Иэн Рэнкин

Крестики-нолики

Миранде, без которой любое дело теряет смысл

Пролог

1

Девочка вскрикнула один раз, только один.

Значит, он все-таки просчитался. Даже небольшой промах может погубить всю его затею. Не в меру любопытные соседи вызовут полицию, начнется расследование. Нет, так дело не пойдет. В следующий раз он закрепит кляп получше — чуть-чуть прочнее — капельку надежней.

Он подошел к комоду и достал из ящика клубок веревки. Острыми маникюрными ножницами, какими обычно пользуются девочки, он отрезал кусок дюймов в шесть длиной и положил клубок и ножницы обратно в ящик. На улице газанула машина, и он подошел к окну, опрокинув по дороге стопку книг. Но машина уже исчезла, и он усмехнулся. На веревке он завязал узел — не какой-нибудь особенный, сложный узел, а простой узелок. Приготовленный заранее конверт уже лежал на серванте.

2

Двадцать восьмого апреля день выдался, конечно, дождливый, и к могиле отца, умершего ровно пять лет назад, Джон Ребус шел по мокрой траве. Он аккуратно положил венок, так, чтобы желтые и красные цветы, дань живых мертвым, выделялись на фоне еще не потускневшего мрамора, минуту постоял, пытаясь собраться с мыслями, но нужные слова не шли на ум. Отец у него был неплохой; что тут еще скажешь? Впрочем, старик-то наверняка не ждал от сына никаких славословий. Вот Джон и стоял, почтительно убрав руки за спину и слушая, как смеются на стенах кладбища вороны, стоял, пока вода, просочившаяся в башмаки, не погнала его к оставленной у кладбищенских ворот машине.

Он медленно тронулся в путь, очень сожалея, что пришлось вернуться сюда, в Файфшир, где уже давно прошедшие времена никогда не были «добрыми старыми временами», где в коробках пустующих домов, казалось, копошились призраки, а немногочисленные магазинчики ежевечернее прятались за прочными железными ставнями — на радость местным вандалам, которые с готовностью украшали их своими именами. Он ненавидел эти места: вечную мерзость запустения и безнадежный смрадный дух сотен никому не нужных, попусту растраченных жизней.

Ребус проехал восемь миль в сторону моря; здесь, на побережье, жил его брат Майкл. Дождь почти перестал, но из-под колес поднимались брызги воды, скопившейся на дороге в бесчисленных трещинах. Интересно, подумал он, почему дороги тут, похоже, никогда не ремонтируют, а в Эдинбурге так часто меняют покрытие, что оно становится еще хуже? Да и вообще, откуда взялось это его безумное решение отправиться в такую даль — в Файф — только потому, что наступила годовщина смерти старика? Он попытался сосредоточить мысли на чем-нибудь другом и с удовольствием представил, как закурит сейчас очередную сигарету.

Сквозь пришедшую на смену дождю изморось Ребус увидел, что по траве, растущей на обочине, идет девочка, примерно ровесница его дочери. Проехав мимо, он сбавил скорость, хорошенько рассмотрел девочку в зеркало и остановился, жестом подзывая ее к окну автомобиля.

В неподвижном прохладном воздухе делалось зримым ее частое, тяжелое дыхание, темные волосы тонкими прядками прилипли ко лбу. Она опасливо посмотрела на него.

— Ты куда, моя милая?

— В Керколди.

— Подвезти?

Она покачала головой, и капли воды полетели во все стороны с ее вьющихся волос.

— Мама не велит мне садиться в машину к незнакомым людям.

— Ну что ж, — сказал Ребус, улыбнувшись, — твоя мама совершенно права. У меня дочь примерно твоего возраста, и я говорю ей то же самое. Но идет дождь, а я как-никак полицейский, поэтому можешь мне доверять. До Керколди путь неблизкий.

Она посмотрела по сторонам вдоль тихой, безлюдной дороги и опять покачала головой.

— Ладно, — сказал Ребус, — но будь осторожна. Твоя мама совершенно права.

Он поднял оконное стекло и поехал дальше, глядя в зеркало на девочку, смотревшую ему вслед. Умница. Приятно сознавать, что не все родители утратили чувство ответственности. О его бывшей жене, к сожалению, этого не скажешь. То, как она воспитывает их дочь, — просто стыд и срам. Да и Майкл своей дочери слишком многое позволяет. Кто тут виноват?

Майкл Ребус был владельцем весьма солидного дома. Он пошел по стопам их отца и стал эстрадным гипнотизером. И, судя по всему, вполне в этом преуспел. Джон не разу не попытался расспросить брата о его профессиональных секретах. Впрочем, и к выступлениям старика он никогда не проявлял ни малейшего интереса. Майкла это равнодушие озадачивало: он туманно намекал, что свой номер работает без обмана, пытаясь пробудить у брата желание разгадать эту загадку.

Однако Джону Ребусу и без того хватало загадок: он уже пятнадцать лет служил в полиции, и все эти годы загадки сыпались на него, как из мешка. Пятнадцать лет!.. А похвастаться-то ему нечем, скорее уж следует себя пожалеть. Распавшийся брак да ни в чем не повинная дочь, вынужденная метаться между отцом и матерью. Прямо сказать, не густо. А Майкл тем временем счастливо жил с женой и двумя детьми в таком большом доме, о каком Ребус не мог и мечтать. Он с успехом выступал в гостиницах, клубах и театрах самых разных городов — от Ньюкасла до Уика. Порой он зарабатывал шестьсот фунтов за одно выступление. Возмутительно. Он ездил на дорогой машине, хорошо одевался и ни за что на свете не стал бы стоять под проливным дождем на кладбище в Файфе в самый пасмурный за многие годы апрельский день. Нет, для этого Майкл был слишком умен. И слишком глуп.

— Джон! Черт возьми, что случилось? То есть я, конечно, страшно рад тебя видеть! Почему ты не позвонил и не предупредил о своем приезде? Входи.

Ребус предполагал, что его ждет именно такой прием: удивление, смешанное со смущением, словно любое напоминание о родственниках, еще остававшихся в живых, причиняло боль. К тому же Ребус подметил словечко «предупредил» там, где достаточно было сказать «сообщил». Он был полицейским. Подобные вещи не ускользали от его внимания.

Майкл Ребус ринулся в гостиную и убавил громкость оглушительно оравшей стереосистемы. — Заходи, Джон! — крикнул он. — Выпить хочешь? Может, кофе? Или чего-нибудь покрепче? Какими судьбами?

Ребус сел так, точно находился в доме у постороннего человека, — по привычке напряженно выпрямив спину. Он принялся разглядывать обшитые панелями стены комнаты — очередное новшество — и вставленные в рамки фотографии своих племянников.

— Просто был тут неподалеку, — сказал он.

Майкл, наполнив стаканы и отойдя от домашнего бара, внезапно вспомнил — или прекрасно изобразил человека, только что вспомнившего — о чем-то:

— Ах, Джон, я совсем забыл! Почему ты мне не сказал? Черт подери, мне очень жаль, что я позабыл о папе!

— Но ты же гипнотизер, а не «человек-компьютер», правда? Давай сюда стакан, или он у тебя к рукам прирос?

С улыбкой выслушав оправдательный приговор, Майкл протянул брату стакан.

— Это твоя машина возле дома? — спросил Ребус, взяв виски. — Я имею в виду большой «БМВ».

Майкл, по-прежнему улыбаясь, кивнул.

— Черт возьми, да ты ни в чем себе не отказываешь!

— Не только себе, но и Крисси с детьми. За домом мы сооружаем пристройку. Там будет сауна или джакузи. Как раз сейчас это последний писк моды, и Крисси не терпится утереть нос соседям.

Ребус отпил глоток. Отличное шотландское солодовое виски. Комната была заставлена дорогими вещами, но все они как-то плохо сочетались между собой. Стеклянные безделушки, хрустальный графин на серебряном подносе, телевизор с видеомагнитофоном, непостижимо миниатюрная стереосистема, лампа из оникса. Посмотрев на лампу, Ребус поморщился: они с Роной подарили ее Майклу и Крисси на свадьбу. А теперь Крисси с ним не разговаривает. Что ж, это ее право.

— Кстати, а где Крисси?

— А-а, поехала по магазинам. У нее теперь своя машина. Дети еще в школе. На обратном пути она их заберет. Останешься пообедать?

Ребус пожал плечами.

— Если останешься, мы будем рады. — Тут Майкл явно покривил душой. — Ну а как дела в участке? По-прежнему хватаете кого попало?

— Кое-кого мы упускаем, зато им не удается прославиться. Кое-кого ловим — тем удается. В общем, все как обычно.

В комнате стоял удививший Ребуса сильный запах печеных яблок, точно в дешевой лавчонке. Майкл продолжал:

— Вся эта история с похищением девочек — просто кошмар.

Ребус кивнул.

— Да, — сказал он, — ты прав. Но мы пока не можем утверждать, что речь идет именно о похищении. До сих пор никто не попросил выкупа и не предъявил никаких других требований. Скорее всего, это обычный случай сексуального надругательства.

Майкл вскочил с кресла:

— Обычный?! Как можно называть такие ситуации «обычными»?

— Это просто терминология, которую мы употребляем, Мики, только и всего. — Ребус снова пожал плечами и допил виски.

— Но, Джон, — сказал Майкл, садясь, — у нас ведь с тобой тоже есть дочери. Ты так легко говоришь об этом деле, а мне о нем даже подумать страшно. — Он медленно покачал головой, выражая сим многозначительным жестом сочувствие чужому горю и одновременно облегчение от того, что до поры до времени это ужасное горе его не коснулось. — Страшно, — повторил он. — Подумать только, именно в Эдинбурге! Ведь даже представить себе невозможно, чтобы в Эдинбурге происходило нечто подобное, правда?

— В Эдинбурге происходит многое, о чем никто и не подозревает.

— Пожалуй. — Майкл помедлил. — Я был там всего неделю назад, выступал в одной гостинице.

— Ты мне не сообщил.

Настал черед Майкла пожимать плечами.

— Разве тебе было бы интересно?

— Может, и нет, — ответил Ребус, улыбнувшись. — Но я бы все равно пришел.

Майкл рассмеялся радостно и удивленно, как смеются в день рождения или когда находят деньги в кармане старого пиджака.

— Еще виски, сэр? — спросил он.

— Я уж думал, ты никогда не предложишь. Ребус продолжал изучать комнату, а Майкл направился к бару.

— Как тебя принимает публика? — спросил Ребус. — Сказать по правде, мне все-таки интересно.

— Прекрасно, — откликнулся Майкл. — Нет, в самом деле, очень хорошо. Недавно даже зашла речь о небольшой телепередаче, но в это я поверю только тогда, когда ее увижу.

— Здорово!

Ребус с готовностью протянул руку за новой порцией виски.

— Кроме того, я работаю над новым номером. Правда, он жутковатый.

Когда Майкл подносил свой стакан ко рту, на запястье у него блеснул плоский золотой диск. Часы были дорогие: цифры на циферблате отсутствовали. Ребусу казалось, что чем дороже вещь, тем она должна быть меньше и проще: крошечные стереосистемы, часы без цифр, короткие полупрозрачные носки от Диора на ногах у Майкла.

— Расскажи, — попросил он, клюнув на приманку брата.

— Ну что ж, — Майкл наклонился к нему поближе. — Я возвращаю некоторых зрителей в их прошлые жизни.

— Прошлые жизни?

Ребус смотрел на пол, словно любуясь темными и светлыми узорами на зеленом ковре.

— Да, — продолжал Майкл, — реинкарнация, предшествующие рождения и все такое прочее. Впрочем, ты же лучше меня это знаешь. Ты ведь всегда был добрым христианином, не то что я.

— Христиане в прошлые жизни не верят, Мики. Только в будущие.

Майкл бросил взгляд на Ребуса, недовольный тем, что его перебили.

— Прости, — буркнул Ребус.

— Как я уже говорил, на прошлой неделе я впервые представил номер зрителям, хотя уже некоторое время применяю этот метод в своей частной практике.

— В частной практике?

— Да. Я хорошо зарабатываю на частных сеансах гипнотерапии. Помогаю людям бросить курить, избавляю от неуверенности, лечу от ночного недержания мочи. Некоторые убеждены, что уже не раз жили когда-то в прошлом, и просят меня загипнотизировать их, чтобы можно было это доказать. Но будь спокоен. В финансовом отношении все честно. Сборщик налогов свою долю получает.

— И ты это доказываешь? Были у них прошлые жизни?

Майкл провел пальцем по ободку своего стакана, уже пустого, и ответил:

— Ты можешь не поверить, но безусловно были.

— Приведи пример.

Ребус следовал взглядом вдоль линий ковра. Прошлые жизни, подумал он. А вдруг в этом что-то есть? В его прошлом жизней было в избытке.

— Пожалуйста, — сказал Майкл. — Помнишь, я говорил тебе о своем выступлении в Эдинбурге на той неделе? Так вот. — Он наклонился еще ближе к Ребусу. — Я попросил одну женщину из публики подняться на сцену. Она пришла на мой вечер с компанией сослуживцев. Уже немолодая, среднего роста. Загипнотизировать ее удалось довольно легко, вероятно потому, что она пила не так много, как ее коллеги. Как только она впала в транс, я сказал ей, что мы собираемся предпринять путешествие в ее прошлое, в те давние-давние времена, когда она еще даже не родилась. Я велел ей порыться в памяти и обнаружить там самое раннее воспоминание…

Голос Майкла приобрел глубину и плавность, он ненавязчиво убаюкивал, уговаривал, приказывал; и так же плавно, будто завораживая слушателей, двигались руки брата. Ребус, медленно прихлебывая из своего стакана, почувствовал, что немного расслабился. Ему вспомнился эпизод из детства, игра в футбол, один брат против другого. Теплая грязь во время июльского ливня и мать с закатанными рукавами, раздевающая обоих и окунающая их — долговязых, смущенно хихикающих — в ванну…

— …и тут, — продолжал Майкл, — она заговорила, причем каким-то не своим голосом. Это было нечто сверхъестественное, Джон. Все-таки жаль, что тебя там не было. Публика притихла, а меня бросало то в жар, то в холод, и, к слову сказать, это никак не было связано с гостиничной системой отопления. Понимаешь? Я добился успеха! Я вернул ту женщину в прошлую жизнь. Она была монахиней. Можешь себе представить? Монахиней! И сказала, что находится одна в своей келье. Она описала монастырь и все такое прочее, а потом принялась декламировать что-то на латыни, и кое-кто из зрителей даже начал креститься. Я просто остолбенел. Наверняка у меня волосы дыбом встали. Я постарался как можно быстрее вывести ее из транса, и только после долгой паузы в публике нерешительно захлопали. Тут, видно, компания, с которой пришла эта дама, очнулась от удивления, все они развеселились и устроили мне овацию. В конце выступления я выяснил, что моя монахиня — несгибаемая протестантка, мало того — болельщица «Рейнджерс», и притом она клялась и божилась, что не знает ни слова по-латыни. Ну что ж, значит, кто-то внутри нее знал. Вот такие дела. Ребус улыбался.

— Интересная история, Мики, — сказал он.

— Это правда. — Майкл недоуменно развел руками. — Ты что, мне не веришь?

— Может быть.

Майкл покачал головой:

— Да, легавый из тебя наверняка никудышный, Джон. У меня было около ста пятидесяти свидетелей. Не придерешься.

Ребус никак не мог отвести взгляд от узора на ковре.

— Очень многие люди верят в прошлые жизни, Джон.

Прошлые жизни… Да, в некоторые вещи он верил… В Бога — само собой… Но чтобы прошлые жизни…

Вдруг на ковре появилось лицо человека, что-то кричащего ему из камеры.

Он уронил свой стакан.

— Джон! Что-нибудь не так? Господи, да у тебя такой вид, точно ты узрел…

— Нет-нет, ничего страшного. — Ребус поднял стакан и встал. — Просто я… Все отлично. Дело в том, — он посмотрел на свои часы — обычные часы с цифрами, — что мне, пожалуй, пора. Сегодня вечером я дежурю.

Майкл криво улыбнулся: он был рад, что брат уезжает, но стеснялся своей радости.

— Хорошо бы нам снова встретиться, — сказал он. — На нейтральной территории.

— Да, — сказал Ребус, вновь ощутив резкий запах печеных яблок. Он слегка побледнел и чувствовал некоторую неуверенность, как будто заехал слишком далеко на чужую территорию. — Давай встретимся.

Два-три раза в год, на свадьбах, похоронах или по телефону на Рождество, они сговаривались о встрече. Не более чем ритуал вежливости, когда обещание дают с легким сердцем, вовсе не собираясь его выполнить. — Давай встретимся.

На пороге Ребус пожал Майклу руку. Проходя мимо «БМВ» к своему автомобилю, он не переставал удивляться, до чего же они с братом похожи. Их дядюшки и тетушки и по сей день недовольно замечают порой: «Ах, вы оба — вылитая мать!» В известной мере так оно и было. Джон Ребус знал, что его русые волосы немного светлее, чем у Майкла, а зеленые глаза — немного темнее. Знал он, однако, и то, что внешнее сходство не имело в действительности ровно никакого значения: трудно было бы найти людей менее схожих во мнениях, убеждениях и в отношении к жизни. Да и братская любовь давно осталась в прошлом.

Ребус помахал рукой из машины и был таков. Меньше чем через час ему предстояло возвратиться в Эдинбург, а еще через полчаса — заступать на дежурство. Он знал причину, по которой ему всегда бывало неуютно в доме Майкла: ненависть к нему Крисси, ее непоколебимая уверенность в том, что это он, он один разрушил их с Роной брак. Возможно, она и была права. Ребус попытался сосредоточиться на сложных и неприятных служебных проблемах. Ему предстоит разобраться в запутанном деле о краже со взломом и серьезном оскорблении действием. Гнусное дело. Людей в Департаменте уголовного розыска всегда не хватает, а тут еще эта история с похищениями… Две Девочки, ровесницы его дочери. Лучше об этом не думать. Наверное, они уже мертвы — или жалеют о том, что еще не умерли. Да смилостивится над ними Господь! И все это происходит не где-нибудь, а в Эдинбурге, его любимом родном городе.

В городе орудует маньяк.

Люди боятся выходить из дому.

А у него из памяти не идет пронзительный крик…

Ребус пожал плечами и почувствовал, что одно плечо затекло и ноет от усталости. В конце концов, это дело его не касается. Пока не касается.

Вернувшись в гостиную, Майкл Ребус налил себе еще виски. Он подошел к стереосистеме, включил музыку на полную громкость, потом нагнулся и, пошарив под своим креслом, достал спрятанную там пепельницу.

Часть I

«Повсюду ключи к разгадке»

1

На ступенях полицейского участка на Грейт-Лондон-роуд в Эдинбурге Джон Ребус закурил последнюю за день законную сигарету, после чего толкнул внушительных размеров дверь и вошел.

Участок был старый, полы потемнели и покрылись разводами. И все же у этого здания был свой характер, своя особая атмосфера: здесь витал дух надежности, уверенности в себе и некоего былого величия.

Ребус помахал рукой дежурному сержанту, который срывал с доски объявлений старые фотографии и прикалывал на их место новые. По большой изогнутой лестнице он поднялся в свой кабинет. Кэмпбелл как раз собирался уходить.

— Привет, Джон.

Макгрегор Кэмпбелл, как и Ребус, сержант сыскной полиции, надевал пальто и шляпу.

— Что новенького, Мак? Трудная предстоит ночка? — Ребус принялся просматривать лежащие на его столе сообщения.

— Насчет ночки не знаю, Джон, но сегодня днем здесь точно был страшный шум. Там тебе письмецо от шефа.

— Да? — рассеянно пробормотал Ребус, не отрывая глаз от другого письма, которое он только что развернул.

— Да, Джон. Крепись. Похоже, тебя бросают на это дело о похищениях. Желаю удачи. Ну ладно, я пошел в паб. Хочу успеть посмотреть бокс по Би-би-си. Впрочем, кажется, я не опаздываю. — Кэмпбелл посмотрел на часы. — Да, еще уйма времени. Что-нибудь не так, Джон?

Ребус помахал вскрытым конвертом:

— Кто это принес, Мак?

— Понятия не имею, Джон. Что это?

— Очередное бредовое письмо.

— Вот как? — Кэмпбелл бочком подошел к Ребусу и, заглянув ему через плечо, принялся рассматривать напечатанную на машинке записку. — Похоже, тот же тип, да?

— Молодец, что заметил, Мак, особенно если учесть, что и текст тот же самый.

— А веревка?

— И она на месте. — Ребус поднял со стола короткий кусочек веревки. Посередине был завязан простой узелок.

— Чертовски подозрительное дело! — Кэмпбелл направился к выходу. — До завтра, Джон.

— Да-да, пока, Мак. — Ребус помедлил, дождавшись, когда его коллега выйдет из кабинета. — Кстати, Мак!

Кэмпбелл вновь возник в дверях:

— Да?

— Финальный бой выиграл Максвелл, — сообщил Ребус, улыбнувшись.

— Ну и гад же ты, Ребус! — Скрежеща зубами, Кэмпбелл зашагал к выходу.

— Человек старой закалки, — пробурчал Ребус себе под нос. — Хотелось бы знать, откуда у меня могут взяться враги?

Он вновь изучил письмо, потом осмотрел конверт. Ни штемпеля, ни марки, лишь его неровно напечатанная фамилия. Письмо кто-то принес, так же как и предыдущее.

Чертовски подозрительное дело — что верно, то верно.

Ребус спустился вниз и направился к дежурному по участку.

— Джимми!

— Да, Джон?

— Ты это видел? — Он показал дежурному конверт.

— Письмо? — Дежурный наморщил не только лоб, но, как показалось Ребусу, и всю физиономию. Эдакая гримаса — результат сорока лет службы в полиции, сорока лет вопросов, загадок и смиренного отношения к превратностям судьбы. — Наверно, под дверь подсунули, Джон. Я сам нашел его вон там, на полу. — Он неопределенным жестом показал в сторону центрального входа. — Что-нибудь не так?

— Да нет, все в порядке. Спасибо, Джимми.

Но Ребус знал, что эта записка, полученная всего через несколько дней после первого анонимного послания, лишит его покоя на всю ночь. Сев за свой стол, он принялся изучать оба письма. Напечатаны на старой машинке, вероятно портативной. Буква «С» примерно на миллиметр выше остальных. Бумага дешевая, без водяных знаков. Кусок веревки, завязанный посередине узлом, отрезан острым ножом или ножницами. Текст. Тот же текст, напечатанный на машинке:

ПОВСЮДУ КЛЮЧИ К РАЗГАДКЕ.

Фраза как фраза: возможно, ключи и правда повсюду. Дело рук человека с причудами, какой-то дурацкий розыгрыш. Но при чем тут он, Ребус? Полнейшая бессмыслица. Тут зазвонил телефон.

— Сержант сыскной полиции Ребус?

— У аппарата.

— Ребус, это старший инспектор Андерсон. Вы получили мою записку?

Андерсон. Треклятый Андерсон. Только его еще не хватало. То один ненормальный, то другой.

— Да, сэр, — сказал Ребус, прижимая трубку подбородком и вскрывая лежащий на столе конверт.

— Хорошо. Сможете быть здесь через двадцать минут? Инструктаж состоится в отделе происшествий на Уэверли-роуд.

— Я буду, сэр.

Пока Ребус читал, трубку повесили. Записка и вправду оказалась служебной. Ребуса бросали на дело о похищениях. Господи, ну и жизнь! Обреченно окинув взглядом кабинет, он запихнул письма, конверты и веревку в карман пиджака. Кто кого пытается одурачить? Ни одному простому смертному не под силу добраться до Уэверли-роуд быстрее чем за полчаса. Интересно, когда же он успеет закончить все начатые дела? Три дела предстоит передать в суд и еще написать около дюжины отчетов по закрытым делам, пока подробности происшествий сохранились у него в голове. Впрочем, было бы неплохо, совсем неплохо, попросту вычеркнуть их из памяти. Стереть. Он закрыл глаза. Снова открыл. Документы по-прежнему лежали на столе во всей красе. Бесполезные бумажки. Мартышкин труд. Не успевал Ребус покончить с одним делом, как на его месте возникали еще два или три. Как называлась та мифологическая тварь? Гидра, что ли? Вот с кем он сражается. Стоит отрубить одну голову, как в его ящике для входящих бумаг появляется несколько новых. Зачем только он возвратился из отпуска?!

И вот, вдобавок ко всему, его заставляют катить в гору камни.

Он поднял взгляд к потолку.

— Помоги мне, Господи, — прошептал он. Потом направился к своей машине.

2

Бар «Сазерленд» был заведением популярным. Там не было ни музыкального автомата, ни видеомагнитофонов, ни «одноруких бандитов». Спартанская обстановка да телевизор с то и дело сбивающимся, рябящим изображением. До самой середины шестидесятых дамам вход в бар был заказан. И тогда там, судя по всему, было что скрывать: лучшее бочковое пиво в Эдинбурге. Макгрегор Кэмпбелл отхлебывал из большого стакана, уставившись на экран телевизора над стойкой.

— У кого перевес? — спросил кто-то рядом.

— Не знаю, — ответил он, обернувшись на голос. — А, привет, Джим.

Рядом с Кэмпбеллом сидел коренастый человек. Деньги он положил на стойку и ждал своего пива. Его взгляд был тоже устремлен на экран.

— Похоже, классный бой, — заметил он. — По-моему, выиграет Мейлер.

У Мака Кэмпбелла возникла идея:

— Нет, пожалуй. Максвелл запросто победит. Хочешь пари?

Коренастый, уставившись на полицейского, полез в карман за сигаретами:

— Сколько ставишь?

— Пятерку, — сказал Кэмпбелл.

— Идет. Том, принеси мне еще пинту, пожалуйста! Может, и тебе заказать, Мак?

— Спасибо, не откажусь.

Некоторое время они сидели молча, отхлебывая пиво и наблюдая за боем. Изредка, при точном ударе или удачном обманном движении, позади них раздавались приглушенные восклицания.

— Пока что твой держится молодцом, — сказал Кэмпбелл, заказав еще пива.

— Ага. Но давай подождем и посмотрим, ладно? Кстати, как дела на работе?

— Отлично, а у тебя?

— Если хочешь знать, сейчас работы невпроворот. — Пока он говорил, ему на галстук упал пепел — сигарета торчала у него во рту постоянно и время от времени угрожающе подрагивала. — Просто невпроворот.

— Все еще собираешь материал о наркотиках?

— Не только. Я занялся этой историей с похищениями.

— Вот как? И Ребус тоже. Но его лучше не донимать.

— Газетчики всех донимают, Мак. Без этого никак.

Мак Кэмпбелл остерегался Джима Стивенса, но благодаря приятельским отношениям, какими бы ненадежными и натянутыми они порой ни бывали, получал кое-какую информацию, полезную для его карьеры. Многие пикантные новости Стивенс, разумеется, утаивал. Именно из них стряпались «эксклюзивы». Однако он всегда был готов согласиться на обмен, и Кэмпбеллу казалось, что для удовлетворения Стивенсовых запросов достаточно даже самых безобидных сплетен и сведений. Стивенс, как сорока, тащил в свое гнездо всякий хлам без разбору и в количествах больших, чем может когда-либо пригодиться. Поди пойми этих репортеров! Во всяком случае, Кэмпбеллу полезнее было иметь Стивенса другом, нежели врагом.

— Ну а как там твое досье насчет наркотиков?

Джим Стивенс сделал неопределенный жест:

— Пока в нем нет ничего такого, что могло бы пригодиться вашим ребятам. Но я все равно буду держать ухо востро, да и глаз не спущу с этого гадючника!

Прозвучал гонг, возвестивший о начале последнего раунда. Два взмокших, измученных боксера сблизились на ринге, превратившись в клубок сплетенных конечностей.

— Похоже, Мейлер все еще держится, — проговорил Кэмпбелл, одолеваемый нехорошим предчувствием.

Нет, вряд ли. Ребус не смог бы с ним так поступить. Вдруг Максвелл, более грузный и медлительный по сравнению с соперником, получил удар по лицу и, пошатываясь, отступил. Почуяв кровь и близкую победу, бар взорвался криками и аплодисментами. Кэмпбелл уставился в свой стакан. Рефери открыл едва стоявшему на ногах Максвеллу счет. Все было кончено. Сенсация на последних секундах поединка, как сказал комментатор.

Джим Стивенс протянул руку.

«Я убью этого гнусного Ребуса, — подумал Кэмпбелл. — Ей-богу, убью».

Потом, когда они пропивали Кэмпбеллов проигрыш, Джим Стивенс заговорил о Ребусе.

— Значит, мне предстоит с ним наконец познакомиться?

— Как знать. Они с Андерсоном не особо близкие друзья, что может выйти Джону боком — придется целыми днями протирать штаны за столом. Впрочем, особо близких друзей у Ребуса нет.

— Вот как?

— Ну, вообще-то малый он неплохой, просто, наверно, не из самых покладистых.

Избегая вопрошающего взгляда приятеля, Кэмпбелл принялся изучать галстук репортера. Под свежим слоем сигаретного пепла виднелись гораздо более древние пятна, оставленные яичницей с беконом, пролитым виски. Тем не менее жизненный опыт подсказывал Кэмпбеллу: самые неряшливые репортеры всегда оказываются продувными бестиями. И Стивенс отнюдь не исключение — поди-ка поработай десять лет в местной газете. Ходили слухи, что он отказывается от службы в лондонских изданиях, поскольку ему нравится жить в Эдинбурге. Его статьи разоблачали самые мрачные стороны городской жизни — преступность, коррупцию, бандитизм и торговлю наркотиками. Лучшей ищейки Кэмпбелл не знал, и, возможно, именно по этой причине к Стивенсу с неприязнью и недоверием относилось полицейское начальство, наглядно доказывая, что он неплохо справляется со своей работой.

В этот миг стакан Стивенса угрожающе накренился, и пиво выплеснулось ему на брюки.

— Этот Ребус, — сказал Стивенс, вытирая губы, — он что, брат гипнотизера?

— Наверно. Я его никогда не спрашивал — но вряд ли люди с такой фамилией встречаются на каждом шагу, да?

— Я тоже об этом подумал. — Стивенс кивнул сам себе, будто подтверждая некую весьма важную догадку.

— Ну и что с того?

— Ничего особенного. Так, пустяки. Значит, говоришь, его недолюбливают?

— Я сказал не совсем так. По правде говоря, мне его жаль. У бедолаги забот полон рот. Он даже начал получать письма от какого-то психа.

— Письма? — Стивенс затянулся очередной сигаретой, и на миг его окутал дым. Двоих мужчин разделяло прозрачное голубое марево пивной.

— Я не должен был тебе этого говорить. Это никоим образом не для печати.

Стивенс кивнул:

— Само собой. Нет, мне просто интересно. Значит, эдинбургская полиция получает загадочные письма?

— Не часто. Особенно такие странные, какие получает он. То есть они вовсе не оскорбительные, ничего подобного. Просто… странные.

— Продолжай. В каком смысле?

— Ну, в каждом конверте — кусочек веревки, завязанной узлом, и еще записка. Нечто вроде «ключи к разгадке есть всюду».

— Черт подери! Действительно странно. У них странная семейка. Один — треклятый гипнотизер, а другой получает анонимные письма. Он ведь служил в армии, да?

— Да, Джон служил. Откуда ты знаешь?

— Я знаю все, Мак. Работа такая.

— И еще странно, что он никогда об этом не говорит.

Слова Кэмпбелла явно заинтриговали репортера. Он весь подобрался и даже, казалось, слегка задрожал. Однако так и не отвел глаз от телевизора.

— Никогда не говорит об армии?

— Ни слова. Я его пару раз спрашивал.

— Вот видишь, Мак, и вправду странная семейка. Допивай. Мне надо еще кучу твоих денег потратить.

— Ну и мерзавец же ты, Джим!

— Законченный, — согласился репортер, улыбнувшись всего второй раз за вечер.

3

— Господа — и, разумеется, дамы, — благодарю вас за то, что так быстро здесь собрались! Отсюда будет осуществляться оперативное руководство расследованием. Так вот, как всем вам известно… Старший суперинтендант сыскной полиции Уоллес осекся на полуслове, ибо дверь следственного кабинета резко распахнулась и, встреченный взглядами всех присутствующих, вошел Джон Ребус. Он в замешательстве оглядел кабинет, улыбнулся старшему офицеру в тщетной надежде на прощение и сел на ближайший к двери стул. — Так вот, как я уже сказал, — продолжил суперинтендант.

Ребус вытер пот со лба и принялся разглядывать заполнивших кабинет полицейских. Он знал, о чем будет говорить старикан, и в тот момент меньше всего нуждался в прописных истинах. Кабинет был набит битком. У многих был такой усталый вид, точно они уже давненько занимаются этим делом. Более бодрыми и сосредоточенными выглядели новички — некоторые были вызваны из пригородных участков. Двое-трое с видом примерных школьников держали наготове блокноты и карандаши. А впереди, скрестив ноги, сидели две женщины и с интересом внимали Уоллесу, который уже был в ударе и гордо расхаживал перед классной доской, словно какой-нибудь шекспировский герой в плохом школьном спектакле.

— Итак, обе девочки убиты. Сомневаться больше не приходится. — Все заерзали в напряженном ожидании. — Тело одиннадцатилетней Сандры Адамс найдено сегодня в шесть часов вечера на пустыре рядом с Хеймаркет-стейшн, а тело Мэри Эндрюс — в шесть пятьдесят на арендуемом участке земли в районе Оксгангз. В обоих местах работают полицейские, и по окончании этого инструктажа некоторые из вас будут отправлены им в помощь.

Ребус заметил, что присутствующие расселись, соблюдая чины и звания: инспекторы впереди, сержанты и все прочие — сзади. Иерархия есть иерархия, даже если расследуется убийство. А он, опоздав, оказался на самой нижней ступени. Еще одна пометка о неблагонадежности против его фамилии в чьей-то мысленной ведомости.

В армии он всегда был одним из лучших. Подготовку к службе в частях специального назначения прошел успешнее всех в учебке. Его направили в отборную группу спецназа. Он заслужил медаль и благодарности в приказе. Неплохое было время, но при этом и хуже времени не придумаешь — тяжелое, жестокое время лжи и утрат. А после демобилизации в полицию его взяли неохотно. Позже он понял, что его бывшее армейское начальство, желая помочь ему непременно попасть на выбранную работу, слишком активно надавило на начальство полицейское. Этого не забыли, и с той поры постоянно ставили ему палки в колеса в надежде, что он споткнется. Однако, обходя расставленные сети, он выполнял работу, которую и нынешнее его руководство скрепя сердце отмечало благодарностями в приказе. И все же карьера стояла на месте — никакого продвижения по службе явно не предвиделось. Раздраженный несправедливостью, он порой срывался и дерзил, а дерзость в конце концов неизменно оборачивалась против него самого. А потом он отметелил в камере одного дебошира. Попросту на минуту потерял голову, прости господи. Отсюда новые неприятности. Впрочем, в этом мире вообще было мало приятного, очень мало. Тяжкие испытания сыпались на него, будто он был не эдинбургским полицейским, а персонажем Ветхого Завета.

— Завтра, после вскрытия, мы, разумеется, предоставим вам новую информацию. А на сегодня, думаю, достаточно. Передаю вас в распоряжение старшего инспектора Андерсона, который поставит перед вами первоочередные задачи.

Ребус заметил, что Джек Мортон уже клюет носом в углу и, если его не растолкать, вскорости захрапит. Ребус улыбнулся, но улыбку тут же стер голос, донесшийся из противоположного конца кабинета, — голос Андерсона. Только этого Ребусу и не хватало. Андерсон был главной мишенью его дерзких замечаний. На мгновение у Ребуса возникло неприятное чувство, что здесь не обошлось без предопределения свыше. Главным назначили Андерсона. Андерсон распределял обязанности. Не иначе как пришла пора перестать молиться, мрачно подумал Ребус. Возможно, если он перестанет молиться, Бог поймет намек и не будет больше так по-скотски относиться к одному из последних искренне верующих на этой безбожной планете.

— Геммиллу и Хартли поручается поквартирный опрос.

Ну что ж, слава богу, это задание ему не досталось. Хуже поквартирного опроса была только одна работенка…

— А предварительная проверка оперативных досье — сержантам сыскной полиции Мортону и Ребусу.

…именно эта.

Ну, спасибо, Господи, большое спасибо! Именно так я и хотел скоротать вечерок: за чтением историй болезни всех треклятых извращенцев и насильников на востоке Центральной Шотландии. Наверно, Ты и вправду ненавидишь меня всеми печенками. Что я Тебе, Иов, что ли? За кого Ты меня принимаешь?

Но не слышно было гласа с небес, да и вообще никакого гласа, разве что голос дьявольски злобного, хитрющего Андерсона, чьи пальцы медленно перелистывали страницы списка, чьи влажные и пухлые губы беззвучно шевелились, чья жена — известная прелюбодейка, а сын — подумать только! — странствующий поэт. Призвав целую кучу проклятий на голову этого педантичного, худого как щепка старшего офицера, Ребус пнул Джека Мортона по ноге, и тот, отфыркиваясь и добродушно посмеиваясь, пришел в себя. Неудачная ночка.

4

— Неудачная ночка, — сказал Джек Мортон. Он с наслаждением затянулся своей короткой сигаретой с фильтром, громко закашлялся, вынул из кармана платок и сплюнул в него. Потом изучил содержимое платка.

— Ага, вот и новые роковые улики, — сообщил он. Но вид у него при этом был довольно озабоченный.

Ребус улыбнулся:

— Пора бросать курить, Джек.

Они вдвоем сидели за столом, на котором громоздились около ста пятидесяти досье на известных типов, совершивших преступления на сексуальней почве в Центральной Шотландии. Расторопная молодая секретарша, явно получавшая удовольствие от сверхурочной работы, то и дело приносила в кабинет новые папки, и каждый раз, как она входила, Ребус взирал на нее с наигранным возмущением. Он надеялся ее отпугнуть, и, войди она еще раз, возмущение вполне могло стать непритворным.

— Нет, Джон, все дело в этой гадости с фильтром. Никак не могу привыкнуть к такому куреву, никак. Плевать я хотел на этих проклятых врачей!

С этими словами Мортон вынул сигарету изо рта, оторвал фильтр и вновь сжал сигарету, уже смехотворно короткую, тонкими бескровными губами.

— Так-то лучше. Больше похоже на курево.

Ребуса всегда удивляли две вещи. Во-первых, то, что он симпатизировал — и при этом взаимно — Джеку Мортону. Во-вторых, то, что Мортон умудрялся курить, делая очень глубокие затяжки и выпуская при этом очень мало дыма. Куда девался весь дым? Этого Ребус понять не мог.

— Я смотрю, Джон, ты сегодня не куришь.

— Ограничиваю себя десятью в день, Джек.

Мортон покачал головой:

— Десять, двадцать, тридцать в день. Поверь, Джон, в конце концов это не имеет значения. Суть дела сводится вот к чему: либо ты бросаешь, либо нет, а если не можешь бросить, то и кури себе спокойненько сколько влезет. Это доказано. Я об этом в одном журнале прочел.

— Да, но все мы знаем, что за журналы ты читаешь, Джек.

Мортон фыркнул от смеха, вновь страшно закашлялся и принялся искать свой платок.

— Что за гнусная работенка! — сказал Ребус, беря со стола первое досье.

Минут двадцать двое мужчин сидели молча, бегло просматривая данные о преступлениях и фантазиях насильников, эксгибиционистов, педерастов, педофилов и сводников. У Ребуса появилось ощущение, будто он наелся какой-то гадости. Чтение отвратительных досье заставляло его посмотреть и на самого себя со стороны, разглядывая то «я», которое скрывается за его обыденным сознанием. Увидеть своего мистера Хайда, придуманного Робертом Льюисом Стивенсоном, уроженцем Эдинбурга. Он стыдился начинавшейся время от времени эрекции; скорее всего, испытывал ее и Джек Мортон. Она сопутствовала этому роду деятельности — так же, как ненависть, отвращение и острый интерес.

Участок вокруг них кружился в водовороте ночных дел. Мужчины без пиджаков целеустремленно сновали мимо открытой двери отведенного им отдельного кабинета. Их, как видно, изолировали от остальных сотрудников, дабы оградить других от пагубного влияния греховных мыслей, рождавшихся при чтении досье. Ребус на минуту отвлекся, задумавшись о том, что здесь имеется многое, чего не хватает в его кабинете на Грейт-Лондон-роуд: новый письменный стол (нерасшатанный, с легко выдвигающимися ящиками), шкафчики для хранения документов (в таком же состоянии), автомат с напитками прямо за дверью. Имелись даже ковры — не чета его темно-красному линолеуму с угрожающе загнутыми краями. Весьма приятная обстановка располагала к тому, чтобы выследить и поймать извращенца или убийцу.

— Что конкретно мы ищем, Джек?

Мортон фыркнул, швырнул на стол тонкую коричневую папку, взглянул на Ребуса, пожал плечами и закурил сигарету.

— Чушь, — промолвил он, взяв очередную папку, и Ребус так и не узнал, было ли это слово ответом на его вопрос.

— Сержант сыскной полиции Ребус?

У открытой двери стоял молодой констебль, гладко выбритый, с прыщом на шее.

— Да.

— Записка от шефа, сэр.

Он вручил Ребусу сложенный листок синей почтовой бумаги.

— Хорошие новости? — спросил Мортон.

— Просто замечательные новости, Джек, лучше не бывает. Наш босс осчастливил нас следующим братским посланием: «Что-нибудь проясняется?» Конец сообщения.

— Ответ будет, сэр? — спросил констебль.

Ребус смял записку и бросил ее в новое алюминиевое ведро.

— Да, сынок, будет, — сказал он, — но я отнюдь не уверен, что тебе захочется его передать.

Джек Мортон, смахивавший со своего галстука пепел, рассмеялся.

Неудачная выдалась ночка. Джим Стивенс, неторопливо бредущий пешком домой, так и не разузнал ничего интересного за те четыре часа, что миновали после его разговора с Маком Кэмпбеллом. Он сказал тогда Маку, что не намерен прекращать собственного расследования, связанного с процветающей в Эдинбурге торговлей наркотиками, и это была чистая правда. Наркомафия уже становилась его навязчивой идеей, и, даже поручи ему начальник дело об убийстве, он все равно продолжал бы начатое расследование в свободное, личное время, поздно ночью, когда уже работали печатные станки, время, которое он проводил во все более дешевых забегаловках, все дальше и дальше от центра города. Ибо он знал, что сумел подобраться близко к главному заправиле, хотя и не настолько близко, чтобы заручиться поддержкой сил правопорядка. Прежде чем звать на помощь кавалерию, он хотел собрать достаточно материала для неопровержимо убедительной статьи.

Знал он и о грозящей ему опасности. Земля, по которой он ступал, могла в любую минуту обернуться у него под ногами крутым обрывом, и тогда, упав, он оказался бы на дне близ Литских доков или — с кляпом во рту и со связанными руками в какой-нибудь придорожной канаве под Пертом. Вообще-то его это мало волновало. Он просто устал, вот в голову и лезет всякая ерунда. Ему необходимо отдохнуть и развеяться после пребывания в беспросветно убогом, сером мире эдинбургских наркоманов.

Он знал: то, что он ищет, происходит именно здесь, в расползающихся во все стороны жилых новостройках и ночных распивочных, а не в сверкающих дискотеках и безвкусно обставленных квартирах Нового города.

Не нравилось, очень не нравилось ему только то, что настоящие хозяева страшного ночного Эдинбурга столь замкнуты, скрытны, будто они тут чужие. Ему хотелось, чтобы его преступники вели преступный образ жизни открыто. Он восхищался гангстерами Глазго, жившими в 50-60-х годах в трущобах Горбалза. Там, в Горбалзе, они вынашивали свои преступные планы, давали соседям взаймы грязные деньги и в конце концов при необходимости могли тех же соседей прирезать. Настоящее семейное дело! Не то что здесь, совсем не то что здесь. Здесь все было по-другому, и это ему очень не нравилось.

Однако разговор с Кэмпбеллом навел его на интересные соображения. Судя по всему, Ребус подозрительный тип. Как и его братец. Возможно, тут не обошлось без их участия. Если в темных делишках замешана полиция, тогда его задача станет еще труднее, а значит, и увлекательнее. Теперь, чтобы добиться успеха в расследовании, нужно лишь не упустить момент, удобный момент. Этот момент наверняка уже близок. Не зря же считается, что у него нюх на такие дела.

5

В половине второго они устроили перерыв. В здании была небольшая столовая, открытая даже в столь поздний час. Именно в это время суток на улице совершалось большинство мелких преступлений, однако в столовой было тепло и уютно, к тому же бдительных полицейских ждала горячая еда с бесчисленными чашками кофе.

— Сплошная неразбериха, — начал Мортон, выливая кофе из блюдца обратно в чашку. — Андерсон и сам понятия не имеет, что он затеял.

— Дай, пожалуйста, сигарету. У меня кончились. — Для пущей убедительности Ребус похлопал себя по карманам.

— Черт возьми, Джон, — сказал Мортон, заходясь стариковским кашлем и протягивая через стол сигареты, — клянусь, в тот день, когда ты бросишь курить, я сменю нижнее белье.

Джек Мортон не был стариком, несмотря на некоторую невоздержанность, быстро и неумолимо приближавшую безвременную кончину. Тридцатипятилетний Мортон был на пять лет моложе Ребуса. За плечами у него тоже был распавшийся брак, четверо детей постоянно жили у своей бабушки, а их мать уехала с очередным любовником в подозрительно долгий отпуск. Вся эта треклятая ситуация, как сказал он однажды Ребусу, сплошное мучение для всех, и Ребус с ним согласился, поскольку и сам мучился угрызениями совести из-за дочери.

Мортон был полицейским с почти двадцатилетним стажем и, в отличие от Ребуса, начинал с самых низов, дослужившись до своего нынешнего звания исключительно благодаря упорному труду. Он рассказал Ребусу о себе, когда они вдвоем на целый день махнули на рыбалку в окрестности Берикшира. День был чудесный, у обоих отлично клевало, и к вечеру они подружились. Ребус, однако, не соизволил поведать Мортону свою биографию. На Джека Мортона Ребус произвел впечатление узника, сидящего в тюремной камере, построенной собственными руками. Говорил он о себе нехотя, а уж по поводу армейской службы и вовсе словечка не произнес. Мортон знал, что служба в армии порой именно так влияет на человека, и считался с желанием Ребуса хранить молчание. Возможно, именно в этом шкафу Джон спрятал парочку скелетов. У него тоже были тайные грешки за душой. Некоторые из наиболее примечательных арестов были произведены им с не вполне строгим соблюдением «соответствующих процедурных норм».

Мортон давно уже не стремился увидеть свое имя в газетных заголовках, кричащих о сенсационных преступлениях. Он попросту продолжал ходить на работу, получал жалованье, иногда подумывал о грядущей пенсии и мирной рыбалке на старости лет — и топил в алкоголе угрызения совести, терзавшие при мысли о жене и детях.

— Уютная столовая, — нехотя произнес Ребус, закуривая.

— Да. Я иногда здесь бываю. У меня есть знакомый в компьютерном зале. Между прочим, среди операторов полезно иметь своего человека. И глазом моргнуть не успеешь, как они установят нужный тебе номер машины, имя и адрес. Надо просто изредка ставить им выпивку.

— Заставь их тогда разобраться с нашей кучей подозреваемых.

— Погоди, Джон, скоро все досье будут в компьютере. А потом начальство сообразит, что больше не нуждается в таких рабочих лошадках, как мы. Останутся только парочка инспекторов с компьютерами на столах.

— Буду иметь в виду, — откликнулся Ребус.

— Это прогресс, Джон. Что бы мы без него делали? Попыхивали бы до сих пор трубками, гадали на кофейной гуще да пялились в лупу.

— Наверно, ты прав, Джек. Но вспомни, что сказал супер: «Давайте мне каждый раз дюжину толковых ребят и тогда можете отправить свои машины туда, где их сделали».

Говоря это, Ребус озирался по сторонам. Он увидел, что за свободный столик уселась одна из женщин, присутствовавших на инструктаже.

— И к тому же, — продолжал Ребус, — для таких людей, как мы, всегда работа найдется. Компьютеры никогда не будут способны на вдохновенные догадки. Тут мы их в два счета обставим.

— Может быть, не знаю. Между прочим, не пора ли нам возвращаться? — Мортон посмотрел на часы, осушил свою чашку и отодвинул стул.

— Иди, Джек. Я догоню через минуту. Хочу проверить одну вдохновенную догадку.

— Можно здесь присесть?

Ребус, держа в руке очередную чашку кофе, выдвинул из-под стола стул, стоявший напротив женщины, с головой ушедшей в чтение свежей газеты.

На первой полосе он заметил броский заголовок. Кто-то втихаря передал кое-какие сведения в местную прессу.

— Пожалуйста, — проговорила она, не поднимая глаз.

Ребус улыбнулся сам себе, сел и принялся маленькими глотками прихлебывать отвратительный на вкус растворимый кофе.

— Много работы? — спросил он.

— Да. А у вас разве нет? Ваш друг ушел пару минут назад.

Наблюдательна, весьма наблюдательна. Просто чертовски наблюдательна. Ребус ощутил некоторую неловкость.

Он не любил заносчивых недотрог, а перед ним, похоже, сидела именно такая особа.

— Да, ушел, это верно. Его ведь хлебом не корми — подавай работу потяжелее. Мы сейчас трудимся над оперативными досье. Я бы на все пошел, лишь бы отложить это несказанное удовольствие на потом.

Заподозрив скрытую насмешку, она наконец подняла голову:

— Значит, вот я вам зачем? Только чтобы время потянуть?

Ребус улыбнулся и пожал плечами.

— А зачем же еще? — сказал он.

Настал ее черед улыбнуться. Она закрыла газету, сложила ее пополам и положила перед собой на пластиковое покрытие столика. Потом постучала пальцем по напечатанному огромными буквами заголовку.

— Похоже, мы в центре внимания.

Ребус придвинул газету к себе.

ЭДИНБУРГСКИЕ ПОХИЩЕНИЯ ОКАЗАЛИСЬ УБИЙСТВАМИ!

— Чертовски запутанное дело, — прокомментировал он. — Чертовски запутанное. И газеты отнюдь не облегчают положение.

— Не беда. Мы вот-вот получим результаты вскрытия, и тогда нам, возможно, будет на что опереться.

— Надеюсь. По крайней мере, тогда я смогу отделаться от проклятых чертовых досье.

— А я-то думала, полицейские-мужчины, — сказала она, сделав ударение на последнем слове, — любят посмаковать подобное чтиво.

Ребус вытянул перед собой руки плавным жестом, будто бы позаимствованным у Майкла:

— Вы знаете нас как облупленных. Давно вы в полиции?

Ребус дал бы ей лет тридцать, плюс-минус два года. У нее были короткие густые каштановые волосы и немного длинноватый прямой нос. Колец на пальцах не было. Впрочем, в наши дни это еще ни о чем не говорит.

— Довольно давно, — ответила она.

— Я так и знал, что вы это скажете.

— Выходит, вы умней, чем я думала. — Она улыбнулась дружелюбной, открытой улыбкой.

— Вы даже не поверите насколько!

Ребус уже немного устал, поняв, что эта игра ни к чему не ведет. Игроки топтались в середине поля, да и матч был скорее товарищеским, отнюдь не кубковым. Он многозначительно посмотрел на часы.

— Мне пора, — сказал он.

Она взяла со стола газету.

— Что вы делаете в ближайшие выходные? — спросила она.

Джон Ребус вновь опустился на стул.

6

Из участка он вышел в четыре часа. Птицы на разные голоса старались убедить всех в том, что уже светает, но никто, по-видимому, на эту удочку не попадался. Было еще темно и довольно прохладно.

Он решил оставить машину и пройти две мили до дома пешком. Ему сейчас было необходимо почувствовать зябкий, промозглый ветерок, предвещавший утренний ливень.

Он глубоко дышал, пытаясь расслабиться, отвлечься, но его продолжали одолевать мысли об этих досье, неотступно преследовали обрывочные воспоминания о коротких абзацах, полных ужасающих фактов и цифр.

Производить развратные действия по отношению к двухмесячной девочке. Приходящая няня, невозмутимо сознавшаяся в своем поступке, заявила, что делала это «для смеху».

Изнасиловать бабушку на глазах у двоих внуков, а потом, перед уходом, угостить детей каким-то вареньем из банки.

Преступление преднамеренное, совершено холостяком пятидесяти лет.

Сигаретами выжечь на груди у двенадцатилетней девочки название уличной банды и бросить умирающую жертву в горящей лачуге. Преступники не найдены.

А вот и главная загадка: похитить двух девочек, а потом задушить их, не изнасиловав.

Это, как всего тридцатью минутами ранее выразился в записке Андерсон, само по себе извращение, и Ребус, как ни странно, понял, что имел в виду его начальник. Гибель девочек выглядит еще более нелепой, бессмысленной — и более ужасающей.

Ну что ж, по крайней мере, они имеют дело не с сексуальным маньяком. Что, как вынужден был согласиться Ребус, лишь изрядно затрудняло стоявшую перед ними задачу, ибо в таком случае им противостоял некий «серийный убийца», наугад выбиравший жертву, не оставлявший улик. Таким типам ни к чему маленькие сексуальные радости; скорее уж они стремятся попасть в Книгу рекордов Гиннеса. Главное сейчас — понять: остановится ли негодяй на двух убийствах? Очень сомнительно.

Удушение. Страшная смерть — сопротивление, приближающее забытье, паника, судорожные попытки глотнуть воздуха, а невидимый убийца стоит за спиной, и потому жертвой овладевает новый страх — страх умереть, так и не узнав, от чьих рук и за что. В спецназе Ребуса обучали различным способам убийства. Он знал, каково приходится человеку, когда у него на шее медленно затягивается удавка и полагаться уже не на что — ну разве что на милосердие убийцы. Страшная смерть.

Эдинбург еще спал — впрочем, он спал уже сотни лет. В мощенных булыжником переулках и на винтовых лестницах многоквартирных домов Старого города обитали призраки, но это были призраки эпохи Просвещения, прекрасно образованные и воспитанные. Они не собирались выскакивать из темноты с куском бечевки в руках. Ребус остановился и огляделся: утро уже вступило в свои права, и всем богобоязненным привидениям пора ложиться в уютную постель, что вскорости с наслаждением проделает и Джон Ребус, человек из плоти и крови.

Подходя к дому, он миновал маленький магазинчик, у дверей которого, дожидаясь разносчиков, стояли ящики с молоком и булочками к утреннему чаю.

Хозяин по секрету жаловался Ребусу на случавшиеся порой мелкие кражи, но подавать официальную жалобу отказывался. В магазине, как и на улице, не было ни души; безлюдную тишь нарушали только громыхавшее вдали по булыжной мостовой такси да неугомонный утренний птичий хор.

Ребус посмотрел по сторонам, обведя взглядом многочисленные занавешенные окна. Потом поспешно оторвал от упаковки шесть булочек и, удаляясь чересчур бодрой походкой, рассовал их по карманам. Минуту спустя он в нерешительности остановился и, преодолев колебания, на цыпочках вернулся к магазину. В голове у него вертелось: преступник возвращается на место преступления, а пес — к своей блевотине. Вообще-то Ребус никогда не видел, чтобы псы так поступали, но у него не было оснований не верить святому Петру.

Вновь посмотрев по сторонам, он стащил из ящика пинту молока и, негромко насвистывая, улизнул.

Нет на свете ничего слаще, чем краденые булочки с маслом и джемом да кружка кофе с молоком на завтрак. Нет ничего слаще, чем простительный грех.

На лестнице своего многоквартирного дома Ребус принюхался и уловил слабый, но неистребимый запах кошек. Стараясь не дышать, он поднялся на второй этаж и принялся шарить в кармане, пытаясь достать из-под расплющенных булочек ключ.

В квартире было сыро и пахло сыростью. Он проверил центральное отопление, и, разумеется, оказалось, что газовая горелка опять погасла. Чертыхаясь, он зажег ее, до предела увеличил нагрев и направился в гостиную.

На книжном шкафу, на полках и на камине, там, где стояли когда-то безделушки Роны, еще оставались пустые места, но многие промежутки уже были заполнены новыми вещами, заменявшими Ребусу сувениры: счетами, письмами, оставшимися без ответа, колечками-открывалками, давно оторванными от банок дешевого пива, случайными непрочитанными книгами. Ребус коллекционировал непрочитанные книги. Некогда он все-таки читал книги, которые покупал, но теперь у него почему-то совсем не стало свободного времени. Кроме того, он сделался более разборчивым, чем в былые времена, когда каждую книгу дочитывал до самого конца, нравилась она ему или нет. Нынче же он, пролистав едва десяток страниц, бросал непонравившуюся ему книгу.

Книги были разбросаны не только по гостиной — они имели тенденцию скапливаться на полу спальни, где выстраивались в очередь, как больные в приемной у врача. В скором времени Ребус собирался взять отпуск, снять коттедж на Северном нагорье или на Файфширском побережье и прихватить с собой все эти ждущие прочтения и перечитывания книги, вместилище бесценных знаний, которые откроются ему, стоит лишь сорвать обертку с переплета. Его любимой книгой, книгой, которую он перечитывал по меньшей мере раз в год, было «Преступление и наказание».

Если бы только у современных убийц, думал он, почаще обнаруживалась хотя бы видимость совести!

Куда там! Современные убийцы хвастаются своими преступлениями перед друзьями-приятелями, а потом играют в пул в местном пабе, невозмутимо и уверенно натирая мелом кий, заранее зная, какие шары и в какой последовательности закатятся в лузу…

А в это время поблизости простаивает полицейская машина, и люди, сидящие в ней, ничего не могут предпринять именно потому, что чтут закон; им только и остается, что проклинать горы инструкций и предписаний да печалиться о росте преступности. Преступность проникла всюду. Она стала жизненной силой, живительным соком, энергией общества: обманывай, разжигай вражду, убивай — и ты достигнешь власти. Чем выше положение в преступном мире, тем более хитроумными способами заново добиваются легитимности; настолько хитроумными, что раскрыть их под силу лишь горстке адвокатов, а с ними всегда можно столковаться — ведь денег на взятки теперь хватает. Достоевский все это понял, умный старый черт. Почуял, что палка горит с обоих концов.

Но бедный старина Достоевский умер, и его не пригласили в ближайшие выходные на вечеринку, а вот Джона Ребуса пригласили.

Зачастую он отклонял приглашения, потому что в противном случае приходилось стирать пыль с башмаков, гладить рубашку, чистить лучший костюм, принимать ванну и сбрызгивать шею одеколоном. Кроме того, приходилось быть любезным, пить и веселиться, разговаривать с незнакомцами, с которыми у него не было желания разговаривать и за разговоры с которыми ему не платили. Однако, сидя в столовой на Уэверли-роуд, он принял приглашение Кэти Джексон. Еще бы не принять!

И присвистнул при мысли об этом, направляясь на кухню готовить завтрак, который унес потом в спальню. Таков был ритуал после ночного дежурства. Он разделся, забрался в постель, уравновесил на груди тарелку с булочками и поднес к носу книгу. Книга была не очень хорошая. О похищении человека. Рона увезла кровать, но матрас от нее оставила, так что Ребус мог без труда дотянуться до кружки кофе, без труда отложить одну книгу и найти другую.

Довольно скоро, когда за окном возобновилось уличное движение, он уснул, так и не погасив лампу.

На сей раз будильнику удалось поднять его с матраса с такой же легкостью, с какой магнит притягивает металлические опилки. Обливаясь потом, Ребус отшвырнул ногой пуховое одеяло. Он почувствовал, что задыхается, и вдруг вспомнил, что отопление все еще жарит, как пароходная топка. Направившись выключать термостат, он остановился у входной двери и поднял с пола утреннюю почту.

Одно письмо было без марки и без отметки об уплате почтового сбора. На лицевой стороне стояла только его фамилия, напечатанная на машинке. Вчерашние булочки с маслом комом встали у Ребуса в желудке. Он вскрыл конверт и вытащил один-единственный листок бумаги:

ДЛЯ ТЕХ, КТО ЧИТАЕТ МЕЖДУ ВРЕМЕН.

Значит, этот ненормальный уже узнал, где он живет. На сей раз Ребус без лишних слов сунул руку в конверт, рассчитывая найти там завязанную узлом веревку, но вместо нее обнаружил крестик из двух спичек, связанных между собою ниткой.

Часть II

«Для тех, кто читает между времен»

7

Это не редакция, а городская свалка, вот что это такое! Организованный хаос во всем своем великолепии. Стивенс порылся в пачке бумаг, лежавших в канцелярской корзинке, с чувством, будто он пытается отыскать иголку в стоге сена. Быть может, он положил этот материал в другое место? Он выдвинул один из больших, тяжелых ящиков своего стола и тотчас задвинул обратно, опасаясь, как бы не вырвалась на волю часть тамошнего беспорядка. Попытавшись взять себя в руки, он сделал глубокий вдох и вновь выдвинул ящик. Потом осторожно, словно там что-то кусалось, сунул руку под кучу бумаг. И его так-таки укусила огромная скрепка-собачка, соскочившая с одного из досье. Она тяпнула его за большой палец, и он, с громким стуком задвинув ящик, принялся проклинать редакцию, журналистику и деревья, виновные в существовании бумаги. Пропади оно все пропадом! Он откинулся на спинку стула и зажмурился: от негодования у него тряслись губы, и дым зажатой в них сигареты начал есть глаза. Было одиннадцать утра, а редакцию уже окутывала сизая мгла, как будто дело происходило на съемках сцены в болоте из фильма «Бригадун». Стивенс схватил листок с машинописным текстом, перевернул его и начал быстро писать огрызком карандаша, который он стащил в букмекерской конторе.

«Икс (главарь?) поставляет товар Ребусу, М. Где тут вписывается полицейский? Ответ: то ли везде, то ли нигде».

Он помедлил, вынул изо рта сигарету, заменил ее новой и прикурил от горящего окурка. «Теперь — анонимные письма. Угрозы? Код?» По мнению Стивенса, Джон Ребус не мог не знать, что его брат тесно связан с шотландским миром торговли наркотиками, а зная, вполне мог и сам быть с ним связан и, возможно, намеренно запутывал расследование, чтобы спасти родного брата.

На этом материале можно будет сделать потрясающую статью, но Стивенс понимал, что отныне должен действовать крайне осторожно. Никто и пальцем не шевельнет, чтобы помочь ему разоблачить полицейского, а если кто-нибудь разузнает, что он затеял, у него будут очень серьезные неприятности. Ему следовало сделать две вещи: проверить свой страховой полис и постараться обо всем этом помалкивать. — Джим!

Редактор жестом велел ему зайти в камеру пыток. Стивенс поднялся с места с таким трудом, точно успел к нему прирасти, поправил галстук в лилово-розовую полоску и поплелся навстречу предполагаемому разносу.

— Да, Том?

— Разве ты не едешь на пресс-конференцию?

— Еще уйма времени, Том.

— Кого из фотографов ты берешь?

— Какая разница? С тем же успехом я могу щелкать своим паршивым «Инстаматиком». Никто из наших юнцов все равно снимать не умеет, Том. Вот если б ты дал мне Энди Флеминга…

— Ничего не выйдет, Джим. Он освещает королевское турне.

— Какое королевское турне?

Том Джеймсон произвел угрожающее телодвижение, будто бы собираясь подняться со стула, что было бы беспрецедентным поступком. Однако он лишь выпрямил спину, расправил плечи и с подозрением уставился на своего репортера — звезду уголовной хроники.

— Ты ведь пока еще журналист, Джим, не правда ли? То есть ты часом не ушел до срока на пенсию, отшельником не заделался? А старческого слабоумия в роду не наблюдалось?

— Слушай, Том, когда королевское семейство совершит преступление, я первый буду тут как тут. Пока этого не случилось, я о нем и не думаю, разве что в кошмарном сне увижу.

Джеймсон демонстративно посмотрел на часы.

— Ладно, ладно, иду.

С этими словами Стивенс с поразительной скоростью повернулся на каблуках и выскочил из редакции, не обращая внимания на раздававшиеся за спиной крики начальника, желавшего знать, кто из имеющихся под рукой фотографов ему сгодится.

«На черта мне вообще нужен фотограф? — угрюмо размышлял Стивенс. — Я в жизни не встречал фотогеничного полицейского!» Однако, выходя из здания, он вдруг вспомнил лицо секретаря пресс-службы полиции и, улыбнувшись, сказал себе, что был не прав.

— «Повсюду ключи к разгадке для тех, кто читает между времен». Сплошная тарабарщина, правда, Джон? Бессмыслица.

Мортон вел машину, направляясь в район Хеймаркет. День выдался ненастный: порывистый ветер бросал в лицо прохожим струи холодного дождя, пробиравшего до костей. Было так пасмурно, что даже в полдень автомобилисты ездили с включенными фарами. Отличный денек для работы на свежем воздухе.

— Бессмыслица? Нет, Джек. Вторая часть вытекает из первой; тут есть какая-то логическая связь.

— Ну что ж, будем надеяться, ты получишь еще несколько писем. Может, тогда мы все поймем.

— Может быть. По мне, так лучше бы этот бред собачий вообще прекратился. Не очень-то приятно сознавать, что какой-то маньяк знает, где ты работаешь и где живешь.

— А твой номер есть в телефонной книге?

— Нет, не внесен.

— Значит, он шел другим путем. Но как же он узнал твой домашний адрес?

— Он или она, — уточнил Ребус, вновь засовывая письма в карман. — Ну откуда мне знать?

Он зажег две сигареты и одну, оторвав фильтр, протянул Мортону.

— Спасибочки, — поблагодарил Мортон, сунув в рот коротенькую сигаретку. Дождь шел на убыль. — Потоп в Глазго, — добавил он, не рассчитывая на ответ.

От недосыпа у обоих слезились глаза, но это дело уже не давало им покоя, и потому, с трудом соображая, они мчались по направлению к открытому всем ветрам сердцу расследования. На пустыре, рядом с местом, где было найдено тело девочки, соорудили небольшой разборный домишко, временный штаб, откуда полиция руководила операцией: проводился поквартирный опрос, а еще предстояло опросить друзей и родственников. Ребус терпеть не мог эту скучную и малопродуктивную работу.

— Одно меня беспокоит, — сказал еще утром Мортон. — Если эти два убийства связаны между собой, то мы, похоже, имеем дело с человеком, который выбирал себе жертвы наугад и раньше ни с одной из девочек знаком не был. А это значит, что работенка предстоит чертовски трудная.

Ребус тогда кивнул. Однако можно ли исключить вероятность того, что либо обе девочки знали убийцу, либо убийца сумел как-то завоевать их доверие. Иначе неглупые девочки, которым было почти по двенадцать лет, наверняка сопротивлялись бы при похищении. И это непременно кто-нибудь бы заметил. Пока же ни одного свидетеля не нашлось. Странно, очень странно.

Когда они добрались до тесного командного пункта, дождь уже перестал. Инспектор, руководивший выездной бригадой, сразу вручил им списки фамилий и адресов. Ребус был рад оказаться вдали от полицейского управления, вдали от Андерсона и его мышиной возни с отчетами и бумагами. Настоящая работа была именно здесь, в гуще людей, возможных свидетелей поступков, а то и промахов убийцы, которые могут столкнуть расследование с мертвой точки.

— Вы не будете возражать, сэр, если я спрошу, кто предложил поручить нам с коллегой поквартирный опрос?

Инспектор сыскной полиции смерил Ребуса внимательным, насмешливым взглядом:

— Еще как буду возражать, Ребус, черт подери! Это ведь все равно не имеет значения, так или нет? Каждое задание в этом деле жизненно важно. Давайте не забывать об этом.

— Так точно, сэр! — сказал Ребус.

— Вы тут, должно быть, чувствуете себя, как в коробке из-под башмаков, сэр, — сказал Мортон, разглядывая тесное помещение.

— Да, сынок, я сижу в коробке из-под башмаков, но башмаки — это вы, ребята, так что шевелитесь, черт подери!

А вот этот инспектор, подумал Ребус, кладя свой список в карман, кажется, славный малый. Довольно остер на язык — как раз во вкусе Ребуса.

— Не беспокойтесь, сэр, — тотчас отозвался он, — мы мигом.

Он надеялся, что инспектор заметил иронию, сквозившую в его голосе.

— Кто последний — тот педик, — подхватил Мортон.

Нынешнее дело о похищениях не укладывалось ни в какие стандартные рамки и, безусловно, требовало индивидуального подхода. Однако Андерсон действовал согласно издавна сложившейся полицейской процедуре: отправил своих людей на поиски тех, кого принято проверять в первую очередь, — родственников, знакомых, зарегистрированных преступников с педофильскими наклонностями. С особым вниманием управление расследует деятельность полулегальных организаций вроде группы с чудовищным названием «Обмен педофильской информацией». Какую-то пользу можно извлечь и из телефонных звонков, которыми сейчас наверняка одолевают Андерсона. Как правило, звонят в полицию чудаки, но разговоры с ними представляют собой прекрасный материал для анализа: одни звонившие сознаются в совершении преступления, другие представляются медиумами и предлагают помочь установить связь с покойниками, третьи городят всякую несусветную чушь, направляя полицию по ложному следу. Все они находятся во власти прошлых грехов и нынешних фантазий. Как, впрочем, и любой человек.

Подойдя к первому дому, Ребус громко постучался и стал ждать. Дверь открыла гнусная старуха — босиком, в некогда шерстяной, а ныне на девяносто процентов дырявой кофте, наброшенной на угловатые плечи.

— Чего надо?

— Полиция, мадам. По поводу убийства.

— Чего? Мне ничего не надо. Вали отсюда, а то позову легавых!

— Убийства! — заорал Ребус. — Я из полиции! Пришел задать вам несколько вопросов.

— Чего? — Она отступила немного назад и уставилась на него, а Ребус готов был поклясться, что увидел в потускневшей черноте ее зрачков слабый проблеск былого интеллекта.

— Чего еще за убийства? — спросила она.

Неудачный денек. В довершение всего опять пошел дождь, колючие струи ледяной воды потекли по лицу и за шиворот, начали просачиваться в башмаки. Совсем как в тот день у могилы старика… Неужто он был там только вчера? Многое может случиться за двадцать четыре часа — по крайней мере с ним.

К семи вечера Ребус обошел шестерых из четырнадцати человек, значившихся в его списке. Со стертыми ногами, по горло налившись чаем, но жаждая чего-нибудь покрепче, он вернулся к командной коробке из-под башмаков.

На краю болотистого пустыря стоял Джек Мортон, озирая размокший глинозем, по которому были там и сям разбросаны кирпичи и разнообразные обломки.

— Адски неприятно здесь умирать.

— Она умерла не здесь, Джек. Вспомни, что сказал судебный медик.

— Ну, ты же знаешь, что я имею в виду.

Да, Ребус это знал.

— Кстати, — сказал Мортон, — педик-то ты.

— За это надо выпить, — подвел итог Ребус.

Пили они в самых убогих эдинбургских барах, в тех барах, куда никогда не заглядывали туристы. Они пытались избавиться от мыслей об этом деле, но не могли. Чем страшнее убийство, тем сильнее захватывает расследование; не дает думать ни о чем постороннем и заставляет еще больше работать; гонит в кровь адреналин и не позволяет отступить или бросить дело на полпути.

— Пойду-ка я, пожалуй, домой, — проговорил Ребус.

— Нет, выпей еще.

Джек Мортон начал пробираться к стойке с пустым стаканом в руке.

Ребус, путаясь в мыслях, вновь задумался о своем таинственном корреспонденте. Он подозревал Рону, хотя подобные выходки не вполне в ее стиле. Подозревал свою дочь Сэмми, быть может, решившую отомстить отцу, вычеркнувшему ее из своей жизни. Члены семьи и знакомые поначалу всегда числятся в главных подозреваемых. Но письма может писать любой человек — любой, кто знает, где Ребус работает и где живет. А что, если опасаться следует кого-либо из сослуживцев?

Но кто бы ни был автором писем, зачем, ради Христа, он это делает?…

— Вот, пожалуйста, две чудесные пинты пива за счет заведения.

— Похвальная забота об интересах общества, — одобрил Ребус.

— Или об интересах заведения, да, Джон? — Мортон посмеялся собственной шутке и вытер пену с верхней губы. Он заметил, что Ребус не смеется. — О чем задумался? — спросил он.

— Это серийный убийца, — сказал Ребус. — Наверняка. И значит, наш приятель будет продолжать свое черное дело.

Мортон поставил стакан на стол: ему вдруг расхотелось пива.

— Эти девочки учились в разных школах, — продолжал Ребус, — жили в разных районах города, имели разные интересы, разных друзей, исповедовали разную веру и стали жертвами одного и того же убийцы, причем без каких-либо признаков сексуального надругательства. Мы имеем дело с маньяком. Найти его можно только чудом.

У стойки завязалась драка — по-видимому, из-за крупного проигрыша в домино. На пол упал стакан, и в баре ненадолго воцарилась тишина. Потом одного забияку увели на улицу приятели, а другой, оставшийся лежать у стойки, бормотал что-то подошедшей к нему женщине.

Мортон отхлебнул большой глоток пива.

— Слава богу, мы не на дежурстве, — сказал он. — Пойдем есть карри?

Мортон дожевал вареную курицу и бросил вилку на тарелку.

— Наверно, мне следует потолковать с ребятами из министерства здравоохранения, — проговорил он, морщась. — Или из комитета по торговым стандартам. Это было что угодно, только не курица.

Они сидели в небольшом ресторанчике неподалеку от Хеймаркет-стейшн. Фиолетовое освещение, стены, обтянутые красной тканью, и тихие звуки ситара для создания восточного колорита.

— Мне показалось, ты ел с удовольствием, — заметил Ребус, допивая пиво.

— Да, с удовольствием, но это не курица.

— Ну, раз ты получил удовольствие, тогда и жаловаться не на что. — Ребус сидел развалясь, вытянув ноги, перекинув руку через спинку стула и дымя, наверное, тысячной за день сигаретой.

Мортон с трудом наклонился к напарнику:

— Джон, всегда найдется, на что пожаловаться, особенно если при этом удастся не платить по счету.

Он подмигнул Ребусу, откинулся на спинку стула, рыгнул и полез в карман за сигаретой.

— Не еда, а настоящие отбросы, — сказал он.

Ребус попытался сосчитать, сколько сигарет выкурил за день он сам, но рассудок подсказал ему, что заниматься подобными подсчетами не следует.

— Интересно, что замышляет в данный момент наш приятель убийца? — осведомился он.

— Может, хочет карри доесть? — предположил Мортон. — Беда в том, Джон, что он может выглядеть совершенно нормальным парнем, живущим вполне добродетельной жизнью с женой и детьми, этаким рядовым работягой. А под этой личиной скрывается обыкновенный псих.

— Нашего убийцу «обыкновенным» не назовешь.

— Это верно.

— Но, возможно, ты прав. Ты хочешь сказать, что это оборотень — наподобие Джекила и Хайда, так?

— Именно. — Мортон стряхнул пепел на стол, и без того уже забрызганный соусом карри и пивом. Он пялился на свою тарелку так, точно не мог понять, куда подевалась вся еда. — Джекил и Хайд. Ты попал в самую точку. Знаешь что, Джон, я бы сажал этих ублюдков на миллион лет, на миллион лет — в одиночку размером с коробку из-под башмаков. Вот как бы я поступал.

Ребус разглядывал обои. Ему вспомнились те дни, когда он сам сидел в одиночке, дни последнего испытания в спецназе — попытки сломать его психику, дни вздохов и тишины, голода и грязи. Не хотел бы он, чтобы нечто подобное повторилось. И все же его они не одолели, не сумели одолеть. Остальным повезло меньше.

Лицо человека запертого в камере… Пронзительный крик…

Выпустите меня… Выпустите меня…

Выпустите меня…

— Джон! Что с тобой? Если тебя тошнит — туалет за кухней. Слушай, когда будешь проходить мимо, сделай одолжение — постарайся выяснить, что они там режут на куски и бросают в кастрюлю…

Осторожной походкой жутко пьяного человека Ребус тотчас направился в туалет, но пьяным он себя не чувствовал, по крайней мере не настолько. В нос ему ударили запахи карри, дезинфекции, экскрементов. Он умылся. Нет, его не тошнит. Вряд ли он перебрал — ведь и у Майкла его охватил тот же страх, тот же мимолетный ужас. Что с ним происходит? Казалось, все его внутренности спеклись в твердый ком, замедляя жизненные процессы, и мертвое прошлое вот-вот настигнет его. Похоже на нервный срыв, которого он давно опасался, но здесь было нечто иное… Впрочем, все это пустяки. Все уже прошло.

— Может, тебя подвезти, Джон?

— Нет, спасибо. Пройдусь пешком. Надо проветриться.

У выхода из ресторана они расстались. В сторону Хеймаркет-стейшн направилась подвыпившая компания конторских служащих — ослабленные узлы галстуков и резкий, тошнотворный запах духов. Хеймаркет была последней в Эдинбурге станцией перед расположенным в центре величественным вокзалом Уэверли. Ребус вспомнил, что выражение «сойти на Хеймаркет» на сленге обозначает «выскочить прежде, чем кончить» — самый дешевый способ избежать нежелательного зачатия. Кто сказал, что в Эдинбурге живут мрачные люди? Улыбка, песня — и удавка на шею. Ребус вытер со лба пот. Все еще чувствуя слабость, он прислонился к фонарному столбу. Он смутно догадывался, что с ним происходит. Все его существо отторгает прошлое, как организм отторгает донорское сердце. Он так старался забыть отвращение и страх, испытанные в армейских учебных лагерях, что малейшие отголоски этих воспоминаний вызывают у него в душе яростный протест. И все же именно там, в заключении, он узнал, что такое дружба, братство, дух товарищества — как бы это ни называлось. Да и о себе он многое узнал — больше, чем люди узнают за целую жизнь. Его дух не был сломлен. Из учебки он вышел героем. А потом случился нервный срыв.

Довольно. Он пошел дальше, успокаивая себя мыслями о завтрашнем выходном дне. Весь день он будет читать, спать и готовиться к вечеринке — к вечеринке у Кэти Джексон.

А послезавтра, в воскресенье, он наконец проведет день с дочерью. Потом, возможно, выяснит, кто же все-таки пишет ему анонимные письма.

8

Девочка проснулась с солоноватым привкусом в пересохшем рту. Она будто оцепенела, хотела спать и не могла понять, где находится. Раньше, до того как он угостил ее кусочком шоколадки, ей спать не хотелось. И вот она проснулась, но не дома, не в своей спальне. В этой комнате на стенах висели картинки — картинки, вырезанные из глянцевых журналов. Среди них были фотографии солдат со свирепыми лицами, а также девочек и женщин. Она внимательно посмотрела на несколько моментальных снимков, которые висели рядышком на стене. На одном была запечатлена она, спящая на кровати, с широко раскинутыми руками. От удивления она раскрыла рот.

За дверью, в гостиной, подготавливая удавку, он услышал, что она проснулась.

В ту ночь Ребус опять спал беспокойно. Ему снился долгий поцелуй, такой долгий и чувственный, что он кончил — и во сне и наяву. Сразу после этого он проснулся и насухо вытерся. Дыхание поцелуя по-прежнему окружало его, словно некая аура. Пытаясь избавиться от этого наваждения, он потряс головой. Ему явно нужна женщина. Вспомнив о предстоящей вечеринке, он слегка успокоился. Но во рту пересохло. Он добрел до кухни и нашел бутылку лимонада. Газировка выдохлась, но жажду утоляла. Потом он вспомнил, что все еще пьян и, если не примет мер, будет страдать с похмелья. Он налил три полных стакана воды и заставил себя их выпить.

Обнаружив, что газовая горелка не погасла, Ребус обрадовался. Это было сродни хорошему предзнаменованию. Быстренько вернувшись в постель, он даже не забыл помолиться. Вот, должно быть, удивится главный начальник там, наверху! Он запишет в свою большую книгу: сегодня вечером Ребус вспомнил обо мне. Да будет у него завтра удачный день! Аминь.

9

Свой «БМВ» Майкл Ребус любил так же нежно, как саму жизнь, если не более. Когда он мчался по автостраде и казалось, что слева транспорт почти не движется, у него возникало странное приятное чувство, будто его машина в некотором смысле и есть жизнь. Майкл направлял автомобиль к наиболее яркой точке горизонта и устремлялся навстречу будущему, резко увеличивая скорость, никому и ничему не уступая дорогу.

«БМВ» было за что любить: прочная, быстроходная, роскошная машина с удобным кнопочным управлением. Майкл барабанил пальцами по коже руля, крутил ручки приемника, отдыхал, откинув голову на мягкий подголовник. Он часто мечтал отправиться в путь, бросив дом, жену и детей, уехать вдвоем — он и машина. Лишь изредка останавливаясь, чтобы поесть и заправиться, катить так до самой смерти. Райское блаженство! Он не считал предосудительным предаваться этим мечтам, поскольку знал, что никогда не осмелится устроить себе рай на земле.

Когда Майкл купил свой первый автомобиль, он просыпался среди ночи и, раздвинув занавески, проверял, ждет ли еще он его за окном. Иной раз он вставал в четыре или в пять утра и на несколько часов уезжал кататься, удивляясь тому, как быстро пожирает машина громадные расстояния, радуясь, что мчится по безлюдным дорогам в сопровождении лишь ворон да зайцев, громким гудком поднимая в воздух трепещущие тучи испуганных птиц. Тогда и начался его непрерывный роман с автомобилями, вожделенное освобождение от рабства.

На эту его новую машину люди смотрели во все глаза. Поставив ее на улицах Керколди, он отходил и наблюдал издали, как зеваки рассматривают предмет своей зависти.

Люди помоложе, расхрабрившись от любопытства, заглядывали в салон и пялились на кожаную обивку и приборный щиток, точно на зверей в зоопарке. Люди постарше, кое-кто с женами на буксире, бросали на автомобиль небрежные взгляды, после чего порой сплевывали на мостовую: «БМВ» в этот миг олицетворял для них все так и не осуществившиеся желания. Майкл Ребус свою мечту осуществил и мог сколько угодно этой мечтой любоваться.

В Эдинбурге, однако, машина привлекала внимание не везде. Однажды Майкл остановился на Джордж-стрит, но обнаружил, что сзади плавно подъезжает к стоянке «Роллс-Ройс». Кипя от злости, он вновь включил зажигание. В конце концов он нашел место у входа в дискотеку. Он знал, что, увидев возле ресторана или дискотеки дорогую машину, люди частенько принимают ее владельца за хозяина заведения, и эта мысль доставила ему огромное удовольствие, изгладив из памяти «Роллс-Ройс» и пробудив череду новых фантазий.

Остановки у светофора тоже порой вызывали приятное возбуждение, если только сзади или, что еще хуже, рядом не пристраивался с грохотом какой-нибудь придурок на большом мотоцикле. Мотоциклы, эти рогатые монстры, были просто созданы для того, чтобы рвать с места. В гонках от светофора мотоциклисты не раз безжалостно опережали Майкла на старте. О подобных случаях он тоже старался не вспоминать.

В тот день он поставил машину там, где было велено: на стоянке на вершине Колтон-хилла. Впереди раскинулось графство Файф, а в заднее окошко видна была протянувшаяся внизу Принсес-стрит, застроенная одинаковыми домами, издали похожими на кукольные домики. На холме было тихо; туристский сезон только начинался, к тому же было еще холодно. Майкл знал, что ночью жизнь бьет здесь ключом: езда наперегонки, любовные пары, ищущие уединения, вечеринки на пляже Куинсферри. Сейчас по холму бродило лишь несколько любопытных да на знаменитое кладбище у подножия Колтон-хилла время от времени входили, взявшись за руки, парочки. С наступлением темноты восточная часть Принсес-стрит превращалась в особую, совершенно независимую территорию — одни объезжали ее стороной, другие делили между собой. Но свою машину Майкл ни с кем не собирался делить. Воплощение его мечты было слишком хрупким.

Пока Майкл через залив Ферт-оф-Форт смотрел на Файфшир, издалека выглядевший весьма величественно, рядом, сбавив скорость, остановилась машина поставщика. Майкл передвинулся на сиденье для пассажира и опустил стекло. То же самое проделал человек во второй машине.

— Товар при вас? — спросил Майкл.

— Само собой, — ответил вновь прибывший. Он взглянул в свое зеркало. На вершину холма как раз поднялись несколько человек, целое семейство. — Лучше минутку обождать.

Они помолчали, безучастно разглядывая пейзаж.

— В Файфе никаких проблем? — спросил поставщик.

— Никаких.

— Ходят слухи, что к вам наведывался брат. Это правда? — Взгляд у поставщика был властный; он и вообще был властным человеком. Но ездил на старой колымаге. На миг Майкл почувствовал себя в безопасности.

— Да, но это пустяки. Просто была годовщина смерти нашего отца. Вот и все.

— Он ничего не знает?

— Абсолютно. Я что, по-вашему, идиот?

Быстрый взгляд собеседника заставил Майкла замолчать. Для него оставалось тайной, как этому человеку удается вселять в него такой страх. Он терпеть не мог эти встречи.

— Если что-нибудь случится, — предупредил поставщик, — если хоть что-нибудь не заладится, вам придется несладко. Держитесь от этого ублюдка подальше.

— Я тут ни при чем. Он точно с неба свалился. Даже не позвонил. Что я мог поделать?

Непроизвольно Майкл крепко вцепился руками в руль. Человек в другой машине опять взглянул в зеркало.

— Все в порядке, — сказал он, шаря рукой под сиденьем. В окошко Майкла незаметно упал небольшой пакет. Майкл заглянул в пакет, достал из кармана конверт и потянулся к ключу зажигания.

— Скоро увидимся, мистер Ребус, — пробормотал поставщик, открывая конверт.

— Конечно, — откликнулся Майкл, подумав при этом: нет уж, не раньше, чем возникнет острая необходимость. Работенка становится довольно рискованной и неприятной. Эти люди следят за каждым его шагом. Он знал, однако, что стоит лишь избавиться от очередной партии товара, заработав на сделке кругленькую сумму, как страх непременно улетучится и сменится эйфорией. Именно ради коротенького момента, когда страх превращается в наслаждение, он и продолжал эту рискованную игру. Подобное ощущение он испытывал, разве что резко нажав на акселератор у светофора, чувствуя, как автомобиль буквально прыгает вперед, оставляя всех далеко позади.

Джим Стивенс, наблюдавший за встречей из стоявшей на холме претенциозной постройки викторианской эпохи — нелепой, так и не достроенной копии греческого храма, — увидел, что Майкл Ребус уезжает. Майкловы делишки давно не были для него новостью. Его больше интересовал эдинбургский посредник, незнакомец, которого ему никак не удавалось выследить, человек, который уже дважды ускользал от него и вполне мог ускользнуть еще раз. Казалось, никто не знает, что это за таинственная фигура, и никто не испытывает особого желания это выяснить. Вероятно, с ним еще придется повозиться. Стивенсу, почувствовавшему себя вдруг беспомощным стариком, не оставалось ничего другого, как записать номер машины. Он надеялся, что новая информация пригодится Макгрегору Кэмпбеллу, хотя тот боится, как бы его не поймал за руку Ребус. Стивенс чувствовал, что зашел в тупик и проблема, которую предстоит решать, окажется куда более запутанной, чем он предполагал.

Трясясь от холода, он пытался убедить себя в том, что ему нравится преодолевать трудности.

10

— Входите, входите, кто бы вы ни были!

Совершенно незнакомые люди взяли у Ребуса пальто, перчатки и бутылку вина, и он оказался в прокуренной квартире, на одной из тех многолюдных, шумных вечеринок, где легко улыбаться гостям, но почти невозможно ни с кем познакомиться. Из коридора он попал на кухню, а оттуда, через внутреннюю дверь, — прямиком в гостиную.

Стулья, стол, канапе были отодвинуты к стенам, и комнату заполняли оживленные, радостно галдящие танцующие пары — мужчины были без галстуков, в прилипших к спине рубашках.

Вечеринка, по-видимому, началась раньше, чем он предполагал.

С трудом пробираясь в гостиную, Ребус заметил вокруг и внизу — перешагнув через двоих инспекторов — несколько знакомых лиц. Он увидел в дальнем конце комнаты стол, заставленный бутылками и пластмассовыми стаканчиками, и счел позицию возле него довольно выгодной, к тому же более или менее безопасной.

Однако добраться до стола оказалось не так-то просто, и ему пришлось вспомнить кое-какие спецназовские приемы нападения и обороны.

— А, приветик!

На мгновение у него на пути, пошатываясь, возникла Кэти Джексон, но ее тут же увлек танцевать крупный — очень крупный — мужчина, и она, делая вид, будто с ним танцует, обвисла на его руках, как тряпичная кукла.

— Привет, — с трудом выговорил Ребус, состроив скорее гримасу, чем улыбку. Добравшись до стола с напитками и оказавшись в относительной безопасности, он налил себе виски и запивку. Для начала недурно. И он принялся наблюдать за тем, как Кэти Джексон (ради которой он помылся, побрился, почистился, приоделся и спрыснулся одеколоном) засовывает язычок в огромный, как пещера, рот своего кавалера. Ребус решил, что его сейчас вырвет. Дама, пригласившая его на вечер, бросила его до того, как вечер начался! Это отучит его быть оптимистом. Ну и что теперь делать? Потихоньку уйти или попытаться завязать новое знакомство экспромтом?

Из кухни вышел коренастый человек с сигаретой во рту, явно не полицейский, и с двумя пустыми стаканами в руке приблизился к столу.

— Черт подери! — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, и принялся перебирать бутылки. — Какого хрена я сюда приперся? Достал уже этот бордель, извините за выражение.

— Да, слегка достал.

«Ну вот и все, — подумал Ребус, — дело сделано, я с кем-то поговорил. Лед сломан, так что, пожалуй, надо уходить, пока не поздно».

Но он не ушел. Он стал наблюдать, как незнакомец довольно ловко пробирается обратно сквозь толпу танцующих, оберегая наполненные стаканы, точно крошечных зверьков. Наблюдать, как при первых оглушительных звуках новой мелодии, раздавшихся из невидимой стереосистемы, танцоры возобновляют свою воинственную пляску, а в комнату протискивается женщина, по-видимому, испытывающая точно такую же неловкость, как Ребус, и кто-то показывает ей в сторону стола с напитками.

Женщина была примерно его возраста, и годы оставили на ее лице свои следы. Одета в красивое, модное платье (кто он такой, впрочем, чтобы рассуждать о моде? Его костюм смотрится в этой компании просто траурным одеянием), и укладка сделана совсем недавно, возможно днем. Женщина носила очки, как у секретарши, но секретаршей не была. Ребус понял это, просто посмотрев на нее, понаблюдав за тем, как она держится, медленно пробираясь к столу.

Он протянул стакан «кровавой Мэри», только что приготовленной.

— Это вас устраивает? — крикнул он. — Угадал я или нет?

Она с довольным видом жадно выпила коктейль и перевела дыхание, пока Ребус вновь наполнял стакан.

— Спасибо, — сказала она. — Вообще-то я не пью, но за это весьма признательна.

Отлично, подумал Ребус, не в силах сдержать улыбку, Кэти Джексон совсем потеряла голову — а заодно и нравственный облик — от алкоголя, а мне досталась трезвенница. Нет, так думать грешно да и несправедливо по отношению к собеседнице. Искренне раскаявшись, он наскоро прошептал молитву.

— Не хотите потанцевать? — спросил он смиренно, желая поскорей искупить свои грехи.

— Вы шутите!

— И не думала. А что тут особенного?

Ребус, ругая себя за некоторую склонность к мужскому шовинизму, все же не мог поверить своим ушам. Она была инспектором сыскной полиции. Более того — отвечала за связь с прессой в деле об убийствах.

— Нет, ничего, — сказал он. — Просто я тоже занимаюсь этим делом.

— Послушайте, Джон, если так дальше пойдет, этим делом будут заниматься все мужчины и женщины, работающие в шотландской полиции. Уверяю вас.

— Что вы имеете в виду?

— Совершено еще одно похищение. Сегодня вечером мать девочки заявила о ее исчезновении.

— Черт побери! Только этого не хватало!

Успев потанцевать, выпить, расстаться и снова встретиться, они, казалось, стали за этот вечер закадычными друзьями. Они стояли в коридоре, в некотором отдалении от шума и хаоса танцевальной площадки. В конце коридора начинала проявлять признаки нетерпения очередь в единственный в квартире туалет.

Неожиданно Ребус поймал себя на том, что пристально смотрит в скрывающиеся за стеклом и пластмассой изумрудно-зеленые глаза Джилл Темплер. Он хотел сказать ей, что еще никогда не видел таких восхитительных глаз, но опасался обвинений в банальности. Она уже пила только апельсиновый сок, а он, не ожидая от вечеринки ничего особенного, взбодрил себя еще несколькими стаканчиками виски.

— Привет, Джилл.

В стоявшем перед ними коренастом мужчине Ребус узнал человека, с которым перекинулся парой слов у стола с напитками.

— Давненько не видались.

Мужчина попытался чмокнуть Джилл Темплер в щечку, но промахнулся и наткнулся на стену.

— Хватил лишнего, Джим? — невозмутимо спросила Джилл.

Мужчина пожал плечами. Он смотрел на Ребуса.

— С каждым может случиться, правда?

Ребус увидел перед собой протянутую руку.

— Джим Стивенс, — представился мужчина.

— А, репортер?

Ребус позволил теплой, влажной руке на мгновение задержаться в своей.

— Это сержант сыскной полиции Джон Ребус, — сказала Джилл.

Ребус заметил, как вспыхнуло вдруг лицо Стивенса, заметил испуганный заячий взгляд. Однако Стивенс быстро взял себя в руки.

— Рад с вами познакомиться. — Он слегка улыбнулся и добавил: — С Джилл у меня давние отношения, правда, Джилл?

— Не такие близкие, как ты себе, кажется, вообразил, Джим.

Он рассмеялся, бросив взгляд в сторону Ребуса.

— Она просто стесняется, — сказал он. — Я слышал, убита еще одна девочка.

— У Джима всюду шпионы.

Стивенс постучал пальцем по своему кроваво-красному носу и ухмыльнулся, глядя на Ребуса.

— Всюду, — подтвердил он. — Да и сам я всюду поспеваю.

— Ох, любит наш Джим прихвастнуть, — заметила Джилл, и в голосе ее послышались резкие нотки сарказма.

— Завтра еще одна пресс-конференция, Джилл? — спросил Стивенс, шаря по карманам в поисках давно забытых где-то сигарет.

— Да.

Рука репортера легла на Ребусово плечо.

— Давние у нас с Джилл отношения, давние.

Стивенс помахал на прощание, вовсе не рассчитывая на то, что его жест будет замечен, и удалился, хорошенько запомнив лицо Джона Ребуса.

Джилл Темплер вздохнула, прислонившись к стене там, где Стивенс запечатлел свой неудавшийся поцелуй.

— Один из лучших репортеров в Шотландии, — сухо сказала она.

— Ясно. А ваша работа — иметь дело с такими, как он?

— Он не так уж плох.

В гостиной, судя по всему, назревала ссора.

— Ну что, — спросил Ребус, расплывшись в улыбке, — позвоним в полицию, или вы предпочтете приглашение в один известный мне маленький ресторанчик?

— Пытаетесь меня соблазнить?

— Возможно. Вам судить. Вы все-таки сыщик.

— Ладно, будем считать, что вам повезло, сержант сыскной полиции Ребус. Я помираю с голоду. Сейчас, только найду пальто.

Ребус, весьма довольный собой, вспомнил, что и его пальто кто-то отобрал при входе. Оно обнаружилось в одной из двух спален, вместе с перчатками и — приятный сюрприз — неоткупоренной бутылкой вина. Ребус сунул бутылку в карман, расценив находку как ниспосланный свыше знак того, что она ему еще пригодится.

В другой спальне Джилл рылась в куче брошенных на кровать вещей. Под покрывалами, по-видимому, происходило соитие, и все беспорядочное скопление верхней одежды, одеял и постельного белья колыхалось и корчилось, точно некая гигантская амеба. Джилл, тихонько хихикая, нашла наконец свое пальто и направилась к Ребусу, который заговорщически улыбался в дверях.

— До свидания, Кэти! — крикнула она, выходя из комнаты. — Спасибо за вечеринку!

Из-под одеял раздался приглушенный крик — возможно, ответная любезность. Ребус, стоявший с вытаращенными глазами, почувствовал, как его твердые нравственные принципы крошатся, точно сухое печенье с сыром.

В такси они сидели на некотором расстоянии друг от друга.

— А с этим Стивенсом у вас действительно давние отношения?

— Только в его воспоминаниях. — Джилл смотрела мимо водителя вперед, на поблескивавшую мокрую дорогу. — А память у Джима уже не та. Если серьезно, однажды мы с ним действительно провели вместе вечер. Один-единственный раз. — Она подняла один палец. — По-моему, как-то в пятницу вечером. Безусловно, это была большая ошибка.

Ребус успокоился. Ему вновь захотелось есть.

Однако, когда они добрались до ресторана, он был уже закрыт — даже для Ребуса, поэтому они остались в такси, и Ребус дал водителю свой домашний адрес.

— Я большой дока по части бутербродов с беконом, — сказал он.

— Какая жалость! — отозвалась она. — Я вегетарианка.

— Вот те раз! Значит, вы не едите никакой растительной пищи?

— И почему только, — в ее голосе послышались ехидные нотки, — вы, плотоядные обязательно начинаете подшучивать над нами? Точно так же мужчины относятся к движению за освобождение женщин. Почему?

— Потому что мы вас боимся, — ответил Ребус, уже окончательно протрезвевший.

Джилл взглянула на него, но он следил из своего окошка за тем, как припозднившиеся городские пьяницы ковыляют взад и вперед по изобилующей препятствиями и опасностями Лотиан-роуд в поисках выпивки, женщин, счастья. Вечная круговерть, вечные поиски — люди то и дело, шатаясь, заходили в ночные клубы, пабы, забегаловки; и будто обретя наконец искомое, с жадностью глодали брошенные им жизнью кости. Лотиан-роуд была помойкой Эдинбурга. Но именно здесь находились и фешенебельный отель «Шератон», и «Ашер-холл». В «Ашер-холле» Ребус был один раз — сидел там с Роной и прочими снобами, слушавшими «Реквием» Моцарта. Островок культуры среди дешевых закусочных — как это типично для Эдинбурга! Реквием и пакетик чипсов.

— Ну и как, налаживается в наши дни связь с прессой?

Они сидели в его наскоро прибранной гостиной. Предмет гордости и восхищения Ребуса — музыкальный центр «Накамичи» — ублажал их одной из джазовых записей, входивших в его коллекцию для ночного прослушивания. Композицией Стэна Гетца или Коулмана Хокинса.

Поскольку Джилл призналась, что изредка ест рыбу, Ребус поскреб по сусекам и сделал несколько бутербродов с тунцом и помидором. Бутылка вина была откупорена, и Ребус сварил кофейник свежемолотого кофе (угощение, обычно приберегавшееся для воскресных завтраков). Потом он сел напротив своей гостьи и стал смотреть, как она ест. Он едва заметно вздрогнул при мысли, что впервые после того, как ушла Рона, принимает у себя женщину, но потом припомнил — очень смутно — парочку других романов на одну ночь.

— Связь с прессой налаживается успешно. Уверяю вас, это не совсем напрасная трата времени. В наши дни она служит полезной цели.

— Я и не думал ее недооценивать.

Она посмотрела на него, пытаясь разглядеть, не улыбается ли он.

— Знаете, — продолжала она, — многие наши коллеги считают мою работу совершенно напрасной тратой времени и сил. Уверяю вас, при расследовании такого дела, как это, крайне важно, чтобы пресса была на нашей стороне и чтобы мы имели возможность предоставлять ей информацию, которую хотим предать гласности тогда, когда это необходимо. Это избавляет нас от многих хлопот.

— Правильно, правильно!

— Не мешало бы вам быть серьезней.

Ребус рассмеялся:

— Я всегда серьезен. Стопроцентный полицейский — вот кто я такой.

Джилл Темплер вновь пристально посмотрела на него. У нее был взгляд настоящего сыщика: он проникал прямо в совесть, доискиваясь чувства вины и вероломных мыслей, отмечая малейшие колебания настроения.

— А отвечать за связь с прессой, — поинтересовался Ребус, — это значит поддерживать довольно тесную связь с журналистами, правильно?

— Я знаю, к чему вы клоните, сержант Ребус, и как старшая по званию приказываю вам прекратить.

— Мэм! — Ребус поспешно отдал честь.

Он вернулся из кухни с очередным полным кофейником.

— Правда, вечеринка была ужасная? — спросила Джилл.

— Это была лучшая вечеринка, на которой я когда-либо присутствовал, — ответил Ребус. — В конце концов, не будь ее, я, возможно, так и не познакомился бы с вами.

На сей раз она звонко расхохоталась, хотя и не успела еще прожевать очередную порцию тунца.

— Да уж, — воскликнула она, — я гляжу, палец вам в рот не клади!

Улыбнувшись, Ребус поднял брови. Удивительно, но он до сих пор не разучился обращаться с женщинами.

Потом ей понадобилось в туалет. Ребус в это время копался в своей музыкальной коллекции, сознавая, как сильно он отстал от времени. Что за группы она то и дело упоминает?

— В коридоре, — сказал он. — Слева.

Когда она вернулась, вновь звучал джаз, совсем тихо, необременительным фоном, а Ребус снова сидел на стуле.

— Что там за комната напротив ванной, Джон?

— Вообще-то, — нехотя проговорил он, наливая кофе, — раньше это была комната дочери, а теперь там полно всякого хлама. Я ею не пользуюсь.

— Когда вы расстались с женой?

— Не так давно, как следовало бы. Я не шучу.

— А сколько лет дочери? — Ее голос зазвучал ласково, по-матерински, — сейчас она не была ни инспектором полиции, ни самостоятельной женщиной, охраняющей свою независимость.

— Скоро двенадцать, — сказал он. — Уже двенадцать!

— Трудный возраст.

— Легкого возраста не бывает.

Когда было допито вино, а кофе оставалось всего на полчашки, как-то само собой зашла речь о постели. Они обменялись застенчивыми улыбками и ритуальными обещаниями ничего друг другу не обещать, после чего, заключив и мысленно подписав это соглашение, направились в спальню.

Началось все неплохо. Оба были уже зрелыми людьми и слишком много раз играли в эту игру, чтобы тратить время на неуклюжие ласки и негромкие извинения. Ребус был поражен ее ловкостью и изобретательностью и надеялся, что и сам от нее не отстает. Выгнув спину, она прижималась к нему все теснее, открываясь ему и стремясь почувствовать его каждой клеточкой своего тела.

— Джон! — прошептала она вдруг, чуть-чуть отталкивая его от себя.

— Что случилось?

— Ничего. Позволь мне перевернуться, ладно?

Он привстал на коленях, а она повернулась спиной, придвинулась ближе к нему и, уперевшись кончиками пальцев в гладкую стену, стала ждать. Ребус в легком замешательстве окинул взглядом комнату, увидев в бледно-голубом свете свои книги и края матраса.

— О, какая игровая площадка! — сказала она, когда поспешно срывала с себя одежду. Ребус улыбнулся в наступившей тогда тишине.

Пыл его неожиданно угас.

— Ну давай, Джон! Давай!

Он склонился над ней, уткнувшись лицом ей в спину. Когда их взяли в плен, он говорил с Гордоном Ривом о книгах. Говорил безостановочно, цитируя отрывки по памяти. Это помогло им выстоять, находясь под строгим арестом, зная, что рядом, за запертой дверью, расположена пыточная камера. То был важный этап обучения и познания самого себя.

— Джон, о Джон!

Джилл приподнялась и повернула голову к нему, добиваясь поцелуя. Джилл, Гордон Рив — все чего-то от него добивались, а он не мог им этого дать. Несмотря на подготовку в учебке, несмотря на годы тренировок, годы труда и упорства.

— Джон!

Но он был уже далеко, снова в учебном лагере, снова устало тащился по грязному полю, подгоняемый криками начальника, снова в той камере — смотрел, как ползает взад и вперед по покрытому сажей полу таракан, снова в вертолете, с мешком на голове, а в ушах тихо шумело море…

— Джон!

Обеспокоенная, она немного неуклюже перевернулась на спину — и увидела слезы, навернувшиеся ему на глаза. Прижала его голову к своей груди:

— О, Джон! Ничего, это не имеет значения. Правда, это не важно.

И немного погодя спросила застенчиво:

— Тебе так не нравится, да?

Потом они лежали рядом; он молчал, чувствуя себя виноватым, проклиная обстоятельства своего конфуза и еще то обстоятельство, что у него кончились сигареты; она — в полудреме, все еще обеспокоенная — шепотом рассказывала какие-то эпизоды из своей жизни.

Через некоторое время Ребус позабыл про чувство вины: никто не виноват, что все сложилось так, а не иначе. А вот курить теперь хотелось просто зверски. Он вспомнил, что через шесть часов встречается с Сэмми. Ее мать моментально догадается о том, как он, Джон Ребус, провел эту ночь. К несчастью, она наделена колдовской способностью читать в человеческой в душе, к тому же ей не раз доводилось наблюдать припадки его слезливой истерики, подобные сегодняшнему. Отчасти это, как он считал, послужило причиной их разрыва.

— Который час, Джон?

— Четыре. Может, начало пятого.

Он осторожно высвободил руку из-под ее плеч и встал, собираясь выйти из комнаты.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спросил он.

— Что ты имеешь в виду?

— Наверно, кофе. Вряд ли стоит сейчас засыпать, но если хочешь спать, не обращай на меня внимания.

— Нет, я выпью чашку кофе.

По ворчливым ноткам в ее голосе, Ребус понял, что не успеет дойти до кухни, как она крепко уснет.

— Хорошо, — сказал он.

Он приготовил себе чашку сладкого черного кофе и прошел с ней в гостиную. Включив отопление, он начал читать какую-то книгу. Он думал только о встрече с Сэмми и потому не мог сосредоточиться на ловко закрученном сюжете, на интриге, завязки которой уже не помнил. Сэмми скоро двенадцать. Взросление вообще нелегкий процесс, а теперь ее подстерегают новые опасности. К извращенцам, любящим подглядывать, старикам, строящим глазки, юным любителям рукоблудия прибавятся ее ровесники, обуреваемые юношеским вожделением, и мальчишки, которых она всегда считала друзьями, превратятся вдруг в проворных, сильных охотников. Как она с этим справится? Если прислушается к советам матери, то справится превосходно, кусаясь в клинче и делая нырки у канатов. Да, пожалуй, она выживет без поучений и заступничества отца.

Нынешние дети сильнее. Ребусу вспомнилась его юность. Как старший брат, он дрался за двоих, заслоняя Мики, а дома наблюдал, как всю свою любовь и заботу изливает на Мики отец. Он зарывался поглубже в диванные подушки, надеясь в один прекрасный день и вовсе исчезнуть. Тогда они пожалеют. Тогда пожалеют…

В половине восьмого он зашел в спальню, пропитавшуюся мускусным ароматом, запахом любви, запахом звериной берлоги, и разбудил Джилл поцелуем.

— Пора, — сказал он. — Вставай, я наполню тебе ванну.

Пахла она хорошо, как лежащий на пеленке у камина младенец. Ребус залюбовался очертаниями ее изогнувшегося тела, освещенного размытым, бледным солнечным светом. У нее было красивое тело, свежее тело молодой женщины. Гладкие ноги. Волосы взъерошились со сна как раз настолько, чтобы возбуждать желание.

— Спасибо.

К десяти часам ей надо быть в управлении, чтобы согласовать очередное сообщение для печати. Передохнуть некогда: дело разрастается, как раковая опухоль. Ребус наполнил ванну, поморщившись при виде грязного ободка. Ему нужна домработница. Не попробовать ли уговорить Джилл заняться уборкой?

Еще одна грешная мысль, прости, Господи.

Раскаяние навело его на другую мысль — о посещении церкви. В конце концов, опять наступило воскресенье, а он уже не одну неделю обещал себе попытаться снова — найти наконец такую церковь, где никто не помешает ему беседовать с Создателем.

Он терпеть не мог конгрегационалистов. Ему были ненавистны улыбки и ужимки шотландских протестантов в праздничных нарядах, которые приходят в церковь пообщаться с соседями, а не с Богом. Он пробовал ходить в семь эдинбургских церквей различных конфессий, и ни одна не пришлась ему по душе. Пробовал по воскресеньям два часа сидеть дома, читать Библию и молиться, но и из этого ничего хорошего почему-то не вышло. Он попал в безвыходное положение: верующий, отлученный от своей церкви. Довольствуется ли Бог искренней верой человека, не выполняющего обрядов? Возможно, но ею не довольствуется он, Джон Ребус. Его вера, похоже, круто замешена на чувстве вины и сознании собственного лицемерия. Лишь публичное покаяние притупляет тягостное чувство вины за грехи его перед Богом.

— Готова моя ванна, Джон?

Джилл стояла перед ним, не стесняясь своей наготы. Она не стала приглаживать волосы, а очки оставила в спальне. Джон Ребус почувствовал, что душа его подвергается опасности. Да пропади оно все пропадом, подумал он, обхватывая ее бедра. Чувство вины может и подождать.

Потом ему пришлось вытирать пол в ванной — в очередной раз был опытным путем доказан Архимедов закон вытеснения воды. Вода разливалась в ванне, точно кисельные реки с молочными берегами, и Ребус едва не утонул.

И все же он почувствовал себя лучше.

— Господи, я просто несчастный грешник, — прошептал он, когда Джилл одевалась. Открывая дверь квартиры, она выглядела строгой и собранной, как если бы заходила к нему с двадцатиминутным официальным визитом.

— Может, условимся о встрече? — спросил он.

— Можно, конечно, — ответила она, роясь в своей сумочке. Ребусу стало интересно, почему женщины всегда это делают — особенно в фильмах и детективных романах — после того, как переспят с мужчиной. Неужели подозревают своих партнеров в воровстве?

— Но, пока идет это расследование, — продолжала она, — не стоит давать твердых обещаний. Давай просто постараемся не терять друг друга, идет?

— Идет.

Он надеялся, что она услышала в его голосе нотку смятения, разочарования маленького мальчика, которому отказано в просьбе.

На прощание они вежливо поцеловались сухими губами, и она ушла. Запах ее, однако, остался, и Ребус с удовольствием вдыхал его, готовясь к предстоящему дню. Он нашел рубашку и брюки, не пахнущие табаком, и не спеша оделся, стоя с мокрыми ногами перед зеркалом в ванной — любуясь собой и мурлыча церковный гимн.

Иногда жизнь бывает хороша. Иногда.

11

Джим Стивенс положил в рот три таблетки аспирина и запил их апельсиновым соком. Унизительно было сидеть в литском баре и у всех на глазах потягивать сок, но мысль о том, чтобы выпить хотя бы полпинты крепкого пенистого пива, вызывала у него тошноту.

Слишком много он выпил на той вечеринке — слишком много, слишком быстро и в чрезвычайно разнообразных сочетаниях.

Лита, конечно, не могли не коснуться новые веяния. Район гордился своими кафе во французском стиле, новыми барами, большими квартирами-студиями и дорогими магазинами. Но Лит по-прежнему оставался тем же старым портом, еще не забывшим далеких легендарных времен, когда бордоские вина галлонами выгружались с кораблей и продавались на улицах с запряженных лошадьми телег.

Трепеща под напором ветра перемен, Лит сохранил свой портовый дух — и традиционные портовые питейные заведения.

— Черт подери! — заорал кто-то за спиной у Стивенса. — Этот тип все пьет двойными порциями, даже безалкогольные напитки!

На спину Стивенсу опустился тяжелый кулак размером вдвое больше его собственного. Смуглый обладатель кулака опустился на соседний табурет. Рука так и осталась лежать на Стивенсовой спине.

— Привет, Поудин, — сказал Стивенс. В баре было душно, Стивенса прошибал пот, и сильно колотилось сердце: симптомы тяжкого похмелья. Ему казалось, что он даже потеет алкоголем.

— Ну и ну, Джеймс, старина, что за дрянь ты тут хлещешь? Бармен, побыстрее налейте этому человеку виски! От детского сока он того и гляди ноги протянет!

Поудин с хохотом убрал руку со спины репортера и, едва тот успел вздохнуть с облегчением, вновь опустил, больно ударив его ладонью. Стивенс почувствовал, как все его нутро содрогается, бурно протестуя.

— Сегодня моя помощь нужна? — спросил Поудин, сильно понизив голос.

Детина Поудин двадцать лет прослужил моряком, и тысячи портов оставили у него на теле шрамы и метки. О том, как он зарабатывает деньги теперь, Стивенс знать не желал. Детина подрабатывал вышибалой в пивных на Лотиан-роуд и в сомнительных заведениях в районе Лита, но это была лишь верхняя часть айсберга: судя по слою грязи, покрывавшему пальцы Поудина, он вполне мог своими руками вылепить всю теневую экономику из гнилой тучной почвы под ногами.

— Не очень, Детина. Нет, просто мне надо кое-что обмозговать.

— Принесите мне завтрак, пожалуйста! Двойную порцию каждого блюда.

Бармен, разве что честь не отдав, унесся исполнять заказ.

— Как видишь, — сказал Поудин, — ты не единственный, кто все заказывает в двойном количестве, а, Джимми?

Ладонь вновь поднялась со спины Стивенса. Он скорчил гримасу в ожидании шлепка, но вместо этого рука бухнулась рядом на стойку. Он вздохнул с облегчением.

— Бурная была ночка, да, Джимми?

— Вот это мне и самому очень хотелось бы вспомнить.

Он уснул в одной из спален, уже под самый конец вечеринки. Потом заявилась какая-то парочка, его перенесли в ванную комнату и положили в ванну. Там он проспал часа два или три.

Проснувшись, он долго не мог ни согнуться, ни разогнуться. Выпил кофе, но кофе никогда ему не помогал.

Выйдя на холодный утренний воздух, Джим поболтал о том о сем с несколькими таксистами у газетного киоска, посидел в каморке швейцара одной из больших гостиниц на Принсес-стрит, выпил сладкого чаю и поговорил о футболе с заспанным ночным портье. Но он знал, что в конце концов окажется здесь, ибо, раз уж у него выдалось свободное утро, ему следует снова заняться тем, что его больше всего интересовало, — делом о наркотиках.

— Много сейчас товара в обороте, Детина?

— Ну, это смотря что ты ищешь, Джимми. Поговаривают, ты начинаешь всюду совать свой нос. Лучше бы тебе ограничиться легкими наркотиками. Держись от серьезного товара подальше.

— Это что, своевременное предостережение или угроза? — Стивенс не был расположен выслушивать угрозы, особенно сейчас, еще не справившись с воскресным утренним похмельем.

— Это дружеское предостережение, предостережение друга.

— Кто же этот друг, Детина?

— Я, бестолочь, а то кто же! Экий ты, однако, подозрительный! Слушай, здесь можно купить немного конопли, а больше почти ничего. В Лит уже никто товар не завозит. Его выгружают на файфширском побережье или везут дальше, в Данди. Короче, в такие места, откуда таможенники, можно сказать, испарились. И это правда.

— Знаю, Детина, знаю. И все-таки в наши края товар приходит. Я сам видел. Правда, не знаю, что именно. То ли опасные наркотики, то ли нет. Но я видел, как передавали товар. Совсем недавно.

— Когда именно?

— Вчера.

— Где?

— На Колтон-хилле.

Детина Поудин покачал головой:

— Ни об этом товаре, ни об этих людях мне ничего не известно, Джимми.

Стивенс отлично знал Детину. Тот сообщал полезную информацию, но лишь ту, которую его хозяева желали довести до сведения Стивенса. Значит, торговцы героином передали через Детину сведения о торговле марихуаной. Сделай Стивенс на этом материале статью — и торговцев марихуаной арестуют. Тогда торговцы героином воспользуются освободившейся территорией и возросшим спросом.

Ловкий трюк, двойной тактический ход. Да и ставки в этой игре высоки. Но Стивенс и сам был искусным игроком. Он знал, что в соответствии с негласной договоренностью ни в коем случае не должен метить в истинных заправил наркомафии, поскольку это значило бы задеть городскую администрацию и крупных бизнесменов, титулованных землевладельцев, жителей Нового города, ездящих на «Мерседесах».

А этого ему никогда не позволили бы. Вот его и снабжали пикантными новостишками, чтобы обеспечить работу печатным станкам и длинным языкам обывателей, не устающих возмущаться, каким ужасным городом становится Эдинбург. Стивенс все это понимал. Он так долго участвовал в игре, что и сам порой забывал, на чьей стороне играет. В конечном счете, едва ли это имело значение.

— Ты об этом ничего не знаешь?

— Абсолютно, Джимми. Но я постараюсь что-нибудь разнюхать. Разузнаю, что делается. А ты слышал, рядом с выставочным залом «Маккей» открылся новый бар? Знаешь, о каком баре я говорю?

Стивенс кивнул.

— Так вот, — продолжал Поудин. — Бар там только для отвода глаз, а во внутренних помещениях — бордель. Зато в баре работает днем такая классная телка — прямо пальчики оближешь.

Стивенс улыбнулся. Значит, возле «Маккея» пытается развернуться новичок, а ветеранам, недосягаемым хозяевам Поудина, это не нравится. И поэтому ему, Джиму Стивенсу, предоставили достаточно информации, чтобы при желании закрыть заведение новичка. Новость, безусловно, достойная того, чтобы попасть в заголовки, но это сенсация-однодневка.

Почему бы им просто не позвонить анонимно в полицию? Стивенс считал, что теперь знает ответ на этот вопрос, хотя разрешить его оказалось нелегко.

Закулисные правители Эдинбурга вели игру по старым правилам, согласно которым донести в полицию считалось позором. Ему отвели роль посыльного, но посыльного, наделенного властью. Властью совсем незначительной, но большей, чем можно получить на стезе добродетели.

— Спасибо, Детина. Я это учту.

Тут появилась еда — целая гора скукожившихся жирных кусков грудинки, два яйца всмятку, грибы, поджаренный хлеб, фасоль. Стивенс немедленно отвернулся и уперся взглядом в стойку, глубоко заинтересовавшись одной из подставок для пивных стаканов, еще влажной после субботнего вечера.

— Пойду съем это за своим столиком, ладно, Джимми?

Стивенс не мог поверить своему счастью:

— Ну конечно, Детина, отлично!

— Ну, тогда будь здоров!

И с этими словами Детина удалился, остался лишь слабый запах грудинки с фасолью. Стивенс заметил, что перед ним стоит бармен, протягивая руку, лоснившуюся от жира.

— Два шестьдесят, — сказал он.

Стивенс вздохнул. Пускай это будет расплатой за приобретенный опыт, подумал он, отдавая деньги, или за похмелье. Вечеринка, однако, того стоила — ведь он познакомился с Джоном Ребусом. А тот, оказывается, дружен с Джилл Темплер. Дело все сильнее запутывается, но становится интереснее.

Ребусом, безусловно, стоит заняться, хотя на брата он ничуть не похож. С виду кажется вполне честным малым — но разве по внешности продажного полицейского распознаешь? Значит, Ребус встречается с Джилл Темплер. Стивенс вспомнил ночь, проведенную с ней, и содрогнулся. Тогда он был далеко не на высоте.

Он закурил сигарету, вторую за день. В голове по-прежнему был туман, но желудок вроде слегка успокоился. Быть может, спустя какое-то время он даже поест. Ребус производит впечатление крепкого орешка, правда, не такого крепкого, каким, очевидно, был лет десять назад. Вот сейчас он, скорее всего, лежит в постели с Джилл Темплер. Повезло подлецу! От бессильной ревности желудок Стивенса сделал молниеносное сальто, и Джим поспешил затянуться. Сигарета придает ему бодрости и сил — и пусть при этом она превращает его внутренности в клочья копченого мяса. Наплевать! Он курит, потому что без сигарет не может думать. А в данный момент он как раз задумался.

— Эй, налейте-ка мне двойную!

— Снова апельсинового сока? — вежливо осведомился бармен.

Стивенс уставился на него, не веря своим ушам.

— Не валяйте дурака, — сказал он. — Виски. «Граус» — если содержимое соответствует этикетке.

— Мы здесь такими фокусами не занимаемся.

— Рад слышать.

Он выпил виски и почувствовал себя лучше. Потом ему опять стало хуже. Он пошел в туалет, но от тамошнего запаха его затошнило. Тогда он наклонился над умывальником и с огромным усилием выдавил из себя несколько пузырящихся капель желтоватой жидкости. Пора ему завязывать с выпивкой. Пора завязывать и с куревом. Выпивка и курево медленно убивают его, и все же только с их помощью он еще остается в живых.

Обливаясь потом, чувствуя себя старше своих лет, он подошел к столику Детины Поудина.

— Вкусный был завтрак, просто классный, — сказал неуклюжий верзила, и глаза его засветились радостью, как у ребенка.

Стивенс сел рядом.

— А не слыхал ли ты чего о полицейских, берущих взятки? — спросил он.

12

— Здравствуй, папа.

Ей было одиннадцать, но выглядела она, разговаривала и улыбалась как взрослая: в одиннадцать — как в двадцать один. Вот что сделала с его дочерью жизнь с Роной. Он чмокнул дочь в щечку, вспомнив их с Джилл прощальный поцелуй. От девочки пахло духами, а глаза были слегка подведены.

Куда же смотрит ее мать?! Он убить ее был готов!

— Здравствуй, Сэмми, — сказал он.

— Мама говорит, что теперь, когда я так быстро взрослею, меня следует называть Самантой, но тебе, наверно, можно звать меня Сэмми.

— Ну что ж, маме лучше знать, Саманта.

Он бросил взгляд в сторону удалявшейся от них женщины, его бывшей жены. Она держалась чересчур прямо, будто ее тело было втиснуто в какой-то сверхпрочный корсет. Выглядела она, как он с облегчением обнаружил, старше, чем можно было судить по их редким телефонным разговорам. Так и не оглянувшись, она села в машину. Машина была маленькая и дорогая, зато с большой вмятиной на боку. Ребуса вмятина обрадовала.

Он вспомнил, как, предаваясь любовным утехам, упивался ее роскошным телом, упругой, но мягкой плотью. Сегодня она бросила на него холодный, неузнающий взгляд и сразу увидела в его глазах отблеск сексуального удовлетворения. Потом круто повернулась и удалилась. Значит, это правда: она еще не разучилась читать его мысли. А вот в душу заглянуть не сумела. Сей жизненно важный орган она совершенно упустила из виду.

— Ну что, чем ты хочешь заняться?

Они стояли на Принсес-стрит, у входа в парк, расположенный по соседству с главными достопримечательностями Эдинбурга. Какие-то люди брели мимо закрытых в воскресенье магазинов, другие сидели на скамейках в парке, кормя хлебными крошками голубей и канадских белок или читая воскресные газеты с жирными заголовками. Над парком возвышался Эдинбургский замок, и легкий ветерок с кинематографической живописностью развевал национальный флаг. Старинный дротик с памятника Вальтеру Скотту указывал благочестивым верующим путь к храму, но туристы, щелкавшие дорогими японскими фотоаппаратами, не замечали скрытого символического смысла памятника, довольствуясь несколькими снимками, которыми можно будет похвастаться дома перед друзьями. Туристы тратили так много времени на возню с фотоаппаратом, что фактически ничего не успевали увидеть; ну а местная молодежь слишком спешила насладиться жизнью, чтобы дать себе труд разбираться в тайных, скрытых смыслах.

— Ну что, чем ты хочешь заняться?

Туристский район столицы его страны. Туристам и в голову бы не пришло интересоваться жилыми новостройками, окружавшими исторический центр города. Они избавлены от необходимости приезжать ночью в Пилтон, Ниддри или Оксгангз, чтобы произвести арест в пропитавшемся запахом мочи многоквартирном доме. Их не волнуют ни уличные барыги и наркоманы Лита, ни продажность изворотливых отцов города, ни эпидемия мелких краж во всех слоях общества, столь глубоко погрязшего в меркантильности, что воровство стало единственным способом удовлетворения его якобы насущных потребностей. И они почти наверняка ничего не знают (ведь приехали они не для того, чтобы читать местные газеты и смотреть местные телепередачи) о новейшей звезде эдинбургской прессы, о детоубийце, которого никак не может поймать полиция, об убийце, заставляющем хорошенько попотеть силы правопорядка, не оставляя им ни ключа к разгадке, ни путеводной нити, ни малейшего шанса найти его до тех пор, пока сам он не совершит ошибку. Ребус жалел Джилл, которой досталась неблагодарная и тяжелая работа. Он жалел себя. Жалел всех жителей города, вплоть до последних бандитов и проходимцев, шлюх и картежников, вечных неудачников и победителей.

— Так чем же ты хочешь заняться?

Дочь пожала плечами:

— Не знаю. Может, погуляем? Купим пиццу? Сходим в кино?

Они пошли гулять.

С Роной Филлипс Джон Ребус познакомился вскоре после того, как поступил на службу в полицию. До прихода в полицию он перенес нервный срыв («Почему вы ушли из армии, Джон?») и восстанавливал силы в рыбацкой деревушке на файфширском побережье, хотя так и не сообщил Майклу о своем присутствии в Файфе.

Взяв первый отпуск за время работы в полиции, первый настоящий отпуск за долгие годы — все предыдущие он проводил на курсах или за подготовкой к экзаменам, — Ребус вернулся в ту рыбацкую деревушку и встретил там Рону. Она была школьной учительницей и уже имела за плечами на редкость короткий и столь же неудачный брак. В Джоне Ребусе она увидела надежную опору, человека, который не дрогнет в драке, но в то же время и мужчину, о котором нужно заботиться, поскольку его сила не могла скрыть внутренней хрупкости. Она поняла, что ему по-прежнему не дают покоя годы, проведенные в армии, особенно период службы в войсках специального назначения. Ночами он порой просыпался с криком, а иногда плакал, когда они любили друг друга, плакал неслышно, и слезы медленно, тяжело падали ей на грудь. Он не хотел об этом говорить, а она не приставала к нему с расспросами. Она знала, что в учебном лагере он потерял друга — так она поняла из его слов; и обе половинки ее души — детская и материнская — потянулись к нему. Он казался идеальным. Даже слишком идеальным.

А идеальным он не был. Ему вообще не следовало жениться. Жили они вполне счастливо, и, пока не родилась Саманта, Рона преподавала английский и литературу в Эдинбурге. Потом, однако, мелкие ссоры и придирки начали понемногу оборачиваться долгими, напряженными периодами обид и внешних подозрений. Встречается ли она с другим мужчиной, учителем из ее школы? Встречается ли он с другой женщиной, когда, по его утверждению, занят работой на своих бесчисленных сдвоенных дежурствах? Употребляет ли она наркотики без его ведома? Берет ли он без ее ведома взятки? Оба в глубине души были уверены в беспочвенности своих подозрений, и вовсе не от них зависела тогда их семейная жизнь. Нет, им грозила более серьезная опасность, хотя неотвратимости ее ни один из супругов не осознавал до той поры, пока не стало слишком поздно. Снова и снова они, крепко обнявшись, выясняли и налаживали отношения, точно в какой-нибудь нравоучительной истории или мыльной опере. Они сходились на том, что нельзя рисковать счастьем ребенка.

И вот этот ребенок буквально на глазах превращается в женщину. Ребус невольно бросал на Саманту оценивающие и виноватые взгляды, когда они шли через парк, вокруг замка и к кинотеатру «Эй-би-си» на Лотиан-роуд. Она еще была по-детски угловатой, но уверенно и неотвратимо превращалась в красавицу, и неотвратимость эта сама по себе поражала — и ужасала. В конце концов, он приходился ей отцом. Что, черт побери, должен чувствовать отец взрослеющей красавицы дочери?

— Хочешь, расскажу про нового маминого ухажера?

— Ты отлично знаешь, что хочу.

Она захихикала. Девчоночьего в ней было по-прежнему много, однако при этом даже хихиканье уже казалось другим — более сдержанным, более женским.

— Он якобы поэт, но на самом деле у него еще даже ни одной книжки не вышло. Да и стихи у него паршивые, но мама ни за что ему об этом не скажет. Она думает, что у него солнышко светит сам знаешь откуда.

Рассчитывала ли она произвести на него впечатление всеми этими «взрослыми» словечками? По мнению Ребуса, да.

— Сколько ему лет? — спросил Ребус, испугавшись своего неожиданно проснувшегося самолюбия.

— Не знаю. Двадцать, наверно.

Испуг прошел, и началось головокружение. Двадцать. Связался черт с младенцем. Боже мой! Как все это влияет на Сэмми? На Саманту, притворяющуюся взрослой? Ребус боялся даже подумать об этом — впрочем, он и не был психоаналитиком. Это была область Роны, по крайней мере когда-то.

— Нет, правда, пап, поэт он ужасный. Я в школьных сочинениях лучше стихи пишу. Ты помнишь, осенью я перехожу в среднюю школу. Будет забавно ходить в ту школу, где работает мама.

— Да, это точно. — Ребусу не давала покоя одна мыслишка. Поэт, двадцать лет. — Как зовут этого мальчишку? — спросил он.

— Эндрю, — ответила она. — Эндрю Андерсон. Забавно звучит, правда? Вообще-то он славный, только странный немного.

Ребус шепотом выругался: сын Андерсона, гнусного Андерсона, этот странствующий поэт, спал с его женой. Какая ирония судьбы! Он не знал, смеяться или плакать, но решил, что смех в этой ситуации уместнее.

— Почему ты смеешься, папа?

— Просто так. Мне просто весело, вот и все. Так что ты хотела рассказать?

— Я говорю, мама познакомилась с ним в библиотеке. Мы туда часто ходим. Маме нравятся книжки по литературе, а я люблю про любовь и приключения. Книжек, которые читает мама, я совсем не понимаю. Ты читал те же книжки, что и она, когда вы были… до того, как вы?…

— Да, те же самые. Но я тоже никак не мог их понять, так что насчет этого не волнуйся. Я рад, что ты много читаешь. А что это за библиотека?

— Она очень большая, но туда все время приходят бродяги — вздремнуть или просто время провести. Берут книжку, садятся — и тут же засыпают. От них ужасно пахнет!

— Ну, тебе же не обязательно подходить к ним близко, правда? Пускай себе коротают время в одиночестве.

— Да, папа. — Ее слегка укоризненный тон означал, что в отеческих советах она не нуждается.

— А не пойти ли нам все-таки в кино?

Кинотеатр, однако, был закрыт, поэтому они пошли в кафе-мороженое на Толлкросс. Ребус смотрел, как Саманта зачерпывает из холодильника «Никербокер глори» мороженое пяти разных цветов. В ее возрасте можно есть сколько угодно, ни на унцию не прибавляя в весе. А Ребус при одном взгляде на сладости чувствовал необходимость распустить брючный ремень, немилосердно сдавивший живот. Он пил маленькими глоточками капуччино без сахара и краем глаза наблюдал за тем, как компания мальчишек за другим столиком посматривает в их с дочерью сторону, перешептываясь и посмеиваясь. Они отбрасывали волосы со лба и так затягивались своими сигаретами, точно от каждой затяжки зависела их жизнь. Не будь рядом с ним Сэмми, он арестовал бы голубчиков за злостную задержку собственного роста.

К тому же он слегка им завидовал: у него-то сигарет не было. При Сэмми он не курил, ей не нравилось, что он курит. Ее мать тоже некогда орала на него, требуя прекратить, прятала сигареты и зажигалку, и ему приходилось по всему дому делать тайные заначки курева и спичек. Он все равно продолжал курить и победно смеялся, входя в комнату с зажженной сигаретой в зубах, а Рона срывающимся на визг голосом уговаривала его погасить эту гадость, гонялась за ним среди мебели и размахивала руками, пытаясь выбить пожароопасный предмет у него изо рта.

То были славные времена, когда конфликты порождала любовь и забота друг о друге.

— Как дела в школе?

— Нормально. А ты занимаешься делом об убийствах?

— Да. — Боже, как хочется курить! В эту минуту он мог бы убить за сигарету, оторвать какому-нибудь мальчишке башку.

— Ты его поймаешь?

— Да.

— Что он делает с девочками, папа? — Пытаясь казаться равнодушной, она опустила глаза и очень внимательно рассматривала почти опустевшую вазочку с мороженым.

— Он ничего с ними не делает.

— Просто убивает? — Губы у нее побелели. Ребус вдруг остро ощутил, что именно его ребенок, его дочь остро нуждается в защите. Ему захотелось обнять ее, утешить, сказать ей, что большой скверный мир — там, снаружи, а здесь она в безопасности.

— Вот именно, — пробормотал он вместо этого.

— Хорошо, что он больше ничего не делает.

Мальчишки начали посвистывать, пытаясь привлечь ее внимание. Ребус почувствовал, что краснеет. В другой день, в любой день, кроме этого, он подошел бы к ним размеренным шагом и вколотил бы закон в их наглые маленькие физиономии. Но ведь он не на дежурстве. Он наслаждается дневной прогулкой с дочерью, неожиданным своенравным результатом их с Роной счастливого соития.

Он с дочерью, а Рона наверняка уже потянулась за ненадолго отложенной книгой, которую сейчас читает. Она, должно быть, отодвинула от себя обмякшее, изнуренное тело любовника, не перекинувшись с ним ни единым словом. Неужели она все время думает только о своих книгах? Возможно. Ее любовнику не позавидуешь: вероятно, он чувствует себя выдохшимся и опустошенным, с горечью осознает, что ни чувства его, ни желания ей так и не передались. Она выиграла еще одну схватку.

И тогда он поцеловал ее и испустил крик…

Крик страстного желания и одиночества…

Выпустите меня… Выпустите меня…

— Ладно, пойдем отсюда.

— Хорошо.

Когда они проходили мимо столика возбужденных мальчишек, на чьих лицах отражалась с трудом сдерживаемая похоть, Саманта одному из них улыбнулась. Она улыбнулась одному из них.

Глотнув свежего воздуха, Ребус задался вопросом: куда идет этот мир? Он спрашивал себя: не потому ли он верит в жизнь за гробом, что повседневная жизнь столь страшна, столь печальна? Если человека после смерти не ждет воскресение для вечности, значит, жизнь — самое гнусное изобретение всех времен. Ребус мог бы убить тех мальчишек, да и родную дочь был готов задушить, лишь бы оградить ее от того, чего она хочет — и добьется. Он осознал, что ему нечего ей сказать, а тем мальчишкам — есть; что его ничего с ней не связывает, разве что узы крови, а их с ней связывает все. Небеса были мрачными, как аккорды вагнеровской оперы, мрачными, как мысли убийцы. Они становились все мрачнее по мере того, как мир Джона Ребуса разваливался на части.

— Пора, — сказала она, его маленькая дочь, гораздо более взрослая, однако, чем он. — Пора.

Было и в самом деле пора.

— Нам лучше поторопиться, — сказал Ребус, — сейчас пойдет дождь.

Он почувствовал усталость и вспомнил, что еще не спал, что вся короткая ночь прошла в напряженных трудах. Он доехал до дома на такси — плевать на расходы — и с трудом дотащился по крутой лестнице до своей квартиры. По-прежнему невыносимо воняло кошками. В квартире его дожидалось просунутое под дверь письмо без марки. Он громко выругался. Вот вездесущий ублюдок! Вездесущий, но невидимый. Он вскрыл письмо и прочел:

ТЫ ТОПЧЕШЬСЯ НА МЕСТЕ. НА МЕСТЕ. НЕ ПРАВДА ЛИ?

ПОДПИСЬ

Но подписи не было, во всяком случае в письменной форме. Зато в конверте, точно какая-нибудь детская игрушка, лежал кусочек завязанной узлом бечевки.

— Зачем вы это делаете, мистер Узелок? — спросил Ребус, вертя бечевку в руках. — И что, собственно, вы делаете?

Внутри квартира напоминала холодильник: газовая горелка опять погасла.

Часть III

Узел

13

Пресса, почуяв, что Эдинбургский Душитель вовсе не фикция, не тающий в ночи призрак, взяла быка за рога и раздула эту историю, сотворив чудовище. В лучших гостиницах города поселились приезжие телевизионщики, и город обрадовался гостям, поскольку туристский сезон еще, в сущности, не начался.

Том Джеймсон был чертовски проницательным редактором и бросил на дело Душителя команду из четырех репортеров. Однако он не мог не заметить, что Джим Стивенс не в лучшей форме. Джиму, похоже, было на все наплевать — для журналиста симптом недобрый. Джеймсон встревожился: Стивенс самый дошлый, самый знаменитый его репортер. Надо будет как можно скорее поговорить с ним по душам.

Поскольку расследование дела — как и интерес к нему — становилось все более напряженным, Джону Ребусу и Джилл Темплер удалось лишь несколько раз поболтать по телефону. Они изредка сталкивались в управлении, где Ребус проводил целые дни. В своем старом участке он почти не бывал. Строго говоря, он и сам стал жертвой в деле об убийствах, получив приказ ни о чем другом в часы бодрствования не думать. Но Джон думал обо всем, кроме дела: о Джилл, об анонимных письмах, о том, что его машина вряд ли пройдет техосмотр. И постоянно наблюдал за Андерсоном, отцом любовника Роны, наблюдал за тем, как тот из кожи вон лезет, пытаясь обнаружить мотив, малейшую зацепку, хоть что-нибудь. Однако все Андерсоновы потуги были тщетны. Не удивительно, что у такого бездарного папаши и сын отнюдь не гений.

Что до писем, то жену и дочь Ребус исключил из числа подозреваемых. Едва заметное пятнышко на последнем послании Узелка было изучено судебными экспертами (за кружку пива) и оказалось кровью. Может, аноним порезал палец, отрезая кусок бечевки? Еще одна маленькая тайна. Жизнь Ребуса вообще была полна тайн, не самой пустячной из которых являлось то, куда деваются каждый день его законные десять сигарет. Ближе к вечеру он открывал пачку, пересчитывал содержимое и обнаруживал, что ежедневный рацион уже исчез. Невероятно! Он насилу мог вспомнить, как одну-то из дозволенных десяти сигарет выкурил! Однако подсчет окурков в пепельнице наглядно доказывал, что возражать против очевидного недобросовестно и нелепо. Складывалось впечатление, будто он подсознательно ограждает себя от какой-то излишней информации о собственной жизни.

В управлении ему отвели место в отделе происшествий, а Джек Мортон, бедолага, по-прежнему занимался поквартирным опросом. В служебные обязанности Ребуса, помимо прочего, входили и бесконечные телефонные разговоры с самыми разными людьми — от тех, кто искренне пытался помочь, до медиумов, прозревших истину, и полоумных, желающих покаяться во всех грехах мира. Приблизительно такой же контингент заявлялся прямо в управление — а ведь каждого следовало выслушать, потом зарегистрировать беседу, расположив протоколы по степени хотя бы предполагаемой значимости. Задача была почти непосильная, но, поскольку среди откровенного бреда действительно могла обнаружиться какая-нибудь зацепка, отлынивать от работы Ребусу и в голову не приходило.

В душной, переполненной столовой он выкурил сигарету номер одиннадцать, соврав себе, что тем самым уменьшает завтрашнюю норму, и прочел ежедневную газету. Исчерпав почти до конца свой словарный запас, журналисты все же пытались найти новые шокирующие прилагательные. Ужасающие, безумные, гнусные преступления Душителя. Этот ненормальный, растленный сексуальный маньяк. (Они как-то упускали из виду, что убийца не насилует свои жертвы.) Патологическая склонность к девочкам в школьной форме. «Куда смотрят городские власти? Никакие технические новинки не способны внушить нам то чувство спокойствия, которое вызывает полицейский, стоящий на своем посту. СЕЙЧАС МЫ НУЖДАЕМСЯ В НАШЕЙ ДОБЛЕСТНОЙ ПОЛИЦИИ». Таково было мнение Джеймса Стивенса, репортера уголовной хроники. Ребус не забыл сильно выпившего коренастого человека, встреченного на вечеринке у Кэти Джексон. Он вдруг вспомнил, какое у Стивенса сделалось выражение лица, когда тот услышал его фамилию. Еще одна таинственная странность. Ребус положил газету на столик. Ох уж эти репортеры! И вновь он мысленно пожелал Джилл успеха в ее нелегкой работе. Затем принялся изучать бледную фотографию на первой полосе таблоида. На ней была запечатлена коротко стриженная, глуповатая с виду девочка. Она боязливо улыбалась, точно фотограф застал ее врасплох. Между передними зубами у нее была едва заметная симпатичная щелочка. Бедная Никола Тернер, двенадцатилетняя ученица одной из средних школ южной части города. Она не имела никакого отношения к остальным убитым девочкам, и к тому же на сей раз убийца выбрал жертву постарше, ученицу средней школы. Значит, и возраст не служил для него определяющим фактором. Он продолжал выбирать жертвы наугад, без всякой системы. Андерсона это сводило с ума.

Но Андерсон категорически отказывался признать, что убийца сбил с толку всю милую его сердцу полицию, вынужденную распутывать настоящий гордиев узел. Должны же найтись ключи к разгадке!

Ребус допил свой кофе, чувствуя себя сыщиком из дешевого детективного романа: он жалел, что не может заглянуть на последнюю страницу, дабы разом покончить со всей этой путаницей в мыслях, со всеми смертями, с безумием и набившими оскомину домыслами.

Вернувшись в отдел происшествий, Ребус собрал все отчеты о телефонных разговорах, состоявшихся после того, как он ушел в столовую. Телефонисты уже выбивались из сил, а рядом с ними почти непрерывно работал телекс, распечатывавший все новые и новые сообщения из полицейских управлений со всей страны с информацией, которая могла оказаться полезной.

Из этого шума медленно, точно муха, попавшая в патоку, выполз Андерсон:

— Мы должны найти машину, Ребус. Машину. Я хочу, чтобы через час у меня на столе лежали все сопоставленные свидетельские показания о мужчинах, сидевших в машине с детьми. Мне нужен номер машины этого ублюдка.

— Слушаюсь, сэр.

И Андерсон двинулся прочь, вновь увязая в слое патоки, достаточно глубоком, чтобы в нем утонул любой нормальный человек. Но только не неуязвимый Андерсон, не признававший никаких опасностей. Ребус угрюмо сказал себе, что ему придется разобраться в сваленных в кучу бумагах, которые, по идее, должны были лежать у него на столе в определенном порядке.

Машины. Андерсону нужны машины, и он их получит. У Ребуса имелись точные, как клялись и божились свидетели, приметы мужчины в голубом «Эскорте», в белом «Капри», в фиолетовой «Мини», в желтом «БМВ», в серебристом «ТР7», в перекрашенной машине «скорой помощи», в фургоне для перевозки мороженого (звонивший говорил с итальянским акцентом и не пожелал назваться) и в громадном черном «Роллс-Ройсе». Да, давай введем все эти данные в компьютер, пускай проверит все голубые «Эскорты», белые «Капри» и черные «Роллс-Ройсы» в Британии. А потом, располагая этой информацией, можно будет — что? Снова взяться за поквартирный опрос, за анализ телефонных разговоров и личных бесед, за бумажную работу и прочий бред собачий. Ничего страшного, Андерсон проплывет сквозь все это дерьмо, неукротимый в своем безумии, и в конце концов окажется чистеньким, сияющим и недоступным для критики, как реклама стирального порошка. Троекратное ура!

Гип-гип.

Ребус собачьего бреда не любил еще с армии, где его ой как хватало. Но он стал хорошим солдатом, очень хорошим — когда они наконец приступили к настоящей солдатской службе. А потом, в припадке безрассудства, он подал заявление в Специальный военно-воздушный полк, где почти не было собачьего бреда, зато жестокости хоть отбавляй. Ему приходилось бегать от железнодорожной станции до лагеря за джипом, за рулем которого, развалясь, сидел его сержант. Его мучили двадцатичасовыми марш-бросками, свирепыми инструкторами — всем, чем положено. А когда они с Гордоном Ривом успешно преодолели все трудности, спецназ подверг их совсем небольшому дополнительному испытанию, лишь слегка при этом переусердствовав: их держали взаперти, допрашивали, морили голодом, пичкали ядами — и все ради пустячной, не имевшей никакой ценности информации, ради нескольких слов, которые доказали бы, что они с Гордоном не выдержали и сломались. Два голых, дрожащих животных с завязанными на головах мешками, лежавших рядышком, чтобы не замерзнуть.

— Список нужен мне через час, Ребус! — крикнул, вновь проходя мимо, Андерсон. Он получит свой список. Что ему причитается, то и получит.

Вернулся Джек Мортон, с виду страшно усталый и отнюдь не довольный жизнью. Ссутулившись, с пачкой бумаг под мышкой и сигаретой в другой руке, он подошел к Ребусу.

— Смотри, — сказал он, подняв ногу. Ребус увидел на брюках изрядную дыру.

— Что с тобой стряслось?

— А ты как думаешь? За мной гналась огромная гнусная овчарка, вот что со мной стряслось. Думаешь, хоть пенни мне за это заплатят? Черта с два!

— Можно потребовать компенсацию — попытка не пытка.

— Какой смысл? Меня попросту выставят на посмешище.

Мортон подтащил к столу стул.

— Над чем трудишься? — спросил он, усаживаясь с явным облегчением.

— Машины. Тьма-тьмущая машин.

— Может, пропустим потом по стаканчику?

Ребус задумчиво посмотрел на часы:

— Может быть, Джек. Правда, на вечер я надеюсь назначить свидание.

— С очаровательной инспекторшей Темплер?

— Откуда ты знаешь? — Ребус был искренне удивлен.

— Брось, Джон. Таких вещей не скроешь — по крайней мере от полицейских. Будь лучше поосторожнее, держи ухо востро. Сам знаешь — правила и инструкции.

— Знаю. А Андерсону об этом известно?

— Он что-нибудь сказал?

— Нет.

— Значит, вряд ли, да?

— Из тебя вышел бы хороший полицейский, сынок. Здесь, я вижу, тебя не ценят.

— Без тебя знаю, папаша!

Ребус принялся закуривать сигарету номер двенадцать. Это верно, в полицейском участке ничего нельзя утаить, во всяком случае от младших по званию. И все же он надеялся, что ни Андерсон, ни шеф ничего не узнают.

— Есть успехи в поквартирном опросе?

— А ты как думаешь?

— Мортон, у тебя скверная привычка отвечать вопросом на вопрос.

— Правда? Работа, наверное, виновата — целыми днями только и делаю, что задаю вопросы.

Ребус пересчитал свои сигареты и обнаружил, что курит тринадцатую. Это, черт побери, уже перестало быть смешным. Куда подевалась двенадцатая?

— Знаешь что, Джон, там ловить нечего, ни малейшей зацепки. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Молчат, будто сговорились.

— Сговорились? Может, так оно и есть.

— Уже установлено, что все три убийства — дело рук одного человека?

— Да.

Старший инспектор не любил попусту тратить слова, особенно при общении с прессой. Он высился за столом как скала, крепко стиснув переплетенные пальцы. Джилл Темплер сидела по правую руку от него. Ее очки, которые она использовала как своего рода маскировку, ибо зрение у нее было почти идеальное, лежали в сумочке. На службе она никогда их не надевала, если того не требовали обстоятельства. Зачем она носила их на вечеринках? Прежде всего потому, что ее забавляло, как по-разному реагируют на нее мужчины, когда она в очках и без очков. Джилл пыталась объяснить это подругам, но те смотрели на нее с таким недоверием, точно она шутила. Кроме того, Джилл в глубине души искренне считала очки украшением: ее первый возлюбленный сказал ей как-то, что девушки, которые носят очки, судя по его личному опыту, особенно хороши в постели. С тех пор прошло пятнадцать лет, но она все еще помнила выражение его лица, улыбку, брошенный мельком взгляд. Помнила и собственную растерянность — она была шокирована употребленным им крепким словечком. Теперь это вызвало у нее усмешку. Нынче она научилась ругаться похлеще своих коллег-мужчин — и при этом тоже оценивала их реакцию. Джилл Темплер все превращала в игру — все, кроме работы. Инспектором она стала не благодаря везению или привлекательной наружности, а благодаря упорному — и успешному — труду; она желала сделать такую карьеру, какую только позволят сделать в полиции женщине. И вот она сидела рядом со своим непосредственным начальником, чье присутствие на встрече с прессой носило чисто символический характер. Именно Джилл составляла текст заявлений для печати, инструктировала старшего инспектора, исподволь руководила беседой, и все журналисты об этом знали. Возможно, старший инспектор одним своим званием придавал важности сделанным заявлениям, но лишь Джилл Темплер могла угостить журналистов лакомым десертом — конфиденциальными сведениями, не обнародованными на брифинге.

Никто не знал об этом лучше, чем Джим Стивенс. Он сидел в глубине зала и курил, не переставая. Почти все слова старшего инспектора он пропускал мимо ушей: официальная точка зрения полиции его не интересовала. Правда, пару фраз он все-таки записал — они могли пригодиться в будущем. Это ему подсказывали инстинкт и опыт. Старые навыки не забываются. Фотограф, пылкий юноша, каждые две-три минуты нервно менявший объективы, уже побежал проявлять отснятую пленку. Стивенс посмотрел вокруг в поисках человека, с которым он мог бы выпить после брифинга. Все были тут как тут. Все старые приятели — представители большинства шотландских газет и множество английских корреспондентов. Шотландские, английские, греческие — какая разница? Журналистов никогда ни с кем не спутаешь. У всех на лицах профессиональное дружелюбие, все курят сигарету за сигаретой и по два-три дня не меняют рубашек. С первого взгляда и не догадаешься, что труд этих людей весьма хорошо оплачивается, да и дополнительных льгот им предоставляют больше, чем кому бы то ни было. Но они отрабатывают свои деньги, упорно трудятся, заводя полезные знакомства, проникая во все укромные уголки, наступая людям на любимые мозоли. Стивенс наблюдал за Джилл Темплер. Известно ли ей что-нибудь о Джоне Ребусе? И согласится ли она о нем рассказать? В конце концов, Ребуса она знает недавно, а с ним, Джимом, знакома сто лет. И они все еще друзья. По-прежнему друзья.

Быть может, не очень добрые друзья — конечно, не очень добрые, хотя он старался. А теперь она и Ребус… Ничего, он еще разоблачит этого ублюдка, если только есть что разоблачать. Ну, разумеется, есть! Он это чует. И тогда у нее глаза откроются, тогда она увидит Ребуса в его истинном виде. У него уже и заголовок почти готов. Примерно такой: «Братья по крови — братья по преступлению!» А что, звучит неплохо. Братья Ребусы за решеткой, и все это только его заслуга. Он снова прислушался к словам старшего инспектора, переключив внимание на дело об убийствах. Дело эффектное, написать о нем серию статей — раз плюнуть. Полиция бездействует, маньяк бесчинствует на свободе и прочее подобное. Однако сейчас это его хлеб насущный. Да и на Джилл Темплер поглазеть всегда приятно.

— Джилл!

Стивенс догнал ее, когда она уже садилась в машину.

— Здравствуй, Джим. — Голос Джилл звучал сухо, деловито.

— Слушай, я просто хотел извиниться за свое поведение на вечеринке. — Он запыхался после короткой пробежки по гаражу, и говорить ему было тяжело. — Я был под мухой. Но все равно прошу прощения.

Однако Джилл отлично знала его, знала, что это лишь прелюдия к вопросу или просьбе. Внезапно ей стало немного жаль Стивенса: густые светлые волосы давно не мыты, плотное коренастое тело — когда-то ей показалось, что оно таит скрытую силу — дрожит, как в ознобе. Но чувство жалости быстро улетучилось. У нее был тяжелый день.

— Зачем же было ждать до сих пор? Мог бы извиниться на воскресном брифинге.

Он покачал головой:

— На воскресный брифинг я так и не выбрался. Легкое похмелье. Ты, наверно, заметила, что меня не было?

— С какой стати я должна была это заметить? Там было полно народу, Джим.

Эти слова причинили ему боль, но он проглотил обиду.

— Ладно, не заводись, — сказал он, — прости меня.

— Прощаю. — Она попыталась сесть в машину.

— Может, выпьешь со мной стаканчик? Чтобы, так сказать, скрепить перемирие.

— Прости, Джим, я занята.

— Встречаешься с этим Ребусом?

— А если и с ним, так что же?

— Берегись, Джилл. Похоже, он совсем не тот, кем кажется.

Она на мгновение замерла.

— Просто будь осторожна, — продолжал Стивенс. — Хорошо?

Больше он пока ничего не скажет. Заронив семя подозрения, он даст ему время прорасти. Потом он подробно ее расспросит, и тогда она, вероятно, согласится все рассказать.

Он повернулся к Джилл спиной и, сунув руки в карманы, направился в бар «Сазерленд».

14

В эдинбургской Центральной публичной библиотеке, большом строгом здании старой постройки, расположенном между книжным магазином и банком, бродяги устраивались поудобнее на короткий дневной сон.

Словно желая обмануть судьбу, они приходили сюда, чтобы продержаться несколько дней, остававшихся до выплаты очередного государственного пособия. Полученные деньги они проматывали за один день (самые бережливые, возможно, за два). Веселились вовсю: вино, женщины, разудалые песни.

Отношение сотрудников к этим пропащим людям колебалось от крайне нетерпимого (выражавшегося персоналом посолидней) до сочувственно-глубокомысленного (самые молодые библиотекари).

Поскольку библиотека была публичная, а умудренные опытом скитальцы в самом начале рабочего дня брали книжку, с ними уже ничего нельзя было поделать, если только они не принимались буянить, в каковом случае тотчас же появлялся охранник.

Вот они и спали на удобных стульях, подчас под пристальными взглядами тех, кто задавался риторическим вопросом, на это ли рассчитывал Эндрю Карнеги, финансируя много лет тому назад первые общедоступные библиотеки. Спящие, ничего не имея против этих взглядов, продолжали видеть сны, хотя никто не пытался выяснить, что им снится, да никому и не было до этого дела.

Однако в детский отдел библиотеки бродяг не пускали. Более того, на любого взрослого, неспешно выбиравшего книжки и не тащившего за собой при этом ребенка, в детском отделе смотрели с подозрением, особенно после убийства тех несчастных маленьких девочек. Библиотекари обсуждали между собой жуткую историю и пришли к единодушному мнению, что убийца заслуживает смертной казни через повешение. Вопрос о смертной казни опять дебатировался и в парламенте, что происходит всякий раз, когда из тени, отбрасываемой цивилизованной Британией, возникает серийный убийца. И все же суждение, чаще всего высказывавшееся жителями Эдинбурга, не имело никакого отношения к смертной казни. Его убедительно сформулировал кто-то из библиотекарей: «Но здесь, в Эдинбурге! Это немыслимо!» Серийные убийцы могли орудовать в задымленных глухих уголках южных и центральных графств, но только не в живописном, как художественная открытка, столичном городе. Слушатели кивали, ужасаясь и печалясь оттого, что угроза встречи с маньяком касается всех до единого — всех морнингсайдских дам в их выцветших шляпках с претензией на элегантность, каждого шалопая, слоняющегося по улицам новых микрорайонов, каждого адвоката, банкира, маклера, продавца и разносчика вечерних газет.

Поспешно создавались и столь же поспешно распускались отряды добровольцев, желающих оказать помощь полиции. Главный констебль выступил с заявлением, в котором призывал население не терять бдительности, но строго предостерегал тех мирных граждан, что пытаются подменить собою блюстителей закона. Говоря это, он потирал руки в перчатках, и некоторые журналисты заинтересовались, уж не умывает ли его подсознание свои фрейдистские ручонки, снимая с себя всякую ответственность. Редактор Джима Стивенса решил сформулировать проблему таким образом: «САЖАЙТЕ СВОИХ ДОЧЕРЕЙ ПОД ЗАМОК!» — на чем, собственно, и успокоился.

А дочерей и вправду держали под замком. Одних родители не пускали в школу, других водили туда и приводили домой под усиленной охраной, устраивая дополнительную проверку целостности и сохранности любимых чад во время перерыва на завтрак. В детском отделе Центральной библиотеки царила мертвая тишина, и библиотекари маялись от безделья, целыми днями болтая о смертной казни и упиваясь мрачными догадками и предположениями прессы.

Британская пресса ухватилась за тот факт, что в прошлом Эдинбург отнюдь не был благонравным городом. В качестве напоминания приводились истории о церковном старосте Броди (вдохновившем, как известно, Стивенсона на создание знаменитой повести о докторе Джекиле и мистере Хайде), о Берке и Хэре, да и обо всем остальном, что удалось раскопать журналистам, вплоть до призраков, обитавших в подозрительно большом количестве городских домов георгианской эпохи.

Эти истории не давали иссякнуть воображению библиотекарей во время затянувшегося затишья. Они условились покупать разные газеты, чтобы черпать как можно больше сведений, но были разочарованы тем, как часто материалы разных изданий совпадали: складывалось впечатление, что журналисты обмениваются информацией. А так хотелось узнать что-нибудь новенькое!

Некоторые дети, однако, по-прежнему ходили в библиотеку. Почти всех сопровождали мать, отец или няня, но несколько детей приходили в одиночку. Это свидетельство безрассудной храбрости иных родителей и их отпрысков еще больше тревожило малодушных библиотекарей, которые приводили детей в смятение расспросами о том, где их мамы и папы.

Саманта редко заходила в детский отдел, предпочитая книжки для взрослых, но в тот день зашла, решив улизнуть от матери. Когда она сосредоточенно изучала какую-то чепуху для самых маленьких, к ней подошел библиотекарь.

— Ты здесь одна, милая? — спросил он.

Саманта его узнала. Он работал в этом отделе столько лет, сколько она себя помнила.

— Моя мама наверху, — ответила она.

— Рад слышать. Мой тебе совет: не отходи от нее далеко.

Саманта кивнула, внутренне вскипев от злости. Всего пятью минутами ранее подобную нотацию ей читала мать. Она уже не ребенок, но, похоже, никто не желает этого признавать. Когда библиотекарь отошел, чтобы поговорить с другой девочкой, Саманта взяла нужную книжку и отдала свой читательский билет старой библиотекарше с крашеными волосами, которую звали миссис Слокум. Она торопилась обратно в читальный зал, где ее мать была занята поисками критической монографии о Джордж Элиот. Джордж Элиот, по словам матери, была женщиной, которая писала книжки, проникнутые потрясающим реализмом и глубоким психологизмом, еще в те времена, когда на звание великих реалистов и психологов могли претендовать только мужчины, а женщины считались способными всего лишь на работу по дому. Вот почему, для того чтобы издавать свои книжки, она вынуждена была взять себе мужское имя «Джордж».

Саманта отправилась в детский отдел, не желая больше выслушивать мамины назидательные речи. Она принесла иллюстрированную книжку про мальчика, который удирает из дома верхом на огромном коте и переживает множество приключений в сказочной стране, какая даже во сне не приснится. Она надеялась, что книжка выведет маму из себя. Многие люди, сидевшие за столами, покашливали, и в тишине читального зала их кашлю вторило гулкое эхо. Мать спорила с библиотекарем по поводу какой-то заказанной ею книги. В пылу спора мамины очки сползли ей на кончик носа — ну вылитая школьная учительница! Скучая, Саманта ходила между рядами столов, бросая быстрые взгляды на то, что читали и писали люди. Она не могла понять, почему люди тратят так много времени на чтение книг, когда существуют другие занятия. Ей хотелось совершить путешествие вокруг света. Возможно, потом она будет готова целыми днями сидеть в наводящих скуку комнатах над этими книгами. Но только потом, не сейчас.

Он наблюдал за тем, как она ходит взад и вперед между рядами столов. Стоял он вполоборота к ней, делая вид, будто разглядывает книги о рыбной ловле. Опасности никакой не было, девочка по сторонам не смотрела и его не замечала.

Она пребывала в собственном маленьком мире, в выдуманном мире, живущем по ее собственным законам. Прекрасно. Все девчонки таковы! Он взял с полки книжку и принялся рассеянно ее листать. Одна глава привлекла его внимание, и он на время позабыл о Саманте. Это была глава о том, какими узлами следует закреплять блесну. Там было нарисовано много разных узелков. Очень много.

15

Очередной инструктаж. Ребус стал с удовольствием ходить на инструктивные совещания, поскольку всегда существовала вероятность, что там будет Джилл и что потом им удастся выпить вместе по чашке кофе. Накануне вечером они допоздна засиделись в ресторане, но она была утомлена и странно, даже чуть более насмешливо, чем обычно, смотрела на него. Потом надела очки:

— Хочу видеть, что я ем.

Но он знал, что у нее отличное зрение. Очки были психологическим подспорьем, служили ей защитой. Но от кого она защищается? От него? Да быть того не может! Возможно, она просто устала. Нет, за ее необычным поведением скрывается нечто иное. Но что именно? А вдруг он ее чем-то обидел? Задел, сам того не заметив? Он тоже устал, и у него пошаливали нервы. Разъехавшись по домам, оба они мучительно ощущали свое одиночество. Ребус долго лежал не смыкая глаз, а после ему опять приснился сон про поцелуй — с тем же результатом, — и он проснулся весь в поту, с пересохшим ртом. Увидит ли он и сегодня утром новое письмо? Услышит ли о новом убийстве?

От недосыпа он чувствовал себя паршиво. И все же на инструктаж пришел с удовольствием — не только из-за Джилл. Наконец-то появилась небольшая зацепка, и Андерсону не терпелось подкрепить ее доказательствами.

— Светло-голубой «Форд Эскорт», — сказал Андерсон. Позади него сидел старший суперинтендант, чье присутствие явно нервировало старшего инспектора. — Светло-голубой «Форд Эскорт». — Андерсон вытер лоб. — У нас имеются сообщения о том, что такую машину видели в районе Хеймаркет в тот вечер, когда было найдено тело первой жертвы; имеются два свидетеля, видевших мужчину и девочку — девочка, по-видимому, спала — в такой же машине в ночь, когда пропала третья жертва. — Андерсон поднял взгляд от лежащих перед ним бумаг и пристально смотрел на присутствующих, словно желая заглянуть каждому в глаза. — Поиски машины — наша первоочередная задача. Я хочу знать все о владельцах всех голубых «Фордов Эскорт», и эта информация нужна мне незамедлительно. Знаю, вы и без того трудитесь из последних сил, но стоит еще немного поднажать, и мы схватим нашего дружка, прежде чем он успеет совершить новое убийство. Инспектор Хартли сейчас прочтет вам список. Если в нем значится ваша фамилия, бросайте все дела и приступайте к поискам автомобиля. Вопросы есть?

Джилл Темплер делала небрежные заметки в своем маленьком блокнотике — наверное, готовила сообщение для печати. Разрешат ли его опубликовать? Скорее всего, пока не разрешат. Сначала полицейское начальство дождется первых результатов: если полиция не справится своими силами, только тогда на помощь призовут общественность. Ребусу совсем не хотелось этим заниматься: собирать подробные сведения о владельцах «Фордов», мотаться за город и беседовать с массой возможных подозреваемых, пытаясь выяснить степень вероятности их участия в преступлении, а со всеми подозрительными типами беседовать по второму разу. Ему хотелось привести Джилл Темплер в свою берлогу и предаться с ней любви. С занимаемой им позиции у двери он видел только ее спину. Он опять пришел последним, пробыв в пабе немного дольше, чем рассчитывал. Они с Джеком Мортоном заранее условились вместе позавтракать. Мортон рассказал ему о том, как медленно продвигается расследование вне стен управления: опрошены четыреста человек, проверены и перепроверены целые семейства, допрошены все известные люди с причудами и распутные компании. И все это, в сущности, не проливает на дело ни единого лучика света.

Но теперь у них появилась ниточка — голубая машина. Доказательства были малоубедительны, но они были: сходство показаний — это уже кое-что. Ребус немножко гордился собственной ролью в расследовании — ведь зацепка нашлась именно благодаря его кропотливой работе по сличению показаний. Ему хотелось рассказать об этом Джилл, а потом договориться о свидании в конце недели. Ему хотелось снова с ней увидеться, увидеться хоть с кем-нибудь, ибо его квартира уже начинала казаться ему тюремной камерой. Притащившись поздно вечером или рано утром домой, он падал на матрас и засыпал, не давая себе больше труда ни прибираться, ни читать, ни покупать (или даже воровать) продукты. У него не оставалось на это времени и сил. Он питался в забегаловках пережаренным мясом с картошкой, порой выпивал чашку какао из автомата в кондитерской. Он побледнел, осунулся и старался не замечать негодующего урчания собственного желудка. Следуя правилам приличия, он по-прежнему брился и надевал галстук, но этим и ограничивался. Андерсон отмечал про себя, что его рубашки могли бы быть и почище, но пока помалкивал. Во-первых, Ребус, обнаруживший зацепку, был у него на хорошем счету, а во-вторых, даже Андерсон понимал, что в нынешнем своем расположении духа Ребус вполне может врезать по морде за любое, самое невинное замечание.

Участники совещания уже расходились. Ни у кого не возникло никаких вопросов, кроме одного, банального: когда у нас начнут сдавать нервы? За дверью Ребус задержался в ожидании Джилл. Она вышла с последней группой, негромко беседуя с Уоллесом и Андерсоном. Заботливо выводя Джилл из кабинета, суперинтендант игриво обнимал ее за талию. Ребус с презрением воззрился на разношерстную компанию старших офицеров. Он смотрел прямо на Джилл, но она упорно глядела мимо него. У Ребуса возникло ощущение, будто он опять соскальзывает вниз по доске, играя в «змейки и лесенки», вновь опускается на нижнюю черту, вновь делается жалким неудачником. Значит, вот какова любовь. Кто кого дурачит?

Пока все трое шли по коридору, Ребус стоял, как влюбленный и обманутый подросток, и чертыхался, чертыхался, чертыхался.

Опять он покинут в тяжелую минуту. Опять покинут.

Не покидай меня… Джон… Прошу тебя…

Прошу… Прошу… Прошу…

И страшный крик отчаяния…

У него закружилась голова, в ушах зашумело море. Слегка покачнувшись, он оперся о стену, полагаясь на ее надежность, но стена уходила из-под его руки. Он тяжело дышал, вспоминая дни, проведенные на скалистом берегу, где он поправлялся после нервного срыва. Море и тогда шумело у него в ушах. Пол постепенно перестал покачиваться. Проходившие мимо люди бросали на него недоуменные взгляды, но никто не остановился, чтобы помочь. Пропади они все пропадом! И Джилл Темплер тоже. Он сможет обойтись без посторонней помощи. Даст бог, он сдюжит в одиночку. Сейчас ему станет лучше. Все, что ему нужно, — это сигарета и чашка кофе.

Однако на самом деле ему нужны были их похвалы, их поздравления с удачно выполненной работой, их признание. Ему нужен был человек, который заверил бы его в том, что все будет хорошо.

Что у него все будет хорошо.

В тот вечер, выпив пару стаканов после дежурства, он вошел во вкус и решил загулять до утра. Мортону пришлось отправиться на какое-то задание, но это Ребуса не огорчило. В компании он не нуждался. Он шел по Принсес-стрит, предвкушая веселый вечер. В конце концов он свободный человек, такой же свободный, как дети, слоняющиеся у входа в закусочную. Они свысока посматривают на прохожих, перешучиваются и ждут — но чего? Он это знал: они дожидаются того момента, когда можно будет пойти домой, лечь спать и проспать до завтра. Ждет и он — на свой лад. Убивая время.

В «Резерфорд армз» он встретил двоих пьянчуг, с которыми познакомился давним вечером, похожим на сегодняшний, сразу после того, как его бросила Рона. Он пил с ними около часа, посасывая пиво, словно материнское молоко. Они говорили о футболе, о скачках, о своей работе, и все это неожиданно подействовало на Ребуса успокаивающе. Они вели обыкновенную мужскую вечернюю беседу, и он жадно ловил каждое слово, вставляя словечко-другое и о себе. Однако хорошенького понемножку: пообещав приятелям увидеться с ними в другой раз, он бодро, слегка пошатываясь, вышел из бара и, с трудом проталкиваясь сквозь запрудившую улицу толпу, направился в сторону Лита.

Джим Стивенс, устроившись у стойки, наблюдал в зеркало за тем, как Майкл Ребус, оставив свой стакан на столике, направляется в туалет. Туда же несколько секунд спустя вошел и неизвестный Джиму человек, передававший Майклу товар на Колтон-хилл. Человек сидел за другим столиком, вот и вся конспирация. Эти двое наверняка встретились, чтобы обсудить очередную сделку, но ничего предосудительного при себе не имели. Стивенс курил сигарету и ждал. Не прошло и минуты, как Майкл возвратился в зал и подошел к стойке за новой порцией выпивки.

Джон Ребус, протиснувшийся в двустворчатые двери паба, не мог поверить своим глазам. Он хлопнул брата по плечу:

— Мики! Как ты здесь оказался?

В тот миг Майкл Ребус едва не умер. Сердце у него екнуло и заколотилось так, что он закашлялся.

— Просто зашел выпить, Джон. — Но вид у него был чертовски виноватый, в этом он не сомневался. — Ты меня напугал, — продолжал он, попытавшись улыбнуться. — Чуть не сломал мне плечо!

— Братский шлепок, только и всего. Что ты пьешь?

Пока братья беседовали, поставщик выскользнул из туалета и, не глядя по сторонам, вышел из бара. Стивенс смотрел, как тот уходит, но его уже одолевали другие мысли: главное, чтоб полицейский не заметил его здесь, в баре. Он повернулся спиной к стойке, будто пытаясь отыскать кого-то среди сидевших за столиками людей. Так, значит, он был прав! Полицейский явно замешан в делишках брата. Они очень ловко все это обтяпали, но его-то не проведешь!

— Значит, ты здесь выступаешь? — Джон Ребус, повеселевший от выпитого, чувствовал, что дела в кои-то веки идут на лад. Вот они сидят с братом за стаканчиком, как давным-давно друг другу обещали. Он заказал виски и легкого пива.

— В этом баре наливают большие порции, — сказал он Майклу. — Умеют клиента уважить.

Майкл улыбался, улыбался, улыбался, словно от этого зависела его жизнь. Мысли у него разбегались и путались, голова кружилась без всякого виски. Если об этих встречах дознаются, его эдинбургский покровитель будет очень, очень недоволен. Ему, Майклу, переломают ноги, если об этом когда-нибудь станет известно. Его предупреждали. А Джон-то как здесь оказался? Похоже, он слегка навеселе, даже пьян — но что, если все это подстроено? Что, если на улице уже арестовали его поставщика? Он чувствовал себя как в детстве, когда украл деньги из отцовского бумажника и потом несколько недель отвергал свою причастность к преступлению, а на душе тяжким грузом лежало сознание вины.

Виновен, виновен, виновен.

Джон Ребус тем временем продолжал пить и болтал, не замечая ни резкой перемены в настроении брата, ни острых глазок Джима Стивенса. Его интересовал только стоявший перед ним стакан да тот факт, что Майкл собирается уходить — у него выступление в местном зале для игры в бинго.

— Ты не против, если я пойду с тобой? — спросил он. — Заодно посмотрю, как мой братец зарабатывает на кусок хлеба.

— Конечно, пойдем, — сказал Майкл. Он вертел свой стакан в руках. — Пожалуй, я не буду это пить, Джон. Мне нужна ясная голова.

— Разумеется, нужна. Иначе на тебя не нахлынут таинственные флюиды. — Сделав страшные глаза, улыбаясь, Ребус изобразил несколько пассов, словно гипнотизируя Майкла.

А Джим Стивенс взял со стойки свои сигареты и, стараясь не поворачиваться к братьям лицом, покинул прокуренную, шумную пивную. Если бы только там было потише! Если бы только он сумел расслышать, о чем они говорят! Ребус увидел, как он уходит.

— Кажется, я его знаю, — сказал он Майклу, мотнув головой в сторону двери. — Это репортер местной газетенки.

Майкл Ребус пытался улыбаться, улыбаться, улыбаться, но ему казалось, что вся его жизнь разваливается, как карточный домик.

В бинго-клубе «Рио-Гранде» раньше был кинотеатр. Передние двенадцать рядов убрали и на их место поставили доски для бинго с табуретами, но сзади по-прежнему стояли многочисленные ряды пыльных красных кресел. Оставались в целости и сохранности и сидячие места на балконе. Джон Ребус сказал, что не хочет отвлекать Майкла и потому сядет наверху. Вслед за пожилой супружеской парой он поднялся по лестнице. С виду кресла были уютные, однако, усевшись во втором ряду, Ребус вскорости убедился, что сиденье сплошь состоит из скрипучих и на редкость жестких пружин. Пытаясь устроиться поудобнее, он немного поерзал и наконец удовольствовался позой, при которой большая часть его веса приходилась на одну ягодицу.

Внизу, по-видимому, собралось довольно много народу, но наверху, во тьме заброшенного балкона, не было никого, кроме Ребуса и пожилой четы. Потом он услышал, как в проходе между рядами стучат каблуки. На мгновение шаги затихли, и Ребус, вынужденный поднять голову, увидел, что ему улыбается высокая крупная женщина.

— Не будете возражать, если я здесь сяду? — спросила она. — Вы ведь никого не ждете?

В ее взгляде сквозила надежда. Ребус, вежливо привстав, покачал головой.

— Я так и думала, — сказала она, садясь рядом.

Он улыбнулся в полутьме и внезапно припомнил неестественно застывшую, смущенную улыбку Майкла. Неужели его привела в такое замешательство встреча со старшим братом? Нет, тому наверняка была более серьезная причина. Майкл улыбался как мелкий воришка, в который раз попавшийся с поличным. Необходимо поговорить с ним, расспросить, что происходит.

— Я часто хожу сюда играть в бинго. Но сегодня тут, по-моему, тоже будет весело. После того как умер мой муж, — многозначительная пауза, — мне не сидится дома, хочется куда-нибудь выбраться. Наверное, со многими так бывает, правда? Вот я и решила пойти сюда. Не знаю, что заставило меня подняться наверх. Судьба, наверно. — Ее улыбка стала еще шире. Ребус улыбнулся в ответ.

Ей было за сорок. Некоторый перебор косметики и духов, но сохранилась неплохо. Болтала она так, точно много дней ни с кем не разговаривала, точно ей важно было доказать, что она еще не потеряла дар речи и не разучилась внятно объясняться. Ребусу стало жаль ее. У него было что-то общее с этой женщиной — одиночество, быть может? — совсем немного, но было.

— А вы как здесь оказались? — Она пыталась втянуть его в разговор.

— Пришел на представление, как и вы. — Он не решился сказать, что гипнотизер его брат. Неизвестно, как она на это отреагирует.

— Вам нравятся такие зрелища?

— Мне раньше не доводилось на них бывать.

— Мне тоже. — Она опять улыбнулась, на сей раз заговорщически, почти уверенная, что они понимают друг друга. К счастью, начали гаснуть последние светильники, а на сцене появилось световое пятно. Объявили начало представления. Женщина открыла сумочку и достала шуршащий пакетик леденцов. Один она предложила Ребусу.

К своему удивлению, Ребус обнаружил, что представление ему нравится — правда, далеко не в такой степени, как сидящей рядом женщине. Она покатывалась со смеху, когда доброволец из публики, оставив на сцене брюки, делал вид, будто плавает взад и вперед в проходах между рядами. Другого «подопытного кролика» Майкл заставил поверить в то, что тот голоден как волк. Какую-то даму убедил, что она профессиональная стриптизерша, а еще одного человека попросту погрузил в сон.

По-прежнему с удовольствием наблюдая за представлением, Ребус и сам начал клевать носом. Он слишком много выпил, слишком мало спал, и в теплой, тяжелой темноте зрительного зала его развезло. Разбудили его лишь заключительные аплодисменты публики. Майкл, обливавшийся потом в своем сверкающем концертном костюме, наслаждался аплодисментами, как наркоман долгожданной дозой, и еще раз вышел раскланиваться, когда почти все зрители уже покидали свои места. Джону он сказал, что сразу после выступления должен ехать домой: сегодня они уже не увидятся, но как-нибудь он позвонит и выслушает мнение брата о своей работе.

А Джон Ребус почти все проспал.

Зато он почувствовал себя отдохнувшим и бодрым и неожиданно для себя принял предложение надушенной женщины выпить «на посошок» в местном баре. Из клуба они вышли под ручку, с довольными лицами. Ребус чувствовал себя так непринужденно, словно вновь превратился в ребенка. Эта женщина и вправду обращалась с Ребусом как с сыном, и он был даже рад, что с ним кто-то нянчится. Последний стаканчик — и домой. Только один стаканчик.

Джим Стивенс смотрел, как они выходят из клуба. Очень, очень странно. К брату Ребус больше не подошел, к тому же с ним была женщина. Что все это значит? Пока ему ясно одно: следует выбрать подходящий момент и рассказать обо всем Джилл. Улыбнувшись, Стивенс присовокупил увиденное к своей коллекции двусмысленных ситуаций, в какие частенько попадают наши ближние. Он хорошо потрудился, сегодня он многое узнал.

Где же в этот вечер материнская любовь обернулась физической близостью? Быть может, в том пабе, где ее покрытые красным лаком ногти впились ему в бедро? На улице, на освежающем ветерке, когда он обхватил ее руками за шею в безуспешной попытке поцеловать? Или здесь, в ее душной квартире, сохранившей следы пребывания ее мужа, где Ребус и она лежат поперек старого канапе и лобызаются?

Не важно. Поздно о чем-то сожалеть… или, напротив, еще рано? Поэтому он плетется за ней, когда она удаляется в свою спальню. Бросается на громадную двуспальную кровать, накрытую толстыми стегаными одеялами. Смотрит, как она раздевается в темноте. Кровать напоминает ту, на которой он спал в детстве, спасаясь от холода лишь грелкой да горами колючих шерстяных и ватных одеял. Их было так много, что он уставал от их тяжести.

Впрочем, и это не важно.

Ребуса не очень привлекали ее пышные формы, и он вынужден был напомнить себе, что ведь именно этого он хотел — держать в объятиях женщину. Ее увядшая грудь напомнила ему о ночах с Роной. Ноги у нее были толстоватые, не то что у Джилл, а лицо осунулось от бурно прожитой жизни. Но она была здесь, рядом с ним, и он искренне старался доставить удовольствие и себе и ей. Вот только одеяла давили так тяжело, заставляя его чувствовать себя униженным, обманутым, изолированным от всего мира. Он боролся с этим чувством, боролся с воспоминанием о том, как они с Гордоном Ривом маялись в одиночных камерах, слушая крики тех, кто сидел по соседству, но выдержали, все выдержали и наконец встретились вновь. Победив. Проиграв. Проиграв все. Сердце у него колотилось в унисон с ее стонами, но тут вдруг в живот ему, словно полицейской дубинкой, ударило первой волной нестерпимого отвращения, а его руки сомкнулись внизу на омерзительно мягком, податливом горле. Стоны перешли в истошное кошачье подвывание. Его пальцы слегка сдавили горло, царапая простыню. Его посадили под замок, а ключ выбросили. Его подталкивали к смерти, травили ядами. Он не должен был остаться в живых. Он должен был умереть еще тогда, в тех зловонных камерах-стойлах, в камерах с автоматическими шлангами и непрерывными допросами. Но он выжил. Он выжил. И вот он кончал.

Он один… совсем один…

И этот крик…

Крик…

Едва успев осознать, происходящее, Ребус разжал руки, и в этот миг в его голове взорвалась нестерпимая, жгучая боль. Он повалился на задыхающуюся женщину, и над ним сомкнулась тьма полной потери сознания.

16

Очнулся он в комнате с белыми стенами. Она очень напоминала ту больничную палату, в которой он пришел в себя после нервного срыва, много лет назад. Снаружи доносились приглушенные голоса. Он приподнялся, чувствуя, как кровь стучит у него в висках. Что произошло? Господи, та женщина, та несчастная женщина! Он пытался ее убить! Пьяный, в стельку пьяный. Боже милостивый, он же пытался ее задушить! Ради всего святого, зачем он это делал? Зачем?

Дверь открыл доктор:

— А, мистер Ребус! Хорошо, что вы проснулись. Мы собираемся перевести вас в другую палату. Как вы себя чувствуете?

Доктор пощупал его пульс:

— Просто истощение, как мы полагаем. Просто нервное истощение. Ваша подруга, которая вызвала «скорую»…

— Моя подруга?

— Да, она сказала, что вы внезапно упали в обморок. А судя по тому, что нам удалось узнать от вашего начальства, в последнее время вы довольно напряженно работали над раскрытием этих ужасных убийств. Вам нужна небольшая передышка.

— А где… моя подруга?

— Понятия не имею. Дома, наверно.

— Значит, по ее словам, я упал в обморок?

— Вот именно.

Ребус тотчас почувствовал огромное облегчение. Она ничего им не сказала. Ничего не сказала. Потом кровь опять застучала у него в висках. У доктора были волосатые, тщательно вымытые руки. Улыбнувшись, он сунул Ребусу в рот термометр. Знает ли он, чем Ребус занимался перед обмороком? Или «подруга» одела его, прежде чем вызвать «скорую»? Необходимо как-то связаться с этой женщиной. Он точно не знает, где она живет, но бригаде «скорой» это наверняка известно, и он сможет выяснить.

Истощение. Ребус не чувствовал никакого истощения. Напротив, он чувствовал себя отдохнувшим и, хотя еще испытывал некоторую слабость, перестал о чем-либо волноваться. Может, пока он спал, его пичкали чем-нибудь успокоительным?

— Нельзя ли мне посмотреть газету? — пробормотал он с термометром во рту.

— Санитар вам ее принесет, я распоряжусь. Хотите, чтобы мы сообщили о вашей болезни близким родственникам или друзьям?

Ребус подумал о Майкле.

— Нет, — сказал он. — Некому сообщать. Мне нужна только газета.

— Будь по-вашему. — Доктор вынул термометр, записал данные.

— Долго вы собираетесь меня здесь держать?

— Два-три дня. Я бы посоветовал вам обратиться к психоаналитику.

— Обойдусь. Достаньте мне лучше пару хороших книг.

— Посмотрим, что можно сделать.

Ребус опять откинулся на подушку, решив пустить все на самотек. Он будет лежать и отдыхать, вовсе не нуждаясь в отдыхе, а насчет дела об убийствах пускай беспокоятся другие. Пропади они все пропадом! И Андерсон. И Уоллес. И Джилл Темплер.

Но тут он вспомнил, как его руки сомкнулись на том дряблом, почти старческом горле, и содрогнулся. Казалось, его рассудок ему не принадлежал. Неужели он хотел убить ту женщину? Может, ему все же следует обратиться к психоаналитику? От этих вопросов у него еще больше разболелась голова. Он попытался вообще ни о чем не думать, но на память то и дело приходили три фигуры: его старый друг Гордон Рив, новая любовница Джилл Темплер и женщина, с которой он ей изменил — и которую едва не задушил. Они кружились у него в голове, пока их хоровод не превратился в сплошное расплывчатое пятно. Потом он уснул.

— Джон!

С целой охапкой пакетов с фруктами и соками она торопливо подошла к его койке. Накрасилась и принарядилась она явно не для того, чтобы пойти на службу. Она чмокнула его в щеку, и он вдохнул аромат ее французских духов. При этом, когда она нагнулась, он успел заглянуть в вырез шелковой блузки. Он чувствовал себя немного виноватым.

— Здравствуйте, инспектор Темплер, — сказал он. — Прошу, — приподняв край покрывала, — влезайте!

Она рассмеялась и подтащила к койке неудобный с виду стул.

В палату входили другие посетители, чьи скорбные улыбки и негромкие голоса напоминали о том, что и он находится на ложе болезни, а Ребус об этом совсем позабыл.

— Как ты, Джон?

— Ужасно. Что ты мне принесла?

— Виноград, бананы, апельсиновый сок. Боюсь, ничего особенного.

Ребус оторвал от грозди виноградинку и сунул ее в рот, отложив в сторону дрянной роман, который пытался читать.

— Не знаю, инспектор, что я должен сделать, чтобы добиться свидания с вами. — Ребус устало покачал головой.

Джилл улыбнулась, но как-то нервно:

— Мы беспокоились о тебе, Джон. Что стряслось?

— Я упал в обморок. Говорят, в гостях у приятеля. В общем, ничего серьезного. Еще пару недель протяну.

Лицо Джилл потеплело.

— Врачи говорят, это от переутомления. — Она помолчала. — С какой стати ты вдруг стал величать меня «инспектором»?

Ребус пожал плечами, потом помрачнел. Чувство вины смешивалось с воспоминанием о пренебрежительной выходке Джилл в коридоре управления. Если бы Джилл не повела себя так высокомерно, не произошло бы всей этой катавасии. Прекрасно разыгрывая роль больного, он бессильно откинулся на подушку.

— Я очень болен, Джилл. Слишком болен, чтобы отвечать на вопросы.

— Ну, тогда я и не подумаю тайком передавать тебе сигареты, которые прислал Джек Мортон.

Ребус снова приподнялся:

— Дай ему бог здоровья! Где они?

Она достала из кармана жакета две пачки и незаметно сунула их под одеяло. Он крепко сжал ее руку:

— Я скучал по тебе, Джилл.

Она улыбнулась. И руки не отдернула.

Поскольку полиция обладала прерогативой на неограниченное время посещений, Джилл просидела с ним, болтая, два часа: рассказывала о своем прошлом и расспрашивала его. Она родилась на военно-воздушной базе в Уилтшире спустя несколько лет после войны. Отец ее служил механиком в королевских ВВС.

— А мой папаша, — поведал Ребус, — во время войны был в армии. Я был зачат, когда он приезжал в последний отпуск. По профессии он был эстрадным гипнотизером. — Люди при этих словах обычно с удивлением поднимали брови, но Джилл Темплер этого не сделала. — Он выступал в театрах и мюзик-холлах, а летом работал в курортных городах, поэтому мы всегда были уверены, что на летние каникулы уедем из Файфа.

Она сидела склонив голову набок, с интересом слушая его рассказы. Когда прозвенел звонок, остальные посетители послушно разошлись, и теперь в палате было тихо. Медсестра привезла тележку с громадным треснутым чайником. Джилл получила чашку чаю, и сестра ей дружелюбно улыбнулась.

— Эта сестричка — милая девчушка, — сказал Ребус, окончательно оттаяв. Ему дали две таблетки, синюю и коричневую, и они нагоняли на него дремоту. — Она напоминает мне одну девушку, с которой я был знаком, когда служил в воздушно-десантных войсках.

— Долго ты там служил, Джон?

— Шесть лет. Нет, точнее, восемь.

— Почему же ты ушел из армии?

Почему он ушел из армии? Рона без конца задавала ему этот вопрос — по ее мнению, он скрывал что-то, некий чудовищный тайный грех, и это возбуждало ее любопытство.

— Даже не знаю. Меня отобрали для специальной подготовки, а она мне не понравилась. Это было так давно, что трудно вспомнить.

И это была правда. Он не желал вспоминать об учебке, о гнусной атмосфере страха и подозрительности, о криках, о тех криках, что сохранились в его памяти. Выпустите меня! Эхо одиночки.

— Ну что ж, бывает, — согласилась Джилл. — Зато мне-то нетрудно вспомнить, что пора возвращаться в управление и снова браться за работу.

— Кстати, — сказал Ребус, — по-моему, вчера вечером я видел твоего приятеля. Репортера. Кажется, Стивенса, да? Он был в баре одновременно со мной. Странно.

— Не так уж и странно. Бары — его охотничьи угодья. Забавно: чем-то он немного похож на тебя. Правда, не так сексуален. — Она улыбнулась и, поднявшись с металлического стула, снова чмокнула Ребуса в щеку. — Постараюсь заглянуть еще разок, прежде чем тебя выпустят, но ты же знаешь, что сейчас творится. Ничего конкретного обещать не могу, сержант Ребус.

Джилл встала и показалась Ребусу выше, чем он ее себе представлял. Во время следующего поцелуя, на сей раз прямо в губы, волосы рассыпались по ее лицу, а он успел вторично заглянуть в глубокую ложбинку между ее грудями. Ребус устал, очень устал. Он силился не закрывать глаз, пока она шла по коридору, стуча каблуками по кафельному полу, тогда как сестры привидениями плыли мимо в своей обуви на резиновой подошве. Он приподнялся, чтобы посмотреть на ее удаляющиеся ножки. У нее были красивые ножки, это он отлично помнил. Помнил он и то, как она обхватила своими ножками его бока, упершись ступнями ему в ягодицы. Помнил, что ее волосы, разметавшиеся по подушке, были похожи на тернеровский морской пейзаж. И ее голос, звеневший у него в ушах, тот звонкий голос. О да, Джон, о, Джон, да, Да, да!

Почему ты ушел из армии?

Помнил, как она перевернулась и оказалась женщиной, и свои прерывистые крики в миг оргазма.

Почему?

О, ох, ох, о!

Да уж, безопаснее всего видеть сны!

17

Редакторы были в восторге от того, как Эдинбургский Душитель способствовал увеличению тиражей их газет. Материалов, посвященных ему, становилось все больше и больше: история Душителя обрастала новыми фактами, расцветала подробностями. Никола Тернер была убита способом, несколько отличавшимся от того, что применялся ранее. Душитель, судя по всему, предварительно завязал на веревке узелок. Этот узелок надавил девочке на горло, оставив кровоподтек. Полиция не придала этому обстоятельству особого значения. Она была слишком занята проверкой данных о голубых «Фордах Эскорт», чтобы интересоваться незначительным изменением почерка убийцы. Полицейские проверяли каждый голубой «Эскорт» в округе, допрашивали каждого владельца. Джилл Темплер, рассчитывая на широкий отклик общественности, передала подробное описание машины в прессу. Отклик не заставил себя ждать: соседи принялись доносить на соседей, отцы — на сыновей, жены — на мужей, а мужья — на жен. Предстояло проверить и перепроверить данные на более чем две сотни голубых «Эскортов», а в случае неудачи перейти к другим моделям светло-голубых автомобилей с закрытым кузовом. На это могли потребоваться месяцы; недели — наверняка. Джек Мортон, только что получивший ксерокопию очередного списка, обратился к своему доктору по поводу распухшей ноги. Доктор сказал, что Джек слишком много ходит пешком в дешевой неудобной обуви. Об этом Мортон знал и без доктора. Он опросил так много подозреваемых, что уже никого из них не помнил: все были на одно лицо, да и вели себя одинаково — сплошь боязливые, почтительные, простодушные. Если бы только Душитель допустил промах! Не было ни одной стоящей улики, ни одного ключа к разгадке. Мортон считал, что, разыскивая машину, они идут по ложному следу. Ни одного ключа к разгадке. Он вспомнил про анонимные письма, которые получал Джон Ребус. Повсюду ключи к разгадке. Быть может, в данном случае так оно и есть? Быть может, улики слишком заметны, чтобы на них обратили внимание, или, напротив, слишком неявственны? Дело об убийстве почти никогда не обходится без какой-нибудь чрезвычайно важной, бросающейся в глаза улики, которая валяется где-нибудь и только и ждет, чтобы ее подобрали. Но Мортон знать не знал, где искать такую улику, и именно поэтому он пошел к врачу, рассчитывая хоть на какое-то сочувствие и на несколько дней отдыха. Повезло же Ребусу заболеть в такое горячее время! Мортон от души желал оказаться на его месте.

Он поставил машину на двойной желтой линии у входа в библиотеку и не спеша вошел. Огромный вестибюль напомнил ему о тех временах, когда он сам прибегал сюда ребенком и жадно листал книжки с картинками, взятые в детском отделе. Раньше детский отдел находился внизу. Мортону стало интересно, остался ли отдел на месте. Бывало, мать давала ему деньги на автобус и он отправлялся в центр города якобы для того, чтобы обменять библиотечные книжки, а на самом деле — побродить часок-другой по улицам, дыша воздухом будущей взрослой, свободной жизни. Он следовал за американскими туристами, посмеиваясь над их показной самоуверенностью, над толстыми бумажниками и животами. Смотрел, как они фотографируют достопримечательности: Холируд, дворец шотландских королей, и скалу Артурова трона. Он читал о ковенантерах и якобистском восстании тысяча семьсот сорок пятого года, о церковном старосте Броди, искусном краснодеревщике и грабителе, о публичных казнях на Хай-стрит, интересуясь историей города, где он живет, историей всей страны. Мортон помотал головой, отделываясь от нахлынувших воспоминаний, и подошел к справочному столу.

— Здравствуйте, мистер Мортон!

Мортон обернулся и увидел девочку, скорее даже юную девушку, стоявшую перед ним с книжкой, прижатой к намечающейся груди. Он нахмурился.

— Это же я, Саманта Ребус!

Глаза у него расширились от изумления.

— Боже мой, неужели это ты! Ну и ну! Ты явно подросла с тех пор, как я в последний раз тебя видел. А ведь это было всего год или два назад. Как поживаешь?

— Спасибо, отлично. Я здесь с мамой. А вы пришли по делу, как полицейский?

— В общем-то, да. — Мортону показалось, что ее взгляд пронизывает его насквозь. Господи, да у нее отцовские глаза — это точно! Ребус свой след оставил.

— Как папа?

Сказать или не сказать? Почему бы и не сказать ей? Впрочем, разве он обязан все ей сообщать?

— Насколько мне известно, у него все отлично, — ответил он, уверенный, что процентов на семьдесят это правда.

— Я иду вниз, в детский отдел. Мама в читальном зале. Там скука смертная.

— Пойдем вместе. Как раз туда я и собирался.

Саманта улыбнулась ему, радуясь каким-то своим девчоночьим мыслям, а Джек Мортон подумал, что она совсем не похожа на отца. Слишком она милая и вежливая.

Пропала без вести четвертая девочка. Исход, судя по всему, был предрешен. На таких условиях не стал бы держать пари ни один букмекер.

— Необходима особая бдительность, — подчеркнул Андерсон. — Сегодня вечером нам выделено дополнительное подкрепление. — Участники совещания сидели с ввалившимися глазами, явно деморализованные. — После убийства преступник попытается избавиться от тела жертвы, и если хоть кому-нибудь — полицейскому или любому обывателю — удастся застать его за этим занятием, считайте, что он у нас в руках. — Андерсон стукнул кулаком по ладони.

Особого воодушевления среди присутствующих не наблюдалось. Душитель уже весьма успешно отделался от трех трупов в разных районах города: в Оксгангзе, Хеймаркете, Колинтоне. Как бы полицейские ни старались, они не могли находиться повсюду (хотя именно такое впечатление складывалось в те дни у жителей города).

— С другой стороны, — продолжал старший инспектор, заглянув в какие-то бумаги, — последнее похищение, похоже, не имеет почти ничего общего с предыдущими. Потерпевшую зовут Элен Аббот. Восьми лет от роду — как вы наверняка заметили, немного младше остальных, — светло-каштановые волосы до плеч. Последний раз ее видели с матерью в магазине на Принсес-стрит. По словам матери, девочка просто исчезла. Только что была — и вдруг пропала, так же, как в случае со второй жертвой.

Джилл Темплер, размышляя после совещания о происшедшем, сочла некоторые факты весьма загадочными. Девочки никак не могли быть похищены прямо в магазинах: не обошлось бы без криков, без свидетелей. Случайный прохожий видел, как девочка, похожая на Мэри Андрюс, вторую жертву, шла к парку от Национальной галереи. Она была одна и казалась довольно веселой. Если это правда, рассуждала Джилл, значит, девочка незаметно удрала от матери. Но зачем? На тайное свидание с человеком, которого она знала и который оказался ее убийцей? В таком случае представлялось вероятным, что все девочки знали своего убийцу, и, следовательно, между ними наверняка было что-то общее. Разные школы, разные друзья, разница в возрасте. Где же общий знаменатель?

Когда у Джилл разболелась голова, она признала свое поражение. К тому же она как раз добралась до улицы, где жил Джон, и думала теперь о другом. Ребус попросил ее принести чистую одежду на случай выхода из больницы, посмотреть, не пришла ли почта, а заодно проверить, работает ли отопление. Он дал ей свой ключ, и пока Джилл, зажав нос, чтобы не чувствовать омерзительного кошачьего запаха, поднималась по лестнице, она радовалась возникшей между нею и Джоном Ребусом близости. Ей хотелось бы знать, перерастет ли эта дружеская близость в серьезные отношения. Человек он хороший, но немного старомодный и замкнутый. Возможно, это ей и понравилось.

Она открыла дверь, подняла несколько писем, лежавших на коврике в прихожей, и совершила короткую экскурсию по квартире. Остановившись у двери спальни, она вспомнила пережитую той ночью страсть — страсть, аромат которой, казалось, еще не выветрился.

Газовая горелка была в порядке. Ребус удивится, узнав об этом. Ого, у него куча книг — правда, его жена преподавала английскую литературу. Джилл подняла с пола несколько книг и расставила их на пустых полках. На кухне она сварила себе кофе и села просмотреть почту. Один счет, один рекламный листок и одно письмо, напечатанное на машинке и отправленное из Эдинбурга, причем три дня назад. Джилл сунула письма в сумочку и направилась изучать гардероб. Комната Саманты, как она заметила, по-прежнему была заперта. Очередная попытка отделаться от воспоминаний, спрятав их в надежном месте. Бедняга Джон.

Джиму Стивенсу предстояло основательно потрудиться. Эдинбургский Душитель показал себя человеком, заслуживающим внимания. Ублюдка нельзя было игнорировать, даже если казалось, что есть дела поважнее. Над ежедневными газетными репортажами и статьями вместе со Стивенсом работали трое репортеров. Изюминкой завтрашнего сенсационного материала должно было стать жестокое обращение с детьми в сегодняшней Британии. Цифры, конечно, ужасали, но еще больше ужасало мучительное ожидание того момента, когда найдут убитую девочку. Когда пропадет без вести следующая. Эдинбург превратился в город-призрак. Детей держали взаперти, а те, кого выпускали из дома, ходили по улицам, испуганно озираясь, как затравленные зверьки. Стивенсу хотелось вплотную заняться делом о наркотиках, накопившимися уликами, посредником-полицейским. Ему хотелось, но на это просто не было времени. Том Джеймсон бродил по редакции, поминутно к нему придираясь. Где тот экземпляр рукописи, Джим? Пора зарабатывать себе на жизнь, Джим. Когда следующий брифинг, Джим? К концу рабочего дня Стивенс абсолютно выматывался. Он решил, что с делом Ребуса придется повременить. А это весьма печально: пока полиция, не зная ни отдыха ни срока, расследует убийства, у всех остальных преступников, включая торговцев наркотиками, руки развязаны. Эдинбургская мафия наверняка ликует. Стивенс, надеясь получить взамен какую-нибудь информацию, опубликовал материал о литском кафе-борделе, но главари, казалось, вышли из игры. Ну и черт с ними! Будет и на его улице праздник.

Когда она вошла в палату, Ребус внимательно изучал Библию, которую ему дали в больнице. Старшая сестра, узнав о его просьбе, спросила, не желает ли он поговорить с католическим или англиканским священником, но это предложение он решительно отклонил. Ребус с удовольствием — с огромным удовольствием — пробежал глазами лучшие места Ветхого Завета, освежив в памяти их глубину и нравственную силу. Он прочел истории о Моисее, Самсоне и Давиде, после чего перешел к «Книге Иова». В ней он обнаружил такую мощь, какой прежде, насколько ему помнилось, не замечал:

22…Он губит и непорочного и виновного.

23. Если этого поражает Он бичом вдруг, то пытке невинных посмеивается.

24. Земля отдана в руки нечестивых; лица судей ее Он закрывает. Если не Он, то кто же?

…

27. Если сказать мне: «забуду я жалобы мои, отложу мрачный вид свой и ободрюсь»;

28. То трепещу всех страданий моих, зная, что Ты не объявишь меня невинным.

29. Если же я виновен, то для чего напрасно томлюсь?

30. Хотя бы я омылся и снежною водою и совершенно очистил руки мои,

31. То и тогда Ты погрузишь меня в грязь.

В палате было томительно жарко, но Ребус почувствовал, как по спине пробежал холодок, и в горле у него пересохло. Наливая тепловатую воду в пластмассовый стаканчик, он увидел, что к нему, стуча каблуками чуть тише, чем в прошлый раз, приближается Джилл. Она улыбалась, и с ее приходом в комнате стало светлее. Соседи Ребуса по палате принялись оценивающе ее разглядывать. Ребус внезапно обрадовался, что выходит сегодня из больницы. Он вложил в Библию закладку и встретил Джилл поцелуем.

— Что там у тебя?

Она протянула Ребусу сверток с одеждой.

— Спасибо, — обрадовался он. — Правда, эта рубашка, по-моему, была грязная.

— Была. — Джилл рассмеялась и присела возле него на стул. — Все было грязное. Пришлось выстирать и погладить всю твою одежду. Она была опасна для здоровья.

— Ты просто ангел, — сказал он, откладывая сверток.

— Кстати об ангелах: что ты читаешь в этой книге? — Она постучала по красному, из искусственной кожи переплету Библии.

— Да все подряд. Сейчас — «Книгу Иова». Я уже читал ее когда-то, давным-давно. Но теперь она производит на меня значительно более сильное впечатление. Человек начинает сомневаться, громко ропщет на Бога, надеется на ответ — и получает его. «Земля отдана в руки нечестивых», — говорит он. Или в другом месте: «Для чего напрасно томлюсь?»

— Распространенный вопрос. Но он продолжает томиться?

— Да, и это самое удивительное.

Появился чай, и молоденькая сестра дала Джилл чашку. Им досталась тарелка печенья.

— Я принесла тебе из дома несколько писем, а вот твой ключ. — Она протянула ему маленький ключик от автоматического «американского» замка, но он покачал головой.

— Оставь себе, — попросил он, — пожалуйста. У меня есть запасной.

Они внимательно смотрели друг на друга.

— Хорошо, — сказала наконец Джилл. — Оставлю. Спасибо.

С этими словами она отдала ему все три письма. Он моментально пробежал глазами счет и рекламную листовку.

— Я смотрю, он начал отправлять их по почте. — Ребус вскрыл последнее послание. — Этот тип меня преследует. Я его называю мистер Узелок. Мой собственный, персональный маньяк.

Джилл с интересом наблюдала, как Ребус читает письмо. Оно оказалось длиннее, чем обычно.

ТЫ ДО СИХ ПОР НЕ ДОГАДАЛСЯ, НЕ ПРАВДА ЛИ? НИКАКИХ МЫСЛЕЙ. НИ ОДНОЙ МЫСЛИ В ГОЛОВУ НЕ ПРИХОДИТ. А ВЕДЬ ДЕЛО ИДЕТ К КОНЦУ, ВСЕ УЖЕ ПОЧТИ КОНЧЕНО. ТОЛЬКО НЕ ГОВОРИ, ЧТО Я НЕ ДАВАЛ ТЕБЕ ШАНСА. ЭТОГО ТЫ НИКОГДА НЕ СМОЖЕШЬ СКАЗАТЬ.

ПОДПИСЬ

Ребус достал из конверта маленький спичечный крестик.

— Ага, значит, сегодня это мистер Крестик. Слава богу, он собирается с этим кончать. Наверно, самому надоело.

— Что все это значит, Джон?

— Разве я не рассказывал тебе об анонимных письмах? Впрочем, история не очень увлекательная.

— И долго это уже продолжается? — Изучив письмо, Джилл принялась рассматривать конверт.

— Месяца полтора. Может, чуть дольше. А что?

— Видишь ли, это письмо было отправлено в тот день, когда пропала Элен Аббот.

— Вот как! — Ребус взял конверт и посмотрел на почтовый штемпель. На нем значилось: «Эдинбург, Лотиан, Файф, Бордерз». Район довольно обширный, а откуда именно отправлено — не угадаешь. Он опять подумал о Майкле.

— Ты, наверно, не помнишь, когда получал предыдущие письма?

— К чему ты клонишь, Джилл? — Он поднял голову и увидел вдруг, что на него пристально смотрит профессиональный полицейский. — О господи, Джилл! Это дело уже у всех в печенках сидит. Нам всем начинают мерещиться привидения.

— Мне просто интересно, только и всего. — Она перечитывала письмо. Судя по выбору слов и стилю, его писал вовсе не сумасшедший. Именно это ее и беспокоило. Ребус же, поразмыслив, пришел к выводу, что письма, кажется, и вправду приходили примерно тогда же, когда совершалось очередное похищение. Как он мог все это время не замечать столь очевидной взаимосвязи? Какая непростительная слепота! Полтора месяца ходил с шорами на глазах, будто ломовая лошадь. Однако не исключено, что все это лишь чудовищное совпадение.

— Это просто случайное совпадение, Джилл.

— Так скажи, когда пришли остальные письма.

— Не помню.

Джилл наклонилась к нему. За очками ее глаза казались огромными.

— Ты от меня что-то скрываешь? — спокойно спросила она.

— Нет!

Все обитатели палаты обернулись на его крик, и он почувствовал, что краснеет.

— Нет, — прошептал он, — я ничего не скрываю. По крайней мере…

Да ему и в голову такое не приходило. Он все валил на годы работы в полиции: он столько произвел арестов, столько написал протоколов, что, уж конечно, нажил множество врагов. Но ни один из них наверняка не стал бы его так мучить. Наверняка.

С помощью ручки, бумаги и умственного напряжения Ребус и Джилл уточнили все обстоятельства получения писем: даты, содержание, способы доставки. Джилл, сняв очки, потерла переносицу и вздохнула:

— Вряд ли это случайное совпадение, Джон.

В глубине души он знал, что она права. Знал, что все это неспроста, что случайностей не бывает.

— Джилл, — проговорил он решительно, натянув одеяло до подбородка. — Я должен отсюда выбраться.

В машине она продолжала донимать его вопросами. Кто бы это мог быть? Какая тут связь? Почему?

— В чем дело?! — Он опять сорвался на крик. — Я что теперь, подозреваемый?

Она всматривалась в его глаза, пытаясь постичь их тайну, пытаясь доискаться до правды, которую они скрывали. О, она была сыщиком до мозга костей, а хороший сыщик никому не верит. Она уставилась на него, как на провинившегося школьника: вот получит нагоняй, так выболтает все свои все секреты, сознается во всех грехах. Сознается.

Джилл понимала, что ее подозрения совершенно необоснованны. И все же глаза у него горят неспроста. За время полицейской службы ей приходилось сталкиваться и с более тягостными и странными неожиданностями. Действительность вообще удивительнее любого вымысла, да и абсолютно невинных людей не бывает. Недаром же все люди — все до одного — так виновато смотрят на допросах. Каждому человеку есть что скрывать. Правда, по большей части это пустячные грешки давно ушедших лет. Чтобы докопаться до подобных преступлений, понадобилась бы «полиция мысли». Но если Джон… Если Джон Ребус окажется замешан в этом деле, тогда… Нелепо даже думать об этом.

— Разумеется, ты не подозреваемый, Джон, — сказала она. — Но история с письмами может оказаться очень важной, согласен?

— Пускай решает Андерсон, — отрезал он и замолчал, весь дрожа.

И тут Джилл вдруг подумала: а что, если он сам посылает себе эти письма?

18

У него заболели руки и, опустив глаза, он увидел, что девочка перестала сопротивляться. Нежданно настал тот момент, тот дивный момент, когда уже нет смысла жить дальше, когда душе и телу остается лишь смириться с тем, что все кончено. Чудесное мгновение покоя, самое блаженное мгновение жизни. Много лет тому назад он пытался покончить с собой и успел насладиться этим мгновением. Но его спасли, а потом лечили в госпитале и в клинике. Ему вернули волю к жизни, и теперь он воздавал им за это, воздавал им всем. Он сознавал, какая ирония кроется в этих превратностях судьбы, и посмеивался, срывая липкую ленту с губ Элен Аббот, разрезая маленькими ножницами веревку, которой она была связана. Достав из брючного кармана небольшой, удобный в обращении фотоаппарат, он сделал еще один моментальный снимок девочки, своего рода memento mori. Если его когда-нибудь поймают, шкуру с него, конечно, все равно спустят, но обвинить в убийствах на сексуальной почве не смогут. Секс здесь совсем ни при чем; эти девочки — просто фигурки в игре, проходные пешки; они были обречены на гибель еще при крещении. Его интересует только одна из них, следующая — и последняя; и, если удастся, сегодня он ею займется. Он снова фыркнул от смеха. Эта игра лучше, чем крестики-нолики. И ее он тоже выиграет.

19

Старший инспектор Уильям Андерсон любил атмосферу охоты, борьбы между природным чутьем и кропотливым сбором информации. Нравилось ему и ощущать поддержку со стороны своего отдела. Отдавая распоряжения, изрекая поучения и разрабатывая стратегические планы, он чувствовал себя как рыба в воде.

Разумеется, было бы лучше, если бы он наконец поймал Душителя. Андерсон не был садистом и намеренно расследования не затягивал. Ведь он стоял на страже закона. И все же, чем дольше продолжались дела, подобные этому, тем острее становилось предчувствие приближения к добыче, и возможность насладиться этим продленным мгновением была ему щедрой наградой за ответственный пост.

Душитель нет-нет да и совершал промахи, и именно это было важно для Андерсона на данном этапе следствия. Голубой «Форд Эскорт» — а теперь еще и интересная мысль о том, что убийца служил или по-прежнему служит в армии, подсказанная узлом, завязанным на удавке. Рано или поздно подобные догадки выльются в фамилию, адрес, арест. И тогда Андерсон будет осуществлять и физическое, и духовное руководство своими полицейскими. Последует очередное интервью на телевидении, еще одна эффектная фотография в газетах (он довольно фотогеничен). О да, миг победы будет сладок! Душитель не растворится в ночи, как случалось порой с преступниками подобного типа, чьи побуждения далеки от логики. Такую возможность Андерсон не желал принимать во внимание; при одной мысли об этом он чувствовал, как ноги становятся ватными.

В сущности, он не питал неприязни к Ребусу, Ребус был вполне здравомыслящим полицейским, разве что порой чересчур прямолинейным. Кроме того, он слышал, что в личной жизни Ребуса произошли крутые перемены. Разумеется, Андерсону сообщили, что бывшая жена Ребуса и есть та женщина, с которой сожительствует его родной сын. Об этом он старался не думать. Когда Энди хлопнул дверью, уходя из дома, он навсегда ушел из жизни отца. Разве можно в наши дни тратить время на сочинение стихов? Это же просто смешно. Да еще жить с Ребусовой женой… Нет, неприязни к Ребусу он не испытывал, но при виде Ребуса, направлявшегося к нему с этой привлекательной дамой, ответственной за связь с прессой, Андерсон почувствовал нечто вроде тошноты. Он прислонился к краю свободного стола. Полицейский, сидевший за этим столом, ушел обедать.

— Рад снова видеть вас, Джон. Как здоровье?

Андерсон протянул руку, и Ребус, ошеломленный, вынужден был ее пожать.

— Отлично, сэр, — сказал он.

— Сэр, — вмешалась Джилл Темплер, — разрешите отнять у вас несколько минут. Есть кое-что новенькое.

— Это всего лишь предположение, сэр, — уточнил Ребус, выразительно взглянув на Джилл.

Андерсон переводил глаза с одного на другую.

— Тогда, пожалуй, пойдем ко мне в кабинет.

Джилл излагала Андерсону свою точку зрения на ситуацию, а он, мудрый и недосягаемый за своим письменным столом, слушал, изредка поглядывая на Ребуса, который виновато ему улыбался. «Извините, что отнимаю у вас время», — говорила его улыбка.

— Ну что, Ребус? — спросил Андерсон, когда Джилл умолкла. — Что вы на все это скажете? У кого-то действительно могла быть причина информировать вас о действиях убийцы? Точнее, может ли быть, что Душитель вас знает?

Ребус пожал плечами, улыбаясь, улыбаясь, улыбаясь.

Джек Мортон, сидя в своей машине, сделал несколько пометок на бланке протокола. Виделся с подозреваемым. Имел с ним беседу. Беспечный, услужливый. Еще один тупик — чуть было не добавил он. Еще один проклятый тупик. Приближаясь к его машине, на него страшными глазами пялилась смотрительница автостоянки. Он, вздохнув, отложил ручку и бумагу и полез в карман за удостоверением. Неудачный денек.

Рона Филлипс надела дождевик. Был конец мая, и дождь полосовал небо, будто искусный художник, штрихующий лист бумаги. Она поцеловала на прощанье своего кудрявого любовника-поэта, уткнувшегося в экран телевизора, и вышла из дома, роясь в сумочке в поисках ключей от машины. Теперь она забирала Сэмми из школы, хотя школа была всего в миле с четвертью от дома. А во время обеденного перерыва Рона ходила с дочерью в библиотеку, не отпуская ее от себя ни на шаг. Пока этот маньяк разгуливал на свободе, она не хотела рисковать. Она стремглав добежала до машины, села и захлопнула дверь. Эдинбургский дождь был сродни Божьей каре. Он проникал всюду: просачивался в кости, в каркасы зданий, в воспоминания туристов. Он лил целыми днями, разбрызгивая воду из луж на обочинах, расстраивая браки — промозглый, убийственный, вездесущий. Типичная открытка домой из эдинбургской гостиницы: «В Эдинбурге очень мило. Люди весьма общительны. Вчера осматривал Замок и памятник Скотту. Город очень маленький, просто провинциальный городишко. Если поместить его внутри Нью-Йорка, никто и не заметит. Погода могла бы быть и получше».

Погода могла бы быть и получше! Что ж, туристы здесь в гостях и стараются проявлять вежливость. Но она-то не станет! Гнусный, гнусный, отвратительный дождь! Это из-за него все не заладилось в ее единственный свободный день. Из-за него она поссорилась с Энди, а теперь он сидит, поджав ноги, в своем кресле и дуется. Неудачный денек. А вечером ей предстоит заполнить табели. Нынче дети в школе ходят как в воду опущенные: у старших школьников уже начались экзамены, вызывающие у одних нервное возбуждение, у других апатию, а младшие, глядя на обреченные лица товарищей, предчувствуют свою несчастную судьбу. Драматическая пора. Неужели экзаменационные страхи овладеют и Сэмми — Самантой, как зовут ее в глаза теперь, когда она уже почти превратилась в женщину? А у родителей свои страхи: дети взрослеют, набираются жизненного опыта — да разве можно за них не бояться?

Когда она выезжала задним ходом с подъездной аллеи, он наблюдал за ней из своего «Эскорта». Превосходно. Ждать оставалось минут пятнадцать. Как только ее машина скрылась вдали, он подъехал к фасаду дома и остановился. Осмотрел окна. Ее парень дома один. Он вышел из машины и направился к парадной двери.

Ребус, возвращаясь в отдел происшествий после бесплодной беседы с Андерсоном, даже не догадывался, что тот уже решил установить за ним слежку. Отдел происшествий выглядел так, точно над ним пронесся тайфун. Столы завалены бумагой, в свободный угол втиснут небольшой компьютер, стены сплошь завешаны диаграммами, таблицами, расписаниями дежурств и еще неизвестно чем.

— У меня брифинг, — сказала Джилл. — Увидимся позже. Слушай, Джон, я уверена, что тут есть какая-то связь. Назови это хоть женской интуицией, хоть чутьем сыщика — как хочешь назови, но только отнесись к моим словам серьезно. Подумай над тем, что я сказала. Подумай, кто может затаить на тебя злобу. Прошу тебя!

Он кивнул и стал смотреть, как она уходит в свой отдельный кабинет, в другую часть здания. Ребус не мог сообразить, за каким столом работал. Он оглядел помещение: в отделе все изменилось, мебель то ли переставили, то ли сдвинули. Рядом зазвонил телефон. И хотя неподалеку находились полицейские и телефонисты, он, пытаясь вновь войти в курс расследования, быстро взял трубку. Он молился при этом, как бы самому не стать объектом расследования. Молился, позабыв, что такое молитва.

— Отдел происшествий, — сказал он. — Сержант сыскной полиции Ребус у телефона.

— Ребус? Какая интересная фамилия! — Голос был старческий, но звучный. Звонивший явно был человеком образованным. — Ребус, — повторил он так, словно записывал фамилию на клочке бумаги.

Ребус принялся разглядывать телефонный аппарат.

— А ваше имя, сэр?

— Меня зовут Майкл Айзер. Я профессор английской литературы Эдинбургского университета.

— Вот как, сэр? — Ребус схватил карандаш и записал фамилию. — Чем могу помочь, сэр?

— Нет, мистер Ребус, речь идет скорее о том, чем я, кажется, могу помочь вам, хотя не исключено, что я ошибаюсь. — Ребус был почти уверен, что его не разыгрывают, и отлично представлял себе звонившего: жесткие курчавые волосы, галстук-бабочка, мятый твидовый костюм, во время разговора размахивает руками. — Я, видите ли, интересуюсь словесными и буквенными играми — палиндромами, анаграммами и прочим. По правде говоря, я даже пишу книгу на эту тему. Книга называется «Прямые ответы экзегетам [1] текстов». Заметили, в чем здесь штука? Это же акростих. Первые буквы названия образуют новое слово, слово «поэт». Это старинная забава, она существует столько же, сколько сама литература. В своей книге я, однако, сосредоточиваюсь на словесных играх в произведениях современных авторов, таких как Набоков или Берджес. Разумеется, подобные игры — лишь небольшая часть целого ряда ухищрений, к которым писатель прибегает, чтобы развлекать, поучать или убеждать своих читателей.

Ребус попытался перебить говорившего, но это было все равно что пытаться остановить быка. Поэтому он был вынужден слушать, то и дело спрашивая себя, не пудрят ли ему мозги, не следует ли — в нарушение всех инструкций — попросту повесить трубку. Ему нужно было подумать о более важных вещах, к тому же его мучила тупая боль в затылке.

— …а дело в том, мистер Ребус, что в выборе жертв этого убийцы я совершенно случайно заметил определенную систему.

Ребус присел на край стола и так сжал в руке карандаш, словно пытался его раздавить.

— Вот как? — сказал он.

— Да. Передо мной сейчас лежит листок бумаги с именами жертв. Вероятно, это можно было заметить и раньше, но мне только сегодня попалась на глаза газета, где перечислены имена сразу всех этих бедняжек. Видите ли, обычно я покупаю «Таймс», но сегодня утром просто не смог ее найти и поэтому купил другую газету, а там было это сообщение. Возможно, все это ерунда, простое совпадение, но, с другой стороны, возможно, и нет. Решать вам, ребята. Я попросту выдвигаю предположение.

В кабинет вошел Джек Мортон, окутанный клубами сигаретного дыма, и, заметив Ребуса, помахал рукой. Ребус кивнул в ответ. Вид у Джека был усталый. У всех был усталый вид, а он, Ребус, отдохнувший и успокоившийся, болтал по телефону с каким-то сумасшедшим.

— Какое предположение, профессор Айзер?

— Вы что, не поняли? По порядку имена жертв таковы: Сандра Адамс, Мэри Андрюс, Никола Тернер и Элен Аббот. — Джек поплелся по направлению к Ребусову столу. — Первые буквы имен этих девочек, — продолжал профессор, — образуют новое имя: Саманта [2]. Быть может, так зовут следующую жертву убийцы? Или же это простое совпадение и тут на самом деле нет никакой системы.

Ребус, со стуком швырнув трубку на рычаг, моментально вскочил со стола и схватил Джека Мортона за галстук. Мортон принялся судорожно глотать воздух, и сигарета выпала у него изо рта.

— Твоя машина внизу, Джек?

Все еще задыхаясь, тот кивнул.

Боже мой, милосердный Боже! Значит, все это правда! Все это имеет отношение к нему. Саманта. Все эти подсказки, все убийства задумывались просто как способ кое-что сообщить — сообщить ему. Боже милостивый! Помоги мне, помоги!

Следующей жертвой Душителя должна была стать его дочь.

Рона Филлипс увидела машину, стоявшую возле ее дома, но не придала этому значения. Ей хотелось одного: поскорее укрыться от дождя. Она подбежала к парадной двери и сунула ключ в замок. Вслед за ней к двери не спеша подошла Саманта.

— Погода просто отвратительная! — крикнула Рона в гостиную.

Она встряхнула дождевик и направилась туда, где по-прежнему орал телевизор. В кресле она увидела Энди. Руки у него были связаны за спиной, а рот накрепко заклеен огромным куском лейкопластыря. На шее все еще болталась бечевка.

Рона уже собиралась испустить самый пронзительный крик в своей жизни, как вдруг что-то тяжелое опустилось ей на затылок, и она, теряя сознание, сделала еще два неуверенных шажка и упала в ноги своему любовнику.

— Здравствуй, Саманта!

Голос Саманта узнала, хотя лицо говорившего было скрыто маской, и она не могла видеть его улыбку.

Машина Мортона с включенной синей мигалкой мчалась по городу, точно за ней гнались все силы ада. Ребус пытался по дороге объяснить другу ситуацию, но слишком нервничал, чтобы говорить связно, а Джек Мортон, лавировавший в потоке машин, был слишком занят, чтобы уловить смысл происходящего. Они вызвали подкрепление: одну машину в школу, на тот случай, если Саманта еще оттуда не ушла, и две — к дому, предупредив, что там может оказаться Душитель. Следовало проявлять осторожность.

Несясь со скоростью восемьдесят пять миль в час по Куинсферри-роуд, Джек сделал безумно рискованный правый поворот, подрезав встречный транспорт, и автомобиль влетел в чистенький микрорайон, где жили Саманта, Рона и ее любовник.

— Здесь направо! — заорал Ребус, пытаясь перекричать рев мотора. Он все еще не терял надежды. Свернув на нужную улицу, они увидели перед домом две уже подъехавшие полицейские машины, а на подъездной аллее — машину Роны, пустую, с незакрытой передней дверцей.

20

Они хотели дать ему успокоительное, но он отказался принимать их лекарства. Они хотели, чтобы он уехал домой, но он отказался следовать их совету. Как может он ехать домой, когда Рона лежит наверху в палате реанимации? Когда похищена его дочь, когда вся его жизнь разорвана в клочья, словно пущенное на тряпки сносившееся платье? Он ходил взад и вперед по приемному покою больницы. Чувствовал он себя прекрасно, так он им и сказал. Он знал, что Джилл и Андерсон тоже где-то здесь. Бедняга Андерсон. Сквозь грязные стекла он смотрел, как по двору идут, смеясь под дождем, медицинские сестры в пластиковых накидках, развевавшихся на ветру, точно плащи в каком-нибудь старом фильме про Дракулу. Как они могут смеяться? Деревья окутывал легкий туман, и сестры, по-прежнему легкомысленно смеясь, постепенно исчезали в этом тумане, уплывая в иное измерение, в призрачный, вымышленный Эдинбург легенд и преданий, где нет места ни смеху, ни солнечному свету.

Уже почти стемнело, последние отблески дня скрылись за тяжелой пеленой туч. Набожные художники прошлого, глядя на такие же, как сегодня, небеса, принимали, наверное, пробившийся сквозь тучи луч солнца за знак незримого присутствия Бога, сотворившего всю земную красу. Ребус художником не был. Красоту он искал не в окружающих пейзажах, а запечатленную в слове. Стоя в приемном покое, он ясно понимал, что всю жизнь ценил вторичный опыт — сказанные другими слова, чужие мысли — выше реально существующих вещей. Ну что ж, вот он наконец и столкнулся лицом к лицу с реальной жизнью. И не впервые: память отбросила его назад, к службе в Специальном военно-воздушном полку, и сразу он почувствовал изнеможение, у него разболелась голова, напряглись все мускулы.

Он поймал себя на том, что опять отвлекается от действительности, и уперся обеими ладонями в стену так, будто его кто-то собирался обыскивать. Сэмми находилась неизвестно где, в руках у маньяка, а он предавался воспоминаниям, сочинял оправдания и сравнения. Нашел время!

В коридоре Джилл опекала Уильяма Андерсона. Ему тоже велели отправляться домой. Доктор осмотрел Андерсона, пытаясь выяснить, не имел ли шок последствий, и сказал, что на ночь его лучше уложить в постель.

— Нет, я подожду здесь, — спокойно и решительно отказался Андерсон. — Если все это имеет какое-то отношение к Джону Ребусу, то я хочу быть рядом с Джоном Ребусом. Я прекрасно себя чувствую, честное слово.

Но это было далеко не так. Потрясенный, полный раскаяния, он пребывал в некотором замешательстве.

— Не может этого быть, — сказал он Джилл. — Не могу поверить, что все убийства служили всего лишь прелюдией к похищению дочери Ребуса. Просто в голове не укладывается. Этот тип наверняка ненормальный. Должен же Джон иметь хоть какое-то представление о том, кто за всем этим стоит?

Джилл Темплер задавала себе тот же вопрос.

— Почему он нам ничего не сказал? — продолжал Андерсон. И вдруг тихо заплакал, не стесняясь слез. — Энди, мой Энди!

Он обхватил голову руками и позволил Джилл обнять его за сгорбленные плечи.

Джон Ребус, смотревший, как сгущается тьма, думал о своем браке, о дочери. О своей дочери Сэмми.

Для тех, кто читает между времен.

Что именно он вымарывал из памяти? Что именно отторг его разум много лет назад, когда Ребус гулял по береговой линии Файфа, оправляясь после глубокого нервного срыва? Тогда он надежно захлопнул дверь перед прошлым, словно перед носом у какого-нибудь бродячего проповедника. Но непрошеный гость дождался своего часа и решил снова ворваться в жизнь Ребуса. Он уже просунул ногу в приоткрывшуюся дверь. Дверь восприятия. Что теперь пользы в его начитанности? Или в его искренней вере? Саманта. Сэмми, его дочь. Боже милостивый, отврати от нее опасность! Боже милостивый, сохрани ей жизнь!

Джон, ты должен знать, кто это.

Но он лишь тряс головой, стряхивая непрошеные слезы. Он не знает, не знает. Это мистер Крестик. Это мистер Узелок. Имена больше ничего для него не значили. Крестики и узелки. Ему присылали крестики и узелки, куски веревки и спички да сплошную тарабарщину, как назвал эти письма Джек Мортон. И больше ничего. Господь милосердный!

Он вышел в коридор и столкнулся лицом к лицу с Андерсоном — старик был похож на обломок крушения, дожидающийся, когда его погрузят и увезут. И двое мужчин крепко обнялись, постепенно возвращая друг друга к жизни. Двое старых врагов в один миг осознали, что в конечном счете они заодно. Они обнялись и заплакали, дав выход всем чувствам, которые сдерживали в течение долгих лет полицейской службы, вынужденные всегда выглядеть строгими и невозмутимыми. И стало очевидно, что они такие же люди, как и все прочие.

Поздно вечером, когда врачи убедили его в том, что у Роны всего лишь трещина в черепе, и впустили на минуту в ее палату посмотреть, как она дышит кислородом, Ребус позволил отвезти себя домой. Рона будет жить. Это уже кое-что. А вот Энди Андерсон лежит на прозекторском столе, и доктора изучают его хладные останки. Несчастный инспектор Андерсон. Несчастный человек, несчастный отец, несчастный полицейский. Дело Душителя касалось теперь непосредственно их обоих. Оно превратилось в дело о затаенной злобе.

У них наконец-то появились приметы, хотя и не очень точные. Соседка Роны видела, как некий человек нес из дома к машине неподвижную девочку. К светлой машине, как она им сообщила. К обычной с виду машине. Обычный с виду человек. Не очень высокий, с грубыми чертами лица. Он спешил. Она не успела как следует его разглядеть.

Андерсона уже отстранили от расследования, как, впрочем, и Ребуса. Да, дело приобрело чрезвычайный характер: Душитель проник в дом, совершил там убийство. Он зашел слишком далеко, хватил через край. Журналисты и фоторепортеры, собравшиеся возле больницы, жаждали информации. Суперинтендант Уоллес созвал пресс-конференцию. Читатели газет, эти любители подсматривать в замочную скважину, хотели знать подробности. Потрясающие новости! Эдинбург становится криминальной столицей Европы! Убит сын старшего инспектора и похищена — а быть может, уже убита — дочь сержанта сыскной полиции.

Ребусу не оставалось ничего, кроме как сидеть и ждать очередного письма. В своей квартире он чувствовал себя лучше, какой бы мрачной и пустой она ни казалась, как бы ни была похожа на тюремную камеру. Джилл обещала зайти к нему попозже, после пресс-конференции. Возле его дома дежурила неприметная машина, что было в порядке вещей: как знать, насколько сильную злобу затаил Душитель?

Тем временем в управлении без ведома Ребуса проверяли его личное дело, смахивали пыль с его прошлого, тщательно все изучали. Где-то там, в его прошлом, обязательно должен был обнаружиться Душитель. Обязательно.

Разумеется, должен был. Ребус знал, что ключ к разгадке есть только у него. Ключ от шкатулки, в которой надежно спрятана тайна. Но — увы! — ключ этот Ребус утратил, и ему оставалось лишь безнадежно трясти шкатулку, слушая, как гремит внутри секрет его прошлого.

Джилл Темплер позвонила брату Ребуса и, рискуя навлечь на себя негодование Джона, велела Майклу немедленно приехать в Эдинбург и побыть с братом. В конце концов, он был единственным родственником Ребуса. По телефону он казался испуганным — испуганным и озабоченным. Потом она принялась ломать голову над методом убийцы, угаданным Айзером. Профессор оказался прав. Что же из этого следовало? Если Душитель составил список жертв заранее, значит, он наверняка сумел раздобыть сведения о людях и, в частности, детях с соответствующими именами и фамилиями. Каким образом он мог это сделать? Быть может, он государственный служащий? Учитель? Человек, имеющий доступ к базе данных муниципальных компьютеров? Все предположения предстояло проверить. Но сначала, по мнению Джилл, полиции следовало бы побеседовать с каждым жителем Эдинбурга, чья фамилия созвучна словам «крест» или «узел». Работа адова, да и догадка абсурдная, но ведь в этом деле все пока что было сплошным абсурдом.

Между тем подошло время пресс-конференции, устроенной, поскольку так было удобнее, в административном корпусе больницы. Зал был битком набит. Лицо Джилл Темплер, доброжелательное, но неулыбчивое, стало за последние дни так же хорошо знакомо британской публике, как и лица всех телекомментаторов и репортеров. В тот вечер, однако, выступать собирался суперинтендант. Джилл надеялась, что его выступление будет кратким. Ей хотелось повидаться с Ребусом. А еще больше, признаться, хотелось поговорить с его братом. Неужто и он ничегошеньки не знает о прошлом Джона? Коллегам-полицейским Ребус о себе почти никогда не рассказывал, на вопросы о службе в армии отвечал и вовсе ледяным молчанием. Откуда же выполз преследующий Джона убийца-душитель? Из потемков армейских лет, или он имеет какое-то отношение к истории с Ребусовым неудачным браком? Джилл слушала выступление супера. Щелкали затворы фотоаппаратов, и просторный зал наполнялся сигаретным дымом.

В одном из первых рядов сидел Джим Стивенс, улыбавшийся уголком рта так, словно что-то знал. Джилл нервировала его улыбка. Он не сводил с нее глаз, непрерывно строча при этом в блокноте. Джилл вспомнила тот злополучный вечер, который они провели вместе, и свой гораздо менее злополучный вечер с Джоном Ребусом. Почему в ее жизни не было ни одного мужчины, не обремененного сложными проблемами? Возможно, потому, что сложности возбуждали ее интерес. А в данном деле сложностей поубавилось. Оно постепенно упрощалось.

Джим Стивенс, вполуха слушавший заявление полиции, думал о том, какой запутанной становится вся эта история. Ребус и Ребус, наркотики и убийства, анонимные послания перед похищением дочери. Необходимо выяснить, что кроется за официальными сообщениями полиции, и лучше всего обратиться за помощью к Джилл Темплер, предложив взамен кое-какие сведения. Если торговля наркотиками и похищение действительно связаны между собой — что вполне вероятно — значит, кто-то из братьев Ребусов ведет игру не по правилам. Быть может, Джилл Темплер что-нибудь известно.

Он догнал ее, когда она выходила из здания. Ну что ж, сегодня Джилл была не против разговора с ним.

— Здравствуй, Джим. Тебя куда-нибудь подвезти?

Стивенс согласился, что это было бы неплохо. Не может ли она высадить его у какого-нибудь баpa — если, конечно, нельзя зайти на минутку к Ребусу? Оказалось, нельзя. Машина тронулась.

— Тебе не кажется, что эта история с каждой минутой становится все более странной?

Джилл не отрывала глаз от дороги, словно обдумывая его вопрос. На самом же деле, отмалчиваясь, она рассчитывала, что он разоткровенничается, решив, будто она что-то скрывает и у них есть некая основа для заключения сделки.

— Получается, что главное действующее лицо — это Ребус. Занятно.

Джилл чувствовала: Джим вот-вот выложит свой козырь.

— Я хочу сказать… — продолжал он, закуривая. — Ты ведь не против, если я закурю?

— Нет, — машинально ответила она, сдерживая растущее напряжение.

— Спасибо. Я хочу сказать, это занятно, потому что Ребус фигурирует в другом материале, над которым я работаю.

Джилл остановила машину на красный свет, но ее взгляд по-прежнему был устремлен вперед.

— Хочешь узнать, о чем идет речь в том, другом материале, Джилл?

Хочет ли она? Разумеется, хочет. Но что взамен?…

— Да, мистер Ребус — весьма интересный тип. Как и его брат.

— Брат?

— Ну да, Майкл Ребус, гипнотизер. Эти братья — интересная парочка.

— Вот как?

— Слушай, Джилл, давай начистоту.

— Я на это и рассчитывала. — Она включила передачу и поехала дальше.

— У вас ведется какое-либо расследование в отношении Ребуса? Вот что мне интересно. То есть, может, тебе на самом деле известна истинная причина похищений, но ты просто не говоришь?

И тут она повернулась к нему:

— Так дела не делаются, Джим.

Он фыркнул:

— Может, ты так дела и не делаешь, Джилл, но тогда не пытайся скрыть, что ты знаешь больше, чем говоришь. Мне всего-то и нужно — выяснить, не слыхала ли ты чего, не ходят ли слухи, что начальство чем-то недовольно, кто-то прокололся, и потому дело приняло такой оборот.

Джим Стивенс очень пристально следил за выражением лица Джилл, без нажима высказывая мысли и смутные догадки в надежде, что какая-нибудь из них не оставит ее равнодушной. Однако заглатывать эту наживку она явно не собиралась. Отлично. Возможно, она ничего и не знает. Но это вовсе не значит, что его догадки неверны. Расследование ведется, вероятно, на более высоком уровне, чем тот, на котором действуют они с Джилл Темплер.

— Джим, а что, собственно, тебе известно о Джоне Ребусе? Ты же понимаешь, сейчас важна любая информация. Мы можем задержать тебя для допроса, если выяснится, что ты утаивал…

Стивенс покачал головой:

— Вот еще! Мы-то с тобой знаем, что из этой затеи ничего не выйдет, правда? Это же ни в какие ворота не лезет — задержать журналиста.

Она опять посмотрела на него.

— Я могла бы создать прецедент, — проговорила она.

Он уставился на нее. Да, не исключено, что могла бы.

— Все, приехали! — Он торопливо показал на первый попавшийся бар. Пепел сигареты упал ему на галстук. Джилл остановила машину и стала смотреть, как он вылезает. Прежде чем закрыть дверь, он нагнулся и сунул голову обратно:

— Я все еще готов заключить сделку. Мой телефон ты знаешь.

Да, она знала номер его телефона. Стивенс дал его ей очень давно, так давно, что за это время их взгляды на жизнь стали совершенно различны и она уже с трудом его понимала. Что ему известно о Джоне? О Майкле? Направляясь к дому Ребуса, она надеялась найти там ответы на свои вопросы.

21

Джон Ребус прочел несколько страниц из своей «Библии благой вести», но, осознав, что не понимает ни слова из прочитанного, отложил книгу и, крепко зажмурившись, помолился. Потом принялся ходить по квартире, дотрагиваясь до предметов. Точно так же он вел себя перед тем первым нервным срывом. Однако теперь это его уже не пугало. Чему быть — того не миновать. У него больше не осталось сил — ни физических, ни душевных. Он покорился воле своего злого создателя.

Раздался звонок в дверь. Он не подумает ее открывать. Они уйдут, и он опять останется наедине со своим горем, со своей бессильной яростью и своими пыльными пожитками. Звонок зазвенел вновь, на сей раз более настойчиво. Чертыхаясь, он подошел к двери и открыл ее. На пороге стоял Майк.

— Джон, — сказал он, — я приехал сразу, как только смог.

— Мики, как ты здесь оказался? — Он ввел брата в квартиру.

— Мне позвонила какая-то женщина. И все рассказала. Это ужасно, Джон! Просто ужасно. — Он положил руку Ребусу на плечо. Ребус вздрогнул: как давно он не ощущал человеческого прикосновения — сочувственного, братского. — Я там столкнулся с двумя мордоворотами. Похоже, тебя бдительно охраняют.

— Так положено, — буркнул Ребус.

Может, и положено, но Майкл догадывался, насколько виноватым и испуганным он выглядел, когда они на него набросились. Звонок оказался для Майкла полной неожиданностью, и он заподозрил ловушку. Поэтому он послушал по радио местные новости. Совершено похищение, совершено убийство. Все оказалось правдой. И вот он приехал сюда, в это львиное логово, зная, что должен держаться подальше от брата, зная, что рискует жизнью, и спрашивая себя, не связано ли это похищение с тем положением, в которое попал он сам. Не предупреждение ли это обоим братьям? Не исключено. И когда в полумраке лестничной клетки к нему подошли те два мордоворота, он решил, что его песенка спета. Во-первых, это могли быть гангстеры, намеревавшиеся его прикончить. Во-вторых — полицейские, собиравшиеся его арестовать. Но нет, выясняется, что просто так положено.

— Так ты говоришь, звонила женщина? А имени ты не запомнил? Впрочем, не важно, я и так знаю, кто это.

Они сидели в гостиной. Майкл, сняв свою дубленку, достал из ее кармана бутылку виски.

— Это поможет? — спросил он.

— Во всяком случае, не повредит.

Ребус пошел на кухню за стаканами, а Майкл принялся осматривать гостиную.

— Уютная квартира! — крикнул он.

— А по мне, так немного великовата, — ответил Ребус.

Из кухни донеслись непонятные звуки. Майкл вошел туда и обнаружил, что брат, низко наклонившись над раковиной, горько плачет, стараясь всхлипывать почти беззвучно.

— Джон, — сказал Майкл, крепко обняв Ребуса, — все нормально. Все будет нормально.

В душе у него всколыхнулось чувство вины.

Ребус пошарил у себя в карманах в поисках носового платка, а найдя его, хорошенько высморкался и вытер слезы.

— Тебе легко говорить, — сказал он, шмыгнув носом и пытаясь выдавить улыбку, — ты язычник.

Развалясь на стульях и молча разглядывая тени на потолке, они выпили полбутылки виски. У Ребуса воспалились глаза и покраснели веки. Время от времени он шмыгал носом, вытирая его тыльной стороной ладони. Для Майкла это было сродни возвращению в детство, разве что роли ненадолго переменились. Не то чтобы они были тогда особенно близки, но он, разумеется, не забыл, как Джон несколько раз дрался, заступаясь за него на спортплощадке. Вновь всколыхнулось чувство вины.

Майкл едва заметно вздрогнул. Пора выходить из этой игры, но, возможно, он уже слишком глубоко увяз, а если он вдобавок, сам того не зная, втянул в эту историю и Джона… Даже думать об этом невыносимо. Надо обязательно встретиться с поставщиком, надо все ему объяснить. Но как? Он не знал ни телефона, ни адреса. Поставщик всегда звонил ему сам. Теперь, по зрелом размышлении, ситуация казалась ему абсурдной, нелепой, как ночной кошмар.

— Тебе понравилось представление?

Ребус заставил себя вспомнить тот вечер, надушенную одинокую женщину, свои пальцы у нее на горле… вечер, после которого вся жизнь его покатилась под откос.

— Да, это было интересно. — На представлении он вроде бы заснул? Не беда.

Вновь молчание, прерывистый шум машин за окном, где-то в отдалении — пьяная перебранка.

— Говорят, это человек, который имеет зуб против меня, — сказал наконец Ребус.

— Вот как? Это правда?

— Не знаю. Похоже на то.

— Но ты же должен знать!

Ребус покачал головой:

— В том-то и беда, Мики. Я не могу вспомнить.

Майкл выпрямился на стуле:

— Что именно ты не можешь вспомнить?

— Если бы я знал, что именно, я бы вспомнил, правда? Но у меня провал в памяти. Какое-то очень важное воспоминание ускользает от меня.

— Эпизод из твоего прошлого? — Майкла уже разбирало любопытство. Возможно, похищение Саманты никакого отношения к нему не имеет. У него появилась надежда.

— Да, из прошлого. Но я не могу вспомнить. — Ребус потирал лоб, как предсказатель потирает свой хрустальный шар. Майкл рылся у себя в кармане.

— Я могу помочь тебе вспомнить, Джон.

— Как?

— Вот так. — Майкл держал между большим и указательным пальцами серебряную монету. — Вспомни, о чем я тебе рассказывал, Джон. Каждый день я возвращаю своих пациентов в их прошлые жизни. Вернуть же тебя в твое реальное прошлое будет, пожалуй, совсем не трудно.

Ошарашенный, Джон Ребус замер на стуле. Он даже протрезвел в мгновение ока.

— Ну что ж, попробуй, — согласился он. — Что я должен делать?

Но внутренний голос твердил ему: ты этого не хочешь, ты не хочешь этого знать. Нет! Он хочет знать. Майкл подошел к нему:

— Откинься на спинку стула. Устройся поудобнее. К виски больше не притрагивайся. Но помни, гипнозу поддаются не все. Не напрягайся. Не прилагай излишних стараний. Если у нас с тобой все получится, то это произойдет само собой, без усилий. Просто расслабься, Джон, расслабься.

Раздался звонок в дверь.

— Не обращай внимания, — сказал Ребус, но Майкл уже вышел из комнаты. Из коридора донеслись голоса, а когда Майкл появился вновь, вслед за ним в комнату вошла Джилл.

— Кажется, вот с этой дамой я и говорил по телефону, — сообщил Майкл.

— Как поживаешь, Джон? — На лице ее лежала печать беспокойства.

— Отлично, Джилл. Слушай, это мой брат Майкл. Гипнотизер. Он собирается погрузить меня в транс — ты ведь так это называешь, да, Мики? — чтобы устранить какой-то тормоз у меня в памяти. Приготовься, может, придется что-то записать.

Джилл переводила взгляд с одного брата на другого, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Прав Стивенс: братья Ребус — интересная парочка. Она работала шестнадцать часов подряд, а тут предстоит сеанс гипноза. Но она улыбнулась и пожала плечами:

— Можно девушке сперва выпить глоточек?

Настал черед Джона Ребуса улыбнуться.

— Пей, не церемонься, — сказал он. — Есть виски, виски с водой и вода. Давай, Мики. Продолжим. Сэмми нужно найти. Возможно, время еще есть.

Майкл, расставив ноги пошире, наклонился над Ребусом. Казалось, он стремится полностью слиться с братом, уподобившись ему: глаза приблизились вплотную к глазам Ребуса, губы шевелились, повторяя движения его губ. Так все это представлялось Джилл, наливавшей виски в стакан. Майкл держал в поднятой руке монету, пытаясь повернуть ее под нужным углом к единственной, неярко освещавшей комнату лампочке. Наконец свет отразился в Джоновой сетчатке, зрачки расширились и тут же сузились. Майкл был уверен, что брат легко поддастся внушению. Во всяком случае, очень надеялся.

— Слушай внимательно, Джон. Слушай мой голос. Смотри на монету, Джон. Смотри, как она блестит и вращается. Она вращается. Видишь, как она вращается, Джон? Теперь расслабься, просто слушай меня. И следи за вращением, смотри, как светится монета.

Ребус не сразу впал в транс; возможно, его подсознание сопротивлялось суггестивной силе голоса Майкла потому, что для Джона это был всего лишь голос брата, младшего братишки. Но потом Майкл увидел, что глаза Джона немного изменились, совсем немного, непосвященный бы и не заметил. А он принадлежал к числу посвященных. Отец хорошо его обучил. Его брат уже находился в промежуточном мире — завороженный сиянием монеты, он был готов перенестись туда, куда пожелает Майкл. Джон был в его власти. Как всегда в такие мгновения, Майкл почувствовал мелкую дрожь во всем теле: это была власть, власть абсолютная и безраздельная. Он мог делать со своими пациентами все что угодно.

— Майкл, — прошептала Джилл, — спросите его, почему он ушел из армии.

Майкл сглотнул слюну, смочив пересохшее горло. Да, это хороший вопрос. Он и сам хотел задать его Джону.

— Джон! — позвал он. — Почему ты ушел из армии, Джон? Что произошло? Почему ты ушел из армии? Расскажи нам, Джон.

И медленно, будто иностранец, с трудом подбирающий слова неродного языка, Ребус начал рассказывать свою историю. Джилл бросилась к своей сумочке за ручкой и блокнотом, Майкл потягивал виски.

Они слушали.

Часть IV

Крест

22

Когда мне исполнилось восемнадцать, я ушел служить в армию. Был десантником. Но потом решил добиться перевода в Специальный военно-воздушный полк. Почему я так поступил? Почему вообще солдаты идут в спецназ, несмотря на потерю в денежном довольствии? Я не могу ответить на этот вопрос. Но, как бы там ни было, я оказался в Херефордшире, в учебном лагере полка специального назначения. Этот лагерь я назвал «Крестом», поскольку меня предупредили, что придется пройти через крестные муки, и там, вместе с прочими добровольцами, я действительно прошел через ад: обучение, строевая подготовка, испытания, запугивание. Нас пытались сломить, чтобы выбить из нас все человеческое. Нас учили нести смерть.

В то время ходили слухи о неминуемой гражданской войне в Ольстере, о том, что специальный полк натаскивают на уничтожение мятежников. Настала пора получать знаки различия. В тот день нам выдали новые береты с кокардами. Мы стали бойцами спецназа. Но это еще не все. Командир вызвал нас с Гордоном Ривом к себе в кабинет и сказал, что мы двое признаны лучшими в команде новобранцев, прошедших боевую подготовку. Перед тем как стать кадровыми военными, мы должны были пройти двухлетнюю особую подготовку, но зато нам прочили блестящее будущее.

Едва мы вышли из здания, Рив со мной заговорил.

— Слушай, — сказал он, — я кое-что узнал. Я слышал, о чем говорили офицеры. Для нас готовится что-то грандиозное, Джонни. Грандиозное! Помяни мое слово!

Через несколько недель нас подвергли очередному испытанию — проверке на выживание. По нашему следу пустили ребят из других полков, которые, возьми они нас в плен, не остановились бы ни перед чем, лишь бы заполучить информацию о нашем задании. Чтобы прокормиться, нам приходилось охотиться и ставить капканы. Мы выжидали до темноты, а ночью двигались через продуваемую ветром вересковую пустошь. Нас было четверо, но отчего-то нам с Гордоном казалось, что звезды этой мрачной постановки — именно мы, он и я.

— Вот увидишь, нас ждет нечто особенное, — то и дело твердил Рив. — Я нутром чую.

Расположившись как-то раз на ночлег, мы едва успели влезть в спальные мешки, чтобы пару часов вздремнуть, как вдруг в палатку заглянул наш часовой.

— Тут такая штука, — сбивчиво забормотал он. — Даже не знаю, как и сказать… — Внезапно повсюду вспыхнули фонари и замелькали винтовки, палатку распороли, а нас схватили и избили до полусмерти. Люди, чьих лиц не было видно из-за бьющего в глаза света, непрерывно орали нам что-то на незнакомом языке. Удар прикладом по почкам убедил меня в том, что все это происходит наяву. Наяву.

Камера, в которую меня бросили, тоже существовала наяву. Она была чудовищно загажена, забрызгана кровью. В ней имелись вонючий тюфяк и параша. Больше ничего. Я лег на отсыревший тюфяк и попытался уснуть, ибо знал, что сон — это первое, чего меня здесь лишат.

Неожиданно загорелся свет, яркий настолько, что, прожигая череп, буквально заставлял кипеть мой мозг. Потом раздались громкие звуки — звуки побоев и допроса, начавшегося в соседней камере.

— Оставьте его в покое, ублюдки! Я вам головы поотрываю, мать вашу! — Я принялся стучать в стену кулаками и башмаками, и шум прекратился. Громко захлопнулась дальше по коридору дверь, мимо моей камеры проволокли чье-то тело, все затихло. Я знал, что настанет и мой черед.

Я ждал, ждал целыми часами, целыми днями, без пищи и воды, а стоило мне закрыть глаза, как из стен и потолка раздавался звук, похожий на тот, что издает застрявший на пустой волне, но включенный на полную громкость приемник. Я лежал, зажав уши руками.

Отстаньте, ублюдки, отстаньте, отстаньте!

Вы ждете, что я сломаюсь? Как бы не так! Ведь, если я не выдержу, пойдет прахом моя армейская карьера, окажутся напрасными муки многомесячной подготовки. Поэтому я громко пел самому себе песенки. Я царапал ногтями рисунки на стенах камеры, мокрых и заплесневелых, и выцарапал там свою фамилию в виде анаграммы: Е. БРУС. Я играл в уме в разные игры, придумывал ключи к решению кроссвордов и короткие лингвистические шутки.

Выживание я превратил в игру. Мне приходилось постоянно напоминать себе о том, что, в каком бы мрачном свете ни рисовалось мне будущее, все это только игра.

И еще я думал о Риве, который меня об этом предупреждал. Для нас действительно придумали нечто грандиознее. Рив был, пожалуй, единственным человеком в подразделении, которого я мог считать своим другом. Я спрашивал себя, не его ли тело проволокли по полу за дверью моей камеры. Я за него молился.

По прошествии какого-то времени мне принесли еду и кружку бурой воды. Еда выглядела так, словно ее зачерпнули из грязеотстойника и сразу просунули в маленькое отверстие, которое внезапно образовалось в моей двери и столь же внезапно исчезло. Силой воображения я заставил эти холодные помои превратиться в бифштекс с двумя видами овощей, после чего положил полную ложку этого лакомства в рот и тотчас же выплюнул все обратно. Попытался напиться. Вода отдавала железом. Я демонстративно вытер рукавом подбородок. Я был уверен, что за мной наблюдают.

— Передайте мои поздравления повару! — крикнул я.

Потом я почувствовал, что проваливаюсь в сон, будто в яму.

Я очнулся в воздухе. В этом не было никакого сомнения. Я находился в вертолете, и струя воздуха била мне прямо в лицо. Постепенно я пришел в себя и открыл глаза в кромешной тьме. На голове у меня было что-то вроде мешка, а руки связаны за спиной. Я чувствовал, как вертолет то резко снижается, то вновь набирает высоту.

— Очухался, что ли? — Кто-то ткнул меня прикладом.

— Да.

— Отлично. Тогда сообщи мне наименование твоего полка и подробности задания. Нам некогда с тобой возиться, сынок. Так что лучше выкладывай все сейчас.

— Отвяжись!

— Надеюсь, ты умеешь плавать, сынок. Сейчас у тебя будет отличная возможность поплавать. Мы находимся примерно в двухстах футах над Ирландским морем и собираемся выпихнуть тебя из этой треклятой вертушки со связанными руками. Ты шмякнешься о воду, точно о бетонное покрытие, соображаешь? Либо помрешь, либо будешь оглушен. Рыбы сожрут тебя заживо, сынок. А твой труп никогда не найдут — во всяком случае, здесь. Ты понимаешь, что я говорю? Голос был казенный, деловитый.

— Да.

— Отлично. Итак, наименование твоего полка и подробности задания.

— Отвяжись! — Я старался не выдавать своего волнения. Статистика несчастных случаев пополнится еще одной жертвой — гибель во время учений, никаких вопросов. Я разобьюсь о поверхность моря, как лампочка о стену.

— Отвяжись! — повторил я, твердя про себя нараспев: это игра, всего лишь игра.

— Это не игра, уверяю тебя. Теперь не игра. Твои друзья уже раскололись. А один из них — кажется, Рив — раскололся, так сказать, в буквальном смысле. Ну ладно, ребята, бросайте его!

— Постойте…

— Приятного купания, Ребус!

Чьи-то руки схватили меня за ноги и за туловище. Во тьме мешка, насквозь продуваемый яростным ветром, я начал сознавать, что совершаю серьезную ошибку.

— Постойте…

Я почувствовал, что вишу в воздухе, в двухстах футах над уровнем моря, и чайки, пронзительно крича, требуют сбросить меня вниз.

— Постойте!

— Что, Ребус?

— Снимите хотя бы этот чертов мешок! — Доведенный до отчаяния, я уже вопил.

— Бросайте ублюдка!

И тут они выпустили меня из рук. На мгновение я будто завис в воздухе, а потом камнем полетел вниз. Я падал в пустоте, связанный, как рождественская индейка. Секунду или две я летел, крича, а потом упал на землю.

Я упал на твердую землю.

И лежал, пока вертолет не приземлился. Со всех сторон доносился смех. Вновь звучала иностранная речь. Меня приподняли и поволокли в камеру. Я был рад, что на голове у меня мешок. Благодаря ему никто не видел, что я плачу. Набегая волнами, ужас и облегчение пронизывали меня, как электрические разряды, с головы до кончиков пальцев.

За мной с шумом захлопнулась дверь. Потом я услышал за спиной какое-то шарканье. Чьи-то руки возились с узлами моих веревок. Вот мешок полетел в сторону, и через несколько секунд, привыкнув к свету, я вновь обрел зрение.

И с изумлением увидел перед собой лицо, которое показалось мне моим собственным. Еще один неожиданный поворот в игре. Потом я узнал Гордона Рива — в тот же миг он узнал меня.

— Ребус? — вымолвил он. — А мне сказали, что ты…

— Про тебя мне сказали то же самое. Ну как ты, дружище?

— Отлично. Господи, как я рад тебя видеть!

Мы обнялись, слабые, как дети, с восторгом ощущая дружескую, человеческую близость, обоняя запахи страдания и стойкости. У него в глазах были слезы.

— Это и вправду ты, — прошептал он. — Мне это не снится.

— Давай сядем, — предложил я. — Ноги почти меня не держат.

Если честно, то это он не очень твердо держался на ногах, опираясь на меня как на костыль. Он с удовольствием сел.

— Расскажи о себе, — попросил я.

— Какое-то время я поддерживал форму. — Он похлопал себя по ноге. — Делал отжимания и прочие дурацкие упражнения. Но вскоре начал валиться с ног от усталости. Меня пробовали пичкать галлюциногенами. Мне и теперь невесть что мерещится прямо наяву.

— А меня усыпили каким-то снотворным.

— Нет, не наркотики — совсем другое дело. А еще есть автоматический шланг. Меня, по-моему, раз в день обливали. Вода ледяная! И, кажется, я ни разу не успел обсохнуть.

— Как ты думаешь, сколько времени мы здесь находимся?

«Неужели я выгляжу таким же больным, как он? — думал я. — Не может этого быть!» О падении с вертолета он не упомянул. Я решил об этом помалкивать.

— Слишком долго, — ответил он. — Просто чертовски долго!

— Ты же всегда говорил, что для нас готовят нечто особенное. А я тебе не верил, прости господи!

— Я не совсем это имел в виду.

— И все же они интересуются именно нами.

— То есть?

В тот момент моя смутная догадка переросла в уверенность:

— Ну, когда наш часовой в ту ночь заглянул в палатку, у него в глазах не было удивления, а страха и подавно. По-моему, те двое знали обо всем с самого начала.

— Чего же они, собственно, от нас хотят?

Я посмотрел на него. Он сидел уткнувшись подбородком в колени.

Мы являли собой жалкое зрелище: полуживые, изможденные, покрытые нарывами, болезненными, как укусы голодных летучих мышей-вампиров. Пересохшие рты изъедены язвами. Волосы выпадают, зубы шатаются. Но силы у нас еще оставались. Одного я никак не мог понять: почему нас посадили вместе, если поодиночке мы оба были уже близки к тому, чтобы не выдержать и сломаться?

— Так чего же все таки они добиваются?

Возможно, нас пытались убаюкать ложным чувством безопасности, а потом закрутить гайки по-настоящему. Как сказано у Шекспира: «Пока мы стонем: „Вытерпеть нет силы“, еще на деле в силах мы терпеть»[3]. Тогда я еще, наверно, этого не знал, но теперь знаю. Впрочем, оставим это, что сказано — то сказано.

— Не знаю, — сказал я. — Сдается мне, они нам объяснят, когда сочтут нужным.

— Тебе страшно? — вдруг спросил он. Взгляд его был устремлен на обшарпанную дверь камеры.

— Наверно, да.

— Ну, конечно, тебе чертовски страшно, Джонни. Я, например, очень боюсь. Помню, в детстве мы с ребятами шли однажды по берегу реки неподалеку от нашего района. Река вздулась. Целую неделю дождь моросил не переставая. Это было сразу после войны, и в округе было много разрушенных домов. Мы направились к верховью реки, и дошли до сточной трубы. Я играл с ребятами постарше. Не знаю почему. Они глумились надо мной во всех своих дурацких играх, но я продолжал с ними водиться. Наверно, мне нравилось играть с ребятами, которых смертельно боялись мои сверстники. И поэтому, хотя старшие обращались со мной как с последним дерьмом, благодаря им я получил возможность помыкать младшими. Понимаешь?

Я кивнул, но он на меня не смотрел.

— Труба была не очень широкая, но длинная и находилась высоко над рекой. Они сказали, что я должен первым перейти по трубе через реку. Боже, как я испугался! Черт возьми, я был так напуган, что ноги перестали меня слушаться и я застыл на полпути. А потом из моих коротких штанишек потекла по ногам моча. Они это заметили и засмеялись. Они смеялись надо мной, а я не мог убежать, не мог пошевелиться. Потом они ушли, бросив меня там.

Я вспомнил смех, который слышал, когда меня волокли прочь от вертолета.

— А с тобой в детстве бывало когда-нибудь такое, Джонни?

— По-моему, нет.

— Тогда какого черта ты пошел в армию?

— Хотел удрать из дома. Видишь ли, мы с отцом не ладили. Он больше любил моего младшего брата. Я чувствовал себя лишним.

— У меня никогда не было брата.

— У меня тоже — в настоящем смысле слова. У меня был соперник.

Сейчас я выведу его из этого состояния.

Не смейте.

Это ничего нам не дает.

Не прерывайте его.

— Чем занимался твой отец, Джонни?

— Он был гипнотизером. Заставлял людей подниматься на сцену и совершать дурацкие поступки.

— Ты шутишь!

— Это правда. Брат собирался пойти по его стопам, а я — нет. Вот я и ушел из дома. Нельзя сказать, что они по этому поводу очень сильно горевали.

Рив фыркнул:

— Если нас выставят на продажу, на ценнике придется написать «товар подпорчен», да, Джонни?

Это меня рассмешило, я смеялся дольше и громче, чем следовало. Мы обняли друг друга за плечи и сидели так, согреваясь.

Спали мы бок о бок, мочились и испражнялись в присутствии друг друга, вместе пытались делать зарядку, вместе решали несложные головоломки и вместе старались выжить.

У Рива был при себе кусок веревки, который он то сматывал, то разматывал, завязывая узлы так, как нас учили в период подготовки. Это навело меня на мысль объяснить ему, что такое «гордиев узел». Он помахал передо мной веревкой с миниатюрным рифовым узлом.

— Гордиев узел, рифовый узел. Гордиев риф. Звучит почти как мои имя и фамилия, правда?

И вновь у нас был повод посмеяться.

А еще мы играли в крестики-нолики, выцарапывая клеточки ногтями на мягких, легко осыпавшихся стенах камеры. Рив показал мне тактическую уловку, благодаря которой можно добиться по меньшей мере ничьей. До этого мы сыграли, наверно, партий триста, и две трети из них выиграл Рив. Фокус был довольно прост.

— Ставишь свой первый нолик в левом верхнем углу, второй — по диагонали от него. Беспроигрышная позиция.

— А что, если по диагонали напротив этого нолика противник поставит свой крестик?

— Все равно можно выиграть, если стремиться занять углы.

Казалось, это привело Рива в хорошее расположение духа. Он принялся вприпрыжку расхаживать по камере, а потом искоса взглянул на меня:

— Ты мне как брат, которого у меня никогда не было, Джон.

Тотчас же взяв мою руку, он вспорол мне ладонь давно не стриженным ногтем, после чего проделал то же самое со своей. Соприкоснувшись ладонями, мы смешали кровь — мою и его.

— Кровные братья! — сказал Гордон, улыбнувшись. Я улыбнулся ему в ответ, зная, что он уже попал в чрезмерную зависимость от меня и что, если нас разлучат, в одиночку он не выдержит.

А потом он опустился передо мной на колени и снова заключил меня в объятия.

Гордон становился все более беспокойным. Однажды он сделал пятьдесят отжиманий кряду, что, принимая во внимание нашу диету, было решительно невозможно. Он постоянно мурлыкал себе под нос песенки. Судя по всему, рассудок его пошатнулся, и я мучительно искал способ не дать ему погрузиться в безумие. И тогда я начал рассказывать ему истории.

Сначала я говорил о своем детстве и о фокусах отца, но потом стал пересказывать ему действительно интересные истории — сюжеты моих любимых книг. Наконец я добрался до «Преступления и наказания». Мне этот роман всегда представлялся не только поучительным, но исполненным огромной нравственной силы. Он слушал как зачарованный, а я по мере сил старался затягивать свой рассказ. Я кое-что присочинял, придумывал героев и целые диалоги. А когда я закончил, он попросил:

— Расскажи еще раз.

И я рассказал.

— Неужели наказание было действительно неизбежно, Джон? — Рив сидел на корточках, упираясь пальцами в пол камеры. Я лежал на тюфяке.

— Да, — ответил я. — Думаю, да. Безусловно, книга написана именно об этом: в самом преступлении уже заложено наказание.

— Вот-вот, у меня тоже возникло такое чувство.

Наступила долгая пауза, потом он откашлялся:

— Каково твое представление о Боге, Джон? Мне бы очень хотелось знать.

Я попытался объяснить ему, и пока я говорил, расцвечивая свои сомнительные выводы короткими сюжетами из Библии, Гордон Рив, привалившись к стене, таращил на меня глаза, похожие на две полные луны зимней порой. Он изо всех сил пытался вникнуть в мои слова.

— Не могу я во все это поверить, — произнес он, покачивая головой, когда у меня пересохло в горле. — Хотел бы, да не могу. Не верю ни в грех, ни в воздаяние. По-моему, Раскольникову надо было успокоиться и наслаждаться свободой. Или раздобыть браунинг и всех их перестрелять.

Я обдумал это замечание. Отчасти оно показалось мне справедливым, хотя я мог бы привести множество доводов против. Рив рассуждал как человек, угодивший в ловушку между адом и раем, как человек, верящий в неверие, но не окончательно лишенный веры в то, что веровать необходимо.

Что за бред собачий?

Тс-с-с!

Как-то раз я пересказывал очередной увлекательный сюжет, но Рив неожиданно перебил меня, положив ладонь мне на шею:

— Джон, мы друзья, правда? То есть действительно близкие друзья? У меня еще никогда не было близкого друга. — Несмотря на холод в камере, дыхание у него было жарким. — Но мы-то с тобой друзья, да? Я же научил тебя выигрывать в крестики-нолики, правда?

Его глаза перестали быть человеческими. Это были глаза волка. Я уже не в первый раз видел, как на него накатывает нечто подобное, но поделать ничего не мог.

Я и сейчас был бессилен. Мной овладела странная апатия: я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, а все происходящее наблюдал будто бы со стороны. Так порой видишь себя самого во сне или в бреду.

Лицо Городна медленно, как в замедленной съемке, наплывало, придвигаясь к моему, и вот он коснулся моей щеки пылким поцелуем, пытаясь при этом повернуть к себе мое лицо, чтобы достать до губ.

И — словно тоже со стороны — я увидел себя… готового уступить. Нет, нет, этого не должно случиться! Это невыносимо. Неужели лишь к этому свелось все пережитое нами вместе — отчаяние, мужество, радость встречи? А если к этому, значит, все это время я был круглым идиотом.

— Всего лишь поцелуй, — твердил он, — всего один поцелуй, Джон! Ну, давай, черт возьми!

А в глазах у него стояли слезы, ибо он тоже понял, что в один миг все пошло прахом. Он тоже понял, что лучшему между нами приходит конец. Но это не мешало ему постепенно подбираться ко мне сзади. А я трепетал, но, как ни странно, по-прежнему не двигался. Я понимал, что ситуация выходит за пределы моего опыта, за пределы моего умения владеть собой. Поэтому я не стал сдерживать слез, и у меня потекло из носу.

— Всего один поцелуй.

Долгие тренировки, пережитые ужас и страдания, упорное, гибельное стремление достичь конечной цели — все свелось к этой минуте. В конце концов, подоплекой всего на свете по-прежнему оставалась любовь. Она руководила поступками Рива даже здесь, в зловонной тюремной камере.

— Джон!

А я… я чувствовал только жалость к нам обоим, грязным, вонючим, запертым в каменном мешке. Я чувствовал разочарование и безысходность, проливая бессильные слезы негодования, копившегося целую жизнь. Гордон, Гордон, Гордон.

— Джон…

Дверь камеры стремительно распахнулась.

На пороге стоял человек. Англичанин, не иностранец, к тому же старший офицер. Он уставился на нас с брезгливостью; без сомнения, он все слышал — а то и видел. Затем показал пальцем на меня.

— Ребус, — сказал он, — вы выдержали. Теперь вы на нашей стороне.

Я посмотрел на него. Что он имел в виду? Я, впрочем, отлично знал, что он имел в виду.

— Вы выдержали испытание, Ребус. Идемте. Идемте со мной. Вам выдадут личное обмундирование и снаряжение. Теперь вы на нашей стороне. Дознание относительно вашего… друга… продолжается. Отныне вы будете помогать нам вести дознание.

Гордон вскочил на ноги. Он по-прежнему находился прямо у меня за спиной. Я чувствовал его дыхание у себя на затылке.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

У меня пересохло во рту, очень хотелось пить. Глядя на этого офицера с его решительными, чопорными манерами, я с болью в душе осознал, насколько я мерзок. Но ведь виноват-то в этом был он!

— Это обман, — сказал я. — Наверняка обман. Я ничего вам не скажу. С вами я не пойду. Никаких сведений я не выдал. Я не раскололся. И сейчас вам не удастся меня провалить!

В исступлении я сорвался на крик. И все же правда в его словах была, я это понимал. Он медленно покачал головой:

— Я могу понять вашу подозрительность, Ребус. На вас оказывали сильный нажим. Дьявольски сильный. Но это уже в прошлом. Вы не провалились, Ребус, вы выдержали испытание, выдержали, я уверен, с честью. Теперь вы на нашей стороне. Поможете нам расколоть этого Рива. Понятно?

Я покачал головой.

— Это очередной трюк, — сказал я.

Офицер сочувственно улыбнулся. Он уже сотни раз имел дело с такими, как я.

— Послушайте, — настаивал он, — вы должны пойти с нами, и тогда все выяснится.

Гордон выскочил у меня из-за спины и встал рядом.

— Нет! — заорал он. — Он уже сказал вам, что никуда не пойдет, вашу мать! А теперь валите отсюда к чертям собачьим! — Потом, обращаясь ко мне, положив руку мне на плечо: — Не слушай его, Джон. Это обман. От этих ублюдков только обмана и жди.

Но я видел, что он встревожен. Глаза у него бегали, рот был слегка приоткрыт. И, чувствуя у себя на плече его руку, я знал, что мое решение уже принято, да и Гордон, казалось, это понимал.

— Я думаю, это решать рядовому Ребусу, а вам так не кажется? — спросил офицер.

И тут командир пристально посмотрел на меня. Взгляд у него был дружелюбный.

Мне не хотелось оглядываться, не хотелось видеть ни камеру, ни Гордона. Я лишь твердил себе: это другая часть игры, просто другая часть игры. Я должен доиграть ее до конца. В этой игре, как в жизни, существуют свои закономерности. Случайностей не бывает. Так мне говорили еще в начале обучения. Я двинулся было вперед, но Гордон вцепился в лохмотья, оставшиеся от моей рубашки.

— Джон, — попросил он умоляющим голосом, — не покидай меня, Джон! Прошу тебя!

Но я вырвался из его ослабевших рук и вышел из камеры.

— Нет! Нет! Нет! — Мольбы его были оглушительно громкими, яростными. — Не покидай меня, Джон! Выпустите меня! Выпустите меня!

А потом он пронзительно закричал, и я едва не рухнул на пол.

Это был крик безумца.

После того как я привел себя в порядок и прошел медосмотр, меня препроводили в помещение, которое у них высокопарно называлось «кабинетом разбора полетов». Я перенес адские лишения — и по-прежнему невыносимо страдал, — а они собирались обсуждать это, словно какое-нибудь школьное задание.

В кабинете их было четверо — три капитана и психиатр. Тогда они и рассказали мне все. Они объяснили, что из бойцов специального полка формируется новая отборная группа, чьей задачей будет проникновение в ряды и дестабилизация террористических группировок, в первую очередь — Ирландской республиканской армии, которая уже становится больше, чем просто помехой, поскольку положение в Ирландии ухудшается и может вспыхнуть гражданская война. Учитывая характер задания, отбирали только лучших — самых лучших, — а нас с Ривом сочли лучшими в нашем подразделении. Поэтому нас заманили в ловушку, взяли в плен и подвергли такому испытанию, какому еще никого в полку не подвергали. Меня уже почти ничто не удивляло. Я думал об остальных бедолагах, которых заставляли пройти через весь этот невообразимый кошмар. И все ради того, чтобы потом, когда нам начнут стрелять в коленные чашечки, мы не выдавали сведений о себе.

А потом они заговорили о Гордоне.

— У нас довольно двойственное отношение к рядовому Риву. — Это говорил человек в белом халате. — Он чертовски хороший солдат, и если поручить ему задание, связанное с физическим трудом, он его выполнит. Однако в прошлом он всегда любил действовать в одиночку, вот мы и посадили вас двоих вместе, чтобы посмотреть, как вы будете реагировать на пребывание вдвоем в одной камере, а главное — выяснить, справится ли Рив с трудностями, когда от него уведут друга.

Знали они тогда о том поцелуе или не знали?

— Боюсь, — продолжал доктор, — что результат будет отрицательный. Рив попал к вам в психологическую зависимость, Джон, не правда ли? Нам, конечно, известно, что вы сохранили самостоятельность и не зависели от него.

— А что за крики неслись из других камер?

— Магнитофонные записи.

Я кивнул, вдруг почувствовав усталость, потеряв ко всему интерес:

— Значит, все это было попросту еще одной гнусной проверкой?

— Разумеется. — Они переглянулись, едва заметно улыбаясь. — Но постарайтесь больше не думать об этом. Главное — то, что вы выдержали испытания.

Но мне было наплевать на испытания. Меня волновало другое. Что же получается? Я променял дружбу на этот неофициальный «разбор полетов». Променял любовь на эти самодовольные улыбки. А в ушах у меня все еще звучали вопли Гордона. «Отмщение, отмщение!» — вот что слышал я в его крике. Я положил руки на колени, наклонился вперед и заплакал.

— Ублюдки, — сказал я. — Какие же вы ублюдки!

И будь у меня в тот момент браунинг, я бы проделал в их ухмыляющихся физиономиях большие дырки.

Меня обследовали еще раз, уже более тщательно, в военном госпитале. В Ольстере действительно началась гражданская война, но я думал не о ней, а о Гордоне Риве. Как он там? Сидит ли еще в той вонючей камере, оставшись в одиночестве из-за меня? Не потерял ли окончательно рассудок? В его судьбе я винил себя — и снова плакал. Мне дали коробку бумажных платков. Время шло, но легче мне не становилось.

Теперь я неутешно плакал целыми днями напролет, принимая близко к сердцу любую мелочь, терзаясь угрызениями совести. Меня мучили ночные кошмары. Я подал прошение об отставке. Я потребовал, чтобы мне дали отставку. Прошение удовлетворили, хотя и неохотно. Не такой уж я был важной персоной — всего лишь подопытным кроликом. Я уехал в маленькую рыбацкую деревушку в Файфе и гулял там по покрытому галькой пляжу, приходя в себя после нервного срыва и стараясь не думать обо всем происшедшем. Я затолкал самый тягостный эпизод своей жизни в укромные утолки памяти, пряча его под надежный замок, учась забывать.

И я забыл.

А армейское начальство рассталось со мной по-хорошему. Они выдали мне денежную компенсацию и нажали на множество тайных пружин, когда я решил, что хочу пойти на службу в полицию. О да, на их отношение ко мне я пожаловаться не могу; но они ни слова не сказали мне о моем друге и запретили его разыскивать. Я для них умер, я нигде у них больше не числился.

Я был неудачником.

И я по-прежнему неудачник. Распавшийся брак. Похищена моя дочь. Но теперь мне все ясно. Все встало на свои места. По крайней мере я знаю, что Гордон жив, хоть и не совсем здоров, и знаю, что он похитил мою девочку и намерен ее убить.

И убить меня, если удастся.

А чтобы вернуть дочь, мне, наверно, придется убить его.

И теперь я это сделаю. Да поможет мне Бог, я непременно сделаю это.

Часть V

Крестики и узелки

23

Когда Джон Ребус пробудился от своего сна, такого глубокого, полного сновидений, он обнаружил себя сидящим в кресле. Над ним, настороженно улыбаясь, стоял Майкл, а Джилл ходила взад и вперед по комнате, глотая слезы.

— Что случилось? — спросил Ребус.

— Ничего, — ответил Майкл мягко.

И тут Ребус вспомнил, что Майкл его загипнотизировал.

— Ничего?! — воскликнула Джилл. — Это, по-вашему, ничего?

— Джон, — сказал Майкл, — я и понятия не имел, какие чувства ты испытывал по отношению к старику и ко мне. Мне очень жаль, что мы заставляли тебя страдать.

Майкл положил руку на плечо брату — брату, которого никогда не знал.

Гордон, Гордон Рив. Что с тобой случилось? Весь грязный и оборванный, ты кружишь вокруг меня, как песок на продуваемой ветром улице. Названный брат. У тебя моя дочь. Где ты?

— О господи! — Ребус уронил голову на грудь и зажмурился. Джилл погладила его по голове.

За окном светало. Птицы вновь неутомимо выводили свои рулады. Ребус был рад, что они зовут его обратно в реальный мир. Они напомнили ему о том, что там, за стенами его квартиры, кто-то, возможно, чувствует себя счастливым: любовники, просыпающиеся в объятиях друг друга, или человек, который вдруг понимает, что сегодня у него выходной, или пожилая женщина, благодарящая Бога за то, что Он подарил ей еще один день жизни.

— Вот уж воистину потемки души, — проговорил он, поеживаясь. — Здесь холодно. Наверно, горелка погасла.

Джилл вытерла слезы и скрестила руки на груди.

— Нет, здесь довольно тепло, Джон. Послушай, — медленно, вкрадчиво заговорила она, — нам нужны точные приметы этого человека. Я знаю, это неизбежно будут приметы пятнадцатилетней давности, но с них следует начать. Затем нужно установить, что произошло с Ривом после того, как ты его бро… как ты с ним расстался.

— Эти сведения наверняка засекречены, если вообще существуют.

— И необходимо рассказать обо всем шефу. — Джилл продолжала говорить, словно Ребус ее и не перебивал. Она сосредоточенно смотрела прямо перед собой. — Необходимо найти этого подонка.

Голоса звучали тихо, как в комнате умершего, хотя на самом деле им довелось присутствовать при рождении — рождении памяти. О Гордоне Риве. О шаге за пределы той холодной, беспощадной камеры. О том, как он покинул…

— А ты уверен, что этот Рив — именно тот тип которого ты ищешь? — Майкл наливал еще виски.

Ребус посмотрел на протянутый ему стакан и покачал головой:

— Нет, мне не надо, спасибо. У меня и так в голове шумит. Да, теперь я не сомневаюсь, что за этим стоит Рив. Письма — крестики и узелки. Нетрудно разгадать эту шараду. Рив наверняка считает меня тупицей. Он несколько недель посылал мне письма, а я не сумел понять их смысл… Я не уберег тех девочек… И все потому, что не смог посмотреть в лицо фактам… фактам…

Джилл, стоявшая у него за спиной, наклонилась и положила руки ему на плечи. Джон Ребус вскочил со стула и резко повернулся к ней. Рив! Нет, это Джилл, Джилл.

Он покачал головой, молча прося прощения. Потом залился слезами.

Джилл посмотрела на Майкла, но тот уже потупил взор. Она крепко обняла Ребуса и не отпускала его больше от себя, шепотом твердя ему, что это она, Джилл, рядом с ним, а не какой-нибудь призрак из прошлого. Майкл спрашивал себя, во что это он ввязался. Он еще никогда не видел, как плачет Джон. И вновь его захлестнуло чувство вины. Он прекратит свои делишки. Ему это больше не нужно. Он затаится, будет тише воды, ниже травы, и пускай поставщик ищет его, пока не надоест, а покупатели найдут себе новых продавцов. Он это сделает — не ради Джона, а ради своего же блага.

«Мы обращались с ним паршиво, — подумал он. — Это правда. Мы со стариком обращались с ним как с незваным гостем».

Позже, за кофе, Ребус казался невозмутимым, но Джилл по-прежнему не сводила с него взгляда — удивленного, беспокойного.

— Можно не сомневаться, что этот Рив спятил, — сказала она.

— Не исключено, — откликнулся Ребус. — Но несомненно одно: он вооружен. Он готов ко всему. Этот парень состоял в Морском корпусе и служил в спецназе. Он вынослив как черт.

— И ты был вынослив, Джон.

— Поэтому именно я должен его выследить и поймать. Надо обязательно втолковать это шефу, Джилл. Я обязан сам заняться этим делом.

Джилл поджала губы.

— Не уверена, что шеф будет в восторге, — сказала она.

— Ну и черт с ним. Я все равно найду ублюдка.

— Займись этим, Джон, — попросил Майкл. — Займись. Не слушай никого.

— Мики, — сказал Ребус, — о таком брате, как ты, можно только мечтать. А нет ли у нас случайно чего-нибудь поесть? Я помираю с голоду.

— А я страшно устал, — откликнулся Майкл, очень довольный собой. — Ты не против, если я прилягу на часок-другой, прежде чем ехать обратно?

— Конечно, Мики, иди в мою комнату.

— Спокойной ночи, Майкл, — сказала Джилл.

Уходя от них, он улыбался.

Крестики и узелки. Крестики и нолики. Это же так очевидно! Рив, наверное, принимал его за дурака — и был, пожалуй, прав.

Те нескончаемые игры, в которые они играли, все эти хитрости и маневры, да и их разговор о христианской вере, эти рифовые узлы и гордиевы узлы. И Крест. Боже, каким же он был глупцом, позволив подсознанию убедить его в том, что прошлое — это никчемный треснувший сосуд, опустошенный, лишенный истинного смысла! Какая глупость!

— Джон, ты расплескиваешь свой кофе.

Джилл несла из кухни целую тарелку гренков с сыром. Ребус встряхнулся и пришел в себя.

Вот, поешь. Я звонила в управление. Мы должны быть там через два часа. Они уже начали проверку личности Рива. Мы его обязательно найдем.

Надеюсь, Джилл. Боже мой, я очень надеюсь!

Они обнялись. Джилл предложила полежать на кушетке. Они легли, тесно прижавшись друг к другу в согревающих объятиях. Ребуса мучил вопрос, удалось ли ему окончательно изгнать из подсознания темные тени прошлого. Наладится ли теперь его сексуальная жизнь? Какая жалость, что нельзя проверить это прямо сейчас… нет, пока не время, да и не место.

Гордон, дружище, что я тебе такого сделал?

24

Стивенс был человеком терпеливым. Двое полицейских обошлись с ним сурово. В данное время к сержанту сыскной полиции Ребусу нельзя. Стивенс вернулся в редакцию, подготовил сообщение для номера, который подписывался в печать в три часа утра, а потом вернулся к дому Ребуса. В окнах квартиры все еще горел свет, но при этом у подъезда появились два новых мордоворота. Стивенс поставил машину на противоположной стороне улицы и закурил очередную сигарету. Его догадки превращались в уверенность. Две нити сходились в одну. Убийства и торговля наркотиками были как-то взаимосвязаны, а Ребус, судя по всему, был ключевой фигурой. О чем они с братом говорят в столь поздний час? Возможно, о планах на случай непредвиденных обстоятельств. Господи, он бы все что угодно отдал, лишь бы превратиться в этот миг в муху на стене гостиной! Все что угодно. Он знал репортеров с Флит-стрит, которые применяли сложные методы слежки — жучки, мощные микрофоны, подслушивающие устройства для телефона, — и спрашивал себя, не стоит ли и ему разориться на что-нибудь в этом роде.

Он формулировал в уме новые доказательства — доказательства с сотнями перестановок. Если эдинбургские наркобандиты занялись похищениями и убийствами, чтобы держать в страхе разную мелкую сошку, значит, дело и вправду принимает весьма неприятный оборот и в будущем ему, Джиму Стивенсу, придется быть еще более осторожным. Правда, Детине Поудину пока ничего не известно. Тогда допустим, что в игру вмешалась новая банда со своими новыми правилами. Это может привести к войне преступных группировок, как в Глазго. Но ведь в наши дни так дела не делаются. Или, наоборот, — делаются только так?

Все эти мысли, помогавшие Стивенсу не заснуть и оставаться настороже, он поспешно записывал в блокнот. Приемник в машине был включен, и каждые полчаса он слушал новости. Жертвой эдинбургского детоубийцы стала дочь полицейского. Во время последнего похищения убит мужчина — задушен в доме матери похищенной девочки. И так далее. Стивенс продолжал формулировать, продолжал строить предположения.

Причастность Ребуса ко всем убийствам еще не была установлена. Полиция не собиралась объявлять об этом — даже Джиму Стивенсу.

В половине восьмого Стивенсу с помощью подкупа удалось уговорить проходившего мимо продавца газет принести ему булочек с молоком из ближайшего магазина. Сдобные булочки, посыпанное сахарной пудрой, он запивал холодным как лед молоком. В машине было включено отопление, но он продрог до костей. Ему необходимо было принять душ, побриться и немного поспать. Не обязательно в такой последовательности. Но он был уже слишком близок к разгадке, чтобы сойти сейчас со следа. Он обладал упорством (кое-кто сказал бы даже — фанатизмом) хорошего репортера. Ночью он наблюдал, как подъезжали другие писаки и как всех их прогоняли прочь. Некоторые, увидав, что он сидит в машине, подходили поболтать и разнюхать, нет ли чего-нибудь новенького. Тогда он прятал блокнот и с равнодушным видом говорил им, что скоро поедет домой. Ложь, гнусная ложь.

Она была частью его работы.

И вот наконец они вышли из дома. Несколько человек с фотоаппаратами и микрофонами оказались, разумеется, тут как тут, но никто из них не проявлял чрезмерной бестактности, никто не толкался, не лез на рожон, не вызывал раздражения. Во-первых, это был убитый горем отец, во-вторых — полицейский. Никто не собирался ему докучать.

Стивенс наблюдал за тем, как Джилл и Ребус усаживаются на заднее сиденье стоявшего без дела полицейского «Ровера». Он успел рассмотреть их лица. Ребус выглядел изможденным. Этого и следовало ожидать. Однако прямая линия плотно сжатых губ придавала его лицу суровую решимость. Стивенса это слегка озадачило. У Ребуса был вид бойца, готового к сражению. Черт подери! А рядом с ним была Джилл Темплер. Она явно устала, устала даже сильнее, чем Ребус. Глаза красные, но в выражении лица тоже сквозило нечто необычное. Произошло что-то очень важное. Это понял бы каждый уважающий себя репортер, — репортер, отдающий себе отчет в том, что именно он хочет раскопать. Стивенс весь истерзался. Он нуждался в новой информации. Материал, который он собирал, был сродни наркотику. С каждой инъекцией Стивенс нуждался все в большей дозе. А в последнее время он с некоторой тревогой вынужден был признать, что нуждается в этих инъекциях не по долгу службы, а ради удовлетворения собственного любопытства. Ребус заинтриговал его. Джилл Темплер, разумеется, возбуждала интерес.

А Майкл Ребус…

Майкл Ребус еще не выходил из квартиры. Репортеры уже разъезжались, «Ровер» сворачивал с тихой Марчмонт-стрит направо, но полицейские остались на посту. Новая смена. Стивенс закурил. Ну что ж, попытка не пытка. Он вернулся к своей машине и запер ее. Потом, прогулявшись вокруг дома, выработал новый план.

— Простите, сэр! Вы здесь живете?

— Конечно, я здесь живу! А в чем дело? Мне необходимо добраться до кровати.

— Была тяжелая ночка, сэр?

Человек со слезящимися глазами потряс перед полицейским тремя бумажными пакетами. В каждом пакете лежало по шесть булочек.

— Я — пекарь. Работаю по ночам. А теперь, если вы…

— А ваша фамилия, сэр?

Разговаривая с полицейским, Стивенс успел разобрать несколько имен на табличке у домофона.

— Лейдло, — сказал он, — Джим Лейдло.

Полицейский сверился со списком, который держал в руке:

— Все в порядке, сэр. Извините за беспокойство.

— А что произошло?

— Скоро узнаете, сэр. Всего хорошего.

Сердце у Стивенса замерло: а вдруг дверь в подъезд заперта и тогда все его хитрости пойдут насмарку?! Он наудачу толкнул массивную дверь и почувствовал, как она подалась. Они ее не заперли. В тот день святой Стивен, его заступник, к нему благоволил.

В вестибюле он отделался от булочек и придумал новый тактический ход. Он поднялся на второй этаж к квартире Ребуса, стараясь не вдыхать смрадный кошачий запах. У Ребусовой двери он остановился перевести дух. Странно он себя чувствовал: сквозь навалившуюся усталость пробивалось ликующее возбуждение. Такого он не испытывал ни разу за все долгие годы работы. Ему нравилось это чувство. Пожалуй, сегодня ему может сойти с рук все что угодно. Он безжалостно нажал на кнопку звонка.

Пару минут спустя дверь, зевая, открыл заспанный, опухший Майкл Ребус. Наконец-то они столкнулись лицом к лицу. Стивенс помахал перед Майклом удостоверением. В удостоверении значилось, что Джеймс Стивенс является членом Эдинбургского бильярдного клуба.

— Инспектор сыскной полиции Стивенс, сэр. Простите, что поднял вас с постели. — Он убрал удостоверение. — Ваш брат сказал нам, что вы, вероятно, еще спите, но я все-таки решил подняться. Можно войти? Всего несколько вопросов, сэр. Я не отниму у вас много времени.

Двое полицейских, у которых, несмотря на тот факт, что лето уже началось, в теплых носках окоченели ноги, приплясывали на месте в надежде чуть-чуть согреться. Разговор шел только о похищении да о том, что убит сын старшего инспектора. Позади них открылась дверь подъезда.

— Вы, ребята, еще здесь? Жена сказала мне, что ночью у входа стоят бобби, но я ей не поверил. Что случилось?

Это был старик — в домашних тапочках, но в теплом зимнем пальто. Он успел побрить только одну щеку и где-то потерял или забыл нижнюю вставную челюсть. Бочком выбираясь из подъезда, он нахлобучивал на свою лысину шапку.

— Вам не о чем беспокоиться, сэр. Скоро вам все объяснят, я уверен.

— Ага, тогда ладно. Я просто вышел за газетой и за молоком. Вообще-то на завтрак мы едим гренки, но какой-то тип забыл в подъезде больше дюжины свежих булочек. Ну а ежели их никто не хватится, в моем доме им будут рады.

Он захихикал, показав красную нижнюю десну.

— Может, вам, ребята, чего-нибудь купить в магазине?

Но двое полицейских пристально смотрели друг на друга — встревоженные, онемевшие.

— Поднимись туда, — сказал наконец один другому. Потом обратился к старику: — А ваша фамилия, сэр?

Старик приосанился. Старый вояка.

— Джок Лейдло, — ответил он. — К вашим услугам.

Стивенс с удовольствием пил черный кофе. Впервые за целую вечность он пригубил что-то горячее. Он сидел в гостиной, внимательно разглядывая обстановку.

— Хорошо, что вы меня разбудили, — обратился к нему Майкл Ребус. — Мне уже пора двигать домой.

«Не сомневаюсь, что пора, — подумал Стивенс. — Не сомневаюсь». Ребус, в общем, казался более спокойным, чем он предполагал. Спокойным, отдохнувшим человеком, который в ладах со своей совестью. Чудеса, да и только!

— Как я уже сказал, мистер Ребус, всего несколько вопросов.

Майкл Ребус сел, скрестил ноги и принялся маленькими глотками прихлебывать свой кофе.

— Слушаю.

Стивенс достал свой блокнот:

— Ваш брат перенес очень сильный шок.

— Да.

— Но вы считаете, что он поправится?

— Да.

Стивенс сделал вид, будто что-то записывает:

— Кстати, как он себя чувствовал ночью? Он хорошо выспался?

— Вообще-то никто из нас не выспался. Я не уверен, заснул ли Джон хоть на минуту. — Брови у Майкла постепенно сдвигались. — Слушайте, к чему эти вопросы?

— Простая формальность, мистер Ребус. Вы же понимаете. Если мы хотим раскрыть это дело, нам необходимо подробно опросить всех, кто имеет к нему отношение.

— Но дело уже раскрыто, разве нет?

У Стивенса екнуло сердце.

— Вот как? — услышал он свой голос.

— Вы что, не знаете?

— Знаю, конечно, но нам необходимо выяснить все подробности…

— У всех, кто имеет к этому отношение. Да, это вы уже сказали. Позвольте-ка мне еще раз взглянуть на ваше удостоверение. Просто во избежание недоразумений.

От входной двери донесся звук — кто-то вставлял ключ в замок.

«Боже, — подумал Стивенс, — они вернулись».

— Ребус, — произнес он сквозь зубы, — нам известно обо всех твоих делишках с наркотиками, а теперь скажи нам, кто за этим стоит, не то мы упрячем тебя за решетку на сто лет, сынок!

Лицо у Майкла сделалось бледно-голубым, потом серым. Казалось, он уже готов раскрыть рот и вымолвить слово — то самое слово, услышать которое жаждал Стивенс.

Но тут в комнате возник один из полицейских и резко поднял Стивенса со стула.

— Я еще не допил кофе! — запротестовал тот.

— Скажи спасибо, что я не свернул тебе твою грязную шею, приятель! — рявкнул полицейский.

Майкл Ребус поднялся вслед за Стивенсом, но молчал как убитый.

— Имя! — вскричал Стивенс. — Просто назови мне имя! Если откажешься помочь, дружище, все это будет напечатано большими буквами на первых полосах! Назови мне имя!

Он кричал не переставая всю дорогу вниз по лестнице. До самой последней ступеньки.

— Хорошо, я ухожу, — сказал он наконец, вырвав руку из цепкой пятерни полицейского. — Ухожу. Вы слегка сплоховали на посту, да, ребята? Ладно, пока я не буду вас закладывать, но в следующий раз будьте настороже. Идет?

— Убирайся отсюда к чертовой матери! — напутствовал его полицейский.

И Стивенс убрался к чертовой матери. Он сел в машину, мучительно терзаемый разочарованием и разгоревшимся любопытством. Господи, он был почти у цели! Но как прикажете понимать слова гипнотизера? Дело раскрыто. Неужели? Если это правда, он должен первым узнать все подробности. Он не привык проигрывать без боя, тем более что обычно такие игры велись по его правилам. Нет, так дело не пойдет.

И все же игра доставляла ему огромное удовольствие.

Но если дело раскрыто, значит, времени в обрез. И если не удалось добиться правды от одного брата, значит, надо идти к другому. Стивенс догадывался, где находится Джон Ребус. В тот день интуиция его не подводила. Он чувствовал вдохновение.

25

— Ну что ж, Джон, история совершенно невероятная, но я уверен, что такое возможно. Безусловно, это лучшая зацепка, которая у нас есть, хотя трудно представить себе человека, ненавидящего вас так сильно, что он готов убить четырех невинных девочек, лишь бы подсказать вам, кто станет последней жертвой.

Старший суперинтендант Уоллес переводил взгляд с Ребуса на Джилл Темплер и обратно. Слева от Ребуса сидел Андерсон. Руки Уоллеса лежали на столе, пухлые, бледные, как дохлые рыбы, рядом — авторучка.

Просторный, не заставленный мебелью кабинет производил впечатление надежности, уверенности в себе, как и его хозяин. На все вопросы тут всегда находились ответы, а решения принимались исключительно правильные.

— Теперь проблема в том, чтобы его найти. Если мы предадим обстоятельства дела гласности, это может его спугнуть, а попутно и поставить под угрозу жизнь вашей дочери. С другой стороны, обращение к общественности было бы, вне сомнения, самым быстрым способом его разыскать.

— Ни в коем случае!.. — Взволнованный голос Джилл Темплер прозвучал вызывающе в этом тихом кабинете, но Уоллес взмахом руки заставил ее замолчать.

— Пока я просто размышляю вслух, инспектор Темплер, просто бросаю камешки в пруд.

Андерсон сидел неподвижно, как мертвый, уставившись в пол. Формально он уже был в отпуске и в трауре, но настаивал, чтобы его держали в курсе расследования, и суперинтенданту пришлось согласиться.

— К сожалению, Джон, — начал Уоллес, — вы не сможете больше заниматься этим делом…

Ребус встал.

— Сядьте, Джон, прошу вас! — Взгляд у супера был жесткий и прямой, взгляд настоящего полицейского старой закалки. Ребус снова сел. — Хотите верьте, хотите нет, но я знаю, какие чувства вы сейчас испытываете. Однако на карту поставлено слишком многое. Это дело касается каждого жителя Эдинбурга, а вы слишком сильно в нем увязли. Вряд ли вы сможете сохранять спокойствие и объективность, и тогда общественность и пресса поднимут крик, что полиция сводит с преступниками личные счеты, попирая закон.

— Я понимаю только одно: без меня Рив ни перед чем не остановится. Ему нужен именно я.

— Совершенно верно. И разве не глупо было бы с нашей стороны преподнести вас ему на блюдечке? Мы сделаем все, что сможем, не меньше, чем смогли бы вы. Предоставьте это нам.

— Между прочим, армейское начальство никакой информации вам не даст.

— Им придется это сделать. — Уоллес принялся машинально вертеть в руках свою авторучку. — В конечном счете, у нас с ними один хозяин. Их заставят все сообщить.

Ребус покачал головой:

— Для них закон не писан. Специальный военно-воздушный полк практически даже не является частью армии. Если они не захотят вам ничего сообщать, будьте уверены — они вам ни черта и не сообщат. — Ребус ударил по столу рукой. — Ни черта!

— Джон! — Джилл, пытаясь успокоить Ребуса, стиснула ему плечо. Она и сама уже разозлилась, как фурия, но при этом знала, когда следует хранить молчание, лишь взглядами выражая гнев и недовольство. Для Ребуса, однако, имели значение именно поступки. Он слишком долго — и с каким успехом! — отстранялся от проблем реальной действительности.

Ребус решительно поднялся с низенького стула — никто из присутствующих никогда не видел его таким: настоящий сгусток энергии и грозной силы — и молча вышел из кабинета. Суперинтендант посмотрел на Джилл.

— Он отстранен от дела, Джилл. Нужно ему это втолковать. Мне кажется, между вами, — он сделал паузу, выдвинув и вновь задвинув ящик стола, — между вами установилось взаимопонимание. Во всяком случае, в мое время это обычно называлось так. Так вот, вам следует помочь ему понять, в каком он положении. Мы возьмем этого типа, но только без Ребуса, одержимого желанием отомстить. — Уоллес бросил взгляд на застывшее лицо Андерсона. — Мы не можем позволить себе суд Линча, — продолжал он. — По крайней мере в Эдинбурге. Как на это посмотрят туристы? — Вдруг на лице у него появилась холодная улыбка. Он перевел взгляд с Андерсона на Джилл, потом встал из-за стола. — Все это становится очень похоже на…

— …междоусобицу? — подсказала Джилл.

— Я хотел сказать — на кровосмешение. Из-за присутствующего здесь старшего инспектора Андерсона, его сына и Ребусовой жены, из-за вас с Ребусом, из-за Ребуса и этого типа, Рива, из-за Рива и Ребусовой дочери. Надеюсь, журналисты ничего не пронюхают. Вы обязаны позаботиться о том, чтобы этого не произошло, и обуздать любого, кто проявит прыть. Я понятно выражаюсь?

Джилл Темплер кивнула, с трудом подавив зевок.

— Отлично. — Супер кивком показал на Андерсона. — А сейчас позаботьтесь, пожалуйста, о том, чтобы старший инспектор Андерсон благополучно добрался домой.

Уильям Андерсон, сидя на заднем сиденье машины, перебирал в уме осведомителей и друзей.

Двое-трое его знакомых наверняка кое-что знают о Специальном военно-воздушном полке. Безусловно, полностью замять такую историю, как дело Ребуса-Рива, невозможно, хотя его вполне могли изъять из архива. Тем не менее военным, скорее всего, что-то известно. Слухами земля полнится, особенно в таких местах, где меньше всего этого ожидаешь. Возможно, придется кое на кого надавить, кое-кого подмаслить, но он найдет ублюдка, даже если это будет последнее, что он успеет совершить в этой земной юдоли.

Или он будет тут как тут, когда это сделает Ребус.

Как Стивенс и надеялся, Ребус вышел из управления через черный ход. Полицейский, выглядевший вконец измученным, зашагал прочь, и Стивенс последовал за ним. Что произошло в управлении? Впрочем, не важно. Теперь, раз уж он увязался за Ребусом, ему наверняка удастся собрать материал, а материал этот сулит много интересного. Стивенс то и дело оглядывался, но, судя по всему, хвоста за Ребусом не было. То есть полицейского хвоста. Ему показалось странным, что Ребуса отпустили одного, — ведь действия человека, у которого похитили дочь, предсказать невозможно.

Стивенс рассчитывал увидеть развязку всей этой истории: он надеялся, что Ребус приведет его прямиком к главарям новой шайки наркодельцов. Не один брат, так другой.

Он как брат мне, а я — ему. Что же с ним стряслось? В глубине души Ребус знал, что привело Гордона на путь преступления. Их общее прошлое. Методы, какие к ним применяли. Посадить в камеру и сломить, а потом залечить раны. Правда, лечение, похоже, не увенчалось успехом. Оба они, каждый на свой лад, сломленные люди. Однако осознание этого факта не помешает ему оторвать Риву башку. Этому ничто не помешает. Но ублюдка надо было еще найти, а он понятия не имел, с чего начать поиски. Он чувствовал, как город смыкается вокруг него, наваливается на него всей тяжестью своей истории, не давая свободно вздохнуть. Инакомыслие, рационализм, просвещение — на этих трех духовных китах стоял и стоит поныне Эдинбург, и теперь эти магические формулы понадобятся и ему. Ему необходимо проявить самостоятельность мышления, но действовать практично и быстро, пустив в ход все свои познания и изобретательность, все доступные средства. Лишь бы природное чутье не подвело.

Через пять минут он понял, что за ним следят, и волосы у него на затылке встали дыбом. Это не обычный полицейский хвост, полиция лучше маскируется. Неужели это… Мог ли он подобраться так близко?… На автобусной остановке он встал и резко обернулся, будто бы проверяя, не идет ли автобус. Он увидел человека, юркнувшего в какой-то подъезд. Это не Гордон Рив. Это тот гнусный репортер.

Ребус прислушался к себе: дыхание выровнялось, пульс постепенно приходил в норму, но адреналин уже выделился в кровь, переполняя его желанием спастись, бежать куда глаза глядят, прочь от этого города, от преследователей, от темного облака страха, грозящего сию минуту поглотить его душу… Но тут из-за угла тяжело выполз автобус, и Ребус вошел в него, так никуда и не убежав.

В заднее окошко он видел, как Стивенс, выскочив из подъезда, отчаянно пытается поймать такси. Ребус почти сразу забыл о репортере, у него и без того забот хватало. Он напряженно размышлял о том, как ему все-таки отыскать Рива. Правда, существовала возможность выждать. «К чему гоняться за Гордоном, — думал Ребус. — Ведь рано или поздно он сам меня отыщет». Но эта возможность почему-то пугала его больше всего.

А Джилл Темплер никак не могла отыскать Ребуса. Он исчез, растворился, как тень. Джилл звонила и расспрашивала с методичностью хорошего полицейского, но была вынуждена признать, что столкнулась с действиями человека, который и сам был не только хорошим полицейским, но вдобавок и одним из лучших бойцов спецназа. Он мог бы прятаться у нее под ногами, под столом, в ее одежде, и она никогда бы его не нашла. Его невозможно было найти.

Его невозможно найти, думала Джилл, потому что он не сидит на месте, а последовательно, не тратя времени даром, обходит улицы и бары Эдинбурга в поисках своей жертвы, зная, что, когда найдет ее, жертва вновь превратится в охотника.

Но Джилл продолжала искать. Она много размышляла об открывшемся ей страшном прошлом возлюбленного, содрогаясь при мысли о тех, кто заставил его пройти через почти нечеловеческие испытания. Бедняга Джон! А как бы она поступила? Она наверняка вышла бы из камеры и шла не останавливаясь, точно так же, как он. Однако и она страдала бы от сознания вины и постаралась позабыть о прошлом, чтобы хоть так залечить старые раны.

Удивительно складывается ее жизнь: отчего-то ей везет на мужчин, обремененных психологическими или бытовыми проблемами. Быть может, в ней самой есть нечто такое, что привлекает людей надломленных, в чем-то ущербных? Впрочем, пока у нее нет времени для самоанализа, главное сейчас — судьба Саманты. С чего надо начинать поиски, если хочешь найти иголку в стоге сена? Ей вспомнились слова суперинтенданта Уоллеса: у нас с ними один хозяин. Какие из этих слов напрашиваются выводы? Если у них и впрямь один хозяин, то не исключено, что теперь, когда вышла на свет давно позабытая страшная правда, в управлении попытаются спрятать концы в воду. Ведь если эта история попадет в газеты, в армии на всех уровнях разразится ужасный скандал. Возможно, и полиция, и армия захотят замять его совместными усилиями, заставить Ребуса замолчать. Но им нет смысла заставлять молчать одного Джона Ребуса. Придется заставить замолчать и Андерсона, и ее. В таких случаях либо в ход идут взятки, либо принимаются крутые меры — полное уничтожение. Да, ей следует быть очень осторожной. Любой неверный шаг может привести к увольнению из полиции, а это ей совсем ни к чему. Ее задача — не дать похоронить правду, добиться соблюдения законности. «Хозяин» — на кого бы ни намекали люди, употреблявшие это безликое слово, — благоденствовать не будет. Истина должна восторжествовать, иначе вся эта история — просто комедия, не заслуживающая внимания, как и ее действующие лица.

Какой неожиданный поворот событий: в центре расследования вдруг оказался Джон Ребус, человек, который ей и близок, и дорог. Она не знала, что и думать. Ей по-прежнему не давала покоя мысль, на первый взгляд, нелепая: а что, если все это действительно дело рук Джона? Предположим, никакого Рива не существует, письма он посылал самому себе, любовника жены убил на почве ревности, а дочь спрятал где-то — к примеру, в той запертой комнате.

Такой вариант едва ли стоило рассматривать, но именно поэтому Джилл рассмотрела его очень внимательно. И отбросила его, отбросила по той простой причине, что Джон Ребус однажды предался с ней любви, однажды открыл ей душу, однажды сжал ей руку под больничным одеялом. Стал бы человек, которому есть что скрывать, заводить интрижку с женщиной, работающей в полиции? Нет, это казалось совершенно невероятным.

Кровь застучала в висках у Джилл. Куда, черт возьми, подевался Джон? А что, если Рив найдет его раньше, чем они найдут Рива? Если Джон Ребус — ходячий маяк для своего противника, то разве не безрассудно он поступил, отправившись на поиски в одиночку? Разумеется, это глупо. Как глупо, что ему позволили выйти из кабинета, из здания, бесследно исчезнуть! Проклятье! Джилл вновь подняла трубку и позвонила ему домой.

26

Джон Ребус шел через джунгли города, через те джунгли, которых никогда не замечают туристы, слишком поглощенные фотографированием прекрасных древних храмов, обветшавших, но все еще хранивших следы былого великолепия. Джунгли неумолимо, исподволь захватывают все новые территории — природная сила, сила распада и разрушения.

Эдинбург — спокойный город, как утверждали его коллеги с западного побережья. Вот подежурь, мол, ночку, в Партике и попробуй сказать, что это не так. Но Ребус знал и кое-что другое. Он знал, что нарядный туристический Эдинбург — лишь видимость, фальшивый фасад, скрывающий пороки и преступления, одинаково страшные везде — хоть на востоке, хоть на западе. Но при всем при том Эдинбург — город маленький, и Ребусу это было только на руку.

Он рыскал по питейным заведениям, где собирались закоренелые злодеи; в жилых микрорайонах, где властвовали героин и безработица. Здесь, в этих безликих до неразличимости кварталах, преступник может подолгу скрываться и вынашивать планы. Он пытался влезть в шкуру Гордона Рива. Свою шкуру Рив менял не раз, и в конце концов Ребусу пришлось признать, что он никогда еще не находился так далеко от своего ненормального, кровожадного кровного брата. Если он покинул Гордона Рива в беде, то Рив вообще не желал показываться ему на глаза. Возможно, будет еще одно письмо, еще один замысловатый ключ к разгадке. О, Сэмми, Сэмми, Сэмми! Господи, пожалуйста, пусть она останется в живых!

Гордон Рив покинул пределы Ребусова мира. Он парил где-то над ним и злобно посмеивался, радуясь вновь обретенному могуществу. Ему понадобилось пятнадцать лет, чтобы выполнить свой трюк, — зато какой трюк, черт побери! Пятнадцать лет, за которые он, вероятно, успел сменить имя и внешность, найти себе скромное занятие и изучить образ жизни Ребуса. Сколько времени этот человек за ним следил? Следил, ненавидя и строя тайные планы? Сколько раз у Ребуса без всякой причины бегали мурашки по телу, сколько раз звонил телефон, а в трубке было лишь молчание, сколько раз происходили мелкие, легко забывавшиеся неприятности! А Рив ухмылялся сверху — маленький бог, распоряжавшийся Ребусовой судьбой. Ребус, поеживаясь, зашел в первый попавшийся паб и заказал тройное виски. — У нас большие порции, приятель. Ты точно хочешь тройную?

— Точно.

Почему бы и нет, черт побери! Уже все равно. Если Бог вихрем носится по небесам, наклоняясь вниз, чтобы прикасаться к своим тварям, то Его прикосновение имеет весьма странные последствия. Ребус огляделся. Старики склонялись над своими полупинтовыми стаканами, устремив исподлобья невидящие взгляды на входную дверь. Неужели им интересно, что творится снаружи? Или они попросту боятся, что дверь внезапно распахнется, и кошмар окружающей действительности ворвется внутрь, в их укромные уголки, словно некое ветхозаветное чудовище, апокалиптический всесокрушающий потоп? Ребусу не дано было понять их страхи, а они не желали знать его сомнений и мук. Лишь способность равнодушно относиться к чужим страданиям помогает выжить большинству людей: сосредоточенные на собственном «я», они старательно избегают нищего со сложенными в мольбе руками. Лицо Ребуса было спокойно, но в душе он молил странного своего Бога дать ему возможность найти Рива, объясниться с безумцем. Из телевизора несся шум какой-то пошлой викторины.

— Боритесь с империализмом, боритесь с расизмом!

За спиной у Ребуса стояла девушка в пальто из искусственной кожи и в маленьких круглых очках. Он повернулся к ней. В одной руке она держала жестянку для пожертвований, в другой — пачку газет.

— Боритесь с империализмом, боритесь с расизмом!

— С какой же это стати? — Выпитое виски помогло ему расслабиться, черты лица смягчились. — За кого вы агитируете?

— За революционную рабочую партию. Уничтожить империалистический строй рабочие могут, только объединившись и уничтожив расизм. Расизм — это основа репрессивной системы.

— Вот как? А вы случаем не смешиваете два совершенно разных понятия, моя милая?

Она явно разозлилась, но была готова спорить. Спорить они всегда готовы.

— Эти два понятия неразделимы. Капитализм был построен на основе рабского труда и за счет рабского труда существует.

— Вы не очень-то похожи на рабыню, дорогая. Где вы научились такому прекрасному произношению? В Челтнемском колледже?

— Мой отец был рабом капиталистической идеологии. Он не ведал, что творит.

— И потому отправил вас учиться в дорогую школу?

Тут она разозлилась окончательно. Ребус закурил. Он предложил сигарету и ей, но она покачала головой. Ну, конечно, сообразил он, сигареты — капиталистический продукт, листья, собранные рабами в Южной Америке. Тем не менее она была довольно привлекательна. Лет восемнадцать-девятнадцать. Забавные старомодные туфельки с узкими, тесными мысками. Длинная прямая черная юбка. Черный — цвет шотландских ковенантеров, цвет инакомыслия.

— Вы, наверно, студентка?

— Угадали, — сказала она, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Она с первого взгляда поняла — этот тип газету покупать у нее не станет.

— Эдинбургский университет?

— Да.

— Что изучаете?

— Английскую словесность и политику.

— Английскую словесность? А вы случайно не слыхали о парне по фамилии Айзер? Он там преподает.

Она кивнула:

— Это старый фашист, — сказала она. — Его теория толкования текстов — это пропаганда, имеющая целью ввести в заблуждение пролетариат.

Ребус кивнул.

— Как, вы сказали, называется ваша партия?

— Революционная рабочая.

— Но вы-то студентка, и, судя по вашему произношению, ни к рабочим, ни к пролетариату в целом вы отношения не имеете. — Она покраснела, глаза загорелись гневом. Начнись революция, Ребуса первым поставили бы к стенке. Но он еще не пустил в ход свой козырь. — Послушайте, вы, кажется, нарушаете один из параграфов Закона о торговле. А что это за жестянка? У вас имеется разрешение городских властей собирать в эту жестянку денежные пожертвования?

Жестянка была старая, потертая, без этикетки. В такие жестянки собирают церковные пожертвования.

— Вы что, легавый?

— Он самый, моя милая. Так есть у вас разрешение? В противном случае мне придется вас арестовать.

— Козел паршивый!

Сочтя эти слова вполне подходящими для финальной реплики, она повернулась к Ребусу спиной и направилась к выходу. Ребус, посмеиваясь, допил свое виски. Бедняжка. Она еще изменится. Весь идеализм улетучится, как только она поймет, насколько лицемерна игра в «рабочую революцию» и какие соблазны поджидают ее за пределами университета. После окончания учебы ей захочется иметь все: высокую должность — и такой же оклад — в Лондоне, квартиру, машину, домашний бар. Она променяет все свои принципы на кусок пирога. Но пока ей этого не понять. Сейчас ей положено бунтовать против авторитетов и традиций. Такова уж специфика учебы в университете. Все они думают, будто смогут изменить мир, стоит им только удрать от родителей. Когда-то Ребус тоже так думал. Он думал, что вернется из армии с орденскими планками на груди, с длинным списком благодарностей и, потрясенные, его родные начнут относиться к нему совсем по-другому. Только ничего из этого, увы, не вышло. Протрезвев, он уже готов был выйти из паба, как вдруг услышал обращенный к нему вопрос:

— Так, сынок, ни от чего не излечишься, правда?

Эту философскую истину изрекла сморщенная старуха с ввалившимися щеками. Ребус увидел, как шевелится в черном провале ее рта язык.

— Ага, — ответил он, расплачиваясь с барменом, который поблагодарил его, продемонстрировав позеленевшие вставные зубы. Ребус слышал телевизор, звяканье кассового аппарата, громкие разговоры стариков, однако за этой слитной какофонией различил еще один звук, тихий, но более явственный для него, чем все прочие.

Это был крик Гордона Рива.

Выпустите меня. Выпустите меня

Однако на сей раз Ребус не почувствовал головокружения, не впал в панику и не удрал. Он без страха вслушивался в этот звук, не прерывая его, стараясь понять и запомнить его скрытый смысл. Никогда больше он не будет пытаться отделаться от этого воспоминания.

— Выпивка никогда ни от чего не лечит, сынок, — продолжала престарелая пророчица. — Посмотри на меня. Во время оно я была хоть куда, но, как помер муж, стала спиваться. Чуешь, к чему я клоню, сынок? Выпивка была для меня тогда большим утешением — так я думала. Но это сплошной обман. Выпивка тебя дурачит. Сидишь день-деньской и ничего не делаешь, только пьешь. А жизнь-то проходит.

Она была права. Как он мог потратить столько времени на пьянство и споры с самим собой, когда жизнь его дочери висит на волоске? Должно быть, он спятил, опять начал утрачивать связь с реальностью.

А за реальность надо цепляться во что бы то ни стало. Он мог бы еще раз помолиться, но молитвы, кажется, лишь отдаляют от него страшные факты, а он сейчас ищет именно факты, отнюдь не иллюзии. Он ищет подтверждение того факта, что из тщательно запертого чулана с его страшными снами незаметно выполз в этот мир зловещий безумец и похитил у него дочь. Похоже на волшебную сказку? Тем лучше: развязка непременно будет счастливой.

— Вы правы, моя милая, — сказал он старухе. Потом, уже собравшись уходить, показал на ее пустой стакан: — Хотите еще выпить?

Она устремила на него взгляд слезящихся глаз, потом прошамкала нечто пародийно-угодливое.

— Еще одну порцию того, что пьет дама, — велел Ребус зеленозубому бармену и протянул ему деньги. — А сдачу отдайте ей.

И вышел на улицу.

— Надо поговорить. Думаю, вы не против.

Прямо у входа в паб на весьма театральный, по мнению Ребуса, манер закуривал сигарету Стивенс. В ярком свете уличных фонарей кожа его казалась желтоватой и такой тонкой, что сквозь нее отчетливо проступали контуры черепа.

— Разговор может оказаться взаимно полезным. — Репортер положил зажигалку в карман. Его светлые волосы свисали сальными прядями.

Он явно уже больше суток не брился. Промерзший, голодный, в душе он сгорал от нетерпения.

— Ну и работенку вы мне задали, мистер Ребус, долго я за вами гонялся. Можно называть вас Джон?

— Слушайте, Стивенс, вы прекрасно обо всем осведомлены. У меня и без вас забот хватает.

Ребус хотел было пройти мимо репортера, но Стивенс схватил его за руку.

— Нет, — сказал он, — я плохо осведомлен, по крайней мере окончательный расклад мне не известен. Такое впечатление, будто мне не дали досмотреть игру до конца.

— Что вы имеете в виду?

— Вы точно знаете, кто стоит за этим делом, не правда ли? Разумеется, знаете, как и ваше начальство. Или им ничего не известно? Вы выложили им всю правду, Джон, и ничего, кроме правды? Вы рассказали им про Майкла?

— Про Майкла?

— Да будет вам! — Стивенс топтался на месте, поглядывая на стоявшие вокруг высокие жилые дома и на предзакатное небо за ними. Он прямо дрожал от возбуждения, как-то нелепо хихикая. Ребус вспомнил, что так же странно репортер дрожал на вечеринке.

— Так где вы предпочитаете поговорить? — спросил наконец репортер. — Может, в баре? Или вы боитесь, как бы я кое-кого там не встретил?

— Вы совсем спятили, Стивенс! Я серьезно. Отправляйтесь домой, вздремните, поешьте, примите ванну, только отвяжитесь от меня, черт возьми! Идет?

— А если нет, что вы сделаете? Попросите того громилу, приятеля вашего братца, слегка намять мне бока? Слушайте, Ребус, игра проиграна. Я знаю правду. Но, к сожалению, не всю. С вашей стороны было бы благоразумнее иметь в моем лице друга, а не врага. Прошу вас, не надо меня дурачить. Надеюсь, вы достаточно умны, чтобы этого не делать. Мы должны держаться вместе. Не покидайте меня.

Не покидай меня

— В конце концов, у них ваша дочь. Вы нуждаетесь в моей помощи. У меня всюду друзья. Мы должны бороться вместе.

Ребус в замешательстве покачал головой:

— Никак не возьму в толк, о чем вы, Стивенс. Идите домой, ладно?

Джим Стивенс вздохнул и, в свою очередь, с сожалением покачал головой. Он бросил сигарету на тротуар и с силой наступил на нее ногой, так, что по бетону во все стороны разлетелись искорки.

— Ну что ж, мне очень жаль, Джон. Правда жаль. На основе тех улик, что у меня имеются против Майкла, его упрячут за решетку очень надолго.

— Майкла? За что?

— За торговлю наркотиками, разумеется. Стивенс не служил в спецназе, а потому не смог ни заметить, ни блокировать удара Ребуса. Сильный, жестокий боковой пришелся ему под ложечку. Репортер, закашлявшись, коротко выдохнул и упал на колени.

— Вранье!

Стивенс все кашлял и кашлял. Казалось, он только что пробежал марафонскую дистанцию. Он жадно глотал воздух, стоя на коленях и зажав скрещенными руками живот.

— Можете не верить, Джон, но это правда. — Он поднял взгляд на Ребуса. — Вы что, действительно ничего не знаете? Совсем ничего?

— Советую вам предъявить убедительные доказательства, Стивенс, а не то я лично спроважу вас на тот свет!

Этого Стивенс не ожидал, никак не ожидал.

— Ну что ж, — просипел он, — это совершенно меняет дело. Черт возьми, мне нужно промочить горло! Выпьете со мной? Думаю, теперь нам следует немного поболтать, согласны? Много времени я у вас не отниму, но, по-моему, вы должны кое-что узнать.

Но Ребус, перед умственным взором которого замелькали воспоминания, с ужасом обнаружил, что он и так все знал, хоть и безотчетно. В тот день, в годовщину смерти старика, когда он в дождь и слякоть приехал к Мики, в гостиной пахло печеными яблоками.

Теперь он понял, что это был за запах. Он догадывался и тогда, но был сбит с толку. Боже милостивый! В каком страшном грехе должен быть повинен человек, чтобы на него разом навалились все возможные испытания и несчастья? Он опять был близок к безумию, к нервному срыву: долго ему так не продержаться.

Печеные яблоки, волшебные сказки, Сэмми, Сэмми, Сэмми. Вот почему он бежит от реальности — она подавляет, она убивает его. Единственная возможность спастись от реальности — щит беспамятства. Смех и забвение.

— Я угощаю, — процедил Ребус, с трудом беря себя в руки.

Джилл Темплер снова и снова обдумывала известный факт: система, которой пользовался убийца при выборе своих жертв, предполагает, что он имел возможность заранее узнать их имена. Следовательно, существует список или другие документы, где фигурируют имена и фамилии девочек — и убитых, и многих других. Что же их объединяло? Полиция навела справки. У девочек и вправду были кое-какие общие интересы: нетбол, поп-музыка, книги.

Нетбол. Поп-музыка. Книги. Это значит, что надо проверить всех нетбольных тренеров (сплошь женщины, так что это отпадает), продавцов музыкальных и книжных магазинов и диск-жокеев, библиотекарей. Библиотеки… Хранилища книг.

Ребус рассказывал Риву сюжеты книг. Саманта ходила в Центральную городскую библиотеку. Остальные девочки тоже иногда ее посещали. Видели, как одна из девочек в день своего исчезновения поднималась по лестнице, ведущей в сторону библиотеки.

Но Джек Мортон уже проверял библиотеку. У одного из сотрудников был голубой «Форд Эскорт». Подозреваемый оказался ни при чем. Но достаточно ли было той первой беседы? Нужно расспросить Мортона, а потом самой провести повторную беседу. Она уже собралась было взяться за поиски Мортона, когда зазвонил телефон.

— Инспектор Темплер, — сказала она в бежевую трубку.

— Девочка умрет сегодня вечером, — прошипел голос на другом конце провода.

Она резко выпрямилась на стуле, едва его не опрокинув.

— Мистер, — начала она, — если вы какой-нибудь шутник…

— Заткнись, сука! Никакой я не шутник, и тебе это известно. Я шутить не намерен. Слушай! — Откуда-то послышался сдавленный вопль, рыдание девочки. Затем вновь шипящий голос: — Передай Ребусу, что ему не повезло. Он не сможет сказать, что я не дал ему ни одного шанса.

— Послушайте, Рив, я…

Она проговорилась случайно, случайно произнесла его имя, лишь потому, что, когда она услышала вопль Саманты, ее охватила паника. И тут она услышала другой вопль — леденящий душу вопль безумца, которого разоблачили. От этого вопля зашевелились волосы у нее на затылке. И воздух вокруг застыл. Это был вопль самой Смерти в одном из ее многочисленных обличий. Это был последний торжествующий крик заблудшей души.

— Ты знаешь, — задыхаясь выговорил он, и в голосе его смешались страх и радость. — Знаешь, знаешь, знаешь! Ты просто умница! Да и голосок у тебя сексуальный. Может, когда-нибудь я за тобой приду. Ну как, хорош Ребус в койке? Хорош? Передай ему, что его дочь у меня и сегодня вечером она умрет. Ясно? Сегодня вечером.

— Послушайте, я…

— Нет, нет, нет! От меня вы больше ничего не услышите, мисс Темплер. У вас и так было почти достаточно времени, чтобы засечь звонок. Пока!

Щелчок. Гудки.

Время, чтобы засечь звонок. Она сваляла дурака. Об этом ей следовало подумать в первую очередь, а она вообще об этом не подумала. Возможно, суперинтендант Уоллес был прав: все они, а не только Джон, утратили профессиональные навыки под напором эмоций.

Она почувствовала себя старой и усталой. Ее работа вдруг показалась ей невыносимым бременем, а преступники — неуловимыми и непобедимыми. У нее воспалились глаза. Она решительно надела очки, спряталась хоть ненадолго от внешнего мира.

Ей следует срочно найти Ребуса. Или сначала разыскать Джека Мортона? Надо обо всем рассказать Джону. Время еще есть, но его очень мало. Первая мысль всегда верная. Кто первый? Ребус или Мортон? Конечно, Джон Ребус.

Ошарашенный откровениями Стивенса, Ребус направился домой. Ему необходимо сейчас кое-что выяснить. Мики может и подождать. Целый день прошлявшись по городу, Ребус вытянул слишком много плохих карт. Он должен связаться со своим бывшим начальством, с военными. Должен втолковать им, что на карту поставлена жизнь, — это им-то, человеческую жизнь ценившим весьма невысоко. Он понимал, что предстоят бесконечные телефонные переговоры. Ну что ж, быть посему.

Однако первым делом он позвонил в больницу. Рона поправлялась. Он вздохнул с облегчением. Правда, о похищении Сэмми ей еще не сказали. У Ребуса застрял комок в горле. Сообщили ли ей о смерти ее любовника? Нет. Разумеется, нет. Ребус распорядился, чтобы ей послали цветы. Он уже собрался с духом и был готов набрать первый из длинного списка номеров, когда его телефон зазвонил сам. Он выждал некоторое время, не поднимая трубку, но звонивший не собирался оставлять его в покое.

— Алло!

— Джон! Слава богу! Я тебя всюду ищу. — Это была Джилл. В ее дрожащем голосе слышались беспокойство и сочувствие, и Ребус всем сердцем — точнее, той его частью, что еще была способна откликаться на чужое волнение, — потянулся к ней.

— В чем дело, Джилл? Что-нибудь случилось?

— Мне звонил Рив.

Ребусово сердце бешено заколотилось.

— Расскажи, — попросил он.

— Он просто сказал, что Саманта у него.

— И что еще?

У Джилл перехватило горло, и она продолжала с трудом.

— И что он намерен сегодня вечером ее убить. — На Ребусовом конце провода наступила пауза, послышались какие-то странные звуки. — Джон! Алло, Джон!

Ребус перестал бить кулаком по телефонной тумбочке.

— Да, я здесь. Боже милостивый! Он что-нибудь еще сказал?

— Джон, ты ни в коем случае не должен действовать в одиночку. Я могла бы…

— Он что-нибудь еще сказал?! — Ребус уже кричал, запыхавшись, как бегун.

— Видишь ли, я…

— Да?

— Я случайно сболтнула, что мы знаем, кто он такой.

Ребус сделал глубокий вдох и, тупо уставившись на свою руку, заметил, что глубоко поранил одну костяшку. Бессмысленно глядя в окно, он стал слизывать кровь.

— Как он отреагировал? — спросил он наконец.

— Разозлился.

— Еще бы! Господи, надеюсь, он не срывает зло на… О господи! Как ты думаешь, почему он позвонил именно тебе?

Ребус перестал зализывать рану и принялся сосредоточенно грызть ногти.

— Ну, в этом деле я отвечаю за связь с прессой. Возможно, он видел меня по телевизору или прочел мою фамилию в газетах.

— Или просто видел нас вместе. Он мог все это время за мной следить.

Ребус наблюдал в окно, как одетый в лохмотья человек, с трудом волочивший ноги, останавливается, чтобы подобрать окурок. Это навело Ребуса на мысль: курить хотелось невыносимо, и он немедленно выловил из пепельницы окурок подлиннее.

Мне это и в голову не приходило.

— Ничего удивительного! Мы же не знали, что все это имеет отношение ко мне, до тех пор… до вчерашнего дня, да? А кажется, уже много дней прошло. Но вспомни, Джилл, поначалу его письма приходили не по почте. — Ребус закурил чинарик, вдохнув обжигающий дым. — Он был так близко, а я ничего не чувствовал, даже нигде не кольнуло. Вот тебе и шестое чувство полицейского!

— Кстати, о шестом чувстве, Джон. Меня тут вдруг осенило.

Джилл с облегчением услышала, что его голос стал спокойнее. Она тоже немного успокоилась; в эту минуту отчаяния они помогали друг другу, как потерпевшие крушение помогают товарищам ухватиться за переполненную спасательную шлюпку в бушующем море.

— Насчет чего? — Ребус тяжело опустился на стул и оглядел свою убогую запыленную комнату, давно нуждавшуюся в уборке. Вот стакан, из которого пил Майкл, тарелка с крошками от гренков, две пустые сигаретные пачки и две кофейные чашки. Скоро он продаст эту квартиру, пускай даже за бесценок. Уедет отсюда куда подальше. Обязательно уедет.

— Насчет библиотек, — пояснила Джилл, внимательно оглядывая свой кабинет: папки, горы документов, громоздящиеся в ставшем привычным беспорядке, нудно жужжащие люминесцентные лампы. — Единственное место, куда, хоть и нерегулярно, ходили все девочки, включая Саманту, — это библиотека, Центральная библиотека. Не исключено, что Рив когда-то там работал и имел возможность подобрать имена для своей головоломки.

— А ведь это мысль! — сказал Ребус, неожиданно заинтересовавшись.

Совпадение, конечно, слишком явное — или нет? Куда как удобно — служить в незаметной должности, почитывать книги, а тем временем не спеша разузнать все о жизни и деятельности Джона Ребуса. Куда как просто заманивать девочек в ловушку, выдавая себя за библиотекаря. Да уж, затаился Рив умело, так замаскировался, что превратился в невидимку.

— Дело в том, — продолжала Джилл, — что твой друг Джек Мортон уже побывал в Центральной библиотеке. Он проверял там одного сотрудника, у которого есть голубой «Эскорт». По его мнению, этот человек вне подозрений.

— Ну, конечно. Йоркширский Потрошитель при проверках тоже не раз оказывался вне подозрений! Как фамилия того сотрудника?

— Понятия не имею. Я пыталась разыскать Джека Мортона, но он куда-то уехал. Джон, я беспокоилась о тебе. Где ты был? Я пыталась тебя найти.

— Я считаю это пустой тратой времени и сил полиции, инспектор Темплер. Займитесь наконец настоящим делом! Найдите Джека. Узнайте фамилию того типа!

— Слушаюсь, сэр!

— Если я понадоблюсь, некоторое время я еще буду здесь. Мне и самому надо кое-куда позвонить.

— Я слышала, что Роне стало лучше…

Но Ребус уже повесил трубку.

Джилл вздохнула и помассировала лицо. Ей отчаянно хотелось немного отдохнуть. Она решила отрядить кого-нибудь к Ребусу домой. Нельзя позволять ему терзаться в одиночестве — у него могут не выдержать нервы. А ей предстоит узнать фамилию того человека. И разыскать Джека Мортона.

Ребус сварил себе кофе, собрался было сходить за молоком, но в конце концов решил выпить черный — горький напиток вкуса и цвета своих мыслей. Он принялся обдумывать предположение Джилл. Рив — библиотекарь? Это просто невероятно, немыслимо! С другой стороны, разве вероятно, разве мыслимо все случившееся с ним за последнее время? Когда сталкиваешься с иррациональным, рациональность может сильно навредить. Противника надо бить его же оружием. Допустим, Гордон Рив устроился на работу в библиотеку. Допустим, этот безобидный поступок — неотъемлемая часть его плана. Внезапно Джону Ребусу, как и Джилл, показалось, что ее догадка ставит все на свои места. «Для тех, кто читает между времен». Для тех, кто увлекается книгами между одним временем (тем, давним временем армейской службы) и другим (сегодняшним, настоящим). Боже мой, неужели в жизни не бывает случайностей? Нет, не бывает. За всем, что представляется невероятным, кроется четкий, блестящий замысел. За этим миром кроется мир иной. Рив находится в библиотеке — теперь Ребус в этом уверен. Сейчас пять часов. Он успеет в библиотеку перед самым закрытием. Но застанет ли он Гордона Рива — или теперь, когда тот заполучил свою последнюю жертву, ему там нечего больше делать?

Но Ребус знал, что Сэмми не последняя жертва Рива. По существу, она вообще не «жертва». Она всего лишь очередное средство достижения цели. Жертва может быть только одна: сам Ребус. И по этой причине Рив по-прежнему будет где-то поблизости, по-прежнему неподалеку от Ребуса. Ибо Рив жаждет, чтобы его нашли, но не сразу. Ребусу вспомнилось, как дети играли в кошки-мышки в его школьные годы.

Порой мальчишки и девчонки почти поддавались друг другу: они хотели быть пойманными, потому что питали к преследователю какие-то чувства. И тогда игра становилась только видимостью догонялок. Видимость игры, игру наоборот затеял и Рив. Кошка с мышкой. Рив — мышка, но мышка ядовитая, с острыми когтями и клыками. А Ребус — ласково мурлычащая кошка, сытая, спокойная, всем довольная. Гордон Рив не знает покоя и довольства уже много лет, с тех самых пор, как его предал тот, кого он стал считать братом.

Всего лишь поцелуй…

Мышка попалась.

Брат, которого у меня никогда не было…

Несчастный Гордон Рив, балансирующий на узкой канализационной трубе, — по его ногам тонкими струйками течет моча, и все смеются над ним.

И несчастный Джон Ребус, которого чурались отец и брат — брат, ступивший ныне на путь преступления, за что в конце концов непременно понесет наказание.

И несчастная Сэмми. Именно о ней ему следует думать. Думай только о ней, Джон, и все еще может кончиться хорошо.

Но хотя это серьезная игра, игра не на жизнь, а на смерть, он должен помнить, что это все же игра. Ребус догадывался, что уже перехитрил Рива. Но что произойдет, когда он Рива поймает? Как переменятся роли? Он еще не знает всех правил. Есть один, и только один, способ их изучить.

Кофе он оставил стынуть на низком столике в гостиной, рядом со всеми прочими огрызками и объедками. Ему было горько и без кофе.

Ведь совсем рядом, под серым моросящим дождем, его ждала игра, которую нужно было закончить.

27

От его дома на Марчмонт-стрит до библиотеки можно было совершить приятную прогулку, полюбовавшись главными достопримечательностями города.

Он прошел через зеленеющие луга и лужайки, именуемые Медоуз, а впереди высился на фоне неба сложенный из серого камня огромный Эдинбургский замок, над крепостными валами которого развевался под мелким дождиком флаг. Прошел мимо Королевского лазарета, колыбели открытий и прославленных имен, мимо Университета, мимо францисканского кладбища и крошечной мраморной собачьей фигурки. Сколько лет лежит этот щенок, по кличке Бобби рядом с могилой своего хозяина?

Сколько лет Гордон Рив засыпает по ночам, одолеваемый жгучими мыслями о Джоне Ребусе? Он вздрогнул. Сэмми, Сэмми, Сэмми. Он надеялся получше узнать свою дочь. Надеялся, что еще сможет сказать ей, как она красива, сказать, что у нее в жизни непременно будет большая любовь. Боже милостивый, он надеялся, что она жива.

Идя по мосту Георга Четвертого, нависшему над городским зеленым рынком, по мосту, на котором туристы и добропорядочные горожане чувствуют себя в безопасном удалении от тамошних бродяг и изгоев, новых бедняков, не знавших, куда податься, Джон Ребус обдумывал кое-какие факты. Во-первых, Рив наверняка вооружен. Во-вторых, он мог изменить внешность. Ребус вспомнил, как Сэмми рассказывала о пропащих людях, которые сидят целыми днями в библиотеке. Не был ли Рив одним из них? Ребус спрашивал себя, как он поступит, столкнувшись лицом к лицу с Ривом. Что скажет? Его тревожили особенно страшные фрагменты разбуженных Майклом воспоминаний, они пугали его почти так же, как осознание того, что смерть Сэмми от руки Рива будет медленной и мучительной. Но дочь была ему дороже памяти: она — это будущее. И потому, когда он зашагал по направлению к готическому фасаду библиотеки, лицо его выражало не страх, а решимость.

Стоявший у входа продавец газет, кутаясь в пальто, больше напоминавшее влажную оберточную бумагу, выкрикивал последние новости — на сей раз не о Душителе, а о какой-то морской катастрофе. Новости недолговечны.

Ребус прошел мимо, бросив внимательный взгляд на лицо продавца. Заметив, что у него самого, как обычно, промокают ботинки, он вошел в дубовые вращающиеся двери.

За главной конторкой лениво просматривал газету охранник.

Он вовсе не был похож на Гордона Рива, ничуть. Ребус глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь.

— Мы закрываемся, сэр, — проворчал охранник из-за газеты.

— Я в этом не сомневаюсь. — Охраннику, по-видимому, не понравилось то, как звучал голос Ребуса: это был резкий, ледяной голос — особое оружие в его арсенале. — Моя фамилия Ребус. Сержант сыскной полиции Ребус. Я ищу человека по фамилии Рив, который здесь работает. Он на месте?

Ребус старался, чтобы голос его звучал спокойно, но в душе у него бушевала буря. Охранник оставил газету на стуле, подошел к нему. Он разглядывал Ребуса с некоторой опаской. Отлично: этого Ребус и добивался.

— Можно взглянуть на ваши документы?

Неуклюжими, одеревенелыми пальцами Ребус вытащил свое удостоверение. Охранник некоторое время рассматривал фотографию, то и дело поднимая взгляд на Ребуса.

— Как вы сказали? Рив? — Он вернул Ребусу удостоверение и достал список фамилий, прикрепленный зажимом к желтой пластмассовой дощечке. — Рив, Рив, Рив, Рив. Нет, человек по фамилии Рив здесь не работает.

— Вы уверены? Возможно, он не библиотекарь. Он может быть и уборщиком, и кем угодно.

— Нет, в моем списке есть все, от директора до привратника. Смотрите, вот моя фамилия, Симпсон. В этом списке есть все. Он был бы в этом списке, если бы здесь работал. Вы, наверно, ошиблись.

Сотрудники уже покидали здание, выкрикивая «до свидания» и «пока». Надо было спешить, иначе он мог упустить Рива. Все это время он исходил из того, что Рив по-прежнему здесь работает. Это была столь тонкая соломинка, столь слабая надежда, что Ребуса вновь охватила паника.

— Можно посмотреть список? — Он протянул руку, устремив на охранника властный взгляд. Тот, поколебавшись, отдал ему дощечку. Ребус принялся с бешеной скоростью изучать список в поисках хоть какой-нибудь зацепки, подсказки: анаграммы либо фамилии, имеющей второй смысл.

Долго искать не пришлось.

— Иэн Уззел, — прошептал он еле слышно. Иэн Уззел. Гордиев узел. Рифовый узел. Гордиев риф. Почти как мои имя и фамилия. Ему стало интересно, почуял ли его присутствие Гордон Рив. Он-то присутствие Рива почуял. Свершилось: Рив был где-то рядом, всего в нескольких шагах от него — возможно, на расстоянии одного лестничного марша.

— Где работает Иэн Уззел?

— Мистер Уззел? В детском отделе. Он занят неполный рабочий день. На редкость порядочный человек. А что? Он что-нибудь натворил?

— Он сегодня на службе?

— По-моему, да. Кажется, он приходит на два часа в конце дня. Послушайте, в чем все-таки дело?

— Детский отдел, говорите? Это внизу, да?

— Так точно. — Охранник разнервничался. Неприятности он чуял за версту. — Я только позвоню вниз и скажу ему…

Ребус навалился на конторку, очутившись нос к носу с охранником:

— Только попробуй! Если ты ему звякнешь, я вернусь и запихну этот телефон тебе в задницу так глубоко, что ты и вправду научишься звонить по внутренней связи! Понял намек?

Охранник нерешительно и робко закивал, но Ребус, повернувшись к нему спиной, уже направлялся к тускло освещенной лестнице.

В библиотеке пахло потрепанными книгами, сыростью, медью и политурой. Для Ребусова обоняния это был запах противоборства, запах, который он вряд ли забудет. Он спускался вниз, в самое сердце библиотеки, и этот запах постепенно превращался в зловоние его камеры, аромат вересковой пустоши во время ночных марш-бросков, стойкую хлорную вонь солдатских душевых — всего пережитого им кошмара. Он стал различать запахи цветов, звуков, ощущений. У этого чувства было название, но в тот момент Ребус не смог его вспомнить.

Он принялся считать ведущие вниз ступеньки и при помощи этого упражнения немного успокоился.

Двенадцать ступенек, потом поворот за угол и еще двенадцать. Тут он оказался перед стеклянной дверью с нарисованной картинкой: плюшевый медвежонок со скакалкой. Медвежонок улыбался во весь рот. Ребусу показалось, что он улыбается, насмехаясь над ним. Входите, входите, кто бы вы ни были! Ребус заглянул сквозь стекло внутрь помещения. Поблизости не было ни души. Он бесшумно открыл дверь. Ни детей, ни библиотекарей. Но он услышал, как кто-то ставит книги на полку. Звук доносился со стороны перегородки, перед которой стоял стол выдачи книг. Ребус на цыпочках подошел к столу и нажал кнопку маленького звонка.

Из-за перегородки, мурлыча что-то себе под нос, смахивая с ладоней невидимую пыль, вышел постаревший, располневший, улыбающийся Гордон Рив.

Он и сам был немного похож па плюшевого медвежонка. Ребус крепко ухватился руками за край стола.

Завидев Ребуса, Гордон Рив перестал мурлыкать, но улыбка продолжала блуждать у него на лице, придавая ему вид безобидного, нормального, внушающего доверие человека.

— Рад тебя видеть, Джон, — сказал он. — Значит, все-таки выследил меня, старый черт! Как поживаешь?

Он протянул Ребусу руку. Но Джон Ребус знал, что если он оторвет пальцы от края стола, то сразу же рухнет на пол.

В один миг он вспомнил Гордона Рива, восстановил в памяти все подробности их совместного заточения. Вспомнил жесты этого человека, его насмешки и помыслы. Они были кровными братьями, вместе стоявшими насмерть, почти научившимися читать мысли друг друга. И вновь им предстояло стать братьями по крови. Ребус увидел это в безумных, ясных глазах своего улыбающегося мучителя.

Он почувствовал, как волна ярости захлестывает его так, что заломило в висках, загудели барабанные перепонки. Ну что ж, отлично. Именно это ему сейчас необходимо.

— Мне нужна Саманта, — заявил он. — Живая, причем немедленно. Потом мы сможем все уладить любым способом, который ты предложишь. Где она, Гордон?

— Знаешь, как давно никто меня так не называл? Я так долго пробыл Иэном Уззелом, что уже почти перестал считать себя каким-то Гордоном Ривом. — Он улыбнулся, заглянув Ребусу за спину. — А где же кавалерия, Джон? Только не говори, что ты пришел один. Это ведь, кажется, нарушение процедуры?

Ребус прекрасно понимал, что правду говорить нельзя.

— Не волнуйся, все за дверью. Я зашел поговорить, но там у меня полно друзей. Твоя песенка спета, Гордон. А теперь скажи мне, где Саманта.

Но Гордон, посмеиваясь, медленно покачал головой:

— Брось, Джон! Не в твоем стиле кого-то приводить с собой. Ты забываешь, что я тебя знаю. — Он говорил с трудом, словно на него вдруг навалилась усталость. — Я тебя отлично знаю. — Маска добродушия, почти приросшая к его лицу за эти годы, постепенно исчезала. — Нет, ты наверняка один. Совсем один. Так же, как я когда-то, помнишь?

— Где она?

— Не скажу.

Не могло быть никаких сомнений в том, что этот человек безумен — возможно, он был таким всегда. Он выглядел так же, как тогда, перед тяжким испытанием в камере, на краю бездны, разверзшейся в его собственном рассудке. Бездны, особенно страшной тем, что даже он сам не мог ее контролировать. Улыбавшийся, окруженный яркими плакатами, глянцевыми рисунками и книжками с картинками, он был самым опасным человеком, какого только Ребус встречал за всю свою жизнь.

— Почему?

Рив посмотрел на Ребуса с изумлением. «Никогда не слышал более наивного вопроса», — читалось в его взгляде. Он покачал головой, по-прежнему улыбаясь — это была улыбка шлюхи, холодная, профессиональная улыбка убийцы.

— Ты знаешь почему, — сказал он. — Ты все знаешь. Потому что ты покинул меня в беде — а ведь мы были в руках врага. Ты дезертировал, Джон. Дезертировал, бросив меня на произвол судьбы. Ты знаешь, какое наказание за это полагается? Знаешь, какое наказание полагается за дезертирство?

В голосе Рива звенели истерические нотки. Пытаясь успокоиться, он снова захихикал. Ребус копил в себе ярость, разгоняя по телу адреналин, сжимая кулаки, напрягая мышцы.

— Я знаю твоего брата.

— Что?

— Твоего брата Майкла — я его знаю. Ты в курсе, что он торгует наркотиками? Скорее, правда, посредничает. Как бы там ни было, у него куча неприятностей, Джон. Одно время я был его поставщиком. Достаточно долго, чтобы разузнать все о тебе. Майклу страшно хотелось убедить меня в том, что он не подсадная утка, не полицейский осведомитель. Он готов был все про тебя выболтать, Джон, лишь бы мы ему поверили. Он всегда считал, что за моей спиной стоит целая организация, а на самом деле эти «мы» были представлены моей скромной персоной. Ну, ловко я это обстряпал? С твоим братом я разделался. Он уже залез в петлю, не правда ли? Можно назвать это дополнительной страховкой.

В его сети попался брат Джона Ребуса, попалась и дочь. Но Риву был нужен только один человек, и Ребус угодил прямиком в его западню. Черт, как же выиграть хоть немного времени, чтобы все обдумать?

— И долго ты все это планировал?

— Точно не помню. — Он рассмеялся, обретя уверенность. — Наверно, с тех пор, как ты дезертировал. По правде говоря, Майкл оказался самой легкой добычей. Он хотел получать шальные деньги. Было нетрудно убедить его, что лучшее решение проблемы — это наркотики. Да, по уши увяз твой братец. — Последнее слово он выплюнул будто брызнул в Ребуса ядовитой слюной. — Благодаря ему я чуть больше узнал о тебе, Джон. К тому же он упростил мою задачу. — Рив пожал плечами. — Ты же понимаешь: если ты сдашь полиции меня, я сдам его.

— Это тебе не поможет. Я все равно тебя достану.

— Значит, пускай родной брат гниет в тюрьме? Справедливо. Но это дела не меняет, все равно я выиграл. Неужели ты не понимаешь?

Да, Ребус это понимал, но смутно: так школьник пытается постичь трудное уравнение в жарко натопленном классе.

— И все-таки, что с тобой случилось? — спросил он, сам не зная, для чего тянет время. Он ворвался сюда, не подумав о самозащите, не имея в голове никакого плана. И вот, поставленный в тупик, он ждал хода, который обязательно должен был сделать Рив. — То есть что случилось после того, как я… дезертировал?

— О, после этого меня очень быстро сломали. — Рив был бесстрастен. Он мог себе это позволить. — Я просто взбеленился. На некоторое время меня положили в госпиталь, потом отпустили восвояси. Мне сказали, что ты спятил. Это меня немного утешило. Но потом до меня дошли слухи, что ты поступил на службу в полицию. Мне была невыносима сама мысль о том, что ты живешь припеваючи. Невыносима — после того, что нам пришлось испытать, и того, что ты сделал.

Лицо Рива судорожно подергивалось. Руки, лежащие на столе, дрожали, и Ребус почувствовал исходящий от него едкий запах пота. Речь Рива замедлялась, как будто его постепенно одолевал сон, однако Ребус знал, что с каждым словом тот становится все опаснее, — знал, но не мог заставить себя пошевелиться, пока еще не мог.

— Ты чертовски долго дожидался своего часа, Гордон.

— Я ждал не напрасно. — Рив потер щеку. — Иногда мне казалось, что я помру раньше, чем доберусь до тебя, но на самом-то деле я всегда знал, что доживу. — Он улыбнулся. — Идем, Джон, я хочу тебе кое-что показать.

— Сэмми?

— Не будь таким тупицей, черт подери! — Улыбка Рива исчезла, но лишь на мгновение. — Неужели ты думаешь, что я стал бы держать ее здесь? Нет, у меня есть кое-что другое. Тебе будет интересно. Идем.

Он повел Ребуса за перегородку. Ребус, трепеща от ненависти, разглядывал спину Рива, мускулистую, заплывшую жирком праздной жизни. Библиотекарь. Детский библиотекарь. И пресловутый эдинбургский серийный убийца.

За перегородкой стояло множество стеллажей с книгами, кое-где сваленными на полки как попало, кое-где расставленными аккуратно, корешок к корешку.

— Все эти книги еще предстоит снова расставить, — сказал Рив, по-хозяйски обведя вокруг рукой. — Это ведь благодаря тебе я стал интересоваться книгами — помнишь?

— Да, я рассказывал тебе сюжеты. — Ребус почему-то задумался о Майкле. Это он сумел вытащить из глубин подсознания Джона. Иначе убийцу Рива никогда не нашли бы, даже вряд ли стали бы подозревать. А теперь его посадят в тюрьму. Бедный Мики.

— Куда же я ее задевал? Я уверен, что она где-то здесь. Все хотел показать ее тебе, если ты когда-нибудь меня найдешь. Видит бог, на это тебе понадобилось много времени. Туго соображаешь, да, Джон?

Сейчас почти не верилось, что этот человек безумен, что он играючи убил четырех девочек, а пятая у него в руках.

Почти… почти не верилось.

— Да, — сказал Ребус, — я туго соображаю.

Он весь напрягся. Казалось, даже воздух вокруг него вибрирует. Что-то вот-вот случится. Он это чувствовал. А чтобы это предотвратить, ему надо всего лишь ударить Рива кулаком по почкам, рубануть сзади по шее, лишить его возможности двигаться и вытащить из хранилища.

Почему же он этого не сделал? Он и сам не знал. Он знал лишь, что ему бесполезно пытаться сделать ход: сегодняшний день был предопределен много лет назад. Игру начал Рив. Это ставило Ребуса в безнадежное положение. Но он не мог не доиграть эту партию. Он должен был позволить Риву рыться на полках, позволить ему найти то, что тот искал.

— А, вот она! Это книга, которую я читаю…

Однако, смекнул Ребус, если Рив эту книгу читает, почему же она так надежно спрятана?

— «Преступление и наказание». Ты рассказывал мне сюжет, помнишь?

— Да, помню. Причем рассказывал не один раз.

— Верно, Джон, не один.

Это было солидное издание в кожаном переплете, довольно старое. Книга совсем не походила на библиотечную. Рив взял ее в руки благоговейно, как берут деньги или бриллианты, как прикасаются к редкостным сокровищам.

— Здесь есть одна иллюстрация, которую я хочу тебе показать, Джон. Помнишь, что я говорил насчет старины Раскольникова?

— Ты сказал, что ему надо было всех перестрелять…

Ребус на мгновение опоздал уловить скрытый смысл, не успел истолковать эту подсказку, как и многие другие подсказки Рива. Глаза Гордона Рива угрожающе блеснули, он стремительно откинул обложку и выхватил из прорезанного внутри углубления маленький короткоствольный револьвер. Пока оружие поднималось на уровень его груди, Ребус ринулся вперед и ударил Рива головой в лицо. Он действовал не рассуждая, повинуясь почти животному инстинкту выживания. Из сломанного носа Рива хлынули кровь и слизь, и он разинул рот от изумления и боли. Ребус оттолкнул в сторону руку Гордона, державшую револьвер. И тут Рив закричал — это был крик из прошлого, из многочисленных кошмаров наяву. Этот крик вывел Ребуса из равновесия — он вновь перенесся в миг своего предательства. Он увидел охранников, открытую дверь и себя, отвернувшегося от кричащего человека, угодившего в ловушку. Потом картина, возникшая у него перед глазами, начала расплываться и вдруг взорвалась оглушительным выстрелом.

От мягкого удара плечо поначалу онемело, а затем по всему телу Ребуса расплылась обжигающая боль. Он прижал к плечу руку и почувствовал, как сквозь подкладку пиджака, сквозь тонкую материю сочится кровь. Боже милостивый, вот, значит, как чувствует себя человек, в которого попала пуля! Ребуса затошнило, он почти потерял сознание, но его поддержал могучий прилив силы, рожденной в глубине души, — силы слепящей ярости. Тратить эту силу понапрасну он не собирался. Он увидел, как Рив вытирает перепачканное лицо, пытаясь сдержать слезы, увидел, что он по-прежнему держит дрожащими пальцами револьвер. Ребус здоровой рукой сорвал с полки тяжеленный том и вышиб у Рива оружие. Револьвер завалился глубоко в груду книг.

С трудом Рив двинулся прочь, шатаясь и опрокидывая стеллажи. Ребус бегом вернулся к столу и вызвал по телефону подмогу, с опаской поглядывая в ту сторону, куда удалился Рив. В помещении воцарилась тишина. Ребус, слабея, сполз на пол.

Внезапно дверь отворилась, и на пороге показался Уильям Андерсон, одетый в черное, как и положено ангелу мщения. Ребус улыбнулся:

— Как вы ухитрились меня разыскать?

— Я довольно долго следил за вами. — Андерсон наклонился осмотреть руку Ребуса. — Я слышал выстрел. Насколько я понимаю, вы нашли того, кого мы искали?

— Он все еще где-то здесь, без оружия. Револьвер валяется вон там, сзади.

Андерсон перевязал Ребусу плечо носовым платком:

— Вам нужна «скорая», Джон.

Но Ребус уже поднимался на ноги.

— Не сейчас. Сначала покончим с этим делом. Почему же я не заметил, что вы все время за мной следите?

Тут уж и Андерсон позволил себе улыбнуться.

— Только очень хороший полицейский может заметить мою слежку, а вы не очень хороший, Джон. Вы просто хороший.

Они миновали перегородку и начали осторожно пробираться среди стеллажей. Ребус подобрал револьвер и сунул его в карман. Гордона Рива нигде не было.

— Смотрите! — Андерсон показал на приоткрытую дверь в самой глубине книгохранилища.

Они направились туда, по-прежнему медленно, и Ребус толкнул дверь, открыв ее пошире. Он очутился перед крутой металлической винтовой лестницей, плохо освещенной. Она вела вниз, в непроглядную даль.

— По-моему, я что-то об этом слышал, — прошептал Андерсон, когда они начали спускаться, и глубокий лестничный колодец отозвался эхом на его шепот. — Библиотека была построена на месте бывшего Верховного суда графства, и тюремные камеры, находившиеся под зданием суда, существуют до сих пор. Сейчас там хранятся старые библиотечные книги. Это целый лабиринт каморок и коридоров, расположенный под современными домами и улицами.

Довольно скоро гладкие оштукатуренные стены сменились старинной кирпичной кладкой. Ребус почувствовал запах плесени, древний горький запах минувших эпох.

— Значит, он может прятаться где угодно.

Андерсон пожал плечами. Они уже добрались до нижней площадки лестницы и оказались в широком коридоре.

В стенах коридора виднелись ниши — вероятно, бывшие камеры, — в которых беспорядочно, бессистемно были свалены целые штабеля старых книг.

— Он вполне мог отсюда выбраться, — проговорил Андерсон. — Мне помнится, из лабиринта есть выходы к подвалам современного здания суда и собора Святого Эгидия.

Ребус испытывал благоговейный страх. Перед ним была часть старого Эдинбурга, нетронутая, неоскверненная.

— Потрясающе! — сказал он. — Я об этом ничего не знал.

— Это еще не все. Предполагается, что под зданием муниципального совета сохранились целые улицы старого города, прямо над которыми велось новое строительство. Целые улицы — магазины, дома, мостовые. Им уже сотни лет. — Андерсон покачал головой. Его посетила мысль, давно уже мучившая Ребуса: нельзя полагаться на собственные знания и ощущения, коль скоро у тебя под ногами может обнаружиться некая реальность, вторгнуться в которую удается не всегда.

Они медленно и осторожно шли по коридору, благодаря судьбу за горевшие слабым светом лампочки на потолке, безрезультатно осматривая каждую камеру.

— Кто же он такой? — шепотом спросил Андерсон.

— Мой старый друг, — ответил Ребус, чувствуя легкое головокружение. Ему казалось, что здесь, внизу, очень мало кислорода. Он обливался потом. Он знал, что причиной тому — потеря крови и что ему вообще не следовало спускаться вниз, но остановить его не смогла бы никакая сила. Он лишь теперь вспомнил, что должен был узнать у охранника адрес Рива и послать туда полицейскую машину на поиски Сэмми. Черт, слишком поздно!

— Вон он!

Андерсон заметил Рива далеко впереди, в такой глубокой тени, что Ребус не мог различить его силуэт до тех пор, пока Рив не побежал. Андерсон бросился за ним, а Ребус из последних сил старался не отставать.

— Осторожно, он опасен! — Ребус пытался крикнуть, но сам не услышал своего голоса. Силы его стремительно убывали.

Вдруг все пошло наперекосяк. Он увидел, как Андерсон догоняет Рива, но Рив, внезапно развернувшись, наносит старику почти безупречный удар ногой, которому научился много лет назад и который еще не забыл. Когда удар достиг цели, голова Андерсона как-то неестественно свернулась набок, и он полетел прямо на стену. Ребус, тяжело дыша, опустился на колени, и перед глазами у него поплыло. Поспать, ему нужно поспать. Холодная неровная земля казалась ему удобней самой лучшей, самой мягкой постели. Он пошатнулся, краем глаза замечая идущего по направлению к нему Рива и Андерсона, соскальзывавшего вниз по стене. Еще не выйдя из тени, Рив уже казался огромным и с каждым шагом становился все больше, пока полностью не завладел вниманием Ребуса, и тогда Ребус увидел, что тот улыбается во весь рот.

— А теперь ты! — заорал Рив. — Теперь твоя очередь!

Ребус знал, что где-то над ними спокойно движется по мосту Георга Четвертого транспорт, люди торопятся домой, чтобы уютно устроиться вечером перед телевизором в кругу семьи, а он стоит на коленях у ног этого страшилища — несчастный загнанный зверь в конце охоты. Не было смысла ни кричать, ни сопротивляться. Словно в тумане, он увидел перед собой наклонившегося Гордона Рива, его распухшую, перекошенную физиономию. Ребус вспомнил, что ему удалось сломать Риву нос.

Не забыл этого и Рив. Он отошел назад и нанес Джону Ребусу резкий боковой удар ногой, целясь ему в челюсть. Ребус, собрав остатки силы, ухитрился слегка отклониться, и удар прошел вскользь по щеке. Он повалился набок. Свернувшись калачиком в надежде хоть как-то защититься, он услышал смех Рива и ощутил у себя на горле постепенно смыкающиеся пальцы. Ему вспомнилась та женщина и его собственные руки у нее на шее. Значит, это справедливое возмездие. Быть посему. А потом он вспомнил о Сэмми, о Джилл, об Андерсоне и его убитом сыне, обо всех погибших девочках. Нет, он не мог позволить Гордону Риву одержать победу. Это было бы неправильно. Несправедливо. Он уже чувствовал, как распухает у него язык и лезут из орбит глаза. Движимый чем-то большим, чем страх смерти, он сумел сунуть руку в карман, а Гордон Рив в это мгновение шептал ему:

— Ты ведь рад, что все кончено, правда, Джон? Ты даже испытываешь облегчение.

И тут коридор огласился выстрелом, от которого у Ребуса до боли зазвенело в ушах. Его руку сильно дернуло отдачей, и он вновь почувствовал сладковатый запах, слегка напоминавший запах печеных яблок. Рив, потрясенный, на миг остолбенел, потом согнулся пополам, как лист бумаги, и упал, навалившись на Ребуса. Ребус, не в силах пошевелиться, решил, что теперь можно спокойно поспать…

Эпилог

Они высадили дверь маленького домика в пригороде, где жил Иэн Уззел, и нашли там Саманту Ребус, оцепеневшую, привязанную к кровати, с заклеенным пластырем ртом, в обществе фотографий погибших девочек. После того как плачущую Саманту вывели из дома, расследование пошло как по маслу. Выяснилось, что подъездная аллея Рива была скрыта от взоров любопытных соседей высокой живой изгородью, а потому никто ни разу не видел, как Рив приезжает, уезжает и что при этом с собой везет. Он поселился в этом домике семь лет назад, когда начал работать библиотекарем.

Джим Стивенс был вполне доволен тем, как завершилось дело. Оно освещалось в газете целую неделю. Но как он мог так ошибаться по поводу Джона Ребуса? Весь собранный материал оказался липой. Зато материал о наркотиках был тоже подготовлен к печати, и Майклу Ребусу предстояло сесть за решетку. В этом не было никаких сомнений.

В поисках своих сенсационных версий и подробностей поналетели лондонские газетчики. В баре гостиницы «Каледониан» Стивенс познакомился с одним журналистом, который пытался купить историю Саманты Ребус. Он похлопал себя по карману, заверив Джима Стивенса в том, что чековая книжка у него с собой. Это показалось Стивенсу опасным симптомом. Его пугало не только то, что пресса была способна сотворить любой вариант действительности, а потом торговать своим творением. Тут крылось нечто куда более мерзкое и непонятное, чем обычное человеческое свинство. И ему не нравилось, что его тянут в эту трясину.

С лондонским журналистом он говорил о таких неконкретных вещах, как справедливость, долг и душевный покой. Они проговорили много часов, попивая виски с пивом, но все их вопросы так и остались без ответов. Стивенс вдруг увидел совсем другой Эдинбург: сжавшийся от страха в тени Замковой скалы, прячущийся от чего-то неведомого. Туристы успевали ознакомиться лишь со славным исторически прошлым города, не понимая и не видя его сегодняшней реальной жизни. Стивенс не любил этот город, не любил работу, которую выполнял, не любил присутственные часы. Лондонские предложения еще оставались в силе. Он ухватился за самую большую соломинку и поплыл по течению — на юг.

IAN RANKIN

KNOTS & CROSSES

1987

Примечания

1

Здесь: интерпретаторам, комментаторам. (Прим. перев.)

2

Имеется в виду английское написание имен. (Прим. перев.)

3

У. Шекспир, «Король Лир». Пер. Б. Пастернака. (Прим. ред.)

Content

Иэн Рэнкин
Крестики-нолики

Пролог

1

2

Часть I «Повсюду ключи к разгадке»

1

2

3

4

5

6

Часть II «Для тех, кто читает между времен»

7

8

9

10

11

12

Часть III Узел

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть IV Крест

22

Часть V Крестики и узелки

23

24

25

26

27

Эпилог

Примечания