Стругацкий Владимир Ильич

Впереди - ледовая разведка

Проведя некоторое время в Арктике и прочтя многое из того, что было написано о попытках покорения ее человеком, я пришел к следующему выводу: наш страстный интерес к историческим и географическим деталям часто заставляет проходить мимо чисто человеческой стороны этой длинной и часто горькой хроники схватки людей со льдами.

…Для большинства людей лед – это всего-навсего замерзшая вода, простое вещество. Он помогает сохранять пищу, охлаждать напитки и позволяет заниматься национальным спортом канадцев – хоккеем. Но даже по химическому составу морской лед вовсе не простое вещество. А что касается его физических свойств, то они так поразительно сложны, что мы и по сей день не изучили их до конца… У штурманов, чья жизнь прошла в борьбе со льдами, такое чувство, будто лед – это сознательное существо, активно враждебное и наделенное нечеловеческим коварством. Мы, служители современной науки, охотно верим, что можно объяснить законами механики поведение полярных льдов, и смеемся над суеверием старых моряков. Но даже в наши дни людям, много плававшим во льдах и знакомым со всеми их бесчисленными капризами, не покажется смешным утверждение, что этот противник действует почти как одушевленное существо. Они считают непозволительной роскошью относиться к нему с легкомысленным сознанием своего превосходства.

Фарли Моуэт

Впереди – ледовая разведка

Сто часов в небе Арктики

Три часа назад спортивная шапочка исчезла в выпуклом стеклянном куполе. Со стороны купол напоминает выпученный рыбий глаз. Это блистер. Через него ледовому разведчику удобнее, чем в обычный иллюминатор, смотреть на льды. Стоит просунуть голову в блистер – и покажется, что паришь над бескрайними ледяными просторами. Видны и льды, над которыми сейчас пролетаешь, и маячащие впереди черные прожилки разводий.

Три часа назад Шильников просунул голову в блистер да так и замер, глядя на бесконечную вереницу льдов. Наш Ил-14 идет на небольшой высоте – всего метров сто. Скорость – 300 километров в час. Каждую секунду позади остаются 80 метров. И за эту секунду ледовый разведчик на огромном пространстве должен оценить и сплоченность льда, и его толщину, и торосистость. Оценить на глаз. Глаз ледового разведчика – уникальный оптический прибор, пока что ему нет замены.

Попробуйте час смотреть в окно мчащегося поезда. Покажется, что вертится карусель и у вас уже нет сил больше кружиться. А карусель не остановить. Ледовый разведчик Василий Иванович Шильников по десять часов в день наблюдает с самолета за льдами. Бывало, экипаж уже не может больше летать – кончилась саннорма, — а ледовый разведчик пересаживается на другой самолет и еще десять часов, просунув голову в блистер, кружит надо льдами.

Отличных ледовых разведчиков – единицы. Мореходы, застрявшие в арктических льдах, ждут их помощи. И они вылетают на помощь. Среди громадных полей многолетнего льда, похожих с высоты полета на облака, отыскивают дорогу для каравана. Ледовую разведку полярные капитаны называют своими глазами. И верят ледовым разведчикам так, как верят только очень близкому и надежному другу. Шильников говорит: ледовый разведчик, как сапер, — ошибиться может только один раз. Разве отправитесь вы по незнакомой дороге с тем, из-за кого однажды заблудились и натерпелись бед?

…Командир экипажа отстегнул привязные ремни, поднялся с кресла и взглянул на сидящего позади него ледового разведчика.

— Оторвись, Василий Иванович, на минуту. Пойдем чайку попьем. А то ты словно примерз к блистеру.

— Спасибо, Михалыч, через часок и до чая очередь дойдет. А сейчас такие льды интересные, что не оторваться.

Еще в Ленинграде о Василии Ивановиче Шильникове мне говорили: он может читать льды, как увлекательный роман, разгадывать их тайны и предсказывать их будущее.

О ледовом разведчике Василии Ивановиче Шильникове в Арктике ходят чуть ли не легенды. Удивительные истории рассказывают о его умении найти выход из такой ситуации, где выхода, кажется, и быть не может, о необыкновенном чутье разведчика и завидном упрямстве…

Однажды Шильников десять часов летал надо льдами и составил карту для каравана, застрявшего в Чукотском море. Прочертил на ней путь, по которому суда могут выбраться из лабиринта тяжелых ледяных полей. Свернул карту в трубочку, вложил в футляр и прямо с самолета связался по рации с капитаном ледокола:

— Куда тебе вымпел бросить?

— Если попадешь, то прямо в трубу кидай, — пошутил капитан, вспомнив десятки случаев, когда красный вымпел, сброшенный с самолета-разведчика, падал на лед метрах в ста, а то и в двухстах от ледокола. Матросам приходилось спускаться на лед и разыскивать в торосах маленькую трубочку-посылку. И трудно было винить ледового разведчика или летчика: самолет проносится на большой высоте и попробуй угадай тот миг, когда нужно бросить карту. Тут даже скорость ветра надо чувствовать.

— Ладно, кидаю в трубу, — помолчав секунду, ответила рация.

Самолет взял курс к ледоколу. Шильников открыл люк и глянул вниз. Только мелькали ледяные поля да виднелась впереди черная точка – ледокол. Василий Иванович рассчитал все до долей секунды. Он бросил вымпел точно в трубу.

Говорят, капитан обомлел. А потом развел руками:

— Либо, братцы, он снайпер, либо здорово везучий… Но вымпел-то наш вместе с картой в трубе. Как его оттуда доставать будем?

Тут же на ледоколе услышали голос Шильникова:

— Ну как, попал?

— Попал, — нехотя признался капитан. — Только это – случайность. С кем не бывает! А карта-то с концами…

— Не переживай, дорогой. Это я тебе для тренировочки пустышку кинул. Сейчас с картой вымпел получишь. Выходи на мостик.

И, сделав круг, самолет снова пронесся над ледоколом. Вымпел упал прямо на мостик, к ногам капитана.

В легендах всегда есть добрая доля вымысла. Но обладают легенды одним прекрасным достоинством. Иной раз они способны рассказать о человеке куда больше и интересней, чем самые несомненные факты. Но когда речь идет о Василии Ивановиче Шильникове, факты тоже кажутся порой легендами.

Однажды осенью в Восточно-Сибирском и Чукотском морях сложились тяжелейшие условия для мореплавания. Караваны, груженные машинами, продовольствием, станками, приборами, детскими игрушками, застряли во льдах. Остановились суда, которых с нетерпением ждали жители Чукотки.

Несколько дней, надеясь нащупать дорогу, Шильников летал над самым тяжелым участком пути – от устья Колымы до острова Айон, от Айона до Колымы. Но пути не было. Выход, кажется, только один – пробить ледоколами перемычку тяжелого льда шириной миль тридцать. Но сколько суток уйдет на это? Не протянется ли операция столь долго, что судам придется зимовать во льдах? Ответа никто дать не мог.

Люди сутками не покидали штаб морских операций. Все умолкали, когда открывалась дверь и, стряхнув с шапки снег, входил ледовый разведчик. Вопросы были не нужны: по его хмурому виду все и так было ясно. Все молчали. Только начальник пароходства, обращаясь неизвестно к кому, говорил: «Да вы понимаете, если коридора не будет, у меня суда на зиму во льдах останутся! А им в Европе работать надо. У них груз в трюмах». Все это знали и так.

Все знали, что десятки судов замерли во льдах. Замерли караваны, которые до конца навигации должны возвратиться на запад. Остановились суда, идущие из Якутии и с Чукотки в Мурманск и Лондон, Ленинград и Роттердам…

Однажды Шильников вернулся в штаб в обычном в те дни сумрачном настроении. Помолчал, словно ожидая вопросов, и сказал:

— Надо попытаться пройти под самым берегом, у мыса Большой Баранов.

— Там же ледовая перемычка, — сказал кто-то.

— Да, но всего трехмильная, — ответил разведчик.

— Глубины там такие, что ледоколам не пройти. Для них слишком мелко, — добавил пожилой капитан.

— Ледоколам там действительно делать нечего, — сказал Шильников. — Но можно попытаться пробраться и без них. Если пробить небольшую перемычку, то образуется коридор. Там с одной стороны – скалы мыса Большой Баранов, с другой – сидящие на грунте мощные льды. Коридор узкий, но проходимый.

— Но вы понимаете, что произойдет, если торосы всплывут и прижмут суда к скале? — спросил капитан. — Останутся только щепки.

— Я посмотрел: льды сидят крепко, нужен сильный шторм, чтобы они сдвинулись с места… Другого варианта я предложить не могу, — закончил Шильников.

Все молчали. Наконец начальник штаба Николай Михайлович Немчинов сказал Василию Ивановичу:

— Давайте вместе полетим, посмотрим, что делается у мыса Большой Баранов.

…Через несколько часов с самолета начальник штаба передал приказ дизель-электроходу «Ангара»: «Следуйте к мысу Большой Баранов и попробуйте преодолеть перемычку. Желаю удачи».

Самолет кружил над дизель-электроходом. Начальник штаба и ледовый разведчик не отрывали глаз от иллюминатора. Они следили за каждым движением «Ангары». Когда дизель-электроход прошел перемычку и вышел в район, где льды были не столь опасны, с самолета прозвучала команда всем судам: «Следуйте за «Ангарой». Проход есть!»

Эту дорогу, найденную ледовым разведчиком Василием Ивановичем Шильниковым, назвали тогда «дорогой жизни»…

По профессии Василий Иванович – гидролог Арктического и антарктического научно-исследовательского института. Свыше 12 тысяч часов провел он в воздухе. В день нашего вылета из Ленинграда в ААНИИ узнали: В. И. Шильников награжден орденом «Знак Почета»…

— Василий Иванович, чаек остынет, — напомнил бортмеханик. — А чай крепкий, с лимончиком.

Чаек, конечно, хорошо. Но Шильников выйдет из кабины, усядется в салоне на одно из шести кресел и будет медленно отхлебывать чай, думая о чем-то своем. Сидит человек за столом, все чай пьют, шутят, он же будто не от мира сего. Этакий унылый молчун.

А Володя Косухин – бортрадист и потомственный полярник – будет рассказывать, не умолкая, разные байки, вроде и правдивые, да стоит спросить у Володи, где дело-то было, он только рукой махнет: «Да эта шутка с одним чудаком приключилась. Если тебе точную дату надо, прилетим – в Большой советской энциклопедии посмотришь. Там этот случай описан».

— Ну так вот, братцы, — забавлял всех Володя, — летим мы с материка на дрейфующую станцию, ну и, как всегда, ребятам на СП прихватили мешок мороженой рыбы. Рыба отличная – из таких чиров строганинка блеск получается. Прилетаем, а там один корреспондент из Москвы. Вечером на его многочисленные вопросы отвечаем. Ну, он возьми и спроси: «Вы тут рыбу ловите?» А был у нас Сашка – второй пилот, подшутить над кем хочешь мог, он ему и отвечает: «Тут посреди Ледовитого океана по утрам такой клёв идет. По полмешка вытаскиваем». Короче, сговорились они назавтра рыбу ловить. Сашка утречком пораньше встал, лунку продолбил, из мешка рыбу вытряхнул и на льду разбросал. Мороз был под сорок. На таком морозе рыба через секунду как камень будет. Тут корреспондент подскакивает: «Батюшки, да это ты когда столько наловить успел?» А Сашка с серьезным видом: «Да уж замерз я. Пойду домой. Вот тебе удочка: принимай вахту». Сидит тот, бедный, час, сидит другой. Промерз. Но уходить без улова не хочет, упорный оказался. Ну, мы часа через три пришли посмотреть, не превратился ли наш корреспондент в сосульку. А у него вид растерянный: «Видать, Сашка всю рыбу повытаскивал».

Все смеются. Незамысловатые Володькины истории спрессовывают время. Мы уже здорово устали, сильная болтанка – Ил-14 идет на небольшой высоте и из полыней и разводий до нашего самолета доходит дыхание океана. На каждом выдохе подкидывает, на вдохе – бросает вниз. Хочется поскорее добраться до материка, почувствовать под ногами твердую землю.

Шильников медленно отхлебывает чай. Держит кружку двумя руками, боится расплескать чай. Внимания не обращает на наши разговоры. Попил, ушел в кабину и снова просунул голову в блистер.

Внизу – все те же уходящие вдаль ледяные поля, вздыбленные гряды торосов. Садится солнце, и все кругом кажется сказочным, нереальным – розоватые блики застыли над этим миром белого безмолвия, бесконечным и величественным миром льда.

— Вот бы хоть разок показать Якану Арктику. Моржей показать, белых медведей…

Якан – добродушный пес из породы русско-европейских лаек – Арктику никогда не видел. Дальше Кировской области, Вологодчины пес не ездил. Но имя ему хозяин привез из Арктики. Есть на границе Восточно-Сибирского и Чукотского морей мыс Якан. Все моряки его знают. Там всегда преграждают дорогу тяжелые ледяные поля. И часто на помощь тем, кто застрял у Якана, приходит ледовая разведка.

Вечером, накануне вылета из Ленинграда, Шильников гулял с Яканом до полуночи.

— Засиделся ты, мой умный пес, дома, засиделся… — говорил Василий Иванович. — Тебе в лес хочется. В лесу хорошо. Вот вернусь с разведки, возьмем мы с тобой ружье – и на охоту… Умный ты пес, хороший пес…

Воспоминания о Якане на миг увели Шильникова ото льдов. Впереди вдруг показалось широкое черное разводье. Шильников включил секундомер, по скорости самолета вычисляя размеры полыньи, и разозлился на себя за эту маленькую передышку, которая вернула его из мира льдов и торосов в Ленинград, к Якану.

Умение вмиг сосредоточиться, моментально собрать все силы дал ему спорт. Шильников – мастер спорта по стендовой стрельбе. Как спортсмен, он привык перед соревнованиями входить в форму, отстранять от себя окружающий мир с его обычными житейскими заботами, неурядицами и переживаниями.

…Только Ил-14 поднялся над Ленинградом и взял курс в Арктику, к Баренцеву морю, я подсел к Шильникову. Надеялся, что, пока Василий Иванович не занят, он расскажет о предстоящем полете. А Василий Иванович сказал:

— Наговориться мы с тобой успеем и на земле. Времени хватит. Сейчас мне надо своими делами заняться.

До Баренцева моря еще часа четыре. Но Шильников привык все рассчитывать до секунд. И время, пока мы летим над материком, ему необходимо, чтобы войти в форму, собраться, приготовиться к старту.

Ледовый разведчик взял «Предписание руководителю облета старшему инженеру-инструктору В. И. Шильникову» и начал читать. Он знал его почти наизусть. И все же в который раз решил перечитать.

«Вместе с гидрологами ледовой разведки 1-го класса А. А. Зябкиным и К. М. Кумачевым вам поручается совершить облет арктических морей…

Донесения о результатах ледовой разведки направляйте:

О всех разведках – Ленинград, Арктический и антарктический научно-исследовательский институт.

О разведках в западном секторе Арктики – Мурманск, Диксон, Амдерма, Тикси.

О разведках в Баренцевом море – Архангельск.

О разведках в восточном секторе Арктики – Тикси, Певек, Владивосток.

…В зависимости от ледовых и метеорологических условий вам совместно с командиром и штурманом самолета разрешается изменять порядок выполнения маршрутов и их протяженность в пределах летных наставлений.

…Дополнительно к схеме маршрутов вам необходимо по заявке Министерства морского флота произвести наблюдения за состоянием льдов в проливах Земли Франца-Иосифа и на подходах к мысу Шмидта, Певеку, острову Средний.

При наличии устойчивой погоды разведку в районе Земли Франца-Иосифа сопровождать аэрофотосъемкой.

…На выполнение всего облета вам выделено 160 часов летного времени».

Он читал инструкцию – разминался перед стартом. Привычные, отлично знакомые упражнения делаются автоматически, но дают возможность быстро войти в форму.

И когда самолет стал уходить от берега и под нами поплыли льды Баренцева моря, Шильников был уже готов к работе. Он взял тетрадь для записей и вошел в кабину. Надел вязаную шапочку с помпоном – в блистере холодновато – и остался один на один с бесконечными ледяными просторами. Над Баренцевым морем Шильников открыл первую страницу книги, которую ему предстоит читать 160 часов, читать каждый день.

— Через пятнадцать минут будем у мыса Харасавэй, — сказал штурман.

Под самолетом унылой чередой тянулись льды Карского моря – мощные льды, обступившие со всех сторон полуостров Ямал. И вдруг среди них мы увидели черную полосу воды. Она шла к берегу. Дорога. Дорога, пробитая атомоходом «Ленин».

Впервые за всю историю плаваний по Северному морскому пути в столь ранние сроки – в апреле – в Карском море проложена тропа среди льдов. Это эксперимент. И еще в Ленинграде ледовые разведчики получили задание посмотреть, как обстоят здесь дела.

По этой дороге вслед за атомоходом подошел к припаю дизель-электроход «Павел Пономарев». Он доставил грузы газодобытчикам Ямала.

Впереди, среди белизны льдов, черные контуры атомохода «Ленин». Он расчищает проложенный несколько дней назад канал. А рядом, у припая, пришвартовавшись к ледовому причалу, стоит «Павел Пономарев». От него по льду тянутся к берегу дороги.

Шильников долго смотрел на проложенный среди белых полей канал и потом сказал:

— Надо предупредить атомоход – идет небольшая подвижка и ледовые поля все время канал сжимают.

Несколько часов назад в Амдерме мы повстречали ледовых разведчиков Владимира Белова и Андрея Масанова. Они попросили: будете подходить к атомоходу – посмотрите, какие там льды. А мы часа через четыре тоже туда вылетим. Все дни, пока продолжался эксперимент у берегов Ямала, Белов и Масанов вели тактическую ледовую разведку – проводили ледокол через коварные Карские ворота. Десятки часов летали над Карским морем, нанося на карты положение ледяных полей. Без ледовой разведки этот эксперимент вряд ли бы удался. А его успешный итог очень важен – значительно расширились сроки навигации в Баренцевом и Карском морях. И газодобытчики Ямала, получив необходимые грузы, смогли быстрее начать работы на месторождениях. Ведь обычно навигация начинается здесь лишь в мае – июне.

Часа полтора кружили мы у берегов Ямала, вокруг судов. Шильников наблюдал за льдами, Александр Александрович Зябкин тут же наносил на карту сведения о состоянии ледяного покрова. Камиль Кумачев установил в фотолюке аппарат и вел аэрофотосъемку. Все полученные ледовыми разведчиками сведения будут переданы на атомоход «Ленин», в Мурманское пароходство, в Арктический и антарктический научно-исследовательский институт. Их данные помогут планировать плавания к берегам Ямала на будущее.

…Мы сидели с Камилем у иллюминатора. Уходили вдаль, превращаясь в черные точки среди белизны льдов, «Ленин» и «Павел Пономарев».

— Здесь, недалеко от Новой Земли, и начиналась ледовая разведка, — сказал Камиль. — Начиналась в те времена, когда любое плавание по арктическим морям было подвигом.

В 1914 году в Арктике впервые появился самолет. Это было чудо техники – гидроплан «Морис Фарман» с мотором «Рено» в 70 лошадиных сил. Он плыл к берегам Новой Земли на судне, которое было снаряжено для поисков экспедиции Георгия Седова, решившего первым из русских добраться на собачьих упряжках до Северного полюса. Вместе с самолетом плыл к Новой Земле и человек, которому суждено было первым подняться в небо Арктики. Военному летчику, поручику Яну Иосифовичу Нагурскому, предстояло с высоты полета осмотреть берега архипелага и помочь спасательному судну пробраться среди льдов.

…Прошло десять лет, и в Арктике для ледовой разведки вновь решили применить самолет. 13 часов налетал на «Юнкерсе» в августе 1924 года Борис Чухновский у Новой Земли и в открытой части Карского моря, осматривая льды на пути судов гидрографической экспедиции.

Однажды Чухновский вылетел на разведку, чтобы помочь капитану ледокола «Красин» Михаилу Яковлевичу Сорокину провести суда. Посреди Карского моря заглох мотор. Летчик совершил вынужденную посадку. «Красину» удалось быстро запеленговать самолет. Подошел пароход, стрелой поднял гидросамолет на борт. Сорокин потом, поглаживая усы, смеялся: «До чего тяжелая жизнь у моряка. Тут тебе и штормы, и туманы, и коварные банки. Вот теперь еще самолеты появились, которые искать надо…»

Так начиналась ледовая разведка.

Прошло совсем немного времени, и в 1930 году Чухновский писал о результатах разведки: «Вся разведка льдов в Карском, необходимая для проводки 46 торговых судов, была сделана самолетами. В результате – большая экономия угля (раньше разведку очень медленно и часто неверно производили ледоколы)».

Сначала поисками более простых путей для караванов судов занимались только летчики. Но в 30-е годы непременными участниками этих полетов стали и гидрологи. И среди первых ледовых разведчиков были Ю. М. Барташевич, Н. А. Волков, П. А. Гордиенко, Д. Б. Карелин.

В полет первые гидрологи-разведчики брали с собой специальную инструкцию с эпиграфом: «Пишем, что наблюдаем, а чего не наблюдаем, того не пишем». Было в этой инструкции и множество других афоризмов, предназначенных для летчиков и гидрологов ледовой разведки: «Самолет – не лошадь, сам домой не придет», «Никакой прибор в полете не заменит ясной головы штурмана»… Эту старую инструкцию руководитель лаборатории изучения ледового плавания ААНИИ, доктор географических наук Павел Афанасьевич Гордиенко хранил как реликвию. И всегда показывал ее своим ученикам, молодым ледовым разведчикам.

Знаменитый полярный капитан Михаил Владимирович Готский как-то сказал: «Знать ледовую обстановку – это значит наполовину ее преодолеть». Сегодня десятки ледовых разведчиков помогают морякам пробираться через лабиринты льдов. В ААНИИ часто собираются гидрологи-разведчики с Азовского и Охотского морей, с Каспия, Балтики и Белого моря. Теперь всюду, где судам приходятся плавать во льдах, работают ледовые разведчики. Без их помощи даже самые мощные ледоколы не всегда проложат каравану дорогу. В каких бы широтах ни летали разведчики, они пользуются рекомендациями и пособиями, разработанными в Ленинграде, в ААНИИ, изучают труды ленинградских гидрологов.

Проводка судов – только одна из задач ледовой разведки, тактическая. Другая ее задача – получить подробные сведения о состоянии ледяного покрова арктических морей. Наш Ил-14 с широкой красной полосой на борту и осуществляет стратегическую разведку.

— Полученные нами данные о поведении льдов в морях Ледовитого океана и в самом океане, — говорит Кумачев, — помогут уточнить прогноз, составленный еще в январе ленинградскими учеными для моряков, помогут более надежно планировать предстоящую навигацию на Северном морском пути.

Утро начиналось так. Мы шли к синоптикам и на секунду останавливались у двери в их комнату. За дверью сидели маги и волшебники – только они могли сказать, что день грядущий нам готовит. И то неточно. Потому что Арктика есть Арктика: наверное, сам бог не знает, где в этих краях через час подует ветер, где нас застанет туман и в какой момент повалит на крылья самолета снег.

Мы сумрачно смотрели на карту, и кто-нибудь в очередной раз тяжко вздыхал:

— Да, пауков нынче целая свора.

«Пауки» – так полярные летчики и ледовые разведчики окрестили обозначенные на синоптической карте черным циклоны – ползли нам навстречу.

— Василий Иванович, надо, пока не поздно, сматывать отсюда удочки, — предлагал штурман Владимир Диомидович Гришелёв, пересчитывая циклоны. — Уж больно юркие они. Вот за ночь куда добрались.

— Знаете старый принцип? Не отступай, пока не наступают, — сказал Камиль Кумачев. — Может, они и стороной пройдут.

Вот так и в это утро мы поднялись в небо, не зная, где окажемся через десять часов… Во время полета я подсел к опытному ледовому разведчику, обстоятельному и несуетливому Александру Александровичу Зябкину с очередным: «Где мы сегодня ночевать будем?» Он улыбнулся: «Там, где бог спать положит. В Арктике лучше не загадывать».

— Слыхал, как однажды летчики думали в Москве через пару дней оказаться и совершенно неожиданно на СП на несколько месяцев засели? — спросил Камиль.

Да, был однажды такой случай. Вылетели из Москвы на дрейфующую станцию, как говорится, в одних ботиночках. До льдины и обратно – дело привычное. Весна была. Морозов особых не ждали. Прилетели, и как замело! Потом вдруг оттепель. Аэродром раскис. На колесном Ил-14 с него не поднимешься. Вот и засели на СП до осени.

Когда вылетаешь в Арктику, никогда не знаешь, где очутишься через несколько дней. Может, конечно, повезет, и без особых приключений доберешься куда надо. А может быть, засядешь на каком-то забытом миром аэродроме, где в нескольких огромных комнатах стоят одна на другой койки и десятки людей в кожаных куртках маются от безделья, ждут, пока уползет очередной паук.

Самый опытный знаток Арктики не в силах заранее точно спланировать маршрут самолета ледовой разведки, не в силах предугадать, какую ждать погоду. А в отпущенные летные часы все равно надо уложиться. Ледовые разведчики должны быть отличными тактиками – так спланировать маршрут, чтобы ни один час полета не проходил без работы, каждую минуту велись наблюдения за льдами. И если со всех сторон подступают циклоны, надо уметь из этого кольца вырваться. Такие опытные ледовые разведчики, как Шильников, Зябкин, Кумачев, это умеют.

Я однажды видел, как работает Кумачев в густеющем мраке. Трудно было различить, где кончаются льды и начинаются полыньи, трудно было понять, на какой высоте мы летим. А Камиль сидел у блистера и разглядывал льды при тусклом свете самолетных фар. И делал записи в тетрадке.

— Камиль не только быстро и точно оценивает ситуацию, — говорил мне командир экипажа Подольский. — Он отлично знает Арктику и может предсказать, какие льды встретятся через двадцать минут полета. А при проводке судов предвидеть картину распределения льдов просто необходимо.

Каждую навигацию ледовый разведчик Камиль Кумачев прямо с борта самолета дает рекомендации капитанам. Однажды – было это зимой 1972 года – он три месяца летал на проводке караванов. Провел в воздухе 600 часов. С севера дул сильный ветер и прижимал тяжелые ледяные поля друг к другу, закрывал те немногие полыньи, по которым надеялись пройти суда. Карские ворота были забиты тяжелым льдом. А караван надо выводить. Ледовый разведчик Камиль Кумачев направил суда через пролив Югорский Шар и вывел десятки судов из тяжелых льдов.

В Ленинграде Камиля найти довольно сложно. Проще с ним встретиться где-нибудь в Амдерме или на Диксоне, на мысе Челюскин или на Северной Земле. Добрых полгода он летает в Арктике. Потом приезжает в Ленинград и даже в отпуск не отправляется куда-нибудь на Черноморское побережье Кавказа, где можно блаженно лежать на солнце и ни о чем не думать, а упаковывает лыжи и едет в горы или берет путевку в какую-нибудь туристскую поездку по Турции или по Африке.

— Нельзя же всю жизнь на месте просидеть, — считает Камиль. — Самое большое богатство в человеке – те впечатления, которые он накапливает за свою жизнь. И хочется побольше этих впечатлений накопить.

Совершенно неиссякаемой энергии человек.

— Камиль, вышли на высоту пятьсот метров, — сказал штурман. — Можешь включать свой аппарат.

Камиль ушел в задний отсек самолета, к люку, где установлен аппарат для аэрофотосъемки.

— Теперь, пока Камиль эти льды на память не запечатлеет, будем самолет держать на этой высоте, — сказал командир второму пилоту. — Смотри за высотомером.

Для самых опытных полярных летчиков нет работы сложнее, чем полеты на ледовую разведку. Даже рейсы на СП, когда надо отыскать в океане станцию и сесть на дрейфующую льдину, не могут сравниться с ними по трудности. Вылетел летчик на СП, набрал подходящую высоту и остался один на один с небом, с бесконечным, спокойным простором. Полеты же на ледовую разведку выматывают все силы. Сколько раз я слышал, как командир экипажа Михаил Михайлович Подольский говорил второму пилоту Валерию Обухову:

— Тут смотреть надо в оба. А то того и гляди ножки себе поломаем.

Наш Ил-14 порой идет надо льдами на высоте всего метров пятьдесят. Все десять часов летчики, как говорится, ведут самолет на руках – не выпуская штурвала. Казалось бы, ближе к земле – спокойнее. Но, во-первых, под нами не земля, а Ледовитый океан. Случись что – вряд ли мы можем рассчитывать на благополучную посадку на лед. К тому же иной раз встречаются выползающие вдруг из тумана довольно высокие острова. От них лучше держаться подальше.

Летчики из экипажа Подольского Ледовитый океан знают не хуже, чем пилоты города на Неве трассу Ленинград – Москва. На своем веку они совершали посадки не только на дрейфующие льды Центральной Арктики, но садились и на айсберги, путешествующие вдоль берегов Антарктиды, летали на антарктический полюс холода – станцию Восток.

Михаил Михайлович Подольский участвовал в двух советских антарктических экспедициях. Однажды он возвращался на станцию. В салоне – несколько полярников. Неожиданно к пассажирам вышел второй пилот:

— Расстелить чехлы. Всем лечь на пол, ногами вперед. У нас снесло лыжу.

Левую лыжу снес поток воздуха.

Подольский прошел над небольшой посадочной полосой, взглянул на нее, словно примериваясь, развернул самолет и, вцепившись в штурвал так, что потом, когда они благополучно сели, несколько секунд не мог разжать руки, повел его вниз.

Удар при посадке был несильный. Командир долго удерживал самолет на правой лыже, потом левое крыло зацарапало по снегу, самолет остановился. Только стакан, забытый кем-то на столе, ударился об электроплитку и раскололся.

Теперь, через много лет, рассказывая о том случае, он говорит, что крепче всего засел в памяти не страх – страха не было – крепче всего сидел в памяти тот факт, что все, кто был в салоне, отказались ложиться на пол вперед ногами. «Да ты что! Так только в гробу выносят».

— Давай лучше о таких случаях не вспоминать, — предложил Подольский. — Лучше повнимательней смотри вперед. Ты медведя хотел увидеть. А они в этих местах водятся.

— Командир, аэропорт Средний закрылся, — сказал бортрадист.

Видимость отличная – миллион на миллион, как говорят летчики. Но мы в океане, за 83-й параллелью. Часа через четыре горючее кончится. Надо уже поворачивать, искать пристанище на берегу. Даже не верится, что где-то сейчас туман закрывает взлетные полосы. Где-то пурга и метели.

— Попытайся узнать, как там поживает Земля Франца-Иосифа.

— Командир, Земля Франца-Иосифа не принимает, — доложил бортрадист. — У них видимость сто. Ожидается ухудшение погоды.

— Да, братцы, загулялись мы сегодня, — сказал Подольский.

— Михаил Михалыч, — вздохнул радист, — сейчас был на связи Диксон. У них вроде ничего погодка. Но без гарантий.

— Ну уж упаси меня бог, когда циклоны бродят, на Диксон идти. Там ведь как: пятнадцать минут погода, а потом ни с того ни с сего – хлоп и закрылся аэропорт. Нам что-нибудь надо такое, чтоб не рисковать. А то вон горючки уже в обрез.

…На зов блуждающего над океаном самолета откликнулся радист небольшой полярной станции на мысе Косистом. Надо было торопиться – горючее кончалось. Мы ушли на высоту 2100 метров и взяли курс на Косистый.

Прилетели поздней ночью. В заметенной снегом гостинице было тепло и пусто. Мы открыли двери своей комнаты, увидели застланные кровати, висевшую на стене картину «Грачи прилетели», и вдруг нам стало так уютно в этом далеком от Большой земли поселке полярников, что минут через пятнадцать нас сморил сон и без обычных вечерних разговоров мы уснули.

Я думал, что здесь, в этой тихой натопленной комнате, не буду слышать гул двигателей, не буду ощущать резкие перепады высот. Но всю ночь, хоть сон был и крепкий, мне казалось, что я лечу в самолете и под нами бесконечной вереницей тянутся и тянутся льды.

* * *

Шильникову очень хотелось пройтись по «земле», которую он открыл год назад. Открыл, но так и не побывал на ней. А сейчас мы как раз подлетали к этой «земле» – дрейфующему острову станции «Северный полюс-23».

Минут через двадцать мы увидим среди ровных, похожих на громадные блины, гладких многолетних ледяных полей айсберг, домики, людей. Люди выбегут нам навстречу, будут махать руками. И когда самолет «приледнится», первым делом обнимут Василия Ивановича, скажут какие-то добрые слова человеку, отыскавшему для них среди громадных просторов Ледовитого океана подходящую прочную «землю», где теперь вырос научный городок.

Шильников смотрел в блистер на ровные, лишь по краям обрамленные торосами, ледяные поля. Здесь, в Чукотском море, торосы высотой метров пять. Эти мощные ледяные горы – свидетели громадной силы океана, мощи ветров и упрямства течений. Расталкивая друг друга, пробивают они себе дорогу. И тяжелый гулкий стон стоит кругом.

Вот где удивительно белоснежные льды! Да еще и солнце сегодня яркое. Лучи его придают льдам резкую ослепительную белизну.

— Везет нам сегодня с погодкой, Василий Иванович, — сказал Камиль. — Везет, наконец. Звенит погодка. Да и видимость – миллион на миллион.

«Да, кажется, смилостивилась над нами Арктика. Совестно стало ей за циклоны и ветры, посланные вслед за нами к Земле Франца-Иосифа, к Северной Земле. Хоть здесь, на востоке, побыстрее справимся», — думал Василий Иванович.

Вот была бы такая погодка в тот августовский день прошлого года, когда он четыре часа кружил в тумане, над этими льдами, пропиливая галсами район севернее острова Врангеля и надеясь все же разглядеть под крылом самолета громадный дрейфующий остров! Он приблизительно знал его размеры. За несколько месяцев до этого самолет ледовой разведки Ан-24, пролетая над Чукотским морем, случайно обнаружил айсберг длиной семь и шириной три километра. Предстояло высаживать новую, 23-ю, советскую дрейфующую станцию «Северный полюс». Кажется, есть для нее подходящая земля.

Шильников засобирался в Арктику на августовский облет. Ну и, конечно, решил по дороге отыскать замеченный с Ан-24 айсберг… И не нашел. Ледяной остров будто затонул в океане.

В те дни в Арктическом и антарктическом институте настроение у многих было безрадостное: Шильников не нашел айсберг. Шильников, который не раз их отыскивал. Отыскал он посреди океана и прочную «землю», на которой уже несколько лет путешествует СП-22.

26 сентября 1975 года самолет ледовой разведки Ил-14 с гидрологом Шильниковым на борту вновь взял курс в Чукотское море, к северу от острова Врангеля, — в район поиска, намеченный штабом морских операций. Вскоре Шильников убедился: здесь острова быть не может. Сразу появился свой план. Шильников размышлял так: ледяной остров – не мощный корабль, раздвигающий на своем пути льды. Айсбергу не так-то просто протаранить двухметровую толщу ледяных полей. Значит, он должен быть не в центре могучего ледяного массива, а пришвартоваться где-то у самого его края.

Шильников начал прочесывать кромку. Самолет уходил от острова Врангеля миль на 130 в океан, возвращался, снова брал курс на север. На пятом часу полета вдали, в тумане, Шильников увидел странное ледяное поле, напоминавшее айсберг. Он пометил его координаты на карте, поставил рядом знак вопроса и никому о своей находке не сказал. Может, это вовсе и не тот айсберг. В тумане можно ошибиться. Шильников решил: проверю на следующем галсе. И вот новый разворот самолета. Через тридцать минут внизу показалось ледяное поле с параллельными грядами ровных невысоких холмов, поле, чуть выдающееся из окружающих льдов. Айсберг! Они нашли айсберг! Шильников определил его точные размеры, координаты. Айсберг оказался своенравным путешественником. От того района, где он был совсем недавно и где по прогнозу должен был находиться сейчас, он ушел уже на приличное расстояние – миль на семьдесят.

В тот же день в Арктическом и антарктическом институте получили радиограмму: «26 сентября в точке с координатами 72,29 северной широты и 176,50 западной долготы обнаружен остров длиной 7 и шириной 3,3 километра. Шильников».

В Ленинграде начали готовиться к высадке новой дрейфующей станции СП-23.

…13 октября Шильников вновь вылетел на поиски острова. На берегу Колымы, в поселке Черский уже стоял наготове самолет со срочными грузами для СП-23. Он должен подняться вслед за самолетом ледовой разведки и совершить посадку на найденный разведчиком остров. Шильников летел над океаном и проклинал судьбу: с каждой минутой погода становилась все хуже, видимость исчезала. Попробуй найти остров! В такую облачность стираются даже тени.

Айсберг он все же нашел.

Присмотрелся… Не тот. Под ними был совсем маленький айсберг. А СП-23 хотели высаживать на большой остров. У экипажа Ил-14 снова помрачнели лица. Только Шильников радовался и приговаривал:

— Нашли, ребятки, нашли пропащего. Через три минуты будет наш айсберг! Только чуть на восток сейчас повернуть надо…

Еще в первый полет Шильников нанес на карту маленький ледяной остров, дрейфующий поблизости от айсберга. Измерил расстояние между ними, заметил их взаимное расположение. Это у него привычка – наносить на карту все сведения, достойные внимания. Иногда маленькая деталь может стать маяком и вывести к цели.

Ровно через три минуты под крылом самолета был ледяной остров, на котором 5 декабря 1975 года полярники СП-23 подняли флаг Советского Союза.

…И вот через несколько минут наш самолет сядет на остров, Шильников ступит на «землю», найденную им в океане.

Шильников улыбается. Улыбается сам себе. Просто хорошее настроение. Отличная погода. Сейчас он встретит своих старых друзей, хороших, гостеприимных ребят.

Но судьбе будет угодно поступить по-другому: она разведет их, не даст в этот раз ступить ледовому разведчику на «землю», о которой он столько раз вспоминал, где давно хотел побывать.

Пройдет несколько секунд, и радист Володя Косухин тихонько тронет Шильникова за плечо:

— Василий Иванович, сейчас с СП-23 сообщили: над станцией повисла узкая полоса тумана. Видимость скверная.

— Сейчас пройдем над их полосой, примеримся, — сказал Подольский. — Если малейшая возможность будет – сядем.

— Мы над островом! — вдруг крикнул Шильников.

Но никто из нас даже с высоты 100 метров не смог разглядеть контуры острова среди непроглядного тумана. Только Шильников увидел остров, увидел внизу желтые точки – домики. О посадке нечего было и думать.

Мы уже семь часов летаем над океаном, оставили позади чуть ли не две тысячи километров, и всюду была отличная погода. И вот над СП застыла узкая – всего 40 километров шириной – полоска тумана. Угораздило же ее осесть именно над станцией! Ну ничего, как-нибудь в другой раз свидимся.

Через 100 часов полетов мы лежали на своих кроватях в небольшой гостинице в поселке Черский на берегу Колымы и никак не могли уснуть. Казалось, что мы летим в самолете, самолет все идет и идет надо льдами. Мы понимали – это от усталости.

Сто часов. Позади – Баренцево и Карское моря, море Лаптевых, позади Восточно-Сибирское и Чукотское моря, позади 30 тысяч километров над Ледовитым океаном. Сто часов в небе Арктики. У летчиков уже кончилась саннорма. Им нельзя летать больше 100 часов в месяц. Вечером на пассажирском Ил-18 они отправятся в Москву. Я тоже уеду. Больше нет сил летать. С непривычки 100 часов в воздухе – непосильная перегрузка.

А ледовые разведчики завтра снова поднимутся в небо. Впереди полеты к Северному полюсу, к Земле Франца-Иосифа. Впереди – еще 60 часов в воздухе.

Разведчик ПАГ

Он мечтал стать ледовым разведчиком. В 30-е годы его мечта сбылась.

Но навигация в Арктике – всего несколько летних месяцев. И больше, чем летать надо льдами, ему приходится по льдам ездить. Промеры глубин у побережья Чукотки, наблюдения за течениями, за температурой воды, словом, обычная жизнь гидролога полярной станции.

Павел Гордиенко хотел работать на самом новом, самом современном и быстром виде транспорта – на самолете. А всю зиму, весну и осень ему приходилось ездить на самом древнем, самом медленном транспорте Севера – на собачьей упряжке.

Пройдет много лет. Павел Афанасьевич Гордиенко, или попросту ПАГ, как называют его друзья, станет известным ученым. Участники дрейфа комсомольско-молодежной станции «Северный полюс-19» в своей книге напишут: «ПАГ в Арктике – это как пароль: открывает двери и сердца. С огромным уважением и любовью произносят это короткое слово на обоих полюсах Земли». Он станет доктором географических наук, руководителем лаборатории изучения ледового плавания Арктического и антарктического научно-исследовательского института. И вот пожилой уже человек часто будет говорить: «Я счастлив, что застал в Арктике те времена, когда собачьи упряжки еще не ушли в прошлое».

На самолетах вдоволь налетаются его ученики, ученики его учеников, а вот изъездить тысячи километров на собачьих упряжках им не придется, уже не застанут они на Севере нарт, запряженных десятком сибирских или чукотских лаек. И останется им только сожалеть, что времена те прошли.

…Он ехал по белой нескончаемой тундре, по заметенному снегом побережью океана. И сам бог, наверное, не знал, где кончается лед и начинается берег. Все белым-бело.

Это сейчас белым-бело. Но час, когда небо светлеет, пробежит, белый цвет исчезнет. И даже черную спину вожака не различишь. Накроет полярная чукотская ночь все кругом. Только часик дает она людям. Не успел поймать этот час – дальше как хочешь.

Если бы он не сбился с пути, если бы пораньше отыскал старую землянку – эту последнюю свою точку на всем побережье от мыса Ванкарем до мыса Шмидта, — то к Новому году успел бы домой. Он так и рассчитывал: за две недели управится, завезет корм собакам, сделает в старых охотничьих землянках склады, и к Новому году вернется на станцию, вместе со всеми сядет за стол. Весной, когда появится солнце, можно будет работать спокойно. Ездить по льду пролива Лонга, измерять глубины, брать пробы воды и возвращаться к берегу со спокойной душой, зная, что корм собакам есть.

А в упряжке восемь голов. Если на двенадцать дней едешь, только корма 160 килограммов бери. Значит, один корм повезешь, больше ничего не взять. На нарты только килограммов двести и положишь, иначе собаки не потянут. Вот и надо загодя, зимой, делать кормовые склады.

Старый каюр, изъездивший побережье Ледовитого океана, учил его, человека молодого, сугубо городского, езде на собаках.

Звали каюра Федор Моисеевич. Был он русским, потомственным охотником, а значит, и каюром потомственным. Отец его помогал отбирать сибирских и колымских собак еще Нансену и Амундсену. Знатоком считался непревзойденным. Федор Моисеевич любил повторять: «Через собак все наше семейство по побережью прославилось».

Каюр учил молодого гидролога управлять упряжкой, подбирать собак, делать нарты. В первый год сам с ним ездил – и по побережью, и по океану. Помогал крутить ручку лебедки, наполнять бутылочки океанской водой.

Федор Моисеевич ему упряжку и подбирал. Подбирал собак окраса самого разного – черного, бурого, серого, серого с белым, белого. Павел еще смеялся: не упряжка, а разноцветные карандаши. И только когда он поездил на этой упряжке по снежному насту, отлучаясь от станции на две, на три недели, понял, как важно, чтобы глаза успокаивались, глядя на разноцветье бегущих впереди собак, чтобы отдохнули глаза от нестерпимо белого, слепящего снега.

И вожака ему выторговал у одного чукчи Федор Моисеевич.

Павел уже не помнит, когда впервые он окрестил вожака этим именем – Дон-Кихот. Было у собаки имя другое – Пестряк. Имя верное, точное. Пес красивый, худой, длинноногий, с высоко поднятой мордой. Гордый пес. Окраса черного, но с двумя белыми пятнами. Пятна эти – вокруг глаз. Словно для того, чтобы глаза – темные, большие – горели еще ярче на белых кругах. Пес был чуть выше всех собак в упряжке. Старый каюр сразу отличил его среди чукотских лаек, определил, что породы он не здешней, камчатской, и, восхищенно растягивая слово, лишь сказал: «Да, кам-ча-дал…»

Дон-Кихот силы был необыкновенной. Он мог на ходу остановить всю упряжку – семерых резвых, молодых чукотских лаек.

А сейчас ему не мог помочь даже Дон-Кихот. Потеряли они дорогу. И не хочет вожак идти вперед – куда идти? Но ведь километров восемьдесят они проехали. Это точно. Значит, до косы Двух пилотов километров десять. Совсем рядом, на косе, — землянка, где надо оставить последний мешок с собачьим кормом. Если бы добраться до землянки, можно было бы переждать там пургу, отогреться, заночевать. Но, видно, даже Пестряк выдохся. Не ведет упряжку, сам еле ноги волочит. И все время оглядывается на каюра, словно просит: дай отдохнуть. Видно, разбаловал он своего любимца. Федор Моисеевич тоже знаток: «Хороший вожак дорогу сам знает». Выходит, знает, да не всегда. Вот тебе и Дон-Кихот – ни с места… Ну, пусть немножко передохнут.

Павел расстегнул ворот кухлянки, достал портсигар. Перекурить в такой ситуации – лучшее дело. И мысли успокаивает, и душу согревает. Вот только худо, что пурга начинается. Страшное дело пурга на Чукотке. Страшнее всего она на берегу – на голом, открытом берегу. Снег забивает глаза, пронзает насквозь ветер. Вообще-то представить чукотскую пургу может каждый, кто хоть разок бывал на аэродроме. Попробуйте стать позади самолета, когда запущены моторы. С трудом устоите: вот-вот воздушный поток подхватит и отшвырнет метров за сто от самолета. Вот что такое пурга на Чукотке… Тут уж некогда рассиживаться, надо ехать. Иначе никто не поручится, что когда-нибудь эту косу, где погибли два пилота, не придется назвать косой Двух пилотов и одного молодого гидролога.

Он ехал вдоль берега. Он уже ничего не видел кругом. И разве увидишь в этой круговерти землянку? Занесло уже ее, наверняка занесло. Метет так, что даже Пестряка впереди не видно.

А Пестряк чего-то чудит. Его гонишь прямо, а он все норовит остановиться, свернуть.

Павел подобрал увесистую ледышку и кинул в Пестряка. Кинул так, чтобы побольнее было. Ведь если вожак бежит неохотно, то остальные норовят вообще сачкануть… Еще одну ледышку запустил. Но не хочет Пестряк идти куда надо и все тут. Упрямый, вредный пес. Вот жаль, его постолом не достать. А то бы уж получил…

Озлясь на собаку, на себя, на пургу, на весь этот мрачный свет, Павел встал с нарт, взял, словно дубинку, постол и пошел на Пестряка. Тот и с места не сдвинулся.

— Ну, поведешь упряжку? — в последний раз спросил Павел. А Пестряк сидел на задних лапах и смотрел ему в глаза. И тогда Павел стукнул его по голове.

И все равно не сдвинулся Пестряк с места.

Ну не убивать же его.

Гидролог вернулся к нартам, сел спиной к ветру и сказал:

— Не хотите ехать – помирайте. Все вместе помрем.

Он сидел на нартах и смотрел, как коченеют на тридцатиградусном морозе руки. Да еще ветер. Даже папироса не согревает. Он достал из-за пазухи согревшуюся от тела фляжку, сделал глоток. Чуть полегчало.

И снова уставился на свои руки.

Силой его бог не обидел. Кулачища с футбольный мяч. Ладонь расплющенная, как сковорода, пальцы широкие, словно литые. На такие посмотришь и подумаешь: чтобы сжать их в кулак, надо каждый по очереди загибать, сами не согнутся. Но кому она нужна сейчас, эта сила?

Он сидел, опустив голову к коленям, — так меньше задувало, и пурга не била иголками в лицо.

Спирт чуть поднял настроение. Не погибать же в самом деле тут! Надо ехать, надо двигаться, искать землянку.

Он выбросил окурок, поднял голову и посмотрел в непроглядную молочную мглу. Куда тут поедешь?

И словно мираж он вдруг увидел в этой мгле совсем поблизости от нарт черное пятно – кончик торчащей из снега трубы.

Он подбежал к трубе, стал разрывать снег голыми руками, унтами, забыв, что есть рукавицы, что на нартах привязана маленькая, вроде саперной, лопатка.

И вдруг он остановился, выпрямился и обернулся на собак.

Пестряк сидел на задних лапах и смотрел на него.

Дон-Кихот вывел его на землянку, вывел быстрее, чем он рассчитывал.

…Он отрыл вход и завел собак. Землянка делилась на две части. Половина – для собак, половина – для людей. У печки лежали кучкой заготовленные дрова, в бутылке был керосин.

Пурга не утихала три дня. Но в землянке было тепло, даже душно. Снег, видимо, забил все щели… Хотелось высунуться, глотнуть воздуха, скинуть с себя дрему. Но наверху только выл ветер и неслись тучи снега. Казалось, все на земле пришло в движение.

На третий день был Новый год.

Гидролог отлил из фляги спирта, сказал сам себе: «Ну, будем, с Новым годом».

Он улегся на нары, уже привычно ощутив под головой что-то жесткое, лежавшее под пахучей шкурой. Поднял шкуру, посмотрел, что там. И увидел толстую, замусоленную книгу. Это была «Библия», на английском.

Ночью он лежал на нарах и читал «Библию». Собственно, не саму «Библию», а записи карандашом, оставленные каким-то охотником на полях. Каждый день тот писал, какая сегодня погода. Шесть лет вел он этот дневник. Сначала температуру обозначал в градусах. Но однажды записал: «Разбил термометр. Другого нет. Придется погоду на глаз мерять». И дальше шло так: «теплее, чем в прошлом году в этот день», «холоднее, чем вчера», «тучи с востока», «туч полно». Записи были однообразные, скупые, но человек, знакомый со здешней жизнью, по ним мог представить и жизнь охотника, жизнь косы Двух пилотов.

Читал Павел всю ночь. Заснул под утро, когда в лампе кончился керосин.

Утром пурга стихла так же неожиданно, как навалилась.

Первым делом он пошел к вожаку. Трепал его по загривку, брал в руки его морду:

— Ты простишь меня, Дон-Кихот?..

Да, путешествуя на собаках, он мечтал летать на самолетах. В Арктике на собаках в те годы ездил каждый. А вот подняться в небо, полетать на ледовой разведке мог далеко не каждый, даже опытный гидролог.

В первый свой полет Павел отправился с Василием Михайловичем Махоткиным на знаменитой «Дарье», как называли тогда в Арктике летающую лодку «Дорнье-Валь».

…1937-й год. Павлу Гордиенко двадцать четыре года. Он учится в Московском гидрометеорологическом институте и на Диксоне – на дипломной практике. Работает гидрологом полярной станции. Махоткин обещал его взять в полет, и он здорово волнуется: неизвестно, выдержит ли, не начнет ли его укачивать. Он уже знает, как болтает «Дарью» в воздухе, как подбрасывает ее на волнах. Знает по рассказам, как всегда, чуть преувеличивающим все невзгоды. Но ему очень не хочется опозориться перед прославленным Махоткиным. Да к тому же если он окажется непригодным для полетов – его просто не будут брать на ледовую разведку. И так в доме, где по соседству с гидрологами, синоптиками, радистами живут летчики, можно услышать:

— Да что мы, сами дорогу судам не найдем? Нужны нам эти ученые! Только лишний балласт возить.

— Вы эти разговоры, ребятки, бросьте, — останавливал летчиков Махоткин. — И ты, гидролог Паша, на это внимания не обращай. Вот вернемся мы завтра с Домашнего, вывезем североземельских зимовщиков и на разведку с тобой пойдем.

И вот Махоткин уже возвращается на Диксон. С Домашнего несколько часов назад сообщили: «Вылетел». А дни осенью на Диксоне совсем короткие, сумрачные, мелькают они быстро. И наступает туманная, со снегом и дождем ночь. Да и подмораживает к вечеру: все же конец сентября. Почти зима. В бухте уже стоит молодой ледок. Как же сядет Махоткин в такую погоду, да еще в сумерки?

Но, пожалуй, больше всех беспокоится Павел. Он чаще других выбегает из дома, всматривается в сумерки, прислушивается. Быть может, и грешно так думать, но случись что с самолетом – сорвется его первая ледовая разведка. Другого самолета на Диксоне нет.

В тот год только один экипаж Махоткина проводил суда в Карском море, в проливе Вилькицкого. В море Лаптевых работал экипаж Черевичного, он летал у Новосибирских островов, на Диксоне не садился…

Где-то вдалеке – гул мотора. Быть может, показалось?

— Вон летит! — сказал синоптик Фролов. — Летит наш Махоткин.

На сумеречном горизонте появилась точка. Несколько кругов над бухтой – Махоткин ищет хоть маленькую полоску чистой воды. Ветер все же развел льды. Самолет прицелился и сел на небольшую черную полосу.

…На следующее утро бухта, откуда поднималась «Дарья», — в тумане. Опять переживания: сорвется полет.

— Разве для нашего командира это туман? — сказал бортмеханик Косухин, словно угадав мысли гидролога. — Это для него пустяки.

В носу – небольшой люк, где обычно хранят якорь и трос. Это единственное свободное место на самолете и предназначается молодому гидрологу-наблюдателю. Правда, оно самое неудобное.

Маленькое жесткое откидное сиденье без спинки сразу напомнило Павлу те места в московских театрах, на которые студентам только и хватало денег. Но в театре есть антракт – можно пройтись, размяться, да и спектакль идет часа два с небольшим. А гидролог-наблюдатель должен просидеть на таком месте все восемь, а то и десять часов полета.

Гордиенко натянул меховой шлем, надел защитные очки, уселся на свое место, огляделся вокруг.

— Отличное место, — решил он. — Отсюда все прекрасно видно.

И вот уже затрещал маленький движок, по дюралевой палубе лодки загрохотали болотные сапоги – механик пошел проворачивать винты.

Движок замолк. В тишине прозвучала команда:

— Контакт!

— Есть контакт!

— От винта!

Зачихал мотор, отошел катер, доставивший летчиков на «Дарью», и тут же оглушительно загудели двигатели. Летающая лодка медленно ползет по бухте, набирая скорость. Павел ждет: сейчас он увидит, как оторвется «Дарья» от воды. Наверное, это будет красивое зрелище. И даже рев двигателей, пронзавший, казалось, до печенок, не может умерить восторга.

Но взлета он так и не увидел.

Пришлось ползти вслед за механиком и радистом в хвост, чтобы «Дарье» легче было взлететь. Волны забили по днищу, стало трясти. Через люк начала хлестать вода. И вдруг тряска прекратилась – это самолет оторвался от волн. Гидролог пополз на свое место, уже залитое потоками воды, — теперь всю дорогу предстояло сидеть на промокшем сиденье.

Только он высунулся из люка, чтобы увидеть наконец-то картину, о которой столько мечтал, как его захлестнул сильный поток воздуха. Сразу же обожгло лицо, казалось, в щеки впиваются тысячи мелких иголок, заслезились глаза.

Самолет поднялся над бухтой и взял курс на северо-восток, к мысу Челюскин, в пролив Вилькицкого, где застряли суда. В бухте Диксона тоже собралось больше двадцати пароходов.

— Как бы не пришлось им здесь зимовать, — говорил перед полетом Махоткин. — Эх, сейчас бы ледоколы поактивней работали, вывели бы мы их на восток!

А ледоколы как назло стоят. «Ермак» только несколько караванов успел провести в Карское море. Провел он и «Моссовет» – пароход новый, только что появившийся в Арктике. Надеялись, что «Моссовет» впервые сможет сделать двойной сквозной рейс: пройдет с ленинградскими и мурманскими грузами в Петропавловск и вернется на запад.

Планы на навигацию большие. Суда должны доставить множество грузов на Лену, в Амбарчик, на полярные станции побережья Чукотки. Но «Ермак», проводя «Русанова» и «Сталинград» от архипелага Норденшельда к Диксону, выбился из сил. В конце августа у острова Белуха он вместе с пароходами попал в ледовые тиски. На помощь вылетел Махоткин. Он выяснил, что кромка льда проходит всего в десяти милях от зажатых судов. Но прошло две недели, пока «Ермак» выбрался из плена. Была уже середина сентября. Угольные трюмы «Ермака» опустели, в корпусе – пробоина. Пароходы так и остались во льдах.

Зажало и караван, который проводил ледокол «Ленин», — льды затянули его в лабиринт островов архипелага Норденшельда. Караван под проводкой «Ф. Литке» тоже застрял. Вместе с ним встал и «Моссовет» – к тому времени он возвращался из Петропавловска на запад.

Когда «Ермак» снова стал работать во льдах, время было уже упущено – шел октябрь. Ледокол смог только забрать часть пассажиров с оставшихся на зимовку судов.

…Павел смотрит вниз, и печальная картина разворачивается перед ним. В проливе Вилькицкого застыли среди льдов пароходы. И сколько ни кружит самолет, нет ни одной лазейки – ни одной черной змейки разводья. Единственный черный цвет – дым из труб «Моссовета» и «Урицкого», «Малыгина» и «Г. Седова»…

Заслышав шум моторов, люди выходят на палубу, но машут вслед самолету как-то неохотно, невесело, словно понимают, что никаких добрых вестей «Дарья» не принесла и не принесет..

Сотни людей знают, что они обречены на зимовку среди полярных льдов. А еще Де-Лонг сказал, что о зимовке в Арктике лучше читать у камина, укутавшись пледом, чем самому пережить все это…

Хорошо, что есть хоть запас продовольствия, но его надо будет экономить построже, так же строго, как придется экономить уголь, тепло. А уголь уже на исходе. С самолета видно, как внизу пилят кубики снега и укладывают их на палубе, вплотную к переборкам, к иллюминаторам, чтобы сберечь тепло, забаррикадироваться от ветра.

Летать уже явно бесполезно. Нет прохода. А биться ледоколы уже не в силах, их угольные трюмы почти пусты, нет угля – нет сил для борьбы.

Экипаж «Дарьи» возвращается домой без особого настроения. В штабе ждут Махоткина с хорошими новостями. А где он возьмет эти хорошие новости, когда всюду непроходимые льды, когда всем уже ясно – не пробиться.

Впереди замаячила знаменитая стопятнадцатиметровая радиомачта Диксона. Лодка пошла на посадку. Вдруг показалось, что по дну ее кто-то царапнул огромным гвоздем. Самолет коснулся волны, осел, и очередная порция ледяной воды обрушилась на гидролога.

Вот он и закончился – первый полет.

— Так-то, гидролог Павел, — вздохнул Махоткин, когда они шли в штаб докладывать обстановку. — Теперь ты понял, что такое льды и как с ними бороться? Не понял? И я не понял. И никто пока понять не может.

А Павел глядел на сумрачного на сей раз Махоткина и старался скрыть свое настроение. В такой ситуации нельзя было признаться, что настроение у него отличное. Он впервые поднялся в небо на гидросамолете! Увидел, как четко, спокойно и красиво работает экипаж Махоткина. Убедился, какие прекрасные возможности открываются для наблюдений за льдами с высоты полета, когда на многие километры кругом – обзор великолепный.

Уже зимой, в Москве, Павел закончил свою дипломную работу, начатую на Диксоне. Теперь все полеты, все переживания спрессованы в небольшой синей папке, на которой печатными буквами выведено: «Ледовые условия арктической навигации 1937 года».

С тех пор льдам Арктики, плаваниям среди этих льдов будут посвящены все его работы. О льдах Арктики – кандидатская. О льдах Арктики – докторская. Но пока что он не думает о том, что станет кандидатом, а потом и доктором наук. Пока одна забота – добиться, чтобы после института его снова послали в Арктику и он смог бы летать на ледовую разведку.

И он этого добивается. Распределение – на Чукотку, на мыс Шмидта, гидрологом полярной станции.

Это были годы, когда гидролог-наблюдатель на самолете ледовой разведки не стал еще таким же необходимым человеком, как, скажем, штурман или радист. Многим он казался даже лишним, ненужным. До этого ведь летали на разведку без гидрологов. Разведчиками были штурманы, летчики – они сами за обстановкой наблюдали, караваны проводили. Хотя многие во льдах разбирались плохо. Порой полярные капитаны вообще не обращали внимания на данные ледовой разведки – плавали во льдах, сообразуясь с собственным опытом, скорее даже с собственным чутьем. Часто чутье подводило, караванам приходилось зимовать во льдах. Поэтому многие арктические летчики пытались применять самолет для разведки льдов, проводки судов. Они понимали, какие небывалые возможности дает самолет, какие перспективы он открывает.

В 20-е годы Борис Чухновский, Михаил Бабушкин, Отто Кальвиц совершают первые ледовые разведки в Белом, Карском, Чукотском морях. В Арктике еще нет аэропортов, службы погоды, да и самолеты несовершенны, даже радиосвязи не имеют. Но уже ясно: ледовое мореплавание получило очень ценного помощника – авиацию. Должно было пройти десятилетие, чтобы и летчики, и ученые начали понимать, что только в союзе авиации и науки возможна успешная работа. В конце 30-х годов первые гидрологи-наблюдатели поднялись в небо.

Летчики только искали самый простой путь для каравана, летали в поисках полыней и разводий, не составляя карту распределения льдов. Помогли выбраться каравану – отлично. Не помогли – ну что же поделаешь. К тому же разведка была для них как бы второй, необязательной профессией. У них и своих забот, связанных с самим полетом, управлением самолетом в условиях Арктики, было множество. Так что требовать составления карт от летчиков было просто немыслимо. А такие карты были нужны. И не только тех районов, где плавают суда, но и обширных акваторий арктических морей, Ледовитого океана.

«Необходимо было переходить от отдельных разведок и консультации для судов к планомерным и расширенным наблюдениям не только в короткий летний период, но и осенью, зимой, — пишут в своей работе «Разведка льда» известные полярные исследователи А. Ф. Трешников, В. Е. Бородачев, И. П. Романов. — Одна из главных задач ледовой разведки состояла в том, чтобы научиться распознавать льды, их строение, состояние и процессы, происходящие в ледяном покрове, научиться количественно оценивать все параметры ледяного покрова… Именно поэтому в конце тридцатых годов в состав экипажей некоторых самолетов ледовой разведки были введены инженеры-океанологи. С того времени каждая выполненная ледовая разведка стала вносить в копилку науки о льдах все новые и новые знания».

Уже в 1938 и 1939 годах Павел Гордиенко совершил десятки полетов на ледовую разведку. Он летал над Восточно-Сибирским и Чукотским морями, где ледовая обстановка бывает особенно сложна. Летал по заранее намеченным планам – ледовая разведка проводится уже по заданию Арктического института и в западных, и в восточных районах Северного морского пути одновременно. В Чукотском море вместе с экипажем Михаила Каминского он впервые провел ледовую разведку поздней осенью – в конце октября.

Полеты изматывали до предела. По десять часов на пронизывающем ветру – кабина в тех самолетах была открытая. Да и аэродромов даже для самолетов на лыжах еще не было. Пилоты, механики, гидрологи часто после посадок брали лопаты и откапывали из-под снега бочки с бензином, подкатывали их вручную, подолгу качали горючее в бензобаки. После такой работы на сорокаградусном морозе белье мокрое насквозь и хочется отдыхать, а не идти на взлет. Но нужно лететь.

На комбинатах, приисках, полярных станциях ждали суда с грузами. И их нужно было проводить вовремя, уже не от случая к случаю, а по графику. Северный морской путь становился планомерно действующей магистралью.

…Пройти пролив Лонга суда не могли – путь преграждали нагромождения торосов. А в Певеке ждали суда, грузы. Опытный штурман Вадим Петрович Падалко и молодой гидролог Павел Гордиенко уже несколько дней отыскивали дорогу, и однажды гидролог предложил:

— Давайте поведем суда вокруг острова Врангеля, там льды полегче.

— Это же авантюра, — запротестовали моряки. — Мы там никогда не плавали.

— Так вы, молодой человек, скоро предложите нам через Северный полюс ходить, — сказал один опытный капитан, привыкший плавать поближе к берегу, по полынье у припая, которую на сей раз закрыло.

Руководил штабом морских операций Василий Федосеев – начальник Дальневосточного пароходства. Только он один из всех моряков поддержал гидролога и отдал приказ ледоколам вести караван вокруг острова Врангеля. Суда пришли в Певек намного быстрее, чем если бы стояли и ждали, когда обстановка улучшится. Она была тяжелой в проливе Лонга весь месяц.

…Часто приходилось идти на риск. Но с первых же лет работы в Арктике Гордиенко усвоил правило: риск оправдан лишь тогда, когда все остальные пути отрезаны.

Вот и в тот раз он понял, что другого пути нет. В Восточно-Сибирском море суда задержались. Наступала уже осень, начал быстро образовываться лед. Надо было как можно скорее выводить караван в Чукотское море и затем в Берингов пролив. А через льды не пробиться. Правда, льды дрейфовали. И тогда Гордиенко предложил штабу оставить караван без ледоколов – ледоколы нужны были другим судам – и воспользоваться естественным дрейфом. Льды, уверял гидролог, сами доставят караван в Чукотское море. Ему поверили. Вынуждены были поверить. Другого выхода не было. И льды сами вынесли суда к чистой воде. Караван вовремя пришел на Дальний Восток.

Уже с каждой разведки он возвращался с подробной картой. На ней – огромный район Арктики, и можно посмотреть, какая сегодня ледовая обстановка, выбрать курс судам, сообщить его капитанам.

Опыт ледовой разведки очень пригодился в годы Великой Отечественной войны, когда плавания по Северному морскому пути были очень трудны, особенно на западных участках. Здесь фашистские рейдеры подкарауливали наши караваны. За самолетом ледовой разведки охотились немецкие подводные лодки. Но разведчики проводили караваны и думали о том, как усовершенствовать составляемые в полетах ледовые карты, чтобы можно было бросить вымпел на мостик судна и моряки сами разобрались бы в ледовой обстановке.

В полетах в первые же годы ученые заметили, что ледяной покров – это не хаотическое нагромождение разных по возрасту и толщине льдин. Видимо, тут есть свои определенные закономерности. Сначала были найдены и нанесены на карту границы льдов. И оказалось, что есть в Арктике постоянные огромные ледяные массивы. Они – самая серьезная преграда для плавания по Северному морскому пути.

Павел Гордиенко и Михаил Сомов были крестными отцами многих таких массивов: Новоземельского и Североземельского в Карском море, Таймырского и Янского в море Лаптевых, Новосибирского и Айонского в Восточно-Сибирском. Наблюдения за этими массивами, их изучение дали возможность составлять конкретные рекомендации морякам.

Уже в 1945 году Николай Волков, Павел Гордиенко, Дмитрий Карелин и штурман Виктор Жадринский написали книгу «Ледовая авиационная разведка» – десятки лет она была единственным учебником для ледовых разведчиков. В книге речь шла и о методах наблюдения, определения льдов, и о том, как работать разведчику с ледоколами, транспортными судами.

С десятками экипажей полярной авиации летал молодой ледовый разведчик Павел Гордиенко. И какие это были экипажи! Сейчас о них в Арктике легенды ходят… Он летал с Черевичным, Крузе, Орловым, Козловым, Мазуруком, Титловым, Падалко, Аккуратовым…

Сегодня даже представить трудно те полеты – на пределе человеческих возможностей. И никто тогда не взялся бы сказать, где этот предел кончается. Иногда казалось, что его вообще не существует.

Они садились там, где посадка была немыслима, летали в такую погоду, в какую сейчас ни один начальник аэропорта и близко к самолету не подпустит.

Однажды, в начале Великой Отечественной войны, вместе с Леонардом Густавовичем Крузе ледовый разведчик Гордиенко прилетел на полярную станцию на побережье пролива Лонга. Это была первая посадка на мысе Биллингса зимой на колесном самолете – раньше сюда могли сесть только гидросамолеты, да и то в лагуну – в 20 километрах от станции.

Шла война, и надо было выяснить, где в Арктике при необходимости можно сажать колесные самолеты. Строить специальные аэродромы с бетонными покрытиями не было ни времени, ни возможностей. Старались искать естественные ровные площадки. Этим тоже занимались ледовые разведчики.

На Биллингсе встретили их радушно – как всегда встречают гостей на полярных станциях. На столе тут же появились консервы, строганина… Ну и, конечно, наварили пельменей. И таких вкусных, что не успеют таз с пельменями на стол поставить – он пуст.

А когда все выдохлись и не нашлось сил прикончить очередной тазик, повар уселся за стол и сам взялся за еду. Среди разговора он вдруг спрашивает Леонарда Густавовича:

— А ваша фамилия, случаем, не Крузе будет?

Седоватый уже Крузе со своим эстонским акцентом ответил:

— Та, та, я – Крузе.

— А-а-а! — рассмеялся метеоролог. — Так это вы, значит, на Валдае сели к нам на крышу.

Действительно, о Леопарде, как называли Крузе друзья, говорили, что, если надо, он может посадить самолет даже на крышу сарая. Но откуда пошла эта шутка – никто уже вспомнить не мог.

Все заинтересовались, а Крузе смутился:

— Что-та не припомню.

А потом вдруг улыбнулся:

— Та, та, был такой случай…

Было это в те годы, когда доставка из Москвы в Ленинград матриц «Правды» считалась во всей нашей авиации чуть ли не самой тяжелой работой. «Авиалиния Ленинград – Москва чрезвычайно сложна, — писал тогда начальник Главного управления гражданского воздушного флота В. С. Молоков. — Это единственная в Советском Союзе линия, на которой летают в любых условиях, в любую погоду». Работали на этой линии самые опытные экипажи.

Крузе часто рассказывал молодому гидрологу, что это были за полеты «в любых условиях, в любую погоду». Порой туман так прижимал самолет к земле, что ориентироваться приходилось только по телеграфным столбам и надо было думать о том, как бы не задеть провода. А матрицы должны вовремя попасть в Ленинград. Самолет по пути сажали только тогда, когда уже просто невозможно было лететь. Вот в тот день и была такая ситуация.

Валдайский метеоролог вышел из дома, чтобы дать летчикам сводку погоды. Он еле добрался до метеоплощадки – такой стоял туман, что ничего не разглядеть. Когда возвращался, услышал шум мотора. И вдруг раздался треск. Вернулся к дому – крыша старенького сарая снесена, а навстречу бредут люди в летной форме.

— Хотели сесть на дорогу да промахнулись, — извиняющимся тоном сказал один из них. — Проклятый туман… У вас, дорогой товарищ, телефон здесь далеко?

…И вот надо же, как тесен мир – встретился Крузе с тем метеорологом на берегу Восточно-Сибирского моря.

Гордиенко еще застал времена, когда в Арктике летали, как говорится, наощупь. Трудно было сказать, чем кончится очередной полет… Летчики, возившие газетные матрицы, называли себя членами «Клуба самоубийц». Те, кто летал в Арктике, причисляли себя к тому же «клубу».

1943-й год. Самолет Ивана Ивановича Черевичного терпит аварию – вышел из строя мотор. Летчику все же удается дотянуть до берега Байдарацкой губы. Друг Черевичного – Георгий Константинович Орлов – решает лететь на помощь на своем «Дугласе». С этим экипажем работает ледовый разведчик Павел Гордиенко.

С Диксона взяли с собой сварщика и пассажира – один ответственный московский работник все никак не мог попасть в столицу, а тут как раз оказия, все же на запад.

Погрузились и пошли на взлет.

…Погода отличная, настроение тоже неплохое. Обрадуется Черевичный, что они так быстро ему на выручку прибыли.

Механик поставил на плитку чайник. Пассажир устроил свои чемоданы, забрался на бак с бензином и тут же уснул. Гордиенко уселся на свое привычное место позади командира и посматривает на Енисейский залив. Сотни часов разведок приучили к тому, что летишь ли со специальным заданием осмотреть трассу или самолет делает какой-то транспортный рейс, а льды все равно «фотографируешь». Даже если в этом необходимости и нет…

— Вот и вышли мы на Байдарацкую полынью, — сказал гидролог, когда белый цвет оборвался и впереди потянулось черное разводье.

— Да, скоро уже долетим, — Орлов взглянул на часы. — Сходи-ка, Паша, посмотри, как там чаек.

Но чай пить не пришлось.

Вдруг самолет затрясло так, будто он не по небу летит, а на скорости 200 километров в час катится по старой булыжной мостовой.

— Командир, левый мотор барахлит, — прокричал вбежавший механик над самым ухом Орлова.

Командир уже крепко держал штурвал, понимая, что вот-вот мотор заклинит и самолет потеряет управление. А до берега еще километров двадцать. Внизу – полынья. Единственный выход – попытаться дотянуть. Хотя дотянуть, кажется, невозможно. Мотор заглох, в кабине вдруг стало тише. Непривычен, а потому страшен в полете на двухмоторном самолете звук лишь одного работающего мотора: на оставшемся двигателе далеко не уйдешь.

Маленький белый самолетик на приборном щитке одним крылом все клонился и клонился вниз. «Дуглас» валился на левый бок. Орлов резко повернул штурвал вправо, и самолетик на щитке медленно, словно нехотя, поплыл вверх левым крылом и наконец снова стал горизонтально.

Хотя в кабине было намного тише, чем обычно, с этой тишиной еще не свыклись, и Орлов, словно боясь, что его не расслышат, крикнул:

— Все лишнее – за борт.

Откуда взялась такая сила – сейчас не скажешь. Тяжелые бочки с рыбой механик и гидролог кидали в открытую дверцу, словно весили они килограммов пять. Выкинули все – свои шубы, все личные вещи. Остались только в кожанках.

А самолет проваливался. Проваливался, словно падал в бездонную пропасть.

— Высота 1000 метров, — докладывал первый механик. — 800… 700… Высота 500 метров.

— Паша, когда же кончится эта чертова вода? — вздохнул Орлов.

— Скоро, командир, скоро берег.

— 80 метров, — отсчитывал механик. — 80 метров… Вроде уже не падаем.

— Смотри не сглазь.

Впереди белая полоса берега. На ней, чуть влево от их курса, маячила на снегу черная точка – «Дуглас» Черевичного, самолет, который ждал от них помощи.

Орлов еле дотянул. Он посадил машину у самого берега.

Черевичный бежал навстречу. Он давно видел, что они падают… Обнимались, целовались. Живы! Все живы!

Среди этого общего восторга к Гордиенко тихонько подошел московский товарищ. И тут только Павел про него вспомнил – в отличие от всех он был в шубе, в шапке – так и проспал весь полет на баке с горючим, проснулся, только когда сели, и теперь ничего не мог сообразить.

— Простите, товарищ, — сказал москвич, — вы не подскажете, куда переставили мои чемоданы?

— Как куда? На дно Карского моря.

Летчики осматривали моторы.

— Вот тебе и «Дуглас», — говорил Черевичный. — А помнишь, когда мы их получали, они нам казались верхом совершенства.

— Еще бы! — Орлов улыбался, хотя ситуация была скорее грустной. — Первые колесные самолеты на ледовой разведке. И скорость – двести верст.

Месяц просидели два экипажа на берегу Байдарацкой губы. Из двух поломанных машин собрали один «Дуглас» и на нем улетели. Этот самолет потом так и называли «одно из двух».

…Какие только суда не пришлось проводить Павлу Гордиенко по дорогам Арктики! Какие только грузы он не помогал перевозить!

Вместе со знаменитым ледокольщиком Константином Бызовым он даже оленьим извозчиком был. Возил оленей с материка на остров Врангеля, где теперь уже тысячные стада. А после войны оленей только задумали там разводить: условия отличные, волков – главных оленьих врагов – на острове нет. Но на чем везти «пассажиров»? Решили – на ледоколах. Благо навигация заканчивалась и ледоколы освобождались.

Пересекли пролив Лонга, а возле острова, в бухте Роджерса, — припай, к берегу не подобраться. Как быть?

Гидролог предлагал:

— Давайте выпустим их на лед. Они сами берег почуют.

— А кто их знает? Может, они не такие умные, как ты думаешь, — возражали моряки. — Погибнут они на льду, и что тогда?

И все же решили рискнуть. Только выпустили оленей на припай, как они помчались к берегу. Не подвело их чутье.

Ученые знают Павла Афанасьевича как неугомонного исследователя. Арктические капитаны – как одного из своих помощников, инициатора многих экспериментальных плаваний. Полярники – как участника и руководителя почти пятидесяти арктических экспедиций. Летчики – как хорошего, веселого спутника в самых долгих и тяжелых полетах на ледовую разведку. А многим филателистам Павел Афанасьевич отлично известен как страстный коллекционер, обладающий, пожалуй, богатейшим в мире собранием конвертов, значков, медалей, посвященных полюсам Земли, полярным исследованиям.

…Раз в пять лет со всей страны съезжаются в Ленинград в Арктический и антарктический институт ледовые разведчики. В старинном особняке на Фонтанке для них организованы специальные курсы. Обязательно выступает и доктор географических наук Гордиенко. Голос у него сильный, мощный. Да и сам он в свои почти 70 лет еще крепок. Грузноват, но сила чувствуется.

— Что такое ледовая разведка? — спрашивает Павел Афанасьевич. Секунду он молчит, вытряхивая из пачки очередную папиросу, мнет ее своими ручищами. Потом продолжает: – Прежде всего это отличное знание тех районов, где летаешь, умение моментально ориентироваться. Если в самолете вам завяжут на несколько часов глаза и потом вдруг повязку снимут, вы должны моментально сказать, в каком районе самолет. Сказать, только взглянув на льды… Конечно, сегодня появляются отличные приборы, они могут дать объективную оценку состояния льда. И умение с ними работать – одно из необходимых качеств для нас с вами. Но все же самым главным, незаменимым прибором остается глаз ледового разведчика… Так что же такое ледовая разведка? Наука? Да, строгая наука, требующая смелых, способных людей. И все же это искусство. Искусство, которым овладеть довольно сложно. Наверное, поэтому из сотен гидрологов только немногие становятся хорошими ледовыми разведчиками.

Иногда после занятий ледовые разведчики собираются в маленьком кабинете-закутке ПАГа, где в любую погоду над самой его головой открыта форточка и на столе вечно пачка «Беломора». Как на нескольких квадратных метрах может уместиться столько народу? Но каким-то чудом места хватает всем. И тут же начинается: «А помнишь…», «А однажды…» События, о которых здесь говорят, сейчас кажутся такими далекими… Почти сказочными.

* * *

Теперь уже не встретишь ПАГа в его кабинете-закутке. 19 ноября 1982 года заслуженный деятель науки РСФСР, доктор географических наук, профессор, почетный полярник Павел Афанасьевич Гордиенко скончался. Умер он полугода не дожив до 70 лет. Умер скоропостижно: вечером в добром настроении лег спать и больше уже не встал… Но этот очерк был написан еще при его жизни. Да и о человеке, которого хорошо знал, очень трудно писать в прошедшем времени. Так что я решил ничего не менять.

Полюс недоступности

Наконец дом засыпает. Непривычная тишина застывает кругом. За окнами, покрытыми паутиной мороза, — ночь, густая зимняя ночь.

Этого дня он ждет с нетерпением. Он знает, что такой вечер когда-нибудь должен наступить. Как награда за суету, за быстротечность нашей жизни.

И вот наконец он приходит.

Стараясь ступать потише, словно боясь спугнуть тишину, он встает из глубокого кресла и подходит к секретеру. Крышка секретера со скрипом опускается, и среди десятков коробочек с табаками самых прославленных марок он отыскивает небольшую, чуть потускневшую жестяную коробку, медленно открывает крышку. Запах прекрасного табака наполняет комнату. Пальцы мнут спрессованный временем табак, и аромат все сильней. Кажется, вся комната вдохнула уже этот запах.

Он подносит коробочку с табаком к столу, долго разглядывает десятки трубок, собранных в двух больших хрустальных вазах, примериваясь, какую же взять.

Наконец он выбирает. Усаживается в кресло и медленно, основательно набивает трубку табаком. Щепотка, еще щепотка.

Конечно, можно было бы курить и почаще этот табак. Но однажды, еще много лет назад, он решил, что будет курить его только раз в год, в предновогоднюю ночь. В ночь, когда человек вспоминает былое и думает о том, что принесет грядущее.

Чиркает спичка, и начинается одна из самых приятных и самых тяжелых ночей в его жизни.

Кажется, коробка согревает руку. Но она согревает память. Согревает, как умеют согревать всего несколько вещей в нашем доме. Неожиданное прикосновение к ним будоражит нас и возвращает к дням давно минувшим, заставляя забыть, что «на носу у вас очки, а в душе осень».

Валентин Иванович Аккуратов нашел эту коробку давным-давно, нашел случайно.

Это было больше сорока лет назад, на Земле Франца-Иосифа, где экипаж самолета после высадки папанинцев целый год зимовал на далеком архипелаге. Самолет оставили на Земле Франца-Иосифа на всякий случай – мало ли что может случиться на первой дрейфующей станции. Стояли тягучие, скучные дни. И он старался убить время, отправляясь в долгие лыжные походы по острову Рудольфа.

В один из таких походов он набрел случайно на засыпанный снегом дом. Лед сковал его, и в дом было не войти – глыбы льда закрыли двери крепче любых засовов. Летчики откапывали дом, благо свободного времени было сколько угодно, выбивали лед. Они докопались до ящиков со старыми, пожелтевшими документами. Всюду была надпись на английском: «Полярная экспедиция Циглера».

Американский миллионер, не раз щедро финансировавший попытки достичь Северного полюса в самом начале нашего века, отлично снабжал свои экспедиции. В брошенном среди льдов доме были десятки ящиков с маслом и консервами, отлично оборудованная механическая мастерская.

Даже золоченые нарты и золоченые лыжи приготовил Циглер, надеясь, что участники экспедиции вступят в них на полюс. Да и каких только вовсе ненужных и странных вещей здесь не было: фраки, лакированные ботинки… Люди в унтах и полушубках рассматривали все это, и им казалось, что очутились они не за восьмидесятым градусом северной широты, а где-то в старом разрушенном театре с выгоревшими костюмами и ветхими декорациями.

Это была одна из самых дорогостоящих и самых бессмысленных попыток достичь полюса. У другого американца – Роберта Пири – не было ни золоченых лыж, ни столь прекрасного снаряжения, но было другое – упорное стремление достичь своей цели, к которой он стремился почти четверть века. Он возвращался из экспедиций больной, полуживой, но проходило время, и он снова направлял свои нарты к полюсу. И он достиг своей цели в 1909 году – первым из всех живущих на Земле. А экспедиции Циглера не помогли тысячи, затраченные на ее подготовку, не помогли даже угрожающие надписи на одежде: «Если ты повернешь назад – тебя ждет смерть». Такая надпись была у каждого на великолепной добротной шелковой одежде, предохраняющей от жестоких ветров. Но они повернули назад, только переступив 82-ю параллель и не достигнув даже тех широт, которые были достигнуты до них.

…Старый штурман смотрел на коробку английского табака, сделанную в Лондоне в 1902 году, потягивал трубку и вдруг взглянул в угол комнаты, где стояло старое весло. На нем была та же надпись: «Полярная экспедиция Циглера». Аккуратов привез его в тот же год с Рудольфа. И вот до сих пор хранит его, как табак, как список участников экспедиции, где отмечено, в какой день сколько рома получил каждый. Да, продумана даже была такая мелочь – сколько выдавать рома людям Циглера. Но, кроме умения делать все с шиком, кроме стремления прославить свое имя и выиграть международные скачки к полюсу, длившиеся не одно десятилетие и унесшие множество человеческих жизней, не было в руководителях экспедиции ни таланта, ни упорства первооткрывателей, ни мужества.

Старый штурман вспомнил Ленинград и улыбнулся.

Он вспомнил время, когда он был задиристым и отчаянным и когда его дорога в Арктику только начиналась. Он занимался боксом, был чемпионом Ленинграда. Учился в Институте инженеров путей сообщения, где тогда можно было получить диплом инженера по изысканию и проектированию воздушных линий. Работал в Гидрографическом управлении, летал. Мечтал об Арктике. И с благодарностью вспомнил случай, дарованный ему судьбой.

…Он работал в Рязани, на фабрике «Победа Октября», раскраивал кожи, и вот однажды на фабрику приехал знаменитый летчик Борис Григорьевич Чухновский. Это было сразу же после спасения экипажа Нобиле. Чухновский казался тогда мальчишкам героем из легенд, из мифов. А тут он сам приехал на завод и стал рассказывать об Арктике. Потом пошел по цехам. И вдруг остановился возле работавшего без рубашки раскройщика кож, посмотрел на его крепкое тело, на ловкие движения и сказал: «Чего ты, парень, здесь торчишь? Тебе в авиацию надо или в водолазы».

Аккуратов уехал в Ленинград и поступил на географический факультет университета. Но проучился ровно год. А через год зазвучал по стране призыв: «Комсомолец – на самолет». Он вспомнил встречу с Чухновским и подумал: почему бы не соединить стремление попасть в Арктику с желанием летать? Валентин поступил в Институт инженеров путей сообщения.

Он стал штурманом. Хотел летать на севере, в Арктике, а его как назло посылали то в Среднюю Азию, то на Дальний Восток – изыскивать новые трассы, прокладывать их среди гор и морей, лесов и болот. Правда, и в Арктике ему удалось немножко полетать. Вместе со знаменитым летчиком Махоткиным он обследовал бухты, где можно устраивать аэродромы для гидросамолетов.

Так было до 1935 года. Однажды поздно ночью раздался телефонный звонок.

— Товарищ Аккуратов?

— Я слушаю.

— С тобой говорит Водопьянов.

Это явно был чей-то розыгрыш. Друзья знали: Аккуратов мечтает об Арктике, вот, видно, и решили подшутить. Водопьянов был героем. Станет он звонить молодому штурману, к тому же среди ночи.

— Бросьте трепаться, — разозлился Аккуратов и положил трубку.

И вдруг снова настойчивый звонок.

— Ну что надо?

И снова тот же уверенный и спокойный голос:

— С тобой говорит Водопьянов. Я тебя приглашаю в один очень серьезный полет. Мне нужен человек, который хорошо знает воздушную астрономию. Пойдешь со мной штурманом? Куда полетим? Приезжай в Москву – здесь все узнаешь.

И все же он был уверен, что это розыгрыш. Уверен до самого утра, до той самой минуты, когда пришел в Гидрографическое управление и начальник управления сразу же вызвал его к себе:

— Валентин, пришла телеграмма из Москвы. Тебе нужно немедленно выехать в Управление полярной авиации.

В Москве он впервые встретил Водопьянова.

— Через год пойдем на полюс, — говорил Водопьянов. — Будем ставить там наш флаг. А сейчас нужно изучить подступы к полюсу. Вот это нам с тобой и предстоит сделать. Полетим на Землю Франца-Иосифа… Тебе предстоит – если осилишь, конечно, — отработать методику аэронавигации в Арктике.

В те годы летали в основном над железными дорогами, реками, городами. В таких полетах можно сориентироваться и без приборов. В Арктике в основном держались берегов.

Водопьянов задумал первый высокоширотный полет. И сразу же понял – без штурмана этот полет неосуществим.

Штурману приходилось очень тяжело. Обычные авиационные компасы, как говорит Аккуратов, врали немилосердно.

Он решил соорудить солнечный пеленгатор. Вспомнил древних финикийцев, которые плавали по теневому пеленгатору. А что такое теневой пеленгатор? Это примитивный солнечный компас. И когда долетели до северной оконечности Новой Земли – мыса Желания – и магнитные компасы перестали работать, на капоте самолета штурман нарисовал огромный круг, поставил в середине штырь, круг разделил на 360 градусов. По тени штыря определяли курс. «В дальнейшем солнечный пеленгатор служил мне основным навигационным прибором, — вспоминает Аккуратов. — По нему можно было судить даже о поведении магнитных компасов».

…Сейчас в его секретере лежит старая пожелтевшая карта – «Карта расположения льдов по наблюдениям штурмана В. Аккуратова во время полета с Героем Советского Союза М. Водопьяновым и пилотом В. Махоткиным с 31 марта по 17 мая 1936 г.». На карте треугольники, кружки – условные знаки, какими обозначал штурман молодой лед, торосистый, взломанный…

Он достает эту карту и вновь вспоминает те дни, когда летел из Москвы до Земли Франца-Иосифа и попутно вел ледовую разведку. А тогда не было на борту ученых-гидрологов. Тогда штурман был и ледовым разведчиком, вел наблюдения за льдами и сам придумывал условные знаки для обозначения льдов, встречавшихся по пути.

Пожалуй, трудно было найти для штурмана в Арктике работу более тяжелую, чем ледовая разведка. И трудно было найти работу более интересную.

Ведь среди старых полярных капитанов царило недоверие к ледовой разведке. Куда привычнее был дедовский метод: забраться самому в прикрепленную к мачте бочку и посмотреть, что впереди, какие льды на пути. Называли такую бочку вороньим гнездом.

С самолета и обзор лучше, и картина распределения льдов точнее вырисовывается. А доверия к нему нет. Так уж всегда – традиция, как она порой ни плоха, медленно уступает дорогу. И ледовая разведка тут не исключение.

Однажды – это было в конце тридцатых годов – штурман Аккуратов во время разведки нанес на карту полосу почти чистой воды, тянувшуюся от мыса Желания, самого северного мыса Новой Земли, до Диксона. А кругом в Карском море все забито льдами, и эта полынья как тропа в непроходимых дебрях. Но мыс Желания – это слишком уж по тем временам высокие широты, почти 78 градусов. А с самолета ледовой разведки штурман все повторял двум караванам: «Забирайтесь севернее, там есть полынья, по ней быстро доберетесь до Диксона».

Одним из караванов командовал тогда заместитель начальника Северного морского пути Марк Иванович Шевелев. Он решил: была не была, воспользуюсь рекомендацией авиаразведчика. И дал такую радиограмму: «Иду указанным вами курсом. Учтите последствия». Другой караван отправился привычной дорогой – ближе к берегу, к Ямалу, и оттуда – на Диксон.

Первый караван был на Диксоне уже на четвертый день. А второй караван, хотя и имел два мощных ледокола, шел две недели, суда пришли на Диксон с вмятинами.

Ту историю капитаны запомнили. И все чаще и чаще запрашивали ледового разведчика: каким курсом лучше идти.

Не только отыскать дорогу, но и порой определить, где находится караван, помогали в те годы ледовые разведчики. Однажды командир самолета Черевичный и штурман Аккуратов получили радиограмму от капитана Белоусова: «Около двух недель идем в тумане. Помогите определить наше местоположение».

Для определения координат тогда применялся метод счисления. Штурманы, зная свой курс и скорость, высчитывали, где они в данный момент находятся. Метод, мягко говоря, не совсем точный. Но что делать, если туман скрывал все видимые ориентиры?

Вот и приходилось судам порой неделями ждать, пока разойдется туман, или вызывать на помощь разведчика. Но самолету прежде надо было отыскать суда, пробить облачность, и только тогда по небесным светилам штурман определял координаты и передавал их на ледокол.

Бывали и такие случаи, как со знаменитым капитаном Хлебниковым. Самолет Черевичного и Аккуратова возвращался в Тикси и в ста милях восточнее увидел караван Хлебникова. Спросили, куда идет. Хлебников отвечает: в Тикси. Сначала думали – он смеется: Тикси-то караван давно уже проскочил. Вот и пришлось сказать: поворачивай, друг, на 180 градусов.

Молодой штурман старался не только изучить основы самолетовождения в высоких широтах, но и законы дрейфа льдов, возможности ледоколов. И теперь спустя уже много лет после тех первых проводок судов он любит повторять: сила ледокола зависит от крыльев самолета.

— «Арктика» – атомный ледокол, и то не может работать без ледовой разведки, — говорит Валентин Иванович. — Ведь даже если сама она пройдет через тяжелые льды, следом за ней идут суда транспортные, не столь мощные. И их льды могут раздавить, если не найти наиболее простую и безопасную дорогу… Поэтому я и считаю, что мощность ледокола зависит от действий экипажа ледовой разведки, который хорошо знает тактические особенности плавания во льдах.

…Однажды вместе с командиром самолета Борисом Осиповым штурман Валентин Аккуратов возвращался с востока. Хотелось поскорее очутиться дома, отдохнуть от гула двигателей, от бесконечных: «Ледовый борт. Мы застряли. Помогите». Они летели домой, на запад.

— Смотри, мы уже на знойном юге, — улыбнулся Аккуратов, когда они подлетали к проливу Югорский Шар. Командир посмотрел вниз и тоже улыбнулся. Они уже привыкли видеть под собой только льды, а тут – зеленеющая тундра. И оба глубоко вздохнули – словно старались уловить запах травы, запах зелени.

И снова льды. Правда, совсем небольшие поля – перед входом в Югорский Шар. И вдруг у кромки льдов они увидели беспомощные речные суда.

— Да ты смотри, их тут целая орава. Штук пятьдесят будет, — сказал штурман. — Давай-ка снизимся.

Они пошли на круг, и Аккуратов взял в руки микрофон:

— Братцы, что вы тут делаете?

— Как что делаем? — раздался в наушниках злой голос капитана. — Сами не видите, что ли? Уже пятые сутки тут кукуем, не можем в Карское море пробиться.

— Ясно. Значит, так: поверните точно на север, пройдите пять миль, поверните потом на восток, и вы выйдете на чистую воду.

Месяца через три после этого дня Аккуратов утром развернул газету и увидел большой список речников, награжденных за мужественную и отважную работу по проводке судов речного флота к устьям Оби и Енисея. В списке была фамилия и штурмана первого класса Аккуратова. «Надо же, у меня есть однофамилец и тоже штурман. Повезло человеку – орденом Трудового Красного Знамени наградили». Но инициалы тоже сходились. Странно… Дальше в списке награжденных значился и командир самолета Осипов. И тогда Аккуратов вспомнил, как они возвращались с ледовой разведки и встретили маленькие суденышки. Какую тяжелую работу они проделали в тот год на востоке! Из таких, казалось бы, безвыходных лабиринтов выводили суда! На таких недопустимо малых высотах летали! Расскажи кому – не поверят, а тут за пустяковый в жизни экипажа ледовой разведки случай – и такая награда.

И все-таки… Не наткнись самолет ледовой разведки на караван, не дай ему рекомендаций, десятки не приспособленных к плаваниям в таких широтах судов застряли бы и, возможно, погибли, сдавленные льдами. И еще хорошо было то, что случай еще раз подтвердил: без ледовой разведки в Арктике судам делать нечего – ни большим, ни малым. Без нее они беспомощны. И порой не нужно прорубаться через тяжелые льды, выжимая все силы из людей и из парохода. Нужно просто иметь на капитанском мостике карту, сброшенную с борта разведчика.

— Ладно, — усмехнулся Аккуратов. — Начальству виднее, раз награждает.

Ему повезло. Он летал с прекрасными летчиками – Черевичный, Водопьянов, Титлов.

С Черевичным они летали очень много. И каждый раз Аккуратов поражался его невероятному мастерству, какому-то фантастическому чутью летчика.

Утром они приходили к синоптикам. Синоптики вздыхали:

— И сегодня нет вам погоды.

В подтверждение раскладывали карты: всюду ползли «пауки» – циклоны.

Черевичный посмотрит карты, а потом взглянет на своего штурмана, подмигнет:

— Валентин, пошли в полет. Будет погода.

Они взлетали, час-другой шли в непроглядном молоке, а потом вдруг все менялось и солнце выскакивало из облаков. Видимость – миллион на миллион, звенит погодка.

Тогда Черевичный говорил:

— Ну, теперь твоя работа, Валентин. Мое дело – взлет и посадка. Все остальное время штурман командует.

Превосходный летчик, он не боялся за свой авторитет, не боялся, что кто-то скажет: Черевичный выполняет лишь советы штурмана. Он полностью доверял своему экипажу. И знал, что его не подведут.

Аккуратов часто вспоминает Черевичного. Вспоминает не только потому, что они дружили, что это был один из самых превосходных летчиков за всю историю Арктики. Он часто вспоминал Черевичного и тогда, когда не ладилась работа с командиром самолета, когда командир штурману не доверял.

Однажды он прямо сказал:

— Вы знаете, Черевичный бы себе такого не позволил.

Вышел тогда конфликт… Аккуратов дал поправку к курсу. Командир на поправку не обратил внимания. Штурман снова дал поправку. Командир снова отказался ее выполнять. А командиром был в тот полет летчик прославленный, знаменитый, командовавший всей полярной авиацией. Аккуратов препираться не стал. Он взял бортжурнал и сделал запись: столько-то часов, столько-то минут, командир отказался выполнять указания штурмана. И в хвосте самолета улегся спать… Часа через два командир пришел в хвост:

— Вставай, Валентин. Понимаешь, какое дело, — земли не видно.

Пришлось встать. Определить координаты и дать курс.

— Упрямый ты парень. Ох, упрямый, — вздыхал командир. — Сразу в бутылку.

— Я не упрямый. Я просто считаю, что самолет ведет штурман. Если вы штурману не доверяете – ведите сами… Черевичный в отличие от вас мне всегда доверял.

Черевичный всегда советовался со своим экипажем в самых критических ситуациях.

А сколько таких ситуаций было. Аккуратов вообще любит повторять: работа в Арктике – одна сплошная критическая ситуация. Кстати, добавляет он, тем она и интересна.

Они летели с Черевичным на гидросамолете. Вдруг начала расти температура головок цилиндров. Надо срочно выключать моторы. Иначе – заклинят, и тогда – гибель. А до берега еще 600 километров. И как назло в океане уже часа три не утихает шторм. Внизу сплошная белая пена. В этот ад вздымающихся волн им и надо сесть.

Они коснулись волн, и стало бросать отчаянно. Поднимет на гребень, кинет вниз, и мысль у всех только одна: только бы следующая волна не накрыла.

Попробовали просить помощи у ледокола «Красин» – он стоял в Тикси. В ответ пришла радиограмма: «В такой шторм выйти не могу»… Среди этих волн нужно было лезть наверх, вынимать фильтры, чистить их, сливать масло и заливать новое… Четыре часа их кидало. Когда они оказывались на дне оврага, в котором с двух сторон вздымались волны, не видно было даже горизонта. Одно крыло уходит в воду и медленно вылезает, потом второе… Но не зря Черевичного за смелость и горячий нрав называли Иван-Казак.

Когда работа была закончена, командир спросил у штурмана:

— Ну что, будем взлетать?

Черевичный летал без второго пилота, на месте второго сидел штурман.

Начали рулить. Попробовали, как ведет себя машина.

А взлетать надо против ветра. Но тут против ветра не пойдешь – уж очень он силен, может перевернуть, когда самолет будет карабкаться вверх по водяной горе. Пришлось развернуть самолет бортом к ветру… Качает, качает. Черевичный все газ прибавляет, словно примеривается. И только на секунду глянул на штурмана, словно хотел увидеть в его глазах такую же готовность рискнуть.

— Давай!

Машина побежала. Сначала зарылась носом в воду, показалось – не вынырнет. Но она вдруг вынырнула, повисла в воздухе. Задумалась, как говорят пилоты. В тот момент они готовы были что угодно отдать, чтобы думала она побыстрее.

— Ну же, ну!

И она медленно, словно нехотя, пошла вперед, стала набирать высоту.

Глянув вниз, командир и штурман не поверили, что четыре часа их летающая лодка болталась среди таких волн и все же взлетела.

…Через сорок лет после своих первых полетов в Арктике, уже налетав больше двадцати тысяч часов, флаг-штурман полярной авиации в одной из своих книг напишет:

«Всегда не покоренная до конца, как любая стихия, Арктика такая же, какой была во времена Нансена и Седова. Мы бесконечно любим ее такой, какая она есть, ибо она требовала от нас мужества, упорства, выдержки, спокойствия и осторожности, разумной и смелой. Опыт наших многолетних исследовательских полетов в высоких широтах подтверждает слова Нансена, что умение ждать – высшая добродетель полярника, а умение рассчитывать свои силы и рваться вперед и добиваться только победы – основа права на риск».

…Комната тесна от книжных шкафов, от большого письменного стола, заваленного книгами, рукописями.

Кот забрался на колени и сидит тихо-тихо, словно понимает – сейчас хозяину нельзя мешать, словно тоже наслаждается запахом старинного табака.

Валентин Иванович собрал уникальную библиотеку об Арктике и Антарктике, о полюсах. В этой библиотеке есть книги, написанные штурманом Аккуратовым. Есть в ней и маленькая тоненькая книжечка «По новым трассам», изданная еще до войны. В ней штурман решил подытожить свой опыт полетов, рассказать о своих ошибках, о том, как родился ныне известный каждому летчику метод Аккуратова, метод условных меридианов.

А помогла ошибка молодого штурмана. Когда высаживали папанинскую четверку, самолет Мазурука и Аккуратова, заблудившись в хаосе ледяных полей, совершил посадку в стороне от станции. На борту было снаряжение, приборы, без которых бессмысленным был бы дрейф. Как найти станцию, как узнать, куда лететь, когда всюду юг, когда вокруг сходятся земные меридианы? Ведь магнитные компасы в тех местах, как шутили летчики, скорее показывали цену на дрова, чем правильный курс. Тогда еще никто не знал, как ориентироваться в высоких широтах.

Штурман уже не первые сутки без сна. Надо выводить самолет… Он пытался связаться по рации с базой на острове Рудольфа, с самолетами, которые уже на полюсе. Все безуспешно.

Как же ориентироваться в этом лабиринте меридианов, в пучок сходящихся у полюса?

…А если представить, что они сидят не у полюса, а где-то у экватора, и что меридианы параллельны? Ведь полюс – точка условная. Его придумал человек. Надо же было куда-то «спрятать» пучок меридианов, вот и «спрятали» на полюсах… Если эту условную точку вынести за пределы земного шара? Тогда все меридианы будут параллельны.

Придуманная Аккуратовым система условных меридианов позволила появиться на полюсе северу, югу, востоку, западу. Этот метод дал возможность не только точно находить полюс, но и точно выбирать направление, вылетая от полюса. Этот метод пригодился многим полярным летчикам и в Арктике, и в Антарктике. Применяется он и до сих пор. Пригодился он не раз и самому Аккуратову.

Уже были открыты оба полюса нашей планеты, уже пропутешествовала целый год на льдине папанинская четверка, а на карте Северного Ледовитого океана оставалось белое пятно – Полюс относительной недоступности. Самый труднодоступный полюс, ведь он одинаково далек от всех берегов – от Аляски и от Гренландии, от Чукотки и Новосибирских островов.

Не было никаких карт этого района, никто не знал, есть ли там суша. Садиться на дрейфующий лед? И снова вспоминались слова Амундсена: не летайте в высокие широты, вас там ждет только гибель.

Решено было открыть и этот полюс, водрузить и на Полюсе недоступности флаг нашей страны. Летчики доказывали: такой полет возможен. Их поддерживали крупнейшие ученые.

Совершая ледовые разведки, они все дальше и дальше по своей воле уходили от берегов, к Полюсу недоступности. Словно примеривались.

И вот 1941 год. Они готовятся к прыжку с острова Врангеля на Полюс недоступности на самолете Н-169. Один экипаж. Не целая армада из многих самолетов, как было во время полета на Северный полюс, когда один подстраховывал другого. Они одни на четырехмоторном самолете. Экипаж и три сотрудника Арктического института.

Они задумали совершить посадку на лед, провести научные наблюдения, организовать на льдине кратковременную дрейфующую станцию. Такой станции еще не было за всю историю освоения Арктики.

И штурман Аккуратов, не зная, как работают в районе Полюса недоступности приборы, не имея никаких карт, привел Н-169 к Полюсу недоступности. И доложил командиру:

— Мы у цели.

Кружит самолет надо льдами, отыскивая удобное для посадки поле. Летит вниз дымовая шашка – надо узнать направление ветра. Черевичный убирает газ, ведя машину на минимальной скорости, и вот уже лыжи коснулись снега, побежали по льдине.

Через три часа после посадки на Полюсе недоступности вырос небольшой лагерь советских полярников. Они измеряли глубину, температуру воздуха и воды, брали пробы льда. Штурману Аккуратову пришлось заняться метеорологией.

Полюсом безжизненности считали исследователи эти места.

…Аккуратов спал после тяжелой ночной вахты и вдруг проснулся от крика: «Осторожней, медведь!» Он подумал, что это все еще сон – ну какой в здешних безжизненных краях медведь? Спросонья выскочил из палатки и чуть не угодил в объятия ревущего зверя. Штурмана как ветром сдуло обратно в палатку.

Он решил медведя перехитрить. Взял нож, вспорол заднюю стенку палатки – и наутек. А летчики и ученые уже вооружились паяльными лампами, ведрами: гремят, стараются отогнать медведя.

Медведь и внимания на них не обращает. Он – к самолету. А в самолете радист сидит у приемника, приветственные телеграммы принимает. И надо же, чтоб именно в этот момент ему захотелось размяться, прогуляться по льдине. Радист задом по трапу спускается, медведь же в это время трап обнюхивает. Радист ногой ступеньку нащупывает, а «ступенька» как рявкнет – оказывается, радист стал на голову медведю. Он как вниз посмотрел да медведя увидел, так, словно пробка от шампанского, вверх взлетел. Аккуратов потом смеялся: «Я думал, ты фюзеляж пробьешь – так летел».

Четверо суток медведь был их гостем, угощали они его всякими лакомствами. Все же это был необычный медведь – первый хозяин Арктики, встреченный на Полюсе недоступности.

Три «прыжка» в районе Полюса недоступности сделал самолет Н-169. Пятнадцать дней провели летчики и ученые на дрейфующих льдах.

Они доказали реальность замысла академика Отто Юльевича Шмидта, доказали, что действительно, как и писал Шмидт, «возможности самолета как орудия исследования значительно выше, чем предполагалось. Наряду с возможным повторением высадки на лед такой станции, как папанинская, на полюсе или в другом месте можно будет широко применять временные посадки самолетов на льдины в течение нескольких дней или недель. Такая летучая лаборатория сможет поработать в один сезон в самых разных местах Арктики».

Война помешала по достоинству оценить эту экспедицию. Поздравляя участников высадки на Полюс недоступности с 25-летием перелета, Иван Дмитриевич Папанин писал: «Вас успели избрать только почетными членами Географического общества СССР, но правительственную награду оформить не успели. Вы, безусловно, заслужили звание Героев Советского Союза».

Но было уже не до наград. Началась война.

И в дневниках Аккуратова – он привык вести их еще с юношеских лет – стали появляться записи не о ледовой разведке, не о полетах в царстве полярной ночи, а о бомбежках, ранениях.

Осенью 1941 года штурман Аккуратов добирался в Красноярск, куда было эвакуировано Управление полярной авиации Главсевморпути. «Думал о возвращении в привычную трудную арктическую стихию, туда, где боль неудач преждевременной изморозью выступала на висках, а радость успехов от проведенного тобой каравана судов глушила острую горечь отказа военного комиссариата зачислить тебя добровольцем во фронтовую авиацию». И вдруг радиограмма за подписью одного из замов И. Д. Папанина: «Вам надлежит войти в состав экипажа Орлова и немедленно следовать в Москву, где получите дополнительные указания».

Уже в Москве он узнал: вместе с Орловым, одним из участников высадки папанинцев, ему предстоит совершить несколько десятков полетов в блокированный Ленинград. Надо было вывезти в Череповец сотрудников и ценнейшие материалы Арктического института.

Им предлагали летать в сопровождении истребителей. Но Аккуратов предложил:

— Самое надежное наше оружие – плохая погода. Боюсь, что истребители сопровождения только привлекут внимание фашистских самолетов.

Командир поддержал своего штурмана.

…Когда в тумане Орлов посадил ПС-84 на аэродроме в Ленинграде, к ним подъехал на газике комендант аэродрома и, даже не поздоровавшись, закричал:

— Что за фазан прилетел? Вам что, жить надоело?! Лазаете по туманам…

Они доложили о цели прилета, и комендант смягчился:

— А я ломал голову, какой сумасшедший летит к нам в такую погоду?!

…Трубка в руке все теплей. Дым все душистей. И вот среди клубов дыма он видит тоненькие ломтики хлеба и бледные лица девушек, смотревших на этот хлеб, — официанток.

Комендант пригласил летчиков пообедать.

Жиденький суп, вместо мяса – кусок картошки. На второе – по ложке пшенной каши. А рядом алюминиевая кружка – сто фронтовых и ломтик хлеба. Никто из экипажа к хлебу не притронулся – его отдали девушкам.

…Подъехала машина с сотрудниками института. Аккуратов знал многих из них. Но сейчас не мог узнать никого, так изменила лица блокада. Здоровые, веселые люди, с которыми он еще год назад встречался в Арктике, сейчас были немощными, осунувшимися стариками. Один из сотрудников не может двигаться – он похож на мумию. Аккуратов узнал профессора Архангельского. Он взял его на руки и перенес в самолет. Профессор благодарно посмотрел на летчика и прошептал:

— Вы Аккуратов, да? Смотрите, что делает война…

Один полет за другим. За их машиной уже охотились фашисты. Один из немецких пилотов, взятый в плен, рассказал, что за уничтожение экипажа полярных летчиков командование назначило приз – месячный отпуск.

Они не обращали внимания на перегрузку и кроме сотрудников Арктического института, кроме архивов вывозили в Череповец умирающих детей. Подбирали их на улицах и увозили.

«Часто опытные и обстрелянные летчики, давно открывшие счет сбитых ими фашистских самолетов, нас спрашивали: «Не страшно ли вам летать на вашей «лайбе» в этом пекле? Вы же живая мишень!»»

«Ответить, что не страшно, — пишет Аккуратов, — было бы ложью. Страх перед смертью у нормального человека существует всегда. И чем больше подвергаешься опасности, тем острее это ощущение. Главное – это умение подавить страх. Странно, но чувство страха приходит не в момент боя, а после, когда остаешься наедине со своими мыслями…»

В эту предновогоднюю ночь он наедине со своими мыслями. И хотя много, очень много лет прошло, хотя ему уже за семьдесят, он вспоминает все былое, и события давно минувших лет выступают ярко, контрастно.

А может быть, это действительно какой-то волшебный табак?..

Жаль, что трубка подходит к концу…

Ему хочется выкурить еще одну трубку. Хочется, чтобы этот вечер был длинным, чтобы он не кончался. Хочется снова и снова мысленно блуждать по лучшим годам своей жизни.

Он берет в руки коробку 1902 года, раскрывает ее… Но вторую трубку не набивает. Раз уж решил в год по одной…

Пусть хватит на много лет. В коробке еще больше половины, пожалуй, будет.

Борт 04198 выходит на связь

С Жаннеттой и Генриеттой лучше не встречаться. Это вам скажет любой полярник.

Но что поделать, если судьба распоряжается по-своему и иной раз все же бросает в их объятия.

Встречи с этими маленькими островами архипелага Де-Лонга никогда не сулили полярникам ничего хорошего. В 1966 году о грозные скалы острова Жаннетты разбилась льдина дрейфующей станции «Северный полюс-14». Она прошла по океану сотни и сотни километров и столкнулась с маленьким, похожим на карте на ушко иголки островком. Сколько бед принесла эта встреча! Огромное ледяное поле, где была станция, стояли домики, работали полярники, превратилось в крохотную площадку, куда с трудом сел даже спасательный вертолет.

Поэтому, когда на стол к руководителю научно-оперативной группы штаба морских операций в Певеке легла телеграмма о том, что станция «Северный полюс-24» дрейфует возле архипелага Де-Лонга, Валерий Николаевич Купецкий понял сразу же: эта встреча ничего хорошего не предвещает. Надо было дать прогноз дрейфа льдов, сказать, что же будет дальше, куда ветры и течения повлекут станцию, не придется ли срочно эвакуировать СП-24. Станция только начала свою жизнь – дрейфующая обсерватория имени 60-летия ВЛКСМ была высажена весной 1978 года, а в июне атомоход «Сибирь» доставил на СП-24 основные грузы. Когда «Сибирь» отправлялась в свой высокоширотный небывало сложный рейс, задумано было взять как можно больше грузов, пробиться к ледяному острову, чтобы завезти все необходимое для долгой жизни и работы в Ледовитом океане. Это было сделано. А теперь станцию несет к островам Де-Лонга.

Настроение у Купецкого было сумрачное, но начальнику СП-24 Игорю Константиновичу Попову он послал радиограмму шутливую: «Не увлекайтесь девушками Жаннеттой и Генриеттой. Рекомендую держаться на дистанции».

На станции, получив радиограмму, рассмеялись, хотя в те дни было не до шуток.

27 июня в своем дневнике начальник СП-24 записал: «Утром глянул в окно – видна Жаннетта. Стало неуютно. Пошел предупредил дежурного. Пока обсуждали ситуацию, остров пропал. Решили, что это был мираж. До Жаннетты от нас сейчас 50 километров. Может быть, пронесет?»

6 июля: «С утра видим Жаннетту довольно отчетливо. Это, пожалуй, не мираж».

11 июля: «У нас как назло непроглядный туман. Находимся в почти полном неведении о своем положении. На вторую половину дня назначил аврал. Подготовили два клипер-бота, палатку, разгрузили все сани и волокуши, проверили тракторы, собрали аварийный склад продовольствия. Купецкий срочно запросил наши координаты с 1 июля, чтобы составить прогноз дрейфа».

Этого прогноза ждали, как ждут приговора судьбы: будет жить станция или придется срочно ее эвакуировать. Теперь уже два раза в день в штабе получали координаты СП-24, восемь раз в сутки – погоду.

Купецкий решил вылететь на ледовую разведку, посмотреть, что творится вокруг станции.

Из-за тумана с СП-24 самолет-разведчик не увидели, но полярники слышали его гул и понимали: о них волнуются, их не оставят в беде.

А льдину начало бить об остров. На месте, где была палатка молодых радиофизиков, вырос торос, палатка утонула в океане. На аэродроме – разводье шириной 300 метров.

Из Ленинграда, из Арктического и антарктического института, в Певек шли тревожные телеграммы: «Учитывая сложную обстановку, круглосуточно следите за станцией на судовом канале»… «Учитывая создавшуюся обстановку, диспетчерские сводки давайте серией «срочно»…»

В поселке Черском на берегу Колымы наготове стояли вертолеты. В любой час они могли вылететь на помощь полярникам.

1 сентября Купецкий снова полетел к архипелагу Де-Лонга. На этот раз он нашел СП-24 под самым боком у Генриетты. Он долго кружил над островом, говорил с начальником станции по радиотелефону.

— Южная часть льдины находится в двух километрах от Генриетты, — сообщил Купецкий. — Смотрите не снесите остров. А то с самолета Генриетта раза в три меньше вашей льдины.

Передал он и прогноз. На сей раз циклон пошел с юго-запада и вот-вот отбросит ледяной остров от Генриетты километров на двадцать.

…Полярники все же странные люди. Ситуация критическая, а начальник станции пишет в своем дневнике: «Благодаря сложившейся обстановке гидрологи сделали за месяц 82 измерения скорости дрейфа. Это поможет нам при анализе сейсмозаписей».

В тот же день Попов посылает телеграмму в Певек: «Желательно при прояснении еще раз оценить окружающую обстановку с помощью ледовой разведки. Все 16 человек здоровы, бодры, хотя немного устали от этих женщин».

И вот последняя радиограмма Купецкого, отправленная с борта самолета-разведчика сразу в несколько пунктов: в Москву и в Ленинград, в Певек и на СП-24. «Лагерь СП-24 в 37 километрах севернее Генриетты. К северу от острова разводье, к югу – поджатый массив. Ясно, штиль. На несколько недель станция в безопасном удалении». В ответ на самолет с бортовым номером 04198 приходит радиограмма от начальника станции: «Всегда рады вашим посещениям. Они приносили нам тепло и радость».

…После этого СП-24 распрощалась с коварным архипелагом Де-Лонга, она еще несколько лет путешествовала по океану и была эвакуирована со льдины осенью 1980 года.

А Купецкий, дав прогноз дрейфа станции, вернулся в штаб. Работы было много. В Восточно-Сибирском и Чукотском морях караваны судов застревали в непроходимых льдах. Год 1978-й был тяжелым – помощь «Сибири» в первом экспериментальном рейсе, тревога за СП-24, проводка судов к Певеку, к мысу Шмидта, на Колыму. Хотя, как утверждает Купецкий, легких навигаций не бывает.

В Арктике говорят: «Купецкий – серьезный ученый и несерьезный человек».

Ну скажите, какой серьезный человек с самолета ледовой разведки станет посылать радиограммы в стихах? Идет эксперимент, впервые атомный ледокол ведет по неизведанной высокоширотной трассе транспортное судно «Капитан Мышевский». За этим рейсом следит вся страна. Ледовый разведчик Купецкий участвует в поисках трассы – в серьезном, сложном деле. Целыми днями летает он над морями Арктики в поисках дороги для каравана. Но как только самолет ледовой разведки с бортовым номером 04198 появлялся над «Сибирью», моряки улыбались: «Вот и наш стихотворец прилетел». Радисты принимали очередную радиограмму Купецкого: «Весь мир в восторге – как красиво вы проломали два массива! Мы вас приветствуем! Теперь отворена Востока дверь!»

…Когда в начале июня «Сибирь» пробивала узкий участок перемычки, участок, найденный ледовым разведчиком, и настроение у всех на атомоходе было не очень-то хорошее, все же нельзя было не улыбнуться, прочитав очередное послание Купецкого: «Вам подкузьмило перемычку, чтоб не терять ко льду привычку!»

Даже домой, в Ленинград, он шлет телеграммы тоже в стихах: «Писать во все концы пора ликующие сводки. Ура-ура, завершена рекордная проводка».

О ледовом разведчике Купецком моряки всегда говорят с большим уважением. Однажды в разговоре с капитаном атомохода «Сибирь» Владимиром Константиновичем Кочетковым у нас зашла речь о помощи науки мореплавателям.

— Сегодня, хотя мы и работаем на мощных ледоколах, без помощи ученых не мыслим себе плаваний в Арктике, — говорил Кочетков. — Ленинградские ученые постоянно поддерживают крепкие связи с ледокольщиками, отлично понимают условия плавания по Северному морскому пути. Мы всегда с большим вниманием относимся к их рекомендациям. Валерий Николаевич Купецкий – один из них. У него обычно точные прогнозы. Мы знаем: если совет дает Купецкий, ему можно верить.

— Да и разведчик он неординарный, — продолжал Владимир Константинович. — По поведению моржей, белых медведей может судить о состоянии льдов… Мы плыли на «Ленине» у Новосибирских островов, и я ночью увидел моржей. Знал, что Купецкий интересуется их поведением, передал на «Владивосток», где в то время Валерий Николаевич плавал гидрологом: «Впереди моржи. Разбудите Купецкого», а мне в ответ: «Да он уже давно на мостике. Наблюдает за ними». И днем и ночью, как только моржи покажутся, он в ходовой рубке.

Купецкий утверждает: моржи помогают точнее прогнозировать ледовую обстановку. И объясняет:

— Где можно встретить животных, птиц? Конечно, там, где наиболее благоприятные условия для их жизни. Если в непроходимых, казалось бы, сплошных льдах встречаешь стадо моржей, — значит, где-то есть полынья или рядом проходит граница теплых и холодных вод и в ближайшие дни полынья появится. Морж ведь не может все время жить без воды.

В 1965 году Купецкий перед навигацией прилетел на мыс Шмидта. Встретил старика чукчу и слышит: «Однако вы рано прилетели, лета в этом году не будет». И он оказался прав. Навигация была тяжелейшей. Многие грузы на Чукотку доставить не смогли, их пришлось завозить самолетами. Старый охотник с детства привык наблюдать за животными, за природой и по поведению моржей, птиц судить о будущем.

Двадцать пять лет работает Валерий Николаевич в Арктике: был ледовым разведчиком, плавал гидрологом на ледоколах. Последние годы кандидат географических наук Купецкий возглавлял научно-оперативную группу штаба морских операций в Певеке и сейчас там работает – в обсерватории.

А заинтересовался он Арктикой еще задолго до того, как впервые там очутился, — как многие ленинградские мальчишки, еще в детстве. К тому же семья жила на Васильевском острове и Валерий часто гулял по набережной лейтенанта Шмидта, откуда отправлялись в путь в предвоенные годы почти все арктические экспедиции.

Какие проводы им устраивали! Гремел оркестр. Собирались толпы людей. Мальчишкам было шесть-семь лет, и они играли в челюскинцев, в чкаловцев, завидовали Папанину.

В Ленинградском университете, на географическом факультете, куда поступил Купецкий, кафедрой заведовал профессор Владимир Юльевич Визе – участник легендарного плавания на «Святом Фоке», первой русской экспедиции к полюсу – экспедиции Седова. На факультете преподавал Герой Советского Союза Виктор Харлампиевич Буйницкий, тоже личность легендарная. Еще студентом он попал в дрейф на ледокольном пароходе «Седов», уже на борту его застало сообщение: «За неявку к началу занятий вы отчисляетесь из гидрографического института». Дипломную работу Валерий писал под руководством известного полярного исследователя Николая Александровича Волкова.

После университета, в 1954 году, Купецкий отправился в научно-оперативную группу штаба морских операций – на восток Северного морского пути, в Певек.

Он летел на первую в своей жизни разведку. Он знал – ледовую обстановку на карту нужно наносить значками. Но впечатлений было столько, что он исписал целую тетрадь. И ледовые разведчики смеялись: «Ну вот, еще один ученый появился. Вместо того, чтобы дорогу судам искать, все пишет да пишет». В ту навигацию ему удалось не только поработать на самолете, но и пройти гидрологом на дизель-электроходе «Лена» по всему Северному морскому пути: от Певека до Провидения, от Певека до Архангельска.

Он увидел Арктику – прекрасную северную страну.

В 1963 году атомоход «Ленин» врубился в Таймырский массив. Лед и лед кругом. А у капитана Бориса Макаровича Соколова – день рождения. Ну чем можно удивить капитана, когда судно третий месяц, как говорится, без берега, когда все запасы кончились? Гидролог Купецкий вспомнил про полярные маки – он видел их однажды на острове Бегичева – и предложил командиру вертолета: «Давай упросимся на ледовую разведку и нарвем цветов». Ему говорили: «Да откуда сейчас в этой ледяной пустыне цветы?» Но Купецкий предложил лететь на остров Бегичева. В распадках набрал целую шапку цветов и в день рождения принес их капитану.

…Человек увлеченный, он о своей работе спокойно рассказывать просто не может – сразу же загорается:

— Самый сильный ледокол может завязнуть в самом тонком льду, как муха на липкой бумаге. Да, увязнуть во льду в два пальца толщиной. Есть такое редкое явление – адгезия, прилипание. Так вот, бывает, что лед облипает судно и оно тащит за собой полморя.

Можно огромный айсберг объехать на лодке и застрять на мощном ледоколе в тонком льду. Ледокол должен маневрировать среди льдов. Ведь за ним идет транспортное судно, которое в десятки раз слабее. Это судно нужно привести в порт живым и невредимым. Именно наука может подсказать, как наиболее эффективно пройти тот или иной участок трассы. Природа дышит: ходят циклоны, меняются ветры, работает прилив. Лед то сжимается, то расходится. Задача ученых – найти в этом хаосе закономерности, понять природу океана, дать советы морякам.

Если уж природа закрыла дорогу, лучше постоять, подождать, пока обстановка изменится. Открылась дорога – иди. Правда, есть люди, которые утверждают, что я пропагандирую возврат к временам парусного флота. Нет. Но я считаю, что сегодня, как и во времена парусного флота, с Арктикой, с ее нравом нельзя не считаться. Только поняв этот нрав можно добиться успеха.

В 1969 году Купецкий возвращается осенью в Ленинград и ему говорят: «Ну, поздравляем, у вас на востоке была легкая навигация. За июнь шесть караванов провели». Да, провели, хотя обстановка была тяжелой. Циклоны шли один за другим. Лед стоял непроходимый. На пару дней подуют с Чукотского побережья южные ветры, отожмут чуть-чуть льды, и снова ветер меняется – дорога закрыта. В штабе эту закономерность приметили. Решили так: пусть суда стоят наготове. Как только южный ветер подует, они должны торопиться, чтоб за два-три дня проскочить тяжелый участок. Закрылась дорога – стоять, ждать.

— Если на западе на участке Северного морского пути суда плавают во льдах, то у нас, на востоке, во льдах не проплывешь, все время нужно искать обходные пути, — говорит Купецкий. — Если из западной Арктики течение всю зиму лед выносит, то на восток оно его приносит. И хотя, казалось бы, моря расположены южнее, плавать по ним сложнее. Лед на востоке – это мини-айсберги, которые преодолеть практически невозможно. Их можно только обойти.

В 1971 году Купецкий плавал на «Владивостоке», вместе с атомоходом «Ленин» ледокол шел из Мурманска в Чукотское море. А между ледокольщиками всегда существует соперничество. Так вот, идут Карским морем, и Юрий Сергеевич Кучиев с борта атомохода «Ленин» говорит капитану «Владивостока» Юлию Петровичу Филичеву: «Вот какой у нас лед тяжелый». А Филичев смеется: «Да это семечки! Вот у нас на востоке»… Обогнули Новосибирские острова, влезли в Айонский массив, а там такие торосы, что Кучиев признался: «Да, если в нашем районе мы на лед смотрим сверху, то у вас на востоке приходится поглядывать на этот лед снизу вверх».

Через несколько дней попали в лабиринт, караван накрыло туманом. Остановились. Вызвали самолет-разведчик. На нем вылетел капитан-наставник, известный ледокольщк Николай Федорович Инюшкин, тот самый Инюшкин, про которого Купецкий сочинил стишок: «Где всем – хана, ему – игрушки. Таков ледовый кэп Инюшкин». Прилетел Николай Федорович и спрашивает с самолета:

— Ну как вы тут себя чувствуете? Что видите?

— Да ничего не видим. Вам с самолета виднее.

— Да мы тоже ничего в таком тумане не видим, — говорит Инюшкин. — А вы хоть куда носами стоите?

— Ну, носами мы стоим на восток.

В динамике раздался голос капитана-наставника:

— Правильно стоите, товарищи.

И все-таки дорогу на следующий день нашли. А шутка помогла, подняла настроение, оно у моряков тогда было не очень веселым.

— Без шутки, без юмора в Арктике мы сами бы в лед превратились, — любит повторять Купецкий. — Умение не унывать даже в самой тяжелой ситуации там необходимо, без него работать было бы в сто раз сложнее.

Однажды моряки, идущие около острова Врангеля, присылают в штаб морских операций радиограмму: «Лед четыре балла, серый». А по терминологии гидрологов серый лед – молодой, сантиметров 15 толщиной. Откуда там такой в августе? Почему новый лед образовываться начал? Купецкий пишет: «Проверьте ваши данные, этого не может быть. А если так – то уходите быстрее, пока лед не вырос». И вдруг капитан сообщает: «Серый лед объясняется серостью моих штурманов. Это старый лед, покрытый серой пылью. Не волнуйтесь».

Люди стараются общаться с Купецким на той же волне.

…В конце навигации, когда покидают суда Арктику, на стол Купецкого ложатся радиограммы вроде той, которую прислал капитан теплохода «Ханко» Уманский: «Прогнозы точные давали. Они нам много помогали. Науку высоко ценю… Иду домой. Благодарю».

Купецкий, конечно же, не удерживается и шлет в ответ: «Природой трудно воевать. Старались мы поменьше врать. Ваши слова нам как бальзам. Счастливейшей дороги вам».

На зов огня

— На Ямале понимаешь, ради чего стоит работать. Ради чего стоит год зимовать на СП-22, спускаться под лед. Здесь видишь практический результат нашей работы.

Так говорил мне аквалангист Геннадий Кддачигов, мой давний знакомый по СП-22. В 1978 году мы с ним встретились на Ямале. Геннадий готовился к очередному погружению у мыса Харасавэй. Кругом стояли суда, ледоколы. Они привезли газодобытчикам машины и тракторы, буровые станки и новые кинофильмы. Здесь, на ожившем вдруг берегу Ямала, где еще несколько лет назад была только маленькая полярная станция, сегодня работают тысячи людей.

Харасавэй – небольшой поселок геологов и газодобытчиков, стоящий на самом берегу Карского моря. Прямо у берега бьет в морозный воздух горящий газовый фонтан. Он словно символ будущего Ямала – полуострова, где открыты газовые месторождения. Для того чтобы быстрее осваивать здешние богатства, и проводилась операция «Ямал-78» – доставка и выгрузка на припай свыше 70 тысяч тонн грузов для газодобытчиков.

Ямал по-ненецки – край Земли. И для того чтобы вырос поселок Харасавэй, этот край земли надо было приблизить к Мурманску и Ленинграду, к Москве и Воркуте.

Ради этого висели над Карским морем самолеты ледовой разведки и ленинградские гидрологи Виктор Ефимович Бородачев и Василий Андреевич Харитонов искали для судов дорогу во льдах. Возвращались поздно. Сил хватало только добраться до постели. Каждый день по десять часов в воздухе.

Я вспоминаю мыс Харасавэй и почему-то прежде всего вспоминаю лицо гидролога Валентина Коржикова. Сначала мне показалось, что он здорово загорел. Но потом мне сказали: коричневые, цвета забытых в промерзшем доме яблок, пятна на его лице – не от солнца, от мороза. Геологи говорят: если сложить все километры, какие прошел Валентин по припаю, отыскивая дорогу для машин, то он бы спокойно перешел Ледовитый океан с одного берега на другой.

Факел, горящий, как маяк на Харасавэе, с моря виден далеко-далеко. Впервые я заметил его в ночи, с мостика «Сибири», когда атомоход подходил к Ямалу. Дорога среди льдов была такой трудной, что в три часа, когда начало светлеть, с палубы «Сибири» поднялся Ми-2 и вместе с командиром вертолета Евгением Мироновым и ледовым разведчиком Русланом Борисовым мы часами кружили надо льдами, чтобы подсказать атомоходу путь в этом бесконечном царстве ледяных полей и торосов.

Возле Ямала у «Сибири» впервые появилась возможность несколько часов отдохнуть. В восемь часов по судовой трансляции вдруг прозвучало: «Вниманию экипажа! По левому борту спущен парадный трап. Желающие могут совершить небольшую прогулку». И даже те, кто только что сменился с ночной вахты, не легли спать, а быстро отыскали засунутые за ненадобностью в самый дальний угол валенки и полушубки.

Люди выскакивали на палубу, спускались по трапу и улыбались: «Вот мы и на земле!»

Мы подпрыгивали на месте, бегали, играли в снежки, фотографировались. Так резвились бы, наверное, белые медведи из ленинградского зоопарка, если бы какой-нибудь волшебный случай вернул их в царство арктических льдов…

Под нами был лед. Под нами было Карское море. Но непрочная льдина – в любой момент она может расколоться, оторваться – казалась нам прочнее любой земной тверди. Люди, плавающие на «Сибири», уже два месяца не ощущали под ногами земли. И днем и ночью каждый из этих шестидесяти дней у них под ногами была лишь дрожащая палуба: «Сибирь» крушила вставшие на ее пути льды, прокладывала дорогу судам. И каждый раз оставленный перед вахтой посреди письменного стола карандаш к возвращению хозяина каюты с вахты успевал сползти к краю стола или уже лежал на полу… Так что через два месяца даже непрочная льдина кажется твердой землей.

Было больше двадцати градусов мороза, дул ветер, — а он в Арктике хуже любых морозов, — но мы не замечали покалывающего щеки ветра. Мы шли по гладкому ледяному полю, проваливались по колено в снег, карабкались на торосы. И слушали тишину. Тишина, казалось, звенела в наших ушах, выбивая оттуда крепко застрявшую звуковую пробку – постоянный скрежет трущихся о борт атомохода льдов.

Но раздался гудок, созывая нас обратно. Мы поднялись на атомоход, разошлись по своим каютам, и «Сибирь» снова двинулась вперед. Снова закачалась вода в графине, снова раздался треск льдов, и судовая жизнь вошла в свои берега.

И еще долго вдали, на берегу был виден бьющий в небо газовый факел.

Ночная вахта

Если плаваешь на судне не первый день, то даже стоя на мостике с, закрытыми глазами можешь узнать, что происходит в море, сложна ли ледовая обстановка, как идет за ледоколом судно. Неумолкающий голос рации расскажет обо всем.

По ночной дороге, пусть даже знакомой, идти всегда труднее. Будто ждет вас на ней какая-то тайна. Ждет, подстерегает, словно хочет застать врасплох.

Днем в рубке «Сибири» слышны голоса. Даже самые строгие штурманы позволяют себе пошутить. Ночь словно подменяет людей. Тут уже не до шуток. И каждый треск рации воспринимается как угроза.

— «Сибирь». Я – «Самбург».

И прежде чем сказать: «Слушаю, вас, «Самбург»», вахтенный штурман (так, чтоб никто не слышал) вздохнет: «Ну что у них там еще?»

— «Сибирь». Я – «Самбург». Потеряли ход…

— Поняли вас, — металлическим голосом отчеканит штурман. — Сейчас околем.

А днем, если в рации звучит: ««Сибирь»! Мы засели», то в ответ тут же раздастся: «Сейчас мы вас быстренько вытащим». Хотя на вахте – тот же самый штурман. Хотя те же льды кругом.

Ночью Арктика кажется еще суровее. И вот те огромные льдины днем как будто нам не встречались. И скрежет льда несколько часов назад был не таким угрожающим.

Стоя на мостике атомохода, слушая разговоры между судами, хочешь ты этого или не хочешь, думаешь о тех, кто плавал Карским морем, в Арктике в те далекие времена, когда раций не было и всю ночь стоял штурман в рубке, слушая лишь тишину да скрежет наседающих льдов. И на сотни миль ни одного огня в ночи. Лишь льды кругом. Льды, которые даже атомоходу не всегда под силу. А сотни, десятки лет назад они не были к человеку доброжелательней и наседали на хрупкие скорлупки корпусов с не меньшей силой, чем сегодня. Льды расплющивали суда, губили людей, но вслед за погибшими снаряжались в путь новые экспедиции. Люди плыли вперед, понимая, что только самой дорогой ценой – ценой человеческих жизней – можно познать Арктику.

Ночью Арктика кажется еще таинственней, еще громаднее. Кажется, нет и не может быть конца этому простору, этим накрытым звездным небом льдам.

«К полюсу – напролом!» – призывал адмирал Макаров, создатель первого русского ледокола «Ермак». С тех пор прошло восемьдесят лет, а напролом не то что к полюсу, а даже по арктическим морям не плавают и вряд ли когда-нибудь будут плавать.

— В Арктике прямая дорога – не всегда самая короткая, — говорит капитан «Сибири» Владимир Константинович Кочетков. — Среди льдов надо всегда идти по линии наименьшего сопротивления.

Сейчас эта линия наименьшего сопротивления вьется змеей. «Сибирь» прокладывает канал, обходя огромные торосы, все время идет зигзагами. Путь получается втрое длинней, но и втрое безопасней. Ведь за нами идет танкер, который впервые участвует в ямальских операциях, впервые в столь раннее время плывет по Карскому морю. Проводка этого огромного судна длиной 160 метров – дело очень сложное. Для него надо выбрать самую безопасную дорогу. Хотя безопасных дорог среди таких тяжелых льдов нет.

Медленно ползет «Самбург».

На штурманском столе стоящий на пружинах прибор подпрыгивает от каждого толчка, раскачивается в такт движению. Всем телом ощущаешь, как покачивается атомоход, как подминает он льды, как стукаются глыбы о его борт. Дрожит в руках бинокль.

Я смотрю на огни идущего за «Сибирью» танкера. От огней не оторваться. За ними – люди. Они плывут в ночи, надеясь на нас, на «Сибирь». Уставшие от вахты, они сидят в кают-компании и смотрят кино. Кто-то спит в каюте.

Светятся огня…

Днем вы не будете глядеть не отрываясь на идущее сзади судно. Надоест – ничего интересного.

Но ночью…

— «Сибирь». Я – «Самбург». Потеряли ход…

Мы разворачиваемся, огни приближаются. С высоты мостика видно, как проплывает под нами палуба танкера.

Мы проскальзываем чуть ли не у самого борта «Самбурга», «Сибирь» оставляет позади себя канал, льды теперь могут свободнее дышать, они выпускают из своих тисков танкер и забивают канал за нами.

Мы разворачиваемся, спешим вперед. И капитан приказывает:

— Помалу правее берите. Вот тот тортик нам надо обойти, чтоб «Самбург» на него не наткнулся.

Чуть не до пальцев догорела в руке капитана сигарета. Столбик пепла чудом не падает. Но в такой обстановке нет времени дотянуться до пепельницы. О том, что в руках сигарета, забываешь.

— Да, пируэты мы сегодня выписываем, — вздохнул капитан.

Сзади танкер снова завяз в ледяной каше, моментально забивающей следом за нами канал.

Обдумав что-то, Кочетков погасил окурок и сказал второму старшему помощнику, Леониду Алексеевичу Шамкину:

— Давайте их за скулу брать. Видно, иначе – никак.

Леонид Алексеевич взял в руки микрофон, ночную тишину разрезали слова:

— «Самбург»! Сейчас мы к вам подойдем кормой и возьмем вас за усы. Приготовьтесь.

«Сибирь» дает задний ход, и нос танкера точно становится в корму атомохода. Крепятся концы, мы трогаемся вперед, тащим «Самбург», снова выбирая дорогу полегче.

Второй старпом смотрел, как льды сжимают «Самбург», как громоздятся у самого борта танкера, поднимаются все выше и выше, и думал о том, что, пожалуй, верно кто-то сказал – нет на свете существа более безжалостного к моряку, чем лед. В этом Шамкин убеждался на протяжении тех пятнадцати лет, которые плавает он в Арктике.

…Это было на «Рионгэсе». Судно подошло к Таймыру – снять с берега рыбаков, доставить на берег соль, консервы, муку, чтобы, когда следующей весной рыбаки высадятся здесь на вертолете, у них было все необходимое. Но разве подойдет судно к берегу, когда глубина – метра два. «Рионгэс» остановился в двенадцати милях. Спустили катер, понтон. И во главе со старпомом Леонидом Шамкиным двинулись к берегу. Лед по пути был пустяковый – тонкий, как ватман. Дошли быстро. Рыбаки погрузили на понтон свой улов, снасти, сели сами и двинулись за катером к судну. И вдруг часа через два откуда ни возьмись стали попадаться льдины, они наседали со всех сторон. Льды сжали своими клещами понтон. А через минуту не мог сдвинуться с места и катер.

— Придется нам понтон бросать, — сказал старпом, и семь рыбаков перешли на катер. А его все сжимало и сжимало, и, казалось, он вот-вот опрокинется на лед и тогда… Что будет тогда, старпом старался не думать.

Через четыре часа, посреди ночи, двое рыбаков сказали:

— Мы тонуть не хотим. Мы пошли на берег.

— Вы пойдете на собственную гибель, — убеждал старпом. — Поймите: идет торошение. Льды вас не выдержат… Говорят, где жмет – там и разводит. Нам остается только ждать.

Они просидели в катере всю ночь, вслушиваясь в зловещий, раздающийся отовсюду треск льда. А под утро почувствовали, как катер медленно оседает в воду. Сжатие кончилось. Впереди была чистая вода.

В Арктике никогда не знаешь, что произойдет через час – в этом Шамкин убеждался не раз. И плавая на «Мицкевиче», и на «Волховгэсе», и сейчас – на атомном ледоколе «Сибирь». На «Волховгэсе» Леонид Алексеевич Шамкин был капитаном. Но хотя имел уже одно высшее образование – окончил Ленинградское высшее инженерное морское училище имени адмирала С. О. Макарова, поступил он на радиотехнический факультет в Северо-Западный политехнический институт. Ему хотелось плавать на самых современных судах – атомоходах, оснащенных новейшими электронными приборами. И он добился своего – окончил СЗПИ, попал на «Сибирь».

— Понимаете, — говорили мне на «Сибири», — в Арктике сегодня самый современный флот – атомный. Здесь интереснее и сложнее всего. И для работы в Арктике нужны не только моряки, отлично знающие свою профессию, но и люди, обладающие широким кругозором.

Второй старпом «Сибири» учится в аспирантуре в Ленинграде, при Центральном научно-исследовательском институте морского флота. Тема его работы – методы измерения скорости движения судов во льдах. В тех самых льдах, через которые он ведет сегодня «Сибирь».

Мы идем со скоростью всего шесть узлов. Сзади покачиваются, словно маятники, мачты «Самбурга».

И вдруг в рубке звучит голос боцмана:

— Мостик! Я – корма. Усы оборвались.

Танкер оторвало. Толстый – такой, что одной рукой не обхватишь, — канат лопнул, словно струна.

Мы еще несколько минут идем вперед, а брошенный в одиночестве «Самбург» тут же увязает, теряет ход.

— «Сибирь». Я – «Самбург»…

— Да, — не дослушав голос из рации, сказал Шамкин, — потеряли мы вас. Сейчас подойдем. Новые усы заведем. Пусть на носу готовятся принимать.

— Так у нас усов не останется, — вздохнул капитан. — Лопаются и лопаются.

Он смотрел в ночь и, быть может, думал о том, сколько их было в его жизни – этих лопнувших тросов. Сотни метров? Километры? Сколько их было – таких плаваний, когда канаты лопались, не выдерживали?

Я спросил об этом капитана на следующий день. Мы проговорили почти до самого утра, и в конце концов я сказал:

— Владимир Константинович, мне-то что – я могу хоть сутки у вас сидеть, но вы же с самого утра на мостике.

— Да пока у Ямала плаваем, я привык часа по три-четыре спать, — улыбнулся Кочетков. — Так привык, что вроде больше – излишество.

Мы сидели в просторной из нескольких комнат капитанской каюте, и Владимир Константинович вспоминал о тех временах, когда плавал он на знаменитом «Ермаке»:

— «Ермак» был на угле. Десять тысяч сил. Сто пятьдесят, а то и двести тонн угля в сутки заглатывал. И всегда пароходы, которые из Тикси выходили, брали с собой уголь – ледокол подкормить. Не меньше чем уголь, ледоколу нужна была вода для котлов. Так что воду берегли, мыться – по строгому расписанию. В бане шайку воды на себя плеснешь – и хорош. Главное – кочегарам вымыться, все остальные могли и подождать… Исчезла уже профессия кочегара, на которой раньше весь флот держался.

Семь лет плавал на «Ермаке» Кочетков – сразу после Высшего арктического морского училища, теперешнего ЛВИМУ имени адмирала С. О. Макарова. Плавал третьим помощником капитана, вторым. И прямо с «Ермака» пришел в 1959 году на первый в мире атомоход «Ленин».

— В нашем деле главное – терпение, — говорит Кочетков.

Десятилетия плаваний в Арктике научили его этому правилу. Научили не паниковать даже тогда, когда ситуация – хуже не бывает. Он отлично помнит 1956 год, когда «Ермак» сжало так, что выдавило иллюминаторы и лед, словно паста из тюбика, лез из иллюминаторов в каюты, поднимался над бортом.

А когда я спросил о первых плаваниях на первом в мире атомоходе, Кочетков просто сказал:

— Появился «Ленин», и мы стали плавать тогда, когда обычно стояли. Навигация сразу удлинилась на два-три месяца. Ведь «Ермак» плавал только июль, август, сентябрь да октябрь…

Кочетков рассказывал мне о том дне – 5 января 1978 года, когда на стоящей у причала Балтийского завода «Сибири» был поднят флаг Советского Союза. Владимир Константинович волновался, заранее подготовил свое выступление. И подумал: обязательно надо будет сказать не только о том, что ему семнадцать лет довелось работать на атомоходе «Ленин», принимать «Сибирь» и он считает – атомные ледоколы, построенные ленинградскими корабелами, вобрали в себя все лучшее в отечественном судостроении, но и о том, что благодаря атомному флоту навигация в Арктике становится круглогодичной. Представитель Министерства морского флота посмотрел выступление капитана и сказал:

— Знаешь, Владимир Константинович, давай пока фразу о круглогодичной навигации уберем. Ведь пока это еще вопрос – удастся ли нам ее добиться.

И вот она – круглогодичная навигация. 12 февраля атомоход «Арктика» привел в Мурманск последний караван судов из Дудинки, закончив навигацию 1977 года, а уже 16 февраля «Сибирь» повела первый караван 1978 года к Ямалу.

Любимое выражение капитана – мало-помалу.

Говорят, Кочетков излишне осторожен. Есть два рода осторожности. Одна – от трусливости. Другая – от опыта. Владимир Константинович Кочетков очень опытный капитан. Арктику он знает отлично и не будет рисковать там, где рисковать бесполезно.

Есть два знакомых мне характера капитанов ледоколов. Один – горячий, даже чуть взбалмошный, готовый напролом идти через любые торосы, полагающийся в основном не на научные рекомендации – прогнозы состояния льдов, ледовую разведку, — а на свою храбрость. Он взвинчен все время сам и взвинчивает работающих рядом людей.

Второй – более спокойный. Не требующий от людей предельного напряжения сил там, где можно обойтись усилиями малыми. Если прогноз ледовой обстановки плохой, если можно не рубиться зря во льдах, а переждать, пока изменится обстановка и там, где сегодня непроходимые торосы, образуется полынья, он лучше переждет. Арктику он уважает как достойного, очень сильного противника, которого, прежде чем с ним сражаться, надо понять. И если уж сражаться – то наверняка.

Теперь такой вопрос: если этих двух противоположных по характеру капитанов поставить на совершенно одинаковые суда и направить ледоколы, как пишут в школьных учебниках, из пункта А в пункт Б, какой из капитанов быстрее приведет судно к цели? Видимо, в таких гонках скорее всего победит более азартный, более горячий. Кочетков, думаю, проиграет. Но плавание в Арктике – это не состязание: кто быстрее. Это довольно однообразная и тяжелая работа. Она требует от людей не рекордов, а умения пройти трассу, не растеряв силы, экономя их, как только появляется такая возможность. Наступит завтрашний день, и снова нужно будет работать на пределе человеческих возможностей. Арктика выматывает людей отчаянно, и поэтому спокойствие, умение выждать тут очень важны.

Вот сейчас в ночи идет за нами транспортное судно. Сегодня у него за бортом Арктика, завтра – Лас-Пальмас, потом – Голландия. Стоянки в порту. Смена обстановки. Твердая земля под ногами. И снова переход. И снова пусть короткая, но стоянка. На атомоходах люди среди льдов работают месяцами. В полярную ночь на палубу не выйдешь – мороз под пятьдесят. Порой случается так, что прямо в море меняют часть экипажа – отправляют на попутных судах. У атомоходов сегодня, когда в Арктике плавают почти круглый год, работы по горло.

Вот о чем думаешь ночью в ходовой рубке «Сибири», слушая, как врывается порой в тишину:

— «Сибирь», я – «Самбург», порвало трос. Мы потеряли ход.

«Идите на меня»

Когда «Сибирь» застревала во льдах, когда приходилось ей давать задний ход и снова всей своей силой наваливаться на лед, Руслан, как маятник, ходил по рулевой рубке. Он то посматривал на экран локатора – не отобьет ли его луч где-нибудь впереди разводье, то брал бинокль и долго смотрел вперед. А впереди все тянулись и тянулись ледяные поля.

— Ну что, кормилец, — говорил капитан. — Давай готовь свою птицу.

Ледовый разведчик бежал через две ступеньки к себе в каюту, брал планшет с картами, натягивал ватник и ушанку, а тем временем Миронов звонил прямо с мостика бортмеханику:

— Николай Иваныч, готовь вертолет.

…Ми-2 поднялся над «Сибирью», повисел немножко над атомоходом, словно ему не очень-то хотелось с ним прощаться, и ушел вперед.

Руслан смотрел сверху на льды, смотрел, как тяжело прорубается ледокол, и настроение у него было паршивое. Кругом один белый цвет. Хоть бы где-нибудь показалась черная полоска разводья. Руслан взял планшет и стал рисовать на бумаге значки, самые тревожные для мореплавателя и ледового разведчика – треугольники, так принято обозначать торосы. В середине этих треугольников должна стоять цифра, обозначающая балльность торосов. Предел – пять баллов, это значит – кругом одни торосы. Сейчас Руслан ставил в треугольник четверку.

— И где они тут, эти зигзаги удачи? — вздохнул ледовый разведчик. — Нету тут никакой удачи.

И все же Руслан знал: безвыходных ситуаций не бывает. Эту истину он усвоил давно – с тех пор, как впервые самостоятельно вылетел на ледовую разведку с острова Диксон. Это было восемнадцать лет назад, здесь же, в Карском море. Молодой гидролог, недавний выпускник Ленинградского арктического училища, был на седьмом небе: застыли во льдах суда, не могли сдвинуться, а он, Руслан Борисов, нашел им дорогу, нашел полынью, и суда двинулись по этой дороге. Всего час назад он нанес на карту замеченное с воздуха разводье, свернул карту трубочкой, засунул в патрон и через открытую дверцу самолета в тот миг, когда внизу мелькнула палуба судна, кинул вымпел. Карта упала точно на капитанский мостик. И тогда впервые в своей жизни он услышал в наушниках голос капитана: «Спасибо за помощь. Огромное спасибо».

С тех пор были сотни полетов. Сотни раз выручал Руслан суда из ледового плена.

Но еще до первых полетов на ледовую разведку не раз зимовал он в Арктике – на Диксоне, на Земле Франца-Иосифа. На острове Хейса в 1957 году строил полярную станцию. На этом одном из самых красивых островов Земли Франца-Иосифа, где у самого берега плавают огромные голубые айсберги, он и женился. Тогда на острове и домов-то не было. Только айсберги у берега были и на месте будущей обсерватории стояли палатки. И они с Ниной жили в палатке, строили одну из самых крупных в Арктике полярных станций.

Больше двадцати лет Руслан Борисов в Арктике. Даже когда работал в Арктическом и антарктическом институте, чаще его можно было увидеть где-нибудь на Диксоне, в Амдерме или в Нагурской, чем на Фонтанке. И лишь один раз он расстался с Арктикой на год. В 1966 году метеоролог Руслан Борисов отправился в Антарктиду, на станцию Восток, расположенную на высоте 3488 метров. В день своего рождения выпил с друзьями рюмку водки. И понял: зря. Сердце колотилось так, будто вот-вот выскочит. Все праздники они отмечали потом только так: зажаривали шестнадцать цыплят и открывали шестнадцать бутылок пива. На станции их было шестнадцать. Каждый из шестнадцати жил и работал на пределе. Когда температура была под восемьдесят, они все равно выходили из домиков и каждый из них раз в десять дней заготавливал воду – пилил пятьдесят кусков снега. С тех пор, когда Руслан смотрит в кино замедленную съемку, он вспоминает станцию Восток. Вспоминает, как медленно двигался, как останавливался, чтобы отдышаться, и снова взваливал на плечо кусок снега и шел с одной мыслью: только бы не упасть.

На Востоке вместе с нашими полярниками зимовал американский ученый. Однажды за ним на станцию прилетел «Геркулес». В самолете оказались и полярники с американской станции – в основном высокие, богатырского телосложения негры. Они постарались не упустить случая и посмотреть, как живут люди на полюсе холода. Вышли они из самолета, вдохнули морозный воздух, с трудом дошли до станции и улеглись влежку. Пришлось «Геркулесу» поскорее улетать – везти их на берег Южного океана, на станцию Мак-Мёрдо…

На Востоке каждому трудно. Но труднее всего метеорологу. Руслан в любой мороз, в любую метель восемь раз в сутки отправлялся на метеоплощадку, снимал показания приборов. Что это была за работа, можно судить по двум цифрам: 72 и 56. Первая – столько Борисов весил в день прибытия на Восток. Вторая – столько весил, когда уезжал.

— Но пока плыл домой на «Оби» – отъелся, отоспался, — улыбается Борисов. — Домой как новенький приехал. И вообще доволен я своей Антарктидой. Раз в жизни надо пожить в таких условиях, посмотреть, на что ты способен.

Ему за сорок, но выглядит он так молодо – худой, подтянутый, очень подвижный и русые волосы непослушные, как у мальчишек, — что как-то не решаешься назвать его Русланом Александровичем и никогда не скажешь, что его сын уже учится в кораблестроительном институте.

…Мы летим над Карским морем. Руслан вздыхает:

— Один белый цвет.

Мы пропиливаем галсами море, но на море кто-то властной рукой постелил огромный лист ватмана. И нигде этот ватман не порван. Нигде.

— Борт 23 860! Я – «Сибирь», — услышали мы голос капитана. — Ну как там впереди? Не легче?

Разговорчивый, веселый Руслан сейчас будто забыл все свои шутки. Он ответил по-военному четко:

— Не легче.

И на «Сибири», видимо, уловили этот тон. Вопросов больше не задавали. Знали: надо ждать. Лишние вопросы только раздражают тех, кто работает сейчас на Ми-2.

И вдруг впереди – прореха в ватмане, черная змейка. Евгений Николаевич Миронов – командир Ми-2 – несется к ней на всей скорости. Разводье уходит вдаль. И настроение у всех тут же меняется. Руслан щелкает секундомером, засекает, когда мы начали полет над этой черной полоской, и когда полоса обрывается, подсчитывает и говорит:

— Ничего разводьице – десять миль.

И тут же передает на «Сибирь»:

— Впереди курсом 240 – разводье длиной десять миль.

Разводье вклинивается в лед, но тут уже поменьше торосов.

Мы еще минут двадцать идем вперед и видим, как на горизонте льды обрываются. Неужели полынья?

Летим над почти чистой водой – только тоненькая корочка серого льда лежит на ней. Летим, а разводье все не кончается.

— «Сибирь»! Впереди курсом 260 море воды.

Можем возвращаться. И так уже три часа в воздухе.

Мы подлетаем к «Сибири» и видим, как меряет шагами вертолетную площадку Николай Иванович Проколейко. Он так и не уходил с кормы все три часа. Миронов говорит мне:

— Вот так всегда. Мы с Иванычем с семьдесят пятого года еще на «Арктике» вместе плавали, и, какой бы мороз ни был, пока вертолет не сядет, он не уйдет.

— Разве это необходимо? — спросил я.

— Необходимости такой нет. И я работал с бортмеханиками, которые только вертолет в воздух – на диван и отдыхают. Но Проколейко уж такой человек, что, пока вертолет не сядет, он не успокоится. Хотя готовит он машину отлично и хоть сам бог ему приказывай выпустить Ми-2 в воздух побыстрее, он, если все не проверил, никого к машине не подпустит.

Евгений Николаевич сказал:

— А все-таки есть смысл в том, что он всегда на палубе. Конечно, случись что с нами в воздухе – Николаю Ивановичу нам не помочь. Но пролетая над «Сибирью», глядя на его маячащую на корме фигуру, мы знаем: нас ждут, за нас волнуются. И это помогает. Придает уверенность, успокаивает. Хотя я человек не сентиментальный и в Арктике не первый год.

«Сибирь» сделала их друзьями – ледового разведчика Борисова и командира Ми-2 Миронова. Они научились понимать друг друга моментально, без слов.

Для Миронова Борисов – такой же близкий человек, как и Валерий Лосев – ледовый разведчик «Арктики», с которым вылетали они на поиски проходов и когда «Арктика» шла в прошлом году к Ямалу, и когда шла она к полюсу.

Я стал расспрашивать Миронова о рейсе к Северному полюсу. Он сказал:

— Судите сами: сто четырнадцать часов «Арктика» шла в тяжелом льду. Из них шестьдесят четыре мы были в воздухе.

Ничто так не сближает людей, как трудная работа, которую они делают вместе. У Миронова с Лосевым было много такой работы. В прошлом году им пришлось по дороге на Ямал выводить «Арктику» из Карских Ворот: атомоход двое суток не мог двинуться с места. Они летали три часа подряд и, так и не найдя дороги, сели, заправились и снова поднялись в воздух. И только на шестом часу позади «Арктики» нашли проход. Атомоход развернулся, вышел на единственную на десятки миль кругом трещину.

…Мы подлетели к «Сибири». Делаем круг над атомоходом и зависаем низко-низко надо льдами, прорезанными черной полосой разводья.

— Идите на меня, — звучит сейчас в рубке «Сибири». — Мы у самого входа в разводье.

Висим надо льдом и ждем, пока «Сибирь» пробьется к вертолету, и штурманы увидят, где лучше войти в полынью. Делаем круг и слышим в наушниках:

— Курс 220. Скорость 9 узлов. Добро на посадку.

…Сибирь» шла по широкой, свободной ото льда полынье. Шла красиво, плавно, быстро.

— Пусть хоть немножко отдохнет ото льда, — сказал ласково капитан, будто говорил не об атомоходе, а о каком-то уставшем от тяжелого пути живом существе.

— Пусть отдохнет, раз ей наш кормилец такую дорогу нашел.

Трассы Следзюка

Человек стоял на голове. Стоял на голове и вдруг услыхал сзади голоса двух ребят:

— Это что за сумасшедший?

— Ты потише – это главный механик атомохода «Ленин».

— Да брось ты. У главного механика нашивок по локоть и краб на фуражке… Будет тебе главный механик на голове стоять!

Следзюк, не вставая на ноги, повернулся на 180 градусов и сказал:

— А ты попробуй так постоять.

Парень попробовал – неуклюже взбрыкнул в воздухе ногами и разлегся на полу.

Александр Калинович улыбнулся:

— Вот будем на ледоколе с тобой плавать и на голове научу стоять.

Это было двадцать лет назад – в общежитии Адмиралтейского завода, строившего первый в мире атомный ледокол. И хотя день был загружен до предела, Следзюк всегда находил полчаса, чтобы заняться йогой. Как находит он их и сейчас, когда плавает главным инженером-механиком «Сибири».

— Без йоги я бы такой нагрузки, какая была на «Ленине» и какая сейчас на «Сибири», не выдержал, — говорит Александр Калинович. — Кто-то из мудрых пошутил: «Мы в молодости только тем и занимаемся, что портим свое здоровье, чтобы передать старости одряхлевшее тело». Так вот мне почему-то не хочется передавать старости одряхлевшее тело. И в этом деле йога помогает.

Была ночь, а ночь в апреле в Арктике длится часа три – где-то с двух до пяти. За иллюминатором трещали льды. И вдруг шум утих. «Сибирь», словно устав от бесконечной тряски, замерла. Александр Калинович подошел к иллюминатору, отдернул занавеску, и вместе с ночью в каюту вошла тишина.

— Хорошо, — сказал я, порядком устав за последнюю неделю от этого ни днем, ни ночью не замолкающего скрежета льда. — Тихо.

— Да нет, скучно, — вздохнул Следзюк. — Пароход должен плыть, вздрагивать от ударов об лед…

— И вам не надоедает этот шум?

— С тех пор, как меня выдернули на двенадцать лет на берег, я по всему этому здорово соскучился. И с удовольствием пошел на «Сибири»… Там, на берегу, не хватает моря. Здесь, в море, скучаешь по берегу. Всегда чего-то не хватает.

За стеклом иллюминатора возникли в ночи огни атомохода «Ленин». Здесь, у берегов Ямала, в этом году они встретились: первый в Арктике атомный ледокол и только начинающая свою первую навигацию «Сибирь»…

— А все-таки жаль, что нет времени хотя бы на денек на «Ленин» перебраться, — сказал Александр Калинович.

«Сибирь» обгоняла ледокол «Ленин». Обгоняла атомоход, который долгие годы был флагманом советского арктического флота, провел по одной из самых трудных на Земле дорог – Северному морскому пути – тысячи судов. В 1976 году он начинал зимние ледовые операции у берегов полуострова Ямал и впервые помог доставить зимой газодобытчикам 3600 тонн грузов. И вот теперь, во время операции «Ямал-78», они работают вместе, «Сибирь» и «Ленин» – первый атомоход, на котором Следзюк пришел в Арктику.

…Александр Калинович не смотрел на часы, хотя привык ценить каждую минуту. И мне было неловко, что я уже пятый час сижу в его каюте. Но я понимал, что такое отступление от своих правил Следзюк делает очень редко – только когда рассказывает об атомном флоте.

— «Сибирь» превзошла все наши ожидания. Благодаря удачной форме корпуса ледопроходимость ее оказалась выше расчетной. Новый атомоход прекрасно работает и как лидер на проводке караванов, и на околке судов. У него отличные маневренные качества… Ледоколы серии «Арктика» уже доказали – они перспективны. Они впервые позволили добиться круглогодичной навигации. Но это не предел. В будущем в Арктике наверняка появятся более мощные ледоколы. Нужны и ледоколы мощностью равные первому нашему атомоходу, но имеющие меньшую осадку. Они помогут обеспечить круглогодичную навигацию на Енисее, беспрерывную доставку грузов для Норильского горно-металлургического комбината. Нужны они и на зимней Балтике для четкой работы ленинградского порта.

Четыре раза в день – к завтраку, обеду, к чаю и ужину – Следзюк входит в кают-компанию «Сибири» и садится на свое место – напротив капитана. Он единственный, кто приходит в кают-компанию не в строгой морской форме, а в мягкой фланелевой рубашке и в довольно потертом пиджачке. Но ни фланелевая рубашка, ни старенький пиджак его не старят. Он по-юношески подтянут – худой, высокий. Первое впечатление – флегматичен, типичный кабинетный ученый. Трудно предположить, что у него золотые руки механика, что он одессит и, если его разговорить, он загорается, как загораются одесситы.

Он родился у моря. С детства ходил на шлюпках. А с 15 лет море стало не мечтой, работой. Он пришел кочегаром на пароход «Игнатий Сергеев», ходивший из Одессы в Батуми, в Херсон. За вахту так уставал, что еле добирался до койки. Он плавал и учился в техникуме. Окончил техникум и стал четвертым механиком на пароходе «Каменец-Подольск», которому не повезло в первые же дни войны: его торпедировала немецкая подводная лодка. Молоденькому механику просто повезло – его подобрал катер.

С октября 1941 года и до последнего дня войны был Александр Следзюк механиком на транспорте «Курск».

— Возили войска, технику, боеприпасы. Одесса была наша – в Одессу. Одессу сдали – в Севастополь.

Почти всю дорогу в небе висели немецкие самолеты. И после вахты механик становился к пушке и бил по «юнкерсам». Фашистские самолеты четко, как по расписанию, каждые пятнадцать минут били по транспортам… Он стоял у пушки и видел, как бомбы бьют по идущему сзади «Красногвардейцу». «Красногвардеец» ушел носом в воду, и вскоре только винт торчал над водой. Бомбы уже продырявили идущий позади «Ташкент»… Но смотреть, как гибнут суда и люди, было некогда – надо было разворачивать пушку и стрелять, стрелять, стрелять.

Это было под Феодосией 29 декабря 1941 года. Война еще только начиналась.

Впереди было три прямых попадания в «Курск», который трижды чудом уцелел. И назначение в 1942 году главным механиком – «дедом», а «деду» не было еще и двадцати трех. Впереди были Одесса и Севастополь, Новороссийск и Керчь. (Сейчас названия городов на его медалях – «За оборону Севастополя», «За оборону Одессы». Награжден Александр Калинович и орденом Отечественной войны I степени.)

После сводок Совинформбюро передавали по радио концерты классической музыки. И, если не висели в небе «юнкерсы», радист «Курска» включал на всю мощь радио, и тогда стонущие на палубе раненые, механики и кочегары слушали Бетховена и Моцарта, Глинку и Чайковского.

…И сейчас в плавание на «Сибири» он взял свои любимые пластинки. Вечерами Александр Калинович часто включает стереофонический проигрыватель. И звучит в его каюте музыка. Только теперь, через многие годы, ей мешают не звуки рвущихся снарядов, а треск ломающегося льда.

…Кончилась война. Но сколько следов она оставила!

Вместе со своими механиками он латал казавшиеся безнадежными пароходы и отправлялся на них в плавание… На «Николаеве» прямо в море отремонтировали турбину. О его умении возвращать к жизни суда, которые собирались ставить на прикол, ходили легенды. Легенды доходили до пароходства. Ему предлагали работать на берегу – руководить ремонтом судов. Он упирался – хотелось плавать. Но когда руководителем пароходства стал бывший начальник Одесского порта, отлично знавший Следзюка, он без всяких разговоров, когда еще Александр Калинович был в море, назначил его руководителем технического отдела пароходства. Правда, руководителем отдела Следзюк проработал всего шесть месяцев.

В Одессу из Москвы пришло письмо: назвать пять лучших механиков, имевших опыт работы на турбинных судах, диплом первого разряда и высшее образование. Зачем – неизвестно. Думали, что на новые, только что построенные за границей турбинные суда. Решили, что Следзюка тоже надо включить в список.

Он приехал в Москву. Был одним из многих кандидатов.

Выбирали очень тщательно. Выбрали Следзюка. Хотя у него не было еще высшего образования – в то время он заочно учился на пятом курсе Одесского высшего инженерного морского училища. Но половину своей жизни – двадцать лет – проплавал механиком. И, когда выбрали, он узнал, что стал главным инженером-механиком первого в мире атомохода. Он поехал в Ленинград, откуда уходил в свое первое плавание атомоход.

Преодолеть незримый барьер неизвестности, который всегда стоит перед тем, кто идет первым, было, пожалуй, не легче, чем сконструировать и построить первый в мире атомоход. Тогда никто не знал, что за этим барьером. Гарантий быть не могло. Гарантии могли дать только люди, осваивающие атомоход в Арктике.

— Благодаря первому атомному ледоколу, — говорит Следзюк, — суда стали плавать среди таких льдов, в которые раньше и нос сунуть боялись.

В 1960 году у мыса Щербина льды своей стальной хваткой сдавили два парохода и даже ледоколы, двинувшиеся им на помощь, сами попали в сжатие, течение повлекло их на берег. Спас суда атомоход. Тогда впервые все поняли, на что способен он в Арктике. Сколько таких случаев было!

На людей, под руководством главного инженера-механика осваивавших атомоход, легла самая тяжелая работа. Главному механику еще самому не хватало опыта – всего два месяца стажировался он на атомной электростанции в Обнинске. Но приходилось учить других. Всем не хватало опыта. Его неоткуда было взять. Это теперь он есть. А тогда все приходилось делать впервые. Впервые на плаву была произведена уникальная операция – замена сломанной льдами лопасти. Впервые прямо в море был произведен ремонт одного из трех реакторов.

— Все новое имеет свои детские болезни, — сказал мне Следзюк. — Ледокол «Ленин» от таких болезней не был застрахован. От многих из них мы избавились прямо в море… «Арктику» (теперь – атомный ледокол «Леонид Брежнев») и «Сибирь» от этих болезней мы уже уберегли.

За освоение первого в мире атомохода Следзюк получил звание Героя Социалистического Труда. А в 1965 году он снова вернулся в Ленинград – начиналось проектирование «Арктики». Была создана группа технического контроля за проектированием и строительством второго поколения советских атомоходов. В нее вошли самые опытные специалисты ледокола «Ленин»…

На каждом чертеже «Арктики» стоит подпись Следзюка. Александр Калиновим участвовал в разработке многих систем, смонтированных на «Арктике» и на «Сибири»… И когда уходила «Арктика» в Арктику, Следзюк, хотя непривычная береговая жизнь тяготила, должен был остаться в Ленинграде. Его опыт нужен был создателям «Сибири».

В феврале 1976 года вместе с Александром Калиновичем мы поднялись на палубу «Сибири». Только что она сошла со стапеля в Неву, встала у причала Балтийского завода, где был построен первый советский ледокол – «Сибирь». Это было больше сорока лет назад. И Следзюк вспомнил ту, первую «Сибирь» не только потому, что рождалась она здесь же, в Ленинграде, не потому, что на ней плавал первый капитан атомохода «Ленин» Павел Акимович Пономарев. Он вспомнил об этом, чтобы я представил себе, какой огромный скачок сделало за короткий срок отечественное судостроение. Та первая «Сибирь» имела мощность 10 тысяч лошадиных сил. «Сибирь» нынешняя – 75 тысяч.

Мы стояли на палубе атомохода.

— Мы постарались, чтобы «Сибирь» не была точной копией «Арктики», — говорил Александр Калинович. — Мы учли опыт работы «Арктики». И хотя основные их характеристики совпадают, «Сибирь» – более совершенный корабль. На новом ледоколе усовершенствованы многие узлы, повысилась надежность систем. Здесь более точные навигационные приборы…

По палубе несся холодный невский ветер. Мы согревали дыханием руки. Александр Калинович говорил:

— Для нашей «Сибири» испытания начались еще задолго до Арктики…

Следзюк рассказывал о том, как налетали ураганы, Нева дважды выходила из берегов, подступала к стапелю «Сибири»… Как точили гребные валы, каждый из которых весит больше пятидесяти тонн, и надо было предусмотреть, как на морозе металл «сожмется». Как испытывали отсеки на прочность, заполняли их водой, и вода превращалась в лед. Руководитель группы технического надзора за проектированием и строительством «Сибири» Александр Калинович Следзюк рассказывал о людях, с которыми он работал еще на строительстве «Арктики».

Я вспомнил об этом нашем давнем разговоре, когда мы сидели ночью в каюте главного инженера-механика и «Сибирь» с очередным караваном шла к берегам Ямала. Следзюк улыбнулся:

— Да, тогда времена были тоже тяжелые.

Двенадцать лет работал Следзюк вместе с конструкторами, учеными, инженерами, строителями, создавая «Арктику» и «Сибирь». Его можно было встретить в ледовом бассейне Арктического и антарктического института, где с помощью моделей шли поиски наиболее удачной формы корпуса будущих атомоходов. В кабинете «отца» ядерных установок для ледоколов «Ленин», «Арктика» и «Сибирь» академика Анатолия Петровича Александрова. В КБ, где работал главный конструктор «Арктики» и «Сибири» Герой Социалистического Труда Андрей Егорович Перевозчиков. Рядом с токарным станком, за которым трудился дважды Герой Социалистического Труда Алексей Васильевич Чуев, обрабатывая валы для ледоколов. На стапелях Балтийского судостроительного завода. Его можно было встретить во многих из трехсот предприятий и ста конструкторских организаций и институтов, принимавших участие в создании «Арктики» и «Сибири». И всюду интересовались его мнением. И не только потому, что он осваивал первый атомный ледокол, а еще и потому, что он изобретательный инженер, способный предложить свои оригинальные решения. И еще потому, что он интеллигентный, доброжелательный человек, умеющий в споре не задеть самолюбия того, с кем не согласен.

Мне рассказывали, как Александр Калинович однажды пришел к одному из проектировщиков нового судна вместе с капитаном, которому на этом судне предстояло плавать. Надо было вместе отстоять необходимость установки на ледокол одной, по их мнению, облегчающей плавание системы. И в пылу спора капитан не выдержал:

— Только ничего не смыслящий в этом деле человек, только тот, кто Арктику лишь в кино видел, может возражать против этой установки.

Из-за горячности капитана бой был проигран с первого удара. Таких проигрышей у Следзюка не бывает. Он прекрасно понимает, что прогресс порой зависит не только от веления времени, но и от отношений между людьми. Говорят, что у Следзюка сколько знакомых – столько друзей.

Его уважают даже за его чудачества.

— Не ошибается, как известно, только тот, кто ничего не делает, — говорил мне на «Сибири» мой сосед по каюте старший вахтенный механик Борис Гирш, плававший со Следзюком много лет. — Так вот однажды и наш Калиныч ошибся – не записал в журнал распоряжение по вахте, и поэтому не был сделан какой-то пустяковый ремонт, с которым можно было еще сто лет не спешить. А на следующий день приходит в ЦПУ: «Почему не сделано то-то и то-то?» Вахтенный механик отвечает: «Так я и не знал, что это надо было сделать. В журнале ничего не записано». — «Как не записано?» Открыл Калиныч журнал – пусто. Взял ручку и написал: «В связи с невыполнением таких-то требований главному инженеру-механику атомного ледокола «Ленин» объявляется выговор». Поставил число и свою подпись. И, очень расстроенный, ушел к себе в каюту.

Уважают за то, что к нему можно прийти с любой просьбой. Морякам удалось перед выходом «Сибири» из Ленинграда договориться в яхт-клубе о покупке старенькой яхты. На «Сибири» яхтсменов много, и они решили во время рейсов яхту отремонтировать. Но покупать парусник, брать его на борт «Сибири» пароходское начальство отказывалось. Когда пришли с такой просьбой к Следзюку, хотя был уже поздний вечер, Александр Калинович дозвонился в Мурманск, домой начальнику пароходства, и доказал, что яхту надо купить. И теперь она путешествует в ангаре «Сибири» по высоким широтам и свободные от вахты яхтсмены заделывают на ней щели, ставят мачту. Хотят летом отправиться на ней в поход…

Уважают за то, что Следзюк не любит слишком уж дисциплинированных бездумных исполнителей. Он каждому дает свободу. И ему не нравится, когда в центральном пульте управления стоит тишина.

— Обычно когда наше ЦПУ в кино показывают – тишина загробная. И только тихая-тихая музыка льется. Будто не люди работают, а маги. Но так только в кино. Постойте вахту в ЦПУ – и смех услышите, и шутки.

Я простоял однажды вахту в ЦПУ. И хотя видел, как напряженно люди работают, как управляют атомными реакторами и сотнями сложнейших механизмов, видел я, и как они при этом подшучивают друг над другом.

— Когда человек чувствует себя свободно, он чувствует себя и уверенней, — сказал мне молодой инженер-оператор атомного реактора Феликс Ракицкий. — Поэтому у нас такая демократическая обстановка.

Следзюк любит повторять:

— От мрачных людей пользы обычно мало.

Когда я спросил у Александра Калиновича, какие обязанности у главного инженера-механика «Сибири», он улыбнулся:

— Задача простая – чтобы все крутилось и вертелось. Заботятся об этом у нас на «Сибири» 102 человека – это почти две трети всего экипажа. Заботятся об этом несколько служб: атомно-механическая и электромеханическая, службы радиационной безопасности и контрольно-измерительных приборов и автоматики…

Несколько лет назад Александру Калиновичу пришлось подробно рассказывать о том, как на «Арктике» и на «Сибири» все бесперебойно крутится и вертится. Это было в ФРГ, где проходило заседание международной группы по безопасности атомных судов. Группа эта разрабатывает международные правила проектирования, строительства и эксплуатации атомоходов. В нее входят крупнейшие в мире специалисты по атомному флоту. В том числе и Александр Калинович Следзюк.

На один день Следзюк вместе со своими коллегами вышел в Балтику на западногерманском атомном рудовозе «Отто Ган».

— Наш рудовоз небольшой, — объясняли гостям, — всего десять тысяч лошадиных сил его мощность, может перевозить шестнадцать тысяч тонн груза. Но беда в том, что он не рентабелен, перевозки на нем очень дороги. Мы пошли на это потому, что хотим накопить опыт для создания более совершенных судов, более совершенных атомных установок.

— А ваши атомоходы оправдывают себя? — спросили у Следзюка.

— Не только оправдывают, но и приносят прибыль. Благодаря им значительно увеличилась скорость проводки судов. Расширились сроки арктической навигации. Без атомоходов мы не можем успешно осваивать богатейшие месторождения Сибири, Крайнего Севера.

Александр Калинович плыл на «Отто Гане» и вспоминал, как в 1959 году, когда только испытывался ледокол «Ленин», он вышел в плавание по Балтике вместе с делегацией американских ученых-атомников. Следзюк водил их по судну, а когда все вопросы иссякли, он сказал:

— Как видите, господа, адмирал Рикоувер ошибся в своих предположениях.

И все понимающе улыбнулись… Эту историю знали многие не только в Советском Союзе, но и в Америке.

Еще до спуска атомохода на воду, когда он стоял на стапелях Адмиралтейского завода, на его борт прибыла правительственная делегация США, возглавляемая тогдашним вице-президентом Ричардом Никсоном. Американцев интересовало: сумеет ли наша страна построить первый в мире атомный ледокол. Одного из членов делегации особенно интересовал атомный отсек. Это был адмирал Хаймен Дж. Рикоувер – создатель первой американской атомной подводной лодки «Наутилус». После экскурсии по атомоходу адмирал сказал:

— Работа отличная и прекрасно продуманная… Но когда вы хотите отправить атомоход в первое плавание?

— В 1959 году.

— Этого не может быть. За столь короткий срок вы его не достроите. Наша «Саванна» начнет работать раньше.

«Саванна» – атомное грузовое судно мощностью 20 тысяч лошадиных сил – по планам американских специалистов должна была стать первым в мире надводным атомным судном.

На борту «Отто Гана» Следзюк вспомнил о визите Рикоувера на ледокол «Ленин» еще и потому, что накануне американские ученые делали доклад об опыте работы «Саванны».

Она отправилась в первое плавание в 1962 году, затем пять лет совершала рейсы между Америкой и Европой. Вот и вся ее короткая биография. «Саванна» приносила одни убытки, и ее поставили на прикол, сняли атомный реактор.

На приколе «Саванна»… Японские ученые рассказали, что на приколе и их атомоход «Муцу». Его боятся выпускать в море. Когда вышли на нем в первый рейс, оказалось, что защита от проникающего излучения ненадежна. «Муцу» бросили прямо в море. Потом привели к причалу на ремонт.

Следзюк слушал доклады ученых и думал о том, как трудно, с какими муками рождается атомный флот. Он часто раздумывал над этим.

— Мы, конечно, трудным делом занимаемся, но сегодня всем ясно: атомный флот перспективен, — говорил мне Александр Калинович. — И он способен конкурировать с другими типами судов. Только надо преодолеть порог мощности. Этот порог зависит от цен на топливо на мировом рынке. При нынешнем уровне цен – это 60–80 тысяч лошадиных сил. На каких судах требуется такая мощность? На ледоколах и на скоростных судах – контейнеровозах, которые минимальное время стоят в порту, ведь чем больше мощность судна, тем дороже обходятся его простои. Я думаю, что в ближайшие годы появится контейнеровоз мощностью 80—100 тысяч со скоростью 28–30 узлов… На встрече в ФРГ американские ученые говорили о том, что создали проект реактора для супертанкера, а в печати промелькнуло недавно сообщение о том, что одна английская компания заказала три супертанкера с атомными установками мощностью по 100 тысяч. Но все это пока только проекты.

Доклад Следзюка в ФРГ был встречен специалистами с огромным интересом. Ведь из шести известных в мире надводных атомных судов три принадлежат СССР. И все три работают. И история каждого из трех связана с именем Следзюка.

— Создание мощного атомного ледокольного флота позволило решить множество проблем, — говорит Следзюк. — Ледокол «Ленин» продлил навигацию на два месяца. «Арктика» и «Сибирь» сделали ее круглогодичной. Но еще больше проблем возникло…

Ледоколы начали осваивать такие районы Ледовитого океана, которые всегда считались недоступными. Сейчас уже речь идет о новых маршрутах вдоль берегов Советской Арктики.

Они пройдут напрямую через Ледовитый океан в Тихий. Этот путь почти на две тысячи километров короче. Стоимость перевозки грузов на Дальний Восток по высокоширотной трассе мало чем будет отличаться от стоимости перевозки грузов по железной дороге. Но прежде чем перейти от эксперимента к постоянной работе, нужно построить транспортные суда, способные плавать в тех тяжелых льдах, которые сегодня преграждают путь «Сибири», для проводки караванов нужны и более мощные атомоходы. Прежде чем освоить этот путь, нужно создать совершенно новый арктический флот.

— Я устал сидеть на берегу, — улыбается Следзюк. — Хотелось вернуться к своей привычной морской жизни. Вот и пошел на «Сибири».

Но пошел на «Сибири» он не только потому, что скучал по морю, по Арктике. Он отправился в плавание, чтобы посмотреть, как поведет себя атомоход во время эксперимента. Посмотреть, от каких недостатков «Арктики» и «Сибири» надо будет избавиться при проектировании новых атомных ледоколов, какие их достоинства учесть, какие качества необходимы судам для плавания в высоких широтах.

…Были дни, когда за вахту «Сибирь» и на корпус не могла продвинуться вперед.

Следзюк поднимался в ходовую рубку и так же, как все, вглядывался вдаль: нет ли в этом бесконечном ледяном хаосе хоть одной черной полоски – разводья.

Александр Калинович смотрел на льды и думал о том, что дай бог ему и через много лет вот так же стоять на мостике «Сибири». К тому времени она уже не будет казаться такой мощной, такой современной и прекрасной… Стоять на мостике и смотреть, как мимо, обгоняя «Сибирь», идет ледокол в два раза ее сильнее. Увидеть, как плывут среди торосов суда и без помощи ледоколов – атомные суда огромной грузоподъемности, способные сами прокладывать себе дорогу… Эти суда уже начинают свое, первое плавание.

Плавание в его воображении.

Почетный гражданин Харасавэя

— Лед тронулся, господа присяжные заседатели.

Когда Коржиков слышит любимую фразу Остапа Бендера – фразу, способную заставить улыбнуться самого угрюмого человека, он – никогда не унывающий Коржиков – вдруг хмурится, хотя заставить его нахмуриться так же трудно, как безнадежно хронического нытика трудно заставить хоть один день прожить с мыслью, что все прекрасно и удивительно… Фраза эта для него, как заноза. Слова эти засели у него в голове не в лучший день его жизни… В тот день Валентину Коржикову было не до улыбок. Да и какие могут быть улыбки, когда метет так, что идешь, а своих сапог не видишь и не знаешь – спасут ли тебя, успеют ли прийти на помощь….

Этот день – 6 декабря 1977 года.

И хотя первый караван к мысу Харасавэй «Сибирь» вывела в 1978 году из Мурманска 16 февраля, а разгрузка первого судна – дизель-электрохода «Наварин» – началась 18 февраля, для старшего инженера-гидролога Амдерминского управления гидрометслужбы Валентина Коржикова работа на Ямале началась еще 24 ноября прошлого года, когда на берегу Карского моря стояла полярная ночь и морозы доходили до сорока градусов. В те первые дни всех жителей на Харасавэе можно было пересчитать по пальцам. Вот почему, когда знакомят с Коржиковым, обязательно добавляют: «Почетный житель Харасавэя, здешний старожил».

Валентину, его товарищам-гидрологам предстояло сделать работу, пожалуй, самую трудную. Всегда труднее всего тем, кто прокладывает дороги другим. А прежде чем проложить дороги, гидрологам предстояло исследовать лед, просверлить в нем десятки отверстий, измерить толщину в разных точках припая, чтобы наметить будущий ледовый причал. Причал шириной не в несколько метров, а в несколько километров. У этого причала должны разгружаться суда. Надо было приехать как можно раньше, чтобы посмотреть, как образовывается припай, как нарастает лед. Где лед прочнее, а где он не выдержит дорогу, машины…

6 декабря гидрологи Валентин Коржиков и Михаил Калашников, как всегда, отправились посмотреть припай. Взяли с собой карабин, ракетницу, рейку, бур. Им предстояло пройти по льду в этот день километров пятнадцать – двадцать. К таким «прогулкам» они привыкли. Привыкли шагать под покровом полярной ночи, когда лишь северное сияние освещает путь и ветер такой, что только успевай тереть нос – иначе отморозишь. Они бурили лед, с ожесточением вращая ручку бура. Правда, чем быстрее крутишь, тем скорее устанешь, но зато хоть чуть-чуть согреешься. Они замеряли рейкой торосы и втыкали в снег металлическую линейку, чтобы узнать толщину снежного покрова. Возвращаясь к берегу, усталые, гидрологи мечтали только об одном: как сядут к столу и возьмут в руки обжигающие стаканы с кофе – ребята уже наверняка ждут, поставили чайник… Вот уже и огни показались впереди – слабые, чуть мерцающие. Снег забивает глаза. На морозе, если закроешь глаза, хоть на секунду, ресницы слипаются, и тогда приходится руками раскрывать себе самому веки. Ну ничего, скоро дом, тепло, вагончик, который в такие минуты кажется самым уютным в мире жильем. До берега оставалось метров пятьсот – не больше. Они шли, то посматривая себе под ноги, то глядя на огни. И вдруг в двух шагах перед собой Валентин увидел черную полосу. Вода. От нее шел пар. Казалось, морю захотелось глотнуть морозного арктического воздуха и оно вздохнуло всей грудью.

Вот тогда Валентин и сказал:

— Лед тронулся, господа присяжные.

Их льдину несло в океан.

Ширина разводья, наверное, метров двести – триста. Не больше. Это Валентин подсчитал сразу – у берега двухсотметровая полоса крепкого льда, его оторвать не могло.

Валентин вложил в ракетницу патрон, выстрелил. Над их головами вспыхнула красная полоса, не очень яркая, — метель метет. И снова тишина. Люди сидят на берегу в домиках – кто в такую погоду нос высунет? А пускать одну ракету за другой бессмысленно – кончатся патроны. Надо было ждать и смотреть, не отрываясь, на такие близкие, такие далекие огни домов… Ребята начнут волноваться, отправятся их искать, вот тогда он и даст залп из ракетницы.

Часа через два с берега взметнулась в небо красная ракета. Одна, вторая. Валентин выстрелил в ответ. И снова красная полоса прорезала полярную ночь.

Они увидели, как на берегу рыскает фарами машина: на полярной станции не было лодки. Ребята вскочили в машину и помчались к геологам… Лодку быстро спустили на воду, весел не нашли – схватили лопаты. Чтобы лодку не унесло в море, к ней привязали трос и те, кто стоял на берегу, потихоньку выпускали обледеневший канат.

Льдину с гидрологами отделяла от припая река метров триста шириною. Но люди переплывали эту парящую, забитую шугой речку полтора часа. И надо было видеть ладони гребцов, когда они наконец подгребли к льдине.

После, сидя в теплом доме и держа обмороженными пальцами стакан, Валентин смеялся:

— Наша дрейфующая станция просуществовала недолго – часов пять – и не принесла науке абсолютно никакой пользы. Единственное доброе дело она сделала – не унесла в Ледовитый океан двух до пяток промерзших гуляк. Ну ничего, подышали воздухом…

«Дышит воздухом» Коржиков на дрейфующих льдинах не впервые в своей жизни.

Десять лет назад Валентин окончил арктический факультет Ленинградского высшего инженерного морского училища имени адмирала С. О. Макарова. Работал в Арктическом и антарктическом научно-исследовательском институте, несколько лет был в «прыгающих» отрядах, на Ли-2 садился в такие точки Ледовитого океана, где еще никогда не бывали люди и где за несколько часов надо успеть измерить и глубину, и температуру воздуха, и высоту торосов, и толщину снежного покрова, взять пробы воды с разных глубин… Самолеты садятся на дрейфующие льдины, а это – аэродром непрочный. Всякое бывает при посадках. Иной раз в тот момент, когда собираешься взлететь, вдруг посреди льдины проскальзывает трещина. Поэтому сам факт работы в «прыгающем» отряде на протяжении нескольких лет для полярника как диплом, где записано: «Может участвовать в любых, самых трудных экспедициях. Может работать за десятерых и не растеряется ни в какой Ситуации».

На Харасавэе Валентин первый год. Так уж случилось, что «Ямал-78» – операция не только самая крупная из всех проводившихся у берегов Карского моря, но и самая трудная.

7 февраля был мороз, мела метель. Два трактора работали на припае. Прокладывая дорогу, они отъехали чуть в сторону от места, намеченного гидрологами. И вдруг у одного из тракторов оборвалась гусеница. Водитель чертыхнулся, сел на стоявшую рядом машину и сказал своему напарнику: «Я мигом за новыми траками смотаю». И уехал… В рубашке родился человек, точно – в рубашке.

Машина рванула вперед, и следом за ней лед прорезала трещина. Но разве ее увидишь, когда метет? Второй трактор продолжал работать. А водитель машины мчал, видя, что лед трескается: нужно срочно звать на помощь. Полярники выехали на припай и увидели, как вдали в снежном месиве шарит по льду своими фарами трактор. Тракторист заработался и во мгле не видел трещины, не слышал криков людей, не разглядел взметнувшихся в воздух тревожных красных ракет. А когда двинулся к берегу, уже нельзя было различить ничего в метре от себя. И он не заметил того барьера, за которым кончается лед и начинается вода, за которым – глубина Карского моря. Он этот барьер переехал…

Но дороги надо было прокладывать. Скоро подойдут суда. А настроение у людей… Боялись выезжать на лед. Да что выезжать – выходить боялись. И первой, как всегда, на лед вышла группа Владимира Михайловича Климовича, ветерана Ямала, начальника ледово-гидрологического отдела Амдерминского управления гидрометслужбы, опытнейшего полярного исследователя. Под его началом уже третью зиму прокладываются по припаю дороги, под его началом участвовали в операции «Ямал-78» гидрологи Александр Речитский, Валентин Коржиков, ленинградский гидрограф Сергей Гималетдинов. Они снова «прощупали» весь припай там, где пройдут дороги, часто – в двадцати метрах одна от другой – расставили вехи, прибив на их концах дощечки, обернутые толем, чтоб заметнее было на снегу. Сами не раз прокатали намеченные трассы на вездеходе и наконец сказали трактористам: «Можно выходить на лед». Но в таком деле любые расчеты, любые, пусть даже самые точные, прогнозы неубедительны. Тут нужна была определенная смелость, способность рискнуть, хотя, по мнению гидрологов, риска была лишь десятая доля процента. Но кто-то из трактористов сказал: «Вы как хотите, а я голову ломать не поеду… Вот пусть гидрологи рядом садятся и едут, если они уж так во всем уверены»…

Он не успел докончить фразу, как Валентин забрался в его трактор и крикнул: «Ну, залезай, поехали!»

Теперь отступать было некуда. Тракторист помолчал минуту, а потом выпалил: «Хорошо, поеду. Только ты, если так во всем уверен, учти – я с твоей стороны дверцу кабины закрою и проволокой замотаю… Если проваливаться будем – выпрыгнуть не успеешь. Учти… Уверенный…»

И вытащил из кармана моток проволоки.

— Да ты чего, совсем обалдел, — возмутились трактористы. — Валентин, вылезай, садись к нам – мы сейчас быстро проскочим.

— Я один раз купался на машине в Карском море, — бубнил тот, с мотком в руках, замуровывая дверцу так, что ее час не откроешь. — С меня этих удовольствий хватит.

Но Валентин отказался:

— Нет, не вылезу. Садись на трактор.

Они проехали намеченные вешками дороги – нигде не было ни трещины, и вернулись на берег. Следом за этим первым трактором двинулись на припай остальные, расчищая будущие трассы.

А дорог надо было проложить не одну, не две… Десять судов разгружалось на Ямале. Порой у ледяного причала стояло сразу три судна – танкер «Самбург», дизель-электроходы «Гижига» и «Капитан Мышевский»… К каждому вели три дороги: две для машин и одна для тракторов. Ведь дороги по льду непрочные. К концу выгрузки они подтаивают на солнце, колеса машин «выедают» их, и ровная вначале трасса покрывается выбоинами, водой, машины по ней не идут, а плывут… Словом, нынче на Ямале тридцать дорог было проложено по припаю. Каждая – в пять-шесть километров длиной.

На этих дорогах постоянно, круглые сутки, дежурили гидрологи. Они закрывали дорогу, как только появлялось малейшее сомнение, выдержит ли она груженые машины. Дежурили в пургу, в метель, в морозы. Только на минутку поднимались на судно или садились в кабину машины, чтобы согреться. И снова на лед. Улыбались, когда водители, увидев шагающего по льду гидролога, гудели, приветствуя. Уговаривали припай, как живое существо: «Выдержи, не подведи».

Однажды над Харасавэем гуляла такая пурга, что в одиночку выйти из дома было нельзя. Журналисты потом писали, что ветер мчался как суперэкспресс, но он мчался куда быстрее и бил то справа, то слева каждого, кто высовывался из домиков. И вдруг в домик к гидрологам позвонили: «Валентин, припай сломало».

Коржиков натянул полушубок и почти на самые глаза надвинул шерстяную спортивную шапочку. Высовывался только нос.

У припая разгружался «Наварин». Разгрузку остановили.

Валентин шел по припаю, пряча в воротник полушубка лицо. По пути стояли пустые машины, покинутые водителями. А через час на берегу услышали из хрипящей рации голос Коржикова:

— Припай цел-здоров. Все нормально. Кончится пурга – можно продолжать выгрузку.

У рации собрался весь штаб Ямала.

— Да не мог он весь припай пройти. Он час назад здесь был. В такую пургу до судна и не дойти. Тут что-то не то.

— Да вы что – не верите мне?! Пусть вам старпом подтвердит.

И в рации раздалось:

— Точно вам говорю, Коржиков это. Весь замерзший пришел. Мы его тут греем, как можем.

Сутки над Харасавэем металась пурга.

— Понимаешь, я знал, что этот крепкий припай оторвать не могло, — говорил Валентин. — Но все же надо было убедиться и доказать другим. Лед есть лед. От него всего ждать можно.

…Пройдет время, и припай у берегов Ямала подтает, оторвется от берега и поплывет по морю, слабея под лучами солнца. И унесет он проложенные гидрологами трассы – дороги, которые останутся лишь в памяти людей.

Только в тот день почетный житель Харасавэя соберет рюкзак и отправится на аэродром ждать самолета.

Я уверен, пролетая над Харасавэем, над плывущими по Карскому морю льдинами, Коржиков вздохнет:

— Лед тронулся, господа присяжные заседатели. Лед тронулся…

И доля риска – как плата

Геннадий прилетел на Ямал, когда настроение у всех было скверное. Под трактором на припае Карского моря обломился лед, водитель из кабины выскочить не успел.

Океанолог Геннадий Кадачигов прилетел посмотреть – прочен ли припай, крепко ли держат его стамухи и где лучше прокладывать в будущем дороги.

Он думал, что работа будет несложной. Это не Северный полюс, где глубины – несколько километров, тут – метры. И не под айсбергом придется работать – лед сравнительно тонкий, в любой момент можно отыскать свою лунку и выбраться наверх. Но после первого же спуска он скажет, что такой тяжелой работы ему еще не выпадало.

…Подо льдом были сплошные дебри. Дебри из обломков льдин. Видно, зимой шло торошение и льды все сжимали и сжимали припай.

Кадачигов плыл в этих дебрях. Он решил измерить одну из глыб. Прикоснулся к ней линейкой, и льдина тут же стронулась с места, перевернулась, прищемив сигнальный конец. Линь удалось вытащить, но дальше, все сорок минут работы подо льдом, ощущение было такое, что ты идешь мимо недостроенного дома и точно знаешь, что вот-вот с высоты свалится бетонная плита. Не знаешь только, успеешь пройти или упадет она на тебя.

Стало ясно, почему обманулись гидрологи. Они были уверены, что торосы, которые виднелись на поверхности льда, крепко стоят на дне и, словно сваи моста, держат припай. А они тут будто в невесомости: тронь – и поплыли. Значит, на торосы рассчитывать нельзя. И все же это надо было проверить.

Он подплыл к одной из подводных гряд, взял с пояса молоток, хотел вбить гвоздь. И сразу же понял – не удастся. Рука вошла в ледяное месиво, как в вату. Какое-то мутное облако окружило Геннадия, заволновались кристаллы льда, которыми были усеяны торосы. И даже линь, по которому нужно выбираться, не виден.

Он медленно, стараясь не будоражить воду, поплыл. И вдруг понял, что заблудился в этом хаосе льда, во мраке. Если даже перебирать руками запутавшийся в осколках линь, можно не успеть – не хватит запаса воздуха в аппарате. Он уже заработался. Воздуха оставалось минут на пятнадцать…

Когда дорога каждая минута, надо остановиться и подумать, подумать не спеша, что делать дальше. Во-первых, надо плыть очень медленно, стараясь не тревожить всю эту бучу. Иначе не выберешься, как из дремучего леса. Это раз. Второе – надо спуститься поглубже, ближе к линю, чтобы все время его видеть… И он поплыл. Он плыл, теряя из виду линь, снова его находя, цепляясь за обломки льдин. И все время повторял в радиотелефон стоящим на страховке у лунки: «Ребята, линь не тянуть. Только запутаете».

И вот уже просвет лунки над головой. Но просвет этот он увидел сквозь ледяную шугу, забившую лунку. Когда он погружался, всплыли мириады ледяных кристаллов и теперь они закрыли выход, забили «люк», проделанный в метровом льду. Спокойно! Воздух еще есть. Можно посоображать. Раздвигая руками ледяную кашу, он попытался пролезть вверх. И молил бога, чтобы какой-нибудь осколок не порвал гидрокомбинезон.

…Гидрологи видели в лунке черную барахтающуюся тень. Они работали все в поту: сачками, лопатами чистили лунку. Но шуга снизу шла и шла… Все равно сантиметров семьдесят разделяло их и подводника, у которого уже кончался воздух.

Раз вверх не выбраться, надо из этой каши хотя бы уйти на глубину. Ушел вниз, отдышался и снова пошел наверх, к лунке. Теперь уже сантиметров пятьдесят оставалось.

И снова застрял.

Гидрологи видели, как он бьется. Потом услышали в наушниках: «Подождем секунду».

Кто-то скинул полушубок и сунул руку в ледяную кашу. Кадачигов почувствовал, как чья-то ладонь крепко сжала его руку и потянула наверх. И вот уже сквозь запотевшую мигом маску он увидел солнце, лица ребят.

Волна свежего морозного воздуха хлынула в грудь, сразу стало легко – гидрологи повернули клапан у дыхательного аппарата, теперь акваланг был уже не нужен. Но еще он не мог пошевелить плечами в ледяных тисках. Минут двадцать выгребали шугу, прежде чем удалось выбраться из этой каши.

На следующий день лунку сделали раза в два шире, чтобы было свободнее выходить, и Кадачигов снова пошел под припай, по которому шли грузовики к стоящим на разгрузке судам.

Десять погружений сделал он у побережья Карского моря. Его подводные снимки дали гидрологам возможность увидеть строение нижней части льда. Он замерил осадку торосов, подсказал, где может быть следующая авария, куда не стоит заезжать, а за какие дороги можно не беспокоиться. Но был и еще один результат его работ – научная статья о характере припая возле Ямала. Все эти материалы дадут возможность точнее отыскивать безопасные пути к ледовым причалам и в будущем.

С Ямала Геннадий Кадачигов полетел на дрейфующую станцию «Северный полюс». Там его уже ждал друг – океанолог Владимир Грищенко, совсем недавно защитивший кандидатскую. Диссертация была о бесконечном, разнообразном, неожиданном мире – мире льда.

…Человек пытается освоиться в царстве льда. Это сулит чисто практические выгоды. Потому такой интерес вызывают самые разнообразные проекты – подводных танкеров, способных ходить подо льдами Арктики, судов на воздушной подушке, путешествующих среди торосов, сверхмощных ледоколов, с легкостью преодолевающих преграды… Но все эти проекты так и останутся проектами, пока люди не изучат лед – главное препятствие в арктическом мореплавании.

Изучая лед на поверхности океана, ученые рассматривали только вершину айсберга, не зная точно, каков же сам айсберг. Никто не мог сказать, с какой скоростью лед нарастает, с какой стаивает, какие процессы с ним происходят. Вернее, могли, но весьма приблизительно. На глаз научились определять, какой лед пригоден для посадки самолетов. Но, бывало, ошибались. И сколько самолетов разных стран лежит на дне океана только потому, что пилоты, гидрологи неточно определили при посадке толщину льда и лед раскололся под лыжами самолета. А сколько раз застревали суда в не столь уж тяжелом, казалось бы, проходимом льду, застревали в каналах, проложенных уже атомоходами.

Без знания ледовых условий невозможно ни расширение исследований в Центральной Арктике, где самолет – главный транспорт, а посадка на лед всегда тревожна; ни расширение судоходства по нашей транспортной магистрали – Северному морскому пути, по которому грузы идут в Сибирь, на Дальний Восток. Это лишь практическая сторона. Но ведь есть цели и сугубо научные – понять природу льда, покрывающего почти 13 миллионов квадратных километров океана, огромную часть нашей планеты. Так что вопросов множество. И ответить на многие из них можно будет только проведя целый комплекс исследований под водой.

Совершенно новым направлением науки о льдах – подводным ледоведением – и решили заняться океанологи Арктического и антарктического научно-исследовательского института.

Лаборатория, в которой работают подводные исследователи, называется лабораторией инструментальных методов ледовых наблюдений, то есть там занимаются изучением льда с помощью инструментов.

— Инструменты у нас самые разнообразные, — говорит Кадачигов, — начиная с линейки и кончая сложнейшими электронными приборами. Если ты привез приборы на СП, то, значит, ты должен в них разобраться. А это значит – и починить уметь. Да и наше подводное снаряжение – это в основном наших рук дело. И боксы для подводных съемок, и приборы различные.

Самая большая похвала у Кадачигова: «Он парень рукодельный». Сам он с детства парень рукодельный. Быть может, и подводным плаванием решил заняться потому, что никакого снаряжения тогда еще в магазинах не продавали – все приходилось делать самому. Когда ему было шестнадцать лет и он работал на заводе слесарем, он сделал себе маску и довольно замысловатую трубку, вместо клапана – теннисный шарик: погружаешься – он отверстие закрывает.

Вот за рукодельность и взяли его в группу аквалангистов. Арктику к тому времени он уже знал хорошо. С восемнадцати лет работал в Арктическом и антарктическом институте, в отделе новой техники. Был во многих экспедициях – на ледоколах, на самолетах. Летал с «прыгунами» – устанавливал на льду океана дрейфующие радиометеорологические автоматические станции. Это одна из самых тяжелых работ. Если уж прошел через нее человек – в любой экспедиции будет не лишним.

Садится самолет на льдину, и никто точно сказать не может – выдержит ли она самолет. Случалось – не выдерживала. И тогда за те несколько минут, пока «висит» самолет на крыльях, надо успеть выбраться, вытащить НЗ, радиостанцию. Успеть до того, как провалится самолет. А ты останешься на льду – ждать помощи. И точно никто не может сказать, когда эта помощь придет, сколько будут тебя искать. И таких посадок не одна, не две, а десятки и десятки.

Шесть лет каждую весну отправлялся Кадачигов в «прыгающий» отряд – расставлять автоматы, передающие температуру, давление, скорость и направление ветра.

Необычная, рискованная работа тянула его всегда. Занимался альпинизмом. На Кавказе, в горах, работал спасателем. А еще – лыжи, слалом, подводная охота. Был кандидатом в мастера спорта по боксу. Когда узнал, что создается группа для работы на Северном полюсе, он пришел и сказал: «Возьмите меня».

Станция «Северный полюс-18» была первой в жизни Кадачигова дрейфующей станцией. Там начался счет часам работы подо льдом с аквалангом. И если бы аквалангистам, как пилотам, выдавали значки за безаварийность с цифрой – столько-то часов, то у Кадачигова в 1980 году была бы на значке цифра 1000. Тысячу часов проработал он подо льдами Арктики. Проводил подводные исследования на многих дрейфующих станциях – СП-18, СП-19, СП-22, СП-23. Только на СП-22 вместе с Владимиром Грищенко они совершили около шестисот погружений.

…Мы сидели в домике подводных исследователей на СП-22, стоящем на самом краю айсберга, — возле лунки, в которую спускаются водолазы. У ног Кадачигова устроился Купол – казалось, он внимательно слушает наш разговор, словно догадываясь, что речь идет о нем.

— Знаешь, за что я его люблю? У него технический склад ума… Ты, конечно, не веришь. Ну, видел ты собаку, которая не бежала бы вслед за трактором, а прыгала прямо в кабину? Не видел. А вот Купол, если я на тракторе работаю, прыгает ко мне в кабину. Вчера, помнишь, на «Буране» на припай ездили? Где был Купол? Рядом со мной на сиденье. А все собаки только следом бегут. Все техники боятся…

Самый любимый транспорт у Купола – снегоход «Буран». Впрочем, как и у его хозяина.

Вчера, когда мы собирались на припай, к палатке, до которой от станции километров пять, Гена подлетел на «Буране» к домику:

— Такси вызывали? Торопитесь. А то «Чебурашке» надоест вас ждать, замерзнет и будем все на своем горбу тащить.

И, поглаживая «Чебурашку», как зовет он этот своеобразный мотоцикл на лыжах, Кадачигов улыбнулся:

— Разбаловали мы с тобой, «Чебурашка», этих дармоедов. Им уже и на Северном полюсе такси подавай. Нет того, чтобы пешочком по холодку пройтись.

Кадачигов первым рискнул привезти «Буран» на дрейфующую станцию. Было это в 1974 году, когда подводники отправлялись на зимовку на СП-22.

Однажды в газете Гена прочел заметку: на Рыбинском моторостроительном заводе молодые конструкторы решили сделать снегоход «Буран». Кадачигов тут же отправился в Рыбинск, предложил один из первых снегоходов испытать на Северном полюсе.

Без транспорта на дрейфующей станции у аквалангистов жизнь была тяжелая. Ведь надо наблюдать за самыми разными льдами – и годовалыми, и многолетними. Возле станции такую коллекцию никто не приготовил. Значит, надо отправляться за много километров. А попробуйте даже без груза пройти по всторошенным, неровным льдам хоть несколько километров. Выдохнитесь. Ну а если еще десятки килограммов груза надо тащить – акваланги, костюмы, запас продовольствия? На СП-18 они приделывали к саням спинки – как у финских санок. Один тащил впереди за веревку, двое подталкивали сзади. Пока доберутся до места работы – семь потов прольют. А ведь впереди – погружения. Вот поэтому и решил Кадачигов привезти на СП-22 снегоход. И сколько раз он их выручал!

Однажды Владимир Грищенко и еще кто-то из полярников взяли нивелир и отправились в дальний конец острова – километров за семь – делать съемку рельефа. (Аквалангисты изучают не только подводный рельеф льда, они изучают лед и с поверхности, чтобы можно было сравнивать, устанавливать зависимость.) Неожиданно погода испортилась, задул ветер, началась пурга. В двадцати метрах ничего не разглядишь. А мороз под сорок. Такой морозец да еще с ветерком все равно что градусов семьдесят.

Геннадий сел на «Буран» и поехал за ребятами. Искал их в этой круговерти часа два. Ехал по следам. Потеряет следы – ищет, найдет – едет дальше. Наконец наткнулся на них – лица обмороженные, бороды ледяной коркой покрылись. Бредут еле поднимая ноги. Но им только казалось, что они идут к лагерю. Они сбились с пути и шли совсем в другую сторону.

Спасибо «Бурану». Так бы пришлось поднимать по тревоге всю станцию и на поиски ушло бы много часов.

В каких только переделках не побывал «Буран» на СП, какие только морозы не выдерживал!

Однажды он даже купался.

…Геннадий ехал на «Буране» по дрейфующему острову и вдруг услышал треск. Не успел даже сообразить, в чем дело, как очутился по горло в ледяной воде. Оказалось, попал в снежницу – летом под солнцем по айсбергу текут реки, разливаются озера, а осенью они покрываются коркой льда, да еще снежок сверху – такую снежницу и не заметишь…

Выбрался на лед, снял валенки, отжал портянки. «До лагеря прилично было – километров пять. Летел как пташка – только пар шел. Наверное, не один рекорд побил. Ну а на следующий день пришлось мне совершить самое мелководное в жизни погружение».

Надо было доставать «Буран». А как его достанешь? Геннадий натянул гидрокомбинезон и погрузился в воду. Он зацепил тросом «Буран». Потом вместе с трактористом пробили лед до края снежницы, зацепили другой конец троса за трактор и вытащили снегоход. Так на буксире, он и приехал в лагерь. Потом Кадачигов подтащил снегоход к дизельной, накрыл его брезентом и под брезент подвел рукава авиационной печки, какими греют в Арктике самолеты, и часа три сушил «Буран». А когда заправил его, снегоход завелся сразу же.

— Вот видите, — сказал Геннадий полярникам. — У меня снегоход подводный. Он в любых условиях работает.

…Сегодня на дрейфующих станциях к этому виду транспорта так привыкли, что без него уже не обходятся. На аэродром съездить – на «Буране» К палатке гидрологов добраться – на «Буране». Посмотреть, как вырастают у края айсберга торосы, — на «Буране».

Однажды Кадачигов сказал:

— Если бы Рокуэлл Кент мог посмотреть на льды из глубины океана, он бы увидел такую красоту, какую еще не встречал.

Заглянуть в мир льда суждено пока немногим. Уж слишком огромен риск – работать у Северного полюса под водой. Случись что – до Большой земли сотни и сотни миль. А под ногами – Ледовитый океан.

И хотя Владимир Грищенко и Геннадий Кадачигов впервые спускались с аквалангом в Ледовитый океан в разных районах, поднявшись, оба сказали почти одно и то же:

— Братцы, там как на другой планете. Кажется, в совсем иной мир ты попал.

Мир льда.

Об этом мире, о таинствах его и о причудах Кадачигов может рассказывать часами. Я всегда слушал эти рассказы с завистью.

— Ты понимаешь, кто хоть однажды увидел лед из-под воды, тому лед будет сниться даже ночью. Эту красоту невозможно забыть.

И все же я не верил ему на все сто. Человек увлеченный, легко загорающийся, он явно преувеличивал. И вся эта планета гармонии, тишины, величия существует, конечно, лишь в его воображении.

Но однажды, прилетев на дрейфующую станцию «Северный полюс», я уговорил аквалангистов взять и меня в очередное подводное путешествие.

…Неделю ходил я по дрейфующему льду, преспокойно спал в домике, уплетал за двоих в кают-компании, а тут вдруг впервые понял, что подо мной – трехкилометровая бездна. Первое ощущение – ну и далеко же придется падать… Да, неуютно здесь. От мира реального, привычного ты отделен многометровой толщей льда.

— Ну чего ты висишь, как замоченный? — услышал я голос в наушниках, и только тогда вспомнил, что я здесь не один, увидел, как Гена проплывает мимо, медленно шевеля ластами.

Мы плыли вдоль стенки айсберга и вдруг увидели дерево, переливающееся в лучах фонаря ветвистое дерево. Его ветви уходили в глубину, а ствол, казалось, вмерз в айсберг. Кадачигов подплыл к нему, обломил одну ветвь и пошел наверх.

— Поднимайся, — услышал я в наушниках.

Мы вылезли из лунки, накрытой сверху палаткой, сняли запотевшие мигом маски, ощутили тепло электрической плиты. Теперь можно рассмотреть ветку. Это были маленькие кристаллы льда, спаянные холодом. Из сотен и сотен таких кристаллов вырос огромный коралл. И, словно лишний раз подтверждая, что красота призрачна, минуты через три ветка исчезла, растаяла. На полу осталась лишь лужица.

Мы стояли над ней, и нам было грустно. Жаль, что мы сорвали эту ветвь – быть может, многие месяцы лепили ее течения и холода и еще долго путешествовало бы дерево по океану вместе с айсбергом.

— Начнется подвижка или чуть потеплеет, и дерева не станет, — сказал Кадачигов. — А таких кораллов под водой знаешь сколько?..

И хотя уже несколько лет прошло, бывает, закроешь глаза, и видишь и уходящую в глубь океана стену айсберга – огромное бирюзовое полотно, на котором множество красок так и не сплетаются в единую картину, но полотно манящее, необычное; и дерево-коралл – иногда мне кажется, что я даже слышу звон его ветвей.

Я понимаю, почему весной эти люди бросают городскую жизнь, уговаривают, умоляют жен – хотя чем больше жены узнают об их работе, тем неохотнее отпускают, — и улетают в океан, на дрейфующую станцию.

Да, это их работа, есть строго обусловленная научная программа. Но интерес к подводному миру не угасает с годами у океанологов, быть может, не только потому, что это мир красоты, гармонии, но и потому, что это мир неожиданностей, опасностей, тревог.

Больше всего Кадачигов не любит разговоров о риске.

— Просто к любым неожиданностям надо быть готовым. Работа подо льдом приучает к постоянной собранности и постоянному вниманию. Ведь никогда не знаешь, что может произойти. В Черном море у меня на двадцати метрах отказал аппарат – и бог с ним. Я на остатках воздуха выйду. А здесь я ушел на двадцать метров под лед и на пятьдесят – в сторону. Куда я буду всплывать? Да еще течение… Однажды я так попался. Работа была тяжелая. Забивал реперы в лед – хотели через несколько дней посмотреть, на сколько они вмерзнут. А под водой каждое движение дается с трудом. Дышать всегда тяжело, и вдруг тяну воздух, а воздуха нет. Я в микрофон: «Ребята, нет подачи воздуха». Меня, как мешок, волокут за сигнальный конец. Уже стараюсь не делать лишних движений… И все же я достаточно спокойно себя чувствовал. Знал, что наверху меня страхуют.

…Однажды кто-то из летчиков-испытателей, когда ему задали вопрос, насколько высок риск в его деле, ответил прекрасно: «Мы работаем, а доля риска – как плата за то прекрасное и удивительное дело, которым нам выпало счастье заниматься».

Дорога среди льдов

Испытание на прочность

…Ледокол застрял. Еще десять минут назад он крушил, подминал под себя льды, но вот преграда оказалась сильнее, и он замер, готовясь к новой атаке.

— Да, силенок не хватает, — сказал Максутов.

Одной рукой он подтянул к себе ледокол, другой снял с него балласт.

— Давайте попробуем еще раз. Посмотрим, как он пойдет в битом льду.

Холод жуткий, хотя за стеной был необычно жаркий для Ленинграда летний день. Рядом, по набережной Фонтанки, люди ходили в легкой летней одежде, а мы замерзали даже в унтах, шубах и меховых шапках.

Да, здесь была Арктика. Хотя от мира привычного эту Арктику отделяют всего несколько массивных дверей с тяжелыми засовами.

В ледовом бассейне Арктического и антарктического научно-исследовательского института вот уже 25 лет отправляются в свое первое плавание будущие советские ледоколы.

— Наш ледовый бассейн до недавнего времени был единственным в мире, — рассказывает Дмитрий Дмитриевич. — После выхода в свет книги «Сопротивление льда движению судна», в которой сотрудники нашей лаборатории рассказали и о бассейне, и о методике испытания судов в моделированном льду, такие бассейны появились в Финляндии, ФРГ, США, Канаде.

— С помощью испытаний в ледовом бассейне, — продолжает Дмитрий Дмитриевич, — мы определяем, какой должна быть мощность энергетической установки будущего ледокола, чтобы он мог преодолеть сплошной лед заданной толщины и прочности. Определяем и толщину льда, которую судно сможет преодолеть непрерывным ходом. Мы стараемся найти такую форму корпуса ледокола, чтобы он оставлял позади себя удобный для прохода каравана канал. Исследуем и отрабатываем конструкции, предохраняющие винты и рулевое устройство от повреждений при движении в сплошных и битых льдах.

…Спускаясь из своего кабинета в бассейн, руководитель лаборатории ледовых качеств судов, кандидат технических наук, почетный полярник Дмитрий Дмитриевич Максутов как бы совершает путешествие в отлично знакомую ему Арктику. Максутов плавал почти на всех советских ледоколах и атомоходах, четыре раза был в Антарктиде.

Тридцать лет Дмитрий Дмитриевич изучает ледоколы. Он – член международного комитета ходкости судов во льдах.

Сразу же после окончания Ленинградского кораблестроительного института отправился Максутов в Арктику, на ледокол «Капитан Белоусов» – молодой инженер должен был замерить деформации корпуса во время работы во льдах. Тогда впервые он увидел нескончаемые ледяные просторы.

Максутов работал в Финляндии, Голландии, где строились ледоколы для Советского Союза, а когда началось создание первого в мире атомного ледокола, Дмитрий Дмитриевич вернулся в Ленинград и вошел в группу по проектированию и наблюдению за строительством атомохода «Ленин». На многих чертежах первого атомохода стоит подпись Максутова.

Он мечтал на этом атомоходе отправиться в Арктику. Мечта сбылась, Максутов участвовал в первых рейсах и даже стал руководителем первого высокоширотного плавания атомохода: в 1961 году ледокол «Ленин» провел уникальную операцию – высадил дрейфующую станцию «Северный полюс-10».

До этого станции высаживали только с помощью авиации. Самолетам приходилось делать десятки посадок на дрейфующий лед, каждая из которых была опасна, прорубать среди торосов взлетную полосу. Рейс атомохода показал: лучше всего станцию высаживать с помощью мощного ледокола. Прямо на палубе можно собрать домики для полярников, сразу доставить к ледовому причалу необходимое количество грузов. Да и строить станцию на дрейфующей льдине помогает полярникам весь экипаж – от капитана до матроса.

Станцию строили поздней осенью, в октябре. Кроме высадки СП-10, в том рейсе предстояла еще одна сложнейшая работа – расстановка дрейфующих автоматических станций, которые собирают сведения о температуре, течениях. Уже была полярная ночь, идти приходилось среди тяжелых льдов.

И особенно внимательно вслушивались в скрежет льдов о корпус атомохода Максутов и его товарищи. Модель ледокола не испытывалась в бассейне. В Арктике надо было выявить недостатки проекта, определить возможности атомохода.

Когда атомоход строили, думали – он всемогущ. Атом и лед. Казалось, лед будет бессилен перед таким противником. Но лед оказался сильнее. Это стало ясно в первом же плавании. Да, использование атомохода расширило навигацию в Арктике, но не любой лед мог он преодолеть.

Многие годы работали ленинградские ученые на первом атомоходе. Полученные ими сведения легли в основу создания следующего поколения атомоходов – «Арктики», «Сибири». Они начали свое плавание на берегу Фонтанки, в бассейне лаборатории ледовых качеств судов. Двадцать две деревянные модели «Арктики» вспарывали лед бассейна, прежде чем были найдены оптимальные формы корпуса самого мощного в мире атомохода.

О первых плаваниях атомохода «Ленин» Максутов вспоминал не раз на «Сибири», когда она высокими широтами вела за собой транспортное судно «Капитан Мышевский».

Предстояло освоить новую, более короткую, чем традиционная, трассу – вдоль побережья. Эта трасса сокращает путь от Баренцева моря к Берингову на тысячу миль, значительно снижает стоимость доставки грузов из Европы на Дальний Восток.

В этом экспериментальном рейсе, который продолжался сорок дней, Максутов и сотрудники лаборатории изучали поведение ледокола на нехоженой ледовой дороге, думали, как можно усовершенствовать атомоход, чтобы он смог бороться с неприступным «канадцем» – паковым льдом, встречающимся в высоких широтах Арктики.

Да, атомоход «Сибирь» уже нельзя сравнивать с атомоходом «Ленин». «Сибирь» намного мощней, совершенней. Но…

— Арктические льды – препятствие столь мощное и коварное, что еще нескоро появятся ледоколы, способные вести суда практически через любой лед, — говорит Дмитрий Дмитриевич.

Бывали дни, когда «Сибирь» не могла преодолеть лед, когда льды сжимали ее стальной корпус мертвой хваткой. Моряки проклинали такие дни, но для Максутова и его сотрудников они были самыми интересными. Датчики, установленные в корпусе судна, показывали, с какой силой давят льды, какое напряжение испытывает судно.

Порой атомоход мощностью 75 тысяч лошадиных сил продвигался во льдах медленнее самого неторопливого пешехода, за вахту лишь на корпус.

— Это противоборство, — рассказывает Максутов, — тянулось не час-другой, а почти десять дней. Многометровая толща льда была препятствием почти непреодолимым, выматывающим все силы у корабля и все нервы у людей.

В этом рейсе изучались не только ледовые качества «Сибири», изучалось поведение и транспортного судна «Капитан Мышевский» – судна типа «Амгуэма», когда-то прошедшего первые испытания тоже в бассейне ААНИИ.

Суда эти зарекомендовали себя в Арктике отлично. Они очень похожи на суда типа «Лена», имеют такие же размеры, но их мощность на тысячу лошадиных сил меньше. Казалось бы, и проходимость у них должна быть поменьше. Но они могут даже преодолевать льды на десять сантиметров толще, чем «Лена». В чем же загадка? А в том, что когда создавалась «Лена», не было возможности испытать ее в бассейне. Испытания проходили прямо в Арктике. «Амгуэма» же начинала плавание на берегу Фонтанки, в лаборатории. Модель была тщательно опробована, и испытатели предложили проектировщикам улучшенную форму корпуса.

Сегодня все чаще и чаще моряки, проектировщики, кораблестроители, рыбаки обращаются за помощью к ученым Арктического и антарктического института, к сотрудникам лаборатории, где вместе с Максутовым многие годы работают кандидаты технических наук Вячеслав Ильич Каштелян, Игорь Иванович Позняк, инженер Роберт Александрович Дедушкин и другие специалисты.

Сейчас, используя огромный опыт, накопленный за время испытаний сотен моделей в бассейне и многолетних плаваний в Арктике, сотрудники лаборатории создали единые правила проектирования и постройки судов ледового класса. Разрабатывает лаборатория и паспорта для судов, которые работают сегодня в Арктике. В этих паспортах указывается, в каких льдах может плавать данное судно, какие скорости способно развивать. Ведь порой капитан-смельчак, полагаясь на удачу, забирается в такие льды, которые непреодолимы, и иногда за ошибки приходится расплачиваться гибелью судна. А бывает и другая крайность: слишком осторожный штурман боится зайти во льды, в которых можно спокойно плавать. Паспорт определяет возможности судна, он служит как бы рекомендацией для судоводителей и для ледокольщиков, которые ведут за собой это судно.

Сотрудники лаборатории участвуют во всех самых сложных ледокольных плаваниях, в экспедициях к полюсам нашей планеты. И в каких только ситуациях они не оказывались!

В Антарктиде, вблизи станции Ленинградская, в 1973 году льды так сжали «Обь», что, казалось, вот-вот раздавят ее. Борьба за жизнь судна длилась три месяца. Сотрудники лаборатории ледовых качеств судов проделали сложнейшие расчеты и сказали: «Можно не волноваться. «Обь» выдержит». Как это было важно в тот момент! А на борту «Оби» работал сотрудник лаборатории, который вел наблюдения за каждым сжатием, замерял возникавшие в корпусе напряжения. Сотрудники лаборатории участвовали и в первом в истории арктического мореплавания походе атомного ледокола «Арктика» к Северному полюсу, и в сверхранних рейсах на Дудинку и к ледовым причалам полуострова Ямал, куда доставлялись грузы для газодобытчиков…

Отправляясь на «Сибири» в высокоширотный рейс, Максутов взял с собой и папку, где собраны письма, идущие в лабораторию со всей страны. Тема этих писем одна – авторы предлагают свои конструкции судов, способных бороться со льдами.

Да, не удивляйтесь, десятки, сотни людей в наши дни изобретают… ледоколы. Люди эти – не профессионалы-кораблестроители, заботы их далеки от моря, от Арктики. Но, сидя у экрана телевизора, наблюдая за тем, с каким трудом ледокол преодолевает торосы, они придумывают свои ледоколы, вовсе не похожие на те, которые плавают сегодня в Арктике.

Проекты, проекты, проекты…

Вот кто-то задумал оснастить ледокол специальной пилой, которая на стреле выносится вперед. Вот другой проект: снабдить ледокол, как вездеход, гусеницами. Третий предлагает на носу судна установить громадную пушку и бомбить льды. Один из авторов хочет в корпусе ледокола смонтировать нечто напоминающее газовые горелки и с их помощью растапливать лед. Всем изобретателям надо ответить. Ведь каждому кажется, что он изобрел что-то такое, до чего еще никто не додумался..

— Сразу видно, что авторы этих проектов далеки от Арктики и незнакомы с условиями работы ледоколов, — улыбается Максутов. — Все они, словно сговорившись, стараются облегчить ледоколу ломку льда. А теоретические расчеты, модельные испытания показывают, что на это расходуется не больше двадцати процентов всей мощности ледокола. Основные же усилия тратятся на то, чтобы преодолеть трение льда о корпус, раздвинуть уже разломанный лед, притопить его. Тот, кто плавал на ледоколах, знает: иногда судно застревает в разбитом уже льду.

Очень многие предлагают разрезать лед струями воды, воздухом под большим давлением, пишут, что предложенным ими способом можно легко расколоть гранит, бетон, ну а уж лед – само собой. Но лед – совершенно своеобразный материал, он, конечно, не гранит, но расколоть его или разрезать порой куда труднее. Десятки лет назад пытались бомбить, обстреливать снарядами ледовые перемычки. Что это давало? Отверстия во льду – и ничего больше. И еще: авторы большинства проектов считают, что лед – гладкий, как стекло. К сожалению, это далеко не так. Льды и сверху, и снизу, из-под воды, порой напоминают Кавказский хребет. Поэтому на вездеходе по ним не проедешь, установить под водой какой-то нож, который бы их разрезал, просто невозможно – он тут же сломается, как лезвие бритвы.

— И все же сражение со льдами – дело не безнадежное, — говорит Дмитрий Дмитриевич. — Иначе мы бы им не занимались. В нашей лаборатории постоянно создаются модели судов, которые способны преодолевать все более и более тяжелые льды, судов, которые, я уверен, появятся на трассах Арктики.

…Плавая на «Сибири», Максутов часто вспоминал все эти проекты. Если бы их авторы отсюда, с мостика самого мощного в мире атомохода, увидели эти нескончаемые нагромождения торосов!

Стоя на мостике «Сибири», идущей небывало высокими для ледоколов широтами, Максутов вспоминал те дни, месяцы, когда модель будущего атомохода испытывалась в бассейне. Здесь, в Ледовитом океане, он как бы снова и снова проверял разработанный в лаборатории метод испытаний судов. И убеждался в том, что метод этот перспективен. Ведь уже после первых экспериментальных рейсов самых мощных атомоходов – «Арктики» к Северному полюсу и «Сибири» по высокоширотной трассе – стало ясно, что в будущем понадобятся еще более мощные ледоколы.

Первыми, кто увидит эти ледоколы, будут сотрудники его лаборатории. Да, они увидят лишь модели будущих гигантов – маленькие, почти игрушечные. Но вслед за деревянным ледоколом родится судно в металле, и люди, испытывавшие модели, поднимутся по его трапу и отправятся в полярные моря, чтобы проверить свои расчеты, посмотреть, как сражается со льдами новый арктический корабль.

Лед и парус

«Михаил Сомов» подходил к берегам Антарктиды. Это был первый рейс, первое плавание нового флагмана советского антарктического флота.

Бог знает почему, сейчас, на подходе к Антарктиде, Анатолий Савельевич вспомнил тот день, когда «Сомов» покидал ленинградский порт. Напротив «Михаила Сомова», у стенки судоремонтного завода, стояла «Обь», старушка «Обь». Сколько раз она ходила к берегам шестого континента! И вот отслужила свой век. Долгая, интересная жизнь была у нее. Теперь она стояла у причала. Корпус покореженный, проржавевший. И когда «Сомов» давал прощальные гудки и буксиры отводили его от причала, от сотен провожающих, от криков: «Счастливого плавания!», вряд ли кто-нибудь, кроме него, в этой приятной для каждого моряка суматохе взглянул на «Обь».

…Седой, как всегда подтянутый, он стоял на капитанском мостике и смотрел на плывущие кругом льды. Более двадцати лет назад, когда он впервые подходил к этим берегам, его цепкому взгляду была любопытна каждая льдина, каждый береговой склон. И он чуть ли не сутками не уходил с мостика. Сейчас он на мостике старался бывать пореже. Он – капитан-наставник, его дело – помочь молодому капитану Михаилу Михайлову в первом самостоятельном рейсе. Но помощь нужна только в самых сложных ситуациях.

«Сомов» бился в тяжелых, многолетних льдах, застревал, порой продвигаясь за вахту лишь на корпус. Трижды пришлось прорубать канал, прежде чем в пятнадцати милях от берега и в сорока от станции Ленинградской удалось найти ровное, прочное поле, пригодное для выгрузки оборудования, строительных материалов, продуктов. Вот в таких ситуациях Анатолий Савельевич Янцелевич с мостика не уходил сутками. И нашли они это поле в заливе «Кооперации», названном в честь того самого судна, которое когда-то Янцелевич впервые привел в Антарктиду.

…Когда «Кооперация» отправлялась в плавание к Южному океану, вид у нее был, пожалуй, ничем не лучше, чем сейчас у «Оби». Многие тогда считали, что «Кооперация» непригодна для такого плавания. К тому же рейсы к берегам Антарктиды в то время были не столь привычны, как сегодня. Осилит ли «Кооперация» этот рейс? Ведь построена она еще в 1929 году, почти десять лет держала линию Ленинград – Гавр – Лондон. В 1937 году доставляла грузы республиканской Испании. После перелета Валерия Чкалова через Северный полюс в Америку она привезла из Франции в Советский Союз чкаловский самолет. В годы Великой Отечественной войны – героические рейсы по северным морям. После войны «Кооперация» курсировала на линии Ленинград – Щецин. Достаточно выпало на ее долю и бед, и трудностей, и следов на ее корпусе оставили они немало.

В 1954 году на «Кооперацию» был назначен молодой капитан Анатолий Янцелевич. А вскоре «Кооперацию» решили послать в Антарктику.

Когда на коллегии Министерства морского флота, где решался вопрос о рейсе «Кооперации» к берегам шестого континента, шли споры, министр всех выслушал, а потом зачитал короткую газетную информацию. Репортер сообщал, что в предыдущую навигацию судно сделало рейс по Северному морскому пути от Диксона до Тикси без помощи ледоколов и возвратилось без повреждений. В тот год многие суда, даже ходившие за ледоколами, получили пробоины. Министр дочитал заметку и спросил: «Вопросы есть?» Вопросов не было. После ремонта Янцелевич повел «Кооперацию» к Антарктиде.

Им не повезло – в Новый год пересекали «ревущие сороковые». Штормило так, что нельзя было накрывать столы. Повар выдал всем фрукты и шампанское, и моряки, держась за переборки, стали пробираться к своим каютам. Да и многим было не до веселья. В такой шторм даже опытные моряки чувствуют себя неважно. А молодые смущаются и боятся показать, что им не по себе, завидуют людям бывалым: здорово они держатся.

И «Сомова» «ревущие сороковые» встретили штормом. А капитан Янцелевич улыбался и рассказывал, как еще салажонком, только начинающим плавать, попал в шторм на небольшом буксирчике под Архангельском. Стоял он на руле, буксирчик кидало отчаянно, и вдруг почувствовал, что укачивает, не может больше стоять. Попросил штурмана взять руль, а сам побыстрее к борту. Вцепился в борт, воздух заглатывает. Сразу даже и не приметил, как рядом штурман появился. Вид у него был! Словом, стоят они и судьбу клянут. И вдруг капитан, а капитан был бывалый, своим зычным басом: «Ребята, а меня кто сменит?» И хоть не до смеха было, они рассмеялись.

— Что делать – отправился я на руль, — смеялся Янцелевич, — капитану тоже плохо стало.

Говорят, он порой излишне строг и требует, чтобы на судне был порядок, как на военном корабле. Но он считает, что иной раз лучшее лекарство от всяких бед – незамысловатая морская шутка.

В первом рейсе в Антарктику Анатолий Савельевич впервые понял, что такое выгрузка на припай у берегов шестого континента, понял, что самое сложное не путь длиной в тысячи миль к Южному океану, не плавание среди айсбергов, а тот момент, когда среди льдов надо найти площадку для выгрузки, встать на якоря и «перебросить» на лед десятки тонн грузов, без которых невозможно продолжение работы советской антарктической экспедиции.

«Кооперация» разгружалась у Мирного. Только освободили трюмы, как раздался скрежет: начало ломать припай. Надо как можно быстрей отходить. А концы с ледовыми якорями прочно пристегнули судно ко льдам. И вместе с ломающимися льдами судно понесло на камни… Это была одна из тех ситуаций, которые запоминаются моряку на всю жизнь не только как минуты необыкновенного напряжения всех сил, но и как не столь уже частые счастливые мгновения, когда ты оказался победителем в неравном сражении со стихией. Капитан Янцелевич не растерялся, скомандовал, чтоб рубили концы, чтоб включали двигатели и, не зная, какие глубины под кормой, все же увел судно подальше от берега, от стонущих при каждом столкновении ледяных полей.

У берега «Кооперация» работала как ледокол. И как мощный ледокол работает сейчас «Михаил Сомов». Он наваливается носом на кромку льдины, проминая себе дорогу или медленно расталкивая льды. Порой он дрожит, напрягается, дает полный ход и ломится вперед, пока не поддадутся льды, не расколются под тяжестью стального гиганта.

«Из всех капитанов, которых мне посчастливилось видеть, — писал о Янцелевиче в «Ледовой книге» Юхан Смуул, — он один из самых удачливых, самых умудренных, самых спокойных и самых замкнутых. И, безусловно, один из самых суровых». Глядя на этого строгого и сурового человека в капитанском кителе, трудно себе представить, что он способен на маленькой яхте отправиться в плавание по арктическим морям. И если бы моряки «Сомова» видели, как капитан-наставник плывет по таежной порожистой реке, по которой не каждый, кто родился на ее берегах, рискнет пройти на добротной лодке, плывет на надувной лодочке, то они заявили бы, что этот чудак в разорванной бобочке ничем не похож на почетного работника морского флота, капитана-наставника Янцелевича.

Янцелевич давно мечтал построить швертбот и совершить на нем далекое плавание, дойти до Днепра, до тех мест, где воевал в партизанском отряде, где форсировал Днепр и получил боевые награды.

В Тикси в 1956 году он раздобыл отличные доски и уложил их на палубу «Кооперации» сушиться. Но прежде чем превратиться в корпус яхты, доски проделали вместе с «Кооперацией» тысячи миль, трижды побывали у берегов Антарктиды. И прямо на борту «Кооперации» начал Анатолий Савельевич строить яхту, назвав ее в честь обитателей шестого континента «Пингвином». В 1964 году на своем швертботе прошел он от Мурманска до Киевщины, приплыл на встречу однополчан.

А когда вернулся из этого плавания и за кормой у небольшого – всего шесть метров длиной – швертбота были уже Белое и Баренцево моря, Балтика, Волго-Балт, Азовское и Черное моря, капитан Янцелевич решил пройти под парусом по маршруту Москва – Арктика – Дальний Восток – Москва, решил доказать, что парусным спортом можно заниматься не только в теплых морях: пройти на маленьком «Пингвине» по трассе Северного морского пути.

В 1969 году вместе со своим другом, в прошлом полярным летчиком, Алексеем Кашем, Янцелевич привел «Пингвин» к Норильску. «Правда» писала тогда: «Расстояние в четыре с лишним тысячи километров от Архангельска до Норильска парусник покрыл за 42 дня! И это при ледовой обстановке, какой, по данным гидрометслужбы, на отдельных участках Севморпути не было с 1911 года…»

Перезимовал парусник в Норильске, а весной, во время очередного отпуска капитана, вновь наполнились его паруса ветром, и Анатолий Савельевич вместе со своим новым помощником (в этом рейсе Каша сменил норильский кузнец Владимир Сметанкин) отправился дальше по Арктике, — пересекая Таймыр, в Тикси. Янцелевич решил пройти по забытому Южно-Таймырскому водному пути, которым шли землепроходцы сотни лет назад.

««Марафоном смерти» мы, участники плавания на «Пингвине» от Хатанги до Тикси, назвали двухсуточный бег по коварной дельте Лены, — пишет журналист Владимир Книппер, ставший на одном из участков этого пути членом экипажа «Пингвина». — Помню, вокруг, сколько видел глаз, вспененная вода. Было такое ощущение, что яхта наша не скользила, а летела над волнами. Два мотора вышли из строя. Вся надежда на паруса, развернутые «бабочкой». Хорошо бы было тогда найти убежище, переждать непогоду, но ни одной бухточки! Лишь буруны у берегов говорили о том, что там нас ждут каменистые отмели. Окажись мы на одной из них, и яхту в одно мгновение разнесло бы в щепы… Только вперед и вперед – в этом спасение. И «Пингвин» в те долгие грозные часы повиновался только крепкой руке Янцелевича, а мы… мы лишь помогали ему нести бессменную вахту на руле.

Ветер 7–9 баллов. За нами бежали не волны, а водяные горы. Вот-вот настигнут и…

— Проверить спасательные жилеты, запастись спичками! — скомандовал Янцелевич, решив в одну из критических минут выбрасываться на берег.

Свыше двух суток капитан не выпускал из рук руль, часто подбадривая нас, шутил, запевал украинские песни, и мы дружно подтягивали ему, пока не укрылись за скалистым, похожим на крымские Аделары, островком Столб в самом конце дельты. Тогда-то мы и увидели руки Янцелевича и зажмурились: они, были в ужасных кровавых мозолях…»

Я читал эти строки и вспоминал слова Юхана Смуула: «Если» мне скажут: назовите самого железного, упорного, сильного, целеустремленного человека из своих друзей-моряков, — я назову Анатолия Савельевича».

Есть люди, готовые лететь, ехать или плыть за тридевять земель, чтобы восхищаться старинными башнями Варшавы или средиземноморским побережьем. Своя страна, свой край – для них книга, закрытая, кажется, навечно. Они будут удивляться плавному изгибу тихой улочки в Кракове или Праге, но не доедут на автобусе до Старой Руссы и не войдут в дом, где жил Достоевский; они не увидят ни красоты Байкала, ни дагестанских каньонов, ни бескрайней калмыцкой степи, где вдоль дороги, словно стражники, замерли на столбах орлы, и, поднимая облака пыли, несутся сайгаки… Янцелевич говорил мне: «Прежде всего надо знать дом, в котором ты живешь. Все его беды и все его радости. Знать, чем в нем гордиться можно и за что иногда стыдно бывает. Тогда и о доме, где живет сосед, сможешь судить обстоятельно и объективно!»

— Встретили мы одного кузнеца – вы знаете, прекрасный человек… — говорил Анатолий Савельевич, вспоминая какой-то случай. В Хабаровске опытный механик помог отрегулировать мотор. Череповецкие авиаторы подарили лебедку для волоков… «Вы знаете, прекрасный человек», — это, кажется, любимые слова Янцелевича, когда рассказывает он о встречах в пути.

Однажды сидели мы с Анатолием Савельевичем и подсчитывали, сколько дней длилось плавание на яхте, сколько миль пройдено. Насчитали десятки тысяч километров, каждый из которых он увидел своими глазами.

— Я всегда чувствовал, что очень мало знаю о своей стране, — говорил капитан дальнего плавания. — И всегда мечтал в отпуске спокойно попутешествовать по небольшим речкам, увидеть глухие деревни и древние волоки, дальневосточную тайгу и Забайкалье, пройти по притокам Амура. В таких походах и природу ощущаешь совсем по-другому. Чувствуешь себя человеком, которого пустили в храм и ему неловко за каждое свое неосторожное движение.

В 1971 году пройден маршрут: Тикси – Зеленый Мыс – устье реки Колымы – Магадан – бухта Нагаево. Затем Охотское море. В 1973 году «Пингвин» финишировал в Хабаровске. Янцелевич думал в следующий отпуск продолжить плавание. Но «Пингвин» погиб во время пожара. Кажется, идее, над которой столько думал, маршруту, проложенному в свободные от вахты часы в Индийском и Южном океанах, в Атлантике и на Балтике, не суждено осуществиться. Надо отказаться от своей идеи, и так уже все говорят: «Анатолий Савельевич, ты бы хоть отдохнул. Круглый год в море, так еще и в отпуске под парусом ходишь. А человек-то ты уже немолодой». Да, немолодой, но упрямый и увлеченный, какими люди бывают обычно лишь в молодости.

В пятьдесят восемь лет Анатолий Савельевич приобретает надувную польскую лодку «Пеликан» грузоподъемностью полтонны и на ней решает продолжить плавание. И отправляется из Хабаровска через Читу в Улан-Удэ. Это плавание, как пишет в своем дневнике капитан, было чисто речным: «По Амуру, Шилке, Ингоде и после волока из Ингоды в реку Хилок, по течению рек Хилок, Селенга. Весла оказались главным и самым эффективным движителем на реке Хилок – извилистой, с многочисленными мелководными каменистыми перекатами и очень сильным течением.»

В бортовом журнале «Пеликана» против даты 30 августа 1975 года стоит слово «кораблекрушение».

Янцелевича предупреждали – по реке Хилок не пройти. Но они с Володей Сметанкиным прошли.

Янцелевич сидел на носу, Володя – у руля. Они плыли по глубокому участку реки и благодарили судьбу за эту маленькую передышку. Всю дорогу приходилось идти по мелководью, преодолевая пороги, протаскивая лодку на руках. И вот – вышли на глубину.

— Запускай мотор, Володя, — сказал капитан.

Мотор, как назло, почихал-почихал и замолк. А русло круто свернуло, и их подхватил стремительный поток. Он понес их к скале, к свисающим над самой водой деревьям. Они нажали на весла, попытались выгрести… «Большая скорость течения исключает возможность отвернуть влево – над водой деревья с горизонтально распростертыми ветвями, — записал капитан в судовом журнале. — Удар головой о ветвь грозит смертью. А чтобы пригнуться, в лодке нет пространства. Мгновение… и я повисаю на ветке. На кисти правой руки висит трехметровый футшток, в левой – два весла. Лодка же, задев нижней частью за ветвь, резко накренилась – и значительная часть нашего имущества поплыла.

В. Сметанкин сумел задержать лодку у следующих ветвей, ниже по течению реки. Крепит ее у берега. Появилась надежда спасти весла. Однако нет. Лодку понесло. Тогда я начал левой рукой связывать футшток с веслами, чтобы освободить правую руку и плыть к берегу.

Ухватился с великим трудом за куст, выбрался.

Стоим мокрые, дрожим от холода под ветром на безлюдном острове в тайге.»

На острове – без лодки и без вещей, без еды и без спичек.

На другом конце острова, у берега, они увидели свой затонувший «Пеликан». Лодку спас случай. Мачта зацепилась за дерево, «Пеликан» накренило, и он, зачерпнув воды, осел.

В носовой части они нашли тоненький портфель с промокшими документами, тетрадями, дневниками, книгами… Они перетащили все оставшиеся пожитки в укрытую от ветра ложбину, и Володя отправился обследовать их владения. Он вернулся счастливый – нашел где-то в кустах спичечную коробку. Скоро робинзоны сидели у костра, греясь и просушивая одежду.

В Улан-Удэ об этой катастрофе уже вспоминали с улыбкой.

И вот в 1976 году новое плавание на резиновой лодке вместе с Алексеем Кашем. Маршрут: Улан-Удэ – озеро Байкал – Ангара – Енисей – Дудинка. И снова яхтсмены и полярники следили за походом отважного капитана, вчитывались в строки коротких радиограмм: «В широкой части Братского водохранилища из-за непогоды отстаивались 42 часа. Нижнее незарегулированное течение Ангары – бурное и своенравное. В частых скалистых порогах оно достигает скорости 10–16 километров в час. Из-за остановившегося мотора в шивере Кармачулы «Пеликан» посадило на плоский камень на середине бурного потока. Повреждения корпуса оказались незначительными. Бурных ангарских километров нам осталось пройти 320. В связи с на ступившей холодной штормовой погодой, а также недостатками экипировки полагаем вскоре финишировать на Енисее. Янцелевич».

1977 год – Енисейск – Пермь. И наконец 1978 год. Маршрут Пермь – Казань – Горький – Москва – «завершающий этап нашей арктической и сибирской кругосветки».

1 августа – финиш. В те дни «Известия» писали: «За всю историю московского Южного порта не было здесь судна с такой громкой родословной и вместе с тем столь скромного по размерам, как резиновая надувная лодка «Пеликан», пришедшая сюда из Хабаровска».

Плавания яхтенного капитана, мастера спорта, почетного полярника Анатолия Савельевича Янцелевича ставят в один ряд с выдающимися плаваниями яхтсменов-одиночек. А он мечтает уже о кругосветном путешествии в высоких арктических широтах: пройти из Тикси к бухте Провидения, затем вдоль Канадского Арктического архипелага, мимо Гренландии, Исландии в Мурманск, пройти маршрутом, по которому еще никому пройти под парусом не удавалось. Но это плавание ему совершить так и не удалось. В 1982 году Анатолия Савельевича не стало.

…Когда у знаменитого мореплавателя, яхтсмена Френсиса Чичестера, утверждавшего, что жизнь должна быть вызовом, в противном случае из нее испаряется соль, спросили о его чувствах к морю, он ответил: «Занимаясь таким делом, вы живете полнокровно, и уже этим одним все оправдано».

«Таким делом» капитан Янцелевич занимался и у берегов Антарктиды, на борту научно-экспедиционного судна «Михаил Сомов», и на маленькой резиновой лодке, плывущей под парусом по таёжной реке, куда даже небольшие суденышки зайти не могут. Так что в его жизни, считайте, все оправдано было дважды.

Беру на себя

Только поднимаясь по лестнице, я понял, что время встречи выбрано очень неудачно. Ну какой может быть разговор, если сегодня – 13-е число, да и встречу полярный летчик Михаил Алексеевич Титлов назначил на 13 часов. Совпадение, конечно, но лучше обходиться без таких совпадений.

С Титловым я мечтал встретиться давно. О нем с восторгом говорил Аккуратов – один из лучших штурманов полярной авиации, участник великого множества экспедиций. Да каких экспедиций! Аккуратов и папанинцев высаживал, и на Полюс относительной недоступности летал.

Попыхивая своей вечной трубкой, Валентин Иванович рассказывал о летчиках, с которыми он четыре десятка лет работал в Арктике.

— Для меня самый непревзойденный летчик – Черевичный. Совершенно невероятного мастерства человек, невероятного чутья в полете и смелости тоже невероятной. Недаром его Иваном-Казаком называли… Очень интересный летчик – Водопьянов. Но об этих китах полярной авиации даже школьники знают. Я назову вам еще одного, пожалуй, равного им летчика. Это – Титлов. Знакома вам такая фамилия? Герой Советского Союза Михаил Алексеевич Титлов. Непревзойденный мастер слепых полетов, ночных посадок на лед. В 1945 году мы с ним впервые в истории полярной авиации летали полярной ночью с ледовой разведкой через Северный полюс. Умный, мягкий, осторожный и смелый человек.

— Осторожный и смелый? Тут какое-то несоответствие.

— Почему же? — улыбнулся Аккуратов и, выбивая трубку, постучал по змеиной голове на старинной бронзовой пепельнице. — Я знал многих лихих летчиков, идущих порой на риск безрассудный. Арктика излишней лихости, как правило, не прощает. Ей не лихость нужна, а смелость. Я с Титловым много работал, но полетов безрассудных за ним что-то не припомню. А вот полетов геройских у Михаила Алексеевича множество. Только, к сожалению, не все они известны.

Аккуратов ставит Титлова в один ряд с Черевичным и Водопьяновым! И не нашлось другого времени, чтобы встретиться с этим человеком не 13-го числа.

Когда открылась дверь и старинные часы где-то в комнате пробили час дня, я сказал:

— Михаил Алексеевич, лучше бы вы на другое время встречу назначили.

— А почему? — удивился Титлов. Потом улыбнулся: – А-а, чертовой дюжины боитесь?

В этот день я узнал – у Титлова есть все основания цифру 13 просто ненавидеть. Но, кажется, чувство ненависти ни к людям, ни к цифрам ему просто незнакомо. Он мягок, необычайно спокоен. Чуть полноват, невысокого роста. Голос негромкий, домашний, вовсе не командирский. Профессия? На первый взгляд – мастер-краснодеревщик, привыкший работать в тишине, в одиночку. На кухне – аккуратно сделанные полочки, шкафчики. Все – своими руками.

— В семнадцать лет я в артель одну устроился – направщиком бритв. Поработал месяцев шесть. Пошел в ФЗУ. И днем и ночью в училище: жить-то мне негде было, я там после занятий и спал. Три месяца проучился, и инструкторы взяли меня в помощники. Занимался строгальным делом, фрезерным, токарным. В 1932-м поступил в техникум холодной обработки металла. Потом из нас стали готовить строителей метро. А мне почему-то под землю лезть не захотелось. В 1933 году по комсомольскому набору я пошел в авиацию. Окончил летную школу, получил звание пилота. Спросили у меня, где хочу работать. Я говорю: «Где есть работа, туда и посылайте». Поехал я на Дальний Восток. Там до войны и летал… А на число тринадцать мне с самого начала везло. Я ведь в летную школу 13 сентября поступил.

— Ваша склонность к ремеслам пригодилась в полетах?

— Ну а как же? Обязательно. Там, где мы садились, никакого технического обслуживания не было. Порой вообще ни живой души не было. Один экипаж – надеяться не на кого.

— В апреле месяце, во время одной из первых высокоширотных экспедиций, я налетал больше трехсот часов. За это время по инструкции нужно три раза сделать регламентные работы, то есть посмотреть весь самолет и что надо – отремонтировать. Обычно где-нибудь в аэропорту это дня два-три занимает. А нам надо было с учеными работать, садиться на лед в разных точках океана. Мы весь ремонт всегда сами делали между полетами. Клепальными работами приходилось заниматься, и дополнительные баки для горючего ставить, и детали вытачивать, и паять… Все сами. Правда, это нарушение всех инструкций. Но мы в полярной авиации привыкли многое брать на себя.

Любимое его выражение «ну, добре, ну, добре». На кухне все разложено, как в мастерской, все четко на своих местах. Хозяйничает он с любовью, вкусно готовит, гостя угощает с радостью. Кажется, вся его жизнь прошла в четырех стенах.

А жизнь его прошла в Арктике. За Арктику, за войну – три ордена Ленина, орден Отечественной войны II степени и орден Трудового Красного Знамени. За первые высокоширотные экспедиции – еще один орден Ленина, Золотая Звезда Героя…

Он начинал работать в Арктике, когда эпоха великих полетов прошла. Спасение челюскинцев, высадка папанинцев, перелет через полюс в Америку – все это было позади. Водопьянов вспоминал, что в тридцатые годы «Север слыл каким-то пугалом даже среди видавших виды летчиков. О полетах на Севере рассказывали такие ужасы, что волосы становились дыбом». Но с тех пор прошло еще десять лет. После первого шага, сделанного теми, кто принес крылья в Арктику, нужен был следующий.

Его сделали летчики того поколения полярной авиации, к которому принадлежит и Титлов. Они помогли этим крыльям окрепнуть. Иван Иванович Черевичный, Илья Спиридонович Котов, Василий Никифорович Задков, Борис Семенович Осипов. Об этом поколении Борис Григорьевич Чухновский – один из первых полярных летчиков, участник спасения экспедиции Нобиле – говорил: «Они шагнули куда дальше нашего». В этом поколении Титлов был одним из самых молодых.

Да, аплодисменты отгремели до них. Но осталась работа. Тяжелая, изнурительная ежедневная работа, и еще толком не знали, как за нее браться. Надо высаживать дрейфующие станции, надо летать не от случая к случаю, а изо дня в день: завозить на СП десятки тонн грузов, дежурить на берегу и быть готовым в любой момент – вдруг льдина расколется! — прийти на выручку. Надо было летать там, где еще никто не летал, делать аэродромы там, где еще никто не садился, летать полярной ночью, чего делать еще никто не рисковал.

В 1945 году Титлов летит на полюс. Летит не за рекордом – впервые надо сделать в околополюсном районе разведку льдов. Летит в то время, когда многие вообще не рисковали летать в Арктике, — в сумерках надвигающейся полярной ночи. Больше шестнадцати часов длился этот полет. «Из них около тысячи километров мы должны были пролететь в тех районах Ледовитого океана, где еще никто никогда не бывал – между 95-м и 138-м градусами восточной долготы. Даже магнитное склонение было неизвестно – сплошное белое пятно».

Один из участников этого полета, в будущем – Герой Советского Союза, начальник Первой советской антарктической экспедиции Михаил Михайлович Сомов вспоминал:

«…Перед нами до самого полюса простиралось неизведанное пространство, пересеченное в прошедшие годы двумя узкими полосками исторических дрейфов «Фрама» и «Седова»… Что же представляет собой все остальное пространство, лежащее впереди нас до самого полюса, никто никогда до нас еще не видел. Несколько пар глаз напряженно вглядывались в бескрайнюю белоснежную пустыню, освещенную слабым рассеянным светом полярных сумерек, лишающих ее каких бы то ни было теней и превращающих в монотонную снежную поверхность. Кругом все бело – и лед, и клочья тумана, и облака над ними. Временами все это сливается и кажется, что мы в слабом рассеянном белом свете какого-то не имеющего границ пространства, где теряются всякие представления о расстоянии и времени, где даже слова «верх» и «низ» превращаются в условное понятие, лишенное реального смысла».

Сколько новаторских полетов сделал Титлов! Сверхдальний ночной перелет через полюс – только один из них.

Сейчас на Диксоне прекрасный аэродром. С него летают дальше на Север – и на Северную Землю, и на дрейфующие в Ледовитом океане СП. А когда-то на Диксоне садились только гидросамолеты летом и самолеты на лыжах зимой. Когда снега еще не было, а бухта уже покрывалась льдом, полетов вообще не было. Первым посадил сухопутный самолет на Диксоне Титлов. «Однажды я пошел посмотреть остров. Кочки небольшие. Опыт посадок в тундре у меня был. Я говорю: «Обозначайте 700 метров, я буду у вас тут садиться». На меня посмотрели как на идиота. Но 700 метров флажками разметили. Через несколько дней я шел с мыса Челюскин на сухопутном самолете и сел на Диксоне. Потом много раз туда летал. В 1946 году на этот мой «аэродром» сел полярный летчик Матвей Ильич Козлов. Его, конечно, спросили мнение об «аэродроме». Он рассмеялся и сказал: «Аэродром пригоден для вынужденной посадки даже без шасси»».

…Наверное, если бы этого не сделал он, Титлов, нашелся бы кто-то другой. Но почему-то такие полеты выпадали именно на его долю. Выпадали или он сам их искал?

В любом полете он был всегда спокоен, всегда сдержан. Сидя за штурвалом, никогда не позволял себе расслабиться. Чаще всего он летал без второго пилота. Именно о такой работе кто-то из полярных летчиков сказал: «У нас всегда курок должен быть взведен. Хотя дай бог, чтобы не приходилось никогда стрелять». У Титлова курок всегда был взведен. При внешнем спокойствии, даже отрешенности. Тринадцать раз вернулся человек с того света. Надо еще уметь вернуться.

В войну Титлов летал из Аляски в Сибирь, по трассе, которую называли трассой мужества. По ней самые опытные наши летчики перегоняли самолеты из Америки и с Дальнего Востока к фронту.

Фронт задыхался без техники, без оружия. Морские пути гитлеровцы блокировали. Печальной была участь многих караванов. PQ-17 – лишь один из них. Только тогда было потоплено из 35 судов 23. На дно ушло 210 самолетов, 430 танков, 3350 машин и десятки тысяч тонн других грузов. Караван погиб накануне Сталинградской битвы, когда на фронте так ждали эти грузы. Для доставки самолетов нужен был другой путь. Его проложили летчики над Арктикой, над Чукоткой и Якутией. Это была громадная межконтинентальная трасса, равная расстоянию от Ленинграда до Антарктиды: от заводов США до Фэрбенкса через Аляску, дальше – 6500 километров до Красноярска и еще больше четырех тысяч километров – до фронта.

«Более пяти тысяч километров пролегало над тундрами, горными хребтами и непролазными дебрями тайги, — вспоминал известный полярный летчик Илья Павлович Мазурук, который командовал всей перегоночной авиадивизией. — Единственными транспортными путями в короткое лето были реки Анадырь, Колыма, Яна, Лена, Енисей. Привычных ориентиров для летчиков – дорог, населенных пунктов и тому подобного – не было. Магнитные компасы там работали ненадежно… Но лучшего воздушного пути не существовало».

Через этот воздушный мост перегоняли наши летчики американские истребители «Киттихаук» и «Аэрокобра», бомбардировщики Б-25 и «Бостон», транспортные самолеты Си-47, перегоняли самолеты с Дальнего Востока.

На многих американских самолетах летела резина – не выдерживала сибирских морозов. Трескались шланги, лопались шины на колесах. Да и наши самолеты иногда терпели аварии. Самолеты новые, экипажи – всего три человека, без штурмана и радиста тогда летали. Полеты были изнуряющими. «Без инициативы, находчивости нашего персонала, — пишет Мазурук, — без риска остановилась бы перегонка самолетов на долгий срок».

За три года – с сентября 1942-го – по этой трассе наши летчики перегнали несколько тысяч самолетов.

На этой трассе у летчиков было тринадцать аварий. Самой тяжелой была тринадцатая. Она случилась с Титловым. В живых остался только командир.

В тот день его бомбардировщик потерял управление. Через несколько минут самолет начал разваливаться в воздухе. Стрелка высотомера показывала 2000 метров… От удара винта погиб бортинженер – он сидел в носу. Бортмеханик перед катастрофой был без парашюта – в самолете жарко и он скинул ремни.

Натянуть их он так и не успел. Его выбросило, когда стал отваливаться хвост.

Титлов попытался выпрыгнуть. Заклинило в кресле. Вылетел он из останков бомбардировщика вместе с креслом. За кольцо парашюта успел дернуть почти у земли. «Перед этим такие аварии бывали, но никого в живых не оставалось. Некому было рассказать, что происходит. Поэтому меня расспрашивали дотошно. Я рассказал все, как было. Не знаю, помогло ли, но больше об авариях с этими бомбардировщиками я не слышал».

Всю войну он работал в Арктике. Лишь однажды, осенью 1944 года, когда надо было перегнать из Америки четыре «Каталины», он летал в теплых краях – через экватор, тропики. Совершал посадки в устье Амазонки, на берегу Атлантики. Летел через Сахару на Нил, через Средиземное и Черное моря на Волгу. Но хотя это и трудные трассы – все же экзотика. А в основном была ежедневная будничная полярная работа.

Поздней осенью 1943 года Титлов получил задание обеспечить ледовой разведкой ледокол «И. Сталин». Ледокол уже завершил проводку судов на восточном участке Северного морского пути и оставаться в Арктике было для него небезопасно. Немецкие подводные лодки все время охотились за ледоколами и в Баренцевом море, и в Карском. Вывести из строя ледокол значило остановить весь караван. «И. Сталин» надо было срочно провести с востока на запад, провести сквозь тяжелые льды Карского моря.

Операция была строго засекречена. Самолету ледовой разведки не разрешалось даже напрямую поддерживать связь с ледоколом и передавать зашифрованные донесения, чтобы противник не обнаружил ледокол. Донесения с самолета передавались на полярные станции, а радисты «И. Сталина» их перехватывали. Ледокол сопровождали эскадренные миноносцы и тральщики. Все же фашистское командование узнало о движении каравана и отправило в Карское море новые подводные лодки-охотники. Корабли эскорта не раз вступали в бой с противником, потопили и повредили несколько лодок.

Там, где охотились вражеские лодки, вел ледовую разведку самолет Титлова. «Летали на высоте 20–30 метров. Плохая видимость. Работали до тех пор, пока что-то можно было разглядеть – часов по десять. В сумерках возвращались на берег. Однажды немножко заблудились и только к середине ночи вернулись на мыс Челюскин. Начальник полярной станции спрашивает по рации: «Что будем делать? У нас ночью никто не садился». Я говорю: «Обозначь полосу. Зажги два входных огня и два выходных». Пришли, сели. Узнали, что как раз в это время подводные лодки врага потопили у Челюскина несколько наших транспортных судов».

Закончилась война. Но и в мирные дни, так же как в годы войны, летчики полярной авиации шли на риск.

Однажды в вахтенном журнале СП-2 Титлов записал: «В любую точку на льду мы придем к вам, если нужна будет наша помощь. Уверенно и спокойно продолжайте выполнять возложенные на вас задачи. Мы восхищены вашей работой и мужеством, которые вы проявляете ежедневно».

Весной 1950 года Титлов участвовал в высадке на лед второй в истории освоения Арктики дрейфующей станции, еще до этого – зимой 1945 года – вместе с будущим начальником СП-2 Михаилом Михайловичем Сомовым летал с ледовой разведкой на Северный полюс.

Поздней осенью 1950 года Сомов сообщил: «Нужна ваша помощь. На станции кончается продовольствие».

Еще никогда полярной ночью никто не садился на лед у Северного полюса. Но раз нужна помощь – надо вылетать.

— На эту работу выделили меня и Бориса Семеновича Осипова. Осипов летел на Си-47, я – на Ли-2. Командовал Михаил Васильевич Водопьянов – он был на машине Осипова. Исходная база у нас – мыс Шмидта. До Сомова – его станция северо-восточнее острова Врангеля – полторы тысячи километров. На льдине – ни горючего, ни аэродрома. Кое-как полярники сделали аэродром, выровняли восемьсот метров.

25 октября мы вылетели. Взяли килограммов по восемьсот загрузки и горючего часов на двадцать. Идти туда нужно часов семь. Полная полярная ночь. Мороз – сорок четыре градуса. И когда до станции оставалось лететь всего сорок минут, со льдины передают: аэродром разорвало пополам, вместо восьмисот метров осталось четыреста. А мы шли на колесах. По микрофону меня вызывает Водопьянов: «Что будем делать?» Я перечислил наши возможности: применить тормоза, щитки выпустить, с меньшей скоростью будем заходить на посадку, опыт есть. Садиться все равно надо. Ну мы и сели. Разгрузились быстренько, ко мне двух пассажиров посадили и кое-какой груз – материалы наблюдений. Взлетел я с этих четырехсот метров, развернулся, жду Осипова. Мы с ним на пару должны идти – мало ли что может случиться. Морозная дымка, ничего не видно. Я вызываю его самолет. Вызываю, а ответа все нет. А потом меня вдруг вызывает СП-2: «Срочно возвращайтесь, у нас имеются раненые». Я разворачиваюсь и через сорок минут снова сажусь на осколок льдины.

Оказалось, самолет Осипова при взлете разбился о торосы. У механика раздроблена рука, у Осипова голова вся в крови, Водопьянов тяжело ранен. Перебинтовали их, и я говорю: «Давайте побыстрее на борт». Задерживаться было нельзя – в любой момент и остаток аэродрома могло сломать. В это время со Шмидта сообщают: пурга, нас принять не могут. А горючего на станции нет. Да и мы, пока кружили над льдиной, кое-что съели. Взял я троих раненых и взлетел. Пока до Шмидта дошел, вроде погода немножко получше стала. Сел. А врач местный говорит: «У нас нет хирурга, чтобы делать такие операции, везите их в Сеймчан». Я перелетел в Кресты Колымские, оттуда – в Сеймчан. Пока раненых довез, у меня в общей сложности в воздухе двое суток без передышки получилось. Оставил я раненых в больнице в Сеймчане. Сам назад – надо Сомову грузы возить. А мне из Москвы радиограмма: «Полеты прекратить, к вам вылетают для помощи два самолета». Самолеты когда еще прилетят! Правда, был на Шмидте большой четырехмоторный самолет – на нем Василий Никифорович Задков летал. Но такую махину там не посадишь. Попробовал Задков сбрасывать грузы с воздуха. Мясо билось так, что все вокруг красным становилось. Сомов потом рассказывал, что пельмени будто шрапнель в снег уходили. Ну я на свой страх и риск сделал восемь рейсов в лагерь Сомова. Потом аэродром спаяло, и туда Задков с посадкой сходил… Я вам говорил, мы в полярной авиации привыкли многое брать на себя.

Рассказывая однажды о полете на СП-2, о том, как Титлов его спас и как мастерски Михаил Алексеевич садился ночью на колесах в сомовский лагерь, Водопьянов смеялся:

— Да что там на колесах! Титлов у нас такой ас, что может любой самолет посадить на льдину вообще не выпуская шасси.

Все знали: Водопьянов – рассказчик увлекающийся. Решили, что он «увлекся» в очередной раз.

В тот день, когда трофейный гигант – четырехмоторный «Кондор» – падал на лед Карского моря, тоже было 13-е число: 13 декабря 1946 года.

Экипаж Титлова возвращался с ледовой разведки. Три месяца они пилили галсами моря Арктики от Земли Франца-Иосифа до Чукотки, помогая судам пробиваться сквозь тяжелые льды. Сотни часов в воздухе. Каждый день почти по двадцать часов в воздухе.

Все это, кажется, позади. Последний перелет, из Хатанги в Москву. На борту геологи, полярники, геодезисты, вместе с экипажем – 21 человек. Все спешат домой к Новому году.

Они шли над Ямалом в глубоких сумерках. Вдруг один из моторов заглох. Еще через двадцать минут механик доложил командиру:

— Второй мотор начал чихать.

— Слышу.

Мотор почихал-почихал и заглох.

«Кондор» шел на высоте 50 метров. Внизу были лишь льды Байдарацкой губы. Сумерки, не различишь, — где небо, а где лед. Да еще метель. Все белым-бело кругом. О посадке на лед в таких условиях и думать нечего.

Титлов услышал позади себя голос бортмеханика:

— Михаил Алексеич, и третий сдает.

Ждать, пока и третий мотор заглохнет, нельзя. Тогда самолет потеряет управление.

— Передавай, — сказал Титлов радисту. — «Садимся на лед Байдарацкой губы между Усть-Карой и Маррасале». Всем скажи: держаться покрепче.

Командир всматривался в сумерки, пытаясь разглядеть торосы. Да разве что-нибудь разглядишь? Он посадил самолет на брюхо – не выпуская шасси.

Самолет полз по льду, а Титлов думал только об одном: лишь бы не наскочить на торосы, иначе кабина в лепешку и – взрыв. Самолет замер всего в нескольких метрах от выплывшей вдруг из тумана гряды льда.

— Вокруг «Кондора» – торосы и ропаки, — вспоминал Аккуратов, летавший потом на поиски. — Никто не мог понять, как Титлову удалось среди этих надолбов посадить самолет. А в трехстах метрах пенилось открытое море. Небольшие куски льда, отрываемые волнами, уходили в темноту ночи.

…Самолет замер, и командир посмотрел на часы: 13 часов 13 минут. Можно считать – первая посадка на дрейфующий лед в полярную ночь прошла успешно. Хотя и без шасси.

Все сидели словно завороженные – боясь пошевелиться. Поднялись со своих мест, лишь когда поняли, что лед крепкий.

Связь сразу восстанавливать не рискнули. Где-то мог пролиться бензин – тогда от малейшей искры самолет вспыхнет.

Вышли на связь только часа через три. Сразу же услышали: все ближайшие поселки непрерывно зовут их «Кондор». Радист передал первую радиограмму из «лагеря Титлова»:

«13 декабря в 13 часов 13 минут произвели посадку. Координаты 69 градусов 20 минут северной широты, 67 градусов 30 минут восточной долготы. Все в порядке».

Так в Карском море родился «лагерь Титлова». Кто-то назвал его так сначала в шутку, вспомнив о челюскинцах, о лагере Шмидта, а потом название прижилось.

— Ну, надо обустраиваться, — сказал командир. — Неизвестно, когда придет помощь. Чего медлить.

Шестнадцать дней просуществовал на льду «лагерь Титлова». Последним самолетом вывезли экипаж «Кондора». Так что к Новому году все успели домой. В Новый год Титлов поднял тост и за чертову дюжину. «Все-таки число тринадцать не такое уж злосчастное».

Один полет Матвея Ильича

Он спросил у экипажа:

— Что будем делать?

— Ты, Матвей Ильич, командир, тебе и решать, — ответил экипаж.

Еще час назад он такого вопроса не задал бы. Еще час назад его экипаж знал: они будут кружить над кунгасом, пока не подойдет тральщик.

Они и так уже кружили восемь часов. Восемь ужасных часов. Внизу, в бушующем море, волны швыряли маленькое суденышко, погибали люди. Вначале летчики пытались сосчитать, сколько же осталось в живых, и не могли: люди сидели среди трупов и почти не шевелились.

Уйти от этого ужасного зрелища, набрать высоту или делать большие круги было нельзя. Туман прижимал их к штормовому морю: чуть в сторону – потеряют из вида кунгас. Найдут ли его на следующем заходе?

И все равно еще час назад он экипажу такой вопрос не задал бы. Каждый понимал: посадить «Каталину» на такие волны – и людей не спасти, и самим погибнуть.

Еще час назад он, командир гидросамолета Матвей Ильич Козлов, считал, что главное они сделали – нашли людей с погибшего парохода. Нашли уже тогда, когда никто не надеялся, — через десять дней, в шторм, в туман. Теперь оставалось только ждать тральщика и точно навести его на кунгас. Каждые полчаса их радист давал пеленг. Их самолет – маяк, без него судно не отыщет людей.

Уже восемь часов они ждут. Восемь часов висят над Карским морем. Где-то на дне этого моря лежит потопленный немецкой подводной лодкой пароход «Марина Раскова».

Карское море еще не знало такой трагедии. Гибли конвои, уходили на дно суда с грузами, отбивался от «Адмирала Шеера» Диксон. Но шел уже 1944-й год, и до сих пор ни один наш конвой не постигла такая тяжелая участь, как БД-5, караван № 5 Белое море – Диксон. На «Расковой» было 354 пассажира. Среди них – 116 женщин, 24 ребенка. Люди семьями ехали на полярные станции. Да еще эскорт – три тральщика. Уцелел лишь один – 116-й.

«Наверное, их та же лодка угробила, которая пыталась сбить и нашу «Каталину», — подумал Козлов.

На лодку они наткнулись в день гибели «Марины Расковой», 12 августа. Днем они летали в Карское море на ледовую разведку. Шли в восьмидесяти милях севернее Амдермы. И вдруг Козлов услышал какой-то треск. Он подумал: барахлят моторы.

— Матвей Ильич, нас обстреливают, — доложил бортмеханик.

Командир резко бросил самолет вниз, почти прижав его к волнам, на огромной скорости пронесся над морем и снова загнал «Каталину» в густые облака. Но в тот момент, когда, почти задевая днищем волны, они неслись над водой, успели разглядеть рубку подводной лодки. Шторм болтал лодку, и фашисты промахнулись – повредили только один мотор. В тот же день летчики узнали: поздно вечером конвой БД-5 атакован подводной лодкой.

Это было двенадцатого августа, а сегодня уже двадцать третье. Десять суток прошло. Страшных суток. Самым тяжелым для него, Матвея Козлова, была его беспомощность. Там, в море, где уже погибло столько, быть может, кто-то еще жив и гибнет вот сейчас, когда туман не дает поднять «Каталину».

13 августа Матвей Ильич попытался вылететь на поиски. Его «Каталина» и еще несколько самолетов пошли к острову Белый – «Раскова» погибла в 60 милях от него. Но туман – ничего не разглядишь. Машина покрывалась льдом. Пришлось вернуться на Диксон.

Его «Каталина» шла на взлет и кружила над морем даже в такую погоду, когда другие не рисковали подняться. Дважды он летал 14 августа – безуспешно. То ли плохая видимость, то ли уже никаких следов трагедии не осталось. Тральщик искал – никого не обнаружил.

Но как только чуть распогодилось – вечером 17 августа, — он все равно решил вылетать. Десять часов пилил море галсами. Утром, когда уже собирался возвращаться на берег, наткнулся на вельбот. Издали показалось – пустой. Прошли над ним – люди! Живые!

Сели, подтащили вельбот. То, что летчики в нем увидели, было ужасно. Двадцать пять человек, изможденных за неделю скитаний без пищи и воды, с опухшими, раздутыми ногами, руки окровавлены. «Пить! Пить!» – кричали они. Был морс, всем дали по кружке.

Не просил пить только средних лет мужчина в военной форме. Механики еле втащили его в самолет. Он как сел, так и не шелохнулся. Механики разжали ему зубы, влили морс. У него хватило сил только облизать губы. Летчики попробовали снять с него сапоги, но ноги так опухли, что пришлось разрезать голенища. Пальцы растирать было уже бесполезно: черные, как угли. Придется, видно, ампутировать.

Рядом с военным сидела девушка.

— У него дочь и жена погибли, когда «Раскова» тонула. Он их посадил на моторный катер и отправил на тральщик. В катер всех с маленькими детьми посадили. Ну а мы – на веслах, на шлюпке. Они до тральщика быстро добрались. Только их на палубу подняли – взрыв. И 114-й на глазах на две половины. Вот он с тех пор ни слова и не сказал.

… В тот же день, 17-го, вылетели следом за Козловым еще два самолета – никого не нашли.

Сегодня, когда они вылетали на поиски, им многие говорили – бесполезно. За десять дней – кто выживет? Пассажиры прыгали с парохода в вельботы и катера в чем были, в спасательных лодках не оказалось даже пресной воды. Но на седьмом часу полета они увидели, как волны подбрасывают маленькое суденышко. Оттуда кто-то даже махал рукой. Кто-то, у кого остались силы поднять руку. Но это было девять часов назад. Сейчас уже никто не поднимает головы.

«Каталина» кружила над кунгасом.

Чем он может им помочь? Сбросить ватники, еду? Все, что было, уже сбросили. Половина утонула, не попав на раскачивающийся кунгас. Да и та одежда, которую поймали, тут же намокла, заледенела.

— Ну подождите, подержитесь, — уговаривал он их, словно там, внизу, в кунгасе, были слышны его слова. — Вы же столько держались.

Но он понимал, что людей на кунгасе уже охватило чувство какой-то тупой обреченности.

И он ждал судно, проклиная свое бессилие. Когда-то ему казалось, что самолет всесилен. Было это давно – еще в 1925 году. Тогда он тоже летал на летающей лодке, вернее – на лодочке. Рядом с громадной двухмоторной тяжелой «Каталиной» машина Григоровича – мотор всего в сто сил! — показалась бы лилипутом. На ней не было даже показателя скорости. Скорость определяли по звуку – вслушивались, как гудит ветер в тросах. «Стяжки поют – скорость есть, — учил инструктор. — Стяжки затихли – нет скорости».

Уже перед самым выпуском двадцатидвухлетний курсант школы морских летчиков Матвей Козлов поднялся над севастопольской бухтой один, без инструктора.

Он выровнял гидроплан, огляделся.

На берегу пыхтел паровоз – тащил пассажирский поезд. Вот бы пройти над вагонами, услышать, как запоют от скорости стяжки. С какой завистью оттуда, с земли, будут смотреть на него пассажиры! И курсант повернул самолет к берегу. Он поровнялся с паровозом, услышал, как загудел в стяжках ветер. И вдруг с ужасом увидел: поезд его обгоняет.

Высунулись из окон пассажиры. Машут ему руками, улыбаются, что-то кричат. Да разве что-нибудь услышишь сквозь гул мотора и свист ветра. Но ему казалось – он слышит смех: «Вот так летчик! Паровоз перегнать не может…»

Ну ладно, самолет Григоровича был бессилен. Но сейчас он на громадной «Каталине» – и тоже не может ничего сделать, бессильна она перед этими волнами.

Не попади он в севастопольскую школу, вряд ли пришел бы и в полярную авиацию.

Одним из преподавателей в школе был Анатолий Дмитриевич Алексеев – будущий известный полярный летчик, в 1937 году они вместе высаживали на полюс папанинцев. Через несколько лет после полета с Борисом Григорьевичем Чухновским на поиски экспедиции Нобиле, когда Алексеев был уже знаменитым штурманом, они встретились с Матвеем Козловым. Алексеев спросил:

— Хочешь полетать на Севере? При Северном морском пути Чухновский и Шевелев создали воздушную службу. Уже есть две летающие лодки – «Дорнье-Валь». Ты же на гидросамолете еще на Черном море отлично летал. Так что, если хочешь, могу тебя рекомендовать.

Так с помощью своего бывшего преподавателя Матвей Ильич Козлов стал полярным летчиком.

Две стихии – море и небо – еще с тех пор, с Севастополя, сошлись в его жизни. Всю жизнь он пролетал над морем, над Ледовитым океаном – в море садился, с моря взлетал.

И сейчас под ним было море – Карское море. И перед этим хаосом тяжелых волн он чувствовал свою беспомощность.

— Командир, пошел шестнадцатый час полета, — доложил штурман.

— Ясно… Провалился, что ли, этот спасатель! Как у нас с бензином?

Уже голова от этих кругов кружится. Летать сутками он привык. Но летать, а не кружить на месте. Монотонность укачивает, отупляет.

Но он посмотрел вниз, на кунгас, и заставил себя собраться, растер колени, в которые будто бил ток, помассировал виски.

Может, сейчас там, внизу, те же люди, которых нашли четыре дня назад? Нашли, но спасти не смогли. Нашел Станислав Сокол, командир другой «Каталины».

Волна позволила тогда сесть. Спустили клипер-бот. Но сняли только двоих – какого-то повара и матроса с «Расковой». Они неожиданно прыгнули с кунгаса на клипер-бот и перевернули резиновую лодку. Их вытащили из воды. Подойти к кунгасу ближе было нельзя – можно столкнуться.

Вечером после этого полета Сокол ему говорил:

— Понимаешь, я им кричу: «Прыгайте в воду, прыгайте! Мы вас поймаем!» Но они как глухие – они были заняты дележкой пресной воды. Да и сил прыгать, видно, не было. У них не хватило сил даже выбросить за борт трупы. Тут еще пошли волны. Кунгас подбрасывало выше нашей «Каталины». Я ничего уже сделать не мог. Мы перебросили в кунгас ящики с продуктами и улетели.

Это было четыре дня назад. Четыре дня искали людей в море – не нашли.

Может, сейчас внизу тот же кунгас. Кто-то еще с тех пор наверняка умер. И наверняка у всех сил стало куда меньше.

— Матвей Ильич, — сказал радист, — сейчас был на связи Диксон.

— Ну что? — ожил Козлов. — Когда хоть они придут?

— Говорят, судно вернулось. В такой шторм они идти не могут.

— Ясно…

Козлов поднял свою «Каталину» метров на сто, словно хотел осмотреться. Кругом было такое же штормовое море. И тогда командир спросил у своего экипажа:

— Что будем делать?

— Ты, Матвей Ильич, командир – тебе и решать, — ответил экипаж.

Он знал: посадка – это самоубийство. Лодка разлетится на куски. Но бросить людей – убийство. И его экипаж прекрасно знал, что он скажет: «Будем готовиться к посадке».

— Ясно, — ответил экипаж.

Одно его нечеткое движение – и они погибли. Это он понимал. Если «Каталину» посадить на подошву волны, то самолет тут же разобьет о следующую волну, как о бетонную стену. Сажать надо только на гребень. Но все вокруг ходуном ходит. Попробуй на гребень попади. Волны метра по четыре.

Он все же повел «Каталину» вниз.

Удар. Будто кто-то стукнул кувалдой по днищу. «Каталину» подбросило. Снова удар, только уже потише. Скорость угасла. И снова удар, почти слабенький.

Когда «Каталина» закачалась на волне, он подумал: то ли все очень точно рассчитал, то ли просто повезло.

Сесть-то сели, но волны заливают самолет. А самое страшное – кунгас куда-то исчез. Вокруг – лишь волны. Они то взмывают выше самолета, то валятся вниз. Где же кунгас? Неужели перевернулся?.. Наконец они увидели суденышко. Его скрывали волны: поднимали самолет, но в тот же момент бросали вниз кунгас.

Кунгас тяжелый. На такой волне к нему не подойти. Столкнутся.

Механик Николай Камирный – его бог силой не обидел – метров на двадцать швырнул бросательный конец. Кинул точно. На кунгасе поймали, закрепили. И трос тут же натянулся как струна.

Механик вместе со штурманом Леоновым спустили надувную лодку и двинулись к кунгасу, перебирая руками фал.

На дне суденышка около тридцати трупов. По колено вода. На трупах сидели и лежали люди. Двигаться могли лишь несколько человек. Остальных приходилось переносить в лодку на руках.

За семь рейсов переправили всех живых. Их оказалось четырнадцать.

Отвязали трос. Кунгас исчез в тумане.

Что делать? Поднять нагруженный самолет с таких волн – думать нечего. До ближайшего берега – острова Белого – шестьдесят миль. Надо рулить по воде к берегу, рулить по этим надолбам. Другого выхода не было. Сколько времени на это уйдет, никто не знал.

И они поплыли.

Стойки поплавков уходили под воду. Эти поплавки на концах крыльев у «Каталину» – для поддержания равновесия на воде. Стойки высотой больше двух метров. Но они ныряли под воду и волны перекатывались через плоскости. В кабине все намокло. От сырости обуглились электроды. Моторы начали чихать. Но выключить их было нельзя – волны развернут самолет лагом к волне и затопят.

На четвертый час этого плавания Матвей Ильич почувствовал боль в затылке. «Опять мой самолет заныл, — с досадой подумал он, — не нашел другого времени».

Осколки от старенькой «Каталины» сидят у него в затылке. Иногда ему кажется, что они там шевелятся – тогда начинается резкая головная боль. Осколки сидят уже два года – врачи не рискнули их вынимать – с 1942-го, когда он летал на поиски американских и английских моряков с разгромленного семнадцатого конвоя. Из тридцати четырех судов в караване осталось лишь одиннадцать. Человек десять он отыскал на острове Вайгач, вывез на Большую землю. Через несколько дней снова полетел к Новой Земле.

Летали над морем до темноты, переночевать решили возле полярной станции, чтобы завтра с утра продолжить поиск.

Лодку поставили на якорь. Экипаж Матвей Ильич отпустил на берег, а сам остался в самолете. «Каталина» не сухопутная машина, с которой после посадки все хлопоты кончаются, ее без присмотра на воде не оставишь – а вдруг шторм? В хвосте было у них несколько спальных мест. В этом доме колхозника, как шутил Козлов, и отдыхали.

— Мне в доме колхозника даже лучше спится, чем на берегу, — говорил Матвей Ильич. — Укачивает потихонечку. Благодать.

Но в один миг благодать кончилась.

Треск, вспышка пламени. Его ранило осколками разорвавшегося самолета. Он опомнился в ледяной воде. И только когда пулемет стал бить в упор, понял: всплыла немецкая подводная лодка.

Наверное, если бы не Севастополь, где просто нельзя не уметь плавать, если бы не служба в Балтийском флоте на кораблях «Марат» и «Аврора», он так и остался бы в этой ледяной воде. Но он выплыл – нырял под пулями в воду, снова плыл. Только на берегу оглянулся назад. Там, где стояла «Каталина», плавали лишь обломки. Подводная лодка ушла, немцы были уверены: никого в живых не осталось.

Козлов добрался до полярной станции.

— Американцам здорово повезло, — говорил он потом. — Вовремя мы их отсюда выгнали.

Это была целая история. Он летел на своей «Каталине» вместе с командиром авиаотряда Ильей Павловичем Мазуруком. Они старые знакомые – вместе высаживали папанинцев, зимовали на Земле Франца-Иосифа, подстраховывая путешествие первой в мире дрейфующей станции. Война снова их свела.

Над Новой Землей Козлов сказал Мазуруку:

— Илья Павлович, посмотри вниз. Там какой-то корабль. Наверное, с семнадцатого конвоя.

Они пошли на снижение.

На берегу губы Литке увидели палатки, разбросанные ящики, прочли на борту американского транспорта название – «Винстон-Сален».

— Наверное, лодка их подбила, — решил Козлов, сажая самолет возле громадного корпуса американского сухогруза.

Вместе с Мазуруком они ходили по палубе, не понимая, в чем дело. В корпусе – ни одной пробоины. У орудий почему-то нет замков. Весь груз цел – оружие, металл – то, что так необходимо сейчас фронту.

Да, «Винстон-Сален» шел в семнадцатом конвое. Но, увидев, как гибнут под ударами фашистов другие суда, капитан решил не рисковать. Он посадил судно на мель в новоземельской бухте. Приказал замки орудий вынуть, а команде располагаться на берегу.

— Что вы еще хотите? — возмущался капитан. — Мне было приказано привести судно в советский порт – я привел.

— Вы привели не в порт, а на пустынный архипелаг, — возмутился Мазурук. — В первую попавшуюся бухту. А вас ждут в Архангельске. Фронт задыхается сейчас без этих грузов.

— А с вами я вообще не имею желания разговаривать, — отчеканил вдруг капитан. — Я буду разговаривать только с представителем советского правительства.

Тогда Мазуруку пришлось расстегнуть куртку, показать свой значок депутата Верховного Совета СССР и объяснить, что он и есть представитель правительства.

— Я требую, чтобы нас отсюда вывезли на самолетах, — заявил капитан. — «Винстон-Сален» не сдвинется с места. К чертовой матери такие плавания.

… Бог знает сколько еще просидели бы американцы на Новой Земле, сколько еще ждали бы этих грузов в порту, не найди экипаж «Каталины» «Винстон-Салена». Летчики доложили обстановку. К Новой Земле отправились наши моряки. Они и привели американский транспорт в Архангельск.

Может, и сейчас где-то в Карском море охотится немецкая подводная лодка. Только бы она на них не напоролась.

Слишком медленно они тащатся к берегу. Уже седьмой час их лодка разбивает волны. Механики говорят: люди с кунгаса слизывают с отпотевшего металла капли воды. Все никак не могут утолить жажду. В салоне какая-то женщина как прислонилась семь часов назад к борту, так почти и не шевелится. Пробовали ее растормошить – она словно в забытьи.

Дотянут ли они до берега? Волны, эти проклятые волны!

«Бывают бесхарактерные люди, а безвыходных ситуаций не бывает» – вспомнил он любимую фразу инструктора школы морских летчиков. Эту фразу он, командир самолета Матвей Ильич Козлов, не раз повторял своему экипажу. И всю жизнь сам верил: всегда можно найти выход. Даже тогда, когда выхода, кажется, нет.

Он вспомнил, как однажды, лет десять назад, полетел с Диксона на ледовую разведку. Погода отличная. Но в Арктике никогда не знаешь, что произойдет с тобой не только на следующий день, но и в следующий час. А через час погода испортилась, осела облачность. Гидроплан покрылся льдом, затрясся. Пришлось вырываться из облаков, идти на полторы тысячи метров. Обледенение прекратилось. И тут явился механик Гриша Побежимов:

— Эх, бензинчика-то у нас осталось максимум на час. Где они находятся? Куда садиться?

И вдруг – крохотный просвет. В нем блестит вода – видно, какое-то озеро. Козлов убрал газ и спустил гидроплан по спирали в колодец. Сели. Действительно – озеро. А где это озеро – на архипелаге Новая Земля ли, на острове ли Вайгач? Сообщить о себе нельзя – тогда летали без рации.

Устали, изнервничались, двенадцать часов уже в воздухе.

— Утро вечера мудренее. Давайте-ка лучше поспим, — предложил командир.

Проснулись: небо ясное, солнышко, тепло. Из всех девяти баков слили горючее в один.

— Хватит минут на тридцать, — сказал Побежимов.

Решили так: поднимутся, посмотрят, где находятся, а там уж будут решать.

Гидроплан пошел легко и свободно: баки-то пустые. Набрали высоту, глянули.

— Да это же Югорский Шар, — облегченно вздохнул летчик. — Вон в бухте «Ермак» дымит.

— Горючее на нуле.

Но теперь это уже не беда. Можно выключить моторы – спланируют. Ледокол как раз привез им горючее.

Да, безвыходных ситуаций не бывает. Только надо, чтобы имел ты хоть небольшую свободу действий. Ну а если ее нет, этой свободы? Тогда остается одно – надеяться на случай. Но надеяться до последнего.

На том же кунгасе, наверное, уже не верили, что их найдут. И те, кого он снимал с вельбота, тоже, наверное, не верили. Он вспомнил девчонку лет восемнадцати с того вельбота. Ногти слезли, ноги так опухли, что не влезали в большие мужские валенки. Как ее звали? Кажется, Шура. Сейчас она в больнице на Диксоне. Ехала на свою первую зимовку на мыс Челюскин… Бывалые моряки не выдерживали, а девчонка выдержала. Она рассказывала, что многих было не растормошить уже на третий день, они сидели не шевелясь, чувствуя какую-то обреченность. А девчонка гребла, хотя у нее было так же мало надежды на спасение, как и у них. Гребла, сменяя на веслах мужчин, еще способных грести. Говорит, что еще доберется до мыса Челюскин, на материк возвращаться отказалась. А те, кто потерял надежду на спасение, где-то там – на дне Карского моря.

… Друзья всегда говорили ему: «Ты везучий человек, Мотя».

Но разве он везучий?

Да у него с первого же полета в Арктике одно невезение.

Началось все еще по дороге, когда они с Алексеевым перегоняли гидросамолет «СССР-Н-2» в Арктику. За этой летающей лодкой несколько лет назад Анатолий Дмитриевич ездил в Италию, на завод фирмы «Дорнье» в Пизе. Заграничный гидроплан наши летчики быстро окрестили русским именем «Дарья».

Когда они летели из Красноярска, шли над Енисеем, сдал один двигатель. Часа полтора пришлось Козлову тянуть на одном моторе, пока наконец добрались до Туруханска. Там уговорили капитана речного парохода взять гидроплан на буксир, стащить вниз, в Красноярск. Сменили мотор и снова полетели на север.

— Видно, ты, Матвей, у нас невезучий, — смеялся Алексеев. — А еще говорят, кто первый раз на скачки приходит – обязательно выигрывает.

Ему действительно не везло. Чуть в ту навигацию 1932 года со своим самолетом не зазимовал. Да еще где?! На Северной Земле, куда никто до них не летал.

До экспедиции Ушакова – Урванцева этого громадного архипелага вообще не было на картах. В 1930 году четверо полярников высадились на неведомую землю, и за две зимовки геолог Николай Николаевич Урванцев нанес ее острова на карту. Эту работу потом назовут крупнейшим географическим открытием XX века.

В 1928 году пытался долететь до этой земли на дирижабле итальянец Умберто Нобиле, но не долетел. Через несколько лет советско-германская экспедиция на дирижабле «Граф Цеппелин» из-за тумана не смогла даже увидеть с воздуха Северную Землю. Так что эта земля для воздухоплавателей все еще оставалась «терра инкогнита». И вот в 1932 году случай помог совершить первый полет на эту загадочную землю.

Летающая лодка после разведки льда в Карском море приводнилась у мыса Челюскин. Как раз в это время туда подошел ледокольный пароход «Русанов». Только что он снял с острова Домашнего зимовщиков и привез на полярную станцию вторую смену. Зимовщиков высадили, но полярная станция молчит. Что случилось? Может, у них не работает рация? Алексеев и Козлов полетели на Северную Землю.

С ними полетел и Николай Николаевич Урванцев. Многие годы он исследовал Таймыр, открыл знаменитое Норильское медно-никелевое месторождение и поставил первый дом Норильска. Два года Николай Николаевич ездил на собачьих упряжках по проливам и островам Северной Земли, нанося их на карту и давая им названия, а тут представилась прекрасная возможность уточнить свою карту с воздуха.

Пройдя над Северной Землей, гидроплан сел возле острова Домашний. Григорий Побежимов – на все руки мастер – помог отремонтировать рацию.

Уже поднялись с воды, легли на обратный курс, и вдруг заглох носовой мотор.

Надо сажать «Дарью» у Северной Земли – ничего другого не оставалось.

Механик осмотрел мотор и объявил:

— Приехали, братцы. На магнето пружина прерывателя полетела.

Настроение у всех было на нуле.

Ну что поделаешь? Запасных частей нет, на Северной Земле где их раздобудешь? «Русанов» за самолетом вернуться не сможет – для него сейчас уже льды вокруг архипелага непроходимы. Остается одно – ждать будущего года, когда пароход сможет привезти им злосчастную пружину.

Урванцев здорово приуныл. Матвей Ильич понимал: Николаю Николаевичу в этой ситуации хуже всех. Жена специально врачом в экспедицию на «Русанове» отправилась, чтобы его после двух зимовок встретить, а он опять, считай, на год застрял.

— Да, дело дрянь, — вздохнул Козлов. — Но больному, как говорится, уже никто не поможет.

И вдруг механик, не сказав ни слова, помчался к полярной станции.

Вернулся он, размахивая над головой… будильником.

— Сейчас я лишу вас удовольствия любоваться полярным сиянием, — улыбался Побежимов. — Вот только будильничек маленько раскурочу.

Никто не мог сообразить, что же на сей раз придумал их маг и волшебник. А Побежимов вынул из часов пружину.

— Сейчас… Сейчас… Минут десять поколдую – и сможем лететь.

Вскоре мотор заработал.

— По коням! — скомандовал механик.

А командир, закладывая в уши вату и застегивая меховой шлем, добавил:

— Испытываем новый вид авиации – будильниковый.

С пружиной от будильника они налетали в тот год больше двухсот часов. Отыскивали удобные для судов бухты у побережья Таймыра, обнаружили в заливе Миддендорфа неизвестные острова, доставили геологов и их грузы в Норильск.

Уже в Москве они узнали, что экипаж Леонида Михайловича Порцеля, прилетевший на втором гидроплане им на смену в Арктику, разбился на Новой Земле, в проливе Маточкин Шар. Летающая лодка развалилась при ударе о воду. Летчики Порцель, Дальфонс и штурман Ручьев погибли. Чудом уцелели и добрались до берега механик Чечин и Марк Иванович Шевелев, командовавший в тот год проводкой в Карском море.

Наставления по полетам в Арктике написаны кровью, говорят летчики. Откуда Порцелю было знать, что в проливе летать опасно, что там неожиданно налетает сокрушительный ветер – новоземельская бора? Об этом рассказали те, кто остался в живых.

Давняя это уже история. Десять лет прошло. Уже нет в живых прекрасного механика Григория Трофимовича Побежимова – еще в 1937 году вместе с Леваневским погиб при перелете через полюс в Америку.

С тех, первых в истории освоения Арктики полетов на ледовую разведку Матвей Ильич привык к ситуациям, не предусмотренным ни одним летным наставлением. Но попадать в такие переделки ему не приходилось. Да и кому приходилось сажать гидросамолет в штормовое море и двенадцать часов рулить среди волн?!

— Командир, — тронул его за плечо Камирный. — Правый мотор сдох.

— Да я уже чувствую – нас разворачивает.

В самолете все промокло насквозь. Удивительно, как моторы тянули под этим душем двенадцать часов! Но теперь… Теперь их развернет лагом к волне и начнется такая карусель, какая им и не снилась. Единственная надежда на механиков – может, починят мотор.

Болтанка усилилась. Всех уже мутит от качки. Хорошо, что он не видит страданий тех, кто сейчас в хвосте. Их уже тринадцать. Один не вынес качки. Тринадцать… А сколько останется, когда они доберутся до берега?.. Как та женщина, которую Камирный внес в самолет на руках? Вся седая, щеки ввалились, глаза потухли – старуха. И все-таки чувствовалось, что женщина молодая – ей, наверное, лет тридцать. Муж погиб при взрыве тральщика. А она вот пока жива. Рассказывала, как на пятый день ей казалось – совсем умирает, но повар потихоньку дал ей банку сгущенки. Еще по дороге из Архангельска повар, встретив ее на палубе или в кают-компании, пытался отпускать какие-то неуклюжие комплименты, но она его быстро отвадила; когда же оказались вместе в кунгасе, повар сделал вид, что с ней незнаком. Да он вообще ни с кем не разговаривал, держался стороной. Он успел прихватить с «Расковой» целый ящик всякой еды и припрятал его. Они сидели в носу с одним матросом и тайком, чтоб никто не видел, ели то сгущенку, то колбасу, то галеты. А все видели и, казалось, запах еды чувствовали. Один из моряков бросился на повара, начал его душить. Повар и матрос быстро его отшвырнули. Ни у кого не было сил, а у них были. Поэтому они первыми прыгнули на клипер-бот, когда села «Каталина», первыми улетели… Так вот этот повар, когда увидел, что она совсем плоха, почему-то ее пожалел и тайком сунул ей банку сгущенки. На несколько человек хватило.

— Командир, вроде мотор починили, — доложил Камирный. — Попробуй. Запускай.

Он протянул руку к рычагу и почувствовал, что рука уже плохо слушается. Все тело как-то затекло, обмякло. Уже 33 часа он за штурвалом. Но осталось совсем немного. Они уже подходят к проливу Малыгина.

Дотянут, теперь он знал – дотянут. И волны слабее стали. Ближе к дому – и ветер в спину. Вот если бы он был в спину там, посреди Карского моря…

И вдруг из-за горизонта выплыла маленькая темная точка. Им навстречу шел тральщик…

* * *

Стол завален старыми альбомами, пожелтевшими фотографиями. Матвей Козлов в 1937 году со Шмидтом и Папаниным на полюсе… Вот он стоит на палубе вместе со знаменитым капитаном Владимиром Ивановичем Ворониным… Матвей Ильич на Диксоне…

На спинке стула висит пиджак с тремя орденами Ленина.

На столе возвышается на подставке пластина. На ней рисунок: посреди бушующих волн качается кунгас с людьми, идет на снижение гидросамолет. На пластине надпись: «Моему второму отцу – летчику полярной авиации Козлову Матвею Ильичу, спасшему меня… Пусть этот небольшой сувенир напомнит о действительно героических буднях вашего славного экипажа в дни Великой Отечественной войны. С глубокой благодарностью и уважением к Вам А. Я. Булах, г. Изюм, 28 декабря 1965 г.»

— Вот все собираюсь стол разобрать, да времени не хватает, — жаловался Матвей Ильич.

Матвею Ильичу было за семьдесят, когда он отправился на дрейфующую станцию «Северный полюс-22». Руководил там полетами. Принимал огромные самолеты, на каких ему в Арктике летать не довелось. Большинство экипажей и до сих пор не знают, что разрешение на посадку на дрейфующий остров давал им тот самый знаменитый полярный летчик Матвей Ильич Козлов, который еще в тридцатые годы славился своими смелыми полетами.

Когда мы встретились, он старался больше рассказывать о том, что видел в Арктике недавно – об СП-22, о том, какой теперь аэродром на Диксоне, о том, что на дрейфующие станции садятся на колесах даже Ил-18. А мне хотелось, чтобы Матвей Ильич вспомнил какие-то подробности своих полетов. Последний раз он летал в Арктику в 1979 году.

— Ежели бы врачи не запретили, я бы еще летал и летал. Как скучно сейчас без Арктики!..

Так и не успел Матвей Ильич разобрать свои бумаги, подклеить в альбом фотографии.

Его фотографии увидел я через несколько лет в Музее Арктики и Антарктики. И снимок, сделанный в 1944 году, когда он спасал пассажиров «Марины Расковой», — тоже в музее.

…Полярный летчик Козлов сразу после посадки на Диксоне. Рядом покачивается на воде «Каталина». Матвей Ильич в кожаном пальто, в потертой ушанке. Невысокого роста, небогатырского телосложения.

Поиск

14 марта настроение у Палыча испортилось. В этот день он впервые вылетел на Ан-2 в Ледовитый океан. Началась обычная работа, которой Илья Павлович Романов занимается каждую весну вот уже много лет, — съемка Ледовитого океана. «Аннушки» садятся туда, где еще никогда не бывали ученые, — на дрейфующие льды в десятки точек океана. Каждая посадка – риск. Кто может гарантировать, что льдина выдержит, что не расколется она под лыжами самолета? Надеяться можно только на удачу и на собственный опыт. Но в 1981 году помимо этой работы было у Романова еще одно задание: найти льдину для новой дрейфующей станции – «Северный полюс-25».

Вот как раз поэтому у Палыча и было отвратительное настроение. Он смотрел на льды, плывущие под крылом, и эти льды ввергали его в тоску. Это были не громадные заснеженные поля – ровные и гладкие, а торосы, ропаки, осколки ледяных полей, нескончаемые трещины. Здесь трудно найти ровное поле длиной хотя бы метров триста, пригодное для посадки «аннушки». В прошлом году здесь были поля – садись на них спокойно. А эта весна какая-то странная. В Арктике – «жара». Мороз всего 10–15 градусов. «Жара» эта может радовать только человека от Арктики далекого. Раз весной тепло – значит, нет погоды. Метет, облачность. Словом, не работа, а одна тоска. Нудно тянутся дни – все ждут погоду. Сколько дней пропало, пока отправились в первый полет.

Все как-то неудачно идет. То туманы, то сильные ветры. Да такие ветры, что на одной из льдин, куда еле-еле сели, палатку – чтоб не сорвало – пришлось привязывать к крыльям самолета. А вчера Палыч только спрыгнул на лед после посадки, как по пояс увяз в снегу – снег везде глубокий, мокрый.

— Палыч, ты поосторожней слезай, так все льдины переломаешь – некуда и сесть будет!

Это Шура Чирейкин все издевается над его весом. А сам Александр Вульфович с виду щупленький, роста маленького, но сколько лет они вместе работают, столько лет Палыч поражается: откуда столько силы в этом с виду хлипком человеке, откуда такая неутомимость.

Илья Палыч – сибиряк, грузный, громадный, плечи молотобойца. Чирейкин говорит, что, если Палыч забрался в самолет, все грузы выкидывай, и так уже загрузка выше нормы.

Илья Павлович Романов – один из самых опытных в Арктике ледовых разведчиков. И сколько судов провел он сквозь льды – не сосчитаешь.

В 1977 году кандидат географических наук Романов руководил научно-оперативной группой, которая помогла привести атомоход «Арктика» к Северному полюсу.

Все, кто участвовал в этом рейсе, говорят, что самыми напряженными были дни, когда «Арктика» подходила туда, где сходятся все земные меридианы. Надо было выйти точно на полюс, точно определиться, удостовериться, что атомоход находится не в пяти или даже двух милях от вершины нашей планеты, а в самом ее центре. Ну и, конечно, все волновались – каждому хотелось первым ступить на полюс.

Волновались все, кроме Романова. Этот человек на полюсе был десятки раз. И в том же 1977 году, только раньше – весной, в апреле, на Ли-2, вместе с Романовым и группой молодых ученых Арктического и антарктического института мы высадились в точке географического Северного полюса, чтобы провести наблюдения за течениями и льдами. И Романов, мастер на розыгрыши, все посмеивался над моими восторгами.

— Хочешь совершить кругосветное путешествие? Побегай вокруг меня.

А когда я уж больно ретиво прыгал с тороса на торос, Романов говорил:

— Учти – здесь вершина планеты. Упадешь – далеко вниз покатишься.

Те из нас, кто на полюсе оказался впервые, вели себя словно щенки, которых пустили гулять без поводка.

Полюс! Представляете, сколько лет каждый из нас мечтал сюда попасть?!

Романов сделал все необходимые замеры льдов, забрался в Ли-2, налил себе чаю, отломил добрую половину батона и сел подкрепляться. Нам казалось, что в сей торжественный миг он, как самый старший и самый опытный, должен откупорить бутылку шампанского, поднять тост. А он ел батон, попивая из огромной кружки чай.

— Ну ладно, ребятки, поехали домой, — сказал Палыч, прикончив батон.

Для Романова пройтись по полюсу все равно, что для ленинградца – по Невскому проспекту.

Илья Павлович был одним из тех, кто доставил на полюс древко флага Седова – флага, который старший лейтенант русского флота хотел поднять на полюсе еще в начале века. За проводку «Арктики» к полюсу Романов награжден орденом Ленина.

Больше тридцати лет работает Илья Павлович Романов в Арктике. Зимовал на Диксоне, был начальником дрейфующих станций «Северный полюс», возглавлял самую крупную, экспедицию в Арктике – «Север».

Станции, на которых он работал – СП-8, СП-14, – были оборудованы на льдинах. Сейчас, пролетая над этим бесконечным месивом, плывущим под «аннушкой», он почему-то вспомнил, как давило «восьмерку», как трещины прошивали аэродром «четырнадцатой» и самую тяжелую работу – строительство взлетной полосы – приходилось начинать заново.

Романов знает: хуже нет – зимовать на льдине.

Отвыкли полярники за последние годы от льдин. Везло – находили прочную «землю», громадный ледяной остров, на котором люди чувствуют себя довольно спокойно, если можно чувствовать себя спокойно на айсберге. И уже кажутся такими далекими времена, когда под крышей домика висела на веревочке гайка и спали не раздеваясь. Как только начинала раскачиваться гайка, вскакивали: опять раскололась льдина и все – домики, склад с продовольствием, дизельную – надо перетаскивать на новое место.

На ледяных островах таких тревог нет. Домики на полозьях уже накрепко вмерзли в лед, и никого это не волнует. Живут люди, как на земле. СП-23, СП-24 – прекрасные станции на ледяных островах, не раз еще добрым словом вспомнят их полярники. А айсберг с СП-22 кружил по океану почти девять лет.

На СП-22 Илья Павлович Романов всегда прилетал с удовольствием. Любил он эту станцию не только потому, что она служила прекрасным пристанищем во время работы «прыгающих» отрядов, которые он возглавлял многие годы. Во время экспедиции 1973 года Илья Павлович Романов нашел айсберг для станции, срочно послал радиограмму в Ленинград, в институт – такие находки всегда ценятся. Нашел он айсберг почти одновременно с другим ледовым разведчиком – Василием Ивановичем Шильниковым. А на сей раз, видно, удача изменила Романову – нет прочной льдины для 25-й станции. Или Арктика решила, что надо полярникам вспомнить и жизнь старую, далекую, тревожную. Быть может, она уже кажется людям молодым невозвратным прошлым – жизнь на обыкновенном хрупком морском льду.

Сначала полярники даже не верили, что удачного пристанища для новой советской дрейфующей станции СП-25 в океане нет. Просили ледовых разведчиков: посмотрите внимательней, должен же быть где-нибудь остров, вы же находили айсберги в океане все последние годы. Но ледовые разведчики сокрушенно вздыхали: все облазили, нет островов, как в воду провалились. В Арктическом и антарктическом институте снова просматривали аэрофотоснимки, полученные с летающих над океаном самолетов. На приемлемом расстоянии от наших берегов одни ледяные поля, айсбергов нет. Может, где-нибудь у Канады или у Аляски они и плавают, но ведь невозможно высаживать СП за тысячи километров от наших берегов.

Так что ничего не поделаешь – надо станцию высаживать на льдину и надеяться на удачу.

Но подходящую льдину здесь тоже надо найти. Это тоже дело сложное.

Романов надеялся на удачу. К тому же теперь он полетит на поиски на Ил-14, это не «аннушка» – и обзор другой, и скорость другая.

27 марта Ил-14 взял курс с мыса Шмидта на север. Севернее острова Врангеля – район поиска. Это район, откуда начинали свой путь многие дрейфующие станции. Не может быть, чтобы там не было хоть одного пригодного для будущей СП поля.

Настроение у Романова все же было хорошее. Экипаж подобрался отличный. Командир, Лев Афанасьевич Вепрев, — один из самых опытных пилотов в Арктике. О Вепреве говорят: он раз взглянул на льдину – как сфотографировал. Штурман прекрасный – Владимир Арсланов, старший штурман авиаотряда. И Вепрев, и Арсланов участвовали в поисках ледяного острова для СП-24 и вместе с ледовым разведчиком Василием Ивановичем Шильниковым нашли айсберг. Летит и начальник экспедиции «Север» Сергей Кессель – хочет собственными глазами увидеть льдину, на которую ему предстоит высаживать станцию.

Все сулило удачу. И даже погода – только бы не сглазить – отличная.

Сначала долетели до острова Геральд, чтобы «привязаться» к нему и уже оттуда вести поиск.

Стали утюжить океан. Делали галсы километров по двадцать. На север – на юг, на север – на юг. Видели пригодные для станции ледяные поля. Встречались даже огромные поля – 15 на 15 километров. Но ведь надо еще, чтобы рядом был припай – молодой ровный лед, на котором можно строить аэродром. А все поля – словно кто назло обрубил.

Так и возвратились в тот день, ничего подходящего не обнаружив. Усталые, измотанные, десять часов налетали. Два дня Ил-14 прочесывал в Ледовитом океане огромный квадрат площадью 40 тысяч квадратных километров.

На третий день – удача. Романов увидел подходящее поле, площадью 10 на 12 километров. На глаз определил толщину – метра три. Да и припай шириной около двух километров. Ровненький, хоть сейчас на Ил-14 садись. Начальник экспедиции «Север» Сергей Кессель написал записку, вложил ее в вымпел и кинул вниз.

— Заметана льдина. Дело сделано.

Прямо с борта дали радиограммы на берег: готовьтесь к высадке новой станции. Координаты льдины – 74°45′ северной широты и 176° восточной долготы.

Решили назавтра высаживаться.

Но на следующий день станцию не высадили – не было погоды. Вылететь удалось только через два дня. Вылетели, хотя видимость была неважной и поиски «заметанной» льдины явно будут сложны.

С берега пошли три «аннушки». На одной – лишь горючее, ведь до отмеченной льдины километров семьсот. Посреди пути Ан-2 сядут на лед, одна «аннушка» дозаправит две другие и уйдет обратно, а две полетят вперед с первым, самым необходимым грузом – небольшим запасом продовольствия, радиостанцией. Они высадят первый десант – группу руководителя полетов и радиста будущей станции Геннадия Михайлова.

Одновременно поднялся в воздух Ил-14. Он должен долететь до выбранной льдины и «навести» на себя «аннушек».

Ан-2 уже сидели на льду океана, в 530 километрах от берега. Но с самолета-разведчика передавали только одно слово: «Ищем». Время шло, люди на льдине начинали замерзать, но ничего утешительного разведчик сказать не мог.

Видимость отвратительная, облачность низкая. Бесконечные снежные заряды. К тому же сильный дрейф, льдину могло унести бог знает куда. Сначала делали галсы каждые пять километров, потом – каждые два. Снижались до ста метров. Никакого толку.

Поле с вымпелом как в воду кануло. Прочесывали квадрат за квадратом, а его нет и нет. Уже кончалось горючее, надо возвращаться. Ил-14 пролетел над лагерем, где стояли Ан-2, скинул палатку, баллон с газом и ушел на берег. Люди остались ночевать на льду.

Утром Ил-14 снова вылетел на поиски. И утюжил, утюжил океан – кажется, каждый метр льда просмотрели в огромном квадрате. (Потом оказалось, что дрейф в этом районе действительно сильнейший – за первые дни станция СП-25 прошла 110 километров.)

Все вернулись на берег. Сидели на берегу океана и ждали погоды. В район, где велись поиски, как раз пришел циклон.

Вновь на поиски Романов вылетел только 7 апреля. И то ли повезло, то ли просто Арктике надоело испытывать терпение и нервы множества людей, но в тот же день удалось найти подходящую льдину. Хорошее поле – 8,5 на 6,5 километров, припай рядом нормальный. Словом, то, что надо.

Решили застолбить льдину основательней. На борту была припасена оранжевая краска, ее налили в три полиэтиленовых мешка и сбросили на поле. На снегу остались громадные яркие пятна.

На следующий день снова вышли «аннушки». Снова сели на полпути. Снова стали ждать, когда разведчик даст «добро» на вылет. Видимость была хорошая. И почти сразу же Романов сообщил с Ил-14: нашли, вылетайте. И кружили над льдиной, пока не подошли Ан-2 с первым десантом.

8 апреля 1981 года первая четверка высадилась. Поставили палатку. Работали без отдыха – ровняли полосу, чтобы принять первый Ил-14: заделывали трещины, сгребали снег, ведь он мог скрыть от глаз трещину. И на следующий день аэродром начал действовать. А значит, началась жизнь на будущей станции.

Палыч был доволен: станция высажена. Хоть с приключениями, но высажена. Еще одна станция, для которой он нашел пристанище в океане.

3131 день по океану на айсберге

Невеселое это дело – дома рушить. Даже если они на льдине, даже если у Северного полюса. А сегодня очередь как раз за домиком врача станции «Северный полюс-22» Геннадия Горбунова, где временно жил и я.

Мы с Геннадием разобрали наш дом и стояли на том месте, где еще несколько часов назад было тепло, где на соляровой печи сохли наши валенки, а на полках лежали лекарства. Рядом вертелся пес Татошка, стараясь, чтобы мы его заметили, приласкали. Татошка чувствовал что-то неладное, резко изменившее не только нашу, но и его жизнь. Он как-то присмирел последние дни, стал послушным и тихим. Вроде говорил: смотрите, какой я отличный пес, меня нельзя бросать. Татошку летчики обещали взять на остров Жохова. Но там свои вожаки, и они его встретят, конечно, в штыки.

Видно, Татошке не хочется уезжать с СП-22. Здесь его дом. Доктор построил ему в тамбуре будку, вход завесил портянкой, чтобы теплее было. Верно говорят: по отношению к собакам на полярных станциях можно судить о людях.

…Дом уже разобрали на двадцать панелей, а мы все стояли, словно чего-то ждали. Грустно было.

— Ну чего вы тут стоите на морозе? — выпрыгнул из трактора механик Анатолий Можаев. — Укладывайте щиты на волокушу. Повезем на аэродром.

Пока я могу перебраться в соседний домик – начальника станции Валерия Лукина. А вечером придется сколачивать себе нары в кают-компании. Больше спать негде.

Я сижу у Лукина и своими разговорами мешаю Валере собираться: складывать во вьючники научные отчеты, снимать со стен карты. Валера торопится, а в спешке всегда все нужное из-под рук исчезает. Сейчас он ищет нож, чтоб вынуть кнопки и снять висящий над нарами рисунок сына. Этот рисунок необъясним, как детская фантазия. Огромный земной шар и на нем одно-единственное зеленое дерево. А внизу разбегаются в разные стороны буквы: «ПАПА! Я ЖИВУ ХОРОШО. ОЧЕНЬ ЖДУ ТЕБЯ ДОМОЙ. САША». Слова наверняка написаны под мамину диктовку, а рисунок – свой. И откуда Саша знает, что папа очень скучает по деревьям, по лесу, по земле?

Валерий Лукин – один из самых молодых начальников дрейфующих станций. Зимует он на СП-22 впервые. Но прилетел сюда как домой.

Каждую весну СП-22 служила базой для «прыгающих» отрядов, участники которых вели исследования в самых разных районах Ледовитого океана. С этого острова вместе с Валерием Лукиным, Ильей Павловичем Романовым и аквалангистом Геннадием Кадачиговым мы улетали в географическую точку Северного полюса. Кадачигов спускался под лед – впервые в мире на вершине планеты работал аквалангист. Романов замерял высоту торосов. Мы тогда еще не знали, что всего через несколько месяцев предстоит Романову стать начальником научно-оперативной группы во время первого в мире рейса атомохода «Арктика» к Северному полюсу. Да и сам Илья Павлович об этом не знал. Мы вернулись тогда усталые после многочасового полета в свой домик на СП-22, рухнули на нары и, засыпая, Романов сказал:

— Ну вот и еще одна точка. Валера, какая по счету?

Сюда, на СП-22, возвращались после удачной работы. Сюда же возвращались после аварий – иногда уже на других самолетах. Тот, на котором вылетали со станции вчера, лежал где-то на дне океана. Нет более ненадежной и коварной посадочной площадки, чем дрейфующий лед. Это вам скажет любой, кому приходилось летать над Ледовитым океаном. А в «прыгающей» экспедиции посадок на лед не одна, не две, а около двухсот – по нескольку в день.

Однажды участники такой экспедиции собирались сделать последний «прыжок» перед возвращением на станцию. Эта последняя точка была в районе Канадского Арктического архипелага. Как только самолет замер на льдине, раздался оглушительный треск. Машина стала проваливаться. «Выпрыгивай!» – закричал командир. Но такую команду можно было и не давать. У всех «прыгунов» реакция мгновенная. Каждый выскакивал на лед, успев прихватить с собой материалы наблюдений, или неприкосновенный запас продуктов, или аварийную радиостанцию. Самолет медленно погружался в ледяную кашу. Медленно, словно раздумывал: тонуть – не тонуть. Люди знали, что на тысячи километров вокруг лишь льды. И, может быть, не только в ближайшие часы – в ближайшие дни их никто не найдет. Неизвестно, сработает ли аварийная радиостанция, — ее давно не проверяли. Смогут ли они передать свои координаты? Радист подошел к командиру и сказал: «Я в самолет, я успею». Не дожидаясь ответа, он прыгнул в самолет. А все стояли, боясь шелохнуться. Казалось, пошевелись – и самолет камнем уйдет вниз, на дно океана. Вместе с радистом. А радист с мощной бортовой радиостанции передавал на СП-22 их координаты. Сколько самолет продержится на весу? Секунду? Час? Радист выпрыгнул из самолета, и машина тут же ушла под лед. Но он свое дело сделал. Успел. О них знали, их сразу же начнут искать.

— Знаешь, тогда я впервые понял, что и в нашей обыденной жизни люди способны на такие поступки, которые называют подвигом, — сказал Лукин. — Способны рискнуть всем ради других… Потом такие ситуации были не раз. К счастью, всегда обходилось без человеческих жертв, все живыми и невредимыми возвращались домой. Но ситуации такие заставляют как-то по-новому и на свою жизнь взглянуть, и на работу, да и на Арктику.

Однажды весной – это было в 1973 году – во время одного из полетов океанологи Илья Павлович Романов, Валерий Лукин и командир Ли-2 Лев Афанасьевич Вепрев заметили огромный остров-айсберг площадью 10 квадратных километров. А через несколько дней, не зная об их находке, на айсберг наткнулся другой ледовый разведчик – Василий Иванович Шильников. Так что два сообщения прибыли в Арктический и антарктический научно-исследовательский институт почти одновременно.

В Ленинграде находке, конечно, обрадовались. Ведь ледяные острова – большая редкость. Об этих удобных «платформах» для дрейфующих станций можно только мечтать: надежные, прочные, полярники чувствуют себя на них, как на земле. К тому времени только три станции – СП-6, СП-18 и СП-19 – путешествовали на ледяных островах. Остальные – на паковых льдинах. Они в любой момент могут расколоться и в любой момент может понадобиться срочно эвакуировать станцию с небольшого осколка льда, где и «аннушка» с трудом сядет… Как раз к этому времени закончила дрейф станция СП-19. Она слишком близко подошла к проливу Фрама, через который льды попадают в Атлантику и там тают, ее вынуждены были снять. Только СП-21 на обычной непрочной льдине работала в океане.

Остров нашли в апреле, а уже осенью ледокол «Владивосток» и дизель-электроход «Капитан Кондратьев» двинулись на север Чукотского моря с грузами для новой советской дрейфующей станции «Северный полюс-22». Всего несколько дней понадобилось, чтобы высадить на остров двадцать вторую СП. Руководил высадкой и строительством новой станции заместитель начальника экспедиции «Север-25», а в недавнем прошлом начальник комсомольско-молодежной дрейфующей станции СП-19 Артур Чилингаров. Потом его сменил начальник первой смены полярников на СП-22 Владимир Мороз.

13 сентября 1973 года СП-22 была открыта.

Главную площадь станции в честь моряков-дальневосточников полярники назвали площадью Владивостока. Постепенно целый научный городок вырос на ледяном острове. На площади Владивостока расположились главные строения станции – кают-компания, дизельная, баня, домики начальника и доктора. Никто не знал, сколько лет суждено просуществовать этой станции. Но строили прочно, основательно, с любовью.

А теперь все домики, кроме кают-компании, разобраны на щиты и лежат около взлетной полосы. Мы их грузим на Ан-12, и он доставляет их за 1900 километров отсюда, на один из самых северных островов Восточно-Сибирского моря – остров Жохова. Там Арктический и антарктический институт строит базу для снабжения дрейфующих станций.

— У нас за восемь с половиной лет скопились приборы, инструменты, различные запчасти, которые еще не один год могут служить нашим товарищам и нам самим в новых арктических экспедициях, — сказал Валерий Лукин. — Мы решили все вывезти на остров Жохова, откуда грузы будут доставляться на дрейфующие станции. Порой на зимовке не хватает какой-то мелочи, а из-за нее посылать самолет в Ленинград не будешь. Да и любой килограмм груза, доставленный из Ленинграда на Северный полюс, становится золотым.

Вывезти все необходимое для будущих дрейфующих станций можно еще и потому, что на СП-22 полярники создали прекрасный аэродром, на который могли садиться любые самолеты. Не раз на станции совершали посадку Ил-18, Ан-12, Ан-26.

— Ни на одной из дрейфующих станций не было такого великолепного аэродрома – говорили летчики. — Здесь не хуже, чем в Пулково.

На этот аэродром садились самолеты, как бы далеко станция ни уходила от берегов нашей страны. А где она только не побывала за эти годы! У берегов Канады и над подводным хребтом Ломоносова, почти на самом Северном полюсе и севернее острова Генриетты.

— Сейчас наш айсберг находится в четырехстах километрах от Гренландии. — Лукин сел за вычислительную машину и спросил: – Хочешь, подсчитаем, сколько километров прошла наша станция?

Машина защелкала и выдала через некоторое время цифру: 17069 километров. Это тоже своеобразный рекорд станции, рекорд, к которому ни одна станция за 45 лет даже близко не подошла. Но главное – эти километры пролегли по совершенно необычному пути.

Хотя дрейфующие станции «Северный полюс» начинают свою жизнь примерно в одном районе – севернее острова Врангеля, но идут потом двумя «столбовыми дорогами». Одна из них – от берегов Чукотки к проливу Фрама, разделяющему Шпицберген и Гренландию. По ней обычно идут станции «Северный полюс». Этим путем огромный трансарктический поток выносит льды океана в Атлантику. Вторая дорога – гигантский антициклонический круговорот. В нем, в притихоокеанской части Арктического бассейна, льды двигаются по часовой стрелке, огибая огромные пространства. Ни одной из дрейфующих станций не удавалось замкнуть круг. Первой это сделала СП-22. 22 января 1979 года станция вновь пересекла 168-й градус западной долготы. А потом пошла иной дорогой – повинуясь трансарктическому дрейфу. Он и стал выносить ее в 1982 году к проливу Фрама, где заканчивали свою работу многие СП. Теперь станция шла по пути папанинской льдины.

Так что есть у СП-22 еще один рекорд. Она единственная из всех дрейфующих станций прошла двумя этими путями. И ее дрейф оказался чрезвычайно интересным для ученых.

— На нашей станции полярники изучали планету от космических высот до океанских глубин, — сказал Лукин.

Самая важная задача дрейфующих станций – передавать сводки погоды из тех районов, где на тысячи километров кругом нет ни одной полярной станции. Все эти годы восемь раз в сутки сводки погоды уходили с СП-22 на Большую землю. Представьте себе: 25 тысяч таких сообщений передали радисты станции-долгожительницы. Без них синоптики не смогли бы составлять прогнозы погоды ни для трассы Северного морского пути, ни для огромных районов Заполярья, ни для всего северного полушария.

Впервые на станции «Северный полюс-22» была установлена аппаратура для приема с искусственных спутников Земли карт распределения льдов в самом северном океане. Впервые здесь были выполнены работы по наклонному зондированию ионосферы. С помощью специальной аппаратуры полярники изучали распространение коротких радиоволн на трассе СП-22 – остров Хейса, где работает обсерватория имени Эрнста Теодоровича Кренкеля. На станции СП-22 океанологи работали подо льдом. Около тысячи погружений с аквалангом совершили они, изучили подводный рельеф льда, определили, с какой скоростью он стаивает и нарастает. С аквалангом работали на СП-22 и гидробиологи. Они подробно изучали жизнь обитателей глубин, продолжая исследования, начатые на первой дрейфующей станции Петром Петровичем Ширшовым.

Около тысячи полярников провели исследования на СП-22 в разные годы. Для многих из них ледяной остров стал привычным местом работы, куда они возвращались снова и снова, как возвращаются люди в какой-нибудь далекий заполярный поселок, отдохнув на материке. Среди полярников девятой смены – тоже много старожилов. Не первый раз встречаю я на СП-22 начальника радиостанции Анатолия Стоялова, врача Геннадия Горбунова, аэрологов Кира Гоби и Анатолия Комарова.

…Несколько дней назад мы сдирали с крыши одного из домов резину. Резина на морозе становится твердой, как металл. А сейчас морозы – под сорок. Попробуй отдери. Какой чудак ее на крышу постелил?

— Сразу видно: с любовью кто-то дом строил, — сказал аэролог Борис Борзенко. — Позаботился, чтобы летом не протекало.

Тут летом знаешь какие реки и озера? Без резиновых сапог не обойтись. Нам даже приходилось переправы из досок строить. Каждое лето на айсберге наводнение. Лед тает, и дома стоят словно на пьедесталах. Когда Борис первый раз прилетел на СП-22, дом аэрологов стоял вровень со льдом. А теперь к нему ведут семнадцать ступенек. Многие дома теперь как на горе: кают-компания на пьедестале высотой метра два. А я помню как несколько лет назад она почти полностью была занесена снегом и к двери приходилось спускаться по лесенке.

— На льдине лето – самое тяжелое время, — вздохнул Борис. — Да, не удивляйся. Льет как из ведра. Вот в эту зимовку 26 июля дождь сутки не унимался, выпало 16 миллиметров осадков. Представляешь, сколько это? За весь август осадков было лишь вдвое больше. Вот сейчас самая милая погода.

— Ничего себе «милая», — сказал я, втягивая голову в воротник и стараясь укрыться от обжигающего ветра.

— А чем тебе не нравится погода? При такой температуре бодро себя чувствуешь, только надо потеплее одеться. А летом сплошная сырость. На улице сыро, из домика в домик по мосткам перебираешься, в доме тоже сыро. Да и психологически летом труднее: нет писем. В мае, когда заканчивается экспедиция «Север», мы последние письма получаем. И до октября – только радиограммы. А в них много не скажешь…

Станция поставила рекорд долголетия – больше трех тысяч дней пропутешествовала она по океану. Аэролог Борис Борзенко тоже поставил своеобразный рекорд – почти полторы тысячи дней проработал он на станции. Четыре зимовки у него позади.

…Одного моего коллегу-журналиста вечером в кают-компании, что называется, купили. «Купил» большой охотник до розыгрышей – механик Николай Васильевич Лебедев. Васильич спросил:

— А ты знаешь, что доктор – первый в мире человек, кто добрался до Северного полюса на велосипеде?

Ну конечно, такой сенсации журналист упустить не мог. У него в блокноте уже было записано: 26 ноября 1981 г. станция СП-22 подошла к географическому Северному полюсу совсем близко – всего на 32 километра.

— Вот когда наша станция была у «макушки планеты», — продолжал с серьезным видом Николай Васильевич, — доктор сел на велосипед и за час эти 32 километра проехал. Да ты лучше сам у него расспроси.

Геннадий Горбунов рассказал обо всем подробно. И как трудно было крутить педали, и как он запыхался. И что перед этим он часами тренировался. Самое интересное, что доктор говорил истинную правду. Об одном умолчал: колеса велосипеда шли не по дрейфующим льдам, а по трем валикам, установленным в углу кают-компании.

Лебедев прилетел на станцию помочь эвакуировать грузы на остров Жохова, где строится новая экспедиционная база ААНИИ. Он руководит строительством.

Когда Лебедев вылез из самолета, доктор удивился:

— Ты же зарекся в Арктику ездить. Куда тебя носит – лучше бы внуков воспитывал, на пенсии сидел.

— Не, Генка, вот еще одну бороду отращу и тогда на пенсию. Знаешь какая борода будет? Во! — и Васильич провел ребром ладони по животу.

Каждую зимовку у Николая Васильевича Лебедева – новая борода. Прилетает он на зимовку гладко выбритый, а улетает в Ленинград с огромной бородой. Его многие так и зовут: «дед». Но в Ленинграде Лебедев бороду тут же сбривает. Встречаешь его на Невском и вдруг замечаешь: «дед» еще молод и крепок и глаза у него вовсе не стариковские… Васильич отращивал бороды на Северном полюсе и на Южном. Дважды зимовал он на самом холодном на нашей планете месте – на антарктической станции Восток. Зимовал и на СП-22.

Однажды мы сидели в домике доктора и Николай Васильевич рассказывал о перипетиях полярной жизни. Потом вдруг резко оборвал свой рассказ:

— Да что я тут разговорился? Ты лучше с доктором поговори. Я тебе скажу, что зимовать с ним – одно удовольствие. Я с ним еще на СП-16 был. Он даже собакам операции делал. Во какой доктор!

Потом выяснилось, что никогда Геннадий Горбунов собакам операции не делал. Оперировал на дрейфующих станциях не раз, спасал жизнь полярникам, но с собаками как хирургу ему дело иметь не приходилось. Их оперировал кто-то другой. Но это не важно. Ну и что, если человеку приписывают еще одно доброе дело, хотя оно и не его? Значит, вписывается в его характер. А хирург он опытнейший, хирург-онколог, работал в Ленинградском городском онкологическом диспансере. Но время от времени срывается с работы на СП. На СП-22 он второй раз. Зимовал на 16-й, 19-й, 23-й дрейфующих станциях.

— Ну ладно, собак, ты говоришь, не оперировал, — не унимался Васильич. — На воздушном шаре ты тоже, скажешь, по Арктике не летал?

— Во-первых, не на воздушном шаре, а на радиозонде. И разве это называется «летал»… Это у нас на 16-й было. Ломало нас все время. Только сделаем полосу для приема самолета – расколет. Только сделаем другую – оторвет. Васильич чуть не утонул. Ехал на тракторе и попал в трещину. Счастье, что успел выпрыгнуть…

— Я – да не успею, — усмехнулся Лебедев. — Тоже мне придумал.

— Однажды откололо кусок льдины и унесло домик радиста. Мороз под пятьдесят. Так бы можно было надувную лодку спустить, за ним съездить, а тут полынья в момент ледком покрылась. Попробовал я на него встать – дышит. А разводье шириной метров четыреста. Ну мы и придумали такую хитрость. Взяли оболочку радиозонда, надули ее, привязали трос и пустили. Перекинули трос таким образом на другой берег и устроили паром. Привязали трос к лодке – и стали перетаскивать груз и людей через полынью. Над лодкой еще и воздушный шар, чтоб ее поддерживал.

— Такая у нас раньше жизнь была, — сказал доктор. — Пока не нашли ледяной остров. На нем – как на земле. Не расколется, не сломается. Сейчас вот 25-я станция уже на тонком льду – не нашли острова. Для 26-й тоже острова нет. Придется ее на обычный лед высаживать. Снова начнется жизнь тревожная, беспокойная: разломы, переезды. Теперь ты понимаешь, почему нам так грустно уезжать отсюда? Не только потому, что почти девять лет здесь проработали, что многое сделать успели. Здесь надежно. Теперь уже надо говорить: было надежно.

…Утром 9 апреля полярники и экипажи прилетевших самолетов собрались на площади Владивостока. Собрались, чтобы спустить флаг станции. 3131 день развевался над ледяным островом этот флаг. Прогремели выстрелы, и над айсбергом взвились красные, желтые, зеленые ракеты. Прощай, СП-22…

Content

Стругацкий Владимир Ильич Впереди - ледовая разведка

Впереди – ледовая разведка

Сто часов в небе Арктики

Разведчик ПАГ

Полюс недоступности

Борт 04198 выходит на связь

На зов огня

Ночная вахта

«Идите на меня»

Трассы Следзюка

Почетный гражданин Харасавэя

И доля риска – как плата

Дорога среди льдов

Испытание на прочность

Лед и парус

Беру на себя

Один полет Матвея Ильича

Поиск

3131 день по океану на айсберге