человека, который опирается на то, что ему рассказывали женщины, на то, что он видел, осматривая их тела, выслушивая их жалобы, слушая их истории. Когда он им отвечал — когда он им отвечает, — кажется, что все женщины, которые с ним говорили, стоят здесь, образовав круг за его спиной, вместе с ним читают вопрос и нашептывают ему ответ.

Этот тип меня волнует.

Нет, не так.

Не хочу сказать, что он будоражит меня как женщину, бросает в эти состояния, которые случаются у меня с тех пор, как я, молоденькая студентка медицины, открыла для себя фейерверки, землетрясения, цунами удовольствия и умоляла Пьеро подбросить меня до небес, повторить то, что он так хорошо умел со мной делать — где он этому научился? Ни в те состояния, которые случались у меня еще несколько недель назад, когда я со всей полнотой ощущала себя женщиной, абсолютной властительницей своей жизни, своей судьбы и своих желаний. Я запрыгивала на Жоэля каждый раз, когда хотела его, потому что его мне никогда не приходилось уговаривать, он любил это так же, как я, мы любили это… мы — и почему только он ушел, ПРОКЛЯТИЕ?!

Итак, нет, Карма меня в такие состояния не вводил.

И дело не в том, что он был несъедобным, просто в этом смысле он меня не возбуждал. Я не могла представить себя в его постели, хотя постепенно начала представлять, как он укладывает в нее многих других (или это они его укладывают). Это не так. То, что (мне больно в этом признаться, но никто мне ничего не скажет, так что…) возникло между нами за эти несколько дней — субстанция совсем иного рода.

Он заставляет меня чувствовать и думать одновременно.

Когда он на меня смотрит, когда говорит, то это совсем не так, как с Пьеро или с ним, я очень хорошо чувствую, как гиперчувствительный придаток разбухает в центре каскада волн, но не между моих бедер, — в моем мозгу. Этот тип возбуждает мой мозг.

И мне это нравится.

Это очень похоже на то, что я чувствовала, когда ходила заниматься с Энцо.

Папочке это не очень нравилось. Его маленькая девочка (хотя мне было пятнадцать лет) проводила все субботние вечера у типа, который, безусловно, был ее лучшим другом, но который был в три раза старше (я помню, что я тогда сделала подсчет, и он показался мне чертовски старым). Ему это не нравилось. Хотя сам Энцо ему нравился. Он не боялся, что Энцо сделает мне больно, он ему полностью доверял, он знал, что Энцо и мухи не обидит, он боялся, что я сделаю больно себе, если попытаюсь помериться с ним силами и упаду. Или получу удар не в то место. Да, я получала довольно много затрещин, но Энцо никогда не делал мне больно. И потом, я защищалась.

— Хочешь, чтобы я тебя тренировал? — спросил Энцо в первый раз. — Зачем?

Он стоял на пороге своей двери и вытаращил глаза, увидев меня, промокшую под дождем, после того как я прошла пешком через весь город, чтобы услышать этот вопрос.

— Что значит «зачем»? Мне надоело смотреть, как к моим подругам пристают. Вот зачем.

Он впустил меня, забрал у меня плащ и повесил его на вешалку:

— Твой отец знает, что ты здесь?

— Ну да, — ответила я, пожав плечами, — это он дал мне ваш адрес, и я ему сказала, что схожу к вам.

— И он не был против?

— Нет. Он знает, что, если я что-то решила, возражать бесполезно.

— Понимаю. (Помню, как он улыбнулся глазами.) А к тебе пристают?

— Нет, и не пытаются!

(Помню, как он улыбнулся.)

— Да, твой отец говорил мне, что маленькая ты наводила ужас на всю школу.

(Помню, как я закричала.)

— Неправда! Если я и била мальчишек, то только за дело!

— Да. Так думаешь ты, но ты не знаешь, что думал мальчик, которого ты ударила…

— Я умею отличать хорошее от плохого!

(Помню, как он рассмеялся.)

— Если у тебя есть метод, запроси патент, и твое будущее будет обеспечено!

(Помню, как он почесал затылок, размышляя.)

— Я не прошу вас заниматься этим бесплатно. Я заплачу!

— Дело не в этом. Почему ты хочешь, чтобы я давал тебе частные уроки? Ты можешь ходить в секцию, как все остальные. Кроме того, заниматься в группе гораздо эффективнее.

— Нет. Я не хочу, чтобы об этом кто-нибудь знал.

— Почему?

— Потому что тогда пропадет эффект неожиданности.

(Помню, как он покачал головой.)

— Понимаю. Но на это потребуется время.

— Сколько?

— Столько, сколько нужно, Скарабей. Я не стану с тобой заниматься, если не буду уверен, что намерения у тебя самые серьезные.

— Как я могу это доказать?

— Приходи два раза в неделю: вечером в будни и в субботу после обеда.

— Хорошо.

— В течение всего года. Даже во время каникул.

— Я все равно никуда не уезжаю, мне это осточертело.

— Чем ты занимаешься на каникулах?

— Учусь.

— Кем ты хочешь стать?

— Врачом.

— Понимаю.

Помню, я подумала: меня бесит, что он все время говорит «понимаю», не знаю, что он там понимает, но я понимаю, что с ним придется работать до седьмого пота, он с меня три шкуры сдерет, и мне это не нравится, не нравится, не нравится.

Он помолчал, заметил, что я топчусь на месте, и сказал:

— Пойдем, я дам тебе первый урок.

Из крошечной прихожей мы прошли в длинный коридор, из коридора в кабинет, а из кабинета в огромный зал, где, как он объяснил мне позже, находилась мастерская стекольных ремесленников, которые жили в соседнем доме. В зале стоял бильярдный стол, в глубине находились камин и кресла, а между ними коврик для тренировок.

Он снял вьетнамки, я сняла ботинки и носки и хотела раздеться, но он меня остановил:

— Что ты делаешь?

Я взмахнула сумкой, которую притащила с собой:

— Я не стану заниматься в этом наряде!

— Что это?

— Кимоно, которое я купила сегодня утром. Такое же, как у парней, которые тренируются в секции.

— Ты необыкновенно самоуверенная!

— Да! (Помню, я тогда подумала: я так воспитана.)

— Понимаю. Убери свое снаряжение, в первый раз оно тебе не понадобится.

— Разве? Вы что, собираетесь дать мне урок теории? Не стоит. Я прочитала ваши три книги.

— Серьезно?

Я достала их из сумки и показала ему.

(Помню, я была очень горда собой.)

— Дай-ка взглянуть… — Он с нежностью взял их в руки. — Я думал, их больше не найти…

— Нужно уметь искать, вот и все.

(Помню, он посмотрел на меня, как будто я маленький ребенок, как будто мне не пятнадцать лет. Как будто он не видел, как я росла, начиная с трех лет. Как будто он видит меня впервые.)

— Можно я их у тебя заберу?

Я вытаращила глаза:

— Э… да. Конечно. Я знаю их наизусть. Если вам это доставит удовольствие…

— Конечно, это доставит мне удовольствие. Я не держал их в руках с тех пор, как они были изданы…

— Правда? Как такое возможно?

— Свои экземпляры я раздал, и мне их не вернули, издатель разорился, я переехал. Короче…

Он положил книги на низкий столик, между креслами и камином, и показал, чтобы я встала на ковер. Подходя к центру, я увидела на кремовом коврике белый холмик и белые дорожки.

— Нельзя его оставлять вот так.

Я пригляделась внимательнее и увидела, что это огромная головоломка, пазл. Были собраны лишь края и отдельные участки. Холмик за пределами пазла — это была кучка еще неиспользованных элементов.

— Сколько их здесь?

— Двенадцать тысяч пятьсот. Если их собрать, получится коврик размером два с половиной метра на четыре.

Я подошла к холмику:

— Где коробка?

— Коробка?

— Чтобы убрать кусочки.

— Но мы их не убираем. Коврик еще не закончен.

— Что?

(Помню, как он сел с краю пазла. Взял один кусочек и внимательно посмотрел на него, как будто внутри этого элемента была заключена вся картинка.)

— На это уйдут месяцы.

— На то, чтобы стать врачом, уйдут годы… Нужно быть терпеливым…

— Медицина — это мое призвание! А вы… я хочу, чтобы вы меня научили…

Он поднял на меня глаза, и его взгляд сразу заставил меня замолчать.

Я молча села с другой стороны пазла. Он тоже молчал, но продолжал брать кусочки один за другим и складывать их в маленькую кучку, и я не понимала, почему он кладет один кусочек сюда, другой туда, с моего места все кусочки казались мне белыми, возможно, с едва заметными голубыми завитками в некоторых местах. Через некоторое время я поднялась, обошла вокруг края пазла, наклонилась над кучкой кусочков, набрала полные ладони, вернулась и положила их с другой стороны.

(Думаю, он улыбнулся.)

— Исключив из своего словаря глагол «хотеть», начинаешь смотреть на мир другими глазами…

Черт, Энцо! Как ты мог умереть так рано, прежде чем я успела…

— …и глагол «мочь», Скарабей.

Лабиринт

Менее запыхавшаяся, чем ожидала, я прикрепила велотакси к свободному месту на улице Мэзон-Вьей. Подходя к роддому, я почувствовала, что моя последняя прокладка пропиталась насквозь, и я скрестила пальцы, умоляя Бога, дьявола и великое космическое равновесие сделать так, чтобы в выдвижных ящиках на половине для осмотра лежали прокладки.

Дверь была открыта, как Карма и говорил. Кабинет был тоже не заперт, и я убедилась, что Жермена не ждет меня, сидя на стуле, склонив голову и засунув руки в карманы халата. Из кабинета консультанта доносились голоса. В воскресенье?

В одном из выдвижных ящиков я нашла и прокладки, и тампоны. Я быстро подсчитала, сколько мне их понадобится, чтобы дотянуть до утра следующего дня, и поспешила в туалет.

Выйдя из туалета, я увидела Карму, который сидел за стойкой Алины и смотрел на экран компьютера. Он повернулся ко мне, и его лицо озарилось.

— Ах! Это вы! (Опять он на «вы»!) Я думал, еще одна пациентка. — Он нахмурился. — У вас опять мигрень?

— Нет, нет, вовсе нет.

Я не стала ему говорить, зачем пришла. По правде говоря, я сама этого толком не знала. Я могла бы поискать прокладки и тампоны в другом месте, не так далеко от дома. Но мне на ум не пришло ничего другого, кроме как приехать сюда. Я то и дело упиралась в то, что моя машина стоит напротив роддома, что по воскресеньям нужный мне автобус не ходит, что я слишком устала, чтобы идти сюда пешком, что у меня не было никакого желания звонить кому бы то ни было и просить меня подвезти (да и кому звонить? Уж точно не ему… Доминик? Она слишком занята своей Жюльеттой и планированием ребенка, и если уж на то пошло, то сегодня они наверняка сидят на воскресном обеде у родителей одной из них…). А потом настал момент, когда к решению проблемы я «подошла творчески»: девочка моя, ты же умеешь крутить педали, да, ты очень давно не садилась в седло, так же давно, как на татами[43](оглядываясь назад, я понимаю, как же глупо, что эти проклятые занятия медициной занимали все мое время, единственная физическая нагрузка, которая у меня началась после лекций первого курса, — это секс. Я уверена, что, даже если я полгода не буду целоваться, если допустить, что есть еще кто-то интересный, с кем я могла бы целоваться в этой проклятой жизни, я бы не разучилась — один в другом, один на другом, один как другой, такое не забывается. Итак, я запрыгнула на последнее велотакси, которое еще стояло возле моего дома, и вот я, как идиотка, торчу здесь, облокотившись о стойку).

Я посмотрела на него, он улыбнулся мне доброй отеческой улыбкой, которая меня ужасно бесила, и я едва разборчиво произнесла:

— Вы что, до сих пор отвечаете на письма с форума?

Он опустил глаза на экран и сказал:

— Нет. Мне это немного надоело. Пока вопросы накапливаются, я решил заняться другими делами. У тебя есть пять минут?

(Мне нравится, когда он переходит с «вы» на «ты», это значит, что он расслабляется, что его оборона не так уж крепка, и это меня тоже расслабляет.)

— Да. Я свободна как птица.

Я посмотрела ему прямо в глаза. Я увидела, что он поколебался, но теперь я была уверена — думаю, я начинаю тебя потихоньку понимать, — что он не спросит, что я делаю в этих стенах.

— Можно, я попрошу тебя кое-что прочесть?

— Конечно.

Он открыл файл, распечатал и протянул его мне.

Аудирование

Случаи из практики

записал Ф.К

Антуанетта Е., 45 лет, гормональная спираль и сухость влагалища, просит назначить ей лечение для снижения симптомов менопаузы; вакцинацию против ВПЧ ее дочери и анализ на рак простаты ее 55-летнему мужу. Кардиологическую проверку ему уже делали, она его заставила, но это обследование он проходить отказывается, хотя она и не понимает почему: «Нам, женщинам, то и дело засовывают во влагалище какие-то инструменты, по два раза в год после того, как мы становимся подростками, так что уж раз в пять лет можно потерпеть, чтобы тебе засунули в задницу палец, ради моего спокойствия, разве нет?»

* * *

Брижит М., 43 года, женщина с лишним весом, сдержанная, пришла с пятилетней дочерью, у которой психомоторная задержка. У нее имплантат, который я установил 2,5 года назад. Она пришла, чтобы его поменять, на полгода раньше, как я ей и советовал, учитывая ее вес. Они торопились на автобус, который должен был приехать через полчаса, иначе бы им пришлось ждать до вечера. Я за 10 минут извлек у нее старый имплантат и установил новый под местной анестезией, она очень счастлива. Уходя, ее дочь, которая не сказала ни слова (она всегда приходит с матерью и всегда молчит), протянула ко мне ручки и влажно поцеловала в губы.

* * *

Ясмина Р., 30 лет. Пришла, чтобы извлечь имплантат и установить новый. Она говорит не очень бегло, с сильным магрибским акцентом. Она застенчивая и улыбчивая, очень боится боли. Ей я извлек / установил имплантат еще быстрее, чем предыдущей пациентке, совершенно безболезненно. Когда я наклеивал маленький лейкопластырь и накладывал повязку поверх крошечного надреза, она робко спросила: «Скажи доктор, можно тебя спросить?» У ее 17-летней дочери невероятно болезненные месячные, и она спросила, что делать. Я прописал ей противовоспалительные, а если они не помогут, велел прийти вместе с дочерью и, чтобы она ее успокоила, подчеркнул: мне не нужно будет ее осматривать, но если она захочет прийти, добро пожаловать. Уходя, она сказала: «Спасибо, доктор, ты хороший». Пациенты-иммигранты часто мне так говорят. Я хороший. Что это у них значит, «хороший»?

* * *

Мать пришла с 12-летней дочерью. Девочка внимательно слушала, как я объяснял ее матери, как правильно принимать таблетки, чтобы не забеременеть.

* * *

Джина П., 19 лет. Мать отправила ее ко мне на мазок, «потому что ее парень ей, возможно, изменил».

Она боится СПИДа, болезней и т. д. Короче.

Я объяснил ей, что по мазку не смогу узнать, изменил ей парень или нет.

Она спросила почему. Я сказал: «Потому что мазок этого не покажет».

«Но если у меня ничего нет, значит, он ничего не подцепил, правильно?»

«Не обязательно».

«Он может подцепить какую-нибудь болячку и не передать ее мне?»

«Конечно, но прежде всего… У него могут быть другие партнерши, от которых он ничем не заразился…»

Она разрыдалась.

Не выношу, когда приходится раскрывать им правду жизни. И потом, по какому праву я ей это сказал?

* * *

Тереза Е., 18 лет. Шесть недель назад родила. Разрывы +++. До сих пор кровь. Больше никогда в жизни не хочет иметь половые контакты. Ожидая, пока она передумает, я установил ей имплантат (по ее просьбе, но она боится) и сказал, что это не больно. Несмотря на анестезию, уговоры и все предосторожности, я все равно причинил ей боль.

* * *

Первый раз.

«Мне 15 лет, мне сказали, что нужно первый раз провериться, чтобы посмотреть, все ли у меня в порядке».

«Это действительно первый раз, когда я не чувствую, как врач устанавливает мне эту штуковину (зеркало)».

«Я пришла за таблетками. Мы с моим другом хотим заниматься любовью, и он хотел начать с презервативов, но я предпочла прийти к вам, я сказала ему, что без таблеток не буду чувствовать себя в безопасности, но на самом деле я пришла еще и для того, чтобы задать вам вопрос: первый раз — это больно?»

«Простите ее, она стесняется, она у гинеколога первый раз. Обычно она их не носит, потому что говорит, что они ей мешают, но тут я настоял, чтобы она купила себе один, мне показалось, что это будет неправильно, если она разденется и на ней не будет бюстгальтера. Ах, вы не собираетесь ее осматривать? Значит, она зря устроила мне этот спектакль!»

«Вы почти не задаете неприличных вопросов. Это первый раз, когда из меня не пытаются вытянуть всю подноготную. В последний раз ваш коллега то и дело спрашивал, сколько у меня было партнеров, и когда я сказала, что один, он мне не поверил, продолжал настаивать: „Вы уверены? Вы точно знаете?“ Я едва не спросила у него, не проходил ли он во время учебы стажировку в ГЕСТАПО, но не решилась».

«Я бы никогда не поверила, что однажды это скажу, но это первый раз, когда я рада, что у меня гинеколог-мужчина, а не женщина».

«У меня месячные никогда не шли как положено, и вот в прошлом ноябре они закончились 12-го числа, и с тех пор больше не начинались, со мной такое в первый раз, я очень волнуюсь».

* * *

Анита М., 28 лет. Кровотечения на фоне ВКС. Пятеро детей (за восемь лет). После эндоскопии брюшной полости в связи с острым сальпингитом ее гинеколог (она ходила к нему в клинику Сент-Анж, но он принимает и в акушерской клинике, ведет бесплатные и частные консультации) сказал ей, что она бесплодна, что предохраняться бессмысленно. Он с высокомерным видом заявил ей, что ее трубы и матка больше ни на что не способны и что виноваты в этом они, она и ее муж, потому что изменяли друг другу направо и налево и подхватили эту гадость. Он добавил, что делать детей одного за другим в наши дни очень глупо, и для таких, как она, бесплодие — услуга, которую ей оказывает жизнь. Ей и обществу. Она ушла от врача без противозачаточных средств, в трауре по своей фертильности и оскорбленная обвинениями этого идиота. Мужу она не изменяла (да и как это сделать, с пятью малолетними детьми? В лифте высотного дома — она живет на 13-м этаже, — со служащим, доставляющим товары на дом?) и не верила, что у мужа есть любовница. Через полгода она снова забеременела и пришла сюда. Разумеется, угодить в лапы этого коллеги ей не хотелось. Она попросила клинику переслать ее карту мне, и они передали мне ее без пометок практикующего врача, но со всеми анализами. Этому придурку было бы лучше промолчать и посмотреть на результаты мазка: сальпингит Аниты возник из-за Strepto B, а не из-за инфекции, передающейся половым путем, так что ни она, ни ее муж тут были ни при чем. Поскольку ее сальпингит, естественно, полностью вылечился, сразу после ДПБ я установил ей спираль — то, что прежний гинеколог делать отказывался. Ее муж, который пришел вместе с ней и в присутствии которого я открыто сказал, что думаю по этому поводу, набил гинекологу морду. Поскольку последний был не совсем дурак, а к тому же, видимо, обладал связями, то направил дело в суд. Я свидетельствовал в пользу мужа и сказал адвокату, что готов выступить в качестве свидетеля, что на его месте я бы сделал то же самое. (Секретарь Коллегии позвонил мне и стал настоятельно отговаривать идти в трибунал, я ему ответил, что если он хочет меня убедить, то ему необходимо передать мне свою просьбу в письменной форме — иными словами, он может отправляться ко всем чертям, потому что, поскольку он не только секретарь департаментской Коллегии, но также друг истца, он, очевидно, не станет действовать себе во вред. Он очень глуп, но, к несчастью, не до такой степени…). Сегодня Анита пришла потому, что у нее заболел живот, и она испугалась, что это снова сальпингит. Я ее успокоил: это болит внутренняя стенка, после пяти следующих друг за другом беременностей она имеет право на грыжу. Я спросил, по-прежнему ли она хочет перевязать трубы, но она ответила, что в данный момент предпочитает спираль. Спираль у нее уже девять месяцев, она к ней привыкла, чувствует себя намного лучше, и если бы не предстоящий процесс, который отравляет ей жизнь, они с мужем чувствовали бы себя гораздо спокойнее. Ведь теперь они знают, что она не рискует в любой момент забеременеть, а также что она не бесплодна.

* * *

Вероника Е. Бросила пить таблетки в июле. Задержка 6 недель. Пришла со своим парнем. Застенчивая, но радуется тому, что беременна. Сказала: «Вы не считаете, что я слишком молода?» (Ей девятнадцать.) Я ответил: «А вы как считаете?» Она: «Я очень счастлива, мы очень счастливы (ее приятель кивнул), но все вокруг твердят, что это безумие». Я: «Это ваша жизнь, а не их». Она: «Вы знаете других женщин, таких же молодых, как я, которые родили детей и у которых все хорошо?» Я (вздыхая и смеясь): «Я знал одну такую женщину. Она родила дочь в таком же возрасте, что и вы». Она: «А сколько ей сейчас лет?» Я: «Вдвое больше, чем ее дочери». Они рассмеялись.

* * *

Катрин С. Пришла установить спираль, две недели назад — медикаментозный аборт. Очень меланхолична, безразлична ко всему. Она почти не почувствовала, как я установил ей спираль (или просто не показала виду), а она ведь нерожавшая. На протяжении всей консультации отвечала односложными фразами. Если бы ей не было меньше тридцати, можно было бы подумать, что у нее болезнь Паркинсона. Позже я решил, что это связано с резким упадком сил после ДПБ при обстоятельствах, о которых она не захотела со мной говорить, но которые, судя по всему, были очень-очень непростыми. Когда она уже стояла на пороге и собиралась выйти, я, чтобы ее развеселить, сказал (и сразу же пожалел об этом, потому что куда я лезу?), что сексом можно заниматься уже в первый вечер после установки спирали. Вопреки всем моим ожиданиям, она широко улыбнулась, как будто это ее освободило. Как будто…

* * *

Претензии.

«Я не знала, что есть такое отделение. Это отвратительно, что вы не рассказываете о своем существовании».

«Почему меня не направили к вам раньше?»

«Почему ваши коллеги не сказали мне, что вы устанавливаете / извлекаете спирали / имплантаты и что можно самой выбирать метод контрацепции?»

«Почему ни один из врачей, к которым я ходила раньше, ни разу мне не объяснил, как работает мое тело?»

«Почему некоторые врачи всем своим видом показывают, что наши вопросы их раздражают? Разве это не их работа — отвечать на наши вопросы и успокаивать нас? И чему их только учили?»

«Почему все врачи, которых я просила перевязать мне трубы, до вас обращались со мной как с психопаткой или полнейшей идиоткой? Я НЕ ХОЧУ детей. И я не понимаю их нелепую логику, которая заключается в следующем: „Ах, но ведь исправить это будет уже нельзя, подумайте как следует, может быть, позже вы об этом пожалеете“. Что за чушь? Когда делаешь ребенка, это тоже уже нельзя исправить, разве нет? И кто решил, что отказаться иметь детей — это более серьезно или более непоправимо, чем родить одного, троих или восьмерых? О чем они только думают? Все они одинаковые — и бабы, и мужики. Женщины-гинекологи, когда им говоришь, что не хочешь иметь детей, реагируют так, как будто ты им самим вырываешь яичники. Почему бы им не заняться своими делами, а не совать нос в мою жизнь?»

(Она была очень-очень зла.)

* * *

Сандрин Т., 21 год. Она сразу заявила, что еще недавно была бездомной (замолчала, чтобы посмотреть на мою реакцию, и, когда я сказал: «Понимаю», она улыбнулась так, как будто хотела сказать: «Нет, вы не понимаете, но, по крайней мере, не воротите от меня нос, как от прокаженной»), что ушла с улицы всего несколько месяцев назад. У нее имплантат, и она пришла потому, что время от времени у нее начинаются месячные, не слишком часто, но, когда приходят, длятся по три недели.

— Это, — объяснила она, — настоящая каторга, если учесть то, что я бомж. Вернее, была бомжем. Но я все же хотела бы оставить имплантат: во-первых, это мне дешевле обходится, а во-вторых, не нужно тратить время и стоять в очереди в аптеке, а что касается таблеток, я боюсь, что буду забывать их принимать. Забеременеть я бы не хотела. У меня было слишком много несчастных случаев. На улице, на дороге, в сексе. Имплантат у меня уже полтора года. Я тогда была в доме для беспризорников и упорно ходила за одним врачом, который туда приходил и даже не смотрел на нас, он отправил меня к одному из своих коллег, который установил мне имплантат без анестезии, сказав: «Вы к боли привыкли». Каждый раз, когда я потом к нему приходила, когда у меня были слишком обильные кровотечения, секретарь смотрела на меня с пренебрежением и говорила: «Готова биться об заклад, у вас даже нет талона на бесплатную медицинскую помощь». Короче, вы понимаете, все они — «милейшие» люди. Итак, с меня было довольно. Это из-за них у меня были все эти аборты. (Она замолчала, ожидая, что я спрошу «Сколько?», но я ничего не спросил.) Я обязана сказать, сколько их было?

— Конечно нет. Это ваша жизнь. Говорите мне только то, что хотите сказать.

Я дал ей огромный запас ибупрофена, сказав, что, если это не поможет, ей придется прийти еще раз, я установлю ей гормональную спираль, чтобы у нее не было кровотечений. Она: «Это, наверное, безумно дорого?» Я: «Лабораторные образцы создаются не для собак, и если это избавит вас от кровотечений, вы сможете спокойно жить пять или семь лет…» Она: «Не могли бы вы осмотреть мою младшую сестру? Ей четырнадцать, она живет в доме для беспризорных подростков и вынуждена спать с одним из воспитателей, она попросила, чтобы ей тоже установили имплантат, но ей отказали. Тип, который ее насилует, надевает презики, потому что, видимо, не хочет, чтобы она забеременела, но и не хочет, чтобы она спала с кем-то другим. Поэтому он сказал врачу, чтобы ей имплантат не устанавливали». Я сказал, чтобы она приводила сестру в любое время, даже в воскресенье, я, разумеется, установлю ей имплантат. Я также дал ей адрес адвоката, которая занимается подростками и которая три раза в неделю оказывает юридическую помощь; она поможет решить вопрос с этим мерзавцем воспитателем.

* * *

Ирина Б., трое детей, 23 года! Пришла с очаровательной пятилетней девочкой с каштановыми волосами, которая осталась спокойно сидеть в зале ожидания. Она родила троих детей за три года, потом ей посоветовали сделать перерыв. Она хотела, чтобы я извлек спираль. Она ходит со спиралью два года, и теперь ей захотелось родить еще ребенка. Я не решился спросить, сколько всего детей она хочет. Она сказала, что в ближайшие месяцы будет пить таблетки, но она уже один раз с ними беременела, хотя принимала правильно, поэтому я ей сказал, что, если она будет принимать их без перерывов, риск нежелательной беременности будет ничтожно мал. Она вытаращила глаза: «Но ведь у меня не будет месячных». Я: «Точно. Это совсем не опасно. Это вас беспокоит?» Она: «Нет! Это хорошо! Я сэкономлю!»

* * *

Бернардина Д., 38 лет. Избыточный вес. Из-за имплантата она поправилась с 85 до 108 килограммов. Врач, которого она попросила извлечь имплантат, осмотрел ее руку и не нашел его. Он отправил ее на УЗИ. Тот врач его тоже не нашел. Он отправил ее на МРТ, и (он должен был это знать, поскольку везде написано, что имплантата на МРТ не видно) МРТ его тоже не показала. Отчаявшись, она пришла сюда. Я ее усадил, спросил, куда (по ее воспоминаниям) ей устанавливали имплантат, она сказала «сюда», проведя пальцами по бицепсам. Я ничего не почувствовал, но у самого локтя, правильно направив на кожу свет, заметил белое пятнышко, которое очень напоминало надрез для установки имплантата. И точно, он оказался там, пальцем можно было почувствовать, как он перекатывается. Я спросил, не хочет ли она перейти на другой метод контрацепции, она ответила, что нет, она решила родить еще ребенка. Я спросил, сколько у нее детей. Она ответила: «Семеро, но я всегда хотела иметь восьмерых, и у меня одни девочки, может быть, на этот раз получится мальчик, для разнообразия. Но после этого я перевяжу трубы». Я дал ей адрес хирурга, который не станет ей рассказывать, что она еще молода, что ей нужно подумать, что если вдруг «она потеряет одного ребенка» (как будто детей можно заменить одного другим, как тарелки или садовых гномов). Короче, этот хирург не станет грузить ее чудовищными глупостями, которыми грузят женщин, настаивающих на стерилизации потому, что они больше не хотят детей. Эти глупости еще более невыносимы, чем те, которыми грузят женщин, которые просто не хотят детей.

(На этот раз разозлился я. И успокоюсь не скоро.)

* * *

Отбор.

Естественно, все женщины Турмана, которые приходят к врачу за средствами контрацепции, по причине нежелания беременности или после ДПБ, не страдают ожирением, не являются мигрантами, они не изнасилованные, не одинокие и не брошенные, это не чокнутые подростки и не замученные мамаши, ожидающие талона на медицинскую помощь. Но именно таких пациенток мы здесь и принимаем. И если они приходят сюда, то только потому, что больше их нигде не ждут. Попробуйте записаться на прием к городскому гинекологу, подделав магрибский акцент или сказав, что живете в фургоне, — и вы увидите, как вас примут. И этот «отбор» — именно он приводит к тому, что такие женщины консультируются у нас. И если они приходят не из-за изнасилования или лишнего веса, то из-за необъяснимых болей, которые длятся месяцами, кровотечений, которые отравляют им жизнь, из-за страха оказаться беременной или бесплодной… Это вопросы, для решения которых необходимо уделить немного своего времени, выслушать то, что они хотят сказать, чтобы хоть что-то понять. Но «время — деньги», не так ли? Зачем тратить его на всяких зануд, правда?

Честно говоря, французская медицина — медицина классовая. Слишком большое число «профессионалов» донельзя презирают всех пациентов и обращаются с ними как с детьми — тем более если речь идет о женщинах, потому что это женщины.

* * *

Анжелика Ф., 19 лет, смена имплантата. Хочет установить себе второй имплантат, она очень довольна, спокойна, она ожила. В первый раз забеременела в 16 лет, затем сделала три (да, ТРИ) аборта в том же году, пока ей не попался врач, предложивший ей спираль или имплантат. Остальные вручали ей бесплатную дозу таблеток на три месяца и были уверены, что делают хорошее дело, не думая о том, сможет ли она прийти на повторный прием: она живет в двадцати пяти километрах отсюда, в глухой деревне, в среду утром у нее школа, по субботам центры закрыты, и она вряд ли попросит свою мать (которая не знает, что дочь живет половой жизнью) отвести ее в больницу, когда у нее заканчиваются таблетки. Разумеется, когда она приходила к врачу и говорила, что забеременела, в первую очередь он начинал ее ругать!

* * *

Жюльетта С., 33 года, цыганка, четверо детей. Пришла с патронажной медсестрой-героиней, которая работает только с цыганками и привозит их сюда на своей машине. Жюльетта захотела, чтобы ей извлекли имплантат: «У меня нет месячных, и я от этого поправляюсь». Они поговорили о ВКС, она согласилась попробовать. Она хотела, чтобы я установил ей спираль сегодня («Тогда дело будет сделано, мне не придется приезжать еще раз, мы не все время здесь стоим, через две недели уходим»). Когда я устанавливал спираль, она стеснялась, прятала глаза; она ничего не почувствовала. И не почувствовала, как я извлек имплантат, наверное, я сделал самый маленький надрез в своей жизни. Выходя, пораженная тем, что все прошло быстро и без боли, она сказала: «Спасибо, ты хороший, ты добрый, мсье доктор». Подумав об этом, я решил, что «Ты хороший» означает «Ты не сделал мне больно». Но, боже мой, у врача доброта должна входить в базовую комплектацию, а не быть дополнительной опцией!!!!!

* * *

Лиза Д., 21 год, похожа на одну из героинь сериала «Скорая помощь», я сказал ей об этом в первый же раз, как она ко мне пришла. Она очаровательная, у нее круглая упругая грудь, которую она ненавязчиво, но умело выставляет напоказ в пуловере с очень глубоким вырезом и длинными рукавами.

На ней облегающая черная юбка, она сменила прическу, у нее металлическое колье, похожее на подвижную скульптуру, и я боюсь, что ей от него больно, но она говорит, что колье легкое и она его не чувствует.

Она сняла пуловер, на ней очень красивый бюстгальтер, а грудь еще красивее (закрой глаза, ты здесь не для того, чтобы на них глазеть, старина).

Я установил ей имплантат всего за две секунды. «Ну вот, — я вздохнул, — все». «Правда? — Она улыбнулась. — О, как хорошо». Она надела пуловер, я вздохнул.

Она сказала, что с тех пор, как она была у меня в последний раз, она стала смотреть «Скорую помощь» по Интернету, ей очень нравится.

Она рассказала о своей работе (работает в аптеке).

Говоря с ней, я только и делал что вздыхал. Как бы мне хотелось сказать ей, что на таких вот консультациях я отдыхаю, и я бы хотел, чтобы она продолжалась два часа, даже если она будет приходить каждый день, просто чтобы поболтать, но я не стану изливать ей свою душу.

В нашей профессии можно изливать душу тем женщинам, которым больно, чтобы показать, что мы их поддерживаем, и нужно закрывать свое сердце перед теми женщинами, которые доставляют удовольствие нам, чтобы мы их не поглотили.

Если станешь мазохистом, умрешь.

Иногда я заболеваю при мысли о том, что однажды все эти знания и навыки, приобретенные для того, чтобы облегчить жизнь женщин, будут потеряны. От этого мне хочется плакать.

Но я терплю и остаюсь здесь.

Я жду тебя, пациентка Альфа.

Франц Карма (врач общего профиля, Турман)

Чтобы это прочесть, я опустилась на один из стульев в коридоре. Когда я подняла глаза, Карма по-прежнему сидел перед экраном, но смотрел на меня. Я поняла, что он следит за моей реакцией. Он смущенно улыбнулся. У меня было столько к нему вопросов, что я не знала, с чего начать, и вдруг первый вопрос вылетел сам собой.

— Зачем вы все это написали? — спросила я. — Я имею в виду, с какой целью?

— Пока не знаю. Для журнала, если мне удастся найти журнал, который захочет это напечатать. — Он вздохнул. — Если нет, я всегда могу выложить это на сайте.

Я задумчиво положила бумаги на колени:

— Чувствуется, вы злитесь.

Он рассмеялся:

— Правда? Серьезно?

Я встала и подошла к стойке регистратуры:

— Я тоже злюсь, когда все это читаю.

Он стал кружиться на стуле, скрестил руки на животе и слегка откинулся назад:

— Хорошо. То, что вы это говорите, для меня большое облегчение. Ярость — это одно из чувств, которое я и хотел передать через эти тексты.

— Да, здесь есть и информация. И потом, многие вещи озадачивают… заставляют задуматься.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, я потратил время не зря.

— Вы много времени потратили на то, чтобы это написать?

— Мммм… Тридцать лет.

Я рассмеялась…

— Можно мне к врачу?

Я повернулась к двери. Карма склонился над стойкой.

— Конечно, мадам, — сказал он.

Он поднял голову и вопросительно посмотрел на меня. Я едва заметно кивнула — да, конечно.

Я повернулась к пациентке.

— Поскольку нас тут двое, у вас даже есть выбор: хотите, чтобы вас приняла женщина или мужчина?

Она робко подошла к нам, слабо улыбнулась, вид у нее был грустный и усталый. Она сказала:

— Мне все равно. Главное, чтобы меня кто-нибудь выслушал. Сегодня воскресенье, и я боялась…

— Здесь по воскресеньям женщины имеют право на двух врачей, — сказала я.

Профессиональная этика

Проводив пациентку, я вернулась в кабинет. Карма достал ноутбук и стал поспешно набирать какой-то текст.

— Вы записываете то, что она нам рассказала?

— Нет. Это слишком… Все истории, который я записываю, переделаны, изменены, перемешаны. Я не могу записать ее историю в неизменном виде, ведь пациентка может прочесть ее и узнать в ней себя. Я записываю воспоминание о пациентке, а поскольку это воспоминание, оно может быть и недостоверным.

— Недостоверным?

— Да. Воссозданным. Нередко наши воспоминания очень далеки от действительности. Ты разве этого не замечала на курсе психоаналитической нейропсихологии?

Разве такое существует?

Я почувствовала, что краснею:

— У меня не было курса психоаналитической нейропси…

— Я пошутил. Такого курса не существует. И потом, французским врачам не нужен курс о бессознательном: они уверены, что у них оно отсутствует… Но что касается воспоминаний, тут я говорю серьезно. Проделай такой опыт: вспомни фильм, который тебе очень нравится, но который ты смотрела очень давно, и выбери сцену, которую помнишь лучше всего. Опиши ее максимально точно, как будто видишь на экране: расположение персонажей, во что они одеты, под каким углом сняты, диалоги и т. д. Затем посмотри фильм. Ты удивишься, как много будет отличий.

Такого, Сэнсэй, со мной не случится. Моя память редко ошибается.

— Как вы объясняете эти отличия?

— Насколько я понимаю, лучше всего мы запоминаем то, что связано с эмоцией. Но поскольку воспоминание хранится с эмоцией… — он улыбнулся, — оно изменяется, «гибнет под эмоцией», чтобы «соединиться с ней и войти в память».

— Это напоминает, — сказала я, неудовлетворенная его фигурой речи, — элемент пазла, который пытаешься втиснуть в слишком узкое пространство и который, стоит его вынуть, принимает свою прежнюю форму…

Он наклонил голову, посмотрел на меня и продолжил печатать.

Я глубоко вздохнула и задала вопрос, который уже долго вертелся у меня на языке:

— Почему вы так злитесь на гинекологов?

— Мммм… Наконец мы дошли до вопроса стоимостью сто тысяч. Так уж и быть: текст, который я дал тебя прочесть, — эмбрион ответа.

— Но они не все такие!

— Конечно не все. Но на тех, кто делает свою работу хорошо, женщины никогда не жалуются. Проблема заключается в тех, кто делает ее плохо. Лично я считаю, что их слишком много. И нельзя молчать потому, что они не все такие. Нельзя замалчивать преступления одних, чтобы пожалеть других. Почему бы не изобличить полицейских, которые злоупотребляют властью, нечистоплотных юристов, коррумпированных политиков. Молчать — значит быть сообщником.

— Но профессиональная этика…

Он ударил ладонью по столу:

— Мне плевать на профессиональную этику! Мои этические обязательства в первую очередь касаются пациентов и лишь потом других врачей. И если мне придется сделать выбор, я предпочту ошибиться с пациенткой, нежели оказаться правым против нее!

Долю секунды он молчал, как вулкан перед извержением. Странно, но я не испугалась, я знала, что этот приступ гнева направлен не на меня, я видела, с каким трудом он сдерживается, я чувствовала, что лучшее, что можно сделать, — это держать руки скрещенными на скрещенных же коленях и смотреть на него спокойно и с некоторым удивлением. Вдруг я сказала, совсем без иронии:

— Мммм… Понимаю.

Он долго на меня смотрел, затем опустил плечи, покраснел и улыбнулся так, как будто его только что поймали с поличным, покачал головой и пробормотал:

— Прости. Я не хотел выходить из себя.

— Знаю…

— Видишь ли, — сказал он, протирая глаза, — с тех пор как я начал заниматься медициной, я руководствовался одной фразой, которая служила мне лейтмотивом и… — он посмотрел на потолок, как будто пытаясь найти там воспоминание, — почти девизом, мне и некоторым моим друзьям. Это была фраза Брехта, которую мы несколько видоизменили, чтобы она точно соответствовала нашим ощущениям: Тот, кто не ищет правды, — или трус, или идиот.

Меня вдруг стала колотить дрожь, я затряслась вся с головы до ног. Я продолжила:

— Но тот, кто молчит сознательно, — преступник.

Удивленный тем, что я завершила фразу, а также, наверное, почувствовав в моем голосе дрожь, он наклонился ко мне и положил ладонь мне на руку:

— Ты ее уже слышала?

Мне было трудно говорить, во рту вдруг резко пересохло.

— Эту фразу все время повторял мой отец.

— Твой отец. Как его зовут?

— Джон Этвуд. Вы его знаете?

— Нет. Ты сказала «повторял». Он умер?

— Нет. Насколько мне известно, он еще жив. Но я с ним больше не вижусь.

— С каких пор?

— Со дня рождения, когда мне исполнилось двадцать пять. Он собрал чемоданы и бросил меня, уехав в Канаду.

— Он тебя бросил? В двадцать пять лет не бросают.

— Когда человек внезапно исчезает, значит, он тебя бросил!

— Он уехал… ничего не объяснив?

Я с трудом сглотнула, мне становилось все хуже и хуже.

— Он позвонил через несколько дней, хотел объяснить, почему уехал, но я не стала его слушать.

Я бросила на него взгляд номер 12: если ты скажешь «Мммм…» или «Понимаю», я тебя убью, — но он положил руку на стол и покачал головой, как будто никак не мог понять:

— А сегодня? Ты не хотела бы выслушать его объяснения?

— Что бы это изменило?

— Не знаю. Единственный способ это узнать…

— Это спросить его самого, да, я знаю эту песню. Но мне это неинтересно. И я не хочу об этом говорить.

Я встала, подошла к шкафу, расстегнула халат, обернулась, увидела, что он раскрыл рот, и рявкнула:

— Что?!!

— Вижу, ты хочешь домой…

— Да, я жутко устала, и потом… Мне плохо. — Зачем я это сказала? — У меня болит живот, у меня ме…

Он покачал головой:

— Это твои дела.

Зажав в руке халат, я быстро подумала и спросила:

— А вы чем собираетесь заняться?

— Как и каждое воскресенье: после полудня пойду в маленькое отделение. — Он посмотрел на часы: — Мне пора, Аиша уйдет через пять минут.

— Я с вами, — сказала я, снова застегивая халат.

— Что? Ты уверена?

— Эй! Не надо обращаться со мной как с ребенком! Я все еще интерн в этом отделении, разве нет?

— Да, конечно.

— Хорошо. Итак, я знаю, что делать. Идите туда, ведь Аише нужно уходить. Я тут приберусь и присоединюсь к вам через пятнадцать минут.

— Как вам будет угодно… — сказал он, поклонившись. И, не глядя на меня, вышел из кабинета.

Метаморфозы

Я отправила его не только для того, чтобы прибраться, но и чтобы сменить прокладку: там, внизу, пришла большая вода, и чтобы окончательно не заляпать брюки…

Устроившись на сиденье унитаза, я вынула тампон, и в эту минуту, естественно, зазвонил мобильный. Матильда… Проклятие, ну и момент она выбрала, но что-то говорило мне, что нужно ответить.

— Подожди секунду.

Я засунула окровавленный тампон в пакетик, бросила его в мусорное ведро, поспешно стала вставлять новый — и, справившись с этим, села, чтобы с ней поговорить.

— Как дела, дорогая? (Все, мне крышка, она тоже перешла на «ты»). Вчера я за тобой заезжала, как мы договаривались, но тебя дома не было…

— Ах, да! Мне очень жаль. У меня была адская мигрень. (Она не поверит, но мне плевать.)

— Ах, понимаю. Я позвонила тебе домой, никто не ответил, и на мобильный тоже, я оставила тебе два сообщения, ты их не читала? Сегодня воскресенье, и я удивилась.

— Я в больнице.

— Правда? Надеюсь, ничего серьезного?

— Нет, у меня… дежурство.

— А… тем лучше. Вчера вечером нам увидеться не удалось, и я бы хотела заехать за тобой сегодня вечером, чтобы обсудить собрание во вторник.

Она настаивала. На этот раз мне не отвертеться.

— Почему бы и нет?

— Я заеду в семь часов?

— Как вам удобно…

— Отлично. До вечера! Чмоки!

Чмоки!!! Вот так. Что она затевает? Ей не обязательно приглашать меня на ужин, она могла бы просто спросить, что я собираюсь сказать на собрании. В любом случае, рассказывать мне почти нечего, почти все, что эти экспериментаторы отразили в своем отчете, — так это то, что их метод отлично переносится. И все. Это ох как поможет людям третьего пола, как же, как же!

Разочарованная и взволнованная как ощущением беспомощности, так и пустотой миссии, которую она на меня торжественно возложила, я оделась, вымыла руки и вышла в коридор, потом на лестницу. Этажом ниже, в отделении ДПБ, царила тишина, но дверь в подвал была открыта. Когда я вышла в длинный коридор, внезапно меня охватили идиотские сомнения: маленькое отделение — направо или налево?

Направо. Направо, я уверена. Через пять минут ходьбы мимо бесчисленных противопожарных дверей, которые следовали одна за другой, я начала сомневаться в своей правоте. Мне следовало повернуть назад, но я продолжала идти вперед, потому что коридор выглядел иначе, не так, как в первый раз. Вдоль стен стояли высокие металлические шкафы с выдвижными ящиками, помеченными числами и буквами. Здесь были карты пациентов, и этим картам было больше тридцати лет. Откуда они взялись? Я смутно слышала о пересмотре всех больничных архивов, а подвал акушерской клиники уже давно пустовал. Я толкнула еще одну дверь и оказалась в квартире Рене, изменившейся до неузнаваемости.

Освещение было менее ярким, чем в первый раз, но я видела, что помещение обставлено металлическими шкафами, вроде тех, что стояли вдоль коридоров. Повсюду валялись коробки, даже под столом; они громоздились, создавая неустойчивые башни. Стулья исчезли. Душевую кабину демонтировали, до кухонного уголка было не добраться. Только кровать в противоположном от входа углу и высокие стеллажи с книгами напоминали о том, что всего несколько дней назад это было нелепое, но организованное жилище человеческого существа. Теперь оно превратилось в удушающий хаос, такой же невыносимый, как мусорная свалка.

На кровати кто-то лежал. Неподвижно. Как будто спал. Первым моим порывом было выбраться отсюда, но неподвижность силуэта заставила меня задуматься. Он заболел? А вдруг решил покончить с собой?

Я стала пробираться сквозь нагромождение коробок, стараясь их не опрокинуть, и подошла к кровати Рене. Кто это такой? Я помнила черты старика, но лицо с гривой седых волос, грудь, слабо вздымавшаяся с каждым вздохом, и тощие бедра, которые я различила под больничной рубахой, явно принадлежали женщине. Как только я положила руку ей на плечо, она громко сказала:

— Не настаивайте. Я не уйду. Лучше подохну.

— Что произошло?

Она открыла глаза, улыбнулась, и ее голос смягчился:

— А, это ты, маленький гений. Как это мило с твоей стороны прийти навестить меня в последний раз.

— В последний раз? Что с вами случилось?

Она поднялась и указала на комнату:

— Вчера утром я проснулась, а в моем доме — такой бардак. Я не знаю, какие негодяи закинули этот хлам в мое жилище, но я знаю, что они сделали это для того, чтобы выжить меня отсюда. Тем хуже для них, я не уйду. Придется им дождаться моей смерти.

Я ничего не понимала! Это место, эта женщина, которая, клянусь, была мужчиной, когда я увидела ее в первый раз, были более чем странными. Но то, что с ними произошло, было хуже любого кошмара.

— Я не понимаю…

— Все очень просто: им не нравится, что я тут живу, потому что мое существование напоминает им все то, что вызывает у них отвращение, все, что они ненавидят. — Она взяла меня за руку, широко раскрыла глаза и сказала: — Все, чего они боятся. Прогнать меня им никак не удается, вот они и решили меня похоронить.

— Не думаю, что вас пытаются похоронить, эээ…

— Меня зовут Рене… Я тебе говорила в прошлый раз, разве нет?

Да, я ошиблась, было темно, я приняла ее за мужчину, такое случается, пол. — понятие неустойчивое, изменчивое…

— Да, Рене… Зачем вам здесь оставаться? Вам найдут другое жилище, если вы пойдете со мной…

— Нет!

Она упала на кровать, натянула на себя дырявый плед, легла лицом к стене и свернулась калачиком, и я услышала ее монотонное протяжное пение:

— Меня зовут Рене, это мое имя… чтобы меня рожали, я не просила. А когда появилась на свет, они стали думать, куда меня деть. Меня зовут Рене, это мое имя… чтобы меня рожали, я не просила. А когда появилась на свет, они стали думать, куда меня деть. Меня зовут Рене, это мое имя… чтобы меня рожали, я не просила. А когда появилась на свет, они стали думать, куда меня деть…

Она не может так со мной поступить…

— Нет, нет! Я вас тут не оставлю!

Я должна ее отсюда вытащить, отвести в маленькое отделение, там обязательно найдется для нее уголок, скоро одна палата освободится, они наверняка согласятся взять ее к себе.

Я наклонилась, взяла ее за плечи и потянула с кровати, она сопротивлялась, еще больше сжалась в комок, тогда я встала на кровать на колени, взяла ее на руки, чтобы приподнять, она была совсем тощая, хилая, должно быть, весила всего ничего, я смогла бы…

Из-под пледа выскочила рука и крепко схватила мое запястье.

— Что ты делаешь, милочка? — резко произнес голос. — Я немного стар для тебя, ты не находишь?

Лицо, которое повернулось ко мне, принадлежало Рене. Тому Рене, которого я увидела здесь в первый раз. Старику с плохо выбритыми щеками и львиным лицом, на котором я еще могла разобрать черты женщины, только что прижимавшейся лицом к стене.

Я не испугалась. И даже не удивилась. Как будто эта трансформация была… логичной. Привычной. В порядке вещей.

— Я хотела вынести вас отсюда. Вы… Она… Рене выглядела такой отчаявшейся.

Я обернулась и указала на нагромождение коробок.

— Да, — сказал он. — Это невыносимо, я знаю. Но это пройдет. Мне просто нужно немного отдохнуть, потом я встану, засучу рукава и наведу тут порядок. — Он улыбнулся, обнажив гнилые зубы. — Знаешь, они не в первый раз наносят мне удар. И, как видишь, я еще здесь. — Он показал, чтобы я отошла. — Ты позволишь?

Я отодвинулась, спустилась с кровати, и отступила к шаткой куче коробок.

Он откинул плед. Его бедра изменились. Руки стали более широкими. Он сел на край кровати, собрал волосы на затылке, закрепил их резинкой, откуда-то достал штаны, натянул их, и, когда застегивал ширинку, мне показалось, что я разглядела вялый мужской член, окруженный седыми вьющимися волосами.

— О-ля-ля, бабам нравится на него любоваться, но они никогда в этом не признаются…

Я улыбнулась, ничего не ответила, я не знала, что сказать, я чувствовала себя безоружной, но все же непобежденной. Он надел больничную рубаху и футболку, на которой были написаны слова I am not a Number и цифра 6, вписанная в окружность буквы «B». Он сказал:

— Тебя там ждут, тебе нужно идти.

— Но все это… — сказала я, указав на коробки.

Он подошел ко мне и осторожно взял меня за руку:

— Я этим займусь, обещаю. Мне не впервой. Уверен, тебе уже доводилось такое пережить. Это как удар по голове, на мгновение он нас оглушает, мы начинаем себя жалеть, но со временем перестаем обращать на это внимание, начинаем заниматься делом, встаем и передвигаем одну коробку, потом другую, — и вскоре уже видим свет…

Он незаметно подвел меня к противопожарной двери, открыл ее за моей спиной и мягко, но уверенно подтолкнул меня в коридор:

— Не думай об этом. Все утрясется. Иди работай.

И закрыл дверь. Оставив меня там, одну, совершенно растерянную.

В тот момент, когда я собиралась повернуться, дверь приоткрылась, и на мгновение, всего на несколько секунд, я увидела улыбающееся лицо Рене.

— Be Seeing You[44], — сказал он и исчез.

Бойцовские навыки

— Ты быстро, — сказал Карма, когда я, запыхавшись, вбежала в маленькое отделение.

Я подумала, что он шутит, но нет, он говорил серьезно. Я указала на коридор:

— Но я… я ошиблась и повернула направо…

— Да, — улыбнулся он, — я работаю в этом отделении много лет и все равно время от времени сворачиваю не туда. Это случается со всеми, даже с обожаемой Анжелой, а уж она на этой планете ошибается реже всех.

— Обожаемой! — воскликнула Анжела, сидевшая за одним из двух столов. — Если ты так заговорил, значит, хочешь меня о чем-то попросить!

— Вовсе нет! Это у меня спонтанно вырвалось. Я даже забыл, что ты заменяешь Аишу…

— Как у вас дела, Джинн? — спросила Анжела, ласково мне улыбнувшись.

— Неплохо… даже хорошо… — ответила я, осознавая, что вижу ее впервые в жизни.

Ей было явно за шестьдесят, может быть, даже ближе к семидесяти. Невысокого роста, очень худая, волосы выкрашены в черный цвет с красноватым оттенком, легкий макияж без стремления скрыть морщины. Из-под халата виднелась черная блуза, а обнаженные руки украшали широченные браслеты.

— Мне очень жаль, что у меня не было времени вас принять и поговорить с вами с тех пор, как вы здесь, но, как вы уже успели заметить, у нас очень много работы.

— Это мне очень жаль… Я тоже не нашла для этого времени.

— Этот тип вас нечасто отпускает! Не успели вы приехать, как он устроил вам допрос! Это он виноват. Как всегда.

— Да, — сказала я, — мужчины всегда во всем виноваты.

Она широко улыбнулась.

— Когда вы закончите свою феминистическую церемонию, может быть, перейдем к более важным делам? — вмешался Карма с напускным раздражением. — Анжела говорила мне о Катрин.

— Как она? О, черт побери, какой глупейший вопрос, девочка моя, она же одной ногой в могиле…

Анжела встала и подошла к нам.

— Хорошо, насколько это возможно в данных обстоятельствах, — сказала она.

— Думаешь, она… преодолела барьер? — спросил Карма.

— Нет. Думаю, она на его пороге. Она попросила позвонить ее мужу и попросить его прийти сюда вместе с дочерью.

Барьер?

Анжела заметила мой удивленный взгляд:

— Наступает момент, когда умирающие проходят точку невозврата, когда окружающее перестает их интересовать. Это никак не связано с болью или уходом в себя; эту отстраненность можно наблюдать у людей, которые больше не страдают, ни физически, ни морально, но которые вот-вот… угаснут. Иногда перед тем, как переступить через этот символический барьер, они возвращаются, чтобы сказать последнее слово своим близким. — Она посмотрела на часы: — Жак и Мона скоро будут. — Она посмотрела на меня, затем обратилась к Карме: — Хорошо, что вас двое. Вы их увидите…

— Мммм…

Она улыбнулась. Мы одновременно промычали: «Мммм…»

В кармане Кармы что-то пискнуло. Он достал телефон:

— Слушаю, дорогая.

Он неисправим.

— Хорошо, еду.

Он убрал телефон и поднял указательный палец к потолку:

— Анжела, там, наверху, ЧП. Не могла бы ты нас немного подождать?

— Я могу вас заменить, — сказала я Анжеле, — если вы хотите вернуться к себе.

— Нет, ты не можешь, — сказал Карма. — Ты нужна мне. — Он потянул меня за рукав халата, увлекая за собой. — Это Сесиль. Помнишь ее?

— Сесиль? Да (выглядит на шестнадцать, хотя ей двадцать три, панический страх забеременеть, мое разбухшее запястье, автобус, который остановился будто по волшебству, ее улыбка), помню. Что с ней случилось?

— Она пришла, потому что у нее болит живот, и она, как всегда, боится, что забеременела. Но на этот раз она пришла не одна.

— С парнем?

— Хуже — с мамой.

— Что вы имеете против мам? — спросила я, почти переходя на бег, чтобы поспеть за ним.

— Я? Я ничего не имею против мам. Не знаю, откуда ты это взяла. Я очень люблю мам. Мои лучшие друзья — это мамы. А как дела у твоей мамы?

Я никогда не говорила с ним о моей матери!

— Она по-прежнему на кладбище, спасибо.

— Прости, — смущенно сказал он, резко остановившись посреди коридора. — У меня дурная манера, и я не знал…

— No problemo. Она умерла при родах, как принято говорить. И я не могу сказать, что мне ее сильно не хватало. Я отлично выросла и без нее.

— Прости меня еще раз… А мать Сесиль… — сказал он, продолжая путь, — я ее видел всего один раз, но она — личность исключительная. У нее два мужика, два брата, которыми она ловко манипулирует, натравливает друг на друга, я не знаю, как…

Зал ожидания акушерской клиники находился в конце коридора, где поставили три стула и низкий столик с обрывками журналов, датируемых, как минимум, XIX веком. Когда мы появились в коридоре, женщина поднялась. Ей было лет пятьдесят, у нее был потрепанный вид, очень грязные волосы, красное лицо, коричневое платье, чулки и дырявые кеды. Слева и справа от нее стояли двое мужчин с фигурами дровосеков, по меньшей мере лет на десять младше ее.

— Где Сесиль? — спросил Карма.

— Здесь, — донесся голос из кабинета УЗИ.

Она лежала на кушетке. Медсестра измеряла ей давление.

Я вошла в кабинет УЗИ. Увидев меня, Сесиль протянула мне руку:

— А… это вы… вы здесь, я так испугалась…

Под глазами у нее виднелись круги, рука и лоб пылали.

— У нее температура 39,2°, — сказала медсестра, с беспокойством посмотрев на выстроившееся на пороге трио.

В кабинет вошла мать, и Карма преградил путь мужчинам, которые намеревались последовать за ней. Он указал на кресла в зале ожидания, сухо произнес «Присядьте!», подождал, пока две гориллы сядут, и лишь потом закрыл дверь в кабинет.

— У нее обезвоживание, — сказала я, осторожно приложив палец к губам Сесиль. Я повернулась к матери и рявкнула: — Как давно у нее лихорадка?

— Я ничего не знаю! Почему вы говорите со мной в таком тоне?

— Вы ее мать, и такие вещи вы должны знать, разве нет?

— Она мне ничего не говорит! Она приходит, уходит, я даже не знаю, где она шляется!

Сесиль потянула меня за рукав, я наклонилась к ней, и она прошептала мне на ухо:

— Пусть она уйдет. Не хочу ее видеть. Не хочу их видеть. Пусть они уйдут. Пожалуйста, я не хочу туда возвращаться!

Карма подошел к нам. Я посмотрела на него.

— Это твоя пациентка? — спросил он, приподняв бровь.

Его вопрос выбил меня из равновесия. Я не собиралась действовать в обход него.

— Я… не знаю, я…

— Я хочу, чтобы меня лечила она, — сказал Сесиль, вцепившись в мою руку.

Карма наклонил голову:

— Ваши указания, доктор Этвуд?

— Ее нужно госпитализировать. Но вначале я осмотрю ее здесь, пока УЗИ под рукой… — Я наклонилась к Сесиль и тихо сказала: — Чтобы удостовериться, что ты не беременна.

Сесиль кивнула и едва заметно улыбнулась.

— Во сколько мне все это обойдется? — спросила мать.

Я снова посмотрела на Карму. Он наклонил голову.

— Мадам, — сказал он, подхватив ее под руку и направившись с ней к двери, — сейчас я попрошу вас выйти.

— Как это? Она моя дочь, и, если я хочу остаться, я останусь.

— Сесиль совершеннолетняя, и ей необходимо уединение, так что будьте так любезны…

— Что? — закричала женщина, разворачиваясь к своей дочери. — Так ты благодаришь меня за все, что я для тебя сделала? Это тебе с рук не сойдет! Во-первых, я не хочу, чтобы ее лечили здесь, я отвезу ее в другую больницу! — взревела она, подбегая к двери. — Филипп! Жан-Клод! На помощь!!! Они хотят отнять у нас Сесиль! Сюда!!!

— Ооооо… черт, — пробормотал Карма, подняв глаза к небу. Затем, взглянув на нас троих, медсестру, Сесиль и меня, добавил: — Главное, не двигайтесь.

Через открытую дверь я увидела, как две гориллы пришли в движение. Карма уже стоял на пороге и поднял руки, призывая их успокоиться:

— Ну же, ну же, господа. Давайте успокоимся. Ус-по-ко-им-ся.

Один из мужчин попытался ударить его в лицо. Карма быстро уклонился, кулак врезался в перегородку и застрял между обломками штукатурки и древесиной. Второй мужчина замахнулся, но Карма нагнулся и ударил ему между бедер. У мужчины перехватило дыхание, и он согнулся пополам. Сжав кулаки, Карма стоял неподвижно и почти расслабленно. Когда второй тип отдышался и поднялся, озверевший от гнева, Синяя Борода зарядил ему подряд три удара в лицо, а завершил все это ударом слева в подбородок. Мужчина пошатнулся и опрокинулся на низкий столик.

В это время первый бандит, собрав все свои силы, все же вырвался из ловушки и направился к нам, потрясая окровавленным кулаком. Я подала медсестре знак отступить, а сама пошла ему навстречу. Он сально усмехнулся:

— Думаешь, я испугаюсь бабу?

— Нет, я думаю, вам стоит как следует подумать, прежде чем вы сделаете еще шаг.

— Почему же, цыпонька? — сказал он и схватил своим кулачищем воротник моего халата. — Чем я рискую?

Не успел он закончить фразу, как моя левая рука обернулась вокруг его запястья, правая легла на локоть, и — без усилий, Скарабей, без усилий — я вывернула ему руку. Вскрикнув, он развернулся, согнул колени и опустился на живот. Я поставила правое колено на его спину, надавила на него всем весом и заблокировала ему плечо приемом, который, как я знала, очень болезненный.

— Вы рискуете… остаться с вывихнутым плечом. Хотите?

— Грязная шлюха, ты увидишь, что я с тобой сделаю, когда ты…

— Если вы настаиваете…

Я нажала сильнее, совсем чуть-чуть. Плечо сместилось со зловещим треском, тип издал короткий вопль и потерял сознание от боли.

— О-ля-ля, мужчины сейчас уже не те, что раньше.

Карма, который склонился над своим противником и стал измерять ему пульс, через открытую дверь бросил на меня печальный взгляд:

— Нужно было их предупредить, что в молодости я занимался боксом… А ты… что у тебя за секретное оружие?

— С пятнадцати до восемнадцати лет я занималась айкидо. К сожалению, мне пришлось это бросить, когда я ушла в медицину…

— Ты в отличной форме!

— Это как секс или велосипед — это не забывается.

А жирные дровосеки дают возможность потренироваться…

— О, браво! — воскликнул он, осматривая свою жертву. — Думаю, я сломал ему нос и выбил пару зубов. А ты?

— Сущие пустяки. Вывих плеча. Когда будут вправлять, ему будет гораздо больнее.

— Мы слегка переборщили, да? — сказал Карма, поднимаясь и поправляя халат. — Все это насилие — это ужасно.

Я тоже поднялась и повернулась к матери Сесиль, которая окаменела и стала похожа на статую. Она смотрела на меня раскрыв рот.

И тогда меня охватило непреодолимое желание — осмелюсь ли я? Или нет? Да наплевать! — я сделала к ней два шага, приблизила лицо вплотную к ее лицу и, выдержав напряженную паузу, крикнула:

— БУ!

Она вздрогнула, отступила назад, споткнулась о стул и бухнулась на пол.

В этот момент появились трое полицейских в форме, солдатских башмаках и с дубинками. Должно быть, они патрулировали вокруг больницы и прибежали на шум или их позвала одна из медсестер.

— Вы вовремя, — сказал Карма шутливым тоном. — Этим господам требуется помощь. Вы нам не поможете?

Оцепеневшие перед лицом его спокойного величия, двое полицейских подняли первого мужчину и надели на него наручники, а их коллега помог мне усадить второго, который вопил от каждого прикосновения к его плечу, в кресло на колесиках.

— Я оставлю вас наедине с пациенткой, доктор.

Да, Сэнсэй.

И, крепко схватив мать Сесиль за руку, мой шеф повел полицейских и раненых в отделение неотложной хирургической помощи.

Плавный переход

Пока медсестра брала у нее кровь на анализ, я вымыла руки, натянула перчатки и поставила Сесиль капельницу с физиологическим раствором.

— Мне больно…

— Где тебе больно?

Она положила руку на низ живота:

— Я беременная? Я так боюсь забеременеть. Я не хочу быть беременной. Мне больно… Мне страшно.

— Почему ты думаешь, что можешь оказаться беременной?

Она разрыдалась и молча затрясла головой.

Я изо всех сил старалась не паниковать. Тебе не обязательно знать все. Я взяла ее за руки:

— Если ты не хочешь об этом говорить, это не страшно. Это не помешает мне тебя лечить. Можно, я тебя осмотрю?

Она кивнула, и я помогла ей снять джинсы. Под джинсами на ней были белые детские трусики, липкие от желтоватых выделений.

— Как давно у тебя такие выделения?

— Три недели…

Я положила руку на ее живот, он был напряженный и чувствительный.

— У тебя были сексуальные отношения в течение этих трех недель?

Она кивнула и закрыла глаза.

— Было больно?

— Было очень больно, — сказала она, захлебываясь рыданиями. — Но они мне не верили. Они… не хотели останавливаться.

Она открыла глаза и затаила дыхание. Она смотрела на что-то за моей спиной. Я повернулась к медсестре:

— Я все сделаю сама.

— Хорошо. Я отнесу пробирки в лабораторию.

Я огляделась. Все стены интерны и шефы украсили фотографиями сияющих беременных женщин, рисунками с изображением зародышей, сосущих палец in utero, и списками общих правил, которые следует соблюдать во время беременности. Этот кабинет УЗИ — не лучшее место для осмотра Сесиль, но мне еще нужно кое-что сделать. Я сделала глубокий вдох и сказала:

— Думаю, у тебя сальпингит. Инфекция матки и труб. Ты знаешь, что это?

Она кивнула.

— Это не очень страшно, но тебе нужно как можно скорее начать лечение антибиотиками… — я указала на мешочек с физраствором, — их введут в капельницу. Только нужно узнать, какой микроб в этом виноват. А для этого… — Я повернулась, открыла ящики, достала зеркало и тампон на палочке и показала ей и то, и другое. — Я должна обследовать шейку матки… Ты знаешь, что это такое?

— Да, в глубине влагалища, — пробормотала она.

— Правильно. Этими тампонами я возьму образец выделений.

— Будет больно?

— Будет неприятно, никакой женщине это не нравится, но я постараюсь управиться как можно быстрее, чтобы тебе не было больно.

Она как будто подумала несколько мгновений и снова покачала головой. И поскольку я ничего не спросила, она машинально сняла трусы и, рыдая, раздвинула ноги, закрыв глаза ладонями.

Я осторожно положила руку на колено Сесиль. Она вздрогнула.

Сесиль

(Жалобная мелодия)

Я бы хотела быть слепой, чтобы не видеть, что происходит. Я не хочу, чтобы они на меня смотрели. Не хочу видеть их губы, которые произносят: Все в порядке, увидимся вечером, Сесиль! — когда они подходят ко мне, вернувшись вечером с работы, и говорят: До скорого, глядя, как я поднимаюсь в спальню.

Я бы хотела быть глухой, чтобы не слышать, как они подходят к двери, как спорят, кому из них войти первым: Теперь моя очередь, в прошлый раз ты был первым / В прошлый раз я не мог, я был пьян / Мне наплевать, сегодня моя очередь / Хорошо, только не затягивай, как в прошлый раз / Ха, ты же знаешь, какая она! Она не двигается, так что мне приходится поднапрячься, чтобы кончить, а ты вообще в прошлый раз пошел первым и усыпил ее, и я чувствовал себя полным идиотом / Да, но я устал, черт побери, мне не хотелось, но она ничего не хотела слышать, она всегда хочет, чтобы ее трахнули, это ненормально, что она просит нас это делать каждый вечер, бог мой, она же еще девчонка / Ей двадцать три, она уже не девчонка, и, в любом случае, она ничего не решает…

Я не хочу слышать, как открывается дверь, как их силуэты на фоне света в коридоре входят один за другим, не хочу слышать, как они снимают штаны, извиваются, стараясь поднять член, как приближаются, не хочу ощущать их дыхание у себя на носу.

Я не хочу чувствовать, как они ко мне прикасаются, как руки одного раздвигают мои бедра (первые несколько раз мне было больно, а потом я подумала, что, если я ничего не буду говорить и просто позволю им сделать то, что они хотят, все закончится быстрее), руки другого переворачивают меня на живот, и его тело ложится мне на спину всем своим весом. Я задыхаюсь и каждый раз думаю, что умру от удушья, а иногда я удушья не чувствую, ничего не чувствую, ничего не слышу, только понимаю, что он уже слез с меня и ушел. Тогда легкие снова наполняются воздухом, наполняются, как будто я еще недостаточно наполнилась этим, именно поэтому они так хотят выдавить из меня воздух, ведь у меня своего только воздух, больше ничего.

Я хотела бы стать глухой, чтобы не слышать, как второй говорит: Я закончил, можешь ее позвать, как второй открывает дверь и говорит: Все в порядке, дело сделано; я хотела бы стать слепой, хотела бы стать мертвой, чтобы не чувствовать, как она входит в комнату, подходит ко мне, наклоняется и, глядя на меня, говорит: Ну, тебе понравилось?

* * *

Я осторожно положила руку на колено Сесиль. Она вздрогнула.

— Прости, — сказала я. — Прости меня. Я не буду осматривать тебя так.

Я встала, достала из шкафа простыню и накрыла ее.

Она медленно убрала руки с лица:

— А как тогда?

— На боку. Ты не против?

Она посмотрела на меня, и я ждала, что она повернется ко мне спиной, но она легла, свернувшись клубочком и сжав кулачки напротив рта. Лицом к лицу.

— А… — удивленно протянула я. — Если тебе так удобнее… Сейчас посмотрим.

Я достала одеяло, свернула его в цилиндр и осторожно положила между коленей Сесиль, чтобы ее бедра были разведены именно настолько, сколько мне нужно для осмотра. Натянув новую пару перчаток, я достала из пластиковой упаковки крошечное зеркало для девственниц и показала его ей:

— Я очень осторожно введу этот инструмент тебе во влагалище, чтобы взять у тебя мазок. Хорошо?

Она кивнула.

Я встала на колени рядом с креслом для осмотра. Пододвинула лампу на ножке, приподняла простыню, направила лампу на бедра Сесиль и нырнула с головой под простыню.

Я очень осторожно ввела зеркало, медленно его открыла и один за другим взяла несколько мазков. Над моей головой что-то зашевелилось. Я подняла глаза. Зажав рот одной рукой, другой приподняв простыню, как край палатки, Сесиль смотрела на меня. И, каким бы невероятным это ни казалось, она улыбалась.

Womanифест

Позже, назначив ей первую дозу антибиотиков и быстро сделав УЗИ: Нет, ты не беременная, но чтобы ты окончательно успокоилась, я дам тебе средство экстренной контрацепции, — я усадила ее в кресло, отвезла к лифту, и мы спустились в маленькое отделение.

В маленьком отделении комната Жермены была заперта, на двери висел замок. Палата номер три была свободна, но занять ее было нельзя: Карма предоставил ее семье Катрин.

В палате номер два была всего лишь одна пансионерка, но я не представляла, как уложу Сесиль в двух шагах от мамаши, которая моложе ее и кормит грудью ребенка.

Выхода не было, и я приняла решение: вытолкала кресло во двор, усадила Сесиль на заднее сиденье своей машины, прикрепила к стеклу пакетик с физраствором, села за руль, сказав себе, что я слишком рано сдалась, на днях… когда это было? Тысячу лет назад — и мне надо лишь закрыть глаза, скрестить пальцы и попросить великое космическое равновесие установить баланс. Ведь остановило же оно автобус по просьбе Сесиль, значит, оно может сделать так (а я могу повернуть ключ, ведь именно это нужно сделать для того), чтобы мотор завелся.

И, черт побери, неужели все дело в силе моей мысли, — он завелся!!!

Позже, разместив Сесиль в своей комнате и успокоив ее: Нет, ты не беременна, я бы тебе сказала, да, клянусь, — я вспомнила, что в семь часов вечера за мной должна заехать Матильда и отвезти ужинать. Семь часов вечера давным-давно миновало, а поскольку я уже целую вечность не заряжала мобильный, он не звонил, да и в любом случае я бы не ответила. Она оставила странные сообщения. Тревожные. Немного нервные. Ведь я кидала ее уже два раза, два вечера подряд. Если бы она была моей любовницей, у нее было бы полное право спросить, а у меня — честно ей ответить: Нет, спасибо, дорогая, пока это было, было хорошо, но сейчас все закончилось, давай останемся друзьями, — но у нас обстоятельства другие, поэтому я, пожав плечами, отправила ей эсэмэску: Прости, на работе в больнице, позвоню завтра — и установила на мобильном режим «Без звука».

Ночь. Я лежала без сна, встала с дивана, подошла к своей комнате, она хотела, чтобы я оставила дверь открытой, но не захотела оставлять в коридоре свет, как будто зияющая дыра открытой двери не такая страшная, как закрытая дверь, не такая грозная, как свет. Я посмотрела на нее, она мирно спала.

Я знала, что не засну, села на диван, вытянула ноги и положила их на журнальный столик, открыла ноутбук и, продолжая слышать голоса Стейси, Тирни, Эллы, Дианы, женщин-хозяек своей жизни — а если они и не являются хозяйками жизни, то настолько умело делают вид, что даже становится забавно, — написала следующее:

Сегодня женщины больше не подчиняются желаниям мужчин.

Они больше не будут подчиняться диктату врачей!!

Сегодня во Франции женщины по достижении совершеннолетия имеют право голосовать и несут такую же ответственность, что и мужчины. Перед лицом закона у них такие же права и обязанности, как и у мужчин. Только они решают, иметь сексуальные отношения или отказаться от них, принимать средства контрацепции или не принимать, делать аборт или не делать, беременеть или пройти стерилизацию. Никто не имеет права их порабощать или обращаться с ними как с малыми детьми.

Однако сегодня, независимо от того, беременеют они или решают предохраняться, проходят обследование на рак шейки матки или лечат гинекологические заболевания, женщинам до сих пор приходится ложиться на спину, раздвигать бедра, выставив напоказ половые органы, то есть принимать унизительную позу, навязанную им врачами без всякой медицинской необходимости.

Поза под названием «английская» (в положении лежа на боку) позволяет проводить все гинекологические процедуры. Кроме того, она позволяет вести роды без всякого риска для матери и ребенка. Во многих странах мира именно в этой позе женщин осматривают, лечат или принимают у них роды. Именно в этой позе у них есть возможность выбирать — смотреть или не смотреть на то, что с ними делает врач.

Мы требуем, чтобы все французские врачи предлагали своим пациенткам по желанию принять позу «положение на боку» вместо навязанной мужчинами традиционной гинекологической позы, к которой женщины принуждаются до сих пор, несмотря на то что на дворе XXI век.

Мы требуем, чтобы эта обязанность была прописана в кодексе профессиональной этики и в кодексе общественного здоровья, в практических справочниках, которые вручаются всем практикующим врачам во время обучения на всех факультетах.

Во Франции в XXI веке женщины больше не должны раздвигать ноги перед врачами!

Да, я знаю, что мечтаю не во сне, а наяву. Я знаю, что не знаю, кто эти «мы», которые «требуют». Я знаю, что принимаю желаемое за действительное, что это мечты, что они осуществятся не так скоро. Я знаю, что женщины все еще прогибаются под коленями и членами мужчин, и прежде чем они перестанут прогибаться под весом мерзких врачей, еще долго будут существовать врачи мужчины и женщины, потому что это не вопрос пола, а вопрос власти. Они будут продолжать засовывать женщинам во влагалище пальцы, инструменты и самые разные приспособления, не задумываясь ни о том, для чего они это делают, ни о том, что это значит для пациенток. Они никогда не задумаются о том — а я за свои слова отвечаю, — до какой степени это делает врачей похожими на палачей.

Я знаю, что мои слова важны постольку поскольку — но это мои слова.

И эти слова я кидаю вам,

От ярости жгучей сгорая,

И эта ярость меня согревает.

Отдаться

(Романс)

Любимый, когда ты берешь мою руку,

На плечо мое опускаешь лоб,

Я мечтаю лишь об одном —

Отдаться.

Ты меня любишь, я это вижу:

Когда ты входишь в меня, ты дрожишь.

Я принимаю тебя так полно и нежно,

Я чувствую, как ты растворяешься.

Мне хорошо, я люблю твою смелость,

Когда ты на бедра мне руки кладешь,

Я жду, закрыв глаза,

Я растворяюсь в твоих руках.

Я видела, как ты одеваешься,

Как с оружием в бой отправляешься

Против типа, который пытался

Меня забрать.

Ты возмущался, терялся, любимый,

Когда я бывала побеждена.

Ты клялся меня

Не покидать никогда.

Я вижу слезы в твоих глазах,

Издалека твои мольбы я слышу.

Ты не хочешь, я знаю,

Меня отпускать.

Итак, все кончено, злая судьба,

Бороться я больше не хочу,

Я засыпаю, я ухожу.

Любовь моя, если я притаюсь

В объятиях твоих, к смерти лицом,

То не для того, чтобы тебя оставить,

А потому, что растворяюсь я,

Беспомощная, в твоих руках,

Как сегодня, я растворяюсь.

Понедельник

(Андантино)[45]

Трансляция

— Мне нужно зайти к Алине еще раз? — спросила пациентка.

— Не думаю, — ответил Карма, сжимая ей руку.

— Спасибо вам обоим! Большое спасибо.

— Пожалуйста, — растрогавшись, ответила я.

— Ты придешь сегодня после полудня на консультации? — спросил Карма, когда пациентка вышла за застекленную дверь.

— Конечно. Но к обеду мне нужно вернуться домой, чтобы посмотреть, как там Сесиль. — И опустошить свой склад бумажных салфеток.

— Как она?

— Говорит, что хорошо, но я предпочитаю удостовериться в этом in vivo.

— Ты права.

Он положил карту пациентки на стойку регистрации:

— Больше никого? У нас вынужденный отпуск?

— Да, — сказала Алина, — но уверяю тебя, это ненадолго. Следующая пациентка опаздывает, но она только что звонила, будет через десять минут. Значит, если тебе действительно скучно…

— Что ты предлагаешь? — ответил Карма, с интересом глядя на нее.

Она приподняла груду пыльных бумаг:

— Помоги мне разобраться с картами госпитализации с тысяча девятьсот семьдесят пятого по тысяча девятьсот девяностый год. Они лежат в подвале и ждут, когда кто-нибудь соизволит ими заняться. Отнеси эти и положи в коробку, а мне принеси следующие, я переведу их в цифровую форму.

— Они заставили тебя перебирать бумаги за пятнадцать лет? — возмущенно воскликнула я.

— Меня и всех секретарей акушерской клиники. И в сверхурочные это пересчитать нельзя, разумеется.

— И ты все равно этим занимаешься?

— Когда появляется свободная минутка, я беру горсть бумаг и вношу их в базу данных. Я знаю, что это не моя обязанность, больница должна была нанять кого-нибудь на полную смену, но поскольку это не сделано, на поиск карт приходится тратить массу времени впустую. И на поиск некоторых пациентов.

— Пффф… — прошипел Карма, пожимая плечами.

— Кто такая «пациентка Альфа»?

Этот вопрос вырвался у меня сам, я и не думала его задавать. Подумать над тем, почему он у меня вырвался, я не успела.

Карма опешил:

— А ты действительно непредсказуемая. Кто тебе о ней рассказал?

— Ей посвящено предисловие к «Женскому телу», и в «Случаях из практики», тексте, который вы заставили меня прочесть, вы написали: Но я терплю и остаюсь здесь. Я жду тебя, пациентка Альфа.

Он рассмеялся отрывистым звонким смехом:

— У тебя отличная память, а вот моя память просто ужасная: я и забыл, что такое написал! — Он прислонился спиной к стойке и скрестил руки. — Это выражение придумал Бруно Сакс в память об Оливье.

— Вашего друга с факультета? Автора «Женского тела»?

Он глубоко вздохнул:

— Да. Когда Оливье ушел, мы решили продолжить его дело, сохранить и передать дальше то, чем он хотел поделиться. Это было небезопасно. Мы опубликовали эту книгу, хотя были в то время очень заняты: у Бруно был медицинский кабинет, я занимался семьдесят седьмым отделением. Мы оба регулярно оказывались на грани burn-out[46]. Когда одному из нас становилось особенно плохо, мы созванивались. У нас бывали моменты глубочайшего уныния, мы думали, что боремся с ветряными мельницами и что — с этой книгой или без нее — нам никогда не удастся существенно изменить порядок вещей. Мы сердились на Оливье за то, что он нас бросил, иногда чувствовали себя виноватыми за то, что опускались руки, что появлялось желание уйти и прожить жизнь в другом месте, занимаясь другой профессией. Но однажды случилось чудо. Должен тебе сказать, что на работе мы с Бруно редко сталкивались: он приходил на консультации или делать ДПБ в те дни, когда я занимался другими делами, и мы встречались вне работы.

— Ты хочешь сказать: в те редкие случаи, когда вы уходили с работы, — пробормотала Алина. — Три раза в год…

Он повернулся к ней, но она жестом показала, что отвечать не обязательно и что он может продолжить рассказ.

Карма прокашлялся.

— Мы стояли здесь и болтали, облокотившись на стойку, и тут вошел мужчина лет пятидесяти и спросил, можно ли попасть к доктору Мансо. Разумеется, мы оба были ошеломлены. Я объяснил ему, что Оливье…

— …умер, — тихо сказала Алина, положив ладонь на руку Кармы. — Ты имеешь право это сказать.

— Да, — сказал Карма, легко коснувшись руки Алины прямо перед тем, как она ее убрала. — Оливье умер… Мужчину эта новость очень расстроила. «Какая утрата…» Бруно сказал ему, что мы его друзья, а я рассказал, что мы стараемся работать в том же духе, что и он. Мы рассказали ему о книге, и он спросил: «Значит, вы его духовные наследники?», и мы с Бруно, покраснев, согласились: «Да, если угодно, что-то вроде того!» — «Тогда я передам сообщение вам. Вот оно: больше двадцати лет назад — доктор Мансо тогда был совсем юным интерном в этом роддоме — он принимал роды у моей жены. У нее был сильный сколиоз, который никто никогда не лечил, и деформация таза. Все врачи, осматривавшие ее, в один голос заявляли, что она никогда не родит естественным путем, что нужно делать кесарево. Но она не хотела делать кесарево, она была уверена, что оно ей не понадобится. Я хорошо ее знал, и понимал, что она настроена решительно и что переубедить ее невозможно. Я был на ее стороне, я не мог быть на стороне врачей, которые нам ничего не объяснили и всячески навязывали свое мнение. Хотя, конечно, их слова меня пугали. У нас было ощущение, что все врачи против нас, до того дня, когда медсестра посоветовала нам сходить на консультацию к доктору Мансо».

— Он уже тогда был знаменит своим нестандартным подходом? — удивленно спросила я.

— Особенно среди медсестер и акушерок, — ответил Карма. — Когда пациентка пришла к нему на консультацию, Оливье посмотрел на данные замеров, которые тогда делали с помощью УЗИ, и сказал: «Думаю, головка малыша пройдет. Можно попробовать родить естественным путем. Если ребенок не опустится, придется сделать кесарево сечение, но попробовать стоит». Пациентка сказала: «Но как? Из-за сколиоза я не смогу долго лежать на спине…» Оливье ответил…

Карма посмотрел на меня, как будто ожидая продолжения. Широко улыбаясь, я продолжила:

— «Женщинам не обязательно лежать на спине во время родов…»

— Точно! А поскольку все были против естественных родов — отец Бруно, Авраам Сакс, единственный, кто мог его поддержать, был уже болен, — Оливье сам решил помочь этой женщине родить. Желая убедиться, что беременность проходит без осложнений, он наблюдал за ней очень внимательно. Он готов был заняться ею сразу, как только начнутся схватки, и предложил ей рожать дома, с акушеркой, чтобы избежать давления со стороны больничного окружения. Пациентка и ее муж согласились. Они полностью доверяли Оливье, который, как всегда, объяснил им все до мелочей, простыми словами и совершенно доходчиво. Когда у пациентки начались схватки, Оливье все время находился рядом с ней и регулярно слушал сердцебиение плода (разумеется, мониторинга у Оливье не было). Под его присмотром пациентка вставала и ходила по своей квартире каждый раз, когда ей этого хотелось, во время схваток приседала на корточки, что способствовало раскрытию шейки матки. Короче, он позволил ей рожать так, как она считала нужным. Разумеется, благодаря этому раскрытие прошло легче, без всяких проблем. Ребенок родился сам… или почти сам… без всяких осложнений.

Он замолчал.

— Вы там были? — спросила я, заметив его задумчивость.

Он покачал головой:

— Нет, в то время я был далеко отсюда. Но Анжела рассказывала мне эту историю много раз.

— А поскольку он не уставал ее слушать, эту историю ему рассказывали снова и снова, — заметила Алина.

Карма улыбнулся, как ребенок:

— Подожди, моя история еще не закончилась. Рассказав нам о родах, мужчина признался: «Жена умерла от рака три недели назад. В последние дни мы много говорили о своей жизни, особенно о ее родах, о рождении нашего сына. Она сердилась на себя за то, что ни разу не пришла поблагодарить доктора Мансо за все, что он для нас сделал. Несмотря на протесты коллег, он проявил твердость, поддержал мою жену в ее выборе, он на нее не давил, помогал ей во время схваток и родов, он нас успокаивал, и все это было для нее очень важно. Прежде, из-за сколиоза, который деформировал ее спину и из-за которого она прихрамывала, многие люди относились к ней как к больной, как к инвалиду, и никто не был готов ее выслушать и отнестись к ней как к ответственному человеку. А вот доктор Мансо отнесся к ней серьезно и с уважением. Он сказал, что это нормально, что он ничего особенного не сделал, что она родила ребенка сама, но жена была с этим не согласна. Она сказала, что это „ничего особенного“ изменило всю ее жизнь. Она стала иначе смотреть на себя и уже не казалась себе монстром. Сразу после ее родов меня перевели в другой город, далеко отсюда, нам пришлось уехать очень быстро, она все время повторяла, что хотела бы вернуться в Турман и сказать доктору Мансо, как он для нее важен, как он изменил ее жизнь, но время прошло, и вот как все кончилось. Заболев, она заставила меня пообещать, что, если она умрет, я приду сюда и все ему скажу. Мне так жаль, что доктор Мансо умер, я не смогу передать ему сообщение, но вы его друзья, вы продолжаете его дело, и я думаю, что его душа по-прежнему жива, моя жена тоже была бы счастлива это знать. Так что теперь вы… А ты нашел место! — Мужчина повернулся к двойной двери, и в это мгновение вошел высокий молодой человек двадцати двух-двадцати трех лет со связкой ключей в руке. — „Ну вот, познакомьтесь с моим сыном, он согласился приехать со мной и поблагодарить доктора Мансо от лица своей матери. Сынок, познакомься, это доктор Сакс и доктор Карма, друзья доктора Мансо, они продолжают его дело. Господа, познакомьтесь, это наш сын Оливье“.»

Франц Карма снял очки и протер глаза.

— Какая история… — сказала я, тоже протирая глаза. Мог бы отправить меня за носовым платком, прежде чем такое рассказывать, болван!

— Правда? После того как этот мужчина с сыном ушли, мы долго плакали, потому что эта история изменила не только жизнь его жены, но и жизнь Оливье. Позволить женщине рожать дома — двадцать пять лет назад для большинства акушеров это было абсолютное табу. Они беспощадно клеймили всех, кто осмеливался думать, что обойдется без них. А все те, кто поддерживал женщин в этом движении, назывались безумными преступниками или предателями. Итак, когда акушеры клиники узнали о поступке Оливье, они изгнали его из общества, отняли у него учеников и лишили права проводить консультации по акушерству. Постепенно они сделали его жизнь невыносимой, запретили даже входить в родильные залы и запугали всех акушерок и медсестер, которые хотели с ним работать. В итоге вся его деятельность свелась к ДПБ и консультациям по контрацепции.

— То есть ко всему тому, чем великие специалисты заниматься не хотят, — пробормотала Алина.

— Разумеется, он не выдержал. Он уехал из Турмана, стал жить замкнуто в квартире в Бреннсе, собрал всю документацию, какую смог собрать, и выразил все свое разочарование в первом издании «Женского тела». Однажды вечером, завершив работу над рукописью, он написал родным прощальное письмо, запер дверь на ключ, чтобы никто ему не помешал, и выпил смертельный коктейль из лекарств.

— Как жаль, — сказала я, и мое горло сжалось. — Вы рассказали об этом мужчине и его сыну?

— Нет. — Он снял очки. — Во-первых, потому, что в наших глазах Оливье не покончил с собой, а его убили. Во-вторых, потому, что мы с его родственниками договорились никогда не поднимать эту историю — подлецы, загнавшие его, сказали бы, что Оливье был некомпетентным, раз его ругали, и что его самоубийство явное тому подтверждение. Они ведь не знают, что такое отчаяние.

Он замолчал и перевел дыхание. Казалось, его мучает необходимость рассказывать эту историю до конца.

— Мы решили посвятить «Женское тело» его пациентке, но муж и сын этой женщины уехали, не оставив нам ее имени. Бруно решил назвать ее «пациентка Альфа» и использовать этот термин для обозначения той — или того, — кто в первый раз заставил целителя пойти против течения и нащупать в профессиональной жизни свой путь. Потом…

Он задумался и повернулся к Алине.

— Можешь ей сказать, — пробормотала она. Ее глаза были влажными от слез.

— Потом мы подписали соглашение. Видишь ли, мы с Бруно устали. У нас часто возникало желание послать все к черту. Но мы поклялись никогда не позволять злобе и глупости доводить нас до отчаяния. Потому что на самом деле своим поступком Оливье освободил место для тех, кто творит зло. Как и у него, у нас однажды появилась пациентка, которая заставила нас занять позицию за нее, против догм. Тогда мы поклялись держать удар до тех пор, пока пациентка Альфа не подаст нам знак, пока не придет к нам и не скажет, что «эта мелочь», которую мы сделали для нее и которая изменила нашу жизнь, превратив нас в целителей, изменила и ее жизнь. Никогда не знаешь, пригодится ли то, что ты делаешь. Но когда много лет спустя узнаешь, что твое осмысленное решение изменило жизнь одного человека, у тебя есть право думать, что оно изменило и многие другие жизни. Это сигнал к тому, чтобы опустить руки, пойти отдохнуть, уйти и заняться чем-то другим. Если потребуется ждать двадцать лет, пока не появится пациентка Альфа, пусть будет так! Ах, священный Бруно…

Его плечи опустились, как будто на них неожиданно взвалили непосильный груз, и я услышала, что он тихонько застонал.

— Сакс снова встретился со своей пациенткой Альфа, — сказала я, сразу вдруг все поняв. — Какой мерзавец! он бросил вас и уехал, черт! В Канаду! Черт! Черт! Черт! Почему в Канаду, черт побери?

Франц улыбнулся и покачал головой:

— Нет, красавица моя, он меня не «бросил». В определенный момент он просто вышел из игры, как мы и договаривались, и он был прав. Он сделал достаточно, он имел право жить. Поверь мне, то, что он там делает, пойдет на пользу всем нам. Впрочем, я должен рассказать тебе историю его пациентки Альфа, она тоже очень красивая, и я ему очень завидую, потому что, видишь ли, я сомневаюсь, что моя пациентка когда-нибудь… ах, но вот наша опоздавшая, у нас больше нет времени, расскажу тебе в другой раз…

НЕЕЕЕТ!!! Я ХОЧУ УСЛЫШАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ!!!

Вернувшиеся из небытия

Перед тем как вернуться в больницу, я решила быстро проверить почту. Только одно новое письмо. Мне пришлось прочитать подпись дважды, чтобы убедиться, что я не сплю.

Jeanny,

hope I’m not disturbing you with this message[47]. Конечно, побеспокоит, что тебе надо haven’t had the chance to speak for a while. Если бы я хотела с тобой общаться, ты сам знаешь but I’ll be cruising the French countryside next month. Боже милостивый! Постоянно в разъездах, он что, на месте усидеть не может and I thought maybe we could grab the opportunity to reconnect. Вот в чем дело. Чтобы возобновить отношения, нужно, чтобы эти отношения уже существовали, приятель, а что касается меня And I know you might find that strange or even a little bit awkward, but I miss you, Sweetheart.

Он по мне соскучился? Он по мне соскучился? Что он несет? Он исчез без предупреждения, без объяснений, out of the blue[48], и пишет, что соскучился по мне!!! Ты не по мне соскучился, болван! Ты соскучился по уму и такту.

Я разозлилась так сильно, что начала кричать — And don’t you ever ever EVER «Sweetheart» me again, Moron![49] — и яростно барабанить по клавиатуре, которая передо мной ни в чем не провинилась. Я хотела сказать ему, чтобы он убирался ко всем чертям и что мне на него плевать.

— Вы что-то сказали?

Сесиль стояла на пороге гостиной в пижаме, которая была ей велика, и в махровом халате, в который я завернула ее накануне вечером, когда она никак не могла согреться. Она держала в руке переносной штатив, на котором я закрепила капельницу с антибиотиками.

— Что?

— Вы что-то прокричали на английском, что это значит?

— Я разнервничалась из-за… придурка, который назвал меня Sweetheart, чтобы меня задобрить.

Она медленно сделала несколько шагов вперед и осмотрела гостиную.

— Вам повезло, что мужчины называют вас Sweetheart. В свой адрес я таких слов не слышу… Это ваш старый приятель?

— Нет.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и мне сразу захотелось ей ответить.

— Это мой (Мне плевать на тебя, папочка!) отец.

— Ваш отец? Вам не нравится, что ваш отец ласково вас называет? Он с вами плохо обращался?

— Нет! (Он бы никогда не поднял руку на свою Princess Buttercup, свою дорогушу, свою красавицу, которую он берег как зеницу ока, радость его жизни, как он говорил. Стоило мне говорить все эти глупости, чтобы…) То есть обращался плохо, но совсем не так, как обращались с тобой.

— То есть как?

— Он уехал. Он бросил меня, ничего не объяснив, когда мне было… (собравшись это сказать, я поняла, как смешно для нее будут звучать мои слова) двадцать пять лет… Прости, Сесиль. Я очень глупая.

— Почему? — спросила Сесиль, садясь рядом со мной на диван. — А… У меня очень сильно болит живот, в туалете и при ходьбе… Это нормально?

— Да, у тебя глубокая инфекция. — Я поднялась. — Я добавлю в капельницу противовоспалительные.

Она сделала протестующий жест:

— Нет, нет, когда я не двигаюсь, ничего не болит. Останьтесь здесь. Объясните, за что вы просите прощения.

— Я прошу прощения, потому что гружу тебя своими проблемами с отцом, в то время как ты…

Она положила руку, на которой стояла капельница, на ногу и посмотрела на нее так, как будто хотела расшифровать рисунок из синих вен вокруг трубки.

— Мой отец умер, когда мне было одиннадцать. Несчастный случай на работе. Упал с крыши. Он был алжирцем без документов, шеф его не зарегистрировал. Его привезли в отделение скорой помощи, и там он пролежал на носилках целый день, до самого вечера. Каждый раз, когда я просила кого-нибудь позаботиться о нем, мне отвечали: «Мы не можем, у него нет документов, мы ищем решение, но это не так просто».

— Ты была с ним?

— Да. После падения он поднялся и вошел в дом. Была среда, у меня не было занятий в школе. Мама днем дома никогда не бывала, тогда она еще работала. Рука у него как-то странно торчала вбок, он был весь в крови. Я сказала: «Папа, тебе нужно в больницу», а он ответил: «Нет, я отдохну, все обойдется». Он лег на кровать прямо в одежде, а потом заснул и перестал реагировать, когда я к нему обращалась, и я позвонила в «скорую», мне сказали, что приедут за ним. Поскольку я дома была одна, меня тоже забрали. Когда мы приехали в больницу, про нас, разумеется, сразу все забыли. Еще не было и полудня. Когда кто-то наконец-то им занялся, была уже полночь. Это был высокий худой мужчина в круглых очках, он только что приехал и был очень разгневан, я его жутко испугалась. Я заплакала, и он сразу успокоился, наклонился ко мне и сказал: «Прости, я не на тебя сержусь. Что произошло?» Я ему все объяснила, показала на отца, который лежал на носилках, и он сказал: «Идем». Он увез носилки в пустой кабинет и начал с ним говорить, измерил давление, раздел его и послушал сердце.

— Он был один? С ним не было медсестер, чтобы помочь?

— Нет, работы было невпроворот, все были очень заняты. Он долго им занимался, он очень старался, я никогда не видела, чтобы кто-то так старался. Разве только мой отец, когда чинил мебель или стиральную машину и говорил: Я не отойду от тебя, пока ты не заработаешь. Но через какое-то время врач остановился, вздохнул, присел напротив меня и сказал, что мой папа умер, он хотел мне объяснить, но я не понимала, я готова была расплакаться, потому что знала, видела, как он старался, и так боялась, что он мне это скажет.

Глаза Сесиль покраснели. Она машинально скребла покрасневшую кожу вокруг катетера капельницы. Я положила руку на ее ладонь.

— А потом он посмотрел на мои ноги, они были все в крови. Кровь была на полу и на стуле. Кровь текла все время, что я там сидела, я не знала, что это такое, и подумала: «Может быть, если крови будет много, Боженька пожалеет меня и спасет моего папу». Врач спросил: «У тебя уже были такие кровотечения?», я ответила, что нет, это впервые. Я плакала, мне было страшно, и он сказал: «Это не страшно, девочка, это пройдет, такое случается, когда девочка превращается в девушку, мне очень жаль, что твоего папы больше нет, он был бы очень рад увидеть, что ты повзрослела. Папам очень нравится смотреть, как растут их дети, хотя всем очень трудно взрослеть». Он вызвал женщину из другого отделения, она меня забрала, помогла вытереть кровь, дала прокладку, объяснила, что это мои первые месячные, она была очень милая…

Сесиль улыбнулась.

— Это была мадам Анжела, консультант, которая работает с доктором Кармой.

— А врач? Ты знаешь, кто это был?

— Да, конечно, это был доктор Карма, тогда у него еще не было бороды.

— А…

Она на мгновение задумалась.

— Не знаю, что вам сделал ваш папа (то, каким тоном она произнесла слово «папа»… аааааа, я ее убью), но он, по крайней мере, видел, как вы росли. Если он ждал, пока вам исполнится двадцать пять лет, чтобы уйти, вам не в чем его упрекнуть. Двадцать пять лет — это возраст, когда люди уже вылетают из гнезда, уходят от родителей. Так что я не вижу большой разницы в том, кто из вас ушел — вы или он. И потом, у него наверняка были на то причины. Если человек уходит, он уходит. Если человек начинает объяснять, почему он должен уйти, значит, он не уверен, что хочет уйти. Или не уверен, что у него есть право уйти. Удержали бы вы его, если бы он сказал: «Мне нужно уйти, и вот почему»? Обязательно ли вам было услышать его объяснения?

Он ведь уже взрослый, правда? Стали бы вы сами тратить время на объяснения, если бы решили уйти? Понравилось бы вам, если бы в двадцать пять лет он устроил вам допрос, как маленькой девочке?

* * *

Сидя в машине, я подняла голову на балкон, с которого мне махала Сесиль, и подумала об исчезнувших мужчинах, тех, что продолжают преследовать женщин, в том числе и меня, и которые возвращаются в самый неподходящий момент. Вот, например, я не могу сесть в свою чертову машину, не вспомнив об этом мерзавце, который ушел и даже не сменил аккумулятор, из которого он высасывал все силы, как из меня высасывал все силы… месяцами.

Как я из него высасывала все силы… ААААААААА!

Говорят, мужчины думают головкой, а не головой, что они запрограммированы кидаться на все, что движется, делать ребенка первой попавшейся идиотке, разбрасывать по ветру свое семя эгоиста, но я считаю, что эта дарвиновская позиция — totally misses the point — полностью ошибочна. Мужчины — вовсе не машины для секса, которые увиваются вокруг нас и ждут, пока мы решим, кого из них выбрать и схватить за кончик, пока никто не смотрит, — когда я была совсем маленькая, как же мне хотелось пососать сливки, которые папа держал в холодильнике для утреннего кофе, высосать их, проглотить, наполниться ими. Мужчины не наполняют женщин, они их пожирают, они присасываются к ним как пиявки, они их поглощают, опустошают, выпивая их сущность, и, когда женщины становятся опустошенными и помятыми, мужчины выбрасывают их, как старые ботинки, ради молодых, полных, фигуристых, которых они тоже доведут до смерти. Черт! Черт! Черт! вот я уже заговорила как разочарованная старая дева. What have you done to me Daddy? Now I’m crying[50] всеми слезами, которые есть в моем теле. What am I Daddy?[51] чудовище? Don’t you ever say that, you’re my baby girl Sweetheart[52]. Но тогда почему я не похожа на остальных?

Я повернула ключ зажигания, и ты соизволила завестись. Я тронулась, не глядя по сторонам. Позади меня просигналил и резко затормозил автобус, и я представила, как тридцать пассажиров совершили планирующий полет, но мне наплевать, отделение скорой помощи существует для блага людей. Я помчалась напролом в больницу, я знала, что, по крайней мере, там найду мужика, который не использует женщин, не обсасывает их до костного мозга, не бросает, и точка.

Побив рекорд скорости на отрезке квартира — больница, я припарковалась во дворе между «бентли» Галло и «BMW» последней модели. Места было так мало, что я не могла открыть двери, чтобы выйти, ни с одной, ни с другой стороны, поэтому я вылезла через кузов, тем хуже для Галло, он стоял у стены, и моя машина зажала его с другого бока, пусть попробует влезть через багажник, ему будет полезно.

Я почувствовала, что на что-то наступила, из-под подошвы выглядывал уголок желтой бумаги, я почувствовала его, когда вылезала из машины, но была настолько поглощена мыслями, что не попыталась его убрать, решив, что он сам отвалится. Оказалось, он крепко прилип. Я подняла ногу и оторвала его: это оказался самоклеящийся листок из блокнота. Я собралась свернуть его в комок и выкинуть, но разглядела слово аккумулятор, пригляделась и прочла: Прости, что так поздно, мелким почерком — Вот тебе новый аккумулятор, но очень разборчивым — Ключи в бардачке, пока, Жоэль. Вдруг я поняла, что моя машина тронулась с места не благодаря великому космическому равновесию, не благодаря силе моей мысли — очередной удар, еще одно привидение, еще один вернувшийся из небытия. Отец!.. И оба в один день — это уже слишком, кто еще сегодня мне…

* * *

— Ты вовремя, я как раз тебя жду, — крикнула Алина, увидев меня. — Францу пришлось уехать на встречу с директором больницы. Тебя утром не предупредили, но сегодня у нас День хиджаба[53].

Она обернулась назад и указала на зал ожидания, в котором, разговаривая и смеясь, сидели полдюжины женщин с покрытой головой.

— День хиджаба?

— Да. По понедельникам мы отдаем приоритет мусульманкам. С тех пор как некоторые отделения стали действовать согласно новому дурацкому закону о хиджабах, осталось не так много мест, куда бы эти женщины могли пойти на консультацию и где на них не посмотрели бы косо. Им у нас очень нравится. Здесь есть женщины родом из Турции, Чечни, Сербии, Марокко, Афганистана…

— И все они пришли… к Францу?

Она улыбнулась, когда я назвала его по имени:

— Да. Конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Я думала… что мусульманки не хотят, чтобы их осматривал мужчина…

Она продолжала молча улыбаться, и я поняла, почему она ничего не говорит (боже мой, это же ясно как день), я добавила:

— …однако поскольку «доктор Карма никогда не бросается на женщин, чтобы осмотреть их безо всякой на то причины», он идеальный врач, с которым можно поговорить о контрацепции…

— Вот именно! Объяснить цикл, прописать таблетки или установить имплантат — это ведь не проблема. Он принимает и мужей, которые приходят с женами и у которых есть к нему вопросы…

— А как же женщины, которым нужен осмотр или которые хотят спираль?

— Но ты же здесь! (Да, но я не уверена, что я буду…) Когда я узнала, что к нам наконец придет интерн-девушка, я запланировала на сегодня несколько консультаций. Тебе не сложно? — Она протянула мне карту, но, увидев мое замешательство (как он справлялся до того, как я здесь оказалась?), продолжила: — Прости, ты только вошла, а я на тебя набросилась. Они не торопятся, болтают друг с другом, не спеши, разденься сначала.

Я кивнула и вошла в кабинет, положила сумку, повесила плащ, надела халат («День хиджаба», ну и ну!), застегнулась, вернулась к стойке («Но ты же здесь!» Right!), взяла первую карту и вошла в зал ожидания. Помимо женщин, которых я заметила сразу, в очереди сидели две совершенно исключительные пациентки — у остальных вид был почти банальный, — день и ночь, лед и пламень, сидящие бок о бок: мегасексуальная брюнетка с безупречным макияжем в кожаной юбке и туфлях на шпильках, как будто сошедшая со страниц журнала, и девушка-подросток (я определила это по джинсам и кедам), голова и лицо которой были покрыты платком. Внезапно, как жаркий луч солнца, который ласкает щеку, когда выходишь на улицу, меня пронзила мысль: я здесь.

Алина и Джинн

(Перекрестные речитативы)

Клянусь, я еще никогда не видела ее такой счастливой, такой радостной, она была как девочка, впервые увидевшая Деда Мороза, хотя она действительно, действительно намного старше (не говори: «Понимаю», я знаю, что ты понимаешь, ты всегда все понимаешь, но, пожалуйста, не перебивай меня). Каждый раз, когда консультация завершалась и она подносила мне карту пациентки, только что вышедшей из ее кабинета, ее улыбка была еще шире, чем когда она входила в кабинет. Первая же пациентка, которая вышла из кабинета и вернулась в зал ожидания, улыбалась так, что все остальные женщины, ожидавшие своей очереди, разом успокоились. Когда они приехали в наше отделение, я была очень раздосадована, ведь некоторые прибыли издалека и надеялись увидеть доктора Карму, а я объявила, что его нет и что у нас новый врач (они помрачнели), молодая женщина, правда (они немного смягчились), очень компетентная (а она хорошая?), очень хорошая (потому что если она плохая, то и врач тоже плохой, правда?), очень, очень хорошая и добрая — думаете, доктор Карма доверил бы своих пациенток недоброму врачу?

Джинн еще не приехала, а многие пациентки уже были на месте. Некоторые были знакомы; те, что уже приезжали сюда, стали говорить о докторе Карме. Они отмечали, что первый раз с ним всегда страшно, из-за его бороды с проседью и растрепанных волос (повторяю, я тебя слышу, просто хочу тебе все это рассказать, хорошо?), но после того, как первое впечатление проходит, оказывается, что он очаровашка, что он не кусается, — короче, они несли эту чепуху и вздор, который мне приходится выслушивать по телефону и из зала ожидания. Иногда мне даже хочется услышать жалобу, услышать, что ты был недобр с пациенткой, не слушал ее, не принимал всерьез, потому что это, в конце концов, утомительно: слушая их, начинаешь верить, что ты само совершенство, и когда я слышу их болтовню, меня распирает желание сказать им: «Знаете, его благоверная совсем с вами не согласна, вот только на прошлой неделе…» Как это? Конечно, не решусь! Я постесняюсь! Что, «уважение к частной жизни»? Я уважаю их жизнь! Но твою жизнь и жизнь твоей крали / той, с кем ты живешь / твоей принцессы / той, чьим мужчиной ты являешься / хо-хо-хо… Да. Это точно, это был бы дурной вкус. Но, в первую очередь, это было бы непрофессионально, а ты меня знаешь. Не так ли? Ну вот. Как раз в тот момент, когда мне жутко надоело слушать, как они тебя расхваливают, как будто ты мессия, да еще с самого утра, я увидела, как вошла маленькая Джинн, взбудораженная и мрачная (знаю, я говорила, что она счастлива, но это было позже, пожалуйста, прекрати меня перебивать и попробуй следить за моим рассказом, хорошо?). По-моему, уж можно потрудиться и выслушать подробный отчет, который подготовила для тебя твоя великолепная сотрудница / ассистентка / секретарша. Ты вообще меня слушаешь? Хорошо. О чем я? Ах, да: маленькая Джинн вошла, выглядела она… растерянно. Я сказала ей, что ее с нетерпением ждут, и, чтобы посмеяться (я как раз вспомнила о твоем замечании в понедельник утром), добавила, что по понедельникам у нас День хиджаба. Мне просто захотелось посмотреть на ее реакцию. Я? Нет, вовсе нет. Не знаю, откуда ты это взял. Но она, это невероятно, она не только и глазом не моргнула, хотя я ожидала, что она сделает вид доктора всезнайки в очках, знаешь, тот вид, с которым она расхаживала перед нами весь первый день и половину второго дня, пока ты ее не одернул. Да, знаю, ты говорил, что это она тебя одернула и что это пациентка открыла ей глаза, но это неважно. Важно то, что, если бы она сюда не пришла, у нее всегда был бы поднят воротничок, в зубах скальпель, а на хирургическом колпаке неоновыми буквами написано «Будущий-Профессор-Этвуд». Представь себе, она и не подумала сделать такое лицо, когда я наврала ей про «День хиджаба», напротив, она выглядела озадаченной, и, поскольку я подсыпала в хорошо промасленные пружины ее первоклассного мозга горстку песка, она перестала думать, отключилась, помчалась надевать халат, и, когда через три минуты вернулась, у нее было уже совсем другое выражение лица, как будто она увидела призрак или Деву Марию… или как будто выиграла миллион и никак не может это осознать… Сейчас, рассказывая тебе об этом, я вспоминаю, что такое же выражение лица было у меня, когда я объявила отцу своей дочки — нет, я в тот день себя не видела, но я думаю, что у меня было именно такое выражение лица, — что я беременна, и он вытаращил глаза — я представила, как он удирает как Бип-Бип, а я, Койот[54], парю над бездной несколько секунд и вот-вот упаду на остроконечный пик и разобьюсь — в этот момент он отвечает, что любит меня, и я, сердито, Какое это имеет к этому отношение? — и он треснувшим голосом: Прямое! Я тогда и подумать не могла, что через двадцать лет — нет, я ни о чем не жалею, — да, даже зная, что он бабник, впрочем, все это знают и принимают это, даже его дочь, и потом, поверь мне, я внимательно за ним наблюдаю. Но, пожалуйста, прекрати постоянно переводить разговор в другое русло… что значит, это я? — что, «у нее было такое выражение лица, какое было у меня, когда я…»? Но это вовсе не отступление! Это как раз то, что я хотела сказать! Ты прекрасно знаешь, я всегда говорю то, что хочу сказать, даже когда отступаю, как ты говоришь. Тебе бы пора уже знать, что отступление в речи не препятствует ходу женской мысли, это его обязательный элемент, незаменимый для концептуальной обработки женского мозга, который, как известно, является многозадачным… Что? Как это — «где я это прочитала»? Я это только что придумала!!! Видишь ли, ты начинаешь меня раздражать, и я уже думаю, не стоило ли мне в то утро, когда тут была Джинн, порадоваться полному отсутствию мужчин в отделении, особенно видя ее взгляд, невероятный взгляд, который был у нее, когда она выходила из зала ожидания за спиной первой пациентки. Это был взгляд женщины… да, я уже знала, что Джинн — женщина, а не бесполый гений, вышедший из волшебной лампы, но я так и не договорила то, что хотела сказать, дурак! — взгляд женщины, которой хорошо. Изумительно. Великолепно.

И это было только начало.

Позже в то утро, выходя из кабинета после каждой консультации, она подходила к стойке, чтобы положить карту, наклонялась ко мне и говорила со мной. Обращалась ко мне на «ты»!!! Я подумала: «Она что, напилась?», но я прекрасно видела, что что-то произошло. Она была возбужденная и как будто удивлялась тому, что находится здесь, что чувствует себя нужной! Знаешь, я никогда не чувствовала себя такой нужной, даже после всех процедур, которые мне доверяли провести. Я работала с расширителями, компрессами и кетгутом, в первый же день, войдя в операционную, я подумала, что здесь хотела бы провести всю оставшуюся жизнь, я искренне думала, что больше нигде не смогу быть счастливой, о хирургии я мечтала с тех пор, как мне было… Это несложно: когда я была совсем маленькой, в три, четыре года, мой отец (кстати, это был первый раз, когда она заговорила об отце, было ощущение, что он последний мерзавец, а в то утро ее глаза горели каждый раз, когда она о нем говорила) всем рассказывал, что я наложила шину плюшевому мишке и попросила иголку с ниткой, чтобы починить платье одной куклы, сказав, что на нее напал дракон, но она спаслась, и я должна все привести в порядок, потому что я сируг (мило, правда? Мне это показалось очень милым, она старалась повторить это слово в точности так, как произносила его в детстве), таким образом, находиться среди инструментов было моей всегдашней мечтой, которая со временем только крепла. Однако впереди меня ждали годы каторжного труда, потому что ты прекрасно знаешь, как думает большинство хирургов: сама мысль о том, что в операционную войдет баба, кажется им не просто ересью, а абсурдом, мерзостью, чудовищным преступлением против природы, если бы ты только знала, какие глупости я слышала из уст преподавателей: «Хирургия в опасности, сейчас половина моих интернов — женщины», — клянусь, он не шутил, или вот такие похабные слова: «В операционной и без того достаточно крови, зачем еще впускать сюда матку на шпильках?», и намеки на то, что ты недостаточно сильна, чтобы распилить бедро, что ты бегаешь писать в четыре раза чаще мужиков, что, ничуть не заботясь о коллективе, возьмешь да и родишь малыша, — видишь, это самый настоящий бред. Мне на это наплевать, меня предупреждали, я уже читала и слышала все, что имеется на этот счет, и неважно, сколько раз меня оскорбляли и пакостили мне просто потому, что я — женщина… Я подготовилась, всегда нужно быть готовой, женщины не только больше работают, но и планируют, предвосхищают, просчитывают (и наши расчеты повергают мужиков в священный трепет). И вот они, решив тебя подразнить, задают тебе вопрос о какой-нибудь передовой технологии, вопрос, который сами считают неразрешимым, — и ты поджидаешь удобного случая, чтобы с ними расквитаться, ты наносишь им удар прямо в рыло — например, статью по этой теме, которую ты выписала раньше них, — и добиваешь их, говоря: «Я не стала делать для тебя перевод, тебе даже на французском будет сложно». Им неловко, они не могут влепить тебе затрещину, как мужику, они не могут разозлиться — это слишком красноречиво будет свидетельствовать о том, что им больно и противно, — поэтому они презрительно улыбаются (а сами поджали хвост за ширинкой), а потом важно расхаживают перед тобой и дразнят тебя, собравшись в маленькую группу и вооружившись банками с пивом. Они говорят, что, чтобы быть такой же жесткой, нужно, чтобы у тебя был недотрах или быть лесбиянкой, и что, если тебе сделают кариотип[55] и обнаружится, что у тебя яйца вместо яичников, они оставят тебя в покое. А ты упрямо идешь вперед, к должности, о которой всегда мечтала, зная, что если ты ее получишь, то именно потому, что ее заслужила. Теперь ты понимаешь, что, когда меня направили сюда (и тут она рассказала мне все, о чем ты и сам догадывался, о произошедшей с ней перемене, о разочаровании — короче, ты сам все это знаешь), я очень нервничала, была очень несчастна, очень pissed-off[56], как говорил папочка (да, да, она так и сказала — «папочка»). Оказавшись здесь, мне захотелось очутиться в другом месте, уйти, создать впечатление самого неприятного человека, чтобы меня выгнали, а потом… А потом Карма… никак не могу сказать Франц, понимаешь, не знаю, как у тебя получается называть его по имени, я никогда не смогу, у меня будет ощущение, что я недостаточно уважительно к нему отношусь (я улыбнулась, но ничего не ответила, дав ей продолжить), но я знаю, что во многих отношениях я скованна, понимаешь, когда я пришла сюда, все — Карма, и ты, и женщины, особенно женщины, — вы меня не отвергли. Я знаю, что вначале вела себя отвратительно, и потом, ты знаешь только то, что ты видела, слышала, но если бы ты знала, Алина (тут со мной что-то произошло, потому что она в разговоре со мной впервые произнесла мое имя, не просто чтобы меня позвать, и у меня создалось впечатление, что она разговаривает с сестрой или подругой, хотя в первый день я и представить себе не могла, что у такой, как она, могут быть подруги), если бы ты знала, что у меня тогда творилось в голове, ты бы вышвырнула меня вон немедленно, уверяю тебя. Но нет, Карма решил меня не выгонять и не менять на другого интерна, а женщины, не знаю, что они во мне нашли, но некоторые… что до тебя, то я видела, что ты меня терпишь, и теперь я хочу сказать тебе спасибо, потому что, видишь ли, я считаю, что ты все сделала правильно (тут я подумала, что если наша лучшая ученица признала мои достоинства, я ради такого случая попрошу у начальника отделения — за неимением прибавки к зарплате, что не в его компетенции, — изменить мне условия работы… Нет, я еще не составила список требований, но не волнуйся, ты увидишь его на своем столе уже завтра утром), потому что на твоем месте, видишь ли (сказала она, и в ее глазах мелькнула растерянность), я не знаю, как бы выдержала все это, — и тут я не смогла удержаться и ответила: «Честно говоря, я и сама не знаю, как я это выдержала!» Мы посмотрели друг на друга и разразились таким диким хохотом, что женщины, сидевшие в зале ожидания, тоже засмеялись и пришли посмотреть, что тут смешного, и, увидев их (о, я плачу…), мы вдруг вспомнили об их существовании (простите…) и что все же нужно (да, знаю, это заразно, тем утром это длилось двадцать минут), чтобы Джинн немного поработала, и тогда… Тогда… Подожди, дай мне дух перевести… Тогда она пошла за следующей пациенткой, но все еще продолжала смеяться, даже когда впускала женщину в кабинет, а я все никак не могла угомониться и прыскала со смеху. Несколько раз через перегородку до нас доносился их смех, и, услышав его, женщины в зале ожидания и я за своей стойкой тоже начинали смеяться.

Прости…

Просто захотелось об этом рассказать…

Так прошло утро, очень быстро, весело, вплоть до того момента, когда ей осталось принять всего двух пациенток. Знаешь кого?

Я знаю, что тебя там не было, но ты мог увидеть их имена в тетради консультаций, ты всегда в нее заглядываешь, чтобы посмотреть, нет ли там случайно ее, но Франц, Франц, Франц, мой маленький Франц, я уже тысячу раз тебе говорила, твоя прекрасная незнакомка, пациентка Альфа, далеко, может быть, она никогда не жила в Турмане и даже во Франции. Впрочем, вероятность того, что ты примешь ее на консультации, еще меньше, чем вероятность выиграть миллион в лотерее, я уверена. И потом, прости, что я тебе это говорю, но я часто слышала, как ты повторял, что только подлецы считают себя незаменимыми, и этого аргумента должно быть достаточно, чтобы однажды отказаться от борьбы, остановиться и сказать: Баста! Потому что, подумай хорошенько над тем, что я тебе скажу: даже если она тебя не забыла (а я не понимаю, как такое возможно) и придет сюда однажды, как ни в чем не бывало, и спросит тебя, я не понимаю, как, даже предположив, что она попала в наше отделение случайно, не зная, что ты тут работаешь, ты поймешь, что это она, не прочитав ее имени в тетради приемов или в списке консультаций на день!

Да, я знаю, тебе больно, когда я так говорю, и это не первый раз, и я делаю это не ради шутки и не из садизма, но иногда мне надоедает смотреть, как ты ждешь кого-то, кто, возможно, не придет никогда. Ты знаешь, как я люблю это отделение, люблю женщин и свою работу, но, откровенно говоря, мы об этом говорили уже сто раз, я не понимаю, зачем тебе торчать здесь постоянно и терять время, ожидая свою проклятую пациентку Альфа.

Или даже здесь…

Нет, ничего. Забудь. Просто неприятная мысль. Нет, тебе не обязательно знать какая, не обязательно все всегда знать, помнишь?

Но ты скажи мне… Когда ты вернулся, я уехала на вокзал встречать свою кнопку, Джинн все еще работала. Ты расскажешь, как все прошло?

«Жанна»

От: Karma@u77-chtourmens.net

Кому: Bruno.Sachs@ecoledessoignants.ca

Бруно!

Вчера вечером мы с тобой долго разговаривали, но с тех пор произошло столько всего, и Алина теребит меня, требует, чтобы я рассказал тебе про одну консультацию. В прошлый раз, когда мы разговаривали по телефону, я так боялся что-то забыть, что написал тебе целый роман (вернее, длинное письмо; я помню, что романист у нас ты…).

Конечно, ты не обязан отвечать мне так же пространно, но все твои реакции приветствуются, кроме той, которая у тебя постоянно возникала на факультете («Так женись на ней, и чтобы больше мы об этом не говорили!») и которая, насколько тебе известно, уже долгое время неактуальна.

Обнимаю,

Франц.

Прикрепленный файл: Охотникнадраконов. rtf

Загрузить? Открыть с помощью (выбрать программу)?

Турман, понедельник, 25 февраля, 23.45

Джинн (Жанни), наша новая интерн, — это что-то удивительное. Она прибыла к нам вся покрытая броней, воплощение презрения и протеста, но за несколько дней с ней произошла невероятная перемена. Алина, которая каждый день спрашивала меня, зачем я ее здесь держу, вдруг сказала мне, что я буду идиотом, если ее отпущу. Однако я заключил с Джинн договор: если она не захочет остаться в отделении, силой я ее удерживать не стану.

Знаю, это совсем на меня не похоже. Последние годы и даже больше, с тех пор, как ты уехал, я только и делал, что прогонял интернов, которых Коллино пытался мне подсунуть, и, несмотря на феминизацию профессии, единственными, кто держал удар в этих стенах, были парни-геи! Две или три женщины, которых сюда ненадолго заносил случай, не могли примириться с моим поведением, которое казалось им то слишком, то недостаточно отеческим, и больше чем на сорок восемь часов они здесь, как правило, не задерживались. Маленький гений же (так ее здесь все называют, но никогда в глаза, в отличие от меня, которого открыто зовут Синей Бородой) задержалась. Она пару раз получила тумака: на ДПБ, потом на консультации — и всю ночь с субботы на воскресенье отвечала на вопросы в Интернете. Самое интересное то, что я видел, как ее ответы в течение ночи становятся все лучше и лучше. Думаю, она посмотрела, как отвечают завсегдатаи сайта (Коллино, ты, я, Анжела и т. д.), но она никогда не списывала, она просто «прониклась духом» этой работы.

Да, ты меня обругаешь и скажешь, что такая речь очень к лицу «гуру, который только что затащил новенькую в свою секту», но это совсем не так. Если у тебя найдутся три минуты, прочти ее ответы, и ты поймешь, что я хочу сказать. Она действует на ощупь — и это нормально, ведь она новичок, — в советах, которые нужно дать, есть масса мелких, неизвестных ей нюансов, но у нее есть два важнейших козыря: в отличие от большинства «интернов сержант-майоров» которых ты и я встречали на протяжении лет (я чуть не сказал «веков»), она ни на одну женщину не смотрит свысока; такое впечатление, будто она разговаривает с сестрами. Это тем более удивительно, что в день ее прибытия высокомерие переливалось через край. Но я сразу почувствовал, что за этим высокомерием (не спрашивай, как и почему, просто почувствовал, и все) скрывается что-то другое. Я чувствовал, что она обороняется, но не как раненый, который стремится себя защитить, — она умеет за себя постоять и в обиду не даст, я тебе вчера об этом уже рассказывал. Но иногда у меня возникает ощущение, что она выполняет миссию от чьего-то другого имени, не от своего. И что это двойная миссия: ей нужно взять реванш и что-то доказать всему миру. И эти две миссии никак не согласуются между собой. Не буду подробно объяснять тебе, почему я так считаю — это займет слишком много времени, — лучше расскажу о консультации, которая состоялась сегодня после обеда и которая как нельзя лучше характеризует произошедшее с ней изменение.

Итак, сегодня утром, пока я ходил к директору больницы, чтобы еще раз обсудить финансирование 77-го отделения, Джинн принимала мусульманок (некоторых ты знаешь: они были пациентками до твоего отъезда). Эти мусульманки пришли толпой, как это часто случается в понедельник утром, потому что муж одной из них не работал и подвез их всех в своем восьмиместном микроавтобусе. Когда я вернулся в отделение, Джинн собиралась принять двух последних пациенток.

С широкой улыбкой и нескрываемой иронией она предложила мне присутствовать на ее консультации, заметив, что предварительно нужно будет спросить согласия пациентки. Разумеется, я поддержал ее игру, и это было тем более легко, что вошедшая пациентка оказалась не кем иным, как Стефанией, история которой тебе хорошо известна.

Она великолепна, выглядит и чувствует себя превосходно, пришла обновить рецепт на гормональные препараты и призналась, что уже пять месяцев у нее есть друг и познакомились они за несколько дней до ее отъезда в Монреаль на операцию (кстати, она снова поблагодарила тебя за то, что ты договорился об операции, и за ужин, на который вы с Полин ее пригласили перед ее возвращением во Францию). Она сказала, что, хотя их история еще совсем молодая (как и они сами: он старше ее всего на два года), «пока все нормально». На самом деле она светилась счастьем, операция прошла успешно, шрамы незаметны, и (ты знаешь, какой отважной может быть Стефания) она даже захотела показать нам результат! Джинн мягко ответила, что в этом нет необходимости, раз Стефания чувствует себя хорошо, но добавила, что техника, которой воспользовалась Стефания, ей очень интересна, не может ли она дать ей координаты хирурга? Эти данные, разумеется, были в карте пациентки, и разговор ушел в сторону (поскольку Стефания начала отвечать на вопросы Джинн, которая была восхищена ее неуемной энергией и проявила интерес к проблеме третьего пола в целом) и зашел о необходимости защищать транссексуалов от мясников, которые орудуют в нашей стране, и о тысяче и одном административном препятствии, которые Штаты возводят на пути людей третьего пола. Было что-то успокаивающее в том, что я сидел в кресле ученика и слушал, как Стефания объясняет Джинн, возмущение которой росло на глазах, что во Франции предпочитают выделять деньги на отпуск по болезни, пособия малоимущим и компенсацию за инвалидность, а не на то, чтобы превратить мсье в мадам (или наоборот), Франсуа во Франсуазу (или наоборот). Я наблюдал то, за что мы столько лет боролись: обмен информацией между гиперинформированной пациенткой и компетентным и открытым целителем. Сегодня, более чем когда-либо, крепкое физическое и психологическое здоровье Стефании подчеркивало подлость и абсолютную глупость тех, кто навязывает людям третьего пола бесчисленные психиатрические экспертизы, а в худшем случае просто стерилизует их!

Эта беседа могла бы продолжаться еще много часов, если бы Стефания не сказала: «Вот я все говорю и говорю, а на самом деле я пришла из-за своей подружки, которой нужен совет врача».

Джинн: «Вы хотите, чтобы мы записали ее на консультацию? Мы можем ответить ей письменно, если ей так удобнее».

Стефания: «Нет, если честно, она пришла со мной, на прием она не записывалась. Я знаю, уже поздно, но не могли бы вы ее принять? Она в зале ожидания».

Разумеется, мы согласились. Стефания ушла за своей подругой Багией, ввела ее в кабинет, познакомила нас и вышла, чтобы Багия рассказала нам обо всем сама. На ней был хиджаб, полностью закрывающий лицо. Она сказала, что ей шестнадцать лет, и показала нам свои фотографии, когда она была маленькой девочкой. В подростковом возрасте (который начался, когда ей исполнилось четырнадцать с половиной) ее внешность начала меняться: голос стал ниже, стала расти борода (тут она открыла лицо), — и, что особенно мучительно, у нее начались эротические сны, во время которых она обливалась потом, половые органы горели и появлялись вязкие выделения — не из влагалища, а из… эрегированного клитора.

«Пережив» прием двух эндокринологов (одна из них была женщина, но оба врача были воспитаны бывшим наци), которые даже не потрудились ее осмотреть, а сразу объявили: женщина-врач — опухоль надпочечника, мужчина-врач — хромосомную аномалию, и они оба пытались навязать ей госпитализацию для «полного обследования» (разумеется, в клинике), Багия отказывалась идти к другим врачам. Поскольку Багия — подросток, одаренный яркой индивидуальностью, и поскольку в экстремальной ситуации люди нередко принимают экстремальные решения, через несколько месяцев она решила, к величайшему сожалению своей матери и младшей сестры, скрыть произошедшую с ней перемену под обликом набожной молодой женщины, покрыв голову и лицо. Отец — международный адвокат, который часто бывает в отъездах, — воспринял это не очень хорошо: он хотя и мусульманин, но не догматик. Но он человек добрый, любит дочь и считает, что у нее это пройдет, тем более что она носит кеды и джинсы. Очевидно, ни мать, ни младшая сестра не объяснили ему, что от него скрывают, им не хотелось его беспокоить или травмировать, и они держали это в секрете «между нами, женщинами». Тем самым они загнали себя — и прежде всего Багию — в тупик.

Мы ее внимательно выслушали, и я заметил, что Джинн рассказ девушки очень взволновал. Самым мучительным для Багии было то, что она не понимала, что с ней происходит, не могла найти этому ни одного рационального объяснения. Она проштудировала все сайты по этой теме и поняла, что она — человек третьего пола, но под шквалом самых разных мнений, которыми напичканы всякие форумы, в своих рассуждениях она тоже зашла в тупик. Все ситуации половой амбивалентности казались ей катастрофой, и ее замешательство только росло.

— Мне нужно, — объяснила она, — поговорить с кем-то, кто бы меня выслушал и не смотрел бы на меня ни как на подопытного кролика, которого нужно разобрать по косточкам, ни как на жертву, которую нужно защитить, и кто дал бы мне карту, вместо того чтобы выбирать за меня маршрут и направление. Понимаете?

Она была умной девушкой, и мы отлично ее понимали.

Однажды в автобусе она познакомилась со Стефанией, они сразу подружились и стали переписываться по электронной почте. Наконец Стефания предложила ей прийти сюда. Багия ожидала увидеть бородатого врача с лицом огра (но «очень хорошего»…) и была приятно удивлена, узнав, что консультации проводит молодая женщина.

— Я бы предпочла, чтобы меня осмотрели вы. — Она указала на Джинн.

— Конечно, — ответила Джинн. Я хотел выйти, но она жестом попросила меня остаться. Я постарался сделаться невидимым, насколько это было возможно. — Но мне не обязательно осматривать вас сегодня.

— Правда? Вы можете сказать, кто я, без осмотра?

— Кто вы?

— Я или мужчина, или женщина, или чудовище!

— Нет! — вскричала Джинн. — Третий пол — это вариант сексуального развития, а не болезнь. Вариант, который очень усложняет жизнь, из-за социальных, культурных и религиозных предрассудков, но вы не больны, вы не чудовище, и никому не позволяйте так о вас говорить! Именно по этой причине я не могу вам сказать, мужчина вы или женщина, потому что это знаете только вы. Кем вы себя ощущаете?

С полуулыбкой и явным облегчением Багия ответила:

— В детстве я ощущала себя девочкой, но с тех пор, как со мной случилось это, я себя больше не узнаю. В своих эротических снах я вижу женщин. К мальчишкам я равнодушна, меня привлекают девушки… Вот я и не знаю…

— Я понимаю ваше замешательство. Вы не уверены. Но ваши… предпочтения, интересы не совпадают с вашей сексуальной личностью.

— Нет?

— Нет, — ответила Джинн с улыбкой, какой я у нее еще никогда не видел.

— Тогда, — озадаченно спросила Багия, — почему я такая?

Джинн долго думала, я был наготове, на случай, если она повернется ко мне и попросит поддержки или помощи. Я был готов немедленно показать ей, что не буду вмешиваться, что полностью ей доверяю. Но думаю, она уже забыла о моем присутствии; я видел, что она напряженно думает, что-то торопливо пишет в лежащей перед ней белой карте, карте, в которой она, конечно, ничего не написала и в которой были отмечены лишь дата рождения, фамилия и имя пациентки. Погруженная в свои мысли, она несколько раз обвела буквы Б-А-Г-И-Я.

Я увидел, что она подавила улыбку, затем покачала головой, как будто прогоняя какую-то мысль, улыбнулась и наконец отложила ручку, посмотрела в красивые глаза пациентки и спросила:

— Почему вас назвали «Багия»?

Молодая женщина вздохнула:

— Это арабское имя, означает «очень красивая, невероятной красоты», но мои родители выбрали его еще и потому, что познакомились в Бразилии.

Джинн наклонила голову и продолжала смотреть на Багию, как будто поверх воображаемых очков.

— Ага… Они… родом из Бразилии?

— Они родились во Франции, но их бабушки и дедушки бразильцы. Они познакомились во время путешествия на родину, когда забирали багаж в аэропорту Сан-Паулу. Если бы я была мальчиком, они бы назвали меня Поль.

— Итак, — сказала Джинн, вздохнув так, как вздыхают, выходя из воды, — думаю, я знаю, что с вами произошло.

Она встала, обошла вокруг стола, села возле Багии и стала объяснять ей ход своих мыслей.

В тот момент я понял, что больше для них не существую, незаметно вышел и заперся в кабинете Анжелы. И разрыдался.

В тот момент я не смог бы объяснить, почему я плачу, почему я так растроган. А потом, рассказывая об этой консультации Алине, я вдруг все понял.

Джинн — в высшей степени блестящий интерн, и я думаю, что больше всего меня в ней поразил ее давний интерес (насколько я понял, этот интерес возник у нее в самом начале учебы) к гинекологической хирургии. Однако, по ее мнению, хирургические методы — не цель, а средство. Чтобы понять, что происходит с ее пациенткой (Багия выбрала Джинн, в этом нет никаких сомнений, и это второй случай за сутки, когда пациентка выбирает ее на моих глазах и Джинн принимает этот выбор без малейшего колебания), она действовала (ты будешь смеяться) как Шерлок Холмс в медицине: маленькая девочка, которая в подростковом возрасте становится мальчиком, родители родителей которой родом из Сан-Паулу, — все это указывает на дефицит 5-альфа-редуктазы[57], и если бы Багия родилась и жила в Бразилии или в Сан-Доминго, где этот передаваемый признак встречается довольно часто, там бы это никого не удивило.

Но здесь, во Франции, чтобы додуматься до такого, нужно быть, так сказать, стреляным воробьем в вопросе половой дифференциации. Из-за всего этого мне захотелось плакать: все в этой консультации — боль Багии, стена молчания между ее родителями, непроходимая тупость врачей, к которым она обращалась, ее заточение в одежде, чудесная встреча со Стефанией, мгновенное взаимопонимание с Джинн, «искусная неопытность» последней, ее задумчивость и одновременно готовность помочь и объяснение, которое она изумительно точно нащупала с чувством, интуицией и воображением, — все это заставило меня вспомнить о том, каким интерном был я тридцать лет назад, когда, зная мою одержимость вопросом половой дифференциации, Оливье попросил меня взглянуть на его «пациентку Альфа».

Сейчас же чувство, заставившее меня разрыдаться, было remake своего рода «примитивной сцены», сцены рождения призвания. Да, я знаю, о чем ты думаешь: я склонен видеть такие знаки повсюду. Но что в этом плохого? Это никому не вредит.

Я не знаю, что стало с моей пациенткой Альфа. Я не знаю, положительным или отрицательным образом отразилось на ее жизни то, что я сказал и сделал в тот единственный раз, когда ее видел. Я ничего не знаю ни о ней, ни о том, что с ней стало. И возможно, никогда не узнаю.

Но сегодня я подумал, что это неважно. Я чувствовал с самого первого дня, что Джинн — не кто угодно. Все, что произошло за эти несколько дней, укрепило мое убеждение: в доспехах Жанны Д'Арк-врача, Джинн на самом деле кузина Баффи, охотница на драконов: целительница истинная, твердая, самая-самая настоящая. Одна из тех редких целителей, в которых остро нуждаются пациенты обоих полов, а в первую очередь те, кого больше всего презирают и с которыми обращаются хуже всех. Ситуация Багии трудная, но она встретила человека, который ее понял, принял такой, какая она есть, который будет поддерживать ее и помогать ей со всей чуткостью, умом и силой, в которых она так нуждается.

Мне бы хотелось оставить Джинн здесь на полгода и даже на больший срок, если бы у меня была должность, которую я мог бы ей предложить. Завтра я буду с грустью смотреть, как она уходит (пройдет ровно неделя, как она здесь), но мне становится спокойно при мысли о том, что в другом месте (будет лучше для всех, если она пойдет работать туда, где сможет убить больше драконов и взять больше крепостей), что бы ни случилось и где бы она ни оказалась, она будет совершать великие дела: исцелять и творить добро.

Напоминание

Мобильный зазвонил как раз в тот момент, когда я парковалась во дворе здания. Матильда Матис. Ах да, точно, презентация завтра вечером. Что делать? Отвечать или нет?

Я решила не отвечать. Вышла из машины и пересекла двор; благодаря полной луне на безоблачном небе было светло как днем. Вдруг — бип! — голосовое сообщение, а пока я ждала лифта, телефон зазвонил снова. Ага, в лифте телефон не всегда ловит сеть. Перезвоню ей, когда выйду из лифта. На лестничной площадке я достала ключи, бип! — новое голосовое сообщение, — но дверь открылась прежде, чем я успела поднести ключ; на пороге стояла Сесиль, ее волосы были вымыты и красиво уложены, от нее приятно пахло мылом и шампунем. Я разрешила ей пользоваться своим гардеробом, и теперь на ней были мои джинсы и просторная безрукавка. Если бы не круги под глазами (хотя уже менее заметные, чем накануне), капельница на колесиках и жилет на плечах, который постоянно сползал — она смогла просунуть в пройму только одну руку, — она была бы очень похожа на девушку, которая ждет в гости подругу.

Пахло не только мылом, но и…

— Ты готовила?

— Да. Не нужно было?

— Напротив, ты должна есть. Пахнет вкусно. Что это за блюдо?

— Я нашла налима в морозилке.

— Налима? Я не знала, что — наверное, его купил Жоэль — он у меня есть.

— Было еще мясо, но я подумала, что вечером вы предпочтете рыбу.

Я положила сумку и посмотрела на Сесиль:

— Ты не обязана мне готовить.

— Знаю. Но мне захотелось. Можно?

— Конечно…

Я посмотрела на нее и решила играть открыто:

— Могу я быть с тобой откровенна?

— Почему вы спрашиваете? Разве раньше вы не были откровенны?

Она пожирала меня глазами. Ну и натерплюсь же я еще с этой малявкой…

— Я привела тебя сюда по нескольким причинам. В маленьком отделении было неудобно, в отделении гинекологии тебя нашли бы мать и ее два идиота, в другое отделение тебя бы не взяли. Я подумала, что с антибиотиками ты быстро поправишься, но…

— Вы не собираетесь держать меня здесь вечно…

— Нет…

— Знаю, и если вдруг вы об этом уже думали, то да, я к вам неравнодушна, да, да, я знаю, что это потому, что вы меня спасли и вылечили, так случается во всех фильмах сплошь и рядом между медсестрами и ранеными на войне… — она мне подмигнула, — тогда почему мне нельзя? И наконец, да, да, да, я отлично поняла, что вы предпочитаете мужчин, так что приставать я к вам не буду.

Слава богу.

Я переставила сумку в другое место и сделала вид, что проверяю почту, чтобы она не заметила, что я покраснела до корней волос.

— Прости, я не хотела тебя задеть…

— Но это меня не задело! Это очень даже мило, что вы не хотели меня огорчать!

— А… кто тебе сказал, что я люблю мужчин?

— Ну, прежде всего… Не знаю, как объяснить, но это чувствуется. И потом, здесь много фотографий, на которых вы с этим парнем. А на вашего папу он не похож.

— Правда? (Я же все их убрала, чтобы больше не…) Где ты их нашла?

— Одна висела сбоку на холодильнике, вторая — на стене над вашим письменным столом, вон там, затерянная среди тысячи других, а третья — в рамке в вашем выдвижном ящике, под вашими sweat-shirts. Что-то мне подсказывает, что у вас с ним еще не все кончено…

Я посмотрела на потолок, повернулась к ней (дорогая, если бы ты знала, как ты мне осточертела!) и холодно спросила:

— Почему ты так решила?

Она расхохоталась:

— Вас так легко разозлить, это очень мило! Как же вам удалось сохранить спокойствие перед Жан-Пьером?

— Перед идиотами я спокойствия не теряю.

— Ах! Тогда он должен быть суперчутким и мегаумным, чтобы настолько свести вас с ума…

Если бы ты только знала… Я увидела, как она прикусила губу и улыбнулась. Но ты это знаешь, мелкая дрянь! Мне действительно захотелось… но нет, я опускаю руки. Сегодня вечером этот напиток будет для меня слишком крепким.

— Я пойду в душ, ничего?

— Конечно, ничего. Рыба подождет.

Ага, похоже, ужина тет-а-тет мне не избежать.

Положив часы в раковину, я увидела, что уже четверть девятого. Последняя пациентка вышла из 77-го отделения в шесть часов вечера. Мы проговорили полтора часа? (Я сняла свои джинсы и пуловер.) Я не заметила, как промчалось время. Карма говорил без остановки, мне не удавалось и слова вставить, но я не хотела, чтобы он останавливался. И уходить ему, судя по всему, не хотелось. Я несколько раз ловила себя на мысли: он не торопится, потому что в его жизни никого нет. Я стала думать — почему? Или скорее — как это возможно? Неужели ему никогда не хотелось флиртовать с пациентками, ухаживать за ними или запрыгнуть на одну из шестисот пятидесяти трех тысяч женщин, которые прошли через его отделение. (Я сняла лифчик и трусы, стараясь не смотреть в зеркало.) Невозможно, чтобы все эти женщины его не интересовали. (Я достала из шкафчика полотенце и положила его в раковину, чтобы можно было дотянуться рукой.) Чокнутые, которые обожают бородатых плюшевых мишек и заводятся при виде всего, у чего есть тело: адвокаты, военные, врачи. (Я встала под душ.) Вдовы, разведенные, сорокалетние неудовлетворенные, которые ищут настоящего мужчину, который вернет им забытое наслаждение. (Я прислонилась лбом к кафелю.) Молодые длиннозубые волчицы, которые хотят разнообразить свое наследство, материальное или генетическое… или и то и другое. (Я отрегулировала смеситель, полилась теплая вода.) Бабы, которым нужно просто немного доброты, немного внимания, но которые слишком стесняются сказать, даже произнести одними губами, что у них на сердце. (Я сделала струю поменьше.) Несчастные девицы, глуповатые, приговоренные к целомудрию за то, что не смогли удержать типа, который их хотел, который принимал их такими, какие они есть (струя на полную мощность), со слишком плоской или слишком пышной грудью, с выпирающим или низким задом, с целлюлитом, рубцами, поджатыми губами, скрытыми изъянами…

Продолжая упираться лбом в плитку, я пустила воду на голову и на шею, и, конечно, это напомнило мне слова Жоэля (я возвращалась уставшая, но как только пересекала порог, аромат супа или соуса, который он приготовил из ничего и который всегда выглядел так, будто над ним с большой любовью колдовали три часа, ударял мне в ноздри, увлекал на кухню, но он останавливал меня на полном ходу, забирал у меня сумку, ключи и толкал в ванную): Прими душ, постой под ним хотя бы десять минут — и ни о чем не думай, только о воде на коже… И я, конечно, думала о воде на коже, а моя кожа думала о его руках, которые ласкают мои груди, и живот начинал кричать так громко, что мне становилось… Нужно подумать о чем-нибудь другом. Только не о нем, лучше об утренней консультации, и передо мной возникло лицо Багии, которая постепенно превратилась в юношу, я увидела ее красивые несчастные глаза, наполнившиеся ужасом, когда я у нее спросила:

— Ваш отец вас любит?

— Обожает. Он всех нас троих обожает.

— Тогда… — я с трудом подавила вздох, потому что она бы этого не поняла, — вам нужно все ему рассказать.

— Это его уничтожит. Он будет считать меня чудовищем.

— Не будет, раз он вас обожает, поверьте мне. Он будет за вас переживать, конечно, но он будет на вашей стороне, такой любящий отец-защитник, как ваш. Это не помешает ему вас любить. Он жив, и он никогда вас не бросал. По крайней мере, он. Если меня не бросает собственный отец, то бросают парни, я начинаю думать, что со мной что-то не так, раз все они от меня убегают… Какая же дура, ну какая же дура, и стоило столько лет искать редкую жемчужину, чтобы выбросить ее из тщеславия, надменности, диктаторства! Вдруг я подумала о том, что он был прав, тот тип, который однажды вечером в интернатуре пытался меня унизить (как будто такого со мной не случалось на пятом курсе, когда я пахала лучше всех девчонок и за весь год не удостоилась взгляда ни одного приличного парня) или, чтобы сказать мне, что хочет меня (как будто я этого не поняла еще в лицее), расхваливал перед своими дружками, охмелевшими от пива и издававшими сальные смешки: мои бедра шлюхи, мои губы сосуньи, мои груди в стиле Феллини, на которые он хотел бы взглянуть на частной консультации. Вся группа засвистела и закричала («Шлюююююха!»), а я, жутко разозленная в тот день (безусловно, тем, что меня несколько раз отшивали типы, на которых я положила глаз), встала перед ним и гордо сказала: «Пойдешь со мной в дежурную комнату?» — просто чтобы увидеть его рожу, когда он рассмотрит меня со всех сторон, а он, конечно, чтобы не упасть в грязь лицом перед остальными, последовал за мной под удивленные подбадривающие возгласы (Пусть он встанет как надо! Покажи ей, какой он у тебя!) и потрясенные стоны девчонок (Ну и шлюха…). Я затащила его в комнату, опрокинула на кровать, запретила вставать, посмотрела на его недоверчивую улыбку, разделась и увидела, как исказилось его лицо, когда я встала перед ним, положив ладони на бедра full frontal nudity и подсунув ему свою реальность под самый нос. «А какая штучка у тебя?»

Я была готова ко всему. Я уже все прочитала, все услышала, и в своем тщеславии боевой женщины, перед которой не может устоять никто и ничто, считала себя неуязвимой (потому что уже давно папочка обо всем мне рассказал, в тот самый день, когда я, совсем маленькая — мне было четыре года, и я играла в ванной, а он брился, — спросила у него: Daddy, why do I have a boy’s weenie[58]? И он ответил: Oh, but Sweetie, you don’t! You have a special girl’s weenie[59], поэтому я всегда знала, что если я такая, то это потому, что у меня the best everloving Daddy[60], такой любящий, такой надежный, такой умный, что он специально выбрал для меня неопределенное имя, я была его special lovely girl, и поскольку у меня был этот very special Daddy, я была подготовлена и вооружена), но к тому, что сказал этот тип, я не была готова.

И в это мгновение… дело вовсе не в том, что я устала за день, и не в сообщении от Daddy, которое я не стерла вчера вечером, после того как из-за этой малявки Сесиль мне захотелось ему ответить (но что ответить? проклятие, проклятие…), и не в этой горячей маленькой штучке там, внизу, между половыми губами, которая в спокойном состоянии может остаться незамеченной даже под бикини, но которая в тот день в интернатуре (в моем похабном возбуждении от мысли разнести этого парня, унизить его, ошеломить, показать, до какой степени он ошибался, подсунув ему под самый нос эту штуковину) увеличилась до максимума — нет, она была не такая толстая и длинная, как у парней, у настоящих, с настоящим членом, но достаточно выдающаяся, чтобы он потерял дар речи…

Нет, я расплакалась не из-за этого. Я расплакалась, когда вспомнила, с какой ненавистью, внезапно выйдя из пьяного оцепенения и прежде чем вскочить с кровати и помчаться обратно к банде (которая не оправдала его ожидания и поверила ему лишь наполовину, но, испугавшись и начав сомневаться, с тех пор оставила меня в покое: К этой девке не лезь. Нет, ты же не знаешь…), этот дурак выплюнул: «Значит, правду все говорят: ты действительно думаешь как мужик!»

Совпадение

Я лежала на диване, опершись рукой о низкий столик, у меня болела спина. Часы остановились, надо найти время и наконец заменить батарейку. А еще лучше купить новые, дешевые, в магазинчике при больнице.

Я посмотрела на окна. Темно. Это нормально, ведь сейчас февраль, а в такой холод день начинаться не торопится.

Что я несу?

Часы на декодере, под телевизором, показывали четко 5:45. Значит, линзы я не сняла.

Почему я не сплю?

Ммммггг… Накануне вечером Сесиль заставила меня выпить. Когда количество алкоголя в моей крови снижается, уровень андрогенов повышается, и мой пик Монблана — моя маленькая дубинка — моя палка встает в этих слишком узких трусиках.

О чем я думаю?

О чем я думаю сейчас, два года спустя после того как я успешно, во-первых, потеряла Пьеро, с которым у меня впервые в жизни получились продолжительные отношения; во-вторых, напустила на себя вид умной, целомудренной девушки, для которой самое главное — учеба, а не парни, которые попадаются ей на пути; в-третьих, провалилась в интернатуре; в-четвертых, пережила один, потом два, потом три, потом четыре, потом пять отказов, угнетенных (Ты видела мои оценки, я сейчас, правда, не в настроении), агрессивных (Ты сможешь потребовать любую должность, какую захочешь…), капризных (Прости, я уверен, что ты очень милая, но я не могу спать с девушкой, которая целый день копалась в трупе) или испуганных, потрясенных, злобных (Убирайся прочь, ты больная, как же это мерзко), и полдюжины половых актов. Наконец я, наивная Silly Sweet Daddy’s Girl[61], решила, что, если парни настолько глупы, чтобы прогнать девушку, которая просит ее трахнуть, нужно придумать план действий. Я разработала стратегию, которую считала безошибочной: во-первых, найти парня, уверенного в себе, который не убежит, как только я с ним заговорю; во-вторых, не говорить ему, чем я занимаюсь; в-третьих, прикинуться глупенькой; в-четвертых, не раздеваться прежде, чем он ляжет в постель; в-пятых, расстегнуть лифчик и занять его глаза-руки-рот, водя сиськами по его носу; в-шестых, возбудив его и доведя до беспамятства, ласкать его член одной рукой, а другой крепко давить на грудь, чтобы он не мог встать, и потом, когда он будет готов, и я тоже, мне останется только его отпустить, быстро перевернуться и подставить ему бедра. Вперед, ковбой! Сам решай, бери меня как хочешь, у тебя есть выбор, если ни мой мозг, ни мой голос, ни мой хвостик тебя не отпугнули, тот тут уж мне нельзя быть сложной и показывать свое отчаяние… Папочка, зачем же мне быть особенной и обладать этой лишней штучкой, если никто меня не хочет?

On the road to perdition[62] я могла бы потерять гордость, задницу и здоровье, если не жизнь, если бы перед тем, как опробовать этот самоубийственный план на первом встречном, я не встретила его.

Он сидел за единственным полусвободным столиком в кафе на первом этаже торгового центра «Shogun». Он поднял глаза и улыбнулся, увидев меня с кучей вещей под мышкой и чашкой кофе в руке. Я подошла к нему и с грохотом опустила все это на стол у него перед носом.

Он читал «Золотую тетрадь»[63].

Не раздумывая, я выпалила:

— Не много я видела парней с такой книжкой.

Он поднял голову, помолчал секунду и, усмехнувшись, ответил:

— Ах, это? Чисто из профессионального интереса.

— Чем ты занимаешься?

— Я психолог-клиницист. Поскольку три четверти моих пациентов — женщины, мне просто необходимо понять, что у них в голове.

— Читая Лессинг?

— Читая романы.

— Вульф? Бовуар? Или… Барбара Картленд?

— Эти и многие другие, — ответил он, не дрогнув. — Миллер, Буковски, Апдайк, Рот, Ирвинг…

— Писатели-мужчины помогают понять женщин?

— Чтение помогает мне понять их обоих, мой капитан. — Он прислонился спиной к стене, вытянул руки и указал на мои книги. — Это лучше, чем трактаты по хирургии…

Через три четверти часа состязания в ораторском искусстве я нехотя оторвалась от его улыбки, предварительно выманив у него номер мобильного (я научилась никогда не давать свой).

Я позвонила ему в тот же вечер.

— Мда.

— Это… я, Жан. — Я вдруг поняла, что не знаю его имени и свое тоже не называла.

Он помолчал долю секунды и сказал:

— Я Жоэль. Очень рад слышать твой голос. Я по нему скучал.

* * *

Через час я пришла к нему, еще раз прокрутив в голове свой маленький сценарий. Мне было очень страшно. Страшно оттого, что я так сильно захотела его через двадцать минут телефонного разговора. Страшно, несмотря на все свои стратегии, бросаться в объятия мужчины, с которым я знакома всего один день. Страшно, потому что я чувствовала: он — не приключение на один вечер, на одну ночь, на одну неделю. Страшно, что он испугается моего желания и моей атипичной анатомии.

Через минуту тридцать пять секунд после того, как я вошла к нему, я толкнула его на кровать, собираясь исполнить свой тщательно отрепетированный номер. Но в тот момент, когда я отвернулась, чтобы занять позицию отважного солдатика, подставив ему бедра и ягодицы для входа сзади, я почувствовала, как он положил руку мне на плечо и сказал:

— Посмотри на меня.

Я повернулась и села на колени, сжав бедра и прижав руки к лобку, чтобы он не увидел его.

Он сказал:

— Я хочу тебя, но я хочу тебя видеть…

* * *

Через час, после того как я попросила его погасить свет и заставила поклясться — что? — что если он больше не хочет — да — что если так не пойдет — да — если он не может — ты бы это заметила — и если ему неловко — ты бы это почувствовала — он скажет мне об этом просто — не бойся — и позволит мне уйти в ночь, не заставляя смотреть ему в глаза — обещаю, — я затаила дыхание, взяла его руку и направила ее к своей тайне.

* * *

Спустя вечность ласк мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, наши рты пожирали друг друга, наши руки пытливо исследовали наши тела, страх, желание и доверие перемешались, и я сказала ему: Иди сюда. Очень медленно, очень нежно, так, что его губы не отрывались от моих больше чем на секунду, он лег сверху, не трогая меня. Он промурлыкал:

— Когда ты была маленькая, ты смотрела фильмы плаща и шпаги?

— Нет, я обожала «Леди Оскар»[64].

Его член уткнулся мне между ног.

— Ну, тогда держись.

* * *

Поздно ночью, утомившись и почти заснув, я лежала, прижавшись спиной к его животу и укутавшись его руками: одна лежала на моей груди, другая обвивала плечи. Я сказала:

— Мне хорошо. Я устала.

— Знаю. Лечить — это очень утомительно.

— О, сегодня я не многих спасла…

Он поцеловал мое плечо:

— Я сказал «лечить», а не «спасать».

— Непривычно.

— Лечить?

Губы едва двигались от усталости.

— Слышать, что я лечу.

— Понимаю.

— Ты тоже?

— Что я тоже?

— «Понимаешь». Добро пожаловать в клуб парней, которые понимают.

— Скольких ты уже знаешь?

— Ты третий.

— У меня конкуренция?

Я крепко вцепилась в обнимавшие меня руки, чтобы он не удрал:

— Нет, извини, но тебе так просто от меня не отделаться. Первый — это мой отец; второй — это был Энцо, мой тренер по айкидо.

— Был?

Я вздохнула и открыла глаза. Синеватые цифры радиобудильника слегка освещали наши руки.

— Он умер. Рак, неудачная операция.

— Для этого нужна хирургия?

— Нет. Я хочу заниматься гинекологической хирургией. И не для того, — добавила я отчаянно и раздраженно, — чтобы «исправить» себя. Мне не нужно себя исправлять. Все и так хорошо, спасибо.

— Понимаю. Я видел.

Я закрыла глаза; из них полились слезы.

— Ты видел даже ночью? Ты не боишься, что на рассвете я превращусь в тыкву?

— Нет. Я боюсь не этого.

— Чего же ты боишься?

— Того же, чего и ты.

* * *

Именно из-за страха я боялась переезжать — даже через два года бесчисленных ночей, проведенных вместе. Именно из-за страха мы поругались вечером, когда я вернулась из больницы. Я, дура, поняла это только теперь. Тогда я только что узнала, что мне предстоит провести полгода в 77-м отделении. Я рвала и метала.

— Тебе будет полезно посмотреть на женщин, которые не лежат и спят, — сказал Жоэль, погладив меня по щеке.

— Не горю желанием.

— Понимаю. Есть какая-то особая причина?

Я открыла холодильник, достала начатую бутылку розового вина и налила себе стакан.

— Не горю желанием проводить время, уткнувшись носом в их бедра. Я предпочитаю, чтобы ты занимался моими.

— Конечно, но это тут совсем ни при чем и одно другому не мешает. Что тебя беспокоит?

— Не могу объяснить. Не хочу об этом говорить. Мне это противно, вот и все. Я создана для операций, а не для того, чтобы держать кого-то за руку.

— Ты говоришь глупости, Love.

— Что?

— Ты не «создана» ни для чего. Никто ни для чего не создан. Ты можешь сделать из себя все что хочешь.

— Как бы то ни было, я не хочу делать это.

— Понимаю. Но если ты позволишь мне высказать свое мнение, то, слушая женщин, ты лишь станешь лучшим хирур…

Вдруг, не знаю, что на меня нашло, я метнула стакан в стену и заорала:

— Черт! Не надо мне говорить, что мне делать со своей жизнью! Никто не будет мне говорить, что мне делать! Я не для того четыре года сражалась с этой толпой придурков мужчин, которые постоянно говорили мне, что мне делать, чтобы получить право на то же самое, когда я сюда вернусь, понимаешь? Убирайся! Вон отсюда! Я не хочу видеть тебя ни сегодня вечером, ни впредь! Вернешься, когда я тебе свистну! Понял? Понял?

Я думала, что он выйдет из себя и закричит: Что с тобой, а? Я тебя не понимаю, не знаю, чего ты хочешь, иногда я думаю, что ты и сама этого не знаешь, — что залепит мне пощечину, чтобы успокоить, я ему отвечу, он залепит мне следующую, и все это закончится в постели, в ярости, с разорванной одеждой, и я отпущу его только после четвертого залпа, черт побери.

Тогда мне было нужно именно это. Но конечно, все произошло иначе.

Он посмотрел на разбитый стакан, на пятно от вина, стекавшего по стене на кафель в кухне, ничего не сказал, вытер руки, взял куртку и рюкзак и вышел из комнаты и из моей жизни. Моей дурацкой жизни. Моей жизни дуры.

* * *

— Почему вы плачете?

Сесиль стояла рядом, держа штатив для капельницы, и смотрела на меня.

— Потому что я ошиблась.

— Вы несчастны или сердитесь?

— И то и другое.

— Это серьезно? Вы кого-то убили?

Я откинула плед и села:

— Нет. Я разрушила две самые лучшие вещи, что были в моей жизни.

— Может, все еще поправимо.

— Я не очень-то умею исправлять свои ошибки.

— Правда? Почему?

— Я никогда этим не занималась…

Она рассмеялась:

— Ну, смирению научиться никогда не поздно!

Мать и дочь

Ты откуда?

С кем идешь?

Куда? К кому?

Когда придешь?

Очень хочется узнать,

Куда ты в ночь идешь гулять?

Из школы,

С подружкой,

К кузине,

В кафе.

Не волнуйся ты так,

Я совсем не глупа.

Она мне лжет,

Я это знаю.

Она ведь все

От меня скрывает,

Моя маленькая дочка,

Говорить со мной не хочет.

Она меня замучила,

Она меня смешит,

За каждым моим шагом

Занудливо следит,

Никак она не хочет

Меня отпустить.

Я перестала ее понимать.

Надо же так меня донимать!

Она не верит словам моим.

Чего она только не говорит!

Я поговорить с ней хочу.

Больше слушать ее не могу!

Боже! Я все еще твоя мать!

А мне, черт возьми, мне нечем дышать!

А я-то надеялась,

Думала я,

Что сестрой мне станет

Дочь моя,

Что обо всем будем с ней говорить,

Что крепко будем друг друга любить.

О, боже!

Я слышу

Всегда

Одно и то же.

Она одержима идеей одной,

Что я с парнями встречаюсь тайком.

А я-то хотела,

Чтоб она поняла,

Чтоб научилась дочь моя,

Что женщина может не устоять

И легкой добычей

Мужчины стать.

А я-то надеялась,

Что она меня примет

Такой, какая я есть.

А я-то надеялась,

Что она вспомнит

И в жизнь мою не будет лезть.

Ты не знаешь ничего,

Ты не знаешь ничего,

Сколько опасностей в мире.

Неужели ты правда считаешь,

Что я нуждаюсь

В твоей защите?

Я перестала ее понимать.

Надо же так меня донимать!

Она не верит словам моим.

Чего она только не говорит!

Я поговорить с ней хочу.

Больше слушать ее не могу!

Боже! Я все еще твоя мать!

А мне, черт возьми, мне нечем дышать!

Ты дочка моя, ты всех мне родней!

Позволь ты мне жить жизнью моей!

Вторник

(Андантино)

Распутье

— Жан? Это Матильда.

— Ах, да, Матильда. Простите, я вам вчера не позвонила, я падала от усталости.

— Понимаю. Я хотела убедиться, что вы не забыли о совещании сегодня вечером.

— Нет, конечно, я помню. После обеда доделаю все, что мне осталось сделать.

— Отлично. Еще я хотела сообщить вам очень, очень хорошую новость.

— Да?

— Сегодня вечером среди наших гостей будет профессор Бейссан, который, как вам известно…

— Да, он управляет крупной частной клиникой пластической хирургии в Женеве, одной из лучших в Европе.

— Лучшей в Европе, если судить по последним официальным наградам.

— Что он собирается делать в Турмане?

— Он приехал во Францию, чтобы принять участие в серии конференций, организованных «WOPharma». Он ищет перспективных интернов, чтобы создать новую группу пластических хирургов.

— Ага.

— После встречи я пригласила его в ресторан к Пьеру. Там будут мой начальник и несколько избранных друзей. Не хотите к нам присоединиться? Он о вас наслышан и очень хочет с вами познакомиться. Он мне признался — конечно, я не должна вам этого говорить, но я так рада за вас, что хотела рассказать вам об этом уже вчера, поэтому и настаивала на встрече, — он признался мне, что намерен предложить вам вступить в его команду в следующем месяце.

— (Молчание.) Это… так неожиданно… как в сказке. Спасибо большое.

— Это естественно, дорогая. Вы — молодая женщина, блестящий специалист, и это совершенно естественно, что ваши качества открывают вам все двери. А еще я хотела сказать, что профессор Бейссан руководит совсем новым изданием, «Международным журналом восстановительной и пластической хирургии», и хотел бы, чтобы вы предоставили ему ваш отчет для публикации на страницах его журнала. Могу я на вас рассчитывать?

* * *

— Семьдесят седьмое отделение, «Планирование семьи», слушаю.

— Алина? Это Джинн. А… Франц занят?

— Да, он на консультации. Женщины ждут, и я ему сказала, что ты сегодня не придешь, ведь ты работала без выходных всю неделю. Как у тебя сегодня дела?

— Нормально… думаю. Могу я с ним поговорить?

— Конечно. Я его позову.

— Спасибо.

— Не за что. Скоро увидимся?

— Да. Я зайду завтра.

— Хорошо. Обнимаю тебя…

— Я тебя тоже, Алина…

* * *

— Джинн?

— Я вас не отвлекаю?

— Никогда. Я прочитал твое письмо. Значит, тебе предлагают интересную работу? Рад за тебя…

— Да, но завтра я бы хотела с вами поговорить, в любое время с двенадцати до двух дня. Это возможно?

— Конечно. Тебе здесь всегда рады. Багия позвонила сегодня утром и записалась к тебе на консультацию. Она придет с матерью.

— А-а-а… Что вы ей сказали?

— Что…(смех) у меня нет твоего списка консультаций и ты сама ей позвонишь и запишешь. Даже если ты уйдешь работать в другое место, может быть, ты найдешь время и примешь ее? Алина и Анжела в курсе, тебе предоставят один из двух кабинетов, чтобы ты смогла с ними поговорить.

— Спасибо… Вы действительно…

— Спасибо тебе. От нее и от меня.

— Я старалась…

— Нет, ты сделала гораздо больше. Не знаю, что произошло, и, надеюсь, это останется между нами, но я видел ее, когда она выходила, и было понятно, что ей стало гораздо легче. А то, что она сегодня позвонила…

— Да. Это значит, что что-то сдвинулось с места.

— Что до меня, то, честно говоря, я испытал шок и облегчение, что ты сразу поняла… как с ней общаться.

— Да. Мы быстро нашли общий язык.

— И это замечательно, потому что я бы не знал, что с ней делать. Мне было не по себе. Она мне напомнила одного пациента.

— Правда?

— Да. (Молчание.) Это было давно, я еще был интерном. Оливье Мансо попросил меня взглянуть на ребенка, он считал, что у малыша дефицит 5-альфа-редуктазы или какая-то похожая проблема.

— Такой диагноз ставят не малышам, а взрослым.

— Я это знаю, и ты это знаешь, но тогда Оливье был меньше тебя осведомлен в этой области. И потом, это была не его специализация. Он специализировался на беременных женщинах. А не на детях. Поэтому он попросил меня взглянуть на младенца.

— Вы специализировались на маленьких детях?

— (Короткий смешок.) Не совсем. Однако в те времена меня больше интересовали мужские тела, нежели женские.

— Вы не шутите?

— Не шучу. Я понял, что женщины могут легко найти предлог, чтобы прийти к гинекологу и обсудить с ним свою половую жизнь, а мужчины так не делают. Урологи, которые традиционно занимаются хирургией мужских половых органов, оставались немыми, когда к ним приходили проконсультироваться по поводу непонятной боли в мошонке или затрудненной эякуляции. Если они не находили опухоли, ощупав яички, или простатита при ректальном исследовании, то они отпускали мужчин, ничего им не предложив и даже ничего не сказав. И конечно, у них не было времени их выслушивать.

— Ясное дело.

— Позднее появились андрологи, но в то время врачей интересовали только гонорея, рак и импотенция, а мысль о том, что мужские половые органы могут рассказать столько же, что и женские, никому и в голову не приходила.

— А почему вы в итоге выбрали женщин?

— Стечение обстоятельств. Это долгая история.

— Хорошо, тогда вы расскажете мне ее завтра! Сейчас у вас консультации!

— (Смех.) Хорошо, до завтра. Подожди! У меня к тебе еще одна просьба.

— Я вас слушаю.

— Завтра я должен подтвердить, что проведу два семинара для студентов. Первый — после обеда для экстернов, которые только что прибыли в отделение; второй — вечером для студентов последнего курса, которые временно заменяют терапевтов. Только на этой неделе количество консультаций зашкаливает. Телефон разрывается.

— Правда?

— Да, со вчерашнего утра ходят слухи, что в семьдесят седьмом отделении два симпатичных врача, из них одна — женщина, которая отлично знает свою работу. И не пасует перед дровосеками.

— Понимаю.

— (Смех.) Поскольку в этом внезапном наплыве пациенток есть и твоя вина, я хотел бы спросить, не могла бы ты провести один из семинаров вместо меня.

— Которой из них?

— Первый. Надеюсь, к вечернему я и сам освобожусь. И потом, для них это уже слишком поздно. Они уже…

— Отформатированы?

(Гомерический хохот.)

— Не беспокойтесь. Я проведу оба занятия.

(Молчание.)

— Ты уверена?

— Да. Я знаю, какой вы мастер поболтать, раньше семи часов вы не освободитесь. Каковы темы семинаров?

— Одинаковые для обеих групп: контрацепция, what else?

— What else? Но… вы уверены, что у меня достаточно знаний?

— Судя по тому, что я видел и слышал на прошлой неделе, я могу быть спокоен.

— В любом случае, я скажу им, что ссылаюсь на книгу и сайт.

— Прекрасная идея! Это не понравится руководителю экстернов.

— Кто это?

— Галло.

— Ах, тогда… У меня лишний повод это сделать! Согласны?

— Да, конечно. Еще раз спасибо. До завтра, красавица моя.

— До завтра… Франц.

Коммуникация

Как же трудно кому-то писать!

Кому-то, кто, как мы думали, навсегда исчез из нашей жизни.

Кому-то, кому, как мы думали, мы больше не подарим ни одного взгляда, ни одного слова.

Тому, о ком мы всеми силами старались больше не думать.

Как будто такое возможно.

Как будто можно раз и навсегда решить и больше не думать о человеке, который долгое время занимал все наши мысли.

Мне хотелось ему написать, но я не знала, что сказать.

Я не знала, как возобновить отношения.

Начни так, как начал он.

Jeanny,

Daddy,

(Я не могла обратиться к нему иначе, я всегда обращалась к нему только так.)

Hope I’m not disturbing you with this message

(Твое письмо меня удивило. И разозлило. И ошеломило.)

haven’t had the chance to speak for a while

(Что на это ответить? Я знала, что в том, что мы друг с другом не разговариваем, виновата я. Он несколько раз звонил, а я не хотела его слушать. Я долго злилась, даже сама не всегда понимая почему. Я начала понимать с тех пор как… Черт!)

Уже неделю, с тех пор как меня направили в отделение, где я

не хотела работать…и «to make a long story short»[65]

(Иначе, поскольку это долгая история, ее и за две недели не пересказать.)

…общение с пациентами 77-го отделения полностью изменило

мое отношение к жизни. Я жалею о столь длительном молчании.

Я рада, что ты мне написал. Особенно сейчас. Мне бы хотелось с

тобой поговорить.

Позвони мне, когда будешь неподалеку от Турмана. У тебя есть

мой домашний номер. А вот номер моего мобильного: 06…

I missed you too. (О, папочка…)

Жанни

* * *

На улице Мэзон-Вьей я чудесным образом нашла свободное место, и, пока Сесиль вылезала из машины вместе с капельницей, я забрала с заднего сидения ее сумку.

— Ты уверена, что это правильно?

— Да. Анжела нашла мне в городе комнату, а ты говорила, что, когда эта капельница закончится, я смогу принимать антибиотики в таблетках.

— Да. Температуры у тебя больше нет, и болей нет, правда?

Она улыбнулась мне материнской улыбкой:

— Нет, болей больше нет. Прекрати за меня беспокоиться. Ты уже сделала больше, чем требовалось. Да и мне нужно немного побыть одной.

— Чем ты собираешься заняться?

— Поиском работы, чем же еще! Анжела сказала, что в некоторых отделениях УГЦ есть свободные вакансии, вот с этого я и начну. К тому же, если мне потребуется помощь, ты будешь рядом.

От этих слов меня бросило в холод. Я не говорила ей о предложении, которое мне должны были сделать этим вечером.

Когда мы вошли в стеклянную дверь 77-го отделения, перед стойкой Алины в очереди стояло полдюжины женщин.

— Анжела сказала, что опоздает на двадцать минут, — сообщила нам Алина. — Вы приехали в самый неподходящий момент. У меня проблема с базой данных.

— Можно я тебе помогу? — спросила Сесиль.

— Ты в этом разбираешься?

— Немного, — сказала она.

Алина поднялась, позвала ее на свое место и помогла устроиться за клавиатурой. Через несколько минут база данных снова работала.

— Ну вот. Все работает. Не знаю, что произошло, но на твоем месте я установила бы другой антивирус, не больничный.

Алина вытаращила глаза, и мы обменялись изумленными взглядами.

— Как могло случиться… — начала я, когда мы входили в кабинет Анжелы.

— Что такая умная девочка, как я, позволяла себя насиловать на протяжении многих месяцев? — продолжила Сесиль, насмешливо улыбнувшись.

— Ну… да.

— Этот вопрос я задала себе в воскресенье вечером, когда увидела, как ловко ты управилась с Жан-Пьером. Я подумала: почему я позволяла так с собой обращаться? Почему не ушла? Почему каждый раз, когда меня мучили боли и мне удавалось убедить одного из этих кретинов привезти меня сюда, я не осмеливалась попросить помощи? Почему, когда они разрешали мне уйти, я возвращалась?

— А теперь ты это знаешь?

— Нет, я знаю только, что мне было страшно. Но дело не только в страхе. Я была уверена, что ничего не получится. Что они меня поймают. Убьют. И прежде всего, что я не стою того, чтобы мне помогали.

— Ты больше не боишься?

— Конечно боюсь. Но теперь я знаю, чего стою. Благодаря тебе.

— Мне?

— Да. Понимаешь, на прошлой неделе, увидев, как ты бежишь за автобусом, я не сразу его остановила. Я подумала: «У этой девицы есть все. Красота, профессия, уверенность в себе… я ее ненавижу. Пусть побегает, ей это полезно».

— А потом?

— А потом ничего. Я спонтанно попросила водителя остановиться, я была рассержена, я видела, как ты вошла и рассыпала монеты, и я подумала: «На самом деле, когда она не в своей стихии, она такая же потерянная и жалкая, как и я!» Эта мысль заставила меня рассмеяться. А потом ты прошла вглубь автобуса и села рядом со мной. Тогда я подумала: «Я просидела три четверти часа в ее кабинете, так и не решившись сказать, почему я боюсь забеременеть, для нее я всего лишь одна из многих». И я снова стала на тебя злиться, но и на себя я тоже злилась, за то, что все время плачу, как будто мне двенадцать лет, что не могу показать, какая я на самом деле. А потом…

— Да?

— Потом я с тобой заговорила. Ты смотрела на меня несколько секунд, я понимала, что ты стараешься прийти в себя, и первое, что ты произнесла, было мое имя. И до самого воскресенья я думала только об этом. Ты запомнила мое имя. Я для тебя не пустое место. В воскресенье, когда у меня начались жуткие боли, я подумала: «Нужно ехать в больницу. Она меня вылечит».

Ноги слегка задрожали, я почувствовала, что нужно сесть, и посмотрела на Сесиль. Стоя с поднятой рукой и держа штатив для капельницы, прозрачный пакет на которой сверкал в лучах солнца, она напоминала пародию на статую Свободы или на женщину в тунике на эмблеме телекомпании «Коламбия».

— Я не должна была здесь быть. Я не хотела здесь быть.

— Знаю. В среду это чувствовалось. Ты ерзала на стуле, не знала, куда деть руки, я видела, что ты раздражена и тебе не терпится отсюда уйти. Мне было даже приятно от мысли, что тебе нехорошо. Это означало, что ты такая же, как я. Что ты не знаешь, где твое место. Но в воскресенье ты изменилась.

Она подошла ко мне и положила руку мне на плечо. Я встала, раскрыла объятия и прижала ее к себе, а она поднялась на носки и легко коснулась моих губ:

— Пойдем. Тебе нужно работать над твоими файлами. Анжела скоро придет. Я позвоню тебе, когда будут новости.

— Обещаешь?

— Обещаю. Так легко ты от меня не отделаешься.

Когда я, шмыгая носом, вышла из кабинета Анжелы, то увидела, что в зале ожидания сидят шесть женщин, а Алина ненадолго покинула свой пост. В это мгновение из своего кабинета вышел Франц, держа в руке карту пациентки. Увидев меня, он радостно улыбнулся:

— Ты привезла Сесиль? Как она?

— Хорошо.

— Отлично… — Он помолчал, не решаясь продолжить. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу. — Я говорил тебе о сайте ISNA?

— Intersex Society of North America?[66] Я его знаю…

— Вчера я увидел на нем совсем новую статью о жизни пациентов с дефицитом 5-альфа-редуктазы. Ты ее читала?

— Нет…

— Я сохранил ее для тебя на компьютере Алины. Подожди…

Он вошел в контору и стал рыться в бумагах, карандашах и картах, пытаясь что-то найти.

— Черт, не знаю, куда она положила диски.

— У меня есть то, что нужно, — сказала я, доставая из сумки флешку с документами Матильды.

Франц вставил флешку, записал на нее нужный файл и вернул ее мне.

— Спасибо…

— Еще я загрузил тебе свою статью о людях третьего пола. Приятного чтения. Увидимся завтра днем.

— Да. Я приду, чтобы сказать вам, что ухожу.

Открывая стеклянную дверь, я обливалась горючими слезами. Как же мне надоело рыдать по каждому пустяку. Настоящий ручей. И месячные у меня этим утром закончились. Так что я даже на ПМС сослаться не могу.

Матильда

Ты спала? А… хорошо. Я боялась тебя разбудить. Да, дорогая, я знаю, ты ждала моего звонка, и мне очень жаль, что сейчас так поздно, но я никак не могла избавиться от своего почетного гостя… который предложил провести с ним ночь, так что… Что? Ты с ума сошла! Я ни за что не буду спать с этим типом! Он отвратительный, и бррр… меня от одной мысли бросает в дрожь. Я готова на многое, но не на все. Да, знаю, знаю, мне приходилось спать с некоторыми своими гостями, в интересах компании, но только когда я этого хотела. Что ты думаешь? Иногда я бываю такой же, как ты, могу же я сделать себе подарок. Если это за счет принцессы, тем более… Мне не стыдно!

…Все прошло очень, очень хорошо. Я собой довольна. И специальный посол Сен-Сьежа… — Ха-ха-ха! — поздравил меня с тем, как здорово у меня получилось провернуть это дельце. Ты не хочешь спать? Можно я тебе расскажу? Здорово!

…Подожди, я устроюсь поудобнее. Ну вот. Если не считать досадного недоразумения в самый разгар вечера — я тебе потом расскажу, — все прошло как по маслу. У меня были результат исследования, мои маленькие интерны, дюжина хирургов в кармане, приватный салон в лучшем ресторане, исключительное меню, престижный гость, видеотехника, которая прекрасно работала, — все было отлично! Начальник сообщил мне, что будет рекомендовать меня на свою должность, когда его повысят, — так всегда бывает у тех, кто умеет работать с людьми. Я буквально купалась в счастье.

Хирурги, приехав, первым делом набросились на коктейли и уже через десять минут обменивались своими охотничьими байками и с нетерпением ждали ужина. Это невероятно, какие же они еще дети, я никогда не видела людей в таком радостном возбуждении. Должна заметить, ставка была солидная: я всем им сказала по секрету, что Бейссан объединится с региональной клиникой, чтобы сделать из нее пилотный центр по использованию своего метода. Я предложила им посоветоваться с администрацией и принести мне описание оборудования клиники, а также зашифрованное предложение, которое я передала бы Бейссану. «Во время ужина мы это обсуждать не будем, но я уверена, что профессор Бейссан очень быстро наладит контакт с клиникой, на руках у которой самые привлекательные козыри». Естественно, почти все они пообещали щедро меня отблагодарить, если я помогу им заполучить партнерство. Разумеется, я спряталась за обязательства непредвзятости, этики и равенства, в противном случае я рисковала получить отравленные подарки. Не может быть и речи, чтобы кто-то пересмотрел это партнерство, ссылаясь на подарки, полученные наемным работником «WOPharma». Я не сумасшедшая. Мне слишком хорошо платят, чтобы я пошла на такой риск. И потом, если другие возможные преимущества…

…Да, это была отличная операция. В начале встречи я была очень довольна своими результатами.

Одним из приглашенных мною хирургов был Галло, лечащий врач УГЦ Турмана, который, однако, только что тайно приобрел долю в клинике Сент-Анж. С некоторых пор его отношение ко мне резко изменилось. Прежде он принимал меня в коридоре, между консультациями. Потом стал приглашать в кабинет, усаживал и разговаривал, да, да, ему нравилось мое общество. В последний раз он уверенно пригласил меня на ужин. Я заметила, что он не носит обручальное кольцо, и из надежных источников узнала, что он ведет бракоразводный процесс. Его жене надоело, что он изменяет ей с медсестрами. Значит, ему нужны деньги. Много денег. Следовательно, перспектива перехода из общественной клиники акушерства и гинекологии в частную пластическую хирургию представляет для него особый интерес. Когда он пришел в банк за ссудой, то получил ее без труда: накануне мой начальник позвонил финансовому консультанту, который им занимается. Конечно, Галло понял, что я для чего-нибудь да пригожусь, и его… интерес ко мне возрос еще больше.

Короче, когда Галло приехал — он немного опоздал, но предупредил меня эсэмэской, — я была вся в серьезном разговоре с Этвуд, интерном, которую я обрабатываю уже три года. По мнению всех руководителей, через которых она прошла, это хирург, не имеющий себе равных. В некоторых вопросах она бывает осведомлена лучше своих руководителей, и ей достаточно присутствовать на операции, чтобы провести ее затем самостоятельно, как эти пианисты-виртуозы, которые, услышав мелодию, воспроизводят ее на слух. Еще я знала, что у нее жуткий характер, но что она абсолютно лояльна. На протяжении двух с половиной лет я часто отправляла ее в командировки, предлагала престижные стажировки и, наконец, доверила ей анализ материалов по переносимости метода Бейссана. Это была чистая формальность, в ее мнении я не нуждалась, но большинство врачей — а тем более хирургов — любят выступать на публике и блистать, так что, если надо их задобрить, экономить на таких пустяках нельзя. Они к этому быстро привыкают. И это облегчает мне работу.

Я немного беспокоилась по поводу Этвуд, ее направили в дрянное отделение, я знала, что ей там совсем не нравится, она мне намекнула на это несколько недель назад, в тот день, когда я встретилась с ней в коридоре. Я сказала, что постараюсь договориться о том, чтобы ее перевели в другое место, но Колино, ее начальник, на уступки не шел, ей было необходимо пройти 77-е отделение, чтобы ее специализация приобрела законную силу. Худшее отделение больницы. Мои коллеги, представляющие гинекологию, оставляют там образцы противозачаточных таблеток. Я же только что начала продвижение своего контрацептивного имплантата-чипа RFID[67], но заведующий отделением, Карма, написал о нем нетерпимую статью в «Шестидесяти миллионах пациентов», и ассоциация «Потребление и этика» бойкотировала этот имплантат во Франции. Для меня это было большим ударом, потому что многие практикующие врачи отделения имплантат уже попробовали, и мне потребовались месяцы, чтобы убедить их от него не отказываться. Поэтому я подумала, что несчастная девочка там очень страдает и что ей необходима поддержка.

В последние дни она перестала отвечать на электронные письма и звонки, и я подумала, что нужно убедиться в том, что она придет на совещание. Она одна из трех самых блестящих интернов, которых я нашла и за которыми наблюдала на протяжении последних лет в Бреннсе или Турмане. Я должна представить Бейссану как минимум троих, чтобы создать у него иллюзию выбора. Кто станет счастливым избранником, мне все равно — переезд и проживание интерна в Женеве будет оплачивать компания, — но я питала слабость к Этвуд.

Потому что из трех интернов это была единственная женщина, потому что она намного лучше мужчин той же специальности и потому что она ничего не боится. Я часто думала: «Эта девочка далеко пойдет», и мне всегда хотелось ей чем-то помочь.

Встревоженная ее молчанием, я ей позвонила и, чтобы она уж точно пришла, сказала, что она единственный интерн, кто претендует на должность у Бейссана. Тогда я увидела, что она по-прежнему в моих руках. Она очень амбициозная девочка, хочет стать первоклассным хирургом. Нам такие нужны… Старые знаменитости жалуются, что профессия становится женской, но для нас это хорошо. Почему? Это же очевидно, подумай сама: кого будет видеть врач? Баб. Кто требует больше заботы? Бабы. Кто живет дольше? Бабы. Кто приводит, притаскивает, сопровождает, привозит или толкает своих дочерей, родителей или мужиков, особенно тех, что не хотят лечиться, к врачу или вызывают врача на дом? Бабы. Миллионы лет женщины терпели мужское господство и позволяли мужчинам себя лечить. Сегодня они все чаще предпочитают лечиться у женщин, потому что считают, что врачи их пола лучше поймут их проблемы. Они правы. Вот почему для такого предприятия, как наше, так важно привлечь врачей женского пола к проблемам в высшей степени женским, таким как «остаться красивой и сохранить молодое и привлекательное тело»… Да, «и мои рубцы, и мой целлюлит…». Точно, дорогая! Ты меня правильно поняла!

Итак, услышав за несколько часов до ужина, как обрадовалась Этвуд, я была очень, очень счастлива. Я знала, что козырь в моих руках

Она приехала вовремя, ни раньше и ни позже, когда большинство остальных гостей уже сжимали в руке коктейль. Выглядела она великолепно. Темные, почти черные волосы, подстриженные очень коротко, очень мало макияжа, но ровно столько, сколько нужно, черное платье, очень простое, но прекрасно сидящее и ровно с таким декольте, какое нужно — у этой девчонки очень, очень красивая грудь, — и короткое ровно настолько, чтобы выглядеть сексуально, но не вульгарно. Конечно, я завидовала! У нее такая фигура, что подохнуть можно, вот гадина! Ей нет и тридцати, и она врач, ей все гораздо проще…

Но нет, я голову не потеряла, ты меня знаешь, я уже давно научилась быть реалисткой. Честно говоря, я хотела, чтобы все на нее смотрели, чтобы все присутствующие мужчины были поражены, в том числе и Бейссан, конечно. Я хотела, чтобы мужчины ее захотели, чтобы Бейссан выбрал ее, а не двух придурков великанов, которых мой начальник нашел в Бреннсе… Что? Нет, моему шефу плевать на конечный выбор. Главное для него — чтобы Бейссан уехал довольный тем, что заполучил лучшего интерна, и чтобы десять хирургов были готовы овладеть его техникой. Это была главная цель, и ради этой цели прибыл специальный посол: убедиться, что все идет по плану.

…Ну, не совсем по моему плану, но ты узнаешь, что в итоге все прошло чудесно.

Итак, я собиралась поговорить с Этвуд, которую окружили две трети гостей и которые только и делали, что пялились на ее декольте и на мое — ах, послушай, я знаю, что надо делать, я не первый день замужем, и опыта у меня побольше, чем у этой малышки! Галло, хирург, о котором я тебе только что говорила, приехал вместе с невероятной блондинкой, настоящей Барби. Двадцать пять лет, не больше, груди-бедра-губы… Умереть и не встать! Клянусь! Я позеленела, ведь я собиралась посвятить остаток вечера Галло, поэтому и приняла их скорее холодно, со жгучим желанием опрокинуть на ее платье свой коктейль, но Галло сказал: «Познакомьтесь, моя племянница Анастасия, она заканчивает интернатуру в Париже. Я предложил ей прийти со мной. Вы не против?» Когда он это сказал, я расплылась в улыбке, тем более что он добавил: «Матильда, вы всегда очаровательны, но сегодня…» — и посмотрел на меня… не скажу как. Да, да, подожди, буду рассказывать по порядку. На приход Анастасии мы, конечно, не рассчитывали, но я подумала, что это отлично, у моей малышки Этвуд появилась конкурентка, это послужит для нее стимулом к завоеванию Бейссана. Я планировала посадить Бейссана, моих троих интернов, моего шефа, посланника из Сент-Анжа и сесть сама за один столик, но вдруг меня осенило — и ты поймешь почему, — я уступила свое место за столом Бейссана Анастасии. Да, но не рядом с ним, а с одним из интернов, и, разумеется, я посадила Этвуд рядом с Бейссаном, а сама ушла за другой столик и села с Шарлем. То есть с Шарлем Галло!.. Нет, я тебе не говорила, что его зовут Шарль. Да, я с тобой согласна, ужасное имя, но если я, в конце концов, выйду за него замуж, то не буду обязана его носить! Ха-ха-ха… Я тебе не говорила, что не думаю об этом. Но дай мне продолжить.

Итак, когда моя маленькая группа устроилась, я всех представила и предоставила слово Бейссану, который рассказал о развитии своей клиники и проектах партнерства. Затем он обратился к троим интернам, каждый из которых получил задание проанализировать часть исследования, проводимого компанией на протяжении последних двух лет. Конечно, малышка Этвуд выступала последней, я посадила ее рядом с Бейссаном, я хотела, чтобы они познакомились и чтобы он не слушал выступления двух других интернов, чтобы смотрел только на нее, когда она будет выступать со своей короткой речью. Должна признать, она была великолепна, она так горячо с ним беседовала, и глазки Бейссана сразу загорелись. Я заметила, что он предложил ей пойти с ним выпить по стаканчику после ужина, и подумала, что если она согласится… Нет, у меня и мысли не было, я никогда не слышала, чтобы она говорила о мужчине… В любом случае, такая девушка, как она, не может встречаться с одним парнем дольше трех месяцев, парни не выносят, когда у женщины более насыщенная профессиональная жизнь, чем у них. О, она, может быть, в итоге кого-нибудь найдет, но, скорее всего, это будет мужчина намного старше, который не будет чувствовать себя униженным из-за ее успеха. Да, такую цену приходится платить, когда ты молода, красива, умна и талантлива. Ну вот, смотри-ка, я ее уже жалею! Тем более что касается ума, то теперь я уже не так уверена! Потому что, представь себе, после того как она выступила со своим докладом, очень тщательным, очень впечатляющим, с отличными диапозитивами и невероятными таблицами, она села рядом с Бейссаном, который больше не мог усидеть на месте, и они стали смеяться как старые знакомые. Я позвала официантов и расслабилась (мой шеф и посол из Сен-Сьежа дали мне понять, что все идет превосходно). Разумеется, два других интерна сидели с раздосадованным и надутым видом, но, поскольку я посадила между ними Анастасию, они утешались тем, что любовались на нее — да, ее декольте было гораздо более вульгарным, чем у Этвуд, но что ты хочешь, блондинка есть блондинка, правда? Настоящая? Да ты что? Уверена, что нет!

Я разговаривала с Шарлем, который становился все более настойчивым, все более внимательным, прижимался коленом к моей ноге, и я ему не мешала, он то и дело клал ладонь на мою руку и смешил меня, короче, вечер был замечательный. И вдруг я услышала голос Этвуд, она воскликнула: «Правда?» Я повернулась в ее сторону и увидела, что она переменилась в лице, как будто узнала плохую новость. Бейссан продолжал смеяться, он не понимал, что с ней случилось, и положил руку на ее плечо, но Этвуд бросила вилку и салфетку на стол, встала, сухо попрощалась с Бейссаном и вышла из-за стола… Не знаю! Я сидела слишком далеко и не слышала, о чем они говорили, но ей явно что-то не понравилось. Я встала и пошла за ней, догнала ее, когда она забирала в гардеробе сумку и плащ, и сказала: «Дорогая, дорогая, что случилось?»

Она очень странно мне улыбнулась и сказала: «Все хорошо, Матильда. Просто я только что поняла, что стою на ложном пути. Спасибо за приглашение, за ужин, за встречу, спасибо за все». Она порылась в сумке и протянула мне флешку, на которую я записала ей все документы по исследованию. Она сказала: «Все здесь, и мой отчет, разумеется, тоже!» — и ушла. Клянусь! Никаких объяснений, нет! Я была в шоке и подумала: «Что он ей сказал, чтобы она так переменилась?» Я поспешила обратно к столу, Шарль уже был там, Бейссан был тоже ошеломлен, сказал, что ничего не понимает, они уже планировали ее переезд в Женеву, и вдруг, когда он объяснял, как анализировал результаты применимости исследования «WOPharma» к его методу пластической хирургии, она закрылась, как устрица, сказала: «Мне очень жаль, я не тот человек, который вам нужен» — и ушла. Я начала думать, как все исправить, понимаешь, мой главный козырь ушел от меня в самый неподходящий момент, из-за этого могла провалиться вся операция, но тогда Шарль показал Анастасии, чтобы она села рядом с Бейссаном, и сказал: «Дорогой друг, позвольте представить вам мою племянницу, которая заканчивает интернатуру…» Да, значит, ей больше двадцати пяти… И добавил: «Интернатуру пластической хирургии в отделении профессора Мангеля, в Париже». Мангель? Это заклятый враг Бейссана… И тогда Анастасия начала с ним флиртовать и рассказала ему, что Мангель предложил ей должность руководителя его клиники, но она чувствует себя… держу пари, что ты не угадаешь, какое слово она произнесла… скованной… Да, да, клянусь! Она нашептывала ему, что ей необходимо чувствовать себя более свободной. И она думает о том — глубокие вздохи, взгляд на небо, хлопанье ресничек, полный комплект! — что ей делать до начала занятий… Ах да, настоящая маленькая обольстительница! Но я готова была ее расцеловать! И Шарля тоже… Нет! Представь себе, он даже не знал о маленьком соперничестве между интернами! Он сказал мне, что всю неделю Этвуд пахала в отделении, куда ее направили практически насильно. Да, он не мог в это поверить. Анастасия? Она оказалась здесь случайно, проездом, она не знала, что ее дядя с тетей расстались, и не хотела весь вечер утирать слезы безутешной брошенной супруге, она очень любила Шарля, это ее любимый дядя, это он заразил ее желанием стать хирургом… Да! Тебе это не кажется странным? Ну да, получилось даже лучше, чем я могла предположить… Я до сих пор не могу успокоиться. Думаю, меня обязательно повысят. От должности директрисы фармацевтической лаборатории центрально-западного региона я бы не отказалась. А с Шарлем, думаю, можно далеко пойти… А что? Если его племянница поступит на работу в отделение Бейссана, все будет на мази! Тем более что я вышла из затруднения, как настоящий ас. Я сделала копии флешки Этвуд и раздала их всем хирургам, которые хотели иметь полный отчет об исследовании, они были очень довольны. Конечно, Шарль проводил племянницу к своей бывшей супруге… В Женеве пусть делает все что ей в голову взбредет, но в этот вечер он не позволит, чтобы Бейссан истекал слюной, глядя на нее! Я отвезла «профессора» в отель, а поскольку он недвусмысленно намекал, что не хочет ночевать в одиночестве, я проводила его в номер, сказала, что приготовила ему маленький сюрприз, позвонила одной своей подруге, у которой эскорт-агентство, она прислала мне свою самую красивую сотрудницу, которая привыкла к такого рода… экстренным вызовам в ночи… Ха-ха-ха-ха! Ах, послушай, надо так надо! Я же не могла разочаровать столь важного гостя… Сколько это стоило? Поздний час плюс срочность влетели мне в копеечку, но это входило в бюджет ужина, а все это, дорогая, — долгосрочные инвестиции, знаешь ли… Подожди! Мне кто-то звонит, наверняка шеф, чтобы узнать, что с нашим гостем… Подожди, не бросай трубку… Ты еще здесь? Нет, это не шеф, это Шааааарль, он возле моего дома, он поднимается! Конечно, я тебе расскажу. До скорого. Да. Целую. Пока!

Среда и далее

(Ленто)[68]

Этика

Алина молча отложила ручку, встала, вышла в коридор, обняла меня и сказала:

— Я так рада!

— Я тоже…

В это мгновение из своего кабинета вышел Франц, чтобы проводить последнюю пациентку.

Он направился к нам, лицо у него было грустным.

— Ты пришла попрощаться?

— Мужчины и правда ничего не смыслят в женщинах, — пробормотала Алина, не выпуская меня из объятий. — Посмотри на нас внимательно, дурья твоя башка, — сказала она, обращаясь к Францу. — У нас что, несчастный вид? Она пришла сказать, что остается!!!

Франц просиял. Он привычным жестом погладил бороду, но я видела, что его глаза заблестели.

— Я думал, тебе сделали предложение, от которого ты не смогла отказаться…

— Кто вам это сказал?

— Одна представительница фармацевтической лаборатории.

— Вы принимаете представительниц фармацевтических лабораторий?

— В качестве пациенток, не в качестве коммивояжеров. Она сообщила мне, что уже несколько недель в их кругах ходит слух, что региональная представительница прибрала к рукам молодую женщину, талантливого хирурга, чтобы отправить ее работать с влиятельным пластическим хирургом в Женеву. Она спросила, не знаю ли я, кто эта молодая женщина, она слышала…

— Что вы ей ответили?

— Ничего. На тот момент я еще не знал, что речь идет о тебе. В любом случае, я бы ей ничего не сказал. Нельзя позволять собой манипулировать красивым молодым женщинам, которые приходят каждый год, чтобы сдать мазок, хотя сдавать его совсем необязательно…

— …и которые делают это для того, чтобы вытянуть из вас информацию.

— Да, или чтобы понять, что я за фрукт и какие препараты прописываю! Каждый раз, приходя ко мне, она спрашивает, какой метод контрацепции предпочитаю я. И очень разочаровывается, когда я отвечаю: «Тот, который выбирает женщина».

— Минуточку! — воскликнула я, отстраняясь от Алины и подходя к Карме. — Если она сказала вам об этом до того, как я здесь появилась, значит, вы, — я ткнула пальцем в его халат, — знали, что я могу уйти.

— Да, — признался он без малейшего чувства вины.

— Но ничего не сказали.

— Не сказал. У меня принцип — никогда не портить отношения из-за сведений, которые я получаю от третьих лиц. Эти сведения могут оказаться либо ложными, либо преувеличенными, либо искаженными. А еще это может быть манипуляцией. Знаешь, сколько гадостей мне о тебе наговорили?

— Каких гадостей? — возмущенно воскликнула я.

— Неважно. Ревность всегда заставляет говорить невесть что. Думаю, и тебе про меня много всего рассказали…

Я покраснела:

— Да…

Я молчала. Алина взяла меня под руку:

— Хорошо, будем считать, что вы поговорили. А теперь, — она обратилась к Карме, — снимай халат и идите ужинать.

* * *

Через пятнадцать минут мы вошли в крошечное кафе неподалеку от больницы, о существовании которого я и не подозревала. Женщина лет сорока с седеющими волосами и шиньоном поздоровалась с Кармой и усадила нас в спокойный уголок.

— Итак? — спросил Карма прежде, чем я успела сесть. — Почему ты остаешься у нас?

— Потому что я…

— Должность твоей мечты еще не освободилась, и ты подумала: почему бы пока не поработать здесь, так?

— Нет! — сказала я, удивившись, что он не выслушал мой ответ. — Мне не нужна эта дурацкая должность.

Он наклонил голову на бок, но промолчал.

Понимаю.

— Хорошо. Вы не будете задавать мне этот вопрос, и я сама буду решать, хочу я об этом говорить или нет. Понятно?

Он улыбнулся во весь рот:

— Хорошо, а вот я хочу об этом поговорить!

Я рассказала ему об исследовании, о документах, об отчете, который меня попросили сделать.

— Ммммм… Новый метод восстановительной хирургии, который позволил бы лечить крупные ожоги, женщин с изуродованными органами и — почему нет? — подростков и взрослых третьего пола, которые этого захотят, это действительно интересно…

— Да. Но вчера вечером во время разговора с Бейссаном я вдруг поняла, что Матильда Матис мной манипулирует. Она играла на моем интересе к такого рода хирургии, чтобы завербовать меня.

— Это я понял, но… Это не совсем то, чем ты хотела заниматься, правда?

— Да, — с грустью ответила я. — Я мечтала совсем не о том, что предлагал Бейссан. Частная клиника, которую он создал в Женеве, занимается не восстановительной хирургией. Он с большим удовлетворением сообщил мне, что его график расписан на полтора года вперед. Но его будущими пациентами будут вовсе не раненые и не калеки. Это будут преимущественно представители высшего общества, большинство из которых — женщины. Как я поняла из документов, которые мне на изучение дала Матильда, проведенное ими исследование было исследованием на переносимость, и цель его — избежать побочных эффектов. Это был не терапевтический опыт. Детей третьего пола они использовали в качестве подопытных кроликов и тестировали на них метод, который они за баснословную цену предложат мужчинам-политикам или стареющим промышленникам, желающим подправить грудь, бедра или киску своей… шлюхе!

— О, нет! — воскликнула хозяйка кафе, которая стояла у нашего столика, зажав в руке карандаш и блокнот. — Здесь так говорить не принято, милочка! Ты уверен, что она адекватная, Франц?

— Абсолютно, Коринна. Просто она злится, вот у нее и вырвалось. Принеси-ка нам блюдо дня и два бокала божоле.

— Будет сделано, док! — сказала Коринна и убрала блокнот в карман, а карандаш — в шиньон.

Я взяла бумажную салфетку и аккуратно разрезала ее на одинаковые полоски.

— Я понимаю, — сказал Карма. — Понимаю, почему ты не хочешь эту должность и почему у тебя такой подавленный вид.

— Да? Правда?

— Конечно. Твоя цель — исцелять, а не зарабатывать как можно больше денег. Ты чувствуешь себя обманутой и злишься. Ты злишься на этих людей за то, что они водили тебя за нос. В который раз медицинское открытие, потенциально очень важное, пойдет на пользу не тем, кто нуждается в нем в первую очередь, а тем, кто может за него заплатить.

— Больше всего я злюсь… на себя.

— Правда?

— Правда, — ответила я, глядя ему в глаза. — Потому что тридцать секунд я не могла решиться, думала: «Если я пойду туда работать, какую пользу я смогу из этого извлечь? Я овладею этой техникой и потом, лет через пять, предложу ее тем, кто в ней нуждается».

— Понятно. И что?

— Это мерзко, правда?

— Нет. Это по-человечески. И это логично. Любой человек, способный сомневаться и наделенный нравственностью, подумал бы так же. Будь я на твоем месте, я бы тоже об этом подумал. Но… что заставило тебя в конце концов отказаться?

— Не знаю. Много всего. Отвращение к тому, что мной манипулируют, заманивают как маленькую девочку, показав конфетку. И потом, фразы, которые мне вспомнились. Особенно одна. Я прочла ее в ваших бумагах на прошлой неделе.

— Какая?

— «Тело пациента — это не пробирка и не черновик».

— Мммм…

— Этот метод, каким бы многообещающим он ни был, остается экспериментальным. Его не… этично тестировать ни на богатых людях, ни на младенцах третьего пола. Поэтому я вам благодарна.

— За что?

— За урок, который вы мне преподали.

Он покачал головой и вздохнул:

— Нравственность была в тебе и прежде. Она всегда в тебе была. А в остальном ты действуешь как все умные и чувствительные люди, когда им предоставляют шанс: ты учишься сама. Уроки этики тебе преподали пациенты. Мне бы очень нужна ревизия…

— Что вы имеете в виду?

— Два блюда дня. — Молодая женщина в фартуке подошла к нашему столику и поставила на него две тарелки с кусочками мяса и макаронами под соусом.

— Спасибо! Что это?

— Ягненок. Фирменное блюдо нашего кафе.

Карма развернул салфетку и принялся резать мясо. Оно оказалось таким мягким, что поддалось без труда.

— Вчера я ездил к директору больницы. Домой.

— К нему домой?

— Да, в его служебную квартиру. Чтобы попросить возобновить финансирование отделения.

— Ясно… — сказала я, пережевывая мясо. — Mamma mia…

— Да, — улыбнулся Карма. — В первый раз я тоже так думал.

— Вы поехали обсуждать финансовые вопросы к нему на квартиру?

— Не совсем так. Я поехал его шантажировать.

Я вытаращила глаза.

— Не буду вдаваться в подробности… Я консультировал человека, очень приближенного к директору. Несколько раз. Разумеется, я никогда с ним об этом не говорил. А еще я лечу его жену. В благодарность за мой труд его жена периодически приглашает меня на чай… — Он глотнул вина, поставил стакан и посмотрел на меня. — Время от времени мне приходится проверять, не родилась ли у кого-нибудь дурная мысль «перестроить» семьдесят седьмое отделение. Я боюсь не за себя: мне становится страшно при мысли о том, что все, что нам удалось построить — Анжеле, Алине, девочкам из отделения ДПБ и мне, — кому-то однажды может показаться тем, что оно есть на самом деле, — отделением, которое оказывает услуги многим женщинам, но которое, с точки зрения руководства больницы, совсем не рентабельно.

— Да, к тому же, госпитализация пациентов без разрешения…

— Да, и это тоже…

— При чем тут супруга директора?

— Она, конечно, не знает, что я принимаю этого другого человека, очень приближенного к ее мужу. Я никогда ей об этом не говорил. Но иногда — например, вчера — я ей звоню и говорю, что зайду на чай. Она с радостью меня принимает. Я выражаю ей свою надежду на то, что это маленькое отделение, куда она время от времени приходит на консультации и куда направляет некоторых своих подруг, и впредь сможет спокойно функционировать… Разумеется, она убеждает меня, что так оно и будет, что ее муж, который занимает свою должность уже очень давно, сделает все возможное, чтобы все оставалось как есть. Конечно, она заговорила с ним об этом в тот же вечер. А на следующий день директор мне позвонил и заверил в своей поддержке.

— Понимаю. Однако, зная вас, я думаю, что вы никогда не скажете его жене… или я ошибаюсь?

— Нет. Но ему есть в чем себя упрекнуть. И он знает меня не так хорошо, как ты.

— Но… Вы не делаете ничего предосудительного.

— Конечно, делаю. Я постоянно заставляю его сомневаться. Если бы я был совершенно честен, я бы сказал ему, что, что бы ни случилось, я никогда не выдам его секрет. Тогда он мог бы закрыть отделение и выгнать меня, ничего не опасаясь!

— Вы этого не сделаете!

— Верно. Я не могу этого сделать. Верность пациенткам для меня важнее этических обязательств перед ним… Это означает, что я не вправе давать урок морали — никому! Помни об этом, когда снова займешься самоедством. Я ничем не лучше тебя. Прежде чем принять решение, я всегда обязан взвешивать все «за» и «против». И ты увидишь, что иногда решения приходится принимать, не будучи до конца уверенной в себе…

— Я буду об этом помнить, — сказала я, глядя на последний кусочек мяса в своей тарелке.

(Вздох.)

— Они часто здесь готовят ягненка?

— Каждый раз, когда клиент просит пустить его на кухню, — ответил Карма с лукавой улыбкой.

* * *

— Итак, — сказал он, поднимаясь по ступеням отделения. — Ты объяснила, почему не едешь в Женеву, но не сказала, почему хочешь остаться здесь. Ты могла бы уйти куда угодно…

Осторожно, Сэнсэй. Если ты думаешь, что я признаюсь тебе в любви…

— У меня появилось много подруг, — сказала я, толкая дверь.

— Это еще что за черт! — воскликнула Алина.

— Что случилось?

— Компьютер тупит!

В окне карты пациентки компьютер вывесил тревожное сообщение:

WARNING!!! POSSIBLE VIRAL THREAT!!!

YOUR COMPUTER IS BEING SCANNED BY COMPUTER VACCINE[69]

— Ого! Это может быть вирус…

Тут же на экране появилось другое сообщение:

VIRAL THREAT TERMINATED!

THANK YOU FOR USING COMPUTER VACCINE[70]

Экран принял свой обычный вид.

— О, нет, скорее всего, ложная тревога…

— Значит, Сесиль была права? — сказала Алина. — Вчера, перед тем как ее увезла Анжела, она загрузила антивирус и обнаружила, что мой компьютер заражен. К счастью, она удалила вирус.

— Заражен чем?

— Horney Pie. Это вирус, который сканирует все документы на компьютере, копирует все файлы, в которых содержится слово «Секретно», отправляет их по всем адресам, которые находит в адресной книге, и, чтобы еще больше тебе насолить, пишет на жестком диске всякие глупости. Сесиль сказала, что он жутко заразный, достаточно подсоединить к компьютеру обычную флешку…

Карма повернулся ко мне:

— Ты давала мне флешку, чтобы я скопировал тебе статью из ISNA. Ты перенесла эту статью на твой компьютер?

— Нет, — сказала я, осознавая всю смехотворность ситуации. — Вчера вечером я… вернула флешку региональной представительнице «WOPharma».

— С моим манифестом людей третьего пола? Ничего, это пойдет ей на пользу…

Практика

Забудь секрет, вспомни боль.

Когда практикующий врач проводит консультацию в присутствии интерна, интерн, как правило, молчит. Но в 77-м отделении «все не как у людей». Пока я ждала, что Франц попросит меня продолжить ему ассистировать, как на первой неделе, Алина немедленно перепланировала график и выделила мне время для самостоятельных консультаций. У женщин появилась возможность выбирать из двух врачей. Это длилось недолго: через три недели многие пациентки, как «старые», так и новые, стали просить, чтобы на их консультации мы присутствовали вдвоем, «дуэтом, потому что вы — отличная команда», объясняли они.

* * *

Мне нравятся консультации, когда мы работаем вдвоем. В перерыве между пациентками я задаю ему вопросы, которые накапливала первые дни. Я спрашиваю его о том, как он выполняет ту или иную процедуру, о его привычках, наваждениях, ошибках.

— Вы никогда не говорите с тучными женщинами о лишнем весе… и тем, кто курит, вы никогда не советуете бросить курить.

— Верно.

— Но мы здесь, чтобы…

— Мы здесь не для того, чтобы говорить им, что нормально, а что нет. Мы здесь для того, чтобы помогать, поддерживать. Если бы каждый раз, когда сюда заходит тучная женщина, я ей говорил: «Дорогая, вам надо бы похудеть», — это бы означало, что, по моему мнению, эта проблема для нее важнее, чем та, с которой она пришла. Я говорю о лишнем весе, только если это уместно с медицинской точки зрения — если он понизит эффективность противозачаточных таблеток или вызовет флебит. Но если у нее медная ВКС и она не просит помочь ей похудеть, по какому праву я буду ее пугать или учить? Она знает, что у нее лишний вес. Ей и без меня об этом напоминают каждый день — муж, свекровь, подруги. Когда она входит сюда, она не «женщина с лишним весом», а мадам Г. Это ее право — расставлять приоритеты, а не мое. То же самое относится и к курильщицам. В тридцать пять лет я советую им сменить таблетки или поставить ВКС…

— Если вы не убедили их раньше…

— Да… Но если я перед этим буду их запугивать — незаконно, — говоря, что они могут умереть из-за того, что курят и принимают таблетки, я прекрасно знаю, что они предпочтут бросить таблетки, а не сигареты… А что случается, когда женщина пускается во все тяжкие? Инфаркт или беременность?

* * *

Иногда пациентки тоже приходят парами. Мамы с дочками, например.

Одни приводят дочку, чтобы она получила те противозачаточные средства, которые попросила. Они входят в кабинет, потому что их девочка не хотела идти одна, но не хотят там оставаться: «Я приехала с ней, потому что она боялась, но на консультации я ей не нужна…»

Другие приходят, хотя их дочки предпочли бы, чтобы их не было, и их мягко прогоняют, но потом они возвращаются, тайком, и спрашивают, что мы сказали их дочери: «Это моя дочь, в конце концов…» — «Конечно, но вы бы хотели, чтобы мы рассказали об этой беседе вашей дочери? В конце концов, вы ее мать…»

У третьих вопросов больше, чем у их дочери, которая еще не поняла, зачем мама сюда ее притащила: «Она меня бьет, потому что я встречаюсь все время с одним и тем же парнем, и она уверена, что я занимаюсь с ним любовью, но она ошибается, я Артура очень люблю, он симпатичный, но не до такой степени, и к тому же он еще об этом не знает, но я уверена, что он гей…»

Четвертые уже перешли тот возрастной рубеж, когда можно говорить о контрацепции или даже о лечении в период менопаузы, и никогда и не думали обращаться к врачу по такому вопросу, но их привела дочь, потому что у них «шарик в груди, но я сразу вас предупреждаю, я пришла, чтобы успокоить дочь и не собираюсь обследоваться». Мы успокаиваем дочь («Позвольте, мы обсудим это с вашей матерью?») и болтаем с мамой…

Есть матери, которые приходят с десятилетними дочками, сами сдают мазок или просят установить им спираль и не думают о том, чтобы оставить ребенка в зале ожидания. Мы проводим процедуру и объясняем каждый свой шаг и матери, и дочери. «Это хорошо, — говорит мать, лежа на гинекологическом кресле. — Когда это случится с ней, она уже будет готова».

Школьные подружки, которые приходят вместе, одна хочет таблетку, а другая либо уже таблетки принимает и пришла, чтобы задать другие вопросы, либо не принимает, но никогда бы не решилась прийти одна.

* * *

Сестры.

Старшая, которую младшая, совсем ненамного, но еще несовершеннолетняя, попросила прийти, чтобы записаться на ДПБ.

Младшая, активная и заботливая, вталкивает старшую сестру в кабинет, садится и решительно заявляет: «Мы отсюда не уйдем, пока ты им все не расскажешь».

Сестры-близняшки, которым уже за тридцать. Марианна, замужем, двое детей, и Марион, не замужем. Их Карма лечит с тех пор, как они были подростками. Они заходят вместе, смеются и сообщают, что приходят на мазок всегда вместе, чтобы рассказать обо всех своих проблемах и ничего не забыть. Затем, через пять минут веселой болтовни и смеха, Марианна возвращается в зал ожидания. Оставшись одна, Марион становится серьезной и объясняет, что не хотела говорить при сестре, но, скорее всего, у нее инфекция, передаваемая половым путем: «Я не хочу, чтобы она об этом знала, потому что, понимаете, я хочу сказать это вам, несколько лет назад я начала заниматься проституцией, но Марианна думает, что два года назад я с этим завязала…» Исстрадавшаяся Марион держится достойно, выходит из кабинета и садится в зале ожидания, а Марианна заходит к нам и через полминуты, обливаясь слезами, признается, что ей стыдно, как никогда, ей бы очень хотелось поговорить об этом с сестрой, единственным человеком, с которым она могла говорить, раньше, но это невозможно, она может сказать ей все, только не это: «Но я должна кому-то сказать, поэтому и говорю вам, мой муж без работы уже полгода, это очень тяжело, а поскольку я (горький смешок) еще ничего, несмотря на две беременности, я собираюсь работать в Бреннсе по выходным два раза в месяц (стон) как хостесс… то есть буду сопровождать директоров предприятий на ужины и иногда… оставаться с ними на ночь, потому что (рыдания) этим можно прилично зарабатывать, но мне стыдно, так стыдно, если бы вы только знали, и единственная, с кем я могла бы об этом поговорить… потому что она бы меня поняла, не хочу вам говорить почему, она моя сестра, но об этом я не могу ей сказать (водопад)». Я смотрю на Карму и понимаю, что он тоже не знает, что нам делать, но одно мы знаем точно — мы не можем раскрыть сестрам их секреты… Даже если это облегчит их страдания. Я прикусываю губу до крови и вижу, что Карма встает и молча выходит из кабинета. Через несколько секунд в кабинет влетает Марион и бросается обнимать Марианну, и, пока сестры, обнявшись, обливаются горючими слезами, Карма зовет меня в коридор и закрывает дверь. Он садится на стул в коридоре, указывает мне на другой стул, и мы сидим рядом, скрестив руки, молча, и во взгляде Алины сквозят замешательство и уважение. Через четверть часа, сжимая в руках платки, тесно прижавшись друг к другу, как сиамские близнецы, сестры выходят из кабинета, прощаются с нами — одна просто улыбается, другая беззвучно произносит «спасибо» — и скрываются за стеклянной дверью.

— Что вы ей сказали? — спросила я, схватив Карму под руку и затащив его в кабинет.

— Ничего. Ни слова. Я просто вошел в зал ожидания, посмотрел на нее, она посмотрела на меня, поняла, что ее сестре плохо, вскочила и помчалась к ней.

— Но… почему вы к ней пошли?

— Ну, я поступил, повинуясь импульсу, но пока Марианна говорила, я подумал: у них дома, как у одной, так и у второй, они будут не на нейтральной территории, и в другом месте они наедине, возможно, не окажутся. Они вместе выйдут из клиники, но в толпе не смогут об этом поговорить. Конечно, они рассказали нам об этом по отдельности, в тайне друг от друга. Но пришли они вместе. Наверное, это что-то да значит. Да, хотя они в этом и не признались, но пришли сюда вместе, в надежде найти здесь хотя бы минуту уединения, которую не найдут больше нигде. Было бы очень глупо не помочь им этим воспользоваться.

— Но разве это не значит оказать на них давление тогда, когда они особенно уязвимы?

— Возможно. Не знаю. Но если уж нам было больно смотреть, как они страдают, можно представить, насколько невыносимым было это молчание для них самих. Возможно, я совершил ошибку, но смотреть на их страдания и ничего не делать показалось мне…

— Жестоким?

— Правда? Ты тоже так думаешь?

* * *

Парочки.

Супруга, которая со всеми подробностями описывает свои выделения, кровотечения, зуд, боли, перед, во время или после проникновения («Особенно когда он входит сзади, да, я знаю, ему так больше нравится, к тому же он грузный, и, когда он на мне, уже через две минуты у меня начинают болеть бедра, поэтому я тоже предпочитаю на четвереньках, я знаю, что это долго не продлится, через две минуты он кончит, но, сколько бы я ни говорила, чтобы он был аккуратнее, он меня не слышит, трясет меня как сливовое дерево, видимо, если мужикам что-то надо, им становится наплевать на всех остальных, но у кого потом весь день все болит, а? Я у вас спрашиваю!»). А супруг в это время сидит на соседнем кресле и с каждой новой интимной подробностью сжимается все больше в тщетной надежде исчезнуть в глубине кресла. Навсегда.

Молодые парочки, которые приходят, держась за руки, смотрят на нас сияющими глазами и говорят, что хотят сделать ребенка.

* * *

Мужья, которые служат переводчиками своим женам-иностранкам.

* * *

Мужчины и женщины, не состоящие в паре. Одна женщина с помощью гротескных анекдотов и ругательств описывала свои любовные отношения за последние три года, одно за другим (и одно проблематичнее другого), периодически поворачиваясь к мужчине, который пришел с ней, и спрашивая у него: «Помнишь, да? Помнишь?», — и он, возведя глаза к небу, каждый раз отвечал: «О-ля-ля, вот это был мерзавец так мерзавец!»

* * *

Однажды пришла пара лесбиянок. Они пришли сдать мазок и очень удивились, узнав, что врачей двое (когда Алина сказала им об этом по телефону, они не поняли). Войдя, они сразу меня предупредили: все женщины-врачи, к которым они ходили раньше, в их глазах некомпетентны, а мужчин они сторонятся как чумы, кроме Кармы, который никогда не смотрел на них свысока и не делал неуместных намеков. Одна бы хотела, чтобы Карма взял у нее мазок, другая попросила сделать это меня. Когда я предложила «своей» выйти поболтать в коридор, пока Карма будет осматривать ее подругу, она ответила: «Нет, я лучше останусь», и я поняла, что она хочет следить за каждым жестом мужчины, который прикасается к ее подруге. Когда затем Карма предложил ее подруге выйти, она тоже отказалась и внимательно следила за моими действиями… мне показалось, даже еще внимательнее…

* * *

Время от времени приходят мужчины, одни.

— С тех пор как ты здесь, им предлагают двух врачей на выбор, но они всегда выбирают Франца, — сказали мне Анжела и Алина. — Они знают, что это женское отделение, и стесняются приходить к врачу-женщине.

— Понимаю, но… зачем они вообще сюда приходят?

— О, об этом нужно Франца спросить.

— Он мне не скажет, он очень скрытный во всем, что касается пациентов.

— Все равно спроси, он, по крайней мере, скажет, почему он их принимает.

Я спросила.

— Потому что для мужчин то, что происходит в их теле, еще более загадочно и волнительно, чем для женщин.

— Тогда, — шутливо ответила я, — нужно написать книгу «Мужское тело»…

— Да, — очень серьезно ответил он. — Я уже очень давно об этом думаю. Но у меня никогда не было на это времени. Нельзя успеть все.

* * *

Однажды Карма пошел за пациенткой в зал ожидания и сквозь стеклянную входную дверь увидел женщину, которая поднималась по лестнице. Он сунул мне карту в руки, сказал: «Займись ей сама», поспешил навстречу новой пациентке и своими широкими плечами заслонил дверной проем — я поняла, что это для того, чтобы она не смогла заглянуть внутрь. Я поспешила за пациенткой в зал ожидания и закрылась с ней в кабинете. Когда я вышла, чтобы проводить ее, Алина подняла трубку и сказала: «Путь свободен». Карма вышел из кабинета Анжелы с женщиной, которую перехватил на входе, проводил ее в кабинет консультаций и дал мне знак следовать за ним.

Там женщина выдала нам свою версию («Доктор Карма в курсе, но я предпочитаю сама обо всем вам рассказать») того, что рассказала мне предыдущая пациентка: несколько недель назад она узнала, что ее мужчина много лет изменяет ей с другой («Она на два года старше меня. Он даже не смог найти кого помоложе!»), которой он сделал двоих детей («Мне он сделал троих»), которой он оплачивает аренду квартиры и машину («Мне он оплачивал все, иначе и быть не могло! Все-таки я была первой! Но этот мерзавец никогда не предлагал мне пойти на курсы вождения!») и с которой он проводит неделю в июле под предлогом стажировки («С нами он проводит неделю на Новый год, он понимает, что иначе я начну что-то подозревать, но мне интересно, что он рассказывал ей, этой бабе»). Узнав обо всем (однажды ночью у нее была бессонница, и она услышала, как он говорит во сне), она заставила его порвать с той женщиной. (Другая женщина рассказала мне, что узнала обо всем при таких же обстоятельствах: он так громко говорил во сне, что она проснулась.) Но две недели назад этот тип исчез, и каждая из женщин думает, что он ушел к другой. «Я хотела убить их обоих, — брызгала слюной наша пациентка, почти слово в слово повторяя то, что мне несколько минут назад рассказала другая фурия, — но я понятия не имею, где живет эта шлюха». (Другая назвала ее так же.)

* * *

— После того как я по вашей просьбе провела два семинара, мне стало казаться, что у меня шизофрения.

— Расскажи…

— Первая группа, студенты, приехавшие в больницу, — они все идеалисты, энтузиасты, полны усердия и уважения к пациентам. Мысль о грубом обращении с людьми им невыносима, напротив, они хотят их защищать, окружать заботой и ограждать от больничного насилия. Они хотят изменить мир и — как девочки, так и мальчики — надеются, что у них это получится. Понимаете?

— Отлично понимаю!

— Вторая группа — студенты, которые скоро будут защищать диссертацию и которые сейчас на замене. Я обратилась к ним, исходя из того, что мы с ними почти ровесники и у них должен быть примерно такой же взгляд на вещи, что и у меня. Я начала свою презентацию, посмотрев девушкам в глаза и сказав: «Наверное, все мы согласимся с тем, что метод контрацепции выбирает женщина, а не врач…», и при этих словах все, начиная с девушек, подпрыгнули и воскликнули: «Что? Этого еще не хватало! А если они курят? Если трахаются с кем попало? Не надо им ничего говорить? Вы что, больная? Если им не говорить, что делать, они все умрут!» Они были в ярости. И все они, юноши и девушки, жаловались, что пациенты обоих полов тупые, не слушают их, не хотят следовать их рекомендациям. Они занимаются практикой всего несколько месяцев, а уже успели стать озлобленными, агрессивными, разочарованными!

— Да…

— Уходя от этой второй группы, я подумала: «Как это возможно? Они всего на четыре года старше первой группы. Четыре года назад они наверняка были такими же. Что с ними случилось за это время? Почему они так изменились?»

— Мммм… И у тебя есть ответ?

— Увы, есть! У меня были такие же чувства и иллюзии, как у первой группы, я очень хорошо это помню. А потом я пришла в УГЦ, прошла специализацию. Я видела пациентов только через их органы. Я видела профессоров-параноиков, которые пугали нас своими догмами; одержимых фобиями, которые заражали нас страхом суда; великих извращенцев, которые делали все, чтобы вызвать в нас чувство вины. Как и все мои приятели, я начала видеть врагов повсюду, начиная с каждого пациента, который ко мне обращался. Чтобы защититься, я оделась в броню. В первой группе они легкие и свободные. Во второй они уже в броне. Как можно этого избежать?

— Ну, от дурного влияния ты их не защитишь, но ты по меньшей мере можешь предложить им другой выход, кроме цинизма или фобии. Ты можешь дать им другой образец поведения, чем тот, который пытаются вбить им в головы. Ты можешь стать образцом для тех, кто ищет другие ориентиры и помочь им сделать то, что ты сделала здесь: снова стать собой. Ты не сможешь помочь всему миру, но для тех, кто в этом нуждается, встреча с тобой станет определяющим моментом в жизни.

* * *

Несколько раз по вечерам на той же неделе после ужина с друзьями я возвращалась в отделение, чтобы поработать за компьютером Алины, потому что мой сломался. Однажды в кабинете консультации я увидела Карму. Он сидел перед открытым ноутбуком, вставив в уши наушники, откинувшись на спинку кресла и положив ноги на стол.

— У меня дежурство, — объяснил он. — Я пользуюсь этим, чтобы посмотреть или пересмотреть фильмы, которые мне нравятся.

— А не лучше ли посмотреть их у себя дома?

— Нет. Оказавшись на диване, я засыпаю через пять минут. И если меня вдруг вызовут, я буду не только сонным, но и в плохом настроении, потому что я даже не смог посмотреть фильм! Поэтому мне лучше здесь. А ты что тут делаешь?

— Я пришла поработать, мне нужно кое-что написать…

— Еще один отчет для фармацевтической индустрии?

— Нет, с этим покончено, это…

— Кстати, коварная Матильда оплатила тебе ту работу, что ты тогда сделала?

— Ага. Но я вернула ей чек по почте. Что вы смотрите?

— «Красную бороду» Куросавы. Смотрела?

— Нет.

— Думаю, тебе понравится. Это история молодого японского врача, который в начале XIX века вместо престижной клиники, где планировал работать, был переведен в диспансер для бедных. Там он знакомится с суровым врачом по прозвищу Красная борода, который относится к нему очень пренебрежительно.

— Вы смеетесь надо мной?

— Вовсе нет. Я дам тебе его посмотреть, и ты сама все увидишь.

Через два часа, когда я уходила из клиники, он дал мне DVD. Фильм

длился почти три часа, но я посмотрела его целиком за одну ночь.

— Что ты об этом думаешь? — спросил он, когда я возвращала ему диск.

— По-моему, слишком мелодраматично. Зато очень красиво… Больше всего мне понравилась сцена… ближе к концу… когда родители маленького вора отравились сами и отравили своих детей…

— Ах, да…

— Как маленький вор оказался между жизнью и смертью и женщины из диспансера, которые к нему очень привязались, всю ночь кричали, чтобы удержать его душу среди живых. Меня это очень… тронуло.

— Мммм… — промычал он, ощупывая бороду, и мне показалось, что его глаза заблестели.

На следующий вечер я снова увидела его в кабинете, с наушниками в ушах.

— Ты опять пришла работать?

— Ага. Что вы смотрите?

— «Принцессу-невесту»[71]. Смотрела?

— Шутите? Я его сто раз смотрела с отцом.

— Правда?

— Я знаю его наизусть! Меня зовут Иниго Монтойя! Ты убил моего отца! Приготовься умереть!.. Я не ответила на последнее письмо отца, а тут подумала, что нужно ему написать.

(Он приподнял бровь.)

— Вы снова разговариваете?

— Мы… возобновили контакт. По почте, несколько недель назад. В ближайшие дни он заедет в Турман.

— Вы встретитесь?

— Думаю, да…

— Сколько уже времени…

— Почти пять лет.

Он покачал головой и указал на экран компьютера:

— Хочешь, я дам тебе сегодня DVD с «Принцессой-невестой»?

Я нерешительно подошла к нему:

— Вы сейчас где?

— В самом начале. Принцесса потеряла Уэсли, любовь своей жизни, и отказывается выходить замуж за принца, которого не любит.

— Можно я посмотрю с вами? Пять минут…

— Как пожелаешь…

* * *

— Все эти секреты, которые нам доверяют, — это не слишком тяжкое бремя?

— Это тяжкое бремя только для тех, кто ими делится… Это их секреты, а не наши. Ты научишься слушать их как истории, а не как осязаемую реальность.

— Как это, «истории»?

— У тебя нет никакой возможности проверить, правда это или ложь. Если это секрет, то этого не знает никто, по определению. Однако он может быть и правдой, и ложью. И это неважно. Важна эмоция, которая сопровождает этот секрет. Так что не обязательно помнить его всю жизнь! Я, например, очень быстро забываю почти все секреты…

— Если вы их забываете… как вы можете использовать их позднее?

— Ты не имеешь права их использовать ни под каким предлогом; ни в пользу, ни во вред человеку, доверившему тебе секрет. Ты — целитель, а не банкир, у которого делают вклад и который начисляет проценты. Секрет — это символ, а не инструмент. Пользоваться им — значит стать манипулятором или подвергнуться манипуляции. Допустим, мадам Смит признается тебе, что другая твоя пациентка, мадам Джонс, — любовница ее мужа. Для чего она это делает? Просто чтобы выговориться или тем самым она пытается замарать мадам Джонс в твоих глазах и наказать ее через тебя? Ты этого не знаешь. Как бы то ни было, ты не станешь спрашивать мадам Джонс, когда ее увидишь, действительно ли она является любовницей мсье Смита. Аналогично, если мадам Джонс сама признается тебе в том, что является любовницей мсье Смита. Она не просит тебя использовать ее секрет, она просит тебя ее выслушать. Секрет, который тебе доверяют, тебе не принадлежит и не дает тебе — впрочем, как и твой статус врача — никакого права, в том числе и морального, на человека, который тебе его доверил. Использовать его или просто упомянуть в ее присутствии: «Я знаю, что вы сделали…» — это злоупотребление знанием, следовательно, злоупотребление властью. Самое простое средство не злоупотреблять этим знанием — забыть. Видишь ли, многие женщины доверяют нам свои секреты в тот момент, когда они особенно уязвимы, но ты увидишь, что они совсем не хотят, чтобы в дальнейшем к этому возвращались. Они очень благодарны нам за то, что мы забываем их секрет сразу после того, как они нам его доверили. Им нужно, чтобы их выслушали сейчас. Если женщина признается тебе, что изменила мужу, то совсем не для того, чтобы ты отпустила ей грехи — ты ведь не великая жрица и не магистр совести, — а скорее всего, для того, чтобы объяснить тебе, почему ей не нужна беременность, которую она хочет прервать. Может быть, она хочет прочесть в твоих глазах подтверждение того, что она не «монстр», желающий убить своего ребенка, а обычный человек. То, в чем она тебе признается, ты не обязана держать в голове, а уж тем более вносить в список ее грехов, поскольку — еще раз — ты здесь не для того, чтобы ее судить. Поэтому тебе не обязательно помнить ее секрет. Тебе достаточно помнить о том, что однажды эта женщина открыла тебе секрет, который ее мучил.

* * *

На следующий день в кабинет вошла женщина тридцати трех лет (она сразу нам об этом сказала) и попросила извлечь спираль.

— Вы хотите забеременеть или поменять метод контрацепции?

— Мне не нужно предохраняться, я только что развелась и больше не хочу, чтобы в моей матке торчала эта штуковина.

— Ага, — сказал он шутливо, — вы полагаете, что у вас больше никогда не будет сексуальных отношений.

— Я этого не говорила! Но сейчас в моей жизни никого нет.

— Понимаю. Но вы можете кого-нибудь встретить. Сегодня, завтра, послезавтра.

— Может быть, но я не тороплюсь найти мужчину, и поскольку это муж заставил меня установить спираль, потому что не хотел от меня детей, теперь мне не терпится от нее избавиться, чтобы больше ничто о нем не напоминало. Понимаете?

— Я вас прекрасно понимаю. А что, если мы извлечем эту спираль и установим вам другую, которая не будет иметь к вашему бывшему мужу никакого отношения? Вы не думаете, что так вам будет спокойнее?

— Нет, нет, нет! Если мне однажды понадобится контрацепция, я сразу к вам приду. Уберите эту штуковину, пожалуйста.

* * *

— Почему вы так настаивали, чтобы она оставила спираль?

— Потому что я боюсь, что с ней что-нибудь случится.

— Что с ней может случиться?

— Думаешь, ничего? Да, невозможно знать наверняка, что творится в голове у женщин, можно только догадываться, правда? Ей тридцать три года, она яркая личность, детей у нее нет, поэтому я бы удивился, если бы она решила провести всю оставшуюся жизнь в одиночестве и никогда ни с кем не встречаться. Любовь может нагрянуть внезапно. Однажды ко мне приходила женщина, постарше этой, которая тоже попросила извлечь спираль. Она только что выгнала своего партнера. Я пытался убедить ее оставить (ВКС, а не партнера, такого бы я себе не позволил!). Ей было сорок пять, и она жила с этим мужчиной три года, рожать детей больше не собиралась и поэтому могла бы проходить с этим ВКС до наступления менопаузы. Какой смысл извлекать спираль, через три месяца снова прийти и попросить установить новую, а в промежутке подвергать себя риску? Она сказала: «Хорошо, сегодня у меня месячные, и я буду стесняться, но через две недели я приду, и вы ее извлечете». Через две недели она пришла и сказала Алине: «Передайте доктору, что я правильно сделала, что послушала его и оставила спираль. Через три дня после моего визита к вам у меня начались отношения с соседом по лестничной площадке».

Родня

Постепенно я перестала ходить на обед в интернатуру и стала есть внизу, в отделении ДПБ, вместе с Анжелой, Аишей, Сильвиэн или Ириной. Каждая постепенно рассказывала мне о своей жизни. Не расспрашивая о моей. Правда, рассказывать мне было особенно нечего. Ни семьи, ни родителей, ни ребенка, ни мужа. Лишь несколько друзей, с которыми я время от времени встречаюсь, чтобы не выглядеть одиноко среди пар или чтобы избавиться от мужчины, который мне либо не нравится, либо показывает, что я слишком умна для него. Постепенно вся моя жизнь свелась к 77-му отделению. И как ни странно, меня это радовало все больше. Мне нравилось здесь находиться. Здесь было уютнее, чем в квартире, поэтому я принесла сюда свой ноутбук (Сесиль его починила) и по вечерам, поужинав у Коринны, подключалась к больничной сети в кабинете консультаций или, если Карма его уже занял, в кабинете Анжелы.

Однажды вечером оба кабинета оказались заняты.

— Хорошо, что ты здесь, — сказала Анжела — Мне надо поговорить с тобой о пациентке, которая попросилась к тебе на прием, и я назначила ей консультацию на утро пятницы.

— Хорошо…

— Это Манон.

— Манон?

— Дочь Алины.

— А… Я слышала, однажды Алина о ней говорила, но я не знала, что ее зовут Манон. Сколько ей лет?

— Завтра исполняется двадцать. Ровно наполовину меньше, чем ее матери.

— Алине сорок лет? Ей не дашь…

— Она отлично выглядит, правда? Я все время ей об этом твержу, но ты ее знаешь… Итак, много о Манон я тебе рассказать не могу, но она просила меня передать тебе сообщение.

— Да?

— Она хочет быть уверена в том, что ты не расскажешь о ней ни ее матери, ни отцу.

— Конечно. — Я пожала плечами. — Тем более что ее отца я вообще не знаю.

Анжела наклонила голову набок:

— Так я и думала… — Она опустила глаза, собрала бумаги на столе и едва заметно улыбнулась. — Я сказала ей, что ты умеешь хранить секреты, но она все равно хотела, чтобы я с тобой поговорила.

— Понимаю. Во сколько она придет?

— В восемь, — с озабоченным видом ответила она. — Это не слишком рано?

— В восемь? Но Алина приезжает не раньше половины девятого.

— Вот именно.

— Хорошо. No problemo.

В пятницу, в восемь утра, я подошла к больнице. Около лестницы стояла молодая девушка. Она затушила сигарету и протянула мне руку:

— Вы… доктор Джинн?

— Да, — ответила я и улыбнулась своему новому титулу.

— Я Манон, дочь Алины.

У нее были те же глаза и тот же волевой рот, что и у матери, но на этом сходство заканчивалось. Ее внешность была настолько же строгой и изысканной, насколько странной была внешность ее матери. Передо мной стояла высокая очаровательная девушка, которая выглядела старше своих лет из-за прически каре, брючного костюма и макияжа. Я не заметила на ней ни татуировок, ни пирсинга, ни украшений.

— Да, — сказала она, заметив мой взгляд, — когда нас с мамой видят вместе, меня принимают за ее старшую сестру! Меня это раздражает.

Однако внешний вид — это одно, а речь — совсем другое. В течение получаса Манон рассказывала мне обо всем, что волнует людей ее возраста: соперничество и ревность девушек, психология мальчишек, сексуальность и болезни, передающиеся половым путем, и контрацепция. Что до ее профессионального будущего, то тут ей приходилось обороняться, чтобы защититься от родителей. Особенно от отца, который, по ее словам, был лучшим отцом на свете. Чтобы я лучше ее поняла, она привела в пример свои детские воспоминания, показывая, как сильно ей повезло. Однако я знала, что ее что-то тревожит. Всегда очень трудно понять, что творится в голове женщины, но я тоже единственная дочка любящего отца, и я отлично ее понимала, когда она рассказывала о своем отце как об образце, от которого она старается оторваться. Она описывала его как «великана, который тает, стоит мне сказать целую, папочка», и который «всегда очень волнуется, если вечером меня нет дома, и просит после полуночи присылать ему сообщение о том, где я и что делаю».

Она постучала ладонью по столу.

— Но я не такая, как большинство моих подруг! Я не сплю со всеми подряд, я еще ни разу не занималась любовью, мне не хочется, меня не соблазняет ни один парень. Поэтому он и решил, что я навсегда останусь маленькой девочкой. Но я хотела его предупредить, я пыталась ему сказать, что однажды домой не вернусь и что в два часа ночи у меня могут быть занятия поинтереснее, чем писать ему сообщение. Кроме того, придя домой, я должна зайти к маме, если она дома, и пожелать ей спокойной ночи, потому что, если я не приду и не обниму ее, она плохо спит, по ее словам.

— Ваши родители не живут вместе?

— Живут, но мы обитаем в другом конце города, у папы рядом с работой маленькая студия, так что иногда по вечерам он остается там работать, и мама уходит к нему, и иногда он домой не возвращается. Короче, они сами разберутся, они большие и делают что хотят.

— Мммм… Понимаю.

Я понимаю ее настолько хорошо, что чувствую себя дурой из дур.

— Папа такой понятливый со всеми вокруг, на работе, а когда дело касается меня, он вообще ничего не понимает.

— Он не отпускает вас гулять? Следит за вами?

— Это было бы ему неинтересно! И вообще это не в его стиле. Да и мама бы ему не позволила.

— Хорошо… Что я могу для вас сделать? — сказала я, чтобы заполнить первую паузу… за полчаса консультации.

— Ну, я пришла просто поговорить. Мои родители только и делают, что говорят, а я и слова не могу вставить, а когда задают мне вопрос, мне приходится отвечать немедленно, даже если мне нечего сказать. Анжела посоветовала прийти к вам. С ней я об этом говорить не могу, она слишком близка с моей мамой, у меня было бы впечатление, что я разговариваю с тетей, понимаете?

— Понимаю…

— Она правильно сделала, что посоветовала прийти к вам, мне стало гораздо легче, это правда, вы очень симпатичная, очень забавная. А еще вы очень красивая и женственная, на вас приятно смотреть! Мне надоело, что девчонки называют меня чопорной дамой, потому что я предпочитаю одеваться прилично, а не абы как, и потому что хожу, высоко подняв голову, а не глядя в пол.

— Хорошо, я была очень рада вас выслушать. Приходите когда хотите…

— О, вы очень скоро меня снова увидите! Я решила установить спираль.

— Правда?

— Да. Тогда, если я однажды решу заняться любовью, с презервативами или без, я буду защищена. Как говорит мой отец, любовь может нагрянуть внезапно.

Она не должна была заметить, что после этой фразы, которая подтвердила мои подозрения, я остолбенела, а она легко вскочила, протянула мне руку, открыла дверь, высунула голову, чтобы удостовериться, что коридор пуст, и походкой знатной дамы исчезла за стеклянной дверью.

Ошеломленная, я вышла из кабинета и встала посреди коридора. Через пятнадцать секунд из-за регистрационной стойки вынырнули головы Алины и Кармы.

Кретины. Идиоты. Болваны. Дураки.

Я сделала вид, будто ничего не произошло, подошла к ним и небрежно сказала:

— Ах, вы здесь? Как у вас дела?

— У меня красивая дочка, правда? — спросила Алина.

— Ах, это твоя дочь? — сказала я, делая вид, что разглядываю список консультаций.

— Да, и моя тоже, — пробормотал Карма.

— Ясно. Значит, вы переспали по меньшей мере один раз. Хорошо.

Они затаили дыхание, потом расхохотались.

— Но я поспешу забыть эту конфиденциальную информацию… Уважение к личному… Объективность целителя, и все такое. Для нее будет лучше, если я забуду.

— Ты злишься, что тебе ничего не сказали.

— Но вы не должны были мне ничего говорить, — сказала я самым холодным тоном, на какой была способна. — Это ваша личная жизнь, а не моя.

— Она говорила о нас гадости? — спросили они одновременно.

— Раз вы ее так хорошо знаете, спросите у нее…

— Но это все же моя дочь! — воскликнула Алина.

— И моя! — добавил Карма.

— Возможно, — с сомнением сказала я, — но я свидетельства о рождении не видела и поэтому не могу быть уверена до конца. Зато я уверена в том, что, если она входит в мой кабинет, чтобы поговорить со мной, значит, она — моя пациентка…

* * *

Эти четыре мерзавца (Анжела, Манон, Алина и Карма, все заодно) ввергли меня в невыносимое состояние. Весь день я думала о Daddy, о детстве, фильмах, поездках в Англию, о радостных часах, проведенных в торговом доме «Харродс», куда я всегда с удовольствием возвращалась, о том, как я, закрыв глаза ладошками, ходила в музей Мадам Тюссо, а ему хотелось спуститься в подвал, в Комнату ужасов, об историях, которые он мне читал на ночь. Черт! Черт! Черт!

В полдень я не выдержала и достала мобильный. Он прилетел во Францию накануне. В своем письме он указал номер мобильного. Я сохранила его под клавишей быстрого набора, *2, подумав, что в любом случае звонить не стану, буду ждать, пока он сам позвонит, он достаточно меня мучил, если хочет меня увидеть, то пусть меня заслужит… Но вот я не выдержала, закрыла глаза, набрала номер, я не хотела слышать его голос, поэтому держала телефон далеко, и, когда услышала тихий гудок, предлагавший оставить голосовое сообщение, быстро пробормотала: «Я поклялась, что не буду тебе звонить, но, видишь, я всего лишь девчонка, которая не знает, чего хочет, я знаю только… что мне тебя не хватало, очень сильно не хватало, я хочу тебя увидеть, позвони или приезжай ко мне, сегодня вечером или завтра… или через две недели… мне все равно, но приезжай!» Задыхаясь и покрывшись пунцовой краской, я отключила связь и поспешила в зал ожидания, чтобы утопить свои эмоции в эмоциях следующей пациентки.

* * *

Вечер. Ни звонка, ни голосового сообщения, ни письма. Одолеваемая мрачными мыслями, я поехала домой. В машине я орала во все горло, проклиная свою слабость: «Ты и правда думаешь, как мужик!» Черт, да! Я такая же баба, как и все остальные, не смогла удержаться и бросилась звонить своему Daddy сразу после того, как какая-то девчонка рассказала мне о своем папочке.

Я вошла в квартиру, захлопнула дверь, бросила все вещи на пол и взревела еще раз. Проклятие! Как противно чувствовать себя дурой! Залезла в холодильник, взяла пиво, открыла его о край стола, и в тот момент, когда собиралась выпить за свое здоровье, раздался звонок домофона.

Звонок повторился. Я стояла не шевелясь.

Позвонили еще, и тогда я подумала, что нужно что-то делать, не могу я вот так пригласить его и не впускать, поэтому я нажала на кнопку, открыла дверь и завертелась как сумасшедшая, на пороге, с бутылкой пива в руках, неспособная ни поставить его, ни выпить. Не знаю, сколько времени я вертелась и кружилась на одном месте, но у меня было ощущение, что уже через несколько секунд в дверь постучали, я, не раздумывая, ее открыла, — и, увидев его, разинула рот, выронила бутылку и не успела подумать: Черт, как он уже протянул руку и поймал пиво на лету, а когда выпрямился с этой улыбкой, перед которой я никогда не могла устоять, я подумала: Браво, барышня, ты только и умеешь что ошибаться, ты нажала не на кнопку *2, а на кнопку *1, я же говорила тебе, что его номер нужно удалить, что однажды ты перепутаешь, — и едва я успела пробормотать его имя, как через секунду затащила его в квартиру, бросилась на него, обняла, стала кусать его губы: о, Жоэль, мне так жаль, что я так с тобой говорила, я ошиблась, если бы ты знал, как я злюсь на себя, я знаю, что это плохо… но иногда это хорошо, понимаешь, сегодня вечером я ошиблась, если бы ты только знал, как я счастлива…

Вздохи

Жоэль Жоэль Жоэль Жоэль,

Я так хотела тебя увидеть,

Да.

Это ты виноват!

Да, да, да,

ведь мы…

ведь ты…

Я…

Тебе только нужно

наслаждение этой ночью,

ты мне это давал,

все время

проводили вместе,

пока я не…

Да.

ты хороший ты хороший ты хороший ты меня поглощаешь ты меня наполняешь ты меня пффф……….

Я буду тебя беречь, не уходи,

не уходи, пожалуйста.

Не двигайся.

Да,

Вот так.

Это ты виноват.

Я знаю, я несу чушь.

Если женщины начинают нести чушь, в этом виноваты мужчины…

Что?

Раньше я так не говорила?

Раньше чего?

А… раньше, пока ты не ушел… То есть… я заставила тебя уйти. Не оставила другого выхода, кроме как уйти. Ты должен был влепить мне затрещину. Это было единственное, что нужно было сделать.

Да. Знаю. Это было последнее, что нужно было сделать. Это неразрешимо.

Да. Знаю. Это моя ошибка…

Но это твоя ошибка. Мужчины виноваты в том, что женщины теряют голову. Вот.

Нет. Спорить с этим не надо.

Единственный уместный ответ — «Да, дорогая».

Вот. Молодец.

Обними меня.

Поговори со мной.

Нет, спать тебе не разрешается.

Что, три часа ночи? Всего?

Думаешь, я все это время ждала, что ты вернешься, возьмешь меня, что ты меня пффф… чтобы позволить тебе заснуть в три часа ночи?

Мне нравится, когда ты смеешься.

Я люблю тебя.

* * *

— Не знаю, что на меня нашло.

— До сих пор не знаешь?

— Нет. А ты знаешь?

— Нет…

— Ты же психолог. Так ведь? Или ты успел сменить профессию?

— Нет…

— Итак?

— Итак, ты не моя пациентка, и даже если бы ею была, я бы не смог влезть в твою голову.

— Нет, я бы и сама предпочла, чтобы ты был мммммм… здесь. Потому что у меня в голове, уф…

— Ты страдала. Не знаю, из-за чего, но ты страдала.

— Да.

— А когда человек страдает…

— Он обвиняет в этом того, кто рядом.

— Да.

— Знаешь, я больше не страдаю.

— Нет?

— Нет. Я боялась оказаться там, где мне не место, а все оказалось наоборот. Мне там хорошо. Я на своем месте. И больше никто не зовет меня «Этвуд!» Теперь я… Джинн.

— Жанни…

— Ты засыпаешь?

— Да…

— Спи, любовь моя. Но не двигайся.

— Жанни…

— Да?

— Я не надел презерватив…

— Оооооооо… я заметила. То есть… почувствовала. Я все помню, знаешь ли, все-таки не так уж много времени прошло… То есть много! Слишком много. Но я бы все равно не отпустила тебя, чтобы купить…Пустая трата времени… Да, я знаю, что несу чушь… Это неважно…

— Дело не в этом… Разве так не было бы благоразумнее?

— Почему? Ты что, переспал со всеми девчонками в городе, у которых есть лобковые вши, после того как я тебя по глупости выгнала?

— Нет, но… ты все еще пьешь таблетки?

— Упс!

— Я не хочу, чтобы я…

— Не двигайся.

— Ты уверена?

— Уверена. Сегодня суббота, все аптеки открыты. Не двигайся.

— Но…

— Никаких «но». Это я врач, а не ты.

— Разве не надо принять ее сразу же?

— В течение семидесяти двух часов. А можно и через пять дней. Нет никакой необходимости вставать, не двигайся до понедельника. По меньшей мере.

— Ты не боишься?

— Нет.

— Ты всегда боялась забеременеть… раньше.

— Правда?

— Да. Забыла?

— Да. Я забыла многое из того, что было раньше…

— Ты никогда ничего не забывала.

— Знаю. Но когда я начала там работать, я поняла, как это утомительно — помнить все. Забыть — вот это хорошо. Ошибиться — хорошо. Не знать — тоже хорошо. У человека есть право забыть. Есть время, чтобы забыть. А сейчас… я вся горю, но ничего, у меня есть мой пожарный. Не двигайся!

— Хорошо. Значит, ты не полностью изменилась.

— Нет?

— Нет. Ты все так же любишь командовать.

— Вовсе нет… Я послушная, мягкая, пассивная, открытая, женственная… а что? Ты не заметил?

— Нет, ты же знаешь. Я спал.

— Вот как? Жаль. Потому что это было очень ммммммм… мило. Не двигайся…

— Ты больше не боишься забеременеть?

— Нет.

— Ты хочешь забеременеть?

— Нет. Но тебя рядом не было, и я перестала об этом думать. А теперь ты вернулся, ты здесь — не двигайся… но я не боюсь.

— Ты снова начнешь пить таблетки?

— Ммммм… Не думаю, потому что, видишь ли, ты только что сделал все, чтобы у нас родилась тройня… А поскольку я уверена, что теперь буду ненасытна — всегда, как все женщины, — я сделаю все, чтобы ты начал все заново. Следовательно…

— Да?

— Мне придется принять важное решение.

— Какое… решение?

— Ну, знаешь, каждый день ко мне приходят женщины и спрашивают, есть ли метод контрацепции, эффективный на сто процентов. Я им объясняю, что таких методов два — воздержание и гомосексуальность.

— И что?

— Ну вот я и думаю… Ты, как специалист, какой из этих методов ты бы посоветовал?

— Мне так нравится, когда ты смеешься. Хватит смеяться, тыыыыыыыы дурак, ты пошевелился! Теперь все потекло…

Экстренный случай

— Ты уверена?

— Да.

— Не боишься?

— Чего?

— Что он… увидит.

— Он увидит, но ничего не скажет.

— Ты ему слишком доверяешь.

— Да. Я знаю, какой он с женщинами.

— Да, но мне плевать на женщин. Меня интересуешь ты… Это будет первый раз, да?

— Да. Первый раз с тех пор, как я была подростком.

— Ты никогда не ходила к врачу?

— Я никогда не позволяла врачу смотреть на меня. Любовникам — да, толпам любовников…

— Дура.

— Но врачу — никогда.

— А если он увидит, ты не боишься, что он…

— Что он что?

— Что он станет по-другому к тебе относиться? Что это будет его смущать?

— Ты стал ко мне по-другому относиться, когда увидел меня в первый раз?

— Нет. Но у меня было ощущение, что я знаю тебя… очень давно. Я был в тебя влюблен. Ничто не могло изменить это чувство.

— Сколько времени мы разговаривали до того момента, как у тебя появилось ощущение, что ты меня знаешь, и ты перешел к практике?

— Не знаю. Не помню. Забыл.

— Я разговариваю с ним уже много недель подряд… Он меня тоже знает. Он знает меня новую. Лучше, чем ты. По сравнению с ним ты новичок… Хотя для новичка ты неплохо держишься…

— Он в тебя влюблен?

— Нет, у него уже есть жена, такая, какая ему нужна…

— А ты в него влюблена?

— Если бы я была в него влюблена, я бы ни за что не попросила его быть моим врачом! Нет. Я влюблена в тебя. Я была влюблена в тебя до того, как наговорила тебе глупостей, все время, пока не решилась тебе позвонить, то есть пока не перепутала кнопку… И — как ты мог бы заметить, если бы не спал глубоким сном в ту секунду, когда звонил в мою в дверь, — я влюблена в тебя до сих пор…

— Но… как ты можешь быть уверена?

— Что все пройдет хорошо? Я это знаю. У меня нет ни малейшего сомнения. Он будет действовать деликатно, уважительно, аккуратно… Потому что он такой. А ты что, боишься?

— Да. Немного.

— Ты меня любишь, ты боишься за меня. Как это приятно! Не волнуйся, все будет хорошо.

* * *

— Франц… Это Джинн…

— Да, красавица. What’s up, Doc?[72]

— Можно попросить вас об одной услуге?

— Все, что захочешь. Я слушаю.

— Мне нужна экстренная контрацепция.

— Ага. Насколько экстренная?

— Сегодня ночью. Любовь может нагрянуть внезапно.

— Кому ты это рассказываешь!.. Если это так недавно, можно попробовать лево…

— Нет, я не хочу «таблетку следующего дня». Я больше не хочу никаких таблеток. Я хочу… чувствовать себя как раньше. Я хочу, чтобы вы установили мне спираль.

— Ага. Хорошо. Ты уверена, что хочешь, чтобы я тебе ее установил?

— Я же сама вас об этом прошу.

— Да.

— А целитель — это тот, кого выбирает пациент, правда?

— Абсолютно.

— Хорошо, тогда договорились. Можно я приду сегодня после обеда?

— Ну, я бы предпочел, чтобы ты дождалась понедельника.

— Понедельника? Мой парень впадет в депрессию, если я ему скажу, что нужно ждать до понедельника.

— Когда у тебя были месячные?

— Начались неделю назад.

— Значит, можно подождать до понедельника.

— Вы уверены?

— Я мог бы сказать «это я врач, забыла»? Но ты и сама все знаешь…

— Да, в случае экстренной контрацепции спираль устанавливается через пять дней после сексуального… или сексуальных… ммммм… контактов без предохранения или до девятнадцатого дня цикла.

— Хорошо. Вижу, ты не окончательно потеряла голову.

— Окончательно. Но ведь вы мне поможете…

— Итак, до понедельника у тебя полно времени. Можно даже дождаться следующего понедельника!

— Нет, нет! Двух дней вполне достаточно… но… можно узнать — почему?

— У меня свои причины.

— Вам неловко от мысли, что вы будете устанавливать мне спираль, да? Вы хотите выиграть время, чтобы подготовиться психологически?

— Хватит меня анализировать! Мысль о том, чтобы установить тебе спираль, меня ничуть не смущает. То, что ты мне доверяешь, — для меня большая честь. Мне бы не хотелось, чтобы ее тебе устанавливал кто-нибудь другой. И если это тебя успокоит, я мог бы установить ее тебе и через час, если бы это было необходимо. Но время терпит, поэтому, если уж тебе этого так хочется, я займусь этим в понедельник. У меня есть на это свои причины.

— Вы мне о них расскажете?

— Ты сама догадаешься. Хорошо?

— Хорошо.

— Хорошо. Ах, да, подожди! Тебе известно, что спираль, установленная в экстренном случае, защищает лишь при единичном половом акте?

— Да! Конечно! Absolutely! Значит, «строгое воздержание до установки спирали, а на всякий случай — в течение трех ближайших месяцев». Так?

— Да, ты помнишь курс наизусть. Тогда до понедельника… Приятных выходных.

— Спасибо, до понедельника… Франц?

— Да?

— Спасибо!

— You’re welcome[73].

Вершина

Ну, уж нет, как бы не так! Строгое воздержание до установки спирали и в течение трех последующих месяцев — это была шутка. Когда медную спираль устанавливают женщине в течение цикла, спираль обладает противозачаточными свойствами независимо от того, сколько раз женщина занималась любовью как до установки спирали, так и после! Да, я знаю, что в одной капле содержатся миллионы сперматозоидов, но это к делу не относится. Подожди, я объясню. Представь… Что? Песня Рисе Барье[74], которую пели «Братья Жак»[75]? Да, знаю. Я видела их на сцене, когда была маленькой, тогда я, конечно, не понимала, что они поют, но хорошо помню слова, и позднее, внимательно их слушая, я смеялась до слез. Им удалось сделать так, что мы представили триста миллионов сперматозоидов, которые энергично работают жгутиками, пытаясь добраться до яйцеклетки. А помнишь последний эпизод фильма «Все, что вы всегда хотели знать о сексе», в котором — в центре группы мужчин в белых костюмах — Вуди Аллен в своих огромных очках подробно описывал братьям ужасную «огромную резиновую стену, в которую мы упираемся и которая мешает нам пройти»? Было очень смешно. В конце эпизода он превратил своих сперматозоидов в парашютистов, они спрыгнули и скрылись из виду, так что для описания моей истории про спираль эта метафора не подходит. Знаешь, когда мне захотелось найти метафору и объяснить это женщинам так, чтобы было одновременно забавно, понятно и не слишком грубо, я в конце концов нашла аналогию… Да, я искала, поверь! Сначала я попробовала взять образ из природы, например: сперматозоиды — это детеныши черепахи, которые, выбравшись из спрятанных в песке яиц, мчатся к морю и бросаются в воду… Этот образ мне очень понравился, прилив и отлив океана — это как намек на движения страсти, на проникновение, на эротический поток секреций из живота женщины… Получилось красиво, но этот образ все равно не подошел, потому что детеныши черепахи не искали яйцеклетку, чтобы ее оплодотворить, а росли и превращались во взрослых черепах, но все равно это было красиво, поэтично, но не подходило, было даже немного тревожно, что сперматозоиды превращались в матке в черепах, понимаешь… Ничего страшного, я согласна. Тогда я стала ломать голову — да, у женщин голова тоже есть, и мне плевать на твое мнение, — чтобы придумать другой образ, и однажды вечером, под душем… что значит, что на мне было? Ты что, принимаешь душ в одежде? О, какой же ты глупый, как будто иначе ты не можешь представить меня голой… Не мешай, ладно? Итак, стоя под душем, я пыталась представить свои сперматозоиды, то есть мужские сперматозоиды… Нет, дорогой мой, не любого мужчины, разумеется, твои сперматозоиды, величественные и сильные, — и вдруг у меня случилось истинное озарение Жанни! Да, да, ты увидишь! Если отдалиться и посмотреть на сперматозоид сверху, на что он будет похож? А? Скажи! Парни должны сразу догадываться… Не знаешь? Держу пари, ты не угадаешь: шлем велогонщика. Понимаешь? Если посмотреть на него сверху и упростить, то профилированная форма шлема мотоциклиста в точности — да, да, поверь мне! — повторяет форму сперматозоида, и тебе остается лишь представить, как оттуда, из глубины шлема, торчит хвостик, с помощью которого он двигается вперед — это заднее колесо. Теперь понял? Я не сомневалась! Это же очевидно! Твои сперматозоиды, если на них посмотреть сверху, — это гонщики «Тур де Франс». Они выскакивают из твоего длинного тоннеля на полном ходу, маленькими порциями, и мчатся по вагинальной дорожке, которая серпантином ведет к шейке «Тур де Матка». Они карабкаются вверх, некоторые уходят в отрыв, другие спешат за ними, а остальные остаются в хвосте, у них больше нет сил крутить педали, понимаешь? Но они крутят педали, крутят как сумасшедшие, а вокруг зрители, которые бросают им бутылочки, чтобы они освежились, или обливают их водой, понимаешь? Собрав все силы, они плывут в складках влагалища, среди восхитительных, питательных, животворящих соков женщины, изнемогающей от желания, — и они крутят и крутят педали, а ты смотришь на них сверху, на вертолете установлена камера, и видишь, как они мчатся вперед по извилистой дороге. Они крутят и крутят педали, потому что знают, что там, за шейкой матки, их ждет прелестная девушка, и тот, кто доберется до нее первым, не только поднимется на самую высокую ступень пьедестала, но и сможет поцеловать ее взасос — победителю можно все, — и ему разрешат не только окатить публику шампанским, но и, если ему повезет, в тот вечер между ними возникнет симпатия, он наградит эту прелестницу своей мощной бело-кремовой струей. Победителю ни в чем не отказывают, и прелестная девушка ему тоже ни в чем не откажет — да, я знаю, это образ сомнительный, поэтому когда я озвучиваю эту метафору пациенткам, то образ шампанского я опускаю… То есть… для них я его опускаю. О, какой же извращенный у тебя ум! Дай мне продолжить, из-за тебя я совсем сбилась. В моем примере никто не достигает вершины пьедестала. Ну вот, сейчас я нажму на «стоп» — и жжж! обратно перемотаю этот отрезок и вернусь к тому моменту, когда мы из вертолета наблюдаем за трассой, камера снимает гонку сверху, одна группа уходит в отрыв, все участники согнулись над рулем, теперь ты видишь их даже в профиль, миллионы отважных потных сперматопедистов, которые изо всех сил жмут на педали по такой жаре, проглатывают километры извилистой вагинальной трассы удовольствия и видят свет там, внизу, при входе в шейку «Тур де Матка», и думают о прекрасной девушке-яйце клетке, прекрасной Фаллопе, которая восседает там, наверху, на трубе. И тогда — ты достаточно образован, чтобы знать, какие бывают девушки, что это не всегда получается тогда, когда ты на это надеешься, или когда хотел бы, чтобы они тебя ждали, — девушка-яйцеклетка совсем не хочет, чтобы три сотни миллионов сперматопедистов ее раздавили (однако нельзя сказать, чтобы мысль о том, что они в нее войдут, Фаллопу не радовала)! Только время поджимает, и девушке-яйцеклетке уже не уйти по-английски — у нее же нет велосипеда! — сперматопедисты неуклонно приближаются к ней. До сих пор они выглядели симпатичными и безобидными, но как только прошли шейку — началась совсем другая история: они превратились в полчища Аттилы, выкатились на эндометриальную степь, и дальше я рассказывать ничего не буду, ты и сам все знаешь. Что делать, думает красавица яйцеклетка. Позвать на помощь? Протрубить в трубу и вызвать подмогу? Нет, это девушка современная, она достает мобильный и звонит великому бородатому жрецу в белой тоге, который священнодействует в двух кварталах от нее. Потому что великому жрецу в белой тоге известны все секреты зачатия, и он лучше всех знает, что делать, чтобы избавить красавицу яйцеклетку от полчища трех сотен миллионов сперматопедистов и участи худшей, чем смерть. Он берет длинный жезл, направляет его в небо и взывает к ВКС-Всемогущей! Разумеется, поскольку великий жрец пользуется расположением ВКС-Всемогущей, связь появляется сразу, и, как Моисей в Десяти заповедях, он воспаряет над вагинальной трассой, на которую твой хороший ммм… длинный тоннель продолжает извергать своих безумных гонщиков, простирает руки и потрясает жезлом над головами сперматопедистов. И тогда вокруг волшебного жезла образуется медная спираль, ионы меди рассыпаются и превращаются в тучи агрессивной мошкары. Молекулы, принесенные ветром ВКС, затемняют небеса и сеют панику среди сперматопедистов, которые начинают нервничать, падают и устраивают затор на вагинальной трассе, отныне погруженной во мрак. Благодаря ВКС, благодаря тучам, медная мошкара разлетается и безжалостно кусает сперматопедистов в ноги, мешает им крутить педали и рвет их шины. ВКС знает, как это тяжело, когда ты устал крутить педали и рвется шина, приходится слезать с велосипеда и идти дальше пешком. А если все товарищи вокруг тоже попадали или теперь идут пешком, то об ускорении приходится забыть, гонка прекращается. Поскольку мошкара многочисленна и слетается отовсюду, неважно, сколько сперматопедистов вырвались из твоего большого — ммм… хорошего — тоннеля и бросились к вершине вагинальной трассы, чтобы достичь шейки «Тур де Матка», они приходят в замешательство при виде огромных туч и погибают от жестоких укусов. Да, знаю, это немного эпично, и, чтобы придумать девочкам рассказ поприличнее, я урезала бюджет и склонилась к более библейской версии, сделав упор на спортивной метафоре: велосипедисты, шейка «Тур де Матка», наивная, но не глупая девушка-яйцеклетка, которая поняла, что организатор гонки ее обманул, показав ее по телевизору, что после прохода сперматопедистов она рискует оказаться в положении (потому что известно, эти парни, несмотря на свое название, далеко не все п**ики). Тогда девушка-яйцеклетка, которая, наверное, хочет сохранить то, что у нее под шасси, для мужика на «феррари», зовет на помощь местного представителя сил правопорядка — в образе простого бородатого сторожа, — который грузит в прицеп своего трактора три тонны гвоздей, забирается на вершину шейки и рассыпает их на трассу, провоцируя столкновение, о котором ты уже знаешь. Или он арендует ВКС-цистерну — гормональную спираль — и выливает на вагинальную трассу тонны литров вязкого гормонального масла, и теперь, сколько бы сперматопедисты, склеившиеся большими группами, ни крутили педали, они все равно остаются на месте. Они прилипают к трассе, а бородач и красавица яйцеклетка незаметно исчезают… Понимаешь, объяснить это нетрудно, всю эту науку жизни, достаточно найти подходящие образы, и всем все будет понятно…

* * *

Не знаю, рассмешат ли тебя мои глупости, но в то утро, подъезжая к 77-му отделению, я немного нервничала (да, я знаю, пятница, суббота и воскресенье, когда мы набрасывались друг на друга, сплетались воедино, не отпуская друг друга ни на минуту и не разрешая друг другу спать, когда я, вздрогнув, открывала глаза, чтобы удостовериться, что не сплю, что ты правда здесь, что оцепенение, онемение, пот, влажные клейкие волны, которые окатывали меня с головы до ног, были волнами бесконечных объятий, свитых тел, безумной любви, — пятница, суббота и воскресенье, говорю я, я занималась любовью, пила из твоего рога изобилия, а ты не давал покоя моей флейте Пана[76], но этим утром… я вспомнила об этой метафоре, о велосипедистах, о вагинальной трассе, такой спокойной и мирной перед грозой, — и расхохоталась, мне это было необходимо, это добавило мне храбрости, потому что, честно говоря, мне было немного не по себе).

Мне предстояло, впервые с тех пор, как я повзрослела, раздеться догола перед мужчиной, который не был моим любовником, и, впервые в жизни, подняться по ступенькам лесенки, положить обнаженные бедра на край пропасти, раздвинуть ноги, поднять их на подставки и выставить напоказ свою женскую сущность, совершенной формы, очаровательную, с розовыми губами и окаймленную шелковыми волосками. Этот изысканный орган, нежный, сочный, истинно женский, если бы в верхней его части не было клитора, прямого, как палка, длинного, как два колпачка ручки, который, независимо от моей воли, затвердевал как жезл Моисея.

Впервые в жизни я собиралась показать свой третий пол врачу, и у меня на это были веские причины: уже три дня, как я почти не смыкала глаз и снова делила ложе с мужчиной, которому впервые понравилась моя странность, который любил меня с тех пор, как познакомился со мной и который любит меня до сих пор. (Правда? Хорошо. Что? Нет, просто чтобы убедиться.) Конечно, я собиралась выставить себя напоказ по веской — что я говорю? — великолепной противозачаточной причине, показаться мужчине, которого я уважаю и который уважает меня, и я шла на это, твердо уверенная в том, что ничего плохого со мной не случится, но все же я чувствовала себя неловко, я все думала о том дне, когда напала на того типа в интернатуре, подсунув ему свой рог единорога под самый нос. Поднимаясь по ступенькам к стеклянной двери, я подумала: разве не собираюсь я сегодня сделать то же самое, разве не собираюсь продемонстрировать тому, кто этого не просил, зрелище, на которое он смотреть не собирался? Не злоупотребляю ли я расположением и чуткостью моего учителя, моего Сэнсэя, человека, который помог мне заново открыть себя, гида, который посвятил меня в тайны женской души, так бесцеремонно подставляя ему под нос свою анатомию?

А потом я подумала: «Может быть, это испытание. Не такое испытание, которое, по мнению многих, посылается нам небом или адом, но испытание, на которое я иду добровольно. Может быть, фиаско в интернатуре потерпел не мужчина, которому я показалась голой, а я сама. Может быть, мне необходимо почувствовать себя самой собой (помимо непреодолимого желания отплатить этому придурку его же монетой, помимо непреодолимого желания заняться любовью с любимым мужчиной) и раздеться на глазах у того, кто держится посредине, ровно между ними».

Войдя в коридор 77-го отделения, я увидела, что что-то изменилось: двойная дверь, там внизу, сразу за конторкой Алины, была широко распахнута. Дневной свет освещал пол в коридоре. Я подошла ближе и увидела, что дежурную комнату переоборудовали в кабинет для консультаций. У окна поставили письменный стол, с помощью большой передвижной ширмы выделили зону для осмотра, сломали перегородку уборной и поставили шкаф с инструментами, а душевую превратили в кабину для переодевания.

Когда я заглянула в новый кабинет консультаций, Франц Карма мыл руки.

— Нравится?

— Очень. Но… это согласовано?

— И да, и нет. Роддом обзавелся новыми дежурными комнатами рядом с родильными залами, поэтому я и сказал, что мне нужен еще один кабинет, потому что теперь нас двое.

— Вы хотите сказать…

— Да. Это твой кабинет. Добро пожаловать.

Мне захотелось броситься ему на шею и расцеловать, но я сдержалась, я не хотела быть похожей на маленькую девочку, которая благодарит папу за подарок. И это было не совсем то. Это был подарок, но не подарок отца дочери. Это был подарок в благодарность тому, кто пришел на помощь и примкнул к общему делу.

Я соединила ладони перед лицом, поклонилась в знак благодарности и смирения, и в ответ он тоже поклонился.

Он вытер руки, закрыл дверь кабинета и спросил:

— Ты успела купить ВКС?

Я достала из сумки продолговатую коробку:

— Я побежала покупать ее в субботу вечером, за пять минут до закрытия аптеки.

— Вот как? — сказал он, подмигнув. — А я-то думал, что ты все выходные провалялась в теплой…

— Я так бы и сделала, если бы мне было чем кормить пятерых человек на протяжении трех дней.

— Пятерых человек?

— Это Жоэль так шутит. Когда я сильно влюблена, то, кажется, будто я ем за четверых.

— Понимаю, — сказал он, мягко забирая у меня коробку. — У тебя есть ко мне вопросы, или…

— Нет, — сказала я, — я в курсе. И потом, вы же все будете объяснять мне во время процедуры, не так ли?

— Да.

Он пошел к столику и стал готовить поднос с инструментами, а я вошла в кабину для переодевания.

— Я сниму только низ, правильно? — шутливо спросила я.

— Как пожелаешь. Видишь, мы даже халаты для пациенток купили.

На полке я увидела сложенные в стопку халаты и быстро развернула один из них, короткий, красивого зеленого цвета, на кнопках, очень простой, вроде тех, что носят женщины в американских фильмах.

Я сняла трусы и вздрогнула:

— Можно не снимать носки?

Он засмеялся. Мне нравилось, как он смеется.

Я вышла из кабины для переодевания и посмотрелась в зеркало. Я надела твою рубаху: так, даже если я стояла прямо, она закрывала бедра, и я была похожа на Жаклин Биссет в фильме «Буллит», мне это казалось очень сексуальным, а также более целомудренным, я собиралась показать ему свое непростое устройство лишь в последний момент и не хотела, чтобы он увидел его прежде, чем я лягу на кресло.

Я подошла к нему, в носках, он медленно повернулся, улыбнулся, протянул руку, пробормотал: «Добро пожаловать» — и отодвинул скользящую занавеску, открыв моему взору новое гинекологическое кресло, из тех, что я еще никогда не видела. Заметив, что я ищу лесенку, он показал, что поставил ее сбоку. На долю секунды я перестала понимать, что происходит, я не могла найти свои ориентиры, это ненормально, я никогда не поднималась на гинекологическое кресло, я…

Тогда он сделал то, что делал со всеми пациентками: успокоил меня и пригласил подняться на кресло:

— Видишь ли, бремя условностей очень тяжелое, много лет я жаловался, что у меня нет подходящего материала, техники, администрация ничего не хотела слышать, но когда появилась ты, я подумал: почему меня это останавливает? Если я хочу работать с хорошим инвентарем, я могу его себе позволить и все тут; и все же это кресло я купил благодаря тебе (тогда я заметила, что новое кресло по меньшей мере в полтора раза больше обычных. Заметив мое удивление и замешательство, Франц улыбнулся, и я поняла, что у кресла нет стремян, что его две части расположены горизонтально и что он предлагает мне лечь набок, повернуться к нему спиной и принять английскую позу), подумав, что так удобнее, целомудреннее, скромнее: женщины не обязаны раздвигать ноги, чтобы лечиться.

Склеп

Я была на седьмом небе. Жизнь мне улыбалась. Мне хотелось танцевать, как Джули Эндрюс в фильме «Моя прекрасная леди», и петь во все горло, как в фильме «Звуки музыки». Мне скоро тридцать, у меня чудесная профессия, я работаю с потрясающими людьми, которые стали для меня больше чем друзьями (у нас появилась привычка раз в месяц ужинать вместе у кого-нибудь дома), у меня разворачивались великолепные любовные отношения… и я вновь обрела папу.

Однажды утром он пришел в 77-е отделение, до моего приезда. Поднимаясь по ступенькам, я заметила силуэт мужчины, оживленно беседующего с Алиной, которая — как он мне позже рассказал — описала меня как идеальную девушку, милейшую подругу и непревзойденную женщину-врача, именно в таком порядке. Когда я вошла, он стоял ко мне спиной, но я сразу узнала его плечи и, сдерживаясь, чтобы не заорать во все горло, бесшумно подошла, прижав палец к губам, чтобы Алина меня не выдала, и сделала то, что всегда делала, когда была маленькой: приложила ладони к его глазами и сказала: Guess Who?[77] — тоненьким голоском, и почувствовала, как он вздрогнул, помолчал и ответил: Let me see… How many guesses do I get, O Genie?[78], а потом повернулся и обнял меня: Hello my beautiful girl! I missed you so much, Sweetheart![79]

В то утро он пробыл у нас недолго, он торопился на встречи и хотел сделать мне сюрприз. Вечером мы вместе ужинали, без Жоэля, и даже не говорили о нем. Вновь обрести их двоих в течение нескольких недель — это было слишком, я боялась их потерять, хотела познакомиться с ними заново, не класть их слишком быстро в одну корзину из страха, что поссорюсь с одним или другим… или с ними обоими. Да, знаю, может быть, вся эта осторожность ни к чему, но даже когда я счастлива, сияю и купаюсь в счастье, я предпочитаю не торопиться, и если я и могу дать девушкам, оказавшимся в такой же ситуации, какой-нибудь совет, то только один: прежде чем знакомить двух мужчин-из-нынешней-жизни, особенно если и тот и другой — яркие личности, лучше действовать осторожно.

* * *

— Э… ты с ним обо мне не говорила? — спросил Жоэль, глядя на антрекот, который только что поставили перед ним на большой стол из грубого дерева в кафе «Москит».

— Нет. Еще нет. Впрочем, я с ним еще почти ни о чем не говорила. Я не тороплюсь, потому что чувствую, что ему нужно мне многое сказать, но он, видимо, не знает, с чего начать, поэтому я воспользовалась некоторыми постулатами прикладной психологии, которыми один мой знакомый, которого я едва знаю, пичкает меня каждый вечер… ммм… шутка. Пока я рассказываю отцу о том, что произошло в моей жизни за последние годы. Когда я увижу, что он готов перейти к главному, я выслушаю все, что он захочет мне сказать. У меня чувство, что он тянет волынку, но я не знаю, какой она формы или даже что это за волынка…

Жоэль жестом подозвал официантку и попросил перец.

— Думаешь, его что-то беспокоит? Он что-то от тебя скрывает?

— Не знаю. Как будто он ждет, что я задам ему конкретный вопрос, и тогда он произнесет ответ, который вынашивал долгие годы.

— Понимаю. А поскольку новая Джинн считает, что когда задаешь вопросы…

— Не получаешь ничего, кроме ответов… да, ты понимаешь мою дилемму: я не хочу устраивать ему допрос. Если бы я знала, хотя бы в общих чертах…

— Это придет, — сказал он, щедро посыпая мясо молотым перцем. — Дай ему время. Дай себе время.

Он отрезал кусок стейка, медленно поднял вилку, как титановую ракету, и по правильной траектории направил ее к моим губам.

— Как ты узнал, что…

— Я прочел это в твоих глазах.

— Джинн, ты мне нужна.

Мой мобильный зазвонил в самый разгар консультации. Увидев номер Сесиль, я взяла трубку:

— Что-то не так? Симптомы возобновились?

— Нет, все хорошо, даже очень хорошо, но послезавтра годовщина смерти отца, я хочу сходить к могиле, я уже давно там не была… и не хочу идти одна. Знаю, надо было предупредить тебя заранее, но что ты…

— Конечно! Послезавтра вечером я свободна, мне за тобой заехать?

* * *

Кладбища я ненавидела всегда. Я не была на кладбище (в церкви — да, к несчастью: на похоронах матери, брата и сестры школьной подружки, но за траурным кортежем не шла) с семи лет. Тетя Мари, старшая сестра моей мамы, скончалась «после продолжительной болезни», и однажды утром папочка разбудил меня и объявил, что мы идем на ее похороны. Это показалось мне странным, потому что с тетей мы встречались очень редко, у меня сохранились о ней лишь смутные воспоминания из раннего детства. Я помнила женщину с худым и печальным лицом, которое я всегда видела издалека: она сидела за другим концом длинного стола — в те редкие дни, когда мы ходили обедать к бабушке с дедушкой. Мне не врезалась в память ни одна ее черта, хотя я очень хорошо помнила, как кололся подбородок дедушки, когда он меня целовал, и как пахли бабушкины волосы. Но папочка хотел, чтобы мы туда пошли, и я в конце концов поняла, что ему хотелось заодно положить цветы на могилу моей мамы, которая все-таки была его женой… или подругой, ведь кем-то же она ему приходилась, раз я появилась на свет, раз я сегодня здесь и рассказываю все это. Когда я была маленькой, он никогда не говорил со мной об их отношениях, я никого об этом не спрашивала и прекрасно выросла без этой информации.

Папочка монахом не был. Он всегда свободно и откровенно говорил со мной о сексуальности, причем делать это начал очень рано, так уж вышло, и никогда не скрывал, что у него есть сексуальная жизнь, хотя и никогда ее не афишировал. В детстве я часто видела его женщин, некоторые из них даже периодически появлялись на нашей орбите, но никогда под нашей крышей, и никогда достаточно надолго для того,

чтобы я успела к ним привязаться, как будто я всегда знала, что это невозможно. Я знала, что у него есть мужская жизнь, жизнь мужского тела, как и у меня однажды начнется женская жизнь. Я знала, что в жизни мужчины появляются женщины, но для того, чтобы он по-настоящему увлекся, женщина должна быть исключительной. Доказательство: мама ненадолго задержалась в его жизни — как только появилась та, что стала самой любимой папиной дочкой, она уступила место мне.

Знаю, это странно: девочка, которая сразу после рождения потеряла мать и никогда не спрашивала о ней отца; которая смотрела на мать как на приходящего отца, роль которого ограничивается тем, чтобы закинуть семя и исчезнуть, и считала ее просто производительницей; которой вполне хватало того, что она выросла с отцом и ничего другого не просила, как будто чувствовала, что не было такого вопроса, который можно было бы задать. Невероятно, правда?

Какая невероятная история. Эта фраза пришла мне на ум в тот самый миг, когда я парковалась на пустой стоянке перед кладбищем. Сегодня, почти в тридцать лет, я впервые осознала всю волнующую странность семейной истории, в которой действительно не хватало многих элементов — не так много, как в пазле Энцо в тот день, когда он пригласил меня вместе закончить его, но все же достаточно для того, чтобы кажущаяся простота сказки, которую я запевала тысячи раз («Моя мама умерла, когда я родилась. Мы с отцом всегда жили одни. Нет, он меня не обижал. У меня все хорошо, спасибо. А как у вас дела?») в ответ на вопросы, которые мне задавали подруги, их родители, наши преподаватели или мужчины, которые вели себя со мной очень бестактно (Не трогай моего папу, придурок!), вдруг представилась мне после того, как я прокрутила фразу-пазл во все стороны, заменила первый элемент другим, взятым из другого места из кучи слов на складе в моей голове, поменяла местами два следующих слова и засунула четвертое в виртуальное пространство между ними — во всей ее ясности: эта история невероятная.

— Тебе это точно удобно? — спросила Сесиль, взявшись за ручку двери.

— Конечно. Мне даже приятно, что ты попросила меня сходить сюда с тобой. Я знаю, как важен был для тебя отец и как ты по нему скучаешь.

В то время как я по маме…

Могила была в очень запущенном состоянии. Мы вместе выдернули сорняки, я выбросила осколки цветочного горшка, а Сесиль вытерла пыль и грязь с надгробной плиты.

Когда мы закончили уборку, Сесиль встала перед могилой, соединила руки перед собой и стала молча и сосредоточенно смотреть на нее, едва заметно шевеля губами. Было ясно, что она разговаривает с ним, портретом ее отца — улыбающегося человека с усами и сигаретой, в рубахе и брюках, одна рука спрятана в кармане брюк, а другая тянет за одну из широких подтяжек. Потом Сесиль улыбнулась ему, вздохнула и сказала:

— Твоя мама здесь похоронена?

— Здесь? Ты имеешь в виду, на этом кладбище? Да. В семейном склепе. Там похоронены тетя Мари и бабушка с дедушкой.

— У тебя есть двоюродные братья и сестры?

— Со стороны отца, они живут в Канаде. У тети детей не было, она всегда оставалась с родителями.

Она подошла ко мне и взяла меня за руку:

— Хочешь, сходим на могилу твоей мамы?

Вопрос застал меня врасплох. Потому что я его ждала. Я надеялась его услышать.

— О… Даже не знаю, найду ли я склеп… В последний раз, когда я сюда приходила, мне было семь лет. Когда бабушка с дедушкой погибли в автомобильной катастрофе, мне было четырнадцать, я проводила лето в Англии, папа мне ничего не сказал, в любом случае, мы были не очень близки, и на их похоронах я не присутствовала.

— Я слышала, ты много раз повторяла, что ничего не забываешь…

— В последнее время я научилась забывать… Но давай попробуем.

Я сунула руки в карманы плаща и посмотрела на голубое небо, по которому плыли редкие облака. Было солнечно, но прохладно. На деревьях уже начали появляться почки, я расслабилась и доверилась ногам, которые сами несли меня вперед. Сесиль взяла меня под руку. Тепло ее руки, движения тела, прижавшегося к моему боку, успокаивали и подбадривали меня, и я шла спокойно и решительно по центральной аллее вглубь кладбища, не выпуская из вида высокую колокольню кафедрального собора Турмана. На развилке я свернула направо, и мы пошли по аллее, ровной осью отходившей от высокого шпиля собора. Это был очень высокий шпиль, заостренный и с отверстиями на уровне платформы колоколов, которые издалека были похожи на угольное ушко, странным образом оказавшееся посредине иглы.

Мы шли вперед, а шпиль, казалось, постепенно уходил вдаль за стену в глубине кладбища. Когда его «угольное ушко» скрылось из вида, я остановилась и указала направо, на широкую мраморную темно-зеленую плиту:

— Это здесь.

На стеле было написано: «Семья Мержи».

На надгробном камне были высечены четыре имени.

Камилла Мержи

Луи Мержи

Мари Мержи

Мари-Луиза Мержи

— Твою маму звали Камилла, как певицу, — заметила Сесиль.

— Да, но это почти все, что я о ней знаю.

— Здесь давно не убирали…

Так давно, что никто не прикасался к горшку, прямо под именем моей мамы; у меня ощущение, что он стоит точно на том же месте, где стоял, когда я была здесь в последний раз.

— Этим больше некому заниматься, — сказала я.

— Давай уберем вместе. Это могила твоей мамы.

— Да.

Пока я выдергивала сорняки вокруг плиты, Сесиль передвинула ящик для цветов и горшки, чтобы их вымыть.

— Джинн…

Я подняла голову. Сесиль стояла и держала в руках горшок с увядшим кустиком. Она отошла от плиты и подозвала меня к себе.

— Смотри.

Камилла Мержи 1965–1981

Луи Мержи 1925—1995

Мари Мержи 1949–1988

Мари-Луиза Мержи 1928—1995

— Странно, да? Бабушку звали, как дедушку и ее старшую…

— Дело не в этом. Твоя мама родила тебя в шестнадцать лет?

— Что? Что ты такое говоришь?

— Посмотри на даты.

Я читала, перечитывала, считала, одиннадцать минус пять, шесть, я покачала головой, нет, я ошиблась, и снова начинала считать, однако пять плюс шесть получается одиннадцать, это точно, я была потрясена, я даже достала из кармана бумагу и ручку и стала решать этот пример письменно. Это невозможно. Эта история невероятная. Эта история невозможная. Мне захотелось взреветь, ноги подкосились, я упала на колени, теперь плита была еще ближе, я прочла имя мамы, Камилла, и подумала: Это глупо, горшок с цветами стоит как раз напротив года ее рождения, мой год рождения написан рядом, но почему нельзя прочесть ее год? Я отпустила руку папочки, запрыгнула на плиту и попыталась передвинуть горшок с красными цветами, которые заслоняли цифры после 1 и 9, но чья-то рука схватила меня за рукав и оттащила назад так резко, что я упала на землю.

— Не трогай, грязно!

Бабушка. Я попыталась объяснить ей, что собираюсь сделать, но она посмотрела на меня взглядом, который говорил: «Даже не пытайся».

Я посмотрела на свои руки, они не были грязными, я не понимала, я видела, как она пришла с горшком в руках, она его только что купила. Я встала, отряхнула комбинезон, мне очень нравятся комбинезоны, гораздо больше, чем юбки, папочка протянул мне руку, c’mon, let’s go, Sweetheart[80], я взяла его за руку, он повел меня, я слушала, как шуршит гравий под его шагами. Я повернулась и увидела бабушку, которая вознесла руки к небу, ее плечи дрожали — теперь я понимаю, что она рыдала, — а дедушка стоял прямой как палка, подняв к ней руки, но не решаясь к ней прикоснуться, а внизу, в конце аллеи, со шпиля собора, который медленно поднимался из-за стены, на меня смотрело игольное ушко.

Я не могла пошевелиться. Я продолжала стоять на коленях, подавленная, перед мраморной плитой с именами и непонятными датами, маленькая девочка ушла с папой, а я осталась, дрожа как листок, у меня все болело, мне хотелось плакать, но слез не было, я не знала, что мне нужно поплакать, не понимала, где нахожусь, что я здесь делаю, я только знала, что меня зовут Джинн, Жанни, Жан, Джинни, я замерзла, был день и одновременно ночь, я не могу стоять, я не смогу сесть за руль, нужно позвонить Жоэлю. Приди за мной, приди за мной, я не могу, я больше ничего не знаю, мои руки протянуты вперед, пальцы лежат на цифрах.

— Джинн? Что с тобой? Джинн?

Голос Сесиль донесся откуда-то издалека. Она теребила меня за рукав.

Я задрожала и закричала:

— Позвони… Жоэлю. Позвони ему! Пусть приедет…

Она залезла в карман моего плаща, достала мобильный, но я видела, что она повертела его в руках и уронила на землю. Я проделала над собой нечеловеческое усилие, наклонилась за ним, взяла двумя руками, руки дрожали так сильно, что я ничего не видела, я нажала на * и на 1, один раз, два, три раза, а когда я увидела, что на экране появилась стрелочка вызова, подумала: «Звони…» Больше я ничего не видела, не знала, сколько прошло времени, я услышала шаги на гравии, чьи-то руки меня подхватили, кто-то держал меня, чтобы я не упала, и потащил меня к началу аллеи. Плачущая Сесиль шла впереди меня, она произносила слова, которые я не понимала, я оглянулась, у могилы никого не было, больше никого. Не отпускай меня, Жоэль, веди меня — It’s me, Jeannie, I’m here[81], я здесь. — Daddy? — Да, моя девочка, c’mon, let’s go, Sweetheart.

Башня

Давным-давно был на свете замок.

Я лежала на спине в кроватке с очень высокими краями, у меня были маленькие пухлые ручки с маленькими пальчиками, которые дергались и опускались к губам, и я их обсасывала ням-ням, а потом они снова поднимались вверх и больно падали мне на нос — аййй.

На фоне прямоугольного неба я видела склонившиеся надо мной растерянные, испуганные, ошеломленные лица, которые смотрели на меня, вытаращив глаза — Что это? — гримасы отвращения — Какой ужас! — слезы — Какое несчастье! — рыдания — Нельзя ее так оставлять, нужно обязательно показать врачу…

Я не хотела, чтобы они звали врача, не хотела, чтобы ко мне прикасались. Не хотела, чтобы врач трогал меня своими грязными лапами. Пусть только попробуют до меня дотронуться! Я красивая, однажды я свершу великие дела, впрочем, вначале я просто встану. Нужно только ухватиться за бортик, и…

Изо всех сил я подняла кулак к небу — я себя в обиду не дам, — маленькая пухлая ручка удлинилась и выросла, маленький кулачок раскрылся, пальцы вцепились в спинку дивана, и я села.

— Смотрите!

Они, все трое, были здесь: Жоэль, Сесиль и мой отец. Сидели вокруг меня. Сесиль заламывала руки и выглядела очень уставшей, бедняжка, мне сказали, что она не спала всю ночь. Папа сидел по другую сторону низкого столика, склонившись вперед, сцепив пальцы, с мрачным лицом, мне сказали, что он резко постарел, бедный папочка. Жоэль сидел на краю дивана, мертвенно-бледный, с осунувшимся лицом, — Что такое, дорогой? — мои ноги лежали на подушках, его руки сжимали мои лодыжки. Очень крепко. На мне была пижама, а сверху плед.

Болела голова. Это была не мигрень, а головная боль как при похмелье или после истерики… или во время гриппа, головная боль, как будто тебя избили до полусмерти.

Была ночь.

Во рту было вязко, мозг затуманен, я не знала, что выпила и почему у меня такое похмелье, но, судя по всему, выпила я немало.

Почему они так на меня смотрят? Может, кто-то умер?

— Я спала? Сколько времени? Daddy?

— Половина седьмого. У тебя кататония[82] со вчерашнего вечера. Мы как раз говорили о том, что нужно вызвать врача и отвезти тебя в больницу.

Я потерла лицо:

— Что?

— Ты не помнишь? — тоненьким голоском спросила Сесиль.

— Что?

— Как мы ходили на кладбище.

— Ах… кладбище… О, папочка…

Мое горло сжалось, я разом все вспомнила, упала на спинку дивана, стала искать руку Жоэля, протянула руку к папе, он вскочил с места:

— I’m here, Sweetie[83].

— Не двигайся!

— Осторожно! — мягко сказал Жоэль, обнимая меня за плечи.

— Со мной все в порядке, просто я хочу его видеть. I’m sorry, Dad[84]. Я только хочу, чтобы ты сидел напротив, я хочу тебя видеть, слышать и задавать тебе вопросы, хорошо? (Туман в голове вдруг развеялся, и я вспомнила все: кладбище, плиту, цветочный горшок, даты, которые никак не согласовывались, злобные слова бабушки.) Я все вспомнила! Я не сержусь, мне не страшно, мне просто нужно прийти в себя, хорошо? Okay, Daddy?

— Хорошо….

— Ты уверена? — спросил Жоэль.

Я глубоко вздохнула:

— Уверена. Со мной все в порядке. У меня немного болит голова, но в целом я чувствую себя хорошо. У меня был… шок. Но все прошло. Я не умру. Просто мне нужно время, чтобы прийти в себя. Я хочу пить. Пить. Воды… Холодной…

Сесиль побежала на кухню, вернулась со стаканом, наполненным кубиками льда и налила в него воды. Я опустошила стакан, вернула, она наполнила его снова, вода текла по щекам и подбородку, я не обращала внимания, я выпила один за другим четыре стакана, вода была холодная и приятная, я вытерла губы рукавом.

— Итак, — сказала я.

Их глаза засверкали, я почувствовала, что улыбаюсь, это было бы смешно, если бы не было так грустно. Я потеряла сознание, она ждали продолжения, как будто во время моего… отсутствия я ушла в четвертое измерение в поисках объяснения, как будто хотела встретить дух, который передал бы мне сообщение, смысл жизни, последнее слово…

Но я знала, что правда здесь, и больше нигде.

— Итак, это невероятная и невозможная история.

— Какая история? — спросил Жоэль, и по его лицу я поняла, что в течение тех часов, что я была без сознания, он перестал дышать, жить, чувствовать, что его сердце только-только начинает биться.

Я наклонила к нему голову и прикоснулась свежим губами к его сухим губам:

— Моя история, Love. — Я указала на папу. — Жоэль, познакомься, это мой папа, Джон Этвуд. Джон, познакомься, это мой друг, Жоэль.

— Мы уже…

— Возможно, но я не хочу этого знать. Я хочу знать то, что я должна знать, кто такая Камилла и кто моя мама. И почему, Джон… и я буду продолжать называть тебя Джоном, пока не получу ответ… потому что в эту минуту я знаю, кто такие Сесиль и Жоэль, но уже не знаю точно, кто ты и почему мне вчера на кладбище стало плохо. Who are you, John Atwood[85]?

— I’m your father. Я твой отец, будь уверена.

— Правда? В этом нет сомнения? Как правило, сомнения вызывает личность отца, а не матери, но в том, что касается меня, я уже ни в чем не уверена, поэтому позволь мне прояснить некоторые моменты…

Странно, но мои слова его не рассердили, он был в себе уверен.

— Я твой отец. Я тебя вырастил…

— Да, но ты уверен, что ты меня зачал?

— Да. Когда ты была маленькая, мы вдвоем проходили тест на ДНК.

— Значит, ты не был уверен?

— Конечно, я был уверен. Ты — моя дочь, и даже если бы тест показал иное — ты бы не перестала ею быть. Я сделал тест не для того, чтобы убедиться, а чтобы защитить тебя.

Я глубоко вздохнула. Сесиль улыбнулась.

— Он твой папа! — робко сказала она. — Успокойся…

— Да. Нет, не «успокойся». Мне необходима прочная опора, от которой я буду отталкиваться и идти вперед. Пап, Камилла не моя мама, правда?

— Нет.

— Кто моя мама? Мари?

— Да.

Я не буду спрашивать, как вы познакомились и что между вами произошло. Это меня не касается. То, что меня касается, так это то, как вы меня сделали, а для этого мне нужен план. Следующий вопрос…

— Кто такая Камилла? Сестра Мари?

— Нет, — ответил Джон.

— Значит, — сказал Жоэль, — если она не сестра Мари…

— Она ее дочь! — пробормотала Сесиль. — Камилла — твоя сестра, Джинн.

И в высокой башне того замка

В заточении жила принцесса.

Я посмотрела на отца.

— Не знаю, — сказал он, покачав головой.

Боже, но ведь это само собой разумеется. Я покачала головой — it all makes so much sense[86] — и продолжила вместо него:

— Ты не знаешь, кто Камилла — моя сестра… или мой брат.

Из его глаз вдруг Ниагарским водопадом хлынули слезы.

— Oh, God!

— Oh, Daddy!

Я встала, но голова еще кружилась, я упала на диван, протянула руки к нему — иди сюда, — он сел рядом со мной, я прижалась к нему, скорее чтобы поддержать его и утешить, нежели чтобы успокоиться самой. Это мой отец, он всегда был им, он здесь, со мной ничего не случится, теперь моя очередь его поддержать.

— Jeannie, I’m sorry.

— It’s okay, I’m okay, Dad. I can handle it[87].

Я не стану спрашивать, почему ты ничего не говорил, ты мой отец, ты хотел как лучше, — кто я такая, чтобы тебя судить? Я не жила твоей жизнью. Я смотрю на себя, я вижу, какая я, ты можешь мной гордиться, тебе не в чем себя упрекнуть, мне тебя не в чем упрекнуть.

— Поговори со мной. Скажи мне, чего ты хочешь, что можешь, но говори со мной. Дай мне крупицы, крохи этого пазла, даже если он огромный, нескольких кусочков может оказаться достаточно, чтобы завершить большую картину.

Я сказала это, думая, что он не сможет мне ответить, но потом мне сказали, что это его освободило, и теперь его слова потекли так же стремительно, как и его слезы.

— Мари-Луиза Мержи, твоя бабушка, была женщина богатейшая и невероятно влиятельная, из высшей буржуазии Турмана. Она давала торжественные приемы, поддерживала тесные связи с политиками и промышленниками, самыми видными в регионе и даже в стране. Она была одной из самых уважаемых женщин города. Говорили также, что она была милейшей женщиной. Но в кругу родных она была человеком ядовитым, извращенным и властным, она вела себя как тиран и держала в страхе мужа и дочь… Она постоянно мучила их и изводила. Следила за каждым их шагом. Контролировала каждый их жест. Несмотря на столь строгий надзор, в пятнадцать лет Мари забеременела… от одноклассника… Мать сразу об этом узнала. Она увезла ее подальше от Турмана, и через семь с половиной месяцев они вернулись с девочкой, которую назвали Камиллой. Мари-Луиза и Луи объявили ее своим ребенком. Анатомический пол Камиллы был неопределенным, но Мари-Луиза сразу после ее рождения решила, что ребенок, что бы ни случилось, будет девочкой. Обсуждению ее решение не подлежало. Она не подпускала Мари к ребенку и с тех пор стала обращаться с ней как с прислугой, а сама делала все, чтобы из Камиллы получилась идеальная девочка. Она наряжала ее как куклу, учила, как себя вести, а также проконсультировалась со всеми хирургами Франции и Наварры. За свою короткую жизнь Камилла перенесла семь операций. Последний раз — за две недели до твоего рождения. Каждый раз, когда Камиллу клали в больницу, Мари-Луиза оставалась в ее палате и не спускала с нее глаз. Но уследить за всем она не могла…

В его глазах я прочла то, что он собирался сказать.

— Камилла умерла… или умер…. от последствий последней операции.

Однажды храбрый рыцарь подъехал к замку

И услышал дыхание принцессы.

Отец наклонил голову.

— Через несколько дней после того, как Камиллу положили в больницу и ее родители все время дежурили у постели больной, Мари позвонила мне. Она была в отчаянии. Она ждала ребенка, восемь с половиной месяцев ей удавалось скрывать свою беременность (не знаю как). У нее начались схватки, и она позвала меня на помощь.

— Ты не знал, что она беременна?

— Нет. Она мне ничего не сказала. На тот момент я не видел ее уже несколько месяцев.

В этой проклятой семье все что-то скрывают.

— Настало время это изменить…

— Что?

— Ничего, продолжай…

— Мари была уверена, что мать, узнав о ее беременности, снова отнимет у нее ребенка.

— Вашего ребенка.

— Да. Но пока она не рассказала мне о твоем существовании, я был для тебя никем. Я не имел никакого права. И больше не мог с ней видеться. Мари-Луиза ее не выпускала. Она немного отпустила вожжи в первый раз, когда Мари была подростком, а потом в год, предшествовавший твоему рождению, потому что посвятила всю себя Камилле. Но в конце концов она узнала, что Мари снова беременна…

Он замолчал. Я ничего не говорила.

Он вздохнул и продолжил:

— Мари была уверена, что ей никогда не вырваться из материнского плена. Однако я делал все, чтобы ей помочь. Она мне ничего раньше не говорила потому, что не могла сказать. Понимаешь?

— Да, понимаю. Очень хорошо. Одно и то же испытание выпало на ее долю два раза.

— Да, но на этот раз я ей сказал — и она это почувствовала, когда я примчался к ней, чтобы отвезти в больницу, — что она не одна. Теперь у нее был человек, на которого она могла положиться. Было бы лучше, если бы она обратилась ко мне раньше, но и тогда еще не было слишком поздно.

— Что вы сделали?

— Акушерка моих друзей и молодой врач, с которым она работала, приняли нас и сказали, что помогут ей родить и по возможности оттянут административные процедуры, чтобы никто не узнал, что она в роддоме. После твоего рождения мы решили как можно скорее бежать из города, сразу, как к Мари вернутся силы. Тогда бы мы пошли и зарегистрировали тебя вместе. Мари всегда думала, что убежать от матери невозможно, мысль о том, что у ее ребенка есть отец, придавала ей силы. Ребенка, который на этот раз… — Из его глаз снова брызнули слезы. Я тоже плакала. — Ребенка, который на этот раз должен был родиться нормальным… — Он закрыл лицо руками. — I’m so sorry, Jeannie[88].

— Don’t be sorry, Daddy, you don’t have to be sorry of anything, you didn’t do me any harm[89].

— I know, but[90]… Мари… Твоя мать… Увидев тебя, она потеряла голову.

— Когда она тебя увидела? О! — вскричала Сесиль. — Можно, я уйду?

— Если ты сдвинешься с места, я верну тебе твой сальпингит! — сказала я, тыча в нее пальцем, и вдруг, удивившись своей реакции, разрыдалась (о боже!). — Прости меня, Сесиль, я не…такая, как все, но я не чудовище, как моя бабушка…

Сесиль встала, села на низкий столик и взяла мою руку, не знаю, сколько рук теперь меня сжимало, но под гнетом горя мы склонились все вчетвером, наши головы касались друг друга, и никто не разжимал объятий.

— Не знаю, какая ты, Джинн Этвуд, — сказала Сесиль, — но я знаю, что у тебя есть…

— Яички? — сказала я, разрыдавшись еще сильнее.

— Нет, конечно нет! Я знаю, что в тебе слишком много достоинства и честности, чтобы ты была чудовищем. Так что прекрати говорить глупости!

Я перевела дух:

— Daddy… Продолжай.

Он с трудом вырвался из наших объятий, встал и подошел к окну:

— Мари растерялась, она сошла с ума. Она стала звать мать, разговаривала как маленькая девочка, больше не хотела меня видеть и слышать, она даже отказывалась…

— Что? Говори!

— Смотреть на тебя, брать на руки. Я сделал все, что мог…

Они полюбили друг друга, и в результате их любви

родился чудесный ребенок.

— Знаю. Уверена, тебе не в чем себя упрекнуть…

— Нет, мне есть в чем себя упрекнуть! — вскричал он. — Через час после твоего рождения пришла Мари-Луиза. Ее предупредил знакомый врач из роддома. Она находилась неподалеку: Камиллу оперировали в гинекологическом отделении, и ее палата была всего двумя этажами ниже родильных залов. Увидев ее, я подумал, что готов ее убить, только чтобы она тебя не забрала. Но ты ее не интересовала. Мари в присутствии свидетеля заявила, что отказывается от тебя, и вызвала мать. Мари-Луиза торжествовала: она получила доказательство своей безграничной власти над дочерью. Она велела ей одеться и увела ее, даже не взглянув на тебя. А потом она начала мстить.

— Что она тебе сделала?

— Для начала она сделала так, что меня выгнали с работы.

— За то, что ты соблазнил клиентку своего банка?

Он повернулся ко мне и грустно улыбнулся:

— Тогда я еще не работал в банке, Sweetheart. Я стал банковским служащим через несколько недель после твоего рождения.

— Ты никогда мне об этом не говорил! Ах, я знала, что ты заслуживаешь большего, чем эта работа!!! Что ты делал до того, как занялся чеками?

— Я… работал в психиатрической больнице.

— В администрации?

— Нет, в отделениях. — Он обратился к Жоэлю: — Я так рад, что она вас встретила, Жоэль, и я уверен, что это не имеет никакого отношения к эдипову комплексу. Как говорил Фрейд, «иногда сигара — это просто сигара».

— Но, — сказала я, — что ты такое говоришь?

Жоэль вздрогнул:

— Он говорит… что был психологом.

— Детским психологом. Камилла была одной из моих пациенток, я несколько раз принимал ее, когда она была подростком, ее к нам направил их семейный врач — ему удалось убедить Мари-Луизу отвести ее к нам, чтобы помочь справиться с глубокой депрессией, вызванной частыми хирургическими вмешательствами. Я познакомился с Мари в тот день, когда она сопровождала Камиллу, пока Мари-Луиза мучила одного из психиатров, пытаясь выведать, что сказала Камилла… Теперь ты понимаешь, что мне есть в чем себя упрекнуть?

— Как это? Ты обидел Камиллу? Ты помог Мари-Луизе ее мучить?

— Конечно нет!

— И Мари ты не соблазнял?

— Нет, но я понял, что их связывает: Мари нужно было с кем-то поговорить, а поскольку прийти одна она не могла, она мне позвонила. Она страшно страдала. Я не мог повернуться к ней спиной и сказать: «Я не должен вас слушать». Мы поговорили. Мы много разговаривали. Постепенно… мы влюбились друг в друга. Эти отношения нельзя назвать безобидными. Хотя Мари и не являлась моей пациенткой, я был терапевтом ее дочери (которую она выдавала за сестру). Влюбиться в нее, позволить ей влюбиться в меня — это было преступление.

— Но ты ее не изнасиловал, черт побери! — воскликнула я и вскочила на ноги. — Ты пытался им помочь, ей и Камилле, вырваться из лап дракона, ты помог моей матери, ты сделал меня, признал и вырастил, так что мне плевать на твое преступление! Тебе не в чем себя упрекнуть!

— Жанни, — сказал Жоэль и положил ладонь мне на руку, чтобы меня успокоить.

— Что? В чем — Не трогай моего папу! — дело?

— У тебя есть право простить своему отцу все, что хочешь. Но смирись с тем, что он себя в чем-то упрекает…

Черт возьми, в следующий раз, когда мне вздумается влюбиться, надо выбирать парня поглупее, чтобы быть правой хотя бы иногда, когда я начинаю нести чушь. Как же я тебя люблю, Жоэль, я люблю тебя, но, проклятие, как же это сложно! Ну же, дыши, Скарабей, дыши, ты на ковре, но ты еще не повержена, дракон задал тебе трепку, но и у тебя еще силы не иссякли. И у тебя все еще есть копье…

Отец посмотрел на Жоэля и наклонил голову, благодаря его.

— Хорошо. Что еще эта дура сделала?

Но злая волшебница околдовала влюбленных.

— Она нас сковала цепями. На следующий день после твоего рождения я пошел в мэрию, чтобы заполнить признание отцовства. Мне ответили, что эту бумагу должна подписать мать ребенка. Я решительно направился к Мержи, с твердым намерением предупредить власти, если Мари-Луиза незаконно лишит твою мать свободы. Мари-Луиза меня впустила. Она сообщила мне, что ночью Камилла умерла от последствий операции. В глазах Мари-Луизы только Камилла имела какую-то ценность. Мари больше не была ее дочерью, она была ее рабыней. Ты бы тоже стала ее рабыней, ведь ты дочь рабыни и незнакомца. Но если ее любимая дочка, находясь в роддоме, родила ребенка…

— Ты хочешь сказать…

— Она взяла документ, вписала в него имя Камиллы и положила его передо мной на стол.

— Она хотела, чтобы ты признал, что ты — отец ребенка одной из твоих пациенток??? Она хотела упрятать тебя в тюрьму?

— Нет, — мрачно сказал Жоэль, — она хотела сохранить за собой власть.

— Точно. Заставив меня подписать эту бумагу, она получала над нами власть, над тобой и мной, удерживая нас при этом на расстоянии. Пойми: она не хотела от тебя избавляться, слишком много чести для тебя. Но я оказал ей услугу: я собирался заниматься тобой. И поскольку я отец ее внучки, я мог гарантировать исполнение всех касающихся тебя решений, которые принимались на семейном совете, который она возглавляла. Пока ты не достигла совершеннолетия, я не мог увезти тебя далеко.

— А самое главное, — вмешался Жоэль, — что этот документ официально подтверждал, что Камилла — женщина, и награждал ее героической ролью матери, умершей во время родов. Таким образом, Мари-Луиза выиграла во всем.

— Почему ты подписал эту бумагу?

— Если бы я этого не сделал, ты бы считалась отказницей, потому что твоя мать, родив тебя…

Моя мать…

— …не дала тебе своего имени. Тебя бы передали в социальные службы, а потом тебя бы удочерили другие люди, и ты бы никогда не узнала, кто твои родители. Я бы потерял тебя навсегда.

— Это… чертовщина какая-то, — сказала Сесиль.

Я долго не могла ничего сказать. Перепуганная Сесиль прижалась ко мне. Жоэль встал и зашагал взад-вперед по комнате.

— Ты должен был отказаться! В конце концов, отказаться от меня — значило уберечь меня от этого монстра. И ты остался бы свободным.

Глаза отца сверкнули.

— Я ни на секунду об этом не задумался, девочка моя. Я думал лишь об одном: я не хотел, чтобы тебе причинили зло. Согласившись подписать договор с дьяволом, я мог защитить вас, тебя и твою тайну.

Мою тайну…

— …интерн, принимавший роды у Мари, был замечательным человеком. Когда ты родилась, он ничего не сказал, на несколько минут положил тебя на живот Мари, потом передал тебя мне, и я тебя искупал. Когда я наклонился, чтобы опустить тебя в воду, я увидел… какая ты. Но интерн стоял рядом, он говорил со мной и успокаивал меня, а ты открыла свои огромные глаза и посмотрела на меня… Я заговорил с тобой, и с той минуты только это имело значение: я смотрел на тебя, разговаривал с тобой, ты смотрела на меня, ты меня слушала. Я был отцом новорожденного ребенка, и этот ребенок слушал мой голос, как будто… — он заговорил сдавленным голосом, — как будто он меня узнал.

И приказала дракону убить младенца.

— Ты помнишь, как звали того интерна? — с трудом спросила я.

— Конечно, я этого никогда не забуду. Доктор Мансо.

Оливье…

— Потом он захотел показать тебя Мари. Мари спросила, кто ты — мальчик или девочка. Разумеется, ни я, ни он не могли ей ответить. Она сразу все поняла, потеряла голову, стала кричать. Он дал ей успокоительное, вручил тебя мне, попросил акушерок дать нам время и не звать педиатра сразу, чтобы мы смогли обдумать все, что произошло. Ты чувствовала себя превосходно, тебе никакой врач был не нужен, тебе нужна была только бутылочка, а ее тебе мог дать я. Когда пришла Мари-Луиза, Мари лежала, опьянев от успокоительного, у тебя еще не было ни имени, ни пола, и никто не сказал бабушке о твоей… особенности. Я держал тебя на руках, ты спокойно спала. Мари-Луиза увела Мари и даже не посмотрела на тебя, даже не спросила, какого ты пола. Через некоторое время пришел педиатр. Он не задал мне ни одного вопроса, ничего не объяснил, а ты, несмотря на то что с самого рождения была необыкновенно спокойная, начала кричать: он тряс тебя, как куклу. Затем он холодно объявил мне, что, скорее всего, придется это «уладить» и сделать тебе операцию. Я растерялся, не знал, что делать, очень боялся, что Мари-Луизе станет известна твоя тайна и она подвергнет тебя таким же пыткам, что и Камиллу. Я совершенно растерялся. Через час пришел доктор Мансо, я рассказал ему об эпизоде с педиатром, он меня успокоил, сказал, что это плохой врач и он вызовет к нам своего друга-специалиста. Тот и наметил для меня план дальнейших действий.

— Специалист? Другой гинеколог?

— Не гинеколог, а хирург другой специальности. Он пришел после операции на почке, он мне сам об этом рассказал. Но его имя я не запомнил.

Ланс! Ив Ланс был урологом, прежде чем стал работать в отделении неотложной помощи…

— Что сказал хирург?

— Что ты совершенно здорова, что делать операцию не стоит, а поскольку уверенности нет, я в вопросе твоего пола должен полагаться на свою отцовскую интуицию. А если ошибусь, еще будет не поздно помочь тебе выбрать тот пол, который тебе нравится…

Это невозможно, я должна была его слышать…

— Какой замечательный человек!

— Он оказался гораздо более мягким, чем педиатр. Он обращался с тобой бережно, взял тебя на руки, говорил с тобой, и ты открыла глаза, как тогда, когда я тебя купал через несколько минут после твоего рождения. А потом он посоветовал мне поскорее уйти из больницы, пока педиатры не успели до тебя добраться. И как можно скорее выбрать тебе имя. Я оставил тебя на час и, вернувшись из вынужденного похода к Мари-Луизе, получив фальшивый документ, который она заставила меня подписать и подписала сама вместо Камиллы, дал тебе имя. Когда я был подростком, у меня были друзья из Квебека, которые никогда не звали меня Джоном, а только Жаном. Когда я был ребенком, я смотрел сериал I Dream of Jeannie[91]. Я назвал тебя «Жан». По крайней мере, в этом я ошибиться не мог.

— Ты и в другом не ошибся, дорогой папочка. Ты почувствовал, что я — девочка, ты вырастил меня как девочку, и сегодня я готова тебе заявить — даже несмотря на то, что думаю как мужчина, — что твоя отцовская интуиция тебя не подвела.

— Знаешь, на этот счет у меня никогда сомнений не было…

Рыцарь взял ребенка и спрятал в безопасное место.

— Но если я не интересовала Мари-Луизу, зачем меня водили по воскресеньям к бабушке с дедушкой?

Он почесал затылок и снова сел напротив меня:

— Ты не интересовала ее как личность. Но даже несмотря на столь неудобный факт и подпорченную репутацию от того, что ее дочь забеременела в шестнадцать лет, ты была ее трофеем, ты была ей нужна. Заставив меня подписать признание отцовства, Мари-Луиза захотела, чтобы я был в ее распоряжении, она хотела показывать тебя своим друзьям, когда ей заблагорассудится. Но я не позволил собой манипулировать до такой степени. Я был молодым психологом, мне было всего тридцать лет…

Столько, сколько мне скоро исполнится.

— …но я не вчера родился, и даже если она меня держала, то не контролировала. Я не был ее мужем, не был одной из ее дочерей. Она зависела от меня в такой же степени, в какой я зависел от нее. Я решил перейти в контратаку и стал являться в ее дом без предупреждения, чтобы выбить ее из колеи. Когда я являлся в самый разгар приема, на который не был приглашен, держа на руках восхитительную кроху, она не могла выставить меня вон: ты была ее внучкой… Наши внезапные визиты перевернули ее четко выстроенный мир с ног на голову, к тому же мы приходили в ее дом. Тогда она решила пойти на компромисс, и мы условились, что я буду приводить тебя каждое второе воскресенье. Ей это позволяло сохранить контроль, а мне облегчало жизнь. Кроме того, так Мари могла тебя видеть. А ты могла видеть свою мать. Мне хотелось, чтобы хотя бы издалека, но ты ее видела…

— Я не помню, чтобы ходила к ним после… похорон «тети Мари».

Его лицо впервые за все это время немного расслабилось.

— Мы приходили туда еще несколько месяцев. Через три недели после смерти Мари у твоего дедушки Луи случился приступ, после которого он потерял речь, стал нуждаться в помощи и… стал совершенно безразличным к придиркам супруги. Внезапно возле твоей бабушки не осталось никого, кого она могла бы подвергнуть тирании. Каждый раз, когда мы к ней приходили, она становилась все более раздражительной и нетерпеливой. Она уже не была властной женщиной, то холодной, как лед, то горячей, как вулкан, которая держала в страхе всех окружающих. Ей было больше нечего контролировать. Впервые в жизни она оказалась лицом к лицу с кем-то, кто ее совершенно не боялся.

— С кем?

— С тобой, милая моя! Подрастая, ты стала демонстрировать необыкновенную силу характера. В школе ты дралась со старшими детьми, которые обижали младших. Ты обожала некоторых учителей, но была беспощадна к тем, кто издевался над детьми. Что до твоей бабушки, то, когда во время наших визитов она хотела заставить тебя сказать или сделать то, чего ты не хотела, ты смотрела ей прямо в глаза и спокойно отвечала: «Нет, бабушка». Ты ее совсем не боялась. Ты никогда ее не боялась. Ты заговорила очень рано, и резко одергивала ее, особенно когда она обращалась к Мари. В три года, когда она обратилась к Мари в презрительной манере, ты посмотрела на нее и сказала: «Бабушка злая!» От этого она лишилась дара речи. Она никогда такого не видела. Позднее, когда тебе было семь или восемь лет, когда она начала ругать Луи за то, что он не может есть самостоятельно из-за паралича, ты взяла ее за руки, резко дернула и толкнула, сказав: «Оставь дедушку в покое!» Я очень хорошо помню эту сцену: она сидит на полу, ты стоишь напротив нее, сжав кулаки, в комбинезончике, и по ее глазам я понимаю, что она тебя боится. Она стала отменять наши обеды и вскоре дала мне понять, что больше не хочет нас видеть. А поскольку ты к ней не просилась… Через несколько лет старики погибли в автокатастрофе. За рулем была она…

— Сдохни, гадина! — пробормотала Сесиль.

— Ну вот, Sweetheart. Теперь ты знаешь все.

— Ммммм… Почти. В пазле остались дыры, нужно приподнять коврик и поискать потерявшиеся фрагменты, всего два или три…

— Какие?

— Ну, для начала, даже мертвые нуждаются в признании. Мари… мама… и Камилла заслуживают того, чтобы мы исправили то, что с ними сотворила Мари-Луиза, и чтобы правда была восстановлена. И потом, я так и не получила ответа на вопрос, который мучает меня с тех пор, как ты отправил мне свое первое письмо, в феврале.

— Какой вопрос? Почему я не рассказал тебе всего этого, когда твои бабушка с дедушкой умерли?

— Нет. Думаю, это мне известно. — Я ему подмигнула. — По крайней мере, я могу себе представить. Когда они погибли, мне было четырнадцать лет. Ты боялся — ведь ты настоящий психолог, — что это станет для меня слишком сильным ударом. Потом я занялась медициной и долго была одержима мыслью о восстановительной хирургии половых органов. Разве это был подходящий момент, чтобы волновать меня, раскрыв тайну нашей семьи? Короче, ты ничего не сказал, как и все родители, потому что ждал «подходящего момента». Только подходящий момент никак не наступал. В тот день, когда ты решил уехать и жить своей жизнью, ты не захотел рассказывать мне об этом в аэропорту, и я тебе за это благодарна, Daddy.

Он рассмеялся:

— Вижу, курс психологии действительно пошел тебе на пользу!

Я откинула плед, встала, сделала два или три шага. Мне стало лучше, голова кружилась уже не так сильно.

Ребенок вырос сильным и храбрым.

— Я этому научилась, но не на курсах и не… — я улыбнулась Жоэлю, — в постели… Вот уже несколько недель как я слушаю женщин, которые целыми днями рассказывают мне о своей жизни. Они помогли мне понять, что даже плохие мотивы можно уважать. Иногда у человека просто нет выбора. Мне действительно трудно признать то, что ты, с одной стороны, помог мне принять себя такой, какая я есть, а с другой стороны, не смог рассказать мне мою историю. — Я подошла к нему. — Только сегодня я уже знаю, что необязательно понимать все и сразу, что нужно время… Я потрясена, это правда, но меня это не убило. Я не хочу закрывать глаза на последствия, которые имели твои решения, как для тебя, так и для меня: ты решил подчиниться тирании этой женщины, чтобы защитить меня от ее зловредности… Ты мог бы от меня отказаться. Ты мог бы почувствовать, что Мари тебя предала, и перенести свою обиду на меня. Но нет. С твоей поддержкой я выросла, получила образование, которое хотела получить, и даже, против своей воли, не превратилась в полную дуру. А вчера я подумала, что абсолютно счастлива.

— Сегодня ты уже не счастлива?

— Я слишком потрясена, чтобы мыслить категориями счастья. Но я знаю одно: когда я родилась, ты был рядом; когда я росла, ты был рядом; вчера, когда я пережила самое сильное потрясение в жизни, ты был рядом. Я, человек, привыкший считать, что никогда не ошибаюсь, только и делаю что обнаруживаю, что так ошибалась с счастьем… Интересно, буду ли я отныне набирать номера телефонов с закрытыми глазами! А сегодня утром ты здесь, чтобы рассказать мне историю, которую мне было необходимо услышать. Ничто из того, что ты мне только что открыл, не ставит мою жизнь под сомнение. Напротив, отлично освещает некоторые ее аспекты.

И позволяет мне сложить оружие.

Сейчас я испытываю грусть и ярость, когда думаю о том, что пришлось пережить Камилле и Мари, но я не чувствую себя ущемленной этой трагедией и, самое главное, я не страдаю. (Я помассировала висок.) Просто у меня… очень сильно болит голова, но я думаю, что это неизбежно… в данном случае. Итак (я протянула руку к лицу папы и погладила его по щеке), я хотела сказать (глаза наполнились слезами, снова, черт, я-то думала, их больше не осталось)… Thank you, Dad[92]…

Он меня обнял:

— You’ve changed so much, Darling[93]…

— Думаешь? Но все же не слишком сильно? Ты меня узнаешь?

— Я тебя узнал даже раньше, чем ты родилась. Это необратимо.

* * *

Потрясенные, но умиротворенные — по крайней мере, на некоторое время, — мы вчетвером сели за стол, чтобы съесть завтрак, который приготовили вместе.

— Какой вопрос ты мне хотела задать?

— Ты пять лет не давал о себе знать, но точно в тот день, когда был мне нужен, ты оказался рядом. Это кажется чудом, но поскольку я в чудеса не верю, я подумала: ты написал, что хочешь возобновить отношения… Первое: потому что решил, что настал «подходящий момент»? Второе: потому что собрался жениться и хотел моего благословения? Третье: потому что у тебя неизлечимая болезнь на последней стадии и тебе захотелось обнять меня в последний раз перед тем, как умереть? Подумай хорошенько, прежде чем отвечать.

— None of the above, Sweetie![94] Что ты напридумывала?

— Хорошо. Женщины всегда подозревают мужчин в одном и том же: что у тебя была какая-то задняя мысль.

— Была, я тебе о ней написал. Я по тебе скучал. Хотел тебя увидеть. Разве желание — недостаточный мотив?

И однажды,

Повзрослев,

Ребенок взял меч

И отправился убивать дракона.

Герб

Я взяла выходной. Я хотела залезть под ковер, собрать недостающие кусочки, очистить их от пыли, убедиться в том, что они не утратили форму, не порвались, не испортились от времени. И проверить, что это именно те фрагменты, которые мне нужны. Никогда ведь не знаешь, пьяный производитель пазлов мог подсунуть в коробку неподходящий фрагмент — W вместо X или, что касается нас, X вместо Y.

Мари-Луиза умерла, но мне нужно было убедиться, что злая воля, погубившая маму и Камиллу, а нас с папой сковавшая по рукам и ногам и приговорившая к молчанию, ее не пережила.

Кроме того, я хотела узнать, кто искалечил мою сестру (или моего брата). Я хотела узнать имена тех, кто его убил.

Я знала, где найти эти имена.

А еще мне нужно было кое-кого поблагодарить.

* * *

Я вошла через 77-е отделение. Было без пятнадцати два. Проходя перед открытыми дверьми, я увидела, что кабинет консультаций и кабинет Анжелы пусты. Из-за конторки доносился стук клавиш.

— Что ты здесь делаешь, дорогая? — спросила Алина, когда я встала возле нее. — Я думала, ты взяла выходной.

— Я решила провести расследование в интересах своей семьи. И кое с кем поговорить. Как дела?

Алина помрачнела:

— У меня все в порядке, а вот Франц меня беспокоит. Он становится все печальнее. Он то и дело повторяет, что, возможно, прожил жизнь зря.

Ошеломленная, я развела руками и посмотрела на небо:

— Как это, прожил зря? А ты? А Манон?

— Он говорит не о нашей жизни, а… — она указала на коридор, — об этой, о своем профессиональном выборе. Он постоянно говорит о пациентке Альфа, это меня бесит. В конце концов, я посоветовала ему поговорить об этом с тобой, теперь вас двое, и если вдруг она придет на консультацию к тебе…

Я покачала головой: Дорогая, это напрасный труд.

— Держу пари, он ответил: «Об этом не может быть и речи! Я не могу велеть Джинн опрашивать всех женщин, родившихся с тем или иным синдромом и предупреждать меня, если одна из них окажется похожей на ту, что я жду! Это было бы нечестно по отношению к ним обеим!» Или что-то в этом духе.

— Да, ты хорошо изучила моего мужа, — вздохнув, сказала она.

— И он хорошо меня изучил. Он прекрасно знает, что если я ее увижу, то не смогу с ней поговорить. Но иногда — я это поняла лишь в последние дни — тот, кто больше всего занимает наши мысли, не является корнем проблемы. Может быть, его мучает вовсе не она. Может быть, она всего лишь предлог. Может быть, она что-то символизирует. Если это так, ты можешь ему помочь. Вы много говорите друг с другом, ты его давно знаешь, ты ему поможешь…

Она отрицательно покачала головой:

— Когда с ним случилась эта история, мы еще не были знакомы, тогда мне было… двенадцать. Потом он рассказывал мне обо всех женщинах, которых знал, но о ней не говорил ни слова.

— Понимаю.

Она помолчала, потом сказала:

— Мы познакомились, когда мне было девятнадцать… — Она указала на кабинет Анжелы: — В кабинете Анжелы.

— Правда?

— Ммммм…

Я видела, что она готова рассказать больше, но сегодня у меня были другие планы.

— Я очень хочу послушать о тех временах, но… может быть, в другом месте? Более спокойном.

Ее лицо просветлело.

— Значит, мы куда-нибудь сходим?

— Отличная мысль. — Я посмотрела на часы, которые дал мне папа. — Мне пора.

— Сегодня увидимся?

— Вряд ли.

Она меня обняла.

Я толкнула двойную дверь коридора роддома и оказалась на лестнице, ведущей вниз, в отделение ДПБ.

* * *

Коридор отделения ДПБ был пуст, из буфетной доносился звон посуды. На этот раз, пройдя через дверь подвала, я намеренно свернула направо. Я точно знала, куда идти.

По всей длине коридора по-прежнему стояли металлические шкафы с выдвижными ящиками и написанными на них цифрами и буквами. Я могла найти в них то, что мне было нужно.

Я одну за другой открывала металлические дверцы и внимательно просматривала надписи на ящичках: 1989, 1987, 1983… Я открыла еще одну дверь.

Помещение снова изменилось. Это была уже не комната, а квадратный кабинет. Вдоль перегородок поставили такую же мебель, как в коридоре, а также шкафы с картами, высокие этажерки с тетрадями, книгами, бумагами, картами в картонных коробках, регистрами, а еще старые ЭВМ — «Amstrad», «Apple IIc», «PCAT», «Olivetti» с двумя дисководами… Коробки с дискетами… Настоящий маленький музей вычислительной техники.

— Здравствуй, Джинн.

Я обернулась и не сразу узнала человека, стоявшего за моей спиной. Это была женщина лет шестидесяти, с морщинистым, но улыбчивым лицом. Ее длинные волосы, черные с белыми прядями, были аккуратно заколоты. На ней были халат поверх блузы и юбка. Руки в карманах. На груди висел бейдж с именем и должностью: «Р. Серлинг. Редактор».

— Ре…Рене?

— Вы помните мое имя? Очень приятно.

Но я вас видела уже два раза, и оба раза вы были муж…

— Здесь все так изменилось… — сказала я, смутившись, что случалось со мной всегда, когда я оказывалась в этой комнате.

— Да, здесь стало гораздо лучше! Теперь я могу работать.

— Работать? Чем вы занимаетесь?

— Я разбираю архивы больницы «Север».

— Карты пациентов? — спросила я, указывая на полки и шкафы.

— В том числе. Помимо карт здесь хранятся дела врачей и персонала. А также техническая документация.

— Как давно… вы здесь работаете?

— О, боже! Всю жизнь. Мне очень жаль, прежде, когда вы сюда заходили, я была не в форме, мы не могли поговорить, но девочки рассказывают о вас много хорошего. Значит, это правда? Вы на какое-то время останетесь здесь и будете работать с Францем, Алиной и Анжелой?

— Да, — ответила я, — потому что они разрешили мне остаться…

— А еще потому, что они научили вас ценить себя, я уверена. И наоборот.

Я почувствовала, что краснею:

— Да. Вы правы. Когда я сюда пришла, я не могла оценить их по достоинству.

— Верно. Вы очень злились. И сильно нервничали.

— Да…

Откуда она знает?

— Мне знакомы такие колебания. Но в итоге я себя нашла… — Она указала на кабинет, в котором мы находились: — Долгое время это место было таким же, как я. Изменчивым. — Она рассмеялась. — Однако недавно нам обоим стало гораздо лучше. О, боже, простите! Я болтаю, болтаю, задерживаю вас. Чем я могу вам помочь?

Я секунду поколебалась.

— Я ищу карту одного пациента.

Она достала из кармана халата карандаш и маленький блокнот и приготовилась записывать, как официантка в кафе. Я помнила, что прежде она была на голову ниже меня, а сегодня она была со мной одного роста. Я посмотрела на ее обувь. На ней были туфли на плоской подошве.

— Пациента какого рода? — спросила она, хитро улыбаясь.

— Если бы я знала…

— Вам известна его фамилия?

— Мержи. Имя: Камилла.

— Пол?

— Женский. Официально…

Рене покачала головой.

— Дата рождения?

— Тысяча девятьсот шестьдесят пятый. Точная дата мне неизвестна.

— Отделение, в котором она лежала?

— Гинекология.

— Отлично, — сказала она и перевернула страницу блокнота. — Я легко ее найду..

Я раскрыла рот, она заметила мою нерешительность:

— Да?

Черт. Я не обязана ее читать.

— Может быть, вы найдете и второго пациента? Только боюсь, это будет задача посложнее.

— Доверьтесь мне. Вам известно его имя?

— Нет.

— Мммм… Пол?

— Неопределенный.

— Мммм… Отделение?

— Это был младенец нескольких недель от роду. Думаю, неонатология.

— Хорошо… Дата госпитализации?

— Это было давно, но когда точно? Я знаю, что тогда там работал доктор Мансо.

— Мммм… Еще одно ценное сведение.

— Да, но думаю, больше я ничего сказать не смогу…

— Может быть, имя другого врача, который им занимался?

— О, конечно! Франц Карма.

— Хорошо. Вам известно что-нибудь еще?

— Нет, к сожалению…

— Хорошо. Я посмотрю, что смогу сделать, — сказала она, убирая блокнот. — Но, как вам известно, из соображений конфиденциальности карты пациентов доступны третьим лицам лишь в крайних случаях…

— Да, понимаю. Но я не знаю, является ли мой случай…

Она открыла металлическую коробку, лежащую на столе:

— Я дам вам заполнить анкеты, по одной на каждого пациента. Мне очень жаль, что приходится отнимать у вас время, но вы же знаете администрацию…

Она указала на одно из кресел, положила передо мной две прямоугольные картонные карточки с надписью: «Поиск карты», на которых один раздел назывался «информация о пациенте», второй — «личность и статус просителя», а третий — «медицинский повод для поиска».

Я тщательно заполнила первые два столбца каждой карточки и долго думала над тем, что написать в третьем.

Наконец на карточке Камиллы я написала Ретроспективное исследование, а на второй — Перспективное исследование.

Я протянула их Рене. Она села за стол, изучила их, посмотрела на меня поверх очков, наклонила голову, достала из ящика печать, проштамповала обе карточки и встала:

— Вы можете подождать?

Она скрылась за шкафом.

Я посмотрела на часы. Они остановились.

— Может быть, мне лучше зайти по…

— Держите, — сказала она. — Мне очень жаль, я немного замешкалась, но иногда то, что лежит под носом, замечаешь в последнюю очередь.

Она протягивала мне толстую карту в желтой обложке, усыпанную бесчисленными цветными заплатами, наклеенными одну на другую, — свидетельства беспрерывных консультаций и госпитализаций. Мое горло сжалось. Это была карта Камиллы.

— Это она?

— Она, — сказала я. — Думаю, вторую будет найти не так просто.

— О, простите! Тысячу извинений! Мне следовало положить ее сверху!

Она скользнула рукой под толстую желтую обложку и достала другую карту, тонкую, белую, анонимную. Я ее открыла, заметила несколько листков и сразу захлопнула:

— Но… на ней нет имени.

— Да… Прежняя обложка истрепалась. Я вложила карту в пустую обложку.

— А… вы уверены, что это та карта, которую я ищу?

— Согласно информации, которую вы мне дали, карта та. Хотите проверить?

Я не могу, это не моя пациентка.

— Нет, нет, я вам полностью доверяю. Сколько времени я могу держать их у себя?

— Столько, сколько вам понадобится. Только не забудьте мне их вернуть, ладно? Если они когда-нибудь потребуются кому-то еще…

Она вернулась к письменному столу и протянула карточки, которые я только что заполнила:

— Не могли бы вы поставить здесь свою подпись, чтобы подтвердить, что я вам их выдала?

Я достала из кармана ручку и расписалась.

Ланс

Я шла по коридору, ведущему к отделению неотложной помощи, и чувствовала, что карты обжигают мне пальцы. Белую карту я не открою. Это должна сделать не я. При мысли о том, что я найду в карте Камиллы, у меня свело живот. Я не готова прочесть отчеты об операциях, я даже не уверена, что хочу их читать. Кому захочется читать описание пыток, которым врачи-нацисты подвергали заключенных лагерей? Мне нужно узнать не это. Мне нужно только узнать, кем были эти нацисты, которые мучили и убили моего старшего брата (сестру).

Я поднялась по лестнице и оказалась в коридоре отделения неотложной помощи. В отделении было непривычно спокойно. Даже как-то тревожно. Две сиделки пили кофе в буфетной. Четверо — санитар, две медсестры и девушка-интерн — играли в белот[95]. Всё вокруг напоминало первые пятнадцать минут серии «Скорой помощи»… непосредственно перед крупной аварией на шоссе. Я крепче прижала карты к себе.

Дверь Ланса была открыта, как всегда: врачи отделения неотложной помощи знают, что их могут вызвать в любой момент. Я постучала в дверную раму и просунула голову в кабинет. Лежа на старом, потрепанном диване в помещении, которое служило ему одновременно кабинетом, залом для совещаний с интернами и библиотекой, Ив Ланс спокойно читал еженедельник «Канар аншене». Он поднял голову и, узнав меня, широко улыбнулся из-под очков. Как-то раз, во время моего дежурства, он сказал, что я похожа на его дочь…

— Я вам не помешаю?

— Нисколько. Как дела?

Я глубоко вздохнула:

— Могло быть и хуже.

— Садись, — сказал он, убрав ноги с дивана и постучав по нему ладонью. Затем указал на карты у меня на коленях: — Ты хотела поговорить со мной о пациенте?

— Нет, я пришла, чтобы вас поблагодарить.

— За что, скажи на милость?! — удивился он.

— Ну, вы… очень много для меня сделали.

— Ты очень хорошая. И очень одаренная, ты это знаешь. Я не дождусь, когда твой начальник ненадолго отпустит тебя и ты придешь сюда на дежурство.

— О, я обязательно приду, только сегодня я пришла по другому поводу. Я объясню. Много лет назад, когда вы еще занимались урологией, Оливье Мансо обратился к вам за хирургическим советом по поводу младенца третьего пола…

Ланс улыбнулся еще шире, но при этом покачал головой:

— Думаю, ты ошиблась.

— По… почему?

— Потому что я никогда не занимался такой хирургией. Не думаю, что кто-нибудь обратился бы ко мне за советом.

Я положила руку на разноцветную обложку:

— Но я знаю, что урологи оперировали…

— Да, но тогда у нас было две бригады. Я заведовал той, что не имела к этому никакого отношения. Если Оливье и просил у кого-то совета, то точно не у меня. Зная его, я уверен, что и к агреже, который управлял другой группой, он не обращался: Оливье его ненавидел. Нет, если уж ему нужен был совет по хирургии или урологии, он бы обратился к своему другу.

— Бруно Саксу?

Ларс вытаращил глаза:

— Нет, к Францу. Францу Карме. Он тогда был интерном хирургии. Ты не знала? Он был одним из лучших, агреже считал его своим преемником. К сожалению, Францу часто приходилось ему ассистировать на таких вот операциях…

Я слышала его слова, но не понимала их. Я снова и снова прокручивала в голове эту фразу, но это не помогало мне ее понять. Я не хотела понимать. Я опустила глаза на карту Камиллы. Мне стало нечем дышать, как будто на меня обрушились глыбы льда и свинца. Я открыла карту; мне казалось, что обложка весит целую тонну. К первой же странице была прикреплена голубая справка.

Имя: Камилла Мержи.

Причина смерти: послеоперационный сепсис[96].

Врач, констатировавший смерть: доктор Франц Карма, интерн и уролог.

Не помню, произнесла ли я что-нибудь. Не помню, как вышла из кабинета Ланса. Не помню, как спустилась по лестнице. Не помню, как бежала, так быстро, что едва не задохнулась. Помню только боль в груди, тиски в горле и слезы в глазах.

Не помню, как поднялась по лестнице в отделение ДПБ. Помню, что оказалась перед двойной дверью, постояла перед ней, затем толкнула ее что было силы.

Не помню, был ли кто-то в коридоре, помню только, что дверь была открыта, что я вошла в кабинет и что Синяя Борода сидел там, сгорбившись, как старичок, над ноутбуком и грудой страниц с текстом, испещренным пометками.

Помню, как захлопнула дверь, как подняла карту над головой и бросила ее на него, на стол, на компьютер.

Помню, как закричала:

— Мучитель! Убийца! Сволочь! Ты убил… Вы убили Камиллу! Моего брата….мою сестру…! Готовься… я вас убью!!!

Помню, как он встал, в глазах растерянность, волосы взлохмачены, борода всклокочена. Не помню, прикасался он ко мне или нет, помню, что я вдруг очень испугалась, испугалась его, и отпрыгнула к шкафу. Помню, как съехала по шкафу на пол и заплакала, закрыв голову руками.

Помню, я подумала: я его убью, я умру, я хочу его убить, я хочу умереть.

Помню, я услышала, как он подошел ко мне.

Помню, я подумала: пусть доведет до конца. Пусть доведет до конца грязную работенку, которую начал.

Помню, как загрохотал стул.

Помню, как я услышала, как что-то упало на пол.

Помню, я открыла глаза и увидела Франца Карму, мертвенно-бледного, стоящего передо мной с картой Камиллы в руках.

Помню, он дышал очень часто и громко, как человек, которому не хватает воздуха.

Помню, как открылась дверь и на пороге появилась Алина. Помню, Карма сказал: «Прошу тебя, оставь нас».

Помню, как он тяжело опустился на стул и сказал: «Позволь я тебе все объясню».

Я вскричала: «Замолчите! Тут нечего объяснять. Вы мне солгали. Вы скрыли от меня, какой вы на самом деле палач!»

Я почувствовала, что постепенно страх стал уступать место ярости.

Помню, он пытался сложить обратно листки, выпавшие из карты, он ничего не видел, потому что был без очков, которые упали на пол. Помню, он покачал головой:

— Ты не можешь быть сестрой Камиллы… У нее была сестра, старшая… А их мать больше не могла…

Помню, как выражение его лица резко изменилось. Он все понял.

— Твоя мать — Мари! Камилла была твоим братом…

Помню, как я мгновенно оказалась на ногах, с мечом в руках, готовая броситься на дракона, и крикнула:

— Кто вам сказал, что это был мальчик? Как вы смеете говорить, что это был мальчик, когда вы…

— Это он мне сказал.

Мой гнев моментально улегся, как будто кто-то сильно ударил меня по лицу. Я медленно подошла к окну: «Говорите».

Дракон

Я хотел быть хирургом. Хотел оперировать, чтобы исцелять. Удалять опухоли, заменять больные органы здоровыми, зашивать раны, исправлять… аномалии.

У меня не было какого-то особого предпочтения, я хотел заниматься всем. Я не торопился. Я сказал себе, что однажды найду свой путь. Я принял участие в конкурсе в интернатуре и был принят… на очень хорошую должность.

Я был учеником Ланса и сразу полюбил этого великого человека. Он был забавным и чутким, непревзойденным хирургом, а уж в том, чтобы сидеть у постели больного, держать его за руку и успокаивать перед операцией, ему не было равных. Он был добрым и честным. Я хотел быть похожим на него. Когда меня определили в интернатуру, я выбрал урологию. Поскольку я был на очень хорошем счету, агреже, Мангель, второе лицо отделения, взял меня к себе и начал обучать.

Он был хорошим хирургом.

Но тяжелобольным человеком.

Он был помешан на хирургии половых органов. Зная, что это невозможно, он все равно мечтал быть первым, кто пересадит пенис и яички, которые будут функционировать на сто процентов. В то время как Ланс пересаживал почки, восстанавливал мочевые пузыри и лечил рак, Мангель калечил и уродовал все, что попадалось ему под руку. Он при каждом удобном случае отрезал у мальчиков крайнюю плоть. Вырывал простаты всякий раз, когда мужчина жаловался на то, что ему больно мочиться. Оперировал импотентов, вставляя им в член подвижное ребро, извлеченное из грудной клетки. Но его настоящей страстью были дети третьего пола.

В довершение ко всему он нашел единомышленника, еще более больного, чем он сам, — Гельмана, хирурга-гинеколога, настолько же помешанного на женских половых органах, насколько Мангель был помешан на мужских. Они сплотились в команду и стали заниматься интересными случаями. Камилла был одним из них. Гельман, которому мадам Мержи показала Камиллу вскоре после его рождения, сразу решил удалить ему пенис, который назвал «недостаточно развитым», чтобы сделать ребенка «больше похожим на девочку». Затем, подталкиваемый мадам Мержи, которая только об этом и мечтала, он периодически его «переделывал»: смастерил ему половые губы и имитацию влагалища, которую приходилось, когда Камилла стал подростком, время от времени «подправлять», чтобы она соответствовала его возрасту. Чтобы приблизить его к тому, что он считал совершенством.

Он его искалечил. В шестнадцать лет у Камиллы были страшные проблемы с мочеиспусканием, вызванные частыми вмешательствами. Гельман попросил Мангеля исправить его ошибки. Мать… то есть бабушка Камиллы была очень властной и эгоистичной женщиной. Она настояла на том, чтобы операцию провели в гинекологическом отделении, где она всех знала.

Гельман и Мангель собирались вместе провести Камилле большую восстановительную операцию. Они планировали удалить из его тела все «мужские» ткани и заменить их «женскими» органами, которые изготовили сами. Камилла стал их «большим проектом». Они уже представляли себе, как напечатают во всех медицинских журналах мира победоносную статью…

Разумеется, Мангель попросил меня ему ассистировать.

Я был его интерном. Отказаться ассистировать начальнику было немыслимо. Мне исполнилось двадцать четыре года, я был талантливым хирургом, я учился своей профессии и еще бредил идеями всемогущества, которые посещают всех врачей на определенных этапах обучения. К тому же в случае с Камиллой я наивно полагал, что внесу свой вклад в исправление ошибки природы и верну молодой девушке женственность, которой она была лишена из-за аномалии в развитии.

Большая операция прошла очень плохо. На операционном столе у Камиллы несколько раз начиналось кровотечение. Через пару дней после операции разошлись швы. А потом у нее… у него стали появляться вторичные заражения, одно за другим. Как-то раз вечером, спустя две недели после операции, я был на дежурстве, и меня позвали к нему. Все время после операции Камилла провел в состоянии прострации, отказывался говорить, его мучили такие боли, что он не мог произнести ни слова. Присутствие его «матери» лишь усугубляло дело. Странным образом, в тот день мадам Мержи на месте не было. Ее вызвали срочно решить какую-то проблему, и в первый раз медсестры взяли инициативу в свои руки и позвали интерна, вместо того чтобы позвонить хирургам на дом, как того обычно требовала мать. Когда я пришел, Камилла страшно мучился, раны не заживали, и, конечно, никто не хотел давать ему морфий. В отделении морфия не было, в те времена его держали под замком, и, чтобы его получить, приходилось заполнять кучу бумаг, а других мощных болеутоляющих в нашем распоряжении не было. Я позвал Оливье, у которого для таких случаев, как правило, был припасен морфий. Он дал мне несколько ампул. Я сделал Камилле первый укол. Я думал, что больной уснет, но он, напротив, вышел из забытья. Благодаря морфию его разум прояснился. Я остался возле него, чтобы убедиться, что боль немного стихла. Он взял меня за руку и сказал: «Вы первый, кто сделал мне добро».

Я ответил, что я — один из хирургов, которые его оперировали, я несу за него ответственность и не хочу, чтобы он страдал. Он посмотрел на меня и сказал: «Тогда помогите мне положить этому конец». Я его не понял. Тогда он в мельчайших подробностях описал мне все свои операции, все осложнения, все унизительные осмотры, которым подвергал его Гельман, демонстрируя своего больного новым интернам или врачам, прибывшим изучать «передовые технологии». Со временем он стал его любимым подопытным кроликом. Я пришел в отделение всего три месяца назад и всего этого не знал. Я был слеп и не видел того, что должен был видеть.

Камилла указал на пустую ампулу из-под морфия и сказал: «Что будет, если вы вколете мне несколько ампул подряд?»

Я очень испугался: больной вырвался из череды непрекращающихся страданий и больше не хотел туда возвращаться. Я прошел курс психиатрии и отлично знал, что в тот момент, когда больные, пережившие адские муки, выходят из прострации, они иногда решают действовать.

Он повторил: «Я прошу вас просто мне ответить. Что произойдет? Я имею право это знать: это касается моего тела, моей жизни».

Я ответил: «Это зависит от некоторых факторов. Некоторые погружаются в глубокий сон и просыпаются через длительное время. У других останавливается дыхание».

«Значит, я могу заснуть?»

«Да».

«Но вы не уверены?»

«Нет».

Он подумал и сказал:

«Вы знаете, кто я — мужчина или женщина?»

Его вопрос застал меня врасплох. Я никогда об этом не думал.

«Вы… мы пытаемся сделать вас… похожим на женщину».

«Но вы этого не знаете?»

«Нет».

И я добавил — и от этой фразы все мое тело покрылось мурашками: «Я не могу залезть в вашу голову».

Он сжал мою руку еще сильнее, чтобы я не ушел, и указал на свое тело под одеялом:

«С этим я смогу иметь детей?»

«Нет».

«Смогу ли я заниматься любовью, как… нормальная женщина?»

«Не знаю».

«А знаете ли вы, кем себя считаю я?»

«Нет…»

«Я — мальчик, которого мать наказывает за то, что он не родился идеальной девочкой, о которой она всегда мечтала».

«Вы… думаете, что вы мальчик?»

«Я-то могу заглянуть в свою голову. У себя в голове я мальчик. Я всегда это знал. Я всегда чувствовал себя мальчиком. Я никогда не понимал, почему мама одевает меня как девочку и отправляет на операции. Я ненавижу это тело, в котором она и врачи вынуждают меня жить. Я всегда буду его ненавидеть и не хочу с ним жить. Но вы не можете предложить мне другое тело!»

Я знал, что Камилла наблюдается у психиатров. Я спросил, говорил ли он им об этом когда-нибудь. Он ответил, что говорил, повторял, настаивал, но все напрасно. Впрочем, психиатры прикрывались врачебной тайной и отказывались говорить об этом с хирургами или матерью. Один психолог попытался донести до мадам Мержи, что у Камиллы есть на этот счет свое мнение, но она отказалась его слушать.

Я сидел рядом с шестнадцатилетним мальчиком, который разговаривал как взрослый, более зрелый и мудрый, чем все, кто его окружал, и вдруг почувствовал себя маленьким, жалким, глупым. Я никогда не думал о том, что он чувствует. Никто об этом не думал. Все были уверены, что никаких сомнений нет. А поскольку мать никого к нему не подпускала…

Поговорив со мной и выплакавшись, Камилла успокоился, посмотрел на меня как на равного и решительно сказал:

«Я не хочу жить в этом теле. Клянусь вам, слышите, клянусь, что в тот день, когда я выйду из больницы, я сорву шнурки со штор в своей комнате и повешусь. Я хочу умереть, я умру, но… — его голос сломался, — я не хочу умереть повешенным, не хочу умереть в страхе, что мать войдет в комнату и помешает мне, отвезет в больницу и заставит снова жить этой жизнью. Я больше не хочу страдать. Я просто хочу заснуть…»

Я был хирургом и понимал его отчаяние, и от его отчаяния мне стало страшно. Я встал и сказал: «Мне очень жаль, я ничем не могу вам помочь».

Он откинул одеяло: «Нет, вы даже не можете исправить то, что вы наделали!»

Его повязки были пропитаны кровью, гноем и мочой. Низ его живота — это была одна сплошная рана. Мы оба знали, что никто никогда не сможет это исправить.

Я повернулся к нему спиной и вышел. Закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Мое сердце колотилось как бешеное. Мне хотелось заплакать и избить первого, кто попадется мне на пути. А потом я услышал голос Камиллы, который сказал, думая, что я не слышу: «Вы ушли, чтобы не видеть меня и не слышать, а ведь я еще здесь…»

Я открыл дверь и сказал: «Я тоже еще здесь».

Карма

Он сказал: «Не могли бы вы посидеть со мной, пока я не засну? Не хочу быть один, когда стану засыпать».

Я остался с ним и держал его за руку. Через несколько минут он заснул. Я убрал в карман шприц и пустые ампулы, вышел из палаты, закрыл дверь и пошел к медсестрам. Когда я вернулся в палату, все было кончено.

Да, Джинн, я убил Камиллу. Теперь ты знаешь, как я это сделал.

По какому праву вы так поступили?

Он не знал, что говорил.

Вы могли попробовать остановить эту адскую машину…

Вы позволили собой манипулировать. Ребенку.

Как вы могли?

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Франц. — Как я мог присвоить себе право сделать то, что сделал? Впрочем, кто докажет, что все было именно так, как я рассказал? Кто докажет, что я сказал правду?

Я не ответила.

— Правильно, никто. Это знаю я один. Я живу с этим один уже почти тридцать лет. Я никому об этом не говорил. Даже Оливье. Даже Алине.

У меня пересохло во рту.

— Поэтому вы ушли из хирургии? — прорычала я. — Вы чувствовали себя виновным в убийстве человека?

Я сказала это, чтобы заставить его защищаться и оправдываться. Я надеялась, что он назовет массу оправданий, и тогда я смогу швырнуть их ему обратно в морду, одно за другим. Но он опустил голову и, помолчав, ответил:

— Ты не поймешь, но, даже если я никогда не прощу себе того, что убил Камиллу, я не сожалею о своем поступке. — Увидев, что я действительно его не понимаю, он покачал головой и продолжил: — После его смерти я часы, дни, недели ходил как зомби. Я не знал, что делаю, чего хочу, а еще меньше — кто я такой. Я думал, что занимаюсь этой профессией для того, чтобы лечить и восстанавливать. Но в случае с Камиллой я не сделал ни того, ни другого. А потом однажды, не знаю когда, Мангель остановил меня в коридоре и, хитро улыбаясь, сказал: «У меня есть для тебя интересный случай. Один педиатр только что сообщил мне о рождении младенца неопределенного пола. Очевидно, потребуется наше вмешательство. Иначе этот ребенок и его родственники будут страдать всю жизнь. Осмотри его и сам реши, как его оперировать. Я тебе полностью доверяю». Помню, я ответил как во сне: «Вы знаете, кто это — мальчик или девочка?» — «Нет, какая к черту разница?!» — «Как же мы узнаем, не изуродуем ли мы его? Хотя мы изуродуем его в любом случае…»

Он улыбнулся, положил руку мне на плечо и сказал: «Да, придется рискнуть. Но будь уверен, если это мальчик и если он придет и попросит его исправить, ты будешь как раз тем человеком, который ему нужен, чтобы пришить новые яйца».

Тогда я понял, что мне никогда не справиться с этими мясниками и кровопийцами. Их всегда будет больше, и они всегда будут сильнее меня. Каждый раз, когда я буду говорить: «Я отказываюсь оперировать», найдется кто-то, кто сделает это вместо меня. Я выбрал урологию, чтобы лечить, а не для того, чтобы калечить половые органы, и уж точно не для того, чтобы пришивать яички или, хуже того, искусственный пенис вместо того, что я ампутировал двадцатью годами ранее! Я не мог там оставаться, смотреть на то, как они калечат детей, и, видя, как эти дети мучаются, облегчать совесть, своими руками избавляя их от страданий. Я не мог ни остаться сообщником, ни превратиться в мясника. Тогда я понял, что должен уйти. Но прежде нужно было как-то помочь ребенку, которого мне полностью доверили.

В роддоме меня встретил Оливье. Он очень боялся, что придет Мангель, и очень обрадовался, когда вместо него пришел я. Я его успокоил. Потом я пошел взглянуть на ребенка, и, увидев, как отец держит ее на руках — держит ее на руках? — и дрожит от страха, что ей причинят зло, я подумал: может быть, я совершу глупость, сказав отцу, чтобы он взял ребенка и бежал как можно дальше от моего скальпеля, но если это так, то я сглуплю с ними, а не против них. Я успокоил отца, посоветовал ему как можно быстрее бежать из больницы и воспитывать ребенка, смотреть, как он растет…

Что он такое говорит?

— Подождите… Ваша пациентка Альфа — это она?

— Да.

Какая чушь…

— Почему вы решили, что это девочка?

— Не знаю… — Он пожал плечами. — Я это почувствовал. Я держал ее на руках.

— Но вы этого не знали! — сказала я, охмелев от ярости. Внезапно я почувствовала себя в ловушке того, чего не понимаю.

— Нет, я этого не знал.

Теперь я заорала во все горло:

— Вы вообще ничего не знаете! Вы никогда ничего не знали! Вы даже не уверены, что то, что вы здесь делаете, идет кому-то на пользу!!!

Он посмотрел на меня, удивленной моей внезапной истерикой:

— Нет, ты права, я ничего не знал. А сегодня знаю еще меньше.

— И вы действительно верите, — пробормотала я, — что эта пациентка-мечта придет пожать вам руку? Что она вдруг возникнет здесь как по мановению волшебной палочки и скажет: «Это не страшно, мсье Карма. Вы правильно сделали, что убили Камиллу и отпустили меня, вместо того чтобы изуродовать, как его. Поздравляю вас! Вот мое благословение!» Так?

— Нет. Я думаю, что, заставляя себя ждать того, кто никогда не придет, я смиряюсь с тем, что никогда себя не прощу. Впрочем, единственный человек, который мог бы меня простить…

— Я никогда бы не смогла вам этого простить!

Он бросил на меня бешеный взгляд, и я знала, что этот взгляд не обманывает.

— Я сказал это тебе не для того, чтобы ты меня простила.

— Тогда для чего?

— Я сказал это, потому что ты хотела узнать, что произошло с Камиллой…

Тот, кто не ищет правды, — или трус, или идиот…

— …и потому что это нужно было сказать.

… но тот, кто молчит сознательно, — преступник.

Комната снова закружилась. Я стояла на манеже, вокруг меня по кругу неслись деревянные единороги.

На полу, среди разбросанных бумаг, лежала обложка белой безликой карты.

Может быть, это и есть недостающий элемент пазла?

Машинально, ни о чем не думая, я ее подняла.

Он белый, но на что-нибудь да сгодится.

— Ну же, — глупо сказала я. — Хватит плакать! Вы сможете снова прикоснуться к своей маленькой протеже. Держите! Я достала ее карту.

— Ее… карту? Как ты ее нашла?

— Ее нашла не я, а Рене, архивариус.

— Кто такая Рене? — растерянно спросил он.

Я не понимала, куда его положить.

— Неважно, — сказала я, притопнув. — Это ее карта, точно! Откройте ее, и вы узнаете ее имя, сможете ее найти. Она наверняка обрадуется… может быть, она вас утешит (черт!), она…

Очевидно, он этого тоже не понимал.

— Ты ее читала?

— Боже, конечно нет! Вы же знаете, я никогда этого не сделаю! Это была не моя пациентка, а ваша! Вы убили моего брата, но вы мне его вернули. Прочтите эту проклятую карту! Я хочу… расквитаться с вами!

Он снова покачал головой и долго смотрел на карту, прежде чем ее открыть.

Что я здесь делаю? Я должна отсюда уйти. Я не должна позволить твоему мучителю, Камилла, себя разжалобить…

Я отошла от Кармы и преодолела пространство, отделявшее меня от двери, чтобы раз и навсегда уйти из его жизни и изгнать его из своей.

Но, дотронувшись до ручки двери, я услышала стон. И как дура — чёрт! чёрт! — обернулась.

Франц открыл белую обложку. Пролистал страницы, одну за другой… раз, два… вздохнул, закрыл карту и положил ее на стол.

— Ну и? Теперь-то вы знаете, кто это? Вам ведь только это нужно!!!

Он с грустью посмотрел на меня:

— Нет, я не знаю, кто это. Я этого никогда не узнаю.

Что-то не так.

Я сделала шаг в его сторону:

— Это не ее карта?

Этот фрагмент не из этого пазла. Хотя форма у него подходящая.

— И да, и нет. Речь идет о ней, но это не ее карта, это карта акушерства. В ней не содержится ничего, что помогло бы мне ее найти. Здесь не упоминается ни ее имя, ни имя ее матери.

Может быть, стоит повернуть фрагмент другой стороной, Скарабей. Да, вот так…

— Но тогда… откуда вы знаете, что это ее карта?

— Здесь указано имя Оливье… и фраза, которую я написал на скорую руку, добрый хирург, желавший, чтобы их оставили в покое: «Половые органы без аномалий», а за ней — моя подпись. — Он увидел на полу синюю справку, которая оторвалась от карты, и наклонился за ней. — Я ее видел… на следующий день после смерти Камиллы. Я забыл, что это случилось примерно в одно время… — Он посмотрел на меня.

Я — королева дураков.

— Как ты смогла найти эту карту, не зная имени пациентки?

Я…

— Мне… не нужно имя. Достаточно даты.

— Какой даты?

— Франц, это я…

— Я знаю, что это ты, красавица, — воскликнул он, — но о какой дате ты говоришь?

Зачем он меня перебивает, идиот?

— Семнадцатое мая тысяча девятьсот восемьдесят первого года.

Дата, которую я написала на карточке.

— Дата рождения? Откуда ты ее взяла?

— Но… я ее всегда знала… — Я протянула к нему руку, как будто собиралась упасть. — Это дата моего рождения…

Карта упала на пол.

— Твоего…

Он встал…

Теперь-то ты понял, да или нет, черт возьми? Ты понял — или нужно, чтобы я объявила об этом торжественно, с барабанной дробью, трубами и скрипками? Все бы уже давно все поняли… Я, например, поняла, дура, дура, дура, на пять секунд раньше тебя…

…и он пошел ко мне, раскрыв объятия, я раскрыла объятия, он прижал меня к себе, я слышала рыдания, не знаю, его или мои, я бы так хотела все вам сказать, сразу все сказать, все волшебные слова, но боюсь их неправильно произнести, боюсь, что мои рыдания перекроют звук моего голоса, поэтому я его оттолкнула, не отпуская его рук, держа его одними пальцами, чтобы он как следует на меня посмотрел, и, сквозь слезы, вскричала: Какой же вы все-таки зануда, даже не дали мне сказать! Больше никогда меня не перебивайте, слышите? Если и есть кто-то, кого никогда нельзя перебивать, так это я! Вы ничего не видели, и я тоже, но иногда то, что лежит под носом, замечаешь в последнюю очередь!

Да, я здесь! Я — пациентка Альфа!

Финал

(Andante Respettoso)[97]

Я не знаю, как закончить.

Разве может закончиться такая история, как эта? Разве это не тщеславие — захотеть довести ее до финальной точки, как будто жизнь — это роман или фильм, которым полагается иметь приятный и подходящий финал?

Неужели так важно сказать последнее слово?

В любом случае, эта история не закончилась, она продолжается, с другими персонажами, но у них тот же путь, те же преграды и вершины, те же драконы, которых нужно победить, и те же герои и героини в белых халатах, с мечами, деревянными шпателями и лампами, которые позволяют заглянуть в чрево жизни, а также с тетрадками и ручками, которые, как они надеются, помогут им что-то понять.

Даже если очень часто возникает ощущение, что это бессмысленно и что разобраться в этом невозможно.

Но пока ты жив, ты не побежден.

Пока есть жизнь, битва продолжается.

Единственное истинное поражение — это бегство.

И если я чему-нибудь здесь научилась, так это не сдаваться.

В конце коридора я увидела двустворчатую стеклянную дверь. На пластиковый пол падал треугольный луч света. Сквозь одну из прозрачных створок я увидела загадочный силуэт.

Я остановилась.

Потому что мне стало страшно.

Страшно, что я не знаю и не умею.

Что окажусь не на высоте.

За последние годы я узнала ужасно много нового. Вспомню ли я? Поможет ли мне это хоть в чем-нибудь?

Я стояла и смотрела на дверь, и когда причудливый силуэт зашевелился, ко мне вдруг вернулись все мои знания, как озарение, как вспышка.

Если хочешь оказаться на высоте, просто отрегулируй кресло!

Я улыбнулась, открыла дверь и вошла.

Светило солнце. Справа кабинет консультанта, дверь открыта. Слева молодая женщина только что положила сумку на регистрационную стойку.

— Привет, Джинн! — сказала Сесиль.

— Привет, Сесиль!

Молодая женщина поздоровалась со мной взглядом.

— Здравствуйте, мадемуазель… Я доктор Этвуд.

— Не спеши, — сказала Сесиль. — Я займусь картой пациентки.

— Спасибо.

В коридоре жарко. Я сняла плащ.

— Я положила почту на стол. Тебе пришла открытка!

Я вошла в кабинет. Он не намного больше того, в котором я начинала. Справа деревянная перегородка на металлических рельсах, натянутых между полом и потолком, разделяет кабинет на две половины. У окна поставили письменный стол, с двух сторон от него — два стула на колесиках и два удобных кресла. У двери — самый темный угол кабинета, предназначенный для гинекологического осмотра и процедур. Там стоит очень большое гинекологическое кресло на хромированных ножках. В глубине — небольшая кабинка для переодевания.

Я положила сумку на стол. Открыла шкаф. На металлических плечиках висят несколько белых халатов. На нагрудном кармане первого я прочла: «Жан Этвуд, врач».

Я надела халат.

На открытке изображен большой город с небоскребами, на берегу озера. Я перевернула открытку: Привет из Торонто. Не знаем, когда вернемся… Мне так понравилась твоя повесть! (Алина). А нам — твои песни (Франц, Джон)… Улыбаясь, я положила ее на стол и вышла в коридор. Молодая женщина закрыла сумку и вошла в зал ожидания.

Я стояла и молчала. Потом подошла к стойке. На ней лежал список утренних консультаций. Я прочла:

77-е отделение — Центр планирования семьи.

Доктор Этвуд.

20 февраля, вторник.

09:00 Корали А.

09:15 Сюзанна Б.

09:30 Доминик К.

— Сейчас зайдет Анжела, покажет фотографии со свадьбы внучки, — сказала Сесиль.

— О-ля-ля! Надеюсь, после двух часов ночи меня никто не фотографировал… Я была совершенно… Жоэль звонил?

— Да, к нему придет пациентка… — Она заглянула в тетрадь. — В пятницу утром.

— Тем лучше…

— Он спросил, сможешь ли ты с ним пообедать.

— Что ты ответила?

— Что это маловероятно, если учесть то, что ты проводишь день с другим…

— Что он сказал?

— Что любит тебя. What else[98]? Мужчины такие глупые…

Я посмотрела на часы. 09:03. Он сказал, в девять.

Заметив мой жест, Сесиль улыбнулась:

— Он придет вовремя. Ах, вот и он!

Я повернулась к стеклянной двери.

Вошел молодой человек, подтянутый, с маленьким рюкзаком в руке, направился ко мне и робко пробормотал:

— Простите, я опоздал… Я новый интерн.

— Ничего страшного, — сказала я, чтобы его успокоить. — Познакомьтесь, это Сесиль.

Он улыбнулся и протянул руку Сесиль, которая встала и протянула руку через стойку.

Я указала на дверь в кабинет:

— Пройдемте туда, поболтаем. Халат у вас есть?

— Да, — сказал он, указав на сумку.

Я провела его в кабинет и предложила сесть. Мы поговорили минут пять. Я рассказала ему об отделении и объяснила, чем мы тут занимаемся. Ответила на его вопросы. Но я не спросила, каким врачом он хочет стать, какой медициной хочет заниматься: у него достаточно времени, чтобы самому это понять. Что-то в его улыбке подсказывало мне, что ему здесь нравится. Он выбрал наше отделение.

Пока он снимал свитер и надевал халат, я вышла за первой пациенткой:

— Мадемуазель А.?

Она вышла из зала ожидания, и я указала ей на нашего новобранца, стоящего посреди коридора:

— Вы не против, если наш интерн будет присутствовать на консультации?

Она кивнула, я пригласила ее в кабинет, предложила сесть и, устраиваясь за письменным столом, сказала:

— Чем мы можем вам помочь?

Она заговорила, ее голос звучал уверенно. Ее прислала сюда двоюродная сестра, которая наблюдалась у доктора Кармы. Она сказала, что здесь ей помогут. «Видите ли, у меня очень запутанная история». No problemo, наше отделение как раз на таких и специализируется… «Если честно, я не знаю, с чего начать, но…»

Интерн, сидящий рядом со мной, достал из сумки огромную тетрадь и стал записывать каждое слово пациентки. Я подняла руку, попросив ее прерваться:

— Извините.

Она замолчала.

Я повернулась к интерну, мягко отняла у него тетрадку и ручку и положила их на стол:

— Запишете потом. Может быть…

Затем, больше не обращая на него внимания — он сам найдет свое место, —

я повернулась к пациентке

и открылась ее жалобам, страхам, слезам,

надеждам, желаниям, неудачам, удовольствиям,

я растворилась в ее воздухе, ее куплете, ее балладе,

ее песне соло, выделяющейся из женского хора.

Библиографические заметки

Смелый (но несуществующий) сайт www.lecorpsdesfemmes.net, созданный Бруно Саксом и Францем Кармой в память об Оливье Мансо, был вдохновлен моим собственным интернет-сайтом, но пошел гораздо дальше: на моем сайте такие разделы, как «Насилие врачей над женщинами» и «Любой пол — в природе вещей», отсутствуют. А должны бы присутствовать. Поэтому людям, которых волнует или интересует вопрос третьего пола (и врачам, которые не хотят умереть дураками), я настоятельно рекомендовал бы зайти на сайт ISNA (Общество людей третьего пола Северной Америки — www.isna.org). Это общество борется с «хирургической нормализацией», навязываемой новорожденным и грудным младенцам, гениталии которых не «соответствуют» медицинским канонам. Также рекомендую посетить сайт Международной организации людей третьего пола (www.intersex-ualite.org).

Все, что вам (и французским врачам тоже) нужно знать о процессе смены пола, содержится в книге «Смена пола. Третий пол» Александры Огст-Мерей и Стефании Нико, которые, кстати, поддерживают очень популярный и информативный сайт www.trans-aide.com.

Диалог в главе «Спор» (с. 195), посвященный «английской позе», во многом основывается на замечательной статье Бетти Беднарски и Вивиан МакАлистер «Литература и акушерство: поза для родов в романе Жака Феррона „Маленький Уильям“», напечатанной в журнале «Литература и медицина», 21, № 2 (осень 2002). «Маленький Уильям» — великолепное произведение Жака Феррона, врача и писателя из Квебека (1921–1985), — рассказывает о том, как молодой высокомерный врач прозрел в тот день, когда молча и без его помощи женщина родила ребенка в положении на боку.

Глава «Полифония» (с. 335) содержит видоизмененные версии десяти тысяч писем, пришедших на мой сайт (www.martinwinckler.com) с августа 2003 года по май 2009-го. Спасибо всем, кто мне написал. Надеюсь, я не исказил смысл ваших слов.

Дискуссии и замечания, касающиеся вопроса контрацепции, которыми наполнены консультации Джинн Э. и Франца К., опираются на научные факты, доказанные на тот момент, когда я писал роман (весна 2009-го). Все эти факты подробно объяснены на моем сайте и в двух моих пособиях («Контрацепция: инструкция к применению», 2007 и «Как выбрать контрацепцию», 2007), но самым лучшим французским сайтом по этой теме, без сомнения, является www. masexualité.ca, сайт Ассоциации канадских акушеров-гинекологов.

Разумеется, упоминаемые в романе бренды и названия лекарств, а также «революционный» метод компании «WOPharma» являются вымышленными. Чего, к сожалению, нельзя сказать об отношениях между производителями лекарств и молодыми врачами. Как показало исследование, опубликованное в уважаемом журнале «Архивы внутренней медицины» в мае 2009 года, один лишь тот факт, что фармацевтическая фирма раздает бесплатные блокноты студентам медицины, влияет на последующие рецепты последних. В том же номере статья от редактора напоминает, что только поддержка, неустанная бдительность и неподкупность преподавателей могут помешать будущим врачам поддаться зову сирен-искусительниц.

Благодарности

Прежде всего, огромное спасибо пациенткам и пациентам всех возрастов, которые доверяли мне с первого до последнего дня. Я узнал от них столько, сколько мне никогда не описать.

Спасибо целителям, которые помогали мне и вдохновляли меня.

Спасибо всем, кто питал мое воображение и предоставлял материал для историй.

Спасибо всем тем, кто принял и поддержал меня в Монреале.

Особую благодарность я выражаю персоналу и членам клуба «Bowling Club du Mans» за их поддержку и советы.

Шестого марта 2008 года в городе Тур я зашел в кафе «La BoTte a Livres», в котором часто бывал в студенческие времена. Потом я отправился на медицинский факультет, где тридцать пять лет назад началось мое образование. Там, в библиотечном зале, который почти не изменился, за исключением нескольких новых книжных полок, среди погруженных в молчание студентов, я сделал первые заметки для этой книги. Спасибо библиотекарям, которые помогали мне последние десять лет, спасибо лекторам, а особенное спасибо студент(к)ам медицины. Я желаю им удачного старта в наши непростые времена.

Наконец, большое спасибо всем моим родным, большим и маленьким, семье и друзьям, близким и далеким.

Большое спасибо вам.

Турман, 7 декабря 2008 — Монреаль, 17 мая 2009

Примечания

1

Университетский госпитальный центр. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Гаптономия — методика пренатального общения родителей с плодом через прикосновение.

3

Эпизиотомия — хирургическое рассечение промежности женщины во избежание произвольных разрывов и родовых черепно-мозговых травм ребенка во время сложных родов.

4

В пробирке.

5

Гистерэктомия — удаление матки.

6

Гериатрия — частный раздел геронтологии, занимающаяся изучением, профилактикой и лечением болезней старческого возраста.

7

Анданте — умеренно медленный темп музыки; также музыкальная пьеса или ее часть, исполняемая в этом темпе. Определение «фуриозо» (яростно) уточняет характер исполнения.

8

ДПБ — добровольное прерывание беременности (аборт).

9

ВКС — внутриматочное контрацептивное средство.

10

Слово «hymen» (франц.) имеет значение «брак, супружество», а также «девственная плева, гимен».

11

Должно быть: идиопатическое явление, то есть неизвестного происхождения.

12

Речитатив — особый род вокальной музыки; воспроизведение в пении интонационной стороны и ритмики речи.

13

Добровольное прерывание беременности.

14

Гистероскопия — осмотр стенок полости матки при помощи гистероскопа, с последующим проведением (при необходимости) диагностических и оперативных манипуляций.

15

«Скорая медицинская помощь».

16

«Неотложная первая помощь».

17

Сэнсэй (яп. букв. «рожденный раньше», старший) — в Японии вежливое обращение к учителю, врачу, писателю, начальнику, политику и др. значительному лицу или значительно старшему по возрасту человеку.

18

Адажио — медленный темп; музыкальная пьеса или ее часть, исполненная в этом темпе.

19

Сайнеты — маленькие пьески испанского театра, произведения легкие и большей частью комические. Действующих лиц не более двух или трех.

20

Операционное поле — участок кожи или слизистой оболочки, в пределах которого выполняют операционный разрез или пункцию.

21

Эклампсия — заболевание, возникающее во время беременности, родов и в послеродовой период, при котором артериальное давление достигает такого высокого уровня, что появляется угроза жизни матери и ребенка; форма позднего токсикоза беременности.

22

Серологический анализ крови является лабораторным методом исследования, который используется для диагностики инфекционных заболеваний на разных стадиях инфекционного процесса. Чаще всего его используют для диагностики венерологических и урологических заболеваний, в том числе ВИЧ, сифилиса, гепатитов, хламидий, герпеса, токсоплазмоза, краснухи и др.

23

Мюзет — быстрый народный танец, который исполнялся под аккомпанемент одноименного инструмента.

24

Модерато — умеренный музыкальный темп, более скорый, чем анданте; музыкальная пьеса или ее часть, исполняемая в этом темпе.

25

«Великолепная пятерка» — серия романов известной английской писательницы Энид Мэри Блайтон, работавшей в жанре детской и юношеской литературы.

26

И на этот раз среди авторов преобладают женщины: сорок шесть женщин против четырнадцати мужчин.

27

Везет тебе (англ.).

28

Кетгут (англ. catgut) — саморассасывающийся хирургический шовный материал, который изготовляют из очищенной соединительной ткани, полученной либо из серозного слоя кишечника крупного рогатого скота, либо из подслизистой оболочки кишечника овец.

29

Кувада (от франц. couvade — высиживание яиц) — совокупность родильных обычаев и обрядов, создающих иллюзию, что рожает не мать, а отец ребенка.

30

Анимато — быстрый музыкальный темп, воодушевленный характер исполнения.

31

Еще раз (англ.).

32

Зажим с крючковидными концами.

33

Колоноскопия — диагностическая медицинская процедура, во время которой врач-эндоскопист осматривает и оценивает состояние внутренней поверхности толстой кишки при помощи специального зонда.

34

Нейролептаналгезия — метод общей анестезии, основанный на сочетанном применении наркотического анальгетика и нейролептического средства.

35

Услышав топот копыт, ищите лошадь, а не зебру — классический афоризм преподавателей в англосаксонских медицинских школах.

36

R8 Gordini — первый раллийный автомобиль «рено», имел две асимметричные полосы на капоте.

37

Больной, страдающий расстройством речи.

38

Ларго — самый медленный темп исполнения (обычно в произведениях торжественного или скорбного характера); музыкальная пьеса или ее часть, исполняемая в этом темпе.

39

После окончания средней школы.

40

Агенезия — врожденное отсутствие какой-либо части тела вследствие нарушения процесса эмбриональной закладки и развития тканей органа.

41

ВПЧ — вирус папилломы человека.

42

Вагинизм — женская болезнь, выражающаяся болезненностью входа во влагалище и судорогами близлежащих мышц при попытках внутреннего прикосновения.

43

Ковер для восточных единоборств.

44

Буквально: «До свидания», но также «Буду за вами наблюдать». — Примеч. авт.

45

Андантино — умеренный темп, несколько более скорый, чем анданте; также музыкальная пьеса или ее часть, исполняемая в этом темпе.

46

Burn-out (англ.) — синдром эмоционального выгорания.

47

Жанни, надеюсь, мое письмо тебя не побеспокоит, давно я с тобой не общался, в следующем месяце я приеду во Францию, и я подумал, что, может быть, мы этим воспользуемся и возобновим… Я знаю, это может показаться тебе странным или даже неловким, но я по тебе соскучился, милая (англ.).

48

Совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба (англ.).

49

И больше никогда, НИКОГДА не называй меня «милая», идиот! (англ.)

50

Что ты со мной сделал, папочка? Теперь я плачу… (англ.)

51

Кто я, папочка? (англ.)

52

Разве ты не говорил, что я твоя милая девочка? (англ.)

53

Хиджаб — в исламе — любая одежда, однако в западном мире под хиджабом понимают традиционный исламский женский головной платок.

54

Персонажи мультфильма «Хитрый Койот и Дорожный Бегун» (США, 1949).

55

Кариотип — хромосомный набор, совокупность признаков хромосом (их число, размеры, форма и детали микроскопического строения) в клетках тела организма того или иного вида.

56

Злая, сердитая (англ.).

57

5-альфа-редуктаза — фермент человека, участвующий в стероидогенезе.

58

Папочка, почему у меня эта штучка как у мальчика? (англ.)

59

Нет, дорогая! У тебя особенная, девчачья штучка (англ.).

60

Самый любящий папочка на свете (англ.).

61

Глупая сладкая папина дочка (англ.).

62

По дороге в ад (англ.).

63

Роман английской писательницы Дорис Лессинг (род. 1919).

64

Историческая мелодрама 1979-го года о девушке, которую отец вырастил как сына и которая служит в гвардии королевы Марии-Антуанетты.

65

Короче говоря (англ.).

66

Общество людей третьего пола Северной Америки (англ.).

67

RFID (radio frequency identification) — радиочастотная идентификация (англ.).

68

Ленто — медленный музыкальный темп, более скорый, чем ларго; музыкальная пьеса или ее часть, исполняемая в этом темпе.

69

Внимание!!! Компьютер может быть заражен вирусом!!! Ваш компьютер сканируется антивирусной программой (англ.).

70

Вирусная угроза не подтвердилась. Спасибо, что пользуетесь антивирусной программой (англ.).

71

Романтический приключенческий фильм 1987 года, снятый Робом Райнером. Слова «Как пожелаешь» — значимая цитата из фильма.

72

Что случилось, доктор? (англ.)

73

Пожалуйста (англ.).

74

Морис-Пьер Барье, французский певец (род. 1932).

75

«Les Freres Jacques» — французская музыкальная группа, квартет, выступавший с 1946 по 1982 г.

76

Флейта Пана — народный духовой музыкальный инструмент, название связано с древнегреческим мифом о боге Пане, который часто изображался играющим на многоствольной флейте.

77

Угадай, кто? (англ.)

78

Давай-ка посмотрим…Сколько у меня попыток, Джинни? (англ.) N.B. Английское слово «genie» (произносится джини), означает «джин», как из лампы Аладдина. Английское слово, означающее «гений» (как Эйнштейн), — это genius. — Примеч. авт.

79

Привет, красавица моя! Я так по тебе скучал, милая! (англ.)

80

Пойдем, милая (англ.).

81

Это я, Жанни, я здесь (англ.).

82

Кататония — синдром, характеризующийся приступами немоты, ступора или принятием аномальных поз.

83

Я здесь, милая (англ.).

84

Мне очень жаль, папа (англ.).

85

Кто ты, Джон Этвуд? (англ.)

86

Это очевидно (англ.).

87

Жанни, прости меня. / Все в порядке, папа. Я в порядке, я это выдержу (англ.)

88

Прости меня, Жанни (англ.).

89

Не надо извиняться, папочка, тебе не за что извиняться, ты не причинил мне зла (англ.).

90

Я знаю, но... (англ.).

91

«Я мечтаю о Джинни», сериал, США, 1965–1970.

92

Спасибо тебе, папа (англ.).

93

Ты так сильно изменилась, дорогая (англ.).

94

Ничего подобного, милая! (англ.).

95

Карточная игра.

96

Сепсис (от греч. sepsis — гниение) — тяжелое инфекционное заболевание человека и животных, вызываемое попаданием в кровь и ткани гноеродных микроорганизмов и продуктов их жизнедеятельности — токсинов.

97

Andante — умеренно медленный темп музыки. Определение «respettoso» (искаж. итал. rispettoso — почтительный, уважительный) уточняет характер исполнения.

98

Что же еще? (англ.)

Content

Мартин Винклер
Женский хор

Женский хор

Предупреждение

Увертюра

Вторник (Анданте фуриозо)

Отделение

Синяя Борода

Начало

Вопросы

Мазок

Осмотр

«Этвуд!» (Речитатив)

Таблетки

Отчет

Просьбы

Время чаепития

Сабрина (Ария)1

Память

Симпатия

Среда (Адажио)

Разрешение

Жалоба

Палаты

Летиция (Баллада)

Диспансер

Откровение

Алина (Речитатив)

Преступления

Каторжный труд

Кавардак

Равновесие

Экзамен

Четверг (Модерато)

Предисловие

Заметки

Спор

Подвал

Дежурство

Доминик (Ария)

Пятница (Анимато)

Забвение

Фредерика (Ария)

Формат

Жесты

Вариации

Боль

Беседа

Инвентаризация

Фигуры

Негодяй

Женевьева (Ария)

Суббота и воскресенье (Ларго)

Мигрень

Чудовище

Швы

Сотрудничество

Доклад

Статьи

Полифония

Туннель

Скарабей

Лабиринт

Аудирование Случаи из практики записал Ф.К

Профессиональная этика

Метаморфозы

Бойцовские навыки

Плавный переход

Сесиль (Жалобная мелодия)

Womanифест

Понедельник (Андантино)

Трансляция

Вернувшиеся из небытия

Алина и Джинн (Перекрестные речитативы)

«Жанна»

Напоминание

Совпадение

Вторник (Андантино)

Распутье

Коммуникация

Матильда

Среда и далее (Ленто)

Этика

Практика

Родня

Экстренный случай

Вершина

Башня

Герб

Ланс

Дракон

Карма

Финал (Andante Respettoso)

Библиографические заметки

Благодарности

Примечания