Татьяна Алюшина

Двое на краю света

А все мой характер!

Наградил же господь! На родителей не грешу – за ними что-то не замечалось таких тяжелых проявлений, хотя своих заморочек у обоих хватает с лихвой, особенно у маменьки, с ней вообще все сложно и запущенно, не в пример рациональному и уравновешенному папеньке. Может, конечно, от дедушек-бабушек что перепало, утверждать или отрицать не возьмусь, ибо не знаю определенно, но один дед Платон Миронович чего стоит – известный архитектор и гулаговский сиделец, тоже, по-видимому, отсутствием характера не страдавший, раз и выжить смог, и снова подняться до должностей и званий.

Но, предки ли иль боженька и ангелы-хранители расстарались, уж не знаю, кого и «благодарить», но досталась мне парочка неуютных черт характера, с которыми житья простого и спокойного нечего и ждать и надеяться! И уж намаялась я с ними, будьте уверены!!

И все начинается с простого, казалось бы, незатейливого моментика – когда вдруг, якобы невзначай, часто просто мимоходом зацепит какая-то мысль или что-то произведет на меня сильное впечатление – да что угодно: чьи-то слова, рассказ, картинка, фильм, фотография, или прочитаю что-нибудь интересное – и все!

Пиши пропало!

Так я в это впечатление-мысль впадаю, как в наваждение, и только об этом навязчиво и неотступно думаю, и постепенно начинаю изыскательские работы по данному предмету такой интенсивности, что впору рудокопом заделываться – я б стране той руды накопала, завались!! Такую б родине добычу полезных ископаемых устроила, только держись да разгребай!

И не успеваю оглянуться, как изыскательско-копательные работы превращаются в некое сформировавшееся решение и в конкретное дело, которым – осмыслишь: батюшки! – да я уже со всем энтузиазмом занимаюсь и вся в нем по уши, как в омут водяным безысходно и неотвратимо за ноги утащена, расплачиваясь за собственную беспечность и неуемное любопытство!

И вот в этот момент наступает самое время для проявления упомянутой мною выше второй черты характера, неизменно сопутствующей первой, – тяжелой формы упертости! Можно считать, хронической! Явно что-то с головушкой не так…

А именно: если уж я влезаю в какое-то дело, в работу, идею, то я доведу это до конца, чего бы мне это ни стоило! Вот хоть потоп! Хоть трава не расти и гуси все передохли!

И пусть даже где-то в середине пути становится совершенно очевидно, что это никчемная или странная затея, или мне уже неинтересно и я наперед знаю, чем и как все завершится, и уже тягостно до оскомины от самого этого дела, и окружающие уговаривают бросить, приводя массу правильных аргументов, – ни фига! Я в любом случае доведу то, чем занялась, до конца!

Ну, не все так мрачно и печально, как может показаться из моего сетования, есть в этом и позитивные стороны. По крайней мере, мне никогда не приходится гадать – а что бы получилось, если бы я не бросила это дело и все-таки довела бы его до логического конца, и какие результаты я бы получила.

Результаты я получаю всегда, позитивные или негативные – другой вопрос. Но, ребята, какая же это засада – упираться и каждый раз доводить задуманное до завершения! Особенно когда не сильно уверена, скажем так, в рациональности своего решения и поступков и во весь рост перед тобой встает вопрос: а на кой ляд тебе это сдалось и, мама дорогая, чем это закончится?

Не всегда розами и шоколадом, сообщу я вам, далеко не всегда! Но вот что удивительно – еще ни разу я не пожалела о тех идеях и делах, которые воплотила в жизнь. Любой результат странным образом оборачивался мне лишь на пользу, даже самый, казалось бы, негативный.

Но все когда-нибудь случается первый раз!

И что-то подсказывает мне, что вероятность наступления именно этого «нестрахового» случая весьма велика и реально маячит неприятностями разного рода, ибо задуманное мной на этот раз иначе как аферой не назовешь!

А начался мой мозговой и эмоциональный клинч с одной фотографии, которую я случайно увидела у коллеги в его ноутбуке, когда нам пришлось работать вдвоем над одним проектом.

Я просто не могла от нее оторваться, так она меня захватила и поразила. Это была работа Поля Никлена из журнала National Geographic, из его книги «Полярная одержимость», куда вошли сто шестьдесят фотографий, сделанных им в Арктике и Антарктиде.

Все! Я поплыла на этой книге и на этих снимках! Потрясающей силы и красоты работа! И так меня это захватило, что я перелопатила весь Интернет и какую только возможно печатную полиграфию, из нескольких стран книги посылками заказывала, которых у нас не найти, и накопала сотни и сотни снимков разных авторов, сделанных за Полярным кругом.

Я просто пропала в этой теме!

Ну ладно, ну хорошо, захватила девушку с головой идея самой поснимать пейзажики, скажем, за Полярным кругом, ну вот такой каприз, и что? Казалось бы – вперед, раз так уж приперло! Ага. Мне же не в Якутск и не на полуостров Таймыр припекло путешествовать, куда тоже не сел да приехал, а еще много усилий приложить требуется, чтобы организовать такую поездочку. Но ведь мне где похолодней подавай, где дикая, до ледников тысячелетних, природа, поближе к Северному полюсу.

А вы много знаете туристических агентств, в которых можно приобрести тур на Северный полюс? Нет, есть и такие, я узнавала, и за милую душу – только на вертолете до него самого, Северного, и обратно или до островов арктических, есть и такие высадки. Попрыгал у флага, сфоткался, на видео снялся – и уже полярник!

Стоит, я вам скажу, до черта, но, видимо, удовольствие от самолюбования собой смелым и геройским в качестве крутого путешественника окупается. Фотку в рамочке на видное место и во время застолья гостям видео прокрутить с подвигом своим.

А мне бы на кораблике подольше, да к каким-нибудь островам арктическим… Да не на денек, посмотреть и все! Как вам задумочка, а? С претензией, согласитесь.

Но, увы, с характером не поспоришь – раз пришла такая бредятина в голову и уперлась там, требуя реализации, придется что-то придумывать! Мы ж мелко не плаваем!

И вот тогда-то первым пунктом, во весь свой выше среднего рост, встала кандидатура одного господина, известного мне только по рассказам сестры, больше по причине его профессиональной принадлежности, а именно – работы в Научно-исследовательском институте Арктики и Антарктики, хотя далеко не только поэтому я вспомнила о нем.

Почему именно он? Есть одна очень весомая и значимая причина, потом расскажу. И хоть знакомство с ним могло принести лично мне массу неприятностей и непредсказуемых последствий, мне очень хотелось посмотреть на него вживую, так сказать понять, что за человек.

А может, мое сознание так лукавит? И идея с Арктикой уже витала вокруг меня в воздухе именно из-за этого персонажа, а вовсе не из-за фотографий? Ведь последнее время я все чаще задумывалась о нем, о его жизни вообще…

Ладно, это из области личного и туманного, больше основанного на непростых вопросах без ответов.

Главное, что он имел непосредственное отношение к арктическим экспедициям. И, что еще более важно, я выяснила, что такая вот серьезная научная экспедиция уже снаряжается и должна отправиться через три недели!

Мама дорогая!! И что, вы там без меня плыть собрались?! Ну нет, я с вами!

И я тараном пронеслась через знакомых, друзей, их знакомых, находя нужные связи, через кабинеты разных министерств и главных редакторов парочки известных журналов. И оглянуться не успела и дух перевести, как вот уже стою в большом конференц-зале в ожидании заявленной пресс-конференции.

Сама от себя и от своей чумовой затеи по колено в шоке!

И только сейчас, перед началом заявленного мероприятия, я до конца осознала, что уже натворила, и что еще собираюсь сделать, и где сейчас между этими двумя действиями я нахожусь!

В Питере, в конференц-зале института, где с минуты на минуту начнется встреча с прессой и представителями научных сообществ руководителей, чиновников Минприроды и организаторов арктической научной экспедиции, к которой я собираюсь присоединиться всеми правдами и неправдами тоже.

Да просто зубами вцепиться!

Вот теперь точно: мама дорогая!!

– А почему так много народу? – вслух озвучила я свое удивление, неизвестно к кому обращаясь.

Потому что только сейчас отметила тот факт, что помимо прессы и телевизионщиков с камерами и осветительными приборами в первых рядах зал был не просто переполнен, а набит под завязку – люди сидели на дополнительно принесенных стульях, стояли в проходах и вдоль стен, толпились в распахнутых дверях. И все посматривали на возвышающийся на сцене и пустующий пока президиумный длинный стол, утыканный микрофонами, бутылками с водой и высокими стаканами.

– Так ведь Краснин будет вести конференцию и отвечать на вопросы, – пояснил неизвестный молодой человек, стоявший справа от меня, в этой сутолоке оказавшийся совсем близко, уже даже где-то притираясь ко мне плечом.

– И?.. – больше выражением лица попросила я дальнейших разъяснений.

– Вы что, ничего не слышали о Краснине? – отчего-то удивился мальчик.

Наверное, все-таки мальчик, лет девятнадцати, не больше.

– Только общую информацию, – прояснила я степень своей осведомленности о данном господине. – Геофизик, доктор наук, работает в институте Арктики и Антарктики и еще преподает в Горном университете. В этой экспедиции первый заместитель начальника, ну и все остальное официальное.

– Значит, вы ничего не знаете о Красе! – разулыбался практически счастливый пацан.

– А Крас, как я понимаю… – поторопила я.

– Да, мы его так называем, – радостно принялся пояснять мальчик. – Ну, в смысле его студенты. – И переспросил с некой долей подозрения: – А вы журналистка? – и кивнул на фотоаппарат, висевший у меня на шее.

– Ну что-то вроде, – туманно отозвалась я.

– И что, действительно о нем ничего не слышали?

Я покрутила головой из стороны в сторону, вызывая в парне сразу два трудно сочетаемых чувства – некую обиду и удивление такой моей неосведомленностью и жгучее желание рассказать о великих достоинствах своего учителя.

– На Краснина ходят, как в кино или в театр на имя великого известного актера. На его лекциях посещаемость сто двадцать процентов, а то и больше, потому что приходят слушать студенты с других факультетов, и преподы, и аспиранты. На Краснина даже в институт поступают.

– Это в каком смысле? – как-то не сразу поняла я такой оборот речи.

– В том смысле, что многие абитуриенты стараются поступить в универ именно на наш факультет, чтобы попасть конкретно к Краснину, он же не только разведочную геофизику преподает, он и курс геологии и геофизики читает.

– Это, конечно, замечательно, но что же в нем такого исключительного? – усмехнулась я, видя такую увлеченность студентика своим преподавателем.

– Так и не объяснишь, – засмущался неожиданно молодой человек своей излишней восторженности. – Он умеет так рассказывать и преподавать свой предмет, что влюбляешься в науку. Не знаю… – окончательно стушевался парень.

Даже зарделся от смущения немного – вот честное слово! И кивнул в сторону сцены, куда начали один за другим подниматься и устраиваться за столом ожидаемые всеми официальные лица.

– Сейчас сами все услышите и поймете, – пообещал парень.

А я уже о парнишке забыла – рассматривала с пристрастием, как только что выяснилось, весьма знаменитого господина Краснина.

Он был выше среднего роста, худощавый, подтянутый, мускулистый – ну еще бы! Судя по той информации, которую я накопала о нем в Сети, каждое лето он проводит в научных экспедициях, больше двадцати раз был на Северном полюсе. В том числе несколько раз, как считается у настоящих полярников, в «правильном», то есть истинном достижении полюса – начиная с «земли», от любого берега пешочком, на лыжах и собачьих упряжках, от «земли», как они это называют. А не на корабликах и вертолетах – это среди специалистов и достижением полюса не считается, так, туристическая прогулка.

А при подобном времяпрепровождении спортивная фигура подразумевается как-то сама собой, хотя, может, гражданин и штангой балуется. Ну, не суть, вернемся к внешности, так интересовавшей меня. Между прочим, действительно сильно интересовавшей, но о причинах такого жгучего интереса я потом как-нибудь.

Я подняла камеру к глазам, настроила оптику на приближение картинки и рассматривала его через объектив весьма подробно.

Итак: мускулистый, высокий, подтянутый, внешность приятная, но спокойная, в том смысле, что не красавец писаный, далеко не красавец, но интересный мужчинка, даже с некоторой харизматичной мужественностью в чертах лица. Не длинные, но и не короткие волосы, вполне приличная, даже где-то стильная стрижка, улыбка приятная, тут уж ничего не покритикуешь – приятная улыбка. А взгляд задорный, молодой, с чертинкой в темно-зеленых глазах. Краснин вообще выглядит моложе своих тридцати семи лет.

Пока я рассматривала господина ученого, пресс-конференция уже началась и покатила своим ходом.

– Добрый день, господа и дамы, – сказал начальник пресс-службы института, дождался наступившей после его приветствия тишины в зале и представил поименно всех сидевших за столом, в конце речи передав слово начальнику экспедиции.

Начальник экспедиции, профессор Олег Александрович Трофимов, интересный мужчина, где-то около шестидесяти лет, позитивный, улыбчивый, сразу и безоговорочно располагающий к себе человек, объявил название экспедиции, сообщил, под чьим патронажем и с какими задачами она проводится, и передал слово своему заму:

– Подробно о целях, задачах и маршруте экспедиции расскажет Павел Андреевич Краснин, – и Олег Александрович откинулся на спинку стула с явным и нескрываемым намерением с удовольствием послушать, что скажет его заместитель.

– Добрый день, – принял эстафету господин Краснин, обвел аудиторию взглядом и с улыбкой поинтересовался: – А есть ли среди собравшихся такие, кто мало что знает об Арктике или не знает о ней вообще ничего, кроме самых общих сведений? Если есть, поднимите, пожалуйста, руки.

Я, как и все в зале, активно покрутила головой, выглядывая поднятые руки, которых, надо заметить, было совсем немного, единицы. Ну что ж, и я подняла руку, честно присоединяясь к отряду незнающих.

– Рад, что вас мало, господа, – обаятельно улыбнулся Краснин. – И тем не менее именно для вас, а заодно и для тех телезрителей, которые будут смотреть репортаж о конференции и тоже мало знакомы с предметом нашего изучения, я вкратце расскажу об этой загадочной части нашей планеты.

Он поднялся из-за стола и подошел к громадной карте, висевшей на «заднике» за спинами сидевших в президиуме. На карте была изображена в максимальных подробностях очерченная Полярным кругом Арктика.

Краснин к выступлению у карты оказался заранее подготовлен: на лацкане его пиджака уже закрепили маленький микрофон, поэтому и слышно его было отчетливо даже здесь, на дальних рядах, где я и устроилась, увы, среди стоявшей публики, ведь все сидячие места были заняты задолго до начала конференции.

Кстати, я успела отметить, что на сумасшедшего ученого, погруженного только в свою науку и оторванного от реального мира, немного презирающего и игнорирующего такую низменную вещь, как быт, господин Краснин никак не походил. Он был хорошо и достойно одет в явно не дешевое шмотье с китайских рынков, а очень даже приличные вещи довольно известных марок. Даже так! Но особенно бросилось мне в глаза то, что и брюки, и легкий летний пиджак, и даже белая футболка под ним были идеально отглажены. И кто тебе наглаживает, интересно?

Взяв со стола длинную указку, Краснин вдруг посмотрел в зал, словно пристально вглядывался в каждого присутствовавшего, но длилось это всего пару мгновений, после чего он улыбнулся… не то таинственно, не то приглашая присоединиться к его знаниям, интригующе, что ли.

– Арктика получила свое название от греческого слова arktos – «медведь», но связанно это не с прозаичным мишкой, а с загадочным созвездием Большая Медведица и его самой яркой Полярной звездой. Если мысленно продолжить ось вращения нашей Земли, то на ней и находится Полярная звезда, и на протяжении всего года она всегда располагается в зените над Северным полюсом. Поэтому если вы смотрите на небо с Северного полюса, то вам видится единственной неподвижной Полярная звезда, а все остальные звезды огромным черно-серебристым куполом как бы вращаются вокруг нее. Величественное зрелище, скажу я вам… Но проводить этот эксперимент не рекомендую, ибо увидеть звездное небо Арктики возможно только полярной зимой, а температура в это время там опускается ниже минус шестидесяти градусов. Так что просто поверьте на слово…

По залу прошелестел дружный легкий смешок…

– И как бы прекрасно ни было это зрелище, но, увы, мы все понимаем, что это мы с вами вращаемся вместе с нашей Землей, а небосвод остается неподвижным. Таким образом, Полярная звезда всегда указывает на север. Зная это, древние греки и дали название далекому северу – Арктика. Ну а Антарктида, как вы понимаете, происходит от того же корня и обозначает «анти-арктика». На Северном полюсе нет сторон света – везде юг, а на Южном, соответственно, компас показывает только на север. Итак, вот она перед вами, Арктика, – он махнул рукой на карту и медленно обвел окружность, очерчивающую ее границы. – Расположена в пределах Полярного круга, проходящего по шестьдесят шестому градусу, тридцати трем минутам и сорока четырем секундам северной широты, имеет площадь двадцать семь миллионов квадратных километров. Включает в себя районы Евразии, Северной Америки и воды Северного Ледовитого океана. В нее входит так называемая группа восьми «арктических» государств, то есть тех, которые имеют территории, расположенные выше Полярного круга, а именно: Россия, США, Канада, Дания, Исландия, Норвегия, Финляндия и Швеция. Материковая часть Арктики представляет собой тундру, иногда встречаются возвышенности и невысокие горы. А вот арктические острова практически все скованы льдами. На Новой Земле и Северной Земле ледниковые шапки занимают больше половины площади, а Гренландия на девяносто процентов покрыта ледниками, такая же ситуация на Земле Франца-Иосифа и Шпицбергене. Ну и, наконец, центр Северного Ледовитого океана скован постоянно дрейфующими льдами. Если вы внимательно посмотрите на карту, то отметите, что самые большие арктические территории принадлежат России, что налагает на государство определенную ответственность и создает большие вызовы, как научные, так и геополитические. Кстати. Для поддержания в вас патриотической гордости за державу сообщу один факт, если вы о нем не знаете. В две тысячи седьмом году состоялась уникальная научная экспедиция, во время которой были проведены впервые в мире и в истории длительные исследования морского дна Ледовитого океана в батискафе русскими учеными. Ну а напоследок они установили на океаническом дне государственный флаг России на глубине четыре тысячи пятьсот метров, в географической точке Северного полюса. Вот такой «поцелуй» с приветом.

Дружный хохот зала и легкие смешки и улыбки более сдержанных по статусу господ, председательствующих за столом на сцене.

– Для того чтобы объяснить цели и задачи нашей экспедиции, надо сказать об особенностях арктических островных образований, которые мы собираемся исследовать…

Я была потрясена! Даже немного растерялась как-то!

Что он творил с аудиторией!!

Ровно через пять минут после начала выступления Краснина зал был его! Весь, полностью, до единого человека! Его слушали с замиранием, не сводя глаз, дыша с ним в одном ритме, одним дыханием, улыбаясь, смеясь, проникаясь важностью информации, которую он сообщал!

Весь, до потрохов! Зал! Был! Его!

Несомненно, господь одарил господина Краснина ораторским талантом, но не только это производило на людей такое сильное впечатление и какое-то магическое действие, хотя имел значение и этот дар, разумеется, и то, что Краснин обладал великолепным, насыщенным, с обертонами и полутонами, поставленным от природы голосом, которым владел в совершенстве.

Но самое главное – Краснин любил абсолютной, чистой и безусловной любовью дело своей жизни! И это было видно и понятно без вопросов. Это стало частью его самого, и когда он рассказывал аудитории о своем научном предмете, то словно делился с вами своими чувствами, переживаниями, откровениями и любовью! У него глаза горели, когда он говорил, он излучал какую-то искрящуюся радость бытия и невероятную энергию! А его речь, пересыпанная тонким искрометным юмором, искренностью и некой даже интимностью, которой он делился, казалось, с каждым присутствующим в отдельности, завораживала, словно ты становился причастным к каким-то невероятным тайнам и открытиям.

Фантастика! Он мог бы, если б захотел, жонглировать аудиторией, делать с ней что угодно, хоть в бой посылать, или покорять его любимый Северный полюс на одних лыжах без снаряжения и провианта. И пошли бы!

Но Павлу Андреевичу Краснину было угодно только одно – поделиться с миром и этими конкретными людьми в зале своей влюбленностью в Арктику, рассказать, насколько увлекательна и интересна его наука – геофизика, заразить их увлеченностью исследователя, побуждая к изучению ее слушавших его людей.

Честное слово, мне прямо самой захотелось немедленно начать изучать все-все про эту Арктику и уже таскаться по ней хоть на лыжах, хоть без лыж, хоть на кораблике, хоть на лодке с веслами, хоть вообще строем с добровольцами по ледникам шагать!

Пришлось даже головой тряхнуть пару раз, чтобы немного выйти из этого состояния увлеченности. Я посмотрела на соседа, того самого мальчика-студента, который тщетно пытался мне объяснить то, что происходило здесь и сейчас.

Да уж, такое не расскажешь, я с ним согласна, это надо самому увидеть, услышать и прочувствовать. Мальчик, кстати, был полностью там, в ораторе на сцене, в данный момент рассказывающем о маршруте экспедиции. Я снова навела объектив и приблизила облик Павла Андреевича, уже совсем с другим эмоциональным настроем рассматривая его.

Так вот ты какой, северный олень!

Теперь мне стало абсолютно понятно, что так увлекло мою сестру в нем. Увлекло до такой степени, что она впервые в жизни сама проявила инициативу и вообще много чего наделала впервые в жизни…

Разумеется, я была необъективна и пристрастна к Павлу Андреевичу Краснину, и у меня для этого имелись весьма значимые и весомые причины. И для того чтобы сохранять трезвость оценки, причем, по возможности, справедливой оценки этого человека, мне приходилось постоянно повторять себе, что он не сделал ничего плохого ни лично мне, ни моим близким, а скорее даже наоборот. Но нечто, не поддающееся логике, все время сбивало меня на неосознанную критику в его адрес и даже легкую степень защитного надменного превосходства. Черт-те что!

А мне еще предстоит убедить этого человека в необходимости зачислить меня в члены экспедиции, а я тут психологию с выкрутасами развела! Вон и по внешности его мысленно прошлась, и про выглаженную одежду не забыла, даже снисходительно про мышцы добавила. Совсем я себя в руках не держу!

И пока я занималась этим самым удержанием себя в руках, Краснин подошел к завершающей части своей речи:

– Итак, как вы поняли, наша комплексная экспедиция – одна из самых продолжительных и объемных по научным задачам и объектам изучения из всех, что происходили последние годы. Она стартует из порта Архангельск на научно-исследовательском судне и отправится к острову Вайгач, где высадит группу ученых, которые останутся там до конца сезона для ряда научных исследований и экспериментов. Далее наш корабль проследует, – он вел указкой по карте, демонстрируя маршрут, – вдоль западного побережья Новой Земли, с заходом в Белушью Губу и поселок Рогачево, а на острове Северный будет высажена еще одна группа ученых, оснащенных для проведения исследований ледника и прибрежной полосы. Следующая остановка – мыс Желания, который, как вам известно, является самой северной точкой и оконечностью Европы, а также местом, где встречаются Баренцево и Карское моря. Тем, кто не знает, сообщу, что в две тысячи девятом году правительством РФ был создан Национальный парк «Русская Арктика», расположенный на северной оконечности Новой Земли, а в десятом году в Национальный парк вошел и природный заказник «Земля Франца-Иосифа». От мыса Желания мы проследуем к Северной Земле, до острова Большевик, далее пройдем вдоль западной оконечности Северной Земли с остановками для проведения исследовательских работ. А от острова Шмидта, на котором тоже планируется остановка, проследуем к Земле Франца-Иосифа, а точнее, к острову Грэм-Белл, где также будет высажена для научных исследований группа ученых. Далее уже без «потерь» в научном составе…

Дружный смешок аудитории на реплику.

– …мы совершим «круг почета» вокруг Национального парка и Федерального заказника «Земля Франца-Иосифа», с остановками на ряде островов, таких, как остров Рудольфа, Земля Александры, Земля Георга и нескольких иных островах и закончим исследования на острове Земля Вильчека. Откуда экспедиция вернется в порт Архангельска. Повторюсь: это одна из самых масштабных экспедиций с самым большим объемом научных исследований и задач. Но, знаете… – он положил указку на стол, подошел к краю сцены, поближе к слушателям, засунул руки в карманы и доверительным, проникновенным тоном, чуть понизив голос, продолжил фразу: – Сколько бы экспедиций ни проводилось в Арктике, как бы ни развивалась наука и ни совершенствовалась аппаратура и методики исследований, позволяющие делать новые невероятные открытия, и как бы масштабно ни изучался этот край нашей земли, Арктика навсегда останется загадочной страной, с огромным количеством непостижимых тайн, невероятных гипотез, чудес и загадок. В чем-то даже мистическая, сакральная, во многом фантастическая и непреодолимо притягательная не только для ученых, но и для всех людей, кто имел неосторожность влюбиться в ее суровую красоту.

Зал замер, завороженный его поистине шаманским голосом! И на несколько секунд повисла абсолютная тишина! Не щелкали камеры репортеров, не жужжала телеаппаратура, создалось такое ощущение, что люди затаили дыхание…

Я держала Краснина в объективе камеры, когда он подошел к краю сцены, и увеличила, приблизила картинку. В тот момент, когда он произнес свои заключительные слова, выражение его лица сделалось каким-то одухотворенным, и произошло что-то еще… неуловимое, словно он знал нечто высокое, доступное лишь избранным, и светился этим знанием…

И я нажала на затвор камеры, прозвучавшей щелчками многокадровой съемки в этой тишине, словно серия выстрелов стартового пистолета… И зал, будто придя в себя от гипнотического транса, разразился аплодисментами.

Опупеть! Нет, ты не северный олень, Краснин, ты, блин, Верховный Жрец какой-то! Прямо зашаманил всех! Уф!

– Ну что, поняли, о чем я говорил? – посверкивая глазками, спросил меня студентик Краснина.

– Да, согласна, это явление, – порадовала я его своими впечатлениями.

– На то он и Крас, – тоном бывалого знатока поддержал авторитет учителя мальчик.

А я начала пробираться к выходу. Ответы на многочисленные вопросы журналистов и ученых, посыпавшиеся на Краснина и других участников президиума со всех сторон, мне слушать некогда. Мне надо занять стратегическую позицию и перехватить Олега Александровича Трофимова у выхода из зала через двери, ведущие со сцены, и предъявить им себя и свои «верительные грамоты» для получения заветного места на этом непростом научно-исследовательском кораблике, начиненном кучей крутой аппаратуры и отправляющемся в дальнее плавание.

Однако неожиданно для себя я вдруг обнаружила у нужных мне дверей полный аншлаг ожидающих выхода руководящих особ, и прорываться через эту толпу не имело никакого смысла, да и возможности. Придется действовать по обстоятельствам. Ничего, не впервой, это я умею, по обстоятельствам-то.

Минут через пятнадцать обе створки дверей распахнулись и президиумные мужи начали выходить, продолжая какие-то разговоры между собой. Несколько барышень разноцветной стайкой окружили появившегося Краснина и, перебивая друг друга, принялись о чем-то сообщать доценту, или просить, или черт их знает, что им от него было нужно.

Я поначалу удивилась этой дамской активности, но тут же сообразила, что после такого магического действа, что он устроил со сцены (а по всей видимости, такие вот сеансы «одновременного» гипноза он вытворяет на каждой своей лекции), да при иных его неоспоримых достоинствах, как то: молодой, интересный, насколько мне известно, неженатый, Краснин просто обязан пользоваться повышенным спросом со стороны женщин.

Нет, ну а как может быть иначе! Это я тут немножечко сегодня торможу чего-то, не догоняя очевидных вещей.

Да и ладно сто раз! Мне вообще-то не до этого, мне бы выхватить из этой толпы да заполучить Олега Александровича.

Ну а чего тут мудрить! Я довольно бесцеремонно растолкала всех и пробралась пред светлы очи Трофимова, слегка даже как-то ошарашив его своим стремительным и напористым прорывом и появлением.

– Здравствуйте, Олег Александрович! – бодрой пионеркой поздоровалась я и сразу приступила к сути: – Вам из Министерства образования должен был прийти запрос на включение меня в состав экспедиции.

– Да, да, – обрадовался Трофимов, видимо тому, что я не экстремистка какая, прорвавшаяся к нему через толпу со зловредными намерениями, например покалечить светило отечественной геологии, а вполне мирная дамочка, присланная из министерства. – Была такая заявка. У вас еще необыкновенное имя и фамилия запоминающаяся, как там?.. – покрутил он пальцами, пытаясь вспомнить мою «запоминающуюся» фамилию.

– Да, – только и подтвердила я, не желая прилюдно здесь представляться.

– Ну ладно. – Он так и не вспомнил. – Но, знаете, этими вопросами занимаюсь не я. – И оживился пуще прежнего, видимо на сей раз оттого, что ему не надо самому разбираться с энергичной дамой с министерскими связями, и бог ее еще знает, что у нее там за связи, и позвал Краснина: – Пал Андреич!

Краснин, извинившись перед мужчиной, с которым разговаривал в этот момент, настойчиво и целеустремленно пробрался через «оградительный» женский отряд, так и окружавший его, и быстренько подошел к нам с Трофимовым.

– Пал Андреич, ты помнишь, я тебе вчера отдал заявку на участие из Минобразования? – бодренько так, радостно обратился к нему Трофимов.

– Помню, а как же, – подтвердил с намеком эдаким Краснин.

Не иначе они с милым Олегом Александровичем прошлись с сарказмом и по моему имечку с фамилией, и по заявкам шальным из министерства, пытающегося даже сюда пристроить своих протеже.

– Так вот эта барышня! – тем же радостным бодряком сообщил Трофимов. – Ты разберись с этим вопросом и сам все реши.

Краснин кивнул и перевел изучающий взгляд на меня, позволил себе несколько секунд легкого рассматривания и предложил:

– Идемте ко мне в кабинет, тезка, а то здесь нам поговорить спокойно не дадут.

Я кивнула, соглашаясь, и последовала за ним по коридору.

Ну да, я его тезка. И зовут меня Павла. Не спрашивайте!

За мою жизнь маманей было выдвинуто как минимум версий десять присвоения мне такого имени, всегда в неком контексте с обстоятельствами ее жизни и работы. Я выбрала для себя две, как мне кажется, наиболее удачные. Но обе с нехилой претензией – одна в честь великой балерины Павловой, а вторая и того пуще – в честь святого Павла. Поверьте, все остальные еще кучерявее. Так что я остановилась на этих двух. А имя мое мне нравится, и потом я к нему привыкла как-то, да и с младенчества всегда была явно выраженной девочкой по многим признакам, поэтому мальчишескими кличками меня никогда не обзывали. И зря вы что подумали – не попастой и не грудастой вовсе, а маленькой, миниатюрной, белокожей, со светло-русыми кудряшками, завивающимися крупными локонами, с большими голубыми глазищами и алыми губками бантиком. Спутать меня с мальчиком не представлялось никакой возможности. И чего ее сподобило наградить меня мужским именем?

Это что, мою старшую сестру маменька назвала Глорией. В этом случае вообще без версий – Глория и все, я так захотела! Сестрица родилась в разгар московской Олимпиады восьмидесятого года, ну в этом, скорее всего, разрезе, что-то про «наши победят» и слава чему-нибудь. Если кто не знает, то Глория с латыни переводится как «слава». Но имя вразрез с сутью и характером сестры не шло, а ровно наоборот, весьма им соответствовало и подчеркивало ее уникальность.

Кажется, я отвлеклась.

Ну что ж, представлюсь – я Павла Александровна Шротт.

Фамилия от дальних предков, выходцев из Швеции, по крайней мере эта версия происхождения фамилии основная, остальные никто рассматривать не брался.

Кабинет, куда привел меня Краснин, оказался просторным и на удивление уютным, хоть и был весь завален какими-то папками, приборами, скорее всего геологического назначения, документами, образцами пород, сопутствующими канцелярскими принадлежностями. Но это не производило впечатления хаоса и нагромождения – все предметы и вещи находились на своих, если можно так сказать, логических местах, и нигде не торчали из папок в стопках неаккуратные листы бумаг, и книги стояли стройными солдатскими рядами, и на столе явно считывался строгий порядок, известный и удобный только хозяину.

Словом, кабинет настоящего ученого. На меня он произвел очень теплое, какое-то комфортное впечатление, навеяв ассоциации с детством, с загадкой и полной защищенностью. Почему-то именно так.

– Присаживайтесь, – указал мне на мягкий стул у стола Краснин, сам устраиваясь в большом уютном хозяйском кресле через стол; просмотрел небольшую стопку документов, лежавших справа от него, выдернул оттуда один лист, пробежал взглядом содержание и перевел глаза на меня.

– Итак, если я правильно понял, вы Павла Александровна Шротт, которую Министерство образования практически приказывает нам включить в состав экспедиции в качестве официального репортера-фотографа, который будет освещать ход экспедиции.

– Вы правильно поняли, – чинно согласилась я.

– Дело в том, Павла Александровна, – приступил он к явной отповеди довольно снисходительным тоном, с большим душевным удовольствием. То ли так ему Министерство образования душу намозолило, то ли я так не понравилась, но отказывать он взялся с чувством, – что вам вообще-то не ко мне, а в отделение «Высокоширотной арктической экспедиции» института. Оно, собственно, и организовывает, и отвечает за все наши экспедиции, у них имеется целый научный флот, и они проводят до десяти экспедиций в год. Думаю, что в одну из них вы имеете все шансы быть зачисленной репортером-летописцем, так сказать.

– Наверняка, – согласилась я с таким предположением и, дежурно улыбнувшись, не дала порадоваться господину Краснину столь простому и легкому решению вопроса с навязанной ему извне дамочкой. – А эту экспедицию, как я понимаю, организовываете вы и Трофимов. В таком случае вам надо просто внести меня в списки группы и все.

– Неправильно понимаете, – недовольно ответил Краснин немного напряженным тоном.

Ох, не любит этот дядечка, когда его к чему-то принуждают, факт. А что поделать, дорогой?

– Экспедиция инициирована лично президентом и правительством страны, – продолжил он приводить веские аргументы однозначного отказа, – и имеет весьма серьезные научные и государственные задачи. Отделение ВАЭ занимается организаторской работой, а Олег Александрович и я возглавили группу, потому что основная научная задача нашей экспедиции – геологические и геофизические исследования, я уже об этом говорил на конференции. И, к большому нашему спокойствию и радости, Министерство образования в этой ситуации ничего нам приказывать и требовать не может, тем более навязывать своих «блатных», уж извините, людей для их личного экзотического тура, так сказать.

– А оно и не навязывает и не устраивает мне, как вы изволили выразиться, личный тур. Министерство образования, в частности замминистра, вместе с Министерством по культуре, а также два известных журнала направляют меня на работу в качестве репортера, освещающего ход этой важной экспедиции. И просят, не приказывают, заметьте, а настоятельно просят руководство экспедиции включить меня в состав ее участников, – мне казалось, очень мило пояснила я.

– Видите ли, Павла Александровна, – возвращаясь к первому варианту интонационных модуляций, а именно к снисходительному тону, ответил Краснин, – в состав экспедиции уже включена телевизионная группа Русского географического общества, а конкретно телеканала «Моя планета», которая будет заниматься именно этой задачей. К тому же большая половина наших ученых имеет превосходную фотоаппаратуру и умеет ею прекрасно пользоваться, как в научных, так и в документально-просветительных целях. Состав группы укомплектован, и необходимости еще в одном репортере нет, – перешел к концу отповеди на сухой деловой тон Краснин.

– Павел Андреевич, – я, в свою очередь, напустила на себя снисходительную убежденность, – вам проще согласиться и зачислить меня, чем вы сильно упростите наше с вами общение и сэкономите время. Потому что я сейчас подниму своих знакомых и друзей, наведу шухер недетский, кто-нибудь из них обязательно найдет какой-нибудь выход и на правительство, если понадобится, или на того человека, кто может настоять на моем участии. И вам все равно придется меня брать, но при этом вы останетесь крайне недовольны и мной, и ситуацией в целом, а я буду раздражаться в ваш адрес. Мне видится это совершенно лишним при начинании столь интересного и важного дела. А вы как считаете?

Он откинулся на спинку кресла, порассматривал меня какое-то время с большим познавательным интересом во взоре и спокойным тоном, без игры и выпендрежа спросил:

– Вы были одной из тех, кто поднял руку, признаваясь в полном отсутствии знаний об Арктике, так почему тогда вы с таким упорством и настойчивостью пытаетесь туда попасть?

– Я стояла очень далеко, как вы могли меня рассмотреть? – удивилась я.

– У меня хорошее зрение, – мимоходом ответил он, явно недовольный сменой темы.

У него еще и зрение хорошее! Зоркий сокол ты наш! Ладно, вернемся к теме нашей «милой» беседы.

– Я обязательно объясню, покажу и даже презентую вам тот предмет, из-за которого я загорелась идеей побывать в высоких арктических широтах. Вам понравится, уверена. Сделаю это, когда мы будем плыть к первому пункту назначения, острову Вайгач, насколько я помню. Я очень многое хочу узнать об этой вашей загадочной Арктике, и мне кажется, я выбрала самый удачный вариант для ее глубокого изучения: лучших ученых страны, которые специализируются именно в этой области, собранных в одном месте и в одно время, – улыбнулась я ему мило и открыто.

По крайней мере, я старалась улыбаться именно так. А получилось ли, непонятно, ибо господин Краснин продолжил какое-то время меня разглядывать, явно что-то обдумывая у себя там в ученой голове, потом вдруг резко изменил позу, оттолкнувшись от кресельной спинки, придвинулся к столу, переложил документ, касающийся меня, в общую стопку бумаг и чуть уставшим тоном вынес «окончательный диагноз»:

– Придется вам изучать этот предмет как-то иначе. В отделении ВАЭ лежат сотни заявлений на участие в экспедициях, сотрудники нашего института в очереди стоят, чтобы попасть туда, а студенты и аспиранты проходят сложнейший конкурс, и попадают к нам только лучшие из лучших. А вы решили, что вот так просто можно приехать из Москвы, «перетерев» там с крутыми знакомыми и друзьями, которые имеют выход на заместителя министра, – и в турпоездку фотографий поснимать, потому что приспичило. Группа укомплектована, и никаких вакансий давно не существует. К тому же часть исследований секретны, и поэтому все участники имеют государственные допуски, в том числе и телевизионщики, так что изначально у вас не было никаких вариантов попасть в эту экспедицию. А посему своих друзей вы потревожите напрасно. – И строго закончил аудиенцию: – Всего доброго, Павла Александровна, более не задерживаю, – и отвернулся к открытому ноутбуку, стоявшему на столе, начав очень быстро набирать что-то на клавиатуре и с интересом разглядывать на мониторе.

– Простите, Павел Андреевич, – покаянно вздохнула я. – Но я все-таки предприму попытки и некие шаги, чтобы добиться своего. Уж извините, характер такой. А что касается секретности, то я прошла специальное собеседование и проверку, подписалась под целой кипой запрещающих бумаг и получила этот гадский допуск. Меня заранее о нем предупредили. Кстати, и все остальные необходимые документы у меня в порядке. В том числе и все медицинские справки. – И уже в порядочном раздражении я рывком достала из сумки папку с документами и положила перед собой на стол, больше себе, чем ему, подтверждая свои слова и серьезность намерений.

Краснин оторвался от созерцания чего-то сильно заинтересовавшего его на экране, снова удостоил меня задумчивым взглядом и неожиданно сказал:

– А у вас интересные работы, – и указал на монитор.

– Что вы там смотрите? – потребовала я разъяснения раздосадованным тоном и придвинулась к столу, пытаясь заглянуть в экран.

– Здесь написано, что это снимки из вашего альбома «Неизвестный Урал», – ответил он и развернул ноутбук ко мне экраном. Снова напустив на себя снисходительный тон и улыбочку, спросил: – Вы и по Уралу так же настойчиво путешествовали?

– Вообще-то да, – честно призналась я и неожиданно разулыбалась.

Так вдруг без причины изменилось мое настроение, став чуточку бесшабашным, словно я уже точно знала, что все будет хорошо, все разрешилось и остается только посмеяться с облегчением.

– Там тоже пришлось измором брать нескольких важных дядек, не пускавших меня в разные экспедиции, и доказывать, что я что-то все-таки могу.

– Красивые фотографии, сильные, – похвалил искренне он, пролистывая на компе те снимки, которые были там выложены.

Далеко не все и, с моей точки зрения, не самые лучшие, но я размещением своих работ в Сети не занимаюсь, а плачу за это специальным ребяткам, которые ведают моим сайтом и размещением фотографий и необходимых данных обо мне в других информационных проектах и рекламах.

– Тут сказано, что вы получили несколько призов за ваши работы, – развернув назад к себе ноутбук, продолжил он изучение моей странички, – и участвовали в международных выставках в Европе.

– Не я участвовала, а всего несколько моих работ, – скромно уточнила я.

– Увы! – почти радостно произнес Краснин, оторвался от экрана и повернулся ко мне. – Вы очень целеустремленная девушка, но фотографы, даже такие талантливые и симпатичные, как вы, Павла Александровна, нам в экспедиции не понадобятся.

– А кто вам понадобится? – живенько ухватилась я за его легкую оговорку.

– Уже никто, – сочувственно развел он руками. – Повторюсь в который раз, группа полностью укомплектована. Обратитесь к начальнику отдела ВАЭ, они обязательно зачислят вас в следующую экспедицию. Тем более у вас есть все сопроводительные документы.

– А все-таки какие специалисты вам нужны? – повторила я свой вопрос, сама не знаю почему.

– Я же уже объяснил, что никакие, – заметно напрягся он от моей бесцеремонной настойчивости, но снизошел до разъяснения: – Возможно, понадобится замена в младшем научном составе. Но на эту возможность в очередь стоят десятки студентов-старшекурсников и несколько аспирантов, то есть специалистов, умеющих выполнять научные лабораторные исследования.

– Так, может, я смогу выполнять научные лабораторные исследования? – весело предложила я в очередной раз свои услуги, так сказать, теперь в другом амплуа.

– Не можете, – как-то резко сник он, и заметно стало, что устал. – Для этого надо иметь специальное образование и допуски, только теперь иного рода. Образование фотографа, извините, к лабораторным исследованиям не имеет никакого отношения, даже умозрительного.

– Ну, я не всегда была фотографом, – разъяснила я предложение моей кандидатуры для временного трудоустройства. – Окончательно и полностью я поменяла профессию и стала заниматься фотографией только последние пять лет. А до этого я была биохимиком.

– Ке-ем? – совершенно обалдев, посмотрел на меня Краснин с большим недоверием.

– Биохимиком, – повторила я и даже немного оскорбилась. – Кстати, хорошим биохимиком. Я универ закончила с красным дипломом и аспирантуру, только защищаться не стала. И работала в лаборатории одной очень известной фирмы. Так что проводить лабораторные исследования я могу за милую душу и допуски имею по всем препаратам и категориям.

– Вы полны сюрпризов, госпожа Шротт, – покрутив удивленно головой из стороны в сторону, заметил Краснин.

– Да уж, – подтвердила я, как мне искренне казалось, очевидный факт и бодряком предложила: – Пал Андреич, а давайте сделаем и вашим и нашим, и споем и спляшем. Возьмите меня лаборантом, все необходимые документы я привезу. Вы получите классного лаборанта, вашему Трофимову не придется переживать, что он отказал Минобразования, тем паче там сейчас такой «веселый» министр, только шорох стоит на всю страну, а я сделаю свои снимки. А? И все довольны.

– Кроме человек двадцати, которые надеялись попасть на это место, – проворчал Краснин, открыл ящик, достал оттуда чистый лист бумаги, протянул мне через стол и огласил свое решение: – Вот что, Павла Александровна, сейчас вы напишете, когда и что закончили, и данные лаборатории той самой известной фирмы, где вы работали. И придете завтра часам к девяти утра. К тому времени я точно решу, что с вами делать. – И предупредил: – Но не советую питать больших надежд. Лучше вообще никаких надежд не питать, ни больших, ни малых. Я за то, чтобы вам отказать.

– А кто за то, чтобы не отказать? – спросила я максимально осторожненько.

– Тоже я, – усмехнулся Краснин.

Первым делом, выйдя из кабинета Краснина, я позвонила домой.

– Лидочка, как там у вас дела? – с замиранием сердца поинтересовалась я.

– Ну что ты переживаешь, Павлуша? – принялась в который раз активно успокаивать меня Лидочка. – Все у нас в порядке, дети играют, через час спать уложим. Не беспокойся ты так, делай свои дела.

– Он обо мне спрашивал? – чуть придушенным голосом спросила я.

– Да раз сто, если не больше! – хохотнула Лида и передразнила: – «Де мама? А засем в дугой голод? Мама кода венеся?» Хорошо хоть они с Нюшей, это вы, девчонки, правильно придумали – им вместе веселее, играют хорошо так, да и он отвлекается от твоих поисков.

– Да, это мы хорошо придумали, – согласилась я, чувствуя, как немного отпускает внутреннее напряжение. – Дай ему трубочку.

Лидуша хмыкнула явственно неодобрительно, но вслух свои умозаключения произносить не стала, в трубке что-то зашуршало, послышался неразборчивый шепоток, а потом деловой и серьезный голосочек главного мужчины моей жизни, моего двухгодовалого сыночка:

– Але.

– Привет, солнышко, – улыбнулась я, чувствуя комок в горле.

– Мама, ты де? – с намеком на обиду и готовность заплакать спросил сынок.

– Я в другом городе, Архипчик, у меня здесь работа.

– Отоглафия? – спросил Архип.

– Да, сынок, фотография.

– Про лес?

Архипке очень нравится альбом моих фотографий «Неизвестный Урал», упомянутый сегодня Красниным, он его часто рассматривает и расспрашивает взрослых по сотне раз: «А это те? А это те, такое делево?» И из наших рассказов он четко усвоил, что мама надолго и далеко уезжала, чтобы сделать эти фотографии, и теперь в его памяти сложилась ассоциация: если мама куда-то уезжает работать, значит, снимает фотографии про лес или про горы и реки, ах да, еще и про камни и цветы.

– Нет, солнышко, не про лес, про другое.

– Кода ты пиедешь? – снова напомнил о готовности заплакать сынок.

– Наверное, завтра или через денек, – пообещала я не очень твердо.

– Завтла, – потребовал мой серьезный сын.

– Я постараюсь.

Я поговорила еще с Лидочкой, позвонила Ольге, рассказала о своих новостях и планах и побрела в гостиницу, решив пройтись немного, чтобы упорядочить мысли.

На фига я полезла в эту аферу?! Ну вот зачем мне какая-то там далекая Арктика у черта на куличках, на нулевой широте, вся во льдах и проблемах?

А?! Ну на черта?!

И оставить сына больше чем на месяц?! Да я никогда еще не расставалась с ним так надолго, да какое надолго!! Один раз по работе на два дня уехала, и все! Я даже представить себе не могу, как я проживу это время без него, я ж с ума сойду!

И ведь уперлась – вот надо мне, и все! Вот же зараза! Может, отступиться? Ну действительно, ну на фига мне это? Что я, других цивилизованных мест не найду, куда можно с сыном поехать, если уж снимать приспичит? Да еще с этим Красниным зацепилась, мы же явно с ним диалог провели в русле «кто кого переиграет». И зачем мне все это? И Краснин этот… Ну посмотрела ты на него, послушала, оценила – и хватит! Домой, к сыну и своим ВИП-клиентам!

Я не могу… отступить не могу. Твою ж дивизию!!

Я сидела с ногами на широком подоконнике высокого окна в гостиничном номере, привалившись к стенке спиной, обхватив руками коленки, смотрела на поток машин на набережной, на Неву и, разумеется, крутила в голове, как заезженную пластинку, сомнения-размышления.

Гостиница располагалась в старинном здании на набережной, и номера в ней были стилизованы под позапрошлый век, немного вычурно, но лично для меня любой стиль, который бы они ни придумали и ни наворотили, компенсировали высоченные потолки, большие высокие окна и вид на Неву. Я люблю высокие потолки, чем выше, тем лучше, у меня создается впечатление воздуха, свободы дыхания и какого-то умиротворения от отсутствия сжатости пространства. А еще я люблю размышлять, стоя у окна или сидя на подоконнике и глядя на улицу.

Я поеду в эту замороченную экспедицию!

Я уже поняла, что поеду. Я бы все равно поехала, пусть не в эту, а в другую, в которую так настойчиво и радостно предлагал мне отправиться господин Краснин.

Но мне припекло именно в эту!

Может, потому, что она такая важная, долгая, интересная и труднодоступная? А может, из-за него… из-за Краснина? А вот о нем я сейчас думать не буду, у меня есть проблемы поважней.

Архип. Я, наверное, в две тысячи неизвестно который раз убеждала себя и повторяла мысленно и вслух, что я все замечательно придумала на время моего отъезда и он будет в надежных и любящих руках, окружен заботой и вниманием, но… Вы понимаете.

У меня странноватая семья.

Не так чтобы совсем уж беспредел какой с пьяной перетусовкой родственных отношений и бытовым криминалом, нет, конечно, боже упаси! Но странноватая.

Мой папа Александр Платонович Шротт женился на моей маме, Виктории Владимировне, когда ему было сорок четыре года, когда ему исполнилось сорок пять, родилась Глория, а в сорок восемь – появилась на свет я. Он уже был женат один раз, но развелся задолго да того, как встретил маму. Почему развелся, так и осталось для нас с сестрой тайной, ведь тетя Надя, как мы с Глорией всегда называли бывшую жену папы, стала для нас как родная. Она самый близкий и любимый друг нашей семьи и много помогала и делала для нас.

Это странно, но так и есть. Может, она нас так любила, потому что у них с отцом не было детей, а может, она его так любила всю жизнь, что не хотела расставаться и стремилась присутствовать в его жизни хотя бы в таком качестве?

Я не знаю и не берусь судить.

Отец – известный потомственный архитектор, не настолько, как его отец, наш дедушка, но весьма востребованный и очень даже успешный.

Когда он встретил маму, она только что закончила Суриковское, вся такая молодая, гоношистая и бесшабашная новоявленная московская художница. Что именно его в ней так зацепило, что он в первый же день их знакомства предложил ей выйти за него замуж, до сих пор не понятно никому из родных и близких. Но самое трагическое в этой истории то, что она сразу же согласилась на его предложение.

Ну да, она была красоткой такой своеобразной, совершенно безбашенной, постоянно крутилась в компании известных артистов, режиссеров, художников и писателей, бомонда того времени, кто-то из знакомых ввел ее в этот мир, и она там задержалась насовсем, даже пару раз присутствовала в компании, куда приходил Высоцкий.

И одевалась с большой претензией, похожая на раскрепощенную западную художницу, так что люди оборачивались, когда она дефилировала по улице Горького, нынче исторически восстановленной Тверской, в ярко-оранжевых брюках, бирюзовой блузке-разлетайке, в большой красной шляпе, вся увешанная украшениями, как елка новогодняя, и театрально выверенным жестом курила сигарету в длинном мундштуке.

Она на двадцать два года младше отца и настолько же далека от образа его жизни и понимания его. Они представляют собой двух совершенно не сочетаемых ни в каких ипостасях, запрещенных к совместимости людей, словно живут на разных планетах и пытаются разговаривать друг с другом, одновременно крича в рупор. А когда они встретились, там такие страсти разгорелись, что как Москва не вспыхнула – большая загадка!

Любовь выше Останкинской телебашни с безбашенными же поступками, на грани экстрима – и расставаниями, с криками и обвинениями не пойми в чем, сами потом удивлялись, что они там инкриминировали друг другу. Но неизменно и в эту их бесшабашную любовь и в расставания-примирения втягивали пол-Москвы свидетелей и участников.

То они любились в общественных местах, так что их арестовывала милиция, то отец засыпал ее цветами и подарками, громко читал стихи, пел песни, становился на колено в тех же общественных местах с купеческой удалью и размахом. То она танцевала ему под окном полуголая под луной, не обращая внимания на такую мелочь, как соседи отца по дому, выступавшие в качестве зрителей этого балета, в конечном итоге вместо оваций вызвавшие милицию. Да черт-те что творили!

То отец уезжал с вещами после бурной ссоры, и вслед ему летели из окна ватманы с его эскизами и работами, то мама «отбывала» под фанфары разборок на весь дом. Через день-два, максимум неделю они так же громко и страстно мирились, и весь дом теперь прослушивал пьесу про их бурное воссоединение. И всегда на публике, и всегда присутствовали при этих постановках родные, друзья, близкие и незнакомые люди. Вот такая почти публичная любовь.

Отец признавался мне как-то, что он тогда, в тот год, словно не был самим собой, каким-то образом мама умудрялась доводить его до такого состояния, что он из собственного спокойного и рассудительного разума вылетал, не узнавая себя и поражаясь и себе, и своим поступкам. Словно человек, который пришел в себя после тяжелой пьянки и вспоминает все, что натворил вчера, и не знает, куда деться от стыда.

Лет в пять я уже четко понимала, что мама постоянно «в роли». Вернее, большую часть времени «в роли». Я очень точно могла определить, когда она искренняя, настоящая, что ли, а когда играет, изображает жизнь. Что играет, почему? А бог знает, это ее воздух, смысл и суть жизни – всегда что-то изображать. Папа говорит, что это театральная бацилла.

Несколько лет мама пыталась доказать всему миру, что она гениальная художница, мир не оценил по достоинству этих попыток, и в результате она нашла применение своему таланту как театральный художник и по сей день работает в одном известном театре Москвы. Кстати, она на самом деле талантливый художник и несколько раз получала премии за выдающиеся декорации к спектаклям, что только усугубляло ее «диагноз» актрисы в жизни.

О господи, если бы вы только знали, какой это иногда бывал кошмар!

Остановить ее невозможно, если она что-то играет, то все – трындец, играет!

Роль заботливой матери ей как-то не пошла. Оказалось, не ее амплуа. Она ее и так и эдак пробовала и примеряла – но не то, не то: страстей маловато, а самоотдачи требует много. И нами с сестрой в основном занимался папа и, как ни странно, тетя Надя, его первая жена, и бабушка Лена, мамина мама, но она умерла, когда мне было шесть лет, а Глории девять. Но «занимались» – это громко сказано: не забывали, что есть дети и их надо кормить, одевать-обувать и в садик-школу отправлять.

Папе заниматься маленькими детьми было тяжело, и возраст, и он очень много работал, так что для нас постоянно нанимали каких-то теток, домработниц и нянек в одном лице, но это дорого стоило, и тетки то появлялись, то пропадали, в зависимости от того, как папа зарабатывал в какой момент.

А еще с нами жил дедушка Платон, вернее, это мы с ним жили, потому что квартира принадлежала ему. Дедушка был совсем старенький, но заслуженный сильно, за ним ухаживала его личная индивидуальная сиделка, хотя он и был не лежачим или немощным, а вполне бодрым, в полном разуме и жизненном тонусе.

Дедушка обитал на своей половине квартиры, в которую имелся отдельный вход со двора, активного участия в быте семьи он не принимал, но едко и точно комментировал все происходящее и маму нашу не то чтобы не любил, но очень четко понимал ее суть, характер и претензии к жизни. Мы с Глорией его обожали, и это чувство было глубоко взаимным. Мы частенько сбегали на его половину от родительских страстей и их вечных компанейских кухонных посиделок с друзьями и отсиживались с дедом в его кабинете или в гостиной. Евгения Борисовна, его неизменная помощница, подкармливала нас вкусностями, а дед Платон рассказывал нам необыкновенные истории и показывал старинные художественные альбомы.

Дед умер, когда мне было семь лет, и мне казалось, что рядом со мной рухнул и исчез целый мир, провалившись в бездонную черноту. И я несколько дней так сильно плакала и никак не могла остановиться, что совсем разболелась, а по ночам мне снилась пропасть, куда рухнул этот мир, и я все звала и звала деда и страшно боялась этих снов. А потом как-то они исчезли сами собой.

И все это – и мама вечно в роли, и папа в работе, и их постоянные разборки и выяснения, и тетя Надя, и вереница меняющихся нянек-домработниц, и друзья родителей, и старенький дедушка Платон – крутилось бесконечно и варилось у нас дома, и мы с сестрой в этом жили и росли.

Зато родителям и их друзьям у нас было весело!

Гости не переводились. Мы жили в центре, в старой квартире, наша часть которой состояла из двух больших комнат и крошечного закуточка, где стояла моя кровать, и просторных кухни, ванной и туалетной комнат.

Но не в метраже дело!

Восьмидесятые годы, ни тебе Интернета, ни тебе иной доступной широкой информации – люди общались! Это классно! Собирались компаниями, обсуждали новые книги, фильмы, театральные постановки, выставки, спорили – здорово!

Кроме одного момента.

Собирались эти компании у тех, кто жил в центре, – удобнее всего, зашел как бы мимоходом, вот «вспомнил» и зашел, чайку попить, поболтать, и метро рядом! Место нашей прописки как раз попадало под эту удобную дислокацию, и гости стали какой-то постоянной величиной у нас в доме, менялось только их количество, так что маме повезло – у нее всегда имелись зрители!

Утром, чтобы нам с Глорией собраться – мне в садик, ей в школу – и позавтракать, приходилось переступать через спящих на разложенных матрацах на полу в кухне. Взрослым, наверное, это было и на самом деле очень здорово, такое общение, между прочим, как правило, с бутылочкой и табачным дымом коромыслом, гитарой и магнитофоном. А вот нам, детям, ничего не понятно было из их обсуждений и громких разговоров, да и неинтересно, и достали они нас до не знаю чего – ни поесть толком, ни в туалет попасть, когда хочется и приспичило, ни позаниматься спокойно.

Глория стала самостоятельной лет в двенадцать, когда переменилась жизнь не только в стране, но и в нашей семье, а я повзрослела годам к тринадцати. И мы справлялись с собственной жизнью и ответственностью за нее. Нет, разумеется, мы не были брошенными и забытыми детьми – нас любили, заботились, как умели, баловали и даже потакали редким капризам. Но помнить и следить за тем, что надо пообедать или поужинать, что нужна новая одежда, или обувь, или тетрадки и учебники, или надо сходить в поликлинику… и за всеми остальными бытовыми делами и вопросами теперь приходилось нам с сестрой самостоятельно.

Жизнь изменилась. Пришли девяностые.

Вот как раз в девяносто втором году, когда Глории было двенадцать, отец ушел жить отдельно.

Нет, не развелся с мамой и не бросил нас, а просто переехал в мастерскую мамы, которой она не пользовалась, но которая ей полагалась как художнику. А позже, где-то через годик, тетя Надя выхлопотала для него вполне приятную однокомнатную квартирку рядом с мастерской. Уж как у нее это получилось, никому не известно, если учесть, что наша-то квартира досталась отцу от деда. Ну, вот получилось. А нам с сестрой по малолетству такие подробности были неинтересны, да и непонятны.

Почему ушел? От перебора эмоций люди умирают. В какой-то момент у отца так прихватило сердце во время их с мамой очередного классического «разговора», что он испугался и вполне реально понял, что может умереть.

Они до сих пор так и живут – он у себя, она у себя, встречаются каждые выходные или реже, страсти немного поутихли, но запала им пока хватает, так что регулярные ссоры и примирения еще не исчезли из их жизни. Теперь к ним добавились мамины сцены ревности и ее же внезапные «инспекторские» проверки отцовской квартиры на предмет выявления в ней посторонних женщин.

Люди продолжают жить страстями. Для меня их отношения так и остались загадкой, ведь отец весьма спокойный и рассудительный человек, кстати, с известным именем и заслугами, уважаемый в сообществе коллег и заказчиков, а как встречается с ней – и по-нес-лась! Вот откуда и что берется?

Вне ее присутствия общаешься с ним – ну все вопросы можно решить и любые проблемы обсудить, придумать, как лучше с ними справиться, и поговорить обо всем, и выслушаешь его глубокое интересное мнение, и поддержку найдешь и понимание, и помощь любую, но… стоит на горизонте появиться маман – и куда девается вся его спокойная рассудительность! Парадокс! Вообще нечто! И главный парадокс в том, что не расстаются же!

Разумеется, когда встал вопрос о моем заполошном отъезде, в тот же момент возникла проблема – на кого оставить Архипку. Мама, как вы уже, наверное, поняли, роль бабушки отказалась осваивать, да никто бы и не дал. Папенька, понятное дело, в этом не компетентен, да и разговора быть не может, это даже не обсуждается! Семьдесят восемь нынче ему, очень солидный возраст, но он у меня еще молодцом! И все еще красавец мужчина, на которого до сих пор заглядываются женщины. Тетя Надя его на три года младше и прибаливает последнее время, правда, предложила свою помощь в подборе и найме временной няни.

Ну нет, чужому человеку я своего ребенка не доверю!

А тут Лидуша вызвалась. Лида – это бывшая подруга нашей мамы, с которой она разругалась навсегда лет эдак десять назад. Я лично ни у той, ни у другой выяснять и спрашивать не собираюсь, что у них там произошло и послужило причиной ссоры. Мама любит – так взахлеб, расстается – так трагично навсегда, влюбляется в других людей, а после вычеркивает их из жизни – и все на пределе, все чересчур много и громко, и… и бог с ней.

К сути. Нам с Глорией Лидочка, или Лидуша, как мы ее почему-то часто называли, всегда очень нравилась, может, потому, что она была нормальная, заботливая тетка, которая если оказывалась у нас в гостях, то обязательно принималась что-нибудь готовить – сделает вкусностей всяких, и накормит, и расспросит про наши дела, и поможет в чем, если обратишься. А потом она исчезла из нашей жизни. И через много лет, когда Глория переезжала в свою квартиру, обнаружилось, что Лидуша живет рядом. Вернее, не совсем так – она присматривала за одной старушкой, соседкой Глории по подъезду, некогда богатой и знаменитой, теперь же старой, одинокой и больной, но все еще немножечко богатой и завещавшей эту свою квартиру Лидочке.

И как-то естественно и незаметно она снова вошла в нашу с Глорией жизнь и поддерживает и помогает, чем может. Старушка, за которой она ухаживала, давно и мирно упокоилась, энергии в Лидочке более чем хватает, и она сразу же вызвалась помочь мне и взять на себя заботу об Архипе.

Естественно, я с радостью ухватилась за это предложение, но… Весомое «но» все-таки имелось – она просто не управится одна с Архипом. Он у меня мальчик разумный, развитый, обстоятельный такой, но очень любопытный. И иногда на него находит такая неугомонность в освоении и познании мира, что он включает какой-то дополнительный моторчик внутри, и за ним просто не угнаться – стоит отвлечься на мгновение, а он уже куда-то влез, или убежал, увидев нечто сильно заинтересовавшее его, или забрался черт-те куда! Думаю, родители этих малолетних чудовищ меня понимают.

Лида – мамина ровесница, ей пятьдесят шесть, и при всей ее бодрости и спортивности духа с таким «Вжиком» ей не управиться, да и тяжеленький он, не натаскаешься, я-то привыкла, мышцы себе уже знаете какие накачала за два-то года!

И именно в этот самый нужный и сложный момент одна моя хорошая знакомая, подруга, хоть и не близкая, но давно друг друга знаем, так вот она обзванивала друзей и знакомых, искала квартиру в аренду на небольшой срок. Ее муж затеял ремонт, и у их дочки Ани, которую все зовут Нюшей, обнаружилась тяжелая аллергия на что-то там строительное, а родители их живут не в Москве… ну понятно. В общем, мы нашли друг друга, вовремя и обоюдно очень удачно. К тому же третьей в этой компании имеется и моя домработница Галина Максимовна, которая Архипчика просто обожает и балует нещадно, приходится частенько строго остужать и останавливать эту ее чрезмерную любовь.

Все это прекрасно, и можно быть совершенно спокойной – мой ребенок остается в надежных любящих руках. Но ведь без меня! А я без него! И я просто не представляю, как я смогу пережить такое долгое расставание с ним! Не представляю!

Может, все-таки отказаться и наплевать на эту экспедицию? Ну хоть один раз в жизни, да бог с ней, с моей затеей, а?

На следующее утро ровно в девять я стояла у дверей кабинета доцента Краснина Павла Андреевича совершенно спокойная, как полный божий штиль после страшной бури.

– Доброе утро, – энергично поздоровался Краснин, выходя из-за угла коридора и увидев меня.

– Доброе, Павел Андреевич, – вторила я ему, сохранив деловитость настроения.

Он отпер два дверных замка – электронный и механический, распахнул дверь, жестом пригласил меня войти и, пропустив даму вперед, зашел следом и расширил степень своего гостеприимства:

– Присаживайтесь, Павла Александровна.

Мы повторили вчерашнюю процедуру – я в посетительское кресло, он в свое хозяйское, и, взяв в руки сверху левой стопки деловых бумаг папочку с моими документами, которую я вчера оставила ему для изучения, Краснин без проволочек и лишних «марлезонов» огласил свое решение:

– Вы будете зачислены в состав экспедиции в качестве одного из лаборантов, если не позднее завтрашнего дня представите документы о своем образовании и имеющиеся у вас допуски. Заниматься фотографией вы сможете только в свободное от работы и ваших обязанностей время. Такой расклад вас устроит?

– Вполне, Павел Андреевич, – уверила я, не удержавшись, разулыбалась и поинтересовалась: – И кто принял окончательное решение по моей кандидатуре?

– Вообще-то я, но Олег Александрович и руководитель ВАЭ с внесенным вами предложением «и вашим и нашим, и споем и спляшем» были солидарны, да и кураторы экспедиции вполне согласны с такой заменой в составе.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я.

– Да за что? – усмехнулся Краснин и откинулся на спинку кресла. – Вы вообще понимаете, на что так настойчиво и с большим упорством подписались, Павла Александровна? Вам предстоит много работы, и не только лаборантской, традиционно у нас младший научный состав выполняет множество дел и поручений. А как вы переносите качку? У вас нет морской болезни? А холод и постоянный ветер? А проживание в маленькой каюте вчетвером и полная невозможность уединения? И еще масса «сюрпризов» такого же порядка, с которыми вам придется сталкиваться. Вы уверены, что готовы к этому?

– Ничего, Пал Андреич, я потерплю, – уверила я, не испугавшись предупреждения.

– Посмотрим, – прозвучало в его голосе нечто туманное, но очевидно предвещающее грядущие неприятности. Поменяв позу, Краснин облокотился о стол, взял папку с моими документами, пролистал ее и задал следующий вопрос: – У вас маленький ребенок, вам есть на кого его оставить? Как только мы отойдем от причала, будет поздно передумывать, и если вы станете постоянно беспокоиться о ребенке, это может отразиться на вашей работе, и не только на ней. Есть еще и такая вещь, как психологическая атмосфера в коллективе, который замкнут на продолжительное время в одном пространстве. И ваше настроение вполне может передаться участникам экспедиции и сказаться на общей работе.

– Мой ребенок в полной безопасности и находится с родными людьми, так что мне беспокоиться не о чем. Разумеется, я буду ужасно по нему скучать, но на работе это не отразится, обещаю вам. И перестаньте меня пугать и стращать, Павел Андреевич, решение уже принято и мной и вами, осталось только воплотить его в жизнь.

– Ну, идите, воплощайте, – не самым довольным тоном напутствовал он, протягивая мне папку с моими документами и еще какой-то лист. – Сейчас вы пойдете в координационный штаб экспедиции, вот здесь все написано: куда и к кому, они уже в курсе про замену Вилковой на вас. Возьмете расписание подготовительных мероприятий, они вам объяснят, где, что и когда будет происходить. – И попрощался, тоже без особой радости в голосе: – Ну что ж, удачи вам, госпожа Шротт.

– И вам того же, – не удержалась я от легкой формы ерничества.

Следующие десять дней превратились для меня в сплошное, непрекращающееся действие, в котором стремительно неслись дела, обязанности, люди, города-вокзалы, и мне казалось, что этой карусели нет конца.

Несколько раз я смоталась в Москву в перерывах между бесконечными многочасовыми инструктажами по технике безопасности, учениями по той же безопасности, сдачами каких-то нормативов. И это еще не все! Общий стол со всеми участниками экспедиции, подробные инструкции по маршруту и задачам, в конце мероприятия меня представили как нового члена экспедиции.

Вас не сильно удивит, что некоторые участницы предстоящего морского тура, из состава младших научных сотрудников, не очень-то мне обрадовались.

Ну что ж, посмотрим, как там дальше пойдет. Даже интересно!

А пока… снова какие-то занятия и инструктажи. Я приходила в гостиницу поздно вечером, валилась в кровать и засыпала в момент, просыпалась по будильнику, и мне казалось, что все еще продолжается вчерашний и позавчерашний день и никак не может закончиться. И я тащилась в душ, где пыталась проснуться и понять, какое сегодня число, и вспомнить, какое расписание предстоит.

Но все имеет свойство рано или поздно заканчиваться, даже бесконечные инструктажи и занятия. Я получила комплект спецодежды, состоящий из лыжного костюма, то есть комбинезона и куртки ярко-алого цвета с небольшими серыми вставками для красоты, и упаковку всяких дополнительных вещей.

А вы знали, что уже много лет верхняя одежда, а также надувные и спасательные лодки для путешествий за Полярным кругом обязательно должны быть красного цвета? Ведь он имеет самую большую длину волны – это я от наших ученых уже понабралась за последние дни плотного общения, – а по-простому – потому что он самый заметный на черно-серо-белом фоне полярных просторов и виден издалека. Ах да, еще приемлемы неестественные цвета типа «вырви глаз», ну, такие ядовито-яркие.

Когда я увидела судно, на котором нам предстояло отправиться в плавание, то испытала нечто близкое к потрясению!

Нет, разумеется, как человек современный и крайне любопытный, я посмотрела в Интернете информацию про это судно, и прочла его биографию, и порадовалась и подивилась современной оснащенности научной аппаратурой последнего поколения. Но с параметрами кораблика как-то не ознакомилась, неосмотрительно пройдя мимо этого факта. Мысленно корабль представлялся мне таким миленьким, небольшим, уютным и почему-то пузатым суденышком, красненького цвета, с длинными антеннами спутниковой связи, гордо устремленными ввысь, как реи над старинным парусником.

Но когда я увидела огромное, мощное, гордое, строгое и красивое современное судно с белыми палубными надстройками, напоминающими высотный дом, выстроенный прямо посередине корабля, то так и застыла на причале, запрокинув голову вверх и рассматривая его с большим удивлением и еще большим почтением, так впечатлилась!

– Вижу, вы по достоинству оценили наше судно? – услышала я справа чей-то веселый голос.

Краснин. Я практически не видела его эти последние десять дней. Пару раз он выступал на общем собрании коллектива, несколько раз я встречала его в коридорах и мельком на организационных занятиях – весь в делах, весь в делах, аки пчела!

Ну вот, не могу удержаться! Все-то я мысленно язвлю в его адрес. Как-то это не совсем нормально.

– Да, Пал Андреич, – дружески поделилась я впечатлениями, – оценила и даже опешила немного от такой красоты.

– Да, кораблик у нас что надо, – порадовался он моим непосредственным эмоциям и тоже очень по-дружески предложил: – Ну что, идем, поднимемся на борт нашего временного дома?

– Идемте, – вздохнула я, словно нырять куда собралась.

– Давайте я вам помогу, – предложил он, забирая у меня сумку с ноутбуком, и поинтересовался: – Почему вы не отправили со всеми своими вещами на борт?

– Отправила. Но аппаратуру и компьютер я всегда ношу сама, это мои средства производства, и притом весьма хрупкие и ценные.

– И весьма тяжелые, – дополнил он, снял у меня с плеча и перевесил на свое кофр с камерой.

Тяжелые – это он правильно заметил. И хорошо так тяжелые – два больших кофра с двумя камерами и оптикой и ноутбук. Не розовенькая книжонка со стразиками для электронной почточки и контактов и картиночек в инете, а серьезный агрегат последней модификации, у меня там стоит профессиональное графическое программное обеспечение, трехмерные редакторы и еще парочка непростых программ, так что только такой монстрик и может потянуть. И отношение у меня к нему столь же серьезное и с нужным почтением и уважухой, и зову я его Ричардом. Он, понятное дело, сам-то не очень много весит, но в портфеле вместе с ним я ношу и другие гаджеты, планшет, например, да еще несколько аккумуляторов, шнуры, много дисков разного назначения, флешки – в общей массе набирается весьма чувствительно.

Каюта, в которую меня определили, находилась в нижнем отсеке корабля, но, снова удивив меня, была вполне симпатичной, уютной и даже комфортной для предлагаемых условий. По аналогии с купе в поезде в ней располагались четыре койки – две внизу, две наверху, но были они куда как шире и длинней, чем их железнодорожные сестрицы. Да и просторней в каюте намного, нечего и сравнивать.

В широком проходе между койками, под внушительным иллюминатором, большой удобный столик с откидным механизмом, четыре складных стула возле него, вешалки для верхней одежды и полки для обуви по обеим сторонам от двери, за ними два одежных шкафчика, справа за ними небольшой столик и зеркало на стене над ним, слева двойная секция ящиков, что-то вроде двухэтажной тумбочки. Над входом под потолком и над верхними койками небольшие открытые антресоли – вот и вся обстановка. Душевые установки, несколько туалетных кабинок и умывальники общие, по коридору через две каюты от нашей. Правда, вполне современные, прекрасно оборудованные и удобные. Кажется, Краснин предупреждал про трудные условия и отсутствие уединения. Ну и вот, пожалуйста. Да, не отель «пять звезд».

Позже я узнала, что большинство кают на этом современном судне составляют вполне комфортные номера на двух человек, с двумя нижними полками, письменным столом и небольшими ванно-туалетными отделениями, а четырехместных всего две. Их редко используют, только когда, как в нашем случае, пассажиров больше, чем обычно, но это потому, что несколько групп ученых высадятся, чтобы остаться на островах работать. Меня, по всей видимости, засунули в одну из этих кают в виде наглядного нравоучения за излишнюю настойчивость, ну и немного «фи» в сторону моих знакомых из Минобразования. Так есть за что, скажу я вам!

А может, и без всякого подтекста – людей-то действительно набралось много, а я в последний момент нарисовалась, вся такая фифа столичная с претензией.

Нашу же каюту мне выпало делить с молодым ученым зоологом, кандидатом наук Зинаидой Мишиной, тоже москвичкой из МГУ, мы с ней уже познакомились и даже успели понять, что понравились друг другу. Еще с нами будет проживать Верочка с красивой фамилией Осенняя, очень милая и немного застенчивая девочка, она геолог, аспирант и прошла непростой конкурс, чтобы попасть в эту экспедицию в качестве младшего научного сотрудника. Ну и девушка Анжела Куренская, четвертая квартирантка этого барака. Студентка пятого курса, тоже конкурс осилила, как и Верочка, но по специальности геофизик, одна из лучших учениц Краснина.

И звезда, не облетишь! С большой претензией, норовом, замашками королевишны, ну, и ра-зу-ме-ет-ся! – с заявкой на особое внимание, желательно близкое и исключительное во всех отношениях, Павла Андреевича к своей прекрасной персоне. Как сказал Свирид Голохвастов из пьесы «За двумя зайцами»: «Какая Галя не захочет вояж со мною иметь?»

Ото ж! Чую, нам с этой Анжелой еще тот вояж предстоит. Ну, не будем нагнетать раньше времени.

Уже на следующий день прямым и неплановым экспериментальным путем выяснилось, что я обладаю великолепным вестибулярным аппаратом, позволяющим всерьез задуматься о карьере космонавта, и полным отсутствием морской болезни.

Штормило, знаете ли.

Как только мы вышли из Белого моря и обогнули мыс Канин Нос, началась, как говорят моряки, болтанка: это когда не огромные волны и ураган, а ветер, задувающий в разных направлениях и гонящий небольшую волну с разных сторон, которая сильно раскачивает судно. Господа ученые дружными рядами полегли по койкам с тяжелыми приступами слабости и тошноты. Медики тут же раздали всем препараты от морской болезни, но никто из страдальцев так и не рискнул подняться и уж тем более принимать какую бы то ни было еду.

Болтать начало перед рассветом, и, проснувшись утром и встав с постели, я немного удивилась, что не приходится сталкиваться и тесниться с соседками, но, отметив сей факт, не придала ему особого значения. Заметила только, когда умывалась, что качает больше вчерашнего и умываться неудобно, приходится держаться одной рукой и стараться балансировать на ногах. Но я справилась без особых затруднений и, вернувшись в каюту, по-утреннему живенько поинтересовалась у девушек:

– А вы что, на завтрак не собираетесь?

– А-а-а, – страдальчески промычала Верочка и свернулась калачиком.

Зинаида принялась поспешно выбираться из койки, постанывая, суетливо шаря ногами по полу в поисках тапочек, и пулей выскочила из каюты. Я заподозрила нечто неординарное, но все еще тупила понемногу, отчего и спросила пока не проявившую себя никак Анжелу:

– Вам что, плохо?

– Нет, блин, хорошо! – зло отозвалась девушка, но до пояснений снизошла: – Ты что-нибудь про морскую болезнь слышала?

– Ах, в этом смысле? – поняла я и заметила: – Так вроде не сильно и качает.

– У-у-у-у! – простонала на сей раз Анжела и гораздо стремительнее, чем Зинаида, убежала из каюты.

Эта добежит, точно. Быстрая такая девочка.

А я отправилась в столовую. На нашем корабле не сочетали кают-компанию и столовую, как принято на большинстве небольших судов, а разделяли эти два помещения, я ж говорила – большой кораблик. Здесь вообще все было современно и комфортно, практически как на круизном лайнере – и тебе большой спортзал, и баня с сауной, и даже бассейн с морской водой, и лифты, на минуточку.

Прекрасно оборудованная столовая имела в дальнем правом углу еще и буфетно-барную стойку, где всегда можно было что-то заказать перекусить, выпить кофе-чай. Спиртное в экспедиции было запрещено для свободного и каждодневного доступа, но обещано в небольших дозах в особо выдающиеся дни. Чем выдающиеся, мне так толком никто и не объяснил.

А под кают-компанию было отведено просторное помещение с экраном на стене над небольшой сценой и проектором на другой стене, можно и фильмы смотреть, а можно демонстрацию нужных научных материалов проводить.

Конференц-зал легко превращался и в банкетный, и в танцевальный, так как стулья и небольшие круглые столики хоть и крепились хитроумно к полу, но легко демонтировались и убирались. В дальнейшем именно здесь и проводились все обсуждения, выступления, «разборы полетов» и заседания.

Вдоль стен были устроены небольшие уютные полукруглые диванчики, у которых стояли столики, где можно удобно посидеть и поработать за компом или с документами или вести переговоры небольшими группами. Здесь тоже имелась барная стойка, предоставлявшая возможность и перекусить, и те же чай-кофе, соки заказать. Кстати, имелся на судне и бар, вполне уютный и удобный.

Еще одно помещение поменьше было отведено под библиотеку и видеотеку и оборудовано удобными креслами и диванчиками для отдыха, чтения, разумеется, работы и общения, а также несколькими компьютерами. В общем, вы поняли – жить не просто можно, а можно с наслаждением и разнообразием!

В столовой оказалось совсем немноголюдно, чему я тайно порадовалась – еще успею наобщаться с кучей народа, а так хорошо – тихо и несуетливо, только бубнит что-то огромная телевизионная плазма про новости страны.

С удовольствием позавтракав в таком приятном настроении, я решила поработать в кают-компании, чтобы не травмировать нервы соседок своим слишком здоровым и радостным видом и не чувствовать себя виноватой на фоне их зеленоватых лиц.

Промямлив неразборчивой скороговоркой пожелание им быстрейшего выздоровления, я прихватила сумку с Ричардом и, приложив определенные усилия, чтобы не удариться и не свалиться, – штормило все ощутимей, однако, – поднялась на верхнюю палубу в кают-компанию. Здесь народу так совсем, почитай, не было, человек пять, не больше, даже буфетчицы за стойкой не наблюдалось. Мы мило поздоровались с такими же счастливчиками, как я, обсудили болтанку и состояние товарищей со скрытым удовлетворением здоровых людей и занялись каждый своими делами.

Работы у меня всегда хватало: чтобы, так сказать, выпустить готовый кадр, его надо не только снять и перенести в компьютер, его надо тщательно и желательно талантливо обработать – светотени, мелкие детальки и штрихи, любые огрехи, что-то усилить, что-то притушить, как нарисовать картину.

Есть еще наборные работы, когда монтируется одна фотография из нескольких, ну это как подсказывает творческая фантазия автора или неуемная – заказчика. Словом, кропотливый труд, интересный очень, но и сложный, порой тяжелый, когда засиживаешься за компом, забывая о времени и о других делах, а потом спину разогнуть не можешь и голову повернуть из-за затекшей шеи.

Но это мое дело и моя радость творчества. Перед отъездом я провела две небольшие фотосессии для богатых заказчиков с мудреными претензиями: одни просили большой портрет в интерьер, другие – серию из нескольких портретных работ. Вот теперь с этим материалом и предстояло потрудиться.

– Значит, одно из моих предупреждений можно смело забыть: морской болезнью вы не страдаете, – услышала я над головой знакомый голос

Краснин выглядел как начищенный пятак и бодрый спортсмен после приятной пробежки и душика, и, судя по его здоровому виду, напрашивался естественный вывод:

– И вы, как я понимаю, тоже с ней разминулись.

– Да, повезло.

– Вот уж точно, – согласилась я, – особенно если учесть, что вам часто приходится бывать на кораблях.

– Приходится, – кивнул он и жестом спросил разрешения устроиться на диване рядом. Я кивнула, он присел и продолжил мысль: – Но это народ так прибило, потому что плавание только началось, через недельку уже многие привыкнут, да и шторма у нас впереди не ожидаются. – И поинтересовался: – Чем занимаетесь?

– Работой.

И я рассказала ему и даже принялась показывать, как я что делаю, он смотрел и слушал внимательно, с большим неподдельным интересом.

– У меня стоят специальные профессиональные программы, – пояснила я. – У вас наверняка тоже нехилые программочки в компе и трехмерка есть, я обратила внимание, что он у вас не менее мощный, чем мой.

– Стоят, – подтвердил он. – Нам, слава богу, их установление оплачивают, иначе не представляю, где бы и как бы мы их добывали.

– Как где, – поделилась я знаниями, – там же, где и я: и за милую душу, и раза в три дешевле. Каждая лицензионная, даже говорить не буду сколько стоит, а то сама испугаюсь. – И я наигранно загадочно подняла один палец, делясь «секретом». – Но у меня есть одни замечательные знакомые ребята, парочку программок они мне «честно» хакнули, а остальные пришлось по номиналу покупать, долги год отдавала.

– Чего ни сделаешь ради искусства, – поддержал мой шутливый тон Краснин и, сменив интонацию, напомнил: – Кажется, вы мне обещали показать некий предмет, который подвиг вас на эту экспедицию?

– Точно! – спохватилась я и подскочила с места. – Вы тут посидите, Пал Андреич, а я быстренько в каюту сбегаю и принесу.

– Ну нет, давайте-ка я вас провожу, а то болтает все сильней, – предложил он, вставая.

– Нет, нет, – остановила я его галантный порыв. – Я сама, а вы посторожите пока Ричарда, чтобы не упал.

– Кого? – не понял он.

– Мой комп, я его так с уважением называю.

Вообще-то это я от доброты душевной отказалась от его помощи, просто подумала мельком, как ужасно сконфузится Анжелочка, когда ее обожаемый Краснин лицезрит ее в столь непрезентабельном зеленом виде с позывами к рвоте. Да и Верочке с Зиной тоже будет неудобно. Хотя в каюту он и не зайдет, это понятно, ну а если девушкам понадобится мимо в туалет пробежать?

Нет, ну вот я какая заботливая и гуманная дамочка. Бываю. Иногда.

Мы с Красниным провели остаток этого дня вдвоем.

Так получилось. Все работы отменились стихией, даже за компьютером стало неудобно сидеть – приходилось балансировать корпусом, сохраняя равновесие, и держаться рукой за что-нибудь. Оставалось два варианта – общаться или смотреть телевизор, мы предпочли первое.

Я вручила ему американское издание «Полярной одержимости» Никлена, открыв ее на том снимке, который первым поразил меня: бело-голубой айсберг причудливой формы и белая чайка над ним. Фантастические цвета, движение, настроение!

– Вот, – передала я ему альбом. – Вы читаете по-английски?

– Читаю и говорю, – кивнул Краснин, с интересом рассматривая снимок.

– А, ну да, разумеется, – сообразила я элементарный факт, что ученый международного уровня, да и с докторским званием, не может не владеть английским в совершенстве. – Вот именно этот снимок произвел на меня сильное впечатление, – пояснила я. – Такое, что я тут же начала изучать все возможные фотографии про высокие широты. А это Пол Никлен, его известный фотоальбом. Это вам.

– Ну что вы, – покачал отрицательно головой Краснин, отказываясь и протягивая книгу назад. – Это слишком дорогой подарок.

– Ну я же не взятку вам предлагаю. – Я двумя руками подвинула назад к нему книгу и, хитро прищурившись, уточнила: – Хотя, может, и взятку. Берите, у меня дома есть еще один экземпляр. А мне хочется, чтобы вы имели этот альбом, может, посмотрев его, вы станете более серьезно относиться к фототворчеству.

– А почему вы решили, что я отношусь к нему как-то несерьезно или снисходительно? – принимая назад явно не без удовольствия книгу, поинтересовался Краснин.

– Ну, когда вы мне весело отказывали, в ваших словах звучала некая снисходительная надменность по отношению к моему занятию, – напомнила я тот наш разговор.

– Не к искусству фотографии, Павла, а к вашему настойчивому желанию посредством знакомых и связей попасть в экспедицию, – пояснил он, посмеиваясь и первый раз обратившись ко мне без отчества. И в глазах у него скакали такие провокационные чертенята, что как не ответить!

– Ну, если вы обратите внимание, где мы с вами сейчас сидим и беседуем, то согласитесь, иногда это срабатывает, – усмехнулась я.

– Ничего подобного, – тут же подхватил он подачу. – Не сидели бы вы здесь, если бы не ваше биохимическое образование.

– Вероятно, да, но начальная идея снимать Арктику пришла мне с этими фотографиями. – Я указала на альбом у него в руках. – А возможность хотя бы приблизиться официально к экспедиции появилась, когда я воспользовалась связями своих знакомых.

– И мы оба можем только гадать, что из этого получится в результате, – заметил неоспоримый факт Краснин.

А я ухватилась за такой плавный изгиб беседы в нужном мне направлении:

– А вот на этом месте и наступает момент моей просьбы и намека на подкуп, – скромненько озвучила я свою просьбу. – Я тут узнала, что на берег для исследований высаживают далеко не всех желающих. А младших научных сотрудников так и вообще не берут на берег, только на стоянках у жилья.

– Такова обычная практика, – подтвердил Краснин. – Нельзя высаживать большое количество людей, это опасно и мешает работе, вы же ходили на занятия по безопасности, и вам там все объясняли.

– Именно поэтому я с просьбой, – вздохнула тяжело я перед наглым запросом. – А можно меня брать на берег, чтобы я имела возможность поснимать? Это очень важно! Обещаю, сделаю полный фотоотчет об экспедиции и обо всех участниках, вполне официальный! Но мне необходимо снимать и на берегу. Ну, я не знаю, буду там за вами ружья носить или аппаратуру или чай-кофе из термоса наливать, хоть что-нибудь оправдывающее мою высадку делать. А?

Краснин посмотрел на меня с непонятным выражением лица и неожиданно рассмеялся:

– Нет, вы уникальная барышня! Вы всегда добиваетесь своего?

– Нет, – очень серьезно и честно ответила я. – Но я стараюсь. Как говорилось в одном старом фильме: «Я женщина весьма решительного темперамента». Но ведь общеизвестно, что планы должны быть грандиозными, тогда получится реализовать хоть какое-то их количество.

– Я подумаю, что можно сделать, – не стал обнадеживать меня Краснин и удивил неожиданной просьбой, указав на Ричарда: – А у вас здесь есть ваш полный альбом «Неизвестный Урал»? Я бы хотел посмотреть.

– В самом компе нет, – быстро принялась объяснять я, указав ему жестом на портфель от Ричарда, который лежал возле него на диване, Краснин кивнул и передал его мне. – Слишком объемная информация, поэтому я держу его на отдельном диске, чтобы не перегружал Ричарда.

Я поставила и загрузила диск, повернула ноутбук так, чтобы Краснину было удобней, и, жестом указав на экран, предложила ему разглядывать мои работы. Он смотрел и задавал много вопросов – где сделано, когда, что за места и как я туда попала, как я вообще попала в экспедицию, и, продолжая пролистывать один снимок за другим, вдруг спросил:

– А как вы стали фотографом? Это семейное?

– Нет, – чуть усмехнулась я, вспомнив про свою шебутную семейку. – Семейное у нас – это архитектура. Мой дедушка, Платон Миронович Шротт, был известным архитектором еще в тридцатые годы, занимался в основном мелкими архитектурными формами и деталями на больших проектах. Традиционно за фамилию и по доносу был арестован и сослан в ГУЛАГ. Отсидел пять лет, когда при очередном масштабном строительстве кто-то из властных структур столкнулся с тем, что лучшего специалиста по барельефам, колоннам и лепнине держат в лагере, а он до зарезу нужен, ведь САМ хозяин за этой стройкой следит. Деда привезли из лагеря, оправдали, вернули звания, награды и даже дали большую квартиру, но до самой смерти Сталина держали на вечном поводке и пугали возможным арестом, напоминая, что он все еще подозреваемый в измене Родине. Папа пошел по стопам деда и стал архитектором, не таким знаменитым, как дед, но весьма успешным и известным. Правда, в девяностые ему очень нелегко приходилось, но он получал частные заказы из Европы, и там стоят несколько его проектов, очень интересные работы. Мама у меня художник-декоратор в театре, ее родители были простыми людьми, дед метростроевец, но я его не помню, он рано умер, а бабушка Лена работала фельдшером. Может, то, что и отец и мама имеют непосредственное отношение к изобразительному искусству, повлияло, но я об этом как-то не задумывалась.

– И что послужило отправной точкой? – отвлекся от экрана и повернулся ко мне Краснин.

– Самый распространенный среди фотографов повод, – усмехнулась я этому совпадению, которое, если честно, всегда меня удивляло. – На мой пятнадцатилетний день рождения сестра подарила мне первый фотоаппарат. Очень крутой по тем временам, «Олимпус» пленочный. Знаете, одна из самых известных женщин-фотографов еще позапрошлого века, Джулия Кэмерон, начала снимать, когда дочь подарила ей фотоаппарат. А Фрэнсис Джонстон стала фотографом после того, как ей подарил камеру один из основателей «Кодак». И таких фотографов, пришедших в профессию после того, как им подарили камеру, много. На дне рождения от чрезмерного энтузиазма я исщелкала всю пленку, а когда получила снимки в ателье, то мне так не понравилось, как их сделали, что я решила – надо все самой. Папа купил оборудование, и мы установили его в маленьком закутке у нас дома, и я отправилась снимать. Смешно. Мне тогда казалось, что я нахожу самые лучшие ракурсы и виды, а когда сделала и распечатала, то расстроилась ужасно, такая это все ерунда получилась. Но вы, наверное, уже заметили, что я редко отступаю от задуманного, и, поплакав немного над собственной бездарностью, я отправилась учиться. Перепробовала пару мест, пока не нашла самую лучшую студию, и проучилась там два года. И снимала, снимала очень много, изучала историю фотографии, известных людей в этой области, в основном женщин. Почему-то увлеклась старинной архитектурой Москвы и Подмосковья и больше полугода бесконечно снимала такие дома. Накопилось очень много фотографий, вот тогда я и столкнулась с необходимостью систематизировать их, соединять в одну тематику, работать с каждым снимком. А когда получилась внушительная стопка, моя сестра устроила так, что я приняла участие в выставке молодых фотохудожников, и две мои работы получили высокие премии, а куратор выставки посоветовал свести это в альбом и обещал помочь с изданием. И странно, но альбом вышел, причем без всякого блата или оплаты, но через несколько лет, когда я уже заканчивала университет. Называется просто: «Старая Москва». Вот с тех пятнадцати лет я всегда занималась фотографией. В универе, в свободное от учебы время, арендовала студию и делала фотопортреты заказчикам, из каждой поездки привозила серию снимков, продавала разным журналам и рекламным компаниям. А пять лет назад поняла, что это основное и единственное дело моей жизни, которым я хочу и могу заниматься. Три года назад друзья моих родителей показали как-то фотографии, которые привезли с Урала, где сплавлялись на байдарках, ну, дальше вы, наверное, представляете – я загорелась и почти целое лето провела, проходя с экспедициями ученых и туристов по диким местам в Уральских горах. Все просто.

– Звучит, – дополнил мою фразу Краснин и поделился впечатлением: – У вас на самом деле очень сильные работы. Захватывает сразу. Мне нравится, хочется их внимательно и долго рассматривать, чувствуется настроение и энергия природы. Здорово.

– Спасибо, Пал Андреич, – расчувствовалась я от его похвалы, как школьница.

– А не пойти ли нам обедать, Павла? – переключаясь на энергичный тон, спросил Краснин.

– С удовольствием! – поддержала я хорошую идею.

Ричарда в столовую мы таскать не стали, надежно пристроив между диванными спинками, чтобы не падал и не летал по помещению из-за качки. Все еще штормило.

В столовой на обеде людей оказалось еще меньше, чем на завтраке. Нам же лучше – никуда не спеша, с чувством отобедать, продолжая приятную беседу.

Жидкое горячее не предлагали в связи с имеющимися природными обстоятельствами, зато остальное меню радовало разнообразием выбора.

– Вы не едите мяса? – спросил Краснин, обратив внимание на мой выбор блюд.

– Не ем, – призналась я и пояснила свою жизненную гастрономическую позицию: – Подвело мое богатое и яркое воображение. Как-то раз во время лекции нашего преподавателя, описывающего с чувством и смакованием подробностей те процессы, которые происходят в организме человека, когда он потребляет мясо, и уж тем более жаренное с особым цинизмом мясо, я так красочно представила себе это, что резко стала вегетарианкой.

Мы пожелали друг другу приятного аппетита и с удовольствием принялись каждый за свою трапезу, перекидываясь малозначительными фразами о погоде и ее прогнозах, посочувствовали страдальцам в каютах – обычная легкая застольная беседа двух еще плохо знакомых людей.

Но я его рассматривала! Все это время, с того момента, когда он подошел ко мне в конференц-зале, я внимательно, стараясь делать это не так заметно, присматривалась к господину Краснину. И, когда уже обед подходил к самому завершению, я вдруг решилась предложить ему поучаствовать в небольшом мероприятии. Может, проверяла на «слабо»? Не знаю.

– Пал Андреич, – изобразив несколько загадочное выражение лица, обратилась я к нему, – а не могли бы вы помочь мне в одном деле?

– Еще в одном? – весело и наигранно возмущенно отозвался он.

– Ну, от вас ничего такого особого не потребуется, – поспешила уверить я, – надо просто подержать и подстраховать меня.

– Вы собрались гимнастикой заняться? – приподняв саркастически одну бровь, спросил Краснин.

– Ну, почти, – махнула рукой я. – Хочу сделать несколько снимков штормового моря с палубы, но мне нужны обе руки для этого…

– Да там ветер сильный, качка и дождь! – возмутился Краснин.

– Как раз ваша любимая полярная погода, разве нет? – подначила я.

– Почти, – рассмеялся Краснин и неожиданно согласился. А я предполагала, что отговаривать будет, а смотри ж ты. – Ладно, давайте сделаем вылазку. Идите, одевайтесь и берите свой фотоаппарат, а я команду предупрежу.

Снимать надо было быстро, чтобы сильно не намочило камеру, поэтому мы оговорили совместные действия заранее, находясь еще в тепле помещения. И постарались в точности их воспроизвести.

– Ну, готовы? – спросил Краснин, держась за ручку двери, ведущей на палубу.

– Готова! – отрапортовала я.

– Пошли! – крикнул он и распахнул дверь.

Мы пробежали на нос судна, держась за специальные поручни и канаты, Краснин, широко расставив ноги, ухватился одной рукой за ручку на какой-то палубной надстройке, другой крепко прижал меня спиной к себе. Стараясь поймать момент разлетающейся над носом корабля волны, я сделала несколько кадров. И, развернувшись, шагнула назад от мужчины, поймала момент относительного равновесия палубы, присела на корточки и успела снять Краснина – снизу вверх – на фоне возвышавшегося над нами фасада палубных надстроек. Они походили на многоэтажный огромный дом, венчала который капитанская рубка, казавшаяся в низко нависших тучах теряющейся где-то в поднебесной высоте и смотревшей вперед самыми большими окнами.

– Держись! – прокричал Краснин и снова прижал меня к себе, когда нос палубы начал задираться вверх

– Все! – прокричала я в ответ. – Я отстрелялась, можем возвращаться!

– Ты аферистка! – рассмеялся Краснин.

– Есть немного, – заражаясь его весельем, смеялась я в ответ.

Тем же способом – хватаясь за поручни и канаты – мы добрались назад. Ввалились в помещение, смеясь от возбуждения, стряхивали с волос и лица капли воды, снимали куртки, развешивали их на стульях, чтоб стекли немного, и все это в каком-то бесшабашном настроении от собственной не то глупости, не то невеликой смелости – не героический же подвиг совершили, а так, баловство и мой каприз.

Но как-то очень быстро это приподнятое настроение улеглось, и мы, не сговариваясь, снова перешли на официальное фрачное «вы», словно и не было этой вылазки на палубу и нашего так совпавшего бравурного настроения.

– Идемте-ка, Павла, в столовую, чайку горячего попьем, – предложил Краснин.

Ну, чайку так чайку, дело хорошее, чтобы согреться, почему не составить компанию доценту Краснину. И чаек нам милая буфетчица сделала, и каких-то маленьких печенюшек к нему предложила и тягучего пахучего меда. Взяли все.

И расположились за небольшим столиком у окна, хотя выбор мест поражал предложением, но это мне показалось почему-то более уютным.

– Ну а как вы, Пал Андреич, стали геофизиком? – спросила я, возвращая нас в разговор-узнавание.

– Я-то как раз по семейной традиции, потомственный полярник и геофизик, – усмехнулся Краснин, отправил в рот ложечку с медом, с явным удовольствием слизал мед, прихлебнул его чаем и продолжил свою автобиографию: – Дед мой был геологом и известным полярником, дважды зимовал на дрейфующей станции «Северный полюс». Вы знаете, что первая дрейфующая станция «Северный полюс-1», известная как Папанинская, стартовала двадцать первого мая тридцать седьмого года и этот день считается Днем полярника? А в девяносто первом прошла тридцать первая экспедиция, и после нее двенадцать лет их не проводили, и только в две тысячи третьем состоялась тридцать вторая. Вообще девяностые практически угробили все, что наработал Советский Союз в Арктике. А это очень много и очень значимо. Ну, еще сами увидите и поймете. Так вот, сначала дед, за ним мой отец Андрей Васильевич стал геологом и геофизиком и, разумеется, полярником, исследователем Арктики. Два сезона подряд, когда мне было пятнадцать и шестнадцать лет, он брал меня с собой в научные экспедиции на Ямал и Таймыр. Я и так уже был увлечен и, наверное, влюблен в их дело, а проведя два лета в тундре на полевых исследованиях, окончательно пропал для других наук.

– Здорово, – впечатлилась я такой династией. – Наверное, вашему папе теперь сложно сидеть дома, когда вы вот так путешествуете?

– Он погиб, – ровно, без эмоций сказал Краснин. – В девяносто пятом году. Тогда практически никаких исследований не велось, кроме, разумеется, поиска нефтяных и газовых месторождений, чем он и занимался в то время. Но финансировали все это фигово, оборудованием пользовались старым, раздолбанным. Один из участников экспедиции, студент, плохо закрепил стойки бура, и его выкинуло с огромной силой, когда они натолкнулись на газовый карман. Отец успел парня оттолкнуть, сообразив мгновенно, что происходит, ну а сам… не успел.

– О господи! – расстроилась я. – Простите за любопытство.

– Ничего, – посмотрел на меня Краснин, – восемнадцать лет прошло. Риски в нашей профессии достаточно велики, и мы это знали, когда выбирали ее. Можно, конечно, только академической наукой заниматься, исключительно в кабинете, библиотеке и в лаборатории за добытыми кем-то образцами. Но в нашей семье это не принято. Да и неинтересно.

– А вы, значит, тоже рисковый товарищ, как и ваши папенька с дедом?

– Да вы тоже не в Большой театр прорываетесь на премьеру, а все в дикий Урал и еще более дикую Арктику, как я посмотрю, – усмехнулся он, сделав ответный «реверанс» в мой адрес.

– А вы изучаете только Арктику или и Антарктидой занимаетесь? – продолжила выспрашивать я.

Ну мне очень интересно про него узнать как можно больше, а что такого?

– Я был несколько раз и в Антарктиде, но скорее как путешественник. Я специализируюсь на изучении Арктики и распыляться не считаю правильным.

Чай мы допили и перебрались снова в кают-компанию к Ричарду, засунутому между диванных спинок. Шторм понемногу шел на убыль, это чувствовалось, но люди так и не проявляли активности, предпочтя отлеживаться в каютах. Меня лично это более чем устраивало, и вообще я тайно подозревала, что это моя фортуна штормик-то подогнала, давая мне прекрасную возможность пообщаться с господином Красниным, узнать его поближе, расспросить. И разговор наш постепенно становился более откровенным, что ли, по крайней мере он неожиданно задел очень личные моменты.

– А почему вы, Павла, стали биохимиком, если в то время уже так увлекались фотографией, что даже и в выставке принимали участие? Почему не пошли учиться этому или операторскому искусству? Почему такой странный выбор? – очень заинтересованно спросил Краснин.

Почему? И я сразу же переместилась мысленно в прошлое.

По трем веским причинам. Глория. Разговор мамы с подругой. И мой характер.

Моя сестра Глория – совершенно уникальная личность. И это мягко говоря.

До двенадцати лет она была почти обыкновенной девочкой. Почти – это в том смысле, что необыкновенной – она родилась красавицей и была ею по жизни со всеми вытекающими из этого обстоятельства последствиями. То есть в садике Глория – самая любимая абсолютно всеми, и взрослыми, и детьми, девочка и, соответственно, балуемая, и все ей прощалось, и большая часть внимания принадлежала только ей. В нее влюблены все мальчики детского сада от младшей группы до старшей. Та же история продолжилась и в школе, но в еще более тяжелой форме – все мальчики само собой, но и преподаватели обоих полов, видя ее, начинали улыбаться и таяли, как масло под солнцем. Она могла из них макраме плести и узелками завязывать.

Но Глория такой своей властью практически не пользовалась. Во-первых, она считала это чем-то естественным и принимала как само собой разумеющееся, ну, как дышать, например, а во-вторых, почему-то предпочитала без поблажек хорошо учиться.

Но это все были цветочки. Вернее – бутончики!

В двенадцать лет непонятно каким образом и откуда на нее снизошла такая житейская мудрость, словно она получила некие тайные знания про людей и их сокровенные желания, помыслы и причины, заставляющие их поступать так или иначе. Это была фантастика, порой мне, тогда девяти-десятилетней девочке, казалось, что по разуму Глория – взрослая тетка лет тридцати.

Я даже немного пугалась этого ее понимания людей и житейских обстоятельств. И иногда ночами вставала и смотрела на спящую сестру, уверенная, что это кто-то приходит ночью и передает ей знания или она куда-то улетает учиться, на другую планету, может быть?

Вот это совершенно точно! Глория была инопланетянкой с планеты Эрос, не иначе как Главной Жрицей! Сто пудов!

Ибо врожденным у Глории было все то, за что любая женщина готова душу продать! Причем не единичное качество, а весь набор, полный пакет – чувственная, нереальная красота, сексуальность, невероятная женская манкость, убойный магнетизм, утонченность, элегантность и потрясающий вкус.

К этому набору характеристик прилагался еще и ум мудрейшей женщины.

Поверьте, я нисколько не преувеличиваю! Вот нисколечко!

В двенадцать лет эти качества начали стремительно развиваться и проявляться. Глория не проходила никакой подростковой неуклюжести и угловатости, никаких прыщей, жирных волос, непропорциональностей в теле. Изумительная, потрясающая кожа, ярко-зеленые неземные миндалевидные глаза, разлетающиеся к вискам, полные алые губы, изысканный, утонченный овал лица, великолепные густые темно-каштановые волосы, плавность движений, походка, стать, осанка – королева идет! Она просто росла с двенадцати до шестнадцати лет и наконец полностью сформировалась в мужскую погибель.

Я никогда не завидовала ей и никогда даже тени обиды не испытывала на то, что все лучшее досталось ей, или того хлеще – ненависти, не приведи, господь, не чувствовала даже намеком. Вот не было и все!

Я ее очень любила, восхищалась ею, старалась подражать жестам, походке, манере разговаривать, держать голову – копировала страшно, даже заставляла показывать по нескольку раз, как она это делает.

Она – естественно, как дыхание, я – неуклюже и театрально преувеличенно. Глория смеялась своим прекрасным серебристым смехом и отговаривала меня от такого занятия, уверяя, что я сама являюсь яркой индивидуальностью и не нуждаюсь в том, чтобы перенимать чужие манеры, просто я еще этого не поняла.

Представляете, это она так изъяснялась в тринадцать лет!

Мне было хорошо с ней, не поверите, но мы с Глорией никогда не ругались, не спорили, ничего никогда не делили – две одинокие девочки, предоставленные сами себе, мы просто любили друг друга, держались друг за друга, и всегда Глория защищала, охраняла и заботилась обо мне гораздо больше, чем положено старшей сестре.

Я все время думала, почему так получилось, что она такая прекрасная, а я вот не очень и другие люди тоже не очень? Мама с папой тоже красивые, но не до такой же степени, как она! А есть вообще люди уродские. Почему так получается?

А есть еще более странный пример – в нашей же школе на год младше Глории училась одна девочка, она тоже была очень красива. На самом деле! Но ее красота и сама она почему-то отталкивали людей, а не притягивали, как моя сестра. Красота Глории была загадочной, какой-то недоступной и теплой, притягивающей, а красота той девочки – абсолютно понятной, холодной и пугающей своей надменностью. Как сказала тетя Надя про нее: «Вырастет, и на нее любители найдутся, и пачками. Любители пострадать». Вот почему такая разница? Вы знаете?

Мне было четырнадцать лет, когда однажды ночью я отчего-то проснулась и отправилась не на нашу с Глорией, а на мамину кухню воды попить, у нее всегда в холодильнике газированная вода была. Но в кухне за столом засиделись мама и одна из ее тогдашних подруг, они о чем-то беседовали, и я услышала часть их разговора:

– Такие женщины, как твоя Глория, рождаются раз в сто лет, а может, и реже, и одна на десятки миллионов! – восхищенно и с ясно слышимой завистью сказала чуть пьяненькая мамина подруга и возмутилась: – Вот как это у нее получается? Сопля же совсем, а ходит, двигается так, словно она королева, и глазищи ее эти!

– Успокойся, – отмахнулась мама. – Не завидуй, да, она прекрасная девочка и будет великолепной, поразительно красивой женщиной, это просто совсем другая биохимия, только и всего. У нее особая биохимия.

Вот! Вот – поняла я, именно в этом разгадка тайны, так мучившей меня! Конечно, все можно объяснить научно и понять с точки зрения науки!

И так мне эта таинственная биохимия запала в сознание и душу, и так мне хотелось немедленно разгадать эту загадку, что я развила бурную деятельность! Первым делом узнала, где именно учатся этой науке, вторым делом уговорила папу сходить вместе со мной в МГУ на экскурсию на факультет биологии, чтобы самой все посмотреть и разузнать на месте.

Папа посмеялся, выведав у меня мотивации такого глубокого интереса, но все-таки созвонился со своими знакомыми, имевшими отношение к университету, и мы отправились туда на экскурсию, можно так сказать.

Там я узнала, что для школьников у них существует специальная программа для подготовки к поступлению, в которую я тут же и записалась. И потом два года перед окончанием школы четко и ответственно ходила на эти занятия.

Разумеется, я поступила. И только на третьем курсе абсолютно точно поняла, что если биохимия и имеет отношение к тому, какой получается у природы и родителей человек, то только на уровне биологии, химии и генетики – а все остальное загадка! Почему именно этот человек унаследовал такие качества, почему через несколько поколений ему досталась та или иная отличительная черта и характеристика, почему он думает и поступает таким именно образом, почему в разном возрасте проявляются те или иные генетические свойства? И полная черная дыра неизвестности – почему человек может обладать такой невероятной привлекательностью для других людей?! Многое объясняет химия, но не все же!

Но не бросать же учебу, даже если она не может ответить на все мои вопросы. Училась. Труднее всего для меня в этой учебе была вивисекция – опыты над животными. Я из-за этого чуть из универа не вылетела: когда у нас проходили лабораторные опыты с мышками, я еще как-то справлялась, но когда нам задали проведение опытов на кошках и собачках, я отказалась наотрез. Пришлось писать объяснительную декану и иметь с ним же серьезный разговор, но меня оставили в покое и разрешили ограничиться опытами над мелкими грызунами.

Подозреваю, что души убиенных мною мышек следят за мной из своего мышиного рая и не дают мне променять вегетарианство на аппетитный, смачный, скворчащий кусок мяса.

А Глория так и осталась для меня неразгаданной загадкой. Навсегда.

Но Краснину я про свою сестру пока говорить не стану. А может, и вообще не стану. Посмотрим. Ведь я не собиралась до такой степени с ним откровенничать.

– В подростковом возрасте меня невероятно мучил вопрос, почему люди такие разные и почему получаются иногда совершенно необыкновенные, уникальные люди? И как-то я услышала разговор мамы с подругой, когда она говорила про одну девочку: «У нее просто такая биохимия. Другая биохимия». Ну, и меня озарило – вот наука, которая даст мне ответы на все мои вопросы! Где-то в середине учебы я поняла, что никаких таких ответов ни одна наука мне не даст и что, помимо биологии, химии и генетики, в человеке заложено еще такое множество загадок, которые ни фига мы не знаем и не понимаем. Ну, набор тех или иных физиологий и качеств, переданных генетически, обуславливает видовую и внутривидовую разницу особей. А когда и где они взялись, и почему от одних и тех же родителей получаются столь разные дети, и что влияет на то, какой именно ген, доставшийся от предков, проявится в человеке… Словом, вопросов стало еще больше, чем ответов. Ну а поскольку у меня имеется тяжелое качество характера: я не бросаю то, что взялась делать, пришлось доучиваться. А в аспирантуру поступила, потому что хотела больше понимать и знать в этой науке.

– А вы, Павла, однако, очень увлекающийся человек, – усмехнулся Краснин и пояснил свое заявление: – Большая часть людей, пожалуй, что все, за редким исключением, увидев фотографию, пусть и прекрасную, не кинулись бы немедленно сами изучать то место, где она была сделана, а просто полюбовались бы ею. И большая часть людей, задав себе в подростковом возрасте какой-нибудь вопрос, вряд ли бы поиск ответа на него превратили бы в дело своей жизни.

– Не спорю, – кивнула я и ответила, также забыв про отчество в обращении: – Но и вы, Павел, невероятно увлекающийся человек. Когда вы говорите про свою любимую Арктику и науку, у вас глаза горят, уж я молчу о том, что вы творите с аудиторией, с людьми, слушающими вас, просто гипнотизируете их этой своей увлеченностью.

– Есть немного, – легко засмеялся он. – Но я не один такой. Вот вы пообщаетесь с нашей группой и поймете, что они абсолютно все до единого влюблены в науку, в свое дело и в эту часть нашей планеты.

– И чем она так притягательна? – со всем своим любопытством спросила я.

– Это не объяснишь. – Он посмотрел задумчиво куда-то выше моей головы, помолчал, снова перевел взгляд на меня: – Вот вы можете объяснить, чем так захватила вас фотография Поля Никлена? Вы опишете словами картинку, но передать настроение, чувство не сможете. Это надо самому прочувствовать. Знаете, Арктика, она как опера – послушав один раз, вы либо становитесь ее полным рабом и влюбленным почитателем, либо абсолютно не приемлете ее. Арктика полна невероятных, непостижимых загадок, явлений и действительно мистики. Многие эзотерики и ученые считают ее сакральным местом.

Все! Он шаманил! Он говорил так, словно признавался в своей сокровенной любви, словно душу перед тобой раскрывал, у него даже выражение лица изменилось, став таким же загадочным, как предмет его любви и изучения. И я попала под это его волшебство и слушала и смотрела не отрываясь.

– У нас первая остановка на острове Вайгач. Вы что-нибудь о нем слышали, знаете?

– Нет, – покачала я головой.

– Даже в Википедии не посмотрели? – усмехнулся Краснин.

– Нет. Я же объясняла, хочу получить информацию из первых рук, так сказать, от людей, профессионально занимающихся исследованием этих мест.

– Ну, будем считать мои руки таковыми, – снова усмехнулся Краснин. – Это самый таинственный остров в мире и одно из самых сакральных мест на планете, а не только в нашей стране. В переводе с ненецкого варианта названия: «остров страшной гибели», «земля смерти». До девятнадцатого века там никогда не селились и не жили люди, но на нем находились главные святилища народов Севера многие тысячелетия, еще со времен легендарного исчезнувшего народа сиртя, а может, и гораздо раньше. На острове было около четырехсот каменных идолов, многие чем-то напоминали по форме собратьев с острова Пасхи. На севере стоял один из двух главных идолов – Ходако (Старик), а на юге второй – Вэсако (Старуха). А потом пришли так называемые миссионеры, носители христианской веры, и уничтожили огромное количество идолов, правда, при этом ни одной церкви там не построив, и, как говорят легенды и летописи, все они погибли страшной смертью. А Старуху спрятали на острове Цинковом. Тысячелетиями на Вайгач съезжаются ненцы и другие народы Севера в эту их Мекку. Возле святилищ находят множество монет, даже древнеримские, и оклады от древних иконок, и поделки каменного века. То есть им не меньше трех тысяч лет, по прикидкам археологов. Остров загадочен, например с него нельзя ничего вывозить, даже камешек. Есть легенда местных жителей об идоле, охраняющем остров, и множество свидетельств, когда неосмотрительные исследователи вывозили для изучения, или реставрации, или в музейные экспозиции идолов – и заканчивалось это трагически для них. А идолы всегда возвращались назад, на остров. Множество исследователей говорят и пишут о том, что сталкивались с этим призраком охранителя острова, который сопровождал их во время всей экспедиции и присматривался, что они делают…

– А вы его видели? – зачарованно, как малое дитя, чуть не открыв рот от впечатления, спросила я.

Как, бывало, спрашивала у деда Платона, когда он рассказывал такие же захватывающие истории и сказки нам с Глорией.

– Нет, я не видел, но я там еще и не был в экспедиции, – загадочно улыбнулся Краснин. – Но когда-нибудь, может, и буду, и увижусь с ним.

– Да ну вас! – опомнилась я. – Вы меня просто загипнотизировали! А я поверила, прям как ребенок.

– Но я вас не обманываю, – уверил Краснин. – Это факты, и они зафиксированы документально. Вайгач – очень таинственное место. Например, Валерий Демин, известный ученый и исследователь Гипербореи, считает, что Вайгач – одно из мест на земле, где зародилась цивилизация.

– А люди там живут?

– Да. Есть поселок Варнек, там живет около ста человек, есть несколько ненецких факторий, две метеорологические полярные станции, у одной из них мы и высадимся, называется место интересно: Болванский Нос. И, кстати, недалеко от станции находится одно из святилищ.

А вот это «кстати» он зря сказал – я тут же сделала стойку, как лиса на зазевавшегося зайца! И, стараясь придерживать громкость рвущегося голоса, чуть прищурив глаза, практически зашипела:

– А как мне попасть в это святилище?

А Краснин Павел-то Андреевич расхохотался от всей своей ученой души, аж головушку запрокинул.

– Я так и знал! – отсмеялся он и постарался вернуться к серьезному тону: – Не знаю, Павла. По корабельному порядку экспедиции младшему составу не положено покидать судно на коротких остановках.

– А она разве короткой будет? – в тон ему поинтересовалась я. – Разве вы здесь не высаживаете группу ученых вместе с оборудованием? Это же не на час, как я понимаю.

– Не на час, но и не на сутки, – тоном руководителя ответил Краснин. – И потом, до святилища несколько километров, до него еще добраться надо.

– Павел Андрееви-и-ич! – просительно сложив ладони у груди, проныла я.

– Посмотрим, – туманно ответил он, ничего не обещая.

Я не отступила, но временно остановилась, отчетливо понимая, что давить дальше – только портить, и принялась его расспрашивать про этот загадочный Вайгач поподробнее. А он ничего, рассказывал. Увлеченно, интересно, завораживающе!

И остановил неожиданную лекцию, отправившись проверить Трофимова, делившего с ним каюту на двоих, более повышенной комфортабельности, чем та, в которой проживала я. И продолжил повествование, когда вернулся, и во время ужина, и после него. А я все задавала вопросы и не могла остановиться, пока Краснин сам не прервал этот небольшой экскурс в историю его обожаемой Арктики.

– Все, Павла, пора идти отдыхать, – посмотрев на часы на стене кают-компании, заявил он безапелляционным тоном начальника. – Если получится, то в следующий раз я расскажу вам что-нибудь еще. Завтра начинается серьезная работа, и день непростой будет.

Девушки мои спали, измученные качкой и слабостью. Вообще-то за бортом вовсю царил полярный день, который длится, как и полярная ночь, девяносто шесть суток! Солнце постоянно висело у самого горизонта и все никак не закатывалось, словно большой торшер у дивана, который забыли выключить. Ночь ото дня делили по часам закрыванием и открытием плотных шторок на иллюминаторах, что и сделали мои попутчицы и, позаботившись обо мне, включили ночник над моей кроватью.

Стараясь производить как можно меньше шума, я сходила умылась, провела обычные косметические процедуры, вернулась тихонькой мышкой, поставила будильник и наконец улеглась. Выключила свет, смежила веки, и…

И перед глазами моими стояло лицо Краснина, рассказывающего о предмете своей любви, и было оно таким одухотворенным в этот момент, таким загадочным и светящимся этой преданностью и какими-то недоступными другим людям знаниями и пониманиями.

Он мне нравился! Без дураков и выкрутасов, мне страшно нравился этот Павел Андреевич! И я четко понимала, что в условиях замкнутого пространства, в котором мы находимся, и того, что он в своей стихии и по маковку в любимом деле, – я имею весьма реальный шанс просто и незатейливо влюбиться в этого мужчину!

Да на раз-два! Без всякой оглядки!

А вот это мне категорически не рекомендуется!

«Нельзя, Павла!» – строго отчитала я себя и тут же заснула, не успев испугаться серьезности собственного предупреждения.

На следующее утро погода стояла идеальная – спокойное, почти ласковое море, огненный шар над горизонтом и ни одного облачка! Красота! Если не считать постоянного ветра и температуры не выше десяти градусов, совершенной нормы для этого региона. Раньше. Мне уже успели объяснить, что в Арктике идет стремительное потепление климата, причем именно здесь оно протекает в два-три раза быстрее, чем на всей остальной планете. Раньше у Новой Земли летние температуры не поднимались выше плюс шести градусов никогда, а в прошлом году в июле температура была плюс четырнадцать. Вот так! И что нас ждет впереди? Делайте выводы.

Не знаю, что там ждет человечество, а нас, как и предупреждал Краснин, в ближайшем обозримом будущем ждала работа. Оголодавший за штормовые сутки народ, радостно и энергично позавтракав, занялся делами насущными.

И первым общим делом у нас на судне объявили учебную тревогу! Всех упаковали в спасательные жилеты, выдали свистки, в которые тут же все принялись потихоньку свистеть, ибо делать нам это строго запретили – получилось нечто вроде последней песни задушенного хора мышей. Далее по плану спасательной операции мы все организованно и без суеты проследовали к шлюпкам по нашим номерам – одним словом, отработали спасение собственных жизней на «пять»!

После чего, стянув с себя спасательные жилеты и неохотно расставшись со свистками, ученые засели в конференц-зале, обсуждая графики высадки, работ, организационные моменты, а младший научный состав, то есть лаборанты и помощники, и я в их числе, отправились на свои рабочие места принимать лаборатории, то есть аппаратуру, документы и препараты.

Краснина я увидела только поздно вечером после ужина на общем собрании в кают-компании, где он объявлял распорядок завтрашнего дня, высадку группы на Вайгач, поименно назвал тех, кто принимает в ней участие. Я стояла в задних рядах, слушала вполуха, думая, как бы мне рано утром подняться и снять с палубы береговую линию и саму высадку, надо бы уточнить, во сколько именно мы будем причаливать. Или как это называется правильно по-морскому…

И тут я сообразила, что в зале повисла тишина и на меня обернулись и смотрят несколько человек, в том числе и наша Анжелочка, стоявшая впереди. Ну и что случилось?

– Что? – спросила я у нее несколько возмущенно.

– Крас только что сказал, что ты входишь в группу, которая высаживается на берег, – прошипела, старательно сдерживая раздражение, девушка.

– Я?! – несколько громче необходимого переспросила я.

– Да, госпожа Шротт, – ответил сам Краснин, видимо услышав меня. – Вы входите в состав десанта, если можно так сказать.

Легкий смешок прошелся морской рябью по рядам, к уже смотревшим на меня добавились еще повернувшиеся зрители; я, несколько смутившись, кивнула и постаралась ретироваться, тихо пятясь.

Да, сейчас! А организационные вопросы о завтрашней побудке?

Краснин объявил всех свободными, кроме названных везунчиков. Пока все неспешно выходили, Анжелочка притерла меня к стенке и устроила допрос, пока что без пыток, но с явным желанием к ним прибегнуть:

– Почему это тебя берут на берег? – возмущалась наша красотуля.

– Я официальный фотограф экспедиции, – пояснила я вроде спокойно, но начиная заводиться понемногу.

– Да с какого перепуга?! – возроптала девочка. – У нас телевизионщики есть, на кой им еще и фотограф, тем более что ты числишься лаборантом?

– Так, Анжела. – Достала она меня. – Разговаривать таким тоном ты будешь с подружками своими, со мной не советую. А если у тебя есть вопросы, можешь задать их Трофимову или своему любимому Краснину! Отойди! – отодвинула я ее с дороги и отправилась к сцене, где уже кружком собирались завтрашние «десантники».

Прослушала организационные наставления по распорядку высадки и, перекинувшись с кем-то незначительными замечаниями, я уж было пошла на выход из зала, где меня и догнал Краснин.

– Мы разговаривали со станцией, нас там ждут и будут встречать, – легко взяв меня за локоток, объяснял он. – Там и несколько ненцев приехали. Телевизионщики тоже просились на святилище, ненцы согласились их провести. Вы пойдете с ними. Только предупреждаю, вас подвезут, но много придется и пешочком походить.

– Да хоть по-пластунски! – От радости мне хотелось его расцеловать.

– Думаю, обойдемся без экстрима, – усмехнулся Краснин.

Собиралась я, стоя перед сложным выбором – какую аппаратуру взять?

Я работаю с камерами «Кэнон», и набор оптики у меня подобран под них. Для разных задач выбираю либо цифровую камеру, либо пленочную, иногда пользуюсь обеими. Вот и призадумалась – я бы обе взяла и несколько разных объективов. Вот не могу пленке изменить, мое личное мнение, что на ней чаще получается некое волшебство, что ли. Нет, цифра графичней и скоростней, и у нее много своих плюсов, не спорю, но и пленку люблю. Но если придется много ходить, то, пожалуй, стоит поберечь себя и не таскать лишних тяжестей. Девушка я миниатюрная, ни ростом, ни весом не вышла, хоть стать и грудь приличную природа дала. Остановилась на цифре и парочке объективов.

Меня поразило все и сразу! И это серо-синее море, пенящееся у берега, и серые скалы разных оттенков, покрытые нашлепками лишайников, и станция эта метеорологическая, люди, встречавшие нас, ненцы и их поразительные красивые собаки, и строгий, сердитый пейзаж вокруг – словно предупреждающий: веди себя достойно!

Вообще-то господа ученые нашей экспедиции, узнав, что я ни бум-бум в предмете их обожаемого исследования, то есть этого края, принялись с особым энтузиазмом и преподавательским рвением меня просвещать, причем все подряд! И теперь я уже кое-что знаю. Например, что здесь и на других островах, на свободных ото льда участках господствует так называемая полярная пустыня – нагромождение валунов и щебня с очень скудной растительностью. Именно такую картину мы и наблюдали, когда с ребятами-телевизионщиками с канала «Моя планета» ехали к пункту нашего назначения.

Скудная-то она скудная, растительность в смысле – лишайники, мхи, встречаются и полярные цветы – маки, лютики, куропаточная трава, есть и деревца – ива да береза, которые совсем маленькие, всего несколько сантиметров. Но какие же потрясающие краски!!

На фоне серого, иногда коричневатого и даже черного камня – цветущие лишайники насыщенного терракотового цвета, а на них маленькие круглые яркие цветочные островки и раскиданные кляксами цветущие мхи разных оттенков, от насыщенно-фиолетовых до красных! И весь этот пейзаж в рамке невероятно синего неба! Красота суровая, строгая и от этого еще более впечатляющая! Не передать словами это ощущение чистоты и сдержанной красоты!

Святилище меня немного разочаровало – небольшие длинные каменные идолы, но знаете, странное чувство возникало на этом святилище – покоя и беспокойства одновременно, и казалось, что вот-вот сейчас ты поймешь или увидишь что-то невероятно важное… А может, это я такая впечатлительная?

Я сделала много кадров: и нашу группу сняла, и ненцев, нас сопровождавших, эти фотографировались с удовольствием, принимались позировать, улыбались – такие загадочные, много чего знающие, да придерживающие свои знания, вроде как простые хорошие ребята.

С этого дня первой остановки так и повелось, что мою фамилию Краснин называл последней в списках тех, кто высаживается на берег. Анжела меня старательно игнорировала, позволяя себе редкие замечания в мой адрес далеко не дружеского толка. Зинаида откровенно посмеивалась над девочкой, а Верочка пыталась нас помирить зачем-то.

Следующей остановкой стал остров Южный на Новой Земле, сначала мы высадились на необитаемой части берега. Здесь уже применялись совсем иные правила безопасности: без ружья на берег не выходили – белые медведи.

Я теперь и про них много чего знаю. Например, что летом у белого медведя самый голодный период, безледовый. Медведь охотится во льдах, в основном добывая нерку возле лунок, которые она устраивает, или на моржей и других плавающих животных, с таянием льдов все они мигрируют за кромкой льда, и медведь остается на ограниченном пайке – яйца птиц и редкие удачные охоты. В эти летние месяцы опасен он и для людей. В две тысячи девятом так по неосторожности погиб один полярник.

Наш замечательный белый мишка нападает на своих собратьев и ест себе подобных за милую душу и с особым цинизмом, поэтому они и одиночки. Кстати, интересный факт, это мне Зиночка наша рассказала – ученые установили, что в подобных баталиях самца всегда побеждает медведица, если он по дури на нее попер.

Единственное место в Арктике, где медведь летом сыт, доволен и пребывает в благости, – это Новосибирские острова, потому что только там есть уникальный лаптевский морж, который живет на этих островах круглый год и за льдами не бегает. А у медведя всегда обед с ужином будьте любезны.

Так, отвлеклась. Ружья нужны, чтобы отгонять с берега медведей выстрелами, если они туда забрели во время высадки. Никто самих мишек стрелять не собирается, только в крайнем случае, это вымирающий вид и занесен в Красную книгу. Так, в воздух попалят – и белый хищник нехотя, вразвалочку отваливает, сама видела.

Мы зашли в поселок Белушья Губа, где на берег смогли сойти все желающие. Тут проживает больше тысячи человек, и у меня сложилось такое впечатление, что встречать наше судно пришли они все.

Пользуясь всеобщим вниманием и расположением, я ухватилась за одну симпатичную женщину по имени Лена и попросила ее провести мне экскурсию по окрестностям. Лена оказалась находкой! Она так живо, так эмоционально рассказывала и показывала, что я еле поспевала и за ней, и за течением ее речи. Приходилось даже останавливать добровольного экскурсовода, чтобы сделать снимки.

Там, в этом поселке, я испытала два сильных и противоречивых чувства – что-то вроде восторженной радости от тех видов природы, которые открывали свои красоты вокруг, и тяжелого чувства досады и какой-то обиды на заброшенность этих людей, этого места государством.

А когда мы ненадолго зашли в соседний поселок Рогачеро и на бывший военный аэродром Андерма-2, я настолько расстроилась, испытывая тяжелейшее чувство негодования, что пришлось пройтись одной, чтобы справиться с этим и попытаться уравновесить себя.

Ребята! Что мы сделали с нашей Арктикой!!

Из-за низких температур и вечной мерзлоты полярные районы почти не способны к самоочищению, и любые загрязнители очень долго не выводятся из ландшафта. Так и стоят проржавевшие бочки с соляркой и другими химикатами, оставленные в девяностых годах! Правительство тогда кинуло Арктику, как дурная мать в погоне за призрачным счастьем бросает свое малое дитя. Просто вывезло все войска, стоявшие там раньше, и большинство работавших там людей, закрыло метеостанции пачками! И вот уже больше двадцати лет в тех местах, где раньше шла человеческая деятельность, стоят скелеты построек и разваливаются, выпрастывая свое химическое нутро, тысячи и тысячи железных бочек, а к берегам приносит прибоем мусор человеческий!

Мне было так мерзко от понимания этого и еще хуже от лицезрения этого безобразия, до тошноты, до чувства собственной причастности к этому и вины!

И я снимала!!

Только сейчас и здесь я поняла, что сделаю три серии снимков: одну про первозданную красоту этого невероятного края, вторую про людей удивительной внутренней чистоты и силы, оставшихся и живущих здесь вопреки всему, и про таких же увлеченных и преданных ученых нашей экспедиции, и третью – вот про это!

Про человеческий мусор, убивающий Арктику, про безразличие и преступление людей перед ней! И микширую их так, чтобы проняло, и в инет выложу, и на правительственный сайт отправлю!

И я снимала! Самое неприглядное!

Ходила одна и снимала, вытирая слезы, пока никто не видел! И так сердце себе надорвала этим видением, что пришлось срочно чистить и успокаивать душу. Я спешно спустилась к морю, уселась на какой-то валун так, чтобы видно было часть дикого берега и море, – и смотрела, смотрела – вдыхала самый чистый воздух на планете и лечилась.

Там меня и нашел Краснин.

Мы с ним практически не разговаривали за последние несколько дней, только в официальном формате в виде его распоряжений, да и не виделись практически. Он был весь погружен в дела и работу – занимался исследованиями, руководством, проведением анализов и составлением отчетов. Да и мне приходилось трудиться в лаборатории, образцов и материала для исследований уже хватало, а в остальное время я занималась фотографией.

– Почему вы здесь одна, ушли ото всех, не предупредив никого, Павла? – услышала я за спиной его знакомый отчитывающий строгий голос.

Повернулась, встала с камня. Он был явно озабочен и внимательно всматривался в выражение моего лица своими темно-зелеными глазами.

– У вас что-то случилось? – настойчиво расспрашивал он.

– Нет, – покачала я головой. – Не случилось. А что, пора возвращаться?

– Скоро будет пора, – не меняя строгости тона, ответил Краснин и настойчиво потребовал объяснений: – Так почему вы гуляете здесь одна? Вы же знаете, что это запрещено правилами безопасности.

– Но мы же в поселке? – удивилась я.

– А медведю это по фиг, он шастает, где ему взбредет! – добавив еще большего металла в голосе, отчитывал меня Краснин.

– Да, – кивнула я. – Извините, я как-то не сообразила. Задумалась и расстроилась сильно.

– Повторяю вопрос, – совсем уж посуровел Павел Андреевич и произнес чуть ли не по слогам: – Что у вас случилось?

– Да вот это! – повысив голос, возмутилась я и принялась показывать ему на экране камеры свои снимки: – Вот это! Ну как такое можно было допустить! Это же кошмар какой-то! Смотреть невозможно!

Я чувствовала, что у меня от злости слезы уже греют глаза, и все показывала и показывала ему кадр за кадром и изо всех сил старалась сдержаться.

– Павла, – позвал он.

И я подняла голову и поняла, что Краснин уже давно не смотрит на снимки, а разглядывает меня.

– Не надо так расстраиваться, – мягким голосом успокаивал он и почему-то перешел на «ты», очень нежно: – Ты сейчас расплачешься. Не надо.

И шагнул ко мне и обнял.

Нет, не эротично и не сексуально, а успокаивающе, как близкий друг и товарищ, и мне стало так тепло, я словно в домик безопасный попала. Знаете, как в детстве – заберешься с головой под одеяло, особенно зимой снежной и ветреной, когда по стеклу окна скребет холодная ветка дерева, и пригоршнями кидается снег, и задува-а-ает – а ты в своем домике, в теплой безопасности!

– Да, это проблема, – заговаривал, обволакивал он меня своим волшебным голосом, чуть покачивая. – Если не начать что-то предпринимать, то Арктику ждет экологическая катастрофа. Но нынешнее правительство уже предпринимает какие-то шаги. Честное слово. Утвержден план, по которому выстроят десять современных новых центров, где будут расположены и метеослужбы, и спасательные, и пограничные, и научные службы разных специальностей. И экологические туры придумали, участники которых станут и путешествовать, и мусор вывозить. И программы вывоза уже согласованы. Но это не так просто, нужно транспорт определенный снарядить и места для утилизации на материке, но мы стараемся что-то предпринять и шум поднимаем.

– Это хорошо, – пробубнила я в его куртку. – Кто сказал: «Чтобы победило зло, добрым людям достаточно ничего не делать»?

– Не помню, – покачивал и не выпускал меня из своих объятий Краснин. – Но ты ведь сняла эти кадры не для того, чтобы они где-то забылись, ты ведь их показывать будешь и рассказывать об этом, значит, ты добрый человек, который станет что-то делать и вносить свою значимую лепту в решение проблемы.

– Знаешь, Краснин, – признавалась я куда-то ему в грудь, тоже перейдя на единственное число в обращении, – я понимаю, почему ты ее так беззаветно любишь, Арктику свою. – Я отстранилась немного от его груди, чтобы видеть его лицо. – Здесь истинная первозданная чистота. Чистый воздух, море, природа вокруг – первородная природа. Тут даже есть места, где никогда не ступала нога человека! И тем чудовищней на ее фоне выглядит весь этот мусор. Опять не помню, кто из известных людей сказал: «Грязь – это то, что человечеству удается лучше всего». Самое поразительное, что здесь сами собой отпадают мусор и грязь человеческих отношений. Еще и поэтому так тяжело на это смотреть.

– Идем, – поразглядывав меня с задумчивым выражением лица, позвал Краснин, – скоро общий сбор и отплытие.

– Почему именно ты пошел меня разыскивать? – всматривалась я в его лицо.

– Потому что я заместитель начальника экспедиции и за всех отвечаю, – ушел в официоз от прямого ответа Краснин.

– Ну и послал бы кого-нибудь, – и я настойчиво повторила вопрос: – Почему ты сам-то пошел?

– Потому что за тебя я отвечаю больше, чем за остальных.

Понятно. Значит, такая версия. Ладно, на эксклюзивной ответственности и остановимся.

Мы вернулись вдвоем на центральную площадь поселка, если это можно так назвать, где собирались уж толпой наши экспедиционные товарищи, выделяясь на общем фоне своими красными куртками, как громко щебечущая стая снегирей на снегу. Мы больше ни о чем не говорили с Красниным, когда возвращались, и не держались за руки – молча шли, благополучно не встреченные ни Анжелой, ни кем-то другим любопытствующим. Впрочем, в рядах ученых таковых не имелось – эти люди заняты совсем иными делами, куда более интересными и значимыми.

Экспедиция шла по намеченному графику. Все мы попривыкли друг к другу и вошли в ритм напряженного расписания работы. Я постоянно ходила с камерой и снимала всех участников экспедиции, и телевизионщиков, и членов судовой команды, даже умудрилась уговорить нашего капитана и сделала его портрет в парадной форме и в рубке, и в его каюте, и в кают-компании. Неплохо получилось.

Поначалу народ реагировал на камеру как все – принимались позировать, экранно улыбаться или отмахивались, стараясь избежать съемки, но очень скоро настолько привыкли ко мне с фотоаппаратом в руках, что перестали обращать внимание. То что надо! Вот именно этого я и добивалась и именно тогда и началась моя работа!

После разговора на берегу мы с Красниным вновь вернулись в партикулярную закованность официального тона и выкания. Все логично – я была расстроена, он утешал, немного успокоительной нежности еще никому не помешало. Собственно, я и не ждала иного, и больше того скажу – сильно бы удивилась, если бы Павел Андреевич вдруг стал проявлять ко мне какое-то особое внимание и фамильярно обращаться.

Я завела привычку после своей основной, лаборантской работы, которой теперь хватало с лихвой, вечером приходить в кают-компанию, где, как правило, собирались практически все участники экспедиции, и слушала их, наблюдала, снимала и поражалась, влюблялась в этих необыкновенных людей до глубины души!

Вы не представляете – это потрясающие люди! Необыкновенные!

Экспедиция комплексная, и собрались здесь ученые разных направлений: геофизики, гидрологи, географы, мои коллеги биологи и гляциологи – исследователи льда, и зоологи, и орнитологи, и океанологи, и еще несколько разных специализаций. Но все как один люди одной крови, одной веры и религии – науки, настолько увлеченные и влюбленные в свою профессию и в эту прекрасную и загадочную, непостижимую и сакральную Арктику, к которой они относятся как к нежному созданию и любимому малому дитяти, требующему опеки.

У меня каждый день проходил как праздник – это невероятно завораживает, общаться с людьми высочайшего уровня профессионализма – ведь многие из них ученые с мировым именем, талантливые, гениальные, влюбленные в дело своей жизни энтузиасты. Не передать, какой испытываешь душевный подъем, когда общаешься с такими людьми.

Если учесть к тому же, что они очень мало получают! Сейчас-то еще ничего, хоть гранты всякие и инвестиции, да и государство обратило на науку свое пристальное внимание и старается повышать им зарплаты, но все равно это настолько скромно по сравнению с их коллегами из других стран, да и по сравнению с заработками, скажем, менеджеров высшего звена! Даже смешно! И обидно!

А ведь эти люди работали и в девяностые, когда совсем не платили, и из окон родины не повыпрыгивали за границу – здесь трудились и спасали свою науку, как могли! Подвиг, между прочим, если кто не понял!

Но сами они к этому так не относятся – а просто любят свое дело, живут, им дышат, спасают и отдают ему все свои силы. Поразительные люди! Они все такие молодые! В коллективе есть несколько мэтров, которым за шестьдесят, так они как мальчишки – впереди всех, глаза горят, энергии море или их любимый океан, разумеется Северный Ледовитый, энтузиазма на всех хватит.

И они все такие. Особые люди.

Думаю, вы уже поняли, что все эти восторги повышенной вибрации и восхищения в самой большой степени относятся и к Краснину Павлу Андреевичу.

А то как же!

Если бы я даже очень-очень постаралась, аж до крайности, ну, например, сиганула бы с кораблика в холодные воды Баренцева моря, – я бы и тогда уже не смогла остановить своей растущей влюбленности в него.

Это просто невозможно контролировать при таких обстоятельствах!

В замкнутом пространстве, путешествуя по территории его пристального изучения, любви, таланта и реализации, да к тому же имея его самого в роли руководителя, причем классного руководителя – Трофимов-то на него все перекинул, занимаясь только наукой… При этом ежедневно Краснину приходилось выступать с малыми и большими речами и обращениями к коллективу, вытворяя с людьми свое шаманское волшебство словами и модуляциями голоса, – не влюбиться в этого мужчину, который к тому же мне нравился, и у меня имелась некая тайная причина для пристального внимания к нему, было так же невозможно, как пешком отправиться обратно в Архангельск!

Я и не пыталась. Подумала: «Ну и что? Это же мне не повредит, правда? Вот вернемся каждый в свою жизнь, и все. Я же с ним в отношения вступать не собираюсь и любовь крутить или чего-то там ждать от него!»

Приблизительно так думала глупая девочка Павла тридцати, казалось бы, взрослых и мудрых лет!

Но как художнику и творцу, к коим я себя нескромно, но уверенно причисляю, такое состояние души меня вдохновляло необычайно, расцвечивая настроение яркими, приподнятыми и немножко восторженными красками, насыщая и переполняя эмоциями жизнь. Мне и поймать больше классных моментов в объектив удавалось, и ухватить красоту мимолетную, и запечатлеть.

Я парила!

Я была влюблена в этих людей, испытывала к ним чувство глубокого уважения и восхищалась их силой, целеустремленностью и стойкостью, готова была слушать их лекции и рассказы сутками, я совершенно утонула в восторженном восприятии Арктики и влюбилась в конкретного мужчину.

Чем не самый лучший коктейль чувств и эмоций для сотворения художественных шедевров! А? Вот и я была уверена, что у меня получится грандиозная, офигенно талантливая работа!! А как же!

Нас ждала очередная высадка – на мысе Желания. Прикольное название. Баренц назвал в черт-те каком году шестнадцатого столетия, назвал, правда, по-другому – мыс Желанный, но наши неправильно перевели. А что, мне такое название больше нравится, загадочней как-то, и звучит как приглашение – приходи и желай, загадывай!

Да, так вот. Справка. Ни черта там, на этом мысе, нет, только камни – обрывистый утес, вдающийся в воду, поверх которого тянется плато – растительность практически отсутствует. Была гидрометеорологическая станция. Во время Великой Отечественной войны немецкие подлодки обстреливали ее, а люди, работавшие там, ее обороняли. В наше же время – уже до зубовного скрежета традиционно – ее законсервировали в девяносто седьмом году! Сейчас там только метеостанция и… новое веяние! Госинспекторы Минприроды, которые оборудуют опорный пункт парка «Русская Арктика»! А вот это приятно! Радует, что есть движуха реальная и видно, что Арктикой занялись серьезно и надолго.

Ладно, отвлеклась на информацию.

Как уже стало обычным и никого не удивляло, мою фамилию Краснин произнес в конце списка, необычным стало его прилюдное напоминание мне:

– Шротт, лично для вас повторю правило: одной никуда не отходить, всегда находиться в паре с тем, кто вооружен! Это понятно?

– Понятно, Пал Андреич! – бойко отрапортовала я, шутливо отдавая честь.

Весьма уместное напоминание оказалось. Потому что лихо высадиться на берег с лодок не получилось – по берегу вальяжно расхаживали два белых медведя. По-моему, они собирались устроить битву на выбывание с последующим банкетом победителя и главным призовым блюдом из сородича, а тут – ба! – смотри-ка, сколько людишек набежало, еда сама пришла! И они тут же сплотились и ждали нас у кромки воды. Мужчины долго стреляли в воздух и им под лапы, кричали, махали руками – пугали всячески, и медведи, подумав, нехотя отступили, потрусив в разные стороны.

– Будь всегда возле меня! – строго приказал мне Краснин, как только мы высадились наконец на берег, и постращал: – Если увижу, что отошла больше чем на пять метров, привяжу! Поняла?

Я кивнула, подивившись и такой заботе, и снова здорово – на «ты», как подруге родной, ей-богу!

Но повышенную осторожность соблюдали все. Не очень-то белый медведь этих выстрелов боится, надо сказать, он и погромче звуки слышит – когда сталкиваются и крошатся льдины, превращаясь в торосы, такая канонада стоит, как от пушек! Это мне Зиночкин начальник, тоже зоолог, Михаил Тимофеевич Дудин рассказывал.

Я ходила за Красниным, словно в самом деле привязанная, но это дало мне возможность в непосредственной близости наблюдать, как он работает и обращается с подчиненными – с его аспирантом Витей и коллегой-геофизиком из Москвы Артемом Арбузовым.

Сначала мы все говорили с ребятами, которые здесь пункт устраивают, и сам опорный пункт осмотрели, потом ученые разбрелись по своим исследовательским делам, которые перечислять не стану, ибо их множество.

Наша группка, к примеру, таскала тяжелейшую аппаратуру для замеров такого количества данных и параметров, что и перечислять не возьмусь, тем паче половину их знать не знаю и не понимаю, а если во все вникать подробно, головы не хватит. Поэтому я просто смотрела, снимала, не задавала лишних вопросов, стараясь не отвлекать и не мешаться. Так, для справки – они привозили на лодках, иногда вертолетом, таскали на себе и ставили переносной генератор для небольшой бурильной установки, соответственно, чтобы брать пробы земли. Это когда ввинчиваются в землю такие полые трубки – керны называются – на определенную глубину, и в этих кернах остаются слои почвы, которую в лабораториях исследуют неповрежденными, а потом разрежут на маленькие сантиметровые кусочки, как оладушки правильной формы, и станут изучать всяческими способами. А еще они таскали на себе другие аппараты – ультразвуковые, лазерные и черт знает еще какие, чтобы собирать большой спектр данных. Каторжные работы, честное слово!

Но Краснин каким-то образом при такой полной и плотной занятости умудрялся посматривать и за мной, как чувствовал, где я нахожусь. И вроде весь сконцентрирован и сосредоточен на деле и никуда, кроме приборов, не смотрит, но стоит мне отойти больше чем на оговоренные им пять метров – тут же отрывается, находит меня взглядом и с жестким выражением лица резко машет мне ладонью, требуя вернуться.

И вот тут я призадумалась всерьез. А действительно, вам не кажется чрезмерной такая явная забота, а? Как-то совсем это не говорит о необходимой ответственности начальника экспедиции за даму, навязанную Министерством образования. Немного перебор.

Насколько я заметила, к другим девушкам такого повышенного внимания, даже служебного, господин Краснин не проявлял. Или я напридумывала чего-то лишнего?

Да ладно!

Тут как-то очередной раз Анжела что-то пробурчала мне неучтивое, а Верочка принялась за нее извиняться, или это она меня так успокаивала, ну, миротворцем выступила, одним словом:

– Вы не обижайтесь на нее, Павла, у нас все девицы в Пал Андреича влюблены, кто больше, кто меньше, а у него принцип: на работе никаких личных отношений! Я как-то раз случайно подслушала его разговор с ректором, тот Краснину говорит, мол, женился бы ты, и всем спокойней стало, и у меня бы тут влюбленные студентки черт-те что не вытворяли! А Крас ему отвечает: «Я на науке женат, Алексей Петрович, это единственная жена, которую устраивает моя зарплата, а со студентками и аспирантками никогда дел не имел, и вы об этом прекрасно знаете, и иметь не собираюсь и впредь, мне такая головная боль ни к чему». Да он со всеми женщинами одинаково ведет себя приветливо, но отстраненно.

– Так, может, у него любимая есть, только это никому не известно, – предположила я.

– Может, и есть, – кивнула Верочка и улыбнулась неожиданно. – Только вряд ли. Наши девицы знаете какие, похлеще милиции, уже давно бы все выяснили и проследили бы. А пока слухов таких не было, он считается свободным. Вот Анжела и ревнует к вам, вы же единственная из нас, кого на все высадки берут.

– Это потому, что я считаюсь официальным фотографом экспедиции, – напомнила я.

– Да мы все знаем и понимаем, и Анжела знает, но…

И что же получается? Что меня он как-то особенно выделяет из всех других барышень?

А вот это не очень хорошо! Одно дело – я тут влюбленная, в вечно приподнятом творческом настроении, но это вроде как общее состояние души, и все! Я не собираюсь ничего углублять и никаких расположенностей нежных с его стороны не то что не ожидаю, да просто не хочу и пугаюсь! Нет, хочу и не надо!

Это усложнит все на свете! Да о чем я?! Нет и нет!

Я лично собираюсь тихо себе попребывать во влюбленности и спокойно вернуться домой по окончании экспедиции и более с Павлом Андреевичем Красниным никоим образом не пересекаться, в крайнем случае – только на официальных мероприятиях!

Я лежала ночью на своей корабельной койке и никак не могла заснуть, прокручивая и анализируя события сегодняшнего дня в свете того открытия, что Краснин проявляет ко мне особое внимание, и находя в мелочах и более серьезных делах этому подтверждение. Нет, никаким явным образом – ни словом, ни намеком, ни выражением лица – он этого не выказывал, но точно запал на меня!

Вот к гадалке не ходить!

И что теперь с этим делать? Разумеется, мне как влюбленной в него девушке это приятно и более того, но мне как человеку разумному и имеющему нечто в своей истории это противопоказано категорически!

Пора объяснить, в чем дело. Все дело в Глории.

И сразу же, как только я мысленно произнесла ее имя, передо мной встало ее прекрасное изысканное лицо.

Сказать, что она необыкновенно красива, – это ничего не сказать!

Глория являла собой изысканную, роскошную, элегантную красоту, без какого-либо изъяна – вся от корней волос и заканчивая ноготками на пальцах ног идеально прекрасна.

Это что касается физической стороны ее сущности. Я уже упоминала, что при этом она была не по годам мудра, и некое глубинное понимание мира, людей и жизни только усиливалось в ней с каждым годом.

Вы не представляете, сколько и каких предложений сыпалось на Глорию и на наших родителей начиная с ее двенадцати лет! И сняться в кино – этим отца с мамой доставали чуть ли не каждую неделю всякие помощники режиссеров, и уговаривали, и денег обещали. А стать моделью! Это вообще запредел, телефон раскалялся от навязчивых звонков! Однажды один из руководителей самого известного модельного дома даже специально приходил, чтобы с ней встретиться, и убеждал родителей и саму Глорию, объясняя, что ее красота настолько уникальна, что она станет самой известной и богатой мировой моделью. Она всем отвечала одно и то же:

– Мне это занятие не интересно.

Кстати, на что этот самый важный модельный дядька подошел к ней, долго смотрел ей в глаза и очень весомо произнес:

– Ты станешь великой женщиной, девочка

– Я знаю, – спокойно ответила Глория.

Я тогда не понимала, почему она отказывается, это же фантастика, кому еще из девочек делают такие предложения! Это же мечта любой девушки!

И только спустя много лет я четко поняла! Королева не может изображать чужие жизни и страсти и целоваться с тем, с кем скажут, не может актерствовать, развлекая публику. И демонстрировать, как манекен, одежду, которую после купят богатые люди. Глория несколько раз выступала демонстратором одежды, но по особому приглашению и в роли известной личности, а те наряды, что она демонстрировала, ей с благодарностью подарил дизайнер. Но это случилось через много лет. Вот как она, будучи совсем девчонкой, это почувствовала и поняла, каким чутьем знала, что ей не нужно идти этим путем? Загадка!

Когда ей исполнилось шестнадцать лет, помимо штук двадцати молодых людей и дядек, влюбленных в нее и не дававших прохода, в Глорию безумно влюбился папин начальник. До потери разума! Наш папа тогда еще работал в некой организации, это только через два года, в девяносто восьмом, он стал сам себе хозяин и основал собственное архитектурное бюро. А тогда у них на работе проводили какое-то корпоративное мероприятие, а мы с сестрой зашли за отцом, там ее и увидел его начальник.

Что он только не предлагал отцу, чтобы тот отдал ему в жены Глорию!

На минуточку – мужик глухо женат, имеет трех взрослых детей и на тридцать лет старше Глории. Папа собирался ему морду лица бить и в милицию заявление писать, и неизвестно, до чего бы дошел разгоревшийся скандал, если бы не вмешалась сама Глория.

– Хорошо, – сказала она своим прекрасным певучим бархатистым голосом, – я выйду за вас замуж, но только когда мне исполнится восемнадцать лет. Вы можете эти два года ухаживать за мной, а я посмотрю, достойный ли вы жених для меня. Но никаких интимных отношений до свадьбы у нас с вами не будет. Я останусь девушкой.

Вы думаете, она ждала его положительного ответа или вела переговоры – ничего подобного! Она объявила свою королевскую волю и величественно покинула это собрание.

Она была королева и вела себя соответственно этому званию. Школу она закончила блестяще, но учиться дальше не собиралась. Зачем? У Глории обнаружились врожденные исключительные способности к языкам, она их и не учила, а складывалось такое впечатление, что вспоминала. Английский – единственный язык, который она номинально учила в школе, по сути, владея им уже классе в шестом. Этими способностями и решила ограничиться, не считая нужным получать диплом.

«Жених» же ее из кожи вон лез, доказывая Глории и ее семье, то бишь нам, свою пригодность на роль ее мужа. Сами понимаете, папе доставались лучшие заказы, и командировки за границу, и сотрудничество с европейцами, и гонорары неплохие. Глорию же он засыпал подарками тяжелой ценовой стоимости, водил ее на самые крутые театральные постановки и концерты, знакомил с известными людьми.

Сестрица моя принимала это как должное, где-то даже с некой королевской скукой. К телу своему божественному мужика не подпускала, руками трогать не давала и целовать не дозволяла – в строгости держала жениха-то. А он и бракоразводный процесс затеял, и строить шикарный загородный дом принялся для себя и новой молодой жены…

Но случилось два обстоятельства. Первое – папа взял с собой Глорию в деловую поездку во Францию, между прочим, с благословения «жениха», хотел показать ей страну. И там… на одной из встреч с коллегами-архитекторами Глорию увидел французский же граф, который был инвестором одного из представленных проектов и принимал участие в конференции.

Все! У графа произошел заклин в мозгах! Он влюбился в нее наглухо и безысходно!

Этот был красавец, не в пример российскому жениху! И еще…

Ну, во-первых, настоящий граф; во-вторых, богатый настоящий граф; в-третьих, молодой, неженатый настоящий граф, всего-то тридцати пяти годов! Ну и, в-четвертых, с великолепной фигурой спортсмена и горбоносой обаятельной внешностью! Плейбой, повеса, известный бонвиван, разбивший не одну сотню женских сердец, убежденный холостяк… и прочие сопутствующие характеристики.

Пал на одно колено, звал жениться!

Думаете, она тут же согласилась? Ошибаетесь. Вот чем никогда не страдала моя сестра, так это расчетливостью и поиском выгоды! Ни-ког-да!

В ней этого жлобства и жадного хабальства даже запахом не присутствовало!

Она настолько спокойно относилась к материальным ценностям, просто живя с глубоким внутренним убеждением и знанием, что они и сами к ней придут, что никогда, ни при каких обстоятельствах и жизненных ставках не искала выгоды. Выгода ее сама находила и так же безоглядно любила, как и все мужчины! Вот такой парадокс – то, за что не цепляешься, не жаждешь до остервенения, само плавно и ровно приходит в твою жизнь.

Графу она отказала, объяснив, что у нее в России уже есть жених.

Француз не был бы настоящим графом, сумевшим не только сохранить богатства своей семьи, но и преумножить их, если бы не умел добиваться поставленных целей. И мы стали принимать гостя заморского у нас в доме по нескольку раз в месяц. Маман блистала в различных амплуа – от безоглядно любящей матери до несчастной женщины, не испытавшей настоящей любви, – слава богу, француз русского языка не знал и репертуар просмотрел без синхронного перевода. Видимо, поэтому постоянно улыбался на ее реплики.

Глория слово свое держала, и шла активная подготовка к свадьбе – жених ее совсем уж с катушек съезжал от столь долгого ожидания и скорого воплощения в жизнь его мечты, что когда держал ее за руку, его заметно колотило мелкой дрожью.

А француз приезжал и ухаживал настойчиво и красиво, Глория к тому моменту уже и французским языком успела овладеть, чтобы общаться было удобней.

И тут бабахнул дефолт!

И наш жених попал! Да так, что пришлось ему фирму закрывать, стройку останавливать, продавать все, что можно. От переживаний его трахнул микроинфаркт, это в сорок восемь-то лет! И оказалось, что понадобился он только своей бывшей жене, которая и взялась его выхаживать и поднимать на ноги.

Глория его навестила, когда он лежал в больнице. Он плакал, понимая, что потерял возможность заполучить ее, и благородно разорвал помолвку и рыдал у нее на груди от такого несчастья.

Через месяц она вышла замуж за графа, стала мадам Дидье и уехала жить во Францию. Два года они провели, я думаю, счастливо. Граф счастливо, а Глория спокойно. Она оказалась в атмосфере, для которой была создана природой: замки, роскошь, приемы, дворцы, известные кутюрье, знаменитые люди, Канны, Монако, яхты, путешествия. Только она воспринимала это все очень спокойно, ничего эта элитарная жизнь не снесла у нее в голове – для Глории это была ну просто такая жизнь, нормальная.

Для нее нормальная.

Через два года она подала на развод. Филипп, ее муж, стал настойчиво требовать детей, к тому же заболел ревностью. Повод для этого у него имелся. Только давала его не Глория, а сходившие от нее с ума мужики.

Мало кто, а скорее только я, понимал, что Глория – это совершенно особая женщина, недосягаемая ни для кого, как королева. Она просто не может полностью душой и телом принадлежать какому-то мужчине, это невозможно, как достояние республики, как достояние всего человечества, как не может быть собственностью и принадлежать только мужу королева Великобритании, например. Как творческий человек, я видела, чувствовала и понимала, что она и есть это самое достояние человечества – лучшее его произведение живого искусства. Ну, вот Венера Милосская, или, скажем, Даная, или Мадонна Микеланджело принадлежат всему человечеству, хоть ты запри их у себя дома, они от этого лично твоими не станут!

Как только у Филиппа проявились первые приступы ревности, Глория тут же подала на развод. Объяснять не надо, на чьей стороне были судьи-мужчины? Кстати, при разводе она отказалась от всех материальных компенсаций и выплат, полагавшихся ей по законам Франции, – и уважение к ней Филиппа в денежном эквиваленте в результате оказалось на несколько порядков больше, чем присудили бы ему официально, – он сам, по собственной инициативе высылал ей средства и подарки.

Глория вернулась в Россию, к нам с мамой домой, и неожиданно стала добровольным помощником французского посла – так полуофициально называлось ее приятное времяпрепровождение. Просто буквально через неделю после ее возвращения позвонил французский посол и попросил госпожу Дидье присутствовать у них на приеме в честь национального праздника, как почетную гостью.

Вот с этого и началась ее социальная «работа» – светская дама. Для этого понадобился лишь один прием, и все! На следующий же день газеты и журналы пестрели статейками о королеве, русском бриллианте, который скрывал ото всех французский муж-граф!

Через три месяца она уже блистала в светском обществе, став законодательницей мод и самой главной гостьей на всех приемах и тусовках. Но Глория играла только по своим правилам, никакие самые крутые и богатые общества и их представители не могли навязать ей свои законы.

Она никогда не стремилась и не искала ни славы и известности, ни выгоды, прекрасно понимая и зная: они сами придут и еще гоняться за ней будут. Так и выходило. Мужчин она всегда выбирала сама, ни один мужчина не мог ее заставить быть с ним, если она этого не хотела, она не продавалась и не покупалась – никогда! И несколько раз отказывала очень-очень, ну очень богатым и властным дядечкам – ни их власть, ни их деньги, ни их возможности не являлись неоспоримыми аргументами, чтобы понравиться ей. От этого она становилась в их глазах вообще богиней!

Правда-правда! Один олигарх подарил ей шикарную квартиру в элитном доме в центре Москвы. На что она ему спокойно объяснила, что никакие его подарки не являются поводом для ее благосклонности к нему. Проще говоря – она не хочет и не будет иметь с ним близкие интимные отношения, хоть задарись тут!

Он уговорил ее принять этот дар в знак глубокого уважения к такой великой женщине, к тому же он уже и дарственную оформил.

И таких подарков было море!

Знаете, последнее время все чаще говорят, что мужик перевелся, обмельчал, а истории о разводах богатых мужчин, которые обирают своих бывших жен, уже воспринимаются как обыденность. Живя рядом с сестрой и наблюдая за ней, я часто задумывалась – может, это мы, женщины, измельчали? А? Не обижайтесь, но…

Вот как только в наших прекрасных головушках начинает щелкать жизненно-денежный или матримониальный расчет, мужики это считывают каким-то неведомым образом и ведут себя с нами соответственно.

Понимаете, да, конечно, моя сестра необыкновенная красавица и женщина – но сколько их, необыкновенных, сгинуло в России в модельных рядах, в стремлении к красивой жизни и в попытках продать свою красоту подороже? Тысячи! Вот как только ты объявила свою ценовую стоимость, хотя бы мысленно, про себя, – все! Цена твоя становится копейка! Ты товар!

Какая-то иная цена должна быть женщине, которую она сама себе знает. Иная!

Совсем другого рода.

Я не мужчина, мне трудно понять, как и какую душевность Глория им давала и что будила в них такого, что рядом с ней каждый мужчина становился королем и уважал себя, поднимаясь в собственных глазах, и все самое лучшее, благородное, истинно мужское проявлялось в нем рядом с ней, даже если это был известный всей стране скупердос и гаденыш – рядом с Глорией, даже в качестве просто друга, человек становился благородным джентльменом. Вот как она на них влияла.

Она не собиралась больше замуж и никогда ни намеком, ни даже дуновением на намек ни у кого ничего не просила! Сами давали!

Яркий пример. Я заканчивала школу, и у меня к этому моменту накопилась куча фотографий старой Москвы. Глории они очень нравились, она вообще всегда очень тонко чувствовала красоту и талант, кстати, именно она убедила меня и научила ценить свой дар и никогда не сметь его принижать. Ну так вот. На каком-то приеме якобы случайно к кружку беседующих, где находилась и она, подвели директора выставочного зала, который пригласил всех посетить скорую выставку молодых фотографов.

– О, это наверняка интересно, – произнесла Глория и уточнила свою мысль: – У меня есть одна знакомая девушка-фотограф, она делает потрясающие снимки. Наверняка она тоже участвует в вашей выставке, я приду обязательно посмотрю на ее работы, ну и остальных, разумеется.

– А как фамилия вашей знакомой? – с придыханием поинтересовался директор.

Надо ли объяснять, что уже через два часа после их тусни, в час ночи, мне позвонили и пригласили прямо немедленно, завтра с утра, приехать со своими работами…

Да, да, да! Я все знаю про то, что «талант сам пробьется». А он сам и пробивается, только очень часто ему надо совсем немножко помочь и подтолкнуть, чтобы он, скажем, пробился не в пятьдесят лет, а чуть раньше, хорошо бы в самом начале, еще в молодости, чтобы у тебя руки не опустились.

Вы думаете, что мне там, на той выставке, призы вручали идиоты? Уверяю вас, нет – работы оценивали люди, на тусовки и мероприятия светские не ходящие, а настоящие профессионалы, художники. И потом, уверяю вас – один раз что-то там выиграть и завоевать можно по блату и за деньги.

Ну и все!

А дальше ты никому не впаришь бездарную шнягу ни за какие рекламные раскрутки и большие знакомства. Люди не дураки, как бы нас ни пытались в этом уверить господа из элиты нашей страны, и если человека не цепляет какое-то волшебство в произведениях, то фиг он это покупать и смотреть станет.

Снова отвлеклась. Просто мне сложно рассказывать про Глорию.

Точно так же она поступила с раскруткой меня как профессионального фотографа. Она не снималась ни в одном известном агентстве, хотя вы можете себе представить, какое количество предложений сыпалось на нее. Но Глория решила, как всегда, все по-своему. Она уговорила меня сделать серию ее больших портретов на разные темы. Когда я увидела в экране камеры первый раз ее лицо, я была потрясена – камера ее не просто любила, камера ее боготворила – это волшебство какое-то!

Я совершенно пропала в этой работе! Утонула! Поверьте, это как божье чудо – найти такую модель, огромному числу фотографов такое счастье не выпадает никогда!

Я сделала эротическую серию, где Глория была одета практически от шеи до щиколоток, но в тончайшие шелка пастельных тонов, струившиеся по ее телу настолько соблазнительно, что это усиливало эффект сексуальности в несколько раз. К тому же мы решили сделать это все в декорациях девятнадцатого века, так шедшего ее красоте.

Честно скажу – офигенно вышло! Просто класс!

Вторая серия была в стиле Греты Гарбо – двадцатые-тридцатые годы прошлого столетия – и тоже в точку! Первоклассно получилось! А третья, на теме которой настояла я, нечто мистическое, всякие друидские дела, – и тоже прямое попадание!

Глория просто развесила некоторые из этих работ у себя в квартире. И уже через три дня мой телефон буквально раскалился от разного рода предложений – от гламурных журналов с просьбами стать их штатным сотрудником и мольбами продать эти работы до уговоров очень известных медийных господ сделать их портреты за такие деньги, которые мне и назвать было страшно! И еще более настойчивые звонки и просьбы раздавались от мужчин разного уровня властности и богатства с просьбой продать портреты Глории.

Здесь уж я предоставила решать ей самой, кому и что я могу продавать. Она никому не говорила, что я ее сестра, чтобы не мешать мне делать карьеру фотографа, считая, что факт нашего родства может негативно сказаться – а вот станут судачить, что ко мне обращаются только потому, что я сестра Глории.

И в данный момент я весьма востребованный фотограф для нашей элиты. Портреты в моем исполнении стоят очень, ну очень дорого, а как иначе? У королевы может быть только самое лучшее, в том числе и личный фотограф. Вот так!

Я ее слушала и делала так, как она считала правильнее. Я ей доверяла абсолютно и безоговорочно еще с того времени, когда маленькая пугалась чего-то во сне и бежала спасаться от всех ужасов и монстров к ней под одеяло. А она гладила меня, укачивала и напевала песенки в ухо, и мне становилось тепло-тепло, и совсем не страшно, и уютно…

Она никогда не делала эдаких красивых жестов – не дарила дорогущих подарков, не кидала барским жестом пачки денег, даже если в них была нужда. Но она помогала мне в жизни так тонко, так красиво, что я вроде как сама умудрялась разрешить любую, даже очень трудную проблему, и когда приходила необходимость в деньгах, вдруг неожиданно с ее помощью поступал какой-нибудь масштабный заказ.

Она дарила мне одежду известных марок, потому что знала, что сама я в магазин дойду, только когда совсем уж нечего носить будет. Она устраивала нам шикарные поездки по Европе, чтобы я могла поснимать красивые места. Она сбегала со своих тусовок, приходила ко мне домой, и мы шептались полночи, смеялись, как в детстве. Я могла позвонить ей в любое время суток и поканючить, что соскучилась или что мне надо посоветоваться, – и она приезжала хоть из Монако, хоть с президентского приема.

Все мальчики и парни, которые были у меня, всегда, увидев ее впервые, тут же бросали меня и, как загипнотизированные, увивались вокруг Глории, даже моя первая и единственная большая любовь – аспирант нашего института, за которого я думала, что выйду замуж. Я думала, и он так думал, но, попав в наш дом на мой день рождения и увидев Глорию, он тут же сделал предложение ей. Мама смеялась, папа ужасно расстроился, а мы с Глорией закрылись в моей комнате и хохотали до слез.

– Вот и хорошо, что они на меня переключаются, – говорила мне Глория всегда, еще с моего подросткового возраста. – Нам же не нужен дурной и глупый, нам нужен тот, кто тебя любить будет. А такой на других женщин не поведется, восхитится, смотреть станет, любоваться – это же хорошо и правильно, но нужна ему будешь только ты.

Я никогда ее не ревновала ни к ее красоте, ни к этим сбегавшим женихам, ни к ее шикарной жизни и мужчинам. Я много чего понимала про нее.

Никогда она не рассказывала про мужчин, с которыми жила или встречалась в тот или иной момент – что-то болтала желтая пресса и телевидение, что-то гламурные издания, большей частью вранье. Мы никогда не обсуждали эту тему и ни о чем не договаривались, так сложилось по нашему обоюдному пониманию, что это личное дело ее и тех мужчин, и я никогда и не проявляла излишнего любопытства.

Однажды она пришла ко мне в студию без звонка и предупреждения. Работать тут же стало невозможно, моя клиентка вся извелась, принялась болтать с Глорией, и я объявила сеанс законченным.

– Что-то случилось? – спросила я, когда мы наконец остались одни.

– Случилось, – улыбнулась она мне, обняла одной рукой и тут же успокоила: – Не пугайся, ничего страшного. Хочу с тобой посоветоваться.

Мы сели в моем маленьком кабинете на диван у журнального столика, я сделала нам чай, выставила на стол ее любимые сухофрукты, других сладостей она не ела. Конечно, можно было бы пойти в кафе, но результат нам обеим давно известен – посидеть и поговорить спокойно не дадут: тут же начнут мужчины к ней приставать с просьбой познакомиться и совать свои визитки.

– Павлуша, – без долгих прелюдий начала она, – я беременна, и я совершенно не знаю, что с этим делать. Я даже как-то растерялась первый раз в жизни, представляешь?

Нет. Не представляю. С двенадцати лет она точно знала, что, как и когда надо делать.

– Ты же знаешь, что я не хочу и не собираюсь выходить замуж, создавать семью, и я никогда не думала, что буду иметь детей, – несколько растерянно перечисляла она свои сомнения. – Я не хочу и не представляю себя в роли матери.

– Но ты с этой ролью прекрасно справлялась, лучше всех, – возразила я ей, – ты для меня была больше мамой, чем сестрой.

– Это не совсем одно и то же, Павлуш, – улыбнулась она своей прекрасной, всегда мудрой и загадочной улыбкой. – Ребенка надо выносить, родить, кормить грудью и заботиться о нем постоянно, всю жизнь, а я этого не делала, и если честно, то и не хочу делать. Я это поняла, когда Филипп стал настаивать на детях. Может, я просто еще не созрела, не доросла до материнства?

– Глория, – упрашивала я, сложив молитвенно ладони и прижав их к груди. – Давай родим этого ребеночка! Ты представляешь, какой он красивый родится и умный? Я тебе во всем помогу! Хочешь, я декретный отпуск возьму сама у себя и буду заниматься только тобой и ребенком?

– Я не знаю, Павла, – серьезно ответила она.

– А кто его отец? – наконец задала я самый логичный и правильный вопрос.

И тут она улыбнулась так… как улыбаются теплым приятным воспоминаниям, которые много чего значат для человека, – посмотрела задумчиво куда-то выше моей головы и улыбнулась.

– Он настоящий мужчина, – перевела она на меня взгляд, продолжая улыбаться, – хороший человек, очень яркая, неординарная личность, большой умница.

– И красавец, – подсказала я характеристику.

– Ну, не уверена, – усмехнулась Глория. – У него очень мужская харизматичная внешность, но красавцем его не назовешь. Особенно в том сиропном смысле, в котором сейчас рассматривают мужскую красоту.

– Умный, приличный, хороший мужчина, – подытожила я перечень характеристик будущего отца. – Значит, ребенок точно удастся красивым и умным. Ты собираешься сообщить этому папе?

– Нет, – усмехнулась Глория. – Он действительно уникальный мужчина и единственный, кто расстался со мной по своей инициативе.

– Что-о-о?! – спросила совершенно обескураженно я. – Да ладно, этого просто не может быть! Не в этой жизни и не с тобой!

– И тем не менее это так, – улыбнулась радостно Глория. – После чего, кстати, я стала уважать его еще больше.

– И почему он это сделал? Семья, дети? – принялась торопливо выпытывать я.

– Ничего подобного, – рассмеялась сестрица. – Он совершенно свободен от иных обязательств. Ни жены, ни детей, ни даже любовницы постоянной.

– Тогда я не понимаю, – растерялась окончательно я.

И она рассказала мне.

Глория вместе с мужчиной, которому делала дружеское одолжение, несколько месяцев выходила в свет, давая пищу для версий и сплетен всему бомонду, на самом деле помогала ему таким образом пройти непростой развод – ну, я в эти подробности влезать не буду. Просто она к нему хорошо относится, поэтому и позволила ему сопроводить себя на несколько мероприятий. А так как он чиновник федерального уровня, то должен был присутствовать на научном международном консилиуме в Питере, куда и попросил Глорию поехать вместе с ним.

И там, на этой конференции, Глория услышала выступление Павла Андреевича Краснина…

После она сама подошла к нему!!! Фанфары!! Моя сестра никогда сама не подходила ни к одному мужчине и никогда первой не проявляла своего интереса к ним!!

Она ему так прямым текстом и объявила и попросила показать ей город – она бывала несколько раз в Санкт-Петербурге, но полюбоваться его архитектурой ей не удавалось. Ясный пень, что мужчина со всей готовностью согласился!

Они бродили, бродили, сидели в кафе, и снова гуляли, и добродились до квартиры Краснина, где и осели на двое суток. Он ухаживал за ней – сам готовил, причем очень вкусно готовил, как уверяет Глория, сам накрывал на стол и сам убирал, сбегал за букетом и горячими булочками, пока она спала, и рассказывал все, о чем она просила, завораживая ее своим голосом. А утром третьего дня, накормив Глорию вкусным завтраком, он, грустно улыбнувшись, сказал:

– Мы, наверное, больше никогда не увидимся.

– Почему? – возразила Глория. – Я могу пожить и в Питере, тем более я не осмотрела и десяти процентов всех его достопримечательностей.

– Конечно, но только не со мной, – погладил он ее по руке.

– Ты сейчас даешь мне от ворот поворот? – сильно удивилась Глория.

– Это невозможно, и ты прекрасно это знаешь, – усмехнулся Краснин. – Ты настолько великолепна, что можно ослепнуть от твоей красоты, прикоснуться к тебе и умереть счастливым.

– Другим мужчинам, но не тебе, я правильно поняла? – рассмеялась она.

– Не совсем. Я не подхожу тебе никакой гранью своей жизни. И мы оба это понимаем. Моей зарплаты хватит только на одну пару твоих туфель. Ты с другой галактики жизни, недосягаемой для меня. И не потому, что у меня нет такой возможности – есть, и это ты понимаешь. При желании я мог бы поменять страну, и получать весьма серьезные деньги, и читать публичные лекции, и получать огромные деньги, и при этом легко войти в тот элитный круг, в котором ты живешь.

Он взял двумя руками ее ладонь, поцеловал, погладил и посмотрел ей прямо в глаза:

– Ты королева и самая прекрасная женщина в мире. И ради тебя можно было бы все это сделать с великой радостью. Но королеве надо служить, а у меня не получится служить женщине, я уже продан и предан с потрохами науке. – Он грустно улыбнулся, перевернул, еле касаясь, поцеловал ладошку Глории и снова посмотрел ей в глаза. – Я уже служу науке и самой великой «женщине» – Арктике. Я могу только любить женщину, могу разделить с ней жизнь пополам, стать не просто любовником, но по-настоящему близким другом, но на равных и в чем-то авторитетом, как мужчина. Для меня возможен только такой вариант отношений.

– Понимаю. У тебя была такая женщина? – спросила Глория, очарованная такой его откровенностью.

– Нет, – покачал он головой. – Я был женат, но мы так и не стали близкими людьми друг для друга.

– Значит, эта женщина еще будет, – наклонилась и поцеловала его в лоб Глория.

– Вряд ли, – обнял ее Краснин, благодаря за понимание.

Они проговорили еще около часа, а потом он проводил ее в аэропорт.

– Я чувствовала какое-то недомогание в последнее время, обратилась к врачу и вчера узнала, что беременна. От Краснина. Других мужчин у меня не было уже больше полугода. И знаешь, я второй день думаю, что если и рожать от кого, то только от такого мужчины. Он очень талантливый, бесконечно одаренный и умный, он очень мужчина и какой-то правильный.

– Глория, умоляю тебя, давай родим! – уговаривала я.

– Только при нескольких условиях! – вздохнув, решительно заявила она. – Ты выносишь эту беременность вместе со мной, одна я не справлюсь. И этого ребенка я рожу для тебя, я не смогу стать нормальной матерью, я хочу и буду жить своей привычной жизнью, ребенок туда не вписывается, ты же понимаешь. Зато ты хоть пятерых родишь, всегда останешься такой же девчонкой молодой, заводной оптимисткой, энергичной и при этом великолепной мамой.

Она всегда меня хвалила! И всегда рассказывала мне, какая я неординарная, прекрасная, умная и так далее. Я не очень-то ей верила, но зато никогда в жизни не комплексовала ни по одному поводу. Каким-то непонятным образом Глория навсегда излечила меня от всяких комплексов.

Мы выносили эту беременность!

К пяти месяцам я переехала к ней и каждый день выгуливала их с ребенком по паркам, кормила правильной едой и читала книжки вслух.

Я прочла тонны книжек! И русскую классику, и английскую, и детские сказки, и стихи – я читала, и читала, и читала с выражением, часами! Ходила за ней по квартире и читала, лежала рядом на кровати и читала, мы готовили на кухне вдвоем, я клала книжку рядом с собой и опять читала!

Она хотела постоянно слышать мой голос.

– Мы с ребенком, когда тебя слышим, чувствуем себя уверенно и спокойно, – объясняла миллион раз она, когда я переставала читать.

Еще я ставила классическую музыку, и мы полулежали, развалившись, на диване, обнявшись, и часами ее слушали. Вынашивали нашего ребенка.

Для великосветской тусовки была выдвинута версия временного исчезновения Глории из ее рядов – якобы она с одним известным мужчиной уехала в Тибет, проходить обучение у буддийских монахов. Клево? Я придумала!

– А что, наш бомонд обожает сюжет позакрученней, чем неправдоподобней ложь, тем скорее в нее верят. Вернешься героиней, напустишь на себя загадочности, станешь еще популярней, хотя такой степени популярности уже не существует.

Нам хорошо было тогда вдвоем. Мы много разговаривали, смеялись, гуляли, маскируясь под простых горожанок, чтобы Глорию не узнали папарацци.

А когда пришел срок, то не знаю, кто из нас рожал!

Ну, во-первых, я присутствовала во время родов – это само собой! Во-вторых, Глория потребовала, и ей сделали обезболивающие уколы, а в-третьих, в какой-то момент у меня начались такие приступы боли, что я стоять не могла, и меня уложили на кушетку тут же в родовой, а врач сказал, что это психосоматические боли и такое иногда случается с близкими родственниками. Короче, когда она рожала, то кричали мы с ней дуэтом.

Это вообще что-то! Я и представить не могла, что такое возможно!

Но стоило ей родить, как у меня тут же все прошло!

Мальчик появился на свет абсолютно здоровый, крепкий, покричал совсем немножко и успокоился сразу, как только его уложили Глории на грудь.

Назвали Архипом, по святцам, Глория настояла, чтобы ангел-хранитель у него сильный был, и крестили его в нашей любимой церкви. Покормила она его месяц, а потом я, вернувшись в нашу с мамой квартиру, в нашем же доме нашла ему кормилицу. Сама себе устроила декретный отпуск и засела с ребенком дома. А Глория через полтора месяца уже выходила в свет, посмеиваясь, напускала тумана и загадочности, когда ее спрашивали про Тибет.

Архипа оформили как сына Глории, но фамилию ему она дала нашу девичью – Шротт, по нескольким соображениям, отцом честно записали Краснина. И тут же адвокат Глории оформил наше с ней совместное опекунство над Архипом.

Через три дня после того, как мы шумно и весело отметили годик Архипке, мне позвонили и попросили срочно приехать в Склифосовский.

Глория и один известный политик выходили из машины, окруженные его охранниками, и в этот момент по ним начали стрелять откуда-то из противоположного здания. Политика и одного охранника убили сразу, второго охранника ранили, а в Глорию попала шальная пуля и застряла в сердце.

– Оперировать нельзя, – сказал мне врач, перехвативший меня в холле, куда я влетела, громко выкрикивая ее фамилию. – Пуля встала так, что сама частично перекрыла поврежденную артерию, словно закупорила. Если начать операцию и извлечь пулю, она сразу же умрет…

– А если не извлекать? – похолодев от уже пришедшего понимания, шепотом спросила я.

– Если не извлекать, то пульсация крови ее вытолкнет сама, и исход тот же, или образуется тромб, и тоже…

– Делайте что-нибудь!! – проорала я, ухватила его за грудки и начала трясти. – Спасайте ее, вашу мать!! Вы же врачи!!

– Павла, это невозможно, – сильно прижал он меня к своей груди. – Невозможно!

– Значит, надо отвезти ее в Германию, в Израиль, скажите куда, где это сделают?!

– Нигде, – прижимал он меня к себе. – Нигде не сделают! То, что она еще жива, вообще чудо!

– Тогда совершите чудо!! – потребовала я, высвобождаясь из его рук.

– Я не могу, – сказал он и… заплакал.

Тертый русский доктор экстренной хирургии, битый и чего только не видевший за свою профессиональную жизнь, заплакал от бессилия и невозможности спасти эту прекрасную женщину…

– Сколько у нее времени? – в одно мгновение сконцентрировалась я на самом главном.

– Может, час, может, и больше, а может… – и он махнул безнадежно рукой.

В палате у Глории двое мужчин в накинутых поверх дорогущих деловых костюмов халатах сидели на стульях с двух сторон от койки, на которой она лежала.

Она и в такой ситуации оставалась самой прекрасной женщиной в мире и выглядела потрясающе, ей даже бледность болезненная была к лицу.

– Павлуша, – обрадовалась она, увидев меня. – Тебе тут надо кое-что подписать, Александр Николаевич покажет.

Я не спрашивая поставила свои подписи там, куда указал мне мужчина, а Глория объяснила:

– Это наш с тобой нотариус, а Всеволода Степановича ты знаешь, – и она указала на второго мужчину, ее адвоката, который помогал нам оформлять совместное опекунство над Архипом. – Он теперь будет тебе в делах помогать. – И отпустила обоих мужчин: – Благодарю вас за то, что так быстро приехали, надеюсь, что вы позаботитесь о моей сестре. Спасибо.

Мужчины встали со стульев, поклонились ей и вышли из палаты.

– Глория, – деловым тоном начала я, – давай звонить твоим крутым мужикам и немедленно организуем перелет в Германию! Там клиники…

– Иди ко мне, – протянув руку, позвала она меня, не дослушав.

Я придвинула стул совсем близко, села с ее правой, незабинтованной стороны, осторожно обняла за шею, переложив ее голову себе на плечо, и продолжила убеждать, громко шепча ей в ухо:

– Они тут боятся операцию делать, давай в Израиль позвоним, в их известную клинику, или куда угодно тебя увезем, давай я прямо сейчас этим займусь…

– Павлуша, – снова перебила она и посмотрела на меня таким невозможно мудрым взглядом, погладила по щеке, жалея и уговаривая, – не надо меня спасать. Я всегда знала, что рано умру. Красавицы редко доживают до преклонных лет.

– Ты не умрешь! – покрутила я головой, отказываясь и отрицая это заявление. – Я не дам тебе умереть! Нет! Я сейчас все организую, тебя…

– Павлушенька, – улыбнулась она мне всезнающей улыбкой. – У меня была очень счастливая жизнь. Я никогда ничем не болела и жила только так, как мне хотелось и как мне нравилось. Меня любили самые известные и прекрасные мужчины, я объездила весь мир и пользовалась самыми дорогими и изысканными вещами, купалась в любви, роскоши и обожании людей. Я уже все свое совершила. – Она погладила меня по волосам успокаивающим жестом.

– Этого не может быть, не должно! – отказывалась я принимать все эти ее слова. – Не сдавайся, давай что-то делать, ну нельзя же так!!

– Милая, ты же знаешь, что ничего нельзя уже сделать, – вытерла она пальчиком мою слезу, сорвавшуюся с ресницы. – Не убивайся так, пожалуйста. Послушай меня, у нас мало времени.

– Я не хочу, я не могу, Глория! – Я уже не замечала, что слезы текут ручьями по щекам. – Это неправильно!

Она прижала мою голову к своему плечу, гладила и гладила меня по голове и плечам и уговаривала своим прекрасным голосом:

– Милая, в жизни все случается. Ты не жалей обо мне, не плачь, не надо так надрывать душу и сердце. Я не боюсь умирать, мне не страшно. Я на самом деле прожила замечательную жизнь. И родила прекрасного ребенка. Твоего ребенка. И у меня в жизни была ты, самый близкий и любимый мой человечек. А теперь вытри слезы и послушай меня.

Я вытерла, я всегда делала, как она говорила.

– Ты сейчас подписала дарственную на твое имя на мою квартиру, драгоценности и машину. Всеволод Степанович дал мне слово, что станет твоим адвокатом и позаботится обо всех юридических делах, я оформила и подписала прошение и завещание, чтобы ты усыновила Архипа. Всеволод Степанович и нотариус займутся всеми формальностями. Вот эти две банковские карточки…

Она показала мне на тумбочку, где лежали две карточки, отражая глянцем яркий свет неоновых больничных ламп, словно живыми и веселыми в этом пространстве были только эти денежные носители.

– Возьми и сними с них деньги прямо сейчас, с остальным Всеволод Степанович разберется и поможет тебе.

– Я не могу! – мотала я головой, отказываясь понимать весь этот ужас, сюрреализм которого усиливался от ее спокойного ровного голоса.

А она вдруг неожиданно позвала:

– Ляг, полежи рядом со мной, – и подвинулась на кровати.

Я сбросила обувь и осторожно прилегла на бок, рядом с ней, обняла и уложила ее голову себе на руку, так, чтобы видеть ее прекрасное лицо.

– Помнишь, как в детстве, – улыбнулась она мне своей печальной мудрой улыбкой. – Ты прибегала ко мне, когда чего-то пугалась ночью, устраивалась у меня под боком и так уютно и смешно сопела от испуга, а потом засыпала.

– А ты мне пела красивые песенки и рассказывала сказки о девочке, которая победила все беды. Ты сама их придумывала. Я знала.

– Павлушенька, ты со всем справишься. Я не хочу, чтобы ты сильно горевала. Архипу расскажешь, что я его мама, когда он взрослым станет, лет в восемнадцать, не надо раньше. А про отца… – Она снова улыбнулась. – Я не знаю, решай сама его отцовский вопрос. Он очень достойный мужчина, Архип таким отцом может только гордиться. Я хочу, чтобы ты была счастлива и обязательно полюбила, создала семью и нарожала детей. Ты всегда будешь миниатюрной, молодой и энергичной. Никогда не бросай дело своей жизни, ты очень талантлива, ищи себя еще в чем-нибудь, в каком-то творчестве…

– Не прощайся со мной! – перебив ее, умоляла я, вглядываясь в ее лицо. – Не надо. Не уходи, пожалуйста.

– Не держи меня, Павлуш, – гладила меня пальчиками по щеке Глория. – Не бойся, все будет хорошо.

– Я люблю тебя, – изо всех сил старалась я сдерживать переполнявшие меня слезы, она же просила не плакать.

– Я знаю, я тоже тебя очень люблю. Тебя и Архипа. Еще деда Платона очень любила, – улыбнулась потусторонней улыбкой она.

И тогда я начала петь ей те песенки из детства, которые когда-то пела она мне, я обнимала ее, поглаживала по голове и тихо пела, а она улыбалась и подпевала мне шепотом. А потом перестала подпевать, но продолжала улыбаться загадочной джокондовской улыбкой… и запищали приборы, оповещая об остановке ее раненого сердца.

А я все пела и пела ей песенку и говорила, как я ее люблю…

Из похорон Глории устроили целое шоу, которое, как известно, обязано продолжаться. Репортажи о безвременной кончине самой красивой и самой известной светской леди прогремели чуть ли не по всем каналам, и не только нашего, но и зарубежного телевидения, не говоря уж про прессу.

В организации похорон я практически не участвовала, все на себя взял адвокат и другие добровольные помощники. Папа очень тяжело пережил смерть Глории, мама неожиданно, но временно перестала что-то играть и изображать, и они держались с отцом друг за друга в этом своем родительском горе.

Глория, одетая в великолепное роскошное платье от известного кутюрье, была так прекрасна, как сказочная принцесса, которая, казалось, просто заснула и утопала в море, в океане цветов, что всё несли и несли пришедшие проводить ее люди.

Мужчин было очень много, Филипп приехал из Франции и рыдал, не отходя от ее гроба. Они все плакали, по-настоящему, без ложной горделивости или скромности, не стесняясь своих чувств, плакали любившие и боготворившие ее мужчины.

И подходили ко мне, теперь уж не было смысла скрывать наше родство, и давали свои визитки, и требовали обращаться по любым вопросам, и клялись в память о ней, великой Глории, сделать для ее родных все, что потребуется. Никто не верит похоронным обещаниям, это всегда просто красивые слова, но почему-то я поверила большинству этих мужчин. Кстати, одно обещание они уже исполнили: нигде в прессе и у репортеров на телевидении не прозвучало, что я ее сестра, – таким образом, меня и Архипа оградили от навязчивых журналистов, лезущих в жизнь людей без спроса. Да и я старалась в объективы фотокамер не попадать.

Год прошел, а мне все еще больно, хоть она и просила меня не рвать душу и сердце. Я постараюсь, но пока мне одиноко и плохо.

У нас с ней не было близких подруг – для таких исключительных женщин, как Глория, это невозможно – женская зависть неизбежна в ее случае, а мне в них не имелось надобности, у меня всегда была она, во всех ипостасях – сестра, в чем-то мама и самый близкий человек.

Трудно привыкнуть жить без нее, но я ей обещала и стараюсь.

Поняв, что растеребила воспоминаниями душу и точно сейчас не смогу заснуть, я тихонько встала с койки, оделась в темноте на ощупь и отправилась в кают-компанию.

Так как на борту находились ученые, люди увлекающиеся, особенно когда дело касается их науки, и частенько засиживающиеся по ночам, специально для таких ночных «сидельцев» в буфетном закутке оставляли воду в бутылках, бутерброды и всяческие закусочки в холодильнике, а на барной стойке электрический чайник, чай с кофе. Там же лежал прейскурант на это добро и стояла большая стеклянная банка, куда складывались денежки за ночное самообслуживание.

Я решила попить чайку и обнаружила баночку меда, задвинутую в угол барной стойки, включила чайник и, ожидая, пока он нагреется, принялась искать в прейскуранте стоимость меда.

– Его там нет, – услышала я знакомый голос, уж и не знаю, до радости ли или до боли знакомый, раздавшийся из дальнего угла. А я его и не заметила, когда вошла, да я и не смотрела по сторонам, погруженная в собственные непростые мысли. – Это ребята-океанологи тут сидели, спорили о вчерашнем погружении, а мед к чаю себе принесли, – пояснял Краснин, вставая с самого дальнего в зале диванчика и подходя ко мне, – и всех им угощают.

– Спасибо ребятам-океанологам, – отозвалась я несколько вяло.

– Что-то случилось? – спросил Краснин, подходя ко мне совсем близко.

– Да нет, просто не спится, – вздохнула я и поинтересовалась: – Чай будете?

– Давай составлю тебе компанию, – согласился он.

Ах, понятно – мы снова на «ты», когда наедине. Ладно, я осознала наконец предложенную концепцию общения.

Я заварила зеленый чай в пакетиках в две кружки, нашла симпатичные маленькие розеточки, положила туда мед. Краснин помогал без моих просьб и комментариев – нашел небольшой поднос, куда все и расставил, достал еще откуда-то сухое галетное печенье, сунул деньги в банку и, указав мне жестом «идем», сам взял поднос и пошел к тому дивану, на котором расположился до моего появления.

На круглом столике стоял его ноутбук, лежали какие-то бумаги и еще несколько сколотых документов рядом на диване, Павел Андреевич устроил там поднос и принялся убирать ноутбук и бумаги со стола, освобождая место для нашего ночного чаепития. Я расставила чашки и розетки, тарелочку с печеньем.

Продолжая хранить непонятное молчание, мы отпили пару обжигающих глотков, каждый из своей кружки, я занялась намазыванием меда на печенье, сосредоточившись на этом процессе и чувствуя непонятную сковывающую неловкость.

– Так почему ты расстроена? – нарушил затянувшееся молчание Краснин.

– Потомуто, – усмехнулась я, вспомнив Архипку, и сразу потеплело на душе и немного отпустила сжимавшая тисками тоска. – Так мой сын говорит. Спросишь его: «Ты почему игрушки разбросал?» – а он серьезно так отвечает: «Потомуто, мамоська, Алхип игает!» У него все так, базу разъяснительную подведет, почему и что он делает. А ему всего два годика. Умный очень. – И, указав на бумаги, которые Краснин сложил аккуратной стопкой на диване, спросила: – Что, ночной аврал?

– Да так, пришла одна мысль, захотел сразу сверить с данными.

И он несколько задумчиво посмотрел на отложенные документы. А я вдруг поняла, что Архипка мой на него похож. Не полная копия – глаза у него мамины, а вот овал лица, упрямый подбородок, носик, брови, ушки – точно папины! И то ли меня этот факт расстроил, то ли воспоминания так подействовали, но я вдруг спросила:

– Краснин, – и сама не успела удивиться этому вопросу, – почему ты не женат?

Он посмотрел на меня сначала несколько удивленно, приподняв одну бровь, потом выражение лица изменилось на задумчивое, что-то он там, наверное, вспомнил или решил про себя, но после некоторой паузы все-таки ответил. А я думала, что промолчит или пошлет интеллигентно, но он сказал:

– Из меня плохой муж. Я много работаю, а денег на красивую жизнь не зарабатываю. В Турцию и Египет жену не вывезу, провожу лето в Арктике в научных экспедициях, и на Новый год, как правило, не в Европу, а в Арктику езжу. Да и дома все время работаю, и часто ночами.

– Ну и что, это же не повод отказываться от семейной жизни? Тем более у тебя выбор невест пестрит разнообразием, среди них наверняка найдется настоящая жена ученого, та, которую устроят такие условия жизни, лишь бы с тобой.

– Они не устраивают меня, – пожал плечами Краснин и отпил чаю из кружки.

– Кто? – уточнила я. – Девушки или условия?

– И то и другое. – Он отправил в рот ложечку меда, запил его чайком и расширил свое заявление: – Ученый не должен отвлекаться на тяжести быта и постоянное негодование и сетование семьи на бедность. Вот, представь себе – Эйнштейн обдумывает свою теорию вероятностей, а тут его жена над ухом пилит и пилит, что денег не хватает и она шубу хочет, и так его достает, что он вступает с ней в разборки. А тонкая нить настройки, та еле уловимая мысль, которая должна была превратиться в формулу, имеющую значение для всего человечества, улетает раз и навсегда. В мощных государствах это очень хорошо понимают, поэтому ученые там богатые, обеспеченные люди, всячески балуемые государством. У нас начались подвижки в этом плане последние годы, и система грантов работает, и инвестиции, но пока это не сравнить с европейским уровнем, и с Америкой тем паче. И все же уже не копейки мизерные получаем.

– А тебе предлагали уехать? – спросила я, позабыв про остывающий чай и чужой вкусный мед, так увлеклась его рассуждениями

– Да, несколько раз, – усмехнулся Краснин. – И в Канаду, в известный научный центр звали, лабораторию обещали дать, ну и денег сулили много, и в Америку несколько раз приглашали, да и в европейские университеты тоже.

– И ты отказался, как я понимаю? Почему?

– Потомуто, – передразнил он меня, повторив Архипкино выражение.

И еще раз усмехнулся, кстати очень сексуально он это делал. Нет, все-таки влюбленность – это отягощающее обстоятельство, даже мужские усмешки кажутся эротичными.

– Потому что, – перешел он на серьезный тон, посмотрел в окно на висящее над горизонтом солнце, перевел взгляд снова на меня и ответил: – Чужая трава не всегда зеленее. У меня прадед, и дед, и отец были настоящими стопроцентными патриотами своей страны и очень много для нее сделали. Уехать значило бы в какой-то степени предать и их работу, и их отношение к родине. И не только их, ты же видишь, какие у нас ученые и какие люди – полярники, работающие в Арктике, они не уехали от голода, нищеты и полной невозможности работать в девяностые и тянули на голом энтузиазме и героизме науку и Арктику. Уехать – значит и их предать, встать на другую сторону. Говорят, что у науки нет границ. Нет, когда это не касается государственных интересов. Ведь хоть про это и перестали так открыто и много говорить, но ничего не изменилось, и мы продолжаем конкурировать с западными и американскими учеными. И жестко конкурировать. Никому в Европе, в Америке да и в других странах не нужна сильная и мощная Россия, и нашу науку пытались, да и сейчас пытаются загнать в мировой отстойник. Не знаю, есть ли в этом пафос, но я все-таки патриот своей трудной родины и нашей Арктики. Я могу уехать на какое-то время преподавать, читать лекции и проводить исследования по контракту, но в любом случае на благо моей страны.

– То есть ко всем твоим достоинствам ты еще и убежденный патриот России, Краснин? – уточнила я.

– Ну, у меня не так уж и много достоинств, и ты просто еще не знаешь о моих недостатках, – рассмеялся он.

– А у тебя есть недостатки? – изобразила я сильное удивление.

– Полно. Могу по секрету рассказать о самом тяжелом из них, – чуть придвинувшись ко мне поближе, предложил он таинственным тоном.

– Ну, напугай, – кивнула я.

– Я глажу, – с очень серьезным лицом сделал заявление доцент Краснин.

Откинулся на спинку дивана, взял со стола чашку, отхлебнул чаю и посмотрел на меня с видом человека, только что открывшего страшную тайну и весьма довольного своей осведомленностью.

– Что именно гладишь? – потребовала уточнений я.

– Все! – усмехнулся Краснин и наигранно «снизошел» до объяснений, снова приняв расслабленную позу, чуть склонившись к столу. – Надо начать с истории. У меня мама – аккуратистка по жизни, с некоторым даже перебором. Она всегда все гладила, в доме не имелось тряпичного изделия, которое бы не было идеально выглажено, вплоть до носовых платков и мужских носков. Однажды она сломала правую руку и ужасно расстраивалась, что не может гладить. Я тогда учился в восьмом классе, и мне надо было к олимпиаде по физике решить десять задач, и никак у меня одна задачка не получалась, я ее и так и эдак, до самой ночи провозился, и все напрасно. И тут мой взгляд упал на стопку неглаженого постельного белья, и я решил, что надо помочь маме, и принялся за дело. И обнаружил, что этот процесс мой разум словно в нужное русло направляет, и задача решилась так легко и просто! За пару часов я решил не десять задач, а пятнадцать, и выгладил все белье. С тех пор дома, когда мне надо подумать, поработать, что-то решить или составить формулу, я глажу все. У меня профессиональная гладильная доска, с овальными вставками для рукавов, профессиональный утюг и даже профессиональный держатель для шнура. За первые годы учебы в институте я спалил такое количество белья, рубашек и утюгов – кидаясь записывать идею и увлекаясь, – что пришлось приобрести суперсовременный навороченный утюг, который сам отключается, если какое-то время находится либо в вертикальном, либо в горизонтальном положении.

– Ну что ж, Краснин, – очень серьезным тоном вынесла я вердикт его признанию, – тайна раскрыта, и обратно ее не закроешь. И эта твоя страшная тайна скорее еще один плюс к твоим достоинствам. Лично я не знаю ни одной женщины, которой бы нравилось гладить белье, а совмещение науки и бытовой рутины – это вообще запредел! Этот факт в десятки раз повышает твой рейтинг на брачном рынке, и как ты еще живой и невредимый ходишь, вопрос? Барышни тебя давно обязаны были на клочки порвать от обожания и желания завладеть твоим ученым телом.

– Я верткий, – рассмеялся Павел Андреевич. – И поверь, в быту плохо приспособляемый, например гладильная доска-то стоит у меня в кабинете, рядом с рабочим столом. Никаких мыслей ассоциативных не вызывает о вменяемости хозяина?

– Нет, не вызывает, – уверила я и для пущей убедительности покрутила отрицательно головой. – У меня есть один знакомый биохимик, мы вместе учились, только он пошел в науку, а я нет. Так вот он, когда обдумывает что-то, кидает теннисный мячик в стену. А так как думает он, как и большинство ученых, постоянно и частенько ночью, то соседи имели веселую жизнь, похлеще грохочущей музыки и соседской пьяной драки. Представь такой монотонный, многочасовой стук в стену. Ему пришлось уже вторую квартиру сменить. Так что твой фетиш безобиден, мало того, это постоянное Восьмое марта у твоей будущей жены.

– Ладно, Павла, про моих будущих жен поговорим как-нибудь в другой раз. Пошли спать-отдыхать, – деловым тоном закрыл наши ночные посиделки Краснин, – завтра трудный день, у нас высадка на Северной Земле, если ты помнишь.

– Я помню.

Мы убрали за собой и, попрощавшись, разошлись по каютам. Я тихо устроилась на койке, закрыла глаза, и перед моим внутренним взором встала комическая картинка – Краснин, разглаживающий женский шелковый пеньюар огромным чугунным утюгом, от которого валит пар. К чему бы это?

В том месте острова Большевик, где мы высадились, было намного интереснее, разнообразнее и веселее для меня лично, чем на мысе Желания. Здесь обнаружилось гораздо больше территории, покрытой растительностью.

И она цвела!

Цветущие лишайники насыщенного терракотового цвета, фиолетовые вкрапления пятен мхов и круглые нашлепки чуть выступающих над землей цветочных островков со странными и загадочными названиями – полярные маки, лисохвост, камнеломка, крупка. Они совсем небольшие, но яркие, удивительные…

Про свои непосредственные обязанности я не забывала, и как ни рвалась бросить все и снимать, пришлось попридержать подхлестывающее нетерпение и помогать ученым, что-то носить, устанавливать аппаратуру, брать образцы на анализ – одним словом, отрабатывать свое присутствие на берегу. Как и положено. Довольно скоро они дружно надо мной сжалились, видя, что я совершенно невнимательна и, вместо того чтобы взять образец помета чайки, засмотрелась на какие-то цветы.

– Иди уж, – отпустил меня Дудин, Зиночкин начальник, – твори, а то наработаешь нам тут.

– Да, можно? – загорелась я радостью, только копытцем в землю не била от нетерпения.

– Можно, можно, – рассмеялся он, подозвал к себе Зиночку и напомнил мне: – Только далеко не отходи, соблюдай безопасность.

– Да, да! – пообещала я и помчалась к тому месту, которое давно уже присмотрела.

Невысокий холм, у подножия которого скопилась целая россыпь цветочных островков, а за ним поднимался еще один, чуть повыше, там тоже интересное место, надо будет кого-нибудь уговорить со мной туда сходить потом.

Участники экспедиции, с которыми я высаживалась на берег, уже давно привыкли к моим немыслимым гимнастическим выкрутасам в погоне за удачным кадром – один раз я улеглась на живот и свесилась над обрывом, чтобы сфотографировать гнездо розовой чайки, устроенное на небольшом выступе скалы прямо на цветочном острове камнеломки. Краснин самолично оттягивал меня за ноги от края и ужасно отчитывал потом со всей строгостью грозного начальника.

Кадр, кстати, получился классный! Так что строгое предупреждение можно было и потерпеть.

И в этот раз я совершенно потеряла счет времени, занятая своим делом, меня только окликали, а в особо тяжелых случаях, когда я не слышала окриков, полностью погрузившись в съемку, брали за руку и переводили на другое место. Задач, как всегда при высадке, было поставлено много, и ученые перемещались по побережью, ну а я следом за ними, в поисках новых кадров и вдохновения.

Снова полярные маки, мне они очень нравятся – такие, казалось бы, нежные, хрупкие и беззащитные, но такие стойкие и сильные, умудрившиеся вырасти в этих суровых краях. Эта большая цветная кочка стояла весьма удачно – можно было перспективу снять от нее, вдаль на рыжие лишайники, раскрашенные кляксами мхов разного цвета, узким языком пристроившихся между двух каменных насыпей с темно-серым гравием.

Примеряясь, я встала на колени и почти улеглась щекой на землю – да, вот так! Я сняла с шеи камеру, накрутила ее ремень себе на руку, поставила на землю рядом с «цветочной клумбой», понемногу двигая, нашла самый удачный, с моей точки зрения, ракурс и сделала несколько кадров.

Я поднялась с колен и просматривала в камере отснятые кадры. Есть! Вот то, что я хотела, здорово!

Ба-ах!! Громко и, казалось, совсем рядом раздался выстрел!

От неожиданности я подскочила на месте и чуть не выронила камеру из рук, хорошо, что ремень был несколько раз накручен на запястье.

Да в чем дело?! Я посмотрела и увидела, что ко мне бегут несколько человек, впереди Михаил Тимофеевич, зоолог и Зиночкин начальник. Сразу за ним, чуть приотстав и перезаряжая ружье, Краснин, значит, это он стрелял, а за ним спешили другие члены группы, и почему-то все смотрели на меня и активно жестикулировали, показывая что-то руками совершенно непонятное. Они все что-то кричали, но сильный ветер, постоянно дующий в этих широтах, схватывал звуки и уносил в море, по-настоящему балуясь словами.

«И что я опять такого натворила?» – сразу же подумала я.

Ба-бах!

На этот раз выстрелил Дудин из своего странного ружья. Он носил с собой специальное ружье со снотворными стрелами-зарядами – такое здоровое, странное, он же зоолог, и ему нужны были образцы любых живых особей. Это понятно.

Но почему он стреляет прямо в меня?! Ну его, понимаешь, на хрен с его зоологией!

Но, выстрелив, Михаил Тимофеевич принялся перезаряжать ружье, а все остальные продолжали бежать, кричать и что-то от меня требовать. И тут я сообразила, что смотрят они не совсем чтобы и на меня, а куда-то за мою спину, и я начала медленно разворачиваться, боясь увидеть то, что так понадобилось членам нашей группы.

И увидела!! Лучше бы я не поворачивалась!!

Огромный, мне показалось, как гора, белый медведище бежал прямо на меня по холму большущими плавными и, я бы сказала даже, красивыми прыжками, и в боку у него торчала какая-то тонкая серебристая штука с ярко-красным оперением.

Мое затормозившееся сознание подумало, что этот хищный брутал как-то уж очень старается, чтобы его намерения не перепутали с мирными и дружескими.

И вдруг в сознании что-то щелкнуло, и я отчетливо поняла, что этот медведь на меня нападает! Лично на меня!! С явной целью отобедать мною! Что он тупо и прямолинейно собирается меня сожрать!!

И все!! В ту же секунду ногам стало горячо, словно их обдали кипятком, и колени превратились в желеобразную массу, а стопы приросли к земле. Я не могла сдвинуться с места! И только смотрела, как приближается ко мне разъяренная, оскаленная морда, и очень четко видела желтоватые зубы, отлично видные на фоне его черных губ и языка. От страха, что ли, я еще удивилась – надо же, а Зиночка была права, когда рассказывала, что они такого цвета!

Ужас не просто сковал меня, расползаясь по всему телу полным и окончательным онемением, а почему-то еще и странно исказил сознание – я тут же подумала: какие кадры!! И в полном анабиозе подняла камеру, навела на несущегося медведя и нажала на затвор… Между нами оставалось метров семь, когда он как-то неуклюже споткнулся и замедлил движение, потом еще раз споткнулся, но продолжил рваться всей тушей ко мне и как заревел, затряс головой – ужас!! А я приблизила в объективе картинку и так перепугалась, когда эта морда оказалась рядом с моим лицом, что от полной потери ориентации и паники все нажимала на кнопку съемки и нажимала…

Как я не заорала в ответ ему, до сих пор удивляюсь, может, онемела от страха?

Но теперь кричали все, кроме меня, – люди у меня за спиной, которых я уже могла слышать, и бегущий на меня медведь…

«Как же Архипка без меня!» – подумала я, уже осознав, что никто не успеет добежать раньше медведя…

На последних двух шагах он споткнулся, остановился, прислушался к себе, рванулся вперед, пошатнулся, сделал еще один шаг-рывок – почти дотянулся до меня, лицо обдало горячим смрадом из его пасти… я даже не могла отвернуться и смотрела прямо в эту морду… А у медведя вдруг закатились глаза, он застонал и рухнул… На меня?!

Вот тут я зажмурилась, а когда осознала, что никаких перемен в теле не ощущаю, медленно открыла сначала один глаз, потом второй и увидела поистине сюрреалистическую картину – огромная туша белого медведя распростерлась у моих ног. Он практически дотянулся до меня, достал – но, сваленный огромной дозой снотворного, отключился в самый последний момент, и его длинные передние лапы словно обняли цветочный островок и мои стоящие рядом с ним неподвижные от страха ноги, и огромная башка впереди.

Как чудище поганое в детской сказке обнимало клумбу с аленьким цветочком!

Я навела камеру и нажала на затвор в полном отупении и бессознанке…

И тут меня кто-то развернул на месте и сильно-сильно прижал к широкой груди, так что камера, которую я продолжала держать в руке, больно уперлась объективом в ногу, а в ухо мне проорали:

– Он тебя зацепил?!! Зацепил?!

Меня отодвинули от груди и принялись ощупывать с ног до головы. Быстро и довольно чувствительно даже через толстые слои одежды.

– Где он тебя задел?!

– Нигде… – просипела я чужим, незнакомым мне голосом

– Нигде?!

– Нет, – сипела я, не понимая, с кем разговариваю, – нигде, он до меня не дотянулся.

Меня снова резко и сильно прижали к груди и успокаивающе принялись гладить по спине.

– Ничего, ничего, – уговаривал меня и себя обнимавший меня человек. – Ничего, все обошлось, он тебя не задел… – И вдруг проорал, прямо над ухом, чуть не оглушив: – Давайте ее в лодку! Немедленно ее к медикам на судно!!

И только когда он заорал, я поняла, что это Краснин, и мне сразу стало так спокойно, нестрашно и вообще все весело. Приключение же!!

– Не надо меня ни на какое судно! – оттолкнулась я руками от его груди, высвобождаясь из его объятий, правда, он не отпустил до конца, а так и держал. – Видите, сколько работы? – бодрой энтузиасткой объявила я, указывая на медвежью тушу. – Надо же анализы брать!

И тут я увидела Дудина, и Зину рядом с нами, и Трофимова, и Артема Арбузова, и всех остальных членов группы, которые стояли полукругом возле меня, обнимающего меня Краснина и медведя и смотрели на меня так странно, как на инопланетянку

– Михаил Тимофеевич! – обрадовалась я ужасно. – Вам удалось-таки подстрелить зверя своим снотворным! Правда!

– Правда, Павлуша, – не разделил моего энтузиазма он и как-то подозрительно прохрипел эти слова.

– Так давайте срочно брать анализы и пробы!

По-моему, я тут одна такая была веселая и не в меру радостная. Все остальные выглядели откровенно растерянными, перепуганными и побледневшими. Я посмотрела на Краснина – он так вообще был похож на человека, пережившего катастрофу: зрачки глаз расширены, делая их практически черными, лицо бледное-бледное, почти белое, и желваки ходят на скулах.

– Ты почему не убегала, мы же тебе кричали и махали? – спросила, несколько заикаясь, Зиночка.

– Вас не слышно было, ветер все ваши крики уносил, – продолжала улыбаться я и радоваться жизни.

Краснин переглянулся с Трофимовым, что он ему там показал, я не видела, но меня он отпустил и распорядился почти уже своим нормальным голосом:

– Ну ладно, раз вы в порядке, Павла, тогда действительно займитесь с зоологами отбором всех необходимых материалов.

– Да, я в порядке! – преувеличенно бодро уверила я.

Да я бы сейчас в пляс с удовольствием пустилась или побегала-попрыгала, столько во мне энергии кипело!

– Надо только лабораторный набор принести, он в лодке.

– Я сбегаю, – тут же проявил инициативу Витя, аспирант Краснина, и сразу умчался.

Господа ученые почему-то не расходились по своим научным и важным делам, а принялись осматривать медведя, строить догадки, как он здесь появился, – ведь когда мы высаживались, то, как обычно, с особой тщательностью осмотрели весь берег, медведей там не было. Значит, приплыл, пока мы тут находились. И все посматривали на меня несколько загадочно, а Зиночка сказала, что они не могли стрелять в медведя, потому что я стояла на линии огня, и только Дудин решился снотворным пальнуть, и так удачно.

– Вот! – прибежал запыхавшийся Витя и протянул мне ящик.

Между прочим, ящичек – переносная лаборатория для взятия любых видов образцов на исследование, похож на ящики криминалистов в детективных фильмах, помните? Только наш больше, тяжелее и гораздо более серьезно оборудован.

Мы с Зиночкой тут же принялись за работу.

Я нащупала через слой шерсти вену у медведя на лапе, Зиночка стала сбривать шерсть, открывая место для иглы, и принялась рассказывать быстрой нервной скороговоркой:

– А ты знаешь, что белые медведи рождаются размером с морскую свинку! Правда, представляешь, совсем такие маленькие. Они по весу меньше медведицы в триста пятьдесят раз! Ребенок человека меньше мамы в двадцать-тридцать раз, в зависимости от материнского веса. А эти в триста пятьдесят! А потомство медведица приносит только раз в три года. А весят самцы триста-четыреста килограммов, самки, конечно, поменьше. Этот самец очень крупный! А знаешь, они очень быстро бегают, есть данные, что при беге по ровной местности они могут развивать скорость до сорока километров в час! Правда, никто пока этого не проверял, а если кто и проверял на себе, то уже не расскажет. Ой! – испугалась Зиночка и посмотрела на меня, растерянно приложив ладошку к губам.

Видимо, сообразила, что несколько минут назад я имела вполне реальный шанс оказаться именно тем «добровольцем», кто испытал бы на себе быстроту бега белого мишки в процессе охоты.

– Ну, здесь была не ровная местность, он из-за холма вышел, поэтому мы его и не увидели сразу, и бежать ему пришлось по рассыпающемуся щебню и по наклонной плоскости, – весьма неудачно «исправила» свое высказывание она и снова перепугалась: – Ой! О чем я!

– Зиночка, – спросила я все еще весело, – это ты меня пытаешься успокоить и заболтать или себя?

– Тебя, – кивнула Зина и добавила: – И себя.

Наша группа так и не разошлась по своим делам и задачам, а все столпились вокруг медведя и нас с Зиной, сидящих возле него и занимающихся своими непосредственными обязанностями, а они все что-то обсуждали, громко и немного нервно разговаривали, взялись нам помогать – измерять рулеткой габариты животного. Я смогла проколоть его толстую шкуру и попасть в вену и осторожно брала уже вторую пробирку крови, когда вдруг почувствовала, что меня начинает колотить крупной дрожью. Я поспешила, быстрее вытягивая кровь, – не буду я его жалеть! Он меня вообще сожрать намеревался, скотина эдакая!

Так что никакого гуманизма повышенного от меня не жди, брутал краснокнижный!

В этот момент я сообразила, сколько и каких еще предстоит взять у него анализов, и почувствовала, что меня подташнивает от одной мысли провести столько времени в неуютной близости с этим полярным убийцей, а еще я вспомнила, что вообще-то он живой и просто спит и в любой момент может…

Я резко поднялась на ноги и принялась глубоко дышать, перепугавшись, что сейчас меня вырвет. У меня что-то дрожало внутри, какой-то орган, а может, и все мои внутренние органы там сбились в испуганную кучку и дрожали. Я медленно подняла ладони и посмотрела на них – руки ходили ходуном, словно я играла на пианино какое-то стаккато замороченное.

– Все! – резко сказал Краснин, внимательно наблюдавший за моими действиями. – Немедленно к медикам!

И, подхватив меня на руки, практически побежал к лодкам, вытащенным на берег, а за нами спешили моряки, которые управляли этими лодками.

Я не очень помню, как мы домчались на моторке до судна, стоявшего на рейде в ожидании нас, как поднимались на борт, как тащил меня в медицинский отсек Краснин и как его выпроваживали за дверь.

– Доктор, – стуча зубами, пыталась я сказать что-то вразумительное, – Павлу Андреичу тоже ус-с-спокоительное на-адо, о-он больше меня-я ис-испугался!

– И Павлу Андреевичу дадим, – мягким тоном пообещала мне наш доктор.

Мне помогли полностью раздеться, осмотрели на предмет: нет ли все же повреждений на теле, потом вкололи что-то непонятное, обратно одели и в сопровождении медсестры и одного члена экипажа отправили в каюту, прописав полный покой и целебный сон.

Выполнить это оказалось не так-то просто – в коридоре нашу процессию ждали практически все оставшиеся на судне члены экспедиции, которым Краснин уже успел сообщить подробности происшествия, многие принялись расспрашивать меня о самочувствии и высказывать искреннее сочувствие, проявляя заботу. И неизвестно, насколько затянулась бы эта бодяга, если бы не наш доктор Валентина Ивановна, которая вышла следом за мной и сопровождающим эскортом и сделала громкое заявление:

– Павле Александровне требуется тишина и покой, поэтому все расспросы оставьте на вечер. А лучше на завтра.

Ну, я покой понимаю несколько иначе, чем наша грозная докторица, – начинать это мероприятие я намерена с душа! Так хотелось, просто зудело желание смыть с себя весть тот липкий страх и ужас, который я пережила, – а лучше всего и воспоминания о нем! И я отдраивала свое тельце жесткой губкой, уверенная, что это поможет.

Слава богу, в каюте никого не было – все занимались своей работой, и я получила первый раз с момента нашего отплытия возможность побыть наедине самой с собой.

Хотя… Именно сегодня и именно сейчас, мне так кажется, этого одиночества не рекомендовалось бы.

Я переоделась в спортивный домашний костюм, прислушалась к себе – внутренний тремор понемногу начал отпускать, и ручки уже так явно не дрожали.

Послышался громкий стук в дверь, после которого, не ожидая приглашения войти, ее распахнул и в каюту зашел Краснин.

– Ты как? – почему-то строго спросил он.

– Наверное, в порядке, – рассматривая непонятное выражение его лица, ответила я. – Дрожать уже перестала, хорошее какое-то лекарство вкололи.

А он вдруг шагнул ко мне, протянул руку и очень нежно погладил по щеке пальцами, странно глядя прямо мне в глаза.

– Я ужасно за тебя испугался! – тихо сказал он.

И мгновенно накрывшее с головой притяжение швырнуло нас друг к другу, словно в спину кто-то толкнул! И никакая сила на земле в данный момент не смогла бы остановить и уничтожить это притяжение! Хоть все бы участники экспедиции здесь столпились, хоть потоп и катастрофа!

Совершенно безысходно и неотвратимо он поцеловал меня переполненным эмоциями и чувствами поцелуем, а я отвечала, отвечала…

И как сошла с ума! Мы оба сошли с ума!

И прижались друг к другу телами, и потонули в этом поцелуе! И заспешили дальше, и он стянул с меня брюки вместе с бельем, а я рвала вниз молнию его комбинезона и никак не могла с ней справиться, пока он сам, обнимая меня одной рукой, словно боясь потерять, другой не рванул эту застрявшую молнию, как чеку бедовой гранаты…

Которая ка-а-ак рвану-у-ула!!

Он усадил меня на край стола и вошел резко, победно, словно жизнь над смертью утверждал…

Мир сузился до двух наших тел, до наших губ и рук и желания быть еще ближе, еще сильнее – мы забыли обо всем, о том, что в любой момент здесь может появиться кто угодно, – обо всем забыли! Входя мощно, сильно, постанывая при каждом ударе, как от боли, Краснин изгонял из меня этот жуткий, холодный, липкий страх, который намеревался поселиться во мне навсегда ночными кошмарами и воспоминаниями тех мгновений, когда я осознала неотвратимость своей смерти!

И я вторила ему, и торопила, и благодарила за это исцеление, за это неистовое соединение и за то, что с ним, в его объятиях, я забываю обо всем на свете!

И вершина, которой мы достигли почти одновременно, оказалась настолько невероятно потрясающей, что я еще несколько минут содрогалась всем телом – теперь не от ужаса и смерти, а от жизни и радости!

– Господи, как я за тебя испугался! Я никогда в жизни так ничего не пугался и не испытывал такого страха. Никогда, – негромко сказал он мне в волосы.

Он прижимал меня к себе, опустив лицо на мою макушку, и все еще был во мне, и я чувствовала его там, а щекой – как бухает его сердце в груди.

– Кажется, мы нарушили кучу правил, – улыбнулась я этому факту, немного приходя в себя, – и нас в любой момент могут застать в таком милом и вполне себе однозначном виде.

– Да, – подтвердил Краснин и не сделал ни одного движения, чтобы исправить этот «милый вид».

– Почему-то хочется есть, – вздохнула я и вспомнила, – обед-то мы пропустили.

Вообще мы пропустили два обеда – на судне и на берегу. Высаживающаяся группа обедает на берегу, для этого к ней прикреплен специальный человек, который подогревает доставленную с судна еду и раскладывает по порциям, а потом все убирает и доставляет обратно на судно.

– Ничего, – отстранился немного Краснин, чтобы видеть мое лицо, и усмехнулся. – Ты же героиня дня, тебя обязательно накормят.

– А тебя? – усмехнулась я за компанию.

– А я примажусь к твоей славе, – хмыкнул он и вдруг резко стал серьезным.

Отодвинулся от меня совсем, оделся, застегнул эту длинную неподатливую молнию, помог одеться мне, поддерживая под локоть, и только тогда сказал:

– Я намерен запретить тебе дальнейшие высадки на берег

– О не-е-ет! Я так и знала! – простонала я обреченно и принялась уговаривать: – Ну это же случайность, я же не виновата, что он откуда-то приплыл и выскочил, этот чертов медведь!

– То, что выскочил, не виновата, но ты постоянно нарушаешь инструкции, увлекаешься съемкой и отходишь от своей вооруженной пары. Сколько раз ты оказывалась одна, да еще влезала куда-то и тебя приходилось вытаскивать!

– Ну ладно, ладно, я все осознала! Клянусь, теперь уж точно никуда не отойду! Хочешь, действительно привяжи меня к себе веревкой!

– Павла, я сейчас не способен это даже обсуждать. У меня перед глазами стоит картина, как он достает тебя! Я до смерти этого не забуду! – и так же строго и сурово приказал: – Ложись, отдыхай! Я распоряжусь, чтобы тебе еду в каюту принесли!

– Краснин… – хотела продолжить спор я.

Но в этот момент распахнулась дверь, и в каюту буквально влетела встревоженная Верочка.

– Павла! – только и успела прокричать она и остановилась, увидев Краснина, и проблеяла: – Пал Андреич…

– Очень хорошо, Осенняя, что вы пришли, как раз вовремя, – начальственным тоном заявил Краснин. – Вот надо накормить нашу пострадавшую. Идемте на камбуз, я распоряжусь, а вы принесете ей в каюту обед. И вообще поухаживаете за ней.

– Не надо за мной ухаживать, я прекрасно себя чувствую и вполне могу сама дойти до столовой! – вредничала я.

Ну, скорее от растерянности и негодования в одном флаконе. Краснин прав – Верочка пришла очень вовремя, несколькими минутами раньше – и случился бы конфуз. Нас с Красниным вряд ли бы что-то смутило или остановило в тот момент, а вот Верочка при ее застенчивости получила бы незабываемые впечатления на всю жизнь. А негодование – ну, это понятно и без объяснений!

Мое пламенное возмущение проигнорировали, и Верочка с Красниным вышли из каюты.

Ну и ладно! И бог с тобой! Раскомандовался тут!

И я улеглась на койку в крайней степени раздражительности – и тут же расслабилась и поплыла в некой неге, вспомнив не только разумом, но и всем телом, как мы соединились с ним, и этот упоительный, невероятный процесс. Мне даже жарко стало! Никогда не думала, что можно так неистово, запредельно заниматься любовью, так, что ни о чем не думаешь, словно какую-то другую, параллельную жизнь проживаешь!

Я задремала, убаюканная некой теплой волной, накрывшей с головой, но в целительный сон мне отправиться не дали – вернулась Верочка и с ней один из матросов, принесли обед для меня и горячий чай со сладостями.

Матрос дружески кивнул мне и ушел, а Верочка принялась чуть ли не насильно меня кормить и выспрашивать про медвежье нападение.

– А Краснин где? – перебила я ее.

– Вернулся на берег, у них же там работы полно, – оповестила Верочка и заявила важным тоном: – Он мне строго-настрого приказал проследить, чтобы ты отдыхала и спала, говорит, ты ужас какой стресс перенесла!

А то! И стресс, и офигительный секс, и небольшой скандалец с запретительными мерами помощника начальника экспедиции!

Что-то мне хорошее все-таки вкололи, потому что я, не помню, в какой момент, просто вырубилась и заснула без каких-либо сновидений.

Дни сменялись днями, наша экспедиция двигалась дальше по своему маршруту, и так бы и сидела я на кораблике по решению Павла Андреевича, если бы не вмешался пожалевший меня капитан, предложив, чтобы при высадке меня сопровождали свободные от вахты матросы. Вот верняк, ему его портреты понравились, правда, снимки в рамках я обещала лишь на берегу сделать и преподнести, но то, что я ему продемонстрировала на своем ноутбуке, его явно приятно удивило, видимо, героический образ капитана мне удался на славу.

С Красниным же мы общались исключительно в официальном формате и никаких не то что намеков, а даже намека на намек о произошедшем между нами.

Все понятно и абсолютно правильно, только, видя его каждый день, слушая его выступления в кают-компании перед коллективом, встречаясь в столовой, я отчетливо понимала, что моя влюбленность растаяла и исчезла испуганным миражным утренним туманом, уступив место любви, становящейся с каждым днем все сильнее и глубже.

И так же четко понимала, что это совсем фигово!

Ну зачем только я с ним любовью занималась?! Ну вот на кой?! Это наваждение какое-то случилось, и все теперь сложно, трудно и не надо!

Проведя остановки и исследования на острове Октябрьской Революции, обогнув острова архипелага Седова, сделав высадку на острове Пионер, мы прошли вдоль северо-западного побережья острова Комсомолец до мыса Арктический, где была сделана последняя высадка на Северной Земле.

К тому времени я уже отсняла несколько тысяч кадров и старалась вечерами и ночами хоть немного рассортировать их по темам и местам съемки – труд не самый легкий и быстрый. Но остаться на судне вместо высадки и поработать за компом даже и не думала, да вы что! Я не уставала поражаться странной закономерности – вот вроде бы природа на тех островах, которые мы уже посетили, везде одинаковая, а в каждом месте есть нечто уникальное, совсем иное, и цветы кажутся разными, и лишайники со мхами, и льды, сползающие в море и становящиеся громадными махинами-айсбергами.

Наши ученые, найдя во мне благодарного слушателя и внемлющего ученика, завалили меня таким количеством информации, что в какой-то момент я принялась ее записывать, сделав специальный файл-дневник в ноутбуке, так что занятости еще прибавилось.

А впечатлений становилось все больше!

Делая переход от Северной Земли к Земле Франца-Иосифа, мы встретились с небольшой группой белух! Это потрясающие звери! Белые красавцы! Их считают разновидностью дельфинов, но относятся они к китам. Здоровые такие и любопытные! Такие прекрасные, грациозные!

Они сопровождали какое-то время наше судно, играли в волнах, с моей точки зрения – так прямо позировали! Я чуть за борт не свалилась, снимая их, и бегала с одной палубы на другую в поисках наиболее удачного ракурса. А за мной носилась Зиночка, которая меня страховала, а параллельно просвещала:

– Представляешь, у них малыши рождаются светло-серыми, за пару дней становятся синими, а потом совсем черненькими! И только к трем годам становятся белыми или немного желтоватыми!

– Зина, ты рассказывай, но и держать меня не забывай! – напомнила я, почувствовав, что несколько теряю равновесие, сильно перегнувшись через перила.

– Шротт! – услышала я громогласный недовольный окрик, и меня жестко ухватили за талию и поставили на палубу пред ясны очи разъяренного Краснина. – Вы снова черт-те что вытворяете! Рискуете по-глупому!

– Меня Зина страхует, – проблеяла я в оправдание, испугавшись, что мне и снимать теперь запретят.

– Зина вас не удержит, полетите вместе к чертовой бабушке за борт! – бушевал начальник экспедиции.

– Но они сейчас уплывут, мне же снять надо! – встрепенулась я, слабо пытаясь дать отпор.

– Снимайте, я вас подержу! – разрешил он и добавил несколько ворчливо: – Действительно, скоро уйдут.

И я принялась за дело, чувствуя удерживающую меня сильную руку на талии, а Зина с перепугу принялась сыпать информацией со скоростью станкового пулемета, сопровождая нас во всех передвижениях:

– Про то, как белухи проводят зиму, мало что известно, они вообще мало изучены в дикой природе. О, – оживилась она необычайно, вспомнив что-то интересное, – есть такая девушка Наталья Авсеенко, она мечтала поплавать со стаей диких белух. Но, представляете, эти арктические дельфины не переносят, когда к ним прикасаются в гидрокостюмах, а в море вода минус два градуса, и оказаться там больше двух минут без защиты тела – верная гибель от переохлаждения. Тогда она долго тренировалась и смогла провести восемь минут, плавая с белушьей стаей голышом, и это все сняли на видео, очень красиво получилось. Необыкновенно. Представляете?

– Отчетливо, – уверил ее Краснин и усмехнулся: – И мы сейчас имеем реальный шанс повторить эксперимент экспромтом, если Павла Александровна не умерит свой творческий пыл, то окажется с белухами в воде.

– Все, – пробурчала я, выпрямляясь, – не окажусь! Они уплывают!

И сделала несколько снимков вдогонку все более удаляющейся от нашего судна стае дельфинов, потом повернулась к Краснину и поблагодарила:

– Спасибо, Пал Андреич, за надежную страховку.

– Пожалуйста, – ответил он и снова напустил строгости: – Вы опять пренебрегаете всеми правилами безопасности. Постарайтесь остаться хотя бы живой до окончания экспедиции, невыполнимых задач типа остаться невредимой я перед вами уже не ставлю.

– Представляете, Пал Андреич… – вмешалась Зиночка, пытаясь, видимо, как-то меня защитить перед начальством.

– «Представляете» – это ее любимое слово, – глядя только на Краснина, пояснила я, перебив Зиночку. – Скоро я действительно все начну представлять, как кино, так часто она произносит этот вопрос.

– Попытайтесь хотя бы к этому моменту себя не угробить, – немного смягчив тон и даже едва заметно улыбнувшись, сказал Краснин и ушел.

– Ну, ты действительно как-то очень… – провожая взглядом вместе со мной уходящего Краснина, поддержала начальство невразумительной фразой Зиночка.

Я, разумеется, постараюсь, но ничего гарантировать не могу – когда я ловлю некое загадочное состояние вдохновения, куража творческого, я мало что замечаю вокруг, увлекаясь и полностью погружаясь в работу. Тут Краснин прав. Но раньше как-то всегда обходилось без травм и несчастных случаев, а тут, понимаешь, медведи белые бегают, чайки красивые летают и на скалах селятся, белухи фантастические плавают! А по-другому у меня не получается, ничего не выйдет, если осторожненько да вполнакала, не затрачиваясь душевно и не вкладывая всю себя в каждый кадр.

Кстати, справка: есть животные совершенно уникальные, которые живут только в Арктике: белые медведи, белые волки, белые и розовые чайки, белухи и нарвалы, гренландские киты и еще некоторые. И их зимняя жизнь, как правило, мало изучена, и ученые многого не знают об этих загадочных птицах и животных.

Кстати, еще два интересных факта (просто навеяло вышесказанным) – наука пока не знает устройства магнитного поля Земли! Понятия не имеет! А уже вовсю происходит сдвиг этих самых магнитных полюсов, и один из них сдвигается из Канады к Шпицбергену. И почему это происходит, наука тоже не знает! Вот такие дела!

На следующий день после встречи с белухами у нас на судне происходило знаменательное событие. Если вы помните, я говорила, что это научное современное судно, нашпигованное различной исследовательской аппаратурой, в том числе – а вот здесь торжественная дробь барабанов – подводным батискафом!

Несколько раз ученые-океанографы уже спускались в нем и обследовали прибрежные воды тех островов, на которые производилась высадка групп, пока судно стояло на рейде. Поэтому мне пока это событие видеть не довелось. И вот теперь по плану экспедиции будет произведено два глубоководных погружения с целью изучения морского дна в этом районе – в более глубоком месте и там, где дно поднимается выше.

И догадайтесь, кто впереди планеты всей? Правильно – доцент Краснин, и жнец, и швец, и на дуде игрец! Отправляется с группой проводить глубоководное бурение и брать образцы почв!

Провожать батискаф и его команду вышли все участники экспедиции и свободные от вахты члены экипажа. Веселое получилось провожание – все почему-то были в приподнятом настроении, смеялись, давали шутливые советы, хлопали ободряюще экипаж по плечам. Я же, отсняв это «прощание славянки» с разных точек и во всех возможных вариантах, пробралась через народ к Краснину и скромной просительницей задала вопрос:

– Пал Андреич, а у вас там не найдется место для камеры?

– Хотите с нами? – усмехнулся он.

– Хочу, – честно ответила я и вздохнула страдалицей, – но знаю, что не возьмете, возьмите хоть камеру, сделайте несколько снимков, а? Я покажу как.

– Ладно, – согласился от широты душевной Краснин, – давайте вашу драгоценность. Только предупреждаю, там может быть совершенно нулевая видимость от поднимающегося грунта. Но что смогу – сниму.

– Спасибо! – От чувств я чуть было не кинулась ему на шею, вовремя спохватилась и начала быстрый, короткий инструктаж.

Батискаф мы проводили, я отсняла погружение, команду, поддерживающую связь, и видеонаблюдение на палубе и отправилась честно обедать – плавать им предстоит несколько часов. А работы у меня непочатый край, как лаборантской, так и моей родной и любимой. Подняли их ближе к ночи, эту процедуру я тоже запечатлела во всех подробностях. Кадры, которые сделал Краснин, особого восхищения у меня не вызвали – ну грунт, ну вот бур устанавливают, а потом уж пыль морская поднялась. Больше я ему камеру не вручала, когда на следующее утро они повторили спуск, но уже в другом месте, куда перешел за ночь наш корабль.

А на следующий день после их вторичного погружения происходило торжество, которого давно ждали и, как я только сейчас выяснила, к которому давно готовились!

День рождения Олега Александровича Трофимова, в честь чего этот день объявили полувыходным и вечером планировался торжественный банкет с разрешенным принятием внутрь небольших доз алкоголя и концертом в исполнении некоторых членов нашей группы. А я вот не знала, а они, оказывается, уже давно все запланировали, и будет что-то вроде капустника с розыгрышами всяких сценок, песнями с переделанным текстом и даже костюмами.

Так что работка мне предстояла… как у корпоративного фотографа. Чего я не делала никогда! Ну, все бывает первый раз! Я вот, положим, никогда не путешествовала по Арктике и не влюблялась до головокружения и тайных страстей!

Народ веселился от души! По-банкетному сдвинули столы, повара наши, то есть коки по-морскому, расстарались, даже торт большой торжественный испекли, а уж вкусностей всяческих наготовили – и говорить нечего! А в театральных сценках и выступлениях принимала участие половина коллектива, и такое они там вытворяли! И костюмированные пародии на сослуживцев Трофимова, и всяческие сценки из их рабочих моментов, и целые оды в стихах, и песни под гитару, да с огоньком, я бы сказала: с перчинкой, ибо народ, знавший, о чем идет речь, ухохатывался за столами до слез и икоты.

Им всем было совершенно не до меня и телевизионщиков, и мы с ребятами дружно снимали, пользуясь таким моментом и возможностью поймать настоящие, неподдельные, честные эмоции и выразительные лица. Так как мы были совершенно не в теме их рабочих моментов, интриг и не знали тех личностей, которых пародировали ребята, то и на действие практически не отвлекались.

– Павла, сядь, отдохни и поешь что-нибудь, – услышала я горячий голос в ухо, старавшийся перебить гремевшую музыку на сцене. – Ты уже два часа подряд снимаешь без остановки.

От неожиданности такой заботы, проявленной не кем иным, как господином Красниным, я, по-моему, аж рот открыла, уставившись удивленно на него.

– Так, все! – строго заявил он, увидев мое выражение лица, взял меня жестко за локоть и повел к столу. – Считай это приказом!

И он усадил меня рядом с собой и принялся наполнять мою тарелку разными блюдами, причем я заметила, что про мое вегетарианство он помнил и ничего мясного или рыбного мне не положил. Поставил передо мной наполненную с горкой тарелку и снова повторил громкое обращение в ухо, перекрывающее гремящее выступление на сцене:

– Что будешь пить?

– Воду негазированную, – тоже воспользовалась его приемом с ухом для ответа я.

– А вино или что-то покрепче?

– Нет! – И прокричала пояснение: – Я не люблю вкус спиртного. Вообще не пью, мне не нравится.

– Повезло! – усмехнулся Краснин.

– А ты закладываешь? – поддержав вопрос известным жестом, обозначающим «за воротник», спросила я.

– Нет, но в редких случаях могу выпить, под настроение или праздник. А так тоже не люблю, мне это думать мешает.

Мы переговаривались, как люди на больших и громких мероприятиях, – наклонялись к уху партнера по диалогу, громко в него кричали фразу, отстранялись и рассматривали выражение его лица, как бы убеждаясь, что он понял, и надеясь увидеть его живую реакцию на сказанное, затем другой проделывал то же самое.

Вот еще и поэтому я не люблю шумные застолья!

Тут возник небольшой перерыв в постановке, выступающие вернулись на свои места за столами, чем тут же воспользовался следующий тостующий, призывая вновь поднять бокалы, что все и сделали, и я обратила внимание, что у Краснина в бокале сок.

– Сегодня не твой выпивонный день? – спросила я, снова наклоняясь к его уху.

– Ну кто-то же должен нести за все это ответственность и следить за порядком.

– Краснин, а не слишком ли ты положительный герой? По-моему, это даже где-то перебор, – усмехнулась я.

– Я тебе как-то уже говорил: ты просто не знаешь моих недостатков и темных сторон натуры.

Я уже было собралась с удовольствием попикироваться словами, поиграть фразами-намеками, но меня прервали на самом интересном месте, причем самым действенным образом. Оказывается, объявили танцы, и так как столы уже стояли буквой «П», ничего передвигать не пришлось, и на танец уже торжественно пригласила Трофимова его бывшая ученица. Они шагнули в центр зала и закружились в вальсе.

А ко мне подошел сам капитан, одетый в парадную форму, и весьма галантно пригласил быть второй танцующей парой. Не откажешь же! Даже если мне гораздо интересней играть в словесную игру с доцентом Красниным.

Капитан прекрасно танцевал и замечательно вел даму, то есть меня, я получала настоящее удовольствие, и мы исполняли настоящий классический вальс.

Я умею танцевать. Не балерина, разумеется, но несколько лет, подростком, я училась бальным танцам, это мама настояла, а Глория поддержала идею. Мне нравилось. И когда случается редкая возможность встать в пару с действительно хорошим танцором, каким, удивив меня, оказался наш капитан, – это настоящее большое удовольствие.

Мы с ним так увлеклись, что и не заметили, как другие пары остановились, отошли с площадки, освобождая нам место, и просто смотрели наш танец. А когда мы завершили его с последним аккордом, неожиданно раздались аплодисменты и кто-то выкрикнул:

– А танго слабо?

– Павла, вы танцуете танго? – спросил меня капитан.

– Да, и его тоже, могу и румбу, и пасодобль, и самбу, – усмехнулась я.

– Ну что, – уточнил он, и у него в глазах запрыгали чертенята, – дадим танго?

– Легко! – поддержала я инициативу.

Кто-то уже нашел соответствующую музыку, мы вышли на середину площадки, встали в начальную позицию, глядя друг другу в глаза… и понеслись в горячем, обжигающем танце. Я летала по танцполу и думала, как бы эротично и страстно получился бы этот танец у нас с Красниным!

В последнем движении я выгнулась назад, немного не достав головой до пола и закинув свою ногу на ногу партнера, поддерживаемая сильной рукой капитана за талию.

Мы сорвали овации!

Народ хлопал, кричал «Браво!» и просил бисировать. Мы сделали классический поклон с переходом партнерши с одной руки на другую партнера и с ее глубоким приседанием на одно колено. Бисировать отказались, так как праздник сегодня не наш, а Трофимова.

Он и поспешил этим обстоятельством воспользоваться и тут же пригласил меня на следующий танец. Увы, Олег Александрович танцором не был, но вполне живо перемещался по площадке, при этом не переставая говорить обо всем – о неожиданном таком прекрасном празднике, который ему устроили, о том, что сам бог, а не министерство какое-то послало им меня, о том, что я необыкновенно талантливый фотограф и он надеется получить фантастический отчет об экспедиции в фотографиях, и знает, сколько стоит моя работа, и от этого она становится вообще бесценной… и еще что-то говорил, я уже и не слушала.

Гости немного отдыхали перед следующим театральным выступлением и ожидаемым тортом после него, и, как обычно в таких случаях, при паузах, возникающих за столом, все разбились на болтающие группки, кто-то покурить вышел, тоже компаниями, кто-то в туалетные комнаты отлучился – обычное течение банкета.

Вот рабочий завода, скажем, или водитель автобуса за праздничным столом, приняв пару рюмочек, в такие вот перерывчики о чем говорят? О политике, ругают правительство и дают советы, как правильно руководить страной, о женщинах, сплетничают о знакомых и друзьях, о футболе. Но они же никогда не говорят о своих станках и автобусах и не несут работу на дом. А наши ученые, выпив-то по граммульке, и в застольный праздник говорят только о науке! Они свои станки и в пир, и в мир, и в добры люди тащат. Они вообще без своей науки не живут!

Поэтому я подсела к ребятам-телевизионщикам, и мы с ними о нашем профессиональном поболтали – кто что отснял, кто какие удачные кадры словил, когда они думают показывать их в эфире, а я на выставке и в альбомах, планами поделились.

И тут объявили продолжение выступления, курильщики, выходившие на палубу, быстренько вернулись, и посещавшие туалетные комнаты подтянулись, все принялись рассаживаться за столами, я тоже пересела на прежнее место, но Краснина рядом не обнаружила, а нашла его взглядом стоящим возле Трофимова и о чем-то с ним беседующим.

Свет в зале, как в театре, постепенно притушили до еле теплящегося, оставляя ярко освещенной только сцену, на которую уже выходили выступающие, и в этот момент, обдавая мое ухо горячим дыханием, Павел Андреевич, оказавшийся сзади моего стула, наклонившись ко мне, прошептал:

– Идем со мной! – и нежненько подхватил меня под локоток, помогая подняться.

Нет, я встала без споров и шумных выступлений, я даже проглотила, чуть не подавившись, естественный вопрос «Куда?» и сопутствующий вопрос «Зачем?».

Но уже динамики разносили громкие голоса выступавших, зрители отвечали взрывами смеха и аплодисментами, а мы, не замеченные никем, вышли на палубу через дверь, которая находилась прямо за нашими местами за столом.

– Теперь можно спросить? – притормозила я и слегка «наехала».

– Потом обо всем спросишь, – взял мою ладонь в свою руку Краснин и куда-то меня потащил за собой. – Идем.

Через эту палубу мы обогнули кают-компанию, вышли к центральному входу в нее, свернули на лестницу, вернее трап, так это на кораблях называется. По трапу спустились на этаж ниже к жилым каютам, миновали коридор и вошли в одну из них. И только теперь я поняла, что мы оказались в каюте, которую занимал Краснин с Трофимовым.

Уже половина экспедиции позади, а я и не знала, где находится каюта наших руководителей, и ни разу тут не была.

Он пропустил меня вперед, вошел следом, закрыл за собой и защелкнул дверь, а я успела немного осмотреться. Да, хорошо быть руководителем и начальником! По крайней мере, каюту тебе отведут куда как комфортней тех, что занимают простые члены группы, – на двух человек, и койки шире и удобней, и иллюминатор больше, и письменный стол, и уют и удобство тоже, и главное – есть небольшое отделение с ванной и туалетом. Но это я вредничаю, на самом деле. После высадки групп наших ученых, которые остались на островах проводить свое исследование, наша каюта вполне могла расселиться по двухместным, но отчего-то никто из нас и не подумал пока этого делать, может, оттого, что мы там практически не бываем, только спим.

Это я нервничаю, поэтому и отвлекаюсь на глупости, может, спросить его…

– Ты очень здорово танцуешь и великолепно двигаешься, – сказал Краснин, не делая никаких движений в мою сторону, даже ладони в карманы брюк засунул.

– Ты для этого привел меня сюда, сделать комплимент? – Немного язвительности еще никому не помешало, особенно в такой ситуации, вот я и прятала нервозность за вопросом.

– Не только, – усмехнулся Краснин. – Выяснилось, что меня ощутимо напрягло то, как некоторые мужчины смотрят на тебя, и так меня это зацепило, что срочно захотелось тебя украсть.

– Краснин, ты что, ревнуешь? – искренне поразилась я такому предположению.

– Черт знает, наверное, – несколько удивленно произнес он и каким-то растерянным жестом провел ладонью по волосам. – Раньше как-то не приходилось ничего такого испытывать, я не знаю, как это называется.

И посмотрел на меня несколько секунд странным, затягивающим в неизбежное страстное и жаркое взглядом, и шагнул, и медлительно осторожно забрал камеру из моей руки, и, чтобы положить ее на стол у меня за спиной, придвинулся ко мне почти вплотную… и обнял, и поднял, так что наши глаза оказались на одной высоте и скрестились взглядами.

И ничего не стал говорить и объяснять – мы смотрели друг на друга, и я видела, что в его темно-зеленых глазах горит такое сильное, страстное чувство, что даже тело его накаляется и пышет жаром, который передается и мне.

Он медленно наклонил голову и поцеловал меня. И не спешил, не давал вырваться этому внутреннему огню, а долго, медленно и запредельно чувственно целовал и целовал меня, пока я не потеряла все мысли и всю себя в этом невероятном поцелуе.

Я потом не помнила, как мы раздевали друг друга, как оказались наконец в кровати, словно в полусознании находилась и перескочила в один момент из этой пьянящей, одурманившей несознанки в совсем иное состояние и чувство, когда он мощным толчком соединил наши тела. По-моему, я его поторапливала и что-то говорила, – я не помню, да и неважно! Главное, что повторилось то чудо, которое уже случилось со мной однажды, – я растворялась в своих чувствах, в этом мужчине и испытывала невероятные, потрясающие ощущения полного единения с ним!

И летела куда-то, парила в конце, разделив с ним пополам это чудо!

Боже, бывает же так здорово! Ну почему я раньше этого не знала?

«Хотя… – подумалось мне, когда уже робко возвращалось сознание, – наверное, это хорошо, что раньше не знала, наверное, здорово, что все это я познаю и чувствую именно с этим мужчиной».

Ну, от такой долгой и здравой мысли мой разнеженный и расслабленный мозг перегрузился, видимо, потому что меня тут же потащило в сон.

– Ты очень красивая, – негромко сказал Краснин, прогоняя мою нежно затягивающую сонливость.

Я открыла глаза и посмотрела на него – он лежал на боку, подперев голову рукой, рассматривал меня и нежно, еле дотрагиваясь, водил костяшками согнутых пальцев по моей щеке.

– У тебя необыкновенная красота, тонкая, неброская, но очень изысканная, иногда кажется, что ты светишься изнутри. У тебя всегда горят глаза, как у девчонки маленькой, тебе ужасно нравится познавать мир, и это завораживает, – перешел практически на шепот он, черт-те что вытворяя с моими чувствами своим волшебным голосом. – А еще у тебя кожа светится. Ты словно маленькая сказочная принцесса.

А я уставилась на него удивленным, потрясенным взглядом!

Так Глория всегда говорила!

– Ты, Павлуша, как сказочная принцесса: прекрасна своей неяркой изысканной красотой. Ты необыкновенная девочка, в тебе словно лампадка божья горит и освещает тебя изнутри.

Я думала, она просто меня так сильно любит, вот я ей и кажусь какой-то необыкновенной, и она хочет поддержать меня, чтобы рядом с ней, такой прекрасной, я не чувствовала себя ущербной.

– Я что-то не то сказал? – свел озабоченно брови Краснин и перестал гладить мою щеку.

– Нет, – покачала я головой и улыбнулась ему. – Просто самый близкий мне человек часто говорил, что я похожа на принцессу и во мне горит внутренний свет.

– Этот близкий человек мужчина? – несколько шутливо, но немного напряженно спросил Краснин.

– Нет, женщина, моя сестра.

И сразу я увидела мысленно лицо улыбающейся Глории и поспешила убежать от грусти, переключившись на другую тему, другой тон, предварительно все-таки вздохнув:

– Ну что, Павел Андреевич, мы с вами снова нарушаем внутренний устав экспедиции, вступая в сексуальные интимные отношения?

– Угу, – подтвердил Краснин и принялся целовать мою шею.

– И часто ты нарушаешь в экспедициях этот пункт устава? – выясняла я, не забывая подставлять под его поцелуи свое разгоряченное ласками тело.

– Первый раз, – перейдя к моей груди, уверил Краснин.

А знаете, я ему поверила! Приятно быть поводом для такого нарушения правил. Или мне в тот момент было уже безразлично, потому что Краснин добрался до самых чувствительных мест на моем теле…

И повторилось волшебство нашего соединения! И мы неслись вперед, держась друг за друга, и достигли своей вершины, и меня еще долго трясло от ощущения затухающего постепенно оргазма, так я перевозбудилась, а Краснин крепко прижимал меня к себе, и успокаивающе покачивал, и гладил по спине, и шептал мне на ухо, какая я необыкновенная…

– Краснин! – вдруг опомнилась я и резко села на кровати от пришедшей мне в голову мысли. – Мы снова не предохранялись!

– Ты так больше не скачи, а то я пугаюсь, думал, война началась, – усмехнулся он и поспешил меня успокоить: – Перед каждой экспедицией я прохожу серьезный расширенный медицинский осмотр, и твою медкарту изучал по служебной необходимости, и точно знаю, что мы оба замечательно здоровы.

– Вообще-то я не об этом! – прямо намекнула я на возможную беременность.

– А об этом можешь не беспокоиться, – вдруг резко стал серьезным он.

Сел на кровати, опустив ноги на пол, оказавшись ко мне своей красивой спиной с перекатывающимися при каждом движении рельефными мышцами, и принялся одеваться. На левой лопатке у него красовалось большое родимое пятно удивительной, странной формы – очень похожее на летящего сокола. Поразительно!

– Это в каком смысле не беспокоиться? – естественно, затребовала объяснения я и не могла оторвать взгляда от этого «сокола», словно и на самом деле летящего при каждом движении Краснина.

– У меня не может быть детей, – неохотно и похолодевшим тоном отрезал он после небольшой паузы и поднялся с кровати.

– Это как это? – совершенно растерялась я.

Сказать, что я обалдела от столь сильного заявления, это ничего не сказать – на минуточку, я только вчера выпросила у Трофимова спутниковый телефон, и разговаривала с Архипкой, и слушала его «Потомуто», и обещала скоро вернуться домой к сыну господина Краснина.

– Иногда так бывает у мужчин, – ледяным тоном отвечал одевающийся помощник начальника экспедиции.

– И как давно? – задала я еще более глупый вопрос, чем прежде.

Ну а вы бы что спросили в такой ситуации? Мало ли что могло случиться с человеком за три-то года – да что угодно, переболел чем-то, перемерз в своей Арктике!

– Не знаю, наверное, всегда, – пожал он плечами, снова присаживаясь на край кровати, чтобы завязать шнурки кроссовок на ногах.

– Этого не может быть! – с удивившей меня саму горячностью возразила я. – Откуда ты это знаешь?

– Я был женат, – развернулся он ко мне, чтобы видеть мое лицо. – Мы учились на одном факультете в институте, через год после его окончания поженились и прожили вместе пять лет. Все это время Ольга очень хотела детей, но у нас не получалось. Она прошла кучу обследований, а когда я сдал анализ, то стало понятно, что дело во мне. Оказалось, что у меня вообще не может быть детей. Я ответил на все твои вопросы?

– Нет, – покачала я головой и тут же задала эти свои вопросы: – Ты сам видел свои анализы, разговаривал с врачом? Что он тебе сказал?

– Мне достаточно подробно все объяснила Ольга. Она очень тяжело это пережила.

– Она вышла еще раз замуж? – вела я допрос, пока как «добрый» полицейский.

– Да, она выходила замуж, потом развелась, а сейчас не знаю, я давно не интересуюсь ее жизнью.

– И родила восьмерых детей, – ерничая, продолжила я за него мысль.

– Надеюсь, мы закончили этот разговор и больше обсуждать это не будем, – отрезал Краснин, поднимаясь с кровати.

Я поняла так, что это большой намек на то, чтобы дама вставала, быстренько одевалась и покинула помещение.

– Краснин, даже если тебе неприятна тема, которую мы обсуждаем, это еще не повод оскорблять женщину, с которой только что занимался любовью, своим холодным тоном и поведением, открыто демонстрирующим, что ей пора уходить! – отчитала я его, как королева мальчишку.

– Извини! – Он тут же залез ко мне в кровать в одежде и кроссовках, прижал к себе, поцеловал в висок и в нос, чуть отстранился, заглянул в мое лицо и повторил: – Извини. Ты права, я не подумал, что веду себя по-свински. – Он нежно расцеловал мое лицо и извинительным тоном объяснил: – Мужчине невозможно признаваться в таких вещах. Это против его природы. Это как самое большое жизненное поражение. Это больная, тяжелая тема.

– И этого просто не может быть, – твердо заявила я, – и ты…

Он коротко, нежно поцеловал меня в губы, останавливая мою пламенную речь, и попросил:

– Давай больше не будем об этом говорить. Ладно?

Я порассматривала его какое-то время и кивнула, соглашаясь – ладно, не будем, но только сегодня! А там посмотрим. Я еще ничего не решила. Это же надо такое придумать – бесплоден он!

Он помог мне встать и одеться, предложил воды и фруктов, которые были у них тут с Трофимовым, подчеркивая этим жестом, что мы никуда не спешим, что-то вроде извинения действием за допущенную бестактность несколько минут назад. Воды я попила с большим удовольствием, а от фруктов отказалась.

– Пойдем, что ли, торт попробуем, – выдвинула встречное предложение я.

– Если от него еще что-то осталось, – кивнул Краснин.

Я уже решительно двинулась вперед, подошла к двери, взялась за ручку, но он неожиданно придержал меня, развернул к себе, обнял и, заглянув в мои глаза, буквально заколдовал своим голосом, сказав всего лишь одно слово:

– Спасибо.

Наклонился и поцеловал прощальным затянувшимся поцелуем.

А я таяла, как шоколад на солнце!

В кают-компанию, она же конференц-зал, мы возвращались порознь, не потому, что конспирировались – не знаю, как Павлу Андреевичу, а мне лично глубоко безразлично, кто нас может увидеть и что подумать. Все гораздо прозаичнее, мне нужно было сменить камеру, в цифровой карта памяти уже была переполнена, ну не садиться же сейчас за Ричарда, перекидывать снимки и чистить карту в спешке. Да и на пленке хотелось поработать.

А вот когда я возвращалась из каюты, уже у входа в конференц-зал меня поймала немного опьяневшая Анжела и принялась за нетрезвые душевные излияния:

– Слушай, Павла, ты меня извини, наверное, – ухватив меня за руку, откровенничала Анжела. – Я зря тебя к Красу ревновала, уже всем на корабле известно и понятно, что ты для него тяжелый головняк и что он тебя терпеть не может, вечно за что-то отчитывает. Навязали тебя, вот и приходится ему мучиться.

Да уж, полчаса назад он так, бедненький, мучился, что хрипел во время оргазма и тяжело дышал после него, ну а с формулировкой, что я его «тяжелый головняк», полностью согласна. Он и сам еще не подозревает, насколько тяжелый!

Ответить что-то она мне не дала, впрочем, Анжела и не нуждалась в моем ответе, у нее уже имелись на все вопросы свои ответы.

– Пойду приглашу Краса на танец, – качнувшись, оповестила она о своих намерениях. – Надо как-то его расшевелить, пора ему уже обратить на меня внимание, я ведь девушка его мечты!

– А он об этом знает? – осторожно поинтересовалась я.

– Вот сейчас и объясню! – поддержала собственное решение кивком Анжела.

И, поставив перед собой реальную цель, отпустила мою руку, развернулась и пошла в кают-компанию осуществлять задуманное. А я отправилась следом, посмотреть на последствия ее действий. Интересно же! Ну и поснимать продолжающийся праздник.

Анжела проснулась утром хмурой, с головной болью и принялась жаловаться. Оказывается, Краснин ее вчера морально выпорол, объяснив во время танца, на который таки согласился, что нормальной уважающей себя девушке не подобает так откровенно пытаться снимать мужчину и предлагать себя, тем более своего преподавателя, тем более когда он не дает повода думать, что интересуется ею как женщиной.

– Вот так вот взял и отчитал! – шмыгала носом несостоявшаяся любовь Павла Андреевича, собираясь заплакать.

– Да он всех пристающих к нему девушек так отчитывает, ты же знаешь, – напомнила ей Верочка, – и всегда так, один на один, чтобы никто не слышал, чтобы девушку не позорить.

– Да, только от этого не легче.

– Идемте завтракать, – закончила утренние разговоры Зиночка.

Ну а мы с Павлом Андреевичем традиционно выдержанно снова перешли на «вы», и общение наше проходило исключительно в официальном формате.

«И корабль плывет…» – почти по Феллини, правда, на нашем кораблике, в отличие от его кино, все происходило мирно, дружно и с большим душевным подъемом. Вот именно в таком настроении мы и добрались до следующей остановки нашего маршрута – острова Грэм-Белл архипелага Земля Франца-Иосифа.

Забыла рассказать, что не все так легко и просто – судно встало на рейд и ждет себе спокойненько, пока там ученые на островах справляются со своими исследованиями. Ничего подобного! Существует такая фиговая вещь, как ледовая обстановка, – это когда льды перемещаются под действием ветров, а айсберги под влиянием течений – вот такое у них разделение в «носителях». А перемещаются они, хочу заметить, постоянно, и буквально за час может нагнать льдин и небольших айсбергов в только что бывшую совершенно свободной прибрежную зону.

Айсберги в Арктике сказочно красивы!

Представьте, как говорит постоянно Зиночка, – искристо, неправдоподобно белые, причудливых форм и размеров и ярко-бирюзово-голубые в воде, становящиеся все более темными, уходя в глубину, величественно плывут! Ну разве не красота?!

М-да! Только с теорией айсберга, думаю, многие знакомы: «Никогда не обольщайтесь тем, что кажется слишком прекрасным!» Вот именно та история! Айсберги разных размеров опасны для судов любого тоннажа и конструкций – это и повреждение корпуса, и возможные повреждения лопастей двигателей, да любая засада! Говорят, когда айсберг переворачивается, а такое случается часто, потому что он подтаивает неравномерно и у него смещается центр тяжести, так вот, когда он делает кувырок, то судну, находящемуся неподалеку, приходит полный трындец!

Во-первых, потому, что поднимается огромная волна, а во-вторых, этот кувырок совершенно непредсказуем! Вот поэтому наше судно не стояло на одном месте, а ему приходилось маневрировать и переходить на безопасные участки. Иногда мы, высадившиеся на берег, ждали по нескольку часов, пока у судна появится возможность подойти на приемлемое расстояние, чтобы забрать нас и лодки, или заканчивали исследования раньше времени и возвращались на корабль.

Небольшая справка. Я как-то заметила нашим ученым-гляциологам, что у них, наверное, однообразная и непыльная работа – лед изучать. Так они так дружно надо мной смеялись, говорят, это самое распространенное обывательское мнение об их специализации. И как принялись рассказывать, что у меня надолго сделалось сильно удивленным лицо. Оказывается, существует около десяти разновидностей льда. Тот, который знаем все мы, лишь одна их многих модификаций, ее называют «Лед-1». Все остальные льды тяжелее воды – то бишь большинство из них тонет в воде, на минуточку! Есть льды, которые выдерживают температуру до плюс двухсот градусов! А то, что по анализу льда можно установить, что происходило на планете в тот или иной исторический период, и где вулкан рванул, а где потоп случился, так это известный факт. Вот, снова отвлеклась. Ну интересно же, согласитесь!

Так вот, и в этот раз – ледовая обстановка не позволила сразу подойти к острову Грэм-Белл, и мы стояли несколько часов в ожидании ее улучшения. А остров выступал из низких темных облаков на фоне белых льдин и айсбергов и потемневшей от непогоды воды большой черной скалой, словно старинный бриг, потерявший в бою свои мачты.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа является самой северной территорией как России, так и мира, состоит из ста девяносто двух островов и имеет невероятную историю и удивительные, пока непостижимые загадки.

Именно здесь, на этих островах, я вдруг осознала, что изменилась за это путешествие, что мощь и необычайная, потрясающая сила этих мест, их чистая истинная глубочайшая красота словно перетрясли мне душу, как старую залежавшуюся перину после зимы.

Сколько раз от увиденной величественной картины у меня вдруг замирало сердце, перехватывало дыхание, душа звенела и накатывали слезы от хрустальной высоты этих чувств – я не преувеличиваю! Это надо пережить, чтобы понять, почувствовать!

Арктика – это фантастический, невероятный край, здесь люди меняются, здесь создается ощущение, что ты постоянно находишься на территории загадки, некой сакральной тайны, что ты к ней хоть немного становишься причастным и вот-вот разгадаешь нечто таинственное, чудесное… А красота этой строгой, суровой природы!!

Когда мы переходили от острова Грэм-Белл, минуя острова Белая Земля, к самой северной точке – мысу Флигели на острове Рудольфа, нам встретилась стая нарвалов! Вот тогда я четко поняла, что меня просто затащили в сказку и пытаются уверить, что на самом деле я в обычной жизни нахожусь!

Вы знаете, какие они – нарвалы?! Это же морские единороги! Их так и называют!

Зиночка тут же оказалась рядом со мной и принялась пулеметом рассказывать все, что о них знает! Нарвалов относят к зубатым китам, хотя длина самого большого самца может достигать всего шести метров, совсем не так масштабно, как у китов, но поверьте – это сильно впечатляет! И зубов-то у него всего два в верхней челюсти, а вот тут самое интересное: левый из них – это большой, прямой, как шпага, тонкий бивень, достигающий трех метров, закрученный винтообразно по часовой стрелке!

Это фэнтези какое-то, честное слово!

Ученые понятия не имеют, на кой нарвалам сдался этот бивень-рапира. За все время исследований ни на самцах, ни на самках не обнаружены повреждения от бивня, ну, иногда находили проколотую им рыбу, но в единичных случаях. Самцы не устраивают состязаний между собой и не прибегают к бивню как к орудию, а как нарвалы проводят зиму, ученым вообще неизвестно.

Но, ребята, когда вдруг двое из них поднялись из воды, скрестили торжественно и величественно эти бивни, как дуэлянты перед поединком, замерли на несколько мгновений в таком состоянии и снова медленно скрылись под водой – я чуть не выпрыгнула за борт от переполнивших меня чувств! У меня слов нет, чтобы передать те ощущения, которые я испытывала, пока их снимала.

Я даже не заметила, что во время всех моих стремительных перемещений по разным палубам в поисках лучшего ракурса и в погоне за этой стаей со мной бегает Зина, а молчаливый и недовольный Краснин держит меня, когда я перегибаюсь через поручни. Я не в состоянии была отметить эти факты своим сознанием – не до них!

И, когда величественно показав нам напоследок свои рапирные бивни и лоснящиеся темные спины, стая скрылась под водой и отошла от судна, я наконец повернулась к сопровождавшим и поделилась переживаниями:

– Обалдеть!! Это чудо какое-то! – Я размахивала руками, качала головой, пытаясь передать всю глубину собственных эмоций. – Это просто сказочные персонажи какие-то!

– Шротт! – прогремел железным холодным тоном Краснин, остужая мою чрезмерную восторженность. – Я распоряжусь закрывать вас в каюте, когда нечто сказочное и интересное окажется возле нашего судна!

– Пал Андреич, вы чего? – искренне не поняла я наезда.

– Вы дважды чуть не кувырнулись за борт! – ужасно гремел, ругая меня, как школьницу, Краснин. – Вы не контролируете свое поведение, когда увлекаетесь работой, и если рядом не было бы сопровождающих, то погибли бы уже сто раз!

– Ну не погибла же, и ничего не случилось, – примирительно попыталась я утихомирить его гнев, но получилось еще хуже.

– Запирать! В каюте! Хватит с меня вашего экстрима! – аж побледнел Краснин.

– Не надо запирать, я постараюсь быть осторожней, обещаю, – испугалась я.

А этот запрет, с него станется, да и по всему видно, достала я его не на шутку – в глазах такие молнии, ой-ей! Желваки на скулах ходят – придумает еще чего-нибудь: снова на берег не пускать, или вообще камеру отберет. По-видимому, я действительно как-то переборщила в этот раз со своей неконтролируемой увлеченностью.

– Удивительно, Шротт, как вы живы и не покалечились до сих пор! – чуть спокойнее продолжил он отчитывать меня.

А я резонно решила помолчать и в дальнейшие дебаты не вступать, а по мере сил смиренно выслушать грозное начальство, отчитывающее непутевую подчиненную в общем-то за дело. Так и простояла перед ним молча, пока он душу отводил громким рыком, обещая всяческие меры принять, ограждающие меня от собственной глупости и неосторожности.

Стояла. Слушала. И любовалась! Какой мужчина! А когда вот так грозно отчитывает – так самый брутальный красавец в мире, честное слово!

Вождь какой-то!

Наслушавшись, сколько могла протерпеть, я буркнула в ответ нечто невразумительное и отправилась в бар запить сочком неприятный осадок от такого общения.

В баре находилось несколько посетителей – пять человек за одним столиком, и, как обычно, наши ученые мужи эмоционально обсуждали какие-то научные теории и их практические приложения. Предположения, что разговор ведется о погоде, политике или женщинах, отпадали сами собой – с такими воодушевленными лицами, что-то торопливо записывая и рисуя на салфетках, дискутировать можно только о науке. Я уже привыкла к подобным картинкам нашей обыденной жизни здесь. Они все тут фанаты своего дела, их на Луну зашли или на конкурс красоты «Мисс Вселенная», они и там станут обсуждать свои научные теории. «Ну а девушки? А девушки потом!»

Это я к тому, что можно смело считать, что в баре я нахожусь одна – для этих ребят в минуты такого общения все остальное, кроме предмета диспута, до лампочки.

А ругают за подобные дела только меня, заметьте! Зоологи и биологи вон тоже снимали нарвалов, только шум стоял, но страховали они сами друг друга, им грозный Краснин не достался!

Я заказала себе сок, финики и изюм – захотелось вдруг жизнь подсластить – и расположилась за самым последним угловым столиком на двоих, словно отгороженным от остального зала большими кадушками с живыми растениями – некий такой камерный уголок для приватных бесед парочек. Уютненько.

Мне сейчас очень кстати – так захотелось уединиться, спрятаться ото всех и побыть в компании только с собой.

Ну да, ну да – ха-ха! Еще чего придумала!

Я увидела, как в бар вошли, что-то живо обсуждая, Зиночка и наш орнитолог Елена Михайловна Зинчук, замечательная женщина, лет так за пятьдесят, но такая молодая, интересная, умница и большой ученый. Про нарвалов, наверное, спорят. Я даже как-то затосковала в предчувствии, что придется с ними сейчас здороваться, втягиваться в их беседу…

Но нет. Они меня не заметили за этими пальмами-кустами, а устроились за соседним столиком в неком полукруглом диванном закутке по типу тех, что стоят в кают-компании, и обе оказались ко мне спинами. Ну и хорошо! Отсижусь тишком, они поговорят и уйдут.

Тишком-то тишком, да только… Музыка в баре играла совсем ненавязчиво, я бы сказала: тихим фоном, не мешая людям общаться, поэтому я отчетливо слышала весь их разговор.

А вот и не про нарвалов прекрасных!

– Опять он ее так отчитал! – вздохнув, посмотрев в окно, грустно сказала Зиночка и, переведя взгляд на Елену Михайловну, спросила: – Почему он ее терпеть не может? Я не помню, чтобы Пал Андреич кого-нибудь так жестко ругал и отчитывал.

– Не может терпеть? – повторила Елена Михайловна с усмешкой. – Да что вы, Зиночка. Разве вы не поняли, что он к ней неравнодушен?

– Я об этом и говорю, – кивнула Зиночка. – Она почему-то его раздражает.

– Зиночка, Зиночка, – рассмеялась Елена Михайловна. – Вы еще такая молоденькая, а я все забываю об этом, потому что вы очень сильный ученый. – И проникновенным, несколько печальным тоном пояснила свою мысль: – Это же видно сразу, стоит только посмотреть на них, когда они рядом. Разве вы не замечали, что он никогда не выпускает ее из поля своего зрения и вроде дела делает и лекцию читает, а нет-нет и посматривает на нее. Наш Павел Андреевич совершенно безысходно и безнадежно влюблен в нашу прекрасную Павлушу.

– Как влюблен? – поразилась Зинуля.

– Даже не влюблен, Зиночка, – весело подтвердила Зинчук. – Он ее по-настоящему любит. А то, что отчитывает, так за дело и потому, что страшно за нее беспокоится. Она ведь, как человек творческий, увлекается и не замечает ничего вокруг, в том числе и опасности. Ведь и в самом деле чуть за борт не кувырнулась, я сама видела! Да и медведь этот.

– Подождите, а почему безнадежно? – растерянно спросила Зинуля.

– Ну, это же очевидно, – погрустнела Елена Михайловна. – Павел Андреевич – известный ученый с мировым именем, один из ведущих специалистов по Арктике, он живет и работает в Санкт-Петербурге, а Павла – очень талантливый фотограф и живет и работает в Москве. И соединить эти две работы и жизни нет никакой возможности.

– Но почему? – недоумевала Зиночка.

– Вы видели ее работы, Зина? – почему-то строго спросила наш ведущий орнитолог.

– Да, – подтвердила кивком Зина.

– Это очень талантливо, невероятно талантливо, я бы сказала, – объясняла Елена Михайловна Зине, а может, и мне заодно. – А вы видели портреты людей, которые она делает? Потрясающие работы! И это все очень известные люди: и политики, и артисты, наша элита, и эта ее клиентура живет в Москве, и связи все у нее в Москве, и возможности издавать и выставлять свои работы только в Москве. А у Краснина вся работа, она же его жизнь, находится в Арктике и Питере. Вот так, Зиночка. И боюсь, что это трагедия.

– Господи! – всплеснула ладошками от переживаний Зиночка. – И что же теперь?

– А ничего, – грустно вздохнула Зинчук и отпила кофе из маленькой чашечки, поставила ее аккуратно на блюдце и закончила свою мысль: – Завершится экспедиция, и все разъедутся по домам и продолжат заниматься делом своей жизни. И все.

– Не может быть, – чуть не плакала Зинуля.

– В жизни и не такое может быть, Зиночка, – похлопала ее утешающим жестом по руке Зинчук и посоветовала: – Вы лучше бы, Зиночка, если хотите помочь чем-то, придержали бы Анжелу свою, чтобы не испортила им последние дни общения.

Они переключились на обсуждение Анжелы и то, как ее «придержать», потом перешли на еще какую-то тему – я уже не слушала. Я смотрела в окно на потемневшее от непогоды и грозящего приходом дождя море и думала о том, как странно устроена жизнь.

Если бы не Глория и Архип, я бы никогда не познакомилась с Красниным.

Ну да, зацепили меня фотографии Никлена, и, скорее всего, я бы таки съездила в одну из экспедиций в Арктику, но спокойно спланировала бы эту поездку, а не бегом и штурмом, и с Красниным, вполне возможно, не пересеклась бы. Да и вопрос – до такой ли степени мне понадобилась та Арктика, если бы не желание узнать отца моего сына? Странно звучит, правда.

Никто не планирует любовь. И хотели бы, да не можем.

Но как часто, получив как драгоценный дар эту прекрасную любовь, мы получаем вместе с ней в нагрузку и кучу проблем. Порой неразрешимых проблем.

С момента нашей первой встречи с Красниным и до сих пор я ни намеком, ни мыслью мимолетной ничего не планировала, не задумывалась ни о прошлом, ни о будущем – я в прямом смысле плыла по течению времени и этой экспедиции вместе с нашим судном. Ярко, сильно и мощно переживала каждый день шквалы чувств, эмоций, добровольно тонула в красоте этих переживаний – от природы, от людей, окружавших меня, от неких духовных и эмоциональных всплесков и от неожиданной, совсем негаданной любви.

Принимала, как есть, и жила в них, как есть.

Всего несколько дней, и эта экспедиция закончится, и настанет то, что ждет впереди. И, может, пора подумать – что? И чего я хочу и жду и как планирую свою будущую жизнь?

Да уж, хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах!

Я не планировала и не собиралась рассказывать Краснину про Архипа, даже когда поняла, что влюбилась в него, и позже, когда почувствовала, что по-настоящему люблю этого мужчину, – знала, что не скажу ему о сыне. По крайней мере не сейчас. Когда-нибудь обязательно, может, через несколько лет, когда Архипка подрастет и осмысленно сможет общаться с отцом.

Ну действительно – зачем сейчас ему сообщать об этом? Какова цель этих признаний? Каких решений и реакций я могла ожидать от Краснина? И самое главное – для чего? И представляя себе возможные варианты последствий, я не собиралась ему сообщать этот факт и усложнять и его и свою жизнь.

А сейчас я четко понимаю, что не могу ему не рассказать о сыне! При его уверенности в собственном бесплодии я права не имею промолчать! Ах, ну какой же ты простодыра, Краснин! Ну какого черта ты так легко на веру принял то, в чем тебя уверяла обиженная чем-то женщина! Черт знает, какие там у них были отношения, а я так и знать не хочу! Но ведь и дураку понятно, что такой сильный потенциальный ученый просто не может быть бесплодным – это невозможно! Я как биохимик взялась бы даже это научно доказать, если бы понадобилось, а пока просто знаю это, и все!

Я вспомнила наш разговор с Глорией, как раз по поводу этого отцовства.

Она как-то пришла, когда я мыла Архипку, и тут же принялась помогать, а когда, вытерев его насухо, мы в четыре руки стали его переодевать, она вдруг улыбнулась и нежно провела пальцами по родимому пятнышку на его левой лопаточке.

– У Краснина точно такое же, – улыбалась она своим воспоминаниям. – Он рассказал мне, что это родимое пятно переходит по наследству от отца к старшему сыну. В их семье есть легенда, а может и быль, о том, когда и откуда взялась эта отметина. Считается, что их род идет еще от варягов, что его предок был одним из лучших воинов и воеводой у Рюрика и носил татуировку на левом плече – отличительный знак лучших воинов, символ Рюрика, летящий сокол. И носили эту татуировку все предки, ставшие династией великих воинов. Один из предков в бою получил сильный ожог левой части тела и плеча, и когда жена его выхаживала от ранения и болезни, то все обращалась к этому соколу, буквально вплавившемуся в плечо, чтобы помог исцелиться ее любимому и не отнял у него воинскую силу и искусство. И была она в это время беременной, а когда родила их первенца, увидела, что сокол и ему на плечико сел, словно охранял. Вот с тех пор у них в роду эта отметина и переходит от отца к старшему сыну. Красивая история, правда?

– Да, очень романтично, – согласилась я тогда и посмеялась, – особенно в том месте повествования, где речь шла про поджаренного дедушку. А так ничего. И как биохимик скажу тебе, что такие вещи, как переходящие по наследству родинки, хоть и случаются, но крайне редко.

– Ну вот у них случилось! – рассмеялась Глория, расцеловала щекастого довольного Архипку и заявила: – А тут и без генетической экспертизы все ясно и наглядно, кто чей сынок и папа! Правда, милый? – спросила она сыночка.

И восьмимесячный Архипка порадовался этому факту, активно принявшись подскакивать у нее на коленках и хлопать в ладошки.

Я скажу ему про сына. Но что дальше?

Питер – Москва, не наша история – он в работе, я в клиентах и работе, да и никому это не нужно, но что дальше? Да и кто сказал, что что-то должно быть дальше?!

Ему нужно это наше дальше? А мне?

Мне нужно!! Вот сразу, влет ответила я себе, как только мысленно произнесла этот вопрос, – мне нужно! Я хочу быть с ним, дышать с ним одним воздухом радости, спать с ним, и просыпаться, и вставать ночами и находить его в кабинете гладящим рубашки и записывающим формулы в перерывах между левым и правым рукавом!

Я хочу навязываться с ним в экспедиции и слушать его крик, что никуда я не поеду, а потом что я снова залезла черт-те куда, и как я до сих пор не убилась! Я хочу очень много с этим мужчиной – пройти, прожить, вместе пережить и хранить воспоминания!

Дело осталось за малым – надо, чтобы и он этого хотел…

И тут я совершенно четко поняла и осознала, что мое умение придумывать и ставить себе цели и доводить задуманное до конца работает только в тех случаях, когда это не касается такой тонкой материи, как чувства и отношения. Я не ставлю перед собой цели получить Краснина, я даже не могу назвать это мечтой. Я просто поняла, что я люблю его и хочу быть с ним вместе. И на этом точка. Все.

Делать что-то ради этого, предпринимать какие-то целенаправленные действия, поражать его как-то, очаровывать и подталкивать к совместной жизни я не собираюсь ни вот на миллиметр! Странно даже самой. Но пусть идет все, как идет. И если я ему нужна, мы будем вместе, только потому, что это желание обоюдное.

Черт-те что! Бразильский сериал с доном Педро, преждевременно впавшим в кому, и потерявшимся при родах ребенком конкретно отдыхает! У нас тут сюжет позаковыристей!

Я расскажу ему о сыне, но не сейчас, а когда мы вернемся в Питер.

Мы останавливались на острове Рудольфа, постояли у захоронения Седова, так и не дошедшего до Северного полюса, и побывали в гостях на полярной станции, познакомились с поразительными людьми, работающими там. Дальше проследовали к северо-восточной оконечности Земли Георга, самому большому острову архипелага, а оттуда дошли до острова Земля Александры.

Там тоже есть полярная станция, которую мы, разумеется, посетили, традиционно привезя им, как и всем, где мы уже побывали раньше, подарки, письма от родных и близких, необходимые вещи и технические детали. Шумно, радостно общались, пили чай, нам с телевизионщиками устроили индивидуальную экскурсию по станции, так же как и на всех предыдущих. А потом ребята проводили нашу группу на самую северную у нас в стране и в мире погранзаставу «Нагурское».

А мне она понравилась – современная, даже немного стильная, я бы сказала – такие бело-синие, яркие здания, все чисто, аккуратно и оборудовано по последнему слову техники. У них там, на заставе, даже есть памятник святителю Николаю Чудотворцу, установленный по инициативе Архангельской епархии и освященный. А какие там замечательные ребята!

Даже жалко было так быстро расставаться. Следующей остановкой стала западная оконечность острова Земля Георга, правда, там мы задержались совсем ненадолго, всего на несколько часов – впереди ждали новые острова и встречи.

Мы побывали на острове Нортбук, высадившись на его мысе Флора, переполненном историей полярного освоения Арктики, там до сих пор сохранились остатки строений еще позапрошлого века. Дело в том, что в Арктике практически нет бактерий и микроорганизмов, которые помогают разлагаться древесине, вот и стоят деревянные постройки, становясь светло-серыми от морозов и соленого морского воздуха.

Недалеко от этого места находится известный остров Гукера, где в бухте Тихой в двадцать девятом году открылась первая научная станция и находится там и поныне. Вообще невероятно много интересного и исторически важного происходило на всех этих островах! Но я уже не стану рассказывать все эти увлекательные истории, хотя и очень хочется поделиться, передать тот душевный подъем, когда узнаешь эти необыкновенные факты!

Я поделюсь другим – раздирающими меня сильными противоречивыми чувствами!

Снова удивительной, уникальной красоты места! И новые потрясающие загадки! Вы знали, что на островах Земли Франца-Иосифа разбросано огромное количество каменных шаров разной величины – от мелких, до метра, до больших, в пару-тройку метров, – а теперь внимание! – идеально правильной формы и ровной, словно отшлифованной, поверхности! То есть лежат себе непонятно откуда взявшиеся идеальные каменные шарики, некоторые напоминают по форме яйцо, и никто не знает, откуда и как они там взялись! Теория про ледник, так их отшлифовавший, давно провалилась как несостоятельная, и про вулкан, когда-то, миллионы лет назад, их выплюнувший, тоже, а ученые честно признаются – понятия не имеем, что это такое!

И вот на фоне всей этой потрясающей уникальности, загадочности красоты и природной чистоты источника жизни – тонны грязи и мусора, оставленного человеком! Тысячи тысяч разлагающихся, ржавеющих бочек, остатков техники, оборудования, да всякого разрушенного дерьма!!

У меня просто сердце не выдерживает от несовместимости этих вещей, от возмущения и какой-то детской обиды за этот удивительный, мистический уголок планеты! Просто тяжелый, гнетущий шок переживаю – комом в горле стоит, ничего сделать не могу!!

Мы только что вернулись на корабль, и он отплыл от острова Гукера. Впереди последняя остановка – остров Земля Вильчека.

А я, переживая вот это раздирающее надвое состояние, попыталась, как раненое животное, куда-то залезть в нору, в уединение и хоть немного побыть одной, справиться с совершенно расстроенными чувствами.

Заглянула в кают-компанию – полно народа! Все обсуждают последнюю высадку, все под впечатлением еще. Нет, мне не сюда. Проверила библиотеку – тоже народ общается, да и в баре наверняка люди присели за столики поговорить.

И куда? В баню, в сауну, в бассейн или в столовую, уединения-то искать? На палубу не пойдешь – там ветер постоянный и температура градуса четыре, не больше! И то, считай, жара! Летом в этих местах температура не поднимается выше плюс двух. Правда, все помнят про потепление климата. Но при плюс четырех и сильном порывистом ветре поверьте – ни фига это потепление не заметно! Словом, не туда мне!

И я вспомнила! Есть одно место!

Перед банно-бассейным комплексом устроен небольшой и очень уютный холл с неким подобием зимнего сада – всяческими растениями в кадушках и небольшими уютными диванчиками, теряющимися среди листвы. То что надо! Вряд ли там сейчас паломничество пассажиров, скоро ужин, да и группа только что на борт поднялась.

В холле никого не было, я заглянула в бассейн – тоже ни человека, прислушалась – вроде и в сауне и в баньке никого! От облегчения я даже шумно выдохнула. Вернулась в холл, сняла с себя наконец куртку, кинула ее на диванную спинку, села, вытянула ноги и почувствовала, что совсем устала – телом, душой, мыслями, переживаниями.

Я откинула голову на спинку дивана, прикрыла глаза и постаралась не думать ни о чем.

Я ужасно соскучилась по Архипке! Не передать как! У меня даже руки по нему соскучились. Последние несколько дней я стала просыпаться ночами, потому что мне слышится его плач. И я вскакиваю с койки и не знаю, куда бежать, что делать и где он! А утром упрашивала то Трофимова, то помощника капитана на секундочку дать мне поговорить по спутниковому телефону, просто удостовериться, что дома все в порядке. Все в порядке, ребенок здоров, сдружились до любви с Нюшей, играют вместе, но очень скучает по маме, иногда плачет, где я пропала.

Я скоро, сынок, всего несколько денечков осталось! Я скоро!

С Красниным за все то время, что прошло со знаменательного банкета, мы ни разу не оставались наедине. Поэтому официоз крепчал, свой строгий выговор я получила, правда, из санкций он воплотил только одну – теперь при высадке мой сопровождающий не отходил от меня и на метр, даже когда, пардон, мне в несуществующие здесь кустики надо было, приходилось как-то умудряться соблюдать приличия. Да и больше ни белух, ни нарвалов не наблюдалось, а моржей я и так кучу наснимала. Но витает слух, что, возможно, на обратном пути мы можем встретить китов. Вот тогда и посмотрим, что он против моей неуемной прыти придумал.

Мне его не хватает! И вроде каждый день видимся, и я слушаю его завораживающие выступления, плавясь под его голосом, – но «вы», и дистанция, и у каждого куча своей работы, так что головы не поднять. И я ужасно соскучилась по его рукам, темно-зеленым глазам совсем близко, по шепоту и резкому хрипу, по его запаху и по…

– Ты похожа на уставшего воина, только что вышедшего из боя, все еще сжимающего в руках автомат и присевшего отдохнуть, – услышала я негромкий голос Краснина совсем рядом.

Словно как в сказке он материализовался из моих мыслей!

– Автомат? – переспросила я, немного растерявшись от его столь неожиданного и несколько мистического появления.

Он стоял передо мной и улыбался совершенно потрясающе для моих нервов, кивнул на камеру, которую я так и держала у себя на коленях.

– Ты в баню сходить или поплавать? – решила я выяснить повод его столь неожиданного появления.

– Нет, – вздохнул Краснин и перестал улыбаться, – я искал тебя и подумал, что ты можешь быть здесь.

Он сел рядом со мной на диван, развернулся боком, облокотившись одной рукой на спинку, и провел нежно пальцами по моей щеке.

– Я видел, что ты расстроена, устала и пытаешься спрятаться от людей. – Он снова провел пальцами по моей щеке, только теперь снизу вверх, и, понизив еще на полтона голос, спросил: – Это снова из-за мусора, который ты увидела?

– Да, – охрипнув в мгновение, ответила я и потребовала: – Не делай так! Если у нас нет возможности это продолжить и закончить, не надо меня возбуждать!

– Вообще-то я хотел тебя поддержать и утешить, – усмехнулся он и убрал свою руку, но недалеко, положил мне на плечо, и меня словно током прошибло от его ладони.

– У тебя получилось нечто иное, Краснин, – сипело мое горло, став вдруг сухим от ошпарившего возбуждения.

Черт-те что! Как этот мужик на меня действует! Как девчонка в тяжелый пубертатный период, ей-богу!

А он вдруг резко обнял меня, словно всю в охапку сграбастал, прижал к себе и перед самым поцелуем успел сказать:

– Когда ты говоришь таким голосом, это уже невозможно перенести!

«Я говорю таким голосом?!» – успела еще подумать я перед тем, как раствориться в нашем поцелуе! О боже, боже! Я у тебя, оказывается, сексуальная! Кто бы знал раньше!

– Краснин… – простонала я, когда мы прервали поцелуй. – Ты меня утешил, честно! Теперь это надо как-то остановить, еще немного, и нам станет все до лампочки, и на этот раз нас точно застукают!

– Да, – чуть хрипловато согласился он и, не выпуская меня из объятий, прижал мою голову к своему плечу. – Надо остановиться. – Помолчал и вдруг признался: – Я соскучился по тебе. Сильно. Все время тебя хочу. Когда ты нарвалов снимала и я тебя держал, думал, с ума соскочу, у меня все это время эрекция не проходила.

– Я тоже тебя хочу все время, – вздохнула я в его ключицу и поцеловала коротко в шею. – Надо что-то с этим делать.

– Есть один вариант, но как у разбушевавшихся подростков, – усмехнулся Краснин и отодвинул мою голову, чтобы заглянуть мне в глаза. – У меня есть ключ от свободной каюты, я там иногда ночами работаю, чтобы Трофимова не беспокоить.

– И в чем подростковый экстрим? – уточнила я обстоятельства.

– Туда надо добраться, и желательно не застуканными в своих намерениях, – усмехнулся Краснин, просто доводя мои нервы до полного согласия на что угодно этой своей улыбочкой!

– Напомни мне, – просипела я, – почему мы должны конспирироваться?

– Потому что я все еще один из руководителей экспедиции, а ты моя подчиненная, хоть и формально, но все же, – осторожно поцеловал меня в щеку и в висок он и закончил мысль: – Мало того что это просто некрасиво при таком раскладе, но еще и нарушает внутренний устав экспедиции.

– К черту устав! – таяла я под его короткими нежными поцелуями. – И туда же формальности! Идем, нет, бежим в эту твою каюту!

Бежать не очень получилось – дважды Краснина останавливали по дороге, обращаясь с какими-то организационными вопросами, я топталась рядом, изображала деловитость на лице, мол, тоже по служебной надобности тут с начальством гуляю, и переживала внутреннюю шаркающую по нервам неловкость и от задержки, и от смущения. А Павел Андреевич строго, по теме и коротко что-то отвечал, и мы продолжали ускоренное целеустремленное движение.

И – ура! Все-таки добрались до этой каюты, не встретив никого в коридоре!

Говорить нам было некогда, да уже и незачем – и он целовал меня, то медленно и невероятно сексуально, так что у меня голова начинала кружиться, то страстно и напористо, и мы потерялись в этих поцелуях, друг в друге, в наших телах и в нашем соединении…

– Краснин, – позвала я, приходя потихоньку в себя, повернулась и посмотрела на распластанного рядом мужчину.

– Я сейчас, – пообещал нечто неопределенное он, открыл глаза и посмотрел на меня. – Что, нам куда-то пора?

– Пора, – подтвердила я его предположение и спросила: – У тебя есть женщина?

Он громко вздохнул, перевернулся на бок, подперев голову одной рукой, посмотрел на меня не самым радостным взглядом, но таки ответил:

– Нет. У меня нет женщины, с которой я бы встречался длительное время. И ни с кем сейчас нет отношений.

– То есть ты обходишься короткими связями?

– Можно сказать и так.

– Студентки, аспирантки, коллеги? – допытывалась я.

– Никогда, – немного более напряженно ответил он. – Предпочитаю встречаться с женщинами вне моей работы.

– И где ты с ними знакомишься?

– Это допрос? – приподняв одну бровь, холодновато усмехнувшись, спросил он.

– Ну, почти, – не испугалась я его холодности. – Меня гложет сильное любопытство про тебя и твою жизнь. Это же нормально.

– Наверное, – кивнул он, наклонился и поцеловал меня легким поцелуйчиком в нос, заглянул близко в мои глаза, коротко поцеловал в губы, отклонился и, почти по-деловому, принялся объяснять: – Меня еще отец учил: на работе можно заводить отношения только в одном случае: если собираешься жениться. Все остальное – это сплошные проблемы и тяжелая помеха нормальной работе. Я знакомлюсь с женщинами в кафе или на конференциях научных, даже на бензозаправках, в магазинах.

– В экспедициях, – подсказала я.

– Нет, – покачал он головой. – Это категория – работа. Ты небывалое и единственное исключение.

– Это точно, – кивнула я, добавив про себя мысленно, что он и не представляет, какое я исключение, и продолжила допрос: – И что, не влюблялся всерьез, так, чтобы захотелось жизнь изменить?

– Влюблялся, конечно, но не до такой степени. Да и девушки быстро охладевали чувствами и сбегали через три-четыре месяца, когда обнаруживалось, что меня скорее нет рядом. А от некоторых сбегал я, – усмехнулся он.

Понятно, почему ему до сих пор еще ни одна дама не предъявила наглядное доказательство его способности к размножению! Человек он ответственный, поэтому с малознакомыми дамами, скорее всего, предохранялся, они же ему справок о здоровье не предъявляли, не то что я, новоявленная сотрудница с медицинской книжкой. Вот только с Глорией он как-то прокололся, но это понятно – она была слишком прекрасна, чтобы мужчина вспоминал и думал об осторожности и чтобы в ее адрес могла возникнуть хоть какая-то мысль о болезнях или обмане.

А Краснин тем временем перевел стрелки на меня:

– А у тебя есть с кем-то отношения?

– Нет.

– А отец твоего ребенка? – понизив немного голос, провел он пальцами по всей длине моей руки, от плеча к пальцам, еле касаясь.

Ну вот что он вытворяет со мной своим голосом и этими прикосновениями, а, отец моего ребенка?!

– Он очень хороший человек и настоящий, достойный мужчина, – подпустила я немного повода для ревности. – А что?

– Тогда почему этот настоящий мужчина не с тобой? – напрягся-таки голосом слегонца Краснин.

Со мной! Еще как со мной! Лежит и, соблазняя, гладит по ручке!

– Так получилось, – туманно ответила я.

– А он видится с сыном, помогает вам? – весьма заинтересованно расспрашивал Краснин, при этом переместив свои поглаживания в область моей чувствительной груди.

– Он не знает, что Архип его сын, – уже заводясь и загораясь, чуть хрипловато ответила я.

– Ты его сильно любила? – понизив голос до шепота, придвинулся ближе ко мне Краснин.

– Нет. Я его не любила… – тоже шепотом, но уже интимным ответила я.

Все! Доигрались в допрос друг друга! То, что началось как легкое, шаловливое поигрывание, привело к серьезным последствиям, и мы уже целовались, словно после долгой разлуки обрели друг друга, и затянуло, и понеслось… доведя до еще одного оргазма на двоих!

– Вот теперь на ужин точно пора! – тормошил меня Краснин, быстро целуя. – Павла, вставай, опаздываем!

– Краснин, – не открывая глаз, спросила я. – Ты часом не с мамой живешь?

– Нет, мама живет отдельно, – усмехнулся он. – Почему ты спрашиваешь?

– Навеяло, – соизволила я таки открыть глаза. – Моя будила меня посреди самого сладкого сна, куда-то там придумав вместе идти, и говорила эти вот слова: «Вставай, опаздываем!» С тех пор, с детства, терпеть не могу, когда мне так говорят и обламывают самые лучшие минутки сна.

– Договорились! – рассмеялся легко он. – Никогда не стану тебя так будить, придумаю что-нибудь другое. – Поцеловал коротко и весело спросил: – Ну и что, ужинать-то пойдем?

Ужинать мы пошли. Порознь. Сначала я покинула каюту по всем правилам конспирации, выглянув предварительно в коридор и убедившись, что там никого нет, а через какое-то время и Краснин, спокойно и гордо, не нуждающийся в таких мерах предосторожности. Вот ведь!

Нет, понятное дело, что можно порадоваться такому нечаянному приключению, но мне отчего-то не было весело. Может, когда-нибудь я стану со смехом вспоминать и рассказывать о нашем официальном выкании и утаивании ото всех наших истинных отношений. Но сейчас меня это начинало раздражать и напрягать донельзя!

Да, собственно, какого, понимаешь, хрена?!

Я тут за него, можно сказать, замуж собралась, а тут какие-то тайны мадридского двора с тяжелыми любовными историями, требующими полной секретности!

Ладно. Потерплю. Всего несколько дней осталось.

А там как бог даст, у нас ведь с ним еще та история, и как все обернется – вот только господу и известно!

Когда отошли от Земли Вильчека, наши руководители и их помощники устроили прощальный банкет в честь окончания экспедиционного задания! Все! Теперь идем прямо в Архангельск, а до него два дня пути!

Народ веселился от души, с огоньком, но интеллигентно, до непристойного вида никто не набрался. Зато песни пели, и в караоке, и под гитару с роялем, и танцы устраивали, ну и застолье, а как же!

А на следующий день началась авральная работа – сортировка и упаковка всей документации, отчетов, исследований, подготовка к перевозке изъятых образцов, которых было сотни и сотни, полная отчетность по использованным препаратам и консервирование и упаковка оставшихся – словом, как утром сели в лаборатории, так к поздней ночи и вышли из нее. Еще и на завтра выше головы дел осталось.

А из Архангельска специальным рейсом самолета перевезут всю нашу группу вместе с документами, образцами, некоторым оборудованием и лабораторными препаратами в Питер, в Институт Арктики и Антарктики, для дальнейшей глубокой исследовательской работы.

Архипка прижимал двумя ручонками к себе любимую игрушку – серого зайчика с длинными висячими ушами – и плакал, слезки катились по щечкам, он их даже не вытирал, и все всхлипывал, и смотрел обиженно…

– А-а-а! – проснулась и села я на кровати

Господи, опять этот сон! Так и с ума сойти недолго!

Я спустила ноги с койки, облокотилась на них и спрятала в ладони лицо. Который уже раз мне в разных вариациях снится, что он плачет. Сердцем чувствую, что ничего не случилось, но разум отказывается соглашаться, и просыпаюсь среди ночи как от ужаса в холодном поту.

Это просто я так сильно соскучилась, что сама себе эти сны притягиваю.

Захотелось выбраться из этого небольшого, замкнутого пространства. Первый раз за всю экспедицию я почувствовала, что на меня давят стены каюты, словно воздуха не хватает.

Я нашарила в темноте вещи, перекинутые через спинку кровати, оделась и тихо вышла из каюты. А здесь повеселее – солнце так и висит у горизонта, и иллюзия дня немного развеяла мои ночные страхи.

Ничего. Через несколько часов мы прибудем в Архангельск. И я улечу оттуда в Москву, к сыночку любимому. Ничего!

После того как руководители групп проследят за доставкой в свои лаборатории всего ценного груза, примут их по описи и передадут на ответственное хранение, участникам экспедиции дают три дня на отдых. Но для меня, разумеется, есть исключение – я уже сдала материальную часть, за которую отвечала, под роспись и опломбирование, теперь мне только надо появиться через три дня в институте и подписать некоторые документы.

Но у меня в Питере есть дела гораздо более важные и значимые, да простят меня наши ученые, но наука подождет!

Я сделала себе чай в пустой и гулкой от тишины кают-компании, устроилась за одним из столиков, так чтобы видеть море в большой квадратный иллюминатор, который по привычке про себя все так и называла окном. И, прихлебывая душистый чаек, почувствовала, как постепенно отпускает тревога и уходит тяжелый сон.

Скрипнула дверь, я обернулась на звук – вошел Краснин. Мы практически не виделись эти последние дни после нашего конспиративного свидания и не разговаривали, даже фразами не перекинулись в рабочей суете. И почему-то я совершенно не удивилась его приходу, словно чувствовала, что он обязательно появится, словно и не могло быть по-другому в последнюю ночь этой экспедиции.

– А я подумал: может, ты здесь, и решил проверить, – подойдя ко мне, сел рядом на диван он.

– Чаю хочешь? – спросила я, протянув ему свою практически полную еще кружку.

– Давай, – он взял чашку, сделал пару глотков, вернул мне ее и спросил немного обеспокоенно: – Почему не спишь?

– Сон плохой, надо забыть, пересидеть, – пожаловалась я и тоже спросила: – А ты почему?

– Да так, заработался немного.

А я посмотрела на него и вдруг отчетливо поняла, что должна спросить сейчас, выяснить для себя прямо сейчас, а не потом, когда я все ему объясню и начнутся совсем другие побудительные причины к нашим поступкам, словам и решениям. Может, именно для этого я проснулась и пришла сюда, а нечто свыше шепнуло ему, и он почувствовал, что я здесь?

– Краснин, – внимательно вглядываясь в его лицо, спросила я, – ты хотел бы на мне жениться?

Лицо у него сделалось напряженным, а взгляд несколько жестким, желваки пару раз прошлись по скулам. Помолчал, рассматривая меня, думала, сейчас скажет что-то жесткое, но нет, он свои эмоции умел контролировать.

– Я уже объяснял тебе как-то, Павла, причины, по которым не женюсь, да и не собираюсь.

– Ну а если предположить, что меня эти причины нисколько не пугают? – И, увидев, что он собирается что-то возразить, быстро, с нажимом уточнила: – Ну, гипотетически предположить. Я помню: ты много работаешь, что там еще? Ах да, мало зарабатываешь, кажется, это? Хотя, как я здесь совершенно случайно узнала, зарабатываешь ты вполне прилично, если разделить мои большие, но разовые заработки на каждый месяц, то и намного побольше меня. Что еще? Так, помню – дома практически не бываешь, не можешь поехать летом в отпуск с женой и зимой не можешь, предпочитаешь на собачках да по Арктике. По-моему, это все удобные отговорки и только, на непреодолимые препятствия эти аргументы никак не катят.

– Есть еще одна причина, – совсем похолодевшим тоном напомнил Краснин, словно отстраняясь от меня душой

– Да, я помню. Но вот у меня, например, уже есть ребенок, и я вполне смогу прожить без еще одного или трех, – спокойно отвергла я и эту причину и продолжила добиваться прямого ответа: – Так что, Краснин, ты хотел бы на мне жениться?

Он молчал. Смотрел на меня странным взглядом – немного грустным, немного жестким и отстраненным, – и понять, что происходит в его ученой голове, не имелось никакой возможности. И я замерла, как суслик, почуявший лису, кажется даже дышать перестала, чувствуя, что прямо-таки воздух звенит от моего напряжения, самый важный для меня момент!

Он потянулся за моей чашкой, сделал глоток чаю.

– Остыл, – сказал ровным тоном, посмотрел в чашку, поставил ее на стол, поднял взгляд на меня, полный застарелой и тщательно контролируемой боли, и усталым, каким-то смиренным голосом произнес: – Я хотел бы жить с тобой, жениться на тебе, растить твоего ребенка, спать с тобой каждый возможный день и ночь. Но для нас это невозможно, и ты это знаешь.

А я выдохнула.

И в следующее мгновение кинулась к нему, сильно обняла за шею и поцеловала со всей силой своей благодарности и любви, ну и немного сразу же встрепенувшейся страсти. Он ответил на поцелуй, и обнял меня, и устроил поудобней в своих руках!

И мы целовались – горько-сладостно от предстоящего расставания: он – прощаясь насовсем и благодаря, с небольшой каплей надежды, а я – прощаясь ненадолго и с уверенной надеждой! Горько-сладостно, до головокружения.

Я оторвалась от его губ, отстранилась немного, чтобы видеть его глаза.

– Спасибо, – шепотом поблагодарила я. – За все спасибо.

– Ты узнала то, что хотела, и теперь мы прощаемся? – горько усмехнулся он.

– Прощаемся, – продолжая смотреть в его глаза, шепотом ответила я. – Ненадолго, мне же надо вернуться через три дня, ты помнишь?

– Я помню, – еще раз улыбнулся грустно он, наклонился, нежно поцеловал меня в губы, отстранился и умученным голосом распорядился, снимая меня со своих колен: – Иди спать, Павла. Тебе надо отдохнуть, завтра трудный день.

Я поднялась, встала перед ним, наклонилась и ответно коротко и нежно поцеловала его в губы.

– Я не прощаюсь насовсем, – прошептала я и ушла не оборачиваясь.

Мы могли бы провести остаток этой ночи вдвоем, в той свободной каюте, от которой у него имелся ключ, и заниматься любовью до утра, прощаясь таким образом.

И оба это понимали. Могли бы, странно, но мне кажется, что мы оба чувствовали, что в этом нашем прощании переплелись такие эмоции и тонкие переживания, что сердце замирало и тихо плакало, и любой переход на разговор уставшими телами только обесценил бы их, сделав обычными и обыденными.

Краснину больнее.

Я понимаю. Но рассказать сейчас ему о сыне я не могу – не то место, не то время, и здесь, на судне, я не смогу предъявить ему убедительные доказательства. А оставлять мужчину в мучительных сомнениях на несколько дней и по поводу моей вменяемости вообще и моих чувств к нему, и по поводу своего отцовства не то что негуманно, а просто издевательство откровенное!

И как ни подмывало меня вот прямо сейчас все рассказать, я промолчала.

Не место. Не время!

Все! Порт Архангельск. Китов обещанных мы так и не встретили.

Шумно собирались, делали фотографии всего коллектива и телесъемку напоследок, смеялись, все в приподнятом настроении. Вышли на берег – покачивало!

В аэропорту все так же шумно и громко прощались-целовались, обменивались адресами электронными и скайпами, номерами телефонов.

Мы с ребятами-телевизионщиками улетали в Москву, наш рейс отправлялся раньше специального на Питер. И у меня и у них была ценная, хрупкая аппаратура, и пока мы оформляли этот багаж и документы на него, уже объявили посадку. Вся экспедиционная группа кинулась прощаться, обниматься-целоваться с нами, и я все никак не могла выбраться из этих объятий и найти Краснина, и все крутила головой и вытягивала шею, пытаясь увидеть его в этой толпе.

– А со мной обняться? – услышала я за спиной его голос.

– Обязательно! – развернулась я к нему.

Он шагнул вперед, ко мне, обнял и приподнял над полом.

– О-о-о! – дружно поддержал начальника восторженным восклицанием народ.

– Увидимся в понедельник, – прошептала я ему на ухо.

– Да, – грустно улыбнулся он и прилюдно чмокнул меня в щеку.

– О-о-о! – вторично поддержал народ начальника.

От такси, на котором приехала, я просто бежала уже домой, и нажимала звонок, не отпуская кнопки, и ворвалась в квартиру, и схватила Архипку в охапку вместе с его зайцем в одной ручонке и кусочком надкусанного яблочка в другой, и расцеловывала, и смеялась от радости. И плакала.

– Мама, не пачь! – утешал меня сынок, отчего, разумеется, я расплакалась и того пуще.

Весь оставшийся день я так и протаскала его на руках, не могла отпустить и все целовала, и гладила, и слушала его серьезные рассказы про то, как он тут жил без меня, и про любимую Нюшу, которая крутилась тут же возле нас и тоже что-то рассказывала.

Словом, мой приезд домой прошел шумно, суетливо и несколько бестолково. А вот девушки-то мои подготовились – стол накрыли, всяких вкусностей запасли, ждали. Даже мама пришла со своей половины и посидела с нами за праздничным столом. А я все рассказывала, не могла остановиться и отвечала на вопросы, прижимая к себе Архипчика.

Первая шумная волна встреч прошла, детей уложили спать, Лидочка и Галина Максимовна, моя домработница, ушли, мама тоже вернулась на свою половину, и за столом остались мы с Ольгой. Она рассказывала про свой ремонт, про мужа, про то, как они тут жили с детьми, а я слушала ее, смотрела и понимала, что ни ей и никому другому я не смогу поведать о Павле Краснине и о своих чувствах.

Глории нет, и не к кому припасть душой и поделиться всеми своими переживаниями, страхами и мучительными вопросами, и спросить совета, и поплакать на плече от грусти. Я одна. И теперь справляться со всем этим своим хрупким багажом приходится самой.

Ольга все говорила и говорила, посмеиваясь, рассказывая что-то веселое, не замечая моего невнимания и отсутствия в разговоре. А я вдруг так остро, так отчаянно, на грани переносимости почувствовала боль в груди от этого моего вакуумного одиночества на земле без Глории.

Извинившись невразумительно, я торопливо прошла в душевую к умывальнику, пустила самый большой напор холодной воды и засунула лицо под струю.

Не плакать!! Я справлюсь! Ничего! Ничего.

Делом заняться, и полегчает. Вот перемещением-размещением и займусь!

Наша квартира – это особый случай, впрочем, как вся наша жизнь и семья. Когда дедушка Платон получал эту квартиру как заслуженный деятель страны, то выдавали ее с учетом того, что у него большая семья: он с женой, двое их сыновей – мой папа и его старший брат, родители жены, то есть мои прадедушка и прабабушка, и родная сестра бабушки. Понятное дело, что в те времена еще и большие семьи селили в коммуналках и бараках и привет! Но заслуженному Платону Мироновичу выделили шестикомнатную квартиру в большом старинном доме с высоченными потолками и внушительным метражом.

Но через пять лет умерли один за другим бабушкины родители, а ее сестра вышла замуж и уехала с мужем жить во Владивосток. Потом у них в семье случилась трагедия, от тяжелой и непонятной болезни умер старший брат моего папы. А еще через пять лет ушла из жизни и бабушка. И остались в этой прекрасной огромной квартире дед Платон и папа. И так они прожили замечательно и мирно много лет, пока папа не женился и не привел в дом молодую жену.

Маменька моя, Виктория Владимировна, деду не то чтобы категорически не понравилась, но симпатии особой не вызвала. Он сразу все понял и про ее истеричный характер, и про замашки несостоявшейся примы Гороховского театра, и про ощущение себя самой востребованной мужчинами женщины страны. Ну, бывают и такие, что ж сделаешь. А уж просмотрев трагикомедию под названием «Большая любовь сына» пару-тройку месяцев, он четко понял, что надо упорядочить их совместную жизнь, расставив некие законы и договоренности раз и навсегда.

И сам все рассчитал и начертил перепланировку квартиры. Раньше это было одно пространство, начинавшееся с огромной прихожей, налево от которой располагались четыре относительно небольшие комнаты, гардеробная или комната служанки без окна, и один санузел, а направо здоровенная гостиная, хозяйская спальня, небольшой гардеробный закуток и просторные кухня, ванная с огромным окном и туалет.

Дед нанял лучших рабочих, и они поставили посредине прихожей перегородку с большими двухстворчатыми дверьми, над которыми всегда висели тяжелые плотные шторы, которые закрывали на время, когда к молодым приходили громкие гости. Себе он взял левую половину и вместо комнаты для прислуги сделал небольшую, но очень продуманную и уютную кухоньку и душевую кабину с умывальником. Вообще невообразимое новшество по тем временам! Их ставить начали только лет через пятнадцать у нас в стране. Говорю же – гений архитектуры. Не зря его родина любила.

Из этой части квартиры имелся выход на черную лестницу, которая вела на другую улицу, во дворы, дверь по его проекту заменили с хлипкой и ненадежной на основательную и серьезную.

Дедушка всю жизнь подбирал в интерьер антикварную мебель, которую великолепно реставрировали, и она украшала его жилище и жизнь. И на его половине всегда царило величественное спокойствие и классическая красота. Надо отметить, что дедушка был не просто умницей, а большой умницей и человеком с невероятным юмором и жизненным оптимизмом, что позволяло ему на все смотреть с некой усмешкой и ничему не придавать чрезмерного значения. Поэтому нам с Глорией разрешалось вытворять в этой антикварной красоте все что угодно, хоть ножки у раритетного стола подпиливать – он только посмеивался! Но мы особо не безобразничали, попортили, конечно, классики, не без этого, но не сильно.

А его кабинет вообще для нас был волшебной комнатой – местом, где мы спасались от всех детских бед и обид. Три стены, уставленные книжными полками чуть не под потолок, массивный, очень серьезный письменный стол с зеленым суконным покрытием, под стать ему кресло с высокой спинкой дугой – дед был у нас могучим, крупным и мебель подбирал под свои габариты.

И все, помню, посмеивался, что меня не иначе как эльфы принесли, слишком уж я маленькая и миниатюрная для их семейства. Это правда. У нас все статные, высокие, отец в деда, мама такая стройная, фигуристая, но крупная женщина, и Глория была высокой. А я непонятно откуда взялась такая мелочь.

Итак, кабинет, две спальни, небольшая гостиная, кухонька, душевая комната и санузел. Когда дедушка умер, нас с Глорией родители переселили на его половину, и жизнь словно разделилась – на ту, что была с дедушкой, и на ту, что стала после него, – на их, родительскую половину жизни, и на нашу. Детскую.

Порой мы по нескольку дней могли к ним не заходить – домработницы убирали у нас и готовили, а когда их не было, мы и сами с Глорией справлялись с уборкой и какой-то примитивной едой, а за уроками и остальной своей жизнью мы и так следили сами.

Когда Глория вернулась из Франции, мы с ней посовещались и сделали полную реставрацию мебели и серьезный ремонт, который выполнила нам папина бригада мастеров, и жили в полной гармонии, практически не пересекаясь с мамой. У нее протекала своя жизнь, насыщенная работой, друзьями, вечными посиделками у нас в доме, новыми театральными постановками, светской жизнью и любовью-разборками с отцом.

После гибели Глории я попробовала, но не смогла жить в ее квартире. Везде мне она мерещилась, и чудился ее голос, запах, думала – с ума сойду от тоски. Я вывезла оттуда все ценные вещи, многое из них – дорогую мебель, предметы украшения интерьера – мы поставили на маминой половине. И, не колеблясь, я сдала квартиру в аренду.

Сестрины драгоценности, которые она оставила мне, хранятся в банковской ячейке, иногда я что-то даже надеваю на серьезные приемы, но если учесть, что чаще всего на таких приемах я бываю в качестве фотографа, увешанного аппаратурой, то, понятное дело, носить их мне приходится редко. Машиной я пользуюсь. Все деньги, что остались после нее, по совету адвоката и юриста-экономиста я разделила на три разных счета и положила в разные банки. Кстати, не такие уж миллионы! Все достаточно скромно. Но я решила так – это неприкосновенные средства Архипа, ему еще расти, учиться и жить. Квартира тоже его, так что за нашего с Глорией сына я спокойна.

Я действительно один из самых дорогих фотографов-портретистов. Это правда. Но большие заказы у меня случаются далеко не каждый месяц, и их еще надо самой подтянуть и выхлопотать – найти клиентов и убедить, что им просто необходим портрет и жить они без него дальше не смогут… Конечно, я еще сотрудничаю с несколькими журналами, продаю свои работы туда, и в Интернете выкладываю не за поцелуй воздушный, и делаю фотосессии по заказу глянца частенько.

Но я арендую подвальное помещение под фотостудию и работаю официально как частный предприниматель, поэтому плачу налоги и офигенную арендную плату! А если разделить на двенадцать месяцев все мои гонорары, то в сухом остатке не всегда весело получается. Ну, вот я прикинула и подумала, что арендная плата за квартиру Глории станет нам с Архипкой некой страховкой на каждый месяц, и можно не так уж сильно зависеть от моих нестабильных заработков.

Эта вся присказка к тому, что я давно привыкла жить в полной независимости и квартирном просторе – сначала вдвоем с Глорией, потом одна, потом с Архипом. У нас сплошной воздух вокруг – большие метражи, никто никому не мешает, хочешь уединиться – да пожалуйста, за этими стенами ничего не слышно и никто от раздумий одиночества не отвлекает. И не привыкла я полагаться ни на кого, кроме себя и сестры. Всегда сами справлялись.

А сейчас я столкнулась с тем, что в моем доме живут чужие люди: Ольга с дочкой, да и Лидуша временно здесь поселилась, пока меня не было, и, судя по всему, съезжать не спешит. А меня сейчас присутствие других, посторонних людей словно тисками сдавливает и душит, не вздохнуть! Не знаю, почему такое ощущение!

В детской стоит еще одна кровать для Нюши, в моей спальне разместилась Ольга, в гостиной Лидочка. А я куда? В кабинет?

Ну нет! Это табу! Святое! Я там ничего не меняла, просто поставила компьютер мощный в дополнение к Ричарду, чтобы быстрей и продуктивней работать, и, собственно, все! Если не считать всяких мелочей, сопутствующих работе.

Вот там я и спряталась, пока дети спали, – посидеть в тишине, без постоянного присутствия людей – услышать саму себя и помолчать.

Пока все останется так, как есть, разместимся как-нибудь: Ольга в детской с дочерью поспит, а я в спальне с Архипом. Всего несколько дней. Надо потерпеть. Съезжу в Питер, поговорю с Красниным, вернусь, а там посмотрим.

Какая она теперь будет, жизнь-то без него? Думаю, что без него.

На следующий день, пока дети спали днем, я поехала на кладбище. К сестре.

Мы – я и несколько ее бывших мужчин, которые нашли меня и сами предложили свое участие, – сделали ей великолепный памятник, с бюстом, выполненным известным скульптором, и портретом, тем, что делала я, – очень интересно получилось, необычно и красиво. У нее на могиле всегда живые цветы, я никогда не интересуюсь, кто их приносит, зачем, это их глубоко личные переживания, знаю только, что Филипп присылает с доставкой букеты, а в день ее рождения приезжал сам и несколько часов сидел здесь, возле нее.

– Привет, – поздоровалась я, поставила в большую вазу ее любимые нежно-розовые чайные розы, погладила рукой ее лицо на портрете. – Я так по тебе скучаю…

Не удержалась, расплакалась. Села на скамейку и принялась рассказывать ей все по порядку, с нашей первой встречи с Красниным… Все говорила, говорила, – уже и слезы все высохли, и голос охрип, а я все рассказывала, не заметила, как и время летит… Перевела дух, посмотрела на высокую березу у соседней могилки и спросила:

– Как думаешь, получится у нас с ним?

Кто же ответит! Резкий порыв ветра пролетел в березовых ветках, спустился к земле, пробежался по могилкам, дунул на букет, принесенный мной, и вдруг с одного цветка оторвался розовый лепесток и закружился, закружился, став игрушкой для потерявшего силу ветерка. Я не могла оторвать от него взгляда, а он розовой нежностью вдруг подлетел ко мне и коснулся моей щеки…

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я, провожая улетающий лепесток взглядом.

Недолго мучась сомнениями, я позвонила Олегу Александровичу и потребовала домашний адрес Краснина, ничего особо не объясняя. Ну вот надо мне и все! Что подумал Трофимов по поводу моего напора, не знаю, но адрес дал, за что ему большое спасибо.

Труднее всего было уехать от Архипки, который ни за что не хотел меня отпускать, ухватил ручонками за шею и плакал, и никакие уговоры его не успокаивали. Я уж подумывала, не взять ли его с собой, раз такая трагедия у ребенка, но тут пришел в гости папа и умудрился его отвлечь. Весело и радостно сообщив, что завтра он отведет Архипку и Нюшу с ее мамой в цирк, где клоуны и собачки, а после представления они все вместе пойдут есть мороженное и гулять в парке, а потом Архип поспит, а когда проснется, мама уже будет дома.

Ну вот с такой программой мой сынок более-менее согласился, не забыв затребовать у меня подтверждения про «проснется, и мама дома». А я извелась вся, пока ехала в аэропорт, перед глазами все стояло его заплаканное личико. Обещание я сдержу – сегодня воскресенье, в понедельник вечером я рассчитываю вернуться.

И еще я на кое-что рассчитываю! Для начала я не забронировала номер в гостинице, надеясь быть приглашенной переночевать господином Красниным у него дома. Я решила, что правильней всего поговорить сегодня, а не в суетливый, загруженный делами понедельник, вот и приехала.

Это я нервничаю. Поэтому тут распинаюсь мыслями всякими.

Я летела в самолете и вспоминала тот подслушанный мной в баре разговор, когда Елена Михайловна сказала, что совместить наши с Красниным жизни невозможно, да он и сам не сомневается в этом. И я думала, насколько во мне крепка уверенность в том, что такая возможность есть? На что лично я готова, к каким глобальным переменам в своей жизни, чтобы быть рядом с ним, вместе с ним?

Я вдруг неожиданно вспомнила наш давний разговор с папой. Мы сидели как-то в уютном летнем кафе на берегу реки, говорили о делах, о маме, и я спросила его:

– Пап, почему ты с ней не развелся? Почему столько лет терпишь ее невыносимый характер, эти истерики и вечные театральные игры?

– Я ее люблю, Павлуша, – грустно улыбнулся мне он, отвернулся, посмотрел на реку, словно не со мной, а с собой разговаривал. – И всегда любил. Вот такой трудной. И никого, кроме нее. – Он снова повернулся ко мне и печально улыбнулся: – Я пробовал от нее уходить к другим женщинам, это не срабатывало, никогда. Для меня в жизни есть только она. Как бы невозможно и тяжело это ни было.

Домик, в котором проживал Павел Андреевич Краснин, меня сильно порадовал – братец моего московского жилища, может троюродный, но приблизительно того же года выпуска – старинный, практически в центре города, но главное для меня, как вы понимаете, – потолки!

Я стояла перед подъездной дверью, медлила и чувствовала, как от напряжения и тремора, нараставших во мне по мере приближения к цели от самой Москвы, меня уже вполне ощутимо поколачивает. Пропиликал домофон, открывая дверь и выпуская женщину средних лет, я приветливо поздоровалась и вошла в подъезд.

Да, и парадная тоже сильно порадовала и потолками и размерами.

Третий этаж, вот его дверь.

Наверное, я сейчас испытывала то же, что и человек, страдающий клаустрофобией, который надевает свитер и какое-то время орет – и страшно, и никуда не денешься!

«Как бы невозможно и тяжело это ни было», – вспомнила я еще раз папины слова и нажала на звонок, и сердце вдруг заколотилось как заполошное.

Прогремел отпирающийся замок, распахнулась дверь, и я увидела Краснина. Странное такое ощущение, будто я его год не видела, а не всего три дня! И он мне показался невероятно красивым – в легких хлопчатобумажных брюках, майке с логотипом какой-то арктической экспедиции.

– Оказывается, тебя все-таки можно застать дома, – заметила я очевидный факт.

– Иногда, – уточнил он.

И шагнул через порог ко мне, и обнял сразу, и с ходу поцеловал… А я уронила небольшую дорожную сумку, что держала в руке, на пол, обняла Краснина за шею и ответила на поцелуй. И мы стояли и неистово целовались на лестничной площадке и не могли остановиться, пока где-то этажом выше громко не хлопнула чья-то дверь – и мы словно опомнились.

Он отстранился от меня, не выпуская из объятий, и спросил весело:

– Ты каким чудом здесь образовалась?

– Московским рейсом «Аэрофлота».

– Идем! – распорядился он, подхватил мою сумку с пола, другой рукой взял меня за ладонь и потащил в квартиру.

– Здравствуй, – сказала я, когда он закрыл и запер на замок дверь за нами и повернулся ко мне.

– Здравствуй! – отозвался он, снова обнял, поднял над полом и куда-то понес.

– Краснин, мне поговорить с тобой надо, – обозначила я свой план проведения нашей встречи и главную цель моего визита.

– Обязательно! – пообещал он, донеся меня до кровати в спальне, поставил на пол и уточнил: – Немного позже.

Ну позже так позже, особых возражений у меня не нашлось, тем более мы уже снова обнимались, целовались и принялись стаскивать друг с друга одежду.

О господи, как же я по нему соскучилась!!

От соприкосновения наших обнаженных тел меня словно током ударило, и я торопила его, и пыталась что-то сказать и целовать одновременно, и приняла его всего, как дар божий, и уже летела, подчиняясь его силе и ритму, заданному им…

Наверное, мы на какие-то мгновенья оба провалились в дрему, ну, уж я точно, потому что проснулась-встрепенулась от его голоса:

– Я надеялся, что смогу завтра тебя умыкнуть из института и заняться с тобой любовью на прощание. Даже планы строил, как это сделать.

Он лежал на спине, закинув одну руку за голову, второй обнимая, прижимая меня к своему боку и тихонько поглаживая, и смотрел куда-то вверх, не в потолок, думаю, а в свои чувства и мысли.

– А ты собрался со мной прощаться? – удивленно спросила я.

– А ты собираешься оставаться? – ответил вопросом на вопрос он, повернул голову и посмотрел на меня испытующе.

– До завтрашнего вечера точно, – сообщила я.

– Тогда у нас вся ночь и полдня впереди, – притянул он меня к своей груди и легко поцеловал в губы.

– Краснин, я есть хочу, – внесла я прозаическую ноту в наше романтическое послележание. – У тебя есть какая-нибудь еда или в магазин надо идти или в ресторан?

– У меня есть еда даже для таких вегетарианочек, как ты, – уверил меня он и, чмокнув в нос, распорядился: – Пошли на кухню, будем тебя кормить!

Я сидела на диване в большой уютной кухне, одевшись в легкие шорты и майку, которые предусмотрительно взяла с собой, надеясь именно на такое развитие событий, и смотрела, как он колдует у плиты.

– Пал Андреич, да ты еще и готовить умеешь? – не удержалась я от озвучивания своего удивления, хоть и не очень сильного, помнится, Глория рассказывала, что он вкусно готовил.

– Умею, – посмотрел он на меня, традиционно усмехнувшись, не отрываясь от помешивания чего-то в сковородке.

– Ну, я еще в экспедиции поняла, что ты у нас и жнец, и швец, и на дуде игрец! – выразила я свое искреннее восхищение.

– Это все отец, – выключив огонь под сковородкой и принявшись накрывать на стол, по ходу дела рассказывал он. – Когда он взял меня первый раз с собой в экспедицию, то приставил к кухне и объяснил, что мужчина должен уметь все, а полярник должен уметь все в несколько раз лучше, чем другие. Готовить, так хорошо и разнообразно, уметь из любых исходных продуктов сделать прекрасное блюдо, потому что при нашей тяжелой работе еда очень важна. Ну и быт вести, это тоже важно – убирать, стирать, жить в чистоте и порядке – это как место в голове расчищать для правильного течения мысли и формул. Навсегда приучил. А готовить мне нравится, люблю я вкусно поесть.

Я слушала его в большом душевном замешательстве и принялась мысленно ужасно себя ругать! Нет, ну можно быть такой ограниченной идиоткой!

Оказывается, как невероятно важен для мальчика отец, как много он дает сыну, передает свои знания, умения и мудрость, тем более когда это достойный и любящий отец. Вот уже который раз Краснин упоминает про своего отца, про то, чему он его научил, с таким уважением и гордостью за него. Почему я раньше этого не понимала и даже не задумывалась об этой стороне мужской жизни? У меня же всю жизнь перед глазами находился яркий пример таких отношений – мой папа и дед Платон! Как я могла рассуждать, решать: расскажу – не расскажу про Архипку, подрастет, сам решит?! Почему я брала на себя роль судьи и вершителя их судеб?! Почему я не подумала, сколько упустят они оба, не общаясь и не зная друг о друге, как пострадает от этого мой сын и сколько недополучит в жизни!

Пока я занималась мысленным самобичеванием и поркой, Краснин уже поставил на стол большую тарелку с овощным салатом, вторую с рисом и жареными овощами, испускающими пар и чудесный аромат, миску с салатом из молодой капусты, хлеб, специи и разные растительные масла для заправки на выбор и два прибора, а потом сел сам напротив меня.

– Приятного аппетита, – пожелал он и принялся накладывать мне и себе в тарелки предложенное угощенье.

– Ум-м! – восхитилась я, отведав рис в его исполнении. – Краснин, это очень вкусно! Обалденно!

– Я рад, – улыбнулся он.

Некоторое время мы просто молча с удовольствием ели, поглядывая друг на друга, а потом он вдруг спросил:

– Ты заметила, что обращаешься ко мне только по фамилии и никогда не зовешь по имени, только в официальном формате по имени-отчеству?

– Да? Я не акцентировала на этом внимания, – пожала я плечами, прожевала и пояснила: – Но тебе очень идет твоя фамилия, есть в ней какая-то сила. Наверняка она что-то очень замечательное значит на древнеславянском. А тебе неприятно, что я по фамилии?

– Да нет, – улыбнулся он. – Я уже успел привыкнуть. Мне даже нравится, как ты это произносишь.

У меня была куча вопросов к нему, и я бы говорила и говорила о его жизни, привычках, о чем угодно – но я понимала, что оттягиваю момент трудных признаний, вот поужинать придумала, поддержать легкую беседу и тайно надеюсь продолжить эту беседу в кроватке, а может, потом улучить удобный момент…

Все это отговорки – надо резать к чертовой матери!

– Мне надо рассказать тебе кое-что очень важное, – вздохнув тяжко, сделала я предварительное заявление.

– Хорошо, расскажешь, только давай доедим сначала, – усмехнулся он моей серьезности.

– Давай! – обрадовалась я и этой небольшой отсрочке и тут же перескочила на другую тему, чтобы он не передумал: – У тебя замечательная квартира и дом старинный.

– Да, – поддержал светскую беседу за ужином Павел Андреевич. – Она еще от деда нам досталась, а ему правительство выдало, как важному ученому.

– А где живет мама?

– Она переехала к бабушке, когда та заболела, не очень далеко отсюда, ну а когда бабушка умерла, мама осталась там жить, так нам обоим удобней. – И неожиданно ошарашил меня вопросом: – Почему ты так нервничаешь? Это из-за того, о чем ты хочешь поговорить?

– Да. Давай уберем тут все и уже поговорим, наконец, – тяжело вздохнула и решительно заявила я.

– Я сам уберу. А ты пока можешь квартиру посмотреть, раз она тебе нравится, – предложил он, встал, подошел ко мне, наклонился, поцеловал в висок и прошептал: – И перестань так нервничать, что бы ты там ни собралась рассказать.

– Хорошо, – согласилась я, посмотрев на него снизу вверх, и погладила благодарно его ладонь, лежавшую у меня на плече.

Да, надо как-то успокоиться. Переключиться. А то я выпалю сразу все, чтобы не мучиться, напугаю мужика!

Квартиру я осматривать не стала, прошла в гостиную, отметив про себя на ходу, что она довольно уютная, обстановочка стильная, современная, и остановилась возле фотографий на стене.

Ну а где еще я могла остановиться с большим вниманием?

Вот это, наверное, его дед, судя по качеству фотографии, одетый в эскимосский традиционный анорак и их же национальные сапоги-камики, стоит возле собачьей упряжки. А на другом снимке наверняка отец – на фоне летней тундры, с большим заплечным рюкзаком на спине, поставив одну ногу на валун, улыбается в камеру очень знакомой улыбкой. А симпатичный был дед у Архипки, я бы даже больше сказала – красив, мужской, серьезной такой красотой. А вот и сам Павел Андреевич – тоже в анораке, камиках, меховых рукавицах, на фоне снежной пустыни, и, как и дед, рядом с собачьей упряжкой. Наверное, очень холодно – собачки все лежат, свернувшись калачиком, попрятав носы в шерстяные бока, а у Краснина заиндевел меховой капюшон и текстильная маска на лице.

– Это мое первое покорение Северного полюса, – пояснил из-за моей спины герой-полярник.

– Где у тебя компьютер? – повернувшись к нему лицом, спросила я.

– В кабинете, идем покажу, – указал рукой куда-то в глубь квартиры он.

– Сейчас, – кивнула я и поспешила в прихожую.

Где-то здесь я бросила свою дамскую сумочку в страстях бурной встречи, а в ней находится важная флешка. Вчера я сделала несколько снимков Архипки и, в частности, его родимого пятнышка, специально чтобы показать Краснину, но на этой флешке еще несколько папок с фотографиями Архипа в разном возрасте. Есть несколько со мной, Глория специально снимала меня с сыном, а есть и с ней.

Я вернулась в гостиную и застала его говорящим по смартфону. Черт, снова задержка, а я уже совсем решительно настроилась, под лозунгом: «Ни шагу назад!»

– Извини, – нажав отбой, обратился он ко мне. – Это по датской конференции.

– Какой? – не поняла я, вся уже в эмоциях предстоящего разговора.

– В четверг в Копенгагене начинается международная конференция по вопросам Арктики. Я там делаю доклад, – пояснил он.

– То есть ты уезжаешь?

– Да, в среду. Но это неважно. Так о чем ты хотела поговорить?

– Где компьютер? – строго спросила я.

Мы прошли в его кабинет, если честно, я так вся собралась и сосредоточилась, что не обратила внимание и на обстановку в кабинете, да ни на что! Компьютер был включен, я вставила флешку, загрузила данные, но открывать папки с фотографиями пока не стала.

– Сядь, – попросила я Краснина скорее приказным тоном.

Он подвинул второе кресло, сел рядом со мной, посмотрел внимательно и немного иронично на меня в ожидании заявленного мной разговора, видимо, я как-то уж слишком решительно выглядела.

– Я не очень представляю, как тебе все объяснять и с чего начинать, – призналась я.

– Всегда проще с самого начала, – посоветовал он.

– Ну, если с начала… – призадумалась я, где оно, то начало, и решила: – Тогда с твоей жены. Я не знаю, почему и зачем она это сделала, может, хотела тебе так отомстить, может, ты ее обидел чем-то, не знаю. А может, ей так было легче уйти, красиво и трагично обставив свой уход и найдя подходящую причину…

– Павла, ты о чем? – перебил он меня похолодевшим тоном.

– Я о том, что ты не бесплоден, как уверяла тебя твоя жена. И меня поражает, как ты, ученый такого уровня, привыкший проверять и перепроверять любые данные и исследования, даже не подумал проверить ее слова! Ну хотя бы из этой самой привычки проверять любые анализы! И как ты, талантливый руководитель, не упускающий ни одной мелочи, так доверчиво поверил на слово ее утверждениям, тем более в таком жизненно важном вопросе?

– Так, Павла… – холодно и жестко попытался остановить он меня, даже подниматься с кресла начал.

– Ты помнишь Глорию Дидье? – спокойно спросила я.

– Послушай, я не знаю, зачем тебе…

– Она моя сестра. Родная, – перебила я его гневливую отповедь.

Он снова опустился в кресло, смотрел на меня и что-то думал такое совсем не ласковое, судя по выражению его лица. Вот так сидел, смотрел прямо в глаза, став отчужденным и закрытым, и желваки ходили у него на скулах.

– Так ты ее помнишь? – снова спросила я.

– Ее трудно забыть, – невесело усмехнулся он, и в его взгляде добавилось человеческого сочувствия. – Я знаю, что она погибла чуть больше года назад.

– Да, от шальной пули, – жестким, без эмоций, голосом подтвердила я.

– Мне очень жаль. Очень, – еще немного смягчил суровый тон Краснин. – Но к чему ты затронула мою жену и спрашиваешь про Глорию?

– Глория родила от тебя сына. Мы назвали его Архип, по святцам. Теперь он мой родной сын. Ему два годика в июне исполнилось, – отчеканила я строго, как военную присягу на плацу произносила.

Он молчал, откинулся на спинку кресла, продолжал смотреть на меня так же внимательно, что-то думал, и выражение его лица становилось все мрачнее.

– Я понимаю, что это сложно принять вот так с ходу, а поверить в это еще сложнее, – сказала я. – Я тебе покажу, смотри.

И открыла одну из папок, где первой же фотографией появилась сияющая, довольная рожица моего сыночка. Я быстро глянула на Краснина, он смотрел на экран. Тогда я, торопливо пролистав несколько снимков, дошла до того, где сняла родимое пятно на плечике у Архипки.

– Глория рассказала мне вашу семейную историю этого родимого пятна, – тихо оповестила я и предложила: – Хочешь посмотреть все снимки?

Он кивнул, продолжая хранить молчание. Я понимаю. Мне самой трудно состыковать в разуме и в чувствах все эти странные факты и обстоятельства.

И давая нам обоим возможность немного помолчать и хоть как-то справиться с эмоциями и мыслями, я листала снимки, стараясь делать это не слишком быстро.

Я показала все фотографии в этой папке, и, как обычно, снова появился первый снимок, где на весь экран улыбался веселый Архипка.

– Почему она его родила? – спросил Краснин, разглядывая фотографию на экране. – Она же… – запнулся он.

– Да, – поняла я, о чем он хотел сказать. – Светская львица, из другого мира и совсем из другой жизни.

– Да. Именно. Почему она решила родить ребенка от малознакомого мужика?

И я рассказала ему. Всё.

Начиная с того, как она пришла ко мне в студию, как приняла решение родить ребенка для меня, как мы вынашивали его и рожали, и заканчивая первым днем рождения Архипа, который мы отмечали вместе за три дня до ее смерти.

– Вы были настолько близки? – тихо спросил Краснин.

– Она была единственным самым близким мне человеком. – Почему-то я вдруг стала объяснять ему то, о чем ни с кем никогда не разговаривала. – Старшей сестрой и в чем-то мамой, другом, мудрым наставником и товарищем во всех наших безумных проделках. Она была единственной в моей жизни, а я в ее, мы ни разу не поссорились, даже не спорили никогда, и у нас обеих не было ни друзей, ни подруг близких. Зачем? Конечно, мы любили родителей и обожали деда Платона, но ближе друг друга у нас с ней никого не было.

– Мне очень жаль, – посочувствовал мне искренне Краснин и осторожно, немного неуверенно спросил: – Она… не мучилась?

А я задумалась, стоит ли рассказывать о моих настолько личных и интимных переживаниях и воспоминаниях, о том нашем прощании с Глорией? И… и не смогла, пока не смогла – я любила его, доверяла ему, хотела прожить с ним всю жизнь, но пока не смогла…

– Прости, – внимательно всматриваясь в выражение моего лица, по-своему истолковал мои сомнения он. – Я не хотел сделать тебе больно, напоминать, не подумал…

– Ничего, – перебила его я. – Она не мучилась. Я пока не могу тебе рассказывать об этом. Год прошел, а я о Глории ни с кем не говорила, даже с родителями. Не могу. Еще не могу, хотя она и просила не тосковать по ней. Вот, пока не исполнила ее волю.

И я внутренним окриком загнала назад рванувшиеся на свободу слезы. А Краснин вдруг резким движением встал, рванул меня из кресла, прижал к себе, утешая.

– Ничего, – тихо шептал он мне на ухо и покачивал. – Когда-нибудь сможешь, и тебе полегче станет. – Чуть отстранился, заглянул мне в лицо, поцеловал нежно, исцеляюще, в губы. – Прости, что спросил.

И вдруг в одно мгновение нас обоих словно накрыло каким-то страстным, лишающим ума шквалом! Как кипятком окатило! Оттого ли, что мы оба сдерживали и скрывали свои чувства и эмоции, не решаясь на откровения и полную открытость, или от желания найти опору, поддержку и хоть такое спасение друг в друге – бог ведает. Только вмиг исчезли все мысли, сомнения и терзания, и мы неистово, до боли целовались и срывали одежду друг с друга и, забыв о ласках и нежности, соединились тут же, на полу кабинета, и спасались, тонули друг в друге…

А отдышавшись, после долго лежали, не произнося ни слова и не делая ни одного движения, и только смотрели в лица друг другу. Потом Краснин встал и так же, ничего не говоря и не объясняя, взял меня на руки и перенес в спальню. И, словно возмещая упущенную нежность и жесткую торопливость прошлого раза, долго ласкал, доводя до полуобморочного состояния, пока я не принялась молить и требовать продолжения, которое он дал нам обоим, приведя к сумасшедшей вершине…

Я проснулась с ощущением теплой радости и правильности жизни, потянулась, открыла глаза и обнаружила, что в спальне нахожусь одна.

Интересно! Во-первых, сколько я спала? Вроде бы утро позднее. А во-вторых, когда я заснула? Совершенно не помню, словно меня выключили из жизни, как робота от питания. И в-третьих, а где Краснин-то?

Я встала с кровати, и здесь выяснился еще один интересный факт – отсутствие моих вещей. Всех. Ну ладно, может, это игра такая? Я вышла из комнаты и, ясный пень, позвала хозяина:

– Краснин, ты где?

Тишина. Причем какая-то с намеком такая, я бы сказала, тишина!

Я прошла в кухню, проверила туалет и ванную, заодно воспользовавшись ими по назначению, прошла в гостиную и снова, уже громче, позвала:

– Эй, хозяева, вам голые девушки не нужны?

Не поверите – тишина! Ну ладно, пойдем другим путем! Я прошла в прихожую, достала из сумки свой смартфон, нашла в книжке номер сотового Краснина, который имелся у меня еще со времен подготовки к экспедиции и прохождения тех многочисленных инструктажей. После нескольких гудков доцент Краснин таки соизволил отозваться на призыв женщины:

– Да.

– Стесняюсь спросить, – весело поинтересовалась я, – но все же: ты, собственно, где, Краснин?

– Я, – совершенно не диагностируемым мною тоном ответил он, – некоторым образом в аэропорту.

– И что ты там делаешь? – вкрадчиво задала естественный вопрос я.

– У меня через час самолет в Копенгаген, – оповестил Краснин тем же непонятным тоном.

– Ты летишь на конференцию? – проводила дознание я.

– Да.

– Понятно, – уже смутно кое о чем догадываясь, сказала я и уточнила: – На которую должен был улететь в среду?

– Да.

– Краснин, – развеселилась я тут от души, – ты что, сбежал?

– Ну… – протянул он и, предварительно вздохнув, признался: – Да. Сбежал. Мне надо все обдумать, я не знаю, как сейчас с тобой говорить. Я пока даже не понимаю, как реагировать на такую новость.

– Ну погладил бы что-нибудь! – продолжала веселиться я.

– Я и погладил, – усмехнулся он и предположил: – Я так понимаю, что ты все еще ходишь голой по квартире.

– Да, – не останавливаясь на этом факте, подтвердила я и продолжила выяснения: – И сколько продлится твоя конференция?

– Неделю.

– А потом ты случайно, – посмеивалась я, – ну совсем случайно ни в какую экспедицию не собираешься?

– Зачем случайно, все планово, – усмехнулся в ответ Краснин. – Это международная экспедиция, совсем в ином формате, чем прошлая. Мы отправимся на Новосибирские острова, недельки на две, не больше.

– Краснин, ты же герой всех девушек, как же ты вот так взял и сбежал? Просто улепетнул, можно сказать, бросив спящую даму после бурной любви! – смеялась я.

– Ну так, может, я не герой вовсе, а мужик обыкновенный, – внес предположение он.

– Пуганый, – подсказала я и, услышав в трубке объявление по аэропорту, вздохнув, отпустила пуганого мужика: – Ладно, езжай, читай свой доклад и изучай свои Новосибирские острова. Как мне только из твоей квартиры выбраться?

– Ключи на тумбочке у входной двери. Закроешь и отдашь соседке справа, квартира без номера.

– И что мне ей объяснять?

– Ничего. Просто отдашь ключ и все, она вопросов не задает.

– Хорошая соседка, – похвалила я.

– Бесценная, – уточнил Краснин, помолчал немного, снова что-то объявили в аэропорту. – Я стащил твою флешку, – признался он совсем другим тоном, без намека на веселость и игривость.

– Пользуйся, – великодушно разрешила я.

Мы замолчали. Все сказано, логично попрощаться… но ничего не сказано и хочется сказать многое или только одно, но самое важное.

– Ну что, пока, – сказала я тусклым обыденным тоном.

– Пока, – поддержал он.

И мы снова замолчали, и я медленно нажала кнопку отбоя.

Постояла, глядя на смартфон в руке, и пошла искать свои вещи. Нашла! В гостиной на плечиках, повешенных на торшер, красовались мои отстиранные и идеально наглаженные летние брючки и шелковая блуза, в которых я приехала, а на диване стопочкой сложены так же постиранные и поглаженные майка с шортами, а сверху мое белье.

Вот за это вам, господин Краснин, великое мерси! Ибо, раздевшись в спешке сексуальной, я наряд свой безжалостно сбросила на пол, и мы дружно по нему потоптались, а я так потом еще и самолично дважды на него наступила. А раздевшись вторично в спешке, так и вообще занимались страстной любовью на шортах и майке.

Нет, ну надо же! Видать, сильно призадумался Павел Андреевич, ой сильно! – коль не поленился дождаться, когда машинка постирает, а сушилка высушит одежду, а потом и разгладил, да так, что и намека на складочки нет.

Никуда не спеша, я приняла душ, позавтракала, убрала все за собой, сложила сумку, заперла дверь, без слов передала из рук в руки ключ соседке, которая произвела на меня неизгладимое впечатление, заставив пожалеть, что я не взяла с собой камеру.

Представьте – дама непонятного возраста, но точно далеко за шестьдесят, молодящаяся до цветных леггинсов в обтяжку, шелковой яркой блузы, безумных каких-то бус-шаров без счета, в неистовом начесе на голове и ярком макияже. Красота!

– Принесла? Давай, – забирая у меня ключи, только и сказала она и пыхнула дымом от сигареты, зажатой в пальцах с ярким маникюром на длинных ногтях.

Офигеть типажик! Действительно – бесценная!

Я подписала в институте все необходимые документы, со всеми членами группы от души искренне распрощалась, даже пообнималась с Трофимовым, и вечером уже была дома.

Снова мы одни с Архипом, я наслаждаюсь тишиной, а он капризничает, что уехала Нюша. Привыкай, сынок, девушки, они такие – сегодня есть, завтра нет. Но мое материнское сердце в этом вопросе не растопить: Лидочка домой, и Ольга с дочерью тоже, ремонт у них папаня закончил, и мы устроили торжественную «госприемку» объекта. В общем и целом ничего, чистенько, но Ольга заимела какие-то претензии, и мы с Архипом поспешили слинять, оставляя семью разбираться без свидетелей.

Краснин никак не проявился за прошедшие десять дней – ни звонком, ни эсэмэской малой. Видимо, осмысление факта отцовства и того, что с ним теперь делать, куда приткнуть и как дальше жить, дается мужику непросто.

Мне тоже непросто. Совсем.

Я тоже не очень понимаю, что дальше. Получается, что сейчас моя жизнь должна измениться от решения, которое примет Краснин! Ну так ведь получается? А я так не умею! Не умею зависеть от кого-то и уж тем более позволять кому-то решать за меня, что делать и как жить.

Но я не стану сама даже пытаться повлиять на ситуацию или как-то его добиваться, уговаривать, предпринимать попытки соединить наши жизни – нет! Как ты решишь, так и будем жить – порознь так порознь, вместе так вместе. Я, что смогла, сделала, теперь все зависит от тебя.

Но эта зависимость и неопределенность просто мучительно выматывают!

Уже скажите: да – так да! Нет – так нет! И злюсь на него ужасно – тоже мне, герой хренов! Весь такой вождь – и жить с тобой хочу, и сына растить, а как узнал, что папаша, так и деру дал и затихарился в Арктике своей, и ни гугу!

Спасалась в работе. А вот этого хватало выше головы!

Я привезла из экспедиции несколько тысяч фотографий, кое-что я уже бралась отсортировать еще на судне, но это только начало начал. Теперь требовалось разложить их по темам, которые я уже придумала, пересмотреть все и отобрать самые удачные, обработать каждую из них в программе – это сотни и сотни часов кропотливого труда! Ну а потом начинается официальная часть – суметь сделать несколько альбомов, и очень хотелось бы выставку! А для этого нужны связи, переговоры-уговоры и многочасовые походы по инстанциям и нужным людям.

Вот такая производственная рутина!

Пришлось искать няню для Архипа, и хоть я большую часть времени провожу дома за компьютером, изредка посещая свою студию, а чаще сдавая ее по часам другим фотографам для съемок, но когда я занимаюсь работой, отвлекать меня не то что не рекомендуется, а просто бесполезно. Поэтому и няня.

На сей раз я сама попросила тетю Надю заняться этим вопросом, и в результате поисков мы остановились… на Лидуше. Вот так.

Но это оказалось проблемой! А что у меня сейчас в жизни не проблема?

Мама устроила мне шкандаль в своих лучших традициях! Ворвалась разъяренной театральной примой, вся такая в летящих струящихся шелковых одеждах, в шляпе, красотка, нервно кинула на стол передо мной клатч, стянула летние кружевные перчаточки и добавила швырком на стол к сумочке.

– Павла, я категорически против! – возмущалась великой актрисой, отчитывающей своего импресарио, она. – Ты совершенно не считаешься с моими чувствами и желаниями!

Ребята! Встревать в эти монологи, что-то отвечать и пытаться доказать – полный и глухой бесполезняк! Только затягивать сцену, становясь ее невольным партнером по спектаклю.

– Ты прекрасно знаешь, что я не разговариваю с Лидой и смертельно на нее обижена! – декламировала мама. – Ради тебя я терпела ее присутствие у себя в доме целый месяц! Даже за стол с ней села, встречая тебя после отъезда! И что? Ты этого совершенно не ценишь! И сейчас, когда ты вернулась, ты просто не имеешь права так поступать со мной! Я должна встречаться с Архипом и вынуждена буду при этом сталкиваться с этой женщиной…

И так далее. Выслушав весь трагический монолог, я просто оповестила:

– Мам, Лида останется. Или ты можешь взять на себя полностью Архипа, пока я работаю?

– Найди другую няню! – поджав губы, потребовала она.

– Эта лучшая, и я только ей могу доверить ребенка. Или тебе.

Лида осталась. Она отнекивалась, но я настояла, что она будет получать официальную зарплату, и с легким сердцем погрузилась с головой в работу.

Хуже всего было ночами. Я доползала до кровати вымотанная до предела, казалось – только лягу и провалюсь в сон. Иногда получалось проваливаться, но легче от этого не становилось – мне все снилось покачивание судна и Павел Андреевич, блистательно читавший лекцию перед зачарованными слушателями в кают-компании.

Образ Павла Андреевича, потерявшегося где-то в Арктике в полной недоступности, преследовал меня днем и ночью! Днем, потому что на многих сделанных мной фотографиях он присутствовал в разных ипостасях и во всей своей красе! Чтоб ему там хорошо работалось!

Поэтому я никак не могла понять, что происходит, когда проснулась посреди ночи, оттого что меня трясет за плечо мама, в крайней степени недовольства выговаривая мне:

– Павла! Там какой-то мужчина пришел к тебе, почему-то в мою дверь! Да проснись ты!

– Какой мужчина? – не открывая глаз, спросила я.

– Откуда я знаю! – возмутилась она, но все же пояснила: – Говорит, что он какой-то Павел Андреевич Краснин и ты его знаешь!

Я и ответила:

– Краснин в Арктике потерялся, он прийти не может! – и собралась заснуть снова.

И продолжить просмотр сна про этого самого потерявшегося Павла Андреевича, черт бы его побрал!

Черт его не побрал, а побрала меня мама, разбушевавшаяся всерьез:

– Павла, немедленно вставай и разбирайся с этим мужиком сама! А то он стоит у меня в прихожей, еще чего-нибудь украдет! – И, схватив меня за плечи, усадила на кровати.

– Мама, – разлепила я глаза, – что у тебя там можно украсть?

– Меня, например, – на полном серьезе ответила она.

Я уставилась на нее постепенно набирающим осмысленность взглядом, поняла, что вариантов у меня нет, надо идти и разбираться с каким-то заблудшим к нам мужиком, и принялась вылезать из кровати.

До последнего мгновения я была абсолютно уверена, что это шутка или какая-то ошибка, и когда на самом деле увидела сидящего на пуфике в маминой прихожей Краснина, уставилась на него, как на гостя с другой планеты.

– Краснин, ты откуда? – с крайней степенью удивления поинтересовалась я.

– Из Якутска, – совершенно замученным голосом оповестил он и, заметив маму у меня за спиной, извинился: – Простите за ночное вторжение.

– Я рада, что такой интересный мужчина не бандит, – тут же вошла в роль роковой женщины маман, поиграв голосом, интонациями и выражением лица.

– Пока нет, – развел руками в извинительном жесте Краснин.

– Идем, – прервала я представление.

Он тяжело встал с пуфика, поднял с пола и повесил на плечо портфель с ноутбуком, большую дорожную сумку, еще одну сумку поменьше закинул на другое плечо и пошел за мной, не забыв воспитанно попрощаться с мамой:

– До свидания, простите, не знаю, как вас зовут.

– Виктория Владимировна.

– Да свидания, Виктория Владимировна, – улыбнулся он ей.

А я, заподозрив, что в своей галантности он может дойти и до поцелуя ручки моей маман, и тогда не расхлебаешь до утра, если ей вдруг взбредет-таки поиграть во флирт посреди ночи, ухватила его за локоть и потащила за собой.

– Спокойной ночи, мам, извини, что потревожили. – Это я договаривала, уже закрывая за собой дверь между нашими частями квартиры.

Павла Андреевича с багажом я приволокла в гостиную, усадила на диван и, встав перед ним вопрошающей Фемидой, строго спросила еще раз:

– Ты что, прямо из экспедиции сюда?

– Ну а куда еще? – удивился он и заметил: – Не знал, что ты живешь с мамой. Почему-то мне казалось, что вы с сыном живете отдельно.

– Мы живем отдельно. Долго объяснять, – отмахнулась я и вспомнила про гостеприимство. – Есть хочешь? Или, может, душ и есть? И пить? И что еще?

– Душ – это просто мечта, – кивнул он, но попыток подняться не предпринял. – Но и есть тоже хорошо. А чаю горячего – совсем замечательно.

– Ладно, посиди, чай я сейчас принесу, а там ты решишь, что в какой последовательности: душ или есть.

Чаю он не попил. Когда я вернулась из кухни с чайником с заваренным чаем, чашкой и разными сладостями на подносе, Краснин спал совершенно умученным беспробудным сном, откинув голову на спинку дивана и тихонько посапывая.

Мило. Особенно его вопрос: «Ну а куда еще?» К черту, например, или в город-герой Санкт-Петербург, можно и обратно на Новосибирские острова! Почти месяц не объявлялся – думал он, размышлял, ни слуху ни духу, я тут извелась вся, душу в лоскуты порвала, не понимая, что дальше-то, а он свалился, как божий подарочек, и удивляется с такой непосредственной искренностью: «Ну а куда еще?»

Сказала бы я куда, да воспитание не позволяет!

Я вздохнула и принялась стаскивать с него обувь. Ну не оставлять же его в таком вот положении спать. Принесла подушку и плед, переместила героя-полярника из сидячего положения в горизонталь лежачую, укрыла пледом. Постояла, посмотрела, не удержалась – наклонилась и поцеловала в лоб.

И пошла спать. Сегодня сны про Павла Андреевича меня больше не тревожили.

Зато утро было веселым!

Проснувшийся по обыкновению рано, Архип забрался ко мне в кровать, тоже по заведенной у нас привычке. Для этого рядом с моей кроватью стоял небольшой стульчик. Тормошить маму сегодня ему пришлось дольше обычного.

– Пола завтлакать! – требовал Архипка и весело хохотал, когда я пыталась схватить его в охапку и засунуть под мышку. – Мама, плосыпайся!

– Охо-хо! – отозвалась разбуженная мать.

Но долг зовет, из кровати я себя вытащила силой воли и твердостью характера и отправилась готовить сыну завтрак, не забыв дать наказ:

– Умываться и чистить зубки.

И только в кухне сообразила, что в гостиной спит некий гражданин, любитель шастать по ночам и сбегать за Полярный круг, чтобы подумать, а отсутствие привычных утренних звуков из душевой, когда там умывается ребенок, привело меня к логическому выводу, что он обнаружил ночного гостя. И я поспешила посмотреть на эту картину маслом.

Архипка стоял, прижимая к боку своего зайца, перед спящим на диване Красниным и внимательно рассматривал незнакомца; услышав, что я вошла, повернулся, посмотрел на меня и звонко спросил:

– Мама, это то?

Краснин открыл глаза, пару секунд осознавал, где он находится, потом перевернулся с бока на спину, рассматривая Архипа, а тот, не дождавшись от меня ответа, удивленно, громко и как-то требовательно поинтересовался:

– Ты то?

– А ты кто? – спросил у него Краснин без тени улыбки.

– Я мальсик. Алхип, – важно сообщил ребенок.

– А я Павел Андреевич, – почти официальным тоном представился Краснин.

– А то ты тут спис? – допытывался Архип.

– Да вот, устал и заснул, – вел совершенно серьезную беседу с ребенком Краснин.

– Мама, сто это за дядя? – спросил у меня сынок.

– Это твой папа, Архипчик, – весело сообщила я.

– Папа? – поразился малыш и посмотрел на Краснина расширившимися от удивления глазенками.

– Папа, – подтвердил его отец, откинул плед, спустил ноги на пол и сел.

Папа с сыном долго смотрели друг на друга. Я видела, что Краснин даже дыхание затаил, ожидая реакции ребенка. Архипчик переложил зайца в левую ручку, правой взял новоявленного папашу за ладонь, потянул за собой и распорядился:

– Идем завтлакать, только надо снасяла умыся и зубы систить.

– Идем, – кивнул Краснин, подхватил ребенка под мышки, прижал к себе, и у него заблестели слезами глаза, тогда он их просто закрыл и повторил: – Идем, сынок.

Тут уж мне пришлось справляться с подкатившей слезливостью и скоренько ретироваться в кухню, оставляя их наедине самих разбираться с первым в их жизни совместным утренним умыванием. Даже подглядывать не буду!

От нервов, что ли, я и не заметила, как принялась готовить все подряд – и творог с фруктами, и легкие оладушки, и маленькие бутерброды из живого хлеба с пастой из авокадо, их Архипчик очень любит, что-то еще выставляла на стол и раскладывала по тарелкам. И наливала сок в стаканы, когда, вернувшись из душевой, папаня с сыночком стали усаживаться за стол. Архипка, забравшись на свой специальный высокий стульчик, радостно поинтересовался, увидев все это изобилие:

– У нас плазник?

– Нет, просто мама нервничает, – ответила я.

– Иза лаботы?

– Нет, Архипчик, из-за приезда твоего папы.

– Он не уедет, мамаська, – успокоил меня сынок.

– Я с вами с ума сойду! – возмутилась окончательно я, словно с резьбы меня сорвало, и резко села на стул. – Приедет, не уедет! Любит, не любит, к сердцу прижмет, к черту пошлет! Сбежал, и ни звука, подумать ему надо!

Краснин тут же оказался возле меня, подхватил под локти, поставил на ноги, обнял одной рукой за плечи и отдал распоряжение:

– Архип, ты начинай завтракать, выпей сок пока, а нам с мамой надо поговорить. Хорошо?

– Холосо, – кивнул Архип и взял двумя ручками стакан с соком со стола.

– Вот и молодец! – похвалил сына отец и увел меня из кухни в гостиную.

Он обнимал меня, прижимался лицом к моей голове и шептал:

– Ты тогда спала, такая красивая. А я смотрел на тебя и не понимал, вот ты проснешься, и как с тобой говорить и что. И Глория, она же твоя сестра, как с этим быть. И я никак не мог осознать и поверить, что у меня есть сын. Вот и сбежал. Мне надо было время, чтобы все спокойно обдумать, и понять, и принять. Я снял тебя спящую на смартфон. – Он поцеловал меня в макушку, в висок, снова прижался щекой к моей голове. – Люблю тебя, хочу только тебя, хочу жить только с тобой. Ты переедешь ко мне в Питер? Ты же говорила, что тебя не пугают мои недостатки, ты почти сделала мне предложение и уверяла, что я для тебя идеальный муж.

– Я такого не говорила! – возмутилась шепотом я и попыталась вырваться из его рук, но он не пустил, прижал покрепче и стал поглаживать рукой по спине.

– Но когда-нибудь скажешь, потому что я обязательно таким стану, ты же это знаешь.

– Да боже упаси! – возроптала я, улыбнувшись. – Зачем мне идеальный муж? А кто будет орать на меня и ругаться, что я себя не контролирую, когда увлекаюсь, я это просто обожаю, ты становишься таким сексуальным, когда начальствуешь грозно.

– Хорошо, буду отчитывать тебя ночами, – согласился он и спросил: – Это значит твой положительный ответ?

– А какой был вопрос? – снова улыбнулась я, он же все равно не видит, так и прижимает меня к себе.

– Ты переедешь ко мне, выйдешь за меня замуж и будешь жить со мной долго, хлопотно, иногда непросто, но весело и счастливо?

И тут мой взгляд упал на две большие сумки, которые так и стояли с ночи у дивана, позабытые всеми.

– Слушай, а что ты таскаешь в этих баулах, керны с пробами грунта, что ли?

– Нет, не керны. В одной вещи и игрушки для Архипа, в другой мои вещи и тебе подарки. Я одежду только в Европе покупаю, когда езжу на конференции, семинары и лекции. Ну и… некоторые образцы пород, совсем немного. Только самые интересные и уникальные, я хотел их посмотреть до того, как остальное доставят в институт. – И возмутился слегка: – Ты мне не ответила!

– Да я ответила тебе еще месяц назад! – возмутилась теперь я, отстранилась в его руках, посмотрела в его лицо, стараясь удержать смех. – Да какая женщина в трезвом уме и твердой памяти откажется от такого хозяйственного мужика, который к тому же любит играть с камушками?

– А те вы делаите? – спросил Архипка, неслышно подобравшись к нам.

Ну что ж, это второй урок отцовства. Павлу Андреевичу придется узнать, что сынок появляется в самых разных местах неожиданно и, как правило, не вовремя. А еще он любит забираться в постель к маме, в которой теперь планирует спать и папа, по утрам – в самое «симпатичное» у мужской сексуальности время.

Посмотрим этот цирк!

Восемь месяцев спустя

Так, еще немножко, вот на этот крючочек – оп-ля! Все прекрасно повесилось!

– Шротт!! – прогремел снизу ужасно грозный, любимый до счастья голос. – Ты зачем туда забралась?!

– Мне надо было перевесить две работы, – улыбаясь до ушей, объяснила я цель своих действий.

– Для этого рабочие есть! – бушевал начальственно Краснин.

– Они ушли на обед, а мне надо посмотреть все в готовой композиции! – упрямствовала я, отстаивая свою правоту.

– А подождать их не судьба! Немедленно слезай, совсем с ума сошла, черт-те что вытворяешь!! – грохотал своим прекрасным голосом Павел Андреевич.

– Да слезаю уже! – успокаивала я.

Проще было сказать, чем сделать, – забраться сюда оказалось не так уж сложно, а вот спуститься, как только что выяснилось экспериментальным путем, проблематично. Краснин почти бросил на пол огромный букет алых роз, протянул ко мне руки и принялся меня эвакуировать с лестницы, не переставая ругать почем зря:

– Ты что, и стремянку сама таскала?!

– Нет, ее таскал охранник, – уверила я, принимая его своевременную помощь.

Встав на нижнюю ступеньку, он обнял меня одной рукой за область талии, второй поддерживая под локоть, и помог спуститься, что только добавило огонька в его возмущенную адресную речь:

– А я думаю, что это меня так радостно встретил ваш охранник, как родного, и чуть не бегом двери открыл, и пропустил, и смотрит так сочувствующе! Ну еще бы! Когда ты тут горную козу из себя изображаешь и никто не может тебя остановить!

Все, мы спустились, и весьма удачно.

– Я тебя запру, честное слово! Вот в следующий раз выпущу только на открытие выставки!!

– Я тоже очень рада тебя видеть и тоже очень соскучилась! – рассмеялась я и полезла целоваться.

Муж был гневлив до крайности, но от поцелуев и обнимашек не уворачивался, и поцеловал, и обнял, и еще разочек поцеловал, но отчитывать не перестал:

– Как ты вообще додумалась в таком положении лазать по стремянкам, да еще одной, когда никого рядом нет?!

А какое у меня положение? Хорошее у меня положение, беременное. Шесть месяцев, подумаешь, я еще и плясать могу, и хороводы водить.

– Я ж не рожаю, – неосмотрительно заметила я.

– Что и удивительно при таких выкрутасах!! – вновь добавил децибел в тоне, уже было шедшем на убыль, Краснин.

– Напомни мне, я уже говорила тебе, что ты становишься убойно сексуальным, когда ругаешься? – промурлыкала я, поглаживая его по рубашке на груди.

– Сто раз! – снизив накал грозности, проворчал он. – Заметь, когда я ругал тебя за дело. Сто раз!

– Как прошел съезд? Как твой доклад? – поинтересовалась я его делами.

– Доклад на ура, сорвал овации, а вот съезд гораздо хуже, дома расскажу.

– Кстати, ты дома был? – тут же встрепенулась я.

Дома, это в том смысле, что в квартире в Москве, ибо мы сейчас здесь временно находимся в связи с моей персональной выставкой.

– Да, вещи бросил, умылся – и к тебе, со стремянок тебя эвакуировать, – буркнул напоследок Краснин.

– С Архипчиком виделся? С ним что-то происходит, а я не пойму что. Грустит, спрашиваю, что случилось, а он молчит, ручкой махнет и отворачивается, может, он так по тебе скучал?

– По мне тоже, – усмехнулся Краснин. – Лидуша сказала, что он второй день сам не свой, мы с ним поговорили, и выяснилось, что у сына первая мужская трагедия: Нюша пошла в садик и полюбила другого мальчика.

– Господи, ему еще и трех лет нет, какая трагедия? – не поверила я в такую причину.

– Ну, любовь пока никто не отменял, даже в три годика, – хмыкнул Краснин. – Ему обидно, она ему так прямо и сказала, что теперь другого мальчика из садика любит и он веселый.

– Ну и дура, – возмутилась я за сына. – А мы другую девочку полюбим, получше!

– Вот приблизительно это я ему и объяснил, правда, несколько иными словами и в правильной отцовской трактовке.

– Что значит мудрый отец! – похвалила я и поинтересовалась робко, махнув рукой на букет: – А цветочки мне?

– Нет, охраннику за мужество, – серьезно ответил Краснин, чмокнул меня в нос, тяжело вздохнул и уже веселее поинтересовался: – Ну показывай, что тут у тебя надо перевешивать.

Мы с Архипом переехали в Питер как-то очень быстро, спокойно и без особых трудностей и проблем, заимев помимо отца и мужа очень энергичную, деловую и моложавую бабушку и свекровь, которая взяла на себя заботу о внуке, словно вторую молодость получила. Ее, конечно, бывает слишком много иногда, но без нее я бы так быстро и легко не справилась с новыми обстоятельствами, она мне очень помогла. Да и кому доверишь ребенка в незнакомом пока городе, кроме обожающей его родной бабушки!

Первое время мне приходилось мотаться чуть ли не каждую неделю в Москву, переводить свой бизнес, находить через бывших клиентов и известных знакомых новые связи и знакомства в Питере. Слава богу, есть Интернет и электронная почта, и сотрудничество с журналами осталось в полном объеме, да и тут новых предложений прибавилось, и я быстро сумела адаптироваться к новым условиям.

К тому же уже через два месяца я сделала пилотный экземпляр альбома официального фотоотчета об экспедиции из двухсот фотографий с комментариями. Пришлось и Министерство природы потрясти, чтобы оплатили полиграфию.

Но когда я приехала домой в Питер и поздно вечером торжественно вручила Краснину альбом, то поняла, что дело стоило всех моих нервов, мучений и споров с чиновниками – он настолько восхитился, что я даже прослезилась.

А Трофимов так вообще от восхищения аплодировать стал и расцеловал меня от избытка чувств в обе щеки. И тут же принялся названивать в правительство и в то же министерство с требованием издать хотя бы сто экземпляров. Но, слава богу, это уже не моя головная боль. Между прочим, ведь напечатали, и не сто, а пятьсот, и правительство себе сотню с чем-то забрало.

В общем – удалось!

Но у меня же имелись и другие задумки! Покруче!

Пришлось ненадолго отложить их реализацию, потому что мы столкнулись с проблемой. Мы решили расписаться с Красниным без шумных и многолюдных отмечаний, так, тихо, по-семейному. Но что тут началось, когда мы об этом сообщили!

Возмутились все. И громче всех моя маменька и, как ни удивительно, Трофимов.

– Да вы что, втихаря! Такое событие и тишком! – громыхал он несколько обиженно даже.

А я вдруг подумала – и действительно! Замуж я выхожу первый раз, можно считать девицей, за любимого мужчину, надеюсь, что навсегда, и что я буду скромничать – хочу платье, белое, как конь под принцем, лимузин, катер по Неве, дорогую ресторацию с танцами и песнями и все остальное распрекрасное. Можно и номер для новобрачных где-нибудь в Европе, не откажусь!

Европа и катер по Неве отменились сразу, ибо у меня начался такой токсикоз, что свадьбу я выстояла ближе к туалету, хоть мне и выписала врач таблетки от него, но помогали они мало. Но самая большая засада, что этот предательский токсикоз закончился так же резко, как и начался, ровно через неделю после нашей свадьбы. Ну не …?!

Вы знаете, а гостям понравилось, и веселились они от всей щедрости своей души. Даже наши ребята с телеканала «Моя планета» приезжали и снимали, ну и отмечали, разумеется.

А когда отгремели эти празднования, я принялась за самую важную для меня тогда работу – альбомы и выставка. Очень амбициозная задумка, но я знала, что сделаю это!

Когда я скомпоновала по темам отобранные снимки, у меня самой от того, что я сделала и как это удалось, слезы восторга выступали, правда, можно их списать на беременность, но на самом деле получилось потрясающе классно!

Как и задумала, я скомпоновала самые удачные фотографии природы, животных и между ними жесткие, злые кадры ржавеющего мусора, заброшенных зданий, вытекающих из развалившегося нутра бочек их химического содержимого – контраст красоты чистой природы и человеческой грязи получился столь мощным, что даже меня мурашки пробирали.

Краснину я не показывала, решила – вот когда выставка будет, пусть в полном объеме и посмотрит. Почему-то мне так захотелось. И я поехала в Москву и пришла к замечательной женщине, невероятной умнице и красавице, известной всей нашей стране, – Ольге Свибловой, директору Московского дома фотографии, и показала ей свою работу.

– Это надо немедленно выставлять! – решительно заявила она.

– У меня есть еще одна тема из той же экспедиции, – проблеяла я.

И показала подборку портретов. Мне они тоже очень нравятся. Там все участники экспедиции: и полярники, с которыми мы встречались на станциях, и пограничники, и экипаж нашего судна. Кадры я взяла только те, где они не позируют, а проявляют живые эмоции, не глядя в камеру и забыв о ней – просто делая свое дело или отдыхая. Оказалось, мне удались настолько интересные снимки и много именно таких живых эмоций. Разумеется, мои любимые – это те, где Краснин!

– И это тоже надо выставлять! – твердо сказала Ольга Свиблова.

И пока мы готовили сразу две выставки, я не поскромничала, позвонила по некоторым телефонам из числа тех, что давали мне в день похорон Глории. Провела кучу переговоров, встреч, нашла спонсоров, в том числе и из государственных структур, и теперь у меня выйдут два альбома под теми же названиями, что и выставки.

Первая выставка и, соответственно, будущий альбом называются «Арктическая телепатия», вторая – «Арктические люди».

Но у меня осталось еще столько материала, что Министерство природы заказало мне третий альбом!

По-моему, это победа, а?

Или я спешу? Завтра открываются сразу обе выставки в двух соседних залах, для рекламного плаката первой выбрана фотография того медведя в последнем диком рывке ко мне с перекошенной от ярости мордой на фоне неправдоподобно синего неба и островка полярных маков в цветущих терракотовых лишайниках. Сильнейший по эмоциональности кадр!

А плакатом второй – потрясающе мужественный Краснин! Ну а кто?

Поднимаясь на холм, остановился, обернулся, – мужественная такая поза получилась: одна нога стоит выше, чуть согнута, вторая ниже, прямо, на нее приходится весь вес, на плече длинные тяжелые части от буровой установки, которые он придерживает одной рукой и смотрит куда-то назад, вдаль. И выражение его лица сосредоточенное, задумчивое, немного суровое, и что-то такое настоящее и загадочное есть в его облике. А над ним синее-синее небо, камни на холме почти черные, а рядом на камнях фиолетовые цветущие мхи. Я этот кадр сделала случайно, он даже не видел, что я снимаю, наверняка именно поэтому он так здорово получился!

Если бы я его уже не любила, то влюбилась бы точно, увидев эту фотографию.

– Ты себя на плакате видел перед входом? – спросила я с большим любопытством.

– Видел, – без всяких эмоций подтвердил он.

– И-и-и? – потребовала продолжения я.

– Медведь мне понравился больше, – очень серьезно заявил мой муж.

– Ну Красни-ин! – попеняла я несколько обиженно.

– Иди ко мне, – позвал он и протянул мне руки навстречу.

Я шагнула в его объятия, положила голову ему на грудь и вздохнула, наверное, от теплой радости.

– Ты очень, очень талантлива, я так уверен, что гениальная.

– А два таланта и гения на одну семью – это не перебор? – усмехнулась счастливо от такой похвалы я.

– Не перебор, и почему два, может три, а может и четыре, – положил он ладонь на мой округлый животик, – или еще больше.

– Говорят, природа на детях отдыхает, – напомнила я известное высказывание.

– Да некогда ей отдыхать, – вздохнул Краснин, – ей еще за человечеством подчищать все приходится, так что лишних гениев и талантов у нее нет. А сейчас давай ты мне покажешь твою выставку, пока людей нет и я могу спокойно и никуда не спеша все рассмотреть.

И я повела его показывать «Арктическую телепатию» и «Арктические люди».

Как думаете, ему понравится?

Мир стремительно меняется, и благодаря все новым и новым научным и техническим достижениям наша жизнь невероятно ускоряется. И мы бежим за ней, стараясь успеть за призрачными целями, за новыми условиями, которые она выставляет, и за новыми игрушками, которые она предлагает.

И не замечаем, как оставляем вокруг себя и за собой кучи мусора. Мусора бытового и мусора человеческих отношений. Мусора глупых мыслей, грязных поступков, никчемных дел и пустого времяпрепровождения, мусора больных зависимостей и пристрастий, обид и пустых злых слов. Перепроизводство одежды, обуви и других товаров и услуг, которые мы называем возможностью разнообразного выбора, – это тоже мусор, хоть мы и не осознаем этого! Так же как и спам в наших компьютерах и в наших почтовых ящиках в домах. И синтетическая еда – это страшный мусор, засоряющий уже наши организмы. Мусор – вот что по большей части сейчас создает человечество, тратя на это колоссальные ресурсы.

Вы знаете, что наши предки практически не имели мусора – ни бытового, ни межличностного. Все, что добывалось охотой и собирательством, шло в дело – даже из костей рыб изготавливали иголки, и кости животных использовались в быту или дробились и становились удобрением. Древние люди настолько трепетно относились к дарам природы, что не позволяли себе ее бездумно уничтожать. Так же крайне осторожны и мудры они были в словах и делах, зная многие тайны бытия, и не позволяли себе дурное слово, мысль или дело, чтобы лихо не будить и беду в дом не приманивать.

Как-то к нам в гости приходил коллега Краснина, ученый из Швеции, профессор, которого Павел Андреевич очень уважает. Так вот, он сказал одну потрясающую фразу:

– Я несколько раз уже слышал понятие «Экология души». Даже движение такое начинается: начни чистить планету со своей души. И что поразительно, у нас в стране в это движение вливается очень много молодежи.

Это так верно! Вот представьте себе, что у вас есть прекрасный участок земли, который вы очень любите, выращиваете там цветы и овощи, и есть у вас на нем чистейший источник воды, целительный. И вы точно знаете, что эта водица лечит любые болезни, и молодость возвращает, и энергию дает.

Как вы поступите с этим источником? Правильно.

Вы будете его холить и лелеять. И стеночку вокруг построите, чтобы грязь после дождей не намывало; и расчистите от мусора; и следить станете, чтобы не попадало туда ничего плохого. Ведь так?

А теперь представьте, что ваша душа – точно такой же чистый источник. И она на самом деле способна исцелить все ваши болезни и даже вернуть молодость, только если и ее точно так же чистить и ограждать от наносной грязи.

Как биохимик, я вам точно скажу, что наш мозг – страшно ленивая субстанция; когда он работает, то потребляет намного больше энергии организма, чем тот тратит во время физических занятий. И поэтому наш мозг всегда ищет пути наименьшего затрачивания, то есть утруждать себя работой он ужасно не любит.

Это я к тому, что ученые уже давно доказали, что мысль материальна – то есть как мы мыслим, как представляем себе жизнь, так она и происходит вокруг нас. Вы скажете – туфта! – я вот денег хочу и думаю о них постоянно, и днем и ночью, но их как не было, так и нет! А вот не туфта! Главное не то, о чем вы думаете, а КАК вы об этом думаете и, мало того, как много вы об этом думаете.

Вот в этом и вся проблема!

Душе, чтобы очиститься и содержать себя в экологической чистоте, необходимо постоянно трудиться, и мозг обязан отказываться от той грязи, которая выливается на нас со всех сторон: информационной, личностной, биохимической. А он трудиться не очень любит, поэтому требуется большая работа и души, и силы воли. Грубо говоря, надо заставлять мозг повторять те установки, что вы даете, и отслеживать, чтобы он не халтурил и не сачковал.

Вот представьте, если вы станете контролировать свою жизнь сами и откажетесь, например, от общения с людьми, которые матерятся, и начнете серьезно это отслеживать, то очень скоро вы обнаружите, что таких людей уже нет в вашем окружении. А если вы постоянно начнете чистить мысли и свою жизнь от агрессивной информации, от злых и навязчивых людей, от интернетовского мусора – просто постоянно заставляя мозг трудиться, отслеживая эти моменты и удаляя из вашей жизни. Это работа. И очень непростая.

Когда человек берется чистить свою душу, то начинает очищаться и пространство вокруг него. Он уже не живет бездумно, он следит за качеством и чистотой того, что ест и пьет, за экологической чистотой той среды, где находится, за чистотой мыслей и помыслов, и очищает пространство вокруг себя – сначала свой дом, потом и подъезд, потом и клумбу возле подъезда устроит. Потом и на субботник пойдет, а потом и сам его организует. И по мере очищения его сознания и души круг той чистоты, что он несет в себе, будет постоянно расширяться.

Это экология души.

А ведь любой источник втекает в речки, а те в большие реки, а те, в свою очередь, в моря и океаны. И чем больше будет этих чистых источников, тем чище станет наша жизнь и планета.

Побывав в этой экспедиции, я поняла и увидела, насколько хрупка наша планета, насколько она невероятно, сказочно прекрасна, уникальна и чиста и насколько опасен для нее бездумный современный человек.

Мы сами для себя опасны. Мы умудряемся портить то чистое, что получаем в дар. И в первую очередь – любовь, наши отношения, делаем больно самым дорогим и близким людям и превращаем собственную жизнь в кошмар. Может, настала пора заняться экологией души? Сначала для себя, а потом чтобы спасти и всю планету?

Мне захотелось рассказать вам свою историю, чтобы поделиться той невероятной красотой, что мне посчастливилось увидеть и узнать, и той болью, которую испытала я, видя последствия деятельности человека в самом беззащитном и прекрасном месте нашей планеты.

Может, я слишком много об этом говорю и рассуждаю, умничаю излишне и повторяюсь – может!

Но мне очень хочется, чтобы мои дети и внуки росли на чистой, радостной планете, бегали по чистой, настоящей зеленой траве, пили чистую воду, ели прекрасные натуральные чистые фрукты, овощи и продукты.

А вам?

Content

Татьяна Алюшина
Двое на краю света