Наталья Александрова

Ожерелье казненной королевы

Я открыла глаза и осторожно потянулась. Диван тотчас же откликнулся на это движение натужным скрипом. Вроде бы матрац не пружинный, чему же там скрипеть? – в который раз удивилась я, хотя дала себе слово больше никогда ничему не удивляться. Особенно собственной глупости. Нет ей предела!

За окном вставал серенький рассвет, в комнате было полутемно. «Интересно, дали свет или нет», – вяло подумала я и сообразила, что на самом деле мне это совершенно неинтересно. Вставать не хотелось – зачем? Мне некуда торопиться, никто меня не ждет – ни дома, ни на работе. Дома нету, работы нету, денег теперь тоже нету, в кошельке остались последние пятьсот рублей. Мама далеко, да у нас с ней в последнее время отношения испортились, как раз с тех пор, как я вышла замуж. Муж? Нет, об этом лучше не думать. Господи, какая же я дура!

С некоторых пор у меня вошло в привычку обзывать себя разными словами, которые в общем означают только одно: перед вами абсолютная клиническая идиотка. Без скидок на молодость и наивность. Я, конечно, не старуха, нет еще и тридцати, но и не пятнадцать лет. Пора бы и поумнеть, говорила мама два с половиной года назад, когда перед свадьбой я привезла к ней Генку для знакомства.

– Шалопай, – сказала мама, оглядев его с ног до головы, – нахал, врун и бездельник. Надо быть полной дурой, чтобы выйти за него замуж.

– Ты говоришь о моем будущем муже! – вспыхнула я. – Изволь выбирать выражения!

Надо сказать, что мама выражений не выбирала никогда. Однако в тот раз она поглядела на меня внимательно, как будто только сейчас разглядела, и сказала более мягко:

– Ну зачем он тебе? Ни денег с него, ни положения. Только заботы лишние.

– Я его люблю! – упрямо ответила я, потому что тогда, два с половиной года назад, все так и было.

– Живите так, – согласилась мама, – не расписывайтесь. Если что – всегда сможешь его выгнать.

Разумеется, я маму не послушала. А зря, потому что она оказалась полностью права. Но поняла я это лишь две недели назад.

И снова, вспомнив про свое замужество, я начала подбирать синонимы к слову «дура». Все-таки какое-то занятие…

Значит, кретинка недоделанная, дебилка слюнявая, это все уже было, и не один раз… ага, в каком-то детском фильме… УО! Умственно отсталая! Вот-вот, это точно про меня, потому что только умственно отсталый человек мог позволить проделать с собой все то, что позволила я. И получается, что ничему-то жизнь меня не научила.

Потому что, когда я вернулась из проклятой Америки (чтоб весь этот континент провалился под землю в одночасье!), выяснилось, что мне негде жить. Квартиру я продала Генкиным родственникам, но об этом после, нет сил вспоминать. И родственники, которые две недели назад провожали меня с букетами, отчего-то выперли меня на лестницу и бросили вслед чемодан. Хотя, в общем, не имели на это права, поскольку не отдали мне еще все деньги.

Близких подруг у меня нет, Генка всех успешно отвадил, обратиться не к кому, так что я решила снять квартиру хотя бы на первое время. Но цены… Что-то приличное не за чертой города, поблизости от метро мне явно было не потянуть. Компьютер я продала перед отъездом, так что искать в Интернете не могла. Разглядывая объявления на дощатом заборе какого-то долгостроя, я наткнулась на старушку. Точнее, это она робко тронула меня за руку.

– Девонька, тебе комнатку?

Старушка выглядела очень прилично: детское стеганое пальтецо, поношенное, но чистое, вязаный беретик, такого же цвета варежки. Глаза у старушки были голубые, как слегка увядшие васильки.

– Да мне бы квартиру… – протянула я, – только все дорого очень…

– Это точно, – она часто закивала головой, – квартиру – дорого очень, а у меня комнатка тут близко, и без соседей совсем.

– Как это – без соседей? – удивилась я.

– Знаешь такое понятие – «коридорная система»? – рассмеялась она. – Раньше, почитай, полстраны так жило… Ты не спеши отказываться, ты погляди сперва. За погляд-то денег не возьму! Я же вижу – устала ты, замучилась, тебе бы отдохнуть в тишине…

Ее голубые глаза смотрели так участливо, так искренне, что я согласилась.

Идти было и вправду недалеко, минут пятнадцать пешком. Бабуля успевала быстрее меня. По дороге она представилась Анной Викентьевной, отчего-то это старомодное отчество прибавило мне доверия и симпатии. Дом оказался небольшим, всего два этажа. Когда-то был он красивым, даже сейчас сквозь отбитую лепнину и осыпавшуюся штукатурку просматривались строгие пропорции. Вход в единственный подъезд был с улицы, а окна выходили в парк.

– Воздух свежий и тишина, летом птицы поют! – расписывала старушка. – Если бы не пенсия маленькая, то ни в жизнь бы не сдавала, сама бы здесь жила!

Подъезд был открыт, и какие-то смуглые молодые люди носили тюки и сумки. Один из них белозубо улыбнулся старушке и сказал что-то на своем языке.

– Молчи ты! – отмахнулась она. – Ты с ними не разговаривай! – обратилась она ко мне. – Они тут на первом этаже квартируют, а на второй не ходят, там дверь железная, полный порядок.

И верно, на площадке второго этажа была довольно новая железная дверь, выкрашенная рыжей неказистой краской. Анна Викентьевна отперла два замка, и мы вошли.

За дверью был длинный и абсолютно пустой коридор, покрытый серым вытертым, но чистым линолеумом, как в больнице. О том же напоминали двери вдоль коридора. Все они были закрыты, на самой ближней висел даже амбарный замок.

– Нам сюда. – Старушка открыла следующую дверь.

Комната оказалась довольно большой и светлой – два окна и правда выходили в парк. Обставлена комната была скромно: стол, два стула, шкаф и диван, прикрытый аккуратно заштопанным пледом. Занавески на окнах про-свечивали от старости, но топорщились бодро. Однако привлекла мое внимание печь. Она занимала весь угол напротив двери и была необыкновенная. Высокая, прямоугольная, от пола до потолка выложенная зеленоватыми изразцами. Я подошла ближе и погладила печь по холодному боку. Изразцы были выпуклые на ощупь, покрытые непонятным узором – не то растения, не то ягоды.

– От старого времени осталась, – обронила старушка, – пойдем удобства смотреть.

Кухня и удобства находились в конце коридора, это и называлось коридорной системой.

– Ну так что, подходит тебе? – спросила старушка, когда мы снова прошли в комнату.

Удобства, конечно, впечатляли, с другой стороны, старуха просила недорого.

– Только у меня условие: сразу вперед за полгода заплатить! – сказала она. – Я к сестре в деревню уезжаю, так чтобы потом жильцов не искать.

– Полгода? – ужаснулась я. – Нет, так долго я тут жить не собираюсь!

– Не загадывай, – протянула старуха строго, – кто знает, что будет? Значит, не хочешь? А так бы сразу и переехала…

Я представила, что сейчас откажусь и придется идти на вокзал за чемоданом, а потом думать о том, где ночевать. Прошлую ночь я нашла гостиницу, содрали жуткие деньги.

Мы поторговались немного с Анной Викентьевной, и она согласилась на плату вперед за три месяца. Потом, удивляясь собственной предусмотрительности, я попросила показать документы. Старуха обидчиво поджала губы, но показала мне свидетельство о собственности на комнату и договор с агентством по найму квартир. Фамилия менеджера была Фокусов, Антон Фокусов. Я позвонила по указанному телефону, и он подтвердил мне, что все в порядке, договор существует.

Я получила свои ключи от комнаты и железной двери. Старушка пожелала мне спокойной ночи и выдала остатки чая в большой железной банке и три куска сахару. В шкафу нашлось совсем ветхое, но чистое одеяло и одна простыня. Очевидно, в светлое время суток через нее можно было видеть деревья в парке, но сейчас было темно, и я решила не проверять. Прошло всего два дня с тех пор, как я прилетела, я так устала искать квартиру, что решила не ездить за чемоданом на вокзал, а заночевать прямо так. Напиться чаю с остатками сахара да и заснуть… А с утра уж думать, как жить дальше, хорошо хоть, проблема с жильем временно решена.

Я вышла и неуверенно зашагала по коридору. Нужно было пройти его весь, потом свернуть в крошечный проход, протиснуться мимо странного сооружения – не то бак железный, не то шкаф несгораемый, – миновать узенькую дверь туалета, а там уж и кухня. И вот, когда я уже готова была свернуть, открылась ближайшая дверь, и на пороге возникла странная личность.

Невысокого роста, какая-то скрюченная, одна нога вывернута пяткой наружу. Одет был человек в застиранную клетчатую рубаху и синие спортивные штаны, пузырившиеся на коленях. Лицо его… да, все же по лицу можно было предположить, что это мужчина, поскольку на левой щеке просматривалась небольшая чахлая растительность. С головы свисали жидкие космы, и в довершение всего правая щека была повязана вылинявшим красным платком в горошек.

– Оп-па! – сказал он вместо приветствия. – А ты кто? – При этом левый глаз его подмигнул мне.

– Жанна, – ответила я машинально: когда мне задают вопросы, я сразу отвечаю, только потом думаю. Впрочем, как показали последние события, думать я вообще не умею.

– Стюардесса, что ли? – всерьез удивился он. – А самолет твой где?

– Я тут жить буду. – Я решила сразу не обижаться, хотя натерпелась в детстве из-за своего имени, в школе лишь стюардессой и звали.

– Это где же ты жить намылилась? – Теперь рот странной личности дернулся в сторону.

– Анна Викентьевна мне комнату сдала на три месяца, – строго сказала я.

– Чего? – он разинул рот. – Комнату сдала? На три месяца?

Он согнулся, хлопнул себя руками по коленям и захохотал, при этом повторял: «Ой, не могу! Ой, помру! Ой, держите меня четверо!»

Я повернулась и хотела продолжить свой путь к кухне, но странный тип крикнул сквозь смех:

– Да погоди ты, чего скажу!

Под моим недоверчивым взглядом он снял свой платок и вытер выступившие от смеха слезы. Под платком ничего не оказалось – ни синяка, ни раны никакой, такая же клочковатая бороденка.

– Напарила тебя старуха, – серьезно сказал он, – развела на деньги.

– Это как? – Я отступила от него к стене.

– Дом-то расселен уже, – пояснил он, – оттого и все комнаты пустые. Кто здесь прописан, тому другую площадь дали, а этот дом сносить собрались. Старуха напоследок решила деньжонок срубить. Сколько она с тебя взяла-то?

– По две с половиной тыщи за три месяца… – помертвевшими губами ответила я. Как уже говорилось, я обычно сразу отвечаю на поставленный вопрос.

– Ну вот, – он снова заржал, – хорошая прибавка к пенсии. А ты, небось, оттого и польстилась на хоромы, что так дешево? Эта Викентьевна – та еще пройда, уж я знаю!

– А ты сам-то что тут живешь и в новую квартиру не переезжаешь? – спросила я.

И сразу получила исчерпывающий ответ:

– А тебе какое дело?

Я развернулась и побежала в комнату, где схватила подписанный мною и старухой договор, там внизу был записан номер ее телефона. Мобильного, кстати. И естественно, телефон ответил равнодушным женским голосом, что набранный мною номер не обслуживается.

Менеджер агентства недвижимости Антон Фокусов трубку взял, но слышно было очень плохо из-за громкой музыки. Он меня не понял или просто сделал вид.

– Черт знает что! – Я в сердцах бросила трубку.

– Не суетись, – примирительно заговорил сосед, притащившийся за мной, – может, и протянешь сколько-то времени. Главное – держись потверже, никого сюда не пускай.

И снова его левый глаз нахально подмигнул мне, а рот дернулся в сторону.

Мне вдруг стало так тошно, что хоть волком вой. Что со мной происходит? Отчего буквально за месяц моя более-менее налаженная жизнь покатилась под откос и я падаю все ниже и ниже? И нет никого рядом, кроме этого убогого… рот на сторону, нога выворочена, глаз дергается…

– Меня Федя зовут, – представился убогий, – а фамилия – Чемоданов. Соседями будем, значитца…

И тут погас свет.

– О! – вроде бы даже обрадовался Федя. – Они вечером всегда выключают, потому что на нас энергии не хватает. Не боись, у меня свечка есть!

Он презентовал мне огарок свечи и проводил на кухню. Газ, к счастью, не отключали, так что чаю мне выпить все же удалось.

Следующий день я потратила на то, чтобы привезти свои вещи из камеры хранения и купить кое-что из продуктов. Я несколько раз звонила Антону Фокусову и жаловалась ему на хитрую старуху, но он держался твердо: ничего, мол, не знаю, бабка предъявила свидетельство о собственности на комнату и паспорт, чего же еще-то… Куда она переехала, он понятия не имел и в качестве координат старухи дал мне все тот же номер мобильного телефона, который не обслуживался. «Ищите в жилконторе, там должны быть сведения о выбывших жильцах», – посоветовал Фокусов на прощанье.

Я долго искала жилконтору, а когда нашла, то ужаснулась, потому что там толклось огромное количество народа. И все ругались и орали. Пока я пролезала к нужной двери, у меня разрезали сумку и вытащили косметичку, которую на ощупь приняли за кошелек. Это оказалось гораздо хуже, потому что в кошельке-то лежало всего рублей семьсот, а оставшиеся деньги я положила в косметичку. Всего несколько тысяч, но они были последние… Я побоялась оставить деньги в комнате, и вот пожалуйста… Говорю же – дура полная!

Очередь возле двери ко мне сочувствия не проявила и в кабинет не пропустила, так что я отправилась обратно, ничего не добившись, да еще и лишившись последних денег и всей косметики.

Федя был дома, но в коридор не вышел, чему я была только рада. Я напилась крепкого чаю с бубликами, как раз успела до того, как свет выключили.

После чая снова нахлынула тоска, но если вы думаете, что я легла на диван, захлебываясь от рыданий, то вы глубоко ошибаетесь. Мы с моей матерью похожи только в одном – мы никогда не плачем. Ни от боли, ни от обиды, ни от тоски. И в детстве я тоже не плакала. Наверно, у нас просто нет слезных желез.

И вот я проснулась сегодня утром в чужой комнате, без работы, без денег, без необходимых вещей и без надежды это все получить в ближайшем будущем и лежу, перебирая в памяти эпитеты, которыми можно наградить такую дуру, как я.

Сквозь неплотно задернутую занавеску мне виден далекий край неба. Судя по всему, солнца сегодня не будет, небо серое и унылое. Может, вам интересно, отчего я валяюсь на диване, вместо того чтобы срочно искать работу? Отвечу.

Институт в свое время я закончила, но образование не имеет к моей профессии никакого отношения. Работала я на телевидении ассистентом режиссера в шоу «Выбери меня!». Это когда мужчины и женщины выбирают себе пару из шести претендентов, а психолог и дама из брачного агентства рассказывают телезрителям, правильный ли они сделали выбор. На самом деле шоу, конечно, постановочное, вот за это я и отвечала. Работенка та еще: если какие-то накладки, то все шишки валятся на меня, если же передача прошла гладко, то про меня и не вспомнят. Платили, однако, неплохо, и с режиссером у меня были отношения нормальные.

До тех пор, пока я не сообщила, что увольняюсь и уезжаю в Штаты. Разумеется, я никого не посвящала в свои планы до самого конца и уволилась, когда была уже продана квартира и куплены билеты на самолет. И конечно, режиссер дико разозлился, потому что в процессе работы брать в шоу нового человека очень неудобно. Он орал, что я должна была предупредить его заранее или вообще не увольняться до окончания шоу. Я не удержалась и высказалась в том смысле – что, может, шоу еще десять лет будет идти, что ж мне, так и ждать у моря погоды?

Как выяснилось, это я сказала зря, потому что секретарша начальника Вика сообщила мне в тот же день приватно, что шоу наше висит на волоске и вряд ли протянет до лета. Режиссер и так нервничает, а тут еще я уволилась. Тогда я только пожала плечами и спокойно выслушала его прощальные слова о том, что на нашем канале мне больше не работать, уж он за этим проследит. Не то что ассистентом режиссера в приличное шоу, девчонкой на побегушках не возьмут, кофе гостям подавать не доверят, буду проситься полы мести на телестудии – и то не примут! Да ради бога, хмыкнула я и закрыла за собой двери канала.

Так что сейчас туда нечего и соваться, все только позлорадствуют. Нужно позвонить на другие каналы, поискать по дальним знакомым. Но сейчас не хотелось вылезать из-под одеяла, потому что в комнате было прохладно.

Я лениво вспоминала, куда могла подеваться записная книжка с телефонами, и в это время раздался звонок.

Этот звонок так неожиданно вторгся в мои невеселые мысли, что в первый момент я растерялась и не поняла, что происходит. Я запахнула халат и выползла в коридор. В коридоре не было ни души, а холод стоял как на Северном полюсе. Изо рта вырывалось белесое облачко дыхания.

В дверь продолжали звонить, а потом начали стучать.

Я добрела до двери и тусклым несчастным голосом спросила:

– Кто здесь?

– Откройте! – отозвался из-за двери начальственный женский голос. – Откройте немедленно!

– Да кто это? – повторила я.

– Техник из жилконторы!

Я человек от природы законопослушный. Перед людьми, облеченными полномочиями, теряюсь и беспрекословно выполняю все их требования. Вот и сейчас я послушно скинула крюк, дернула заржавленную задвижку и открыла замок.

Дверь распахнулась, и в квартиру вдвинулась высокая женщина лет сорока в длинном пальто с внушительным песцовым воротником. У этой женщины все было как-то слишком: слишком пухлые губы, накрашенные слишком яркой помадой, слишком густые темные волосы, слишком темные брови, слишком пышный воротник, слишком крупный бюст, назойливо выпиравший даже сквозь пальто. Следом за ней шел небольшой невзрачный мужчина в надвинутой на глаза кепке, совершенно терявшийся в тени своей роскошной спутницы. В руке у него был чемоданчик, в каком сантехники и электрики носят свои инструменты.

Едва проникнув в квартиру, роскошная особа уставилась на меня обличающим взглядом и воскликнула:

– Почему не освобождаем помещение?

– Что? – растерянно переспросила я. – Чего вы от меня хотите?

– Чтобы вы незамедлительно покинули объект! Вообще, кто вы такая и на каком основании здесь находитесь?

– Я тут живу, – ответила я мрачно, и меня внезапно захлестнула злость. Надо же, даже это жуткое жилище у меня хотят отобрать! А мне куда же – на улицу?

Я здесь живу и никуда отсюда не тронусь! – отрезала я как можно тверже, вспомнив, что сосед советовал держаться стойко. Стоять насмерть, за нами Москва, они не пройдут и так далее…

Однако моя твердая позиция не произвела на женщину никакого впечатления. Она двинулась вперед, тесня меня к двери моей комнаты, и при этом продолжала вещать:

– Еще как тронетесь! Вы должны немедленно освободить эту жилплощадь!

– Да кто вы такая? – Я пыталась удержать ее на пороге своей комнаты, не пустить ее внутрь.

– Я – техник жилконторы! – ответила женщина с необыкновенным апломбом и через мое плечо заглянула в комнату.

При этом в ее глазах вспыхнул хищный огонек, как у кошки, которая заприметила посреди кухни легкомысленную мышь и уже приготовилась к прыжку.

Тут я увидела на столе бумагу, которую подписала жуликоватая старушка Анна Викентьевна, и сунула ее под нос незваной гостье:

– Вот, видите? Я имею полное право жить здесь еще три месяца! Я все оплатила…

– Меня это не касается! – выдохнула тетка и попыталась вырвать у меня договор. – Вы должны освободить помещение в двадцать четыре часа, иначе я приму меры…

– И куда мне деваться? На улицу?

С этими словами я спрятала договор поглубже в карман: в нем была моя единственная надежда не оказаться без крыши над головой.

Она уже открыла рот, чтобы что-то ответить, но тут за ее спиной раздался грохот, треск и топот, как будто по коридору неслось стадо обезумевших слонов. Тетка в песце попятилась и обернулась на шум, а я, наоборот, шагнула вперед и прикрыла за собой дверь своей комнаты – так оно надежнее.

По коридору бежал Федя.

Но сегодня я едва узнала его: волосы его стояли дыбом, из приоткрытого рта капала слюна, глаза были дико выпучены и вращались, как колеса буксующего мотоцикла, причем мне показалось – в разные стороны. Федина неизменная рубаха была расхристана, пуговицы вырваны с мясом, но самое главное – в руке он держал топор и размахивал им, как ветряная мельница лопастями.

– А-а-а! – завопил Федя, приближаясь к нашим незваным гостям, – не подходи! Всех зарублю! Всех, к чертям свинячьим, в капусту нашинкую! В капусту провансаль на салат, на винегрет!

– Это еще что такое? – проговорила женщина, заметно утратив свой апломб. – Это что за явление?

– Всех зарублю! – визжал Федор, неумолимо надвигаясь. – Вы не знаете Федора Чемоданова! Разделаю, как кроликов, и по частям спущу в канализацию!

Глаза у него вылезли еще сильнее, и зрачки закатились под лоб, так что теперь на нас глядели два пустых белесых бельма, что выглядело особенно страшно.

– Полицию вызвать? – проговорила я испуганно и тут же поняла, что сморозила глупость. Ну какая полиция? Ну кто сюда приедет? А если приедут, то к тому времени застанут только наши хладные трупы. Точнее, не трупы, а кусочки их. Потому что Федя – вот он, рядом. С топором. Так что запросто может нашинковать всех в капусту. И, по моей невезучести, начнет с меня…

Женщина в песце бросила на меня какой-то странный взгляд и отступила к входной двери. Сопровождающий мужичок не сделал попытки защититься и тоже двинулся за ней.

– Да кого хочешь зови! – крикнул Федор, наступая на них. – Плевал я на эту полицию! В гробу ее видал, с глазетом и кистями! Мне твоя полиция не указ! Мне человека зарубить ничего не стоит, и мне за это ничего не будет, у меня справка имеется, что я психический!

Он снова замахал топором.

Незваные гости выскользнули из квартиры, дверь за ними захлопнулась. Федор тут же накинул крюк, лязгнул задвижкой и повернулся ко мне.

– Ты что – совсем дура, да? – спокойно спросил он.

– Совсем… – согласилась я – что уж тут спорить?

– Говорил же, чтобы никого не впускать! – Федя шагнул в мою сторону с топором наперевес.

Я попятилась к своей двери, но ноги не держали меня от страха, и вместо того, чтобы скрыться в своей комнате, я сползла на пол.

Федор подскочил ко мне.

Я зажмурилась, ожидая удара топором, однако вместо этого услышала вполне человеческий голос:

– Тебе что – плохо? Водички, что ли, принести?

Я опасливо приоткрыла один глаз.

Федор стоял надо мной и топор все еще держал в руке, но сам он больше не выглядел буйнопомешанным: глаза смотрели совершенно нормально, даже волосы сами собой пригладились, правда, выражение лица было озабоченное.

– Так что – плохо тебе? – повторил он.

– Да нет, ничего, я просто испугалась… ты так топором размахивал… ужас какой!

– А что мне оставалось делать? – Вместо озабоченного его лицо стало раздраженным. – Надо же было их из квартиры выставить. А топор… топор мне как раз под руку подвернулся, я дрова колол, печку топить собирался. А вот ты… – он нахмурился, – ты зачем их в квартиру пустила? Ты что – совсем ничего не соображаешь?

– Ну… растерялась… – вяло протянула я, опустив глаза. – А как их было не пустить?

– Молча! – отрезал Федор, и левый глаз его снова начал подмигивать. Но теперь меня это не пугало – пускай хоть обоими глазами мигает, только не закатывает.

– Но они стучали, звонили… Она – техник из жилконторы… ее положено пускать…

– Что?! – Глаза Федора полезли на лоб, и я испугалась, что у него снова начнется истерика, но на этот раз обошлось.

Вместо истерики он помог мне встать и повел по коридору к окну, повторяя:

– Техник, говоришь, из жилконторы?

– Ну, так она сказала…

Федор подошел к окну, выходившему во двор. Собственно это был не двор, а небольшое пространство между домом и парком. Прежние жильцы завалили это место разным хламом – старыми матрасами, ломаными колясками и другим мусором без названия. Федя раскрыл окно, высунулся наружу и окликнул кого-то:

– Зоя Иванна!

– Чего тебе, Чемоданов? – донесся с улицы недовольный женский голос.

– Вот это наш техник. – Федя повернулся ко мне и показал на коренастую женщину с толстыми, красными, как кирпич, щеками, которая стояла внизу рядом с робким дворником-гастарбайтером. – Зоя Ивановна в своем роде выдающаяся женщина, ее тут все уважают! Только предупреждаю – обращаться с ней следует осторожно. В больших дозах может быть опасна для здоровья.

– А кто же тогда была та женщина? – растерянно протянула я.

– Вопрос, конечно, интересный… – задумчиво протянул Федя.

– Чемоданов! – взревела тут Зоя Ивановна, заметив меня. – Это еще что такое? Это что за дела? Сам на птичьих правах в доме проживаешь, так еще и девку привел?

– Да как вы смеете! – Я вдруг ужасно обиделась на «девку». – Я тут, между прочим…

И замолчала, потому что Федя очень чувствительно ткнул меня в бок.

– Зоя Иванна, а вы у себя когда будете? – Федя отодвинул меня от окна и перегнулся еще ниже.

– Когда надо, тогда и буду! – отрубила техник и пошла прочь, размахивая руками.

– А я тогда забегу к вам на минуточку, – вкрадчиво сказал Федя ей в спину.

Техник ничего не ответила, только выразила спиной все, что она о нас думает. Федя закрыл окно и посмотрел на меня.

– Хочешь здесь жить?

– Ну не то чтобы очень хочу, – протянула я, – но деваться мне некуда. Денег больше нету.

– Тогда делай что говорю! – сказал он. – Никого не впускай, ни с кем не заговаривай, проскочила быстро в дом – и все!

– Так если дом на снос пойдет, все равно выгонят… – уныло протянула я.

– Тут такое дело… – Федя оглянулся и потянул меня от окна, – дом-то хороший, каменный… Раньше умели строить. Опять же расположение… В общем, какому-то богатому человеку он понадобился. Уж не знаю, не то сам жить будет, не то бордель для богатых тут устроит… – Федя подмигнул по очереди обоими глазами. – Место тихое, уединенное. Самому расселять – замучаешься, вот он и сунул большому начальству на лапу, чтобы по-тихому дом расселить. А чтобы жилье давать поменьше да похуже, объявили дом аварийным и сказали, что пойдет он на снос. Ну, народ тут жил, сама понимаешь, небогатый, они и согласились. А местному начальству велели сидеть тихо и ни во что не вмешиваться. А кому охота смотреть, как денежки мимо уплывают? Вот они и злятся. Но молчат. Так что если с Зоей Ивановной по-хорошему, она не тронет.

Несмотря на то, что буквально час назад я называла себя полной идиоткой, сейчас все же догадалась, что Федя отстегивает технику малую толику денег, чтобы не наезжала и не шумела.

– У меня денег нету, – разозлилась я, – вчера в жилконторе последние уперли.

– Ладно… – Федя неопределенно махнул рукой и пошел к себе, – разберемся.

Я поглядела ему вслед. Однако убогий-то он убогий, но далеко не дурак. И тут же вздрогнула, вспомнив, как он бегал по коридору с топором. И глаза эти страшные, зрачки куда-то закатились, одни белки видно… Припадочный Федя, это точно. И надо от него держаться подальше.

День я провела в бесполезной беготне. С утра нашла в сумке завалявшуюся бумажку в сто долларов и решила, что потрачу ее на поиски работы. Ни с кем со своего прежнего канала связываться не стала, дозвониться удалось только до троих знакомых.

Одна девица с Пятого канала сообщила, что там больше не работает, потому что вышла замуж, Вова Спицин с «Сотки» заорал, что у них сейчас такое положение, что постоянных сотрудников увольняют, а не то что новых брать, и встретиться со мной за ланчем согласилась только Танька Бочкина с «Канала-плюс». Я великодушно попросила ее выбрать кафе на свой вкус и опять-таки сделала глупость, потому что Танька назначила мне встречу в новом итальянском ресторане. Туда, сказала она, мало кто пока ходит, поговорим спокойно.

Я пришла пораньше и сразу поняла, отчего в ресторане в обеденное время полно пустых мест: он оказался жутко дорогим. Зараза Танька решила развести меня на деньги. Вот интересно: что я ей плохого сделала? Вроде бы нигде мы не пересекались, ничего не делили, нормальные были отношения.

Танька жутко растолстела, так что вполне соответствовала своей фамилии. Я твердо посмотрела ей в глаза и положила на стол меню бизнес-ланча, который стоил в этом ресторане пятьсот рублей. По сравнению с другими дороговато, но ради работы я рискну.

– Как твои дела? – спросила Танька, и в круглых ее глазах отразилась я вся – поникшая и несчастная.

Поэтому врать я ей не стала, просто сказала, что с поездкой в Штаты ничего не получилось, не понравилось мне там, вот я и вернулась. И теперь ищу работу, потому что, сама понимаешь, на прежнее место меня не возьмут.

– Шоу твое вроде закрывают… – протянула Танька, – но я вообще-то не в курсе.

Принесли суп-минестроне, на второе Танька выбрала спагетти карбонара, а я – салат с курицей. За едой она развлекала меня сплетнями из жизни их канала. Потом она заявила, что хочет кофе со взбитыми сливками и печеньем, мне тоже пришлось заказать чашечку эспрессо. И наконец, когда она демонстративно посмотрела на часы, я прямо спросила, есть ли у них место.

– Ну-у… – протянула Танька, – сама посуди. Сейчас в работе только три ток-шоу, канал у нас небольшой. Одно – кулинарное, там ведущий – повар, он условие поставил, что сам гостей отбирает, потому что все-таки готовить нужно, должны люди хоть немножко в этом понимать. Еще одно – юридическое, там свои порядки, и наше, называется «Ты – мне, я – тебе!». Ты, может, видела: на подиуме две группы, из каждой выбирают будто бы по жребию одного человека, и начинают они друг другу гадости говорить. То есть, что у каждого плохо. Ну, к примеру, один говорит: у тебя нос длинный. А та ему в ответ: а у тебя плешь на затылке. Дальше – больше. Только сильно врать нельзя, то есть если у девицы волосы хорошие, нельзя ей говорить, что они жиденькие, тут зрители определят заведомую ложь и той группе насчитают минус. Опять-таки, если говорят одной, что у нее бюст парафиновый, а у нее все натуральное, то тоже минус сколько-то там очков засчитывают.

– Ну и ну… – вздохнула я.

– Между прочим, очень популярное шоу, – сказала Танька, – рейтинги хорошие.

– Ну так есть у вас место? – оживилась я. – Мне бы хоть кем… на маленькую пока должность…

– Пока… – веско произнесла Танька, – в том-то и дело. Значит, возьмут тебя по моей рекомендации, а кем? Ты работала ассистентом режиссера, начнешь суетиться, высовываться, карьеру делать. Микрофоны подвязывать и девочка после школы сумеет! На этом шоу ассистент режиссера – я! Я что – на свое место тебя возьму, что ли? Нет уж, дорогая моя, я такой глупости не сделаю!

А зачем же тогда она приперлась ко мне на встречу? Голодная, что ли, совсем? По внешнему виду не скажешь…

Я уже открыла рот, чтобы высказать этой скотине Таньке все, что я о ней думаю, но что-то меня удержало. Вот ведь, в свое время сожгла я за собой все мосты, поругалась с режиссером. Кто знает, если бы я тогда удержалась от едких слов, простилась бы со всеми по-хорошему, сейчас бы меня взяли пусть не на старое место, а куда-нибудь еще, хоть на маленькие деньги…

Вряд ли мне будет какая-либо польза от этой заразы Таньки, и я пожелала ей подавиться, правда мысленно.

Кофе Танька допила и сливки доела с большим удовольствием, кусок ей поперек горла не встал. Однако под моим взглядом она заерзала и пробормотала, отводя глаза, что совсем недавно организовался в городе новый канал, у них еще и названия нету, и телефонов она не знает, вот только адрес… Она продиктовала мне адрес, было это где-то у черта на куличках.

– Спасибо, Таня, – сказала я бодро. – Желаю тебе дальнейших успехов в работе!

При взгляде на ее переваливающуюся пятую точку у меня улучшилось настроение. Но ненадолго. Потому что к моему столику подошла незнакомая женщина средних лет с выражением неуверенного интереса на лице.

– Извините, – проговорила незнакомка, вглядываясь в мое лицо. – Вы, случайно, не Жанна Кащеева?

Я подняла на нее удивленный взгляд.

Дело в том, что моя девичья фамилия действительно Кащеева. Но я эту свою фамилию не люблю. В детстве она доставила мне много неприятных минут. Вдобавок к такой фамилии я еще была худая, как узник нацистского концлагеря. Буквально кожа да кости.

Как только меня не дразнили в школе! Кощей Бессмертный – это был самый безобидный вариант. Так что одной из причин моего раннего замужества было желание как можно скорее поменять фамилию, и напоминания о моей прежней фамилии не доставляли мне никакого удовольствия. Кроме того, в настоящий момент я не ждала от жизни никаких приятных сюрпризов и к любым неожиданностям относилась весьма настороженно.

– Ну допустим, я Жанна, – проговорила я. – Только я давно уже замуж вышла, и теперь моя фамилия Окунева. А в чем, собственно, дело?

– Жанночка! – воскликнула незнакомка с непонятным оживлением и даже всплеснула руками. – Я тебя сразу узнала! Надо же, как ты мало изменилась!

С этими словами она уселась за мой стол. Без приглашения, между прочим.

– Извините… – я растерянно смотрела на незнакомку, безуспешно пытаясь ее вспомнить, – кто вы? Мы раньше встречались?

– Нет, мы с тобой не встречались, – ответила она поспешно. – Я с твоей мамой училась в одной школе…

Видимо, на моем лице отразилось недоумение, потому что женщина принялась объ-яснять:

– Мы после школы очень часто встречались, на каждую годовщину выпуска, и Шурочка мне показывала твои фотографии, поэтому я тебя сразу узнала. И вообще, ты на нее очень похожа. Потом, правда, жизнь нас разбросала, последний раз встречались давно, двенадцать лет назад. Я уезжала надолго на Север, вместе с мужем. Как Шурочка живет? Надеюсь, у нее все в порядке?

– Ну да, более-менее… – пробормотала я, удивленно разглядывая незнакомку.

– Ах да, Жанночка, я забыла представиться, – продолжала она сыпать словами. – Меня зовут Анна, Анна Курочкина. В школе мы с Шурочкой, с твоей мамой, очень дружили, но потом, сама понимаешь, жизнь так повернулась… А сейчас я переехала сюда, в Петербург. Один мой близкий друг создает здесь свой телевизионный канал, и он пригласил меня к себе заниматься кадрами. Дело в том, что я много лет занималась кадрами, у меня большой опыт… А ты, кстати, где работаешь?

– Работала на телевидении… – проговорила я неуверенно. – Помощником режиссера на одном ток-шоу. Но сейчас… сейчас я пока без работы.

– Да что ты говоришь? – она прямо засияла. – Так поехали прямо сейчас со мной, я тебя познакомлю со своим другом. Не сомневаюсь, он тебя охотно возьмет! Ему нужны люди с опытом работы на телевидении! Надо же, какой удачный случай!

Это было то, что называется «На ловца и зверь бежит». Я уже отчаялась найти работу, перебрала все варианты и поняла, что ничего подходящего не найду, – и вдруг такая встреча!

Однако я почему-то ничуть не обрадовалась.

Я быстро взглянула на нее, снова опустила глаза и спросила как бы между прочим:

– А во Владимире вы часто бываете?

– Да нет, почти сразу после окончания школы я оттуда уехала. Но на каждую годовщину непременно приезжала, пока не уехала на Север с мужем… ну, я тебе об этом говорила! Ну так что – поехали прямо сейчас, я тебя познакомлю с Николаем Васильевичем? Это тот мой друг, который организует канал. У меня тут машина… – Она показала на темно-синюю иномарку, стоявшую возле входа в кафе.

– Извините, Анна, – проговорила я унылым голосом. – Сейчас я никак не могу. У меня важная встреча.

– Важная встреча? – Она явно расстроилась. – Да отмени ты эту встречу! Такой случай нельзя упускать! Поехали, ты не пожалеешь! Николай Васильевич…

Она поднялась, взглядом и жестами приглашая меня последовать за собой. Но я не пошевелилась.

– Да что же ты, Жанночка?! – В голосе Анны послышалось нетерпение. – Разве можно терять такой шанс?

– Извините, но я правда не могу, – твердо ответила я. – Может быть, в другой раз. Оставьте мне свой телефон…

– Ну, как знаешь… – протянула она с явным раздражением. – Не понимаю я тебя. Подвернулся такой случай, а ты его упускаешь… Потом ведь жалеть будешь!

– Так вы оставите свой телефон? – повторила я.

– А, ну да, телефон… конечно… – Она взяла со стола салфетку и нацарапала на нем семи-значный номер. – Ну ладно, – добавила, взглянув на часы, – мне пора ехать, Николай Васильевич ждет. Так ты точно не передумаешь?

Теперь в ее лице и голосе не было прежней сердечности.

Я покачала головой.

Она пожала плечами и быстро покинула кафе.

А я сидела, глядя прямо перед собой, и думала – не сошла ли я с ума? В таком безвыходном положении, как мое, надо хвататься за любую работу, бежать за ней сломя голову, а тут мне буквально на блюдечке предлагают работу по специальности, и я, вместо того чтобы с благодарностью принять ее, отказываюсь!..

Но дело здесь далеко не такое простое, каким кажется на первый взгляд.

Эта самая Анна Курочкина показалась мне очень подозрительной. Начать с того, что она несколько раз назвала мою маму Шурочкой. Маму мою действительно зовут Александрой, но имя Шура ей никогда не нравилось, и никто ее так не называл. Все друзья и знакомые называли ее либо полным именем, либо Сашей.

Далее, эта Анна сказала, что узнала меня по фотографиям, которые показывала ей мама много лет назад. Ну, во-первых, узнать человека, которого видел только на фотографиях, вообще сложно, а уж в моем случае… Дело в том, что в детстве и юности я была ужасно тощая, просто ходячий скелет. И как раз лет двенадцать назад резко изменилась, поправилась и похорошела. Так что узнать меня по старым фотографиям не то что сложно – это просто нереально.

Эти нестыковки меня насторожили, и я решила запустить пробный шар: спросила Анну насчет Владимира. И она мою наживку проглотила, подтвердила, что именно в этом старинном городе училась с моей мамой в школе.

И тем самым доказала, что весь ее рассказ – откровенное вранье.

Дело в том, что мама действительно родилась во Владимире, но отец ее был военным, они постоянно переезжали, и в школу мама поступила в Твери, а закончила ее в Иванове, где потом и осталась. Так что Владимир тут совершенно ни при чем.

Значит, эта Анна (если она и правда Анна) все мне наврала, и в школе с моей мамой она не училась… Она где-то сумела ознакомиться с мамиными анкетными данными и с моими, кстати, знала мамино имя, знала, что она родилась во Владимире, знала, что я работала на телевидении, а сейчас ищу работу…

Но зачем ей это все понадобилось? Зачем ей нужно было, чтобы я с ней куда-то поехала?

На этот вопрос у меня не было ответа.

И вообще, не схожу ли я с ума? Не начинается ли у меня мания преследования? Кому, ну кому я могу понадобиться? Понадобиться до такой степени, чтобы устроить весь этот спектакль?

Нет, наверняка я все это насочиняла! Ну, может, женщина неправильно меня поняла, может, она, как и мама, родом из Владимира, а в школе училась в Твери…

Я уже ругала себя последними словами за то, что упустила такой прекрасный шанс, который прямо шел ко мне в руки.

Ну почему упустила? Вот же номер телефона, который мне оставила Анна!

Я набрала номер, записанный на салфетке…

И тут же голос автоответчика сообщил мне, что набранный мною номер не существует.

Значит, я ничего не выдумала: эта Анна – никакая не Анна, и уж в любом случае не одноклассница моей матери. Она подходила ко мне с какой-то непонятной и явно недоброй целью…

Едучи обратно в маршрутке, я опять погрузилась в черную тоску.

«Куда ни кинь, везде клин!» – говорила когда-то мама.

Впрочем, говорила она такое редко. Она растила меня одна и привыкла не ныть и не жаловаться, а преодолевать трудности самостоятельно. Но у меня ведь не временные трудности, а полная катастрофа. Так отчего же я не обращаюсь к маме? Хоть выговориться родному человеку, поплакать на груди… Так отчего же я не бросила все и не улетела к родным осинам?

Ну, во-первых, у меня нет денег на билет. Но это не главное, потому что можно, в конце концов, заложить пару колец и сережки. Во-вторых, как я уже говорила, мы с мамой никогда не плачем. А третья причина, и самая главная, заключается в квартире.

Если мама узнает, что я потеряла квартиру, которую она с огромным трудом купила мне после окончания института, то она просто задушит меня собственными руками. И правильно сделает, но мне-то от этого не легче.

Мама много лет проработала на ситценабивной фабрике начальником цеха. Фабрика после перестройки не умерла, а напротив, стала расширять производство: белье постельное всем нужно. Мама работала в три смены, прихватывала выходные, продала дом в деревне, оставшийся нам от бабушки, влезла в долги, но сумела преподнести мне к диплому подарок – крошечную квартирку с совмещенным санузлом, но зато отдельную. Свою собственную жилплощадь.

Когда я закончила ремонт и пригласила ее приехать посмотреть, впервые в жизни увидела, как мама прослезилась. Так что если сейчас я приеду к ней и скажу, что потеряла квартиру, причем исключительно по собственной дурости, я просто не знаю, что она сделает!

В одном старом фильме я слышала фразу: «Если человек глуп, то это надолго». От себя могу добавить, что если человек идиот, то это навсегда. Грустно, но факт.

Когда я впервые поняла, что я – полная идиотка? То есть, наверное, была ею всегда, только ощутила себя ею, когда прилетела в Штаты.

В первое время, когда поженились, мы с Генкой жили неплохо. Я работала на телевидении, тогда еще в другой передаче, он тоже где-то что-то делал. Не очень хорошо у него получалось, денег было маловато, но я, влюбленная дура, принимала за чистую монету все его разговоры о том, что в нашей стране трудно заниматься бизнесом, а на государственной службе все только и думают о карьере и никто – о деле.

Говорить Генка умел, я заслушивалась. Завораживал он меня, идиотку, своими разговорами. Ни на одной работе он долго не задерживался, говорил, что, пока молодой, хочет попробовать себя на разных поприщах. И однажды вдруг заговорил о том, чтобы уехать в Штаты. Дескать, тут у него ничего не получается по объективным причинам. Если работать по найму, то начальник обязательно дурак и глушит всяческую инициативу. А на то, чтобы как следует раскрутиться в бизнесе, у него не хватает начального капитала.

Такие разговоры он вел несколько месяцев. Вначале я стойко сопротивлялась, возражала, мы ссорились. Потихоньку я привыкла, тем более что Генка уволился с работы и часами торчал на сайте «ВКонтакте». Денег стало маловато. В конце концов Генка показал мне письмо своей бывшей одноклассницы, которая уехала в Штаты три года назад. Письмо было приветливое, но короткое, у нас как раз запускали новое шоу, так что я позабыла про это письмо через два дня.

Через месяц Генка поставил меня перед фактом: он едет. Пока просто посмотреть, сказал он, прикинуть. Хотя эта его знакомая обещает свести с нужными людьми, устроить на работу. С языком у этого паршивца было неплохо: закончил в свое время английскую школу. И улетел, забрав с собой все деньги, отложенные мной на отпуск и на черный день. В промежутках между работой я скучала. Генка слал восторженные имейлы и эсэмэски. По ним выходило, что в Америке все дешево, жить можно прекрасно и условия для бизнеса исключительные. Работу мне он найдет в два счета. Так что я должна только заняться английским. И когда я написала ему, что приеду хотя бы в отпуск, он удвоил усилия и убедил меня продать квартиру и приезжать насовсем. Дескать, у него готов уже окончательный бизнес-план и знающие люди сказали, что это – беспроигрышный вариант, но кредита в банке Генке не дадут, потому что он эмигрант. А если будет начальный капитал, то дело пойдет как по маслу.

Что заставило меня согласиться на эту авантюру? Наверное, я боялась принять окончательное решение. Потому что понимала, что Генка сюда не вернется, и тогда получится, что у меня больше нет мужа. К этой мысли следовало привыкнуть, а я не могла. Скучала по нему, любила еще тогда… В общем, упорно отгоняла от себя все плохие мысли. Зарывала голову в песок, как страус.

Короче говоря, я нашла трехмесячные курсы английского и занялась продажей квартиры, Генка же порекомендовал мне свою дальнюю родственницу, которая работала риелтором. Она-то быстро разобралась в ситуации и поняла, что объехать меня на кривой козе не составит труда. Якобы для скорости она предложила мне вариант цепочки: она продает свою двухкомнатную и мою однушку и покупает хорошую трешку, как раз сейчас есть вариант. Денег в договоре указываем вполовину меньше, остальное они отдадут мне наличностью, а пока за это пропишут меня в своей трешке. Так мы и сделали, я еще радовалась, что родственники не обманут, и, разумеется, не взяла с этой бабы никакой расписки. Если человек идиот, то… ну, вы знаете, как там дальше.

В общем, я уволилась с работы и полетела в Штаты, не сообщив об этом маме. Как оказалось, это был мой единственный более-менее умный поступок, хоть она сейчас живет и работает спокойно.

Оказавшись в аэропорту Нью-Йорка, знаменитом аэропорту имени Джона Кеннеди, я совершенно растерялась от обрушившегося на меня многоязычного гула, от снующих в разные стороны толп. Белые, черные, желтые люди спешили по своим делам, разговаривали на сотнях разных языков, из которых я не понимала ни слова. Впрочем, я была в таком состоянии, что, наверное, не поняла бы, даже если бы со мной заговорили по-русски.

Пройдя паспортный контроль и получив багаж, я остановилась в растерянности.

Мужа не было, никто меня не встречал. Все пассажиры моего самолета моментально рассосались, и я осталась совершенно одна в этом многолюдном человеческом муравейнике.

Я постояла десять, двадцать минут, все еще надеясь, что Генка появится, но с каждой минутой эти надежды таяли. Про себя я помянула его недобрым словом. Понимает же, каково мне стоять тут… Хотя, может быть, у него что-то случилось и он просто не смог приехать…

Видимо, на моем лице отразилось охватившее меня отчаяние, потому что подошла девушка в униформе и что-то сочувственно спросила по-английски.

Надо сказать, что после курсов английского языка я воображала, что понимаю разговорную речь и даже могу кое-как объясниться. Но из того, что сказала мне девушка, я не поняла ни слова. Я даже подумала, что она говорит не по-английски, а на каком-то другом языке.

Видимо, увидев мою растерянность, девушка повторила все еще раз, гораздо медленнее и отчетливее, и на этот раз я поняла несколько слов и, скорее, догадалась, что она спрашивает, чем может мне помочь.

Я, к счастью, сообразила, что полагаться на мой разговорный английский не стоит, и просто протянула бумажку, на которой был написан адрес Генкиной квартиры, который я в последнем припадке благоразумия все же сумела у него выяснить.

Девушка оживилась, снова посыпала словами, но тут опять осознала, что я ничего не понимаю, и медленно, отчетливо проговорила:

– Эйр трейн, Ямайка! Ямайка!

Я совершенно растерялась: при чем тут Ямайка? Я вовсе не собиралась лететь на этот остров!

Но девушка взяла меня за руку и подвела к указателю, на котором было написано: «Эйр трейн».

Я послушалась, пошла в указанном направлении и очень скоро оказалась в поезде, который курсирует между терминалами аэропорта. Из надписей в этом поезде я выяснила, что Ямайка, о которой говорила сердобольная девушка, – это вовсе не тропический остров, а станция этого самого поезда.

Дальнейшее путешествие я помню очень смутно. Еще несколько раз я пересаживалась, оказалась в метро, которое, кстати, не произвело на меня впечатления, и наконец вышла из поезда в унылом и непривлекательном районе, застроенном домами из мрачного темно-красного кирпича.

Навстречу медленно, нога за ногу, брел местный житель. Это был афроамериканец лет двадцати пяти, и его лицо не светилось добродушием и сочувствием к растерянной иностранке, поэтому я не стала его ни о чем спрашивать, а поскорее прошла мимо, сделав вид, что прекрасно знаю, куда идти.

На углу улицы смуглый мужчина торговал с лотка овощами и фруктами. Он показался мне более дружелюбным, я подошла и показала ему свою бумажку с адресом.

В ответ продавец разразился длиннейшей, совершенно непонятной тирадой, но, к счастью, в конце ее ткнул пальцем в сторону одного из краснокирпичных домов.

Я подошла к этому дому.

Вход в него располагался на уровне второго этажа, так что сначала нужно было подняться по прилепившейся к стене железной лестнице. На этой лестнице сидел смуглый человек с косичками-дредами и курил толстую самокрутку. Я робко поднялась по лестнице, поравнялась с курильщиком и осторожно перешагнула через него. Он ничего не сказал, но взглянул на меня с какой-то равнодушной отстраненностью. Почему-то мне стало страшно.

Тем не менее я взяла себя в руки, поднялась до двери, не оборачиваясь, и вошла в дом.

Лифта здесь, конечно, не было.

К счастью, нужная квартира была на третьем этаже, так что я кое-как дотащилась до нее, шлепнула чемодан на пол и позвонила в дверь.

То есть я только нажала на кнопку звонка, но никакого звука не раздалось. Точнее, из-за двери доносились какие-то невнятные и очень громкие звуки, но к дверному звонку они отношения не имели. Приглядевшись, я увидела, что провод звонка оборван.

Тогда я решила постучать, но дверь была обита каким-то синтетическим войлоком, так что стук вышел почти беззвучный. Во всяком случае, он не перекрыл доносящийся из квартиры шум. Но зато, пытаясь постучать, я поняла, что дверь не заперта.

Тогда, отбросив сомнения, я толкнула ее и вошла в прихожую.

Прихожая была крошечная, чисто символическая, и прямо от двери я увидела захламленную комнату. И в этой комнате, на низком продавленном диване, сидел мой муж Генка в драных джинсовых шортах и линялой футболке. В руке у него была открытая бутылка пива, и он пялился в экран телевизора, по которому носились с мячом здоровенные обалдуи в бейсбольной форме.

Тут меня наконец прорвало.

– Сидишь, телевизор смотришь?! – выкрикнула я незнакомым визгливым голосом. – А встретить меня ты не мог? Ты представляешь, с каким трудом я тебя нашла?

От неожиданности он выронил бутылку, повернулся ко мне, и на его лице заиграла растерянная и одновременно наглая улыбка.

– О, Жанночка приехала! – протянул он, поднимаясь с дивана. – Молодец, быстро добралась! А я тут, понимаешь, матч смотрю… сегодня «Янки» играют, такой матч важный, никак нельзя пропустить…

– Матч важный? – повторила я, теряясь от такой наглости. – Матч тебе важный, а что жена приехала – это так, ерунда? Да ты же знаешь, что я по-английски почти ни слова…

– А вот это плохо. – Он нахмурился, с осуждением взглянул на меня. – Английским тебе надо заниматься, без языка здесь трудно…

– Мы что – сейчас будем мой английский обсуждать? – протянула я. – Я полмира пролетела, потом через весь город сюда тащилась, еле на ногах стою…

– Ой, Жанночка, правда, – засуетился он. – Что ж ты стоишь, садись вот сюда, отдохни… пива хочешь?

– Пива? – переспросила я, едва сдерживаясь, чтобы не разреветься. – Какое пиво? Ты бы для начала ящик этот выключил!

– Выключить? – Он открыл рот, снова закрыл, захлопал глазами. – Такой матч важный, «Янки» с «Крыльями» играют…

Однако все же сделал звук потише, расчистил мне место на диване.

И только было я собралась рухнуть на этот диван – дверь за моей спиной хлопнула и раздался скрипучий неприязненный голос:

– А это еще кто такая?

Я обернулась.

В прихожей стояла крашеная блондинка в короткой юбке и оранжевом обтягивающем свитере. На лице у нее было килограмма два косметики и столько же злости.

– Стоит мне на пять минут выйти из дома, как у тебя уже появляется какая-то выдра, – процедила эта блондинка, глядя мимо меня на Генку.

Этот мерзавец вскочил, бросился навстречу блондинке и залебезил:

– Алисочка, ты все неправильно поняла… это совсем не то, что ты думаешь…

Тут уже я не выдержала:

– Одну минуточку! В чем дело? Я, между прочим, его законная жена, прилетела к собственному мужу, и что я здесь вижу? Какая-то крашеная швабра заваливается сюда, как к себе домой…

Договорить мне не удалось. По части скандалов эта блондинка была настоящий профи, мне до нее далеко, как до звезд. Она оттолкнула Генку, встала передо мной, уперев руки в бока, и выпалила базарным истеричным голосом:

– Как к себе домой? Это, между прочим, и есть мой собственный дом! Моя собственная квартира! Жена! Надо же! – Она презрительно фыркнула. – Это ты там, у себя, в своем Подзаборске, жена, а здесь ты – никто, и звать тебя никак!

– Что? – возмущенно перебила я ее. – Это ты, может быть, из Подзаборска, а я из Петербурга!.. Чувствуешь разницу?

– С чем тебя и поздравляю! Ты еще скажи, что твой Петербург – культурная столица! – Она сделала неприличный жест и продолжила: – Вот и выметайся в свой Петербург! Тебя сюда никто не звал!

– Геннадий, – в последней надежде я повернулась к мужу, – что здесь происходит? Почему ты позволяешь этой дряни оскорблять твою жену? Ведь это ты вызвал меня!

Генка вертелся между нами, как карась на сковородке, но Алису он явно боялся куда больше, чем меня. Он отступил к ней и заискивающим тоном проговорил:

– Солнышко, ну не волнуйся так, мы что-нибудь придумаем!

– Ничего я не собираюсь придумывать! – отрезала Алиса. – Я хочу, чтобы через пять минут этой мерзавки здесь не было!

– То есть как? – пролепетала я.

В ушах у меня стоял звон после перелета, голова была чугунная от смены часовых поясов, в самолете я не могла заснуть, а сейчас неумолимо тянуло в сон. В общем, я была не в лучшей форме, чего не скажешь об этой стерве Алисе.

– А вот так! – заорала она. – Это моя квартира, и тебе нечего здесь делать! Я твоего Генку приютила из милости, нашла ему работу, кормлю его, пою, но уж тебя я тут видеть не желаю!

Я почувствовала, что земля уходит у меня из-под ног. Куда мне отсюда идти? Я в этом городе никого и ничего не знаю, я и языка-то, как выяснилось, не понимаю, и денег у меня почти нет…

И вдруг у меня словно свет в голове вспыхнул.

– Одну минуточку, – проговорила я, когда Алиса ненадолго замолчала. – Сперва отдайте мне мои деньги!

– Деньги? – Алиса вылупилась на меня как баран на новые ворота. – Какие деньги? Это ты вообще о чем?

– Как – о чем? Я продала свою квартиру, перевела ему все деньги, а теперь вы знать ничего не знаете?

Я снова повернулась к Генке. Он покраснел, побледнел, глаза у него смотрели куда угодно, только не на меня.

– Какие деньги? – холодным тоном отчеканила Алиса. – Геннадий, о каких это деньгах она говорит?

– Ну, Алисочка, ты не волнуйся… – лепетал мой так называемый муж. – Мало ли что она говорит…

– То есть что значит – «какие деньги»? – взорвалась я. – Я перевела тебе все деньги, которые получила за квартиру! Ты уверил меня, что эти деньги тебе нужны для развития нашего общего бизнеса, что мы здесь прекрасно заживем…

Только тут до меня дошло, почему он слал мне все эти письма, почему дурил мне голову – из-за этих денег! Чтобы я раньше времени не разобралась в нем и не передумала их высылать! Такими словами называл в письмах – откуда что взялось? Ныл, что скучает и жить без меня не может, а я-то, дура, поверила…

Алиса тоже с недобрым интересом взглянула на Гену, но на этот раз не стала горячиться и проговорила:

– Ладно, с ним мы потом разберемся. А сейчас выметайся отсюда, пока я не спустила тебя с лестницы.

– Алисочка! – Генка подскочил к ней, но нарвался на такой взгляд, что отлетел как ошпаренный. – Алисочка, ты только не волнуйся! Мы все как-нибудь разрулим!..

Тут же он метнулся ко мне, схватил мой чемодан и потащил меня к дверям, вполголоса уговаривая:

– Жанночка, ты же понимаешь, сейчас нельзя ее раздражать, она в таком состоянии…

– Ее, значит, нельзя раздражать, а меня можно… – бормотала я. – Она, значит, в таком состоянии, а то, что я десять часов в самолете, – это ничего… Ее, значит, нельзя раздражать, а меня можно выкинуть на улицу…

– Не беспокойся, я тебя сейчас устрою на квартиру, там живут очень хорошие люди, ты у них отдохнешь, поспишь, а потом мы непременно что-нибудь придумаем!

Я действительно была уже на последнем издыхании, и обещание отдыха прозвучало соблазнительно. Я понимала уже, что Генке ни в чем нельзя верить, но послушно переставляла ноги и брела за ним из последних сил.

Мы вышли из его дома, прошли два квартала и оказались перед таким же домом из красного кирпича, только куда более запущенным. Стены этого дома были густо разрисованы граффити, из окон, как флаги на бастионах сдающейся крепости, свисало сохнущее белье. На тротуаре перед входом дрались два темнокожих подростка, еще несколько с интересом наблюдали за дракой. Мы прошли мимо них, поднялись по наружной железной лестнице, вошли в темный подъезд.

Сразу же мне в нос ударили запахи еды, несвежей одежды, сбежавшего кофе и еще чего-то сладковатого и опасного. Из-за закрытых дверей доносилась громкая музыка, с одной стороны рэп, с другой – техно. Навстречу нам шагнул человек с длинными сальными волосами, что-то проговорил, протянул пакетик с белым порошком. Гена отмахнулся, ответил длинной английской тирадой. Длинноволосый блеснул глазами и исчез в темноте.

– Что это за дыра? – проговорила я испуганно.

– Не беспокойся, – фальшиво-жизнерадостным тоном ответил Генка. – Сейчас я приведу тебя к хорошим людям…

Мне было уже все равно – лишь бы лечь и хоть немного отдохнуть, хоть ненадолго забыться…

Муженек подошел к одной из дверей, позвонил.

Из-за двери донеслась ругань, потом дверь открылась, на пороге появилась огромная, очень толстая негритянка. Генка что-то быстро проговорил. Негритянка выслушала его, поджав губы, затем величественно развернулась и повела меня в глубь квартиры. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней. Генка с моим чемоданом замыкал шествие.

Наконец мы остановились перед дверью. Негритянка открыла ее и гордым жестом показала на пустую комнату. В углу ее лежал пружинный матрас, покрытый цветастым покрывалом, под потолком горела голая лампочка.

– Это что? – испуганно проговорила я. – Я должна здесь жить?

– Только один день, – суетливо ответил мне Генка, пряча глаза. – Завтра я приду, мы непременно что-нибудь придумаем!

У меня не было сил спорить с ним, не было сил сопротивляться. Мне хотелось лечь, пусть даже на этот жуткий матрас, закрыть глаза и хоть ненадолго забыть обо всем.

Но еще одно мне было просто необходимо.

– А санузел есть в этом клоповнике?

– А как же! – Генка, кажется, обрадовался, что может мне хоть чем-то угодить. Он поставил мой чемодан на пол, переговорил с хозяйкой и показал на дверь по другую сторону коридора.

На всякий случай я открыла эту дверь – Генке я больше на слово не верила. За ней и вправду оказался санузел: выщербленный унитаз и даже – о радость! – душевая кабинка с незакрывающейся створкой.

Это было то, о чем я мечтала.

Подлец Генка мгновенно испарился, я достала из чемодана кое-какие вещи (разбирать чемодан в этой трущобе я не собиралась) и отправилась в душ.

Правда, прежде чем войти в кабинку, мне пришлось выгнать оттуда несколько крупных тараканов, но вода в душе была, и даже горячая.

Постояв несколько минут под обжигающими струями, я почувствовала себя немного легче.

Я растерлась жестким полотенцем, вернулась в свою комнату и легла.

Правда, матрас был жутко неудобный, к тому же из-за тонких стен доносилась громкая музыка (с одной стороны рэп, с другой – техно), но мне это стало уже безразлично. Я провалилась в глубокий, вязкий сон без сновидений.

Утром я долго не могла понять, где нахожусь.

Наконец доносящаяся из-за стен музыка освежила мою память, и я вспомнила ужасный вчерашний день.

Кое-как встав, я доползла до душа и несколько минут стояла под горячими струями.

Потом вернулась в свою комнату (впрочем, называть ее своей у меня язык не поворачивался) и задумалась о том, что же делать дальше.

Никаких мыслей у меня не было: как ни посмотри, я очутилась в полной заднице.

И тут дверь комнаты открылась и в нее ввалилась вчерашняя огромная негритянка. Она встала на пороге и выдала длинную, совершенно непонятную тираду.

Я растерянно взглянула на нее, развела руками и с трудом проговорила по-английски, что ничего не понимаю.

Негритянка фыркнула, как рассерженный индюк, и повторила все снова, но на этот раз сопровождая свои слова выразительными жестами. Теперь я ее поняла. Несомненно, она требовала, чтобы я немедленно выметалась из ее квартиры.

Мне и самой не хотелось ни минуты лишней находиться в этом клоповнике, но я еще больше разозлилась на Генку: небось, заплатил только за одну ночь…

Одевшись и сложив вещи в чемодан, я вышла из дому.

На тротуаре перед входом по-прежнему дрались двое мальчишек. Какие, однако, вынос-ливые. Впрочем, может, это были уже другие мальчишки.

Я довольно легко нашла Генкин дом, поднялась по лестнице и, вспомнив про оборванный звонок, постучала в дверь. Потом толкнула ее, думая, что она, как и вчера, не заперта.

На этот раз дверь была закрыта, из-за нее не доносилось ни звука.

Я била по ней кулаками, ногами, но по-прежнему безрезультатно.

В это время снизу по лестнице поднялся хромой лысый старик. Он мрачно взглянул на меня и что-то проговорил.

– Да пошел ты! – огрызнулась я. – Пошли вы все знаете куда? Указать направление? Впрочем, ты меня все равно не понимаешь…

К моему удивлению, лицо старика просветлело.

– Ты русская? – проговорил он без акцента.

– Ну да, русская! – зло отозвалась я. – А толку-то? Прилетела сюда к мужу, а у него – другая баба, а меня бортанул… и сейчас не могу до него достучаться!

– А, так ты к Гене! – сочувственно протянул старик. – Так они вчера съехали…

– Как съехали? – окончательно растерялась я. – Куда съехали? И вы откуда знаете? Вы вообще кто такой?

– Еще бы мне не знать! Я ведь здесь управляющий. Вот куда съехали – это я не знаю, они мне новый адрес не оставили.

– Сволочь Генка! – выпалила я и изо всех сил пнула дверь ногой. Хотя и понимала, что дверь ни в чем не виновата.

– Совершенно согласен, – вздохнул старик. – Он и мне пятьдесят баксов недоплатил. Но я тебе, детка, советую: забудь про своего Гену и поезжай домой, пока можешь…

– То есть как? – оторопела я и села на чемодан, потому что ноги отказались держать. – Как домой? Мне некуда…

Тут что-то случилось, очевидно, сказался стресс, недосып и опять-таки смена часовых поясов. Потому что я стала биться головой о дверь и тихонько подвывать. Старикан подошел ближе и тряхнул меня за плечи неожиданно сильными руками. Затем повел вниз. Я перебирала ногами в полной прострации. У себя в каморке старикан напоил меня дрянным растворимым кофе. Зачем-то я рассказала ему всю историю моего здесь появления. Он ничего не говорил, только цокал языком и качал лысой головой. В глазах его я прочитала лишь одно: «Ну можно ли быть такой дурой?»

Можно, оказывается.

– Улетай ты отсюда скорее, – повторил старик, когда я выдохлась и замолчала.

Я поняла, что ничего другого мне просто не остается.

К счастью, немного денег у меня еще было, так что хватило на обратный билет и еще сколько-то осталось.

Так и закончилась моя поездка в Америку.

Но когда я летела обратно через Атлантический океан, было время подумать. Впрочем, думать о том, какая же я дура, не хотелось. Нельзя сказать, что Генка разбил мне сердце, больше жалко было квартиру. Вся моя неземная любовь к этому подлецу прошла бесследно, как не было. Растворилась в трущобах Нью-Йорка, как и сам бывший муженек.

Впрочем, тогда я не знала, что впереди меня ждут такие неприятности, по сравнению с которыми поездка в Америку покажется цветочками.

Родной город встретил меня мокрым снегом и толпой гастарбайтеров в аэропорту. Они тащили тяжеленные тюки с пожитками и перекрикивались на своем гортанном языке, напоминающем грохот катящихся камней. От этого зал прилета аэропорта казался похожим на горную речку, словно эти смуглые шумные мужчины привезли с собой в наш холодный город кусочек своей далекой родины.

Пройдя паспортный контроль и получив свой чемодан, я осознала, что ехать-то мне, собственно, некуда. Уезжая в Америку, я не собиралась оттуда возвращаться и поэтому сожгла за собой все мосты, обрубила концы и теперь вернулась на остывшее пепелище. Единственным местом, с которым меня хоть что-то связывало, была та трехкомнатная квартира, которую Генины родственники выменяли на свою двухкомнатную квартиру и мою однушку. За этот обмен они мне еще не выплатили часть денег, поэтому я была прописана в их трехкомнатной квартире и считала, что имею моральное право попросить у них пристанища хотя бы на несколько дней. Кроме того, эти люди были со мной очень любезны, и я надеялась, что они не выставят меня на улицу.

После долгого перелета я ужасно устала, мне было трудно даже подумать о поездке городским транспортом. Я сосчитала оставшиеся деньги и решила взять такси, хоть это и пробило бы роковую брешь в моих финансах.

Расплатившись с таксистом, я из последних сил поднялась на четвертый этаж (лифт, как назло, не работал) и позвонила в квартиру, с трудом разобрав ее номер (света на площадке тоже не было).

Некоторое время ничего не происходило.

Потом дверь наконец открылась. На пороге стояла девчонка лет пятнадцати в коротеньком полурасстегнутом халатике с наглыми блудливыми глазами.

– Лешик, это ты? – пропела она, вглядываясь в темноту.

– Нет, это не Лешик, – огорчила я девицу. – Можно позвать Веру?

Разглядев меня и разочаровавшись, девица застегнула халатик, лениво побрела прочь, крикнув в глубину квартиры:

– Мать, это к тебе!

Через минуту к двери подошла женщина лет сорока, в таком же халате и с такими же глазами. Это была не Вера Карасева, Генина родственница, с которой я менялась, а совершенно незнакомая мне особа. Увидев меня, она нахмурилась, отступила на шаг и проговорила сквозь зубы:

– Чего надо? Ты вообще кто такая?

– Это двадцать шестая квартира? – пролепетала я, пытаясь понять, что происходит.

– Ну двадцать шестая, и что дальше?

– А Веры нет дома? – растерянно спросила я. – Веры Карасевой?

– Ах, Карасевой! – протянула женщина нараспев. – Ишь, вспомнила! Они здесь больше не живут!

– Как – не живут? – опешила я. – Они ведь совсем недавно сюда сменялись…

– Как сменялись, так и пересменялись! – отрезала женщина. – И нечего сюда шляться!

– А куда они переехали? – пролепетала я, чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног.

– Мне только и дела, что про них думать! А ну, вали отсюда, пока я мужа не позвала!

– Но вы должны знать…

– Я тебе ничего не должна! – взвизгнула она и крикнула через плечо: – Веня! Веник! Иди сюда!

Тут же у нее за спиной образовался здоровенный лысый мужик в майке. Вытирая руки грязным полотенцем, он недовольным голосом проворчал:

– Ну что тут еще? Могу я спокойно отдохнуть или мне так и будут весь вечер нервы мотать?

– Вот, Веник, смотри, притащилась шалава какая-то, про Карасевых спрашивает! Объясни ей доступно, что нечего тут ошиваться, и пойдем отдыхать!

– Это ты, что ли? – Мужик уставился на меня маленькими злыми глазками. – А ну, вали отсюда, а то я тебя щас с лестницы спущу, так и покатишься до первого этажа копченой колбаской!

Такая перспектива меня не вдохновила.

Я развернулась и побрела вниз, мучительно думая, что делать дальше: сразу утопиться или еще немного помучиться.

Вдруг за моей спиной негромко хлопнула дверь, прошелестели легкие шаги и девичий голос окликнул меня:

– Эй, постой!

Я остановилась и оглянулась.

По лестнице крадучись спускалась та девчонка, которая открыла мне дверь.

– Постой! – повторила она, подошла ко мне и проговорила, покосившись на дверь своей квартиры: – Черепа мои сегодня поцапались, поэтому такие злобные. Вот тебе адрес Карасевых…

Она сунула мне в руку бумажку с адресом и исчезла, так что я ее не успела поблагодарить.

Впрочем, как впоследствии выяснилось, благодарить было не за что.

Денег на такси у меня не было, но, к счастью, новый адрес Карасевых оказался совсем недалеко. Я дотащилась туда со своим чемоданом, позвонила в квартиру.

На этот раз мне открыла Генина родственница, та самая Вера Карасева.

Когда мы с ней общались по поводу обмена, Вера показалась мне милой женщиной. Но сейчас она смотрела на меня волком и перегораживала вход в квартиру.

– И кто же это к нам пожаловал? – процедила она неприязненно, уперев руки в бока. – Никак наша богатая американка вернулась? Что, Америка не понравилась? Молочных рек с кисельными берегами не оказалось? Слухи о них не подтвердились?

– Вер, это долгий разговор… – проговорила я усталым голосом. – Я с дороги, устала очень, пусти меня в квартиру…

– С какого это перепугу? – она смерила меня взглядом и не тронулась с места. – Что тебе делать в моей квартире? У меня, между прочим, муж имеется, и кто я по-твоему – круглая дура, постороннюю бабу в квартиру пускать? Пусти, как говорится, козла в огород… то есть козу. Мужики – они, сама знаешь, не упустят, если у них прямо перед носом хвостом крутят! Тем более что твой муженек тебя бортанул и ты сейчас в свободном поиске!..

Вот интересно, откуда она знает про моего мужа? Я сама это совсем недавно узнала! Правда, говорят же, что жена всегда все узнает последней…

– Ну пусти хоть на пару дней, пока я не найду что-нибудь! – взмолилась я. – Я же здесь прописана, имею право…

– Ах, ты уже про права заговорила! – Вера побагровела, двинулась на меня, пыхтя, как маневровый паровоз. – Так вот забудь про всякие права! Это ты в той квартире была прописана, а мы ее еще раз поменяли, здесь тебя и близко нету! Теперь ты, подруга, прописана в поселке городского типа Кривые Котлы!

– Какие котлы? – переспросила я в ужасе.

– Кривые Котлы, поселок городского типа Коряжменского района Архангельской области, вот туда и уматывай!

– Постой… – пролепетала я, потрясенная такой перспективой. – Но ведь деньги… вы мне не заплатили половину денег за мою квартиру?

– Деньги? – переспросила она издевательским тоном. – А у тебя расписка есть? Нету! Мы тебе в счет твоих денег жилплощадь в Кривых Котлах предоставили. Там все твои права, а здесь у тебя одно право – катись к чертовой матери! – И с этими словами она захлопнула дверь перед моим носом.

Ну можно ли быть такой идиоткой? Оказалось, можно.

…Маршрутка высадила меня возле торгового центра. Он был построен совсем недавно, и некоторые помещения еще пустовали. Центр был огромный, я долго его обходила, потом шла по тихой безлюдной улице. Было зябко, казалось, что в сумерках кто-то смотрит в спину тяжелым взглядом.

Я удачно миновала двух смуглолицых мужчин, что отирались возле подъезда, и поднялась на второй этаж. В моем временном жилище коридорного типа ничего не изменилось. Но это только на первый взгляд. Потому что в коридоре царил просто вселенский холод. Казалось, на стенах сейчас выступит иней, а с потолка свесятся сосульки. Непослушными руками я отперла дверь. В комнате было чуть теплее, но это пока я не начала ходить туда-сюда. Я потрогала батарею и поежилась – она была ледяной. Да, за ночь я здесь околею.

Когда я ставила чайник на кухне, туда явился Федя. Сегодня на нем поверх вылинявшей рубахи была надета жилетка, сделанная из старого ватника – просто обрезаны рукава.

– Отчего холод такой? – спросила я хмуро.

– А, это отопление отключили! – ответил Федя жизнерадостным тенорком. – Чтобы нас отсюда выкурить!

– Часто так бывает? – Я сняла закипевший чайник и понесла его в комнату в надежде погреть об него руки.

– Бывает… – Федя неопределенно махнул рукой и подмигнул левым глазом. – Но не боись, совсем не отключат, потому как дом выстудиться может, а это вредно.

– А если я выстужусь, то на это всем…

– Точно! – подтвердил Федя. – Правильно понимаешь!

Мы как раз дошли до его двери, он немного приоткрыл ее, собираясь зайти, и оттуда на меня пахнуло таким теплом, что я чуть не выронила чайник.

– Федя, так у тебя тепло? – едва не закричала я.

– Я печку топлю, – ответил он, – хошь, пойдем ко мне спать!

И ухмыльнулся нагло, двинулся ко мне, а глаз его замигал безостановочно.

– Нет уж, – отшатнулась я, – обойдусь как-нибудь!

– Ну как знаешь. – Очевидно, мысль залучить меня к себе показалась ему привлекательной. – Смотри, как бы не околеть ночью-то…

Я попятилась и вспомнила, что в моей комнате тоже есть печка. Большая и красивая. Если Федя топит свою печь, то и я, наверное, смогу затопить свою.

– Спасибо, Федя, за приглашение, только я уж сама… – сказала я твердо.

– Тогда ладно! – не обиделся Федя, ушел к себе и тут же вернулся с топором.

– Сейчас мы тебе дровишек раздобудем! – Федя остановился перед дверью, на которой висел амбарный замок.

– Тут же заперто, – проговорила я неуверенно.

– Ты про это? – Федя пренебрежительно покосился на замок. – Да это так, одна видимость!

С этими словами он подковырнул дужку замка ногтем, она отскочила, и замок остался у него в руке.

– Вот и все! – Он открыл дверь. – Заходи, соседка, будь как дома!

Я неуверенно переступила порог.

Эта комната была больше моей и не такая пустая. Здесь был старый платяной шкаф, и письменный стол с обитой зеленым сукном столешницей, и несколько стульев, и еще кое-какая мебель – все это старомодное, обшарпанное, но крепкое и добротное.

Вообще, в этой комнате было как-то грустно – тут еще витал дух тех людей, которые в ней жили. На одной стене висел календарь за позапрошлый год, на другой было несколько прямоугольных пятен на обоях: видно, там тоже висели какие-то картинки или фотографии, и обои под ними не так выцвели. Мне стало неуютно – как будто я без спросу вломилась в чужую жизнь.

– Знаешь, чем хороша старая мебель? – солидно проговорил Федор, хозяйским взглядом оценивая обстановку. – Она натуральная, деревянная, а не из ДСП, значит, годится на дрова. ДСП, соседка, на дрова не годится – там много химии, можно отравиться. Дерево – это другое дело… Вот, смотри, какой хороший стол!

С этими словами он примерился и с размаху хряпнул топором по письменному столу.

– Даже как-то жалко… – Я смотрела, как стол превращается в груду обломков.

– Жалко не жалко, а топить чем-то надо, а то ты совсем окоченеешь! – Федор отложил топор и набрал охапку дощечек. – Пойдем, этого тебе должно хватить на сегодня. А за мебель не переживай, они ее бросили за ненадобностью.

Он дотащил дрова до двери моей комнаты. Я остановилась на пороге в раздумье – пригласить его в комнату или все же не стоит. С одной стороны, он мне вроде помогает и ведет себя прилично, так что неудобно закрыть дверь перед его носом, но с другой… Я вспомнила его перекошенное лицо, безумные глаза и замялась. Черт его знает, что ему взбредет в голову! И тут Федор сам пришел мне на помощь.

Он сложил дрова на пороге моей комнаты и проговорил озабоченным тоном:

– Ну, соседка, думаю, дальше ты сама справишься, а у меня дела. Печку-то когда-нибудь топила?

– Топила… – ответила я неуверенно.

– Ну тогда вот держи. – Федор вручил мне коробок спичек и удалился в свою комнату с таким деловым видом, как будто и впрямь шел на какие-то важные переговоры.

Я пожала плечами и проводила его взглядом. Причем я заметила, что он не так сильно хромает, как обычно, и нога у него не так вывернута. Хотя, возможно, это мне только показалось.

Ну ладно, у каждого есть свои проблемы, а мне хватает собственных. Даже более чем.

Я перетащила обломки стола в комнату, сложила их возле печки и задумалась.

Когда я сказала Федору, что раньше топила печку, я не то чтобы соврала, но малость преувеличила. Когда-то давно, в студенческие годы, мы снимали с друзьями зимний домик на Карельском перешейке, чтобы кататься на лыжах и вообще приятно проводить время. Там мы действительно топили печку, и я в этом процессе участвовала, но была, как правило, на подхвате. Ничего серьезного парни мне не доверяли. Сейчас я стала вспоминать, как мы это делали.

Так, сначала нужно положить в устье печки самые тонкие щепочки, на них – палочки потолще, затем дощечки и, наконец, самые толстые куски дерева.

Через несколько минут у меня получилась аккуратная груда дров, я зажгла кусок газеты и поднесла к нижним щепкам.

Язычок пламени лизнул щепки, они загорелись, я подула на них и выпрямилась с довольным видом.

Но тут из печи повалил густой черный дым, который в считаные минуты наполнил всю комнату.

Я закашлялась, поспешно распахнула окно и вдохнула сырой холодный воздух.

Ничего себе – протопила печку! Теперь в комнате стало еще холоднее, чем прежде, да еще и дышать невозможно!

К счастью, дрова скоро погасли, и воздух в комнате стал свежее.

Я в растерянности смотрела на печку.

Что же я сделала не так?

Первым моим побуждением было позвать на помощь Федора. Но я это намерение пресекла в зародыше. Неужели я не в состоянии сама сделать такую простую работу?

И тут меня осенило.

Я вспомнила, что, прежде чем топить печь, нужно открыть заслонку, чтобы дым шел в трубу, а не в комнату. Ну надо же – забыла такую простую вещь!

Я бросилась к печи и осмотрела ее со всех сторон.

Как же выглядит эта чертова заслонка?

Сбоку из изразцовой поверхности печки торчали две какие-то заржавленные чугунные загогулины, что-то вроде дверных ручек. Я осторожно потянула одну из них, но она не поддавалась. Тогда попробовала потянуть другую, но результат был такой же, то есть никакого.

Тогда я взяла ножку от разрубленного стола и пару раз как следует ударила по чугунной ручке. Внутри что-то скрипнуло, треснуло, чугунная загогулина нехотя сдвинулась с места, повернулась на девяносто градусов. Теперь я попробовала потянуть ее, навалилась всем весом. Ручка снова повернулась, и в боковой стенке печки открылось квадратное окошечко, из которого потянуло пылью и плесенью.

Что-то непонятное, но явно не то, что мне нужно.

Вообще-то, мне нужно было открыть печную заслонку, иначе я просто околею от холода!

Я потянула за вторую чугунную ручку – и на этот раз она тоже пришла в движение и мне удалось вытащить из печки заржавленную металлическую пластинку, наверное, ту самую заслонку.

Во всяком случае, теперь можно еще раз попробовать затопить печку…

Я снова зажгла бумажку, осторожно, бережно поднесла ее к щепкам, и они загорелись веселым пламенем, огонь жадно перекинулся на дощечки, и через несколько минут в печи горело ровное гудящее пламя.

Я устроилась возле самого огня, протянула к нему руки и скоро почувствовала, как живительное тепло разливается по всему телу. Скоро мне даже стало жарко, так что я плотно закрыла дверцу печки и немного отодвинулась от нее.

Тут я вспомнила, как тогда, на Карельском перешейке, меня учил топить печку Слава Мерзликин, опытный турист и вообще умелец на все руки. Он говорил, что, когда огонь в печке как следует разгорится, нужно немного прикрыть заслонку, тогда тепло будет гораздо дольше держаться в печи.

Я опять обошла печку сбоку, туда, где находилась заслонка.

Так, которую же из двух загогулин нужно сдвинуть?

Я взялась за одну, потянула и тут же поняла, что это – не та, на которой крепится заслонка. От движения этой ручки шире открылось окошечко в боковой стенке печи. Я заглянула в него из чистого любопытства и… увидела какой-то ящичек.

Ничего себе! Выходит, я нашла тайник?

Сердце мое забилось от волнения.

Казалось бы, сейчас меня должны заботить совсем другие вещи: у меня нет жилья, нет работы, неизвестно, что я буду завтра есть, но я взволновалась при виде какого-то таинственного ящичка, спрятанного в печке!

Видно, в душе у каждого человека живет ребенок, который верит в чудеса и радуется неожиданным находкам, ребенок, который верит в Деда Мороза и ждет от судьбы подарков…

Я запустила в окошечко руку, собрала кучу паутины, но все же вытащила ящик.

Это оказалась жестяная коробка, покрытая толстым слоем слежавшейся пыли и паутины. Я обтерла ее тряпкой и поняла, что это жестянка из-под каких-то конфет или леденцов, явно дореволюционная – надписи на ней были с ятями, по старой орфографии. Я повертела коробку, разглядывая ее с разных сторон. Сверху на ней была нарисована красивая дама в шляпе с перьями, и название или марка – «Ландрин». Где-то мне такое слово попадалось…

Но гораздо интереснее было, что находится внутри этой жестянки. А внутри определенно что-то было, судя по весу.

Я попыталась открыть ее, но крышка за долгие годы заржавела и не поддавалась моим усилиям. Тогда я перебрала остатки дров и нашла среди дощечек и щепок какую-то металлическую пластинку. При помощи этой пластинки я ловко подцепила крышку, поднажала, и жестянка открылась.

Не знаю, что я ожидала найти внутри – драгоценности какой-нибудь давно умершей красавицы или царские золотые монеты. В общем, что-то, что могло помочь мне выбиться из нищеты, помочь решить мои многочисленные проблемы.

Но моим надеждам не суждено было осуществиться.

В жестянке лежала всего лишь толстая тетрадь в черной коленкоровой обложке.

Я почувствовала разочарование… но в то же время жгучее любопытство: какие тайны заключены в этой тетради, если ее спрятали в тайнике?

В комнате между тем стало гораздо теплее.

Я взяла тетрадь, забралась с ногами на диван и открыла первую страницу.

Тетрадь была исписана мелким, красивым и очень отчетливым почерком. Бумага пожелтела, но хорошо сохранилась, лиловые чернила выцвели, но слова все еще можно было разобрать, и я начала читать, на время забыв обо всех своих неприятностях.

Гостиная баронессы де Субиз была погружена в таинственный полумрак. Дамы в роскошных платьях и в бесценных украшениях, господа в расшитых золотом камзолах завороженно смотрели на широкоплечего приземистого человека в черном, который стоял в центре комнаты, держа в руках удлиненный сосуд розоватого хрусталя. Внутри этого сосуда словно переливались светящиеся облачка, то и дело менявшие свой цвет, – только что они были изумрудно-зелеными, и вот уже – темно-синие, как индийский сапфир, а теперь – багряные, как небо на закате…

– Это не более чем красивый фокус, – скучающим тоном проговорил высокий мужчина в лиловом камзоле, расшитом серебром. – Если это все, чем вы хотите нас удивить…

– Что вы, виконт! – возразил фокусник с почтительным поклоном. – У меня и в мыслях не было удивлять вас такой безделицей! Сейчас я покажу вам и всем остальным гостям досто-чтимой баронессы нечто, заслуживающее большего внимания.

Он повернулся к хозяйке дома и спросил:

– Сударыня, не позволите ли вы вашей воспитаннице помочь мне в следующем опыте?

– Надеюсь, ей не придется делать что-нибудь предосудительное? – осведомилась баронесса, поджав губы.

– Что вы, сударыня, конечно нет!

– Что ж, в таком случае, Марианна, помоги господину графу!

– Слушаюсь, ваша милость. – Бледная девушка в светло-голубом платье, смущенно опустив взор, вышла на середину гостиной и остановилась перед фокусником с таким видом, с каким, должно быть, первые христиане выходили на арену, где их поджидали голодные львы. Это была воспитанница баронессы, ее дальняя бедная родственница, недавно приехавшая из провинции.

– Что я должна делать, ваша светлость? – спросила она человека в черном.

– Ровным счетом ничего, – ответил ей тот и достал из кармана золотые часы на цепочке.

– Посмотрите, дитя мое, который час?

Девушка взглянула на часы. Они мерно раскачивались на цепочке, так что она никак не могла разглядеть стрелки. К тому же человек в черном начал монотонным, завораживающим голосом произносить какие-то странные, бессмысленные слова:

– Раз-два, раз-два, тяжелеет голова… три-четыре, три-четыре, веки стали словно гири…

Веки у Марианны и впрямь стали тяжелыми, глаза закрылись, но она продолжала стоять посреди гостиной в прежней смиренной позе.

– Прекрасно, – проговорил фокусник, – теперь, прелестное дитя, ты откроешь глаза и представишь, что находишься в чудесном саду!

Девушка открыла глаза, огляделась по сторонам. Казалось, она не видит никого из присутствующих, однако лицо ее светилось от восторга. Она сделала шаг вперед, еще один и наклонилась, словно для того, чтобы понюхать цветок. Выпрямившись, она сделала еще шаг, но тут фокусник воскликнул:

– Берегись, на дорожку выползла змея!

Восторг на лице Марианны сменился испугом, она вскрикнула и попятилась.

– Не бойся, дитя мое, змея уползла! – успокоил ее мужчина. – Теперь ты подходишь к ручью и хочешь перейти его.

Девушка сделала шаг вперед и подобрала юбки, как будто и впрямь решила перебраться через ручей.

– Вы обещали, граф, что не будете делать ничего предосудительного! – строго проговорила баронесса.

– Ну что вы, это всего лишь невинная шутка! – ответил тот. – Впрочем, больше ничего подобного не будет. Еще только один небольшой опыт…

Он подошел к девушке, прикоснулся к ее руке своей ладонью и воскликнул:

– Это раскаленный железный прут!

Марианна вскрикнула, отдернула руку. Все, кто стоял близко к ней, увидели, что в том месте, которого коснулся гипнотизер, появилось красное пятно ожога.

– Не волнуйтесь, господа! – успокоил граф гостей. – Сейчас я вылечу этот ожог, а проснувшись, Марианна о нем и не вспомнит.

С этими словами он снова коснулся руки девушки – и красное пятно на глазах изумленных зрителей исчезло.

– Ну вот, пожалуй, на этом мы закончим, – удовлетворенно проговорил экспериментатор и снова обратился к Марианне: – Сейчас, милое дитя, я хлопну в ладоши, и ты тут же проснешься и не будешь помнить того, что мы с тобой проделали.

Он хлопнул в ладоши.

Марианна вздохнула, огляделась по сторонам и несколько неуверенно проговорила:

– Так что я должна делать, ваша светлость?

– Ровным счетом ничего, дитя мое! – ответил фокусник. – Вы уже сделали все, что нужно.

С этими словами он окинул взглядом присутствующих и добавил:

– Это – только маленькая демонстрация тайных наук Востока. Не больше чем красивый фокус, как выразился господин виконт. Но я могу показать вам кое-что более интересное. Виконт, – мужчина в черном обратился к скептически настроенному гостю, – не найдется ли у вас медной монеты? Скажем, два су?

– Медная монета? – мужчина в лиловом камзоле брезгливо оттопырил нижнюю губу. – Право, не знаю… я не ношу с собой меди…

– А вы загляните в свой кошелек, виконт! – не сдавался фокусник.

Виконт нехотя достал кошелек, порылся в нем и удивленно проговорил:

– Правда, вот два су… Не знаю, как оказалась здесь эта монета!

– Позвольте, – мужчина в черном ловко выхватил мелкую монету у виконта, бросил ее в камин, немного подождал, затем посыпал на нее какой-то зеленоватый порошок.

В комнате запахло чем-то приторно-сладким, похожим на дешевые духи.

Фокусник вооружился каминными щипцами, достал монету, опустил ее в чашу с водой. Вода зашипела, затем успокоилась. Фокусник достал монету из воды и протянул ее владельцу:

– Вот ваша монета, виконт!

– Но она стала золотой! – проговорил виконт удивленно.

Остальные гости сгрудились вокруг него, разглядывая удивительную монету.

– Да, это та самая монета, – подтвердил виконт. – Так вы и впрямь владеете секретом превращения обычных металлов в золото?

– Древняя наука Востока заключает в себе много удивительных знаний! – уклончиво ответил человек в черном и тут же заговорил с дамой в платье бледно-лилового шелка.

– Разве вы не слышали, мой друг, – вполголоса сказал виконту барон де Брей, толстяк с некрасивой родинкой на левой щеке, – несколько лет назад граф Калиостро находился при дворе герцога Голштинии. Герцог в то время пребывал в очень стесненных обстоятельствах, он не мог заплатить даже своим офицерам. Так представьте, после посещения Калиостро герцог расплатился со всеми своими кредиторами да еще начал строительство нового дворца!

– Вы хотите сказать, барон, что граф Калиостро изготовил для герцога золото?

– Я ничего не хочу сказать кроме того, что я уже сказал!

– Кстати, барон, этот Калиостро называет себя графом, так вот, не знаете ли вы, имеет ли он для этого основания?

– Кто его знает! – протянул де Брей, насмешливо прищурившись. – Ведь он прибыл из Италии, а там каждый цирюльник именует себя графом, каждый торговец рыбой – маркизом… Это мы с вами можем проследить своих предков до времен Людовика Святого… Кстати, виконт, видите молодую особу в голубом платье?

– Ту, что беседует с графиней де Бревиньен?

– Да, именно ее! Так вот, я слышал, что она происходит из рода Валуа. Можете себе представить? В ее жилах течет кровь королей!

– Вот уж не подумал бы! – Виконт пристально взглянул на молодую женщину. – Отчего же я никогда прежде не видел ее в Версале?

– Ее отец умер в нищете, сама она с сестрой попала в сиротский приют, где ее и нашла графиня. Ее зовут Жанна де Ламотт, иногда она подписывается как графиня де Ламотт-Валуа.

Калиостро тем временем разговаривал с дамами, сопровождая свои слова плавными жестами красивых ухоженных рук:

– Нет, сударыни, я не верю в разговоры о секрете вечной молодости! Можно, конечно, надолго сохранить телесное здоровье и красоту, но вечная молодость – это миф, легенда… так я и сказал Аристотелю, когда у нас зашел об этом разговор…

– Что? – перебила его баронесса де Субиз. – Я не ослышалась? Вы имели счастье беседовать с Аристотелем? Но как это возможно?

– Ах, баронесса… – Калиостро сдержанно улыбнулся. – Кажется, я сболтнул лишнее. Простите меня, сейчас не время и не место для подобных откровений. Может быть, когда-нибудь в другой раз, в более доверительной обстановке…

Барон де Брей поймал за локоть проходившего мимо него слугу Калиостро и вполголоса спросил его:

– Послушай, любезный, неужели твой господин и вправду жил во времена Аристотеля?

– Извините, ваша милость, – отвечал слуга, почтительно поклонившись барону. – К моему прискорбию, я не могу этого знать, ибо служу господину графу только последние четыреста лет.

С этими словами он ловко увернулся и скрылся в соседней комнате.

Барон проводил его удивленным взглядом.

Жанна де Ламотт покинула дом баронессы одной из последних. Простившись со своей благодетельницей графиней де Бревиньен, она села в закрытый экипаж и велела вознице возвращаться домой.

Однако едва экипаж тронулся, она увидела в его темном углу человека, закутанного в черный плащ.

Жанна вскрикнула и хотела остановить возницу, но незнакомец отбросил плащ и поднес палец к губам.

Жанна узнала итальянского графа, который только что развлекал гостей баронессы.

– Это вы? – проговорила женщина раздраженно. – Вы меня напугали. Извольте объ-ясниться: что вам от меня нужно?

– Думаю, вы не очень испугались, – ответил Калиостро с едва уловимой улыбкой. – Думаю, вы вообще не из пугливых. Тем не менее, мадам, приношу вам свои извинения. Но мне нужно было поговорить с вами – и поговорить без свидетелей.

– Что ж, говорите. – Глаза Жанны блеснули в полутьме экипажа. – Но имейте в виду: я порядочная женщина и не потерплю никаких сомнительных намеков…

– Боже упаси! – Калиостро поднял красивые руки. – У меня ничего такого и в мыслях не было. Я хочу сделать вам деловое предложение.

– Деловое?

– Именно! Ведь вы хорошо знакомы с Его Преосвященством кардиналом де Роганом, князем-епископом Страсбурга…

– Что за намеки! – вспыхнула Жанна. – Меня связывает с Его Преосвященством самая чистая дружба! Он заботится о моей душе…

– И я о том же! – перебил ее Калиостро. – Он заботится о вашей душе, вы – о его кошельке… Но я хочу сказать вам, мадам, что кардинал не слишком богат. Так что вы не сможете при его помощи поправить свои дела.

– Да как вы можете! – горячилась Жанна. – Он – прелат, слуга церкви…

– Бла-бла-бла! – замахал руками Калиостро. – Мадам, оставьте этот тон! Мы с вами – одного поля ягоды, и я предлагаю вам выгодную сделку. Мы можем заработать большие, очень большие деньги! Больше миллиона ливров!

– Больше миллиона? – Глаза Жанны вспыхнули, как два драгоценных камня, но тут же в голосе ее прозвучало недоверие: – Но вы только что сказали, что кардинал не богат. У него нет миллиона!

– У него – нет, но я расскажу вам, как можно заработать на вашей… м-м-м… чистой дружбе с кардиналом.

Я хочу вкратце рассказать вам историю создания одного удивительного ожерелья.

Бемер и Бассанж, два богатейших французских ювелира, объединили свои таланты и свои богатства, чтобы изготовить бриллиантовое ожерелье необычайной ценности и красоты. Ожерелье это было предназначено для последней фаворитки Людовика XV графини Дюбарри. Однако, когда ожерелье было уже изготовлено, король скоропостижно умер, а его фаворитка в одночасье лишилась всех своих сказочных богатств.

Ювелиры остались ни с чем, точнее – с бесценным ожерельем, для которого весьма трудно было найти нового покупателя.

Цена ожерелья составляет примерно полтора миллиона ливров. Заплатить такую цену могут только несколько человек в Европе: английский король, император Австрии и, возможно, еще кто-то из владетельных особ.

Ювелиры хотели было предложить ожерелье молодой королеве Марии-Антуанетте, но финансы Франции находятся в расстройстве, и королева не решилась просить у Людовика XVI такую баснословную сумму на новое украшение.

И если в этой ситуации на сцене появится кардинал де Роган, представитель одной из старейших и самых влиятельных дворянских семей Франции, который предложит выступить посредником между ювелирами и королевой, то, разумеется, ювелиры, которые уже отчаялись продать ожерелье, ухватятся за эту возможность…

Я проснулась глубокой ночью. Долго не могла понять, где я, пока не сообразила, что заснула прямо на диване за чтением найденной тетрадки. И снились мне дамы с напудренными волосами, мужчины в париках и в расшитых золотом камзолах, богато убранные покои и золоченые кареты с запряженными цугом лошадьми.

Печка прогорела, но в комнате было относительно тепло. Я завернулась поплотнее в одеяло и заснула до утра, положив тетрадку под подушку.

Утром батареи были теплыми. Я с благодарностью погладила печку по красивому выпуклому боку – все же она помогла мне пережить эту ночь – и решила продолжить поиски работы. Денег оставалось совсем мало, скоро даже на самую скромную еду не хватит.

Новый, находящийся в стадии организации телевизионный канал находился у черта на куличках. Нужно было долго ехать на метро до конечной станции, а там еще на маршрутке минут двадцать. Ужасно не хотелось ехать, да еще наудачу, без предварительной договоренности, почти без надежды на успех. При моей невезучести наверняка проезжу зря. Но я решила не поддаваться унынию и лени, а действовать как лягушка из басни.

В школе учительница нам без конца приводила пример, как две лягушки упали в сметану. Одна смирилась со своей участью, опустила лапки и пошла на дно, а вторая до того добрыкалась, что сбила из сметаны твердое масло и вылезла наружу. Так что если у меня плохо с умом, то попытаемся взять упорством.

Итак, перед тем, как выскочить из дома, я оглядела комнату. При дневном свете она выглядела неопрятной. Щепки на полу, скомканное одеяло на диване, разоренная печка…

На столе лежала жестяная коробка с надписью «Ландрин». Теперь я узнала и это слово, и картинку на крышке. В заново отделанном Елисеевском магазине висел плакат, срисованный со старинного. «Ландрин» – это были такие леденцы. Я наскоро прибралась в комнате, коробку убрала в тайник и закрыла его, а тетрадку прихватила с собой, чтобы было что почитать в метро.

Я прокляла все на свете, пока искала этот несчастный телевизионный канал.

Офис располагался в самом обычном девятиэтажном жилом доме, на первом этаже. Раньше там была мастерская по ремонту обу-ви, не то парикмахерская, не то детская танцевальная студия, теперь же возле двери стоял расторопный мужичок в рабочем комбинезоне бывшего синего цвета и прибивал вывеску. Прибивал криво, о чем я не преминула ему сообщить, проходя мимо.

– Ничего, это ненадолго, – не обиделся он, – скоро в отдельное здание переедем.

Я обрадовалась и проскочила в дверь. Но дальше дело застопорилось, потому что обжора Танька Бочкина даже не сказала мне, к кому можно обратиться. Не стоять же посреди помещения и орать: «Люди! Возьмите меня на работу!»

Запросто выгонят.

И тут открылась дальняя дверь и вышел кто-то очень знакомый. Он говорил еще что-то туда, в комнату, потом выразительно махнул рукой, повернулся.

– Вася! – Я даже рассмеялась от радости. – Вася Семужкин!

Вася – это было нечто очень хорошее из моей прошлой жизни, когда я работала на крупном телеканале в популярном ток-шоу, имела мужа и свою собственную квартиру. Жизнь тогда казалось мне лестницей с очень пологими и редкими ступеньками.

Вот я поднимаюсь на маленькую, почти незаметную ступенечку – это на работе повысили. Потом мы с Генкой подкопим денег, возьмем в банке кредит и обменяем мою крошечную однушку на квартиру побольше. Это еще одна ступенечка. И так далее. В общем, не жизнь, а мечта идиотки.

Ну, про идиотку вы уже слышали, и не раз.

Вася Семужкин пришел к нам на шоу в качестве участника.

Все знают, что ток-шоу – передача постановочная, только наивные бабушки верят, что участники шоу обычные люди и пришли они по объявлению с улицы. На самом деле их набирают по базе данных среди безработных актеров.

Главное – чтобы не засветились они в разных передачах. Человека с улицы не возьмут – можно так нарваться… Псих какой-нибудь попадется или дубина стоеросовая, растеряется, будет мямлить, бубнить или наоборот – устроит на записи истерику… Профессиональный же актер перед камерой не теряется, держится свободно и естественно, опять же сыграет все, что нужно. Истории все выдуманы сценаристом. В общем, так гораздо проще. И интереснее.

В нашем шоу «Выбери меня» все было такое же. Выбирали друг друга участники строго по указке, в соответствии со сценарием, затем произносили заранее подготовленный текст. Психолог, ведущий – все говорили как положено, никакой отсебятины. Гости шоу тоже комментировали происходящее в нужном ключе. Но вот в случае с Васей все было по-настоящему.

Одна редакторша тогда упросила меня взять в передачу свою сестренку двоюродную. Дескать, девчонка приехала издалека, из провинции, ей интересно, на всю жизнь это событие запомнит. Ну мне что, жалко, что ли? Девчонка совсем молоденькая, глаза огромные. Витя, оператор, сказал, что в кадре она хорошо смотреться будет – цветочек такой невинный.

Раз в жизни угадал наш психолог!

Вася потом мне сам рассказывал, что как поглядел он на эту Машеньку, так и упал на месте. Мысленно, конечно, потому что он театральный институт закончил, умеет себя в руках держать. Так они с тех пор вместе. Мы пару раз сталкивались – на работе, на тусовках, он меня даже шампанским поил, говорил, что, если бы я его Машу в шоу не взяла, они бы никогда не встретились.

Сейчас Вася вгляделся в меня и прямо расцвел:

– Жанка, ты что тут делаешь?

– Да я вот… – я вдруг смутилась, – понимаешь…

Какой-то бородатый мужик позвал Васю из другой двери. Вася оглядел меня с ног до головы и нахмурился.

– Надо поговорить? – спросил он. – У тебя неприятности?

– Вообще-то да, – честно сказала я, сильно расстроившись. Уж если Вася с одного взгляда понял, что у меня все плохо, то кто меня возьмет на работу?

– Семужкин! – крикнули раздраженно.

– Слушай, тут такой дурдом, поговорить не дадут! – тихо сказал Вася, подойдя ко мне. – Ты подожди меня в кафе через дорогу. Я минут через сорок буду!

Я послушно пошла к выходу.

Кафе оказалось самой настоящей забегаловкой с липкими пластиковыми столами и грубыми бумажными салфетками, меня отчасти примирили с этим только цены. Девица за стойкой откровенно скучала, потому что те, кто ленится завтракать дома, уже выпили у нее свой утренний кофе с булочкой, а время обеда еще не наступило. Несмотря на не слишком аппетитные запахи, я почувствовала, что если не съем хоть что-то, то просто упаду на месте.

Девушка предложила мне горячий бутерброд и кофе. Она долго возилась с кофемашиной, наконец принесла заказ.

Бутерброд состоял в основном из булки. Расплавленный сыр был резиновый, колбасу внутри я отыскала с трудом, и то потому, что у меня зрение хорошее. Но нет худа без добра, я сумею растянуть этот долгоиграющий бутерброд на сорок минут. Кофе против ожидания оказался крепким, с хорошей пенкой.

После еды настроение улучшилось. Я убедила себя, что встреча с Васей – это хороший знак, Вася обязательно мне поможет. Я проторчала в кафе почти час, девица за стойкой поглядывала на меня с легким недовольством.

– Слушай, – не выдержала я, – думаешь, мне самой тут нравится? Я человека жду!

– Да жди, мне-то что… – отмахнулась она. – Думаешь, придет?

В глазах у нее было сомнение.

Я снова расстроилась – вот, даже эта незнакомая девица тоже определила, что у меня неприятности. Тут в дверь заглянул озабоченный Вася.

– Жанка! – позвал он. – Едем скорее, я опаздываю! В машине поговорим!

Я бросила на стол деньги и поскакала бодрым козликом, победоносно оглянувшись на барменшу: вот, пришел же!

– Как живешь? – спросила я Васю, чтобы не начинать беседу со своих проблем.

– Ой! – крикнул он. – Замотался совсем! Прикинь, у меня Машка беременная, близнецов ждем!

– Да что ты? Поздравляю!

– Ой, не надо, все потом! – замахал Вася руками. – В общем, денег нужно немерено, так что верчусь как белка в колесе! Вот, сюда обе-щают ведущим взять, тогда бы мы поправили свои дела, но это пока неточно…

– Здорово! – Я была искренне рада за Васю, такому хорошему человеку должно было повезти.

– Что я все о себе! – Он притормозил на перекрестке и повернулся ко мне. – Жанка, ты-то как вообще? Я слышал, вроде ты с того канала уволилась? Да и шоу ваше закрывают… А кто-то говорил, что ты в Штаты уехала к мужу… Врали, выходит?

– Уехала и приехала, – вздохнула я, – в общем, мужа у меня больше нет, теперь срочно нужна работа.

Вася все понял правильно.

– Не горюй! – сказал он. – Характер у тебя хороший, перышки почистишь – найдешь мужика!

– Мне бы работу для начала найти, – напомнила я.

– Так… – Вася подумал немного. – Здесь пока все неясно. Планы у них большие, но когда еще раскрутятся…

– А кто хозяин канала?

– Да у них там все непонятно. Ладно, я людей поспрашиваю. Тебе срочно?

– Срочно, – взмолилась я. – Вася, мне хоть временно куда-нибудь! На любую работу согласна!

– Найдем! – уверенно пообещал он. – Сейчас я на съемки опаздываю, завтра с тобой свяжусь! Телефон прежний?

Вася высадил меня недалеко от моего, с позволения сказать, дома, точнее временного пристанища, отмахнулся от изъявлений благодарности и уехал.

Я проводила его машину грустным взглядом и подумала, что все-таки сделала в жизни хоть что-то хорошее: познакомила двух славных людей…

Тут я почувствовала, что на улице холодно, особенно мерзнут руки, и полезла в карман за перчатками…

Перчаток не было ни в кармане, ни в сумке. Их вообще не было. Дорогие, почти новые перчатки, я их купила перед самым отъездом в Америку. Еще в те безнадежно далекие времена, когда я могла покупать хорошие, дорогие вещи.

Я попыталась вспомнить, куда их могла деть. Если оставила у Васи в машине – это полбеды, Вася их найдет и отдаст…

Но тут я восстановила в памяти последний час – и вспомнила, что дело обстоит куда хуже.

Выйдя с телеканала, я надела перчатки, это я точно помню. Потом… потом зашла в кафе, сняла их и сунула… куда же я их сунула?

Я наморщила лоб, припоминая.

Не в сумку, нет, я сунула их в пакет, в котором лежала та старая тетрадка в черном коленкоровом переплете, тетрадка из тайника.

Вот черт! Пакета-то у меня и не было.

Ну конечно, когда Вася позвал меня, я вскочила как ошпаренная, схватила сумку и побежала к выходу, а пакет забыла на стуле.

Значит, и тетрадка, и перчатки остались в том кафе. Так что о них можно забыть.

Ну тетрадка – ладно, интересно, конечно, что там дальше случилось, но у меня есть более серьезные проблемы. А вот перчатки… без перчаток я замерзну, еще месяц точно будут стоять холода. А на новые у меня денег нет…

Я почувствовала настоящее отчаяние.

Ну что я за человек? Все забываю, все теряю, все у меня валится из рук! Немудрено, что меня никто и в грош не ставит, об меня все подряд вытирают ноги, начиная с собственного мужа и кончая мелкими телевизионными начальниками. Честно говоря, я ничего другого и не заслуживаю!

На меня накатила такая темная тоска, что в пору разрыдаться… но как раз плакать-то я и не умею.

Руки совсем замерзли, и я поплелась домой… то есть в эту жуткую берлогу, которая стала моим единственным пристанищем. Там, по крайней мере, можно протопить печку и согреться. А может, сегодня не будут отключать отопление?

Я вошла в подъезд, разминулась со смуглым гастарбайтером, который скользнул по мне взглядом, как по неодушевленному предмету, поднялась на второй этаж и вставила ключ в дверь.

Ключ долго не поворачивался, как будто он вообще не подходил к замку. Я уже решила, что в довершение всех моих несчастий перепутала ключи и теперь не смогу попасть домой, но тут замок наконец щелкнул, и дверь открылась.

В коридоре было почти темно, но из-под моей двери выбивалась узкая полоска света.

Что за дела? Я что, уходя, забыла закрыть дверь? Или мой странный сосед Федя Чемоданов залез ко мне в комнату? Что ему там делать? Красть у меня совершенно нечего, к тому же Федя при желании мог сделать это гораздо раньше.

В два шага я прошла по коридору, толкнула дверь, вошла в свою комнату.

Комната была залита странным призрачным бледно-голубым светом, и в этом свете я увидела возле печки какую-то нелепую фантастическую фигуру – в черном облегающем комбинезоне, с пятном бледно-голубого света вместо лица…

И тут в моей голове словно взорвалась бомба, и на меня обрушилась темнота.

Я пришла в себя от пронизывающего холода. И еще от странной тянущей боли в руках и ногах. Я попыталась пошевелить ими – и не смогла. Дернулась посильнее – и почувствовала резкую боль в запястьях и щиколотках.

Только после этого я смогла приоткрыть глаза и с удивлением поняла, что сижу посреди своей комнаты на стуле, со связанными руками и ногами. Руки были стянуты за спиной, ноги привязаны к ножкам стула.

В комнате, как и прежде, царила странная голубоватая полутьма, в которой перемещались две черные фигуры. Одна из этих фигур направилась ко мне, и я инстинктивно закрыла глаза.

– Кажется, она приходит в себя, – проговорил женский голос, показавшийся мне смутно знакомым. – Нужно поторопиться… Ну что там у тебя?

– Сейчас… – отозвался мужской голос. – Кажется, пошло…

Раздался треск.

Я открыла глаза. К счастью, женщина отошла от меня, присоединившись к своему напарнику. Они стояли возле печки, тайник был открыт, и мужчина держал в руках старинную жестяную коробку из-под леденцов.

Теперь я смогла разглядеть их.

Их было двое – как я уже поняла, мужчина и женщина. Они были в одинаковых черных комбинезонах, на голове у обоих закреплены фонарики. Именно эти фонарики наполняли комнату мертвенным голубоватым светом. А оттого, что фонарики ярко светили прямо над лицами незнакомцев, разглядеть эти лица было невозможно, они превращались просто в тускло светящиеся овальные пятна, словно передо мной были не люди, а фантастические безликие существа, порождения ночного кошмара.

– Она пустая, – проговорил мужчина разочарованно.

– Не может быть, – процедила женщина. – Где же оно?

Она вырвала жестянку из рук напарника, открыла ее и выругалась.

– Нас кто-то опередил, – произнес мужчина.

– Не может быть! – повторила женщина, тряся жестянку, как будто надеясь там что-то найти. – Не может быть! Учитель никогда не ошибается, а он сказал, что оно…

Вдруг она замолчала и повернулась ко мне. Я закрыла глаза, словно это могло меня защитить.

– Может быть, это она… – начала женщина, но сама себе возразила: – Да нет, ерунда… она круглая дура…

Вот ведь как странно устроен человек! Я сама последние дни постоянно называю себя дурой, да еще и похуже, но когда меня обозвала какая-то посторонняя баба, я почувствовала обиду и злость. И даже хотела выпалить: «Сама дура!» – но, к счастью, вовремя прикусила язык, сообразив, что ни к чему хорошему это не приведет.

А эта зараза продолжала говорить, точнее – размышлять вслух:

– Когда она придет в себя, надо ее как следует допросить. Может, она все же что-то знает.

– Да откуда… – отозвался мужчина.

Он еще что-то хотел сказать, но не успел.

На пороге комнаты возникла еще одна фигура. У нее тоже не имелось лица, вместо него была маска с прорезями для глаз. Эта новая фигура перемещалась мягкими неуловимыми движениями. Низко пригнувшись, она метнулась к первым двум. Женщина, которая стояла ближе, вскинула руку, в которой был темный продолговатый предмет. Раздался негромкий хлопок, что-то вспыхнуло, но фигура стремительно пригнулась, схватила женщину за руку, резко дернула…

В это мгновение напарник женщины схватил подвернувшийся под руку стул, попытался ударить им незнакомца, но тот опередил его, стул отлетел… и попал мне в голову.

От этого удара я снова потеряла сознание.

И снова пришла в себя от холода.

На этот раз в комнате было светло и я лежала на своем диванчике. Возле меня суетился Федя Чемоданов. В руке у него был тазик с водой, он окунул в него тряпку, отжал ее и положил мне на лоб. Холодная вода потекла по лицу, затекла за воротник…

– Холодно же! – пробормотала я и попыталась подняться. У меня ничего не получилось.

– Лежи-лежи! – прикрикнул на меня Федя. – Может, у тебя это… землетрясение мозга.

– Сотрясение, – машинально поправила я.

– О, соображаешь! – обрадовался он. – Может, и ничего… Вот сколько тут пальцев?

Он выставил передо мной три пальца, и я с удивлением заметила, что руки у него чистые и ногти аккуратно пострижены. Что, в общем, нехарактерно для полубомжа вроде Феди.

– Десять, – проворчала я недовольно и все же села. – Что здесь произошло?

– Вообще-то, это я у тебя хотел спросить, – пробормотал Федор. – Прихожу домой, а у тебя дверь открыта, и ты лежишь на полу посреди комнаты… и тут такой разгром…

Я огляделась.

В комнате и правда был настоящий разгром: мебель опрокинута, один стул сломан, тот бок печки, где находился тайник, раскурочен, и проем тайника зияет, как беззубый рот.

– Говорил я тебе – не пускай никого в квартиру! – наставительно произнес Федя. – Ну сколько можно повторять!

– Я и не пускала, – мрачно возразила я. – Когда я пришла, они уже были в комнате…

– Они? – переспросил Федя недоверчиво. – Ты их разглядела?

– Их было двое, – вспомнила я. – Вроде бы мужчина и женщина, но я не вполне уверена, в комнате было темно, а они в таких черных комбинезонах и с фонариками на голове.

– Ух ты! – восхитился Федор.

– Ага, а потом появился еще один, в маске с прорезями, и они начали драться, а потом женщина выстрелила, и больше я ничего не помню…

Почему-то я решила не рассказывать ему про тайник в печке и про то, что они нашли жестянку из-под леденцов. То есть понятно, почему я так решила: может, немножко поумнела и поняла, что незачем все выбалтывать малознакомым людям.

– Выстрелила? – переспросил Федор.

В голосе его явно звучало недоверие.

– Да, из пистолета с глушителем! – оживилась я, вспомнив негромкий хлопок и вспышку.

– Знаешь что, соседка, – Федор пристально уставился на меня, – ты либо смотрела слишком много всяких фильмов приключенческих, либо у тебя все же землетрясение мозга…

Он хмыкнул, подмигнул левым глазом и продолжил:

– Ну, или сотрясение, если тебе так больше нравится. Надо же – какие-то хмыри в комбинезонах и масках, пистолет с глушителем… Нет, соседка, такое только в кино бывает, в жизни все гораздо проще! Думаю, залезли к тебе обыкновенные домушники. А тут ты появилась, они тебя оглушили и смылись. А все остальное тебе просто померещилось…

– Очень странно… – протянула я. – И что, интересно, им здесь понадобилось? Сам знаешь, брать у меня нечего.

– Я-то знаю, – возразил Федор, – а они могли не знать. Может, они обходят такие полузаброшенные дома и ищут – не оставили ли хозяева что-нибудь ценное.

– Ну не знаю… – Я спустила ноги с дивана, попыталась встать. Голова, правда, кружилась, но в общем я чувствовала себя лучше, чем можно было ожидать.

– Ты лежи! – переполошился Федор. – Вроде бы ты легко отделалась, но отдохнуть все равно надо. Я тебе сейчас чаю принесу… чай тебе сейчас точно не повредит…

Он вышел из комнаты, а я огляделась и задумалась.

Может быть, мне действительно привиделось все это таинственное представление – люди в комбинезонах, драка, выстрел из пистолета с глушителем? Уж больно это похоже на сцену из какого-нибудь американского триллера…

С другой стороны, вот же – бок печки разломан, дыра зияет, тайник открыт…

Я встала, чтобы посмотреть поближе, подошла к печке, внимательно пригляделась.

И тут увидела в стене рядом с печкой аккуратную круглую дырочку с опаленными краями. Из чистого любопытства я нашла гвоздь и пошуровала им в этой дырочке.

И выковыряла из нее смятую, деформированную пулю.

Значит, ничего мне не привиделось. Была эта странная потасовка в темноте, были эти люди с пятнами вместо лиц и выстрел из пистолета с глушителем…

Что вообще происходит? Ко всем моим неприятностям не хватало мне еще криминальных разборок!

В голове назойливо звенели сотни комаров, как будто я в июне месяце нахожусь вечером возле озера. И сквозь эту музыку пробивалась одна здравая мысль: все это неспроста. Никакие это не грабители, станут они являться в черных комбинезонах с фонариками и стрелять из пистолета! Эти люди пробрались ко мне в комнату с определенной целью. Им было нужно что-то конкретное.

Я потрясла головой и сообразила, что именно. Ведь они пытались открыть тайник в печке. У меня это получилось совершенно случайно, а у них – нет, тогда тот мужик просто расковырял кирпичи, изразцы разбил, вон осколки валяются. В общем, тайник они открыли, нашли там пустую коробку из-под леденцов и очень расстроились. Хотели меня допросить с пристрастием. И судя по тому, как больно они меня связали, допрос был бы очень качественный. Серьезные люди эти двое, особенно женщина.

Тут я сообразила, что та тетка в пальто с пушистым воротником, что приходила ко мне вчера, имеет к происшедшему самое прямое отношение. Тех было двое – и этих двое. Вчера они думали прийти нахально, но тут Федя вовремя вмешался с топором.

Вот, кстати, насчет Феди. Где он, интересно, шлялся, когда эти двое в квартиру вошли? То дома сидит, как сыч, из комнаты не выходит, то его днем с огнем не сыщешь! Ведь шум какой эти двое устроили, когда печку ломали! И потом, когда дрались… Если бы он дома был, непременно услышал бы!

Так или иначе, этим людям не дали меня допросить. Вмешался кто-то незнакомый и выгнал их из квартиры. Почему же этот герой не вырубил их и не вызвал полицию? Ну мало ли какие могут быть у человека причины не поднимать шума. Тем более я сама здесь на птичьих правах, ни к чему мне внимание полиции…

Еще вопрос: что же эти двое так упорно ищут? В коробке из-под леденцов я обнаружила только старую тетрадку с записями. Не скрою, читать их было интересно, прямо как роман исторический, но ни за что не поверю, что из-за этой тетрадки такой сыр-бор! Значит, в тайнике было что-то ценное. Но теперь его там нет, мало ли кто мог взять, прошло-то лет сто, не меньше. Но эти двое ни за что не поверят, что я ничего не знаю. Вот навязались на мою голову!

Кстати, я вспомнила и ту тетку, которая подошла ко мне в кафе и представилась старой подругой моей матери. Я поймала ее на вранье и не поехала с ней. Но что ей на самом деле было от меня нужно? Хотела куда-то заманить? Не была ли она тоже связана с той подозрительной парочкой? Может, она хотела где-то меня продержать, чтобы у тех двоих было время порыться в моей комнате?

Мои безрадостные мысли были прерваны приходом Феди. Он открыл дверь ногой, потому что руки были заняты большой разделочной доской. На ней, как на подносе, стояла чашка с чаем, лежали пакет овсяного печенья и – на бумажной салфетке! – большое красное яблоко.

– Кушать подано! – возвестил Федя голосом заправского мажордома. Или камердинера, не знаю, чем они различаются.

– Феденька! – умилилась я. – Что бы я без тебя делала! Просто не представляю!

После чая в голове перестали роиться комары и мошки. Федя был настолько любезен, что помог мне прибраться в комнате и ушел наконец к себе.

Утром я спала долго, никто меня не тревожил. Во сне показалось, что звонит мобильник, я вскочила резко, так что голова отозвалась чугунной болью. Мобильник не звонил, никому не было до меня никакого дела. К тому же кончились на нем деньги, нужно срочно заплатить хоть сколько-нибудь, потому что без связи я остаться не могу, Вася будет звонить, раз обещал.

Выйдя на улицу, я опасливо поглядела по сторонам. Никто за мной не бежал, никто меня не преследовал. Сегодня дул резкий пронизывающий ветер, и руки без перчаток сразу замерзли. Делать нечего, придется ехать в то самое кафе искать перчатки. Маловероятно, что найду, но попробовать стоит.

Снова ехала я в несусветную даль сначала на метро, потом в набитом автобусе. Кафе было открыто, и давешняя девица все так же скучала за стойкой.

– О, привет! – она обрадовалась мне, как родной, и вытащила откуда-то снизу мой пакет.

– Вот уж спасибо! – с чувством поблагодарила я. – У меня и так все плохо, так эта мелкая пакость просто из колеи выбила! Знаешь, как это бывает…

Неудобно было сразу сбежать, получив свое, так что на последние деньги я заказала кофе и песочное пирожное. Тут в кафе вошли две девчонки. Пока они долго и с удовольствием выбирали мороженое, я отошла к дальнему столику.

Пирожное вкусом напоминало сухую штукатурку, зато кофе был отличный.

Я посидела немного за столиком. Не хотелось уходить, теперь кафе не казалось мне таким ужасным.

Я предусмотрительно убрала перчатки в карман и от нечего делать пролистала тетрадку. Зря я, наверно, таскаю ее с собой: бумага старая, пожелтевшая, переплет потрепанный, кажется, что тетрадка сейчас распадется на отдельные листочки. Еще бы, много лет лежала себе в тайнике, в тишине и покое, а тут сырость, дневной свет, механические воздействия…

Вот, уже обложка отваливается. Я развернула тетрадку и заглянула под обложку. Показалось, что там что-то есть.

Я осторожно потрясла тетрадку, и из-под ее обложки выпал картонный прямоугольник.

Это была самая обыкновенная открытка.

То есть, конечно, не самая обыкновенная, не такая, какие дарят сейчас на дни рождения, на Восьмое марта, День святого Валентина и прочие популярные праздники – со всякими уморительными щенками в очках, котятами в чепчиках и прочей белибердой, и не такая, какие лежали в комоде у моей мамы, – с букетами ландышей или гвоздик или с видами кремлевских башен.

Нет, эта открытка была старинная, дореволюционная, с изображением молодой дамы в пудреном паричке и роскошном платье с кринолином из переливчатого бледно-голубого шелка, расшитого блестящими камушками.

На шее у этой дамы было поразительное ожерелье, сверкающее множеством бриллиантов, посредине красовался овальный камень необыкновенной величины. В общем, красота немыслимая, сказочная.

Беда только в том, что я давно уже выросла, вышла из того возраста, когда девочки часами рассматривают картинки с принцессами и выменивают их друг у друга. Меня это и вообще мало волнует, а сейчас положение настолько паршивое, что вовсе не до принцесс.

Я машинально сунула открытку обратно, под обложку тетрадки, и собралась уже уходить, но тут зазвонил телефон.

Я схватила трубку.

Звонил Вася.

– Привет, – проговорил он вполголоса, каким-то странным тоном. – Ты как – не суеверная?

– Что? – переспросила я. – Ты чего так тихо говоришь?

– Да я на съемочной площадке! – прошипел он. – Извините, Михал Михалыч… да, я сейчас выйду!

В трубке что-то стукнуло, хлопнуло, и Вася заговорил нормальным голосом:

– Извини, я тут на съемках одного сериала…

– Везет же некоторым! – фыркнула я.

– Так ты не суеверная? – повторил Вася свой странный вопрос.

– Вроде бы нет, – ответила я после непродолжительного раздумья. – А в чем дело?

– Да тут, понимаешь, труп сыграть нужно, женский, само собой, а все актрисы отказываются…

Он хмыкнул, словно ему было неловко продолжать, но все же закончил свою мысль:

– Ты же знаешь, есть у актеров такое суеверие: сыграешь труп – и с тобой самим может что-нибудь случиться. А ты, кстати, на ту актрису немножко похожа, чей труп нужно сыграть. Так ты как – не против? Или мне другого кого искать?

– Да мне все по фигу, лишь бы деньги заплатили! – ответила я с напускной лихостью. – Я сейчас в таком положении, что не могу позволить себе никаких суеверий!

И это была чистая правда, потому что в кошельке у меня осталось триста двадцать рублей с мелочью. И все.

– Ну тогда приезжай прямо сейчас на станцию метро «Черная речка», там тебя встретит Андромеда, – обрадованно сказал Вася. – Она тебя и привезет к нам…

– Кто? – переспросила я удивленно.

– Андромеда, помощник режиссера. Ты ее сразу узнаешь, у нее такая прическа и все остальное…

Я оставила все деньги барменше из кафе в качестве чаевых и помчалась к метро.

Вагон мне попался свободный, я села и от нечего делать открыла черную тетрадь.

Карета остановилась перед неприметной калиткой в задней стене парка. Дверца открылась, внутрь заглянул высокий мужчина в черном плаще и черной шелковой полумаске.

– Прошу вас, Ваше Преосвященство! – проговорил незнакомец вполголоса, протягивая кардиналу руку. – Дальше придется идти пешком.

– Кто вы? – спросил кардинал, вглядываясь в черты мужчины в черном.

– Я друг, – ответил тот. – Меня прислала графиня де Ламотт.

Услышав знакомое имя, кардинал опасливо огляделся, оперся на руку незнакомца, выбрался из кареты и последовал за ним в парк.

Насколько можно было судить, они находились неподалеку от Большого Трианона. Именно здесь чаще всего проводила время королева. Здесь она устроила подобие крестьянской фермы, где развлекалась, изображая простую пастушку. На этой ферме для нее содержали овечек, тщательно вымытых в лавандовой воде и надушенных любимыми духами королевы.

– Прошу вас проследовать сюда, Ваше Преосвященство! – Провожатый указал кардиналу на узкую дорожку, которая вела между рядами аккуратно подстриженных кустов к маленькой мраморной ротонде.

Кардинал медленно пошел по этой дорожке – и вдруг его сердце забилось, как у восемнадцатилетнего юнца.

На пороге ротонды появилась женская фигура в черной шелковой накидке.

Хотя опущенный капюшон не позволял разглядеть лицо, кардинал узнал эту стройную фигуру, эту величественную и в то же время грациозную походку, ничуть не изменившуюся со времени их первой встречи…

Это было двадцать лет назад. Тогда он, еще совсем юный прелат, вместо своего заболевшего дяди встретил будущую королеву в Страсбурге, на пути в Версаль, где ее ожидал венценосный жених. Он помнил все, как будто это было только вчера.

Лакей в золоченой ливрее распахнул дверцу кареты, и Мария-Антуанетта, спустившись по обитым красным бархатом ступенькам, двинулась навстречу самым знатным людям Эльзаса, которые пришли на площадь, чтобы приветствовать свою будущую королеву. Молодой де Роган, прелат и племянник епископа, стоял впереди этой небольшой группы. Ему выпала честь говорить с юной австрийской принцессой от лица всех своих соотечественников. Но он увидел ее нежное лицо, голубые, как васильки, глаза, рассыпанные по плечам золотые волосы, тонкую талию – и потерял дар речи.

– Что с вами? – проговорил вполголоса барон де Рэ, стоявший за спиной молодого прелата. – Вам дурно?

– Все в порядке, барон! – отозвался тот и пошел навстречу своей судьбе.

Вот и сейчас он быстрыми, решительными шагами пошел навстречу стройной женщине, спускавшейся по ступенькам ротонды. Ему показалось, что время вернулось на двадцать лет назад, и он – не кардинал, красивый представительный мужчина сорока восьми лет от роду, а все тот же молодой прелат, лишившийся дара речи при виде прекрасной австрийской принцессы…

Подойдя к королеве, он смиренно поклонился и проговорил дрожащим от волнения голосом:

– Благодарю вас, Ваше Величество, за то, что вы уделили мне свое драгоценное время.

– Как я могла отказать вам в аудиенции? – едва слышно проговорила женщина. – Ведь за вас просила графиня де Ламотт, моя дорогая подруга. Можете больше не беспокоиться, монсеньор: вы прощены, больше того – я не сомневаюсь, что мы станем друзьями. Но не нужно торопить события: мой муж, король, относится к вам с недоверием, и этот лед нам еще предстоит сломать…

Она хотела сказать еще что-то, но вдруг из-за кустов показалась молодая женщина в такой же темной накидке. Хотя ее лицо тоже было закрыто капюшоном, кардинал узнал в ней Жанну де Ламотт. Графиня приблизилась к королеве и голосом, в котором почтительность уступала место тревоге, проговорила:

– Ваше Величество, сюда идут!

– Нас не должны видеть вместе! – Королева протянула руку кардиналу, он едва успел коснуться ее губами, и два женских силуэта растаяли в полутьме.

Тут же из-за поворота аллеи показался прежний проводник, мужчина в полумаске. Прижав палец к губам, он увел кардинала в лабиринт узких дорожек. Через четверть часа они были уже за стеной парка, где кардинала дожидалась его карета.

По пути домой кардинал де Роган предавался сладостным честолюбивым мечтам.

Он уже видел себя приближенным королевы, могущественным царедворцем, вершащим судьбы королевства, как прежде вершили их такие же, как он, кардиналы – Ришелье, Мазарини… Но еще больше, чем о будущем влиянии при дворе, мечтал он о том, что будет допущен в ближний круг королевы, сможет каждый день лицезреть ее, свою богиню, свою владычицу…

Тем временем через другую калитку из версальского парка вышли две женщины в черных накидках и сопровождавший их высокий мужчина в полумаске.

– Ты хорошо сыграла свою роль, – заговорила Жанна де Ламотт, едва за ней закрылась калитка, и протянула своей светловолосой спутнице несколько монет.

– Благодарю вас, графиня. – Фальшивая королева почтительно поклонилась, спрятала деньги. – Мне и самой понравилось дурачить этого индюка в сутане. Если я вам опять понадоблюсь, вы знаете, где меня можно найти.

Она закрыла лицо капюшоном и скрылась среди примыкающих к парку лачуг.

– Где наш экипаж? – проговорила Жанна, повернувшись к своему спутнику.

Тот свистнул, но на этот знак никто не отозвался. Зато в сгущающейся темноте мелькнул факел, осветив алебарды приближающегося патруля.

– Что за черт, – прошипел мужчина. – Как назло, возница куда-то запропастился!

– Что делать? – всполошилась Жанна. – Мы не должны попасть в руки патруля!

В это время с другой стороны появилась черная карета без гербов и украшений. На запятках ее стоял чернокожий лакей в темно-лиловом камзоле. Спрыгнув на землю, он распахнул дверцу кареты.

– Садитесь! – раздался из кареты знакомый голос.

Жанна колебалась, но, увидев, что гвардейцы прибавили шагу, вскочила в карету. Спутник последовал за ней.

Едва дверца кареты закрылась, возница хлестнул лошадей, и экипаж помчался по улицам ночного Версаля.

– Кто вы? – спросила Жанна, недоверчиво вглядываясь в лицо своего избавителя.

Вместо ответа тот щелкнул пальцами, и между ними вспыхнул тусклый синеватый язычок пламени, от которого тут же загорелся закрепленный под потолком кареты фонарь. При свете этого фонаря Жанна узнала своего итальянского знакомого. На плече у него сидел ручной ворон.

– Граф Калиостро! – проговорила Жанна с облегчением и вместе с тем недовольно. – Как своевременно вы здесь оказались! Представляете, наш возница куда-то запропастился…

– Я имею такое обыкновение – оказываться в нужное время в нужных местах, – ответил Калиостро своим приятным, чуть глуховатым голосом. – Признаться, я уже собирался отойти ко сну у себя дома, но тут прилетел Шарль… – граф кивнул на своего ворона, – прилетел Шарль и сообщил мне, что вы оказались в затруднительном положении. Так что мне пришлось поспешить…

– Вы хотите сказать, что прибыли сюда из своего парижского дома? – с недоверием осведомился спутник Жанны. – Сколько же времени заняла у вас дорога? Должно быть, вы выехали еще засветло?

– Мой друг, я всегда говорю именно то, что хочу сказать! – мягко возразил итальянец. – А выехал я после того, как узнал от Шарля о ваших затруднительных обстоятельствах. Колокола Нотр-Дам как раз пробили полночь.

– Полночь? Да с тех пор и четверти часа не прошло! Как это может быть?

– Не вижу в этом совершенно ничего удивительного! – остановил его Калиостро. – Скажите лучше, как прошло дело? Кардинал остался вполне удовлетворенным?

– Вполне, – проговорила Жанна, улыбнувшись итальянскому графу. – Просто удивительно, как легко оказалось его обмануть! Просто удивительно, как доверчивы бывают мужчины!

– В этом нет ничего удивительного. – Итальянец наклонился к ней, мягко, но решительно взял за руку. – Я позаботился об этом.

– Вы? – недоверчиво проговорил спутник Жанны. – Каким же образом? И вообще – какое отношение вы имеете ко всем этим делам и откуда знаете о нашей встрече с кардиналом?

Калиостро чуть заметно поморщился.

– Я устал повторять, что знаю все, что заслуживает внимания. А эта история с доверчивым кардиналом весьма и весьма любопытна. Кроме того, не забывайте, что это именно я познакомил вас с той малышкой. И кстати, виконт, снимите же наконец вашу маску – как будто в ней вас труднее узнать, чем без нее!

Виконт недовольно фыркнул, однако подчинился и снял свою полумаску. Он вспомнил, что и впрямь две недели назад в кабачке на северной окраине Парижа именно итальянский граф указал ему на молодую шлюху, удивительно похожую на Ее Величество королеву. После он рассказал Жанне об этой встрече, и в голове его хитроумной подруги созрел план, который позволил ей еще крепче опутать своими сетями наивного кардинала де Рогана.

– Ты знаешь, мой друг, – говорила Жанна своему легкомысленному приятелю, – мужчину можно заставить сделать все что угодно, если использовать две главные приманки: честолюбие и любовь. Кардинал де Роган удивительно честолюбив…

– А что насчет любви?

– Ты видел, мой друг, как он смотрел на королеву?

Я так зачиталась, что чуть не пропустила свою остановку.

Выскочила в последнюю секунду, взбежала по эскалатору и огляделась.

Андромеду я действительно узнала сразу.

Во-первых, я сама довольно долго работала на сволочной должности помощника режиссера, и мне был хорошо знаком тот взгляд, каким она обшаривала толпу: озабоченный, затравленный и безысходный взгляд загнанной студийной лошади. Во-вторых, а на самом деле – тоже во-первых, ее невозможно было не заметить в любой толпе: растрепанные волосы малинового цвета с отдельными зелеными и синими прядями полыхали, как пожар на химическом комбинате. Кроме того, Андромеда была в коротком жакете из голубого искусственного меха и в облегающих лосинах леопардовой расцветки.

– Вы – Андромеда? – спросила я, с трудом протолкавшись к ней через толпу.

– А ты – Жанна, – отозвалась она тоном не вопроса, а утверждения. – Опаздываешь, Михал Михалыч уже рвет и мечет.

Она протащила меня через сквер, в котором тетки торговали цветами и овощами со своих огородов, и втолкнула в черный джип.

По дороге она со мной и двумя словами не перебросилась, все время звонила по телефону какому-то Ливерову.

Впрочем, ехать нам было совсем недалеко, съемки проходили на Крестовском острове.

Джип остановился перед роскошным коттеджем в стиле модерн, на пороге которого нас встречал Вася.

– Ну пойдем. – Он принял меня из рук Андромеды и повел внутрь особняка. – Слушай, а ты вполне подходишь: и рост, и телосложение… немного гримирнуть, и все в порядке. Я только еще одно тебя не спросил: ты не против кадров с обнаженкой?

– Так я что – должна играть голый труп?

– Ну… там будут две сцены с твоим участием: сначала, на месте преступления, ты будешь в одежде, а потом, в морге, – голая. Так ты как – не против?

– А куда деваться? Деньги-то нужны! Кстати, судя по тому, какой роскошный особняк арендовали для съемок, денег у продюсера куры не клюют.

– Да нет, – поморщился Вася. – Этот особняк им даром достался, очень повезло: хозяин – большой поклонник кино и личный друг продюсера, он разрешил здесь снимать безвозмездно, только чтобы в титрах его имя упомянули. Сам он сейчас в отъезде, но тут его экономка ошивается, та еще ведьма.

Вася боязливо оглянулся, как будто эта экономка стояла у него за спиной.

– Зовут ее Венера Викторовна, но наши все называют ее Мегерой Викторовной. Следит, чтобы ничего не попортили или, не дай бог, не украли. Все, что помельче, в кладовой заперла… Кстати, насчет денег. Они на тебе хотят сэкономить: актрисе Елисеевой, чей труп ты будешь играть, платят за каждый день большие деньги, вот они и решили заменить ее, где только можно, чтобы меньше получилось съемочных дней, за которые ей платят.

– Да мне по барабану, но деньги сразу, а то у меня в кошельке пусто!

За таким приятным разговором мы пришли в библиотеку.

То есть, я так думаю, что это библиотека: в комнате размером с хороший концертный зал все стены были заставлены книжными шкафами и увешаны картинами старых мастеров, имелись также скульптуры – не знаю уж, мраморные или гипсовые – и еще огромный, очень красивый глобус.

Рядом с этим глобусом стоял человечек маленького роста с круглой плешью, окруженной венчиком длинных рыжих волос, как солнце на детском рисунке.

– Михал Михалыч, – почтительно обратился Вася к этому клоуну, – вот та женщина, о которой я вам говорил.

Это был режиссер.

Он повернулся ко мне, насупился, дернул себя за волосы и проговорил неожиданно мощным басом:

– Ну не очень похожа, конечно, но на безрыбье, как говорится… все равно ничего более приличного мы сейчас не найдем. Она хоть как-то играть сможет?

Все это время он разговаривал с Васей, как будто меня здесь вообще не было. Мне стало немного обидно, и я подала голос:

– Ну уж труп-то я как-нибудь сыграю. Я, между прочим, была помощником режиссера, так что каждый вечер падала как труп, мне не привыкать…

Режиссер посмотрел на меня так, будто внезапно заговорил осветительный прибор или вентилятор, и снова дернул себя за волосы. При такой привычке не удивительно, что он почти совсем облысел. Вася за его спиной сделал страшные глаза и показал знаками, чтобы я помалкивала и делала что велят.

– Ну-ну, – проговорил режиссер после недолгой паузы, – ладно, попробуем. Начнем со сцены в морге.

Я было подумала, что меня опять куда-то повезут, но они, оказывается, устроили морг прямо тут, в особняке: отгородили часть кухни, убрали из нее всю мебель и кухонное оборудование и поставили несколько металлических столов.

В этом был один большой плюс: здесь было не так холодно, как в настоящем морге.

Я разделась, легла на стол. На большой палец ноги мне привязали бирку с номером, и начались мои мучения.

Минут сорок меня гримировала симпатичная толстенькая девушка – наводила смертельную бледность, рисовала синие тени под глазами и прочие приметы безвременной кончины. Под конец она нарисовала у меня на груди кошмарную рану и побрызгала вокруг красной краской. Потом полчаса ставили свет.

Надо сказать, ощущение не из приятных: лежишь голая, вернее, едва прикрытая простыней, а вокруг тебя снует толпа мужиков. Правда, они смотрели на меня как на предмет мебели, так что и я постепенно перестала комплексовать и погрузилась в свои мысли.

Хуже другое. За это время я совершенно отлежала спину на жестком столе и все же замерзла – хоть и не настоящий морг, но полежите-ка в голом виде на металле! Правда, по словам гримерши, от холода я приобрела более натуральную бледность.

Тут наконец пришел Михал Михалыч, подергал себя за волосы и пророкотал:

– Ну как ты лежишь?

– А что не так? – подала я голос.

– Все не так! – воскликнул он. – Ты лежишь как мороженая курица, а не как жертва безжалостного убийства! В твоей позе нет никакого трагизма! Никакой выразительности! Твоя поза неубедительна, она ничего не сообщает зрителю!

Он еще полчаса внушал мне, как я должна своей позой выражать трагизм ситуации. В процессе этого внушения у меня зачесалась спина, но я не смела пошевелиться. Наверное, от этого с трудом сдерживаемого мучения на моем лице появился тот самый трагизм, которого раньше не хватало, Михал Михалыч оживился, скомандовал: «Мотор!» – и отснял целых три дубля.

Как потом мне объяснил Вася, раньше он снимал не сериалы, а настоящее полнометражное кино, поэтому относился к своей работе серьезно и делал ее как положено – с дублями, с подвижной камерой и прочими приемами. Вася считал, что при таком отношении долго он не продержится.

Наконец режиссер смилостивился надо мной и сказал: «Снято!»

Мне позволили встать. Я дождалась, пока все вышли, и сладострастно почесала спину.

Долго отдыхать мне не дали: появились та же гримерша и с ней костюмерша, и меня начали готовить ко второй сцене – к той, где меня только что убили.

То есть по сюжету как раз эта сцена была первой, но в кино часто так делают: сначала снимают конец, а уже потом – начало.

Сейчас, конечно, было лучше, хотя бы потому, что меня одели. На мне была кокетливая кружевная ночнушка и поверх нее – розовый шелковый халат. Естественно, и ночнушка, и халат были обильно политы искусственной кровью, но после сцены в морге на такую ерунду я не обращала внимания.

Когда с гримом и одеждой было покончено, меня отвели в ту самую библиотеку, где я впервые увидела великого и ужасного Михал Михалыча.

Здесь мне велели лечь возле глобуса. Я легла, вольно раскинувшись на ковре, и порадовалась, что тут гораздо удобнее, чем на жестком столе. Тепло, светло, и мухи не кусают… Я едва не заснула, но снова явились осветители, поставили свет, и наконец пришел сам режиссер. Он посмотрел на меня мрачным горящим взором, дернул себя за волосы, заломил руки и завопил:

– Меня что, плохо слышно?! Я что, непонятно выражаю свои мысли?! Я что – больше уже не режиссер?!

– В чем дело, Михал Михалыч? – испуганно пискнула Андромеда, возникшая в поле зрения. – Что-то не так?

– Разумеется! – рявкнул режиссер. – Я же ясно сказал: у нее на шее должно быть ожерелье! Разорванное жемчужное ожерелье! Жемчужины должны быть свободно рассыпаны по ее груди и ковру, тем самым символизируя ее погибшую молодость и потерянные идеалы! И это должен быть настоящий жемчуг, а не какая-нибудь дешевая подделка! Где это ожерелье? Где?

– Извините, Михал Михалыч, – залепетала Андромеда. – Мы просили у экономки хозяина что-нибудь подходящее, но она сказала, что в доме ничего нет…

– Меня не интересуют ваши оправдания! – ревел режиссер. – Меня не интересуют ваши отговорки! Для чего я плачу вам деньги? Для того, чтобы вы доставали все, что нужно для съемок! Даю вам полчаса, и чтобы здесь было жемчужное ожерелье!

Андромеда испарилась. Я решила, что пока могу отдохнуть, пошевелилась и попыталась встать, но Михал Михалыч рявкнул на меня, как бешеный бык:

– Лежать! Не шевелиться! Сохранять эту позу! Поза очень удачная, второй раз у тебя такая не получится!

– Но Михал Михалыч, она, может, надолго уехала… – жалобно проговорила я. – Сколько же можно лежать?

– Молчать! – оборвал он мои жалобы. – Сколько нужно, столько и будешь лежать! Никто не хочет работать!

С этими словами он развернулся и вышел из библиотеки.

С его уходом разбежались все – осветители, звукооператор и остальные отправились пить кофе и болтать.

А мне ничего не оставалось, как неподвижно лежать в такой удачной позе.

Даже головой нельзя было вертеть, поэтому я смотрела прямо перед собой.

А передо мной висела большая старинная картина, изображавшая красивую молодую женщину в пудреном паричке и роскошном бледно-голубом платье, расшитом серебряными нитями и украшенном драгоценными камнями.

Где же я только что видела точно такую же даму?

Ах да! На той открытке, которая выпала из переплета старой коленкоровой тетради!

Ну да. Чем дольше я вглядывалась в портрет на стене, тем больше убеждалась, что это та самая женщина, что и на старинной открытке из тайника.

И даже платье у нее точно такое же – голубого атласа, расшитое сверкающими камушками.

Только на открытке у нее бриллиантовое ожерелье потрясающей красоты, а на этом портрете вместо того ожерелья была нитка жемчуга. Конечно, жемчужины были крупные, но все равно не шли ни в какое сравнение с тем ожерельем.

Тут дверь библиотеки скрипнула, раздались шаги, и в поле моего зрения возник мужчина лет сорока в вельветовых брюках и темно-сером свитере. По его спокойному, умиротворенному виду, без признаков шизофрении и нервного расстройства, я поняла, что он не принадлежит к съемочной группе. Вообще довольно приятный мужчина. Я порадовалась, что он застал меня в этой сцене, а не в первой, в морге. Здесь на мне хоть что-то было надето.

Пройдя несколько шагов, незнакомец увидел меня, остановился, потом попятился.

– Ох! – проговорил он, забавно тряхнув головой. – Вы живы? Слава богу! А то я уж по-думал, что здесь как в романе Агаты Кристи – труп в библиотеке!

– Так оно и есть, – грустно сообщила я. – Этот самый труп я и должна изображать.

– И что – вам непременно нужно здесь лежать? – проговорил он сочувственно. – Ваши все в гостиной пьют кофе. Вы к ним не хотите присоединиться?

– Я бы с удовольствием, – вздохнула я. – Да только нельзя: режиссер не велел вставать. Сказал, что поза очень удачная. Натуральная. Велел ее сохранять.

– Да, поза действительно очень натуральная, – согласился мой собеседник. – Что же делать? Может быть, попросить Венеру Викторовну, чтобы она принесла вам сюда кофе?

– Да разве эта Мегера… пардон, Венера Викторовна кого-нибудь слушается?

– Надеюсь, меня она послушается. – Он улыбнулся. – Вообще-то, это мой дом.

– Так вы – здешний хозяин! – запоздало догадалась я.

– Каюсь, это так. И зовут меня Андрей Константинович.

– А меня – Жанна… – представилась я. – Только мне сказали, что вы в отъезде.

– Был в отъезде, да вернулся, решил посмотреть, как проходят съемки. Очень я люблю кино и рад, что хоть как-то могу к нему прикоснуться. Ну так как насчет кофе?

Я не удержалась от такого соблазна.

Через несколько минут экономка, женщина средних лет с крысиной мордочкой, принесла на подносе две чашки кофе. Меня она окинула ненавидящим взглядом, впрочем, на хозяина дома тоже посмотрела неласково. Он только усмехнулся:

– Строга! Не одобряет моего увлечения кино!

Я хотела предложить ему уволить противную бабу, но промолчала, поскольку это не мое дело.

Андрей Константинович устроился за маленьким инкрустированным столиком, а я пила кофе лежа, бережно сохраняя позу трупа. Оказалось, что это не так трудно, только нужно было следить, чтобы кофе не пролился на тщательно нарисованную рану. Андрей Константинович поглядывал на меня с улыбкой. Взгляд его мне понравился – без наглости и превосходства. И улыбка приятная. Кофе его экономка заваривала отлично, за это небось ее и держат.

В процессе такого увлекательного занятия я решила совместить приятное с полезным, а именно удовлетворить свое любопытство, и спросила хозяина, кто эта красивая дама на портрете.

– Мария-Антуанетта, – сообщил он. – Несчастная королева Франции, казненная во время Французской революции 1789–1799 годов.

– Ах, ну да, я видела про нее фильм! – решила я продемонстрировать свою эрудицию.

Про открытку, которую я нашла в переплете старой тетради, я не стала упоминать – к чему говорить лишнее? Договорилась же я сама с собой, что, во-первых, никому больше не буду доверять, а во-вторых, меньше болтать.

Однако сейчас мне захотелось блеснуть перед этим симпатичным мужчиной эрудицией, показать ему, что умею не только изображать жертву убийства, и я с умным видом проговорила:

– Жемчуг на портрете очень красивый, но он не идет ни в какое сравнение с ожерельем Жанны де Ламотт…

Если я хотела его заинтересовать – мне это вполне удалось.

Андрей Константинович взглянул на меня удивленно и протянул:

– Вы знаете про это ожерелье? Интересно, откуда? В фильме про это, кажется, не было…

– Ну не помню… – засмущалась я. – Кажется, где-то читала… А вы интересуетесь историей Франции?

Хозяин тут же нахмурился, очевидно, ему не понравился мой тон. Почтительности мало. Ну да ладно, я тут ненадолго, отлежу сейчас трупом да и пойду себе.

– Простите, – все же повинилась я, – я не должна задавать вам вопросы…

Оказалось, что обиделся он совершенно по другому поводу.

– А вы, наверное, думали, что все бизнесмены – ограниченные, малограмотные люди, которых интересуют только деньги, женщины и крутые тачки?

– А что – женщины вас не интересуют? – спросила я с самым невинным видом.

– Нет, отчего же… я хотел не то сказать… – Он запутался, смутился, рассердился на меня за собственное смущение, потом рассмеялся и проговорил: – Я, между прочим, по специальности историк, даже диссертацию защитил по Французской революции… Потом в бизнес ушел, забросил науку…

– Как интересно! – Я состроила ему глазки и изобразила полный восторг.

Не такая уж я кокетка, но уж больно скучно было лежать на ковре в позе трупа.

Андрей Константинович оживился, оседлал любимого конька и увлеченно заговорил:

– Кстати, то знаменитое ожерелье Мария-Антуанетта никогда не надевала, она его даже не держала в руках. От кардинала Рогана оно перешло к вашей тезке Жанне де Ламотт, а дальше его следы теряются. Когда началось расследование, Жанну арестовали, поместили в тюрьму Сальпетриер. Ожерелье так и не нашли, а Жанне каким-то чудом удалось сбежать из тюрьмы и уехать в Лондон. Там она написала скандальные мемуары, в которых обрисовала королеву самыми черными красками, а потом погибла, выбросившись из окна…

Он сделал выразительную паузу и добавил, понизив голос, как будто сообщал мне большой секрет:

– Кстати, есть версия, что на самом деле погибла какая-то другая женщина, а сама Жанна де Ламотт скрылась и под чужим именем уехала в Германию, а оттуда – в Россию и какое-то время жила здесь под именем герцогини Валуа…

Он вдруг смутился:

– Извините, я, наверное, совсем вас заговорил… понимаете, это мой любимый исторический период, и когда я начинаю о нем говорить, мне трудно остановиться.

– Да что вы! – Я облокотилась на ковер и снова состроила ему глазки. – Это все так интересно!

В этот момент дверь библиотеки распахнулась, в нее, наподобие маленького цунами, ворвался режиссер Михал Михалыч и с порога заорал:

– Почему труп изменил положение?

– Я вообще-то еще не совсем труп… – попыталась я оправдаться.

– Я тебе велел лежать в той же позе! – гремел режиссер, выдирая остатки своих волос. – Или я уже не режиссер? Или мое слово здесь уже ничего не значит? И вообще, почему на съемочной площадке посторонние? – Это он заметил Андрея Константиновича. – Как можно работать в таких условиях!

Андрей Константинович поднял руки и попятился:

– Все, ухожу, ухожу!

Он подмигнул мне и удалился.

Тут появилась Андромеда с бусами в руках, через несколько минут библиотека снова наполнилась людьми, и съемки пошли своим чередом.

Наконец все эпизоды с моим участием были благополучно отсняты, и меня отпустили на свободу.

Я переоделась в свою одежду, получила у Андромеды причитающиеся мне деньги. Она была так любезна, что довезла меня до метро.

Ни Васи, ни хозяина особняка я больше не видела. Пока ехала, снова навалились грустные мысли. Этих денег хватит максимум на неделю. А что, если Вася сочтет свою миссию доброго самаритянина выполненной и больше не позвонит? Нужно искать постоянную работу. Но где? Газету с вакансиями купить, что ли?

Ладно, чем думать о грустном, лучше почитаю тетрадку…

В один из дней июля Жанна де Ламотт приехала в особняк, который занимал в Версале кардинал де Роган.

– Ваше Преосвященство… – проговорила она, войдя в библиотеку, где кардинал проводил послеобеденные часы, и с трудом преодолевая волнение, – Ваше Преосвященство, у меня к вам есть дело первостепенной важности, однако я не знаю, как к нему приступить.

Кардинал поднялся ей навстречу, взял Жанну под руку и усадил в самое удобное кресло. Затем позвонил в золотой колокольчик и велел слуге принести оранжада. Только после этого он обратился к своей взволнованной гостье:

– Милая графиня, вы знаете, что я слишком многим обязан вам. Поэтому смело обращайтесь ко мне с любым делом и знайте, что вам ни в чем не будет отказа.

– Дело это не то чтобы мое… – нерешительно проговорила Жанна. – Королева, моя подруга, просила меня поговорить о нем с вами, но мне, право, неловко…

– Королева? – Кардинал сложил руки и поднял глаза, как будто обращался к небесам. – Слава Создателю, наконец-то наступил день, которого я ждал всю свою жизнь! Ее Величество хочет меня о чем-то попросить! Вы знаете, графиня, что я – покорный слуга королевы и с радостью выполню для нее все, о чем она попросит, разве что не пожертвую своей бессмертной душой.

– Ваша душа ей не понадобится, – проговорила Жанна совершенно деловым тоном. – Все куда проще. Проще и обыденнее. Королева хочет купить себе новое ожерелье, а Его Величество не в духе и не желает за него платить.

– Если бы я мог подарить это ожерелье королеве, я сделал бы это, не раздумывая ни минуты. Впрочем, если это ожерелье мне по средствам, я так и сделаю…

– Постойте, Ваше Преосвященство, – остановила Жанна кардинала. – Для начала учтите, что ожерелье весьма дорогое. Но королева вовсе не хочет, чтобы вы подарили его ей. В конце концов, есть правила приличий. Она всего лишь желает, чтобы вы от ее имени переговорили с ювелирами, внесли аванс и договорились о рассрочке платежа. Мария-Антуанетта готова расплатиться с ними в двухлетний срок, что и заверит своей личной подписью.

– В таком случае располагайте мной по своему разумению! – торжественно проговорил кардинал.

– Что ж, Ваше Преосвященство, я передам ваши слова королеве. Думаю, она будет весьма довольна. А вам я сообщу, когда можно будет отправиться к ювелирам.

Уже на следующей неделе кардинал де Роган прибыл в особняк на Вандомской площади, принадлежащий знаменитому ювелиру Жану Бассанжу. Сам хозяин особняка вместе со своим компаньоном Жеромом Бемером ожидал кардинала в круглой гостиной.

– Мы рады приветствовать вас, Ваше Преосвященство! – проговорил ювелир, приложившись к руке кардинала. – И вдвойне рады приветствовать в вашем лице Ее Величество королеву, которую вы сегодня представляете. Хотите ли вы взглянуть на это ожерелье, прежде чем мы перейдем к формальностям?

– Да, я хотел бы увидеть его! – проговорил кардинал, чувствуя необыкновенное волнение.

Он с новой силой ощутил то доверие, которое оказала ему королева, и подумал, что, если оправдает ее доверие, его ждет великое будущее, и возможно, даже любовь Марии-Антуанетты…

Бассанж удалился в соседнюю комнату и вскоре вернулся.

На лице его было выражение гордости и достоинства. С таким выражением гордый отец представляет знатным гостям своего любимого ребенка.

В руках у ювелира была черная бархатная подушка, на которой лежало, сверкая и переливаясь, поразительное ожерелье, усыпанное сотнями первоклассных бриллиантов. В центре его красовался крупный овальный камень необыкновенной красоты, обрамленный бантами из чудес-ных синих сапфиров.

– Не правда ли, удачная работа? – с показной скромностью проговорил Бассанж.

– Оно великолепно! – выдохнул кардинал, обретя дар речи. – Поистине, оно достойно только королевы!

– Что ж, Ваше Преосвященство, – вступил в разговор Бемер, потирая руки, – позвольте ознакомиться с бумагами.

– Извольте. – Кардинал повернулся к своему секретарю, тот положил на стол рядом с ожерельем несколько листов, исписанных ровным почерком нотариуса. – Итак, полная стоимость ожерелья составляет миллион шестьсот тысяч ливров. Сто тысяч я внесу немедленно, на остальную сумму передаю вам заемные письма, подписанные самой королевой. Ее Величество обязуется полностью расплатиться с вами за два года, первый платеж вы получите не позднее конца июля…

– Прекрасно, прекрасно! – Бемер склонился над бумагами, внимательно разглядывая подпись королевы.

– Не беспокойся, мой друг! – проговорил Бассанж. – Мы имеем дело с Его Преосвященством, поэтому можем быть совершенно уверены, что дело пройдет без сучка без задоринки. Род де Роганов – один из древнейших в королевстве, и его слово так же надежно, как слово короля. Может быть, даже надежнее.

– Разумеется, – кивнул Бемер. – Тем не менее прошу вас, Ваше Преосвященство, поставить здесь свою подпись. Ведь в данном случае вы выступаете как поручитель.

– Разумеется. – Кардинал взял перо и размашисто начертал внизу документа:

«Луи Рене Эдуард де Роган-Гемене».

– Прекрасно! – проговорил Бемер, пересчитывая деньги, которые передал ему секретарь кардинала. – Все же сумма очень большая, поэтому следует быть чрезвычайно внимательным… Все в порядке, здесь сто тысяч, Ваше Преосвященство.

– Значит, я могу забрать ожерелье?

– Без сомнения. И не забудьте, что следующий платеж должен поступить в конце июля.

По лестнице я поднималась с трудом, потому что все тело болело, как будто меня целый день лупили палками.

Все-таки работа актера – очень тяжелая, даже если тебе нужно всего лишь изображать труп!

Дома все было спокойно.

При моем появлении Федор выглянул в коридор и проговорил:

– А, это ты!

– А ты кого ждал? – огрызнулась я.

– Дверь закрой как следует!

Я закрыла дверь на замок, на крюк и на задвижку. Теперь к нам никто не проникнет.

Успокоившись на этот счет, я прошла в свою комнату.

Вид развороченной печки и пулевое отверстие в стене напомнили мне о странных событиях в этой комнате, о вторжении каких-то злоумышленников, о перестрелке…

Так, подумаем еще раз. Эти двое шли с целью открыть тайник в печке.

Но в этом тайнике не было ничего, кроме старой тетрадки в коленкоровом переплете. Неужели из-за этой тетрадки они устроили весь этот переполох?

Это вряд ли.

Тогда, возможно, в тайнике было еще что-то, кроме этой тетрадки?

Я вытряхнула из пакета тетрадку на стол.

При этом из нее выпала открытка с портретом Марии-Антуанетты.

Ну вот, теперь я, по крайней мере, знаю, кто эта красивая дама на открытке… Я вспомнила хозяина особняка и загрустила. Вот ведь, приятный такой мужчина, вежливый, кино любит, богатый и, кажется, не женат. Как было бы мило нам с ним познакомиться поближе! И что? Да ничего, он забыл о моем существовании, как только вышел за порог библиотеки. Такой мужчина не для меня. А для меня – подлец Генка. Вспомнив своего бывшего муженька, я заскрежетала зубами и, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, села за стол и еще раз оглядела открытку.

Королева на этом портрете сидела за небольшим столиком. Это был не то туалетный столик, не то письменный – кажется, такие столики назывались бюро. На нем лежало недописанное письмо и еще стояли очень красивые часы. По бокам столик был украшен двумя бронзовыми негритятами в чалмах.

И как я уже говорила, на шее Марии-Антуанетты красовалось то самое изумительной красоты ожерелье.

Надо же, а Андрей Константинович сказал, что королева этого ожерелья никогда не держала в руках! Тоже мне, историк!

Тут я почувствовала неловкость: человек мне ничего плохого не сделал, немножко развлек и скрасил долгое ожидание.

Рассмотрев лицевую сторону открытки, я перевернула ее.

Как и положено на открытке, здесь размещался адрес и коротенький текст. И то и другое было написано выцветшими лиловыми чернилами. И я, конечно, не специалист по почеркам, но мне показалось, что почерк на открытке был очень похож на тот, каким была заполнена тетрадка в коленкоровом переплете.

Адрес был такой: «Санкт-Петербург, улица Малая Мещанская, ее превосходительству госпоже генеральше Ванюшиной в собственном доме».

Ниже, под этим адресом, располагался следующий текст:

«Милая Зизи, твой любимый дядюшка Жан Бассанж просил тебе передать, что пребывает в добром здравии, чего и тебе желает. Также он просил напомнить, что та милая вещица, которую он подарил тебе на день святого Бонифация, находится в известном тебе месте, а точнее спроси у арапчат. Тетушка Варвара Юрьевна также непременно велела тебе кланяться, она с удовольствием вспоминает дни, проведенные вами в Крыму».

Я дважды перечитала этот короткий текст, потом открыла тетрадку и сверилась с ней.

Нет, я не ошиблась, имя Жан Бассанж недаром показалось мне знакомым. Именно так звали одного из двух французских ювелиров, изготовивших знаменитое ожерелье.

Но это не может быть случайным совпадением!

Мария-Антуанетта изображена на открытке в этом самом ожерелье, а в тексте открытки упоминается Жан Бассанж. Наверняка этот текст написан не просто так, это своего рода шифр, чтобы что-то сообщить адресату. Что-то, не предназначенное для посторонних, но так, чтобы адресат понял, о чем идет речь!

Милая вещица, которую подарил дядюшка на день святого Бонифация… Неужели речь идет о том самом ожерелье?

Я остолбенела от такой мысли.

Как такое может быть?

Но тут я вспомнила, что Андрей Константинович рассказал, что существует предположение, будто авантюристка Жанна де Ламотт, которая придумала и осуществила аферу с ожерельем, конец жизни провела в России. Так, может быть, именно в нашей стране она спрятала знаменитое ожерелье Марии-Антуанетты?

Я посмотрела на развороченную печку.

Что, если именно здесь, в этом тайнике, много лет было спрятано бесценное ожерелье? Тогда понятно, зачем неизвестные злоумышленники проникли в мою комнату! Ради такой огромной ценности можно горы свернуть, а не только разворотить старую печку в предназначенном на снос доме!

Я вспомнила, что та женщина, которая вломилась в мою комнату, повторяла: «Где оно, где оно?» Теперь я уже не сомневалась, что она говорила об ожерелье королевы.

Да, но ожерелья в тайнике не было! Там была только тетрадка и еще вот эта самая открытка!..

Так, может быть, открытка – это ключ к поиску ожерелья?

Меня охватило лихорадочное возбуждение.

Что, если я держу в руках ключ к бесценному сокровищу?

Однако мало иметь ключ, неплохо бы еще знать, какой замок этот ключ открывает. Или, для начала, хотя бы в каком доме находится этот самый замок…

И вдруг я сообразила, что как раз дом я знаю. Или, по крайней мере, догадываюсь: это собственный дом генеральши Ванюшиной на Малой Мещанской улице.

Тут я с грустью подумала, что, в отличие от Андрея Константиновича, плохо знаю историю, в частности – историю Петербурга. Малая Мещанская – это явно старое название улицы, сейчас она наверняка называется иначе. Не говоря уже о доме генеральши Ванюшиной.

Но мы живем во время информационной революции, и, имея компьютер с Интернетом, можно в считаные минуты заполнить любую брешь в своем образовании. Поисковые системы знают все: и старые названия улиц, и имена домовладельцев. Беда только, что у меня нет ни компьютера, ни Интернета.

Я пригорюнилась, но потом решила, что после сегодняшнего трудного дня лучше пораньше лечь. Как говорится, утро вечера мудреней.

Так-то оно так, но сон не шел. Мою бедную голову терзали многочисленные вопросы. Кто такие эти двое, что приходили открыть тайник? Зачем – это понятно: допустим, они искали ожерелье. Допустим опять-таки, что они не сбежали из дурдома, а что у них есть какие-то веские доказательства, что ожерелье королевы действительно попало в Россию. Что-то эта тетка бормотала про какого-то учителя… Нет, не вспомнить. Еще вопрос: почему они не сделали этого раньше, когда меня здесь не было? Надо спросить у Феди, что тут было раньше.

Вдруг я услышала, что Федя шебаршится на кухне, и решила не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Заодно водички попью, а то есть хочется, так хоть обману голод. Опять забыла купить продукты… Нужно как-то налаживать хозяйство, готовить, на одном кофе я долго не продержусь.

Федя помешивал ложкой какое-то варево на плите и разговаривал по мобильному телефону. Ого, стало быть, у этого убогого есть мобильник! Но удивилась я не этому, а Фединому голосу. Говорил он тихо, слов не разобрать, но вот голос был серьезный и строгий, фразы рубленые, так военные в кино говорят – мол, слушаю, есть, так точно…

Я оперлась рукой о странное сооружение, стоящее у входа в кухню. Это был не то бак железный, не то несгораемый шкаф, от моего прикосновения что-то зазвенело там внутри, и Федя мгновенно крутанулся на месте.

– Ты чего? – спросил он.

– Да ничего… – медленно произнесла я.

– А ничего, так входи, – сказал он обычным своим хрипловатым тенорком и подмигнул мне. Я потопталась на месте, потому что входить мне как-то расхотелось.

– Чего застыла, соседка? – Федя усиленно мигал, и рот его кривился на сторону.

– Да вот чайку хотела выпить… – сказала я, решившись войти.

– Это можно, – засуетился Федя. – А может, чего покрепче хочешь? Посидим, поговорим, можем ко мне пойти.

С этими словами он подмигнул особенно противно.

– Спасибо, Федя. – Я приняла из его рук чашку с чаем. – А я вот хотела спросить: кто тут раньше жил?

– Тебе зачем? – удивился он. – Кто жил, тех уж нету!

– Так, интересно…

– Ну, значит, в твоей комнате Викентьевна-пройда жила с дочкой полоумной. Дочке уж лет сорок было, а по уму – семилетний ребенок. Она никуда не ходила, все время дома была. Рядом – сын старухин с женой и двумя детьми, они раньше всех съехали. Напротив – мент бывший Коля, его за пьянку из ментовки поперли. Так он решил ради денег бультерьеров разводить…

– В одной комнате?

– Ага, – хмыкнул Федя, – у него там еще жена и теща жили. Ну, жена сразу из дома сбежала, а теща ничего, бультерьеры у нее по струнке ходили… – Федя состроил уморительную физиономию и продолжил: – А потом теща померла, тут-то все и началось. У Коли постоянно дверь нараспашку, собаки по коридору бегали, как хотели. А куда на него жаловаться, когда у Коли все наше двадцать четвертое отделение в друганах ходило? Затем Коля запил совсем по-черному, одного буля по пьянке продал, другой сам сбежал от голодной жизни. А Коля от пьянки помер, тут как раз дом расселили, жена Колина квартиру получила, она отсюда не выписывалась. Еще чего знать желаешь?

– Да я просто так спросила. – Я поскорее ретировалась, не поворачиваясь к Феде спиной.

Очень мне не понравились его ухмылки и подмигиванья, потому что на этот раз глаз был не левый, а правый, и рот дергался совсем в другую сторону. Очевидно, Федя сам забыл, где у него тик. Я не стала указывать ему на ошибку. Странный все-таки тип этот Федя Чемоданов!

Но если он не врет насчет прежних обитателей дома, то понятно, почему те двое смогли вскрыть печку только сейчас. Раньше в доме было полно народу, ненормальная дочка Викентьевны вообще из комнаты не выходила, да еще и бультерьеры по коридору бегали. А бультерьер – собака серьезная, шуток не понимает.

На сон грядущий я еще немного почитала черную тетрадь.

После разговора с ювелирами кардинал де Роган вернулся в свой особняк в самом приподнятом состоянии духа. Он сумел успешно выполнить поручение королевы и уже представлял, как перед ним откроются все двери королевского дворца, уже видел себя новым Ришелье или Мазарини – министром, доверенным лицом монархов. И все это – благодаря этому чудесному ожерелью…

В малой гостиной его ожидала графиня де Ламотт. Она была взволнована.

– Ну как все прошло, монсеньор?

– Прекрасно! – И кардинал показал ей футляр с ожерельем.

– Мой друг, позвольте мне взглянуть на него! – воскликнула Жанна. Глаза ее блестели, как два бриллианта. Два первоклассных бриллианта сродни тем, что украшали ожерелье.

Кардинал и сам не мог отказать себе в удовольствии еще раз взглянуть на прекрасное изделие ювелиров. Он открыл футляр с ожерельем – и полутемная комната наполнилась ослепительным блеском драгоценных камней.

– Оно поистине прекрасно! – едва слышно проговорила графиня, не сводя глаз с ожерелья.

На пороге гостиной бесшумно возник лакей и почтительно проговорил:

– Ваше Преосвященство, прибыл гонец от королевы.

– Проси, немедленно проси! – Кардинал закрыл футляр, повернулся к двери.

Не прошло и минуты, и на пороге комнаты появился молодой дворянин в черном камзоле, с длинной шпагой на перевязи.

– Именем Ее Величества королевы! – торжественно произнес он, поклонившись кардиналу. – Я прибыл по ее поручению за известным вам предметом.

– Вам знаком этот человек? – Кардинал повернулся к Жанне де Ламотт.

– Разумеется! – ответила графиня. – Это шевалье де Брессак, он пользуется особым доверием королевы.

Кардинал встал, пересек комнату и бережно вручил гонцу футляр:

– Вы, конечно, знаете, шевалье, что с этим предметом следует обращаться чрезвычайно бережно.

– Можете не сомневаться! – Дворянин еще раз поклонился, спрятал футляр под плащом и покинул особняк кардинала.

Возле выхода его встретила хорошенькая горничная, которая подала ему шляпу. Молодой дворянин потрепал девушку по щеке и подмигнул ей. Девушка блеснула глазками и присела в глубоком поклоне.

Молодому человеку и в голову не пришло, что, едва он вышел за дверь, красотка через выход для слуг выскользнула из особняка кардинала и села в карету с гербом графини де Ламотт.

А молодой дворянин в черном камзоле сел в ожидавшую его карету без гербов и знаков различия, закрыл дверцу и откинулся на мягкие подушки.

Он достал из-за пазухи футляр с ожерельем, взвесил его на руках, но не открыл – футляр был запечатан печатью кардинала и Жанна не велела ему открывать его.

Тем не менее этот футляр содержал в себе немыслимое богатство. Теперь им с Жанной были доступны все радости земные, перед ними откроются все двери…

Полюбовавшись футляром, молодой дворянин спрятал его на прежнее место и предался мечтам.

Так блестяще продуманная комбинация благополучно подходила к концу. Они с Жанной обвели кардинала вокруг пальца и заполучили бесценное ожерелье. Теперь нужно только вывезти его из Франции, добраться до Лондона, а там… Там они разберут ожерелье и по частям продадут знаменитым лондонским ювелирам. Конечно, при этом ожерелье потеряет часть цены, но вырученных денег все равно хватит на безбедную жизнь. На безбедную жизнь для них с Жанной…

Правда, тут у него промелькнула неприятная мысль о том итальянском графе… как его… кажется, Калиостро. Ведь это он подсказал им идею насчет кардинала и ожерелья и наверняка рассчитывает на свою долю барыша. Но жизнь так устроена, что победитель забирает все. А победители – они с Жанной. Этот Калиостро может сколько угодно кусать себе локти, но помешать им он уже не сможет…

Молодой дворянин еще немного помечтал о своей будущей прекрасной жизни, но вдруг почувствовал тревогу.

Он давно уже должен был приехать к тому домику, который снимали они с Жанной, но карета все ехала и ехала.

Он отдернул занавеску и выглянул в окно.

За окном кареты были не вымощенные камнем улочки Версаля, а какое-то грязное предместье. И к карете подъезжал всадник, до самых глаз закутанный в черный плащ. Впрочем, этот всадник не казался опасным. Он даже не был вооружен.

Всадник поравнялся с каретой. Возница натянул вожжи. Карета остановилась.

– В чем дело? – Молодой дворянин окликнул своего возницу. – Ты, как тебя… Жак, почему мы стоим?

Возница ничего не ответил, даже не повернулся. Всадник в черном плаще спешился, подошел к карете и открыл дверцу. Молодой дворянин взялся за шпагу.

– Чего вы хотите, сударь? – обратился он к незнакомцу.

– Всего лишь поговорить с вами, – ответил тот и сел напротив. – Всего лишь поговорить.

– Мне недосуг разговаривать с вами. К тому же я вас не знаю.

– Вот в этом вы ошибаетесь. – Незнакомец сбросил плащ, открыв лицо.

Это был тот самый итальянский граф, который подал им с Жанной блестящую идею.

– Ах, это вы, граф! – протянул молодой дворянин. – И о чем же вы хотели со мной говорить?

– О том ожерелье, которое Его Преосвященство кардинал купил для королевы.

– Ах, об этом ожерелье! Но его еще нужно продать, а вы понимаете, сударь, это не так-то легко. Конечно, когда мы его реализуем, вы получите свою долю!

– Конечно. – Калиостро кивнул, затем достал из кармана золотые часы на цепочке, протянул их молодому человеку: – Взгляните, который час?

Часы раскачивались на цепочке, молодой человек следил за ними пристальным взглядом, а Калиостро говорил негромким завораживающим голосом:

– Раз-два, раз-два, тяжелеет голова… три-четыре, три-четыре, веки стали словно гири…

Веки у молодого дворянина и впрямь стали тяжелыми, будто налились свинцом. Он хотел что-то сказать, хотел подняться, но погрузился в странное беспамятство.

Пришел в себя он перед домом Жанны.

Он находился в той же карете, на козлах сидел тот же возница, только футляра с ожерельем не было.

Кажется, по дороге к нему в карету кто-то подсел, но кто это был и о чем они разговаривали – вспомнить он не мог. А в следующую секунду и само смутное воспоминание о странном человеке и странном разговоре исчезло из его памяти. В голове осталась единственная мысль: нужно немедленно, сегодня же ехать в Лондон. Почему, зачем – он об этом даже не задумывался. Ехать в Лондон – это было сейчас важнее всего.

На следующее утро я еще раз поглядела на открытку. Мария-Антуанетта выглядела очень спокойной, видно, и не подозревала, какой ужасный конец ей приготовила судьба. Я перевернула открытку. Все то же самое, непонятный текст и адрес: «Малая Мещанская, генеральше Ванюшиной в собственный дом». Очень конкретно, все равно что на деревню дедушке! Откуда я знаю, где жила генеральша Ванюшина? Да я и улицы такой не знаю!

Так, нормальные люди ищут ответы на все вопросы в Интернете. Находят, конечно, не все, но многое. И все было бы просто, если бы у меня имелся компьютер. Но только я, дура такая, продала его перед отъездом в Штаты. Зачем, думала, тащить его с собой? Там новый куплю… Если человек идиот, то это… ладно, проехали. Тем более что я знаю, кто мне поможет.

Дашка Королева, вот кто!

С Дашкой мы познакомились тоже на шоу. Они с мужем пришли к нам в качестве участников. Они приехали… забыла уж из какого города. Там играли в местном детском театре, потом Дашкиного мужа пригласили в какой-то сериал, и Дашка потащилась за ним, бросив театр без сожаления. Надоело ей играть Карлсона и Кота в сапогах.

Сериал, где снимался ее муженек, благополучно провалился, а он отчего-то уверовал в свою гениальность и совершенно распустился. Отказывался от мелких ролей, всерьез говорил, что знает себе цену, достоин великой роли и не хочет размениваться на мелочи, – в общем, совсем сбрендил. Дашка одна билась как рыба об лед, пытаясь заработать денег. Внешне она не красавица, но живая и обаятельная. В общем, в поисках заработка они явились к нам, не говоря, естественно, что являются мужем и женой.

Разумеется, они не стали выбирать друг друга. И вот, пока муженек переглядывался с длинноногой блондинкой, Дашка поглядела на него отстраненно и все поняла. Про себя и про него. Она мне сама рассказывала, что увидела красивого, конечно, но жутко глупого, поверхностного и самовлюбленного типа. Конечно, кое-какие способности к лицедейству у него имелись, но никак не талант. И упорства ни на грош, то есть шансы пробиться наверх у него нулевые.

Перед Дашкой внезапно открылась вся их дальнейшая жизнь: как он будет ждать у моря погоды, ныть и обвинять во всем ее – кого же еще-то, когда жена рядом? И рано или поздно у нее лопнет терпение и она его бросит. Так не лучше ли это сделать сейчас, пока есть еще силы и планы на будущее?

Такое вот на Дашку снизошло озарение на нашем шоу.

Приняв судьбоносное решение, она со своим благоверным быстренько развелась, театр и кино бросила и открыла арт-кафе. Название хорошее – «Книги и кофе», кафе занимает большой подвал на Петроградской стороне. Места много, вечерами в кафе устраиваются разные концерты и всевозможные тусовки, а днем народ приходит кто книжку почитать, кто кофе попить и поболтать, кто в Интернете початиться. У Дашки все просто: закажи чашку кофе да и сиди себе за компом хоть два часа. Так что Дашка сейчас нужна мне как воздух – она сохранила о нашем шоу самые лучшие воспоминания.

Дашка оказалась на месте – распекала рыжего губошлепистого парня в крошечном закутке, торжественно именуемом ею кабинетом. Увидев меня, Дашка так искренне обрадовалась, что у меня потеплело на душе.

– Жанка! Так ты, оказывается, в Питере?

– Вроде как… – вздохнула я.

Она сразу все поняла по моему виду. Сама Дашка изменилась – волосы обстригла коротко, малость пополнела, на ней были джинсы и еще понавешано разных фенечек. На самом видном месте в кабинете висел плакат, где Дашка и двое парней стояли с гитарами и, судя по раскрытым ртам, пели.

– Это мы с ребятами на фестивале… – сказала Дашка, поймав мой взгляд. – Вот, выступаем понемножку…

– А песни чьи?

– Мои, – сказала она с гордостью. – Давно этим занималась, только муж все подсмеивался. А теперь хорошо так пошло…

– Молодец! – Я была искренне за нее рада.

– У тебя тоже все будет хорошо! – горячо сказала она. – Вот увидишь! Если чего надо – ты только скажи! Телевидение это бросай! Ничего в нем нет хорошего!

– Уже, – усмехнулась я. – Шоу закрыли.

– У меня арт-директор какой-то мямля, – проговорила Дашка.

– Этот рыжий?

– Ну да, дала ему неделю испытательного срока, если не станет работать – выгоню! Пойдешь на его место?

– Пойду! А пока в Интернете посижу часок, ладно?

– Да хоть целый день!

Я включила компьютер, запустила поисковую программу и первым делом выяснила, что Малая Мещанская улица с конца девятнадцатого века называется Казначейской, поскольку здесь было выстроено здание Санкт-Петербургского губернского казначейства. Дальше я углубилась в историю этой улицы и с интересом узнала, что она находится в центре города, в той его части, которую называют «Петербургом Достоевского». И сам великий писатель долго жил на этой улице, сменил здесь три квартиры, а в одной из этих квартир, в доме номер семь, он написал романы «Преступление и наказание» и «Игрок» и познакомился со своей будущей женой Анной Сниткиной.

На этом мои поиски не прекратились.

Я нашла сайт, посвященный Казначейской улице, где были перечислены наиболее интересные дома, находящиеся на ней, и вскоре узнала, что дом номер девять, построенный в начале девятнадцатого века архитектором Косолаповым, долгое время принадлежал вдове генерала от инфантерии Ванюшина. В настоящее время в этом доме располагается музей писателя Скабичевского.

– Вот он, собственный дом генеральши Ванюшиной! – воскликнула я, вызвав неодобрительный взгляд молодого человека в очках, типичного ботаника, который за соседним столиком то ли готовился к экзамену, то ли скачивал готовый курсовик.

Прежде чем выйти из Интернета, я решила по максимуму воспользоваться его безграничными возможностями. Я прочитала все что можно про ожерелье королевы, выяснила, что это ожерелье и связанный с ним скандал сыграли большую роль в судьбе Марии-Антуанетты и были среди обвинений, которые предъявил ей революционный трибунал и из-за которых она лишилась головы в день святого Бонифация, 16 октября 1793 года…

День святого Бонифация!

Я заглянула в открытку и убедилась, что именно этот день там упомянут. «Милая вещица, которую дядя подарил тебе на день святого Бонифация…»

Теперь я не сомневалась: наверняка речь идет об ожерелье королевы, казненной в день этого святого!

Я выключила компьютер, поблагодарила Дашку и отправилась на Казначейскую улицу.

Девятый дом по Казначейской улице оказался очаровательным бело-розовым особнячком, густо украшенным лепниной, барельефами и прочими архитектурными излишествами. Два балкона поддерживали грудастые кариатиды, над входной дверью красовался герб первого владельца, а рядом с дверью висела табличка с названием:

«Мемориальный музей писателя-демократа А. М. Скабичевского».

Честно говоря, я никогда прежде не слышала о таком писателе и решила, что настало время заполнить этот досадный пробел в моем образовании.

Войдя внутрь, я оказалась в вестибюле, где за окошечком кассы скучала интеллигентная старушка с круто завитыми седыми волосами, в темно-зеленом пиджаке.

– Я хочу осмотреть музей, – чистосердечно призналась я, подойдя к кассе.

– Похвально, – проговорила старушка, пристально осмотрев меня, как будто подозревала в том, что я связана с «Аль-Каидой» или с Ирландской революционной армией. – Современная молодежь мало интересуется родной литературой. Но вам придется подождать, ближайшая экскурсия начнется через час.

– А без экскурсии нельзя осмотреть музей?

– Что?! – старушка взглянула на меня с ужасом, словно ее подозрения о связях с «Аль-Каидой» подтвердились. – Без экскурсии? Ни в коем случае! В нашей экспозиции имеются ценнейшие экспонаты! Включая личные вещи писателя Скабичевского! Мы не можем рисковать их сохранностью, пуская в музей случайных людей без сопровождения опытного экскурсовода!

Делать нечего, мне пришлось дожидаться целый час. За это время я несколько раз обошла вестибюль, изучив его лучше, чем свои пять пальцев, прочитала вывешенный на стене план мероприятий, включавший лекции о творчестве писателя Скабичевского, демонстрацию документального фильма о его жизни и литературоведческую конференцию, а также разглядела табличку с именем кассирши. Оказалось, что ее зовут А. М. Скабичевская, из чего нетрудно было сделать вывод, что она приходится родственницей писателю-демократу.

Наконец из глубины музея показалась еще одна старушка, удивительно похожая на кассиршу. Бейдж на лацкане ее синего пиджака извещал, что ее также зовут А. М. Скабичевская.

«Видимо, у них здесь чисто семейное предприятие, – подумала я. – А эти две женщины похожи, как родные сестры. Может быть, даже близнецы…»

Несколько удивило полное совпадение их инициалов, и я подумала было, что у меня двоится в глазах, но тут же это недоразумение разъяснилось.

Старушка в синем пиджаке подошла к своей зеленой однофамилице и осведомилась с некоторым беспокойством в голосе:

– Агния Михайловна, экскурсанты собрались?

– Не беспокойтесь, Аглая Максимовна, собрались.

Поскольку отчества у этих женщин оказались разными, я поняла, что они не родные сестры. Может, двоюродные, хотя вряд ли бывают двоюродные сестры-близнецы.

Одновременно с появлением экскурсовода в вестибюле показалось несколько посетителей, жаждущих приобщиться к творчеству писателя-демократа. В основном это были старушки приличного вида, чем-то отдаленно напоминающие Агнию Михайловну и Аглаю Максимовну, но среди них затесался один внушительный пожилой господин в старомодных очках с толстыми стеклами, тяжело опиравшийся на массивную трость черного дерева.

В этом обществе престарелых любителей литературы я почувствовала себя белой вороной, тем более что старушки оглядели меня весьма неодобрительно. Я приняла независимый вид и держалась поближе к экскурсоводу.

Аглая Максимовна оглядела нас, удовлетворенно кивнула, отперла своим ключом дверь справа от кассы и объявила, что экскурсия начинается с комнаты, в которой, собственно, и жил выдающийся писатель-демократ Скабичевский.

Комнатка была так себе – тесная, бедно обставленная, полутемная, с единственным маленьким окошком.

– В этой комнате, – сообщила экскурсовод интригующим тоном, – вы можете видеть бесценные экспонаты, связанные с жизнью и творчеством Александра Михайловича. Это подлинная чернильница, которой он пользовался при написании своих гениальных критических статей, подлинный стул, на котором он сидел, а также подлинная подушечка, которую он подкладывал…

– У меня к вам вопрос, – перебил экскурсовода пожилой мужчина с тростью.

– Вообще-то, вопросы положено задавать в конце экскурсии, – строго заметила Аглая Максимовна, – но я, так и быть, пойду вам навстречу. Что вас интересует?

– Меня интересует, почему писатель Скабичевский, при своих якобы сугубо демократических взглядах, проживал в таком богатом особняке? По моим самым скромным подсчетам, жилая площадь этого особняка не менее тысячи квадратных метров! Я уже не говорю о бьющей в глаза роскоши обстановки! Как-то это, извините, не вяжется с демократическими взглядами! Как-то это не согласуется с его состраданием трудовому народу!

Лицо Аглаи Максимовны покрылось красными пятнами, она возмущенно запыхтела, но взяла себя в руки и проговорила язвительным тоном:

– Я охотно отвечу на ваш вопрос, хотя в нем и чувствуется скрытое неодобрение моего великого предка, более того – скрытое желание очернить его светлую память! – Аглая окинула недоброжелателя пылающим взором, который был призван испепелить его на месте, и продолжила с трагической интонацией: – Александр Михайлович действительно проживал, как вы выразились, в этом особняке, но этот особняк принадлежал не ему, а вдове генерала Ванюшина, Скабичевский же служил в доме генеральши учителем и воспитателем ее малолетнего сына. И вы можете обратить внимание, что обстановка его комнаты отличается простотой и скромностью, характерными для писателя-демократа!

– А вот я слышал, что Скабичевский был не только воспитателем этого малолетнего сына, я слышал, что его связывали с генеральшей определенные отношения… – не унимался старикан, на которого испепеляющий взор родственницы писателя Скабичевского не произвел ни малейшего впечатления.

– Я знаю, откуда дует этот ветер! – воскликнула Аглая Максимовна. – Вы наверняка прочли книгу Антона Скабичинского! Этот невежда, этот полуграмотный писака, который претендует на дальнее родство с Александром Михайловичем, в погоне за дешевой сенсацией распространяет порочащие моего великого предка слухи, а сам не имеет к нему никакого отношения! Я достоверно знаю, что Скабичинские – вовсе не побочная ветвь Скабичевских, как он утверждает! На самом деле их предок служил в жандармском отделении!

Посрамленный злопыхатель умолк, а Аглая Максимовна продолжила свою лекцию.

Я, честно говоря, слушала ее вполуха – пользуясь моментом, я внимательно оглядывала комнату Скабичевского.

Наследница писателя была права: эта комната обставлена более чем скромно, и я не заметила здесь ничего, что хоть как-то могло быть связано с бесценным ожерельем Марии-Антуанетты.

Показав нам комнату своего предка, Аглая Максимовна, несколько поскучнев, прошла в следующее помещение.

– Эта часть особняка не имеет непосредственного отношения к писателю-демократу, – сообщила она, пропуская вперед посетителей. – Мы ознакомимся с ней только для того, чтобы представить, в каких сложных, почти невыносимых условиях приходилось существовать Александру Михайловичу…

На мой взгляд, эта часть особняка была куда интереснее. Во всяком случае, гораздо красивее.

Мы оказались в просторном зале с расписным потолком, полами из узорного паркета и пышной лепниной на стенах. Но в первую очередь мое внимание привлек камин – изготовленный из цветного мрамора, украшенный искусной резьбой, барельефами античных богов и героев.

Каминную полку из розового мрамора венчали две бронзовые фигурки негритят в пышных головных уборах.

При виде этих негритят я сделала стойку, как охотничья собака, почуявшая дичь.

Потому что эти бронзовые фигурки были точь-в-точь такие же, как те, что на моей открытке украшали туалетный столик несчастной Марии-Антуанетты.

Кроме того, я вспомнила фразу из письма, написанного на обратной стороне открытки: «А точнее спроси у арапчат…»

Как ни плохо я знаю историю, но все же мне известно, что арапами называли в прежние времена негров, значит, арапчатами – негритят. Так что в письме речь наверняка шла об этих самых бронзовых фигурках, украшающих камин!

Аглая Максимовна тем временем продолжала свою лекцию:

– Наблюдая роскошь и излишества, которыми окружила себя генеральша, Александр Михайлович не мог не думать о горестной судьбе простого народа. И этот трагический контраст навел его на мысль написать одно из своих наиболее выдающихся произведений, в которых он поднял наболевшие вопросы…

Я не стала слушать дальше. Оглядевшись вокруг и убедившись, что на меня никто не смотрит, я переместилась поближе к камину. Продолжить исследования в присутствии экскурсовода и посетителей было невозможно, и я спряталась за каминный экран, который отгораживал топку камина от остального помещения. Там я согнулась в три погибели и затаилась, дожидаясь, когда экскурсия перейдет в следующий зал. Экран был расписан лилиями и ирисами, так что я могла пока созерцать эти цветы.

Ждать мне пришлось недолго.

Аглая Максимовна открыла следующую дверь, пропустила в нее своих слушателей и последовала за ними, не заметив, что ее группа слегка поредела.

Дверь закрылась, я осталась в зале одна.

Тут же я выпрямилась, достала из сумочки открытку и сравнила фигурки негритят с теми, которые украшали камин.

Я не ошиблась, они были похожи, как родные братья. Отличала их только одна деталь: негритята на туалетном столике королевы смотрели друг на друга, а их братья на камине – в разные стороны, как будто они поссорились.

И тут у меня в голове мелькнула плодо-творная идея. По крайней мере, такой она мне показалась.

Обернувшись и убедившись, что в зале никого, кроме меня, нет, я взялась за чалму одного из негритят и попыталась повернуть его вокруг оси, чтобы он взглянул на своего близнеца.

Негритенок не поддался моему усилию.

Я повторила попытку со второй фигуркой, но она тоже не увенчалась успехом.

Я расстроилась, но не сдалась.

Взявшись одновременно за обе фигурки, я попыталась повернуть их разом…

И на этот раз мне сопутствовал успех!

Раздался скрип, какой издают заржавленные ворота, фигурки негритят повернулись лицом друг к другу, а из каминной полки выдвинулась центральная часть, открыв небольшой тайник.

Я запустила руку в этот тайник и достала из него лист плотной, пожелтевшей от времени бумаги, скорее даже пергамента. В верхней части этого листа был нарисован цветок, ниже написано несколько слов и приведен еще один рисунок.

Возле камина было темновато, чернила на записке выцвели от времени, и я не смогла сразу прочесть слова.

Во всяком случае, теперь я не сомневалась, что нахожусь на правильном пути. Выбравшись из-за экрана, я перешла к окну, где было больше света, и внимательно изучила свою находку.

Во-первых, я вспомнила, что тот цветок, который нарисован в верхней части листа, называется геральдической лилией и его всегда изображали на гербах французских королей.

Не подумайте, что я неожиданно поумнела: про королевскую лилию я прочитала в Интернете, когда искала там материалы про ожерелье королевы. Опять же с детства помню роман «Три мушкетера», там Миледи заклеймили лилией.

Так или иначе, королевская лилия утвердила меня в мысли, что я иду по правильному пути и сворачивать с него не следует. С этим убеждением я перешла к тексту записки.

Как я уже сказала, чернила выцвели, буквы еле читались, да к тому же записка была написана в старой орфографии, так что я с трудом смогла прочесть несколько слов:

«Искомое сокровище спрятано в печи, что в людской. Повороти лукового трижды посолонь и единожды супротив».

Слова-то я разобрала, да вот толком ничего не поняла.

С большим усилием я вспомнила, что людской до революции называли комнату слуг, но вот что такое «луковый» – никак не могла понять. И что такое «посолонь»?

Как я уже сказала, внизу, под этой непонятной фразой, был простенький рисунок, сделанный теми же выцветшими чернилами. Это была схематично изображенная печка, очень похожая на ту, что находится в моей теперешней комнате. Ну что ж, наверное, это и есть «печь, что в людской».

Во всяком случае, в записке прямо сказано о сокровище, я в этом не сомневалась!

Первым делом мне нужно было найти людскую.

С этой задачей я справилась довольно быстро: на обратной стороне билета, который я купила у кассирши Агнии Михайловны, был изображен план музея. Согласно этому плану, людская находилась слева по коридору от комнаты писателя-демократа, с которой начиналось посещение музея. Я вернулась в эту комнату, сверилась с планом и без труда нашла людскую. К счастью, экскурсия во главе с несгибаемой Аглаей Максимовной находилась в другом крыле особняка, оттуда до меня доносился ее хорошо поставленный голос. Никто не встретился мне по дороге.

Оказавшись в людской, я устремилась к большой печи.

В самом деле, эта печь действительно очень похожа на ту, которой я обогревалась по вечерам, она была отделана такими же выпуклыми зеленоватыми изразцами, только над печной дверцей среди изразцов вставлена бронзовая рожица ухмыляющегося чертика.

Я еще раз перечитала записку.

«Повороти лукового…»

Да не лукового! Просто часть буквы от времени выцвела и стерлась, и «а» превратилась в «о». Вовсе не лукового, а лукавого! А лукавым в прежние времена называли черта. Кстати, эта ухмыляющаяся рогатая рожица выглядит и вправду очень лукавой, оправдывая это прозвище!

Значит, этого чертика я должна повернуть «три раза посолонь и единожды супротив».

В это время в комнату заглянул бледный солнечный луч – редкий гость в нашем городе, особенно в зимние месяцы, которых у нас не три, как положено, а все восемь. И тут меня осенило: «посолонь» – это наверняка «по солнышку», то есть, иначе говоря, по часовой стрелке. Значит, мне нужно трижды повернуть этого чертика по часовой стрелке и один раз в обратном направлении…

С бьющимся от волнения сердцем я подошла к печке, ухватила чертика за рожки и повернула его.

Сначала он двинулся с трудом, но потом дело пошло лучше.

Я повернула «лукавого» трижды в одном направлении и один раз в противоположном, как поворачивают рукоятку банковского сейфа, раздался скрежет, и с другой стороны печки открылось квадратное углубление. Значит, эта печка не только внешне похожа на мою, но в ней устроен такой же, как там, тайник…

Неужели в этом тайнике я найду то самое немыслимо красивое и дорогое ожерелье, которое сыграло роковую роль в судьбе Марии-Антуанетты?

Я протянула руку, запустила ее в тайник и даже зажмурила глаза, как ребенок, который пришел за новогодним подарком…

В тайнике я нащупала паутину, пыль и какую-то книжку, а больше ничего.

Ни ларца, ни шкатулки, ни футляра, в котором могло бы лежать ожерелье.

Разочарование было ужасным. Я встала на цыпочки, еще раз обшарила тайник, вымазалась в пыли, но так ничего и не нашла.

Выходит, кто-то опередил меня, кто-то раньше, может быть, уже много лет назад нашел этот тайник и извлек из него сокровище!

Только после этого я внимательно взглянула на книгу, которую извлекла из тайника.

Это была небольшая книжица в переплете с портретом мрачного бородатого человека средних лет. Называлась она «Жизнь и творчество писателя-демократа А. М. Скабичевского», автор – А. М. Скабичинский.

Тот самый Антон Скабичинский, о котором с такой неприязнью говорила Аглая Максимовна.

Тут до меня еще кое-что дошло. Я взглянула на выходные данные книги и узнала, что она издана пять лет назад. Значит, не так давно кто-то положил ее в этот тайник. Положил на место сокровища…

Но как же так? Ведь записка, которая навела меня на тайник в печи, лежала на месте!

Что это значит?

Я решила еще раз взглянуть на камин с негритятами.

Закрыв тайник (для этого мне пришлось повернуть чертика в обратном порядке), я снова отправилась в зал.

Остановившись у камина, я задумалась.

В это время из соседнего помещения донесся оживленный голос Аглаи Максимовны:

– А сейчас, дети, я покажу вам одну из самых интересных комнат музея…

Дверь зала уже начала открываться. Я не хотела, чтобы меня здесь застали, и быстро юркнула за огромную напольную вазу, стоявшую в углу зала справа от камина.

Дверь открылась, и в зал вошла группа школьников, впереди которой важно выступала Аглая Максимовна. Замыкала группу немолодая и очень озабоченная учительница.

Судя по всему, экскурсия для пожилых любителей литературы закончилась, и им на смену пришли жизнерадостные пятиклассники под присмотром классной руководительницы.

– Петряков, ничего не трогай! – проговорила учительница, схватив за руку конопатого мальчишку, который уже протянул руку к шелковой кисти, украшающей оконную штору. – Петряков, я ведь объясняла тебе, как следует вести себя в музее!

– Никто и не трогает! – огрызнулся тот. – А чего здесь делать-то? Скука…

Петряков оставил в покое штору и схватил за волосы удачно подвернувшуюся одноклассницу.

– Дети! – обратилась Аглая Максимовна к юным посетителям с фальшивым оживлением. – В этом музее вовсе не так скучно, как вам кажется…

– Враки! – подал голос Петряков.

– Вы, наверное, читали… ну, или видели в кино, что в старых домах бывали разные тайники, клады… так вот, в этом музее тоже есть такой тайник.

– Правда, что ли? – Неугомонный Петряков выпустил волосы соседки и придвинулся поближе. – Я в одном кино видел…

– Правда! – подтвердила экскурсовод. – Самый настоящий тайник! Видите ли, дети, существует легенда, что почти двести лет назад в этом особняке было спрятано какое-то сокровище. Что-то очень, очень ценное. С тех пор многие пытались найти это сокровище, и в конце концов, уже в последнее время, сотрудники музея нашли тайник, расположенный в этой комнате…

Я в своем убежище замерла, не веря своим ушам и боясь пропустить хоть слово. Аглая Максимовна тем временем продолжала:

– И сейчас, дети, вы находитесь прямо перед этим тайником. Кто из вас хочет его открыть?

– Я! – радостно выскочил вперед все тот же Петряков.

– Петряков, не выступай! – одернула его учительница. – Ты не на уроке!

– Ничего, пусть мальчик развлечется, – с кислой улыбкой ответила Аглая Максимовна. – Мальчик, возьми эту фигурку и поверни ее. Только не так сильно… осторожно, ты ей голову отломаешь…

Петряков, пыхтя, повернул бронзового негритенка. Как ни странно, негритенок остался цел. Видно, очень хорошо делали вещи в девятнадцатом веке. Зато каминная полка со скрипом выдвинулась, открыв знакомый мне тайник.

Выходит, про этот тайник все давно уже знали, я была далеко не первой, кто его открыл? Почему же там лежала та старая записка? Почему ее там оставили?

Впрочем, не одна я была разочарована.

– Тут же ничего нету! – с обидой в голосе проговорил Петряков. – Никакого сокровища! Подумаешь, тайник! Какой же это тайник, если в нем ничего нету? Тут должны быть деньги или камни драгоценные…

– К сожалению, в этом тайнике ничего подобного не было, – ответила ему терпеливая Аглая. – Легенда о спрятанном здесь сокровище не подтвердилась. Впрочем, когда-то в этом тайнике, возможно, и были спрятаны какие-то ценности, но когда мы его обнаружили, там находилась только записка…

– И где же эта записка? – не сдавался принципиальный Петряков. – Нету тут никакой записки!

– Не знаю, – честно призналась Аглая. – Может быть, ее переложил кто-то из сотрудников…

– А что это за записка?

– Эта записка указывала на другой тайник, расположенный тут же, в нашем музее.

– Но в том-то тайнике что-то было?

– Нет, в том тайнике тоже ничего не было. Ладно, дети, второй тайник я покажу вам в конце экскурсии, а теперь мы с вами пройдем в следующий зал, где вы увидите коллекцию чучел, которую собирал один из прежних владельцев дома, генерал Ванюшин. Дело в том, что генерал увлекался охотой…

– О, круто! – оживился Петряков.

Экскурсия покинула зал, дверь за ними закрылась, и тут же из соседней комнаты донесся вопль учительницы:

– Петряков, не трогай лису! Что я тебе говорю? Оставь ее в покое! И кабана не трогай! Он здесь не для того поставлен, чтобы ты ему в пасть заглядывал!

Я выбралась из своего укрытия и еще раз с сожалением оглядела злополучный камин.

След, который привел меня в этот особняк, оказался ложным. То ли кто-то давно уже открыл тайник и нашел сокровище, то ли этого сокровища никогда здесь и не было…

В любом случае здесь мне делать было больше нечего.

Я выглянула в коридор. Откуда-то доносился голос Аглаи Максимовны, которая из последних сил просвещала Петрякова и его одноклассников. Проскользнув через комнату писателя-демократа, я выбралась в вестибюль.

К счастью, кассирша Агния Михайловна увлеченно беседовала с элегантным пожилым мужчиной и не заметила меня, чего нельзя сказать о ее собеседнике. Отвечая на какой-то вопрос кассирши, он посмотрел на меня долгим и заинтересованным мужским взглядом. От этого взгляда у меня даже перехватило дыхание. Я споткнулась и внимательнее посмотрела на незнакомца.

На вид ему было за шестьдесят, он был подтянут и бодр. Черное кашемировое пальто сидело на нем безупречно, шею обвивал серебристый шелковый шарф, на голове – несколько старомодная, но весьма элегантная шляпа. Но главным в этом человеке были его глаза. Глубокие, темные, проницательные. Если говорят, что глаза – это зеркало души, в этих зеркалах отражалась мрачная бездна.

Я застыла на месте. Внезапно все мое существо охватило странное желание. Мне хотелось быть рядом с этим мужчиной, слушать все, что он скажет, точнее, не слушать, а внимать ему и повиноваться. Повиноваться, не думая ни о чем и не рассуждая, просто делать все, что он скажет.

Кассирша что-то говорила мужчине, затем тронула его за плечо, видя, что он отвлекся. Он повернулся к ней – и все, наваждение прошло, я снова была сама собой.

Вздрогнув и с трудом отведя взгляд от странного незнакомца, я торопливо вышла из музея.

Неподалеку от особняка, на этой же стороне улицы, стояла приземистая черная машина, силуэтом похожая на голодную акулу. Едва я вышла из музея, дверца машины открылась, из нее выскочил крепкий бритоголовый парень в черной кожаной куртке. Он бросил на меня холодный внимательный взгляд, тут же опустил глаза, будто разглядывал что-то на тротуаре, и зашагал в мою сторону. Хотя он больше не смотрел на меня и даже нарочито прятал глаза, я почему-то поняла, что он направляется ко мне.

Мне стало очень страшно. Я сделала шаг назад, и даже взялась за ручку двери, чтобы войти обратно в музей, но поняла, что никто мне там не поможет. Во всяком случае, не пожилой мужчина, он еще более опасен, чем этот бандюган.

И в это мгновение из-за угла вывернула маршрутка.

Я призывно замахала руками, маршрутка остановилась, и я буквально запрыгнула в нее. Краем глаза я увидела, что парень в черной куртке остановился, словно налетел на стену, и неприязненно посмотрел мне вслед.

У меня на мгновение мелькнуло детское желание показать ему язык, но я удержалась: ситуация была далеко не смешная.

Усевшись на свободное сиденье, я отдышалась и задним числом поняла, как мне повезло. Мало того, что маршрутка подошла очень своевременно, – это был тот самый маршрут, который мне нужен, тот, который проходил мимо моего теперешнего жилища.

Скорей домой, запереться на все замки, задвинуть щеколду, накинуть на дверь тяжеленный крюк, являющийся, надо думать, ровесником Русско-японской войны, и затаиться. Даже о Феде Чемоданове я вспомнила почти с нежностью.

Я удовлетворенно вздохнула, откинулась на сиденье и машинально бросила взгляд в заднее стекло маршрутки…

И тут же мое победное настроение улетучилось без следа.

Черная приземистая машина ехала позади маршрутки, как акула, плывущая вслед за беззащитным пловцом.

Выходит, я рано радовалась, у этих людей, кто бы они ни были, самые серьезные намерения, и они от меня так просто не отстанут!

Теперь я сидела как на иголках и каждую минуту, а то и чаще, оборачивалась назад, чтобы еще раз убедиться, что черная машина не отстает от нашей маршрутки.

Если поначалу я еще могла на это надеяться, могла уверять себя, что они вовсе не гонятся за мной, а просто случайно едут в ту же сторону, то скоро с этой надеждой пришлось расстаться. Когда маршрутка останавливалась, чтобы высадить и посадить пассажиров, черная машина тоже тормозила. Когда маршрутка сворачивала – черная машина повторяла ее поворот.

Кроме меня, в салоне было еще шесть или семь пассажиров. Кто-то дремал, кто-то равнодушно смотрел в окно, молодой парень играл в «злых птиц» на экране смартфона, полная блондинка, увешанная золотом, громко разговаривала по мобильному телефону с какой-то Марианной, рассказывая ей, а заодно и всем пассажирам маршрутки, о сложных обстоятельствах своей личной жизни.

Все эти люди жили нормальной, обычной жизнью, которая, возможно, казалась им скучной, будничной и однообразной, но в которой не было таинственных незнакомцев, вламывающихся в квартиру и переворачивающих ее вверх дном, не было опасных преследователей на черной машине…

Мне мучительно захотелось такой простой, скучной и безопасной жизни, захотелось ходить на работу, возвращаться домой, заходя по дороге в магазин, захотелось, чтобы дома меня кто-то ждал… (Только не подлец Генка.)

Но сейчас у меня не было ничего: ни работы, ни денег, ни жилья – потому что не считать же домом пустую неуютную комнату в предназначенном на снос доме!

Тем временем мы уже приблизились к месту моего нынешнего обитания.

Я представила, как выйду из маршрутки и останусь один на один с этими страшными людьми… и еще хуже – как я иду по тихому, вечно безлюдному переулку к своему дому… а если я не выйду здесь, а поеду на маршрутке до конца, черная машина не отстанет, и рано или поздно мне не избежать встречи!

Внезапно накатила злость. Чего им всем от меня надо? Что я им всем сделала плохого?

Маршрутка уже подъезжала к торговому центру, на который выходил торец нашего дома, а я все еще не могла ни на что решиться. И тут в голове наконец мелькнула спасительная мысль.

– Остановитесь у торгового центра! – крикнула я водителю.

– Раньше предупреждать надо! – огрызнулся он недовольно, однако резко ударил по тормозам и остановил машину перед прозрачной вертящейся дверью.

Черная машина едва не впилилась в зад маршрутки.

Я заторопилась к выходу, наступила полной блондинке на ногу, буркнула извинения, в спину мне неслись нелестные отзывы и эпитеты.

Я выскочила из маршрутки и стремглав влетела в двери центра.

Там я на мгновение задержалась, чтобы бросить взгляд на улицу.

Как я и ожидала, черная машина остановилась рядом с центром, из нее выскочили двое и бросились к дверям. Одного из них, бритоголового парня в черной кожаной куртке, я уже видела. Его спутник был выше, худее и не выбрит наголо, а только коротко пострижен, но вид его от этого не казался менее угрожающим.

Возле дверей центра дремал на стуле пожилой охранник в расходящейся на животе форме, но на его помощь, конечно, рассчитывать не приходилось.

Нельзя было терять ни секунды.

Я бросилась вперед по центральной галерее. Через каждые несколько метров стояли скамейки, фонтанчики и развесистые пальмы в кадках – маленькие оазисы, в которых могли передохнуть утомленные шопингом посетители. По сторонам этой галереи теснились многочисленные магазины, магазинчики и совсем маленькие лавочки, гордо именующие себя бутиками. И в галерее, и в магазинах по причине дневного времени было очень мало людей.

Я увидела большой магазин женского белья и нырнула в него. Там было пусто, только продавщица тихонько пила чай в уголке, лениво листая журнал.

Схватив с вешалки несколько лифчиков, я устремилась к примерочной кабинке.

– Девушка, это же не ваш размер! – удивленно крикнула мне вслед продавщица.

Действительно, в спешке я взяла лифчик седьмого номера.

– Может, я беру на вырост, – бросила я продавщице и юркнула в кабинку.

Задернув за собой бархатные шторки, я осторожно выглянула в щелку между ними. Отсюда, к счастью, хорошо просматривалась центральная галерея.

Я стояла, следя за фланирующими мимо магазина немногочисленными покупателями, и вскоре увидела, как один из той парочки, которая меня преследовала, а именно бритоголовый, идет по самой середине галереи мимо отдыхающих шопоголиков, внимательно оглядываясь по сторонам. Оставалось, правда, неясным, где находится его напарник, но я решила действовать. Все равно мне не позволят провести весь день в этой кабинке, вон, продавщица уже топчется рядом и спрашивает тревожно, не помочь ли мне. Боится, что я украду эти чехлы от самолетов, с ума сойти, кому они могут понадобиться!

Дав преследователю пройти мимо и выждав для верности еще несколько минут, я выскользнула из магазина и, стараясь не слишком торопиться, зашагала обратно к выходу. И тут увидела второго бандита: он стоял перед самым выходом, широко расставив ноги, и внимательно вглядывался в толпу, высматривая меня.

Что ж, логично – один охотник пошел по следу дичи, а другой караулит ее у входа. Однако чувствовать себя дичью очень неприятно…

И тут бандит возле двери заметил меня и рванулся навстречу.

Времени на раздумья не было, я бросилась к эскалатору, поднимающемуся на второй этаж, и понеслась по нему вверх, перепрыгивая через ступеньки.

На втором этаже были такие же магазинчики, но я не стала там задерживаться – перебежала к следующему эскалатору и стремглав взлетела на третий этаж.

Здесь размещались не магазины, а офисы небольших фирм – туристических, страховых, оптово-розничных, интернет-провайдеров и прочих.

Бросив взгляд на эскалатор, я не увидела своего преследователя, видимо, он немного отстал. Однако терять время нельзя, счет шел на секунды, и я, дернув дверь, влетела в офис первой попавшейся фирмы, даже не взглянув на ее название.

Захлопнув за собой дверь, я огляделась.

Это была приемная.

За столиком сидела похожая на куколку секретарша с чудесными темно-рыжими волосами. Она с умиротворенным видом красила свои ногти ярко-розовым лаком. На лице у нее было выражение, которое можно передать следующей фразой: «Жизнь так прекрасна, только не мешайте мне своим присутствием!»

– Вы к кому-у? – протянула она мелодичным певучим голоском, оторвавшись от своего занятия и оглядев меня с ног до головы.

Глаза у нее были голубые и совершенно круглые.

– К вашему начальнику, – брякнула я наобум.

– К Серге-ею Сергеевичу? – пропела кукла.

– Ага, к Сергею, – нагло подтвердила я.

– А его сейчас нет, он в комитет уе-ехал…

– Как же так? – я изобразила искреннее возмущение. – Сам мне назначил, а сам уехал!

– А его неожи-иданно вызвали…

– А когда он вернется – неизвестно? – напирала я.

– Сказа-ал, что часа через два-а, но полтора уже прошло!

– Тогда я его подожду – можно?

– Коне-ечно…

Я перевела дух и плюхнулась в кресло.

Она вернулась было к прерванному занятию, но вдруг вспомнила о законах офисного гостеприимства:

– А вы ко-офе хотите?

– Хочу, – честно призналась я, хотя простая вежливость требовала с благодарностью отказаться от предложения.

Но я осознала, что чашка кофе меня сейчас спасла бы.

Я так перенервничала за сегодняшний день, особенно за последний час, что теперь меня буквально не держали ноги, а перед глазами плыли цветные круги.

Куколка, видно, не ожидала, что я соглашусь на ее предложение, но делать нечего – пообещала, значит, надо выполнять.

Она медленно поднялась, и тут я увидела, что она уже глубоко беременна, оттого у нее было такое умиротворенное и безразличное выражение лица. Я даже пожалела, что гоняю ее за кофе, но потом решила: ничего страшного, двигаться в ее положении полезно.

– Только у нас кофемашина не зде-есь, – протянула секретарша. – Она в кабинете Серге-ея Серге-евича… он этой машиной очень дорожит… ничего, если я вас на минуточку оста-авлю?

– Ничего, – милостиво разрешила я.

– Да, и вот еще что, – спохватилась она, и на узеньком лобике образовалась крошечная морщинка. – Вам кофе какой – эспрессо, капучино, мокиато?

– Да самый обычный эспрессо. Только покрепче.

– Значит, ристретто… а какой сорт вам смолоть?

– Сорт? – переспросила я, потрясенная таким уровнем сервиса. – Да самый обычный!

– Что значит – самый обычный? У нас есть бразильский «Бурбон», гавайский сорт «Кона», колумбийский «Эксцельза», «Семь озер» из Руанды и даже «Салимба» из Зимбабве! Сергей Сергеевич придает выбору кофе очень большое значение!

– Ну мне бы что-нибудь попроще… на ваш вкус…

– Если на мой… – оживилась девушка, – если на мой, тогда, конечно, перуанский органический кофе, который выращивается на экологически чистых почвах без применения минеральных удобрений! Его даже собирают вручную!

– Валяйте, – милостиво согласилась я.

В ее положении это действительно самый правильный выбор, а мне, в общем, все равно – лишь бы покрепче.

Она вышла из приемной в кабинет, а я вскочила и внимательно огляделась.

Кроме стола секретарши, в комнате находились большая разлапистая монстера в кадке, шкаф с папками, столик с факсом и ксероксом и резной деревянный сундук в восточном духе, выбивающийся из строгого офисного стиля. Видимо, какой-то дизайнер посоветовал поставить его, чтобы придать безликому офису индивидуальность.

Одну стену приемной почти целиком занимало огромное окно. Это окно выходило на тот полузаброшенный дом, в котором я обитала последние дни. До моего дома было не так близко, но зато ничто его не заслоняло – ни деревья, ни гаражи. Я невольно взглянула на особняк повнимательнее.

Прямо против окна был торец дома, и в нем – тоже окно, задернутое выцветшей занавеской неопределенного цвета. Прикинув планировку, я поняла, что это окно комнаты Федора. Ну да, у него как раз последняя дверь по коридору. Это небольшое открытие меня не слишком заинтересовало, но я почему-то еще раз внимательно посмотрела на это окно.

И тут занавески на Федином окне чуть-чуть раздвинулись, и в щелке что-то блеснуло, словно на долю секунды промелькнули два солнечных зайчика.

Что бы это могло быть? Почему мелькнула двойная вспышка?

И тут мне пришло в голову вполне логичное объяснение.

Двойной блик могли отбросить два одинаковых стекла. Бинокль! Сама не знаю, как я догадалась, очевидно, в глупой моей голове наступило временное просветление.

Но откуда у Феди, с его бомжеватым видом и странными манерами, бинокль? Хотя его дикий и убогий вид в последнее время казался мне каким-то наигранным, ненатуральным. Взять хотя бы эти подмигивания разными глазами. И еще надо бы при случае за ногами понаблюдать, может, он их тоже меняет. Сегодня допустим, левую выворачивает, а завтра – правую…

Но заинтересовало меня и еще кое-что.

За кем или за чем Федор наблюдает при помощи этого бинокля? Ясно только, что за каким-то окном в торговом центре, больше тут ничего подходящего нету.

Впрочем, напомнила я себе, за кем бы он ни наблюдал, это сейчас не должно меня волновать. У меня есть собственные и куда более важные проблемы. В данный момент меня больше всего волнует, удалось ли мне отделаться от тех двоих парней явно уголовного вида, которые преследовали меня от музея писателя-демократа Скабичевского.

Я подошла к двери, выходившей в коридор, и осторожно приоткрыла ее – буквально на сантиметр.

И тут же закрыла, потому что увидела в двадцати шагах от этой двери того самого подозрительного парня, который гнался за мной по эскалатору. Он медленно шел по коридору, внимательно поглядывая по сторонам.

Черт! Что же мне тут, весь день сидеть, дожидаясь, пока он уйдет? Кстати, этот номер у меня не пройдет, потому что рано или поздно в офис вернется здешний начальник Сергей Сергеевич и сразу выяснится, что мы с ним незнакомы, что никакой встречи он мне не назначал и вообще в жизни меня не видел.

Я на минуту задумалась о своем положении.

Почему за мной гоняются эти два подозрительных типа? Чего им от меня нужно?

Я не дочь миллионера, за мою жизнь никто не заплатит выкупа. Своих денег у меня почти что нет, еле хватает на самую дешевую еду. Бабушка-дворянка не оставила мне в наследство картину Рембрандта, поскольку их не было в природе – ни картины, ни бабушки аристократического происхождения.

Все ясно: тетрадка!

Единственная моя вещь, которая может заинтересовать этих настырных уголовников, – это тетрадка из тайника! Несколько плохо скрепленных пожелтевших листочков с записями. Уголовников наняла та баба в пушистом воротнике, она у них главная. Над ней, конечно, тоже есть кто-то, она бормотала о загадочном учителе…

Не знаю, что они хотят найти в записях столетней давности, но, во всяком случае, ничего другого мне в голову не приходило.

И тут я совершила непредсказуемый поступок. Поступок, какого и сама от себя не ожидала.

Оглянувшись на дверь кабинета, из-за которой доносилось уютное урчание кофейной машины, я подскочила к кадке с монстерой, быстренько разгребла рыхлый грунт и засунула туда злополучную тетрадку, предварительно плотнее обернув ее полиэтиленовым пакетом. Мне показалось, что сухой переплет укоризненно скрипнул, будто пожилой человек тяжело вздохнул. Ничего, не развалится тетрадочка, ненадолго я ее прячу!

Сверху я присыпала сверток землей, кое-как вытерла руки бумажной салфеткой и села на прежнее место, сложив руки на коленях, как прилежная ученица.

Тут как раз вернулась секретарша с подносиком, на котором стояли две маленькие чашечки кофе.

– Вам с са-ахаром? – протянула она, поставив передо мной одну из чашек.

– С сахаром, и побольше!

Секретарша взглянула на меня неодобрительно: какой же настоящий любитель портит вкус кофе сахаром? Я явно потеряла в ее глазах несколько баллов, но мне на это было наплевать.

Чашка крепкого сладкого кофе вернула мне силы, и я уже смотрела в будущее не так мрачно, как полчаса назад.

В это время на столике у секретарши зазвонил телефон.

Она сняла трубку и пропела:

– Да-а… это вы, Сергей Сергеевич? Да-а, Сергей Сергеевич… Не-ет, Сергей Сергеевич… Хорошо-о, Сергей Сергеевич… Да, Сергей Сергеевич, вас тут дожида-аются…

Она отняла трубку от розового прозрачного ушка, взглянула на нее с сожалением, как будто трубка не оправдала ее надежд, и повернулась ко мне:

– Пове-есил… Звонил Сергей Серге-евич, сказал, что сегодня уже не приде-ет, я ему хоте-ела сказать про ва-ас, но не успе-ела, он уже пове-есил…

– Ну ладно, тогда я завтра зайду, – проговорила я, не слишком расстроенная.

Встреча с неизвестным Сергеем Сергеевичем не входила в мои планы, я и так уже довольно долго просидела в этом офисе, да еще и кофе на халяву выпила, пора и честь знать!

Я поднялась, поблагодарила девицу за кофе и вышла в коридор.

Моего преследователя не было видно – наверное, все же ушел, признав поражение. Тем не менее я не поехала вниз на эскалаторе, там я была бы чересчур заметна, а воспользовалась лифтом. Причем на этом лифте я спустилась даже не на первый этаж, а еще ниже, на нулевой, где находился продовольственный супермаркет. Оттуда я через боковую дверь выбралась из торгового центра и наконец оказалась на улице, точнее – в парке, откуда было всего метров сто до моего дома.

Опасливо оглядевшись по сторонам, я чуть не бегом припустила к подъезду.

Оставалось пройти всего шагов десять, как вдруг из кустов сбоку от тропинки выскочила темная стремительная фигура. Я ее не успела даже толком разглядеть, как на голову мне опустился плотный мешок, затем меня куда-то поволокли.

Я попыталась вырваться, задрыгала что было сил ногами, замахала руками, как ветряная мельница крыльями, но чужие сильные руки обхватили меня поперек туловища и оторвали от земли, я попыталась закричать, позвать кого-нибудь на помощь, но мешковина заглушила мой голос, так что я только наглоталась пыли и закашлялась. Тем временем меня куда-то понесли, потом бросили на что-то мягкое, хлопнула дверца машины – и мы поехали в неизвестном направлении.

Первую минуту я ни о чем не могла думать, только кашляла от пыли и судорожно пыталась освободить руки. Потом я поняла, что руки мне успели связать, причем так крепко, что я и пальцем не могла пошевелить. Тогда я перестала дергаться и попробовала рассуждать здраво. Если я еще сохранила способность рассуждать.

Для начала я попыталась понять, где нахожусь.

Судя по своим ощущениям, я лежала вниз лицом на заднем сиденье машины. Скорее всего, той самой черной машины, похожей на голодную акулу.

Ясно, что меня похитили те самые бандиты, которые гнались за мной от музея. Потеряв меня в торговом центре, они решили не тратить время попусту, а подкараулить перед домом. Значит, они точно знали, где этот дом находится. То есть, как я и думала, это не случайные грабители, а люди, связанные с теми, кто вскрыл тайник в моей комнате. И я, удачно избежав встречи в торговом центре, не нашла ничего лучшего, чем притащиться домой, чтобы они взяли меня тут тепленькой! Стоило бегать по лестницам и прятаться!

Очевидно, глупость, малость угомонившаяся, снова очнулась в моей голове. Если человек идиот, то это… Ну, дальше вы знаете, не буду повторять в сотый раз.

Успокоившись по поводу глупости, я сооб-разила, что в нынешней ситуации есть только один плюс – я догадалась спрятать злополучную тетрадку.

Правда, я понятия не имела, зачем им эта тетрадка нужна, но всегда лучше иметь хоть какой-то секрет в запасе.

Взяв себя в руки, я попыталась заговорить с похитителями. Во всех американских фильмах жертве советуют разговаривать со своими мучителями, это якобы способствует установлению контакта, злодей перестает воспринимать жертву как нечто безликое, и ему потом гораздо труднее ее убить или вообще причинить вред.

– Эй, вы кто такие? – проговорила я, пытаясь не закашляться от застарелой пыли.

У меня получилось очень неразборчиво, и никто мне, разумеется, не ответил.

– Чего вам от меня надо? Вы меня наверняка с кем-то перепутали! – повторила я попытку, но в результате получила только несильный, но довольно болезненный удар по шее.

Таким образом мне дали понять, чтобы сидела тихо, если не хочу еще раз схлопотать по шее, так что я решила молчать, чтобы зря не тратить силы.

Ехали мы совсем недолго. Машина свернула с дороги, проехала еще минуты две по щебенке и остановилась. Дверца открылась, меня вытащили из машины, поставили на ноги и куда-то повели, крепко сжимая с двух сторон за локти.

Я шла, как кукла-марионетка, послушно переставляя ноги, чтобы не упасть. Под ногами хрустел гравий. Потом хриплый голос слева предупредил меня:

– Ступени!

Я пошла еще осторожнее. Впереди действительно оказались ведущие вниз каменные ступени, и я чуть не упала, меня удержали за локти. Наконец ступени кончились, лязгнула металлическая дверь, меня снова повели вперед, дверь за моей спиной опять лязгнула, закрываясь, и мы наконец остановились.

– Вот она, – проговорил тот же хриплый голос.

– Снимите мешок! – отозвался другой голос, женский.

С моей головы сдернули мешок, и я наконец смогла вдохнуть полной грудью. Правда, воздух, которым наполнились мои легкие, был сырой и затхлый, с запахом цементной пыли, но все лучше, чем дышать через пыльную мешковину.

Переведя дыхание, я смогла оглядеться.

Мы находились в длинном полутемном подвале с низким потолком, с голым бетонным полом и такими же стенами, вдоль которых проходили какие-то трубы. По бокам от меня стояли те двое парней, с которыми я играла то в прятки, то в пятнашки, а впереди – еще два человека, мужчина и женщина. Несомненно, это были те двое, которые приходили ко мне в квартиру под видом сотрудников жилконторы, только сейчас женщина была не в пальто с пышным песцовым воротником, а в белом медицинском халате, обтягивающем ее впечатляющие формы, а ее неказистый спутник – в синем рабочем комбинезоне с каким-то неразборчивым логотипом на кармашке. Как и при первой нашей встрече, в руках у него был чемоданчик, только, похоже, другой.

– Ну вот, мы ее привезли, – повторил бандит, который стоял справа от меня. – Та?

– Она самая, – проговорила женщина, осмотрев меня таким взглядом, каким домохозяйка в магазине осматривает кусок мяса, прикидывая, на что он лучше подходит – на суп или на котлеты.

– А если она, тогда рассчитаемся – и мы поедем. Остальное нас не касается.

– Само собой. – Женщина достала из кармана халата конверт, протянула его бандиту и схватила меня за руку. Бандит сунул конверт в свой карман, и оба ушли, не прощаясь.

– Ну вот и свиделись, – проговорила женщина, крепко сжимая мою руку.

– Вот радость-то! – фыркнула я, стараясь не показать своего страха. – А вы, как я погляжу, уволились с прежней работы? Платили мало или с начальством не поладили?

– С какой это работы? – подозрительно переспросила она, сверкнув глазами.

– Ну как же! Вы ведь прошлый раз техником из жилконторы представились, а теперь, наверное, терапевтом устроились в участковую поликлинику?

– Нет, – она хищно усмехнулась, подыгрывая мне, – теперь я работаю стоматологом.

Мне ее усмешка очень не понравилась. И голос тоже не понравился – теперь он был скрипучий, как ржавая дверная петля, и вредный, как жареное мясо. И слова ее тоже не понравились: с детства не люблю стоматологов. Хожу, конечно, раз в год, но каждый раз делаю над собой огромное усилие. Ведь зубы у меня хорошие.

О чем я ей немедленно и сообщила:

– Мне стоматолог ни к чему, у меня зубы в полном порядке. Месяц назад на осмотр ходила.

– Это очень хорошо. – Губы женщины снова тронула хищная кривая улыбка. – Люблю работать со здоровыми зубами. Игорь, пожалуйста, усади ее в кресло!

Ее неказистый спутник поставил на пол свой чемоданчик, подошел ко мне и потащил меня в глубину подвала. Там я увидела кресло – настоящее зубоврачебное кресло с откидной спинкой. Рядом с этим креслом стоял металлический столик на колесиках. Игорь – если это было его настоящее имя – толкнул меня в кресло и прежде, чем я успела ахнуть, прикрепил мои руки ремнями к подлокотникам, а затем и ноги пристегнул к ножкам кресла.

При небольшом росте и тщедушном телосложении он был удивительно силен. Закрепив меня в кресле, он отступил в сторону, как художник отступает от законченной картины, чтобы полюбоваться делом своих рук.

Женщина подошла ко мне, внимательно взглянула в глаза и нажала на педаль, опустив спинку кресла. Теперь я лежала перед ней, чувствуя себя совершенно беспомощной.

– Открой рот! – скомандовала она.

– И не подумаю!

– А придется! – Она с двух сторон нажала на мои челюсти, и я невольно открыла рот.

– И правда, хорошие зубы! – одобрительно проговорила женщина, заглянув мне в рот. – Люблю работать с хорошими зубами. Игорь, инструменты!

Ее подручный подошел, поставил свой чемоданчик на стол, открыл его. Скосив глаза, я увидела набор сверкающих хромом зубоврачебных инструментов.

– Люблю хорошие зубы! – повторила женщина, надевая на свою голову врачебное зеркальце. – А знаешь почему?

– Понятия не имею, – отозвалась я.

Мне казалось, если я буду ей отвечать, то есть поддерживать видимость разговора, – мне каким-то образом удастся смягчить ужас и абсурдность своего положения.

– Я потому люблю хорошие зубы, – наставительным тоном проговорила она, – что в хороших зубах здоровые нервы, а значит, им можно причинить настоящую боль… Игорь, помоги! Чего ты ждешь?

Подручный зашел сзади кресла, со стороны моей головы, и сжал пальцами челюсти, заставив меня открыть рот. Женщина склонилась надо мной, взяв в руку инструмент с длинным загнутым наконечником, и коснулась его кончиком нижнего резца. Больно пока не было, но я почувствовала ужас перед будущей болью. Я попыталась сжать зубы, но жесткие пальцы Игоря нажали еще сильнее. Я была совершенно беспомощна перед этими людьми.

– Жаль портить такие хорошие зубы, – проговорила женщина задумчиво. – Лучше будет, если ты сама ответишь на мои вопросы. И время сэкономим…

Она убрала свой инструмент. Игорь убрал пальцы. Я закрыла рот и только теперь почувствовала капли холодного пота, сползающие лицу.

– Где она? – спросила женщина почти дружелюбно.

– Она? – переспросила я. – Что вы имеете в виду?

– Где она? – повторила моя мучительница громче и жестче.

– Я отвечу, если буду знать, что вас интересует! А так – понятия не имею, о чем вы говорите!

Она мигнула Игорю, и его жесткие пальцы снова сжали мои челюсти. Не в силах сопротивляться, я открыла рот, и тут же острая, невыносимая боль электрическим разрядом пронзила мою нижнюю челюсть. Я застонала и едва не потеряла сознание.

Руки Игоря разжались. Боль прекратилась, от нее остался только отголосок, как послевкусие от вина.

– Так где же она? – повторила женщина, разглядывая мое лицо, словно выискивая в нем следы страдания.

– О чем… вы… говорите? – с трудом произнесла я.

– Значит, не хочешь говорить…

Она снова протянула ко мне руку с инструментом. Все мое тело напряглось, предчувствуя боль.

– Пожалуйста, не надо! – пролепетала я. – Прошу вас!

– Где она? – повторила женщина свой вопрос.

– Я все скажу… Вы… вы, наверное, о тетрадке? – я сделала вид, что догадалась.

– Где она? – повторила эта баба, как обкурившийся попугай.

– Я спрятала ее в торговом центре возле парка, – ответила я совершенно честно.

Блестящий хромированный инструмент маячил у меня перед глазами, что очень способствовало честности.

– Где именно? – проговорила мучительница, на всякий случай не убирая инструмент.

Слава богу, она хоть немного сменила свой репертуар, а то я уже начала сходить с ума!

– На третьем этаже, – прошептала я, едва шевеля губами. – В одном из офисов. Я засунула ее за батарею.

Хотя сверкающий инструмент гипнотизировал меня, хотя весь организм еще помнил невыносимую боль, но я понимала, что нельзя говорить ей всю правду. Если я скажу этой заразе все – я больше не буду ей нужна, и тогда… тогда страшно даже подумать, чем может закончиться для меня этот день! Убьют и бросят в канализационный люк.

Или не убьют, а оставят привязанной в этом кресле. Криков моих никто не услышит, а людей здесь не бывает, в противном случае эти двое злодеев не устроились бы тут как у себя дома.

Я представила, как буду сидеть здесь, прикованная, как средневековый узник, и умирать от голода и жажды, и застонала от ужаса.

Убийца в белом халате наклонилась ближе, посмотрела на меня пристально, и в глазах ее я заметила искорки удовольствия. Да она садистка, маньячка натуральная!

– Эльза! – Игорь, державший мою голову, кашлянул предостерегающе, и тетка отстранилась.

– Как вам подходит это имя! – невольно сказала я. – Сразу на ум приходит эсесовская садистка Эльза Кох! Опять же халат белый…

Эльза никак не отреагировала на мой выпад. Теперь в голосе ее звучал лишь деловой интерес:

– В каком именно офисе?

Честно говоря, я толком и не помнила, в каком офисе пряталась от бандитов, я даже не разглядела название фирмы на двери. И сейчас это было мне на руку.

– Я не помню, – проговорила я растерянно.

Мучительница снова потянулась инструментом к моим зубам, и я поспешно выкрикнула:

– Я действительно не помню, но я могу вам показать! Если я окажусь в том коридоре, я узнаю этот офис! На третьем этаже слева, недалеко от лестницы, а вот какой номер…

Мучительница переглянулась со своим подручным и проговорила с сомнением:

– Не знаю, можно ли ей верить.

Игорь снова подал голос:

– Мне кажется, она не врет.

– Тебе кажется! – передразнила его Эльза. – А что мы скажем Учителю, если не найдем?

Второй раз она упомянула при мне этого таинственного Учителя, причем упоминала его с крайней степенью уважения. Интересно, кто бы это мог быть?

– Поверьте мне! – взмолилась я. – Поверьте, прошу вас!

– Ладно, мы пойдем в этот центр, – процедила она сквозь зубы. – Но если ты думаешь, что там тебе будет легче от нас сбежать, – ты очень ошибаешься!

Меня вывели из подвала. На этот раз мешок на голову не надели, и я подумала, что это плохой признак – значит, меня не собираются оставлять в живых. Но все равно я огляделась по сторонам.

Мы стояли возле одноэтажного кирпичного здания с маленькими, забранными решеткой окнами. Больше всего это здание напоминало котельную или кочегарку. Рядом с ним стоял пятиэтажный корпус, явно нежилой, с других сторон был пустырь, на котором тут и там находились старые гаражи.

– Что пялишься? – зло прикрикнула на меня Эльза и подтолкнула к стоящей чуть поодаль машине.

Меня втолкнули на заднее сиденье, злодейка села рядом со мной, Игорь – за руль.

– Сиди тихо! – приказала она. – Только шелохнешься – и я прострелю тебе печень! – Она больно ткнула мне под ребра маленький черный пистолет.

Игорь выжал сцепление, и мы поехали.

По дороге я подумывала, не попытаться ли мне схватить Эльзу за руку с пистолетом. Мы будем бороться, она нажмет на спусковой крючок, и пуля поразит водителя. Он в последний момент нажмет на тормоз и потеряет сознание. Или машина сама врежется в поребрик, и мотор заглохнет.

Игорь опять-таки потеряет сознание, а я ловким болевым приемом сделаю так, что пистолет выпадет из ослабевших рук моей противницы, а потом пошлю ее в нокаут точным ударом в челюсть!

Ага, как же. Это в кино все получается так легко. Нет уж, лучше сидеть пока тихо, а то и правда эта садистка выстрелит. Они-то, конечно, фиг найдут тетрадку без меня, но мне это будет уже все равно.

Через полчаса мы припарковали машину на стоянке возле торгового центра. Центр уже был закрыт, он светился изнутри неярким дежурным светом, как огромный аквариум, и, усиливая это сходство, за стеклом, как большая рыба в аквариуме, прогуливался охранник.

– Как мы туда попадем? – спросила я.

– Это не твоя забота! – прошипела вместо ответа моя мучительница. – Будешь делать то, что я скажу!

Она переглянулась со своим подручным и вдруг неожиданно ударила меня по ноге. Я не удержала равновесие, вскрикнула и упала на тротуар. Попыталась встать, но женщина пнула меня носком сапога и приказала:

– Лежать!

Как будто я непослушная собака! Нет, все-таки у этой Эльзы эсэсовские замашки!

Тем временем Игорь достал из кармана флакон и побрызгал на меня чем-то красным. Еще и куртку измазали, сволочи!

Тотчас женщина подбежала к стеклянной двери центра и заколотила по ней кулаками.

Охранник нехотя подошел к двери и лениво проговорил:

– Ну что стучишь? Видишь же, что закрыто!

– Тут сбили женщину! – она показала на меня. – Кажется, она умирает! Нужно срочно вызвать «Скорую», а у меня мобильник разрядился! Можно от вас позвонить?

– Не положено! – проворчал охранник машинально, а сам воззрился на Эльзу, потому что она была в белом халате.

Охранник открыл уже рот, чтобы спросить, кто тогда Эльза, если не врач, но она перебила его, рявкнув:

– Она может умереть! Смотрите, сколько крови потеряла!

Охранник тяжело вздохнул и, открыв дверь, недовольным голосом проговорил:

– Ладно, звоните, телефон…

Договорить он не успел: Эльза чем-то брызнула ему в лицо из маленького серебристого баллончика. Охранник охнул и повалился как подкошенный. Расторопный Игорь тут же подскочил и втащил его внутрь здания.

Эльза вернулась ко мне, приказала встать, и мы вместе вошли в обезлюдевшее здание торгового центра. Нога болела, так что я даже хромала немножко.

– Ну куда теперь? – Эта зараза пристально взглянула на меня, и снова в глазах у нее зажглись алчные огоньки.

– На третий этаж, – заторопилась я, и Эльза разочарованно отвернулась.

Лифты и эскалаторы не работали, и мы поднялись по лестнице. Коридор третьего этажа был тускло освещен дежурным светом, в лучшем случае светился один из трех бледных потолочных светильников. В конце коридора красным огнем горело обозначение служебного выхода, как будто оттуда за нами следил голодный одноглазый зверь.

Я остановилась, оглядывая ряды дверей.

– Теперь куда? – повторила Эльза.

Я на мгновение замялась, и она прошипела, как рассерженная гремучая змея:

– Не вздумай водить меня за нос! Показывай, где ты ее спрятала, иначе пожалеешь! То, что я делала с тобой в подвале, – только цветочки по сравнению с тем, что тебя ожидает! Не веришь?

– Эльза, – снова предостерегающе сказал Игорь и встал между нами.

Я невольно подумала, что это на первый взгляд он находится у Эльзы в подчинении, а на самом деле, может, он тут главный?

К счастью, я без труда нашла ту дверь, за которой пряталась днем от бандитов. Только сейчас я разглядела название: транспортная фирма «Грифон». Дверь офиса была, разумеется, заперта.

– Это здесь, – сказала я, остановившись перед дверью.

Эльза повернулась к своему подручному, подняла бровь и сухо проговорила:

– Игорь!

Никаких пояснений не понадобилось: он подошел к двери, несколько секунд повозился и открыл замок. Судя по всему, этот Игорь – мастер на все руки.

За дверью было темно, как в желудке у бегемота. Я протянула руку и нажала выключатель. После полутьмы коридора я на мгновение ослепла, но потом узнала приемную: стол с компьютером, кадку с монстерой, резной деревянный сундук.

Впрочем, светло было какую-то секунду.

– Ты с ума сошла! – прошипела моя спутница и погасила свет. – Хочешь, чтобы нас заметили?

– Но в темноте я ее не найду!

Вместо ответа она достала фонарик, включила его и обежала приемную призрачным голубоватым лучом.

Я вспомнила сцену в своей комнате – такой же призрачный свет и мечущиеся в нем странные фигуры, словно вышедшие из фантастического сна.

– Такого света тебе, надеюсь, хватит! – проговорила Эльза тоном не то вопроса, не то утверждения.

– Тогда дай мне этот фонарик! – потребовала я.

Она замешкалась, и я настойчиво проговорила:

– Если хочешь, чтобы я нашла тетрадку – дай фонарик, иначе как я ее найду? На ощупь, что ли?

– Игорь! – бросила она в темноту.

В темноте послышался негромкий щелчок, вспыхнул еще один фонарь, и Игорь вложил его в мою руку.

Я посветила перед собой, затем обежала лучом комнату, стараясь запомнить расположение предметов, и направилась к окну.

За этим окном тусклой громадой виднелся мой дом. Ни одно окно в нем не горело. Однако, когда я внимательно пригляделась к тому окну, за которым, по моим прикидкам, находилась комната Федора, я заметила между занавесками какое-то неяркое свечение.

Теперь вся моя надежда была только на то, что я не ошиблась днем, что Федор действительно следит оттуда за кем-то или за чем-то. И что сейчас он все еще на посту.

Я подняла фонарик, направив его в окно, и повела лучом вверх-вниз и вправо-влево. А потом пару раз нажала на кнопку, включая и выключая фонарь.

– Эй, ты что делаешь? – прошипел женский голос у меня за спиной. – Кому это ты подаешь сигналы?

– Да что ты? – ответила я невинным тоном. – Какие еще сигналы? Тут просто контакт плохой, фонарик сам мигает…

– Ищи тетрадку! – повторила она злобно.

– Сейчас, сейчас… это должно быть где-то здесь… – пробормотала я, направляя луч света на батарею, и тут же снова нажала на кнопку. – Вот черт, опять погас!

Я выключила фонарь и беспомощным тоном обратилась к ней: – Посвети сюда, тетрадь должна быть за этой батареей…

Она придвинулась ближе и направила луч фонаря на подоконник, а затем на белый радиатор отопления. Я готовилась к этому моменту и сильным неожиданным ударом выбила фонарик из ее руки. Эльза выругалась, луч фонаря заметался по комнате и погас, а я одним прыжком перелетела туда, где находился деревянный сундук. По дороге я локтем столкнула со стола секретарши принтер, он с грохотом покатился по полу, заглушая звуки моего передвижения.

К счастью, сундук не был заперт, я откинула крышку, юркнула внутрь и снова опустила крышку, стараясь не стукнуть.

Потом замерла, скорчившись внутри сундука в ужасно неудобной позе, и прислушалась к тому, что происходило снаружи.

Первые секунды оттуда доносились только ругательства. Затем Эльза проговорила:

– Игорь, найди этот чертов фонарь!

На какое-то время снаружи доносились только шаги и скрип передвигаемой мебели, потом раздраженный голос Эльзы произнес:

– Черт, куда она подевалась?

На этот раз молчаливый Игорь внес свою лепту:

– Выйти из комнаты она не могла, дверь не открывалась.

– Значит, она все еще здесь, просто где-то прячется! Ты, сучка недоразвитая, на что ты рассчитываешь? Ты что, думаешь, мы с тобой в прятки играем? Лучше выходи сейчас же, я тебя все равно найду, и тогда ты пожалеешь, что родилась на свет!

«Да, как же, – проговорила я про себя. – Хоть я и дура, но не до такой же степени, чтобы самой идти в пасть волку…»

Я включила фонарик, который захватила с собой, как трофей, и осветила внутренность сундука. Он был почти пустой, только в углу лежала стопка глянцевых рекламных проспектов да еще резная деревянная змея – как-никак, сейчас год Змеи, и сувенирные змеи продаются на каждом шагу.

В том месте, где крышка сундука прилегала к стенке, имелись две железные скобы, и я всунула в них деревянную змею, чтобы сундук труднее было открыть снаружи.

Впрочем, я понимала, что долго не смогу тут продержаться. Вся моя надежда была только на то, что кто-то заметил мои сигналы. Хотя надежда эта была призрачной. Даже если Федя заметит свет, он может не узнать меня. Опять-таки, даже если он определит в темноте, что здесь я, с какого перепуга он прибежит меня спасать? А потому что, ответила я себе, он уже один раз меня спас. Когда эти двое приходили искать тайник в печке. Но тогда Феде не нужно было никуда ходить – вот они, злодеи, на дом явились!

Да, надежда на спасение у меня была небольшая.

И с каждой секундой она уменьшалась.

Шаги приблизились к моему убежищу, и раздался негромкий голос Игоря:

– Она наверняка в этом сундуке. Больше здесь просто негде спрятаться!

– Ну так открывай сундук! – отозвалась Эльза.

Крышка скрипнула.

– Кажется, сундук заперт!.. – пропыхтел Игорь.

– Что значит – «кажется»? Открой и проверь! Раньше замки тебя не останавливали!

Деревянная змея, которой я заблокировала крышку сундука, затрещала, у нее отломился кончик хвоста. Еще секунда – и Игорь откроет сундук, а тогда…

И тут снаружи раздались какие-то странные звуки – быстрые шаги, возня, удары.

– Что за черт?! – вскрикнула Эльза. – Кто вы такие? Эй… да отпустите же меня…

Сундук больше никто не пытался открыть.

Однако мне самой хотелось узнать, что происходит в комнате. Я вытащила змею, приподняла крышку на два сантиметра и выглянула наружу.

У меня было ощущение дежавю: казалось, повторяется сцена, которую я видела в своей комнате, когда в полной тишине и в темноте, прорезаемой мертвенным светом фонарей, боролись между собой три фантастические фигуры. Только сейчас этих фигур оказалось больше – то ли пять, то ли шесть, сосчитать их было трудно, поскольку они непрерывно перемещались, да и освещалась комната только мечущимися лучами фонариков. В одной из фигур я узнала Эльзу, она отбивалась от двоих людей в черных масках. В другом углу комнаты дрались еще двое, один из них, скорее всего, Игорь.

Одна из фигур приблизилась к сундуку, и я поспешно опустила крышку. Кто-то резко вскрикнул, хлопнула дверь, послышались удаляющиеся шаги по коридору.

Наконец все звуки снаружи затихли.

Негромкий мужской голос проговорил:

– Шеф, один сбежал, женщину мы задержали. Сейчас доставим в Центр, она у нас заговорит…

Тут его перебил другой голос, более низкий, с начальственными интонациями:

– А сундук проверили?

Я зашарила по полу, чтобы найти змею и заблокировать крышку, но было уже поздно: сундук открылся, передо мной стоял человек в черном комбинезоне и черной трикотажной маске с прорезями для глаз. На меня был направлен луч фонаря.

– А вот и еще одна! – проговорил этот человек и вытащил меня из сундука, как кошка вытаскивает котят.

– Ты кто такая? – спросил он недоуменно.

– Некогда разбираться, – перебил его начальственный голос. – Везем обеих в Центр.

Мне в руку возилась игла, все тело обдало влажным жаром, и я потеряла сознание.

Пришла в себя я в большой пустой, ярко освещенной комнате. Под потолком ослепительно сияли лампы. Этот свет давил на психику, сводил с ума, а в довершение к нему из невидимых динамиков лилась монотонная, заунывная музыка.

Я снова была привязана к креслу, только кресло на этот раз оказалось не зубоврачебное.

Напротив меня стояло еще одно такое же кресло, в нем безвольно обвисла Эльза. Несмотря на ужас и неопределенность своего положения, я невольно почувствовала злорадство, увидев, что она находится в таком же беспомощном положении, как и я. И это злорадство еще усилилось, когда я заметила, что под ее левым глазом быстро проступает здоровенный лиловый синяк. Это зрелище немного примирило меня и с ослепительным светом, и с монотонной музыкой, и даже с собственной беспомощностью.

Вдруг музыка затихла. За моей спиной послышались шаги, появился невысокий человек лет тридцати, с гладким круглым лицом, в белой рубашке с закатанными рукавами. Следом за ним шел мрачный детина с густой иссиня-черной бородой и маленькими, мрачными, глубоко посаженными глазками. Вид его мне очень не понравился: надень ему чалму, и получится злодей из восточной сказки.

– С добрым утром! – Круглолицый пристально взглянул на меня и улыбнулся. – А ваша подруга еще не проснулась?

– Она мне не подруга, – пробубнила я.

– Ну пусть не подруга – так даже лучше… – Он повернулся к своему бородатому спутнику.

В руках у того оказалось пластмассовое ведерко с водой, он плеснул воду на Эльзу. Та вскрикнула, замотала головой и пришла в себя.

– С добрым утром! – повторил круглолицый и встал между нами, переводя взгляд с меня на Эльзу. – Ну что ж, дамы, если вы выспались, приступим к работе. Сейчас мы поиграем в забавную игру «кто быстрее». Та из вас, которая первой ответит на мои вопросы, останется в живых. Вторая… – Он выразительно развел руками.

Потом снова оглядел нас обеих и повернулся к Эльзе:

– Начнем с вас, мадам. Мне почему-то кажется, что вы перспективнее, чем ваша… неподруга. Итак, вопрос первый и самый главный: что вы знаете о снегире?

– О каком еще снегире? – Эльза уставилась на него недоуменно. – О чем это вы?

– Ответ неправильный… – Круглолицый скривился. – Попробуем еще раз, иначе придется подключить Ахмета. – Он покосился на бородача. – Итак, что вы знаете о снегире?

– Я не знаю, о чем вы говорите. – Эльза подняла глаза, в них был страх, но и что-то еще, непонятное.

У меня снова возникло ощущение дежавю: комната для допросов, одинаковые бессмысленные вопросы. Только теперь роли поменялись – Эльза, которая в прошлый раз допрашивала меня, на этот раз оказалась на моем месте.

– Значит, не хотите по-хорошему? – В глазах круглолицего вспыхнула угроза. – Ну что ж, попробуем иначе…

– Лучше отпустите меня, – процедила Эльза. – Вы не знаете, с кем связались, не знаете, в какое дело влезли!

– Что?! – сверкнул глазами круглолицый. – Это вы, мадам, не представляете, в какую серьезную игру влезли! Еще раз спрашиваю: что вы знаете о снегире?

– Я понятия не имею, о чем вы! – повторила Эльза.

– Что ж, – круглолицый вдруг улыбнулся и повернулся ко мне, – тогда, может быть, вы окажетесь более сговорчивой?

– Дяденька, – проговорила я жалобным дрожащим голосом, – меня-то вы за что? Я тут вообще человек посторонний, случайный, я про ваши дела ничего не знаю! Я дяде Коле поесть принесла, голубцы домашние и чай в термосе…

Сама не знаю, откуда взялись у меня такие слова. Наверно, я так долго считала себя полной идиоткой, что притвориться ею получилось у меня очень легко.

– Что? – Круглолицый недовольно поморщился. – Какой дядя Коля? Какие голубцы?

– Обыкновенные голубцы, – быстро ответила я. – С мясом и рисом. Вы разве не знаете, дяденька, какие голубцы бывают? Я про ленивые, конечно, не говорю, ленивые – они и есть ленивые, хорошая хозяйка их не станет готовить…

– Стой! – прикрикнул он, рубанув воздух рукой. – Меня твои голубцы не интересуют!

– Это вы зря, – не сдавалась я. – Голубцы хорошие, вкусные, дядя Коля их очень любит. А у него язва, так что всухомятку ему нельзя питаться, вот я ему и приношу на работу…

– Стой! – повторил мужчина. – Кто такой дядя Коля? Что ты делала в торговом центре?

– Дядя Коля – он в этом центре охранником работает, – радостно сообщила я, вспомнив пожилого пузатого дядьку, что на свою беду впустил нас в торговый центр. – А я ему племянница. Я ему поесть принесла, голубцы домашние с рисом и мясом… у дяди Коли, у него язва, так ему нельзя всухомятку, но я вам это уже говорила, так вот я принесла голубцы…

– Ни слова про голубцы! – рявкнул он.

– А про чай можно?

– И про чай ни слова! По делу отвечай! Как ты оказалась в той комнате? Почему была в сундуке?

– Так вот, я же вам про это рассказываю, а вы все перебиваете! Я дяде Коле поесть принесла… раз вы про голубцы не велите, я не буду… а про котлеты можно?

– И про котлеты нельзя!

– Ладно, не буду… значит, принесла я ему поесть, а тут как раз эти пришли, вот она – я кивнула на Эльзу, – и с ней еще мужчина… дядя Коля их не хотел пускать, тогда они ему что-то в лицо прыснули, гадость какую-то, он и отключился, а она мне и говорит: покажи, говорит, где офис фирмы «Грифон», а то мы твоего дядю убьем… а я там часто бываю, в центре этом, потому что дяде Коле поесть приношу, вот и показала им этот офис… а только лучше бы я не показывала, потому как они меня в сундук запихнули…

Я очень натурально всхлипнула и закончила рассказ:

– А тут как раз вы пришли, то есть не вы, а те ваши люди, и меня чем-то укололи, а потом уже я затем проснулась… так что, дяденька, вы меня и не спрашивайте, я про ваши дела ничего не знаю, это все она, и еще мужчина с ней был…

– Это правда? – Круглолицый повернулся к Эльзе. – То, что она рассказала, – правда?

Та молчала, опустив голову.

– Значит, не хотим говорить… – Круглолицый вздохнул. – Придется подключить Ахмета!

Бородач выступил вперед, его маленькие глазки вспыхнули мрачным огнем, в руках появился огромный нож с длинным широким лезвием вроде мясницкого.

– Ну что, – круглолицый склонился над Эльзой, – будешь говорить со мной или отдать тебя Ахмету?

Эльза испуганно взглянула на бородача, потом перевела взгляд на круглолицего, облизнула губы.

– Итак, что вы знаете о снегире? – повторил мужчина.

– Я правда не знаю, о чем вы говорите!

– Значит, предпочитаете иметь дело с Ахметом… Ну, приступай! – Он повернулся к бородачу, тот подошел к Эльзе, прикоснулся к ее шее кончиком ножа, провел по коже, словно примериваясь. Эльза задрожала всем телом, вскрикнула:

– Не надо! Пожалуйста, не надо! Если бы я знала, о чем вы спрашиваете, я бы все сказала! Но я ничего не знаю!

– Не знаешь? – процедил мужчина, внимательно вглядываясь в ее лицо. – Не верю! Если ты ничего не знаешь о снегире, то что ты делала в том офисе?

– Это… это… – Эльза закашлялась, будто подавившись словами, и снова замолчала.

– До чего же упорная! – В голосе круглолицего прозвучало невольное уважение. – Что же с тобой делать? Если и правда отдать тебя Ахмету – нет гарантии, что ты заговоришь, а после его методов ты уже будешь отработанным материалом… Вот что… – Он потер руки, видно, пришел к какому-то трудному решению. – Мы люди современные, цивилизованные, зачем это средневековье – пытки и все такое, когда существуют препараты, которые в два счета развязывают язык самым упрямым? Ахмет, давай сыворотку!

Молчаливый бородач ушел в тот конец комнаты, который мне не был виден, и тут же вернулся с металлическим подносом, на котором лежали два шприца и несколько ампул.

– Не беспокойтесь, дамы. – Круглолицый потер руки. – Шприцы у нас одноразовые, так что никакой инфекции я вам не занесу, а уж как эта сыворотка повлияет на ваш рассудок… за это я ответственности не несу, нужно было отвечать на вопросы! Бывает, что от этой сыворотки человек превращается в растение, хотя, случается, и нет. У меня слишком маленький опыт по этой части, статистика еще не накоплена. Ну, приступим…

– Не надо! – вскрикнула Эльза.

Круглолицый не обращал на нее внимания. Как и на меня, впрочем. Он отломил кончик ампулы, наполнил один из шприцев. Ахмет подошел к Эльзе, сжал ее руку, закатал рукав. Круглолицый вонзил иглу под кожу, сделал инъекцию. Эльза резко побледнела, закусила губу. Я следила за происходящим, как завороженная.

Закончив с Эльзой, круглолицый повернулся ко мне и усмехнулся:

– А ты, племянница, не думай, что отсидишься. Сейчас ты увидишь, как действует на людей эта сыворотка, а потом мы с тобой тоже поговорим. И я посмотрю, умеешь ли ты говорить о чем-нибудь, кроме голубцов!

Эльза тем временем порозовела, глаза ее потемнели от расширившихся зрачков, на лбу выступила испарина.

– Я смотрю, сыворотка начала действовать! – оживился круглолицый. – Ну что ж, начнем, мадам! Как вас зовут? Только на самом деле, псевдонимы мне не нужны!

– Эльза, – равнодушным тоном ответила женщина. – Это мое настоящее имя. Мои родители были из поволжских немцев. Девичья моя фамилия Пройслер, но я рано вышла замуж и взяла фамилию мужа – Мартынова, так что теперь я Эльза Мартынова…

– Хорошо, больше не надо! Теперь посмотрим, насколько вы правдивы. Сколько вам лет?

Эльза на мгновение замешкалась, но затем проговорила резко и отрывисто, словно слова сами вырвались изо рта:

– Сорок один… но через месяц будет сорок два.

– Очень хорошо. А теперь перейдем к делу, к тому, что меня на самом деле интересует. Что вы знаете о снегире?

– Снегирь – такая птичка, – выпалила Эльза не задумываясь. – Прилетает зимой, грудка красная…

Вдруг она запрокинула голову и запела:

– За окошком снегири греют куст рябиновый…

– Заткнись! – взвыл круглолицый. – Замолчи сейчас же!

– Вы спросили… – тусклым голосом проговорила Эльза.

– Я тебя спросил не об этом… – Он мрачно взглянул на женщину и продолжил: – Что вы делали в том офисе?

Эльза побледнела, вжалась в кресло и заговорила совсем другим, взволнованным и вибрирующим голосом:

– Мне приказал Учитель. Он приказал мне принести то, что ему очень нужно, то, что он искал сотни лет. Я послушно исполняю волю Учителя…

– Что за бред? – сказал круглолицый. – Какой еще учитель? Какие сотни лет?

– Учитель будет недоволен… – забормотала женщина. – Учитель покарает вас…

– Ох, как я испугался! – хмыкнул мужчина. – Прямо поджилки задрожали! Еще раз спрашиваю: кто такой учитель?

– Учитель – это… – Эльза хотела сказать еще что-то, но губы ее затряслись, по подбородку потекла ниточка слюны, глаза потухли, в них проступило бессмысленное сонное выражение, и все лицо оплыло, как подтаявшая свеча.

– Черт, – выдохнул круглолицый, – как неудачно! Сыворотка подействовала слишком быстро, теперь от нее нет никакого прока…

Он повернулся ко мне и проговорил резким, раздраженным тоном:

– Видишь, что бывает с теми, кто чересчур упирается? Сейчас я займусь тобой. Может быть, ты предпочитаешь сохранить рассудок и сама расскажешь все, что знаешь?

– Да я правда ничего не знаю… – ответила я искренне. – Только, боюсь, вы мне не поверите…

– Правильно боишься! – подтвердил круглолицый. – Я тебе не верю! Придется попробовать на тебе сыворотку правды!

В это время за его спиной бесшумно приоткрылась дверь, которую я раньше не замечала. В комнату вошел пожилой человек, одетый со старомодной тщательностью и, пожалуй, даже с изяществом. На нем было черное кашемировое пальто, шелковый шарф. Но самым заметным, самым важным в его облике были глаза – темные, выразительные, завораживающие. Я почувствовала, что эти глаза затягивают меня, как два бездонных колодца… у меня больше не стало своей воли, своих мыслей – я готова была делать все, что он прикажет мне.

Пожилой человек отвел глаза, и ко мне снова вернулась способность рассуждать.

Во-первых, я вспомнила, где видела этого человека: мы встречались в доме-музее писателя Скабичевского…

Затем я удивленно перевела взгляд на своих мучителей.

Круглолицый стоял спиной к пожилому незнакомцу и еще не видел его, но Ахмет… Ахмет стоял к нему лицом, но ничего не делал, ничего не говорил. Он застыл, как каменное изваяние, на его лице было странное выражение растерянности и удивления.

– Ахмет, шприц! – приказал круглолицый.

Ахмет не шелохнулся.

Шеф удивленно повернулся к нему, и тут заметил, что в комнате появился пожилой незнакомец.

– А это еще кто? – Он потянулся к пистолету, но загадочный человек погрозил ему пальцем и негромким, густым, завораживающим голосом проговорил:

– Раз-два, раз-два, тяжелеет голова… три-четыре, три-четыре, веки стали словно гири…

– Что за черт… – протянул круглолицый вялым полусонным голосом. – Кто ты такой…

В руке у старика возникли золотые часы на цепочке. Часы медленно, ритмично раскачивались, и круглолицый человек послушно следил за ними взглядом.

– Пять-шесть, пять-шесть, лучше будет вам присесть… – продолжил старик свою считалку, и круглолицый послушно опустился на пол, привалившись спиной к ножке стола.

На лице его проступило выражение глубокого покоя и умиротворения, глаза закрылись, и он безмятежно заснул.

Ахмет, который все еще стоял как изваяние, сделал несколько шагов вперед, словно заводная кукла, и сел рядом со своим шефом. Его мрачное агрессивное лицо разгладилось, стало по-детски беззащитным и мягким, губы тронула улыбка. Как ребенок, он засунул в рот большой палец левой руки, пару раз чмокнул и тоже заснул.

Убедившись, что оба тюремщика спят, таинственный старик подошел к Эльзе и проговорил:

– Надеюсь, ты ничего лишнего им не сказала?

Лицо Эльзы на какое-то мгновение стало осмысленным, она едва слышно прошептала:

– Учитель… ты пришел… я знала… – но тут же рот снова безвольно приоткрылся, по подбородку побежала слюна, а глаза стали пустыми и бессмысленными.

– Жаль, кажется, я опоздал… – проговорил он, ни к кому не обращаясь. – Они вкололи ей скополамин…

– Она ничего им не сказала, – ответила я на его вопрос вместо Эльзы. – Потом они сделали ей инъекцию «сыворотки правды»…

– Вижу. – Старик достал из кармана складной нож, перерезал ремни, крепившие Эльзу к креслу, затем повернулся ко мне.

– Надеюсь, вы не оставите меня здесь? – спросила я, испуганно глядя то на старика, то на спящих мучителей.

– Нет, конечно, не оставлю, – ответил он каким-то странным тоном и разрезал мои путы. – Но нам нужно скорее уходить отсюда.

Он помог Эльзе подняться из кресла. Она двигалась послушно, как марионетка, но глаза ее по-прежнему были пустыми, а лицо – лишенным всякого выражения.

Старик подошел к той неприметной двери, через которую появился несколько минут назад, выглянул в нее и сделал мне знак идти вперед. Эльза стояла неподвижно, ему пришлось подтолкнуть ее в нужном направлении, тогда она послушно зашагала, как автомат.

Мы оказались в длинном, ярко освещенном коридоре. По обеим его сторонам были запертые двери, над некоторыми из них горели тревожным огнем красные лампочки. Наш пожилой спаситель уверенно шел вперед. Наконец мы остановились у лифта. Старик нажал кнопку, потом вставил в прорезь пластиковую карту. Раздалось негромкое гудение, и перед нами раскрылись дверцы кабины.

Кабина была большая, в углу ее на стуле сидел человек в черной униформе без знаков различия. Он крепко спал, откинув голову на спинку стула.

Я почувствовала себя так, будто оказалась в царстве Спящей красавицы. Мне хотелось что-то спросить у своего спасителя, но мысли путались, словно голова была наполнена какой-то вязкой субстанцией. Так бывает перед сном, когда явь путается с зарождающимся сновидением и граница между ними незаметно пропадает. Казалось, еще немного – и я тоже засну, как все эти люди.

– Что это… что это за место? – проговорила я сонным голосом, едва ворочая языком.

– К чему вам это знать? – проговорил старик, и я тотчас поняла, что он совершенно прав.

Он нажал на кнопку с цифрой «0», и кабина лифта стремительно заскользила, причем не вниз, как я ожидала, а вверх. Выходит, мы были под землей.

Вскоре кабина остановилась, дверцы разъехались, и мы оказались в просторном холле.

Мы прошли мимо охранника, который сладко спал на полу, причмокивая во сне губами, как младенец. Эльза все время отставала. Вид у нее был настолько жуткий, что я боялась оставлять ее у себя за спиной. Она глядела вперед остановившимися глазами и переставляла ноги механически, как кукла, причем ясно было, что она ничего не видит. Изредка она открывала рот, как рыба, но вместо членораздельной речи оттуда вырывалось какое-то мычание.

Старик остановился у большого зеркала, которое находилось в конце коридора. Мы отразились в нем все: пожилой, старомодно одетый, но по-своему элегантный мужчина с глубокими темными глазами, я – всклокоченная, с потекшей тушью, в куртке, измазанной краской, и рваных джинсах (наверно, в сундуке зацепилась за что-то), а также Эльза – с пустыми глазами, в грязном, криво застегнутом белом халате. Из ее полуоткрытого рта стекала ниточка слюны. Очевидно, на старика тоже повлияло это зрелище, потому что он снял с Эльзы белый халат и попытался пригладить ей волосы.

– Возьмите ее за руку! – приказал он, не поворачиваясь.

Все мое существо противилось этому, но ослушаться я не могла, я уже видела, что может сделать этот старик. Незнакомец провел руками по зеркалу, и в нем открылась маленькая дверца. Я взяла Эльзу за руку. Было такое чувство, как будто схватила большую дохлую лягушку.

За дверцей была небольшая лестница, всего несколько ступенек. Пройдя их, мы оказались в помещении цветочного магазина. Повсюду стояли букеты в жутких керамических вазонах. Это почему-то напоминало крематорий или зал ритуальных услуг при кладбище. Розы, гвоздики, хризантемы, твердые неживые каллы, какие-то мелкие голубые цветочки в окружении зеленого кружевного аспарагуса. В дальнем углу, между азалией в ярком цветочном горшке и фиалками, спала продавщица, крепкая женщина лет сорока, – как видно, удивительный старикан и тут уже успел воздействовать. Продавщица была усыпана тюльпанами и мелкими розочками, что тоже навевало похоронные ассоциации.

Эльза споткнулась о валявшийся букет лилий и встала как вкопанная. Я тянула ее за руку, но безуспешно. Старик подошел, вгляделся в ее лицо и покачал головой.

– Тяжелый случай, – пробормотал он, – очевидно, доза скополамина была слишком большой. Это наложилось на воздействие – и вот, такой результат…

– Она такой и останется? – осторожно поинтересовалась я. – Останется навсегда?

– Нужно серьезно работать… – неопределенно отозвался старик. – Однако, возможно, организм сам когда-нибудь…

Не спрашивайте почему, но я поняла, что Эльза ему больше не нужна и возиться с ней он не собирается. А я уж тем более. Я вспомнила, каким садистским удовольствием вспыхивали глаза Эльзы, когда она тыкала мне в зубы чем-то острым, и решила, что она вполне заслужила свою тяжелую участь.

Мы вышли из магазина на улицу, которая была абсолютно пустой в этот поздний час, и я с огромным удовольствием вдохнула свежий холодный воздух. В голове прояснилось, и я решительно бросила вялую руку Эльзы. Она этого не заметила.

– Большое вам спасибо, – по возможности твердо проговорила я, – очень вам благодарна за свое спасение от этих людей, но позвольте на этом с вами распрощаться. Вам надо заботиться об Эльзе, а я уж как-нибудь сама доберусь.

– Вы уверены? – старик удивленно поднял брови.

Я вовсе ни в чем не была уверена, но ре-шила как можно быстрее избавиться от его общества.

– У меня тут недалеко машина, – сказал он, – я вас подвезу.

Отчего-то я ему не поверила.

– Я сама! – крикнула я и шагнула в сторону.

Точнее, только попыталась это сделать. Потому что ноги мои приросли к асфальту. Честное слово, у меня было именно такое чувство, как будто через подошвы пятки пустили корни. Старик подошел ко мне совсем близко. В неверном свете уличного фонаря я увидела его глаза, из которых смотрела на меня темная бездна.

– Вы пойдете со мной… – Голос его был спокоен и даже мягок, но сопротивляться было невозможно.

– Зачем? – еле слышно спросила я, собрав последние силы, чтобы голос не дрожал.

– Дитя мое, я не сделаю вам ничего плохого… – Он улыбнулся. – Нам нужно поговорить…

Отчего-то я ему снова не поверила.

Но пришлось идти. Я с трудом оторвала ноги от земли и пошла потихоньку, как дряхлая старушка. Хорошо, хоть Эльзу не надо за собой тащить, теперь старик вел ее сам. Я не смотрела по сторонам, перед глазами плавали какие-то цветные картины, и незнакомый голос говорил монотонно, будто читал закадровый текст:

…Тем временем итальянский граф приехал в скромный домик, который он снял в Версале под чужим именем. Оставив коня на попечение слуги, он прошел в жарко натопленную комнату, сбросил черный плащ и подошел к столу, чтобы взглянуть на свою добычу.

Руки его дрожали от волнения.

Он завершил изящную комбинацию. Обвел вокруг пальца и наивного кардинала, и хитроумную Жанну де Ламотт с ее простодушным возлюб-ленным. Теперь в его руках было самое дорогое ожерелье в мире, которое принесет ему сказочное богатство… Ему больше не придется ублажать высокородных болванов вульгарными фокусами, не придется добывать фальшивое золото для мелких немецких князьков…

Чтобы преодолеть волнение, Калиостро наполнил серебряный кубок бургундским вином, сделал большой глоток и только после этого вооружился маленьким кинжалом и срезал с футляра печать кардинала.

На мгновение зажмурившись, как ребенок в предчувствии рождественских подарков, он открыл футляр, взглянул на его содержимое…

И не сдержал гневного вопля.

Вместо бесценного ожерелья в футляре лежал обшитый бубенцами колпак, из тех, которые носят ярмарочные шуты.

– Жанна, Жанна! – проговорил Калиостро, разглядывая колпак и вспоминая слова, которые сказала Жанна де Ламотт в тот день, когда он встретил ее в парке возле Большого Трианона:

«Просто удивительно, как легко оказалось его обмануть! Просто удивительно, как доверчивы бывают мужчины!»

Тогда он принял эти слова только на счет кардинала де Рогана, а хитрая бестия имела в виду и своего молодого сообщника, и его самого, блистательного графа Калиостро…

Когда она успела подменить футляр?

Услышав вопль хозяина, слуга открыл дверь и заглянул в комнату.

– Что-то случилось, мой господин? – спросил он графа, который примерял шутовской колпак.

– Кого ты видишь перед собой, Джузеппе? – спросил его Калиостро.

– Вас, мой милостивый господин! – ответил слуга, привыкший к его чудачествам.

– Нет, Джузеппе, ты видишь перед собой круглого дурака, которого сумела обвести вокруг пальца смазливая бабенка!

Впрочем, граф Калиостро никогда не останавливался на полпути.

Допив бокал бургундского и слегка закусив, он велел слуге снова седлать коня.

– Куда вы собрались в такой поздний час? – ворчал слуга. – На улицах небезопасно!

– Не твоего ума дело, болван! – одернул его хозяин. – Делай что я сказал!

– Да уж и то, мое дело маленькое, но хоть бы лошадку-то пожалели…

Граф не стал его слушать. Вскочив в седло, он поехал на другой конец Версаля, где снимала домик хитроумная Жанна де Ламотт. Он не сомневался, что, если встретится с Жанной с глазу на глаз, сумеет убедить ее поделить с ним ожерелье. Во всяком случае, прежде магнетическое воздействие его не подводило.

Подъехав к знакомому домику, граф спрыгнул с коня, схватил его под уздцы, подошел к крыльцу и негромко постучал в дверь рукоятью своей шпаги.

Окна в домике были темными, и на стук никто не вышел.

Граф подождал еще немного и снова постучал – на этот раз бронзовым дверным молотком, сделанным в форме изящно изогнутого морского конька.

Наконец в одном из окон зажегся свет, за дверью раздалось шарканье, и заспанный женский голос проговорил:

– Кого там черти принесли? Порядочные люди в такой час сидят по домам!

– Откройте, у меня есть важные новости для госпожи графини!

Дверь со скрипом отворилась.

На пороге стояла простоволосая женщина лет пятидесяти в засаленном халате, накинутом поверх ночного платья. В руке у нее была свеча.

Подняв эту свечу, женщина вгляделась в лицо графа и укоризненно проговорила:

– С виду вроде благородный господин, а шляетесь по ночам, как какой шаромыжник, мешаете спать добрым людям!

– Говорю тебе – у меня важные вести для госпожи графини! – недовольно повторил Калиостро. – Позови свою хозяйку!

Для подкрепления своих слов он сунул в удачно подвернувшуюся руку служанки монету в два су.

Та проворно спрятала монету в карман, но не пошла за хозяйкой. Вместо этого она проговорила:

– Опоздали, добрый господин! Самую малость опоздали! Госпожа графиня уехала.

– Уехала? Должно быть, она отправилась к Его Преосвященству кардиналу, так я ее подожду!

– Да нет, добрый господин, графиня совсем уехала. Рассчиталась со мной, собрала вещички и уехала!

– Давно ли? – спросил Калиостро после недолгой паузы.

– Да еще часу не прошло. Как воротилась от Его Преосвященства – так и уехала. Вещички-то у нее уже загодя были собраны.

– Конечно, ты не знаешь, куда она отправилась? – Калиостро пристально взглянул на женщину.

Она не обратила на его магнетический взгляд никакого внимания, глаза ее забегали, и она проговорила, теребя застежки халата:

– Бедную женщину обидеть ничего не стоит. Вот и госпожа эта, одно название, что графиня! Обещала мне накинуть двадцать су за то, что у меня чисто да тихо, так ведь обманула! Вот и верь после этого благородным людям! А мне, между прочим, ребенка растить нужно, сыночка моей бедной сестрицы. А на мальчике все горит, не успеваю покупать…

– Мальчику, как я понимаю, уже лет двадцать? – насмешливо осведомился Калиостро.

– Всего-то девятнадцать! – возмущенно поправила его хозяйка.

– Девятнадцать? Ну, это в корне меняет дело! – Калиостро достал из кошелька несколько монет, но не отдал их сразу хозяйке, а помахал ими перед ее носом и добавил: – Вот двадцать су, но они станут твоими не раньше, чем ты скажешь мне, куда уехала госпожа графиня.

Хозяйка следила за деньгами жадным взглядом, но не спешила говорить.

– Да ты, верно, ничего и не знаешь… – протянул Калиостро и сделал вид, что хочет спрятать деньги.

– Отчего же не знаю! – Женщина потянулась за деньгами. – Может, и знаю, только вы уж извольте мне сперва двадцать су отдать, потому как я больше никому на слово не верю.

– Так и быть, держи!

Деньги перекочевали в карман халата. Женщина огляделась по сторонам, понизила голос и проговорила:

– Уж куда госпожа графиня поехала, того я доподлинно не знаю, а только когда она со мной рассчитывалась, я заметила, что у нее в кошельке были английские деньги.

– Английские? – переспросил Калиостро, сверля женщину пронзительным взглядом. – Ты уверена?

– Мне ли английских денег не знать! – ответила та. – Фунты да шиллинги, чтоб мне на этом месте провалиться! – Женщина истово перекрестилась. – А ежели вы, добрый господин, сомневаетесь, так сами поглядите. – Она показала графу серебряную монету, выудив ее из своего кармана. – Видали? Как есть, английский шиллинг!

– И как же он у тебя оказался?

– Да как? – Женщина, ничуть не смутившись, воздела глаза к потолку. – Видно, случайно у графини из кошелька выпал, а я пол подметала и нашла… так что можете не сомневаться, точно вам говорю, добрый господин: в Лондон она уехала! Мое слово верное. Так что можно бы и еще несколько су добавить, за честность!

– Хватит с тебя! – остановил ее Калиостро. – Честность – сама себе награда, а я тебе и так достаточно заплатил.

Он запахнулся в плащ и отправился домой – собираться в дорогу…

Так прошли мы два квартала, никто не встретился нам по пути, даже машин не было. А когда мы повернули и впереди показалась стоянка машин у магазина, я услышала шаркающие шаги и пение.

Он был еще довольно далеко, тот человек, что шел нам навстречу и пел:

– От улыбки станет всем светлей:

И слону, и даже маленькой улитке…

Он безбожно фальшивил, однако что-то показалось мне знакомым в этом надтреснутом тенорке. Очень осторожно я вгляделась в приближающуюся фигуру. Так и есть, нога вывернута пяткой наружу, оттого походка кажется неровной и подпрыгивающей, как у воробья. Так-так, бьюсь об заклад, что и рот у этого типа дергается, и глаз мигает. Только вот который на этот раз? А, все равно… Федор и сам уже забыл, с какой стороны у него был нервный тик в прошлый раз!

– Так пускай повсюду на земле-е

Будто лампочки, включаются улыбки! —

старательно выводил Федя, милый мой сосед, моя последняя надежда, не забывая шаркать другой, невывернутой ногой.

В руке у него была сетка с пустыми бутылками, которые мелодично позвякивали при ходьбе, создавая музыкальное сопровождение.

Я едва могла шевелить ногами, голова была тяжелой и неповоротливой, как кастрюля с густым супом или с вареньем. Непонятный старикан хорошо над ней потрудился. Но он не стал вводить меня в окончательный транс, чтобы я могла идти сама до его машины. Таким образом, одна мысль все же сумела пробиться сквозь вязкую субстанцию, что заполняла мой череп. Мысль была четкая и простая: Федя – мой последний шанс спастись. Потому что если я дам усадить себя в машину, то потом спокойно могу стать такой, как Эльза, даже если старик меня отпустит. Значит, я должна отвлечь этого типа от Феди, чтобы он не обратил на него внимания.

Я замедлила ход.

– Не отставайте, – сказал старик, не поворачивая головы.

Понадобилось значительное усилие, чтобы я остановилась на месте.

– Ну что там еще? – Он оглянулся, и на лице его я заметила обычные человеческие чувства – раздражение и злость.

– Учитель! – Я с трудом упала на колени. – Учитель, я хочу быть вам полезна! Я хочу помогать вам, служить вам долго! Располагайте мной! Приказывайте, Учитель!

Кажется, он удивился, потому что бросил Эльзу и посмотрел мне в душу своими глубокими яркими глазами. На миг я увидела там темную клубящуюся бездну, но тут же наклонилась, подползла к нему поближе и обняла его колени.

– Учитель… – бормотала я. – Учитель… я так долго ждала этого дня… так долго ждала…

Главное – это не думать о Феде, чтобы старикан ничего не заподозрил, главное – вообще ни о чем не думать. Да я и не могу думать, мне нечем, в голове у меня – суп. Густой, наваристый, жирный. Щи или борщ.

«Картошка, капуста, морковка, горох… – возникли в голове детские стихи, – петрушка и свекла… Ох!»

– Ох! – Это Федя огромным прыжком преодолел разделяющее нас расстояние и двинул старикана по шее. Тот покачнулся и стал заваливаться на бок. Федя аккуратно уложил его на асфальт и дернул меня вверх, как выдергивают из грядки морковку.

– Только не смотри ему в глаза! – предупредила я.

Федя отмахнулся и схватил меня за руку:

– Бежим!

И мы побежали. Сначала по улице, потом Федя свернул в переулок, затем через узкую щель между домами мы пролезли на пустырь, который с другой стороны был огорожен дощатым забором.

Федя остановился на миг, чтобы отсчитать нужную доску, и отодвинул ее в сторону. Мы выбрались на широкую дорогу, разъезженную грузовиками, пробежали по ней немного, подлезли под закрытый шлагбаум и припустили по узкой улице, застроенной небольшими двух-этажными домиками.

Та вязкая субстанция, что плескалась у меня в голове, потихоньку растворялась, теперь она напоминала уже не наваристый борщ, а жиденький японский суп мисо.

Я понятия не имела, в какой части города мы находимся, но это был не спальный район. В конце концов я потеряла счет бесчисленным переулкам и проходным дворам, через которые мы проносились на бешеной скорости, и думала лишь о том, чтобы не отставать. Откуда только силы взялись…

Как выяснилось тотчас же, сил этих осталось совсем мало. Потому что через пять минут я замедлила шаг и выдохнула с трудом:

– Не могу больше!

– Да мы уже добрались, – сказал Федя, поддержав меня, – вон дом-то!

И верно, теперь я узнала место, мы подошли к нашему дому со стороны парка. Деревья мрачно шумели, в доме не горело ни огонька, лампочку перед подъездом кто-то разбил уже давно.

– Через парк не пойду, – прохрипела я. – Страшно!

– Со мной-то? – хмыкнул Федя.

– Не знаю, – честно ответила я, – ничего уж теперь не знаю…

– Не боись, прорвемся! – прежним своим надтреснутым тенорком заговорил Федя и устремился вперед по тропинке.

– Еще пятку вывороти и мигать начни! – проворчала я и потащилась за ним.

Тропинка была ужасно скользкой, так что я сосредоточилась на ходьбе. К тому времени, когда мы подошли к дому, в голове моей совсем прояснилось.

Наконец мы поднялись по лестнице и вошли в нашу квартиру. Федя тщательно запер за собой дверь на все замки и засовы и остановился перед моей комнатой.

– Спасибо тебе, конечно, – проговорила я, прежде чем войти к себе, – но не кажется ли тебе, что нам пора поговорить?

– Вот именно, – ответил он каким-то странным тоном. – Ладно, пойдем в мою комнату, там теплее и вообще…

Что «вообще», он не пояснил, но я не стала спорить.

Во-первых, у меня к нему накопилось слишком много вопросов, во-вторых, после всех событий сегодняшней ночи я была слишком взвинченна и не хотела оставаться один на один со своими мыслями, и в-третьих, Федор сегодня выглядел вполне вменяемым: никаких подмигиваний, никакого нервного тика, и даже ноги он не подволакивал и не выворачивал – ни левую, ни правую.

– Ладно, пошли, – согласилась я и последовала за ним в конец коридора.

Его комната меня удивила. Хотя в глубине души я была готова к чему-то подобному.

Начать с того, что комната была чистая, уютная, обжитая, совершенно не похожая на жилище полубомжа, которого он старательно изображал в начале нашего знакомства. Были тут и раздвижной диванчик, обитый веселенькой тканью в цветочек, и пара удобных кресел, и низкий столик, и платяной шкаф, и даже комод. Все предметы разрозненные, от разных гарнитуров, но аккуратные и чистые. В углу комнаты была оборудована маленькая кухонька: электрическая плитка на две горелки, раковина, небольшой холодильник, микроволновая печка. На подвесной полке стояло несколько тарелок и чашек.

Но кроме этих обычных, незамысловатых вещей были в этой комнате и другие, очень странные.

Возле одной стены стоял металлический стеллаж с какими-то приборами, которые напомнили мне оборудование звукооператора с того телеканала, где я раньше работала. То ли усилители, то ли профессиональные устройства видео– и звукозаписи: шкалы, ручки настройки, маленькие экранчики, по которым бежали светящиеся синусоиды. Рядом с одним из приборов лежали большие наушники.

Тут же находился компьютер, причем такой, какого я никогда не видела – по его внешнему виду даже мне, далекой от вычислительной техники, стало ясно, что это какая-то особенная, мощная машина, предназначенная для крутого профессионала.

– Кто же ты такой, Федя? – спросила я, когда обрела дар речи.

– Давай поиграем в вопросы и ответы, – усмехнулся он. – Я тебе кое-что расскажу, если сначала ты мне ответишь на мои вопросы. Но сначала выпьем чаю…

Тут я поняла, что от волнений и беготни ужасно проголодалась.

Федя усадил меня в одно из кресел, а сам удалился в свою кухоньку.

Там он чем-то гремел, стучал, поочередно хлопал дверцей холодильника и микроволновой печки, наконец вернулся ко мне с подносом, на котором стояли две кружки и красовалась большая тарелка с горячими бутербродами.

Бутерброды были с толсто нарезанной докторской колбасой, покрытой сверху слоем расплавленного сыра, в кружках оказался не чай, а какао со сгущенным молоком. Я такого давно не пила, но оказалось, что это вкусно, и ко мне сразу вернулись силы. Откусив разом половину бутерброда, я уставилась на Федю и прочавкала:

– Татоэтыакой?

– Что-что? – переспросил он.

– Так кто же ты такой?

– Ну, скажем так: я не тот, кем кажусь на первый взгляд.

– Тоже мне, ответил! – фыркнула я и откусила еще кусок. – Думаешь, я не догадалась? Эти твои подмигивания, и ноги ты вечно путаешь, которую выворачивать…

– Ну, как мог, так и ответил, – отозвался Федя, отпивая из своей кружки. – Но все-таки ответил, теперь твоя очередь. Что ты делала в том офисе?

– Вообще-то я туда попала случайно, – сказала я почти честно. – За мной гнались двое каких-то уголовников, я зашла в торговый центр, думала, там они от меня отстанут, но они не отставали. Тогда я поднялась на третий этаж и зашла в этот офис…

Мне совсем не хотелось рассказывать ему про черную тетрадку, которую я спрятала в кадке с монстерой, потому что тогда пришлось бы говорить и про тайник в печке, и про музей Скабичевского. Вот я и решила рассказать правду, но не всю. Да только не учла, что имею дело с профессионалом.

– Постой-постой! – прервал меня Федя. – Что-то ты мне заливаешь. Как ты зашла в этот центр, если он был закрыт?

– Так это я раньше зашла, еще днем, – нехотя призналась я. – А потом… потом меня туда силой притащили…

– Кто и зачем? – спросил Федя, сверля меня взглядом.

– Да что же это такое! – взорвалась я. – Весь день меня сегодня допрашивают! То Эльза, то те двое типов в подземелье, теперь ты… Не хватало еще, чтобы ты вколол мне «сыворотку правды» как тот тип в подвале…

– Что? – Федя сверкнул глазами. – Они вкололи тебе скополамин?

– К счастью, не успели. Пришел тот человек, которого ты видел на улице, и вывел нас оттуда. А вот Эльзе они успели сделать укол, и она превратилась в растение…

– Черт! – Федор закусил губу. – Ну не сердись, я тебя не собираюсь мучить. Но у меня к тебе так много вопросов, просто не знаю, с чего начать… Расскажи хотя бы, кто тебя допрашивал там, в подземелье. Ты их запомнила?

– Двое, – неохотно проговорила я. – Одного звали Ахмет, такой мрачный бородач с маленькими глазками, имя второго я не знаю, он такой круглолицый, гладкий…

– Круглолицый? – переспросил Федор. – Наверное, это Сугробов… точно, он…

– Кто? – переспросила я.

– Да ладно, ты его все равно не знаешь. Послушай, а как тот человек, ну, тот пожилой тип, с которым я тебя встретил на улице, – как он сумел вывести вас из подземелья? И вообще, кто он такой?

– Если бы я знала! Эльза работала на него, она называла его Учителем. Он как-то всех там усыпил, наверное, владеет гипнозом. Вот как ты с ним справился – этого я не понимаю…

– Наше оружие – внезапность. – Федор небрежно махнул рукой. – Интересно, кто же это такой и как он связан со всем этим делом… да, и вот еще что: ты не помнишь, где вы вышли из этого подземелья?

– Эй, постой! – спохватилась я. – Мы же с тобой договорились играть по-честному: я отвечаю на твой вопрос, потом ты отвечаешь на мой. А у нас игра идет в одни ворота! Ты все время только спрашиваешь. Как хочешь, но теперь твоя очередь отвечать.

– Ну задавай свой вопрос… – неохотно проговорил Федор. – Но я тебя заранее предупреждаю: есть такие вопросы, на которые я не могу ответить. Просто не имею права.

– Это нечестно! Ну ладно, хотя бы скажи, что ты делаешь в этом доме. Только не рассказывай мне, что больше тебе негде жить, все равно не поверю.

– Ну так и быть, не буду, – подозрительно легко согласился Федор. – Я здесь живу, потому что из моего окна можно наблюдать за офисом фирмы «Грифон». Ну за тем самым офисом, где ты сегодня была. К ним должен прийти очень важный конверт, так вот моя задача – его не пропустить…

– Снегирь? – ляпнула я.

Он прямо подпрыгнул и уставился на меня, будто впервые увидел или будто я на его глазах из лягушки превратилась в победительницу конкурса «Мисс Вселенная»:

– Откуда ты знаешь про снегиря?

– Да ничего я не знаю! Просто тот круглолицый в подвале все время повторял: что вы знаете про снегиря? Что вы знаете про снегиря? Вот у меня это слово и застряло в памяти, как заноза… А правда, что это за снегирь такой?

– А вот этого я тебе сказать не могу! – Федя посуровел, но потом смягчился и добавил другим, человеческим тоном: – Слушай, тебе про это правда лучше ничего не знать. Как говорится, меньше знаешь – крепче спишь!

– Да я пока и так хорошо сплю, – проворчала я. – Слушай, вот еще что я у тебя хотела спросить. Как это ты так удачно встретил нас на улице? Случайно, что ли, там прогуливался?

– Да нет, конечно. – Он снова надулся. – Я же тебе сказал, что слежу за тем офисом, и когда увидел, что тебя выводят оттуда, поехал следом… Правда, они успели от меня оторваться, но я примерно знаю, где находится их база…

– Феденька, так ты поехал меня спасать?! – расчувствовалась я.

– Ну не то чтобы только из-за этого, – поспешил он меня разуверить. – Мне важно было узнать, что там произошло. И еще одно… – Он замялся. – Ты не помнишь, как вы вошли в это подземелье? А то я место примерное знаю, но вход искал очень долго, да так и не нашел.

– Как вошли – не помню, я тогда была в отключке. Но вот как вышли – очень хорошо помню. Мы вышли через круглосуточный цветочный магазинчик…

– О, отлично! – Федор потер руки. – А я мимо этого магазинчика ходил сто раз, но мне и в голову не пришло… Спасибо тебе! Это ценная информация! Подлить тебе еще какао?

Он снова наполнил мою кружку. Я сделала большой глоток, по всему телу разлилось живительное тепло, я довольно зажмурилась, и тут он задал свой вопрос:

– И все же, зачем тебя ночью привели в этот офис?

Вот что значит профессионал! Ему и «сыворотка правды» не понадобилась, хватило чашки горячего какао. Я от этого какао так разомлела, что ляпнула, не подумав:

– За тетрадкой.

– За какой еще тетрадкой? – Федя вцепился в меня, как клещ в собачью шкуру.

И мне пришлось рассказать ему про тайник в печке и про старую тетрадку в коленкоровом переплете. И про то, как я спрятала эту тетрадку в офисе фирмы «Грифон». Только про ожерелье Марии-Антуанетты ничего не сказала, и так слишком много выболтала.

– Странная история, – проговорил он. – Ты ничего не выдумываешь? Там действительно какие-то старые записки?

– Действительно, – честно подтвердила я.

– Не понимаю, кому они могли понадобиться…

Тут я, честно говоря, обиделась. Конечно, какой-то там конверт со снегирем, который он караулит, – это серьезно, это важно, а все остальное – так, ерунда, житейские мелочи! Все мужчины таковы: свои проблемы для них разрастаются до фантастических размеров, а чужие и в микроскоп не разглядеть…

– Значит, очень понадобился, раз они сперва в комнату ко мне влезли, потом приставили ко мне этих двоих уголовников, затем устроили допрос с пристрастием…

– Так ты считаешь, что те двое, мужчина и женщина, которые вломились в твою комнату, искали эту старую тетрадку? – перебил меня Федор.

Теперь я уставилась на него, как на говорящую лошадь:

– А откуда ты знаешь, что это были мужчина и женщина? Я тебе про это не говорила!

– Разве не говорила? – Он явно смутился. – А по-моему, говорила… ты, наверное, просто не помнишь…

И тут я решила расставить все по местам:

– Так, выходит, это ты их тогда спугнул? Это ты с ними дрался в моей комнате?

Федя принялся было за старое: замигал левым глазом, скривил морду на сторону…

– Прекрати сейчас же! – прикрикнула я на него. – Мне этот театр одного актера давно надоел! Отвечай прямо!

– Ну да, – неохотно признался он. – Это был я. Честно говоря, я думал, что это те люди… ну, из подземелья. Я думал, что они вычислили мое убежище, только зашли не в ту комнату… Ну, думаю, начнут невинного человека пытать…

– А вот и нет, это была Эльза с напарником, вроде его зовут Игорь, и пришли они за тетрадкой. Их прислал тот самый старик, Учитель. Эльза тогда про него что-то говорила, не помню уж что. Ему эта тетрадка почему-то очень нужна. Но я эту тетрадку нашла раньше их, и в тот день она была в другом месте, а тут ты вовремя подоспел. Так что они остались несолоно хлебавши и потом похитили меня, чтобы заполучить тетрадку… Ну, остальное ты уже знаешь.

– Странная история, – пробормотал Федор, дослушав меня до конца. – Вот что я тебе скажу. Сиди тихо, не высовывайся, и боже тебя упаси соваться в офис «Грифона»! Там такие люди задействованы, что тебя съедят – не поперхнутся!

– Это я уже поняла, – мрачно проговорила я. – Ну ладно, время позднее, пойду я, пожалуй, спать…

Утром я спала долго. Еще бы, после таких событий! Сначала похитили одни, потом – другие, затем явился непонятный старикан и в буквальном смысле запудрил всем мозги. После еще пришлось бегать по городу, а вторую половину ночи мы выясняли отношения с Федором. Не до конца выяснили, просто я пошла спать.

Итак, я проснулась оттого, что все тело ломило. В комнате снова был вселенский холод, очевидно, отопление опять отключили. Я укуталась в тонкое одеяло и начала интенсивно думать. Итак, что мы имеем? Да ничего. Во всяком случае, ничего хорошего. Столько беготни – и все впустую. Единственный положительный факт, который я могла отметить, – это то, что Эльза не будет меня больше беспокоить. Да уж, ей теперь не до того, она если и придет в себя, то не скоро, а учитывая состояние нашего здравоохранения – вообще никогда. Однако в душе моей не было жалости к ней.

Теперь о моих поисках. Я в них не продвинулась ни на миллиметр, узнала только, что черную тетрадку, а стало быть, ожерелье французской королевы разыскивает странный и опасный старик, которого Эльза называла Учителем. Бормотала, что Учитель разыскивает эту вещь несколько сотен лет… Ну это она, конечно, в бреду, под воздействием скополамина.

А я-то радовалась, что расшифровала все, что было сказано в открытке! Оказалось, однако, что про существование тайника в бывшем доме генеральши Ванюшиной не знает только ленивый. Школьникам его показывают! Значит ли это, что кто-то еще сто лет назад нашел ожерелье? Нет, такую ценную вещь нельзя спрятать, заинтересованные люди обязательно узнали бы, выплыла бы эта история наружу. Значит, в том тайнике и вовсе не было ожерелья. Но зачем тогда там крутился странный и опасный старикан? Ведь я встретила его в музее, со старушкой-кассиршей он беседовал, выведывал у нее что-то.

Хорошо бы еще раз поглядеть на открытку, вдруг меня осенит какая-нибудь мысль? А что, в последнее время кое-какие продуктивные мысли появились в голове…

Я вспомнила, как ловко заморочила голову тем двоим в подземелье, Ахмету и… как его, Снежков… ага, Сугробов! Конечно, если бы не старикан, они бы вкололи мне «сыворотку правды» и… страшно подумать, что со мной было бы! Но старика я тоже боюсь с его воздействием. Как он смотрел на меня своими темными глазами! Я невольно поежилась. А ведь он сказал, что нам надо поговорить, – значит, тетрадка ему нужна и он не оставит меня в покое.

Да, должно быть что-то еще в этой открытке, на что я раньше не обратила внимания. И тут до меня дошло, что открытка – в тетрадке, а тетрадка – в кадке с монстерой, а монстера – в офисе фирмы «Грифон», куда Федя не велел мне соваться под страхом смерти! Совсем как в сказке про Кощея Бессмертного: смерть его на кончике иглы, а игла – в яйце, а яйцо – в утке, и черт его знает, что там еще…

Но, однако, я во что бы то ни стало должна эту тетрадку достать. А то вдруг они опять там устроят тарарам и опрокинут монстеру? Или вообще кому-нибудь ее отдадут? Ищи ее потом по всему торговому центру! Я просто обязана спасти тетрадку, это раритет, ценная вещь, сто лет в тайнике пролежала.

Таким образом, убедив себя, что действую исключительно ради спасения ценного исторического документа, я успокоилась и стала думать, как мне проникнуть в офис «Грифона».

Казалось бы, чего проще: встать, одеться-причесаться и спокойно идти в торговый центр. Там дождаться, пока шеф той рыжей секретарши уедет по каким-то своим наиважнейшим делам, отослать ее за кофе и спокойно вытащить из монстеры нужную вещь.

Ага, а Федя? Федор небось сидит у окна, как царевна Несмеяна в высоком терему, и бдит возле своей аппаратуры. И разумеется, он увидит меня сразу же. Тетрадку-то я, пожалуй, вытащу, но сюда потом лучше не возвращаться – Федя просто разорвет меня на части. И вообще, раз уж такой человек, как он, торчит в этой дыре несколько недель, изображая из себя убогого психа, то дело у него и вправду серьезное. И так уже вчера наслушалась я от него разных слов: дескать, из-за меня может сорваться ТАКАЯ операция, ТАКИЕ структуры замешаны, а я тут со своей ерундой! А сам ничего не рассказал – не имеет права! Нарочно разводят секретность.

Впрочем, у меня свое дело – достать тетрадку. А для этого нужно просто изменить внешность. Причем кардинально, поскольку у Федора глаз наметанный.

Поеживаясь от холода, я подбежала к хозяйскому платяному шкафу. Там, изнутри, было привинчено небольшое и сильно попорченное временем зеркало. В нем отражалась довольно поникшая девица. Светлые волосы висели неаккуратными патлами, под глазами отчетливо просматривались темные круги. Лицо бледное, глаза тусклые.

Конечно, кое-что можно списать на беспокойную ночь и недосып. Учитывая, как мне за последнее время досталось, было бы удивительно увидеть в зеркале что-то приличное. Подумать только, меньше месяца назад я улетала в Штаты, полная надежд, в предвкушении встречи с любимым мужем!

Я прислушалась к себе и удивилась: отчего-то сейчас вся история с подлецом Генкой и потерянной квартирой не вызвала у меня привычного восклицания: «Ну можно ли быть такой идиоткой?» Очевидно, я уже привыкла.

Ладно, не стоит сейчас уходить от темы. Значит, мне надо изменить внешность, сделать другой макияж, перекрасить волосы, а главное – поменять тряпки. Совершенно по-другому одеться, тогда Федор ничего не заподозрит.

Я наскоро перебрала все свои вещи, висящие тут же, в шкафу.

Вещей, прямо скажем, было немного: два свитера, пиджачок, джинсы. Еще бы, я ведь ехала в приличную страну, все знают, что в Штатах одежда хорошая и относительно дешевая. Я решила не набирать шмоток, раздала кое-что соседям, все старье выбросила. Но главное – это верхняя одежда, которой у меня, можно сказать, почти нет. Потому что куртку вчера ночью Эльза облила какой-то гадостью кровавого цвета (чтоб этой фашистке всю оставшуюся жизнь сидеть на больничной койке и пускать слюни!). У меня осталось еще пальтишко со скромным меховым воротничком, но его-то Федя видел на мне не раз и, надо думать, хорошо запомнил.

Так, стало быть, сама я не справлюсь, мне нужна помощь. Причем помощь профессиональная. Эх, как просто было бы, если бы работала я на телевизионном канале! К моим услугам были бы гримеры, визажисты, костюмеры, и шмотками бы мигом разжилась! Но, к сожалению, путь на этот канал мне закрыт навсегда.

Но не будем опускать руки. Мне нужна Майка! Майка мне обязательно поможет!

Она работала у нас на шоу гримером достаточно долгое время для того, чтобы мы успели подружиться. Майка – хорошая девка и мастер своего дела. Однако язык у нее без костей, и она не любит держать его за зубами. В общем, она крупно повздорила с нашей ведущей Оксаной. Оксаночка – записная стерва, Майке ничего не простила и начала планомерно сживать ее со свету. Майка не то чтобы приуныла, но ей очень не хотелось после телевизионного канала идти в какой-нибудь задрипаный салон красоты и проводить там время, выщипывая брови затурканным непосильной работой тетям средних лет. А тут пришел как-то на шоу гость с киностудии, и я замолвила за Майку словечко. Она ушла с радостью, даже отвальную устраивать не стала, только мы с ней посидели немножко в кафе, распили бутылочку сухого винца, и Майка сказала, что добро помнит и если что-то будет мне нужно, то она – всегда пожалуйста.

Я перерыла записную книжку и нашла нужный телефон. Вот она, Майка Плотицина. Ей очень подходит фамилия – Майка маленькая, шустренькая, как плотвичка.

Майка ответила сразу – у нее гарнитура, потому что руки все время то в гриме, то в креме.

– Жанка! – ахнула она. – А говорили, что ты свалила в Штаты навсегда! За миллионера там вышла, свою киностудию открыла! Брюс Уиллис у тебя снимается…

– Да ладно, – усмехнулась я, – все не совсем так… то есть даже совсем не так…

– Так ты приехала штат набирать? – тараторила Майка. – Слушай, дуй к нам на студию, у нас такие кадры пропадают!

Так, в своем репертуаре. Если немедленно ее не остановить, то к моему приезду она соберет пресс-конференцию, а в коридоре будет сидеть очередь безработных артистов.

– Майка, все совсем не так… – с нажимом сказала я. – Нет мужа-миллионера, вообще никакого мужа нету!

– Понятно, – протянула она совершенно другим голосом, – жизнь повернулась к тебе задней непривлекательной стороной.

– В общем, да. – Я призналась Майке совершенно свободно – очевидно, уже привыкла к этой мысли.

Ей не понадобилось много времени, чтобы сообразить, что звоню я не просто так, поболтать.

– Работа нужна? – осведомилась она деловым тоном. – Поспрашиваю, но…

Я успокоила Майку, сказав, что пока мне требуется ее профессиональная помощь. Она повеселела, крикнула, что это – запросто и чтобы я ехала к ней без промедления, а то потом она будет в студии, там общаться труднее.

На улице сегодня сияло яркое мартовское солнце, так что я нацепила темные очки, чтобы не заморачиваться с макияжем – все равно Майка сделает все по-другому. Из Фединой комнаты не доносилось ни звука, но я знала, что он сидит у себя и пялится в бинокль. Я на цыпочках пробежала по коридору и аккуратно закрыла за собой дверь.

Я спешила как могла, но в городе по утрам жуткие пробки, да еще дядечка на вахте киностудии долго искал мою фамилию в списках. Не нашел, звонил Майке, не дозвонился, снова стал искать, водя по строчкам толстым пальцем. Мы долго препирались на повышенных тонах, пока не появилась группа людей, глядя на которых сразу становилось понятно, что люди эти непростые.

Группа состояла из трех человек. Впереди выступал довольно полный молодой мужик в дорогущем костюме, который сидел на нем плоховато. Мужчина этот вся время размахивал руками, разговаривал громким самоуверенным голосом, поворачиваясь ко второму мужчине, следовавшему за ним.

Костюм на его спутнике выглядел гораздо скромнее, зато сидел не в пример лучше. Выражение лица у этого мужчины было спокойное и доброжелательное, он слушал своего собеседника молча и с любопытством оглядывался по сторонам. Впрочем, вокруг не было ничего интересного. Замыкала группу высоченная девица в очень короткой юбке и на таких высоких каблуках, что они казались ходулями. Еще у девицы были очки в солидной черной оправе и блокнот в руках.

Как только охранник увидел эту троицу, он мигом прекратил все препирательства, приосанился и застыл на месте, придав лицу выражение тупой значительности.

– Так как же со мной будет? – дернула я его за рукав.

– Исчезни… – процедил он, не разжимая губ и поедая глазами вновь прибывшую троицу, – не до тебя сейчас…

Я проследила за его взглядом и тут же юркнула за стойку охранника. Потому что следом за громкоголосым полным мужчиной шел не кто иной, как мой знакомый Андрей Константинович – тот самый меценат и любитель кино, который необдуманно предоставил свой особняк для съемок телесериала.

Хотя… мой знакомый – это, пожалуй, слишком громко сказано, скорее всего, он меня просто не узнал бы при встрече. Но все равно, не могла же я показаться ему в таком виде – без макияжа, с этими жуткими синими тенями под глазами. Да ей-богу, в прошлый раз в виде трупа я и то выглядела лучше!

– Здравствуйте, Даниил Арнольдович! – подобострастно приветствовал охранник толстого мужика.

Тот, разумеется, и бровью не повел, зато девица оглянулась и прошипела что-то неодобрительное насчет охранникова внешнего вида. Троица пересекла холл и погрузилась в подошедший лифт. Я в это время обнаружила на полу листок бумаги, оказавшийся списком людей, которым заказан пропуск на сегодняшний день. Этот растяпа охранник уронил его, а сам сверялся со вчерашним. Понятно, почему он не нашел в нем моей фамилии!

– Уф, пронесло, кажется… – Охранник перевел дух. – А ты чего там делаешь?

Вместо ответа я протянула ему список.

– Вот же написано – Окунева Жанна, это я!

– Да… – он тупо разглядывал листок, – это же надо… выходит, не тот список…

Поскольку я не стала ругаться, он поглядел виновато.

– А это кто же такие были? – поинтересовалась я.

– О, это ж сам Золотарев! – уважительно сказал охранник.

– Начальство, что ли?

– Еще какое! Замдиректора киностудии! Директор больше насчет кино, а этот – на все про все. А самое главное – девка его, эта всюду глазами так и шарит, все видит, все замечает, чуть что – увольняет. У, кобра очкастая! А кто третий – я и не знаю…

«Зато я знаю», – подумала я и дружески простилась с охранником.

Майка бросила на меня один лишь взгляд и сразу все поняла.

– Жанка, ты в полной заднице! – сказала она безапелляционно. – Только в таком положении женщина может выйти из дома ненакрашенной! Ладно, говори, чего надо, а то время дорого!

– Сделай так, чтобы меня никто не узнал! – Я тоже решила не ходить вокруг да около. – То есть чтобы я была не я, а полная ей противоположность! Мало ведь просто в брюнетку перекраситься, нужно еще…

– Надолго тебе? – перебила Майка.

– Не очень…

– Тогда парик… – Майка присела и стала рыться в ящике комода. – Вот, смотри!

Париков было целых три штуки. Один не налез мне на голову, второй был слишком кудлатый, в нем я выглядела словно плохо подстриженный пудель, и только третий оказался впору – такая приятная, довольно короткая стрижка.

– Сейчас все сделаем, – тараторила Майка, – тон посмуглее, глаза чуть поднимем к вискам, брови потемнее, помада кармин… Родная мама не узнает! Работа нужна тебе?

– Нужна… – вздохнула я, – да нигде не берут.

– Слушай… – Майка приблизила губы к моему уху, – сейчас у нас переговоры идут… Одного такого нашли, богатый – ужас! Золотарев вокруг него прямо козликом скачет!

Я сообразила, что в данный момент окучивают они все Андрея Константиновича.

– Сериал, что ли, новый?

– Какой сериал! – отмахнулась Майка. – Фильм хотят забацать – такой, чтобы сразу – на «Оскар»! Только денег много надо, оттого и спонсора богатого ищут, чтобы бабки вложил! Слушай, если все выгорит, я за тебя словечко замолвлю, там много народу нужно будет.

– А тебя послушают? – хмыкнула я.

– Ну, попытка не пытка, – улыбнулась Майка, – ты ведь капризничать не станешь, на любую работу пойдешь, верно?

– Верно, – вздохнула я.

– Гляди! – Майка рывком повернула меня к зеркалу.

– Ух ты! – На меня смотрела совершенно незнакомая девица. – Слушай, здорово получилось! Может, мне в каштановый цвет перекраситься?

Майка посмотрела на меня очень выразительно – дескать, сама ты хоть в фиолетовый перекрасься, все равно толку не будет, тут все дело в мастерстве…

После чего она отвела меня к костюмерше, которая под честное слово (Майкино, не мое) согласилась выдать мне кое-что из одежды, на время, разумеется.

После долгих поисков мы остановились на черных узких брючках и красном пушистом свитере с большим воротником. Из верхней одежды мне подошло короткое пальтецо из золотистого искусственного меха. Оно выглядело несколько экзотично, но для брюнетки в самый раз. Обувь я оставила свою, вряд ли Федя запомнил мои ботинки.

Рассыпавшись в благодарностях и оставив в залог свою одежду, я распрощалась с костюмершей и поспешила к выходу. И тут же натолкнулась на святую троицу. Вот так и таскаются по коридорам все вместе!

– А здесь у вас что? – с любопытством спросил Андрей Константинович. На меня он посмотрел с некоторым интересом, но без всякого узнавания – Майка поработала на славу!

– Здесь костюмерная! – тотчас ответил зам-директора, а девица прошипела мне тихо:

– Вы кто? Фамилия как?

Я хотела сказать, что не ее это дело, но побоялась подвести костюмершу. Можно было бы притвориться, что я просто ошиблась дверью, но вдруг у этой кобры очкастой отличная память и она запомнила пальто? Может, это пальто уже засветилось в каком-нибудь фильме…

– Я на пробы, – пробормотала я, – на роль пробуюсь…

– Какой фильм? – рявкнула она и, поскольку я замешкалась, уточнила: – «Убийство библиотекаря» или «Список повешенных»?

– «Ожерелье герцогини», – неожиданно для себя сказала я, потому что первые два названия ну никак не нравились.

– Нет у нас такого фильма в работе, – буркнула девица сквозь зубы. – Фамилия ваша?

– Кащеева! – брякнула я, еще не хватало ей свою настоящую фамилию сказать.

Двое ее спутников уже удалялись по коридору, так что девица последовала за ними на своих каблуках, а я побежала в противоположную сторону как можно быстрее.

Войдя в торговый центр, я прошла через сквозной магазинчик, где торговали сумками и обувью, и чуть не столкнулась с какой-то полоумной брюнеткой, которая летела на людей, не разбирая дороги.

– Простите… – не слишком вежливо буркнула я.

И поняла, что это – мое собственное отражение.

Ну что ж, значит, в новом облике меня никто не узнает, раз уж я сама себя не узнала в зеркале.

Я вышла из магазинчика на другую сторону, поднялась на лифте на третий этаж и вошла в офис фирмы «Грифон».

В приемной все было вверх ногами.

На столе возле компьютера стояли грязные чашки из-под кофе, на полу валялись какие-то отпечатанные документы, на том сундуке, в котором я пряталась, лежало мужское пальто.

Из-за полуоткрытой двери кабинета доносился раздраженный мужской голос:

– Черт знает что! Да, уехала рожать! Прямо отсюда! Не нашла ничего лучшего! Ну да, я ее хотел остановить, предлагал двойную оплату, а она мне – вы что, хотите, чтобы я прямо тут родила? А теперь не знаю, что делать! Самому приходится на звонки отвечать, самому кофе заваривать – работать некогда! А самое главное – не могу по делам уехать: не на кого офис оставить! Да, да, если у тебя кто-нибудь есть на примете…

До меня дошло: рыженькая секретарша, с которой я разговаривала накануне, неожиданно отправилась в роддом, оставив офис на директора, а тот стоит на ушах и не знает, что делать. Еще бы, небось не знает, как кофеварку включить…

В это время дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник толстый взлохмаченный мужчина с красным распаренным лицом. В руке у него был мобильный телефон, а на лице – выражение беспомощности, злости и детской обиды.

– Вы кто? – спросил он, уставившись на меня. – Вы к кому?

– Я вообще-то к вам… – начала я, пытаясь на ходу придумать какой-нибудь благовидный повод для своего визита.

Вдруг его лицо озарила улыбка.

– Так вы, наверное, из агентства? Слава богу! Как хорошо, что они вас прислали! А то, понимаете, моя прежняя секретарша внезапно… гм… уволилась, и я прямо не знаю, что делать…

Я хотела было возразить, хотела сказать, что я – вовсе не его новая секретарша, но он меня даже не слушал.

– Вот ваше рабочее место, – начал он с ходу. – Кстати, как вас зовут?

Я назвала свое имя.

– Вы в компьютере, надеюсь, разбираетесь?

– Ну, более-менее… – протянула я.

– Вот и отлично! А кофе варить умеете?

– Более-менее…

– Ну, значит, приступаете немедленно!

И тут наконец до меня дошло, что это прекрасная возможность без помех извлечь тетрадку из тайника, а после этого я могу спокойно уйти восвояси.

– Вот, первая ваша работа. – Мужчина сунул мне толстую пачку листов, густо исчирканных правками. – Внесите эти правки в текст договора номер… ну, номер здесь написан. Найдете этот договор в рабочих файлах, внесете правки и распечатаете исправленный вариант. Имейте в виду – это очень срочно!

Он положил бумаги на мой стол и не уходил, пока я не села за работу.

Я включила компьютер, открыла рабочие папки, отыскала нужный договор и приступила к работе, чувствуя спиной пристальный взгляд Сергея Сергеевича.

Наконец мой новый шеф удалился в свой кабинет.

Я для верности поработала еще пару минут, потом покосилась на дверь шефа, встала и подошла к кадке с монстерой…

В ту же секунду на моем столе ожил динамик переговорного устройства. Я вздрогнула и бегом вернулась на рабочее место.

– Александра! – раздраженно выпалил динамик голосом Сергея Сергеевича. – Александра, уже одиннадцать часов!

– Во-первых, я не Александра, а Жанна, ваш новый секретарь, – напомнила я шефу, – во-вторых, я знаю, что уже одиннадцать… Но я только приступила к работе!

– Ах, ну да, Александры нет… – протянул шеф разочарованно. – Но все равно, Жанна так Жанна. Вы должны запомнить: в одиннадцать часов я пью кофе.

– А как же договор?

– Договор подождет пять минут, а без кофе я не человек!

Я вздохнула и отправилась в кабинет. Здесь я выяснила, что в одиннадцать часов Сергей Сергеевич пьет капучино на основе колумбийского кофе «Эксцельза», а позднее – только ристретто, потому что после полудня пить молоко вредно.

Кое-как я сварила шефу его капучино, и даже не перепутала сорт кофе. Правда, Сергей Сергеевич поморщился, но кофе выпил, и я вернулась на рабочее место.

Выждав для верности еще две-три минуты, я снова поднялась и подкралась к кадке. Но только я потянулась к своему тайнику, как динамик на столе снова ожил.

– Александра! – завопил из него голос шефа. – Вы должны были в четверть двенадцатого соединить меня с Глебом Борисовичем! Я вам что – обо всем должен напоминать? Кто из нас секретарь?

– Извините, Сергей Сергеевич, но я не Александра! – напомнила я, с трудом скрывая раздражение. – Я – Жанна, ваш новый секретарь.

– Ах, ну да, Александры нет… – вздохнул шеф. – Это ужасно… Но работа не должна от этого страдать! Немедленно соедините меня с Глебом Борисовичем! – Он вдруг смущенно кашлянул и добавил: – И вот еще что… прежде чем соединить меня с Глебом Борисовичем, накапайте мне валерьянки. Это такой тяжелый человек!

– Валерьянки? – Я подумала, что ослышалась.

– Ну да, валерьянки! – повторил шеф раздраженно. – Что тут непонятного?

– А где… где ее взять?

– У Александры в столе был пузырек!

Действительно, я нашла в верхнем ящике стола пузырек валерьянки, накапала шефу в стаканчик. Затем в оставшейся от Александры записной книжке обнаружила телефон этого самого Глеба Борисовича и соединила с ним шефа.

Я думала, что воспользуюсь их разговором, чтобы завладеть тетрадкой, но не успела даже встать, как Сергей Сергеевич вызвал меня в кабинет. Прикрыв трубку рукой, он громким шепотом приказал мне найти папку с договорами за прошлый год. Я нашла эту папку, показала ему нужные цифры и вернулась в приемную. Только было я перевела дыхание и хотела заняться своим делом, как дверь кабинета открылась.

На пороге стоял Сергей Сергеевич, в пальто и с портфелем в руке.

– Александра, я уезжаю в комитет, – сообщил он строго. – Не пропустите звонок от Мармеладова… И закончите наконец договор – я хочу, чтобы к моему возвращению он был готов!

– Хорошо, Сергей Сергеевич, – ответила я кротким голосом. – Только я не Александра, я Жанна!

– Ах, ну да, Александра рожает… – вспомнил шеф. – Но это не меняет дела. Не пропустите звонок от Мармеладова!

Он удалился.

Я передохнула, успокоилась и наконец поднялась со своего места…

Но не успела дойти до кадки, как дверь офиса распахнулась.

На пороге стоял шеф. Вид у него был еще более заполошный, чем прежде.

– Александра! – выпалил он таким тоном, будто у него под ногами горела земля. – Александра, немедленно созвонитесь с Абрикосовым и договоритесь с ним о встрече на завтра!

– Хорошо, Сергей Сергеевич, – кисло протянула я. – Только я не Александра… я Жанна! Жанна!

– Ну какая разница… – отмахнулся он и снова исчез.

На этот раз мне понадобилось минут пятнадцать, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Но дело нужно было непременно довести до конца. Я встала, опасливо покосилась на дверь, сделала несколько шагов к злополучной кадке…

И дверь офиса снова открылась, правда, на этот раз медленно и деликатно.

Тем не менее я вздрогнула и метнулась к своему рабочему месту.

На этот раз на пороге стоял не Сергей Сергеевич. В офис заглянула симпатичная шатенка примерно моего возраста. Опасливо оглядевшись, она проскользнула в офис и вполголоса спросила:

– Куроедов у себя?

– Сергей Сергеевич? – переспросила я. – Нет, он уехал по делам.

– А, ну хорошо, значит, можно спокойно поговорить! – Шатенка облегченно вздохнула и подошла к моему столу. – А ты его новая секретарша?

– Ну да, Жанна, – представилась я.

– А я – Милена, секретарша Мамочкина из фирмы «Колобок». Тут, понимаешь, такое дело… Все девчонки скидываются на подарок Сандрочке, ну, бывшей секретарше твоего шефа. Кто сколько может. Хотим купить конверт для новорожденного, знаешь, такой весь в кружевах. Правда, пока не знаем – голубой или розовый… Они с мужем специально пол ребенка не стали выяснять, чтобы тайна была, понимаешь? Так ты как – примешь участие? Ты ее, конечно, не знала…

– Да я бы всей душой, – честно сказала я, – только у меня сейчас совсем нет денег. Вот когда мне Куроедов заплатит…

– В чем вопрос? Я могу пока за тебя заплатить, а ты отдашь, когда сможешь.

– Вот спасибо…

– Да ладно, не за что. А ты кофейку не сваришь? У Куроедова очень хороший кофе, Сандра меня всегда угощала!

– Конечно. – Я сварила для нее эспрессо и заодно ристретто для себя, и мы очень мило посидели. Милена рассказала мне обо всех местных начальниках и их секретаршах, сообщила все сплетни. По ее словам выходило, что все начальники – редкостные козлы, но даже на этом фоне мой шеф Сергей Сергеевич – настоящий уникум. Впрочем, я и сама это заметила.

Вдруг Милена взглянула на часы и спохватилась:

– Что же мы тут сидим? Уже десять минут, как обед начался! Пойдем, я тебе покажу, где мы тут едим!

– Да мне некогда, – попыталась я отказаться. – Шеф кучу работы оставил и за звонками велел следить…

– Перебьется твой шеф! – отрезала Милена. – Шефов много, а желудок у тебя один, и о нем нужно заботиться! Пойдем со мной, я тебе покажу, где нужно есть! Без меня ты ни за что не найдешь это место!

Я вздохнула и согласилась, только чтобы не спорить.

Выйдя в коридор, мы увидели кошку, которая неторопливо шла по своим делам. Кошка была дымчато-серая, редкостной красоты, удивительно грациозная и пушистая, с голубым ошейничком на шее. Она выступала с царственной грацией и посматривала по сторонам с чувством собственного превосходства.

Я невольно остановилась, чтобы пропустить эту красавицу. Она высокомерно взглянула на меня и свернула в кладовку с таким видом, будто опаздывала на прием к английской королеве.

Милена привела меня в маленькое кафе на втором этаже, втиснутое между обувным бутиком и магазином детских игрушек. Без своей новой знакомой я бы это кафе и правда не нашла. Здесь подавали очень вкусные домашние пирожки, они просто таяли во рту, и я подумала, что, если Милена будет часто тут питаться, очень скоро ей придется сменить весь свой гардероб.

Мы продолжили нашу беседу за пирожками, потом выпили еще чайку, потому что запах кофе мне надоел на рабочем месте. Впрочем, говорила в основном Милена, я больше слушала и время от времени подавала вежливые реплики.

Правда, в какой-то момент, дождавшись паузы в монологе Милены, я спросила:

– Слушай, подруга, а тебе что – на рабочее место не нужно?

– Да у меня шеф вот где! – Милена сжала кулачок. – И вообще сейчас обед. Имею я право раз в день поесть?

– Обед уже полчаса как кончился, – проговорила я, взглянув на часы. – А ты и до обеда не очень-то перетруждалась…

– Да ладно! – она махнула рукой. – У меня шеф покладистый! И вообще, за те деньги, которые они нам платят, пусть скажут спасибо, что мы хотя бы приходим на работу!

В это время на пороге кафе возник лысый толстяк лет сорока. Увидев Милену, он грозно сдвинул брови:

– Вот ты где? Я тебя ищу по всему центру! Где ты с утра пропадаешь? Я тебе еще вчера велел отпечатать документ «Б-4», а ты к нему даже не приступала! И кто вместо тебя будет на звонки отвечать – Билл Гейтс? Я тебе за что плачу – только за то, что ты приходишь на работу, и то с опозданием?

– Извините, Андрей Андреевич! – Милена вскочила, вытянула руки по швам, ее лицо покрылось красными пятнами. – Извините, у меня часы сломались, я не заметила, что обед кончился! Извините, я уже бегу!

Они удалились.

Я тоже отправилась на свое рабочее место, чтобы наконец достать злополучную тетрадку, пока мой шеф не вернулся.

Однако едва я вошла в свою приемную и направилась к кадке с монстерой, дверь офиса снова открылась, и в нем появились два очень похожих друг на друга человека.

Это были два дядечки средних лет с жидкими прилизанными волосами, с маленькими бесцветными глазками, прячущимися за стеклами очков. Заговорили они одновременно:

– Куроедов на месте?

– Сергей Сергеевич у себя?

– Нет, Сергея Сергеевича нету, он уехал в комитет, – сказала я, переводя взгляд с одного на другого и пытаясь, как на картинке в детском журнале, отыскать десять отличий.

Ответили они снова вместе:

– Тогда мы его здесь подождем.

– Мы его тогда дождемся.

– Да, конечно… – проговорила я кислым тоном.

Тетрадка снова становилась недоступной.

Близнецы сели рядышком, едва доставая ногами до пола и сложив руки на коленях.

Я почувствовала, что должна проявить гостеприимство от лица фирмы, и предложила им кофе. Близнецы заволновались и, как обычно, заговорили одновременно, только на этот раз не сошлись во мнении, чем очень меня удивили. Один из них, тот, который сидел слева, оживился и проговорил:

– Да! Нам, пожалуйста, два кофе!

Но в то же время второй поморщился и выпалил:

– Нет, кофе мы не будем…

– Так все же хотите или не хотите? – переспросила я, переводя взгляд с одного на другого.

Близнецы повернулись друг к другу и заспорили:

– Как это мы не будем кофе? Мы всегда пьем кофе! Как вообще можно жить без кофе!

– А ты видел ту передачу в четверг? Там сказали, что кофе вреден! Доктор, между прочим, сказал!

– Мало ли, что они там сказали! Я сам знаю, что мне вредно и что полезно! Если я не выпью кофе, я ни на что не годен!

– Можно подумать, что если выпьешь…

– А что такое, что такое?

– А ты в зеркало давно смотрел?

– Ты на себя посмотри!

Они еще некоторое время переругивались, потом дружно повернулись ко мне лицом и опять одновременно проговорили:

– Давайте ваш кофе!

– Мне кофе, пожалуйста!

Теперь мне оставалось выяснить, какой сорт они предпочитают. Я думала, что они опять заспорят, но тут они удивительно быстро пришли к общему мнению.

Я сварила им кофе и принялась за тот договор, который мне поручил перед уходом Сергей Сергеевич – надо же чем-то заняться, поскольку к кадке мне все равно было не подойти.

Я работала над своим договором, близнецы болтали ногами и время от времени о чем-то вполголоса переговаривались.

Так я провела часа полтора. Наконец дверь офиса открылась и появился мой шеф.

Близнецы при его появлении оживились, вскочили со стульев и бросились навстречу, как всегда, говоря одновременно:

– Хорошо, что мы вас дождались! У нас к вам очень серьезное дело… очень важное дело…

– Дождались мы вас, вот хорошо! У нас есть к вам дело серьезное и конфиденциальное…

– Виталий Васильевич! Валерий Васильевич! – приветствовал близнецов мой шеф. – Пойдемте ко мне в кабинет…

Я было обрадовалась и решила, что теперь-то смогу достать тетрадку из тайника, но едва я встала из-за стола, Сергей Сергеевич вызвал меня в свой кабинет, чтобы я снова подала им всем кофе. Потом он потребовал тот договор, который я правила в его отсутствие, затем попросил, чтобы я соединила его с юридической фирмой, потом… потом близнецы вышли из кабинета, кланяясь и прощаясь на два голоса, а я взглянула на часы и увидела, что рабочий день закончился.

Сергей Сергеевич тоже вышел в приемную и сказал, что я могу идти, но чтобы завтра не опаздывала.

Под его пристальным взглядом я собрала свои вещи и покинула офис, думая, что делать: за целый день я так и не смогла вытащить тетрадку из тайника, так что теперь придется завтра снова идти в этот офис, чтобы довести дело до конца.

Этак я скоро стану квалифицированным секретарем!

С такими мыслями в голове я поднялась по лестнице, открыла дверь квартиры и вошла в прихожую.

Там было полутемно. Я завозилась, убирая в карман ключи, потом протянула руку к выключателю…

И в это мгновение из темноты возникла плохо различимая фигура, налетела на меня и отбросила лицом к стене, с хрустом завернув руку за спину.

«Опять! – подумала я в ужасе. – Снова меня куда-то поволокут и будут пытать, спрашивать о каких-то вещах, о которых я никогда в жизни не слышала!»

– Ты кто такая? – раздался голос за моей спиной. – Кто тебя послал? Как ты сюда попала?

Голос был удивительно знакомый.

– Да живу я здесь! – пропыхтела я, пытаясь сохранить остатки здравого смысла. – Дверь открыла своим ключом…

– Врешь! – прозвучало за моей спиной. – Здесь только мы с Жанной живем, и только у нас двоих есть ключи!

– Федя, это ты, что ли? Это же я и есть!

– Что значит «я»? «Я» бывают разные! – ответил он цитатой из моего любимого мульт-фильма.

– Я – это я! Жанна!

– Врешь… – проговорил он недоверчиво, но немного ослабил хватку. – Ты на нее совсем не похожа…

Тут я вспомнила, что нынче не в своем виде. Надо же, совершенно вылетело это из головы, так и поперлась к себе домой. Разумеется, Федя запаниковал.

– Федя, ну ты же знаешь: женщине поменять внешность ничего не стоит! – рассудительно сказала я. – Ты свет-то включи, посмотри на меня получше…

– Еще чего, чтобы я тебя оставил, а сам стал свет включать, – проворчал он. – А если ты Жанна, тогда скажи: каким чаем я тебя вчера поил – черным или зеленым?

– Да никаким чаем ты меня не поил! – фыркнула я. – То есть поил, конечно, но не чаем, а какао на сгущенном молоке! И бутербродами кормил горячими, за что тебе большое спасибо!

– Правда, что ли, это ты? – протянул он недоверчиво и включил свет. – Слушай, ну надо же, как ты изменилась! Ничего себе! В жизни бы тебя не узнал!

– Еще бы. – Я гордо улыбнулась. – Над моей внешностью поработал профессионал!

– Так это, выходит, ты сегодня в офисе «Грифона» целый день сидела? А я думал, им новую секретаршу прислали!

– Я, я… я же тебе говорила – там в кадке тетрадка спрятана, хотела ее забрать и пришла туда под видом новой секретарши…

– Ну ты даешь! – В Фединых глазах недовольство чередовалось с восхищением. – Я же тебе велел подальше держаться от этого офиса! Там такие серьезные дела творятся…

– Велел! – передразнила я его. – Ты мне кто – отец или начальник?

– Да я для твоего же блага!

– А тетрадка? Как мне ее назад получить? Как достать из кадки, если не заходить в тот офис?

– Ну и что – достала?

– Нет… – честно призналась я. – Там такое столпотворение, весь день кто-то мешал… Придется завтра снова туда идти!

– Не вздумай! – Федор замахал руками, будто отмахивался от назойливого комара, но вдруг в его взгляде что-то изменилось, он задумался. Наморщил лоб и неуверенно проговорил: – А хотя… может, это выход…

– О чем это ты? – насторожилась я.

– Понимаешь… – заговорил он задумчиво, – это, конечно, очень опасно, и я не могу подвергать тебя такому риску, но если ты все равно собираешься туда идти и мне тебя не отговорить…

– Даже не пытайся!

– Так вот, если мне тебя не отговорить, может, проще и безопаснее будет, если мы объединим наши усилия.

– Это как? – Я посмотрела на него с недоверием.

– Ну, я тебе уже рассказал, что слежу за офисом «Грифона», чтобы не пропустить одно важное письмо, которое к ним должно прийти. У меня очень мощная оптика, записывающая система, но, кроме этого, был еще один канал наблюдения…

– Какой еще канал?

– Понимаешь, мне нужно было установить в офисе камеру, но я не мог туда войти, меня бы тут же засекли. Дело в том, что не я один слежу за этим офисом, есть еще конкурирующая фирма. Ты с ними уже столкнулась…

– Сугробов и компания? – догадалась я.

– Вот именно. Они тоже следят за этим помещением. Причем, ты помнишь, когда Эльза привела тебя в офис, они появились очень быстро. Значит, у них там установлена камера и они узнают, если я войду в офис. Поэтому я использовал, так сказать, троянского коня, точнее – троянскую лошадку…

– Говори яснее! Что еще за лошадка?

– Помнишь ту рыженькую секретаршу, которая работала там до тебя?

– Александру?

– Вот именно. Неделю назад я с ней как бы случайно столкнулся на улице и прикрепил на ее сумочку крошечную камеру. И эта камера давала мне достоверную информацию о том, что творилось в офисе. Но теперь Александры больше нет, и я потерял этот канал. Кстати, я думаю, ее не случайно убрали, скорее всего, конверт придет со дня на день…

– Да никто ее не убирал! – перебила я Федора. – Она просто в роддом попала, дело житейское…

– Не скажи! – усмехнулся Федор. – Ей ведь еще рано было рожать, правда? Она ведь еще даже в декретный отпуск не ушла?

– Ну, бывает же, рожают и на восьмом месяце, и на седьмом… – ответила я без прежней уверенности.

– Бывает, конечно, – согласился он. – Но также есть такие препараты, которые могут искусственно ускорить этот процесс. И ей вполне могли подсыпать что-нибудь такое в кофе или даже вколоть – она бы ничего и не заметила…

– Ты думаешь? – переспросила я испуганно.

– Я не уверен, но этот вариант нельзя отбрасывать. Очень уж своевременно все произошло. Вот что получилось: в самый важный момент я лишился своего надежного канала информации, к тому же на место Александры вполне могут прислать подставную секретаршу, которая будет работать на моих… конкурентов.

– На Сугробова?

– Ну, к примеру, на него. Так вот я и поду-мал: раз уж ты так рвешься в этот офис и раз уж Сергей Сергеевич уже принял тебя за новую секретаршу – давай подыграем ему. Поработай у него денек-другой, последи за почтой, заодно и свою тетрадку достанешь.

Я задумалась над его словами, а Федор продолжил:

– По крайней мере, я тебя проинструктирую, объясню, что нужно делать, чтобы свести опасность к минимуму, ну и подстрахую заодно… Понимаешь, как я тебе уже сказал, у моих конкурентов в этом офисе наверняка установлены камеры, и когда ты достанешь из тайника свою тетрадку, это может показаться им подозрительным, и они тебя снова схватят. И на этот раз, скорее всего, никто не придет к тебе на помощь…

– Да, этого мне бы очень не хотелось… – проговорила я, вспомнив допрос в подвале.

– То-то и оно. Поэтому, прежде чем доставать свою тетрадку из тайника, тебе придется найти и обезвредить их камеры. Я тебя научу, как это сделать.

Мне очень не хотелось соглашаться на его предложение, очень не хотелось впутываться в непонятные шпионские игры, но, похоже, другого выхода у меня не было. Ну откажусь я, тогда Федя меня завтра просто запрет в комнате и никуда не пустит, чтобы не отсвечивала там в офисе попусту. И что тогда делать? Нет, ссориться с Федей не стоит, все же он здорово помог мне вчера ночью. Неизвестно, что сделал бы со мной тот странный старик. Я поежилась, вспомнив темные непроницаемые глаза.

– Ты меня слушаешь? – строго спросил Федя.

– Слушаю, – сказала я.

– Запомни, – продолжал Федор, – где чаще всего ставят «жучки». Микрофоны, которые передают только звук, прилепляют снизу к сиденьям стульев и столешницам, туда редко кто заглядывает. Часто их устанавливают также на плинтусах, карнизах, батареях отопления, на вентиляционных решетках. Миниатюрные видеокамеры крепят к статуэткам, настенным календарям и люстрам. Кстати, к люстрам, светильникам и прочим электроприборам, а также к электрическим розеткам и проводам «жучков» крепят особенно часто, потому что там, где есть электричество, «жучок» не нужно снабжать батарейкой, значит, он может быть меньше по размеру, а работать будет гораздо дольше. Тебе ясно?

– Ясно! – Я вздрогнула, потому что от его монотонного голоса меня внезапно заклонило в сон.

– Особенно внимательно нужно проверять подарки и сувениры от партнеров и компаньонов, – вещал далее Федя. – Самый известный случай такого рода – это подарок, который советские пионеры сделали американскому послу: они подарили ему очень красивый герб Соединенных Штатов, который якобы своими собственными руками изготовили из ценных пород дерева. Посол установил этот герб на видном месте у себя в кабинете, и целых пятнадцать лет в КГБ поступала информация о самых секретных встречах и переговорах, которые там происходили.

– С ума сойти! – поразилась я. – До чего талантливые дети!

– Не перебивай. Также очень часто «жучки» обнаруживаются в «случайно» забытых кем-нибудь вещах – к примеру, это может быть ручка, зажигалка, брелок для ключей, даже упаковка жевательной резинки…

От его лекции я почувствовала безысходность и неуверенность в собственных силах.

– Ну, и как же ты мне предлагаешь действовать? Чтобы обшарить весь офис сантиметр за сантиметром, мне понадобится не одна неделя! Да и того не хватит – ведь я могу не узнать «жучок», даже если буду смотреть на него в упор!

– Ну не все так плохо! – Федор ободряюще улыбнулся. – Давай поменяемся часами…

– Это еще зачем? – ощетинилась я. – Меня мои часы вполне устраивают!

– Не спеши отказываться! – Он протянул мне часики на браслете, с виду самые обычные. – Это не простые часы, это так называемый сигнально-поисковый детектор…

– Нельзя ли попроще?

– Если попроще – их циферблат начинает светиться, когда подносишь часы к замаскированному микрофону или видеокамере. Причем чем ближе подносишь – тем ярче он светится.

– Как в игре «жарко – холодно»! – догадалась я.

– Именно! Бывают поисковые детекторы со звуковым сигналом – они щелкают вблизи «жучка», но я подумал, что в твоем случае звуковой сигнал не годится, он тебя рассекретит. А световой – то, что нужно. Теперь тебе не придется обследовать сантиметр за сантиметром, достаточно будет проверить основные места с часами на руке. Задача облегчается тем, что «жучки» в офисе должны быть мощными, ведь они рассчитаны на довольно дальнюю передачу.

– Ну, ты меня успокоил! – проговорила я с иронией.

– Да, вот еще что, – спохватился Федор. – Это чтобы ты не слишком успокаивалась. Не забывай, что, пока ты не нашла всех «жучков», за каждым твоим шагом наблюдают. Так что нельзя просто так обыскивать помещение – твои поиски должны выглядеть так, будто ты занята каким-нибудь обычным делом, например, вытираешь пыль…

– Но я же устроилась в «Грифон» секретарем, а не уборщицей!

– Ну так придумай что-нибудь другое, но только чтобы это выглядело естественно!

– Ну, спасибо! – вздохнула я. – Я уже жалею, что согласилась…

Федя посмотрел на меня искоса и сразу понял, что говорю я это не всерьез, что я все сделаю как надо и не подведу его. Он похлопал меня по плечу и накормил лапшой быстрого приготовления. С грибным соусом.

Вы не поверите, сколько времени я потратила утром на то, что Майка сделала за двадцать минут! Но усилия мои не пропали даром: из бабкиного старого зеркала смотрела на меня брюнетка, вполне похожая на вчерашнюю.

Через полчаса я уже сидела в приемной фирмы «Грифон» – идти недалеко.

В этой приемной я уже чувствовала себя как дома, особенно когда в дверях появился Сергей Сергеевич, скользнул по мне безразличным взглядом и проговорил:

– Доброе утро, Александра. Хорошо, что вы уже на месте. Нужно немедленно внести правки в договор тридцать восемь – сорок восемь «ОГО», а еще…

– Сергей Сергеевич, я не Александра! – напомнила я шефу. – Я Жанна, новая секретарша…

– Ах, ну да, действительно… Тем не менее срочно внесите правки!

– Но я же их вчера уже внесла…

– То было вчера. Сегодня все придется переделать, вчерашние правки убрать и внести новые. – Он бросил ко мне на стол очередную стопку исчирканных листов. – И пожалуйста, не забудьте соединить меня с Глебом Борисовичем!

Он удалился в кабинет. Я положила перед собой злополучный договор и собралась было приступить к работе, но дверь кабинета снова распахнулась, шеф выглянул оттуда и страдальческим голосом проговорил:

– Александра, кофе!

– Я Жанна, – проворчала я себе под нос и отправилась варить ему утренний капучино.

Наконец шеф выпил свой кофе, я вернулась на рабочее место, разложила перед собой листы договора и просмотрела правки. Оказалось, что шеф просто убрал все вчерашние исправления, вернув документу первоначальный вид. К счастью, у меня сохранился исходный файл, я восстановила его и отправила на печать.

Справившись таким образом с поручением шефа, я решила, что неплохо было бы заняться тем, ради чего я сюда пришла. А именно – достать черную тетрадку. Но тут распахнулась дверь и влетела растрепанная и раскрасневшаяся Милена.

– Родила! – бухнула она с порога. – Сандра родила мальчика!

– Да что ты? – обрадовалась я. – Вот здорово!

Как-то я беспокоилась за рыженькую: вдруг эти сволочи и правда подсыпали беременной женщине какую-то химию, чтобы убрать ее из офиса? Но оказалось, что все в порядке, мальчик родился доношенным и здоровеньким. Милена еще бормотала какие-то параметры, но я вежливо, но твердо шуганула ее из приемной.

Нужно наконец заняться делом! Однако я помнила, что сказал мне Федя: в этом офисе наверняка установлены «жучки», и от них нужно избавиться, прежде чем доставать тетрадку из тайника. Вспомнив об этих «жучках», я почувствовала себя очень неуютно: ведь кто-то прямо сейчас наблюдает за мной, следит за каждым моим движением…

Я взглянула на часики, которые мне дал Федор.

Их циферблат светился ровным розоватым светом, сообщая, что в помещении «жучки» действительно имеются. Дело было за малым – нужно их найти и обезвредить.

Оглядевшись по сторонам, я неловко повернулась и якобы случайно задела локтем кофейную чашку. Надеюсь, это выглядело естественно.

Чашка не разбилась, но остатки кофе расплескались по ковру под моим столом. Я довольно натурально заахала, схватила несколько бумажных салфеток, опустилась на колени и полезла под стол.

Вспомнив Федины инструкции, я осмотрела снизу столешницу и сиденье своего стула. На первый взгляд там не было ничего подозрительного, на второй – тоже, а самое главное, мои (то есть, конечно, Федины) замечательные часики вели себя спокойно – во всяком случае, их циферблат светился не ярче, чем до того.

Я промокнула салфетками кофейную лужицу и собралась уже выбраться из-под стола, как вдруг увидела перед собой ноги в темно-серых брюках.

– Александра, что вы там делаете? – прогремел у меня над головой удивленный голос Сергея Сергеевича. – Вам что – плохо?

– Мне очень хорошо. Я просто кофе разлила, – проговорила я полузадушенным голосом, выбираясь на свет божий. – Только я не Александра, я Жанна.

– Ах, ну да, Жанна. Вылезайте же оттуда и отпечатайте наконец тот документ, который я вам дал!

– Давно отпечатала, – сказала я, выбравшись из-под стола и приведя в порядок одежду. – Вот, возьмите, он на столе!

Сергей Сергеевич удивленно взглянул на отпечатанный договор, перелистал его.

– Да… действительно… гм… хорошо. А вы не забыли соединить меня с Глебом Борисовичем?

– Сию минуту соединю!

– И накапайте мне валерьянки!

Я схватила телефонную книжку и выполнила поручение шефа. Он удалился к себе в кабинет для разговора, попивая из маленького стаканчика успокоительное, а я принялась обходить приемную, вспоминая Федины инструкции.

Как он говорил, чаще всего скрытые микрофоны и камеры устанавливают на электрических розетках, на плинтусах, карнизах, батареях отопления, на вентиляционных решетках, крепят их к разным статуэткам, к светильникам…

Я прошлась вдоль плинтусов, проверила розетки. Чтобы мои действия казались не слишком подозрительными, я вооружилась тряпкой и делала вид, что вытираю пыль.

Циферблат часов светился, но не слишком ярко. Но когда я подошла к окну, чтобы проверить карнизы, свечение усилилось.

Я придвинула к окну стул, залезла на него, чтобы проверить расположенную рядом с окном вентиляционную решетку.

В это время за спиной у меня скрипнула дверь кабинета и раздался голос Сергея Сергеевича:

– Александра, что это вы там делаете?

– Я вытираю пыль, – ответила я, повернув к нему голову и предъявив тряпку как вещественное доказательство. При этом я едва не потеряла равновесие, но все же сочла долгом напомнить: – И я не Александра, я Жанна.

Такое упорство может показаться необъ-яснимым, но я не люблю, когда меня называют чужим именем. Может быть, если поправлять шефа каждый раз, он через месяц-другой все же запомнит, как меня зовут. Правда, я не собираюсь здесь задерживаться так долго.

– Да-да, конечно… – проворчал шеф. – Я помню. Но вытирать пыль – не ваша работа, этим должна заниматься уборщица…

– Может, и должна, но она этого не делает! – Я продемонстрировала шефу хлопья пыли, накопившиеся на решетке.

При этом я убедилась, что «жучка» там не было.

– Я скажу здешнему администратору, чтобы он поставил ей это на вид, – пообещал шеф. – Но вы слезайте и занимайтесь своими прямыми обязанностями. В данный момент мне нужна чашка кофе!

– Сию минуту! – Я хотела ловко спрыгнуть со стула, но чуть не свалилась и ухватилась за монстеру. Огромное растение покачнулось, но устояло.

И тут взгляд мой случайно упал на циферблат часов…

Циферблат горел ярким красным пламенем.

Ну да, я вспомнила: Федор говорил, что скрытые микрофоны и видеокамеры часто устанавливают на комнатных растениях…

– Александра, я жду! – отчеканил Сергей Сергеевич и удалился к себе.

Я отправилась в кабинет шефа и сварила ему кофе, даже умудрилась не перепутать его любимый сорт, и вспомнила, что в это время он пьет исключительно ристретто. Таким образом удовлетворив его, я вернулась в приемную и прямым ходом бросилась к монстере. Для отвода глаз снова вооружившись тряпкой, я принялась обследовать растение от корней до самой верхушки.

Циферблат моих часов светился очень ярко, и тем ярче, чем выше я поднималась.

Дойдя до самого верха, я догадалась заглянуть с изнанки на самый большой и самый красивый верхний лист.

И здесь, на нижней стороне этого листа, я увидела крошечное насекомое с черными пятнышками на выпуклой красной спинке.

Божья коровка, вот как мы называли в детстве такого жучка! Впрочем, его все так называют.

Я даже вспомнила, что, поймав божью коровку, мы во весь голос пели:

«Божья коровка, полети на небо!

Полети на небо, принеси нам хлеба!

Черного и белого,

Только не горелого!»

Пропев эту песенку, мы отпускали божью коровку – и не сомневались, что она улетает прямиком на небо.

А эта божья коровка вела себя странно. Она и не думала улетать – она вообще не шевелилась, даже когда я дотронулась до нее пальцем, не попыталась отползти.

Кроме того, рядом с этим «насекомым» циферблат моих часов пылал ярко, как закатное солнце в тропиках.

Тогда я подцепила божью коровку ногтем, отделила от листа и внимательно осмотрела.

При ближайшем рассмотрении то, что я нашла, не было похоже на насекомое. Это было маленькое устройство, у которого рядом с головкой колыхались тоненькие усики антенн. Черное металлическое брюшко жучка было покрыто какой-то клейкой субстанцией, чтобы «коровка» легко лепилась к любой поверхности.

Значит, я обнаружила «жучка», которого установили здесь конкуренты Федора. Теперь мне оставалось только избавиться от него и проверить, нет ли тут его близких родственников.

Первой моей мыслью было выбросить «божью коровку» в окно – пусть полетает. Но потом у меня мелькнула более интересная идея.

Я вспомнила кошку, которую видела накануне в коридоре третьего этажа, и решила познакомиться с ней поближе.

Первым делом я достала из ящика стола пузырек с валерьянкой и капнула чуть-чуть себе на руку. Потом собрала грязные кофейные чашки, составила их на подносик и отправилась в туалет, который находился в дальнем конце коридора.

В конце концов, если варка кофе для шефа входит в мои обязанности, значит, я же должна и мыть посуду…

Едва я вышла в коридор, из кладовки, где уборщица держала свой инвентарь, выбежала кошка.

Но сегодня она не выступала с той ленивой царственной грацией, как накануне, – она неслась ко мне, не разбирая дороги и громко мяукая, будто опаздывала на поезд.

– Что с тобой, киска? – спросила я лицемерным голосом. – Ты хочешь кушать? Но у меня нет ничего съедобного!

Кошка терлась о мои ноги, заглядывала мне в глаза и вообще давала мне понять, что питает к моей особе безумную любовь.

Я зашла в туалет, поставила чашки в раковину и опустилась на колени.

Кошка сходила с ума, она мяукала, подвывала и терлась об меня.

– Ну постой, постой… – Я воспользовалась ее беспомощным положением и ловко прилепила к ошейничку искусственную божью коровку. Кошка этого даже не заметила.

Потом я встала и тщательно отмыла руки от валерьянки.

В глазах кошки проступило недоумение.

Она встряхнулась и взглянула на меня, пытаясь понять, что она могла найти в такой заурядной личности, как я.

Затем киса наскоро вылизалась и отправилась восвояси прежней царственной походкой, бросив на меня напоследок взгляд, которым попыталась выразить, что все, что было между нами, – всего лишь досадная ошибка.

Я проводила кошку внимательным взглядом и подумала, что в ближайшее время у конкурентов Федора будет много интересных впечатлений.

Разобравшись с «божьей коровкой», я вернулась на свое рабочее место и снова взглянула на часы.

На этот раз циферблат не светился, значит, в офисе не было других «жучков». Я облегченно вздохнула: наконец-то можно заняться своим собственным делом, забрать тетрадку…

Я встала и направилась к кадке с монстерой…

За последние два дня я не меньше десяти раз пыталась достать из кадки злополучную тетрадку, и каждый раз мне мешали какие-нибудь непредвиденные обстоятельства. Поэтому и сейчас я ждала какой-нибудь новой неприятности, какого-нибудь неожиданного вмешательства судьбы.

Но на этот раз мне никто не помешал.

Я разрыла грунт, вооружившись для этого чайной ложкой, и вытащила тетрадку. Убедившись, что она цела и открытка с изображением Марии-Антуанетты находится на прежнем месте, под обложкой, я положила трофей в свою сумку.

И тут дверь офиса открылась.

На пороге стоял молодой парень в куртке с логотипом почтовой компании.

– Почта для фирмы «Грифон», – сообщил он деловым тоном. – Получите и распишитесь!

Я приняла у него стопку конвертов, поставила свою подпись в нужной графе и закрыла за курьером дверь офиса.

Затем быстро перебрала конверты.

В основном это были конверты большого формата с документами от заказчиков и деловых партнеров фирмы, попалось также несколько рекламных буклетов (нам предлагали офисную мебель, оргтехнику, бумагу для факсов и принтеров, обещали разработку и продвижение интернет-сайтов, установку новых стеклопакетов, организацию рекламной кампании, проведение корпоративных праздников и другие услуги). Но среди всех этих писем и буклетов я увидела обычный конверт с цветной картинкой на лицевой стороне.

На этой картинке был изображен симпатичный снегирь с яркой малиновой грудкой.

Снегирь сидел на заснеженной ветке и хитро смотрел на меня своим выпуклым круглым глазом.

Ага, это тот самый конверт, о котором говорил Федор! Тот самый конверт, из-за которого он отправил меня в этот офис!

Я вспомнила также допрос в таинственном подземелье, вспомнила круглолицего человека по фамилии Сугробов, который запугивал нас с Эльзой, раз за разом повторяя: «Что вы знаете о снегире? Что вы знаете о снегире?»

Что же это за конверт, вокруг которого кипят такие нешуточные страсти?

Меня подмывало открыть конверт и заглянуть в него, чтобы удовлетворить свое любопытство. Но все же остатки здравого смысла перевесили: я понимала, что содержимое конверта может быть очень опасно, вспомнила поговорку «Меньше знаешь – крепче спишь» и положила конверт со снегирем на прежнее место.

Но тут же вспомнила, о чем просил меня Федор.

Как только в офис «Грифона» принесут этот конверт, я должна подать Федору сигнал. Для этого нужно закрыть жалюзи на окне и снова открыть их через две-три секунды.

Я вскочила, подошла к окну…

Но прежде чем подать сигнал, я взглянула на свой дом.

И застыла на месте, как громом пораженная.

Из окон первого этажа валили густые клубы дыма, время от времени сквозь эти клубы проглядывали багровые языки пламени, вылетали оранжевые снопы искр.

Наш дом горел.

На улице возле дома суетились смуглые гастарбайтеры, обитатели первого этажа. Кто-то из них тащил подальше от окна уцелевшие пожитки, мешки и картонные коробки со своим барахлом, кто-то пытался тушить огонь подручными средствами, кто-то просто путался под ногами, размахивая руками и добавляя суеты и беспорядка.

Тут со стороны проспекта донеслось оглушительное завывание сирен, к дому подлетели одна за другой две пожарные машины, из них высыпали пожарные в защитных костюмах и касках, рассыпались вдоль дома, принялись разматывать шланги, на дом хлынули потоки воды и белой пены, будто предназначенной для бритья великана.

Я вспомнила о Федоре, взглянула на его окно, но оно было затянуто поднимающимся снизу дымом, так что, если даже Федор, несмотря на пожар, продолжает следить за моим офисом, он ничего не видит из-за дыма.

Все же я решила подать ему сигнал – закрыла жалюзи на окне и снова открыла их через пару секунд. Моя совесть была чиста, и я задумалась, что же теперь делать. Бросить все и бежать к горящему дому, чтобы спасать свои пожитки?

Но пожарные меня и близко не подпустят, да и никаких особенных пожитков у меня нет, так что нет смысла рисковать жизнью.

У меня возникло какое-то странное чувство: на моих глазах горел мой дом, мое единственное жилище, но я ощущала не отчаяние, а какое-то облегчение, как будто вместе с этим домом должно было сгореть мое прошлое, все мои неудачи и разочарования, все мои ошибки, все глупые и бессмысленные поступки.

С трудом оторвавшись от этого зрелища, я вернулась к столу с почтой.

Федор сказал, что ему непременно нужно взглянуть на конверт со снегирем. Поэтому, сразу после того как я подам ему сигнал, он намеревался прийти в офисный центр.

Заходить в офис «Грифона» он не хотел, я должна была вынести из офиса конверт со снегирем, дать ему этот конверт на несколько секунд и тут же отнести его обратно.

Так что теперь я сидела как на иголках.

Появится Федор или не появится? Увидел ли он мой сигнал? А может, он вообще пострадал при пожаре и его сейчас в бессознательном состоянии везут в больницу?

Минуты шли, а Федор все не давал о себе знать.

Он велел мне ничего самой не предпринимать, только подать сигнал и ждать, когда он появится, но сам куда-то запропастился. Впрочем, обстоятельства изменились непредвиденным образом: в нашем доме пожар…

А что, если сейчас выйдет из своего кабинета Сергей Сергеевич и заберет сегодняшнюю почту? Тогда вся интрига, задуманная Федором, благополучно провалится, он не сможет взглянуть на это дурацкое письмо со снегирем…

Я не выдержала, не вынесла неопределенности своего положения, наплевала на все предупреждения Федора, достала мобильный телефон и набрала его номер.

Однако из трубки доносились длинные гудки.

Федор не отвечал.

Может быть, он отключил сигнал или просто оставил телефон в комнате, а сам перебрался в другое место, спасаясь от огня? Или, как я опасалась, потерял сознание?

Я подождала еще полминуты и отключилась.

Что же делать? Неужели вся операция провалится?

С одной стороны, это не мое дело. Я сделала все, о чем Федя меня попросил, подала ему сигнал, как только принесли почту, а дальнейшее уже не моя забота – сам виноват, если прозевал мой сигнал. Я и так сделала все, что могла.

С другой стороны, Федя очень помог мне в трудный момент моей жизни, отнесся ко мне по-человечески, значит, и я должна отплатить ему добром за добро. А для него это письмо очень важно он долго ждал его, следил за офисом «Грифона», жил в ужасных условиях: и тут, когда письмо наконец пришло, все пошло наперекосяк и его труды могут пропасть понапрасну…

Эти соображения перевесили, я вытащила письмо со снегирем из стопки конвертов и сунула к себе в карман.

И как раз в этот момент дверь офиса открылась, и в приемную вошел неказистый мужичок в вылинявшей спецовке неопределенного цвета и надвинутой на глаза бесформенной кепке, об которую в самый раз обувь вытирать. В руках у него был облезлый металлический чемоданчик, с какими ходят сантехники.

И этот чемоданчик, и вся унылая фигура вошедшего были мне удивительно знакомы, а когда он повернулся ко мне лицом, все сомнения отпали: это был Игорь, напарник злополучной Эльзы.

Ну да, той ночью, когда люди Сугробова схватили нас с Эльзой, Игорь сумел улизнуть.

Я вжалась в кресло, испуганно глядя на него и не сомневаясь, что он пришел по мою душу.

Однако Игорь смотрел на меня совершенно равнодушно. Он явно не узнал меня в новом обличье. Все-таки Майка – молодец, настоящий мастер своего дела!

Переведя дыхание и немного успокоившись, я строго спросила вошедшего:

– Вы, собственно, кто? Что вам здесь нужно?

– Сантехник я, – ответил он и показал на свой чемоданчик, как на удостоверение личности.

– Мы никого не вызывали, – проговорила я строго.

– Вы, может, и не вызывали, а ниже этажом вода течет из перекрытия! Меня, это, начальство прислало здесь проверить, найти, это, источник протечки…

В голове у меня лихорадочно сменялись мысли.

Зачем он вообще сюда пришел, да еще среди бела дня? Что ему понадобилось в офисе?

Я видела только одно разумное объяснение: он хочет найти черную тетрадку. Прошлый раз им с Эльзой не дали довести дело до конца люди Сугробова, поэтому он решил прийти сюда днем, рассчитывая, что днем ему никто не помешает.

Да, но ведь я здесь! Не может же он обы-скивать приемную в моем присутствии!

И тут до меня дошло: со мной он хочет разделаться, оглушить чем-нибудь или усыпить…

Все эти мысли заняли доли секунды.

Я подняла глаза на «сантехника» и проговорила недовольным тоном:

– У нас все в порядке…

– Это вы с начальством моим разбирайтесь! – ворчал фальшивый сантехник, переминаясь на пороге и стреляя глазами по сторонам. – В порядке там или не в порядке… Я человек маленький, мне велели проверить – я пришел…

– Ну так проверяйте. – Я сделала вид, что углубилась в бумаги.

– И проверю… – Он направился к окну, но притормозил возле моего стола и засунул руку в карман своей спецовки.

Я напряглась, ожидая удара…

В это время открылась дверь кабинета, и в офис вышел Сергей Сергеевич. Он был в пальто, с портфелем в руке.

– Это кто? – спросил он, взглянув на Игоря, который отскочил от моего стола и опустился на колени возле батареи.

– Сантехник, – ответила я слабым голосом. – Его начальство центра прислало, говорят, внизу протечка…

Впрочем, шеф меня уже не слушал.

– Почта была? – спросил он озабоченно.

– Да, вот она, я разобрала… – Я показала на стопку конвертов с деловой корреспонденцией.

– Ладно, просмотрю по дороге… – Он сунул письма в портфель. – Александра, я сейчас еду в комитет, а вы не пропустите звонок от Мармеладова…

– Хорошо, Сергей Сергеевич, – пролепетала я и привычно добавила: – Только я не Александра, я – Жанна…

Он ничего не ответил и скрылся за дверью.

Я осталась один на один с фальшивым сантехником. Едва дверь офиса закрылась за Сергеем Сергеевичем, Игорь начал подниматься с колен, следя за мной, как кошка за мышью. Я поняла, что теперь, когда шеф ушел, он не будет со мной церемониться.

Я вскочила и оценила на глаз расстояние до двери.

Я могла добежать до нее за несколько секунд, но Игорь был ближе и наверняка успеет перехватить меня по дороге. Был другой вариант – скрыться в кабинете шефа. Эта дверь ближе ко мне, кроме того, между мной и Игорем окажется мой стол, который задержит его на долю секунды, что тоже важно…

– Пойду полью цветы в кабинете шефа! – проговорила я нарочито спокойным голосом и в два шага оказалась возле двери кабинета.

Мне казалось, что, если я буду делать вид, что не замечаю намерений фальшивого сантехника, это и его заставит играть по правилам.

И правда, он не бросился следом за мной, а остановился возле кадки с монстерой. Может быть, подумал, что успеет найти тетрадку, пока я нахожусь в кабинете шефа, и тогда насилие вообще не понадобится.

Я скрылась за дверью, тихонько повернула задвижку и прислонилась спиной к стене.

На какое-то время я здесь буду в безопасности, но когда Игорь обыщет приемную и поймет, что тетрадки там нет, он захочет проверить и кабинет. Кроме того, очень скоро он сообразит, что я слишком долго поливаю цветы, а может быть, догадается, кто я на самом деле…

В общем, долго прятаться тут я не смогу, значит, нужно срочно что-нибудь придумать…

Первой моей мыслью было позвать на помощь Федю. В конце концов, я с риском для жизни раздобыла нужное ему письмо, так что вправе рассчитывать на его помощь!

Я достала мобильный, набрала Федин номер, но из трубки, как и прежде, доносились только унылые длинные гудки.

Вот таковы все мужчины – когда нужна их помощь, они пропадают в неизвестном направлении!

А может быть, он лежит сейчас в горящем доме, придавленный упавшей балкой, или его, беспомощного, тяжело раненного, везут в больницу…

В любом случае мне приходилось рассчитывать только на свои собственные силы.

В это время дверная ручка медленно повернулась. Дверь не поддалась, поскольку была закрыта на задвижку. Ее еще немного подергали, затем негромко постучали.

– Девушка, – донесся из приемной голос Игоря, – откройте, мне там тоже нужно посмотреть!

Ага, он не нашел тетрадку и заподозрил меня. Мое время вышло.

Я огляделась по сторонам.

Обычный кабинет: массивный письменный стол, мягкое кресло с высокой спинкой, шкаф с папками, на окнах – светлые жалюзи…

И тут у меня мелькнула неожиданная идея.

Игорь выдает себя за сантехника – так нанесем ему удар его же оружием!

Я подошла к батарее, опустилась на колени и повернула красный кран на трубе радиатора. Кран поддался с трудом, но я приложила все свои силы и добилась своего. В батарее раздался клокочущий звук, как в груди глубоко простуженного человека, и из крана хлынула струя темной, ржавой горячей воды.

Я отскочила в сторону и издали любовалась делом своих рук.

На полу образовалась огромная лужа, вскоре комнату заволокло паром.

Я подождала еще несколько минут и наконец решилась – подошла к двери и повернула задвижку.

В ту же секунду дверь распахнулась, на пороге появился красный от злости Игорь. При виде устроенного мной потопа лицо его вытянулось от удивления.

– Это что здесь такое? – протянул он, переводя взгляд с меня на хлещущую воду.

– Вы же говорили, что внизу вода течет, вот и разбирайтесь! – выпалила я, отступая на всякий случай в глубину комнаты.

Он переминался на пороге, не зная, что делать, в это время дверь приемной с грохотом распахнулась, и из коридора ввалился здоровенный детина в такой же, как у Игоря, спецовке и с таким же металлическим чемоданчиком.

– Это что тут творится?! – проревел он хриплым басом. – Это что здесь происходит?!

– А вы вообще кто? – осведомилась я через плечо Игоря.

– Как – кто? Сантехник я!

– Да вот же, к нам сантехник уже пришел!

– Что? – Детина уставился на Игоря горящим взглядом. – Это он – сантехник? А я тогда кто?

Новый сантехник шагнул к Игорю и ухватил его здоровенной ручищей за воротник.

– Значит, ты сантехник? – прорычал он угрожающе. – Да какой ты сантехник, ты чучело огородное!

– Сам чучело! – огрызнулся Игорь и довольно ловко ударил противника под ребро.

– Вы уж как-нибудь тут между собой разберитесь, кто из вас сантехник, а кто самозванец, а то скоро весь центр водой зальет! – проговорила я, проскользнула мимо дерущихся пролетариев и вылетела в коридор, где уже толпились любопытные.

На бегу я всунула руки в рукава пальто, сумка болталась на локте. Заветная черная тетрадка в сумке, письмо в кармане, больше я ни за что не вернусь в этот офис! До чего же надоел шеф Сергей Сергеевич со своим кофе и валерьянкой!

Я представила, какое лицо будет у Куроедова, когда он вернется и увидит, во что превратился его кабинет, и заулыбалась на бегу. Как там Людовик XV сказал? «После нас хоть потоп!»

Очень подходит к случаю.

Я вылетела из дверей торгового центра как ракета-носитель и помчалась напрямик к дому. Было много дыма, я закашлялась, все вокруг виделось как в тумане. Навстречу мне ехала последняя пожарная машина, – как видно, пожарные свое дело уже сделали. Огня и правда было не видно, да и клубов дыма вроде не наблюдалось, пахло гарью и еще какой-то горелой химией.

У подъезда стояла машина «Скорой помощи», и у меня тотчас заныло сердце.

– Девушка, вы куда бежите? – окликнул меня водитель, покуривавший возле машины. – Туда нельзя!

– Живу я здесь, – я притормозила, – точнее, жила.

– Это верно, – сказал водитель, – теперь тут жить никак нельзя будет.

Послышался громкий крик, и в поле нашего зрения появилась плотная тетка с удивительно красными щеками. Я узнала техника Зою Ивановну.

В прошлый раз щеки были красными сами по себе – ну, к примеру, горячительным Зоя малость злоупотребляет или же на зимнюю рыбалку ездить любит. Но сегодня щеки техника пылали от ярости. Она двумя руками держала перед собой тщедушного дворника-гастарбайтера и трясла его, как грушу.

– Ты, такой-сякой, мне за все ответишь! – визжала она как свинья, которую режут на Рождество. – Велела тебе за домом следить! А ты куда смотрел?

– Да мы ничего, – бормотал дворник, – мы ничего не знаем… мы по-русски не понимаем…

Вокруг сновали его многочисленные соплеменники, таская какие-то тюки, ящики и коробки. Ахали женщины, плакали дети.

– Зоя Ивановна, – я подошла к технику, – что случилось?

– Что случилось?! – заорала она. – Это я должна спросить – что случилось! Сами дом подожгли, а мне отвечать?

– Как это? – Я отшатнулась.

– Ты кто вообще такая? – Она вдруг пошла на меня, как танк. – Жила тут без прописки, без регистрации, без разрешения, непонятно что делала, может, это ты подожгла? Вот полиция разберется… И этот, убогий, хоть бы сгорел совсем…

У меня потемнело в глазах. Неужели Федя погиб на пожаре?

– Ты! – заорала я и толкнула Зою в грудь. – Ты сколько от него денег получила, а теперь отпираешься? Этот дом вообще на снос должен идти, он в аварийном состоянии, всех жильцов расселили, так она этих полную коробочку набрала! – Я кивнула водителю на разбегающихся, как муравьи, гастарбайтеров. – На первом этаже вообще батареи сняты, а у них дети, а на улице мороз!

– Точно, – поддакнул водитель, – вот они костер на полу и разложили. Сколько раз уже такое видел!

– Так что мы еще посмотрим, кем в первую очередь полиция заинтересуется! – крикнула я. – И начальству большому тоже будет очень интересно, кто дом угробил!

Зоя отшатнулась от меня и бросилась прочь. Победа не доставила мне большой радости. Неужели Федя погиб?

Тут распахнулась дверь подъезда, показались санитары с носилками. Я прижала руку ко рту, чтобы удержать стон. Фигура, лежащая на носилках, выглядела безжизненной. Но одеялом была накрыта не с головой.

Санитары бодро протопали мимо и остановились у машины.

– Феденька! – Я вгляделась в бледное до синевы лицо. – Что с ним, обгорел?

– Угорел он, дымом надышался, – пояснил санитар, – вполне мог задохнуться…

Я с ужасом смотрела на Федино неподвижное лицо. И тут веки его шевельнулись, мутные глаза открылись, и Федя прохрипел:

– Т-телефон…

– Что? – Я задержала носилки. – Что ты хочешь?

– Телефон! – Он пошарил в воздухе руками.

– Слушай, не задерживай нас, мужик вполне окочуриться может! – заволновался санитар. – А нам это надо?

– Да погоди ты! – отмахнулась я и наклонилась к Феде.

– Позвони… – прошептал он одними губами и отключился.

Подбежавшая врач отпихнула меня и склонилась над Федей, я же увидела, как из его руки выскользнул мобильник, и успела поймать телефон на лету.

«Скорая» уехала, гастарбайтеры разбежались. Дверь подъезда стояла рядом, сорванная с петель. Стекла на нашем втором этаже выбиты, на лестнице жуткая грязь, я не смогла пройти дальше порога.

– Ты туда не ходи, – дворник тронул меня за рукав, – шибко пахнет, и воды много…

Так. Стало быть, что не сгорело, то водой залито. На второй этаж мне не пройти, и делать там совершенно нечего. Мои жалкие вещички превратились в мерзкие тряпки. А, было бы по чему убиваться!

Одно хорошо: сегодня утром я взяла с собой паспорт и трудовую книжку, потому что Сергей Сергеевич накануне изъявил желание на них посмотреть. Так что документы у меня при себе, не придется восстанавливать.

Я сунулась в сумку проверить и наткнулась там на конверт со снегирем. Совершенно про него забыла! И что теперь с ним делать? Меня же могут искать. И Феди нету, куда сунуться?

Тут я осознала, что держу в руке мобильный телефон. Федор сказал – позвони. А кому, интересно знать? По какому номеру?

Я быстренько проглядела исходящие звонки. Один номер встречался гораздо чаще других, да что там, он был почти единственным в списке. Поскольку Федя находился на выполнении задания, вряд ли он звонил по этому телефону знакомым девушкам, чтобы потрепаться. Я ведь слышала как-то его разговор: резкие рубленые фразы – «так точно», «есть», «слушаюсь»… Тогда он явно докладывал начальству.

Я решилась и нажала кнопку повтора номера. Ответил почти сразу взволнованный баритон:

– Слушаю! Ну что там, Федор?

– Его в больницу отвезли, он от пожара пострадал, – скороговоркой сказала я.

– А вы кто? – он не сумел совладать со своим голосом и слегка пустил петуха от волнения.

– Я Жанна, его соседка… – нерешительно начала я.

– И? – требовательно спросил он.

– Я была сегодня в фирме «Грифон»… Птичка прилетела, – вымолвила я непослушными губами.

Надо отдать должное Фединому шефу, он все понял.

– Где вы находитесь? – отрывисто спросил он.

Я сказала, что нахожусь у своего бывшего дома.

– Идите на проспект и ждите на углу, я буду через десять минут!

И отсоединился. Только тогда я поняла, что сваляла ужасного дурака. Я даже не спросила у этого человека, кто он такой. Позвонила по первому попавшемуся номеру и выложила все про письмо! А если нас слушают конкуренты? Я вспомнила подземный бункер с выходом из цветочного магазина, вредного Сугробова и отвратительного злобного его подручного Ахмета. Они могли последовать за мной из центра и сейчас возьмут здесь, что называется, тепленькую…

Я стояла посреди улицы, затравленно оглядываясь по сторонам. Мне было страшно. Казалось, все прохожие оглядываются на меня и половина из них что-то против меня замышляет.

Вдруг рядом остановилась большая черная машина. Задняя дверца распахнулась, и незнакомый мужчина проговорил:

– Садитесь!

Я вздрогнула.

После всего, что случилось со мной за последние дни, – сесть в машину к незнакомцу?

Я вспомнила все – и попятилась.

– Да садитесь же, Жанна! – повторил мужчина с плохо скрытым раздражением. – Не стоит тут маячить! Вы что – боитесь меня?

– Боюсь, – честно призналась я.

– Но вы же сами мне позвонили! – Он запыхтел, как закипающий чайник, и добавил, сделав над собой усилие: – А Федя говорил, что вы смелая и решительная девушка…

– Правда он так говорил? – переспросила я.

– Ну почти так!

– Ладно. – Я села в машину, он захлопнул дверцу и приказал водителю: – Поезжай пока вперед!

Машина тронулась.

Я повернулась к своему соседу и оглядела его.

Это был мужчина лет сорока с тяжелым подбородком и широко расставленными серыми глазами. Он тоже повернулся ко мне и проговорил с надеждой:

– Конверт у вас?

– У меня. – Я полезла в карман, потом вдруг подозрительно взглянула на него и спросила:

– А вы точно от Федора?

– Точно, точно! – ответил он, невольно поморщившись. – Давайте скорее!

– А какого цвета у Федора глаза?

– Глаза? – он растерянно заморгал. – Да черт его знает! Никогда не обращал внимания. Да я и свои-то не знаю, какого цвета!

– Нехорошо! – процедила я. – Тогда скажите, на какую ногу он хромал?

Мужчина неожиданно засмеялся:

– Да он все время путал – то на левую, то на правую! Я ему говорил: ты уж как-нибудь определись…

– Точно, путал…

Я почувствовала облегчение – не столько от того, что он правильно ответил, сколько от этого неожиданного смеха и от интонации своего соседа – и протянула ему конверт.

Он схватил его с таким выражением лица, будто от этого конверта зависела его жизнь. И не только его.

Наверное, целую минуту он разглядывал этот конверт, затем повернулся ко мне и странным, неуверенным голосом проговорил:

– Спасибо… спасибо вам большое! И от меня, и от Феди. Вы нам очень помогли. А как все прошло?

– Да как… – Я растерялась. – Нормально все прошло… Федя попросил меня подать знак, когда принесут это письмо, я и подала. А он не идет и не идет. А я смотрю – в доме пожар, тогда и решила, что нужно это письмо забрать…

Разумеется, я не стала рассказывать о визите фальшивого сантехника, о потопе в офисе – ведь тогда пришлось бы рассказать о тетрадке, о своих поисках… А кому это интересно, кроме меня?

– А что это за конверт? – спросила я, когда в машине наступила тишина. – Знаете, я все-таки из-за него рисковала… Ужасно любопытно: что в нем, такое важное?

– Ну… – он замялся, – вообще-то это секрет… А любопытство, как известно, сгубило кошку…

Я прыснула, вспомнив о кошке, на чьем ошейнике прикреплен теперь «жучок».

– Ну да, Федя мне тоже говорил: «Меньше знаешь – крепче спишь!» Но я теперь вообще спать не буду, буду изнывать от любопытства – что же было в этом конверте?

– Ну, могу вам сказать, что в самом конверте ничего не было. Нас интересует наклеенная на него марка. Под этой маркой находится микрофотография одной очень важной микросхемы.

Он достал из кармана карандаш и осторожно подцепил его кончиком край марки. Я увидела, что под маркой и правда прикреплен крошечный темный кружочек.

Я посмотрела на него очень выразительно.

– О, женщины! – вздохнул он. – Чувствую, что не оставите вы меня в покое! Ладно, расскажу кое-что. Допустим, где-то – не в нашем городе – в одной солидной фирме разработали небольшую такую электронную микросхему, которая очень ценная в смысле развития технологий, вы меня понимаете?

– Что тут понимать? – я пожала плечами.

Он посмотрел искоса и продолжал:

– Один нечестный сотрудник фирмы решил нагреть на этом руки и выгодно продать микросхему. Ну, чтобы не делиться с остальными, как говорят, «это надо одному», понимаете?

Что он меня, за полную дуру держит, что ли? Я, конечно, умом не блещу, но все же такие простые вещи просекаю.

– Не стану утомлять вас подробностями, – продолжал он, – скажу, что сотрудники, которые отвечают за безопасность разработки, поймали нечестного сотрудника, но он уже успел отправить конверт с птичкой. Да еще про это пронюхали конкуренты, которые тоже захотели поживиться. Ну про них вы знаете…

– Знаю, – важно кивнула я. – Сугробов и компания.

– Умница, – умилился Федин шеф. – В общем, все прошло как надо, вы нам очень помогли…

Я прикинула: а не придумал ли этот прохиндей всю историю тут же, на месте? Возможно, на самом деле все было по-другому… Но, в конце концов, Федя прав: меньше знаешь, крепче спишь.

– Да ладно. – Я увидела, что он хочет закончить разговор на эту тему, и не стала настаивать. – Вообще-то меня больше волнует другое. Что с Федей? В каком он состоянии?

– Ну, если официально – состояние средней тяжести. Отравление угарным газом и вдобавок сотрясение мозга…

Видимо, я заметно побледнела, потому что мой собеседник поспешно добавил:

– Но он человек крепкий, только пришел в себя, а уже рвется в бой. А врачи настаивают на постельном режиме, и я их полностью поддерживаю. Так что по крайней мере неделю он проведет в больнице, а там посмотрим…

– А навестить его можно?

– Ну как вам сказать… – Он взглянул на меня с сомнением, но потом улыбнулся. – Что-то в вас такое есть… я с вами все инструкции нарушаю. Врач сказал, что посетители ему сейчас не нужны, но я думаю, что от вашего посещения будет только польза. Вы его успокоите, а может, и убедите, чтобы никуда не рвался, пока не поправится окончательно. Вас он, может быть, послушается. Так что я созвонюсь с больницей и попробую договориться насчет пропуска. А пока куда вас отвезти?

– В самом деле, куда? – Я задумалась.

Комната моя сгорела, к счастью, документы и деньги у меня были при себе…

Собеседник все понял по моему угрюмому молчанию и повернулся к шоферу:

– Володя, едем на Можайскую!

– Куда? – удивленно переспросила я.

– Ну, я так понял, что вам сейчас негде жить, а у нас есть небольшая квартирка для всяких служебных надобностей. Так что вы можете там пока пожить. Квартирка скромная, но расположена в хорошем месте, возле Технологического института…

Квартирка оказалась вполне приличной: небольшой, обставленной безликой мебелью, но, во всяком случае, теплой и уютной, по сравнению с прежним моим жилищем – просто рай. А когда я увидела настоящую ванную комнату, где была душевая кабинка и даже полочка с шампунями и прочими забытыми радостями, я просто прослезилась.

Целый час простояла я под горячим душем и вышла из ванной совсем другим человеком.

На кухне нашла банку самого обычного растворимого кофе – и ужасно ему обрадовалась. Конечно, мой бывший шеф Сергей Сергеевич при виде такого кофе перекосился бы, но по мне это то, что надо. Заварила покрепче, добавила сахару – и жить стало легче.

В шкафу лежали комплекты чистого постельного белья и еще пара безразмерных футболок и спортивные брюки. Все чистое и даже, кажется, выглаженное. Вообще, в этой квартире было довольно чисто, не противно находиться.

После сегодняшних приключений я думала, что засну, едва голова коснется подушки, но сон не шел, и я решила применить проверенный способ – почитать черную тетрадку.

Сойдя с корабля в лондонском порту, Калиостро прямиком отправился в знакомый трактир.

В этом трактире проводили свое время за кружкой светлого крепкого эля шкиперы торговых кораблей, застрявшие на берегу в промежутке между рейсами, мрачные китобои с обветренными лицами, торговцы пряностями из Ист-Энда, пропахшие гвоздикой и кардамоном, – в общем, солидная, основательная, денежная публика. Среди них с деловым видом шныряли мальчишки-посыльные и малолетние газетчики.

Калиостро занял столик в дальнем углу трактира и подозвал к себе знакомого мальчишку.

– Привет, Джонни, – проговорил он, протягивая тому пенни. – Что нового в городе?

– В субботу Убийца Браун дерется с Рыжим Мак-Нилом, – сообщил юный джентльмен самую важную новость. – Да еще лорд-канцлер проворовался. Грядет парламентское разбирательство. А в остальном все по-прежнему, сэр.

– Мне нужно найти одну женщину. – Калиостро перешел на шепот.

– Женщину? – Мальчишка поднял брови. – Я такими делами не занимаюсь, сэр. Это вам нужен конопатый Билли… у него есть сестра…

– Да нет, Джонни, ты меня неправильно понял. Мне надо отыскать одну леди, она приехала в Лондон вчера или позавчера. Блондинка, невысокого роста. Багажа при ней немного, может поселиться под именем графини де Ламотт, хотя может взять и другое имя. По приезде станет искать ювелиров…

– Ювелиров? – мальчишка оживился. – Хорошо, сэр, я поспрашиваю своих коллег. Только вы ведь знаете мои расценки…

– Шестипенсовик сейчас, шестипенсовик в конце! – усмехнулся Калиостро.

– Так точно, сэр!

– За что я люблю Лондон, – проговорил граф, вручая мальчишке монету, – так это за то, что здесь никогда ничего не меняется. Даже расценки у юных мошенников вроде тебя.

Вечером того же дня хозяйка гостиницы, в которой остановился Калиостро, постучала в дверь его комнаты.

– Граф, к вам пришел юный джентльмен, только мне кажется, что он… что он не совсем джентльмен… – протянула хозяйка, неодобрительно поджав губы.

– Все в порядке, пропустите его! – отозвался Калиостро, откладывая книгу в черном кожаном переплете. – Это ты, Джонни?

– Я, сэр! – Мальчишка поднырнул под руку хозяйки и с независимым видом прошел на середину комнаты.

– Все в порядке! – повторил Калиостро и выразительно посмотрел на хозяйку. Та фыркнула и с поджатыми губами удалилась из комнаты.

– Итак, Джонни, что тебе удалось выяс-нить? – спросил Калиостро, когда дверь за хозяйкой закрылась.

Мальчишка самодовольно уселся в кресло возле камина и проговорил тоном усталого портового грузчика:

– Мне пришлось немало потрудиться, сэр! Не угостите ли меня сигарой?

– Фу-ты ну-ты! – подал голос слуга Калиостро, который в углу чистил хозяйский камзол. – Сигару ему подавай!

– Умерь свой нрав, Джузеппе! – прикрикнул на слугу Калиостро. – Прояви больше уважения к этому юному джентльмену. В нем прекрасные задатки, и со временем он вполне может стать премьер-министром. Или членом парламента.

– Лучше бы капитаном китобойного судна! – мечтательно проговорил Джонни. – Так как насчет сигары?

– Возьми одну. – Калиостро указал на ящик, стоявший на каминной полке.

Джонни шустро подскочил к камину, вытащил сигару, бросил опасливый взгляд на графа…

– Я сказал – одну! – прикрикнул на него Калиостро. – В твоем возрасте вредно много курить! И наконец, расскажешь ты мне, паршивец, что сумел выяснить?

– А как там мой шестипенсовик? – спросил мальчишка, усаживаясь в кресло с сигарой в зубах.

– Ждет тебя – не дождется!

– Итак, сэр, ваша блондинка повысила свой титул, теперь она называет себя герцогиней Валуа.

– Это она, – уверенно проговорил Калиостро. – Она и во Франции все время намекала, что происходит из рода Валуа, связанного узами крови с королевским домом, а уж здесь-то сам бог велел… И где же проживает эта новоявленная герцогиня?

– Апартаменты у нее далеко не королевские, – сообщил Джонни, выпуская колечко дыма. – Она поселилась в пансионе «Раненый лев» на Стрэнде.

– Ну что ж, ты честно заслужил свой шестипенсовик! – проговорил Калиостро и протянул мальчишке монету.

На следующее утро Калиостро подъехал на извозчике к пансиону «Раненый лев».

Обитатели пансиона по большей части уже разошлись по своим делам. Граф сунул в руку слуге два пенса и проговорил:

– Милейший, проводи-ка меня в покои, которые занимает ее светлость герцогиня Валуа.

– Прошу прощения, сэр, – ответил слуга почтительно, – но ее светлость не принимают.

– Пустяки, милейший! Меня она примет! Я ее близкий друг, я приехал к ней из Франции по важному делу, а чтобы ты не сомневался – вот тебе мое рекомендательное письмо… – И с этими словами Калиостро вложил в руку слуги шестипенсовик.

– Ну коли так, тогда другое дело! – И слуга с важным видом повел графа по лестнице на второй этаж.

Подойдя к двери, он постучал, выждал минуту и громко проговорил, чтобы его было слышно по ту сторону:

– Ваша светлость, к вам прибыл друг из Франции!

За дверью послышался какой-то шум, затем хлопнуло окно, и тут же с улицы донеслись испуганные крики.

– Кажется, там что-то случилось, – озадаченно произнес слуга.

– Да открывай же двери, растяпа! – крикнул на него Калиостро.

Слуга все еще раздумывал, тогда граф плечом высадил дверь и ворвался в апартаменты мнимой герцогини.

Комната была пуста, окно распахнуто, и подхваченная ветром занавеска трепетала, как флаг поверженной крепости.

Калиостро подбежал к окну, перегнулся через подоконник.

На улице собралась уже изрядная толпа.

Люди стояли кружком, а в середине этого кружка лежала вниз лицом белокурая женщина в голубом шелковом платье.

– Это она, это ее светлость! – проговорил слуга, взглянув через плечо Калиостро. – Утром она выходила из своей комнаты в этом самом платье!

Граф мрачно взглянул на него, покинул комнату, спустился и вышел на улицу.

Толпа вокруг выбросившейся из окна женщины стала еще плотнее, но Калиостро протолкался через нее, говоря любопытным, что он врач. Зеваки неохотно расступились перед ним.

Граф опустился на колени, осторожно перевернул женщину.

Она, несомненно, была мертва, лицо ее от удара о булыжники превратилось в кровавое месиво, в котором невозможно было узнать очаровательную Жанну де Ламотт.

Тем не менее под пристальными взглядами лондонских зевак Калиостро расслабил шнуровку ее платья и ловкими, опытными руками ощупал мертвое тело.

Он мог дать голову на отсечение, что ожерелья при ней нет: великолепное изделие французских ювелиров было довольно большим, и спрятать его под одеждой не так-то легко.

– Ей, к сожалению, уже ничем нельзя помочь, – проговорил Калиостро, поднимаясь.

Он возвратился в пансион.

Прежний слуга встретил его многочисленными вопросами, но Калиостро не стал ему отвечать. Он сказал, что потрясен внезапной кончиной своей дорогой подруги и хотел бы некоторое время в одиночестве побыть в ее комнате, дабы оплакать ее короткую жизнь и помолиться за ее душу.

За несколько шиллингов слуга охотно пошел навстречу знатному и чувствительному иностранцу.

Калиостро запер дверь изнутри, но вместо того, чтобы скорбеть и молиться, принялся за тщательный и планомерный обыск.

Он перерыл все шкафы с платьями и верхней одеждой, прощупал матрасы и подушки, поднял ковры.

Ожерелья нигде не было.

Закончив обыск, Калиостро привел все в порядок и вышел из апартаментов.

За это время слуга успел собрать множество слухов, которые уже распространились по Лондону и которыми он не преминул поделиться с щедрым господином.

Во-первых – выяснилось, что покойная герцогиня – близкая подруга французской королевы Марии-Антуанетты, и в Лондон она прибыла с секретным поручением королевы. Во-вторых, что вместе с ней в Англию приплыл ее возлюбленный, некий молодой французский дворянин, что в Лондоне этот дворянин пустился в загул и проиграл в карты огромную сумму денег. И когда несчастная герцогиня услышала стук в свою дверь, она вообразила, что к ней явились кредиторы любовника, известные своей жестокостью братья Браун. Герцогиня так испугалась, что выбросилась из окна…

– Все это очень увлекательно, – прервал Калиостро разговорчивого слугу, – но меня сейчас интересует другое. Где слуги госпожи герцогини? Ведь не могла столь знатная особа обходиться без прислуги?

– Конечно, сэр, не могла, – с достоинством ответил слуга и добавил, понизив голос: – Мне и то показалось, что для такой знатной леди странно путешествовать всего с одной служанкой. Но что правда, то правда – при ней была всего одна горничная.

– И где же она сейчас?

– Ума не приложу, сэр! Должно быть, ее светлость куда-то послала девушку, только я ее с утра не видел.

– А как выглядела эта служанка? Такая рослая, крупная особа с черными волосами и красным лицом?

– Ну что вы, сэр! – Слуга усмехнулся, глаза его заблестели. – Премиленькая девица, с белокурыми волосами и хорошеньким личиком, примерно такого же роста, как ее светлость…

– Вот оно что… – протянул Калиостро.

Он понял, что Жанна де Ламотт снова умудрилась обвести его вокруг пальца.

На этом месте я заснула, и приснился мне удивительно яркий и красивый сон.

Бал во дворце, огромный зал с зеркальными стенами освещали тысячи свечей в позолоченных люстрах, звучала старинная музыка, танцевали сотни людей – дамы в пышных платьях, кавалеры в расшитых золотом камзолах. Меня пригласил на очередной танец высокий мужчина в лиловом с серебром камзоле, он вел меня уверенно и грациозно, я кружилась в танце, чувствуя себя на седьмом небе, но вдруг нашу пару разбили, меня подхватил пожилой мужчина в черном, с темными глазами. Склонившись надо мной, он спросил глубоким, властным голосом:

– Жанна, где ожерелье? Ты должна сказать мне, где оно спрятано! От этого зависит твоя жизнь!

Я не знала, что ему ответить, но тут, к счастью, высоко под потолком зазвенел колокол, и танцующие пары остановились, глядя в сторону распахнувшихся дверей.

– Королева! – проговорил мой партнер, и тут же по залу понеслось: «Королева! Королева! Королева!»

Колокол снова зазвонил – и я проснулась.

На тумбочке рядом с моей кроватью звонил телефон.

Я сняла трубку и услышала голос того человека, который накануне привел меня в эту квартиру:

– Жанна, вы уже встали?

– Да… – соврала я, ища глазами часы.

Было уже десять утра. Надо же, как я разоспалась на новом месте!

– Очень хорошо. Собирайтесь, я заеду за вами через полчаса, мы поедем в больницу к Федору.

Я вскочила как ошпаренная, в рекордный срок приняла душ, кое-как оделась и через полчаса ждала у дверей.

Он явился точно, как по расписанию.

Машина ждала нас внизу, и ровно в одиннадцать мы подъехали к больнице.

Больница была небольшая и очень приличная: новое здание, никакой суеты в приемном покое, всюду чисто и светло, деловито снуют врачи и медсестры в новенькой униформе.

Мой спутник подвел меня к двери отделения и передал с рук на руки молоденькой медсестре.

– Дальше я не пойду, – проговорил он смущенно. – Врачи говорят, что ему не надо напоминать о работе, а если он меня увидит, этой темы не избежать. Вы – другое дело…

Сестричка проводила меня до палаты.

Палата была одноместная, Федор лежал на высокой кровати с недовольным и обиженным видом. Правда, увидев меня, он заулыбался и замигал по очереди обоими глазами – видно, вспомнил первые дни нашего знакомства. Надо сказать, выглядел он неважно: бледный, заросший, под глазами лиловые круги.

– Привет, соседка! – Он приподнялся на кровати, но поморщился и снова лег.

– Лежи уж, герой! – прикрикнула я на него. – Хорош, нечего сказать!

– Кто у нас герой… то есть героиня, так это ты! Ты за меня всю работу сделала! Слушай, как хорошо, что ты пришла… – Он понизил голос: – Принеси мне одежду, мне здесь ужас как надоело лежать!

– Ладно тебе. – Я села на стул рядом с кроватью. – Мне твой шеф велел на тебя воздействовать, убедить, чтобы ты лежал и не дергался. Но сейчас я и сама вижу, что тебе о какой-то активности и думать рано. Ты себя в зеркале-то видел? От тебя не то что люди – собаки бездомные шарахаться будут! Впрочем… – я усмехнулась, – если ты опять собираешься изображать бомжа, то с такой физиономией это в самый раз!

– Ладно… – Он вздохнул. – Сам понимаю, что рано вставать, но уж больно здесь скучно… даже читать не разрешают – говорят, нельзя зрение напрягать…

– А хочешь, я тебе почитаю? – предложила я. – Правда, у меня с собой никакой книжки нету, только тетрадка… ну, ты помнишь – та, старая, из тайника…

– О, интересно! – оживился Федя. – Так ты, значит, все же успела ее вернуть!

– А как же! – я достала из сумки черную тетрадку. Из нее выпала открытка, прямо на грудь Феди. Он взял ее, взглянул с интересом, проговорил:

– Красивая женщина! Кто такая?

– Королева Мария-Антуанетта.

– Которой голову отрубили? – оживился он. – Жалко… Все при ней, опять же драгоценности… Слушай, а я видел эти часы! – Он показал на бронзовые часы, украшающие камин.

– Шутишь? – удивилась я. – Не может быть! Где ты мог их видеть? Это же Мария-Антуанетта, французская королева! И часы там где-то во Франции остались!

– Говорю тебе – видел! – настаивал он.

– Может быть, просто похожие?

– Говорю тебе – именно эти! У меня, знаешь, наблюдательность профессиональная!

– Ну, может быть, – согласилась я, чтобы не раздражать больного человека. – И где же ты их видел?

– В одном богатом доме на Крестовском острове. Роскошный особняк в стиле модерн, зимний сад размером с Нижний парк Петродворца, библиотека – как Большой зал филармонии…

– И глобус посредине, – ляпнула я, вспомнив особняк, где я побывала на съемках.

– Точно! – подтвердил Федя и взглянул на меня удивленно. – Слушай, а откуда ты знаешь про глобус?

– Была я там, на съемках. А ты там что делал?

– Да там хозяин какую-то важную встречу проводил и нанял нас для обеспечения безопасности. Так вот, эти часы стояли в маленькой комнатке рядом с библиотекой… там дверь такая, резного дуба, а на ней – рыцарский герб…

– А хозяина зовут Андрей Константинович? – уточнила я.

– Он самый, Щукин Андрей Константинович. – Федя посмотрел на меня с интересом. – Надо же, как мир тесен!

– Это точно, – кивнула я. – Ну что, почитать тебе эту тетрадку? Только я не сначала буду читать…

Пятнадцатого августа кардинал де Роган собирался служить мессу в дворцовой часовне.

Он был растерян: после приобретения ожерелья королева ни разу не встретилась с ним, не написала ни одного письма. Более того, если он попадался ей на глаза в залах или коридорах дворца, Мария-Антуанетта смотрела на него с равнодушием и даже, пожалуй, с неприязнью. Но самым непонятным, самым необъяснимым и пугающим в этой истории было то, что она ни разу не появилась на придворных балах и праздниках в новом ожерелье!

Этого кардинал никак не мог понять.

Королева любила наряды и украшения, почему же она не надевает такое великолепное ожерелье? Ожерелье, подобного которому не было в мире! Ни одна женщина на ее месте не удержалась бы от такого искушения.

В довершение ко всему Жанна де Ламотт, которая прежде поддерживала кардинала, утешала его, время от времени приносила от королевы благожелательные письма, укреплявшие его на-дежды на милость королевы, передавала ему заверения в благосклонности Марии-Антуанетты, в самый неподходящий момент покинула Версаль и удалилась в свое поместье.

Кроме того, неумолимо приближался срок следующего платежа ювелирам.

Время шло, но король и королева все не появлялись.

Вдруг на пороге часовни появился лакей в ливрее королевских цветов и почтительно проговорил:

– Ваше Преосвященство, Его Величество король просит вас пожаловать в его кабинет.

Кардинал кивнул и последовал за лакеем.

В душе его росло беспокойство.

Наконец он вошел в кабинет короля.

Людовик XVI сидел за столом, перед ним лежали какие-то бумаги. Мария-Антуанетта стояла рядом с ним в роскошном платье бело-голубого шелка, расшитом бриллиантами. Перья в пышной прическе королевы покачивались, колеблемые легким сквозняком. Такими же перьями был украшен веер, которым она обмахивалась. Но лицо королевы составляло контраст с ее ослепительным нарядом. Оно было мрачно. Неприязненно и презрительно она взглянула на вошедшего кардинала. Тот низко поклонился и почтительно обратился к королю:

– Вы хотели видеть меня, сир?

– Да, это так, – проговорил король с таким выражением лица, будто съел половинку лимона. – Скажите мне, что это за история с ожерельем?

Кардинал почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Чтобы выиграть немного времени, он переспросил:

– С ожерельем, сир?

– Именно! – Король повысил голос. – Что за история с ожерельем, которое вы приобрели якобы по поручению королевы?

В голосе Людовика, обычно мягком и снисходительном, на этот раз зазвучал металл.

Кардинал взглянул на Марию-Антуанетту.

Лицо королевы выражало презрение и неприязнь.

– Должно быть, я совершил ошибку, сир… – проговорил кардинал, собрав остатки мужества. – Должно быть, я совершил ужасную, роковую ошибку. Но я никого не обманывал. Я – Роган, а в нашей семье никогда не было лжецов и мошенников. Наш род – один из самых древних в королевстве…

– Я не сомневаюсь в вашей честности. – На этот раз голос короля прозвучал примирительно. – Я не сомневаюсь в вашей правдивости. Я чрезвычайно уважаю и вас, и всю вашу семью. Роганы – цвет и украшение французского дворянства. Но я хочу… – он взглянул на королеву и повысил голос, – больше того – я требую, чтобы вы подробно рассказали нам всю эту историю! Ко мне пришли ювелиры, они показали мне документы и просили о правосудии. Восстановить справедливость – это мой долг. Итак, вы действительно купили это ожерелье?

– Да, сир. – Кардинал смиренно опустил голову. – Я приобрел его, как считал, по просьбе королевы.

– Разве я вас о чем-то просила? – ледяным тоном проговорила Мария-Антуанетта.

– Эту просьбу передала мне подруга Ее Величества графиня де Ламотт, – ответил кардинал, по-прежнему обращаясь к королю.

– Кто?! – воскликнула королева. – Моя подруга? Но я вообще не знаю эту женщину! Даже ее имя мне незнакомо!

– Видимо, она ввела меня в заблуждение, – горестно выдохнул кардинал. – Но заверяю вас, Ваше Величество: я подписал этот документ, и я оплачу ожерелье, пусть мне придется продать все свое имущество и заложить собственную душу. Я – Роган, а в нашей семье никто никогда не отказывался от своего слова.

– Где сейчас это ожерелье? – сухо осведомился король.

– Я отдал его в присутствии графини де Ламотт шевалье де Брессаку, курьеру королевы.

– У меня никогда не было такого курьера! – процедила королева.

– А где эта Ламотт? – спросил король.

– Думаю, она в своем имении. Это в Бретани…

– Я в затруднении. – Король взглянул на жену, потом на кардинала. – История скверная…

– Эта история не должна стать достоянием гласности! – воскликнул кардинал. – Она вообще не должна выйти за пределы этого кабинета! Повторяю, я обязуюсь оплатить ожерелье, чего бы мне это ни стоило, но прошу…

– Вы просите? – желчным тоном перебила его Мария-Антуанетта. – Теперь, когда вы бросили тень на мое доброе имя, – теперь вы просите! Нет, кардинал, вы забываетесь! Не вам учить нас! Не вам давать нам советы!

– Отчего же, Ваше Величество? – Кардинал взглянул на королеву без прежнего обожания. Сейчас он видел перед собой не золотоволосую принцессу своих грез, не ту прелестную девушку, которую двадцать лет назад приветствовал в Страсбурге, а вздорную избалованную кокетку, привыкшую, что окружающие беспрекословно потакают всем ее капризам. – Отчего же мне и не дать вам совет? Я – слуга Божий; такие же кардиналы, как я, не раз давали полезные советы французским королям. Вы помните их имена: Ришелье, Мазарини… Кроме того, давая этот совет, я думаю в первую очередь о том, как оградить от сплетен ваше доброе имя…

Кардинал гордо вскинул голову и добавил последний, решающий аргумент:

– Наконец, я – Роган, мой род, сударыня, куда древнее вашего!..

– Мне надоело выслушивать пустую болтовню этого святоши! – отчеканила королева и резким движением переломила пополам свой веер. – Я требую правосудия! Я требую, чтобы сведущие люди досконально разобрались в этой истории и чтобы все виновные понесли заслуженное наказание!

– Я повторяю… – начал кардинал, но король резко перебил его:

– А я не хочу вас слушать! Я исполню то, чего требует мой долг! Долг короля и супруга! Немедленно покиньте мой кабинет! Я больше не желаю вас видеть!

Кардинал сухо поклонился и вышел из комнаты.

Он направился обратно в часовню, чтобы все же отслужить мессу, пусть даже в отсутствие короля и королевы. Только молитва могла сейчас успокоить его душу.

Однако и в этом утешении ему было отказано.

Когда кардинал проходил через зеркальную галерею, навстречу ему вышел его давний недоброжелатель барон де Бретей и проговорил, с трудом скрывая злорадство:

– Луи Рене Эдуард де Роган-Гемене, князь-епископ Эльзасский, именем короля вы арестованы!

По толпе придворных прошел удивленный вздох. Толпа расступилась, стражники окружили кардинала и препроводили его к выходу из дворца, где их уже дожидался экипаж.

В тот же день кардинал де Роган был заключен в Бастилию, где он должен был дожидаться суда.

Утром я поглядела на себя в зеркало и расстроилась: к моему нынешнему обычному виду совершенно не подходил красный свитер и пальто золотистого искусственного меха. Такие вещи хороши для смуглой брюнетки, а у меня волосы светлые. И вообще, мне это пальто надоело и надо его отдать на киностудию, я ведь брала его ненадолго. Неудобно подводить костюмершу, человек пошел мне навстречу, а я…

Но денег, что дал мне Федин шеф, не хватит на полную экипировку. Я купила уже вчера кое-что из белья и новые сапоги, потому что старые ботинки совершенно облезли. Где взять денег на одежду? Где взять денег на съемную квартиру, потому что из этой меня рано или поздно вежливо попросят? Где вообще взять денег на жизнь?

И вот, когда я горестно перебирала свои заботы, у меня в сумке затрезвонил мобильник. Я посмотрела на экран и обрадовалась: звонил Вася Семужкин, тот самый, что устроил мне роль трупа. Неплохо, кстати, заплатили за день работы, так может, им еще один трупешник понадобился?

– Привет, Вася! – обрадованно заорала я. – Неужто хочешь предложить мне работу?

– Ой, Жанка, у нас тут такое делается! – заорал он в ответ.

– Что – неужели Машка твоя родила?

– Типун тебе на язык, еще три месяца, а пока теща приехала, так что мне жить вообще негде!

– Мне тоже, – вздохнула я. – Так что у вас случилось?

– У нас, понимаешь, Елисеева бросила сериал!

С трудом я вспомнила, что Дарья Елисеева – это та самая актриса, героиню которой я заменяла в роли трупа. Вася в это время торопливо вываливал подробности.

Ничто, как говорится, не предвещало грозы. Съемки шли своим чередом, как вдруг буквально два дня назад звонит эта самая Елисеева и заявляет, что от съемок отказывается, потому что улетает в Австралию.

– Что она там потеряла, в этой Австралии? – удивилась я.

– Ой, тут такой случай, Андромеда сразу же все разузнала! Оказывается, у этой Елисеевой был когда-то муж!

– У кого его не было, мужа-то… – вздохнула я, припомнив свое. – Ну и что муж?

– Они разошлись давным-давно, он эмигрировал, и вот буквально два дня назад едет она по городу и на перекрестке впиливается в шикарный лимузин. Ну у нее, конечно, сердце в пятки, чует, что неприятностей будет теперь выше крыши! Водила выходит – злой как черт, она аж глаза закрыла, трясется вся, и тут слышит голос пассажира: «Дашка, это ты, что ли?»

– Муж?! – завопила я. – Бывший?

– Угу, переехал в Австралию и там жутко разбогател! В общем, как посмотрели они друг на друга да как вспомнили молодость, так он ей велел поскорее собираться да ехать с ним. Она, конечно, согласилась, а то как бы он не передумал.

– Ну просто мексиканское кино про любовь! – восхитилась я.

– Ага, только, похоже, нашему кино полный кирдык получается! – вздохнул Вася. – Актрисы нету, фильм недоснят, режиссер последние волосы у себя выдрал, а у меня…

– Знаю, у тебя – Машка… Слушай, так ее же вроде и так убили, я труп играла…

– Да ты что? Это по сценарию в самом начале происходит, а потом все вспоминают, как она дошла до жизни такой… Ну детектив наоборот, понимаешь?

– Не очень, – призналась я. – А от меня ты чего хочешь?

– Ты на эту Елисееву малость похожа, приезжай на пробы, может, получится что? У нас положение безвыходное, я Михал Михалыча уговорил тебя посмотреть в главной роли… Будешь?

– Ну конечно буду! – обрадовалась я. – Мне вообще выбирать не приходится!

Мы условились, что Андромеда встретит меня там же, где в прошлый раз, и я заметалась по квартире, в спешке собираясь.

И только в метро мне пришло в голову, что судьба неожиданно дает мне шанс ознакомиться с теми самыми часами, что изображены на старой открытке.

Вряд ли возьмут меня на главную роль в сериале, глупо надеяться на щедрые подарки провидения, но эти часы я как следует рассмотрю, а повезет – так и по винтику разберу. Чует мое сердце: не все так просто с этими часиками…

Вася, как и прошлый раз, привел меня в библиотеку.

Режиссер Михал Михалыч стоял на прежнем месте – возле глобуса. Должно быть, соседство с глобусом повышало его самооценку, он чувствовал свое всемирно-историческое значение.

– Михал Михалыч, вот та актриса, о которой я вам говорил! – почтительно обратился Вася к режиссеру.

У меня возникло ощущение дежавю: та же самая комната, те же люди, те же слова. Режиссер, правда, немного отошел от сценария. Склонив голову к плечу, он подергал себя за волосы и задумчиво проговорил:

– Не совсем похожа, конечно, но если подгримировать… Слушайте, а я вас раньше не видел? Вы у меня не играли?

– Играла, – ответила я мрачно, вспомнив нашу первую встречу. – Я у вас труп изображала. В этой самой комнате.

– Точно! – Режиссер оживился, потом взял меня за руку и подвел к окну. – Точно, вы тогда труп очень хорошо сыграли, очень выразительно. Ладно, попробуем…

Тут у него зазвонил мобильный телефон.

Он взглянул на дисплей, отошел в сторону и вполголоса заговорил:

– От кого такие сведения? От Самого? Быть не может! Он ни за что не пропустит никого на «Оскар»! Вы уверены? Да не может быть! А что по этому поводу думает Воробьев? А Шемаханский? Быть не может! Ну ладно, я позвоню Достигаеву, он всегда все знает!

Закончив разговор, Михал Михалыч взглянул на меня рассеянно и пробормотал:

– Подождите меня здесь, я должен кое с кем поговорить…

С этими словами он вылетел из библиотеки.

Вася проводил его восхищенным взглядом и выдохнул:

– Какой человек! Большой талант! А ты ему вроде понравилась. Считай, дело в шляпе, возьмет он тебя в сериал. Подожди его здесь, а я должен еще одного человека встретить…

Я осталась в библиотеке одна.

Несколько минут я бродила из угла в угол и разглядывала картины и статуи, но взгляд мой то и дело останавливался на небольшой дубовой двери в глубине помещения.

Наверняка это была дверь той самой комнаты, о которой говорил мне Федор. И за ней вполне могут находиться те самые часики…

Наконец я не выдержала и подошла к этой двери.

Как и говорил Федор, на ней был вырезан рыцарский герб: щит, разделенный на четыре части, над щитом – шлем с плюмажем, два скрещенных меча…

Меня одолело любопытство.

Я толкнула дверь… она была не заперта, и я проскользнула в соседнюю комнату.

Это было сравнительно небольшое помещение.

То есть небольшое по сравнению с гигантской библиотекой, в любой современной квартире оно показалось бы огромным.

Стены комнаты были обшиты дубовыми панелями. В глубокой нише располагался камин, перед ним – два кресла, обитых черной кожей, возле стены стоял инкрустированный комод, а на нем – часы.

И правда, эти часы были удивительно похожи на те, что на открытке.

Я достала открытку из сумочки и сравнила часы.

А ведь Федор прав – часы не просто похожи, часы были те же самые. Фарфоровый циферблат с золотыми римскими цифрами, золотые стрелки с узорными наконечниками. С двух сторон циферблат поддерживали бронзовые фигурки в пышных мавританских нарядах, снизу под циферблатом лежал в свободной позе бронзовый лев с умиротворенной кошачьей мордой.

Интересно, как эти часы попали из Франции восемнадцатого века в наш город и в этот особняк? Хотя, конечно, Андрей Константинович – человек богатый и влиятельный…

Я еще раз внимательно посмотрела на часы, потом на открытку.

Только сейчас я заметила небольшую несообразность: стрелки на тех, нарисованных, часах располагались в странном положении, какого на самом деле не должно быть, – часовая стрелка стояла ровно на двух, в то время как минутная указывала на сорок минут.

И вдруг меня словно кто-то подтолкнул.

Я покосилась на дверь, шагнула к часам на комоде и перевела стрелки в то положение, которое они занимали на открытке.

При этом часовую стрелку пришлось придержать, чтобы она осталась на двух часах.

Едва я подвела минутную стрелку к нужному месту, часы ожили. Они издали тонкий мелодичный звон, бронзовый лев приподнял лапу, и под ней оказалась клавиша вроде рояльной.

Я нажала эту клавишу.

Снова раздался звон, и нижняя часть часов выехала вперед, как ящичек письменного стола.

В этом ящичке лежал сложенный в трубочку лист пергамента.

И в эту секунду дверь за моей спиной начала открываться.

Покрывшись холодным потом от волнения, я схватила пергаментный рулончик, сунула его в свою сумку и молниеносно задвинула ящичек.

Лев опустил лапу, и часы приобрели прежний вид.

А за моей спиной возникла женщина средних лет с остренькой крысиной мордочкой и маленькими крысиными же глазками. Эти глазки излучали подозрительность и злобу.

Я узнала экономку хозяина Венеру Викторовну, которую киношники за мерзкий характер прозвали Мегерой Викторовной.

– Ты кто такая? – прошипела Мегера, сверля меня своими крысиными глазками.

– С каких это пор мы на «ты»? – холодно осведомилась я.

Мегера зашипела, как змея, которой наступили на хвост, однако поправилась:

– Ну, вы кто такая и что здесь делаете?

– Я – член киногруппы, и я с позволения Андрея Константиновича осматриваю особняк!

– Пускает в дом кого ни попадя! – проворчала экономка. – Вы в библиотеке кино свое снимаете – вот и не выходите оттуда, а здесь вам делать нечего!

При этом она посмотрела на меня с самой настоящей ненавистью. Я невольно попятилась: было похоже, что взгляд этой ведьмы способен прожечь насквозь стальной лист сантиметровой толщины. А вдруг она повредит пальто, а оно чужое, отдать надо…

И тут сзади раздался знакомый мягкий голос:

– Венера Викторовна, не обижайте девушку!

Мегера смешалась, лицо ее, дышавшее злобой, сморщилось, как резиновая маска.

– Вы слишком строго обращаетесь с моими гостями, – продолжал Андрей Константинович, а это был он собственной персоной.

Я отметила, что сказал он эти слова вроде бы спокойно, но дал понять, что недоволен. Экономка упрямо поджала губы, опустила глаза и вышла, при этом спина ее выразила все, что она думает о подозрительных артисточках, шныряющих по всему дому, и об излишне доверчивых хозяевах, которые готовы отдать этот дом на растерзание разным проходимцам.

Когда она ушла, Андрей Константинович посмотрел на меня. Я расстроилась, потому что в глазах его не отразилось никакого узнавания. Ничего странного – в первый раз я предстала перед ним в виде трупа, уж гримерша в тот раз постаралась разрисовать мое лицо! А во второй раз мы встретились на киностудии, я вообще была смуглой брюнеткой с короткой стрижкой.

– Не обижайтесь, – он увидел мое расстроенное лицо, – Венера Викторовна просто помешана на чистоте и порядке. Она боится…

– Она боится, что нечистые на руку актеры украдут ваше столовое серебро?

Улыбка сползла с его лица.

– Я хотел бы загладить… – пробормотал он нерешительно.

Господи, уж не денег ли он хочет мне предложить?

Меня спас истошный вопль Михал Михалыча из библиотеки:

– Ну где же она? Куда она подевалась?

– Простите, – сухо сказала я, – я и правда не должна была сюда входить.

С этими словами я выбежала из комнаты. Ну почему, если встречается мне приличный, вежливый, обеспеченный мужчина – так на меня и не смотрит? Точнее, смотрит как на какое-то насекомое, которое по ошибке залетело к нему в дом. Надо бы выгнать, а он вдруг отчего-то заинтересовался, лапки считает, усики… Экономка же с насекомыми привыкла бороться, она твердо знает, что в порядочном доме их быть не должно, оттого и злится.

Я представила, как Мегера Викторовна входит в библиотеку, вооруженная баллоном с инсектицидом размером с трехведерную бочку. И направляет шланг на режиссера Михал Михалыча и иже с ним.

– Она еще смеется! – набросился на меня режиссер и дернул свои многострадальные волосы. – Да ты без моего разрешения не то что смеяться – в сторону посмотреть не можешь! Ни руки поднять, ни повернуться, ни сесть, ни встать!

– А дышать можно? – спросила я, и Вася тут же сделал страшные глаза и показал мне незаметно кулак – молчи, мол, и делай что велят, если хочешь работу получить!

И то верно. Слушая наставления Михал Михалыча, я хлопала ресницами и даже открыла рот. Ничего не помогло, во время съемок очередного эпизода выяснилось, что я неуклюжая и толстокожая бестолочь, не могу сыграть элементарных вещей и нарочно делаю все неправильно и бездарно, поскольку хочу смерти Михал Михалыча. Впрочем, этого хотят все.

– Не обращай внимания, – шептал Вася, – он Елисеевой то же самое говорил.

Я жутко позавидовала этой самой Елисеевой – летит сейчас небось в Австралию в обществе бывшего-нового мужа и позабыла про съемки если не навсегда, то надолго. А что, если бы мой муж Генка вернулся из Америки богатым человеком? Да хоть миллионером – после того, что он мне устроил, я его видеть не могу!

Первый съемочный день был тяжелым и насыщенным, и только вечером, вернувшись в свое временное пристанище, я вспомнила о рулончике пергамента, который нашла в старинных часах.

Я развернула его на столе.

Это оказался довольно большой кусок пергамента, на котором тонким пером было сделано несколько рисунков.

В верхней части листа была нарисована театральная маска – улыбающееся лицо с пустыми глазницами, такие маски иногда изображают на фасадах театров, они символизируют комедию. Только в отличие от обычных театральных масок у этой был украшенный гребнем античный шлем.

Где-то я видела такую маску…

Прямо под этой маской была нарисована закругленная сверху дверь, на нее указывала стрелка.

Ниже я увидела схематично изображенную лестницу, ведущие вниз ступени – и снова стрелку, указывающую вниз.

Дальше стрелка указывала вперед, потом прямая линия разветвлялась на две, но стрелкой была помечена левая.

И наконец, в самом низу пергаментного листа была нарисована еще одна театральная маска – на этот раз трагическая, со скорбно опущенными углами рта.

И еще одна стрелка, указывающая прямо на этот страдальческий рот.

И сбоку от этой стрелки – единственные слова на всем листе пергамента:

«Bocca della Verita».

Вот эти слова я сразу вспомнила.

Когда-то давно, еще до замужества, я ездила в Италию, и там была каменная маска на стене храма, которая называлась «Bocca della Verita» – «Уста истины». Экскурсовод сообщил нам, что римляне вкладывали руку в рот этой маски, и тому, кто не был верен в браке, маска якобы откусывала руку. Все наши туристы наперебой совали руки в каменные уста, образовалась настоящая очередь.

Да, все, конечно, замечательно, но что мне это дает? Какой смысл в этих рисунках?

Его ничуть не больше, чем в том листке, который я нашла в музее Скабичевского…

И тут меня осенило!

Точнее, я вспомнила, как, дожидаясь в этом самом музее появления экскурсовода, я целый час слонялась по вестибюлю и несколько раз останавливалась возле точно такой же комической маски, как та, что нарисована в верхней части пергаментного листа.

Наверняка это снова пустой номер, но почему бы не наведаться еще раз в тот особняк? Просто для того, чтобы потом не думать, что я что-то упустила. Тем более что завтра на съемки мне нужно явиться только к двум часам, так что все утро у меня свободно…

В черной тетрадке осталось несколько непрочитанных страниц.

Гостиная баронессы Крюденер была ярко освещена. Здесь собрался этим вечером самый цвет петербургской знати: близкие ко двору особы, дипломаты, иностранные посланники. Мужчины, по новой моде, были во фраках с длинными фалдами, дамы – в свободных светлых платьях с высокими талиями. Только старый князь Оболенский принципиально щеголял по моде прошлого века – в расшитом золотом камзоле и башмаках с красными каблуками.

В центре гостиной, рядом с клавесином розового дерева, стоял знаменитый итальянский тенор, которого баронесса зазвала для развлечения своих именитых гостей. Тенор пел арию из «Волшебной флейты» Моцарта.

Дамы сидели на стульях, обмахиваясь веерами, мужчины стояли позади, вполголоса переговариваясь.

– Базиль, – обратился граф Воронцов к своему другу, молодому барону Данзасу, – кто та дама в розовом, которая сидит рядом с хозяйкой?

Данзас, хотя видел превосходно и никогда не жаловался на зрение, картинно поднес к глазам лорнет в черепаховой оправе, взглянул на даму в розовом и протянул:

– Ах, друг мой, это знаменитая герцогиня Валуа!

– Та самая герцогиня, о которой последнее время так много говорят в свете?

– Ну да, та самая… Если все слухи о ней правдивы – она была близкой подругой несчастной Марии-Антуанетты.

– Не была ли она замешана в скандальной истории с ожерельем кардинала де Рогана?

– Вполне возможно. Во всяком случае, баронесса Крюденер носится с ней как с писаной торбой.

– Ну, мой друг, вы знаете баронессу – она увлекающаяся натура и зачастую приближает к себе сомнительных лиц. Помните того фальшивого итальянского графа…

– Еще бы не помнить! Он оставил мне на память весьма интересную монету – монета в два су, но из чистого золота. Помнится, я вам ее показывал.

– Забавно… – Барон усмехнулся одной стороной рта. – Если этот фальшивый граф мог превращать медь в золото, для чего ему было выступать с ярмарочными фокусами?

– Вы же знаете этих итальянцев, Базиль… Они всегда хотят быть в центре внимания. Их хлебом не корми – только бы выступить перед публикой!

– Надо будет попросить баронессу, чтобы представила меня герцогине. Хочу расспросить ее о последних днях несчастной Марии-Антуанетты.

– Говорят, герцогиня неразговорчива. Она поселилась у своей дальней родственницы на Малой Мещанской улице и совершенно никого не принимает. Баронессе стоило весьма большого труда зазвать ее сегодня к себе.

– На Малой Мещанской? – Данзас высоко поднял брови. – Но это же ужасное место! Одно название чего стоит! Разве там селятся порядочные люди?

– Кстати, Базиль, поговаривают, что она не просто замешана в знаменитой истории с ожерельем королевы: поговаривают, что это ожерелье и сейчас у нее!

– Но тогда… тогда почему она живет на Малой Мещанской? Она могла бы купить половину Петербурга! То знаменитое ожерелье стоило, по слухам, больше миллиона ливров.

– Должно быть, она кого-то опасается. Пока она живет скромно, ей ничто не угрожает, но стоит ей продать хотя бы часть ожерелья – об этом узнают слишком многие! Кстати, тот итальянский граф, о котором мы говорили, – он тоже весьма интересовался герцогиней. Кажется, они были когда-то знакомы.

– Интересовался, пока его не выпроводили из России, как подозрительного и неблагонадежного человека с весьма сомнительной репутацией…

На этом месте записи обрывались.

К самому открытию музея я уже была перед входом в особняк.

Войдя в вестибюль, я прямиком направилась к дальней стене, где видела каменную маску.

Память меня не подвела: маска была, и точно такая, как на рисунке, – хитро усмехающаяся, словно издевающаяся надо мной, над моими нелепыми поисками несуществующего сокровища.

И у нее имелись все основания надо мной смеяться, потому что двери под маской не было. Стена была заклеена афишами и объявлениями, здесь висел план мероприятий музея и еще какие-то объявления. Правда, одна афиша чуть-чуть отставала от стены, и под ней виднелась щель…

Я покосилась на кассу, где сидела знакомая кассирша Агния Михайловна. Она оживленно беседовала о чем-то с интеллигентной старушкой, но тут же посмотрела в мою сторону, близоруко прищурившись:

– А вы, девушка, хотите посетить музей?

Разумеется, она меня не запомнила, и это хорошо, поскольку человек, захотевший по собственной воле второй раз посетить этот скучнейший музей, вызвал бы сильнейшие подозрения.

– Я друга жду, что-то он запаздывает… – ответила я смущенно.

– Конечно-конечно! – Она повернулась к своей собеседнице.

Воспользовавшись этим, я осторожно отодрала от стены край афиши…

Под слоем афиш и объявлений была неприметная дверка, закрытая на обычную защелку.

Агния по-прежнему была увлечена разговором.

Я решила рискнуть, отодвинула защелку, приоткрыла дверь и скользнула в темноту…

Закрыв дверь за собой, я замерла и даже задержала дыхание, привыкая к темноте. Если верить рисунку на листе пергамента, передо мной должны находиться ступени, так что идти вперед наобум опасно, можно переломать ноги, а то и шею свернуть.

На всякий случай я пошарила руками по бокам от двери и – о счастье! – нащупала кнопку выключателя.

Чудо продолжалось: выключатель работал, и над головой у меня загорелась тусклая электрическая лампочка. Передо мной был уходящий вниз наклонный коридор, по нему вели вытертые каменные ступени. Ну да, такие же ступени, как те, что нарисованы на пергаментном листе, который лежал в моем кармане.

Я отбросила сомнения и пошла вниз по этим ступеням.

Вскоре ступени кончились, дальше коридор шел прямо. К счастью, здесь тоже горело несколько тусклых лампочек, освещавших сырые каменные стены с прикрученными к ним электрическими проводами и ржавыми трубами.

Обычный подвал, какие есть под каждым старым домом в нашем городе…

Я шла вперед, неуверенно вглядываясь в темноту.

Так я прошла метров пятьдесят, когда коридор разделился на два.

Я достала пергаментный листок, с трудом разглядела рисунки при тусклом свете и убедилась, что там тоже обозначена развилка и стрелкой отмечен левый коридор.

Ну, по нему я и пошла дальше.

На мою беду, лампочек в этом левом коридоре не было, так что с каждым шагом становилось все темнее и темнее.

Я шла уже почти на ощупь и подумывала о том, чтобы вернуться, но тут коридор привел меня в довольно большое квадратное помещение с низким сводчатым потолком. Часть этого помещения была завалена обломками мебели и еще каким-то старьем.

Стены комнаты терялись в темноте, и без дополнительного источника света нечего было и пытаться продолжать мои поиски.

Слева от входа я с трудом разглядела торчащую из стены суковатую палку, конец которой был обмотан промасленной ветошью, – самый настоящий факел, какими освещали средневековые замки и подземелья. Правда, чтобы зажечь факел, нужны спички, но их-то как раз у меня и не было.

На всякий случай я пошарила на каменном полу возле факела…

Чудеса продолжались: я нашла заржавленный железный предмет странной формы, а рядом с ним – неровный каменный обломок.

До того как устроиться ассистентом режиссера на шоу «Выбери меня», я собиралась работать в другом проекте. Рабочее название было не то «Остаться в живых», не то «Выживает сильнейший», я уж не помню. Там члены группы должны были выживать, но не на необи-таемом тропическом острове, где с пальм падают кокосы, а в лесу растут бананы, а в нашей средней полосе, в глубинке, далеко от деревень и вообще какой-либо цивилизации. Проект собирались осуществить в июне, когда грибов и ягод еще в помине нету и в лесу растет только дикий щавель и симпатичная кисленькая травка под названием заячья капуста.

Был у нас приглашен один пожилой дядечка-консультант. Он заявил, что знает двадцать четыре вида трав и корешков, которые можно есть без ущерба для здоровья, а также учил наших добровольцев разжигать костер из сырых дров без спичек. Целую лекцию посвятил всем этим способам, долго распинался про палочки, камушки и солнечных зайчиков. Проект закрыли – показался очень сложным и неинтересным. Одно дело – необитаемый остров в тропических широтах, и совсем другое – кормить комаров в шалаше из березовых веток, жевать траву и лазать по деревьям в поисках птичьих гнезд на предмет отложенных яичек. Птичек вообще жалко!

Того дядечку я больше не видела, но запомнила кое-что из его рассказов.

Так вот, эта штука, железка и каменный обломок, – устройство, при помощи которого наши предки добывали огонь, и называется оно кресалом. С умом у меня не очень, зато память хорошая.

Правда, пользоваться кресалом мне никогда не приходилось, но уж если первобытные люди могли…

Я подняла кресало и кремень, поднесла к факелу, ударила раз, другой, третий…

На четвертый или пятый раз мне удалось высечь искру, но ее не хватило для того, чтобы воспламенить факел.

Но я не сдавалась, била кресалом по кремню снова и снова – и наконец, после тридцатого или сорокового удара, сноп оранжевых искр попал на промасленную ветошь, и факел вспыхнул, озарив подземелье неровным багровым пламенем.

От этого неровного колеблющегося света все помещение приобрело какой-то зловещий, фантастический вид. По углам зашевелились уродливые тени, как будто там прятались призраки давних обитателей старинного особняка, раздраженные и обеспокоенные моим вторжением в их тайное убежище. Чуть в стороне от факела из стены выглядывало какое-то чудовище с оскаленной мордой…

Я невольно попятилась, испуганно всматриваясь в живую багровую полутьму.

Факел затрещал и вспыхнул ярче. Багровая тьма отступила, и то, что я приняла за злобное чудовище, оказалось высеченной из камня трагической маской со скорбно опущенными углами рта и темными провалами глаз.

Точно такой же, как та, что нарисована на листе пергамента из старинных часов…

Возле того рисунка была надпись: «Bocca della Verita» – «Уста истины».

Я вспомнила солнечный день в Риме и очередь туристов, выстроившихся перед каменной маской, чтобы запустить руку в «Уста истины» и испытать короткое ощущение сладкого детского испуга – что, если каменные уста и впрямь сомкнутся…

Кто бы ни написал эти слова на куске пергамента – наверняка он имел в виду, что нужно поступить с этой маской так, как с «Устами истины», – запустить руку в трагически перекошенный рот…

Мне было страшно, но если я преодолела столько препятствий, чтобы попасть в этот подвал и увидеть каменную маску, – нужно довести дело до конца.

Я затаила дыхание, будто собиралась броситься в ледяную воду, и, вытянув руку, погрузила ее в каменные уста.

В подвале было холодно, но меня бросило в жар от страха: что, если каменный рот и правда сомкнется? Я представила хруст костей, льющуюся кровь, представила, что буду долго и мучительно умирать в этом подвале, беспомощная и одинокая…

Рот маски оказался неожиданно глубоким, моя рука вошла в него по локоть, прежде чем уперлась в стену. Точнее, не в стену.

Моя ладонь легла на холодную металлическую рукоятку, что-то вроде старинной дверной ручки.

Оставалось только повернуть эту ручку.

Но в какую сторону ее повернуть – направо или налево? По часовой стрелке или против?

Десятки мыслей пронеслись в моей голове за долю секунды.

На пергаменте написано по-латыни «Bocca della Verita»… И тут я вспомнила, что нам говорил экскурсовод, водивший нас по Риму. Ему казалось мало просто показывать нам Вечный город, он пытался нас попутно просвещать и, когда привел нас к этим самым устам, сообщил, что на большинстве европейских языков истина, правда и правая сторона – синонимы. Как в русском «правое дело» и «правая рука». Надо же, прошло столько лет, а я это все еще помню! И надо же – такие бесполезные на первый взгляд сведения пригодились!

Я перестала колебаться и решительно повернула рукоятку по часовой стрелке…

И тут же раздался глухой скрип, каменная стена справа от маски раздвинулась, в ней открылся темный проем.

Я поспешно вытащила руку из «Уст истины», шагнула к открывшемуся тайнику и заглянула в него.

Там лежал массивный футляр из красного дерева.

Неужели это то, о чем я думаю? Неужели это то, за чем больше двухсот лет охотились десятки людей, – бесценное ожерелье, изменившее судьбы Франции и всей Европы, ожерелье, из-за которого несчастная Мария-Антуанетта взошла на эшафот?

Я протянула руки и взяла футляр.

Он был довольно тяжелым.

Сбоку на нем была маленькая золотая задвижка, и я, затаив дыхание, отодвинула ее, откинула деревянную крышку…

И на мои руки словно вылился поток холодного волшебного света.

В подвале стало светлее от тысяч ослепительных искр. Их отблески рассыпались вокруг, затопив и преобразив мрачное помещение, превратив его в сказочную пещеру Али-Бабы.

Я никогда не видела северного сияния, но почувствовала себя так, будто все звезды северного неба упали в мои ладони, озарив и ослепив меня своим нестерпимым холодным светом.

Несколько бесконечных секунд я стояла, ослепленная и оглушенная немыслимой красотой своей находки. Я почти не дышала – у меня перехватило дыхание от ее красоты.

Наконец я смогла разглядеть ее.

Это было ожерелье – очень большое, состоявшее из нескольких рядов удивительных бриллиантов, в нескольких местах перехваченных сапфировыми бантами. Никогда в жизни я не видела ничего прекраснее – впрочем, думаю, что не только я, но никто из моих современников не видел ничего подобного.

Камни оказались такими тяжелыми, мне их было не удержать. Вот интересно, как бедная королева намеревалась носить это ожерелье? Ах да, вроде бы она оказалась ни при чем…

Я с трудом донесла ожерелье до кучи ломаной мебели и, как могла, осторожно положила на покоробленную столешницу. В тусклом свете факела камни сверкали и переливались. Так вот они какие – настоящие бриллианты!

Необыкновенное, бесценное сокровище! Удивительно красивая вещь, не только камни, но и работа известных ювелиров. С этим ожерельем связано столько разговоров, легенд и слухов! В конце концов некоторые историки решили, что ожерелье потеряно безвозвратно, а остальные – что его никогда и не было. И вот я, обычная женщина, нет у меня ни особого ума, ни денег – а вот взяла и разгадала тайну ожерелья! И нашла его сама, никто мне не помогал, никто не советовал, никто мной не руководил, никто не подсказывал и не страховал! Вот оно, бесценное ожерелье! Лежит передо мной и сверкает!

– Этого не может быть… – сказала я вслух.

И повторила громче:

– Этого не может быть!

– Вы правы… – раздался позади меня очень знакомый голос. – Такого просто не может быть…

Видит бог, как я не хотела оборачиваться. Ноги мои приросли к полу, и все тело одеревенело. Сзади слышались неторопливые шаги. Пришлось сделать над собой усилие и обернуться всем телом, чтобы нос к носу столкнуться с тем самым странным стариком, которого Эльза называла Учителем. Собственно, я не очень удивилась, в глубине души я примерно этого и ожидала. Что еще раз доказывает, какая же я идиотка. Ну ясно же было, что он не оставит меня в покое! Я же таскалась всюду одна, хоть бы охрану попросила у Фединого шефа!

– Никакая охрана вам бы не помогла, – сказал старик, глядя на меня темными, как осеннее море, непроницаемыми глазами, – что вы, Жанна, в самом деле…

И то верно, я же видела, как он усыпил чуть ли не взвод охранников там, у Сугробова.

Старикан подошел ближе и все пялился на меня своими глазами, в которых я видела только темную бездну.

«Не смотреть! – приказала я себе. – Не смотреть в его глаза, не думать о том, что он может со мной сделать! Притвориться, что подчиняюсь ему… В конце концов, один раз я его уже обманула, хоть он и умеет читать мысли, тогда Феде удалось подобраться незаметно и стукнуть его по голове. Федя, где же ты?»

Никто не придет мне на помощь. Сейчас этот тип усыпит меня, заберет ожерелье и спокойно уйдет. А я буду валяться в этом подвале, пока не очнусь, и за это время получу пневмонию, бронхит, радикулит, воспаление коленной чашечки и еще кучу разных болезней. И останусь ни с чем – без квартиры, без денег, даже без одежды. Столько трудов – и все зря! Нет, все-таки я полная и законченная идиотка!

От этой мысли на меня нахлынула такая злость, что я сумела оторвать ноги от пола и закрыть собой ожерелье, что лежало на столе.

– Пошел вон! – заорала я не своим, истеричным голосом. – Только попробуй вытащить свои часы и применить свой гипноз!

Старик ничуть не удивился.

– Успокойтесь, Жанна, – сказал он негромко, – я не собираюсь причинять вам вред. Зачем? Вы сделали все, что я хотел, вы мне очень помогли…

– И вы пришли, чтобы сказать мне спасибо? – язвительно спросила я. – Не за что, не стоит благодарности!

– Я пришел, чтобы забрать ожерелье, – спокойно ответил старик. – Поверьте, оно не принесет вам никакой пользы.

– Это почему же? – прищурилась я. – Оно очень ценное, я смогу разбогатеть!

– Не сможете, – вздохнул он. – Ну куда вы с ним пойдете? В скупку золота на ближайшем углу? Да стоит вам только показать один малюсенький камешек из этого ожерелья, стоит лишь проговориться, что оно у вас есть, как участь ваша будет решена. Жанна, вы не выйдете живой от любого ювелира, куда бы вы ни обратились! Вы не представляете всей ценности этого ожерелья!

– А если я обращусь за помощью к государству? – неуверенно заговорила я. – Скажу, что нашла клад, и теперь по закону мне полагается двадцать пять процентов премии.

– У вас есть такой закон? – Похоже, старик по-настоящему удивился. – А впрочем, вполне возможно, что есть… Но Жанна, в таком случае вы проживете ненамного дольше, чем если обратились бы к частному ювелиру. Вы хотя бы примерно представляете себе, сколько может стоить это ожерелье?

– Ну… миллион! – ляпнула я. – Или полмиллиона.

– Миллиард, – грустно сказал старик. – Миллиард долларов. Или дороже. Когда-то его цена была больше, чем годовой бюджет такой страны, как Франция. И вы всерьез полагаете, что вам выплатят двести пятьдесят миллионов долларов? И верите, что это ожерелье примут у вас с благодарностью, покажут вас в телевизионной программе «Время», а ожерелье выставят в Эрмитаже?

Между прочим, как вы думаете, почему Жанна де Ламотт так и не продала ожерелье? Потому что она поняла, насколько это опасно! Ей пришлось удовольствоваться тем, что она владела им, владела втайне от всех. Только потому ожерелье в целости сохранилось до наших дней…

Тут я поняла, что старик просто забалтывает меня бесконечными разговорами, грузит мне голову цифрами, жонглирует миллионами и миллиардами, как будто это разноцветные детские мячики. Как знать, возможно, у него в запасе и такой метод подавления воли?

– Что вам надо? – с ненавистью прошипела я. – Кто вы вообще такой?

– О, позвольте представиться! – спохватился он. – Простите мою невежливость! Меня зовут Джузеппе Бальзамо, но в Европе меня знают как графа Калиостро…

– Граф Калиостро? – В самый последний момент я удержала рвущийся наружу смех. – Вы называете себя графом Калиостро?

В голове мелькнул старый фильм… как же он назывался? Ах да, «Формула любви»! Уно, уно, уно моменто!..

– Вы мне не верите, – констатировал старик. – Что ж, печально, но я уже привык к такому отношению… Современные молодые люди очень невежественны…

– Граф Калиостро жил в восемнадцатом веке! – выпалила я, вспомнив странички из черной тетрадки.

– И в девятнадцатом, – старик наклонил голову, – и в двадцатом, и в нынешнем…

Все ясно, передо мной сумасшедший. И ничего не значит, что он владеет гипнозом. Пока в дурдоме сидел, у врачей научился!

Старик поднял голову, а я тотчас опустила глаза. Ведь он может читать мысли! А вот если хватануть его по голове ножкой от этого стула… то можно выскочить из подвала, а там уж…

– Не надо, – сказал старик, – не совершайте глупых поступков, вы и так наворотили в своей жизни достаточно глупостей!

Это точно. Я не могла не согласиться со своим собеседником, но, с другой стороны, ему-то какое до меня дело?

– Жанна, я не хочу забирать ожерелье силой, я не хочу причинять вам вред! Вы – славная девушка, вы просто немножко запутались в своей жизни, это скоро пройдет…

Мягко стелет, отвлекает…

– Это ожерелье по справедливости принадлежит мне, – продолжал старик. – Я придумал всю аферу, я внушил вашей тезке Жанне де Ламотт эту замечательную идею. Этот напыщенный кардинал де Роган, как легко было сыграть на его амбициях, на его слабостях! И королева, эта лицемерная кокетка, думающая только о своих развлечениях и праздниках! Разве поверил бы кардинал Жанне де Ламотт, что королева просит его заказать такое дорогое ожерелье, если бы ее репутация не была уже подмоченной! И этот глупый, слабовольный Луи Шестнадцатый! Я никогда не был сторонником насилия, но иногда думаю, что гильотина явилась для них карой господней!

«Ну не знаю, – подумала я, – как-то это все-таки неприятно, когда отрубают голову…»

– Клянусь, я собирался честно поделить с этой пройдохой Жанной камни из ожерелья! – продолжал старик. – Продать ожерелье целиком и тогда уже было нельзя!

Он говорил так уверенно, так живо нарисовал мне картину, что я… я невольно задумалась: а вдруг он…

Старик между тем приблизился ко мне и взял в руки ожерелье.

– Оно великолепно! – прошептал он. – Как жаль будет разрушить такую потрясающую композицию! А придется, потому что в таком виде нельзя его показывать никому…

– Зачем оно вам? – вдруг спросила я. – Зачем вам столько денег? Вы же старик… Ох, простите…

– Вот. – Он оторвал глаза от ожерелья, и на этот раз я заметила, что в них нет темной бездны, в них отражается блеск камней. От этого весь вид моего собеседника изменился. Теперь он выглядел гораздо моложе и крепче. Теперь он смотрелся… благороднее, что ли.

Вот так, – повторил он, – вы начали кое-что понимать… Не могу поверить, что вы никогда не слышали о графе Калиостро.

– Я знаю, кто такой граф Калиостро! – перебила я. – Что-то там было такое про секрет вечной молодости, которым он владел. Поэтому он жил так долго.

– Почему же вы обо мне говорите в прошедшем времени? – улыбнулся граф.

Вот именно, теперь его хотелось назвать графом Калиостро, я сама не заметила, как свыклась с этой мыслью.

– Кое-что вы все же слышали обо мне… – помолчав, заговорил он. – На самом деле я не так уж и стар, я родился в тысяча семьсот сорок третьем году. А что касается моих уверений, что я беседовал с Аристотелем и Галилео Галилеем, то это не более чем шутка, легкая гипербола. Или, как принято теперь говорить – самопиар. Хотелось, знаете ли, поразить иногда дам высшего света…

«Они верили»? – подумала я.

– Представьте себе, да! – Он снова прочитал мои мысли. – О восемнадцатый век, благословенное время! Женщины наивны и восторженны!

Он поймал мой насмешливый взгляд и вздохнул.

– Совершенно случайно мне попал в руки древний манускрипт, в котором предлагался рецепт эликсира… не скажу вечной, но довольно долгой жизни. Я заинтересовался и решил его приготовить. Все дело было в ингредиентах и в очень точной пропорции. Теперь, при современной технике, это не представляет особой сложности, но если бы вы знали, каких неизмеримых трудов стоит нынче достать кровь саламандры, порошок из рога единорога, а также безоаровый камень!

Калиостро тяжело вздохнул и добавил:

– Каких трудов, а главное – денег!

– Вы серьезно? – не выдержала я. – Ведь все эти животные – сказочные, их не существовало на самом деле!

– Почему вы так в этом уверены? – грустно вопросил граф. – Отчего вы, современные люди, такие недоверчивые и циничные, принимаете на веру слова недобросовестных, поверх-ностных и невежественных людей, называющих себя учеными? Нет, моя дорогая, если вы чего-то не видели – это не значит, что этого не существует! Саламандры, единороги и многие другие животные существовали в глубокой древности! В летописях записано, что в начале нашей эры у китайского императора династии Хань жил самый настоящий дракон. Тоже, считаете, сказки? Очевидно, это была чудом сохранившаяся особь динозавра.

– А что с ним стало? – полюбопытствовала я.

– Император за что-то рассердился на служителя, который ухаживал за драконом, и велел его казнить. И тот не успел передать секрет своему сыну, как делалось в этой семье много лет. Дракон умер. Но где-то и до нашего времени сохранились единороги и саламандры! Но как же трудно их раздобыть! «Зеленые» совершенно распустились! Именно поэтому мне так нужны деньги!

– У вас кончился волшебный порошок, этот ваш эликсир молодости? – усмехнулась я.

– Вы угадали, – снова погрустнел он. – Не думайте, что я боюсь смерти. Я повидал многое за свою длинную жизнь. Но, видите ли, судя по тому, что я слышал, это будет… очень неприятная процедура – старение, дряхление и медленное умирание. Я еще не настолько устал от жизни, чтобы добровольно согласиться принять такую ужасную смерть!

Я долго искал по всей Европе любые следы, любые напоминания о Жанне де Ламотт.

После того как она сбежала от меня в Лондоне, я узнал, что ее следы обнаружились в России. К тому времени во Франции разразилась кровавая революция, несчастное королевское семейство казнили, и вместе с ними еще многих. Когда я приехал в Россию, Жанна де Ламотт, называвшая себя герцогиней Валуа, уже сумела добиться при дворе некоторого влияния, точнее, она обзавелась влиятельными друзьями. Эта женщина умела обделывать свои делишки, что там ни говори!

Граф снова вздохнул, и стало видно, какой он старый.

– Она распустила обо мне порочащие слухи, меня объявили шарлатаном и соблазнителем молоденьких девушек. И выдворили из России с позором!

– Сочувствую. – Я сказала это почти искренне.

– Потом я долго жил в Италии, при дворе тосканских герцогов, затем на Востоке… Через много лет я узнал, что Жанна де Ламотт умерла в России. Ожерелье так и не всплыло. Она спрятала его, спрятала и никому не сказала, где оно находится.

И вот совсем недавно в одной парижской библиотеке я нашел воспоминания старого русского эмигранта, который в детстве знал воспитанницу герцогини Валуа. К тому времени какие-то слухи о ее неблаговидном поведении во Франции просочились в Россию, узнали, что она вовсе не была подругой Марии-Антуанетты, ей дали понять, что присутствие ее при дворе нежелательно.

Жанна была одинока, доверяла только своей воспитаннице, та была ей очень предана. В воспоминаниях старого русского аристократа я прочитал о дневнике, в который воспитанница герцогини Валуа после ее смерти записала очень важные вещи. Я понял, что речь шла об ожерелье несчастной королевы. Там был указан адрес дома и местонахождение тайника в печке. Я навел справки и понял, что мне повезло: дом как раз расселялся. Нужно было подождать несколько дней, пока не съедут последние жильцы. И тут…

– И тут появился Федя! – фыркнула я. – И спутал вам все карты! А потом милейшая старушка Анна Викентьевна поселила в свою комнату меня!

– Этого я никак не мог предусмотреть! – рассмеялся Калиостро. – Пришлось искать помощников. Ну, Эльзу я быстро привлек на свою сторону, это было нетрудно.

– Запудрили ей мозги, что вы – Учитель, она и расстаралась.

– Эльза очень хорошо поддается гипнозу, раньше таких людей считали медиумами… Тот, второй, не такой, его пришлось привлечь деньгами. Эльза же готова была ради меня на все…

– Да она просто маньячка, любит людей мучить! – Меня передернуло при воспоминании о том, как Эльза пытала меня зубной болью.

– Но судьба все время ставила мне препоны, – продолжал Калиостро. – Вы сами вскрыли тайник в печке, вы прочли тетрадку, вы заинтересовались ею… вы пошли в музей… И тогда я понял, что все это не случайно, что вы предназначены для того, чтобы найти для меня ожерелье.

– Ну да, просто вашу Эльзу вывели из игры!

– И это тоже, – не смутился он, – но мне оставалось только следить за вами и направлять вас в нужную сторону. Мне ничего не стоило, к примеру, попасть в больницу к вашему другу…

– К Федору? – удивилась я. – Там же охрана…

Старик только улыбнулся.

– …И сделать так, чтобы он вспомнил, где же видел эти часы, что на открытке. А потом… эта актриса, Дарья Елисеева, – нужно было только внушить ей, чтобы ехала по нужной улице в нужное время. И тогда она столкнулась с машиной своего бывшего мужа, а там уж все пошло как по маслу.

– Вот как? – только и могла сказать я.

– Вы умница, Жанна, вы смелая и решительная женщина, – продолжал граф.

И хотя я понимала, что он просто мне льстит, все равно стало приятно. Факел давно погас, мы находились почти в темноте.

– Что ж, – сказал старик, – мне уже пора.

Он убрал ожерелье в футляр. Если бы я и хотела ему помешать, то не смогла бы двинуться с места – вдруг накатила сильнейшая усталость. Было такое чувство, что стены и потолок подвала падают на меня.

– Поверьте, Жанна, у вас все будет хорошо, – сказал граф, – и пожелайте мне того же.

– Конечно… – тихо сказала я.

– Да, чуть не забыл! – Он вытащил из кармана какой-то предмет. – Это вам на память, она принесет вам счастье…

И положил мне на ладонь брошь в виде стилизованной буквы «Ж». Даже при неярком свете я поняла, что вместо бриллиантов в ней ограненный горный хрусталь, а вместо золота – серебро. Что ж, и на том спасибо…

Мы медленно поднялись по ступенькам. В холле музея было пусто. Кассирша Агния Михайловна сладко спала на своем месте, по лицу ее бродила мечтательная улыбка. Возможно, она видела во сне, что великий предок Александр Михайлович Скабичевский диктует ей свою новую статью. Выйдя на воздух, я оглянулась со словами прощания. Позади меня никого не было. Странный старик, называющий себя графом Калиостро, исчез навсегда.

Я огляделась: мир вокруг не изменился, по-прежнему по улице торопились по своим делам люди и ехали машины. Здесь, при свете яркого мартовского солнца, наша беседа со стариком казалась мне сном. Темный подвал, горящий факел, его безумные слова… Надо же, граф Калиостро! Придумает же такое!

Я посмотрела на часы и охнула: еле-еле успеваю на съемки. Не хватало еще, чтобы из-за этой истории меня лишили работы!

– Нет, нет и нет! – Великий и ужасный Михал Михалыч топал ногами, махал руками и выдирал свои последние волосы. Удивительно, как у него при таком темпераменте хоть что-то на голове осталось! – Нет, все не то! – Он отбежал от меня, посмотрел из-под ладони и воскликнул: – Отсюда ничуть не лучше!

– Да что я не так делаю? – пролепетала я, в страхе глядя на режиссера. Сейчас разгневается, прогонит меня – и всем моим надеждам конец! Где я еще найду такую работу?

– Да при чем тут вы? – прорычал режиссер. – К вам пока претензий нет, но Андромеда… где Андромеда?!

– Я здесь, Михал Михалыч! – Андромеда выскочила из-за спины осветителя, как чертик из табакерки.

– Здесь? – взвыл режиссер. – Да лучше бы тебя не было! От тебя все равно никакого проку! Ты меня просто не слушаешь! Я что – больше не режиссер? Мои слова ничего не значат?

С этими словами он снова дернул себя за волосы.

– Да в чем дело, Михал Михалыч?

– Я, по-моему, ясно сказал, что в этой сцене у героини должна быть брошь! Простая, скромная брошь, но стильная, она должна передать тонкие нюансы ее переживаний, она должна выразить…

– Но, Михал Михалыч, – простонала Андромеда, – я достала брошь, а Елисеева ее увезла…

– И что, теперь из-за вашей бестолковости мы отменяем съемки фильма? Что я скажу продюсеру?

Я поняла, что должна вмешаться, а не то он просто придушит несчастную Андромеду, его посадят, и мы все лишимся работы.

– Михал Михалыч, – попыталась я вклиниться в их «беседу», – вообще-то у меня есть простенькая брошка, может быть, она подойдет? – Я достала брошь, которую подарил мне Калиостро, и приколола к своему платью.

Режиссер воззрился на брошь с удивлением, потом перевел взгляд на меня, как будто впервые меня увидел, и удивленно проговорил:

– А вы знаете, неплохо… Да нет, это именно то, что нужно! Ну-ка, повернитесь к свету… теперь другим боком… Как раз такую брошь я имел в виду!

Он огляделся по сторонам и хлопнул в ладоши:

– Куда все разбежались? Снимаем, немедленно снимаем, пока не ушло освещение!

Андромеда взглядом поблагодарила меня за спасение, Вася за спиной режиссера жестами выразил свой респект, оператор схватился за камеру – в общем, часа три мы все усердно работали. Михал Михалыч загонял всех, но под конец и сам утомился. Наконец он объявил перерыв, и все потянулись в столовую, где Мегера Викторовна с кривой физиономией приготовила ланч.

Я так устала, что не было аппетита. Хотелось просто посидеть в тишине, и чтобы никто не приставал с разговорами. Но в библиотеке было жарко, душно, валялись разные вещи, так что я решилась приоткрыть дубовую дверь, которая вела в ту самою небольшую комнату, где стояли часы.

Вот интересно, если Мегера Викторовна беспокоится за хозяйское добро, так позапирала бы все двери, меньше было бы проблем! Наверное, хозяин не разрешает.

Я тихонько проскользнула в комнату с часами. Они были на месте, и бронзовый лев смотрел на меня укоризненно. Я отвернулась и опустилась в одно из кожаных кресел, что стояли у камина.

Странно, только вчера я вытащила из часов записку, где указывалось местонахождение ожерелья. Ведь это было на самом деле, и я видела ожерелье воочию, я держала его в руках!

Отчего-то теперь эта мысль не вызывала волнения, наверное, я просто очень устала. Я закрыла глаза. Как хорошо тут, в тишине, и воздух свежий…

И дрема накатила уже мягкой волной, и я опускалась куда-то, и вокруг кружились редкие пылинки в солнечном луче, как вдруг в сон мой ворвался крик:

– Что это? Что это такое?

И меня весьма ощутимо потрясли за плечо.

Очень не хотелось просыпаться. Не открывая глаз, я отмахнулась от крика, как от назойливой мухи… Мухи… Ну конечно, голос принадлежал хозяину дома Андрею Константиновичу. Да вот же он сам предстал перед моими сонными очами.

– Что вы так кричите? – возмутилась я, потому что очень не люблю, когда меня будят подобным образом.

Бывало, Генка как пихнет в бок утром «Где носки, где полотенце? Кофе сварить не может мужу!» А этот тоже выдумал – трясти как грушу! Да еще орет! И вид у него сердитый и грозный, ну да меня теперь ничем не испугаешь.

– Что вы так кричите? – Я поморщилась и прикоснулась к виску, который пронзило болью.

– Я не кричу. – Он сделал шаг назад, увидев, что я окончательно проснулась. – Я хочу спросить…

– Что я делаю в этой комнате? – рассердилась я. – Да отдыхаю вот после тяжелых трудов! А если нельзя входить, то дверь запирайте. Или табличку вешайте, как в музее: «Посторонним вход запрещен»!

– Да я вовсе не это хотел спросить. – Он отступил еще дальше после моей отповеди. – Вот это… – он указал на брошь, – откуда это у вас?

– Ну, знаете! – Сон слетел с меня вместе с усталостью. – Что вы себе позволяете? Думаете, ваша Мегера Викторовна права и я пришла сюда шарить по укромным местам в поисках того, что плохо лежит? Не беспокойтесь, эта брошь всего лишь из серебра, и никакими бриллиантами тут и не пахнет, это горный хрусталь!

– Послушайте! – На этот раз голос его звучал твердо. – Я не выпущу вас из этой комнаты, пока не узнаю, откуда у вас эта брошь. Это очень важно!

– Это подарок, – угрюмо сказала я, – мне ее подарили, потому что «Ж» – начальная буква моего имени. Меня зовут Жанна.

– А меня – Андрей. – Он шагнул ближе.

– Мы уже встречались… – Я отвернулась.

– Ну да, вчера… тут…

– Не только. Неделю назад, в библиотеке, еще портрет Марии-Антуанетты рассматривали.

– Так та покойница были вы? – Он рассмеялся, и морщина на лбу разгладилась, от этого лицо помолодело.

Симпатичный такой мужчина, приятный во всех отношениях… только не для меня…

– Мне пора. – Я попыталась подняться из мягкого кресла.

– Постойте! – спохватился он. – Подождите! Я вам должен сказать… Хотя… дайте слово, что не уйдете, я вернусь через пять минут. Это очень, очень важно!

– Хорошо…

Он убежал, а я, сидя в кресле, попыталась пригладить волосы и решила, что, если сейчас явится сюда Мегера Викторовна и начнет шипеть, я убью ее вот этими бронзовыми часами.

Он вернулся через четыре минуты. И протянул мне коробочку из синей мягкой кожи. А там, внутри, лежала точно такая же брошь, стилизованная в виде буквы «Ж». Такая, да не такая.

Я не слишком разбираюсь в бриллиантах, у меня их нет, но тут все было ясно. Светлый металл, платина или белое золото. И бриллианты. Не слишком крупные, но много. И все это сверкало…

– Какая красота… – Я отколола свою брошь и положила рядом. Разумеется, она никак не смотрелась в таком соседстве, но видно было, что они совершенно одинаковые.

– Не сочтите меня ненормальным… – Андрей Константинович присел рядом и потер лоб. – Дело в том, что я… когда-то давно я видел сон…

Я хотела вылупиться на него в полном удивлении и удержалась с большим трудом. Только ненормальные пересказывают мало-знакомым людям свои сны, но Андрей Константинович совсем не был похож на ненормального.

– Мне снилось… – продолжил он с какой-то странной неуверенностью, неожиданной в таком большом и сильном человеке, – мне снилось, что я вхожу в какую-то комнату и вижу на диване спящую полусидя женщину. Эта женщина была в длинном платье голубого шелка, лицо ее закрыто вуалью, а на груди у нее брошь… точно такая брошь из белого металла с бриллиантами. Я подошел к этой женщине, сердце мое забилось. Мне мучительно хотелось поднять вуаль и увидеть ее лицо. А еще… – он взглянул на меня смущенно, – еще мне хотелось поцеловать ее. Разбудить ее поцелуем. Но едва я протянул руку, чтобы поднять вуаль, – мой сон оборвался…

– Прямо «Спящая красавица», – фыркнула я насмешливо. Хотя… мне вовсе не хотелось смеяться над ним. Такое взволнованное, растерянное у него было лицо.

Но он, к счастью, не заметил моей насмешки. Он продолжал горячим запинающимся голосом:

– То есть, я сказал вам неправду… не всю правду. Я видел этот сон не один раз… Да что там, я и сейчас вижу его почти каждую ночь. Эта спящая женщина всегда по-разному одета: на ней то пышное старинное платье с кринолином, то маленькое черное платье, то простые джинсы и свитер, только брошь всегда одна и та же, вот эта самая брошь. И лицо всегда закрыто вуалью…

Я представила, как смешно выглядит вуаль с джинсами, и тихонько хихикнула.

На этот раз он это заметил.

– Вам все это кажется смешным? Я понимаю, это действительно звучит очень глупо, но для меня это так важно… Почти каждую ночь я вижу эту женщину, почти каждую ночь пытаюсь увидеть ее лицо… Я не сомневаюсь, что это не простой сон, что это – моя судьба!

Он сжал руки и чуть не выкрикнул:

– Каждую ночь я пытался увидеть это лицо – и вот сегодня я его увидел! Это ваше лицо, Жанна! Это вас я искал всю жизнь – и наконец нашел!

Ну что скажешь в ответ на такое признание? Честно говоря, я растерялась и, чтобы выиграть время и собраться с мыслями, попыталась перевести разговор на нейтральную тему.

– А откуда у вас эта брошь, вторая?

– А, вы об этом… – Он словно проснулся, небрежно взглянул на бриллиантовую брошь и объяснил:

– Как-то я был на одном ювелирном аукционе и увидел ее. Понятно, что я ее купил – ведь это точная копия броши из моего сна. Брошь современная, изделие известного ювелира. Купив, я спросил у автора, что это за вещь, сам ли он придумал ее рисунок. И можете себе представить – он признался мне под большим секретом, что увидел рисунок этой броши в одной старинной книге, это была брошь восемнадцатого века, якобы принадлежавшая графу Калиостро.

– Вот оно как! – Тут я тоже взволновалась.

– Ну, сами понимаете, – продолжал Андрей, – это не больше чем легенда, но ваша брошь – та самая, старинная…

Он замолчал.

В комнате воцарилась неловкая напряженная тишина. Почувствовав, что дольше молчать нельзя, Андрей проговорил мягким умоляющим голосом:

– Я понимаю, все это звучит странно, может быть даже пугающе, нельзя так сразу обрушивать на человека свои сны, свои мечты, но я прошу вас пока только об одном: примите от меня эту брошь… И еще… я арендовал на май яхту, хотел с друзьями поплавать по Адриатике… весной там так красиво! Так вот… Жанна… я очень вас прошу: присоединяйтесь к нам. Не отказывайте мне сразу, подумайте!

Что тут думать-то! Как будто каждый день предлагают мне плавать по Адриатике на собственной яхте! И дарят бриллиантовые броши!

А если серьезно… Я посмотрела в лицо Андрею и поняла, что этому человеку я могу рассказать, ничего не скрывая, о том, как искала пропавшее ожерелье, как познакомилась с графом Калиостро, про все свои приключения. И он поверит, что я ничего не выдумала, чтобы увлечь его, поверит, что все так и было. Поверила ведь я, что он видел меня во сне…

Следующий месяц пролетел в сумасшедшей гонке. Мы спешно заканчивали съемки первой части сериала, после чего продюсер обещал всех распустить на время. Я пока жила в той же квартире, Федин шеф любезно предоставил ее мне до окончания съемок. Поскольку я была безумно занята, мы с Андреем мало времени проводили вместе и с нетерпением ждали путешествия на яхте.

Был конец апреля, в это время у нас в городе всегда хорошая погода, это на первое мая пойдет снег, но я этого безобразия не увижу, улечу в теплые края. Перебирая в шкафу вещи, которыми успела обзавестись, я со стыдом обнаружила там то самое пальтецо золотистого искусственного меха, которое одолжила мне костюмерша с киностудии. Совершенно вылетело из головы, что я обещала его вернуть! Я позвонила Майке и осторожно покаялась. Майка сказала, чтобы я не брала в голову, поскольку та костюмерша давно уволилась. Пальто я все же решила вернуть – зачем мне оно?

Назавтра я купила большую коробку бельгийского шоколада и отправилась на киностудию.

Охранник на входе встретил меня как родную.

Я толкнула дверь и заглянула в гримерную.

Майка колдовала над какой-то бесцветной блондинкой, в которой я не сразу узнала знаменитую нынче актрису. Просто удивительно, что может сделать с внешностью умелый гример!

– Ой, ты занята… – проговорила я, – я тебе хотела шмотки вернуть и поблагодарить… Ты мне тогда очень помогла…

– Ну и ладно, – ответила Майка, не поворачиваясь. – Положи все там, на тот диван, я потом разберусь… Ты извини, мне сейчас разговаривать некогда…

– Ладно, я тогда попозже зайду.

Я закрыла дверь гримерной, развернулась…

И застыла на месте, не веря своим глазам.

Прямо передо мной с идиотской улыбкой стоял Генка.

Мой, с позволения сказать, муж. Я закрыла глаза и потрясла головой, чтобы видение исчезло. Ну, переутомилась, работала много, вот теперь и мерещится всякая гадость… Но когда я с осторожностью приоткрыла глаза, Генка никуда не делся.

– Жанночка! – проблеял он жалким за-искивающим голоском. – Как хорошо, что я тебя нашел! Какая удача!

– Не вижу в этом ничего хорошего, – ответила я, когда ко мне вернулся дар речи.

Я внимательно оглядела моего бывшего муженька.

Надо сказать, выглядел он не лучшим образом.

Весь какой-то помятый, потертый, небритый, костюм такой, будто он спал в нем неделю, не раздеваясь, а самое главное – в его взгляде не было обычной Генкиной самоуверенности. И наглости тоже не было. Но меня это не обрадовало.

– Что случилось? – осведомилась я холодно. – Почему ты вернулся из Америки?

– Ты понимаешь, Жанночка… – залепетал он и сделал робкий шажок в мою сторону, – я понял, что только ты по-настоящему понимала меня… То, что было у нас с тобой, – это подлинное, настоящее чувство, которым нельзя разбрасываться…

С каждым словом его голос креп, в глазах проступала прежняя уверенность. Он сделал еще один шаг ко мне, взял меня за руку, заглянул в глаза…

Говорить мой муж всегда умел, этого у него не отнимешь, но только я теперь стала совершенно другим человеком. После графа Калиостро ни его льстивые слова, ни его взгляды на меня совершенно не действовали. Слабоват Гена по сравнению с графом Калиостро, уж это точно! Куда ему против старика!

– В чем дело? – спросила я сухо и сбросила его руку. – Что, твоя старая приятельница тебя бортанула?

– Ну, Жанночка, зачем ты так? – залепетал Генка, снова сникая, как проколотый воздушный шарик. – Зачем ты напоминаешь о ней в такой прекрасный миг? Мы снова с тобой, мы снова вместе, давай же забудем все недоразумения…

– Значит, бортанула, – уверилась я. – Прости, дорогой, но кто тебе сказал, что мы вместе? Разве мы можем быть вместе после того, как ты встретил меня в Америке?

– Ну, Жанночка, что было, то было, но это давнее дело, к чему его теперь вспоминать… Знаешь, как говорят, – «Кто старое помянет, тому глаз вон!»

– А кто забудет – тому два! – вставила я. – Кстати, как ты меня нашел?

– Ну, я искал тебя по всем каналам… На твоем канале меня послали, на «Канале-плюс» Таня Бочкина сказала, что кто-то видел тебя здесь, на киностудии.

Опять эта Танька Бочкина. Ну вот что я ей плохого сделала? Зачем она напустила на меня Генку?

И вдруг мне пришло в голову, что бывший муженек появился на моем горизонте очень вовремя: я уже подумывала о том, как бы получить развод, а тут – такой удобный случай. Важно только не дать ему понять, что я от него завишу, а то он снова возьмется за старое…

А Генка тем временем не унимался:

– Это все она, Алиса! Она подчинила меня своему влиянию, обманула меня, выпотрошила и выбросила, как ненужную вещь, как стершийся коврик у двери! Она обещала мне златые горы, а сама оказалась совсем не той, за кого себя выдавала! Ты, только ты поймешь меня, потому что мы с тобой сейчас товарищи по несчастью…

– И почему мне тебя совершенно не жалко? – проговорила я и взглянула на часы. – Извини, Гена, но я тороплюсь.

Визит к Майке придется отложить, все равно этот урод поговорить не даст.

– Ну зачем ты так? – повторил он обиженным тоном. – Жанночка, поедем к тебе, посидим, поговорим спокойно…

– Ко мне? – переспросила я. – Ко мне – это куда? Ты не забыл, дорогой, что по твоему наущению я продала квартиру – единственное, что у меня было ценного. И кстати, перевела тебе деньги. А куда они делись? Алиса уперла их у тебя или же ты сам вложил их в сомнительное предприятие и они пропали?

– Прошу тебя, не будем об этом! – простонал он. – Мне так плохо… Я устал от перелета и вообще… Поедем к тебе… – взмолился он. – Ведь ты где-то живешь…

– Нет, Геночка, я теперь лицо без определенного места жительства! Короче – бомж! Живу под мостом, если очень повезет – ночую в теплом подвале… Но там, знаешь, не всегда есть свободное место, бомжей много, а подвалов мало…

– Ты шутишь! – догадался Гена.

– Шучу? – Я подняла брови. – Такими вещами не шутят! Ведь ты сам нашел ту тетю, которая купила мою квартиру, – кажется, это была твоя родственница? Она меня с деньгами нагрела, но и то, что мне удалось получить, я выслала тебе. Так что никаких шуток, Гена, я теперь действительно бомж! Кстати, ты можешь попробовать поговорить с этой твоей родственницей, может, она к тебе будет более благосклонна и вернет квартиру…

– Нет, там ничего не выйдет… – пробормотал он, опустив взгляд.

Из чего я тут же сделала вывод, что там он уже побывал и эта Верка Карасева не стала с ним даже разговаривать. Что ж, Гена, тебе в жизни встретилась только одна идиотка, больше так не повезет…

– Ну так все же, – снова завел он, – ты не можешь меня просто так выставить на улицу… Мы ведь с тобой женаты!

– Почему-то тебя это не остановило, когда ты выставил меня на улицу в Америке… А впрочем, ты прав: мы действительно пока женаты, и с этим что-то нужно делать! Поехали!

У него снова загорелись глазки, и он бодрым козликом поскакал за мной.

Через полчаса мы были все в той же квартире, куда меня пустил Федин шеф.

Увидев эту квартиру, Гена оживился. Он ее моментально обошел и, вернувшись на кухню, заявил, потирая руки:

– Ну, конечно, не дворец, но жить можно! Кое-где подремонтировать…

– Флаг в руки, барабан на шею! Только если ты думаешь, что я тебя пущу сюда просто так, то ты ошибаешься!

– Ты – моя жена, – тут же выпалил Гена, – и все имущество у нас общее! И вообще, неужели ты выгонишь меня на улицу?

– Да запросто! Но есть условие, при котором я тебе позволю здесь пожить. Потому что квартира съемная, но оплачена на год вперед, – на всякий случай соврала я.

– Какое?

– Подпишешь все документы, нужные для развода…

В Генкиных глазах появилось характерное выражение, какое бывало у него, когда он рассчитывал выгоды и потери. Что-то вроде встроенного калькулятора.

– А зачем тебе развод? – проговорил он после нескольких минут интенсивных подсчетов. – Тебе что – так плохо?

– Плохо, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Так что имей в виду: если не подпишешь – на порог не пущу!

– Ну прямо даже не знаю… – мялся он.

– Ну тогда выметайся отсюда к чертовой матери!

– Нет… не надо… ладно, я все подпишу… при условии справедливого раздела совместно нажитого имущества! – И он незаметно окинул взглядом квартиру. Ничего не нашел для себя интересного, но все равно упрямо сжал рот.

– Ну разумеется! – ответила я с широкой улыбкой, представив, как после моего отъезда сюда придут Федины коллеги и вышвырнут Генку.

Жаль, что я этого не увижу – я в это время буду любоваться дельфинами с палубы яхты…

Генка получил от меня ключи и уехал за своим чемоданом, который он оставил в камере хранения. Я же наскоро собрала вещи и покинула квартиру, позвонив Феде и объяснив ему ситуацию.

Самолет на Дубровник улетает завтра, а нынче пускай Мегера Викторовна хоть лопнет со злости, но я переночую в особняке у Андрея.

Геннадий Окунев вышел из ванной комнаты, благоухая одеколоном и лосьоном после бритья и насвистывая жизнерадостную песенку из детского мультфильма.

Жизнь уже не казалась ему такой ужасной, как накануне. Правда, в Америке у него ничего не вышло, но Россия – тоже страна больших возможностей. Самое главное – не унывать и не сдаваться. С Жанной они разводятся, но это не беда, это даже хорошо: в самолете Гена познакомился с одной очень симпатичной девушкой. То есть сама эта девушка не то чтобы очень симпатичная, была она полновата и кривонога, но вот ее папаша, по самым достоверным сведениям, владел двумя автозаправками и станцией техобслуживания, а Гена теперь человек свободный, и при таком тесте он сможет неплохо устроиться…

Кажется, Карина – так зовут дочку потенциального тестя – запала на Гену, так что теперь главное – правильно сыграть свою партию. Карина взяла у него адрес этой квартиры, обещала сегодня заехать сюда за Геной, а тут уж – дело техники…

Геннадий взглянул на себя в зеркало и порадовался: выглядел он очень неплохо. Остался кое-какой загар, опять же зубы белые, и эта американская раскованность…

Вдруг в дверях заскрипел ключ.

Это еще что такое? Неужели Жанка вернулась? Она же укатила куда-то отдыхать… Сейчас ее появление в этой квартире крайне нежелательно, оно может разрушить все планы Геннадия.

Он шагнул к двери, собираясь как можно быстрее отделаться от бывшей жены…

Но на пороге квартиры он увидел не Жанну, а двух подтянутых молодых людей с каменными подбородками и непроницаемыми лицами. Они были чем-то неуловимо похожи, хотя один из них блондин, а другой – ярко выраженный брюнет.

– Вы, блин, кто такие? – испуганно пробормотал Геннадий. – Вы чего это тут делаете?

– Нет, это ты, блин, кто такой и что тут делаешь? – удивленно и неприязненно осведомился блондин.

– А это Геннадий Андреевич Окунев, одна тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения, – отчеканил брюнет, словно читая по книге или, скорее, по компьютерной записи.

– Так пускай он отсюда валит, – предложил блондин, обращаясь то ли к Гене, то ли к своему напарнику.

– Пускай, – охотно согласился брюнет.

– Нет, простите… – горячо и хлопотливо забормотал Гена. – Что значит – валит? Меня сюда Жанна пустила, она сказала, что я могу тут пожить, пока не подыщу что-нибудь другое… Она сказала, что квартира оплачена…

– Жанна? – Блондин переглянулся с брюнетом. – Кто такая Жанна?

– Жанна здесь больше не живет, – сказал всезнающий брюнет, – а ты тут никто, и звать тебя никак! Так что освобождай квартиру, она нам нужна для другого дела!

– Но куда же мне деваться? – взмолился Гена, поняв по неопровержимым признакам, что качать права бесполезно, этот номер не пройдет, уж больно вызывающе смотрелись бицепсы у блондина и брюнета.

– Как – куда? – ледяным тоном ответил блондин. – По месту прописки, разумеется!

А брюнет добавил, словно снова читая по невидимой книге:

– Геннадий Андреевич Окунев прописан в поселке городского типа Кривые Котлы Коряжменского района Архангельской области. Ближайший поезд до Архангельска отходит через два часа, ты еще успеешь. А от Архангельска – рейсовым автобусом…

– Кривые Котлы? – раздался за спиной у брюнета женский голос.

Гена перевел взгляд… и увидел на пороге квартиры Карину, кривоногую наследницу автосервиса и двух бензозаправок.

– Кариночка, ты приехала? – заквохтал Гена, натягивая на лицо приветливую улыбку. – Очень хорошо… а тут ко мне знакомые пришли, но мы с тобой все равно собирались уходить…

– Не напрягайся, – процедила Карина. – Я все слышала. Так что можешь отправляться в свои Кривые Котлы, там тебе самое место!

Content

Наталья Александрова
Ожерелье казненной королевы