Андрей Посняков

ЩИТ НА ВРАТАХ

Серия «Вещий князь»

Книга восьмая

Глава 1

КУКЛЫ

Наши дни. Норвегия

…Один взгляд на распростертое тело убедил его: это не живое существо, а вещь, по неодушевленности не уступающая полу, на котором она лежит, только гораздо менее естественная… И А. Г. понял, что случившееся действительно случилось.

— Давай убирать труп, — сказал он.

Даг Сулстад. «Попытка разобраться в непостижимом»

Библиотека располагалась в старинном, с колоннами, атлантами и кариатидами, здании на углу Юленсгате и тихой улочки Грига. Перед фасадом был разбит сквер, высокие тополя и клены заслоняли окна своими тенистыми ветвями, а когда налетал ветер, внутри здания казалось, что на улице плещутся волны. И в самом деле, похоже…

Матиас подпер рукой подбородок и, оторвавшись от книги, задумчиво посмотрел в потолок с бегающими тенями. Потом осторожно, чтобы не отвлечь читающих, выглянул в окно, наблюдая, как, медленно кружась, падают на землю желто-красные кленовые листья. Осень… Матиас любил осень, только не такую, веселую, солнечную, с синеглазым небом и разноцветной шуршащей листвой, а настоящую, позднюю, с пронзительным ветром, сыростью и дождем пополам с мокрым снегом. В такую пору хорошо сидеть дома у окна, размышлять, представляя себя великим героем. Матиас не выносил ни улицы, ни сверстников, ни шумных игр — его влекли лишь собственные мысли да таинственный шепот страниц в старинных, тщательно оберегаемых библиотекарями книгах. Сколько себя помнил, Матиас всегда был один. В раннем детстве он боялся даже выйти на улицу, опасался шумных игр — вдруг толкнут, обидят, начнут насмехаться… Так бывало, и довольно часто. Нет, уж лучше дома, с книжкой. Дождавшись, когда родители уйдут, он любил представлять себя могущественным повелителем, каким-нибудь древним или сказочным королем, полным властелином над жизнью и смертью подданных. Для большего правдоподобия Матиас делал куклы — приклеивал к картонным человечкам вырезанные из общей фотографии лица одноклассников, и потом…

А ну, пойди-ка сюда, забияка Хансен! Ты, говорят, обижаешь некоторых своих одноклассников? А вот выслушай-ка смиренно указ: за все про все отрубить тебе правую руку! И ножницами — чик! Ага, плачешь? То-то!

А ты, Лиззи Марз? Чего там, в уголке, жмешься? Стесняешься? А ну-ка, за ушко да на солнышко! Говорят, в диско-клуб захаживаешь? Пляшешь там с Хансеном? А вот поджечь тебе ноги… Где спички? Ага… Ну, теперь попляши! Что, несладко? А где ж твои подружки-хохотушки, Снайде с Анне-Лийсой? И в самом деле — где? В ящике стола что-то их не видно. И под тахтой нет. Да где же? А, в книжке, закладками. Ну-ка, вылезайте, не прячьтесь. Что бы с вами сделать-то? Руки поотрывать? Или отрезать головы… Нет, потом опять приклеивать. А, повешу-ка я вас за ноги! Вот и нитки, и кнопки — болтайтесь… А это кто тут, под книжкой? Йохансен? Ты, что ли, Ханс? Ага, ты… Ну, вылезай, вылезай, чего там затихарился? Помнишь, вчера насмехался надо мной с толстяком Рольфом? А на географии плевался из трубочки манной крупой? Не ты? Ах, Хансен с Рольфом. Но и ты тоже, милый. А потому сейчас попляшешь, сейчас узнаешь, сейчас…

Матиас улыбнулся и, отвернувшись от окна, вчитался в книгу. Не то чтобы он так уж любил читать, нет, просто просматривал текст да любовался картинками, если были. Однако точно знал — никто из его одноклассников не захаживает в библиотеку, в лучшем случае, что задано на уроке, скачают из Интернета, а вообще — спишут. Он, Матиас Шенн, один такой, книжник. Это как-то возвышало его в собственных мыслях, принижая, в свою очередь, других. Хансен, Ральф, Йохансен? Да кто они такие? Жуткие, примитивные типы.

Ветер раскачивал ветви росших под окнами кленов, на стене, под самым потолком, бегали солнечные зайчики, с улицы доносились крики играющих детей. Матиас недовольно поежился — надо же, и здесь нет тишины и покоя. Глянул на часы — старинные, настенные, в резном деревянном футляре, — захлопнул книгу. Пора было идти, не стоило опаздывать к ужину, нарушать заведенный ритуал. В общем-то, Матиас не любил родителей, впрочем, как и они его. В их семье каждый занимался своим делом — Матиас учился, отчим работал (где, Матиас точно не знал; да и не стремился знать, больно надо), мать вела домашнее хозяйство. Не очень-то у нее получалось, потому наняли экономку, какую-то русскую. Говорили, у себя там, в России, она была учительницей. Оно и видно — старая грымза. Интересный жизненный выкрутас — из учителей в прислуги. Хотя в России учителям очень плохо платят, они там все нищие. Впрочем, черт с ними.

Выйдя из библиотеки, Матиас обогнул стайку играющих в догонялки подростков и, повернув на Юленсгате, остановился, дожидаясь трамвая. Вокруг было тихо, спокойно, почти безлюдно. Жаль, что почти… Матиас воровато оглянулся — ага, вон там, на тротуаре, какая-то парочка, сейчас завернут за угол… завернули. На скамейке в сквере старик в берете читает газету. По сторонам не смотрит. Попробовать, что ли? Ну да, вроде бы никого знакомых нет.

Еще раз оглянувшись, Матиас решительно пересек улицу и, перепрыгнув лужу, подошел, к магазину для взрослых. И тут повезло — никого. Может, потому что рано? Сердце отдавалось в висках молоточками крови. Набрав побольше воздуха, Матиас протянул руку к двери. Вошел… Нет, ему не нужны были пластиковые фаллосы и прочие сексуальные игрушки. Журналы! Хотя бы один. Из тех, что стоят высоко на полках. «Пентхаус» или что покруче. Оглянувшись на продавца, Матиас протянул руку … и тут же отдернул, услышав, как хлопнула дверь.

Вошел тот самый старик, из сквера. Аккуратно свернув газету, нацепил очечки… На Матиаса даже и не взглянул.

— Выбрали, молодой человек?

Это продавец. Полный, круглолицый, с пошлыми узенькими усиками — именно так, по мнению Матиаса, должен был выглядеть сутенер. «Молодой человек». Матиасу такое обращение льстило. Несмотря на свои пятнадцать, выглядел он солидно — высокий, хотя и тощий, лицо такое… вытянутое книзу, невыразительное, по нему никак нельзя сказать, сколько парню лет, может, пятнадцать, а может, и двадцать. Вот и продавец купился.

Холодея от страха, Матиас взял журнал. Заплатил… Выйдя на улицу, вздохнул с облегчением. Прошло! Насвистывая что-то веселое, обернулся… И вздрогнул — прямо на него, переговариваясь, шли по тротуару двое — одноклассник Ханс Йохансен и с ним какой-то незнакомый длинноволосый парень. Выглядели они примерно одинаково — оба в рваных джинсах, майках с жуткими рожами и веерных, обильно украшенных металлическими заклепками куртках. Отвернувшись, Матиас прибавил шагу, прямо как на счастье, звеня, подошел трамвай. Бухнувшись на сиденье, Матиас перевел дух. Но где-то внутри все же ныло — заметили или нет? Не похоже, что заметили, Ханс бы окликнул, обязательно бы окликнул, а так…

Войдя в дом, Матиас холодно кивнул экономке (старой грымзе) и, не снимая куртки, скрылся в своей комнате. Сунул журнал под матрас, переоделся в домашнее и, пригладив ладонью редкие короткие волосы — Матиас всегда коротко стригся, — спустился в гостиную, к ужину. Отчим — сухой, сутулый, в очках, — не отрываясь от газеты буркнул что-то, экономка поставила тарелку с картофелем. Ели молча, такой уж был ритуал, да и никто здесь особо не интересовался друг другом. Мать — стареющую блондинку — давно заботили лишь собственные проблемы — как бы похудеть да как бы сделать подтяжку, про отчима нельзя было сказать и того. Сидел, как снулая рыба. Впрочем, он и всегда был такой, и чего только мать в нем нашла? Наверное, деньги. Да, конечно же, деньги, хотя не так много он и зарабатывал. Но вот хватило нанять прислугу.

Допив кофе, Матиас чинно кивнул и ушел к себе. Знал — беспокоить его не будут. Вытащив из-под матраса журнал, нетерпеливо, зубами, содрал черную пленку, развернул… Красотки были что надо! И эта, блондиночка с огромной грудью, и та, негритянка, и вон та… Ухмыляясь, Матиас достал ножницы. Вытащил из ящика стола школьную фотографию, примерился… Нет. Все же маловаты. Надо будет увеличить лица. Снайди можно будет приклеить к вот этой вот грудастой блондинке, Анне-Лийсу — к брюнеточке в интересной позе, а Лиззи Марз… Лиззи Марз вообще сделать негритянкой! Отличная идея. Интересно только, заметил ли его Ханс? Видел ли, из какого магазина Матиас вышел? Или не заметил… Ладно, завтра узнаем.

— Нет, Нильс, ты не прав! — Ханс Йохансен украдкой поправил светлорусую шевелюру — пусть не такую длинную, как у Нильса, но все-таки. Настоящий рокерский хайр. Ну, почти настоящий. Бабуся Анна-Ханса, оформившая опекунство над Хансом после трагической смерти родителей мальчика, на хайр косилась, но ничего не говорила. Вообще, неплохая оказалась бабка! За музыку не ругала, за поздние возвращения из клуба — тоже. Лишь по поводу учебы недовольно кривилась, зря, мол, не учишься как следует, парень, как бы не остаться тебе в дураках. Другие закончат университеты и будут грести деньги лопатой, а ты, Хансик, в грузчики пойдешь или в шоферы. Плебейский элемент, в общем. Что-что? Запишешь с ребятами диск и станешь богатым и знаменитым?! Не смеши мои канадские ботики! Тоже мне, Фрэнк Синатра. «Фрэнки едет в Голливуд»! А ты куда — в Черный лес или в этот ваш клуб? Не очень-то богатая там публика, уж не раскошелится. Вспомнив бабусю, Ханс хмыкнул и принялся снова доставать приятеля по поводу гастрольных планов. Ну, «гастрольные планы» — это уж слишком сильно сказано.

— Ничего мы не найдем в этом Намсусе, — продолжал Ханс. — Там нас и не знает-то никто. Зря только прокатимся.

— Ничего и не зря. — Нильс гордо тряхнул хай-ром. — Не знают, так узнают!

— О, смотри-ка! — вдруг остановился Ханс. — Кажись, это Матиас Шенн! Из секс-шопа выкатился. Вот так тихоня!

— Наверное, купил себе искусственный фаллос, — хохотнул Нильс. — Маньяк.

Оба нахмурились. Слишком уж хорошо помнили, каким кровожадным маньяком вдруг оказался некий Кристиан Слайм, однокашник девушки Нильса Дагне.

— Ладно, черт с ним, — махнул рукой Нильс. — Пусть покупает, что хочет.

— Наши бы увидели — заржали. — Ханс усмехнулся: — Козел он, этот Матиас, ябедник и задавака, каких мало. Не зря мы его в детстве били. Правда, он от этого не исправился, только хуже стал. Нет, все-таки зря мы в Намсус едем.

Свернув за угол, ребята прошли по Юленсгате, купили в автомате мороженое и, пройдя через сквер, направились к молодежному клубу — репетировать, — оба играли в рок-группе, не так давно в очередной раз сменившей название на «Вой джунглей». Новое лого придумал Ханс, чем очень гордился. Нильс, услыхав, лишь пожал плечами — ему было все равно, а вот ударница — Стигне — обидно так засмеялась. Сказала — вой волка еще понятно, но вой джунглей? Впрочем, Ханс настоял на своем. Так и стали называться. Вообще-то, не в названии была проблема — в солисте. Играли-то прилично — в манере «Чилдрен оф Бодом», только без клавишей, а вот петь никто толком не умел. У Нильса голос был блеющий, слабый, про Ханса и говорить нечего, а женского вокала в группе, по мнению гитаристов — Ханса с Нильсом, — быть не должно! Да Стигне — на то похоже — и не стремилась к пению, ей вполне хватало и ударной установки. Была, правда, в ближайших окрестностях одна девушка, вернее, молодая женщина — сумасшедшая Магн, про которую никто не знал, откуда она взялась. Вот та пела так пела, жаль, все музыканты ее группы прошлой зимой или в конце осени разом погибли в автокатастрофе. После этого Магн выступала редко, в основном ошивалась в коммуне хиппи за Снольди-Хольмом, но оттуда, ходили слухи, ушла, и где теперь бродила, чем занималась — бог весть.

Пробыв в клубе до вечера, ребята разошлись по домам. Похолодало, накрапывал мелкий дождик — принес ветер с фьордов, долго ли. Ханс ежился, ожидая автобуса, и последними словами клял Нильса — тот все хотел купить мотоцикл, да вот так пока и не собрался. А как бы здорово было — р-раз — и уже в пригороде. Быстро и круто. Самому, что ли, купить? Ну, не мотоцикл, хотя бы скутер. Надо будет поговорить с бабулей.

— Домой? — Около мальчика резко затормозил синий «сааб»-такси. Высунувшийся водитель, усатый дядечка, чем-то похожий на древнего викинга, старый знакомый Ханса Аксель, показал на переднее сиденье. — Садись, поехали!

— Да денег нет, — честно признался Ханс, хотя поехать, ему, конечно, хотелось. Может, Аксель так подвезет, знакомы все-таки?

— Садись, садись, — засмеялся таксист. — Я все равно в Снольди-Хольм еду. Заказ.

— Вот здорово! — Обрадованный Ханс не заставил себя долго упрашивать — тут же нырнул в салон.

— Как жизнь? Все репетируете? — «сааб» вырулил на пригородное шоссе.

— Репетируем, — усмехнулся мальчик. — Вот, в Намсус собираемся. Там, правда, нас никто не знает.

— Понятно, — увеличивая скорость, кивнул таксист. — На разогреве будете?

— Наверное. — Ханс пожал плечами. — Я бы так и не ездил.

— А вы с собой «групиз» возьмите, — Посоветовал Аксель, обходя длинный трейлер. — Все веселее.

— «Групиз»? — Юный музыкант ненадолго задумался и обрадованно улыбнулся: — А и в самом деле! Дагне подружек приведет, я тоже позову одноклассниц, может, кто и поедет. Не все, правда, настоящую музыку любят. Но — спрошу, вдруг согласятся? Вообще-то, это хорошая идея насчет «групиз». Что это у вас за диск играет?

— «Фри».

— Хм… Никогда не слышал, — честно признался Ханс. Музыка была грустной. За разговорами не заметили, как проехали Черный лес и за поворотом показались разноцветные огни Снольди-Хольма.

— Благодарю. — Ханс выбрался из машины у самого дома. Улыбнулся: — Не только за то, что подвезли, но и за «групиз» тоже.

— Не стоит. — Аксель мигнул поворотником и уехал. Ханс посмотрел ему вслед, достал из кармана мобильник, подумал и, сунув телефон в карман, зашагал к дому. Пожалуй, не стоило приглашать девчонок по телефону, лучше уж поговорить лично. А вот Нильсу позвонить можно, пускай напряжет свою Дагне. Снова вытащив трубку, Ханс щелкнул клавишей.

— Господин директор, Анне-Лийса Хатсдаг и Лиззи Марз снова собираются прогулять физкультуру. Я слышал, как они сговаривались.

Вот гад! Ханс резко остановился. Даже захотелось плюнуть от возмущения. Еще бы… Ну, надо же. Конечно, всем давно известно, что Матиас Шенн ябеда, но не до такой же степени. Ишь, сволочуга — «господин директор…». Хане осторожно выглянул из раздевалки. Директор, дебелый толстяк с неприятным брыластым лицом, в полосатом костюме-тройке, и ябедник Шенн, противный, длинный, вислоносый, чем-то похожий на дождевого червя или глисту (его так иногда и дразнили), ворковали, словно два голубка, укрывшись в небольшом закутке, перед входом.

— А Йохансен недавно нарисовал на парте обидную карикатуру на учителя химии.

Ну и сволочь!

— Поговорим и с Йохансеном, и с этими девочками, прогульщицами. Спасибо за сведения, Матиас, ты поступил как настоящий добропорядочный гражданин. Надеюсь, у тебя все в порядке с учебой?

— В полнейшем, господин директор, смею вас уверить! Вот только…

— Что, друг мой?

— Мне кажется… Боюсь даже и говорить…

— Смелее, смелее, Шенн!

— Преподаватель гимнастики, господин Ленц, как-то предвзято ко мне относится. Может, конечно, я субъективен, но…

— Я поговорю с ним. Обязательно поговорю. Ступай учись, Матиас.

Вежливо простившись с директором, ябедник быстро пошел к лестнице, ведущей на второй этаж, в классы. Кинув куртку на вешалку, Ханс выбежал в холл и нос к носу столкнулся с девушками — Лиззи и Анне-Лийсой. Лиззи была приятненькой такой блондиночкой с длинными, чуть вьющимися волосами, Анне-Лийса, наоборот, темненькая, смуглая, черноглазая, с волосами прямыми, крашенными в этакую светлую рыжину, не короткими и не длинными, средними. Что греха таить, Хансу она нравилась, да и не только Хансу.

— Девчонки! — Ханс бросился к одноклассницам. — Глиста только что заложил вас директору!

— Вот ябеда! Анне-Лийса, что делать будем?

— Да ничего, придется идти на гимнастику… Спасибо, что предупредил, Ханс. — Анне-Лийса хлопнула ресницами, длинными, загнутыми, пушистыми.

Ханс от волнения даже и забыл пригласить девчонок в поездку. Так и стоял в коридоре перед большим зеркалом, глуповато улыбаясь. Потом, когда девчонки уже поднимались по лестнице, вспомнил — побежал, догнал, выпалил:

— А поехали с нами в Намсус!

Девчонки подумали, подумали, да и согласились. Правда, не окончательно — мы, мол, тебе ближе к уик-энду точнее скажем, мало ли, всякое случается. Может, кого родители не отпустят, может, еще что. Но главное, ведь почти согласились! А это многого стоит. Ишь, как вовремя подвернулся ябедник Шенн, без него долго думал бы Ханс, как подойти к одноклассницам. Хоть и знал их давно, а все же стеснялся. Ну вот, теперь словно бы само собою вышло.

— Эй, постой-ка, Ханс! — В парке за школьным двором таились за кустами двое — толстяк Ральф и долговязый Йорген. Таились, словно бы кого-то ждали.

Ханс подошел ближе.

— Чего вам?

— Глисту хотим проучить, он всегда по этой дорожке ходит. Ты с нами?

Ханс нахмурился. Честно говоря, не очень-то хотелось ему кого-то бить, хотя бы даже и такого хмыря, как Глиста.

— Да ты не бойся, бить мы его не будем.

— Не боюсь я, с чего вы взяли? Некогда только…

— Как хочешь. — Ральф нарочито попинал ногой камень. — Между прочим, и девчонки сейчас подойдут.

— Какие девчонки?

— Лиззи, Анне-Лийса, Снайди…

— Ах, вон оно что…

Ханс задумался. Хоть и правда некогда ему было возиться тут со всякими ябедами, да ведь Анне-Лийса… Вон она как раз идет, а за ней и остальные две.

— Ну, и как вы его собираетесь проучить?

— Спокойно. — Светловолосая Лиззи Марз задорно подмигнула мальчишкам. — Имеется тут у нас одна идея. Анне-Лийса, давай веревку… Парни, вы что стоите? Видите во-он ту лужу?

Матиас Шенн вышел из школы в приподнятом настроении. Используя покровительство директора, удалось увеличить на школьном принтере фотографию класса. Теперь-то уж все головы подойдут к телам. Тем, что из журнала. Матиас ехидно захихикал. Сразу за школой начинался обширный парк — кленовые аллеи, скамеечки, шуршащие под ногами листья. Хоть Матиас и не любил такие места — слишком уж людно, — предпочитая библиотеку или старое кладбище — ему приятно было прогуливаться среди могил, неторопливо размышляя о бренности бытия. В такие минуты Матиас казался себе значительным и важным, словно бы приобщенным к тайнам мертвых.

Парк был не то чтобы совсем пуст — прохаживались несколько пожилых пар да под присмотром нянек возились в опавших листьях детишки, но все же это не шло ни в какое сравнение с утомительным многолюдством иных мест. Выйдя на кленовую аллею, Матиас улыбнулся, представив, как вот сейчас, придя домой, достанет фотографию, приготовит ножницы, клей, журнал — ах, какие пикантные фото там были! Так и просились к смазливеньким мордашкам одноклассниц. Кстати, не идут ли за ним девчонки, они ведь тоже ходят этой дорожкой? Матиас оглянулся — нет, никого. Вот и конец аллеи, лужа — можно обойти, но лучше перепрыгнуть. Матиас поправил портфель — солидный, светлой коричневой кожи, — разбежался… И, споткнувшись, со всей дури ухнул в грязную лужу, подняв тучи брызг! Выпустил из рук портфель, едва не упал ничком, удержался-таки, выставил вперед руки. Ах, как смачно! И как обидно, надо же, такое невезение. Поднявшись, Матиас услыхал смех. Смеялись недалеко, за кустами, впрочем, даже и не смеялись — гоготали во весь голос, как лошади. Толстомясый Ральф, Йорген-Оглобля, Ханс. И с ними девки — Лиззи и Анне-Лийса. Ну твари!

— Хорошо прыгаешь, Мати! — во весь голос издевался Ральф. — Как водичка? Ничего, теплая?

А остальные-то хохотали, аж заливались. Матиас почувствовал, как от жуткой обиды и унижения наворачиваются на глаза злые слезы. Еле сдержался, чтобы не зареветь, надо же, и угораздило же эдак вот завалиться на глазах у сволочей-одноклассничков, которые сейчас ржут, как кони, заразы. Обидно!

Отвернувшись, Матиас вполголоса выругался — громче побоялся, вдруг побьют, как уже не раз бывало. Наклонился за портфелем — оба-на! Обнаружилась вдруг замаскированная кленовыми листьями веревочка. Обычная пластиковая бечевка, которой кое-где в магазинах перевязывают по старой моде покупки. Одним концом бечевка захватывала выступавший над землей корень, другим — низкий парапет ограждения, аккуратно выкрашенный в веселенький голубовато-зеленый цвет. Так, значит… Матиас Шенн вовсе не был глуп. Вот, значит, как… Ах вы ж, сволочи! Матиас затравленно оглянулся — одноклассников уже поблизости не было, лишь вдалеке маячили за кленами выцветшие джинсы Ханса да красная куртка Лиззи.

— Сволочи. — Уже не стыдясь, Матиас обиженно зашмыгал носом. По бледным щекам его катились холодные слезы. Взяв в руки портфель, попытался очистить его листьями — ничего не вышло, еще больше измазал. Плюнув, он так и поплелся домой, мокрый, грязный, заплаканный. Душа его горела жаждой мщения.

Но и дома Матиас не обрел желанного покоя. Не помогли ни наезд на служанку — «Ма, чего так пыли много? Она работает или что?», ни клацанье ножницами по журналу. Плохо получалось, неаккуратно, перёд глазами так и стояли образы смеющихся одноклассников. Толстяк Ральф, Йорген-Оглобля, Ханс. И Лиззи Морз с Анне-Лийсой. Всем им надо было отомстить. Вот только как? Подговорить более старших ребят, в конце концов, заплатить им деньги, чтобы они… Да не знал Матиас никаких «более старших ребят», не было у него таких знакомств, вообще никаких не было, слишком уж был замкнут. Да и эти самые «старшие» вдруг да обманут? Возьмут деньги и ничего не сделают. А если и сделают, скажем, изобьют Йоргена или Ральфа, то не отомстят ли в свою очередь, те двое ему, Матиасу Шенну. Уж вычислят кто заказал драку, не дураки ведь. У Лиззи тоже, между прочим, старший братец имеется, накачанный такой балбес, поджидал пару раз Лиззи у школы. Может, правда, это и не братец вовсе, ну да тогда еще хуже. Нет уж, этим следует вредить с осторожностью, наверняка. А вот двумя другими — Хансом и Анне-Лийсой — можно будет заняться и так. Матиас положил перед собой вырезанные из общей фотографии лица. Ханс. Ханс Йохансен — судя по фамилии, швед, наполовину или полностью. Худой, светлорусый, нос уточкой. Физически не очень-то развит — ни мускулов, ни роста, ни веса. Обычный пацан, да и в классе он был самым младшим. Слабак. Даже Матиас, пожалуй, посильнее будет. Тем более сирота, родители погибли, живет с бабкой. Так, теперь Анне-Лийса. Смуглая, темноглазая, с длинными черными ресницами. Может, и есть чуть-чуть африканской крови? Губы вроде не тонкие, может, и есть. Красивая девка, вот только зря волосы высветлила. Они у нее теперь не то рыжие, не то желтые, медные какие-то. Тоже, кажется, из неполной семьи. Братьев точно нет, как и ухажеров — никто пока у школы не терся, дожидаясь. Впрочем, это еще ничего не значит. Вот с них и начать месть! С Ханса и с Анне-Лийсы. Эх, что бы сделать-то? Наябедничать директору? Мало. Тут что-то другое нужно, что-то особенное, чтобы не раз потом вспомнили свой противный дурацкий хохот.

Встав со стула, Матиас возбужденно заходил по комнате. Глянул в окно — небо заволокли серые тучи, похоже, собирался дождик. Ну, вот и прекрасно, если пойдет. По крайней мере, на кладбище не встретится никто из знакомых. Хорошо будет пройтись меж могилками, теша душу сладостными размышлениями о будущей мести. Уж там-то, на кладбище, средь вековой тишины и покоя, он, Матиас Шенн, придумает что-то такое, необычное, что явно не понравится этим хохочущим тварям, Хансу и Анне-Лийсе. Все ж таки лучше начать с Ханса, у Анне-Лийсы может оказаться поклонник. А с Хансом… С Хансом вполне сгодился б и первый вариант, с нанятыми парнями. Только где вот их разыскать?

Аккуратно убрав журнал в стол, Матиас оделся и, прихватив зонтик, вышел на улицу. Матери, как обычно, сказал, что отправился в библиотеку, да мать и не интересовалась особо. Повезло — на улице вовсю накрапывал дождик, и выбравшиеся на прогулку прохожие поспешно ускоряли шаг. Неторопливо подойдя к остановке, Матиас дождался трамвая, сел, глядя, как расплываются на оконных стеклах мелкие дождевые капли, эдакая плывущая в воздухе взвесь, — вроде бы идет дождь, а вроде и нет, зонтик раскрывать неохота, а не раскроешь — вымокнешь. Впрочем, черт с ним. Выйдя у кладбища, Матиас обогнул кирху и, подставляя лицо дождю, зашагал к дальней ограде. Нарядные могилки с гранитными постаментами, памятниками, цветы в бетонных вазонах постепенно сменялись некрополями поскромнее — крестики, пирамидки, а затем и вовсе одни покосившиеся ограды, увитые бурым плющом. Старые, заброшенные могилы. Кто лежит в них? Видно, тот, кто никому не нужен. Вокруг густые кусты акации, высокие тополя, буйно разросшиеся ивы — темно, сумрачно, дико. И — никого. В тиши и сумраке так хорошо думалось, мечталось! Матиас присел на гранитный край раки. Эта могила, в отличие от всех прочих, была совсем свежая, но выпирала за ограду, вернее, за то место, где должна была быть ограда, но ее почему-то не было, один колючий кустарник и чертополох. «Кристиан Слайм» — скромно поясняла латунная табличка. И годы жизни. Всего-то шестнадцать лет. Немного и не дожил до семнадцати Кристиан Слайм. Говорили, что он самоубийца, поэтому и могила — за кладбищем. Удобно на ней было сидеть, чисто, Матиас всегда тут присаживался, мечтал. Вот и сейчас… Интересно, что бы такое сделать с этим Хансом? Нанять кого-нибудь? Матиасу вдруг показалось, что от могилы самоубийцы повеяло холодом. Нет, явственно повеяло, хотя могильная плита — Матиас приложил руку — была теплой. Нагрелась от солнца. А в голове словно заворочался кто-то, кто-то незнакомый, чужой, страшный… И мысли вдруг стали ясными, и четко обозначились цели. Да, конечно, всех четверых надобно наказать, и наказать жестоко, — иначе какой смысл в наказании? Впрочем, это касалось не только четверых — всех одноклассников, ведь они тоже всегда издевались над Матиасом! Так что не следовало останавливаться на четверых, с них нужно было всего лишь начать. Ну, вот хотя бы с Ханса. Найти парней, чтоб побили? Неплохая мысль. Где искать? А чего их искать? Ханс по прикиду кто? Рокер. А кто обычно тусуется в центре, у водопада? Рэперы, зрэнбзшники всякие. Рокеров они, конечно, не любят, но бить не станут, тем более за деньги. Как бы самого не побили. Как же поступить? Да разозлить их, Господи!

Матиас прикусил язык, четко осознав вдруг, что совершенно не стоит употреблять здесь имя Христа… и вообще никогда больше не стоит. Ладно, не стоит — не надо. Значит, разозлить. Как? А так, чтобы для рэперов зло исходило от Ханса. Именно от Ханса. Подстроить какую-нибудь пакость. Сложно? Ну, это на первый взгляд сложно. Всего и нужно-то выполнить — нет, создать! — несколько условий:

а) чтобы рэперы и Ханс встретились, лучше всего не днем, и где-нибудь в достаточно безлюдном месте;

б) чтобы при этом они были злы на Ханса, и очень сильно злы;

в) а для этого надо, чтобы Ханс каким-то образом их сильно задел. Впрочем, вовсе не обязательно сам Ханс, достаточно будет, чтобы на него просто подумали.

Вот так! Не зря Матиас Шенн пришел на кладбище. Вот уже и есть план. Теперь — действовать. Сейчас же, немедленно, идти к рэперам, понаблюдать… Нет, сначала переодеться. Широкие джинсы, яркая кофта с капюшоном — то, что надо. То, что надо…

Вскочив с могилы, словно подброшенный неведомой силой, Матиас быстро направился к дому, на ходу — да нет, на бегу — удивляясь себе. Никогда он не был еще настолько деятельным. И ощущал за собой силу. Черт возьми, это было приятное чувство!

Рэперы — шестеро парней, один — темнокожий, и пара девчонок, — как и следовало ожидать, тусовались у водопада. Кто-то, не обращая никакого внимания на дождь, небрежно развалился на парапете, кто-то пытался изобразить заковыристые танцевальные па под ритмичное бормотанье бумбокса. Вообще, рэперы чувствовали себя вольготно, полиция их не гоняла — да и кому они тут мешали? Около десятка зевак, обступив парапет, лениво следили за танцорами. Матиас — в оранжево-желтой кофте и широченных джинсах-трубах — затесался среди зевак, делая вид, что тоже увлечен зрелищем танца. Никто с ним не заговаривал, впрочем, и не гнали. Отнеслись так, словно он был тут завсегдатаем, вот уж поистине — встретили по одежке.

— Бум-бумм-бумм, — надрывался бумбокс. Странно, но эта музыка вовсе не давила на уши Матиасу, он ее теперь словно не замечал. Надвинул на глаза капюшон — присматривался. Потом пришел сюда на следующий день, затем еще. Многие уже кивали ему — стал своим. Матиас тоже здоровался, стараясь не снимать с головы капюшон. Ну да, здесь многие не снимали. Постепенно выяснилась самая главная ценность группы — это вот место. Парапет, площадка, не у самого водопада — та безоговорочно отдавалась туристам, — а чуть с краю, где не так слышен был шум низвергающейся с кручи воды. Матиас уже выслушал кучу историй о том, как когда-то давным-давно кипели здесь славные битвы с роллерами, панками и прочей недостойной упоминания нечистью. Обнаглевшие панки нынешним летом повторили натиск, правда, без особого успеха. Рэперы свою территорию отстояли… Отстояли, значит? Отлично! Теперь надо привести сюда Ханса. И не самого по себе, а как полномочного рокерского представителя с вполне определенными территориальными претензиями. Чтоб накостыляли уж от души! Как это сделать? Странно, раньше Матиас даже и подумать бы не решился о таких сложных действиях — и лень, и страшно, а теперь вот словно почувствовал в себе какую-то внутреннюю силу. И она, эта сила, подгоняла!

Вполне достаточно разузнав про рэперов, Матиас подался к рокерам молодежного клуба. Тут надо было действовать похитрее, ни в коем случае не вступая в конфликт с Хансом. Три дня, проявляя поистине адскую настойчивость, Матиас кружил вокруг клуба. Узнал уже — в группе с претенциозным названием «Вой джунглей», не считая Ханса, еще играли двое. Угрюмый длинноволосый парень — Нильс, тот самый, кого Матиас уже видел с Хансом у магазина, и долговязая девчонка с толстой смешной косой, кажется, ее звали Стигне или как-то похоже. Матиас прошелся за ней до музыкального магазина. Постоял за витриной и, быстро решившись, вошел.

— Не знаешь, где тут полки с «думом»?

Девчонка тут же обернулась.

— Вон, внизу. Старый «Май Дайинг Брайд», «Тиамат», хотя «Тиамат», конечно…

Так и познакомились. Матиас назвался Мэтом… Естественно, он переоделся, сменил широкие джинсы на узкие, а разноцветную яркую кофту — на черную, с лого «Сатирикон», тоже, естественно, с капюшоном, который так и не снимал, да привык уже, словно с ним и родился. Пойти в молодежный клуб Мэт отказался наотрез, хоть Стигне и предлагала. Да и что там делать-то? Уши терзать скрежетом, уханьем да воем? Не для того Матиас заделался на некоторое время рокером, не для того! А вот со Стигне в магазине встречался, даже пару раз вместе гуляли по парку. Разговаривали о том о сем. Музыкальные темы Матиас благоразумно сводил к нулю — слишком уж мало был сведущ.

— Вообще вашу группу надо сфотографировать в каком-нибудь известном месте, — как-то сидя на лавочке, неожиданно предложил Мэт. — Фото можно будет разместить в Интернете, да и вообще…

— Неплохая идея, — загорелась Стигне. — Мы как-то об этом даже не думали.

— У меня как раз есть знакомый фотограф, настоящий, не какой-нибудь любитель, он работает с Ральфом Грилем…

— С самим Грилем?! — Девчонка даже присвистнула, услыхав имя популярного тележурналиста.

— Знаешь, мой приятель любит снимать водопад, как раз завтра вечером собирается сделать фотосессию для «Нэйшнл Джиогрэфик». Знаешь, это так романтично — водопад в час заката…

— А если дождь?

— А дождь — еще романтичней! Ты скажи, будете сниматься? Я договорюсь… Только подойти надо пораньше, держать место…

— Как это — «держать»? — вскинула глаза Стигне.

— Да, понимаешь, там вечером уборщики приходят, ну, мусор собирают всякий, потом площадку моют, а не надо бы, чтоб мыли, вспышка бликует. Вот бы кто-нибудь из ваших и объяснил мусорщикам, пока фотограф не появится. Он ведь и опоздать может, сама понимаешь, натура творческая.

— Объясним… Во сколько, ты говоришь, подойти?

Матиас назвал время. Специально, чтоб, ни Стигне, ни Нильсу нельзя было вырваться. Впрочем, можно было и с ними. Но так получилось еще лучше.

— Пошлем Ханса, — решительно заявила девушка. — Это басист наш, классный парень.

Матиас поморщился, надо же — «классный». Ничего, скоро посмотрим, какой он классный…

Договорившись, тут же побежал домой, переоделся — широкие штаны, пестрая кофта — и к рэперам. Как раз поспел.

— Слыхал я, ребята, на местечко ваше рокеры-металлюги наметились. Больно уж им водопад нравится, будут «живые» концерты устраивать.

— Что?! И откуда ты это слышал?

— Так… слышал… от одного знакомого.

— Чуете, парни, чем пахнет? А не прихватить ли нам завтра бейсбольные биты?

Злое сердце Матиаса ликовало, когда на следующий день он увидел Ханса. Расцарапанная щека, внушительный синяк под левым глазом… не бита, конечно, но кулак вполне увесистый. Жаль, не удалось посмотреть на само действо, слишком уж опасался засветиться. Ну да ничего, по Хансу видно.

— Где это тебя так угораздило?

— Не твое собачье дело! Поговорили…

Придя домой, Матиас подбросил в руке картонную фигурку с приклеенной фотографией Ханса. Щелкнул ножницами… Отложил. Хотел было выбросить в мусор, да потом раздумал — не слишком уж и велико наказание. Еще пригодится кукла… Ладно, теперь очередь Анне-Лийсы… Впрочем, почему ее? Вон как с Хансом все гладко прошло, никто и не догадался. Вполне можно заняться и кем-нибудь другим из оставшихся, кто попадется.

Матиас немного подумал и решил подловить сразу двоих — долговязого Йоргена по кличке Оглобля и Лиззи Марз, блондиночку с вьющимися длинными волосами. Лиззи была помешана на своей красоте, и весь класс это знал. Ну, не то чтобы совсем уж помешана, но далеко не равнодушна, так скажем. И не столько к красоте, сколько к имиджу. Обожала всякие телевизионные шоу, глянцевые журналы и прочий гламурчик. А Йорген обожал Лиззи. Вот на это-то и был расчет…

Однажды после уроков, когда день был такой солнечный, чистый и яркий, что поневоле хотелось верить только в хорошее и что это хорошее, чудесное даже, всенепременно случится, что произойдет все, о чем мечтаешь, ну, не может не произойти, слишком уж синее небо и солнце сияет так ярко, словно бы и не осень на дворе, а самое настоящее лето. В таком вот настроении, яркая, словно бабочка, в узких, с низкой талией, джинсиках, щедро украшенных стразами, в короткой кофточке, оставляющей открытым живот со вставленной в пупок жемчужиной — фальшивой или нет, неважно, — Лиззи, выскочив из такси, подбежала к ограде дома. Подбежала и остановилась, застыла перед почтовым ящиком. Мама дорогая! В ящике что-то белело, явно не газеты… Письмо! Но родителям сроду никто не писал? Налоговое уведомление? Кадастровый список? Хм… В такой-то солнечный день?! Ха! Ну, конечно же, это приглашение в шоу! А почему бы и нет? Чем она хуже этой набитой дуры Фрадли? Ничуть не хуже, и уж куда симпатичнее. Лиззи облизала губы, потянулась к ящику… и тут же обрадованно завизжала. Так и есть! Не обманулась. Это было именно приглашение. В красивом атласном конверте с тиснением, на плотной бумаге, выписанное каллиграфическим почерком! То, чего Лиззи так долго ждала. На конверте адрес и надпись — «Лиззи Марз». Лиззи Марз, то-то!

«Милая девушка!

Приглашаем вас принять участие в телевизионном шоу „Красавицы в диком лесу“. Кастинг состоится во вторник на эстраде близ концертного зала „Черный лес“. Ваше время — три часа пятнадцать минут. К означенному часу вы должны ждать у эстрады в бирюзовом или красном купальнике. От всей души желаю вам победы.

Ваш Ральф Гриль».

Боже, так ведь как раз сегодня вторник! А времени… Еще есть! Вот, блин, почта, не могли раньше письмо принести, тем более такое важное… Написано — в купальнике… Где-то, кажется, был, как раз бирюзовый. Только брать она его с собой не будет — не такая дура — наденет сразу, чтоб потом не переодеваться.

Не теряя времени, девушка побежала домой, переоделась и, вызвав такси, поехала к Черному лесу.

— На концерт? — поинтересовался таксист — усатый пожилой дядька.

— Нет, — Лиззи гордо качнула головой. — На кастинг!

Водитель удивленно присвистнул.

Эстрада в Черном лесу оказалась та еще. Все какое-то запущенное, сумрачное. Вокруг кусты, сосны, темные мохнатые ели. Это здесь и фланировать в одном купальнике? Хорошо хоть тепло, однако… Другая бы повернулась и ушла, но Лиззи не такая дура, вмиг сообразила — шоу-то как называется? «Красавицы в диком лесу»! Вот и лес, а вот и красавица. Лиззи решительно скинула джинсы и кофточку, прошлась по эстраде — стройная, красивая, сероглазая. Что-то не видно фотографов? Ага, вот, кажется, он…

Из кустов выскочил и взобрался на эстраду долговязый парень в коричневой куртке и джинсах, в котором Лиззи неожиданно узнала своего одноклассника Йоргена по прозванию Оглобля. Странно…

— Ты чего тут, Оглобля? — Лиззи удивленно пожала плечами. А вот Йорген… Что вдруг с ним сделалось? Вместо того чтоб ответить, он вдруг, не говоря ни слова, облапил ее и, сорвав бретельки бюстгальтера, стал целовать, целовать, целовать… Опомнившись, девушка завизжала, ударила Оглоблю по голове кулаком, отскочила в сторону, верхняя часть купальника упала с эстрады в кусты… Йорген стоял молча, облизывая губы, всем видом своим выражая недоумение и даже какую-то обиду. Лиззи пнула его в колено и, прикрыв грудь левой рукой, потянулась к кофточке… А с другой стороны сцены уже кто-то бежал, несся, истошно крича. И в бегущем, к ужасу своему, Лиззи вдруг признала собственного отца…

А Йорген стоял, как идиот, и даже не думал бежать, лишь мял в руке записку:

«Ты давно нравишься мне, Йорг. Я хочу тебя. Приезжай сегодня в начале четвертого в Черный лес, к старой эстраде. Я буду ждать тебя там, уже готовая ко всему. Ничего не говори, все уже сказано, просто целуй и… действуй.

Твоя Лиззи М.»

Представляя во всех подробностях, что происходит сейчас в Черном лесу, Матиас покатывался со смеху. Самое трудное оказалось предупредить отца Лиззи, но все же Матиас отыскал в справочнике его рабочий телефон. Позвонил, поведал замогильным голосом, что его доченька поделывает в Черном лесу. Этот черт, отец Лиззи, не сразу поверил, пришлось постараться, добавив побольше пошлостей, пока наконец не проняло. Матиас наблюдал из телефонной будки, как подбежал к машине взбешенный, далеко еще не старый мужик, и даже посочувствовал Йоргену. В общем, и с этими все прошло как по маслу. Матиас отложил куклы в сторону и улыбнулся. Остались двое. Смуглянка Анне-Лийса и толстяк Ральф.

Смуглянку подловил очень просто. Все как в классическом фильме «Полицейская академия», этот пример Матиас и использовал. Улучив момент после гимнастики, подменил в душевой кабинке шампунь… нет, не клеем, конечно, техническим вазелином, запах — обалдеть, как из помойки или скорняжной фабрики! И стойкий, за неделю не отойдет. Так что бедная девушка испытала немало неприятных минут. Да что там минут — дней! Картинно любуясь собой, Матиас отложил в сторону очередную картонно-журнальную куклу. Задумался — оставался один Ральф. Толстяк Ральф, самый сильный парень в классе. Впрочем, что там его сила? Матиас ухмыльнулся. Теперь он считал себя всемогущим. Но вот как поступить с Ральфом, что-то никак не придумывалось. Ну, не лезли в голову мысли — и все тут. На улице снова пошел дождь, нудный и серый, Матиас поежился и решительно снял со стены зонт. Пора было навестить могилы, ведь там так хороню думалось. Да и словно бы тянуло его на старое кладбище, что ли… Да-да, именно тянуло.

И снова серое небо, и лужи, и мокрая, беспомощно валяющаяся на аллеях листва. И покосившаяся ограда, кусты. Могила с табличкой «Кристиан Слайм».

Позади послышались шаги. Матиас обернулся и увидел перед собой Ральфа. Толстяка Ральфа, одноклассника, которого…

Не говоря ни слова, Ральф подошел ближе и, почти не замахиваясь, ударил Матиаса в скулу. Тот упал прямо на могилу… И в голове вдруг вспыхнула Тьма! Осязаемо-слепящая, вязкая, холодная и чужая. Когда-то Матиас уже испытывал подобное… Когда-то? Да все последнее время… Ральф подошел ближе, замахнулся ногой. И снова вспышка… И вкрадчивый голос: «Убей!» Тело вдруг сделалось будто бы не свое — левой рукой Матиас нащупал за спиной лежащий в куче опавших листьев узкий металлический прут, схватил… Словно хищник, выбрал момент и, подпрыгнув, молниеносно вонзил прут прямо в сердце Ральфа… Потом, ужаснувшись содеянным, согнулся над могилой, размазывая по лицу липкие слезы страха.

— Не бойся, — утешил его тот же голос. — Там, в кустах, лопата. Закопай. Здесь его никто никогда не найдет. И не печалься — это всего лишь кукла. Всего лишь кукла. А ведь у тебя есть еще и другие куклы. Все люди — куклы… Все… Лишь ты особенный, Матиас! Ты был избран.

— Я?!

— Ты… Ты уже помог мне, как и я тебе. Теперь поможешь еще.

— Снова кого-то убить? — Матиас содрогнулся.

В голове послышался смех:

— На этот раз — нет. Ты ведь бываешь в библиотеке?

— Да…

— Всего лишь отыщешь для меня кое-что…

Утром, как ни странно, настроение Матиаса можно было назвать приподнятым. В конце концов, кто такой этот зарытый в дальнем углу кладбища Ральф? Всего лишь кукла. Прав был неведомый друг. Вытащив из ящика стола куклу с круглой физиономией Ральфа, Матиас чиркнул зажигалкой.

— Прощай, мой товарищ! Прощай…

Тщательно собрав пепел, Матис спустил его в унитаз и, вымыв руки, отправился в библиотеку. Ради просьбы друга сегодня можно было и пренебречь уроками. Потом скажет, что заболел, директор вряд ли потребует справку…

— История Византии? — Библиотекарша, пожилая тетка в очках, уважительно взглянула на Матиаса. Этот длинный худосочный юноша ей очень нравился — такой серьезный, начитанный, не то что нынешняя молодежь. — Конечно, подыщем, подождите чуть-чуть… Нет-нет, что вы, в Интернете все так несистематизировано… Вы не беспокойтесь, я помогу. Какой период вас интересует?

— Вторая половина девятого века.

— Исавры? Иконоборцы?

— Нет… Похоже, что сразу носле них.

— Значит, самое начало македонской династии. Василий Македонянин и прочие…

Библиотекарша ушла, и Матиас скромно уселся на кожаный диван, разглядывая висевшие на стенах гравюры. Кажется, копии Босха… Или нет? Впрочем, черт с ними.

— Пожалуйста, молодой человек. — Библиотекарша привезла на тележке стопку книг. Матиас пробежал глазами авторов: Вессель, Уайт, Хауссиг, Гиллоу — солидная подборка.

— Спасибо. — Поблагодарив, Матиас погрузился в чтение.

Вечером, придя домой, он расслабленно уселся за столом, разложил куклы: Анне-Лийса, Лиззи, Йорген, Ханс. Усмехнулся, вспомнив все их злоключения, потянулся, икнув. Ну, и что же еще сделать с вами?

— Все, что угодно, — послышался в голове голос друга. — В конце концов, все люди — лишь куклы в руках неведомого рока, судьбы.

— Да, — кивнул Матиас. — Всего лишь только куклы…

Глава 2

ГОЛОВА ХРИСОХИРА

872 г. Византия

— Совсем сдал. Смерти боится.

— Это, наверное, потому, что он стольких сам убил в начале войны, — философически заметил цыган. — Пабло убил больше народу, чем бубонная чума.

— Да, и к тому же он разбогател…

Эрнест Хемингуэй. «По ком звонит колокол»

О, Небесный отец, Бог добра, Благой Бог, призрак, прошедший сквозь Деву Марию, чтобы противостоять Злу! Ты, только Ты, единосущий, можешь помочь мне, Твоему верному последователю, хранителю истинной веры. Да, я несу меч, как нес его мой приемный отец Карвеас, но меч мой направлен во имя Твое! Ведь зачем-то в цепи перерождений родился я человеком? Не быком, не червем, не другой безмозглой тварью. Человеком, способным мыслить, принимать решения, действовать… Как действовал покойный Карвеас, как действует ныне он, Хрисохир, вождь восставших апостолов.

И в самом деле — так. Нужно действовать, Македонянин совсем обнаглел и вторгся в пределы апостольской земли, пришлось проучить. Защищаясь, наносили удары — пали Никея, Никомидия, Эфес, — никогда еще грозная империя ромеев не знала столь постыдного поражения!

Хрисохир потеребил поседевшую бороду, пригладил волосы, — .среднего роста, костистый, жилистый, он был далеко не стар и еще много чего мог сделать во славу истинной веры… и во вред империи. Империя… Черная омерзительная тварь, раздувшаяся от крови покоренных народов и словно щупальцами опутавшая Ойкумену. Пусть не всю, но лучшую ее часть. Тем большее наслаждение доставляло рубить эти щупальца. Удар — Никея! Удар — Эфес! Удар — Никомидия! Удары следовали один за другим, Империя огрызалась, как могла, но все же полководцам Македонянина не везло. Может быть, плохо молились своим раскрашенным доскам-иконам? Бог даровал победы. Воины Хрисохира не знали пощады. Дым пожарищ, стоны умирающих и стенания пленных. Ведает ли кто, какой именно Бог даровал победу? Христос, призрак, Благой Бог, или создатель всего сущего Сатана, Бог Зла, ангел и сын Благого Бога. Впрочем, какая разница, кто из богов снизошел до Хрисохира, недостойного ученика апостола Павла? В конце концов, кто разберет, где заканчивается Добро и начинается Зло? И бывает ли Зло без Добра, а Добро без Зла? Кажется, нет. Ведь не бывает же дня без ночи. Значит, и Сатана, как Бог Зла, всего лишь отражение Благого Бога, как сотворенный Им мир есть не более чем отражение мира небесного. Тогда и в самом деле все равно, от кого принимать помощь…

— Конечно же, все равно, Хрисохир…

Хрисохир вздрогнул, обернулся. Нет, кроме него самого в шатре больше никого не было.

— Не смотри вокруг, не увидишь.

— Кто ты?! — Хрисохир вскочил на ноги, закинув голову, взглянул вверх, откуда, судя по всему, и лился голос. Спокойный, уверенный, звучный.

— Кто я? — В голове раздался смех. — Да какая тебе разница? Ведь не бывает Добра без Зла.

— Демиург! — Хрисохир бухнулся на колени. — Создатель. Черный Бог… Но твоему царствию придет конец с победой Христа.

— Да, придет, — согласился голос. — Но не так скоро.

— И ты не будешь сопротивляться?

— К чему сопротивляться данности? Ведь все предопределено. Верь мне, и я снизойду в тебя.

Правая рука Хрисохира непроизвольно дернулась.

— Что я вижу? — Голос стал громче, но так, без гнева, словно бы журил любимого сына. — Уж не думаешь ли ты перекреститься, Хрисохир?

Хрисохир вздрогнул — именно это он и хотел сделать, чисто механически, машинально, хотя, как и все сторонники истинной веры, полностью отрицал крестное знамение, иконы, храмы, а также отцов церкви, святых и монахов.

— Я давно слышал твои призывы, Хрисохир. И вот час настал. Откройся мне, и я снизойду. Верь, это будет лучшее из того, что ты уже сделал.

— И наша вера…

— Станет единственной, а Империя Зла падет.

— Иди! — закричал Хрисохир, вытянув руки. — Иди же, Демиург, я призываю тебя…

Тут грянул гром, и синяя молния сверкнула с чистого неба. Присев, испуганно закричали верблюды, проснулись спящие, повертели головами — ничего не было. Одно лишь высокое звездное небо — и тишина, лишь где-то на востоке чуть слышно шумели воды Евфрата. А может, это просто послышалось — слишком уж далеко была отсюда река. Там, на Евфрате, осталась Тефрика, новый город, столица приверженцев веры апостола Павла и апостола Сергия — Тихика. Мощные стены, красивые улицы, добротные глинобитные дома с камышовыми крышами. Могучий Евфрат, пальмы, глинистый берег и — совсем рядом — желтый песок пустыни. Тефрика… Быть может, и сам град Константина совсем скоро станет новой столицей апостольских братьев?

— Станет, не сомневайся.

Хрисохир вздрогнул. Все никак не мог поверить.

— Верь… Что ж ты сидишь в шатре? Пойди проверь лагерь.

Предводитель апостольцев поднялся и, накинув на плечи белый плащ из верблюжьей шерсти, вышел из шатра. Стоявшие вокруг стражники вытянулись в струнку.

— Приветствуем тебя, полководец!

— Не велишь ли приготовить еду? — подбежав, низко поклонился маленький смешной человечек с узким смуглым лицом и длинными волосами — слуга Диаконица.

— Нет. — Хрисохир махнул рукой. — Пойду проверю посты.

Из-за шатра вышел молодой воин в блестящем панцире и богатом плаще. Красивый, с надменным взглядом и тщательно завитыми волосами.

— Позволь сопроводить тебя, повелитель.

Хрисохир обернулся.

— Тебе тоже не спится, Пулад?

— Я бодрствую, как и все в карауле.

— Тогда пошли. — Хрисохир улыбнулся. Ему нравился Пулад, бывший военнопленный, ромей, приятного и обходительного нрава, знающий толк в яствах и удовольствиях. Общаться с ним было легко и просто. Собственно, именно Хрисохир и способствовал возвышению Пулада в среде апостольских братьев.

Хрисохир и Пулад прошлись вдоль спящего лагеря, мимо шатров, мимо стреноженных лошадей и верблюдов. Кое-кто из воинов спал прямо на земле, подложив под голову седло и укрывшись попоной. Лагерь был разбит в горной котловине, со всех сторон окруженной расщелинами и неприступными скалами, — у каждой выставлен часовой. Часовые не спали, честно несли службу. Еще бы, попробовали б они уснуть! Хрисохир нехорошо улыбнулся. Нет, не пробраться лазутчикам по узеньким горным тропкам! Даже барс и тот не прошмыгнет…

Прятавшиеся в кустах часовые окликали идущих. Хрисохир отзывался, выходил на видное в свете луны и звезд место, и воины приветствовали его, узнавая. Пройдя через кустарник, проверяющие свернули к дороге. Не широкая и не узкая, она вела в Севастию, а потом — в Мелитену. У дороги в открытых повозках и под ними спали какие-то люди, вовсе не похожие на воинов, — старики, женщины, дети. Их было много, немногим меньше, чем вся армия апостольских братьев.

— Кто это? — удивленно спросил Хрисохир.

— Беженцы. — Пулад пожал плечами. — Ты же сам разрешил им.

— Ах, да… — Хрисохир кивнул и вдруг услышал приглушенный смех. Невдалеке, за составленными кругом повозками, горел костер, металось по кругу оранжево-желтое пламя. У костра на попонах с самым довольным видом возлежали бородатые мужчины вперемежку с полуобнаженными женщинами. Внимательно присмотревшись, Хрисохир признал в мужчинах своих полководцев.

— Это оазис любви, — шепотом пояснил Пулад. — Присоединимся?

Хрисохир покачал головой. Вряд ли это пошло бы на пользу его авторитету.

— Да что ты? — зазвучал в голове голос. — Твои люди развлекаются — и пусть. Вряд ли от этого они станут воевать хуже. А ты… Кто тебе мешает?

Хрисохир задумчиво остановился. И в самом деле…

А голос все звучал:

— Вот этот парень, Пулад. Кажется, ему вполне можно доверять. Прикажи — пусть приведет тебе красивую девку. Или… ты, похоже, неравнодушен и к мальчикам? Ну, не стесняйся! Прикажи же…

— Пулад…

— Да, мой повелитель?

— Мне бы хотелось… э…

— Женщину? — понятливо кивнул ромей. Поистине, общаться с ним было легко. — Привести к тебе в шатер? О, как же я глуп! Лучше отыскать более укромное место. Если б ты, повелитель, не побрезговал воспользоваться моим…

— Не побрезгую. — Хрисохир оглянулся. — Только сначала приведи ее сюда, на видное место. Я буду там, за камнем, — если понравится, махну рукой или выйду…

— Мудрое решение, повелитель!

Пулад поклонился и быстро пошел к повозкам. Хрисохир спрятался за камень, отчего-то чувствуя полное удовлетворение собою — может быть, оттого, что делал сейчас то, что хотел? Или это хотел кто-то другой? Пусть…

Первая женщина Хрисохиру не понравилась. Слишком уж была старой. Косматые, присыпанные глиной волосы, отвислая грудь — по велению Пулада женщина скинула одежду, да и ноги коротковаты. Нет, не то… Поняв свою ошибку, ушлый ромей быстро увел не понравившуюся куртизанку и вскоре появился снова. На этот раз — с нумидийкой. И фигуристая, и длинноногая, и грудь торчком — но вся черна, как дочь Сатаны или магометанский ифрит. Страшная. Все же Пулад не отпускал ее долго, все поглядывал за камень, не соблазнится ли повелитель. Нет, не соблазнился. Пришлось вести еще одну. Та наконец-то произвела должное впечатление — маленькая, тонконогая, юркая, закутанная в какую-то хламиду, светлоглазая, с весьма привлекательной мордашкой и светлыми — хотя и не очень-то разберешь при луне, — нет, определенно не с темными волосами.

— Разденься, — получив из-за камня одобрительный взмах, тихо попросил Пулад.

Куртизанка замялась и попыталась убежать. Ромей нагнал ее и сорвал одежду. В лунном свете блеснуло гибкое тело. Совсем без груди. Вернее…

Мальчик!

— Ах ты, порожденье шакала…

Хрисохир махнул рукой. Не разглядел? Или…

— Не бойся, тебе хорошо заплатят, — шепнул мальчишке Пулад. — Подожди там, у кустов…

Пацан отошел, а ромей вновь направился к костру. Привел на этот раз грациозную серну, смуглую, с карими, вытянутыми к вискам глазами. Девушка крутнулась на пятке, сбросила одежду — серна! Как есть — серна! Тонкий стан, ноги — как у газели, распущенные по плечам волосы…

Хрисохир махнул рукой.

Пулад тронул девушку за плечо.

— Жди…

Подошел к камню, вопросительно взглянув на повелителя.

— Я возьму обеих, — негромко сказал тот.

— Гм… — ромей растерялся на миг. — Одна из них… Вернее, один…

— Я сказал — обеих, — повысил голос Хрисохир. — Жду в твоем шатре.

Выбравшись из своего укрытия, он быстро зашагал прочь. Вытащив из-за пояса кошель, Пулад поманил ждущих.

— Как зовут тебя, дева?

— Варфиния.

— А тебя?

— Арнай… Это точно золото?

— Серебро… Раз, два… — Ромей отсчитал деньги. — Понравитесь повелителю, получите столько же.

Девушка с отроком бросились на колени.

— Да будут благословенны твои дни!

— Не стоит, — отмахнулся Пулад. Не такие уж и большие, честно говоря, были деньги, так, мелочевка. Но для этих оборвышей, конечно, сумма.

— Идемте.

Войдя в шатер, Варфиния сбросила на кошму дырявый плащ, стянула через голову хламиду, изогнулась, как кошка, лукаво посматривая блестящими вытянутыми глазами. Хрисохир погладил ее по спине и чуть слышно застонал — да, похоже, он не ошибся в деве. Не в силах больше сдерживаться, он швырнул куртизанку на кошму и набросился на нее с жарким пылом, словно новобрачный в первую ночь. Пыл, впрочем, быстро угас. Варфиния уселась, скрестив ноги, потом, напевая что-то медленно и заунывно, встала, ритмично покачиваясь, оглаживая ладонями свое тело… И Хрисохир вновь воспрянул… а потом благодушно откинулся на подушки, подумав — там ведь есть еще и вторая. Кажется, светленькая.

— Уходи. — Он швырнул деве хламиду. — Жди у шатра, может, еще пригодишься.

Поклонившись, куртизанка подхватила одежду и выскользнула из шатра. Тут же вошла другая. Светлоглазая, с волосами, как ржаные колосья. Совсем еще юная, непорочная… Отвернувшись, скинула одежку …

Мальчик!

А он-то думал — показалось…

Хрисохир отпрянул.

— Ну, зачем же? — хохотнул голос. — Не стоит ограничивать себя в удовольствиях! Позови его. Так…

В искусстве любви мальчик оказался искушен ничуть не хуже куртизанки Варфинии. Хрисохир даже не ожидал, что так можно.

— Можно, можно… Теперь кликни девку.

Вошла Варфиния, на ходу сбрасывая хламиду… Лишь к утру утомленный Хрисохир обессиленно упал на кошму и махнул рукою.

— А теперь обоих нужно убить… — тихо посоветовал голос. — Чтоб не болтали. Не сам — поручи Пуладу, он, кажется, верен… Впрочем, на твоем месте я бы не отказывал себе и в этом.

Хрисохир позвал в шатер Пулада, что-то шепнул. Ромей поклонился с ухмылкой, проводил оборванцев до самых скал. Оглянулся… Ага, повелитель неспешно шагал сзади.

— Вот ваши монеты. — Зайдя за кусты, Пулад подбросил на левой руке кошель, правой же незаметно вытащил из-за пояса узкий изящный кинжал. — Берите…

Куртизанка вдруг резко отпрянула назад, видно, заподозрила что-то. Пулад, резко выбросив руку, ударил ее клинком в горло — чтоб не кричала. В тот же момент незаметно подобравшийся сзади Хрисохир накинул удавку на тонкую шею Арная. Мальчишка дернулся… Хрустнули позвонки…

— Вот и все, — оттаскивая трупы в кусты, улыбнулся ромей. — Теперь они никому ничего не расскажут.

Хрисохир молча кивнул и на миг вдруг ужаснулся тому, что содеял.

— Не переживай! — тут же утешил голос. — Ты найдешь таких на каждую ночь.

И в самом деле…

Расправив плечи, Хрисохир в сопровождении Пулада быстрым шагом направился к своему шатру. Пора было играть подъем — вершины гор уже золотило солнце.

И снова дул в лицо злой горный ветер, бросал в глаза песок, развевая плащи за спинами апостольских воинов. Никея, Никомидия, Эфес… Какой город следующий? Казалось, ничто не могло противостоять натиску войска «учеников апостола Павла». Именно так они себя называли, хоть были средь них и поклонники Магомета, и те, кто славил огненного бога Ахурамадзу, и кого только не было. Беглые рабы и опальные царедворцы, каторжники и вполне добропорядочные обыватели, вельможи и разорившиеся стратиоты-крестьяне. Истинно верующие и те, кого влачила по пыльным дорогам войны ничем не прикрытая алчность. А были и просто воины — псы войны, которым все равно за что воевать, лишь бы проливать кровь, свою иль чужую, чувствуя при каждой атаке, при каждом взмахе меча сладостное томление в жестоких сердцах.

Псы войны… Пулад задумался. Похоже, те двое каторжников, коих он пригрел еще в Тефрике, были как раз из таких, по крайне мере варяг. Что-то их не видно, должны бы уж появиться с докладом. Что же томят? Побаиваются Хрисохира?

Хрисохир скакал впереди, и ромей едва поспевал за ним, слишком уж резвым был конь повелителя. Дорога пошла вверх, в горы, Хрисохир придержал коня, дожидаясь доклада разведки, — торопиться не следовало, вполне можно было нарваться на засаду, устроенную доместиком схол Христофором — полководцем и зятем Василия Македонца, могущественного базилевса ромеев. Ничего, близок тот час…

— Конечно, близок! Не сомневайся, Хрисохир, лети бесстрашно вперед. Не жалей убитых оборвышей, в конце концов, они умерли внезапно и быстро, без лишних страданий. Совершая Зло, ты сделал для них Добро. Зло всего лишь ипостась Добра. Верь, в этом сила.

— Да, в этом сила… — шепотом повторил Хрисохир слова голоса.

Впереди, из-за скалы, поднимая пыль, вынеслась разведка. И тут же сзади подбежал к Пуладу какой-то гнусный человечишко — тощий, чернявый, жилистый с хитрым, круглым, словно бубен, лицом и бегающим взором. И смуглый — словно иссушенный солнцем. Бедуин? Вроде похож… Впрочем, черт с ним…

— С ним, с ним, Хрисохир…

— Ну, наконец-то, Истома, — отъехав в сторону, выдохнул Пулад. — Как трупы?

— Мы расчленили их на мелкие части, — гнусно усмехнулся Истома. — Остальное доделают стервятники и шакалы.

Кивнув, ромей взглянул на стоявшего за Истомой варяга — кажется, его звали Лейв. Молод, но грузен, хотя видно, что подрастерял былой жирок, — кожа на когда-то пухлых щеках повисла брылами. Глазки маленькие, жестокие. Настоящий убийца. Такие люди нужны, всегда пригодятся, главное только — вовремя от них избавиться. Нет, не зря Пулад пригрел их, спас от пристального ока начальника тайной стражи Хрисанфа. И варяг, и Истома оказались людьми верными — по крайней мере, пока, и главное, на них можно было положиться в любом, даже самом щекотливом, деле.

— Кто эти люди? — Хрисохир обернулся к подъехавшему ромею.

— Мои слуги, варяг и Истома, — с поклоном пояснил Пулад. — Бывшие каторжники, бежали с каменоломен в Киренаике.

— Как же им удалось?

— Захватили корабль, приплыли в Смирну… Опытные воины.

— Гм… — Хрисохир, скосив глаза, наблюдал за Истомой и Лейвом. У него вдруг возникло такое чувство, что когда-то давно он их хорошо знал. — Мы нигде не могли с ними встречаться?

— Вряд ли, — пожал плечами ромей. — Они провели на каторге много лет, а до этого жили у русов.

— У русов? Вот как… Ну, раз они опытные воины, пусть охраняют обоз. Непростое это дело — в предгорьях видели отряд стратиотов.

— Твое слово — приказ, повелитель! — Пулад приложил руку к сердцу. — Я передам им сейчас же. — Он дернул поводья.

— Вот-вот, — кивнул Хрисохир, тут же забыв об отданном приказе. Да и сам ли он его отдал? И своею ли волей веселился в шатре?

Вождю апостольцев некогда было задумываться. Впереди, в предгорьях, подернутое зыбкой дымкой, лежало селение… Хрисохир вытянул вперед руку с полководческим жезлом.

— Как называется город?

— Вафириак, мой повелитель, — ответил подъехавший Пулад.

Поднявшееся над горами солнце озаряло белые стены города.

В новом дворце, в изумительном по красоте тронном зале — Триконхе, украшенном тремя апсидами, с богато отделанными разноцветной мозаикой стенами, под высоким потолком, поддерживаемым мраморными колоннами, в высоком кресле с золотыми львами восседал базилевс-император Василий Македонец, силой и хитростью захвативший власть в империи после организованного им убийства прежнего императора Михаила Исавра. Новый род воцарился на имперском троне, тогда пять лет назад новая династия — македонцев. Да, разные дела тогда творились. Переступив через смерть императора, Василий — никому не известный армянин из Фракии, военачальник македонского стратига Цанци — стал базилевсом, что само по себе говорило о многом. Красивое лицо императора нахмурилось, слишком уж неприятно было вспоминать о многом. А почему-то в последнее время все чаще лезли в голову нехорошие мысли. Впрочем, не все они были такими уж нехорошими. Иное вспомнить было не стыдно. Как, бросив опостылевшую службу, уехал из провинциально отсталой Македонии покорять столицу. Град Константина встретил амбициозного провинциала неприветливо, хоть и был Василий красив, силен, статен. Но таких тысячи! И кроме красоты, ума и силы хорошо б иметь хоть немного денег. Немного — по константинопольским меркам. Что ж, не все сразу. Медленно, как самому казалось, очень медленно начал будущий базилевс взбираться по ступенькам власти. Сначала служба у Феофилицы — так за малый росток прозвали имперского чиновника Феофила. Сам низкорослый, Феофилица любил окружать себя видными приближенными. Так, волею случая и попал Василий в его свиту, поехал сопровождать патрона в его поездке по Пелопоннесу, где встретил красавицу Даниэлиду. Эх, Даниэлида… Давно не навещал ее. Жива ли? Базилевс причмокнул губами. Он был искренне благодарен этой красивой вдове, пожалуй, самой богатой женщине Греции. Настоящая аристократка, с тонкими холеными руками и властным взором, она искренне привязалась к молодому повесе, щедро осыпала золотом. Ее-то деньги и помогли устроить переворот, это только в сказках императорами становятся нищие. С Даниэлидой тоже пришлось расстаться, но мирно, по-хорошему. Что говорить, Василию вдова нравилась, другой бы и жил так с нею всю жизнь, купаясь в роскоши, но только не Василий — у него были другие планы. Простившись с Даниэлидой, снова отправился в столицу, проявил себя перед императором, ловко усмирив сорвавшегося в буйство коня, — и был назначен протостратором. Чин небольшой — но первый. А дальше — пошло-поехало. Молодой красивый чиновник принимал самое активное участие во всех развлечениях императора и, без преувеличения, стал ему другом. Базилевс даже предложил ему жениться на своей бывшей любовнице Евдокии, что Василий и сделал, получив достаточно высокий придворный чин паракимомена, а заодно нагло начал приставать с ухаживаниями к родной сестре императора Михаила Фекле. Фекла ухаживания не отвергла — что-что, а обхаживать женщин Василий умел и любовником считался завидным. Были, правда, и враги, самый сильный — наперстник императора, могущественный кесарь Варда, которого, конечно же, пришлось устранить. К тому времени дружеские отношения Василия с Михаилом Исавром зашли так далеко, что базилевс усыновил его и объявил соправителем. Поистине, чего еще было желать молодому честолюбцу? Ан нет… Василий пошел на убийство друга. Устранив Михаила, захватил трон — о, скольких людей при этом пришлось подкупить, спасибо золоту вдовы Даниэлиды! — и стал царствовать единолично. А любовницу — сестру убитого императора Феклу — просто прогнал, предварительно обобрав до нитки. Такой вот был новый базилевс, прошедший завидную школу интриг, — алчен, хитер, коварен. И не глуп, далеко не глуп, хотя и неграмотен, не силен в книжной премудрости. Однако первое, что сделал, — распорядился отнять половину похищенных из государственной казны сумм у всех нечистых на руку чиновников. То же напрямую касалось и взяточников: в императорском указе уклончиво говорилось о «не совсем законно полученных суммах». Здесь и проявилась уже вся мудрость базилевса Василия — если наказать строже, совсем без никого можно остаться, кто ж видел на свете честных чиновников? Император точно знал — таких зверей в мире не водится. А как без чиновников управлять государством? Да никак.

Пусть уж лучше воруют. Но — не слишком зарываются.

Базилевс обвел взором зал Триконха — здесь ему нравилось. Торжественные, украшенные цветной мозаикой апсиды, строгие, уносящиеся ввысь колонны, богато отделанный золотом трон с механическими львами, умеющими бить хвостом и рычать, — все это символизировало то, к чему Василий так давно стремился, — ничем не ограниченную власть. Однако достичь власти — полдела, надо еще суметь ее удержать, и базилевс, как никто другой, хорошо знал это. Еще бы не знать, с такой-то биографией…

Внутри страны сейчас более-менее спокойно — стратиоты умиротворены, начальники областей — фем — верны, даже опальный патриарх Фотий — бывший патриарх — не мутит воду. Пожалуй, не стоит посылать к нему убийц, может, еще и пригодится. В общем, внутри страны никаких серьезных потрясений не предвиделось, и базилевс с полным на то основанием мог считать себя вполне успешным правителем, пользующимся любовью народа. Хоть и не безупречен морально, зато управляет так, как нужно. А вот Тефрика… Вообще, павликиане… Поганые еретики, из тех, что хуже язычников и во сто крат хуже Римского Папы Адриана. Да, над империей нависла грозная опасность. Павликиане — «апостольские ученики» — сильны, тем паче спелись с поклонниками Магомета — о том доносили лазутчики. Да и их вождь, Хрисохир, оказался способным полководцем. Никея, Никомидия, Анкира, Эфес… Цветущие города в самом центре страны сожжены и разграблены еретиками. Прошлогодний поход против них закончился неудачей. Впрочем, неудача — это еще мягко сказано. Сам Василий едва не погиб, и если б не храбрость охранника Авастакта… Да-а… Поганый еретик Хрисохир должен погибнуть! Погибнуть во что бы то ни стало! Если будет разбит зять, Христофор, доместик схол Востока, войско еретиков вплотную подступит к Константинополю. Этого нельзя допустить, никак нельзя. Где же Кесарион? Где его черти носят?

— Звал, повелитель? — Неслышно войдя в залу, евнух распростерся на полу перед троном.

— Ну? — сурово сдвинув брови, посмотрел на него император. — Нашел свою бабку?

— Осмелюсь доложить, она не бабка, государь, а колдунья.

— Ну, колдунью, — покладисто согласился Василий. — Где она?

— Гездемона ждет тебя, базилевс, — козлиным голоском проблеял евнух. — Я спрятал ее в покоях перистиля.

— Молодец. — Император поднялся с трона. — Надеюсь, она выполнит все, что я ей прикажу. А не выполнит, так ей же хуже! Веди, недостойный.

Кланяясь, Кесарион направился к выходу из залы. Длинная накидка скрывала его жирное тело, безбородое лицо выражало бесконечную преданность повелителю, вот только глаза были уж слишком хитрыми. Ну нет людей без недостатков.

Пламя факелов, освещавших залу, вдруг качнулось — выступила из-за колонны мрачная фигура охранника в панцире и кольчуге.

— Исчезни, — оглянувшись на императора, прошипел евнух, и стражник Послушно убрался обратно — ссориться с могущественным и хитрым Кесарионом было себе дороже. — Сюда, мой повелитель.

Вслед за евнухом базилевс проследовал в перистиль, вплотную примыкавший к тронному залу. С тихим шорохом сомкнулись за спиной плотные, затканные золотом шторы. В дальнем изгибе перистиля, построенном в виде изломанной греческой буквы «сигма» — в просторечии перистиль так и называли — Сигма, — располагались укромные уголки, в которые разрешалось заходить только базилевсу да еще особо приближенным людям типа евнуха Кесариона.

— Вот она, государь!

Евнух сделал рукой такой широкий жест, словно колдунья была его непосредственным порождением. Базилевс уселся на широкое ложе, с любопытством глядя на согнутую в глубоком поклоне фигуру в черной накидке-столе с широкими короткими рукавами, оставляющими на виду узкие рукава нижней туники. Впрочем, нет… Император присмотрелся — похоже, под столой у колдуньи больше ничего не было.

— Подойди ближе, женщина.

Колдунья выпрямилась и, сделав пару шагов, замерла посередине алькова, с неожиданным вызовом глядя в лицо базилевсу. Василий опешил и закашлялся: вместо безобразной старухи перед ним стояла довольно молодая женщина с красивым лицом, словно выточенным из коринфского мрамора. Высокий лоб, густо-черные завитые локоны, чуть выступающие вперед скулы, коралловые губы, а глаза цвета теплого янтаря… дерзкие, зовущие, вытянутые к вискам.

— Ты очень красивый мужчина, базилевс, — неожиданно громко сказала колдунья.

Василий усмехнулся — он и сам это знал.

— Я позвал тебя, чтобы…

— Знаю, — невежливо перебила ведьма. — Ты хочешь голову врага. Ты ее получишь.

Император вздрогнул, ноздри его хищно расширились.

— Ты? — Он грозно взглянул на евнуха.

— Нет, государь, — рассмеялась вдруг Гездемона. — Твой слуга здесь ни при чем. Давай перейдем к делу.

— Хорошие слова. — Василий милостиво кивнул, жестом выпроваживая Кесариона. — Если ты поможешь мне, будешь щедро вознаграждена.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась Гездемона и улыбкой напомнила вдруг императору давнюю его подругу Даниэлиду. Та была такой же — опасной, напряженной, словно тетива лука… и такой притягательной!

Колдунья словно прочитала мысли императора. А может, и в самом деле прочитала, чем черт не шутит. Базилевс принял горделиво-усталую позу. О чем речь-то идет? Всего лишь о голове врага, Хрисохира.

— Да, — кивнула Гездемона. — Сначала давай о деле.

Император вскинул брови. Сначала? Однако…

— Мне понадобятся для колдовства кое-какие вещи.

— Ты получишь все.

— Речь идет о… — Колдунья замялась. — О не совсем обычных вещах.

— Не тяни, женщина! — нахмурился базилёвс.

— Хорошо. — Ведьма зачем-то оглянулась и перечислила, понизив голос: — Мне нужны сушеные кишки крокодила, рог белого носорога, кал бегемота и семь свежих сердец некрещеных младенцев.

Император даже не вздрогнул и, похоже, ничуть не удивился. Подняв руку, потянул за шелковый шнур. Где-то в отдалении прозвучал серебряный звон колокольчика, и в алькове бесплотной тенью возник евнух Кесарион.

— Повтори ему, ведьма.

Гездемона перечислила. Внимательно выслушав ее, скопец кивнул и вопросительно взглянул на императора.

— К какому времени нужно все перечисленное?

— К сегодняшней ночи, — ухмыльнулся базилевс. — Ты сама-то успеешь приготовиться?

— Успею. — Гездемона кивнула. — Лишь бы не подвел скопец.

— Не подведет, — успокоил Василий. — Колдовать будешь здесь, в одном из дворцовых покоев. В Большом дворце найдется укромное место. Нужны ли тебе помощники?

— Нет, я одна.

— Тем лучше… Ну, чего же ты ждешь, скопец?

Кесарион поклонился и выскользнул из покоев Сигмы так же бесшумно, как и пришел. За ним через некоторое время вышел и базилевс, оставив колдунью дожидаться ночи в перистиле.

Выйдя из дворца, Кесарион миновал ипподром, затем форум Константина, украшенный беломраморными статуями и портиками, и повернул налево, к гавани Золотой Рог, где любил ошиваться в вечернее время всякий шебутной народец. Ни рог белого носорога, ни кишки крокодила не вызвали у евнуха особых проблем, как, впрочем, и сердца некрещеных младенцев — мало ли в городе беременных шлюх, мечтающих избавиться от ребенка? — а вот что касается кала бегемота — тут следовало подумать, что скопец и делал, огибая площадь Феодосия по прилегающей широкой дугой улице. Да, это задача, где разыскать этот самый кал? Был, правда, один бегемот в императорском зверинце, так тот давно сдох от старости еще при прежнем базилевсе, Михаиле. Может, заменить сей труднодоставаемый предмет конским каштаном или навозной лепешкой? Интересно, сама-то колдунья знает, как он выглядит, этот бегемотий кал? Пропустив пронесшихся мимо всадников — хорошо, не ограбили, впрочем, попробовали бы! — Кесарион, прибавив шагу, вышел к воротам.

Ночь выдалась лунная, светлая. На черном бархате неба посверкивали звезды, отражаясь в темной воде Босфора. Стройные кипарисы, аккуратными рядами росшие по периметру стен, окружали императорский сад, куда выходили портики дворцов: Триконха, Мистериона, Магнавры. За садом, на заднем дворе, были еще помещения — для особо приближенных к базилевсу людей. Скрытые густым кустарником, помещения эти — скромные, богато отделанные лишь изнутри — не бросались в глаза, и немногие посетители дворца знали о том, что они были. В одно из таких небольших, отдельно стоящих зданий и поспешал, еле дождавшись ночи, император Василий. Великий искус одолевал душу Македонца, и без того погрязшую в невежестве и мраке. Покончить со своим могущественным врагом с помощью колдовства… да хоть с помощью самого дьявола! Раз даже любимый зять Христофор не может справиться с еретиками. Пусть колдовством, пусть… Лишь бы колдунья не подвела. Лишь бы…

В кустах возникла жирная фигура скопца.

— Мы ждем тебя, величайший!

Базилевс хохотнул:

— Считай — дождались.

Отстранив евнуха, он нетерпеливо переступил порог покоев и замер. Небольшая, почти полностью погруженная во тьму комната была освещена лишь тусклым светильником, бросавшим на стены и потолок желто-зеленые отблески. Сразу же перед входом на жаровне кипело в котле какое-то омерзительно пахнущее варево, за ним, на плоской сковороде, лежало несколько кровавых комочков.

«Сердца, — подходя ближе, догадался Василий. — Однако где же колдунья?»

Гездемона возникла внезапно, непонятно откуда, словно проявилась вдруг в темноте. Скорее всего, просто скинула черную, скрывающую тело, накидку и, обнаженная, подошла к котелку. Соски ее и плоский живот были щедро измазаны кровью. Нагнувшись, ведьма ничтоже сумняшеся зачерпнула рукой кипящее варево и, отпив, побрызгала на три стороны. Потом схватила лежавший в углу бубен, выгнулась и забилась в судорогах, стуча в бубен все быстрее и быстрее.

— О, Кром! — завывая, повторяла она. — О, Кром! О, Кром Кройх…

Император отпрянул, ужаснувшись, — что за демонов здесь вызывает ведьма? Потом успокоился — пусть, если это поможет убить врага. Пусть…

— О, Кром, — крутясь на левой ноге, завывала Гездемона. — О, могучий повелитель. О, богиня Дану, о, Дагд, о, Морриган…

Все быстрее крутилась ведьма, смоченные какой-то маслянистой жидкостью волосы ее растрепались, на губах выступила желтая пена.

— О, Кром! О, Кром Кройх!

Базилевс прикрыл глаза рукой. Звуки бубна внезапно стихли. Колдунья, повалившись на левый бок, протянула руку к сердцам. Взяла одно, надкусила и, встав, выплюнула откушенный кусок в варево. То же проделала и с остальными сердцами, а потом вдруг опустилась на колени, подползла к императору и бесстыдно выгнулась.

— Возьми меня, мой господин!

Базилевс почувствовал нахлынувшее на него любовное томление. Все-таки она была очень красива, эта молодая ведьма. Точеное лицо, стройное упругое тело, твердые соски, испачканные кровью. В этом было что-то пикантное…

Император зарычал и, сбросив одежду, навалился на Гездемону, обхватил руками, чувствуя вместо шелковистого тепла кожи мраморный замогильный холод…

— О, Кром Кройх!

Сколько себя помнил, Пулад всегда хотел жить богато и славно. Нет, под славой он разумел вовсе не военные походы, а исключительно роскошь, пиры и многочисленных любовниц, которых был долго лишен, попав в плен к еретикам. Близко сойдясь с Хрисохиром, хитрый ромей, казалось бы, мог вздохнуть свободнее, да не тут-то было. Ну где там показному аскетизму Тефрики до утонченного разврата столицы мира! Слава Богу — нет, Сатане! — Хрисохир в последнее время стал проявлять несвойственный ему прежде пыл, возжаждав развлечений самого нехорошего плана. Ну, это он такой сейчас, а как поведет себя, став императором? Да и станет ли? Вряд ли еретики смогут победить империю, Пулад знал это лучше многих других — ведь он был ромеем, воевавшим в императорском войске, и он же стал приближенным еретика Хрисохира. Он имел возможность сравнивать, и сравнение это, по большому-то счету, было вовсе не в пользу апостольских братьев. Разве что гонору у них было больше, ну, это после побед, ясно. Да, еретики разграбили Никею, Никомидию, Эфес, но в действие против них вступили только лишь восточные силы империи под командованием зятя базилевса Христофора, а ведь были еще западные, были союзники, были легионы не знающих смерти катафрактов — закованных в сталь имперских всадников. И был огненосный флот! Флот империи, пожалуй, не знал себе равных. И самое главное — ромеи были богаты, очень богаты, просто бесстыдно богаты, хозяйство было на подъеме, тут соотношение совсем не в пользу еретиков. А кто сильнее деньгами — тот сильнее всегда! А что еретики захватили Никею… Так одно дело — тактический успех, и совсем другое — стратегия, уж в этом-то Пулад разбирался.

Что такое?

Услышав приближающиеся шаги, ромей выглянул из шатра. Хрисохир? Нет, вождь спит в центре лагеря, а он, Пулад, должен присматривать за часовыми, чтоб не заснули, собаки…

— Господин, — тихо окликнул подошедший — ромей узнал Истому.

— Чего тебе? Кто-то пробрался к обозу с тайным умыслом?

— Нет, скорей, не к обозу. Там купец из Смирны, говорит, что тебя хорошо знает.

— Меня?

— Наверное, надеется выгодно сбыть свой товар.

— Еще бы! — Пулад усмехнулся, накинул на плечи длинную шерстяную мантию. — Пошли посмотрим, что там у вас за купец.

Они прошли на окраину лагеря. У возов горел небольшой костерок, около которого сидели двое — варяг Лейв и незнакомец в плаще с накинутым на голову капюшоном. Пулад подошел ближе.

— Ты, что ли, купец?

Ничего не ответив, сидевший у костра человек поднялся, откинул с головы капюшон. Красивое лицо ромея вдруг исказилось страхом.

— Никомед!

— Вижу, узнал. — Никомед улыбнулся в бороду.

— Если ты пришел меня убить, я подниму тревогу, — оглядываясь, быстро предупредил Пулад.

— Не успеешь! — осклабился Никомед, и Пулад почувствовал, как кто-то схватил его за руки. Обернулся — ну да, это они — Истома с варягом. Иуды!

— Прости, но так просто не сбегают с каторги, — усмехнулся Истома.

— Особенно с Киренаики, — подтвердил Никомед. — Я, как-никак, моряк, не забыл?

— Помню. — Пулад потерянно кивнул. — Интересно, что ты делаешь на суше?

— Пришел за тобой… Нет, не за тем, чтоб убить, это могли сделать и мои слуги. Мы с тобой прогуляемся немного… Хочу, чтобы ты посмотрел кое-что.

Подумав, предатель не стал отказываться — слишком уж настойчиво было сделано предложение. Закутался поплотнее в плащ, сел в седло подведенного Истомой коня и доверил свою судьбу когтистым дланям дьявола. Миновав дальние посты — а стражи-то, выходит, подкуплены! — все четверо — Никомед, Пулад со связанными за спиной руками и Истома с Лейвом — обогнули по узкой тропе высокие скалы и спустились в предгорья. Впереди, за целой стеной кустарника, не так уж и далеко, горели дрожащие оранжевые огни — то жгли на стенах костры защитники Вафириака.

— Не туда смотришь, Пулад. — Никомед оглянулся. — Во-он, ближе.

Предатель присмотрелся и почувствовал, как заныло сердце: то, что он принял за плотную стену кустарника, оказалось войском. Пулад узнал гордость императорской армии — катафрактов, за ними блестели щиты тяжелой стратиотской пехоты, еще дальше — союзники — болгары или мадьяры в остроконечных шапках. Боже, как же их много!

— Кажется, на этот раз ваш хваленый Хрисохир попал в ловушку! Задумайся о своей судьбе, Пулад.

— Уже задумался, — отрывисто буркнул предатель. — Чего ты хочешь?

— Голову!

— Голову?

— Голову Хрисохира. Не я хочу — базилевс.

— Что ж. — Пулад кивнул. Предавший раз, предаст и другой, и третий. Посмотрел на Истому с Лейвом: — Эти помогут мне?

— Всенепременно!

Над черными скалами медленно поднимался красный рассветный круг солнца.

— Ромеи! — Оказавшись в лагере, Пулад первым делом бросился к шатру Хрисохира.

— Что? — Вождь апостольских братьев, едва успев натянуть кольчугу, вскочил на коня. — Трубите сбор и выход!

Завыли рожки, загрохотали литавры, войско еретиков выстраивалось для похода.

— За мной! — обернувшись, махнул рукой Хрисохир, он вовсе не был трусом.

Войско павликиан спустилось в предгорья, на ходу перестраиваясь для атаки. Вот они — белые стены Вифириака! А жители его — тупые ослы! Они что, забыли, что стало с Никомидией, Никеей, Эфесом?

Снова загрохотали литавры. Хрисохир привстал в седле и сквозь зубы бросил лишь одно слово:

— Вперед!

Сотники передали приказ командира. Войско пришло в движение. Первой двинулась конница — любо-дорого было смотреть, как окружают город сотни уверенных в себе воинов на быстрых конях. Над головами развевались разноцветные бунчуки. Качались, блестя на солнце наконечниками, копья. Предчувствуя бой, грызли удила кони. Рассыпавшись мелкой рысью, конница рвалась в битву. За ней, проваливаясь в песок, едва поспевала — а в большинстве случаев и вовсе не поспевала — немногочисленная пехота. Во-он впереди выскочил из-за стен конный отряд. Безумцы! Что смогут сделать они против куда как превосходящей их числом конницы братьев? Вот уже скрестились сабли, лязгнула сталь, сталкиваясь, вскинулись на дыбы кони.

— А-а-а!!! — Хрисохир с радостным криком ворвался в гущу врагов, напополам разрубив сунувшегося под меч воина, оглянулся — апостольцы уверенно наступали. Повсюду слышались крики, стоны раненых, злой хрип лошадей. Вождь еретиков ударом копья выбил из седла наскочившего на него воина, повернулся к другому… Что это? Показалось? Нет… Тренированный глаз его вдруг увидел, как из-за скал появляются блестящие точки. Точки быстро приближались, уже не осталось сомнений — то двигалась броненосная конница катафрактов. А за ней, чеканя стальной шаг, шла тяжелая стратиотская пехота.

— Назад! — предчувствуя неладное изо всех сил закричал Хрисохир. Но было уже поздно. Уже, как нож в масло, вторглись в гущу боя конные тяжеловооруженные катафрактарии, сминая все на своем пути, шла по трупам убитых и раненых броненосная пехота.

— Слава базилевсу! Слава!

— Чего ж ты ждешь, Хрисохир? — вдруг послышался голос. — Спасайся! Еще не все потеряно — стены Тефрики крепки, а защитники отважны.

— И в самом деле. — Хрисохир усмехнулся и, развернув коня, поскакал в горы. За ним едва поспевали верный слуга Диаконица и прочие слуги.

Вот и горы. Спасительные горы. Вон, скорей в то ущелье. А там — горными тропками вверх, и все — свобода. Ищи — не поймаешь.

Вдруг мимо просвистела стрела. Хрисохир оглянулся и не поверил своим глазам.

— Пулад? Зачем ты стреляешь в меня? Что я тебе сделал плохого?

Ромей нехорошо усмехнулся.

— За благодеяния твои воздам тебе сегодня!

Хрисохир поворотил коня, задумав сразиться с предателем, но предатель оказался ловчее и живо всадил копье в бок предводителю братьев. Потеряв от боли сознание, тот свалился с коня. Верный слуга Диаконица, подбежав, положил голову на колени своего обожаемого хозяина и зарыдал. Пулад спешился, подошел ближе. Варяг Лейв опередил его — оттолкнул слугу и, взмахнув мечом, отрубил голову лежащему без чувств Хрисохиру.

Во дворце Петрии базилевс нежился в обществе дочерей. Поднявшись на стену, долго смотрел на море — ласковое, палево-голубое, теплое. Вокруг густо росли оливы и кипарисы, а специально посаженные в прошлом году розовые кусты источали такой аромат, что казалось — так пахнет в раю. Император потянулся к розе, сорвал, больно уколов палец, нахмурился, вспомнив о главной занозе — еретике Хрисохире. Колдунья ведь обещала… Придется, видимо, ее умертвить, чтоб неповадно было обманывать. Жаль, конечно, но…

— Вестник к тебе, божественный! — повалился на колени вбежавший слуга.

— Вестник? Откуда?

— От Христофора, доместика схол.

— От Христофора? Зови!

Благоговея от встречи, вошел Пулад, поклонился, поставив у ног мешок.

— Что у тебя в мешке, вестник? — холодя от предчувствий, спросил император.

Пулад молча развязал мешок, и базилевс, отпрянув, захохотал.

— Блюдо сюда! — крикнул он грозно. — Золотое блюдо!

Слуги поспешно внесли блюдо, которое и увенчала отрубленная голова еретика Хрисохира, самого страшного врага империи ромеев.

— Лук мне и стрелы! — снова потребовал базилевс. Прицелился и тремя стрелами поразил ненавистную голову.

Пулад и слуги громко выразили свое восхищение. Император не смотрел на них; снова поднялся на стену.

— А ты неплохо стреляешь, Василий!

— Кто здесь?! — император вздрогнул.

— Я. — Голос был насмешлив и звучал будто изнутри. А вокруг не было ни единой души. Базилевс облизал вдруг пересохшие губы.

— Кто ты?

— Не бойся. Я твоя тень…

Глава 3

РОМЕЙСКИЙ КУПЕЦ

Лето 873 г. Киев

Кто же тут судить будет? Критически мыслящие и нравственно развитые личности?

В. И. Ленин «Экономическое содержание народничества»

Черные тучи собрались к вечеру над городом, зависли над Подолом и пристанью, над Копыревым концом, над мощными стенами Детинца, сложенными на крутом валу из крепких бревен. Темно стало кругом, купцы и покупатели, поглядывая на тучи, поспешно разбегались с торга, а те, кому некуда было бежать, — всякая мелкая теребень, — прятались под возы, выглядывали, опасливо смотрели на небо — ну, когда ж хлынет? Сверкнула молния, ударила в старый дуб на Щековице, дерево вмиг вспыхнуло, заполыхало, к ужасу завсегдатаев корчмы Мечислава-людина.

Раскаты грома пронеслись от Щековицы через Подол к Детинцу, снова полыхнула молния, на этот раз над Подолом, казалось, поразила там самое высокое здание — храм распятого бога. Хельги пригляделся — ан нет, пронесло. Как стояла церковь, так и стоит, изящная, легкая, с крытым золотыми пластинками сводом. Не раз и не два уже склоняли киевского князя принять христианскую веру. И ромеи, и свои — были уже христиане и среди богатых, торгующих с дальними странами купцов — гостей заморских, и среди знатных бояр — старцев градских, и даже в лесах, средь некоторых племенных старейшин — нарочитой чади. Наверное, стоит все же креститься…

Хельги, а по-иному — киевский князь Олег Вещий, стоял на высоком крыльце, опираясь на резные перила, смотрел на покрытое грозовыми тучами небо, гадал — хлынет ли дождь. Пока было сухо, а оттого и страшно, сухая гроза, она завсегда страшнее — вспыхнет что-нибудь, не потушишь. Может быть, тучи наслали боги? Проведали громовержец Перун и метатель молний Тор княжьи мысли о смене веры, рассердились, вот-вот весь Киев спалят, ишь уже как пылает Щековица. Видит ли то молодой тиун Ярил Зевота? Если видит, сейчас пошлет гридей — тушить. Да видит, конечно, на то он и тиун. Страшна сухая гроза, не так сама по себе, как пожарами, хорошо пока на Щековице только горело, не перекинется огонь через Глубочицу-речку, не пожрет Подол злое желтое пламя. Страшен пожар, лют, хуже, чем хазары да печенеги, от тех после набега хоть что-то остается, пожар же не пощадит ничего…

Ну же! Князь глянул на небо, попросил богов послать влагу. Снова громыхнуло, а дождя так и не было, вспыхнуло уже. где-то на Копыревом конце — не в Ярилину корчму ударило? Да что же это делается-то? Может, он, князь, не тех богов просит? И в самом-то деле, к чему умолять Перуна и Тора? И тот и другой охочи до грома и молний, уж не расстанутся с любимой игрушкой. А вот есть еще и водяной бог, Велес-Ящер, вот его бы и попросить.

Сиди, сиди, Ящер,

За ракитовым кустом,

Кушай, кушай, Ящер,

Орешки каленые.

Хельги вспомнил присловье, прочел про себя, улыбнулся — больно уж похоже на детскую песенку. И тут вдруг снова громыхнуло — над самым крыльцом, так, что по всему Детинцу залаяли попрятавшиеся в будки псы. И хлынуло! Разверзлись небеса, и полилося сплошным бурным потоком. Тут же образовались на площадях и дворах лужи, потекли по улицам ручейки, сбиваясь в мощный поток, стремительно мчащийся по ручьям и оврагам в Днепр. А гром все гремел, полыхали молнии, только теперь уж было не страшно — с таким ливнем не разгореться пожару. Даже на Щековице поугасло бурное пламя, понеслось черным дымом, да и тот быстро прибило дождем. Ну, слава богам.

Хельги еще постоял на крыльце, посмотрел на ливень, высунув руку под дождь, пригладил растрепавшиеся волосы и, повернувшись, медленно пошел наверх, в светлицы. Статен был князь, силен и не по годам мудр. Впрочем — и по годам, Вещему князю минуло уже тридцать три — возраст вполне зрелого мужа. Столько же было и верной супружнице, Сельме, женщине умной и властной. Могла ли подумать дочка простого северного крестьянина-бонда, что когда-нибудь станет киевской княгиней? А вот пришлось. И с этой нелегкой ношей Сельма вполне справлялась — уезжая в полюдье за данью, Хельги-Олег со спокойной душой оставлял на супругу правление, ну, не на одну, конечно, были и помощники — старцы градские да княжий тиун, хитрый и опытный Ярил Зевота. Народ любил Вещего князя — еще бы, при нем был установлен строгий порядок, спокойствие, законы, гарантом которых выступала могучая княжеская дружина, охранявшая границы молодого русского государства от хищных кочевников-печенегов и коварных хазар. Кроме границ, князь и дружина, опираясь на мудрые законы, защищали и каждого жителя — от знатного киевского боярина до самого распоследнего смерда или охотника, живущего в дальних ладожских лесах. Там, на севере, в Новгороде и Ладоге, остались верные друзья: Снорри — воеводою в Ладоге, Конхобар Ирландец — хитрый, пронырливый, жесткий, когда-то бывший одним из самых опасных врагов Хельги, — в Новгороде, городе, что сам себе на уме, непростом. Только Ирландец и мог там вести дела, помогая, по мере надобности, Снорри. И еще был в северной земле кое-кто. Вернее — не был, а была… или — были? Ладислава, ладожская златовласая красавица с васильковыми глазами, давняя любовь Хельги, сидела наместницей при воеводе Снорри, впрочем, неясно было — кто же на самом деле при ком. Опасался князь поставить ладожской правительницей женщину — не поняли бы люди, — потому и оставил этот пост за Снорри, великим воином, но никуда не годным правителем, откровенно тяготившимся делами государственной власти. Ну, для таких дел и была Ладислава. Правила жестко, твердой рукою, — попробуй только кто обидь купцов или подними мятеж в дальних селищах — через сеть верных людей правительница про то прознает быстро, не колеблясь, пошлет воинов, придавит злодеев без всякой жалости. В этом чем-то похожа была Ладислава на Сельму-княгиню, которая, конечно, давно уже была прекрасно осведомлена о сопернице… впрочем, нет, никто из женщин другую соперницей не считал, все было предельно ясно: Хельги — князь, и не какой-нибудь мелкий князишка, а великий государь, хакан русов, ему просто стыдно иметь одну жену, да и двух, откровенно говоря, маловато для престижа, лучше бы больше, плюс ко всему еще и наложницы. Хорошо понимала это Сельма — даже ее собственный отец, Торкель-бонд, простой деревенщина-крестьянин, и тот имел трех жен, не говоря уже о наложницах, так было принято. Ну а про князя и говорить нечего. Так считала Сельма, так считала и Ладислава, так в это время считали все. Христианская мораль, осуждающая многоженство, вовсе не была еще так распространена, вся Русь, вся Норвегия, Швеция, Дания — все были языческими. Плохо ли, хорошо ли — но так. А для сплочения огромного государства, кроме дружины, законов и дорог — летом реки, зимой — они же, но замерзшие, — имела значение и любовь князя к обеим женщинам. Куда бы он ни поехал, на север или на юг, — везде был дома. В Киеве его ждала Сельма, в Ладоге — Ладислава. Ирландец как-то посоветовал присмотреть еще жен из кривичей, радимичей, северян, вятичей, чтобы окончательно сплотить земли. Хельги тогда отшутился, а потом задумался — интересная мысль. Нет, насчет женщин, конечно, можно было и подождать, а вот построить хорошие дороги, чтобы не прерывалась связь меж частями страны осенью и весной, — вот это было бы дело, но, как предполагал Хельги, фактически неподъемное, и Ирландец в этом с ним соглашался. Ирландцу князь доверял — неоднократно уже убеждался в преданности за долгое время. К тому же был у них общий могучий враг — Черный друид Форгайл Коэл, когда-то возмечтавший о власти над миром. Продав душу черным кельтским богам, друид шел к этой власти, не считаясь ни с чем, даже пытался под именем князя Дирмунда подчинить себе Киев, но кровавый путь жреца был прекращен Хельги… и его вторым «я», Игорем Акимцевым, человеком из далекого мира, чьи мысли волею судьбы вошли в душу Хельги еще в ранней юности и, поскольку Игорь тогда был старше и опытнее, уберегли от многих ошибок. Друид был повержен в Ирландии, там, откуда пришел, у древнего жертвенника на священном холме Тара. Повержен не до конца — черная душа спустя некоторое время возродилась, правда, уже потеряв былое могущество, но вовсе не утратив коварства. И снова пришлось сражаться — и победить. Ибо только Хельги и Игорь были теми, кто может остановить друида, как сказала когда-то девушка-жрец — Магн дуль Бресал. С тех пор вот уже около пяти лет черный дух друида не давал о себе знать, и, поглощенный государственными делами Хельги, за мудрость и рассудительность прозванный Вещим, уже стал забывать об этом. Значит, зло и вправду окончательно побеждено и не стоит забивать голову всяческими непотребствами, чай, есть и поважнее дела. Одно из таких дел спроворили прошедшей осенью — выдали замуж старшую дочку за моравского князя. Теперь бы еще пристроить среднюю, а потом и младшенькую, Радогосту. Сыновей от Сельмы князь не имел, одни дочери — Сигрид, Сигне, Сайма, Радогоста, а вот от Ладиславы… Бегал уже по ладожскому дворцу маленький Игорь. Ингвар Хельгиссон, Игорь, сын Вещего Олега. Наследник.

Хельги улыбнулся, вспомнив о сыне. Смешной, а глаза — синие-синие. Не поймешь только, в отца или в мать.

Войдя в светлицу, князь застал жену за чтением пергаментных свитков — недавно присланных отчетов из далеких мерянских земель, от тамошнего князя Ксанфа.

— Что пишет князь? — Наклонившись, Хельги обнял жену. — Все ли в порядке в дальних лесах?

— В порядке. — Сельма оторвалась от свитков. — Пишет, переправу у них снесло паводком, хотят новую ставить.

— Так пусть ставят, кто им мешает?

— На то средства нужны, — мягко напомнила княгиня. — Ты бы чуть снизил с них дань осенью.

Хельги улыбнулся.

— Вот построят переправу — снижу. Что еще?

— Да больше ничего интересного. — Поднявшись с кресла, Сельма подошла к окну, все такая же стройная, белокожая, с глазами, как воды фьорда. Темные волосы ее, распущенные по плечам, на лбу были стянуты золотым обручем с рунической надписью-оберегом.

— Ишь, все льет, — покачала головой княгиня. А Хельги уже неслышно, совсем по-отрочески, подкрался сзади, обнял, поцеловал в шею. Сельма довольно потянулась, стрельнула глазом. Хельги быстро расстегнул фибулы на плечах супруги — неслышно упал к ногам тяжелый сарафан из толстой ромейской ткани. Князь расстегнул пуговицу сзади, на воротнике рубашки. Сельма, смеясь, заложила за голову руки. Полетела на лавку стянутая через голову рубаха, обнажая стройное белое тело — ничуть не потолстела Сельма, несмотря на все беременности. По-прежнему все так же красива… Эх! Больше ни о чем не думая, князь повалил супругу на широкую лавку…

А чуть позже в дверь осторожно постучали. Хорошо — супруги успели уже одеться, а ведь дверь-то так и не подумали закрыть на засовец. А вдруг бы заглянул кто? Впрочем, заглянул бы, так пусть бы завидовал. Поцеловав мужа на прощание, Сельма шмыгнула в соседнюю светлицу.

— Входи. — Усевшись на лавку, князь посмотрел на дверь.

Вошел тиун Ярил Зевота, высокий молодой человек двадцати четырех лет, с тщательно подстриженными в кружок волосами, в длинном варяжском плаще поверх кафтанца, с золотой серьгой в левом ухе.

— Что-то ты и не вымок. — Хельги внимательно взглянул на вошедшего. — Поди, днем еще пришел?

— Нет, князь, вечером, — покачал головой тиун. — Да ты взгляни в окно — дождь-то уже кончился.

И впрямь, Хельги и не заметил, как налетевший ветер разогнал тучи, расчистив дорогу для сверкающей чистой лазури, а затем и быстро обретающих темно-синий цвет сумерек.

Отойдя от окна, князь посмотрел на тиуна.

— Почто так поздно пожаловал?

— Так ты сам же велел докладывать обо всех странностях, княже!

— А что — есть таковые? — Хельги насторожился. — Опять волхвы куролесят? Ужо, дождутся, поприжму я им хвосты!

— Нет, князь, не волхвы. — Ярил помолчал. — Не знаю, как и сказать… В общем, так. Один ромейский купец — имя еще не знаю, ведаю только, что ромей, — скупает на торгу красивых девок.

Князь чуть было не расхохотался — эка невидаль, да вполне обычное дело, за тем ромеи и приезжают, за рабами да за лесом, медом с воском, мехами. Хотел было посмеяться, хотел… да удержался от смеха, сообразил — было б обычное дело, не докладывал бы о нем тиун, значит, узрел, учуял что-то такое…

— Ну, говори, говори, Яриле!

— Понимаешь, княже, встретился тут мне Харинтий Гусь, ты его знаешь, купчина изрядный, всем гостям гость, так вот, жаловался Харинтий на купчишек, что у него из-под носа «живой товар» увели.

— Это ж надо! — не выдержал князь. — Самому Харинтию дорожку перебежали? А не боятся, что ноги выдернет?

— Вот и я о том. — Тиун кивнул. — Чтобы увести товар из-под носа у такого человека, как Харинтий, нужны веские основания.

— Спешил, значит, неведомый пока нам ромей.

— И я так мыслю! Но вот куда спешил? Вроде караван в греки еще не скоро отчалит, не время, одному на пороги соваться — товар и ладьи погубить, не пороги, так разбойные люди достанут…

— К чему тогда спешка?

— Вот и я думаю… Странный случай, потому и докладываю. Хотя, конечно, может, и ничего, мало ли у кого какие надобности возникают — торговое дело не простое…

— Может быть, и так, — кивнул князь. — На всякий случай ты его установи да вели присмотреть своим людишкам. Мало ли…

— Так и сделаю, князь. И сам думал… да вот сомневался пока, стоит ли?

— Как Мечислав-людин? — Хельги вспомнил о проблемной корчме, в которой, случалось, и убьют, и ограбят, и в кости сыграют бесчестно — обчистят залетного гостя, как липку. Бывало и похуже, да что там говорить, сам Ярил в свое время озорничал в Мечиславовой шайке.

— Затихарился Мечислав, — усмехнулся тиун. — Сидит — тише воды, ниже травы. Ну, людишки его пошаливают, конечно, не без этого, но так, по мелочи. В колпачки, в кости, да по закоулкам худым промышляют. Ничего необычного.

— Ну, ты все равно наблюдай, людишек ведь в корчме хватает?

— Хватает. — Ярил хохотнул, похвастал: — Каждый второй служка доносит, не считая каждого первого.

За окном, забранным тонкой слюдой, смеркалось. Князь хлопнул в ладоши — вбежавший слуга-челядин проворно зажег свечи в бронзовых высоких подсвечниках. Принесли хмельной квас, пироги, каши, заедки, красное ромейское вино. Хельги лично налил в серебряный бокал, протянул тиуну.

— Испей на дорожку.

— Благодарствую, княже.

Выпив, Ярил поклонился и, испросив разрешения, покинул покои. Слышно было, как прогрохотали копыта по вымощенному дубовыми плашками двору. Хельги снова подумал о странной покупке ромея. А может, не так уж и все странно? Может, высмотрел гость девок-холопок покрасивей да поработящей, да и прикупил с должной поспешностью, чтоб другим не досталось. Да, наверное, так оно и есть, зря напряг Ярила, пускай бы лучшее волхвами занимался. Так он ими и занимается, а не доложил сейчас — так, верно, нечего было докладывать. Значит, все спокойно среди волхвов. Вот уж поистине буйная братия! Ох, не зря они притихли, наверняка замышляют что-то. Завтра же приказать Ярилу — пусть бросает этого купчишку с девками и переключается на волхвов. Как говорил старый дружок христианин Никифор — в тихом омуте черти водятся. Скоро должен бы приехать Никифор за книгами, изрядно уже накопилось свитков для его новой обители под Ладогой. Приедет — обрадуется. А за волхвами, конечно, глаз да глаз нужен, бывали уже случаи…

Единым махом допив оставшееся в кубке вино, Хельги бросил в рот сушеную сливу и направился в опочивальню.

Константинопольский купец Георгий Навкратор напрасно ругал прислугу — не были они ни в чем виноваты, кто ж знал, что не убежала с ладьи проклятая крыса, хоть и не было уже ей поживы, покусала-таки недавно купленную красавицу деву, та теперь плакала-рыдала — больно девице было и страшно.

— Да вы ж, когда палубу настилали, неужто не заметили крысу? — ругался купец. Толст был купчина, дородист, голос имел громкий, как иерихонская труба, ругань его далеко разносилась по пристани, слышно было не только на ромейских судах, но и дальше — на варяжских, словенских, кривичских. Всем Бог наградил Георгия, и ростом, и статью, и голосом, только вот волос совсем не дал — давно повыпадали, да и были ли? Так и сиял купец блестящей лысиной, впрочем, зато борода была что надо — густая, черная, Георгий ее специально не подстригал — гордился. А лысина, что ж, — под шапкой ее не видно, а веселые константинопольские девки внимания на нее не обращают, что за дело до облика клиента — лишь бы. платил. А платил Георгий Навкратор щедро, золотишко водилось. Купец рано овдовел, детишек Бог не дал, вот и жил для себя, не особо утруждаясь церковной моралью, больно надо! Отписать какому-нибудь монастырю денег — монахи уж всяко его душу отмолят. Да из чистилища — прямо в рай под белы рученьки. А как же? Как говорится — все схвачено, за все заплачено. Так и жил Георгий — весело, а с конкурентами жесток был, вплоть до убийства. Бывало, и нанимал пиратов, чтоб отпугнуть соперников, а те уж с удовольствием жгли кораблишки, получая двойную оплату — и добыча им шла, и серебро Навкратора. Пожалуй, из тех, кто торговал по побережью от Смирны до Александрии, не было купца удачливее Георгия, уже пять его скаф — тяжелых палубных кораблей из тех, что называют «круглыми», — упрямо бороздили Средиземное море, с каждым рейсом принося хозяину недюжинную прибыль. Полученные деньги купец частью прятал, частью пускал в дело, а значительную часть тратил на кутежи и прочие непотребства. Не было такой гетеры в Константинополе, которая бы не знала Георгия Навкратора! А сколько продажных девок перебывало в его доме, расположенном близ амастридского форума?! Не пересчитать, как ни пытайся. И никто из гетер так и не запал в душу, хотя попадались и довольно интересные экземпляры, вроде нумидийки Фатии. Никто, кроме одной… Да и гетера ли то была? Скорее, колдунья. Купец познакомился с нею на ипподроме, когда возница в голубой тунике пришел первым, на полголовы опередив «зеленого». О, чудо, сам базилевс приветствовал победителя! Как оказалась рядом с Георгием эта женщина, закутанная в мантию из дорогой, затканной тонкой золотой нитью, ткани? Судя по виду — отнюдь не из простых. Купец сразу же сделал стойку — попадались в его коллекции любовницы и из благородных.

— Болеете за «голубых», госпожа?

— Конечно. А вы?

— Ну, разумеется. Так же, как и базилевс.

Слово за слово, завязалась беседа. Узнав, что Георгий — успешный торговец, имеющий свои корабли, женщина — звали ее Гездемона — оживилась и щебетала уже без умолку, причем чуши, в отличие от многих подобных ей дам, не несла, рассуждала вполне здраво. И о ценах на хлеб, и об обеднении стратиотов, и о произволе фемных стратигов. Послушать ее стоило. Георгий и сам не заметил, как получил приглашение посетить дом Гездемоны. Естественно, ближе к ночи.

— Мой супруг уедет по делам в Фессалоники, — не преминула сообщить женщина и многообещающе улыбнулась, назвав дом. Настоящая красавица — чистый высокий лоб, тщательно завитые, уложенные в замысловатую прическу волосы, пикантные, чуть выступающие скулы, карие, вытянутые к вискам глаза, смуглое тело — словно выточенное из мрамора. Она встретила гостя голой, купаясь в небольшом пруду, выложенном коринфским мрамором. В воде плавали лепестки роз. Георгий тут же разоблачился и прыгнул в бассейн, не обращая внимания на слугу-евнуха… О, как она была пленительна, поистине Афродита! Георгий без устали покрывал поцелуями стройное молодое тело. Изогнувшись кошкой, прелестница выскользнула из бассейна и пригласила любовника отведать яств. Стол был накрыт тут же, в атриуме, сквозь отверстие в крыше мигали звезды.

— Что это? — Георгий съел какое-то лакомство с необычным вкусом.

— Фаршированные сердца ягнят, — обворожительно улыбаясь, пояснила Гездемона. — Ешь, Георгий. На вот, запей вином…

А потом, уходя, купец увидел у двери выпотрошенные тела младенцев. Отпрянул в ужасе.

— Ты только что съел их сердца, — прошептал неслышно приблизившийся евнух, жирный, противный, с маслянистым лицом и маленькими злыми глазками. А потом все словно бы погасло в глазах купца. Появившаяся Гездемона прошептала какие-то заклинания, забила в бубен, и Георгий погрузился в тяжелый сон, в котором мелькали и голая Гездемона, и евнух, и даже — о, Боже! — сам базилевс-император Василий Македонец. Император наклонился над несчастным купцом, пристально глядя в глаза. Взгляд у базилевса был какой-то нехороший — пылающий, черный, страшный… Купец очнулся в собственном доме у амастридского форума и почти ничего не помнил, кроме коварной гетеры и евнуха… Только вот, как наступил май, забросил все свои дела и подался на двух кораблях через Эвксинский понт — Русское море — на север, в страну диких русов. Зачем, и сам не знал, да и почему-то не задавал себе такого вопроса. Действовал тупо, почти не рассуждая, словно была во всем этом какая-то тайная цель. Цель открывалась постепенно. Сначала нужно было добраться до Киева и купить семь красивых девушек, которых потом… Что с ними делать потом, Георгий Навкратор не знал, но нисколько не сомневался: придет время — узнает. Наконец все семь девушек были куплены — это именно для них настилали палубу на плоскодонных ладьях, морские скафы Георгия остались у порогов, под бдительным присмотром стражи.

Выругав слуг, купец прошелся по настилаемой палубе, проверил крепость. Вроде бы ничего, держат доски, прибиты надежно, правда, от волн не спасут, да ведь не для того и настелены, для другого — чтобы девок от нескромных чужих глаз спрятать.

— Стой, купец. — Георгий пошатнулся — никого на палубе не было, а голос слышался близко.

— Не верти головой, слушай… За то, что быстро купил дев, хвалю. Теперь сделаешь так…

И голос вдруг приказал совершить такой ужас, на который Георгий никогда бы не решился, а вот тут, поди ж ты, точно знал — указание выполнит. Выполнит, чего бы это ни стоило.

Во исполнение только что полученного плана велел приказчику нанять к вечеру лошадей с возами. Два маленьких или один, но большой, длинный.

Получив распоряжения, приказчик покинул судно и к вечеру вернулся, ведя под уздцы пару волов, запряженных в длинную тяжелую повозку на четырех высоких колесах.

— Всех рабынь раздеть, связать — и в повозку. Накрыть рогожей, чтоб не было видно. Сделаю подарок одному влиятельному человеку.

Приказчик поклонился. Выйдя на палубу, кивнул матросам. Сам с понимающей усмешкой наблюдал за погрузкой дев. Вот, значит, для чего они. А хозяин не дурак, видно, хочет побыстрее освоить новый рынок — никогда с русами не торговал, а вот, поди ж ты, уже отыскал нужного человека и подарок ему приготовил. Хороший, богатый подарок, за таких дев — молодых, стройных, одна к одной — в Константинополе бы дали немало. Везет же хозяину, умеет дела устраивать. Приказчик, заглянув на корму, в каморку купца, доложил:

— Все готово, мой господин.

Жарившее весь день напролет солнце наконец-то скрылось за городской стеною, лишь последние лучи светила окрашивали золотисто-оранжевым светом низкие кучерявые облака.

Волхв Войтигор — потасканного вида молодец, длинный, сутулый, вислоносый, с сальными, давно не мытыми волосами, с ожерельем из птичьих черепов на груди, — поискал в высокой траве посох. Пошарил руками сначала перед собой, потом дальше, в кустах. Нет, как и не было! Куда же делся? Ведь был же, ну, помнил же, как вот положил в травку. Неужто мальчишки сперли? Да нет, никого тут нет, место пустынное, за Щековицей, заброшенное капище с покосившимися от старости идолами, в которых и не признаешь уже, кого они изображали — то ли Перуна, то ли Даждьбога, то ли Мокошь с Родом. Да и пес с ними со всеми. Как же голова-то болит, аж раскалывается! Ну и мед у этого Мечислава, не мед — отрава. А клялся вчера, что стоялый! Какой же он стоялый, наверняка перевар, да еще с дурман-травою, для крепости. Вчера-то хорошо пить было… Какое вчера? Сегодня ведь начали… Да, сегодня, с утра, как встретились со старым знакомцем… как же его? А, не вспомнить. Серебришко у него было, немного, правда, да хватило, чтобы выпить за встречу. Куда потом делся приятель, Войтигор не помнил, да и не пытался вспомнить, больно надо. Все равно все его серебришко в Мечиславовой корчме оставили. Эх, похмелиться бы, голову поправить. Как хоть он сюда забрел-то? Мрачно вокруг, тихо, только вороны на деревьях каркают. А травища-то наросла — по пояс. Ну, вообще-то спокойное, безлюдное место, как раз такое, чтобы прийти, шатаясь, в самом непотребном виде да повалиться в траву спать — хорошо, мягко, не жарко. Однако где же посох? Ведь был, был… Красивый такой, резной, немалого стоит. Ха! Как же, был! Был, да сплыл. Там же, в корчме, его и пропили с этим, как его… ну, неважно. Смеркается уже, скоро и совсем стемнеет. Кто бы налил забесплатно бедному больному волхву? Мечислав-людин точно в долг не поверит. Ожерелье ему продать, что ли? Нет, не возьмет, выжига, было бы хоть серебряное. Ой, Род с Рожаницами, как тошно-то! Ну и перевар у Мечислава, чтоб он сдох с такого перевару. Ярил-тиун, вот кто нальет, родимец! Впрочем, нет, за так и он не нальет, только за интересные сведения, а их-то и нет. Можно, правда, придумать, да только вот что-то сейчас не думается. Ну, совсем не лезут в голову мысли, окромя одной — где б похмелиться? О! Каргана! Жива ведь еще, старая ведьма… Нет, и та не даст за так. Да и тащиться к ней — ноги стопчешь. Ох, голова-головушка, не кружись, а ты, сердечко, не бейся, не выскакивай из груди, а вы, дерева, не шатайтеся, а ты, идолище, не подмигивай, не то я вот счас тебя… Вот, погоди, только на ноги встану, ужо… Ой, кто ж знал, что овражек здесь? Нет. Вот сейчас выберусь, ужо… Нет, не выбраться. Ну и ничего, полежу здесь, отдохну на мягкой травке, а уж завтра… завтра видно будет. Придется, наверное, на поклон к Мечиславу идти… или в Любимкину корчму, к Ярилу. Нет, не нальет Любимка, не любит нас, волхвов, да и подружки ее — Радка да рыжая задавака Речка — тоже не любят. А мужики их? Радкин Вятша — у самого князя сотник… да нет, Радка хвастала, уже не сотник, поднимай выше. Да родной братец, Творимир, тоже в дружине служит. А Речкин Порубор больше уж не промышляет охотами, царьградскими книжицами торгует. А чего, грамотеев нынче развелось много, навар большой. Вот у Порубора-то и можно занять серебришка по старой памяти. Да, у Порубора… Сейчас-то никак — земля под ногами колышется, видно, прогневили богов людишки, — а вот утром, утром — сразу и на Копырев конец, к Порубору. Да, к Порубору… Эх, поправим головушку, ужо, где наша не пропадала! В предвкушении завтрашнего утра волхв попытался было запеть, да так и не смог, захрапел, склонив пьяную башку в густых пахучих травах.

Волы медленно шли по разбитой дороге, пустынной ввиду позднего часа — в Киеве, как и везде в те времена, ложились рано, с петухами, так же и вставали, работая весь световой день. Да и райончик-то был тот еще — Щековица, здесь в последнее время меньше, но все же, случалось, пошаливали, и не только Мечиславовы люди. Купец подстегнул волов и, не оглядываясь по сторонам, словно знал, что никто на него не нападет, свернул к старому капищу. Вокруг сгустились кусты и деревья, в черном небе светился узенький серп месяца, впрочем, ночь была светлой, звездной. Загнав воз подальше в кусты, Георгий откинул рогожу — все семь обнаженных девушек лежали перед ним, накрепко связанные, с заткнутыми кляпом ртами, и со страхом косили глазами на своего хозяина — чего это он их сюда привез? Нехорошо улыбаясь, купец подхватил с воза крайнюю девушку, с легкостью перекинул через плечо, понес. Девушка затрепыхалась, купец остановился, отвесил разошедшейся деве несколько смачных пощечин — та дернулась, по щекам потекли слезы. Ромей снова подхватил ее, кинул наземь, в траву, возле покосившихся столбов-идолов. Идолов было ровно семь, по числу девушек. Достав веревку, купец ловко привязал несчастную девушку к ближайшему столбу, подумав, завязал глаза узкой черной лентой — обо всем позаботился грек, все прихватил с собою. Вернувшись к возу, притащил следующую девушку, тоже привязал, завязав глаза, — к чему пугать жертвы раньше времени? Впрочем, девушки, красивые юные девственницы, и так уже были напуганы дальше некуда, слишком уж необычным было все, что сейчас с ними происходило. Привязав всех, ромей вытащил из повозки стальной прут, острый и длинный, подошел к ближайшей деве и одним ударом без замаха проткнул ей грудную клетку, так, что острие прута вошло прямо в сердце несчастной. Девушка судорожно дернулась, изогнулась… И навеки затихла, уронив голову на тугую высокую грудь.

— Первая, — удовлетворенно кивнул купец и подошел к следующей: — Вторая…

Трудился, как мясник, методично нанося удары, — девы гибли бесшумно и быстро. Георгий не издевался над ними, не пытал, не наносил увечья — просто убивал, как повар убивает кур, перед тем как зажарить.

— Седьмая… Ну, наконец-то.

Отбросив в сторону окровавленный прут, Георгий вытер покрывшийся испариной лоб и, упав на колени, воздел руки к небу:

— О, Кром Кройх! Прими же в себя непорочную кровь этих дев.

К какому богу воззвал сейчас Георгий — он не мог сказать, ибо не знал, а делал лишь то, что приказали, спокойно и неторопливо. Знал лишь одно: пока выполнено лишь два поручения — он прибыл в Киев и принес в жертву семерых девственниц. Теперь оставалась еще пара дел, одно попроще, другое потруднее. Впрочем, может, и наоборот.

Покончив с молитвой, купец завалился спать прямо в возу, на том самом месте, где не так давно находились принесенные в жертву девушки. Быстро уснул и спал крепко, без сновидений, почти до самого утра. И так же быстро проснулся — солнце еще не встало, но первые лучи его уже золотили проплывающие по небу редкие облака. Купец потянулся с чувством выполненного долга, вывел из кустов волов с возом и медленно поехал прочь.

Пьяный волхв Войтигор, наоборот, проспал долго, до восхода. Лишь когда солнце заглянуло в глаза, заворочался, забурчал, уселся в своем овражке, наткнувшись рукой на… Ха! Неужто посох нашелся? Значит, не пропили его вчера в корчме Мечислава-людина! Войтигор протянул руку… Нет, не похоже на посох. Какой-то железный прут, испачканный… кровью! Волхв принюхался, лизнул. Ну да, так и есть — кровь. И не куриная, не говяжья — человеческая, уж в этом-то Войтигор разбирался, как-никак волхв, не кто-нибудь. Интересно, кого это ухайдакали сегодняшней ночью? Видно, какого-нибудь подгулявшего купчишку ограбили да убили, а тело выкинули в речку Глубочицу, во-он она течет, совсем рядом. Со второй попытки выбравшись из оврага — башка хоть и перестала болеть, но тело было словно тряпичное, — волхв машинально взглянул на идолов и удивленно присвистнул — к каждому столбу была привязана мертвая дева. Не сказать, чтоб это произвело особое впечатление на Войтигора, видывал он дела и покруче, но что-то во всем этом было такое, что заставляло задуматься — а не поведать ли о случившемся тиуну Яриле? Уж за такую-то новость тиун должен отвалить серебришка изрядно — видно, опять кто-то начал приносить неведомым богам человеческие жертвы. Именно неведомым — Войтигор не поленился, осмотрел девок — все убиты аккуратным ударом в сердце, похоже, тем вот прутом, что валялся в овраге. Так не приносят в жертву Перуну или Мокоши, нет. Но так убивали когда-то при Черном князе Дирмунде. Обязательно надо сообщить об этом Яриле, уж как пить дать, тот отвалит за весть серебра со всей щедростью. Обрадованный такими мыслями, Войтигор-волхв от избытка чувств чмокнул в холодный лоб ближайшую мертвую деву и, поддернув балахон, быстро побежал к Подолу.

Утром же, едва приехав на пристань, купец Георгий Навкратор подозвал к себе приказчика, в сопровождении которого и отправился на торговую площадь, располагавшуюся на Подоле, возле могучих стен Детинца. Купец с приказчиком шли пешком, а позади них слуги вели под уздцы пару волов, впряженных в большую повозку. К чему такой расклад, ведал лишь сам купец, приказчики же да прочие слуги ничему не удивлялись, знали, хозяин — купчина тертый. Солнце уже светило вовсю, жарило, отражаясь в новеньких кольчугах, блестящих шлемах и червленых щитах оружейного ряда, плавилось в блескучих ромейских тканях, игривыми зайчиками прыгало в груде золотой посуды, привезенной на киевский торг сурожским купцом Евстафием Догоролом.

Георгий не смотрел ни на товары, ни на продавцов, наметанный глаз его шарил в толпе покупателей. Вот прямо перед ним, в животном ряду, азартно торговались крестьяне-смерды — покупали корову, приценивались, не раз и не два возмущались ценою, один раз даже чуть было не пришибли продавца. Плюнув наземь, ушли, правда, тут же вернулись и, как ни в чем ни бывало, продолжили торг до тех пор, пока не ударили по рукам. Чуть дальше продавали всякую животную мелочь — баранов, коз, кур с утками. Навкратор отвернулся — мелочь его не интересовала, вернее, не интересовали мелкие покупатели. Ага, а вот, похоже, наметился один, в длинном синем кафтане с узорчатыми деревянными пуговицами. Боярский тиун иль огнищанин. Что ищет? Нет, явно не живность. Жаль, жаль… А вот тот толстяк с сивой бородой, в богато обшитой бобровым мехом шапке? Тоже чей-нибудь управитель? Георгий кивнул приказчикам — те нырнули в толпу, узнать. Грек, почесывая бороду, принялся медленно прохаживаться вдоль рядов, делая вид, что поглощен созерцанием разного рода товаров. Довольно скоро подскочил приказчик.

— Сивобородый согласен взять и волов, и повозку, — тихо сообщил он. — Но только если мы снизим цену.

— Снижайте, но не торопитесь. Поторгуйтесь. Мне вас учить? — Купец презрительно сощурился. — Прежде хорошенько вызнайте — кто таков? Ежели не киевлянин — не продавайте.

— Не беспокойся, хозяин, вызнаем. — Поклонившись, приказчик шустро исчез в толпе, объявившись уже у волов с возом. Через некоторое время снова вернулся к купцу.

— Ну? — Георгий ожег слугу нетерпеливым взглядом.

— Поздей Кулак, из торговой сотни, — быстро охарактеризовал тот потенциального покупателя волов. — Так себе купчишка, из небогатых, но с гонором. В основном лошадями торгует, коровами. По мелочи, не стадами — штучно.

— Киевлянин?

— Ну да, живет здесь же, на Подоле, вблизи городских ворот. В молодости горяч был, любил подраться, потому и прозвали Кулаком.

— Готов купить?

— Да.

— Продавайте.

— Но хозяин, это ж не цена!

— Вздумал меня учить? — Георгий Навкратор грозно нахмурил брови. Приказчик вжал голову в плечи и, поклонившись, вернулся к своим сотоварищам, азартно торгующимся с сивобородым купцом. Что-то незаметно шепнул, и слуги, поторговавшись еще для вида, согласились с предложенной купчиной ценой. Тут же и скрепили куплю-продажу объятиями, бросив шапки оземь. Георгий видел, как довольный покупатель уселся в воз, щелкнул бичом и медленно покатил с площади.

— Ну, вот. — Ромей потер руки, словно провернул сейчас свою самую выгодную сделку. А ведь ничего похожего…

Вернувшись на постоялый двор, где снимал на время торговли каморку, Георгий наскоро перекусил киселем с пирогами и, поднявшись к себе, стал ждать слуг и приказчиков. Те не замедлили явиться, выполняя указание хозяина. Все те, которые продавали волов.

— Наймете лодку, — снова проинструктировал их Георгий, — спуститесь вниз по реке, останавливайтесь у каждого селения, выясните, по какой цене идут мед, воск, жито. Двух недель вам на все про все хватит, а ранее и не возвращайтесь.

— Ясно, хозяин! Хорошо бы серебра на лодку.

— Серебра? — Купец усмехнулся. — Так вы же только что продали моих волов, да еще с телегой. Думаю, этого вполне хватит, а?

Слуги молча поклонились и вышли. Проводив их глазами, Георгий позвал корчемного служку и попросил принести кусок пергамента и прибор для письма. Получив все запрошенное, принялся что-то азартно писать, после чего снова позвал служку.

— Отнесешь в канцелярию автократора, — протягивая запечатанный перстнем свиток, приказал он.

— Куда?! — изумился слуга — веснушчатый белобрысый отрок с хитрыми глазами пройдохи.

— На княжий двор, чучело! — снисходительно разъяснил купец. — Вот тебе монета. Да не пробуй на зуб — настоящая. Беги, отрок!

Поклонившись, парень сунул серебряху за щеку и молнией вылетел со двора.

— Вот и третье дело закончено, — довольно ухмыльнулся Георгий. В глазах его была пустота.

В пятницу утром Хельги — князь Олег Вещий в торжественном облачении — узкий бирюзовый кафтан, желтые сапоги, застегивающийся на правом плече шитый золотом алый княжеский плащ-корзно — уселся в резное кресло с высокой спинкой, установленное на особом помосте посреди просторного дворища, окруженного стенами Детинца. Рядом, в кресла поменьше, уселись писцы и тиуны, средь них и Ярил Зевота, тоже в парадном облачении — в кафтане и сапогах, но без плаща. Все выглядели донельзя торжественно и важно, словно просясь на картину «Прием иностранных журналистов депутатами Государственной думы второго созыва». Еще бы им так не выглядеть, дело-то предстояло важное, истинно государственное — осуществлять функцию правосудия. Были законы — «Правда», были судьи во главе с председателем — князем, были и жалобщики, потерпевшие, свидетели, обвиняемые — целый двор, горошине негде упасть.

— Ну, пожалуй, начнем. — Оглянувшись, Хельги кивнул глашатаю. Тот — дюжий молодец косая сажень, в ослепительно белой рубахе с жемчужным воротником — развернул список.

— Жалоба сермяжника Мухляби к варяжскому торговому гостю Ингвару из Скирингсалля.

— Интересно, — улыбнулся князь. — Что там за история меж сермяжником и варягом?

— Да тухлого яйца не стоит, княже, — тихо пояснил Ярил. — Оба — что варяг этот, что сермяжник — сутяги известные, не в первый раз уже судятся и, видимо, не в последний. В цене, вишь, не сошлись на штуку сукна да подрались. Сермяжника-то крепче побили, вот он и заяви: сукно, мол, ему продали гнилое да рваное. А варяжский гость утверждает, что сукно нормальное было, а сермяжник его потом сам специально порвал.

— Видоки есть ли?

— Как не быть! Каждый по пять человек выставил. Поди разберись попробуй. Придется на суд богов выставить…

— Пожалуй. — Хельги кивнул, с любопытством слушая, как двое до смешного похожих друг на друга мужичков — варяг и сермяжник, оба маленькие, рыжие, краснолицые — азартно поливают друг друга грязью. Правда, правила судопроизводства не нарушают, глаголят по очереди.

— Энтот ползучий гад, варяжья морда, продал мне худое сукно, а клялся всеми богами, что хорошее.

Варяг вдруг радостно встрепенулся:

— Пусть ответит за «ползучего гада» и «варяжью морду»!

Хельги согласно кивнул.

— Требование вполне справедливое. За оскорбления отвечать надо. Что там записано в «Правде»?

— По три ногаты за все, — зашелестел свитком Ярил. Подозвали глашатая.

— Три ногаты с сермяжника Мухляби в пользу варяжского гостя Ингваря за «ползучего гада», — громко объявил тот. — И еще три ногаты — за «варяжью морду».

Варяг довольно ощерился. Толпа одобрительно загудела — суд шел вполне справедливо. И в самом-то деле, если истцы с ответчиками друг друга безнаказанно оскорблять начнут так это не суд будет, а скоморошьи игрища.

Сермяжник замолк, поумерив пыл, а затем снова обвинил варяга в мошенничестве, только уже используя вполне обтекаемые обороты речи.

После выступили видоки-послухи с обеих сторон, что ситуацию ничуть не прояснило, а еще больше запутало, видно было, что послухи — подставные, нанятые, слишком уж путались в показаниях. Ну, видно-то видно, а поди докажи! Собственную интуицию не пришьешь к делу.

Дождавшись, когда высказались все, Хельги величаво простер руку. Собравшиеся благоговейно замолкли. Немного выждав для пущей важности, князь откашлялся и произнес:

— Поскольку вины уважаемых господ земными средствами доказать не удается, придется прибегнуть к более действенным методам — суду богов.

Все снова одобрительно шумнули — в общем-то все к тому и шло.

— А поскольку оба — и жалобщик, и обвиняемый — являются людьми слабосильными и вполне могут от суда богов помереть, пусть вместо них выберут кого-нибудь из послухов. По одному с каждой стороны, думается, так будет справедливо.

— Справедливо, княже! — послышалось из толпы. — Пусть будет суд богов.

Послухи с двух сторон — все как на подбор молодые нахальные парни, — до того смотревшие гоголем, сразу заметно сникли и запереглядывались, зашептались. Одно дело — выступать лжесвидетелем за хорошую плату, и совсем другое — ходить босиком по горящим углям или голой рукой вытаскивать брошенное в кипящий котелок кольцо. В этом и состоял суд богов — правому нечего бояться, заступятся боги!

Варяг с сермяжником тоже сошлись поближе. Хельги тому не препятствовал, искоса посматривая на фальшивых послухов. Кивнул Ярилу:

— Обязательно разберись с этими.

— Давно уже разбираюсь, княже, — шепотом отозвался тот. — Скользкий народ — спасу нет. Ничего, прищучим.

— Вот-вот, прищучь… Что там такое?

Истец с ответчиком, подбежав к княжескому помосту, разом пали на колени и заявили, что не имеют друг к другу никаких претензий.

— Чего ж вы суду голову морочили? — грозно прикрикнул князь.

— Не вели казнить, князюшко! — заканючили оба. — Разные бывают обстоятельства, вот и у нас…

— Я вам дам «обстоятельства». — Стараясь сдержать смех, Хельги повысил голос. — С обоих вира в пользу суда… ладно, пес с вами, — полувирие. Но чтоб уплатили оба честно, я сам лично проверю, и уж ежели что узрю худое…

— Уплатим, уплатим, княже!

Покончив с сутягами, рассмотрели дело о бежавших холопах, потом о не сумевшем вовремя выплатить долг закупе, а под конец дня перешли к кражам. Народу заметно поубавилось — жара. Над княжьим помостом хоть и имелся навес, однако и там было жарко, и вся «судейская коллегия» потела немилосердно.

— Так… — Обмахивая рукой истекающее потом лицо, Ярил огласил следующее дело — иск ромейского купца Георгия Навкратора к торговцу скотом Поздею Кулаку о краже пары волов с повозкой.

— «А иже кто крадет либо конь, либо волов, или клеть, да ежели один крал, то гривну и тринадесять резан платити ему», — на память прочитал князь. За воровство сумма набегала немаленькая, по стоимости равная десятку баранов. Хотя что это за сумма для того же ромея? Так, слезки. Чего ж судится? Волов жалко?

Князь обернулся к судьям.

— Выслушаем жалобщика.

Все согласно кивнули.

Жалобщик, ромейский гость, осанистый чернобородый мужчина с каким-то пустым взором, подошел к помосту, поклонился и, медленно сняв с себя заплечный мешок, нагнулся… и, резко выхватив оттуда небольшой охотничий лук, с торжествующей усмешкой выпустил одну за другой три стрелы, поразившие князя в грудь. Страшно хохоча, ромей выпустил бы еще — да был схвачен стражей, вырвался — силен — и, выхватив из-за голенища сапога нож, с непонятной радостью вонзил его себе в сердце.

— Что ж вы, — посетовал на стражников Хельги, поднимаясь на ноги. Хоть и крепки были железные пластинки, ночью пришитые под кафтан Седьмой, а все ж и они не спасли от мощной ударной силы боевых стрел. Князя отбросило, словно тростинку дуновением шквала. А что было бы, не будь под кафтаном пластин?

— А ты был прав, Яриле. — Усевшись в кресло, Хельги невозмутимо улыбнулся. — Этот ромейский гость действительно странный. С чего бы ему вдруг захотелось меня убить ценою собственной жизни?

— Пока не ведаю, князь, — честно признался тиун и добавил уже чуть тише: — Думаю, он не последний…

Во дворе пришедший в себя народ радостно славил чудесно спасшегося князя.

Глава 4

ЛЕКАРЬ ИЗ ФЕССАЛОНИКИ

Лето 873 г. Киев

Среди социальных задач нет более важной, чем забота о здоровье… Известно, что уровень работы некоторых медицинских учреждений, к сожалению, все еще вызывает справедливые нарекания…

Л. И. Брежнев. Отчет ЦК КПСС и очередные задачи партии в области внутренней и внешней политики

Маленькая Радогоста сгорала в жару, глаза ее — большие, синие — были широко распахнуты, лоб покрылся крупными каплями пота, изо рта вырывались жалобные стоны. Неужто огнеманка? Страшная болезнь, от которой нет спасения. Нет, Хельги не хотелось в это верить. Сельма не отходила от дочери, поила отварами трав — помогало плохо. Девочка металась в бреду, сердце ее, казалось, выскакивало из груди. Радогоста была любимицей, младшей…

— Лекаря, — уже под утро, когда больная забылась в беспокойном сне, тихо произнесла Сельма. — Нужно найти хорошего лекаря, не волхва, — как видишь, от волхвов что-то мало толку.

— Велю поискать среди ромеев. — Князь тяжело вздохнул. — Хотя вряд ли найдут. Хорошие лекари неплохо зарабатывают и в Царьграде, к чему им пускаться в дальние странствия? Разве что каким-нибудь шарлатанам?

— Все равно поищи. — Сельма погладила дочь. — Жаль будет, если…

Хельги обнял жену, так и просидел с ней до тех пор, пока в слюдяное оконце не засветило яркое солнышко. Только тогда поднялся, накрыл плащом задремавшую супругу и осторожно, чтобы никого не разбудить, вышел. Спустился по широким ступенькам крыльца; во дворе Детинца уже собрались управители — тиуны, огнищане с дальних вотчин. Стояли, переговаривались меж собою, ждали распоряжений. Увидев князя, все разом поклонились. Хельги милостиво кивнул, стараясь не показать свою озабоченность, улыбнулся — семья семьей, но есть еще и государственные заботы. Высмотрел в собравшейся толпе Ярила Зевоту, жестом подозвал. Тиун подошел ближе, согнулся в поклоне.

— Все вопросы по выходу дани — к Ярилу с помощниками, — показав на него, громко распорядился князь. — Никаких особых распоряжений не ждите, поскольку, слава богам, ничего необычного в наших краях не случилось.

Хельги снова растянул губы в улыбке — пусть видят, князь здоров и весел, а то уже поползли по. Киеву нехорошие вредные слухи.

— Гляди-ка, — шептались собравшиеся. — А говорили — князя стрелами поразили, мается, еле жив. А он, вот, вполне даже здравствует!

Кивнув на прощание — управители поклонились в ответ, — Хельги задержался в дверях, обернулся, подозвал Ярила:

— Ты вот что, повыспроси, нет ли в Киеве сведущего лекаря, только не волхва, волхвов я и сам знаю.

— Спрошу, — кивнул тиун. — Доложу, как узнаю.

Просторный, вымощенный дубовыми плашками, княжий двор заливало солнце. От стен, от высоких хором, от амбаров и конюшен падали бархатные черные тени, в самом краю, из кузниц, слышались звонкие удары молота, чуть дальше, на огородах, трудились, таскали воду закупы. Собственно чистых рабов-холопов в хозяйстве князя было не очень много, в основном зависимые люди — закупы, рядовичи, вдачи. Отработав долг, некоторые из них так и оставались при князе — он давал защиту и покровительство. По углам крыльца, на башнях, на перекрытиях стен несли караульную службу воины младшей дружины — гриди, «детские», «отроки». Командовал гридями опытнейший молодой воин Вятша, всей душой преданный князю и не раз уже доказавший свою преданность в самых страшных битвах. Вятша был из тех «отроков-волков», которых с ранней юности тренировал еще сам Черный друид, вселившийся в князя Дирмунда — Дира. Воеводы Черного князя учили юношей убивать всем, чем придется, бесшумно подкрадываться к врагам, организовывать засады, выживать в любых условиях, владеть всеми видами оружия, нападать, притворно отступая. Мало кто остался в живых из «волчьей дружины», вовремя прознал про нее Хельги. Многих вышедших из повиновения «отроков-волков» уничтожили по приказу Дирмунда, некоторых принесли в жертву, словом, почти все погибли, а вот Вятша спасся, долго скитался по лесам вместе с отроком Порубором, отставшим от немногочисленного отряда Хельги, тогда еще никому не известного викинга, к которому и прибился наконец Вятша. С тех пор приятельствовал с Порубором, женился на красавице Радославе, а младшего братца ее, Творимира, Твора, взял к себе в дружину. С того времени лет пять миновало, народились и подросли дети у Радославы и Вятши, да и Твор, не так давно встретивший свою семнадцатую весну, был уже не простым воином — десятником. Но тем не менее он по-прежнему казался Вятше отроком-неумехой, требовавшим постоянного пригляда. Вот и приглядывал Вятша, так, по-родственному.

Тщательно проверив посты, как делал каждое утро, Вятша отдал распоряжения десятникам — у кого-то из гридей недостаточно хорошо начищен шлем, у кого-то ножны меча торчат, как хвост у собаки, а кое-кто так и вообще забыл про то, что кольчуга, она железная, ржавеет — надобно чистить.

— Все самолично проверьте, — инструктировал молодой воевода. — А ты, Творе, в особенности. Знаю, землякам своим потакаешь, парням-радимичам. А Ждана-древлянина, наоборот, всячески кошмаришь.

— Да вовсе и не потакаю, — улыбнулся Твор, голубоглазый, с длинными светло-каштановыми волосами, он очень походил на сестру, Радославу. Да и характером тоже — вечно прекословил. — А Ждану недавно шлем подарил за то, что тот греческий учит, ну, а что службу тащить заставляю — так как же без этого? За Жданом пригляд нужен — он у нас самый младший. А землякам не потакаю, нет.

— Не потакаешь? А кто им разрешил в кольчужках на торгу шастать, бахвалиться перед девками? Я, что ли? — Отпустив остальных десятников, Вятша отвернулся, едва сдерживая улыбку.

— Так то… мало ли, — смущенно пожал плечами Твор. Ну да, разрешил ребятам-землякам — Кайше с Хотовидом — пройтись разок по торжищу, погреметь кольчужками всем на зависть. Почему бы нет? Кому от этого худо? Однако как же проведал про то Вятша? Не Ждан ли сболтнул?

Твор вопросительно уставился на родственника.

— Знаю, о чем спросить хочешь, — махнул рукой тот. — И не упрашивай, все равно не скажу. Да мало ли на торжище завистливого народу шляется? Вот и шепнули, не мне, Ярилу-тиуну, а я уж от него вызнал.

— Ага! — возликовал Твор. — Вот ты и проговорился.

— Пояс-то подтяни. — Вятша постарался скрыть смущение. — Висит, как у беременной бабы, стыдно. С чего это у тебя плащик парадный? Поди, тоже на торжище собрался? Знаю, чего вас всех туда тянет, — девки с Почайны-реки скот торговать приехали. Красивые хоть?

— Глаз не оторвать, клянусь усами Перуна!

— Смотри, как бы вам там что другое не оторвали, — буркнул воевода. — Почайские мужики горячие! А так, может, вы потому в кольчужках на торжище и ходите?

Засмеявшись, Вятша потрепал родича по плечу и, повернувшись, направился к княжьим хоромам. Как раз было время доклада. Когда родственник скрылся в дверях, Твор проверил посты, пожурил земляков — в самом-то деле, чего кольчуги не чищены? — и скрылся в караульном помещении, располагавшемся в основании широкой угловой башни. Тут тоже требовалось навести порядок — за эту башню отвечал десяток Твора. И чего только по углам ни валялось! Какие-то старые сапоги, ржавые обрывки кольчуги, сломанные копья, бочонки для чистки кольчуг все в паутине, видно, давненько никто не пользовался, — эх, хорошо хоть в эту клоаку не заглянул Вятша!

— Что сидите, глазами хлопаете? — коршуном налетел Твор на свободных от несения службы отроков, совсем еще детей — лет по четырнадцати-пятнадцати. — А ну-ка вычистите тут эти… Агиевы конюшни!

— Авгиевы, Творе! — встрепенулся Ждан — светлоглазый, растрепанный.

— Не Творе, а господин десятник! Грамотеи, мхх… Ромейской премудрости нахватались, а чтоб кольчужки почистить — так нет их, некогда. Как же, почайских девок лапать всяко веселее!

Немного еще поругавшись, так, не доводя до крайностей — к девкам с Почайны-реки он и сам был неравнодушен, — Твор, отведя душу, с удовлетворением наблюдал, как гриди выкидывают из караулки хлам.

— Подальше, подальше несите, да только не вздумайте в ров бросить, идолы! Эдак никакого рва не останется, ежели каждый туда мусор метать будет.

Ну, убрали наконец. Теперь, даже если и сунется в караулку воевода, ничего такого не обнаружит. Твор довольно ухмыльнулся.

— Господин десятник!

— Чего тебе?

Кареглазый отрок с соломенными волосами — Кайша, земляк — искоса взглянул на командира.

— Любонега вчера сетовала — что-то мол, давненько не приходил Творимир.

Вот, гад! Еще издевается.

Ничего не ответив, Твор молча стащил кольчугу, расправил длинную рубаху из дорогой ромейской ткани, перепоясался, поправил висевший на украшенном серебряными бляшками поясе меч в зеленых сафьяновых ножнах, накинул на плечи темно-голубой плащ с золотой фибулой. Гриди перемигнулись — ясно, куда «господин десятник» собрался.

— Смотрите тут без меня! — Погрозив отрокам пальцем, Твор выскользнул из караулки. Оглянувшись — ага, Вятши нигде не видно, — быстро пересек двор и, выйдя через воротную башню на переброшенный через глубокий ров мосточек, зашагал по пыльной дороге. Немного пройдя, снова оглянулся и ломанулся через кусты, тропкой — так было намного короче, потому и не взял коня, да и чего с лошадью на торжище возиться? Еще уведут, хватает в Киеве ухарей.

Вот и Подол — широкий, с усадьбами, улицами, садами, с забитой народом и возами площадью торга. Дальше, за Подолом, за стенами, за воротами, синел батюшка Днепр с белыми парусами ладей.

В ярко-голубом небе радостно сверкало солнце. Может быть, от этого ясного, словно бы праздничного, дня, может, от предвкушения встречи, а может быть, и просто от молодости и здоровья Твору хотелось петь. Выбравшись из кустов, сбежал по тенистой улочке вниз, к Подолу, свернул за недавно выстроенную ромейскими гостями церковь и — словно купальщик в ласковую теплую воду — погрузился в людскую круговерть торга.

— А вот лепешки, свеженькие, горячие, купи лепешечку, господине! Недорого.

— Не слушай его, почтеннейший, у него все лепешки черствые!

— Это у меня-то черствые? Да я тебя…

— А кваску холодненького не хочешь ли испить, господине?

— Наливай, ладно. — Твор остановился, полез за медяхами, передвинул вперед сползший на бок кошель — как бы не сперли. — Точно холодный квас-то?

— Так ты потрогай бочонок!

Твор потрогал, ощутил приятный холодок дубовых досок. Видно, с ледника-погреба достан.

Испив квасу, юноша вытер рукавом губы и, вернув кружку кваснику, неспешно направился дальше. Прошелся оружейными рядами, полюбовался на золотую посуду, на блестящие парчовые ткани, на невесомые паволоки. Срезая путь, свернул к обжорным рядам — пахнуло рыбой, жареной, свежей, копченой. Пройдя мимо рядка с дичью, Твор нырнул в узкий проход меж скотниками и оказался перед длинным горшечным рядом. Собственно, он только так назывался — ряд. В основном торговали с возов — и глиняными обожженными горшками-корчагами, и деревянной посудой — бочонками, мисками, ложками, какими-то продолговатыми корытами, тут же, рядом, лежали и хомуты, тележные колеса, дуги, плетенные из лыка баклаги — большие и маленькие, корзинки, заплечные сумы-короба, лапти…

— Пришел наконец! — увидев Твора, радостно воскликнула Любонега — смуглявая чернобровая дивчина с темно-русыми заплетенными в две косы волосами и лукавым взглядом больших зеленоватых глаз.

Твор подмигнул девушке и та спрыгнула с воза, подошла ближе, оглянувшись, шепнула:

— Как в корчму уйдут наши, приходи к возам.

— Приду, — выдохнул юноша, чувствуя, как бешено у него забилось сердце. — А скоро ли они уйдут-то?

— Сегодня — скоро, мужики с утра еще сговаривались. Товарец-то весь распродан. Слава богам, нынче расторговались удачно, завтра и домой тронемся. Жаль, что так быстро, Творе!

— И мне жаль…

Выжидая время, юноша отошел от возов и принялся бродить невдалеке. Рассупонив кошель, прикупил девчонке подарков — узорчатый костяной гребень, ленты разноцветного шелка, серебряное колечко. Приценился к золотому браслетику изящной ромейской работы — две гривны стоил, целых сорок ногат — дирхемов, серебряных кружочков-монет с надписью неведомой восточной вязью. Твор потряс кошелем, пересчитал монеты — хватало. Впритык, правда, ну так щедрость — важное качество воина, о том и сам Вещий князь говаривал неоднократно.

— Беру! — Юноша высыпал серебро на прилавок. Продавец — плешивый ромей, кланяясь, протянул покупку. На золотом узоре заиграло солнце. Твор довольно улыбнулся, оглянулся на возы — ага, мужиков рядом что-то не видно.

— Наконец-то! — Любонега нетерпеливо бросилась ему навстречу, схватила за руку. — Идем…

Они быстро пошли к возам, на полпути девушка остановилась вдруг, оглянулась, приложив палец к губам.

— Что такое? — насторожился Твор.

— Нет, ничего. Показалось. — Любонега улыбнулась и резким движением откинула полог кибитки. — Влезай.

Внутри оказалось сумрачно и очень жарко. Пахло свежим сеном, клевером и горьковатой полынью. Да сено и покрывало весь воз — видно, здесь торговцы и спали.

— Это тебе, — Творимир протянул деве подарки. Та зарделась, рассматривая, затем, с силой прижав к себе юношу, крепко поцеловала в губы.

— Как здесь жарко, — выдохнул после долгого поцелуя Твор.

— Да, — с улыбкой согласилась девушка и вдруг разом стянула с себя юбку, а за ней и рубаху. Обнаженное тело ее отливало бронзой. Юношу бросило в жар.

— Разденься, — шепотом попросила дева. — Не бойся, никто не придет. Давай помогу…

Твор не помнил, как девушка сняла с него одежду, как повалила в сено, пахнущее клевером и полынью, как целовала его плечи и руки. Чувствовал лишь юное упругое тело, нежную шелковистость кожи…

— Мы приедем теперь через год, — провожая, тихо сообщила Любонега. — Будешь ждать?

— Буду!

— Тогда прощай. — Она снова поцеловала Твора и, выглянув из кибитки, позвала: — Иди. Путь свободен.

И снова накинулся многоголосым шумом торг, солнце уже стояло высоко, жарило, и многие торговцы растянули над рядками матерчатые навесы.

— Пить, — вдруг услышал Твор. Обернулся: среди «живого товара» — полуголых детей и женщин — в уголке сколоченной из крепких ясеневых перекладин клетки исходил потом отрок.

Твор оглянулся в поисках квасника. Не нашел. Впрочем, сам торговец рабами — благообразный, седой, в опрятном кафтанце из недешевой ткани, с наборным золоченым поясом — лично поднес томящемуся в клетке рабу корец с водою. Невольник принялся жадно пить, роняя на тощую грудь крупные капли. Смуглую кожу наискось, от шеи до левого бока, пересекал белесый давно затянувшийся шрам. Удар кнутом? Саблей? Скорее, кнутом.

Напившись, раб протянул корец хозяину, попросил еще.

— Больше не дам, — покачал головой тот. — Не очень-то полезно пить в жару воду. Вот погоди, принесу из корчмы сбитня…

— Вижу, ты весьма добр к своим рабам, — подивился Твор.

Работорговец улыбнулся — улыбка у него оказалась вполне приятная, открытая, да и сам он производил впечатление приятного, легкого в общении человека.

— А с чего бы мне быть с ними жестоким? — философски произнес он. — Сегодня рабы они, а завтра, быть может, окажемся в рабстве мы. Хочешь приобрести слугу, любезнейший господин?

— Слугу? — Твор замялся. — Пожалуй, нет… А вообще, я про это как-то не думал.

— Напрасно, — покачал головой торговец «живым товаром». — Есть у меня вполне достойные экземпляры. Пока есть — скоро купят, рабы сейчас не такой уж залежалый товар — войны-то нет, слава нашему князю.

Юноша вновь посмотрел на клетку.

— Это Айраш, — мягко пояснил купец. — Несмотря на юный возраст, он сметлив и ловок. Пытался бежать даже отсюда, с торга, потому и держу его в клетке.

— Эй, уважаемый! — Работорговец и Твор обернулись, одновременно вздрогнув. Позади них, пристально рассматривая рабов, стоял омерзительного вида старик, тощий, горбоносый, слюнявый, с лысой, как колено, башкой и косматой нечесаной бороденкой, одетый в какую-то несусветную рвань и старые лапти. И такой хочет купить раба?

Торговец тем не менее поклонился.

— Рад тебя видеть в добром здравии, почтеннейший Лютожад. Каким ветром в наши края?

— Дурным, дурным ветром, — сварливо произнес старик. — Хотел заработать на кожах, да все потерял, теперь вот бедствую.

— Нам бы так бедствовать, как он, — когда Лютожад отвернулся к рабам, шепотом пояснил работорговец. — Этот старый пень — самый богатый купец в Смоленске! Ты не смотри на его вид — скуп изрядно, всех слуг своих заморил голодом. Нехороший человек.

«Нехороший человек» между тем беззастенчиво рассматривал невольников. Выбрав тощую испуганную девушку, велел раздеться, ощупал, потрогал пальцами зубы. Презрительно сплюнув, обернулся.

— Сколько просишь за эту, Ратмир?

— Пять гривен.

— Пять гривен?! За эту голодную девку, которая, возьми я ее, с жадностью сожрет у меня все запасы? Пять гривен… Я бы не дал за нее и двух.

— Сказать честно, я сам приобрел ее у Харинтия Гуся за три гривны, — пожал плечами работорговец Ратмир. — Какой же смысл мне продавать ее тебе даже за две?

— Как хочешь, как хочешь. — Лютожад потряс бородою. — Не думаю, чтоб у тебя ее кто-нибудь взял за такую цену, — слишком уж тощая. А этот? — Он подошел к клетке. — Видно, нерадив и склонен к побегам? Так и быть, возьму его за десять ногат, исключительно из уважения к тебе, Ратмир.

— Парень стоит гораздо дороже, — с усмешкой заметил купец. — Вряд ли ты согласишься приобрести его за мою цену.

Старик осклабился:

— И какова же твоя цена, почтеннейший, позволь узнать?

— Десять гривен.

— Что?! — Скупца, казалось, сейчас хватит удар. Губы его скривились, глаза вылезли из орбит и, казалось, вот-вот выскочат и заживут вполне самостоятельной жизнью. — Десять гривен!!! Нет, вы слышали? Десять гривен за некормленого непокорного раба? Да за такую цену можно купить пять коров! Да-да, вполне можно купить, и не самых худых, стельных. Ну, Ратмир, умеешь ты удивлять людей. Десять гривен! Ну сказал бы три, ну пять. Я бы, может, и взял бы его у тебя за пять гривен.

— Цена названа, уважаемый. — Работорговец стоял на своем.

Покачав головой, Лютожад снова сплюнул и пошел прочь, гулко ругаясь.

— Завтра снова припрется. — Ратмир неприязненно посмотрел вслед ушедшему старику. Пожаловался: — Неделю уже ходит, сбивает цены. Хитер… Не продам я ему никого, — вдруг убежденно сказал купец. — Лютожад — очень плохой человек, очень. Недаром рассказывают про него разные мерзости. Говорят, он… Ладно, не буду, язык не повернется. Неспроста Лютожад так просил продать парня… А вот тебе бы я его продал! Вижу, ты человек благородный. Бери отрока за три… да даже за две гривны! Из него выйдет смышленый слуга, уж ты мне поверь, не первый год в этом деле. Ну как, берешь? Сейчас выпущу его, пусть побегает. Увидишь, какой быстрый…

— Откуда ты? — Твор подошел к клетке.

— С Сожа-реки, — сглотнув слюну, отозвался невольник.

— С Сожа?! — удивленно переспросил Твор. — Земляк…

Юноша с сожалением потрогал опустевший кошель — все серебро ушло на подарки чернобровой деве. Что ж, не судьба…

Простившись с благообразным работорговцем Ратмиром, Твор со всех ног поспешил обратно на службу. Время поджимало, скоро мог прийти с проверкою сотник.

— Я отыскал лекаря, князь. — Тиун Ярил Зевота вошел в княжеские покои, неслышно отворив дверь.

— Отыскал?! — Хельги вскочил с лавки. — Ну, наконец-то. Кто же это? Ромей?

— Да, из Солуни.

— Солунь? А, Фессалоника… Кажется, это где-то в Македонии или вообще на болгарской границе. Водятся ли в такой замшелой провинции хорошие лекари?

— Говорят, он хороший лекарь, этот Эвристид, — качнул головой тиун. — Я беседовал со многими купцами.

— Как давно он в Киеве?

— Совсем недавно. Прибыл с купеческим караваном.

— Уж не с тем ли купцом, который… — Хельги усмехнулся, вспомнив стрелы, не так давно посланные в него ромейским торговцем. Как потом оказалось, наконечники были пропитаны ядом и перевязаны высушенной кожей змеи. Да, если б не доклад опохмелившегося волхва Войтигора да не железные пластины под одеждой…

— Нет, он прибыл с сурожцем Евстафием Догоролом.

— Евстафий здесь?! Старый дружище. Чего ж не зайдет, брезгует?

Тиун усмехнулся:

— Думаю, просто стесняется. Ты же все-таки князь!

— Пошли завтра же приглашение от моего имени, — распорядился Хельги. — Нет, сегодня же я поеду к нему сам. Заодно привезу лекаря… Надеюсь, боги будут благосклонны к моей дочери.

— Мы все надеемся, князь.

Евстафий Догорол отыскался на постоялом дворе Любимы — где же еще-то? Хитрый сурожец всегда там останавливался. Увидев князя, едва не поперхнулся вином — выскочил из-за стола, поклонился, сверкая черными глазами.

— А ты ничуть не изменился, Евстафий. — Князь с улыбкой опустился на лавку. — Все такой же чернявый, веселый, разве только морщин немного прибавилось.

— И горб на моей спине стал как будто тяжелее… Зато ты вошел в полную силу, князь. — Сурожец потянулся к кувшину. — Велю принести еще вина.

— Постой. — Хельги покачал головой. — После выпьем с тобой, Евстафий. Сегодня же буду краток — у меня больна дочь, а с тобой, говорят, прибыл хороший лекарь?

— А, ты про фессалонийца Эвристида? — понимающе кивнул купец. — Да, он хороший врач, знаток Галена и сам в своем деле не промах. Я подобрал его в Гераклее, по пути из Константинополя. Эвристид вылечил от лихорадки одного из моих слуг.

Хельги задумался:

— Ты не спрашивал, почему он покинул Фессалоники?

— Алчность, — усмехнулся сурожец. — В Фессалониках хватает хороших врачей, а наш Эвристид, прямо скажем, не особо богат. Попытался было поискать счастья в столице — да ведь и там полно конкурентов, так и докатился до Гераклеи. А сейчас задумал врачевать в Киеве.

— Тут не прогадает, — кивнул князь. — Зови. Посмотрю, что за лекарь.

— Он живет не здесь. — Евстафий Догорол покачал головой. — Уже успел купить дом на самом краю Подола, у оврагов. Так себе домишко, скорее — хижина, зато просторный двор, изгородь, амбар. Думаю, Эвристид неплохо поправит свои дела в Киеве, он хороший врач.

— Вот и славно. Где, ты говоришь, его дом?

Фессалонец производил впечатление. Далеко не первой молодости, солиден. Высок, худ, черноволос, с узким бритым лицом и глубоко запавшими глазами. Одет в темную просторную столу и длинную мантию, расшитую серебряной нитью. Взгляд прямой, строгий, как и положено знающему себе цену врачу.

Лекарь не спал, когда приехали гриди. Услыхав, что перед ним князь, низко поклонился и, быстро собравшись, выразил немедленную готовность ехать.

Внимательно осмотрев больную, приготовил питье и мази. Самолично напоил Радогосту отваром и, велев три раза на день парить ноги, откланялся.

— Завтра зайду, князь. — Эвристид улыбнулся. — И буду заходить, пока маленькая принцесса совсем не поправится. Не бойся, кризис уже миновал, девочка обязательно выздоровеет.

— Пусть услышат твои слова боги, — глухо вымолвил князь.

Боги услышали, и помогли снадобья ромея — Радогоста спала спокойно, дышала ровно, а на следующий день уже улыбалась, слушая, как старая нянька поет веселые песни.

О чудесном лекаре прослышали приближенные князя, потянулись на край Подола к врачу с болезнями истинными и мнимыми. Даже воевода Хаснульф глуповатый, но верный, к старости превратившийся в законченного ипохондрика, был доволен ромеем. Увидев красную рожу воеводы, Эвристид тут же поставил ему пиявки и выпустил лишнюю кровь, после чего Хаснульф почувствовал себя «словно совсем молодой отрок» и даже позвал в опочивальню наложницу, чего давно уже не делал.

Эвристид не нанимал слуг, жил бобылем, один. Словно чувствовал — слуги ему не понадобятся. Не звал падших женщин, вспоминал лишь волшебницу-деву — красавицу с высоким лбом и дерзкими черными очами, с которой познакомился в доме старого знакомого — врачевателя Иллариона. Узнав о том, что приезжий провинциал врач, дева не отходила от Эвристида весь вечер, а ночью позвала к себе. О, что это была за ночь! Словно безумные, они любили друг друга до утра, да-да, до утра… наверное, целую ночь — Эвристид совершенно не помнил, как она прошла. Какими-то урывками. Вот точеная фигура молодой женщины, вот огненные глаза, а вот жирное лицо слуги-евнуха. А вот… Вот красивое надменное лицо человека, несомненно облеченного немаленькой властью. Пронзительные, пылающие Тьмой глаза…

Утром прекрасная незнакомка — так и не назвала своего имени — тепло простилась с врачом, дав ему изрядную толику солидов на дорогу. Эвриетид не спросил — на какую дорогу? Откуда-то знал. Повинуясь неосознанному приказу сел в Константинополе на корабль — не было прямого судна до Киева, пришлось добираться через Гераклею, Синоп, Сурдею — добрался, выполнив первый приказ. Теперь выполнил и второй — вылечил маленькую принцессу, которую сам же и заразил, подкупив челядинку. Завтрашней ночью — в полнолуние — нужно было совершить третье важное дело, а затем наступал черед и четвертого, главного. Эвристид улыбнулся, чувствуя небывалый подъем после успешного исполнения первых двух поручений. Итак, теперь третье…

Лекарь пришел на торг во второй половине дня, не раз уже приходил, присматривался, знал, где каким товаром торгуют. Не глядя, прошел мимо обжорного ряда, отмахнулся от навязчивых торговцев квасом и водою, вот и нужный товар. Эвристид остановился.

— Хочешь купить слугу, уважаемый? — улыбаясь, подошел к нему благообразный работорговец Ратмир. — Могу посоветовать.

— Мне нужно семь… семь девушек.

— Семь дев? — Ратмир искренне огорчился. — Боюсь, у меня столько нет.

— А больше никто не торгует?

— И тут разочарую тебя, любезнейший. Давний соперник мой Харинтий Гусь давно уже распродал товар, это я вот подзадержался… Осмелюсь спросить, тебе на что девы? В наложницы или так, в служанки?

— В служанки.

— Есть у меня четверо девок, сгодятся в служанки, бери. А в придачу возьми вон малых отроков. Не смотри, что малы, зато смышлены, да и подрастут.

— Возьму, — оглядев отроков — лет до семи-восьми, — коротко кивнул ромей. — А остальные у тебя что же, одни старики да старухи?

— Уж не обессудь. — Ратмир пожал плечами. — Возьми еще одного паренька. Зовут Айраш, шустрый.

— Шустрый, говоришь? — Ромей подозрительно оглядел парня. — Ладно, беру всех. Пусть кузнец надежно закует их в цепи. Опасаюсь, не сбежали бы по дороге.

— Сделаю, как скажешь, — с облегчением заверил работорговец. — Вижу, ты человек благородный. Ромей?

Эвристид уклонился от ответа. Вытащил из висевшей на поясе сумки золотые монеты — солиды, заплатил, не торгуясь. Дождался, пока кузнец закует невольников, повел к себе на окраинную. Заведя во двор, велел всем сесть, покормил солониной, потом показал на корец, плавающий в бочонке с водою.

— Хотите пить — пейте!

Звеня цепями, рабы по очереди напились, уселись на землю довольные. Эвристид ждал…

Первыми умерли девушки, словно бы заснули, уронив головы. Потом растянулись на земле и младшие отроки. Дольше всех сопротивлялся Айраш, долго не хотел умирать, упав, сучил ногами, стонал. Видно, доза растворенного в бочонке яда оказалась для него недостаточной. Что ж, бывает. Вздохнув, ромей взял острый нож и, наступив несчастному на грудь, ловко перерезал горло. Дождавшись, когда стечет кровь, аккуратно отделил голову от тела. То же самое проделал и с остальными, испачкался, словно мясник. Достав из колодца воды, тщательно вымыл руки.

Пришла ночь, теплая и звездная. Серебряная луна освещала редкие черные облака, кусты, деревья, дорогу. Проходя вдоль оврага, дорога вела на Щековицу и дальше, к старому капищу. Там, правда, она уже совсем заросла травою — мало кто вспоминал забытых богов. А вот Эвристид из Фессалоники вспомнил. Хоть и не был здесь никогда, шагал уверенно, словно бы точно знал дорогу. Нес за плечами суконный мешок, пропитавшийся кровью. Напрямик, цепляясь за колючие кусты, поднялся к капищу. Посмотрел на покосившихся идолов, усмехнулся. Ловким взмахом ножа вырубил семь колышков из густо разросшейся рябины. Воткнул в землю и, развязав мешок, насадил на каждый кол мертвую голову. Семь колышков — семь голов. Удовлетворенно оглядев все, упал на колени, протянул руки к луне, завыл:

— О, Кром Кройх!!!

Вернувшись домой, аккуратно замыл кровь, по очереди вытащил со двора трупы, сбросил в глубокий овраг и довольно потер руки. Исполнено третье дело.

Раз есть головы, должны быть и трупы. Хельги нервно прошелся по горнице, размышляя над докладом Ярила. Информатор тиуна волхв Войтигор, приставленный присматривать за старым капищем после обнаружения там принесенных в жертву людей, поведал о появлении около идолов мертвых голов, нанизанных на аккуратно воткнутые в землю колышки, вырубленные тут же, в рябиновых зарослях. Откуда взялись головы? И почему их семь? Можно было бы, конечно, связать их с ромейским купцом Георгием Навкратором, впрочем, то, что прежние семь трупов были его рук делом, недоказуемо, да и не имело смысла приплетать к новому делу мертвого купца. Разве что у него могли остаться сообщники… Да, может быть. Следовало искать. Хельги не нравились эти странные жертвы. Человеческие, да еще в заброшенном капище… Зачем? Князь припомнил доклад — все мертвые головы детские, четыре — девичьи, три — отроческие, из них две — совсем уж малых детей. А прошлые жертвы были только девичьими. Но и там их было семь. Ярил предложил поискать оставшиеся от голов трупы. К чему? Что это даст, кроме того, что на мертвых телах, возможно, остались какие-нибудь родинки либо другие приметы, по которым их удалось бы опознать… Опять вопрос — кому? О пропажах детей в Киеве не поговаривали, значит, все жертвы — рабы, вполне законно приобретенные невольники и приобретенные, судя по всему, убийцей… или убийцами. О кражах холопов и челяди тоже не было заявлений. Что ж, пусть Ярил поищет тела, можете что и прояснится. Пускай пошлет своих людей по оврагам… эх, не хватит у него для такого дела людишек, не послухов же снимать. А послать гридей, «детских»! Да-да, так и сделать. Строго-настрого приказать не болтать о том, что увидят. Решив так, князь улегся на ложе в ожидании прихода тиуна. Знобило. Вообще, странное дело, после выздоровления дочери Хельги внезапно почувствовал себя плохо. Внезапно? Нет, скорее, наоборот, постепенно. С каждым днем становилось все хуже и хуже. Князь слабым голосом подозвал слугу — осведомился, не пришел ли Ярил. Нет, еще не пришел…

Тиун явился к вечеру. Выслушав предложение князя, хмуро кивнул — оба знали, что действуют пока наобум. Ну, отыщут тела, и что?

— Пусть хоть какая-то зацепка, — вздохнул Хельги. — Возьмешь в помощь гридей. Прочешете завтра с утра все овраги, перелески, рощицы, особенно у капища, не думаю, чтоб трупы спрятали где-то далеко.

— Это если на капище их и обезглавили, — возразил Ярил.

— А что, не так?

— Я смотрел внимательно, князь. — Тиун покачал головою. — Крови нет. А должна бы быть. Значит, головы отрезали где-то в другом месте и принесли к идолам уже отрезанными. А тела — одни боги ведают, где они. Могли и закопать. Впрочем, поищем.

— Пройдитесь по торговцам. Может, кто недавно продал рабов?

— Пройдемся, — согласно кивнул Ярил Зевота. — Если убитых и в самом деле купили здесь, в Киеве. Но не исключено, что их привезли с собой.

— Не исключено, — сухо согласился князь. — Но вы все же действуйте.

Тиун ушел, слышно было, как прогромыхали по ступенькам крыльца его сапоги и заржала лошадь.

— Лучше, лучше смотрите. — Твор деятельно руководил подчиненным ему десятком. С утра накрапывал мелкий дождик, и не очень-то хотелось лазить в мокрой траве по самому дну оврага. Хотелось спать — Вятша бросил в помощь тиуну всех освободившихся от стражи со строгим наказом не болтать и тщательно искать то… никто не знает что. Он и сам-то, наверное, не знал. Напутствовал только — смотрите.

Вот этими-то словами теперь и подбадривал своих воинов Твор. Те ворчали про себя, исправно меся глину на сумрачном дне поросшего густыми кустами оврага.

Первым обнаружил обезглавленное тело Ждан. Нагнулся, споткнувшись о что-то, непроизвольно ойкнув, отпрянул. Зашарили вокруг с удвоенной силой и обнаружили еще шесть трупов, тоже без голов. Четыре тела были девичьи, два принадлежали маленьким детям, а вот оставшееся — поджарое, смуглое, с белесым шрамом через всю грудь… У Твора неприятно заныло под ложечкой.

— Эй, Ждане, — кусая губы, приказал он. — Быстро беги за Ярилом.

Лекарь Эвристид, беспрепятственно миновав стражу, поднялся по высокому крыльцу в покои. Проведал выздоравливающую малышку, строго наказав няньке при малейшем обострении болезни увеличить дозу настоя.

— Все сделаем, как ты скажешь, — тихо произнес князь. Выглядел он плохо — желтые заострившиеся скулы, слезящиеся глаза, старческая шаркающая походка. Так и должно быть, чтоб свершилось четвертое, последнее, дело. — Я попросил бы тебя, лекарь, что-нибудь дать и мне, — совсем тихо произнес князь, тяжело опускаясь на лавку. — Чувствую, словно бы что-то жжет изнутри, и, кажется, слепну.

— Я приготовил для тебя лекарство. — Эвристид с поклоном вытащил из-за пазухи мешочек, развязал, высыпал в стоящий на столе серебряный кубок, развел, зачерпнув воды золоченым корцом из бочонка. — Испей, княже…

Князь протянул дрожащую руку, не достал до кубка и закрыл глаза. Эвристид хотел было помочь больному — не дали молодые стражники — гриди.

— Князь выпьет сам, когда встанет.

— Хорошо, — кивнул лекарь. — Напомните только, чтоб обязательно выпил.

Он ушел, тихо прикрыв за собой дверь, спустился с крыльца — мантия за спиной развевалась, словно крылья ворона, в подвергшейся колдовским чарам душе росла бурная радость. Все так… Все так, как и должно быть. Киевский князь умрет, умрет очень скоро — не сегодня, так завтра. И тогда исполнится главное дело, и он, Эвристид, обретет неземное блаженство в объятиях черноглазой константинопольской феи. Да, так будет — внешний вид князя свидетельствовал об этом лучше, чем что-либо иное. Быть может, киевский властелин распрощается с жизнью уже сегодня ночью… а может быть, уже умер? Хищная улыбка тронула тонкие губы Эвристида. Войдя в дом, он отбросил в сторону мантию, зажег свечу…

— Привет из страны мертвых, ромей!

Эвристид, чуть было не выронив свечу, обернулся. Перед ним сидел князь. Вполне здоровый, даже цветущий, и вид у него был совсем не такой больной, как там, в горнице. Но как же он успел? И каким образом?

— Чем ты хотел отравить меня, лекарь? — грозно сверкнув глазами, вопросил князь. — Ядом змеи?

Эвристид все-таки выронил свечку… Кто-то ловко подхватил ее, встал рядом. Княжий тиун. А во дворе, кажется, голоса. Воины.

— И каким же богам ты принес в жертву отрезанные головы?

Ромей сжался, закрыв лицо руками, залепетал что-то, оправдываясь.

— Ты пропитал ядом покрывало в моей опочивальне, — невозмутимо продолжал князь. — Я почувствовал необычный запах, но не обратил внимания, слишком уж он был слаб и быстро выветрился. Что так смотришь? Да, в отличие от ромеев, я имею привычку проветривать помещения, не терплю, знаешь ли, затхлого воздуха. Однако делал вид, что снадобье подействовало на меня. А сегодня, когда ты открыто высыпал в мой кубок отраву, мне окончательно все стало ясно. К тому же тебя точно описал работорговец Ратмир, у которого ты купил невольников.

Эвристид задрожал и упал на колени.

— Выслушай меня, князь. Я расскажу все.

— Да уж рассказывай, — хохотнул Хельги. Князь смеялся, но, как выяснилось, радовался он преждевременно. Лекарь закашлялся, попросил воды — промочить горло, — выпил что-то из горлышка высокого кувшина — и тут же испустил дух.

— Он мертв, князь, — бросившись к мертвому ромею, виновато поднял глаза Ярил.

— Что ж, — вздохнул Хельги. — Два раза мы уже опростоволосились. Будем надеяться, что в следующий нам повезет больше.

— В следующий?

— Да, — серьезно кивнул князь. — Я думаю, он обязательно будет.

Глава 5

ТАНЦОВЩИЦА

Лето 873 г. Киев

— …Признайтесь, много у вас девушек по ту сторону фронта?

— Нет, на девушек времени не хватает.

— Не согласен. Чем безалабернее служба, тем безалабернее жизнь. Ваша служба очень безалаберная…

Эрнест Хемингуэй. «По ком звонит колокол»

Бубны стучали то тихо, то все громче и громче, пока, наконец, не достигали своего пика, так что было больно ушам, а потом проваливались в тишину, звуча еле слышно, чтобы затем взорваться вновь. Тростниковая свирель выводила незатейливую мелодию, то веселую, то заунывно грустную, словно рассказывала о чьей-то несложившейся жизни. В такт бубнам и мелодии на низком широком столе изгибалась танцовщица — юная девушка с черными миндалевидными глазами. В прыгающем свете светильников блестело умащенное благовониями тело, смуглое, стройное, с маленькой грудью и осиной талией, на руках и ногах позвякивали серебряные браслеты. Выкрашенные хною волосы танцующей, заплетенные во множество мелких косичек, бились по плечам, тонкая золотая цепочка охватывала бедра. Вот бубны забили быстрее, девушка выставила вперед ногу, оттолкнулась, подпрыгнула и, перевернувшись в воздухе через голову, приземлилась на обе руки, на миг застыла так, затем медленно изогнулась, коснувшись столешницы пальцами ног.

— Во дает! — «Отроки»-гриди — Кайша и Хотовид — восхищенно переглянулись. Вообще-то, им запрещалось посещать подобные заведения. Впрочем, оба до последнего времени и не подозревали, что они существуют. Где уж им было видеть такое в диких лесах меж Днепром и Десною, в далекой земле радимичей — племени легендарного Радима. Да и здесь, в Киеве, куда парни попали всего год назад, после того как весь род их вымер от лихорадки, не очень-то были они избалованы развлечениями. Воевода Вятша — он-то и принял отроков в младшую дружину с подачи земляка, десятника Твора, — не раз предупреждал: сначала служба, а уж потом все остальное. Парни старались, служили честно, ничем себя не позорили.

Бывает, конечно, и забудут кольчугу почистить, появится кое-где ржавина, так у кого ее не было? У десятника Твора и то замечались на рубахе коричневые потеки, особенно когда дождь. Жили ребята в «отроковицкой» — большом, длинном бараке, вместе со всеми остальными гридями-«детскими». Дисциплину воевода Вятша держал суровую — с заходом солнца ложились, с первыми петухами вставали, свободное от несения службы время проводили в упорных тренировках — учились владеть мечом, копьем, секирою, метко стрелять из лука, метать дротики, без устали скакать на коне. И еще — самое сложное — грамоте да языкам. Вятша требовал, чтоб каждый из гридей умел понять хотя бы несколько общеупотребительных фраз по-варяжски, по-хазарски, по-гречески — тут Ждана в пример приводил, хоть в чем-то… А то ведь кое-кому труднехонько было выучить, вот увалень Хотовид, как ни старался, мало что запоминал, да так до сих пор и полагал, что Миклагард, Царьград и Константинополь — три разных города, Миклагард — варяжский, Константинополь — ромейский, а Царьград — ясно — словенский. Посмеивались над ним остальные отроки, но за глаза — силенкой Хотовида не обидели боги, не смотри, что пятнадцать лет, — на все двадцать выглядел — здоровенный, осанистый, руки — что грабли, картофелиной нос, на подбородке светлая бороденка кудрявится. Пусть из лука не очень хорошо пока бил Хотовид, да зато мечом мог махать без устатку, а лучше — палицей. Характер имел добродушный, но если уж обидит кто, тогда держись, спуску не будет. Дружок его — Кайша — прямая противоположность. Худенький проныра, этакий живчик, глазенки карие, хитрые, волосы растрепанные, будто копна сухой соломы. Мечом не очень ловко орудовал, уставал быстро, тем более — палицей, зато стрелы метал — залюбуешься — одна к одной. И быстро так это у него получалось, словно не одну стрелу на тетиву клал, а сразу десяток. Кайша и сманил Хотовида к ромеям. Было у них на краю Подола постоялое заведеньице. А с чего все началось? С девицы. С этой вот самой танцовщицы. День уже к вечеру клонился, стоял себе Кайша, как обычно, на дальней башне Детинца, фантазировал. Головой-то крутить лень было, накрутился за день, хоть и вид вокруг открывался — красотища! Позади — княжий двор, за ним Подол, Щековица — ну, их плоховато видно, зато слева — широкая синяя лента — Днепр, справа — леса бескрайние, а впереди, сколько хватало глаз, засеянные житом поля с еле видными из-за дальности букашками-смердами. Меж полями, взбираясь на вершины холмов и спускаясь в лощины, бежала, извиваясь, дорога, проходя мимо опоясывавшего весь Детинец рва, почти по самому краю. По дороге, в обе стороны, шли возы, запряженные медлительными, но сильными волами. В город везли сено, дичь, первые овощи — огурцы, редьку, репу. Обратно возы чаще всего возвращались пустыми, а что уж там спрятано в сумах возчиков — серебро иль подарки родичам, — того было не видно. Кайша давно уже научился примечать возы — воевода любил интересоваться, сколько их проехало в город да сколько из города. Не ответишь правильно — будешь потом лишние круги бегать в полном вооружении: в шлеме, кольчуге, со щитом за спиною. Потому и примечал все молодой воин. Только примечал так, машинально, мысли-то его далеко были. Мнилось Кайше, будто бы он славный, умудренный боями воин. Будто бы возвращается он из дальнего похода, едет на вороном коне рядом с князем, на плечах трофей — синий ромейский плащ, у пояса — меч в золоченых ножнах, подарок князя за проявленную в боях доблесть. Голова перевязана кровавой тряпицей — не зря, не зря князь пожаловал меч, воин бился достойно, едва не погиб во славу родной земли, но вот справился с десятком врагов, выжил. Сидит в седле, посматривает вокруг гордо. А вдоль дороги — девы распрекрасные, в одних тонких льняных рубашках. Всякие — чернявые, беленькие, златовласые. И все, как одна, машут руками: «Кайша! Кайша!» — а Кайше не до них, знает, ждет его в Киеве самая лучшая в мире красавица, Кайша еще не придумал какая. Может быть, смуглянка черноокая, с волосами как смоль, а может, белокожая златовласка с глазами — лиловыми колокольчиками. И еще, быть может…

Молодой воин вздрогнул, увидев вдруг прямо перед собой, на дороге, деву, красивую, словно солнце. Дева ехала на маленькой одноколке, запряженной осликом с упряжью, украшенной медными бубенцами. Ослик прядал ушами, бубенцы звенели, а дева что-то с улыбкою напевала. Напевала, пока не отпало колесо от повозки — девушка едва успела спрыгнуть. Вот те на, ну незадача! Кайша во все глаза смотрел на красивую незнакомку. Молодая, даже юная, не намного старше Кайши, лицо приятное, смуглое, а вот глаза, кажется, светлые, серо-зеленые или голубые, с башни не видно. Одета чудно, по-хазарски — тонкие шелковые шальвары, зеленые башмаки с загнутыми вверх носами, длинная, застегивающаяся спереди на пуговицы рубаха — халат называется. Волосы не поймешь какие — медно-рыжие, Кайша таких в жизни не видел.

Отряхнувшись от пыли — всё ж таки не удержалась на ногах, упала, когда с повозки прыгала, — девушка погладила ослика и, подойдя к валявшемуся в дорожной пыли колесу, пнула его ногой. Кайша ухмыльнулся — тут уж пинай, не пинай, само не сделается. Вздохнув, незнакомка осмотрелась, присела у колеса — полы халата погрузились в пыль. Заметив это, девушка быстро вскочила, подбежала к накренившейся повозке и… проворно расстегнув пуговицы, сбросила с себя халат. Кайша аж покраснел — фигурка у девицы была что надо! Талия тонкая, осиная, в пупке что-то блестит — жемчуг? лал? — грудь прикрыта широкой золоченой лентой, а шальвары сидят настолько низко, что вот еще бы пониже, и… Повернувшись к башне спиной, девчонка нагнулась к колесу — шальвары едва не спали. Кайша утер слюну. Подняв колесо, красавица кое-как подкатила его к повозке и обернулась, устало вытерев со лба пот.

— Эй, воин!

Кайша не сразу понял, что обращаются к нему. А когда понял, высунулся с башни, хоть это и строго-настрого запрещено было.

— Чего тебе?

— Взгляни направо, не едет ли кто? — попросила дева. Говорила она хоть и на славянском наречии, но как-то странно, тягуче — «взгля-а-а-ни», «на-аправо-о».

— Нет, похоже, никого, — сообщил воин.

— Жаль. — Девушка искренне огорчилась. Уселась на край рва, сверкнув пупком, снова взглянула на Кайшу: — А ты давно тут стоишь?

— Да давненько.

— И часто кто-нибудь проезжает?

— Бывает, ты подожди.

— Придется, — улыбнулась дева.

Кайша огляделся по сторонам. Ну вот, ездили же возы, а сейчас… Ага, вроде бы за ближним холмом поднялась желтая дорожная пыль.

— Вроде бы едет кто-то.

— Вот и хорошо, — снова заулыбалась девица. — Может быть, помогут… Ой! — Она вдруг испуганно передернула плечами. — А если это разбойники, ты позовешь помощь?

— Обязательно! — рассмеялся отрок, глядя, как из-за поворота выворачивает очередной обоз.

Девчонка быстро накинула халат, застегнула… И вмиг договорилась с чернявым мужиком, видимо старшим обоза. Протянув ему несколько серебряных монет, что-то сказала. Обозник кивнул — возницы слезли с телег и сноровисто поставили колесо на место.

Ну, вот и все, грустно подумал Кайша.

Усевшись в повозку, девчонка неожиданно обернулась.

— Как звать тебя, воин?

— Кайша.

— Я перед тобою в долгу, Кайша… Знаешь что, приходи сегодня, как сменишься, на постоялый двор Костадиноса Левита, это на Подоле, знаешь?

— 3-знаю, — заикаясь от волнения, вымолвил Кайша. — А м-можно я не один приду, с другом?

— Приходи с другом, — засмеялась дева. — Спросишь Пердикку, это я. У нас будет веселое представление: песни, музыка, танцы.

— А, так ты из скоморохов, — догадался гридь. Пердикка отмахнулась.

— Не совсем так. Я танцовщица и… в общем, увидишь. Так придешь?

— Конечно.

Постоялый двор ромея Костадиноса друзья — Кайша и Хотовид — отыскали быстро и вот теперь наслаждались танцем.

Голая красавица Пердикка танцевала так самозабвенно, что невольно хотелось сбросить одежду и присоединиться к ней, забыв всякий стыд. Друзья смущенно переглядывались и даже забыли о том, что могут встретить знакомых, которые, уж конечно, не преминут сообщить о том, что видели, воеводе.

Наконец бубны смолкли. Угасла мелодия свирели, и танцовщица, бессильно распластавшись на полу, вскочила, поклонилась до земли и быстро исчезла за занавесью под бурные крики зрителей.

— Здорово, — прошептал Хотовид. — Ну и девка. Ты где с ней познакомился, Кайша?

— Говорю же, сегодня на башне!

— Везет тебе. Мне так вообще ничего хорошего не попадается.

Собравшиеся в длинном полутемном зале люди — купцы, приказчики, воины — потихоньку покидали постоялый двор. Кто уходил в соседнее помещение, кто во двор, чтобы выпить на прощание бокал недорогого хиосского вина.

— Похоже, и нам пора, — вздохнул Хотовид. Его приятель кивнул, и парни вышли во двор, окунувшись в теплую черноту наступающей ночи.

Подойдя к воротам, Кайша почувствовал вдруг, как кто-то взял его за руку. Обернулся.

— Пердикка!

— Отойдем ненадолго, — стрельнула глазами дева. Какого они цвета, и сейчас было не разобрать — темно.

Кайша обернулся к приятелю.

— Подожди у ворот.

Сердце его билось так тревожно-томительно, как никогда еще в жизни не билось. Танцовщица отвела его в дальний угол двора, положила руки на плечи:

— Давно служишь, воин?

— Давно… — Набравшись смелости, Кайша обнял ее за тонкую девичью талию.

— А кто у вас старший? Я, кажется, его знаю.

— Ты знаешь Твора? Откуда?

— Кажется, знаю, — с нажимом повторила девушка и, прижавшись к парню всем телом, попросила: — Приведи его сюда. Завтра же.

— Но как… — Кайша замялся, а Пердикка вдруг приникла губами к его губам в жарком затяжном поцелуе… Руки молодого воина скользнули под халат…

— Приведешь? — отстранившись, томно спросила дева.

Кайша ответил, не слыша себя:

— Да…

— Тогда тебе будет награда, — проведя рукой по его лицу, смеясь, пообещала Пердикка. — А сейчас уходи. Хозяин давно ищет меня. Прощай.

— До завтра… — прошептал молодой воин, решивший, что завтра во что бы то ни стало приведет Твора на постоялый двор ромея. Раз Пердикка просила… И обещала награду! Ну, завтра он ей напомнит, осталось лишь уговорить Твора. Впрочем, чего его уговаривать? Он ведь еще не женат, кажется…

— Какая еще танцовщица? — выйдя из караульного двора, недоуменно переспросил Твор. — Откуда она меня знает?

— Не знаю, — Кайша пожал плечами. — Сказала, что ты будешь рад ее видеть.

— Ну, что ж… — Твор покачал головою. — Эх, только бы Вятша не проведал.

Они вышли к постоялому двору Костадиноса со стороны Щековицы, где было вполне безлюдно, а значит, меньше риска повстречать какого-нибудь знакомого, который, конечно уж, поинтересовался бы, с каких это пор младшие дружинники шляются по ромейским вертепам.

Пердикка встретила их у входа. Бросилась было с улыбкой и тут же остановилась, виновато хлопнув ресницами.

— Ой, прошу прощения. Кажется, я не того имела в виду.

— Жаль, — усмехнулся Твор, во все глаза разглядывая танцовщицу.

— И все равно не уходите! Оставайтесь оба — я так рада, когда людям нравятся мои танцы.

Притворяясь равнодушным, Твор пожал плечами. Ну, раз девушка просит, так и быть, можно и остаться.

— Сядем там, в уголочке. — Он неопределенно кивнул куда-то в полутьму залы.

Едва успели сесть, как зарокотали бубны, и вокруг низкого стола ярко вспыхнули зажженные расторопными слугами свечи. Твор так и не заметил, откуда именно танцовщица ворвалась в залу, — просто пролетело мимо что-то невесомое, закутанное в длинную шелковую хламиду, вспрыгнуло на столешницу. Зрители одобрительно засвистели. Пердикка поклонилась — из-под капюшона хламиды видны были только ее глаза. Серые… нет, голубые…

Девушка махнула рукой, и где-то рядом невидимый арфист тронул пальцами струны, затем заиграла флейта. Медленная поначалу, мелодия постепенно становилась быстрее — танцовщица изогнулась, бросила конец длинного подола сидевшему у самого стола купцу. Тот потянул, и девушка закрутилась, медленно обнажая смуглое тело. Вот показались атласные плечи, маленькая грудь, живот, бедра… Разом ухнули бубны. Освободившись от одежды, Пердикка прошлась по краю столешницы на руках. Зрители взвыли в восторге. Сладострастно изогнувшись, дева вдруг исчезла за занавесью и тут же вернулась, неся перед собой небольшой сундучок, обитый медными полосами. Поставив сундучок на середину, откинула крышку, достав оттуда длинную флейту. Бубны и арфа смолкли. Танцовщица приложила флейту к губам, заиграла. И тут вдруг все собравшиеся в зале ахнули, увидев, как из сундука, покачиваясь, поднялись две треугольные змеиные головы. Гады не шипели, лишь распускали кольца, пристально глядя на флейтистку — та, оторвав от губ флейту, протянула к ним руки — змеи, словно того и ждали, обвились вокруг, поползли к шее. Поднявшись на ноги, Пердикка закружилась в танце, ловко подхватила в воздухе сорвавшихся было змей, пронеслась по краю стола, держа в руках отвратительных гадин.

— Горгона, — прошептал кто-то из ромейских купцов. — Медуза Горгона.

— Можно тебя ненадолго, воин? — Твор с Кайшей уже собрались уходить, когда, выглянув из-за занавеси, Пердикка поманила к себе десятника. Тот, приказав Кайше ждать во дворе, сглотнул слюну, пошел вслед за девой, оказавшись в узких покоях с тускло горевшей плошкой светильника.

— Садись. — Танцовщица показала на узкое ложе. Твор медленно сел, тараща глаза на красавицу.

— Ты красивый. — Та вдруг провела рукой по его щеке. — Жаль, я тебя плохо знаю.

Улыбнувшись, девушка медленно расстегнула пуговицы и, сбросив халат, осталась в одних тонких шальварах. Обвила шею Твора руками.

— Целуй же меня, воин…

Твор совсем потерял голову, чувствуя жар горячего женского тела. Руки его ласкали грудь красавицы, гладили живот и спину, он рванул шальвары…

— О нет! — Расхохотавшись, Пердикка оттолкнула его, выскользнув, словно змея. — Не сейчас… Позже. Ты ведь придешь еще?

Юноша кивнул, сглатывая слюну.

— Приведи сюда вашего старшего, — неожиданно попросила дева. — Я его, кажется, знаю.

— Какого старшего? — удивился Твор. — Вятшу или Хаснульфа?

— Э-э… — Танцовщица вдруг замялась. — Я забыла его славное имя. Знаю только — он большой человек и когда-то спас меня от плена. Хочу отблагодарить. Ты поможешь мне в этом?

— Помогу… — кивнул воин. — Только скажи точнее, кто именно тебе нужен.

— А кто ведает стражей? — Рука прекрасной танцовщицы проникла за ворот рубахи Твора. — Какая у тебя гладкая кожа, совсем как у девушки! Так кто же?

— Младшей дружиной командует Вятша, старшей — варяг Хаснульф.

— О да, да! Хаснульф! Я вспомнила. Именно так его и звали.

Выпроводив обнадеженного Твора, обворожительная куртизанка велела ему чуть подождать, сама же выбежала за ворота и тихонько позвала Кайшу. Тот вздрогнул, не поверив своим ушам. Кажется, танцовщица ушла с Твором?

— О Кайша, славный мой воин, — подойдя ближе, засмеялась Пердикка. — Я помню, что обещала тебя отблагодарить.

— Пустое…

— Нет-нет, не говори так. Я всегда исполняю обещанное…

— А как же Твор? — ревниво спросил отрок.

— Твор мне тоже нравится, — потупила глаза дева. И тут же чмокнула Кайшу в щеку. — Но ты — больше. Не забывай меня, приходи, приводи друзей.

— Если б это было так просто, — растаял юноша. — Но постараюсь.

— Рада буду увидеть тебя. — Танцовщица растаяла в темноте ночи. Обогнув двор, подошла к Твору: — Ждешь?

Тот вздрогнул.

— Фу ты, напугала. Ходишь словно призрак.

— Я и есть призрак. — Пердикка показала язык. — Призрак НОЧИ.…Я так хочу… Хочу остаться с тобою на ночь. Вот только когда? Когда ты приведешь Хаснульфа?

Твор вздрогнул.

— Это не такое простое дело. Кто я — и кто он?

— Ну, постарайся, прошу тебя.

— Сделаю…

Оглянувшись, танцовщица крепко поцеловала Твора и резко отпрянула.

— А теперь иди. Жду скоро.

Киевский воевода Хаснульф — дородный, краснорожий, спесивый — имел все основания быть довольным жизнью. Почетная должность, уважение, богатство и честь, — нет, не зря он когда-то поддержал молодого Хельги. Князь оказался благодарным, да и сейчас во всем советовался с воеводой, прямо шагу без него не делал. Правда, так казалось лишь самому Хаснульфу, бывшему явно не семи пядей во лбу. Ну, не так чтоб уж совсем дурень, но к тому близко. Прямой, как стрела, и все его хитрости — махинации с оружейными мастерскими, с сукном, с рабами — были видны издалека, стоило только присмотреться. Хельги не присматривался, хотя мог бы. Зачем обижать верного человека, который, при всех его недостатках, вполне лоялен, к тому же держит дружину железной рукой? Вот князь и не обижал. В конце концов, не так уж и много ворует Хаснульф, при его-то положении мог бы и больше, да тут уж тот самый случай, когда бодливой корове боги совсем не дают рогов. Впрочем, и без того старый варяг процветал, можно сказать, благоденствовал. Хоромы на Подоле, пожалуй, не хуже княжеских, собственные кузницы, тележная мастерская, три жены да с десяток молоденьких наложниц — чем не жизнь? Вот и жил воевода, поживал, ни о чем плохом не думая, покуда не лишил его покоя молодой десятник Твор рассказами о какой-то заморской танцовщице-деве. И, говорит, дева эта за что-то ему, воеводе Хаснульфу, благодарна… Интересно, за что? Много чего случалось на протяжении всей бурной жизни варяжского воеводы, всего и не упомнишь.

Хаснульф велел Твору привести танцовщицу в свои хоромы. Не дело воеводы таскаться по разным ромейским притонам. Приказал десятнику обставить все в тайности, чтоб ни одна собака не узнала. Впрочем, если и узнает, быстрехонько можно пасть заткнуть — возможностей хватало. Твор задумался — а пойдет ли Пердикка на воеводский двор? Как бы не опростоволоситься, не нажить себе могущественного врага. Да уж думай, не думай, а назвался груздем… Сказать по правде, не очень-то и хотелось Твору вести танцовщицу к воеводе — юноша даже испытывал нечто вроде ревности, до такой степени приворожила его заморская куртизанка. Тем не менее, здраво рассудив, привел — тем более что сама Пердикка настойчиво об этом просила.

В хоромы вошли с черного хода, ближе к вечеру. Предупрежденные слуги быстро провели их в дальнее крыло дома, велели подождать в людской, пока хозяин не покончит со всеми делами. Ждали, впрочем, недолго — едва уселись на лавку, как появился Хаснульф — толстый, красномордый, пахнущий чесночной похлебкой и брагой, надменная физиономия его выражала крайнее любопытство.

— Говорят, ты меня знаешь? — нагло рассматривая девушку, вместо приветствия осведомился воевода.

— Знаю, — с улыбкой кивнула та. — Ты когда-то спас меня от своих воинов. Помнишь, когда ваши войска осаждали Константинополь?

— Помню, как же! — Хаснульф довольно кивнул, хотя, конечно же, ничего конкретного не помнил. Правда, во время осады ромейской столицы каких только случаев не было. Вполне возможно, что встречался тогда с этой девой, вполне…

— Я хочу танцевать для тебя, о великий архонт. — Вскочив с лавки, Пердикка поклонилась в пояс.

Воевода ухмыльнулся.

— Танцуй. Только не здесь — в горнице… А ты, — Хаснульф обернулся к Твору, — отправляйся по своим делам. Мои слуги сами отвезут гостью.

Твор встал и, быстро поклонившись, вышел. Хоть и скребли на душе кошки, а все ж куда простому десятнику спорить с воеводой?

Дородное тело воеводы расплылось на широком ложе. Сняв узкий кафтан, Хаснульф устроился поудобней, подложив под голову свернутую кошму. Потянувшись, отпил из ковшика браги, ухмыльнулся и милостиво кивнул танцовщице.

— Начинай.

Та, сбросив мантию и башмаки, положила на лавку принесенный с собой мешок и вытащила оттуда бубен и флейту. Флейту пока отложила в сторону, взяла в руки бубен, ударила в него и, быстро перебирая ногами, завертелась в танце, по пути задувая лишние светильники, оставив гореть лишь пару свечей в изголовье ложа. Ударяя в бубен все чаще и чаще, Пердикка ловко избавилась от халата, оставшись в расшитом золотом-лифе и шальварах из полупрозрачного зеленого шелка. Блеснула вставленная в пупок жемчужина. Перебрасывая бубен из одной руки в другую, танцовщица мелкими шажками приблизилась к воеводе, подмигнула и, повернувшись спиной, сбросила лиф. Резко обернулась, подняла вверх руки, ударив в бубен, снова закрутилась в танце.

Хаснульф довольно крякнул. Хороша бестия! Хотя, конечно, грудь могла бы быть и побольше.

Девушка между тем проворно освободилась и от шальваров, прошлась колесом по всей горнице, перепрыгнув ложе. Извиваясь, припала к полу и вдруг застыла недвижно, отбросив в сторону бубен. Жалобно стукнув, тот укатился под лавку. Танцовщица же, облизав губы, придвинула поближе мешок, взяла флейту…

Воевода непроизвольно вздрогнул, увидев, как под заунывную мелодию поползли из мешка отвратительные толстые змеи. Обвились вокруг тонкой талии девушки, обхватили кольцами руки и шею. Пердикка, не отрывая губы от флейты, медленно поднялась на ноги и закружилась, еще быстрее, лишь позвякивали на руках и ногах украшенные колокольчиками браслеты. Взяв змей в руки, дева танцевала с ними так, как танцуют с лентами, нисколько не боясь укусов. И, странное дело, ядовитых гадин ничуть не коробило подобное обращение, словно они и сами испытывали удовольствие от всего этого действа.

Покрутившись со змеями, танцовщица снова остановилась, распласталась по полу, убирая змеюг в мешок. Те недовольно зашипели, но все же подчинились хозяйке. Покончив со змеями, Пердикка завязала мешок и, покачивая бедрами, уселась на край ложа, посматривая на старого варяга бесстыжими серо-голубыми глазами. Хаснульф не выдержал: зарычав, словно дикий зверь, навалился на куртизанку. Та не сопротивлялась, лишь, тихонько смеясь, попросила:

— Нежнее, нежнее…

Воевода оказался никудышным любовником — быстро утомился, разлегся на ложе, довольно поглаживая танцовщицу по бедру. Та улыбнулась.

— Ты такой важный человек, архонт! Я тебе обязана жизнью и была рада сегодня танцевать для тебя.

— Ну, приходи еще, — осклабился Хаснульф. — Мне тоже понравились твои пляски. Только вот змеи — тебе самой-то не страшно?

— А, нестрашно. — Пердикка махнула рукой. — Мы давно пляшем с Касией и Сафо — так зовут змей. Змейки очень милы, к тому же не опасны, у них вырваны ядовитые жала.

— Ах, вот как! — глухо засмеялся воевода. — То-то я и смотрю… Ну, раз вырваны, тогда понятно.

— Я обязательно приду к тебе еще, архонт, — с улыбкой произнесла девушка. — Ведь ты мой спаситель, а я умею быть благодарной… Ваш князь-автократор… — Она неожиданно сменила тему. — У нас ходит о нем столько слухов. Любопытно было бы посмотреть на него.

— Хочешь — посмотришь, — хохотнул Хаснульф. — Я позову его завтра же.

Танцовщица широко распахнула глаза.

— Ты и в самом деле можешь это устроить? Признаюсь — удивлена твоему могуществу!

— А ты не удивляйся. — Воевода хвастливо ухмыльнулся. — Я и не то могу! А князь Хельги во всем меня слушает. Я знал его, когда он еще и не был князем.

— Ты позволишь мне танцевать для него? О, это было бы счастьем.

— Позволю, так и быть, уговорила. Приходи сегодня — дорогу знаешь.

— Приду, — потупив глаза, прошептала Пердикка и тут же ожгла воеводу взглядом: — А князь? Он явится?

— Обязательно! — расхохотался Хаснульф. — Куда ж ему деваться? Ведь это же я его позову.

Воевода не обманул — и в самом деле привел князя. Войдя в горницу, Пердикка сразу же узнала его — Вещий Олег был точно такой, как в рассказах: высокий, синеглазый, с шевелюрой цвета спелого жита и такой же бородкой, аккуратно подстриженной по ромейской моде. И очень красивый.

— Вот это она и есть, — повернувшись к высокому гостью, похвалился Хаснульф. Оба они сидели за столом, воевода — на лавке, князь — в высоком резном кресле. Пердикка поклонилась, взяла в руки бубен. Хаснульф искоса посмотрел на князя. Тот улыбнулся, с любопытством глядя на девушку. На этот раз Пердикка танцевала совсем другой танец, не тот, пошлый, с непотребным кривлянием, что так нравился морякам в константинопольском порту, а затем Хаснульфу, Твору, Кайше… Нет, это был совершенно другой танец. Легкая, изящная повесть о несчастной любви. Вместо змей — Сафо и Касии — танцовщица принесла с собой маски, как в древних трагедиях. Да разворачивающееся на импровизированной сцене действо и было самой настоящей трагедией, блистательно исполняемой Пердиккой. Вот она, приставив к лицу позолоченную маску грустного юноши, изобразила томительное ожидание — села, закутавшись в длинную, ниспадавшую складками хламиду, и, подняв лицо, запела нежным и приятным голосом:

Сладко дева, друзья, улыбается, сладко и слезы

Льет она из своих тихо опущенных глаз,

Долго вчера у меня она беспричинно рыдала

И головой к моему все припадала плечу.

Склонив голову на бок, танцовщица встрепенулась, сменила маску, изображая бегущую на свидание девушку, на этот раз без слов, пантомимой: заломила руки, чуть пробежав, упала на колени, наконец, словно бы увидев ожидающего юношу, застыла, как недвижная статуя. И снова, переменив маску, запела:

И, хоть меня целовать запретили красивой Роданфе,

Выход придумала все ж: пояс свой с бедер сняла…

Отведя от лица маску, Пердикка медленно развязала пояс. В разрезе одежд показалось на миг смуглое тело — бедра, живот с жемчужиной в пупке.

И, растянув его меж собою и мной, осторожно

Поцеловала конец пояса, я же — другой…

Девушка осыпала пояс поцелуями, потом, опустившись на колени, принялась, раскачиваясь, медленно освобождаться от хламиды. Обнажила левое плечо, затем — правое, потом грудь — небольшую, но волнующе притягательную.

Оба разом — и Хельги, и воевода — вздохнули.

А действие между тем продолжалось. Вот уже танцовщица выползла из одежды, словно змея из старой кожи. Полностью обнаженная, изогнулась, прошлась гордой поступью, остановилась, облизав кончиком языка губы, провела ладонями по бедрам, повернулась спиной, погладила себя, изображая руками, словно бы ее ласкает любовник.

Влагу тянул я любви, я вбирал

в себя чистый источник.

И поцелуй ее я ощущал на губах!

Пердикка сладострастно выгнулась, застонала, сама поглощенная представлением. Жаль, эти варвары не говорят по-гречески и не могут понять всей красоты поэзии Агафия… Жаль…

Закончив танец, куртизанка согнулась в поклоне, старательно скрывая промелькнувшую в глазах неприязнь.

Хельги неожиданно встал, подошел к ней и, положив руку на плечо девушки, с чувством прочел:

Юношей скольких мечты волновали

когда-то, а ныне

Леты поток все унес, в прах превратилась краса.

Пердикка вздрогнула.

— Ты знаешь греческий, князь?

— Немного знаю, — улыбнулся Хельги. — Есть у меня старый друг, ромей Никифор… Впрочем, это не важно. Ты танцевала прекрасно, дева! Как твое имя?

— Пердикка. Пердикка из Милетины.

— Пердикка… Ты достойна награды, Пердикка!

— Лучшая награда для меня — эта новая встреча с тобой, автократор! — по-гречески произнесла девушка. — Скажи, мы увидимся?

— Конечно, — чувствуя томление в груди, кивнул князь. — Слышал, у тебя есть еще и танец со змеями?

— Я станцую его для тебя… Только сама выберу где.

Хельги поморщился.

— Надеюсь, не на постоялом дворе Костадиноса.

— О нет, нет… — Танцовщица засмеялась. — Я отыщу более безлюдное место… Только… как поведать о нем тебе?

Князь на миг задумался, потом махнул рукой.

— Пошли корчемного мальчишку к стражам Детинца. Я предупрежу их.

— К стражам. — Танцовщица нахмурилась было, но тут же тряхнула головой. — Хорошо, я сделаю так, как ты скажешь.

Да, это было вполне подходящее место. Заброшенное капище, заросшее густыми кустами и рябиной, с покосившимися от старости деревянными идолами — дикое, безлюдное место. Никому из киевских жителей и в голову бы не пришло прийти сюда, тем более ночью тревожить забытых богов — не буди лиха! Пердикка улыбнулась. Вот здесь и поставить шатер, сказать слугам…

— Пердикка! — звонко крикнули из-за кустов. Девчонка вздрогнула — показалось?

— Пердикка, ты как здесь?

Нет, не показалось… Боже! Кажется, это тот самый мальчик, Кайша.

Танцовщица растянула губы в улыбке.

— Шла вот со Щековицы, заплутала.

— И попала в такое нехорошее место! — Кайша был при кольчуге, с мечом у пояса, правда, без шлема. За ним виднелись еще двое молодых воинов — Пердикка весело кивнула Хотовиду и лукаво взглянула на третьего.

— Это кто?

— Пшемысл. Тоже из наших.

Пшемысл — темненький, худой, востроносый — поклонился со смущенной улыбкой.

— И чего вы тут делаете? — Девушка стрельнула глазами.

— Так, — махнул рукою Кайша. — Караулим. Посидишь с нами?

— Пожалуй… Хотя нет, лучше вечером приду.

— Вот и славно! — Кайша с Хотовидом переглянулись. — И мы в ночь снова заступим.

— Как это «заступим»? — переспросила танцовщица.

— Ну, придем, хотя и не больно-то есть здесь чего охранять, да воевода требует.

— А днем тут никого не будет?

— Да будут. — Кайша прислушался. — Во-он, идут уже.

За зарослями рябины слышались приближающиеся веселые голоса. Вот показались молодые воины-«отроки» в кольчугах и шлемах. Тоже трое, как и те, кого пришли сменить.

— Ну как, не заскучали? Ой, да у них тут дева-краса! Ну, да с такой не заскучаешь, — балагурили пришедшие гриди.

— Не очень-то пяльтесь, — усмехнулся Хото-вид. — Это наша знакомая, не ваша.

— Так и мы познакомимся…

Кайша обернулся к танцовщице.

— Ты с нами, Пердикка?

— Ну да. — Девушка незаметно кинула в траву что-то. — Пошли. Вы когда обратно?

— Как выйдет луна. Ты точно придешь?

— Приду, приду, обещала ведь! — Девушка засмеялась, показав острые белые зубы.

Кайша с Хотовидом радостно переглянулись. Над старым капищем яростно сверкало желтое жаркое солнце.

Простившись с ребятами до вечера, Пердикка зашла на постоялый двор и, с неожиданной властностью растолковав что-то слугам, погрузила в тележку свернутый в рулон шатер, сундучок, флейту с бубном, запрягла ослика и выехала со двора, поднимая густую дорожную пыль.

Заступившие в дневную смену гриди честно прошлись вокруг капища, поглазели на покосившихся идолов и, усевшись в траву, принялись играть в кости. Собственно, играли-то двое — Парша и Квел, третий, младшенький, Сабзя, зорко стоял на страже. Не от ворогов друзей охранял, от Твора-десятника да воеводы Вятши. Мало ли, принесет нелегкая — а тут, вместо того чтоб бдить, в кости играют.

Сабзя и заметил внезапно возникшую на полянке деву — ту самую хохотушку, что видели утром. Она, наклонившись, словно бы что-то искала в траве. Что-то? Отрок усмехнулся — что она искала, то он давно уже подобрал.

— Не это ли потеряла, дева? — выйдя из-за кустов, тихо спросил он, протягивая девушке изящный костяной гребень. На всякий случай оглянулся — позади, за рябинами, слышались азартные крики играющих.

— Вот благодарствую! — сверкнула глазищами дева. — Гребешок сей мне очень дорог, это память о покойной матушке. Иди же, поцелую тебя, о востроглазый воин!

Сабзя обалдел — он был рыжим, смешным, густо усыпанным многочисленными веснушками. А тут вдруг — такая красавица… Как ее зовут-то? Забыл…

— А ты хорошо целуешься, воин!

Сквозь распахнувшуюся невзначай одежку девицы проглянула грудь. Сабзя тяжело задышал.

— Там кто? — обняв его за шею, поинтересовалась красавица.

— Напарники. Двое, Парша с Квелом. Да они не услышат, кости метают.

— Какая холодная у тебя броня, жуть! Сними, а? Сабзя послушно стянул кольчугу…

— На что играете, вои? — Из рябиновых зарослей вдруг вышла девчонка, та самая, что была утром. Не чинясь, уселась на траву рядом, с любопытством захлопала ресницами.

— Пока на щелбаны, — засмеялся чернявый, похожий на ромея, Квел.

— Мне можно с вами?

— Давай… Ты чего здесь-то?

— Гребешок обронила. Вот… — Пердикка показала гребень и, улыбнувшись, предложила: — Только я на щелбаны не буду…

— Ну, понятно…

— Давайте на раздевание!

Перемешав в деревянном стаканчике кости, девчонка метнула. Парша и Квел вытянули шеи…

Первым расстался с кольчугой Квел, за ним Парша, вскоре вообще оставшийся в одних портках. Деве тоже не особо везло — вот она, смеясь, сбросила обувку, затем скинула и халат. Полуголая, смуглая, в прозрачных невесомых шальварах, со сверкающей в пупке жемчужиной, разлеглась на траве, искоса следя за тем, как гриди бросали на нее восхищенные взгляды. Потом вдруг встрепенулась.

— Кажется, мой осел кричал! Забыла его привязать, вот дура! Квел, сходим со мной, а? Тут рядом.

Квел тут же вскочил на ноги, глаза его заблестели.

— Конечно!

— Не скучай, Парша, мы быстро.

— Да уж, — протянул Парша завистливо и отвернулся.

Они и в самом деле вернулись быстро, даже быстрее, чем он ожидал. Вернее, пришла одна девушка. Уселась спиною к нему, попросила:

— У меня лиф слишком тугой, ослабь завязки.

Воин дотронулся до девичьей спины дрожащими руками. Не выдержав, обнял деву за талию, поцеловал в шею.

— Экий ты… — засмеялась та. — Я сама… — Она отбросила в строну лиф, обнажив небольшую, но восхитительную грудь с твердыми коричневыми сосками, кои Парша тут же принялся целовать.

— Эй, не так быстро. — Девушка подмигнула; — А ну, ляг в траву. Закрой глаза… Вот так. Не подглядывай…

Троица — Кайша, Хотовид, Пшемысл — явились к капищу, едва в небе взошла луна, серебряная, круглая, светлая. Кайша увидел привязанного в кустах ослика — выходит, не обманула Пердикка!

— Эй, вы не рано явились? — Танцовщица, обворожительно улыбаясь, шла им навстречу.

Хотовид поглядел в небо.

— Да, вообще-то да, рановато. Вона, светло еще, далеконько до сумерек.

— Так вы не торопитесь, — рассмеялась Пердикка. — Заодно и мне поможете… Вернее, ты, Хотовид. — Она подмигнула парню. — Ведь ты такой сильный, огромный…

Воин, польщенный, усмехнулся.

— А что случилось-то?

— Да там, на мостике, доска провалилась. Боюсь, потом не проеду.

— Да мы все разом поправим, — рванулся было Кайша, но танцовщица шепнула ему: — Оставайся.

Кайша ухмыльнулся.

— Нечего делать, останемся. Ты там побыстрей, Хотовиде.

— Да уж как управлюсь…

Мостик через Глубочицу в самом деле оставлял желать лучшего, да и видно было, что им давно уже не пользовались, больно уж заросшей выглядела тропа.

— Ты кольчужку-то сними, — лукаво улыбнулась Пердикка, — сподручнее будет.

Аккуратно положив кольчугу в траву, Хотовид нагнулся, приподнял доску. Тяжела, однако! Собравшись с силами, наклонился…

Кайша с Пшемыслом беззаботно болтали, когда, запыхавшись, прибежала Пердикка. Схватила Пшемысла за руку.

— Пошли, поможешь… И впрямь, тяжеловато там одному. — Цыкнула на дернувшегося было Кайшу: — А ты сиди здесь, сторожи повозку!

Отрок усмехнулся и нарочито тяжело вздохнул.

— Не вздыхай, не вздыхай. Мы скоро.

Проводив глазами ушедших, Кайша завалился в траву, с томлением уставился в высокое голубое небо. Припекало, и он снял кольчугу. Может быть, от жары, а может — на что-то надеясь. И правда, надежды оказались небеспочвенными.

— Все лежишь? — услышал он звонкий насмешливый голос. Поднял голову — Пердикка уже расстегивала халат. Неужели… — Перевернись-ка на живот, сделаю тебе коринфский массаж, — улыбнулась дева. — Да ты не бойся, они там долгонько провозятся…

— А я и не боюсь, — прошептал Кайша. Перевернулся, чувствуя, как руки девушки ловко стаскивают с него рубаху…

С Кайшей пришлось повозиться. Он очень не хотел умирать. Да и Пердикка утомилась — шутка ли, умертвить одного за другим пятерых парней. Рука устала, хоть и кинжал был остер. Вот и промахнулась, ударила мимо сердца, поразив легкое. Кайша дернулся, застонал, перевернулся, сбрасывая с себя деву, обхватил за шею, пытаясь задушить, и все никак не отпускал, хотя Пердикка яростно наносила удары. Искромсала весь живот, извозилась в крови… ну, это пустое. Главное — наконец успокоился Кайша. Дернулся в последней судороге, вытянулся, устремив застывший взгляд карих глаз в неведомые туманные дали страны мертвых. Красивый мальчик. Был. Пердикка цинично вздохнула, обтерла о брошенную рубаху окровавленное лезвие кинжала, улыбнулась. А ведь недурно справилась! Гездемона была бы довольна. Эх, Гездемона, увижу ль еще тебя? Почувствую ли на своем теле мягкие ласкающие пальцы? Куртизанка вздохнула. Вспомнила, как все было в последний раз. Гездемона сама раздела ее, умастила оливковым маслом, а потом… О, такое блаженство не скоро забудешь! Жаль, недолго все это продолжалось. Пердикка вдруг впала в забытье и воспринимала дальнейшее словно бы в полусне. Какой-то жертвенник, мертвые младенцы, противный, гнусно ухмыляющийся евнух и красивый немолодой мужчина с властным, пылающим Тьмою взором… Шесть. Шесть жертв древним богам уже принесено. О, эти мальчики… Какие они все глупцы! Увидев красивую деву, готовы на все, стоит лишь поманить. Впрочем, следует поторапливаться. Пердикка взглянула в темнеющее на глазах небо. Ловко разбила шатер прямо посередине капища. Как и было условлено, привязала к повозке колокольчики. Князь должен прийти. Танцовщица усмехнулась — придет, никуда не денется. Седьмая, главная жертва… Он, кажется, хотел танец со змеями? Что ж, получит…

Хельги сразу обнаружил и повозку, и шатер. Привязав коня, отправил охрану подальше, к Щековице, вокруг и без того хватало воинов — «отроков» младшей дружины, на всякий случай присматривавших за старым капищем по его приказу. Молодцы, хорошо замаскировались — не слышно их и не видно. Интересно, заметила ли гридей танцовщица? Вряд ли, Вятша должен был приказать своим воинам ни во что не вмешиваться и вести себя незаметно. Что ж, пора зайти в шатер, поприветствовать прекрасную хозяйку!

Хельги отбросил полог. Высокий светильник выхватил из темноты обнаженное тело.

— Я буду танцевать на траве, князь, — сверкнула глазами Пердикка. — Если ты, конечно, не возражаешь?

— Танцуй. — Князь пожал плечами, усаживаясь около шатра.

— Нет, не сразу, — неожиданно улыбнулась дева. Позвала. — Иди сюда, вначале я почитаю стихи.

О, что со мною сталось, Боже истинный?

О, что со мною сталось? Пустота в душе,

Ушла вся сладость мыслей благодетельных,

И сердце, омертвевшее в беспамятстве,

Готово стать приютом князя мерзости…

Голая красавица декламировала тихим, вкрадчивым голосом, все ближе придвигаясь к сидевшему на циновке гостю. Последнюю строфу прошептала в ухо, обнимая, и добавила:

— Возьми меня, князь!

Хельги чувствовал вожделенный жар смуглого молодого тела, видел, как в тусклом свете светильника сверкали глаза девы, как напряглась, затвердела грудь, а изо рта вырвался слабый стон:

— Возьми же…

Князь давно уже не видел столь изысканного искусства любви, коим обладала юная ромейская куртизанка. Девушка изгибалась, как кошка, вилась змеею, раскрывалась бутоном лотоса, стонала, шептала, царапала… Все это продолжалось долго, пока наконец Хельги не развалился расслабленно на циновке. Красавица приникла к нему и тут же вскочила. Открыла сундучок, подмигнула.

— Ты хотел увидеть танец со змеями? Смотри же…

Из открытого сундучка, злобно шипя, вылезла огромная гадина, раздув капюшон, злобно взглянула на князя, скручивая тугие кольца. Вовсе не похоже было, что змея лишена ядовитого жала. Где же танцовщица? Нет ее. Выскользнула из шатра!

Князь оглянулся… Злобно шипя, кобра раскрыла пасть и прыгнула… Уклоняясь, Хельги схватил валявшуюся рядом флейту — тяжелую, из черного дерева, — ударил ядовитую тварь в голову. Гадина зашипела, видно, задумала повторить атаку, но князь не дал ей этого сделать, схватил светильник, ткнул пламенем в змеиную морду, точно горящей головней в воду, только что дым не пошел. Раскручивая кольца, обожженная тварь полезла из шатра наружу. Огонь не тот враг, которому можно мстить. А вот этот — совсем другое дело.

Князь осторожно выглянул из шатра и увидел, как падает в траву стройное обнаженное тело.

Ужаленная разъяренной коброй танцовщица умерла сразу, даже не успев подумать ни о чужих кровавых богах, ни о любимой красавице Гездемоне.

Хельги едва успел отрубить змее голову лежащим рядом с шатром кинжалом, который давно уже заприметил. Холодная кровь брызнула на траву, извиваясь, билось в предсмертных судорогах мерзкое скользкое тело.

Глава 6

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС МАТИАСА

Наши дни. Норвегия

Проверка событий обнаружила, что люди делали нужное дело: борьба велась вовсе не из-за схоластических тонкостей…

Лев Троцкий. «Сталин»

Игорь остановил машину недалеко от бара. Выждал — нет, что-то никто не выходил. Посигналил… Без толку. Что ж, придется идти, хоть и не хочется — дождь, а у самого тротуара, как назло, висит запрещающий остановку знак. Ну, блин, Йорг… Захлопнув дверцу старого зеленовато-серебристого «гольфа», Акимцев поднял воротник куртки, быстро пересек небольшую площадь и, вынырнув из плотной стены ливня, ворвался в бар. Именно ворвался, поскользнувшись на вымокшем от дождя тротуаре. Бар был не очень большой, но и не слишком маленький — средний. Стойка с набором напитков, по стенам — плакаты с портретами рок-звезд, отдельно — гитара, красно-белый «Ибанез» Ингви Мальмстина с дарственной надписью — предмет законной гордости хозяина заведения. А вот и Йорг — сидит на высоком табурете у стойки, потягивает пиво, всей тушей повернувшись к небольшой сцене — там играла какая-то подростковая группа: две гитары, ударник. Соло-гитарист с длинным темным хайром, словно Джимми Пейдж в лучшие времена. Басист, совсем еще мальчик, — где-то Игорь его уже видел… нет, сейчас не вспомнить. За ударными, такое впечатление, девушка. Ну да, точно девушка!

— Заслушался, котяра толстый? — Подойдя, Игорь хлопнул Йорга по плечу. Акимцев неплохо говорил по-английски, а иногда, при случае, мог и по-норвежски что-нибудь брякнуть.

— А, Игор. — Йорг делал ударение на французский манер, на последний слог. — Я уж с утра тебя жду.

— Оно и видно, — перекрикивая грохочущую на маленькой сцене группу, усмехнулся Акимцев. — Ты здесь ждешь, я — в машине.

— Так на десять ведь договаривались? — Йорг вскинул брови.

— Ну да. — Игорь кивнул. — Только уже одиннадцать.

— Разве? — Йорг бросил взгляд на часы. — И в самом деле! Это я тут ребятами заслушался. — Он кивнул в сторону сцены, приобнял Игоря за плечо, заорал в ухо: — Хорошо играют!

— Слышу! — Игорь обернулся к сцене. — Только звук могли б и получше настроить.

— Что?! — не расслышал Йорг.

— Звук, говорю, плохой, «мясо». Во-он, солист играет, а его и не слышно — все бас забил. Удавить такого «звукача» мало. — Акимцев — сам по основной профессии звукорежиссер — с осуждением покачал головой. — Весь кайф ребятам портит… А этого, светленького, — он показал на юного бас-гитариста, — я точно где-то видел.

— Так на концерте, наверное, в Черном лесу. — Йорг допил пиво и довольно погладил себя по толстому животу. — Они там часто ошиваются… Ну что, едем?

— Да, пожалуй, пора. — Перед тем как Акимцев произнес эту фразу, группа смолкла, и его громкий голос разлетелся в наступившей тишине реверберирующим затухающим эхом: пора-ра-ра-ра…

— Извините, вы ведь музыкант из России? — услышал позади себя Игорь, взявшись за ручку двери. Обернулся — щуплый светлорусый пацан, пухлогубый, со вздернутым носом и небольшими веснушками, в узких черных джинсах и майке с лого «Сатирикон», на вид лет четырнадцать. Где-то… Ах да, это ж басист из только что отыгравшей банды.

— Ну, я музыкант из России, — отозвался Акимцев. — А что?

— Автограф, — попросил пацан. — Вот, я и плакат приготовил. — Он протянул небольшой постер, из тех, что были не так давно отпечатаны к будущим гастролям новой группы Акимцева. Гастроли организовывал Йорг — толстяк, басист и миллионер, решивший попробовать себя на поприще менеджмента. Вообще, Йорг был хороший человек, правда, необязательный. Вполне мог попросить что-нибудь и тут же забыть, особенно после пива. Ну, к этой его слабости друзья — а у новоявленного менеджера их было бессчетное количество — относились с пониманием, особенно Игорь, который именно за счет Йорга в прошлом году провел несколько месяцев в частной клинике доктора Норденшельда, куда попал, пребывая в коме, после того как едва не погиб в схватке с огромным, невесть откуда взявшимся в городе волком. Именно находясь в коме, он вдруг ощутил себя Хельги — юношей из древней Норвегии, сыном Сигурда-ярла. Очнувшись в новоявленной ипостаси, Игорь смотрел на тот далекий мир — мир могучих богатырей и славных конунгов — как бы с двух сторон — со своей и со стороны молодого викинга Хельги, которому — так случилось — сильно помог в схватке с каким-то мифическим Черным друидом. Впрочем, Игорь и сам едва не погиб от рук этого зловредного типа, выстоял лишь благодаря тому, что ощутил в себе силу вольного норвежского ярла, ставшего к тому же киевским князем. В общем, «шиза косит наши ряды!», как говаривала когда-то классная руководительница шестого «А» Анна Ивановна Штерн, рассматривая дневник Игорька Акимцева, украшенный оскаленной физиономией Оззи Осборна. Впрочем, нет худа без добра. Благодаря всему этому бреду Игорь нашел свое счастье в лице Марины Левкиной, русской медсестры в клинике Норденшельда, которую и. увез с собой обратно на родину. Они стали втроем — Игорь, Марина и ее сын, второклассник Димка, — жить-поживать да добро наживать. Вот за «добром»-то и отправился Акимцев в гастрольную поездку по Скандинавии, используя прежние связи. Набрал блэкушную группу из молодых ребят, погромыхали год, порепетировали, и в путь. Теперь, бог даст, пожнут лавры славы, как вот Игорь сейчас.

Расписавшись на постере, Акимцев, тщательно скрывая, что доволен, протянул его парню. Тот улыбнулся.

— Вы меня не помните?

— Что-то не припоминаю, — честно признался Игорь. Ничего такого не было в этом парнишке примечательного, обычный, каких миллионы.

— Жаль, — огорчился пацан и тут же улыбнулся: — Ну, ладно.

— Неплохо вы сегодня лабали, — подмигнул Акимцев.

— В самом деле?! — обрадовался мальчишка. — А господин Йорг? Он тоже так думает?

— Тоже. — Расплатившись с барменом, толстяк Йорг положил руку пацану на плечо. — Только вот «звукач» ваш…

— Так ведь это бар, а не концертный зал, — пожал плечами парень. — А мы, вообще-то, еще и в молодежном клубе играем, рядом с домом общества короля Христиана, что на Меллерсгате, знаете?

— Знаю, — ухмыльнулся Йорг. — Акустика там ни к черту. А в Черный лес что не ездите? Там ведь зал неплохой.

— Да были недавно. — Пацан вздохнул. — А больше и не зовет никто.

Йорг расхохотался.

— Считай, что позвали. Вы кто?

— Я Ханс Йохансен, а они…

— Как называетесь, спрашиваю?

— «Вой джунглей».

— Хорошее название, — поддержал пацана Игорь. — И играют неплохо. Может, возьмем их на разогрев, Йорг?

— Вот и я думаю… — Йорг вытащил органайзер. — Одни они, конечно, не потянут…

— Да мы… — обиженно заморгал Ханс.

— …придется брать еще несколько, таких же, — не слушая его, вслух размышлял менеджер. — Где вот их взять только?

— В клубах и…

— Правильно, мальчик, там и поищем. Держи! — Он сунул Хансу визитку. — Я и забыть могу, так что ты сам звони. Готовьтесь, ориентировочно в эту пятницу.

— Вот спасибо!

Проводив музыкантов, Ханс побежал за кулисы.

— Ну, что расселись?

— Тебя дожидаемся. Что мы, одни мониторы таскать будем? И где только тебя черти носят?

— А вот где! — Ханс торжествующе показал визитку. — Вы все талдычили — да в баре по утрам играть стремно, да никого нет, да вечером не разрешат, потому как несовершеннолетние…

— Короче, — угрюмо перебил его Нильс. — Ты с чего такой радостный?

Ханс шмыгнул носом и, приняв важный вид, уперся руками в бока.

— Знаете, кто нас только что слушал?!

Матиас внезапно остановился у афишной тумбы. Точно не знал еще, что привлекло его внимание, но вот встал и принялся внимательно рассматривать плакаты. «Варьете „Карибские женщины“» — не то, «Водный цирк» — тоже не то, рок-концерт в Черном лесу — нет… «Вишневый сад»… Стоп! Концерт в Черном лесу. Список участников, фото… На переднем плане маленькие музыканты с гитарами, позади — огромные, словно бы плывущие в небе барабаны. А за ними — светловолосый парень с пронзительно синим взглядом… Он!!!

Матиас почувствовал, как кольнуло в висках, обдало таким жутким холодом, что он невольно поежился, хоть день выдался погожий, солнечный.

— Ты позабыл про своих кукол, Матиас, — вкрадчиво напомнил голос. Юноша вздрогнул — давненько уж не было его слышно, почти с тех самых пор, когда Ральф… Когда Ральфа… — А ведь неплохо получилось, — с усмешкой произнес голос. — Как ты его — прутом. А, Матиас? Да не бойся, никто ничего так и не узнал. И не узнает.

— Но ведь будут искать! — осмелился возразить Матиас.

— Пусть ищут. Тебе какое дело? А? То-то же, что никакого. Лучше вспомни про кукол. Они ведь по-прежнему ненавидят тебя, насмехаются, замышляют разные каверзы… Вчера, например, на гимнастике, когда ты, мой юный друг, повис на перекладине и попытался там что-то проделать… О! Как они смеялись! Прямо до слез. Особенно та смуглая девушка, Анне-Лийса. А уж как заливалась красавица Лиззи! Знаешь, как все они тебя называют? Глиста. Мечтают унизить тебя, считают недотепой. Скажи, хоть кто-нибудь когда-нибудь танцевал с тобой на школьном вечере? Не отвечай, себя не обманешь. Тебе нравится Лиззи, да-да, нравится. Помнишь, однажды ты набрался смелости и пригласил ее в кафе. Она пошла. Правда, не с тобой — с малявкой Хансом. А ты стоял за углом и глотал слезы. Никогда больше не плачь, Матиас! Пусть плачут они.

— Но ведь…

— Я помогу тебе, ведь ты — это я, а я — это ты. Пусть не всегда, пусть пока нечасто. Я хорошо узнал тебя, друг мой. Ты не из обычных людей, о нет, в твоей душе слишком уж много восхитительного холодного Мрака! Ты не такой, как все, ты гораздо лучше, поверь. Да ты и сам знаешь об этом. Не стесняйся признаться себе! У тебя появились могущество и сила, а что есть у кукол? Ничего. Вот они и злятся, завидуют. Мы их накажем, Матиас, я помогу тебе, а ты — мне. Ведь так?

— Так, — согласился польщенный Матиас и пожаловался: — Ханс с Йоргеном-Оглоблей совсем обнаглели последнее время. Да и девки тоже.

— Я знаю, — тихо рассмеялся голос. — Скоро мы отомстим всем.

— Как тогда? — обрадовано переспросил Матиас, вспомнив, как хорошо удалось подшутить над Хансом, Анне-Лийсой, Лиззи. Особенно над Лиззи, ее родители даже хотели подать в суд на «насильника Йоргена». Ха-ха-ха! «Насильник Йорген»… Вот только Ральф…

— Ральф? — Голос внезапно стал серьезен. — Вот Ральф, Матиас, пока самое главное, что ты для меня сделал. Не считая, разумеется, истории Византии.

— Может, еще чем помочь?

— Помоги себе, Матиас! Сколько можно терпеть издевательства? Пора действовать. Поверь мне, пора…

— Что ж, — Матиас улыбнулся, — я готов. А что это за парень на плакате?

— О, это мой самый главный враг!. Вызнай про него все — где он, кто он, с кем он.

— Мы тоже накажем его?

— О да, мой юный друг! Но чуть позже. Еще не пришло время. Пока убит только Ральф… один. А надо — семь. Вернее, теперь шесть, не считая Ральфа.

— Кого шесть?

— Скоро узнаешь. Впрочем, мне все равно кого, — признался голос. — Выбери своих обидчиков. Посмотри кукол. Вечером решим, так?

«Так», — отходя от тумбы, мысленно кивнул Матиас. Он был доволен общением с голосом, наивно полагая его своим, внутренним. Как приятно было его слушать, и какой чудесной мощью он был наделен! И вся эта мощь была направлена на благо его, Матиаса Шенна, некрасивого, никому не нужного и всеми презираемого.

— Матиа-а-ас, — шелестяще напомнил голос. — Ты не нужен никому — это так. Но не забывай, что ты очень нужен мне и себе! Впрочем, в данном случае это одно и то же.

Придя домой, Матиас на цыпочках пробрался в свою комнату — не хотелось сидеть в гостиной, ужинать вместе с матерью и отчимом. Лучше здесь… Матиас поплотней затворил дверь, выдвинул ящик стола… Куклы. Вырезанные из картона куклы. Ханс Йохансен, Оглобля, Анне-Лийса, Лиззи Морз. Лиззи…

— Ты хочешь ее? — вкрадчиво осведомился голос. — Признайся же — да?

— Да, — эхом откликнулся Матиас. — Да, да, да! Но она презирает меня.

— Я могу помочь тебе… И в самом деле, Лиззи красивая девушка, очень красивая — стройные бедра, тонкая талия, серые сияющие глаза, волосы цвета выбеленного солнцем льна. Ты смотрел на нее сегодня на гимнастике, не отрывал взгляда. Какие у нее милые шортики, ты не находишь? Ну, не смущайся! А топик? Она ведь, кажется, была сегодня без лифчика, да? Ты же специально для этого забрался на шведскую стенку. Увидел? Увидел, увидел. Грудь и в самом деле восхитительная. Представь только, ты приводишь ее к себе, медленно раздеваешь, крепко целуешь в губы…

— О! — Матиас обхватил руками голову. — Этого не произойдет никогда. Она презирает меня, ненавидит…

— Ну, что ж ты так пессимистически настроен, друг мой? Я же сказал, что помогу тебе. Но для этого…

— Что для этого?

— Так ты готов?

— Да, да, да! — Матиас и впрямь сейчас был готов на все.

— Тогда выбери куклу, — потребовал голос. — Любую, мне все равно. Можешь даже не глядя.

Тяжело дыша, Матиас закрыл глаза засунул руку в ящик… Оглобля. Йорген-Оглобля.

С самого детства — ну, может, не с раннего, но лет с восьми точно — долговязый Йорген мечтал о мотоцикле. Мощный двигатель, объемистый бак с блестящей наклейкой, сияющие хромировкой дуги. Промчаться на таком по улице — все девчонки будут твои, а пацанам останется лишь завистливо смотреть вслед. Родителей пришлось уламывать долго, почти целый год, да и самому подрабатывать на сборе лесных ягод. Зато теперь — вот она, желто-красная, сверкающая лаком и никелем «Хонда». Пусть не особо мощная модель, зато летит словно птица. Грохочет двигатель, уносятся прочь обгоняемые машины, а за спиною как будто выросли крылья. Нет, не надо за спиной крыльев, лучше посадить какую-нибудь девчонку.

— Покатаемся, Анне-Лийса? — Заглушив двигатель, Оглобля картинно положил руки на руль. Девушка мотнула выкрашенными в медное рыжевье волосами.

— Как-нибудь в другой раз, Йорген.

— Ну, поехали, а? — просительно улыбнулся парень. Вздохнул: уж, конечно, после той нелепой истории с Лиззи не всякая девчонка решится с ним покататься.

— Некогда мне кататься, нужно купить корм для рыбок. — Обернувшись, Анне-Лийса показала на зоомагазин, расположенный рядом со школой.

— А можно с тобой? — с надеждой поинтересовался Оглобля.

— Как хочешь.

Обрадованный Йорген поставил мотоцикл на подножку и, догнав одноклассницу, зашагал рядом с ней.

— Куда это они пошли? — Выходя из школы, Ханс оглянулся на Лиззи. Та пожала плечами — вот еще, смотреть тут за всякими сексуально озабоченными Оглоблями.

— Ты домой, Ханс?

— Нет. — Ханс покачал головой. — Посижу тут, на лавочке, подожду приятеля.

— Ну, жди-жди…

— Поедешь с нами на концерт, Лиззи?

— Это куда, в Черный лес, что ли?

— Ну да, в Черный лес. А чем тебе не нравится?

— Да так. — Девушка усмехнулась, смешно наморщив нос. — Может, и поеду… Если кто-нибудь еще поедет, например Анне-Лийса. Ну, пока!

Ханс кивнул и, усевшись на лавку, принялся от нечего делать крутить головой. Смотрел, как прыгают воробьи в желтых листьях, как, радуясь солнечному деньку, играют в догонялки дети, как в безоблачно-голубом небе медленно тает инверсионный след самолета. Улыбнулся неизвестно чему — просто так, вот этому хорошему дню, веселым голосам, солнцу, лазурному небу, перевел взгляд на школьную ограду, рядом с которой, возле красно-желтого клена, стоял мотоцикл Йоргена, такой же желто-красный, как и кленовые листья. Хорошая машина, скоростная. Впрочем, Ханс ничуть не завидовал — кому что, Йоргену — мотоцикл, а ему бы — хеффнеровский бас, старинный, но такой звучный, бархатный. Дороговато, правда, стоит — антиквариат, тут уж ничего не попишешь. Ханс вздохнул, увидел, как, проходя мимо ограды, внимательно оглядел мотоцикл Матиас Шенн. Надо же — и ему понравился? Может, хочет себе такой же купить? Однако где же Нильс? Словно в ответ в кармане куртки тренькнул мобильник. Эсэмэска от Нильса: «Задерживаюсь встретимся вечером в клубе». Вот, всегда так. Сидишь тут, ждешь. А Шенн-то, глядите-ка, все трется у мотоцикла… Впрочем, нет, он, кажется, трамвай ждет. А вот и Оглобля с Анне-Лийсой выходят из магазина. Анне-Лийса вся такая красивая, смугленькая, темноглазая, вот только волосы зря выкрасила в медный цвет, хотя и так ничего смотрится.

— Эй, Анне-Лийса! — Вскочив со скамейки, Ханс, огибая деревья, побежал навстречу ребятам. — Пошли в кино сходим, а? Что-то там про женский модный журнал, — говорят, классный фильм.

— Пошли, — улыбнулась девчонка, взяла из рук Оглобли пакет, передала Хансу: — Неси. Спасибо, Йорген.

— А кататься?

— Я ж сказала, что не поеду. Идем, Ханс.

— Ну… — Вздохнув, Йорген-Оглобля поплелся к своему мотоциклу, украдкой показав Хансу кулак. — Ну, погоди, получишь у меня завтра… Мало не покажется.

Ханс не обратил на угрозу никакого внимания. Подумаешь…

Весь изойдя черной желчью, Йорген завел двигатель и рванул с места с такой скоростью и злостью, будто собрался улететь в космос. Громко тарахтел мотор, проносились мимо дома и автомобили. Быстрей, еще быстрее! Наклонившись, Йорген обогнал БМВ и, проскочив на красный свет, подрезал светло-зеленый «гольф», ткнувшийся бампером в фонарный столб.

— Ездят тут всякие, — заглушив двигатель, выругался Акимцев и открыл дверцу. Где-то рядом уже слышалась сирена патрульной полицейской машины. А чертом пронесшийся по проспекту желто-красный болид, не вписываясь в поворот, накренился на бок, пытаясь затормозить, и, со скрежетом перевернувшись несколько раз, сбил парапет и ухнул в каскад водопада.

— Молодец! — радостно шепнул Матиасу голос. — Теперь ты достоин награды.

Старший инспектор криминального отдела полиции Плеске, человек несколько стеснительный, но, несмотря на молодость, достаточно опытный, припарковав «вольво» у ограды, покинуть салон не торопился — сидел, посматривая на идущих в школу детей. Вчера договорился с директором прибыть сразу после начала первого урока, да вот приехал раньше, всегда так поступал — с детства не любил опаздывать, полагая, что лучше уж несколько минут подождать. Вот и сидел — ждал. Дети постепенно скрывались в распахнутых школьных дверях, двор — только что шумный, наполненный ребячьим гвалтом — резко опустел и теперь выглядел уныло. Лишь дворник деловито сгребал в кучу опавшие листья да привратник закрывал широкие литые ворота. Инспектор наконец выбрался из машины, подошел к воротам. Кивнув привратнику, полез рукой в карман…

— А, знаю, знаю. — Привратник — седой старичок в берете и старомодном плаще — закивал. — Вы инспектор полиции Плеске. Господин директор предупреждал. Прошу вас.

Он проводил инспектора на второй этаж, до самых дверей директорского кабинета, перед которыми молодой полицейский вдруг ощутил прежнюю школьную робость, хоть и не был уже давно школяром.

— А, господин инспектор? Ждем. Заходите. — Директор — брыластый толстяк в дорогом костюме-тройке и галстуке — был сама любезность, но тем не менее с первого взгляда почему-то не понравился инспектору, хотя тот и сам не смог бы сказать себе почему. Ну, не понравился, и все тут.

— Я вчера звонил комиссару, — продолжал улыбаться директор. — Он просил быть с вами вполне откровенным.

— Да, — кивнув, выдавил улыбку Плеске. — Если можно.

— Можно, можно, — ухмыльнулся толстяк. — В известных пределах, конечно, — у нас же все-таки, так сказать, учебное заведение.

— Сеете разумное, доброе, вечное?

— Что-что? — не понял директор.

— Был такой русский поэт, не помню, как его звали… Где здесь можно присесть?

Директор показал на стулья, стоявшие у длинного стола для совещаний.

— Сюда, пожалуйста, господин… э-э-э…

— Плеске. Ньерд Плеске, — запоздало представился инспектор и тут же покраснел, надо же — начал изъясняться почти что фразами из фильмов: «Бонд. Джеймс Бонд». Ньерд обошел вокруг стола.

— Поймите меня правильно, господин директор, мне не хотелось бы, чтобы вы подумали, что это официальный допрос и все такое. Я хотел бы просто поговорить, — инспектор улыбнулся, — с преподавателями, с учащимися. Так сказать, в спокойной и непринужденной обстановке. За этим, собственно, я к вам и пришел.

— Может быть, кофе? — Видно было, как в бесцветных глазах директора затаилось — и никуда не делось даже после успокаивающих слов инспектора — некое скрытое напряжение. Мол, зачем здесь этот полицейский? Почему именно в нашей школе? Что, в других никто не пропадает?

Секретарша — миловидная особа лет тридцати — с улыбкой принесла серебристый поднос с двумя маленькими чашечками кофе — когда и успела сварить, или… ах да, они же заранее знали, готовились. Жаль, что готовились…

— Спасибо, кофе превосходный, — поблагодарил Ньерд. — Вы, конечно, догадываетесь, по какому поводу я пришел?

— Ральф? — спросил-утвердил директор.

— Он самый… Родители, конечно, подали заявление, дескать, пропал. Вот мы и ищем.

— Что ж, чем смогу… Знаете, я даже подумал о том, кто может быть вам полезен. В классе, где учится… где учился пропавший Ральф, есть один мальчик, очень способный мальчик, он сейчас подойдет. Вы можете ему вполне доверять.

В дверь заглянула секретарша.

— Пришел Матиас Шенн.

— Ага, вот и он. — Директор встал со своего кресла. — Ну, не буду вам мешать, проверю пока урок гимнастики, что поделать, работа. Заходи, Матиас… Это инспектор Плеске из криминальной полиции, он спросит тебя кое о чем — все подробненько расскажи.

— Да, господин директор.

Матиас Шенн не понравился Ньерду еще больше. Длинный, сутулый, тощий, с большим кадыком на тонкой шее. Тонкие слюнявые губы, белесые волосы, неопределенного цвета глаза, вытянутое книзу лицо, похожее на лисью мордочку. Коричневый, тщательно отглаженный костюмчик, несколько коротковатый, с галстуком. Этакий зануда-отличник, наверняка ябеда и подлиза, из породы директорских любимчиков, коих постоянно лупят всем классом, а они, несмотря на это, все ябедничают и ябедничают. Впрочем, в данном случае — тем лучше.

— Ну, Матиас, — улыбнулся Ньерд. — Расскажи, что у вас за класс? Наверное, много там тех еще типов?

«Отличник» поспешно кивнул.

— Вы правильно заметили, господин инспектор. Различного рода типов у нас в классе полным-полно. Вот взять хоть Йохансена — ходит в кожаной куртке, слушает дикую музыку, шляется по всяким подозрительным клубам, наверняка там и наркотики, и что похуже… Анне-Лийса, тоже обратите внимание, та еще девушка. Разбившийся вчера Йорген не подарок был, не подарок, хоть и нельзя плохо о мертвых…

«Молчи, дурень, молчи!» — заклинал, увещевал голос. Все без толку, Матиаса несло. Еще бы, первый раз в жизни он получил возможность рассказать постороннему человеку, тем более полицейскому, о всех своих одноклассничках, о которых знал много такого, за что несчастные родители этих отбившихся от рук недорослей сами бы и придушили своих чадушек собственными же руками.

— Ральф?! — Матиас чуть запнулся. — А, тоже был из этих… Наглец, каких мало. Бывало, на перемене выпятит вперед живот — изображал господина директора. Покуривал, конечно. Нет, не табак — кое-что покрепче. Не удивлюсь ничуть, если Йохансен тоже такое вот курит. А у Анне-Лийсы я как-то видел в рюкзаке порнографический журнал. Грохейс хвастал, что знается с какой-то бандой, а Ханс… ну, тот самый Йохансен… он…

Ньерду захотелось закрыть уши — вот уж, действительно, достойный внимания образец этот Матиас Шенн. Ни одного хорошего слова о своих одноклассниках не сказал, зато соловьем заливался о всяких гадостях. Кто с кем целовался-обнимался да кто с кем переспал — ну, тут, похоже, одни предположения и догадки плюс плоды неуемных фантазий.

Выслушав Матиаса не перебивая, инспектор сделал кое-какие пометки в блокноте и с чувством пожал ябеде руку.

— Спасибо за помощь полиции, господин Шенн.

Кляузник расплылся в улыбке.

— Всегда рад стараться. И, — он воровато оглянулся и понизил голос почти до шепота, — если надо тихонько проследить за кем, вы только скажите!

— Пока в этом нет надобности. Спасибо.

Тут объявился и директор.

— Вижу, вы побеседовали вполне конструктивно.

Ньерд молча кивнул. Посидел немного, переваривая свалившуюся информацию, потом попросил директора позвать еще кого-нибудь — назвал фамилии тех, с кем, по словам того же ябеды Матиаса, пропавший Ральф поддерживал приятельские отношения. Лиззи Морз, Анне-Лийса, Ханс Йохансен… Ханс?

— Здравствуйте, господин инспектор, очень рад вас видеть! — Ханс смотрел на полицейского честнейшими серо-голубыми глазами, и лицо у него при этом было такое… благоговейное, что ли?

— Издеваешься, — мрачно констатировал полицейский. Этого парня, Ханса, он помнил еще по прежним делам.

— Значит, Ральф ничего не говорил о том, что куда-то там собирается?

— Нет, ничего такого он не говорил. — Мальчик помотал головой. — Если бы собрался куда, уж нам бы сказал, похвастал бы, не удержался.

— А еще какие-нибудь приятели у него были? Ну, я имею в виду, не из школы.

Ханс пожал плечами.

— Да были, наверное. Об этом вы лучше Йоргена-Оглоблю спросите, он больше с Ральфом дружил. Правда, Йоргена сейчас что-то нет в школе. Ну, как всегда, опаздывает.

— Спросим, — пообещал Ньерд, прекрасно сознавая, что никто и никогда уже ничего не узнает от Йоргена Носке, разбившегося вчера на мотоцикле. Ханс, видно, об этом еще не знал.

— Лиззи Морз, говорят, Ральфу нравилась, — задумчиво посмотрел в потолок Ханс. — Как, впрочем, и Оглобле.

— Я уже разговаривал с Лиззи. — Инспектор убрал бумаги в потрепанную кожаную папку — о, так ли давно она была красивой, новенькой? И пары лет не прошло, как истрепалась. Что и говорить, работы в последнее время хватало, черт бы ее побрал! — Ну, пока! — Он пожал руку Хансу, предупредил: — О нашей беседе не болтай особо. — И, попрощавшись с директором, покинул школьные стены. Вообще-то, он и не должен был заниматься потеряшками — для этого существовал младший инспектор Слакс, однако тот сейчас находился в отпуске, набивал брюхо бананами где-нибудь на Багамах. Чтоб он лопнул, этот чертов Слакс! Вкалывай тут из-за него, шляйся по всяким школам. Устало опустившись на сиденье, инспектор выжал сцепление и, медленно отъехав от тротуара, дал волю гневу — врубил на всю катушку радио.

— Я, тележурналист Ральф Гриль, приветствую вас в радиопередаче «Последний звонок в полицию». Да-да, теперь мы существуем, и на радио Эф Эм вы слышите наши позывные. Вчера во второй половине дня мотоциклист, данные которого, как нам сказали в дорожной полиции, еще уточняются, не справившись с управлением, свалился в каскад. К сожалению, дело закончилось летальным исходом. Надеюсь, этот прискорбный случай послужит уроком всем лихачам, хотя парня, конечно, жаль. Но — жизнь продолжается, и на волне нашей программы группа «Тиамат» с песенкой «Э дипер кайнд оф сламбер»…

Оглядевшись по сторонам, Матиас взобрался на старый дуб, росший напротив дома Морзов, двухэтажного, с красной крышей, двумя гаражами и садом — ничего особенного, обычный дом, каких много. Вон, прямо рядом, такой же — разве что окна другие и вход без ступенек. Ярко горели фонари, и Матиас, увидав внизу медленно едущий «опель», затих в гуще ветвей. Никогда, никогда он не полез бы сюда, рискуя свалиться или, того хуже, быть замеченным кем-либо. Никогда — если бы не голос. Он, этот чертов голос, уговорил взять с собой камеру с хорошим зумом, прийти поздним вечером сюда, сказав матери, что уходит в театр, на «Вишневый сад». Впрочем, матери, похоже, было все равно, как и отчиму. Как всегда, все как всегда… Никому и никогда не было до проблем Матиаса Шенна ровно никакого дела, разве что вот теперь — голосу. Спасибо, хоть он есть…

— Пожалуйста, — тут же усмехнулся голос. — Ну, что ж ты остановился? Лезь выше!

— Так ведь свалюсь!

— Не свалишься. Во-он, слева вполне подходящий сук. С виду — надежный.

— Вот именно — с виду, — буркнул Матиас, с тяжелым вздохом выполнив указание. И правда, сук оказался вполне удобен — Матиас привязался к стволу взятой с собой веревкой и посмотрел вниз — вряд ли кто заметит его сквозь переплетенье еще не до конца потерявших листву ветвей.

— Ну, чего ждешь? Настраивай камеру.

Матиас так и сделал. Провел далеко выдвинувшимся объективом по окнам. Гостиная, зал, кажется, кабинет — нет, не интересно… А где же ванная? Наверное, с другой стороны. Жаль… Ага… судя по плакатам и музыкальной аппаратуре — комната Лиззи. Большое зеркало у стены, прямо напротив окна. А вот и сама хозяйка, одета вполне по-домашнему — маечка и красные спортивные шортики. Матиас сглотнул слюну и сделал первый кадр. А что, если она выключит свет?

— Не выключит, — успокоил голос. — Лишь чуть приглушит.

И правда, Лиззи подошла к выключателю, выключила верхний свет, лишь приглушенно-палево горело бра. Девчонка нагнулась — видно, включила музыку, — подошла к зеркалу, покачиваясь, провела ладонями по животу, затем медленно-медленно стащила через голову маечку, смеясь, крутнулась вокруг, стреляя глазами. Сбросила шорты, под которыми ничего не было, нырнула в темноту — жаль, слишком быстро, — снова метнулась к зеркалу, уже в купальнике, узеньком, синем, с экзотическими цветами и рыбками. Еще покрутилась, показала сама себе язык, спустила с плеч бретельки. Расстегнув застежку, картинно отбросила лифчик и застыла в «роковой» позе. Потом вдруг засмеялась, закрыла лицо руками, отошла в темноту, а вернулась уже в ослепительно белой блузке и таких же трусиках.

— Ты говорил, я сделаю с ней все, что хочу. Когда? — облизывая губы, поинтересовался Матиас, следя за тем, как юная красотка меряет очередное платье.

— Не спеши, друг мой, помни, спешка сгубила многих, — назидательно молвил голос и добавил уже строже: — Ты слишком разговорился с тем полицейским. Так что пока только смотри и снимай. Тем приятнее будет дальнейшее. Не переживай, никуда она от тебя не денется!

Еще немного покрутившись перед зеркалом, Лиззи сбросила очередное платье и, надев пижаму, нырнула под одеяло. Бра погасло. Убрав камеру в карман, Матиас отвязал веревку и, осторожно спустившись на землю, поплелся домой. Проклятый голос!

— Ничего! Не унывай, друг мой!

Ньерд получил звонок шефа в машине. Человек старой закалки, шеф категорически не признавал эсэмэс-сообщений, да, будь его воля, наверное, запретил бы и мобильные телефоны, которыми пользовался лишь для того, чтобы вызвать к себе подчиненных. Инспектор к тому времени как раз успокоился, заглянул в пару местечек, нужных по текущим делам, и, пребывая в расслабленном состоянии, сворачивал к дому. Фрида — жена? невеста? любимая девушка? — уже разогревала ужин. А по пути надо было еще купить вино. Но…

— Да, прекрасно вас понял. Еду. — Выслушав руководящие указания, Ньерд чертыхнулся и, круто развернув машину, поехал в комиссариат. Сейчас, поздним вечером, улицы были почти пустынны — ни машин, ни людей, лишь иногда фары выхватывали из темноты редкие фигурки припозднившихся прохожих. Вот один — почти под колеса. Что ж ты по сторонам-то не смотришь, парень?! Инспектор едва успел перенести ногу на педаль тормоза. Выругался. Зазевавшийся тип — совсем молодой парень, — замахав руками, едва не упал. Удержав равновесие, развернулся и побежал прочь. Вот гад… Кажется, Ньерд уже его где-то видел, и совсем недавно. Маленькое лисье лицо, тонкие губы… Матиас! Ябеда Матиас, директорский любимчик. И чего он тут шляется на ночь глядя? Впрочем, его дело… Инспектор резко прибавил газу.

Комиссар — седой, похожий на старого, отошедшего на заслуженный покой сенбернара — молча положил перед инспектором листок — протокол осмотра. Ньерд рассмотрел фотографии, вчитался… Ага, мотоцикл все же достали из водопада! Что такое? Ну, надо же — кто-то испортил тормоза… Зачем, интересно? Кому он, прости Господи, нужен-то, этот… этот Йорген-Оглобля?

— Думаю, чья-то глупая шутка, — с ходу выдвинул версию Ньерд, ничего другого пока просто не приходило в голову.

Комиссар кивнул.

— Вот-вот, мальчик. И я так же мыслю. Вот и разыщи шутника! Сроку тебе — неделя, как раз к отчету успеешь, а то… — Комиссар достал из кармана пиджака мятый носовой платок и вытер выступившие на лбу капли пота. — А то сам понимаешь, как мы выглядим перед столичным начальством после всех тех прошлогодних убийств. Не дай бог, снова такое начнется! — Он суеверно постучал по столу.

Хорошенькое дело — неделя! Ньерд мысленно возмутился. Хотя, конечно, ежели кого в школе поглубже копнуть… Того же ябеду Матиаса, который все про всех знает. Стоп! Инспектор вдруг ощутил какое-то смутное беспокойство, не беспокойство даже, знание, словно бы он что-то такое упустил, что-то такое важное… Упустил — и никак не мог поймать.

Простившись с комиссаром, он спустился по лестнице вниз, уселся в машину. Так и не вспомнил ни по пути, ни позже — дома.

Фрида — каштановолосая красавица Фрида — встретила его без лишних расспросов, еще оставалось несколько минут до полуночи, а подруга полицейского должна быть девушкой умной и понимающей — зря по мобильному не трезвонить, не отвлекать любимого от важных дел и всегда быть готовой встретить, положив голову на грудь. Вот и сейчас…

— Садись, милый… Я тебя ждала, не ужинала. Купил вино? Так и знала, что забудешь. Поэтому сама купила.

— Умница ты у меня. — Инспектор крепко поцеловал девушку и тихо зашептал, срывая с нее блузку: — Давай на подоконнике, как в прошлый раз…

— Ой, там так неудобно…

— Зато как романтично!

Уже потом, почти засыпая, инспектор разложил по полочкам весь вчерашний день. Вспомнил посещение школы, ябеду Матиаса… едва не попавшего под колеса… Стоп! Ньерд рывком отбросил одеяло, сел, подтянув к животу худые коленки. Матиас! Что он сказал о Йоргене? «Разбившийся вчера Йорген» — да, да, вот так и записано… И еще — «о мертвых говорят хорошо»… Разбившийся… О мертвых… А все его одноклассники, между прочим, о гибели Йоргена вообще ничего не знали! Не подозревали даже. А Матиас откуда-то знал. Точно знал. Прочел в утренних газетах? Так там ничего конкретного о погибшем не говорилось, одни общие фразы. Да и не могло говориться, личность-то установили гораздо позднее, уже ближе к обеду, когда вытащили из фонтана — вызывали водолазов, глубина там порядочная. А мотоцикл, между прочим, не зарегистрирован. Да таких мотоциклов — красно-желтых подростковых «хонд» — хоть пруд пруди, право слово. Значит, по мотоциклу не мог опознать ябеда. Значит, что-то такое видел! Видел — и не сказал. Впрочем, об этом его никто и не спрашивал. Ладно, завтра обязательно спросим, со всеми подробностями. Сколько там дал комиссар, неделю? Хватит…

Всю ночь Матиас рассматривал фотографии Лиззи, голой и не очень. Так и не ложился спать, и утром глаза покраснели и слезились.

— Пойду к врачу, — уходя, пояснил матери Матиас. — Что-то нездоровится.

— И впрямь сходи, — согласилась та и, едва выпроводив сына, бросилась к телевизору смотреть очередную серию очередного мелодраматического «мыла».

— Хорошая идея! — одобрительно отозвался голос. — Мало ли из школы придут, поинтересуются.

— Скорей, позвонят, — машинально поправил Матиас.

— Да, позвонят. Ты хорошо знаешь дорогу?

Матиас засмеялся.

— И знать не надо. Сейчас поймаю такси.

Он помахал рукой перед вынырнувшим из-за угла синим «саабом».

— В Черный лес? — переспросил водитель, чем-то похожий на древнего викинга, такой же длинноволосый, усатый. — А что, там опять концерты?

— Ну да, — кивнул Матиас. — Только побыстрее, пожалуйста.

— Домчу в лучшем виде, — хохотнув, заверил таксист. — Только на бензоколонку заедем.

Лучше б не заезжали. Как ни прятался Матиас от любопытных глаз, а все же не уберегся от встречи со знакомым. Черт принес одноклассничка, Йохансена, вместе с каким-то волосатым парнем, заправлявшим скутер. Вот, обернулся… Матиас откинулся от ветрового стекла. Заметил или нет? Кажется, пронесло…

Высадив угрюмого, всю дорогу молчавшего пассажира в Черном лесу, у концертного павильона, таксист искренне пожелал юноше творческих успехов и, развернувшись, лихо покатил прочь, разминувшись со светло-зеленым «фольксвагеном — гольф». Кажется, за рулем «гольфа» сидел кто-то знакомый. Впрочем, таксист не стал разворачиваться, догонять — день ведь еще только начинался. А концерт в Черном лесу точно состоится, недаром уже с утра сюда потянулись людишки! Музыканты, осветители, бармены…

Матиас шел по извилистой лесной тропе, заслоняясь обеими руками от колючих еловых веток. Шел, куда велел голос. Болотная топь сменилась холмом, расступился орешник, дернулись прочь из-под ног бордовые папоротники. Вот и старая сосна на круче, под корнями…

— Что, прямо голыми руками шарить?

— Не трусь, мой друг, и приготовь мешок. Они выползут сами.

Юноша, побледнев, опустился на колени, развязав мешок, бросил к сосне — и тут же, шипя, выползли из-под корней отвратительные черные змеи. Шипя, забрались в мешок.

— Ну, чего ж ты стоишь, Матиас? Завязывай.

— Но…

— Страшно? Не бойся, они не жалят своих. Запомнил, куда выпускать?

— Да… Одну — в зеленую механическую повозку… Надо же, «в повозку»! Не лучше ли сказать — в машину?

— Да-да, я так и хотел выразиться.

— Других — под старую сцену. Интересно, как я туда заманю всех, кого надо?

— Думай, — требовательно произнес голос. — Думай, мой юный друг. В конце концов, это ведь ты хочешь овладеть прекрасной Лиззи, а не я.

— Ты обещал мне!

— Помню, помню… Сегодня вечером ты получишь ее.

— И все…

— И все будет шито-крыто — никто ни о чем не узнает.

— А Лиззи меня…

— Нет. Это уж мое дело.

— А точно — все всё забудут?

— Я когда-нибудь обманывал тебя, Матиас? Ведь это все равно что обмануть себя. Не трусь и верь в свои силы.

Инспектор Плеске целый день носился, высунув язык, как собака. Проклятый ябеда Матиас никак не хотел находиться! Его не было в школе, не было дома, не было и у врача, к которому он, по словам матери, с утра отправился. Не было нигде! В школе тоже ничего не могли прояснить. Матиас Шенн был таким прекрасным учеником, никогда не прогуливал… Спросить Ханса? Так того тоже не было ни дома, ни в школе. И, как и у ябеды, мобильник отключен.

А зачем Хансу телефон, когда он репетирует в клубе перед выступлением в Черном лесу? Правильно, незачем. Вот и отключил, все равно не слышно. Девчонки, Лиззи и Анне-Лийса, и без того знают, как добраться до концертного зала.

Ньерд вспомнил про молодежный клуб лишь к вечеру. Не поленился, заехал — все равно больше пока никаких зацепок.

— Шенн? — Ханс взъерошил волосы на затылке. — Как же, как же, видали. Ехал утром в такси. Темно-синий «сааб», водителя зовут Аксель, да вы его, наверное, знаете?

— Акселя?! Да знаю, конечно… У меня даже его телефон где-то был. — Порывшись в карманах, инспектор вытащил мобильник. Позвонил… — Черный лес?! А что там… Ах, на концерт… Ясно!

— Господин инспектор, — искательно заглянул в глаза полицейскому Ханс, — а вы, случайно, не в Черный лес собрались?

— Случайно да.

— Кинете в салон комбик? А то нам с ним в автобусе неудобно.

— Черт с тобой, кину. Надеюсь, он не очень ржавый. Могу и вас захватить, если хорошо попросите.

— Не-а, нас много. — Ханс покачал головой.

— Ну, как хотите, — садясь в машину, махнул рукой инспектор.

Он уже выехал на пригородную дорогу, когда откуда-то из-за деревьев надвинулась вдруг прямо на автомобиль дрожащая черная тень. Сказать по правде, Ньерду на миг стало жутко — на безлюдной-то дороге, в сумерках.

Остановился, на всякий случай переложил пистолет в карман куртки — быстрей, ежели что, доставать.

Подойдя ближе к машине, черная фигура откинула капюшон — инспектор узнал сумасшедшую Магн, бэк-певицу и хиппи, про которую так никто и не узнал, откуда она взялась в городе, даже она сама не знала.

— На концерт? — понимающе кивнул инспектор.

Магн молча кивнула, черные волосы обрамляли бледное — чересчур бледное — лицо с тонкими благородными чертами, синие глаза, казалось, заволокло туманом. Героин? ЛСД? Нет, скорее, обычная марихуана. В коммуне хиппи, где прижилась Магн, всего хватало.

— Подвезу. Садитесь. — Ньерд распахнул дверцу. Девушка села, глядя прямо перед собой, словно неживая, словно древняя статуя.

Инспектор завел мотор.

— Шипение, — неожиданно громко произнесла вдруг Магн. — Я слышу шипение. Змеи! Безобразные змеи…

— Какие змеи? О чем вы?

— Ну да, он вспомнил предание. Гибель от укуса змеи… Он опять здесь, рядом!

— Послушайте-ка, любезная Магн…

— Едем! Едем быстрее! Впрочем, может быть, уже поздно.

Пожав плечами, инспектор врубил передачу.

В Черном лесу, в концертном зале, холодном и длинном, все жило ощущением предстоящего действа. Смеялась, предвкушая кайф, публика, музыканты настраивали аппаратуру. Ханс горделиво поглядывал на девчонок — уж сегодня-то они увидят, сегодня-то почувствуют, проникнутся. «Вой джунглей» выступала второй, после «Ребра Вотана» — по мнению Ханса, так себе командочки, слабой пародии на ранний «Дактрон». Да и музыканты «Ребра» слишком уж нахально держатся, сразу видно — пижоны. Эй, зачем же так пинать комбик? Между прочим, он общественный.

Ханс возмущенно поискал глазами Нильса, не нашел и решил самолично пройти к сцене, повозмущаться… Кто-то дернул его за рукав.

— Ханс!

Парень обернулся и увидел перед собой Матиаса Шенна.

— Привет, Шенн. Что ты тут делаешь?

— То же, что и ты… Игорь просил тебя подойти ненадолго. Им там провода не вытащить из-под старой эстрады, так, может, ты заберешься.

— Ну, нигде без меня! — буркнул польщенный Ханс и засунул руки в карманы. — Веди!

Около старой сцены было темно, лишь желтый свет дальнего фонаря немного освещал эстраду, а скорее, просто сгущал тьму. Ханс достал зажигалку.

— Ну, и где они, твои провода?

Матиас распахнул дощатую дверцу, ведущую под сцену. Пахнуло сыростью.

— Лезь… Игорь там.

Захлопнув дверь, выждал немного и услыхав тонкий вскрик, снова направился в зал.

— Эй, девчонки… Там вас Ханс зовет немного выпить.

— Так нам же не нальют в баре!

— Да он не в баре, здесь, недалеко. Идемте.

— А ты сам-то откуда тут взялся?

— Так, зашел вот…

— Это нам сюда лезть? — Девушки — Анне-Лийса и Лиззи — с содроганием заглянули в дверь. — Ханс, где ты?

— Да там он, идите за мной!

Нырнув под эстраду первым, Матиас тут же откатился в угол, дождался, когда за ним шмыгнут девчонки и, пулей выскочив наружу, захлопнул дверь на щеколду.

— Молодец, друг мой! — похвалил его голос.

— Лиззи точно не пострадает?

— Я тебя никогда не обманывал. Она будет твоей.

— Не очень-то удобно под сценой…

— Ну, уж прости. Кстати, у тебя есть еще одно дело… Здесь недалеко, идем…

— А быстро?

— Да сейчас и вернешься.

Вздохнув, Матиас побрел к лесу.

Первой не выдержала Лиззи.

— Ну, и долго нам тут сидеть? Может, пора уже выйти?

— Нет, — покачал головой Ханс. — Игорь с Ньердом-испектором сказали, что сами нас позовут.

— И когда же?

— Тсс! — Ханс приложил палец к губам, ну и темно было — хоть глаз выколи. Пахло гнилой трухой, сыростью, мокрой землей.

— Да ты где их видел-то? — не отставала Лиззи.

— Да здесь. Сначала не разглядел, потом. Ка-ак схватили меня за плечи — вот страху-то! Хорошо, инспектор догадался зажечь фонарик.

— Лучше б он его нам оставил. О! Эврика! Мобильник! Вот, сразу светлее…

В дальнем углу сцены послышался скрежет. Ребята отпрянули.

— Эй, узники? — по-английски спросил насмешливый голос. — Вы там еще живы?

— Игорь! — радостно отозвался Ханс. — Ну, наконец-то. А где инспектор?

— Пошел искать Шенна. И кажется, упустил.

— Так Шенн это все и устроил? — воскликнула Анне-Лййса. — Вот гад.

— Гад, — согласно кивнул Акимцев. — И вы даже не представляете какой. Ну, вылезайте, нечего здесь сидеть. А, вот, кажется, и наш неутомимый Мегрэ. Как успехи, инспектор?

— Глухо, — раздраженно отозвался Ньерд. — Как сквозь землю провалился.

— Там, кажется, Магн хотела тебе что-то поведать.

— Магн?

Магн сидела на сцене, держа за хвосты отвратительных мертвых гадин. Она успела… успела предупредить Игоря, но не успела довести дело до конца. Хотя, быть может, еще не поздно?

— Идемте. — Подняв глаза, она посмотрела на Игоря и Ньерда. — Я теперь знаю, где он.

Быстро пройдя зарослями, они обошли болотце и остановились перед большой лужей… в которой лицом вверх лежал Матиас Шенн с удивленными, широко распахнутыми глазами. Лежал — мертвее мертвого, а на груди его свернулась кольцами мерзкая черная гадина. Увидев подошедших людей, она подняла голову, зашипела…

Инспектор вытащил пистолет.

— Она не опасна, — вдруг тихо промолвила Магн. — Теперь это обычная змея, ведь Хозяин ушел.

— Кто ушел? — Инспектор обернулся к ней, но так и не получил ответа.

— Ральф, Йорген, Ханс, — загибал пальцы Игорь, — две девушки… Всего пять, я должен был быть Седьмым… А этот, значит, шестой.

— Друид использовал его и убил. Сбросил, как выросшая змея сбрасывает ненужную шкуру.

— Вы сказали что-то о Ральфе и Йоргене? — оживился инспектор.

— Их убил Шенн. Но не сам по себе, не по своей воле.

— То есть как это — не по своей воле? — не понял Ньерд. — Он что, тоже сумасшедший?

— В некотором роде — да, — задумчиво ответил Акимцев. — А я ведь чувствовал его присутствие, только не хотел верить. И ничего не смог сделать. Жаль… Ладно хоть спасли ребят.

— Твое дело еще впереди, Игорь, — неожиданно улыбнулась Магн. — Ведь друид думает, что ты мертв. И принесены все семь жертв.

Акимцев удивленно посмотрел на нее.

— Что ж, выходит, мы его перехитрили?

— Выходит, так. В душе друида уж нет прежней силы. Но он вполне может ее обрести… И обретет, если мы не помешаем!

— Эй, ребята, — потряс головой Ньерд, — странные вы речи ведете… Подождите, я сейчас вызову людей, займусь трупом. Игорь, у вас, между прочим, скоро выступление.

— Боже! — Акимцев хлопнул себя по лбу. — Скорее, бежим. Магн, ты споешь с нами?

— Обязательно. «Глам дицин» — песнь поношения гнусной душе друида! Я буду петь ее всегда.

Глава 7

СБОРЫ

Лето 873 г. Киев

Отсюда, из Киева, Олег с новгородской и киевской дружинами ходил походом на самый Константинополь…

Д. С. Лихачев. «Новгород Великий»

Он снова пришел! Дух Черного друида явился, чтобы опять творить зло. Так и только так можно было объяснить случившееся. Жертвы… снова безвинные жертвы. Дети, девушки, воины. Стрелы ромейского купца, пропитанные змеиным ядом, и тот же яд, растворенный в кубке лекарем Эвристидом, и танцовщица Пердикка с разъяренной коброй.

— Все они не зря использовали змей, князь, — усмехнулся Ирландец. — А ведь только друид знает предание о…

— …о том, что мне суждено умереть от укуса змеи, — продолжил Хельги. — Что ж ты запнулся, Конхобар? Побоялся сказать правду?

— Иногда правда бывает хуже лжи, — уклончиво отозвался Ирландец — Впрочем, я согласен с тобой — то, что случилось пять лет назад, может вновь повториться. Только теперь вряд ли поддержат друида дальние лесные погосты. Не те уже там люди, привыкли к порядку, к размеренности, к раз и навсегда установленной жизни. Да и друид не тот…

— Не тот он был и пять лет назад. — Князь подошел к окну и задумчиво посмотрел во двор. — Нет, не пять, прошло чуть меньше времени… Впрочем, неважно. Обрати внимание, они погибли тоже — и купец и лекарь, и танцовщица.

— Ну, танцовщица, насколько я знаю, случайно.

— Не скажи… Кто знает, как повела бы себя змея после того, как ужалила бы меня.

— Вы допросили всех, кто был с ней на постоялом дворе?

— Спрашиваешь. — Хельги скривил губы. — Всех, начиная с погонщика ослов и заканчивая хозяином постоялого двора. И все твердят одно — Пердикка была очень известна в Милетине, затем вдруг уехала в Константинополь…

— Странно! С чего бы?

— Ничего странного, — покачал головой князь. — Все провинциалы рано или поздно рвутся в столицу, где гораздо легче прославиться и заработать. Лекарь, кстати, тоже практиковал в Константинополе, а купец имел там дом и торговые склады.

— Константинополь, — задумчиво протянул Ирландец. — Если все случившееся — козни друида, значит, там и надобно его искать! Слава богам, сила его, похоже, невелика — он даже не смог убить тебя.

— Почти не смог. — Хельги нехорошо прищурился. — Но действовал вполне уверенно.

— Если это он…

— Он, он… С чего бы это желать моей смерти всем этим совершенно разным людям? Правда, друид не смог полностью овладеть их душами. Думаю, и купец, и лекарь, и танцовщица жили своей обычной жизнью, друид лишь время от времени их направлял.

— Хм. — Ирландец скептически пожал плечами, однако спорить не стал. Лишь заметил, что черный дух Форгайла Коэла может попытаться вернуть былую силу. И это тем легче будет сделать, чем важней человек, душу которого он подчинит своему влиянию, постепенно, не сразу.

— Ты полагаешь, он как-то сосуществует с той душой, в которую вселился?

Ирландец хмуро кивнул.

— Пожалуй.

Осторожно постучавшись в дверь, вошла Сельма — вплыла, высоко держа голову, увенчанную золотой, украшенной смарагдами диадемой, как и полагалось княгине. Сухо кивнув Ирландцу, вопросительно взглянула на мужа.

— Да, мы закончили разговоры, — улыбнулся князь. — И вовсе не прочь перекусить.

Сельма кивнула.

— Я уж велела челяди накрывать столы. И, княже, у меня для тебя кое-что есть.

— Тогда идем!

Ирландец поднялся с лавки и набросил на плечи ярко-зеленый плащ, напоминавший ему о лугах далекой родины.

— С вашего позволения, я хотел бы откланяться.

— О нет, нет, Конхобар, — замахал руками Хельги. — Я не отпущу тебя просто так! Еще не хватало, чтобы на радость затаившимся врагам поползли слухи, как будто новгородский наместник попал в опалу?!

— Что ты сказал, князь? — Ирландец встрепенулся, задержавшись в дверях. — А ведь это неплохая мысль! Может быть, будет лучше, если кое-кто так и подумает?

Хельги внимательно посмотрел в глаза собеседнику, светящиеся недюжинным умом и коварством. В конце концов, Ирландец почти всегда предлагал очень даже неглупые вещи, часто — с прицелом в будущее.

— Ну, как знаешь, Конхобар, — махнул рукой князь. — Не буду тебя удерживать. Провожу до крыльца.

— Не стоит, — тихо возразил Ирландец. — Не княжеское это дело — провожать, уж поверь мне.

Ужинали вдвоем с Сельмой, только к самому концу трапезы подошел с докладом тиун Ярил Зевота. Его и усадили за стол почти что насильно, заставили опростать изрядную кружицу пива, заесть уткой с гречей, медовыми лепешками, пирогами, потом выпить еще, и только после этого князь наконец разрешил тиуну перейти к текущим делам.

Ярил откашлялся, вытащил из сумы кипу пергаментных свитков, густо испещренных мелкими буквицами.

— Пошлины с ромеев, сурожцев, иных южных гостей, что с моря Русского подымаются, упали — видно, у порогов опять печенеги засаду устроили. Пошли воинов, княже, до осени далеко еще, южную торговлишку никак нельзя потерять.

— Что ж ты раньше молчал?! — ахнула княгиня, вникавшая во все хозяйственно-торговые дела.

— Ведомости торговые только сегодня к полудню составили. — Тиун с гордостью потряс пергаментной кипой. — Дело не легкое.

— Да уж вижу, — ухмыльнулся князь. — Как с севером дела?

Ярил почесал затылок.

— Мыслю, наместник Конхобар уже вам доложил кое-что, я же опять по торговле… — Он вытащил нужный свиток, развернул. — Сукна немецкого на торгу продано сто тридцать штук, из них фризского — сто пять, остальное — аглицкое…

— Постой, постой, Яриле. — Князь самолично поднес тиуну кубок с вином. — Испей за наше здоровье… А о сукнах да прочих товарах завтра княгине доложишь.

Ярил, поднявшись со скамьи, встал, выпил и, поклонившись, убрал пергаменты обратно в суму.

— Теперь, княже, позволь об иных делах. У Мечислава-людина в корчме вчера снова волхвы собирались, пьянствовали да ругались премерзко, дескать, у вятичей, на Оке-реке, куда как жизнь привольнее, чем во граде стольном, во Киеве.

— Ишь, — хохотнул князь. — Не нравится им. Ну и пусть убираются к вятичам… Постой, подожди-ка… Это ж наша земля! И князь вятичей Хранко вот уж три года как платит нам дань, куда меньшую, чем до того платил хазарам. Или я этого Хранко с кем-то путаю?

— Нет, все так, княже, — подтвердил тиун. — Вятичи исправно дань платят. Правда, порядка там — верные людишки докладывали — не очень-то много. То ли князь слабоват, то ли все равно ему — а каждый смерд себя князем чувствует. Непорядок.

— Но ведь дань платят?

— Платят, княже. Тут к ним никаких придирок нет.

— А народишко киевский что про вятичей говорит?

Ярил махнул рукой.

— Да, сказать по правде, ничего хорошего, княже. Тупые, говорят, лесовики сиволапые.

Сельма, не выдержав, фыркнула.

— Может, еще и потому в их земле порядку нет, — продолжил тиун, — что соседушки — мурома да мещара — нападают из лесов дальних, а князю с ними не справиться — маловата дружина.

— Маловата — поможем, — усмехнулся князь. — Только не сейчас, позже. Может, зимой или в то лето… Нет, летом туда, наверное, и не пройти-то…

— Да можно пройти. — Ярил пожал плечами. — Супружницы моей родич, Порубор, недавно в ту сторону хаживал, жемчуга привез изрядно.

— Ну, Порубор завсегда по лесам шатался, вижу, в том же духе и продолжает, хоть и женился. Девушку-то хорошую взял?

— Да хорошую, — кивнул тиун. — Моей Любимы подружку, Речку. Хохотунья.

На улице уже опускались сумерки. Город притих: добропорядочные обыватели — ремесленники, торговцы, житьи люди — заканчивали дневные дела и ложились почивать, лишь ночные шпыни шастали по корчмам да высматривали по глухим углам припозднившихся прохожих. Да и шпыням не особенно-то было привольно — княжья стража свое дело знала.

Простившись с тиуном, князь и княгиня зашли поцеловать уже засыпающих дочерей и поднялись в летнюю светлицу — опочивальню. Разделись, залезли под тонкое ромейское покрывало.

— Вижу, тебя что-то тревожит. Что? — Сельма обняла мужа за плечи.

— Боюсь, он возвратился снова. — У Хельги не было от супруги тайн. Да и попробуй тут утаи.

— А я чувствовала. Не зря же… — Княгиня передернула плечами. — Когда ж ты наконец покончишь с этой мерзкой тварью, я имею в виду друида?

— К сожалению, это оказалось не так-то просто… Ты говорила, у тебя для меня есть кое-что? Показывай!

Сельма улыбнулась.

— Завтра. Поверь, сейчас не время… А вот для чего-то другого сейчас, пожалуй, самое время! — Молодая женщина отбросила в сторону покрывало, и супруги слились в долгом поцелуе…

Уже потом, тщательно прикрыв одеялом утомившуюся жену, Хельги накинул на голое тело плащ и вышел на опоясывавшую княжеские хоромы галерею. Постоял, остывая от любовного пыла, посмотрел на звезды и с мягкой улыбкой вернулся обратно. Лег, обнял спящую супругу и сам заснул, все так же неизвестно чему улыбаясь…

Странный сон ворвался в его мозг под громкий бой барабанов. Барабаны били там, внутри, как обычно, когда… Уже около пяти лет Хельги не слышал этого боя. И вот… Он, бывший свободный ярл Хельги, сын Сигурда, могучий киевский князь Олег по прозванию Вещий, быстро шагал по темной улице, освещенной длинными светильниками на высоких каменных ножках — фонарями. Лил холодный осенний дождь, и желтый свет фонарей отражался в покрытых рябью лужах. Хельги поплотнее закутался в плащ — очень необычный, на пуговицах, — пробежав, уселся в железную повозку, знал, она называется «автомобиль». Впереди что-то зарычало — двигатель. Князь уверенно нажал педаль, перекинул рычаг… Поехал. Что-то вдруг заверещало, затрепыхалось в кармане, у самого сердца, словно рыба-ерш, попавшая в ладони юных рыбаков на пристани. Хельги вытащил плоскую серебристую штуку.

— Слушаю… На Юленсгате? Библиотека? А ты сам подъедешь? Спасибо, Ньерд, весьма обязан. Как это «не стоит»? Нет уж, обязательно посидим с тобой в ресторане. Скажем, завтра… Ладно, пока.

Убрав серебристую штуковину обратно в карман, Хельги-Акимцев свернул на узкую улочку, застроенную трехэтажными каменными хоромами, впрочем весьма небольшими, проехал немного и остановился около большой длинной повозки — машины, ловко объехав лужу. По брусчатке все так же молотил дождь, князь быстро пересек сквер, отворив дверь. Навстречу ему поднялся высокий светловолосый парень, чем-то похожий на Снорри, — Ньерд.

— Ну, наконец-то… Однако и погодка сегодня!

— Да, немилостивы боги…

— Боги? Все шутишь… Здравствуйте, господа.

Поднявшись по ступенькам, они оказались в длинной зале, уютно освещенной небольшими светильниками. По стенам залы тянулись стеллажи с книгами. Вот это богатство! Никифора бы сюда — умер бы от зависти!

— Старший инспектор криминальной полиции Плеске. Ньерд Плеске. А это со мной. Нас интересует формуляр некоего Матиаса Шенна. Ах, активный читатель? Славненько, славненько… Кофе? Да, пожалуй, спасибо… На, Игорь, смотри… Читаешь по-норвежски? Не очень… Ладно, помогу… Впрочем, названия даны на языках авторов.

— Дай уж, прочту как-нибудь хотя бы несколько последних записей. — Хельги с усмешкой взял формуляр.

— Вессель — «Ди культур фон Бизантц», Хауссиг — «Э хистори оф Бизантин цивилизейшн», Гиллоу — «Ля цивилизасьон бизантин»… Бизантц, Бизантин… Византия… Это же, это же… Империя ромеев! Так и знал!

— Что ты знал, Игорь? Эй, эй, что с тобой? Не падай! Скорее, нашатырный спирт…

— Империя ромеев! — проснувшись, громко повторил Хельги.

Сельма проснулась, захлопала спросонья глазами, уселась рядом на ложе. Князь ласково погладил жену, та улыбнулась со вздохом.

— Чувствую, скоро ты снова покинешь меня… Что ж, на то ты и князь.

— Ну, не грусти, не надо. В первый раз, что ли, нам трясти надменную столицу ромеев?

— А они опять дали повод?

— Не знаю. — Хельги скривил губы в усмешке. — Умный ищет силу, дурак — повод. Кажется, они там обижают наших купцов. Заставляют жить только в одном месте — в монастыре святого Мамы, всячески притесняют, обворовывают, бесчестят, и главное — требуют, чтобы управлялись с делами за один сезон — лето. К осени — расторговался, не расторговался — проваливай! Ну, разве ж это дело?

— Не дело, — согласилась Сельма и вдруг хитро прищурилась. — Думаю, богатые купцы тебя очень хорошо поддержат в этом походе. Только не надо делать тайны из его цели.

Хельги закашлялся.

— Ты хочешь, чтобы все знали о том, что мы будем искать друида? Вернее, его черную душу?

— Не будь таким наивным, о муж мой! — громко расхохоталась княгиня. — Цель похода — заставить коварных ромеев признать интересы наших купцов. Вот об этом пусть говорят по всему Киеву! Уж такие, как Харинтий Гусь, всяко тряхнут мошною.

Князь задумчиво посмотрел на супругу.

— Знаешь, я давно хотел сказать тебе… Ты очень мудрая женщина, Сельма.

— Я знаю. Помнишь, я вчера обещала тебе кое-что показать?

— Помню…

— Тогда подожди…

Загадочно улыбаясь, Сельма проворно оделась и исчезла за дверью. Князь ухмыльнулся — что еще там придумала венценосная супружница? Вряд ли его можно было чем удивить…

Медленно открылась дверь, и на свежевыскобленные дубовые доски пола упала черная тень. Хельги поднял глаза и вскрикнул, не в силах сдержать удивления: на пороге в золотых лучах восходящего солнца стоял он сам — киевский князь Олег Вещий, великий хакан русов. В обычном своем коричневом кафтане, синих портах, сапогах зеленого сафьяна, в алом княжеском плаще-корзне… Вскочив на ноги, князь схватил двойника за плечи — надо же, даже и рост одинаков! Та же ржаная шевелюра, бородка, глаза… Нет, у этого глаза не такие синие, да и нос, пожалуй что длинноват, и чуть оттопыриваются уши… Да, если присмотреться, можно увидеть различия и совершенно точно определить, кто из этих двоих князь, а кто нет. Но сделать это может лишь тот, кто очень хорошо знает Хельги, кто видит его каждый день, и то если будет что-то подозревать и специально всматриваться. А так — никаких различий…

— Ну? — с лукавой улыбкой в светлицу вошла Сельма. — Каков красавец, а?

— Где ты его нашла?

— Это Оженя, рядович из наших дальних вотчин. Согласен служить тебе… за достойное вознаграждение. Не так ли, Оженя?

— Так. — Рядович отвесил глубокий поклон князю. — Только прикажи, княже!

— Надо же, — продолжал удивляться Хельги. — И голос вроде похож.

— Ну, не совсем. — Княгиня усмехнулась. — Но к твоему — близко.

Не прошло и недели, как весь Киев бурлил, провожая собравшуюся в далекий поход княжескую дружину. Купцы ликовали — давно пора было проучить заносчивых и коварных ромеев. Харинтий Гусь, Ратмир и прочие отвалили князю изрядную толику серебра и построили за свой счет несколько крепких насадов. Большой флот собрал Вещий князь ныне — полтыщи ладей, не считая всяких мелких суденышек. Кроме дружины — старшей, боярской, да молодшей — гридей, еще и немало охочего люду пристало: мелкие торговцы, приказчики, подмастерья. За боевыми ладьями виднелись тяжелогруженые купеческие суда — воск, мед, меха, лес и прочее, война войной, а торговля торговлей. В общем-то, Хельги и не особо-то стремился ворваться в Царьград-Констатинополь, куда лучше было бы просто-напросто устрашить ромеев и решить дело выгодным миром. Хотя оно, конечно, готовиться нужно было к худшему. Поймав себя на этой мысли, князь усмехнулся — будучи вольным северным ярлом, никогда он не упустил бы битву, напал бы при любом раскладе, может быть, и взял бы город удалью и наскоком, а может быть, погиб со славой и честью, как и положено благородному мужу. Так считал любой вольный ярл, пенитель морей, глава небольшой морской шайки, но совсем иначе полагал Вещий киевский князь. Война не всегда благо, далеко не всегда. Только если уж никак без нее не обойтись. Так же думал и Ирландец, напросившийся в поход с князем. Хельги для вида отговаривал его, но в глубине души был рад — у Ирландца был изощренный, острый и циничный ум, ему были присущи хитрость, коварство, жестокость, он имел особую сноровку в самых разных делах тайного рода. Один из немногих людей этого времени, Конхобар мог вполне наплевательски относиться к богам и по всякому случаю высказывал свое мнение. Что и было ценным. Да, Ирландец мог очень пригодиться в походе, в особенности в той, тайной его части, что касалась схватки с друидом, которого надо было еще вычислить, отыскать. А как это сделать в почти полумиллионном городе? Нужно было соображать, наметки имелись и у Хельги, и у Ирландца, пока только наметки. Никифор Дрез — вот еще один старый друг, кого Хельги с удовольствием взял с собой. Никифор был верен, учен, начитан. И, так же как и Хельги с Конхобаром, ненавидел друида. «Исчадие ада» — так он его называл. Никифор приехал в Киев за книгами — вот уж удивился Хельги — еще бы, переться в этакую-то даль из маленькой обители, затерянной в дремучих северных лесах. Ну и ну. И что такого пишут в этих ученых книгах? Впрочем, как недавно смущенно признался Никифор, он вдруг почувствовал в душе «некое томление, некий позыв, идущий с небес». Словно бы чей-то глас приказал — иди в Киев. Хотя Никифор и без того давно туда собирался, только вот собрался бы? Кто знает…

Стоящий на носу ладьи князь искоса взглянул на корму, на книжника. Тот не изменился — все такой же черноволосый, смуглый, с карими благостными глазами. Только вот, кажется, на висках появились уже серебряные нити. Или это и впрямь только кажется? Никифор, Никифор… бывший раб и воин, решивший посвятить свою жизнь служению распятому Богу. А ведь мог бы и…

Что ж, у каждого свой выбор. Хельги оглядел своих — вот они, встали плечом к плечу в серебристых кольчугах, и налетевший откуда ни возьмись ветер треплет их волосы. Молодые воины — гриди, и в первых рядах их воевода — опытнейший и верный Вятша, за ним его родич, Твор, молодой десятник, недавно потерявший друзей. Губы юноши кривились, глаза грозно блестели — да, уж этот не даст пощады дерзнувшим сопротивляться ромеям!

Поднявшийся ветер раздул паруса ладей, на пристани волхвы принесли богам жертву — белую молодую кобылу — хлынувшая из перерезанного горла кровь ее, казалось, окрасила всю реку. Или то был просто рассвет? Оставшиеся на берегу люди подбрасывали вверх шапки, старцы градские в роскошных одеждах трясли посохами. Перекрикивая детские вопли, плакали бабы. Подхваченная течением и ветром дружина Вещего князя, покинув пристань, скрылась за излучиной. Средь собравшихся на берегу пронесся вздох. Ну, вот — поплыли… Вернутся ли? Все ли?

В ясно-голубом небе ласково светило солнце. Синел Днепр.

Глава 8

ЗАВЕДЕНИЕ ФИЛОФЕЯ МАМОНЫ

Август 873 г. Константинополь

Это было мрачное кафе с дурной репутацией…

Эрнест Хемингуэй. «Праздник, который всегда с тобой»

Высокие стены Константинова града освещались оранжевым закатным солнцем. Длинные тени их протянулись через всю перегороженную цепями бухту Золотой Рог, почти достигнув Галаты — района, отделенного от города бухтой. Далеко слышно было, как в монастырях и храмах звонили колокола, по стенам, выкрикивая невнятные угрозы, прохаживались воины в блестящих шлемах и панцирях, с небольшими круглыми или сердцевидными щитами. Войско русов, приведенное к столице надменных греков Вещим князем, выставив вдоль бухты пешие отряды и всадников, далее пошло сушей и окружило город с запада — у стены Феодосия, растянувшись от некогда пышного, а ныне почти заброшенного Влахернского дворца на севере до Золотых ворот на юге. От Золотых ворот было видно, как чуть дальше, за стенами, бороздили Мраморное море длинные быстрые корабли — огненосные дромоны. Империя славилась флотом, и киевский князь не рискнул вывести в море свои ладьи, лишь перекрыл гавань. Эх, если б вместо неповоротливых насадов да хотя б пару десятков драккаров — увертливых и быстроходных коней моря. Уж тогда не плавали б так спокойно дромоны, живо бы поубавилось спеси! Если б князь хотел разрушить и сжечь город, он бы настроил драккаров в низовьях Днепра, мастера, слава богам, имелись. Впрочем, не хотел князь ромейской крови, у него были иные задачи — продемонстрировать могущество, устрашить, навязав базилевсу условия мира. Ну и, наконец, отыскать того, кем правит омерзительная душа черного друида Форгайла. Задача была не из легких.

— Думаю, носитель Зла будет стремиться к власти, — сидя в княжеском шатре, тихо молвил Никифор. — А следовательно, надо искать его среди влиятельных приближенных базилевса.

— Легко сказать! — покачнул головой Конхобар Ирландец. — Для этого нужно проникнуть во дворец. Плевое дело!

— Ну, не так уж это и трудно, — улыбнулся возлежавший на узком походном ложе князь. — Во дворец ведь вхоже достаточно большое количество людей: посольства, купцы, мимы. Я уже не говорю о слугах и всяких там архитекторах, каменщиках, охране и прочих. Вполне можно пройти. А вот как вычислить друида?

Ирландец потянулся к кувшину, стоявшему на небольшом столике, плеснул в серебряный кубок вина, попробовал и сморщился — кисло.

— Не вино, а какой-то уксус, — недовольно произнес он. — То ли дело у нас в Новгороде, ягодная брага!

— Ты еще медовуху вспомни. — Хельги засмеялся и тоже налил себе вина, попробовал — а, вроде ничего, не особо и кислое, привередничает Ирландец, что поделать — сколько ему, сорок? Совсем скоро старость.

— Конхобар, жаловался Вятша на твою деву.

— Ирса? — Ирландец вдруг улыбнулся, даже как-то неожиданно тепло, правда, быстро справился с этой своей слабостью. — Что там она еще натворила? Надеюсь, все живы?

— Да живы-то, живы, — князь еле сдерживал смех, — только вот у кого рука вывихнута, у кого нога, а у кого и ребра поломаны. Крута на расправу твоя стражница! Гриди всего-то и хотели — женской ласки. Подошли, не насильничая, задрали рубаху, потрогали грудь — ну, и получили… Мало не показалось.

— И нечего им лелеять непотребные мечты о прелюбодействе, — наставительно заметил Никифор, скромно сидевший в дальнем углу шатра. — Малы еще. Так что правильно поступила Ирса.

— Великим талантом обладает девица, — усмехнулся Ирландец. — Ей бы родиться воином.

— Она и так воин, получше многих. — Князь хохотнул.

— То так… — Ирландец задумался. — Наверное, я возьму ее с собой в город. Может пригодиться.

— Зачем? — возразил Никифор. — Мы же пойдем тайно, под видом купцов.

Конхобар чуть скривил тонкие губы.

— Ирса не будет лишней. В Миклагарде слишком много нехороших людей.

— Нехороших — это еще мягко сказано, — со вздохом согласился Никифор.

Князь приподнялся на ложе и окинул собеседников пронзительным взглядом.

— Ну, поведайте, чего напридумывали?

— Пока пойдем под видом купцов. — Понизив голос, Ирландец оглянулся на затканную золотой нитью портьеру из тяжелой шерстяной ткани, разделявшую шатер надвое. Там вполне мог кто-то спрятаться… Конхобару показалось на миг, будто он даже слышит чье-то дыхание. Впрочем, вряд ли бы князь поступил столь опрометчиво.

— Купцов? — перехватив взгляд Ирландца, азартно переспросил Хельги. — Каких, откуда?

— Из Сурожа, компаньоны Евстафия Догорола. Он нам и рекомендательное письмо дал, к хозяину постоялого двора Филофею Мамоне, — пояснил Никифор. Судя по его довольному виду, инок был весьма рад вновь окунуться в мирские дела, хотя, конечно, на словах горячо утверждал обратное. — Нас очень интересуют поставки коринфского мрамора.

— Почему именно коринфского? — не слезал с легенды князь. — Почему не эпирского, не родосского?

— Коринфский — самый красивый и дорогой, — с улыбкой, которую даже самый распоследний альтруист вряд ли осмелился бы назвать доброй, пояснил Ирландец. — Без разрешения канцелярии двора нам не разрешат его вывезти. Значит, будет повод наведаться во дворец. И не один раз, учитывая сребролюбие имперских чиновников.

— Гм. — Хельги покусал ус. — Неплохо придумано. А корабль? Эта захваченная нами скафа… Как ее?

— «Гонец Гнева», — подсказал Никифор. — Мы загрузили ее трюмы зерном. Неплохой подарок осажденным, не так ли? Думаю, портовая стража будет к нам снисходительна. Пойдем Мраморным морем, в гавань Феодосия или Юлиана, без разницы.

— Не боитесь, что вас сожгут греческим огнем, прежде чем вы приблизитесь к гавани?

— Нет, — покачал головой Ирландец. — Вряд ли безобидная скафа столь сильно напугает огненосный имперский дромон.

— А этот постоялый двор, — не отставал Хельги. — Что говорил о его хозяине Евстафий?

— Да ничего особо не говорил. — Ирландец пожал плечами. — Это какой-то дальний родственник одного из знакомых Догорола в Суроже. Знакомый этот уж больно сильно хвалил заведение Филофея.

— Что ж, пока не вижу серьезных изъянов, — сцепив руки, признался князь. — В самом деле, почтенные негоцианты направляются в Константинополь из Сурожа. Они, конечно, слышали кое-что о походе кровожадных русов, но особого значения не придали — русы почти каждый год ходят к столице, кто ж знал, что именно в этот раз они явятся в столь устрашающем количестве? Пришлось искать обходные пути, — пользуясь вчерашним туманом, незаметно от варварских дозоров миновали проливы и выбрались в Мраморное море, где с восторгом предались в руки имперского флота. Не самая плохая придумка. Должно пройти.

— Пройде-о-от!

— Не стоит раньше времени обнадеживаться, друже Никифор, — улыбнулся князь. — И пожалуйста, не говори, что все в руце Божьей. Не в Божьей, а в наших! Кого вы посадите матросами на скафу? По-моему, это тоже весьма важный момент. Если начальник морской стражи заподозрит что-то неладное, вряд ли вы доберетесь до постоялого двора — сгниете в тюрьме или умрете под пытками.

— И что же он может заподозрить?

— А все что угодно! У моряков не так повязан шейный платок или вообще его нет, флаг развевается не на той мачте или на той, но не так, да мало ли… — Хельги задумался. — Я бы на месте начальника стражи наверняка захотел бы поговорить не только с хозяевами, но и с кормщиком и, может быть, даже с кем-нибудь из старших матросов. Так кто у вас в матросах-то?

— Все самые верные люди, умелые воины.

— А есть ли среди них умелые моряки, умеющие обращаться с парусами, ведь скафа — это не насад и даже не ладья? Вижу, попал в больное место, а?

Ирландец досадливо скривился.

— Да думал я уже об этом, князь. Как раз сегодня хотел заняться отбором. Полагаю, не стоит посвящать воинов в игру. Чем больше людей знает о наших истинных целях, тем меньше шансов, что они останутся тайной.

Хельги молча кивнул — и в самом деле, Ирландец был прав. Что толку в логове врага от горстки преданных воинов, пусть даже умелых и хорошо вооруженных?

— Да ну вас, — махнул рукой Никифор. — Развели дискуссию, право слово! Ну, у кого могут вызвать подозрение двое не слишком удачливых купцов-сурожцев?

— Трое, Никифор! — неожиданно засмеялся Хельги.

— Что?! — Ирландец и инок недоуменно переглянулись. Одно дело они и совсем другое — киевский князь, которого каждая собака знает. Да и вообще, страшно подумать, что произойдет, если дружинники в одно прекрасное утро не увидят перед собой князя верхом на белом коне.

— Увидят. — Коротко кивнув, князь вдруг громко хлопнул в ладоши.

Тотчас же, колыхнувшись, отодвинулась скрывавшая вторую половину шатра портьера…

— Будьте здравы, други. Что смотрите?

Никифор обалдело захлопал глазами, Ирландец же никак не проявил себя, но все же видно было — взволнован не меньше. Еще бы! Из-за портьеры к ним вышел… Хельги, киевский князь Олег Вещий. Совсем такой же, как и тот, кто сейчас покатывался со смеху рядом. Был один князь в Киеве, стало два. Абсолютно одинаковых, в красных плащах с золотым шитьем, в длинных темно-голубых туниках, коротких сафьяновых сапогах с узкими голенищами. Только у того, что справа, взгляд потусклей. Да и нос немного длинен… Вообще, есть отличия… Но все же — как похожи!

— Черт побери! — не выдержав, выругался Никифор и тут же перекрестился: — Прости, Господи.

Насладившись произведенным впечатлением, Хельги жестом отправил двойника за портьеру.

— Похож? Это мой рядович, Оженя. Он побудет тут за меня некоторое время.

— В своем ли ты уме, князь? Извини за резкость.

— В своем, в своем, Конхобар. — Хельги ухмыльнулся. — И полностью сознаю, что делаю. Ну, судите сами: брать город штурмом мы не собираемся, чем заняться князю? Правильно, верхом на белом коне объезжать войско, поднимая боевой дух. Иногда принимать посольства — если дойдет до того.

— Но…

— Понимаю вашу настороженность. Расслабьтесь, фальшивый князь ничего решать не будет, для этого найдется человек, который присмотрит за ним. Мой верный воевода Вятша!

— Вятша? — вскинул глаза Никифор. — О да. Ему можно вполне доверять. Но, князь, а что будет, если…

— Если я погибну? — Хельги усмехнулся. — Ничего. Тогда, якобы от рук вражьих лазутчиков, умрет и Оженя. Справив тризну, останется править княгиня. А затем — мой сын Ингвар.

— Ребенок от Ладиславы, — уточнил дотошный Ирландец. — Что ж, неплохо. Жаль, конечно…

— Хуже другое — если мы не отыщем друида.

— Отыщем, — уверил Никифор. — Обязательно отыщем, князь. Иначе зачем мы сюда явились?

— А уж когда отыщем… — Князь мечтательно посмотрел вверх, на полог шатра. — В конце концов, как говаривала когда-то ирландская колдунья Магн дуль Бресал, только я могу остановить черное дело друида. Именно так толкуют древние предания, к сожалению, незаписанные.

— Да, хранители законов и древних знаний — брегоны — не любят написанных слов. Буква убивает душу.

— Жуткое суеверие, — подтвердил Никифор, когда-то получивший образование в одном из монастырей Зеленого Эйрина. — Но чрезвычайно живучее. А в каком именно предании сказано о тебе, князь? Может быть, в том, где повествуется о Динн Ригг? Или о кровожадных фоморах? Или же о племенах богини Дану, что вышли из пены моря?

— Если честно, не ведаю, — глухо отозвался князь. — Со слов Магн знаю только, что есть такое.

— Дай Бог, оно исполнится, — набожно перекрестился Никифор.

Скафа «Гонец Гнева» представляла собой образец того распространенного типа «круглых» торговых судов, что так любили купцы за емкость трюмов, надежность и неприхотливость в обслуживании, — скафа, в отличие от дромонов и га-лей, не несла весла, а следовательно, и не нуждалась в гребцах — лишних ртах и обузе. Высокая мачта из крепкого ясеня, косой парус, позволявший лавировать против ветра, четыре якоря, кухня в носу, а в закругленной корме — каюты шкипера и пассажиров. И самое главное, трюмы — вместительные, закрытые от любой непогоды. Много чего можно привезти в таких трюмах — да хоть самого дьявола! Правда, качало судно изрядно, да и скорость была так себе — не сравниться с дромоном. Ну, тут уж выбирать — либо скорость, либо вместительность. «Гонец Гнева» не считался большим кораблем, скорее, относился к весьма многочисленному классу средних — с осадкой в три локтя и командой из десяти человек, включая шкипера. Десяток матросов вполне справлялся с управлением и обслуживанием судна. Правда, можно было бы и сказать несколько иначе — едва-едва справлялся. Что ж, на купеческом корабле никогда не держали излишних ртов. Даже воинов, опасаясь эвксинских пиратов, нанимали только до Гераклеи, а отдельные смельчаки — вообще только до Сипопа. Как, на свою голову, поступил и Никифор Амартис, так звали теперь скромного инока, вместе с компаньонами — варягом Хаки и танаисцем Конхом.

Они заметили сторожевой дромон сразу же, как только вынырнули из пролива. Узкое хищное тело военного судна быстро приближалось, уже были хорошо видны изящный, выскакивавший из волн таран и стройные ряды весел. Хельги велел спустить парус. Матросы — воины младшей дружины, — надо сказать, сделали это весьма умело, не зря неустанно тренировались под руководством строгого десятника Творимира.

Миг — и вот уже в борт скафы требовательно ткнулась разъездная шлюпка дромона. Сам боевой корабль покачивался на волнах совсем рядом. Узкий, вытянутый в длину корпус и хищные носовые обводы придавали судну чрезвычайно авторитетный и угрожающий вид, усугубленный установленными на носовой площадке стрелометом, баллистой и какой-то длинной трубой. Стоявшие у бортов дромона воины время от времени кидали на трубу благоговейно-горделивые взгляды.

«Метатель греческого огня», — догадался Твор, вспомнив рассказы Вятши.

На палубу скафы между тем поднялась целая делегация из пяти человек — важный багроволицый толстяк в богатом, надетом поверх туники таларе и мантии из плотной, расшитой золотыми картинками ткани, двое кудрявых мужчин помоложе и пара воинов в блестящих на солнце панцирях с короткими мечами.

Все трое — «хозяин» скафы Никифор и его «компаньоны» — низко поклонились.

— Таможенный чиновник Мелезий, — надменно представился толстяк. — Откуда, куда и зачем следуете?

Еще раз поклонившись, Нйкифор принялся запутанно объяснять, как почти у самой Гераклеи на них напали пираты — едва удалось унести ноги. Как потом в тумане чуть было не напоролись на многочисленные моноксилы русов, как…

— Довольно. — Махнув рукой, чиновник прервал излияния Никифора. — Я лично осмотрю корабль. Вели своим матросам открыть трюмы.

Досмотр занял немного времени. Таможенник и приказчики сноровисто описали товар — зерно в пузатых глиняных амфорах — и, назвав требующуюся к уплате сумму, оказавшуюся не такой уж и большой, вновь вышли на палубу.

— Вообще-то надо бы отогнать корабль на карантин, куда-нибудь в Никею, — вытерев со лба выступивший от жары пот, лениво заявил вдруг чиновник. — Ничего не поделаешь, такие уж правила.

Хельги незаметно ткнул Никифора кулаком в бок. Тот улыбнулся и, вытащив из-за спины пару собольих шкурок, протянул их таможеннику.

— Возьми, уважаемый господин, в знак самого искреннего признания заслуг таможни.

Ничуть не чинясь, чиновник взял шкурки, тщательно осмотрел каждую, подул на мех от хвоста к голове и, видимо оставшись вполне удовлетворенным, передал их одному из кудрявых приказчиков, строго предупредив:

— Смотри не замочи!

— Как можно, мой господин!

Вся компания, не прощаясь, полезла обратно в шлюпку, оставив «хозяина» и «компаньонов» в некотором недоумении.

— Эй, уважаемый, — наконец не выдержал Никифор.

Поудобней устроившись в лодке, таможенник оглянулся:

— А, совсем про вас позабыл… Следуйте за дромоном в гавань Феодосия.

Вспенив воду взмахом левых весел — красиво, ничего не скажешь! — дромон развернулся на месте и направился к берегу, словно бы снисходительно дожидаясь медлительную скафу.

Гавань Феодосия, довольно-таки уютная и под завязку заполненная судами, находилась за небольшим полуостровом, примыкавшим непосредственно к городским стенам. На полуострове располагались какие-то приземистые здания, сложённые из мягкого серого камня, видимо, торговые склады. От городских ворот к складам вела мощеная дорога, по которой в обе стороны двигались запряженные волами повозки с тюками. Тут же, у причалов, ошивались и мелкие торговцы: водоносы, лепешечники, рыбники и продавцы совсем уж дешевых «девочек», самая молодая из которых, судя по изможденному виду, разменяла не иначе как пятый десяток. Хельги машинально попятился, когда подобная гетера вдруг протянула к нему дрожащие узловатые руки.

— Давай погадаю, красавчик.

— Да я и сам гадальщик хоть куда, — усмехнулся князь — «торговый компаньон Хаки Сурожец».

Едва «Гонец Гнева» пришвартовался у причала, вся троица — Хельги, Никифор и Конхобар Ирландец, — оставив судно под присмотром десятника Творимира, поспешно направилась в город — нужно было успеть как можно скорее, желательно до наступления ночи, отыскать постоялый двор Филофея Мамоны. Жаль, не догадались спросить о том у таможенника. Исправляя эту ошибку, все трое теперь старательно наводили справки у каждого встречного-поперечного. И пока безуспешно, что, вообще-то, было вполне объяснимо — порт все-таки, полно чужестранцев.

— Постоялый двор Филофея Мамоны? — блеющим козлиным голоском переспросил нищий — неприятного вида старик, беззубый, тощий и грязный, с волосами, сбившимися в плотный колтун. — А за-че-е-ем вам туда-а-а? Вы, ве-е-ерно, приезжие?

— Да, сугдейцы.

— О, Сугдея, Сугдея. — Старик мечтательно закатил глаза. — Там, наве-е-ерное, много хорошеньких славянских девок? Таких бе-е-еленьких, пухлозадых…

Старик подобрался, в ужасе взглянув на ворота, откуда вдруг показался небольшой хорошо вооруженный отряд воинов, направившийся в гавань быстрым, решительным шагом.

— Ой, нехорошо, — убегая, проблеял нищий. — Видно, опять облава.

Троица «компаньонов» озадаченно застыла на середине дороги.

— Не слушайте вы его, — подойдя, сказала красивая молодая девка, смуглявая, с напомаженным ртом и выбеленными, тщательно завитыми локонами, картинно падающими на лоб. Из одежды на ней был лишь короткий хитон до колен, почти не закрывающий грудь. Впрочем, груди-то как раз и не было!

— Так ты парень? — удивился князь.

— Ну да. — Незнакомец усмехнулся.

— Ты что-то сказал про старика?

— Про какого старика? А, Андромидис. Трус, каких мало. — Юноша проводил взглядом прошагавших мимо воинов и понизил голос: — Вы интересовались заведением Феофила Мамоны? Думаете, вам скажут?

— А ты, я вижу, знаешь, где это? — внезапно рассердился Ирландец, крепко схватив парня за плечо. — А ну, веди!

— Эй, полегче! Полегче, — вырвался незнакомец.

— Пусти его, Конх, — приказал князь и вытащил золотой солид с портретом императора Михаила Исавра. — Так ты и в самом деле знаешь, где тот постоялый двор?

— Ну, у него не совсем постоялый двор… но что-то вроде. — Солид исчез в складках туники. — Сейчас за воротами увидите улицу — на ней свернете налево, затем направо, увидите где — там большая площадь, форум Быка. От него все прямо и прямо, через форум Аркадия, до самой стены Константина. Потом по дороге к воротам Силиври. И там около статуи Афродиты Танаисской будет узкая дорожка, через сад и помойку… Ну, а как пройдете помойку, увидите трехэтажный дом за глухим забором. В заборе калитка с рисунком — синим сердечком, не перепутаете.

— Смотри, коли соврал…

— Ага, уже испугался… Найдете вы меня, как же! Пока, провинция! — Нагловато рассмеявшись, парень смешался с толпой грузчиков и матросов.

— Запомнил, Никифор? — оглянулся Хельги.

— Да запомнил, — пожал плечами тот. — Чего ту запоминать-то? Две площади, стена Константина, статуя… Я ж в этом городе жил целый год! Ну, что стоим-то? Идем.

У ворот пришлось сунуть стражникам по серебряному денарию — а как же, — и вскоре «компаньоны» оказались на просторной площади, щедро украшенной статуями из разноцветного мрамора. Галдящий народишко, почти весь, несмотря на жару, в плотных туниках и надетых поверх них талерах — накидках с широкими рукавами, с крайне деловым видом шатался от портика к портику.

— Мелкие чиновники, писцы, — кивнул в их сторону Никифор. — Здесь у них нечто вроде места для найма на службу.

— Ишь, шантрапа, а вырядились, будто бояре. — Ирландец презрительно усмехнулся. — И не жарко же им!

Путники миновали старинную стену Константина и, немного пройдя по прямой улице, свернули на запах помоев. Там уже начинались окраины, те еще райончики, напрочь лишенные респектабельности и блеска центральных или прилегавших ко дворцу базилевса кварталов. Да и народ попадался все реже — какие-то забулдыги, подмастерья, слуги. Дальше улица и вовсе стала безлюдной, постепенно превратившись в неухоженную аллею, по обеим сторонам которой буйно росли олеандры и колючие кусты акации.

— Дом! — Ирландец первым увидел прятавшийся за деревьями трехэтажный особняк за глухим забором. На небольшой ведущей во двор калитке было нарисовано синее сердце. — Смотри-ка, не обманул парень.

Пройдя вперед, Хельги постучал в дверь.

— Кто? — нелюбезно осведомились со двора.

— Из Сугдеи, с письмом к господину Филофею Мамоне.

— С письмом?! — Дверь отворилась, высунувшийся оттуда верзила в узкой темно-синей тунике посторонился, пропуская гостей.

— Что там такое, Наврис? — По мраморным ступенькам крыльца спускался вальяжный господин с черной окладистой бородою и благородной сединой на висках, одетый в изысканно расшитый талар, длинный, до самой земли.

— Говорят, что из Сугдеи, с письмом, — доложил верзила.

— Из Сугдеи? — Хозяин постоялого двора — а это, по всей видимости, был именно он — бросил на гостей быстрый пронзительный взгляд, очень-очень неприятный, так смотрят наемные убийцы, примериваясь нанести смертельный удар. — Давайте мне письмо…

Он недоверчиво развернул протянутый Никифором список, вчитался. Лицо его неожиданно подобрело.

— А, Евстафий Догорол… Слышал про такого, но не знаком лично. Однако слышал от хорошего человека, а его друзья — это и мои друзья. Что же вы стоите? Проходите в дом, сейчас все организуем.

Вслед за подобревшим хозяином гости поднялись по крыльцу в дом и оказались в небольшой полутемной зале, откуда вели лестницы вверх.

— Вам, господин, туда, в «золотые» покои. — Неожиданно обернувшись, Филофей Мамона улыбнулся Хельги. Потом взял за руку Никифора. — А вам — туда, в «розовые», ну а вам, мой господин, — он повернулся к Ирландцу, — в «голубые»…

«Компаньоны» переглянулись.

— А нельзя ли нам остаться вместе? — попросил осторожный Никифор.

— Вместе? — Хозяин удивленно вздернул левую бровь. — Никогда с таким не встречался. Ну что ж, желание гостей — закон. Ждите, мои господа. Думаю, ваше ожидание не будет слишком уж долгим.

С какой-то неприятной, чересчур уж сладкой, улыбкой хозяин постоялого двора поклонился в пояс и тихо исчез за портьерой. И почти сразу же где-то совсем рядом заиграла тихая музыка, появились, вплыли танцующие фигуры в просторных хламидах. Три — по числу гостей. Подняв тонкие руки кверху, закружились в хороводе, постепенно освобождаясь от одежд… Блеснули голые плечи… Одна из фигур вдруг уселась на колени Ирландца. Тот с довольной улыбкой обнял незнакомку, погладил… И вдруг возопил, вскакивая:

— Парень! Чтоб я провалился, это же парень!

— Похоже, среди них вообще нет ни одной девушки! — с возмущением поддержал его Хельги. — Где этот гад корчмарь?!

— Что за шум, что? — Хозяин постоялого двора выглянул из-за портьеры. — Что случилось?

— Он еще спрашивает! Да тут же одни содомиты!

— Содомиты? — ФилофёЙ Озадаченно заморгал глазами. — А вам что, не нравятся мальчики?

— Нет!!!

— Так чего же тогда вы сюда пришли?!

Они бросились из проклятого дома бегом, стараясь успеть в порт до наступления ночи. Ну, Евстафий, ну надо же так подставить! «Вам что, не нравятся мальчики?» Конечно, не нравятся, еще бы! Нам почему-то больше нравятся девочки. Такие вот извращенцы… Ну, пес с ним, с этим Мамоной и его притоном. Успеть бы до закрытия ворот — переночевать можно и на корабле, а уж завтра придумается что-нибудь…

Вот и форум Быка. «Компаньоны» рванули наперерез. Сейчас куда — направо, налево? Кажется, налево… Точно, налево… Вон оно, море! Гавань, склады, куртизанки, готовые отдаться за медный обол… Нет, мы не нуждаемся в твоей любви, милая, больно уж ты страшна, да и вообще, мы уважаем старость.

Вот и последний причал. Прогнившие, скрипящие под ногами доски. Темная дышащая громадина — море, алчные кричащие чайки. «Гонец Гнева», пузатый. Уютный, родной… Надо же, еще не убрали сходни! Однако где же все?

— Вот они! Все трое! Попались!

Хельги оглянулся и вздрогнул: палуба была окружена вооруженными воинами. Многие целились в вернувшихся «компаньонов» из луков. Влипли!

Глава 9

СВИДАНИЕ

Осень 873 г. Константинополь

Она не казалась застенчивой, холодной и далекой. Так чудесно было обнимать ее, и она была такая ласковая и чудесная…

Эрнест Хемингуэй. «По ком звонит колокол»

Хельги положил руку на меч, искоса взглянул на своих — Никифор с Ирландцем держались спокойно. Эх, жаль, не видать воинов во главе с Твором. Что с ними? Может быть, бились, не щадя живота своего, и все пали смертью героев? Да, но где тогда кровь? И вообще, даже при свете луны на палубе не было заметно никаких повреждений. Наоборот — доски сияли чистотой, словно их не так давно выскоблили. Да и не походило все это на захват, слишком уж важно держался среди воинов высокий худой человек в дорогой мантии с вышитым изображением сцен из Священного Писания. Он был немолод, густобров, с бритым, словно у скопца, лицом и быстрым взглядом. Однако нет, не скопец, просто до синевы выбрит. Лицо надменное, строгое. Вовсе не такое, как у тех, кто немедленно жаждет крови. Да и воины не предпринимали никаких попыток напасть, просто встали полукругом.

— Долго же мы вас искали, торговцы, — с усмешкой произнес незнакомец. — Нехорошо.

— Что «нехорошо», уважаемый? — переспросил Хельги, уже понимая, что они попали совсем не в ту ловушку, о которой подумали. Князь повеселел: «торговцы» — это значило, что их миссия по-прежнему оставалась тайной.

Густобровый с деланным возмущением обернулся к стоящим за ним неприметным людишкам, больше всего похожим на писцов и прочую канцелярскую теребень.

— Надеюсь, это ваш корабль? — язвительно осведомился он. — Мы не ошиблись?

— Наш, — утвердительно кивнул Хельги. — А вы кто такие, позвольте узнать?

Густобровый надменно вздернул подбородок.

— Овидий Тселл, первый помощник эпарха!

Ага, значит, заместитель градоначальника, солидная шишка, все ясно… то есть ничего еще не ясно.

Хельги и, посмотрев на него, Ирландец с Никифором низенько, чуть ли не до самой палубы, поклонились. Помощник эпарха воспринял поклоны как должное и наконец-то соизволил снизойти до разъяснений.

— Раз вы признаете, что теперь это ваш корабль — «Гонец Гнева», не так ли? — тогда все гораздо проще, и совсем не требуется тащить вас в суд. — Овидий Тселл махнул воинам, и те убрали мечи в ножны.

— За что же в суд-то? — удивился Хельги, незаметно сделав знак Ирландцу с Никифором, чтоб пока помалкивали.

— Я вижу, ты иноземец, — усмехнулся чиновник, — и не знаешь наших законов, хотя и, живя в Сугдее, должен бы что-то знать об «Эклоге»… Поясняю специально для тебя и твоих, тоже, похоже, не очень-то сведущих в законодательстве компаньонов. — Овидий повысил голос и с нескрываемой насмешкой сообщил: — Этот корабль не так давно принадлежал некоему Михаилу Диаконису, злостно уклонявшемуся от уплаты налогов и задолжавшему в имперскую казну ровно тысячу триста шестьдесят восемь солидов и двенадцать денариев! И корабль этот — чему имеются свидетели — был описан у него за долги. Однако Диаконис, совершив беззаконие, самовольно увел его в море, теперь ясно куда — в Сугдею, где вам и продал, совершенно очевидно — вовсе не сообщив, что «де юре» это уже не его судно.

— Вот гад! — все же вставил словечко Ирландец.

— Помолчите, уважаемый. — Помощник эпарха недовольно передернул бровями. — Так вот, являясь представителем имперских властей и закона, учитывая вышеизложенное, объявляю данное судно конфискованным вместе с находящимися на нем товарами, выручка от которых будет пущена на покрытие судебных издержек.

— Каких таких издержек?

Овидий усмехнулся:

— Ох уж мне эти провинциалы, привыкли там у себя к полнейшему беззаконию! Что же, по-вашему, я, мои секретари и все эти войны на ночь глядя приперлись сюда бесплатно, удовольствия ради? Напрасно вы так полагаете.

— Не спорь, — шепнул на ухо Хельги Никифор. — Товар мы потом отсудим.

Князь пожал плечами.

— И что же нам теперь делать, уважаемый?

— А что хотите! — засмеялся чиновник. — К вам лично со стороны закона больше никаких претензий нет. Хотя, сказать по правде, можно было бы попытаться доказать, что вы действовали в сговоре с бывшим хозяином судна, но, учитывая ваше простодушие и презумпцию невиновности, ладно, считайтесь добросовестно заблуждавшимися покупателями.

— Так нам покинуть корабль?

— Таки придется!

— А люди? Где наша команда?

Овидий Тселл кивнул секретарю.

— Выпусти их, Калликий.

Секретарь проворно подбежал к двери, запиравшей помещение для команды.

— Вызнав о том, что хозяева судна отсутствуют, мы решили запереть матросов в трюме, от греха подальше, — пояснил чиновник.

Калликий вдруг подбежал к нему с крайне озадаченным видом и что-то быстро проговорил.

— Как — нет? — изумленно переспросил Овидий. — Какая дыра? А ну-ка глянем…

Помощник эпарха в сопровождении свиты и воинов, а также троих «компаньонов», коим никто не препятствовал, с интересом заглянули в трюм, осветив его ярко горящими факелами. Как и говорил секретарь, трюм был пуст, а в борту, чуть выше ватерлинии, зияла большая дыра.

— Ну, вот, — развел руками чиновник. — Убежали, причинив ущерб городскому имуществу. — Он грустно посмотрел на дыру и обернулся к горе-купцам: — Придется вам оплатить ремонт.

— А вот уж это — нет, — усмехнулся Никифор. — Не по закону. Где в «Эклоге» сказано, что кто-то должен отвечать за чужие деяния? Мы ведь никого в трюме на запирали?

Хельги между тем подошел к борту судна и тихо сказал:

— Все в порядке, парни. Не надо злиться и метать стрелы.

— Не будем, — так же тихо отозвались откуда-то снизу. — Хотя уже собирались. Да только вот там, на мачте, — Ирса. Как ее-то предупредить?

Хельги оглянулся на внимательно прислушивающегося к разговору Ирландца, показал на верхушку мачты, где и впрямь, если хорошо всмотреться, угадывалась темная прильнувшая к перекладине фигура.

Конхобар, кивнув, подошел к мачте и что-то громко произнес по-хазарски.

— Что он говорит? — оглянулся Овидий.

— Молится, — кратко пояснил князь.

Все трое и примкнувшие к ним матросы покинули судно, испытывая весьма противоречивые чувства: огорчение от потери товара и корабля и радость оттого, что все так легко закончилось.

— Ну, что? — Проводив взглядом удаляющуюся процессию — помощника эпарха с секретарями — князь оглядел воинов.

— Они пришли внезапно, князь, — шмыгнул носом Твор. — Все, как ты и велел, работали в трюме, лишь у сходней стоял страж, Ждан. — Десятник бросил уничтожающий взгляд на безусого юношу, совсем еще отрока. Тот смутился, покраснел и, такое впечатление, вот-вот собирался заплакать.

— Они подошли, спросили, почему на мачте флаг, я повернулся, чтобы посмотреть, и…

— Тюря ты, тюря! — сплюнул на землю Твор. — «Посмотреть»! Хорошо хоть, все так закончилось…

Ждан уткнулся взглядом в землю и, казалось, готов был провалиться со стыда.

— Ладно, — Князь тихо засмеялся. — Чего встали? Разжигайте костер — обсушитесь, да и поедим, что послали боги.

Команда бросилась врассыпную — собирать пригодные для костра палки, обломки кораблей и бочек — мусора у причалов хватало. Вскоре между складами весело запылал костерок, забулькала в котелках вода — слава богам, догадались прихватить с покинутого судна кое-какие припасы. Тихо было кругом, темно, звездно. Прятавшаяся за кипарисами луна освещала полную кораблей гавань, где-то в отдалении вдруг зазвучала удалая песня — видно, возвращались на корабль подгулявшие матросы. Далеко в море виднелись огни — горели кормовые светильники стоявших на рейде дромонов. Один, два… десять… двадцать пять… сорок…. бессчетно!

— Силища, — с уважением произнес князь. — Надеюсь, Вятша с Хаснульфом сообразят, что суда могут высадить десант.

— Сообразят, — улыбнулся Твор. — Не знаю, как Хаснульф, а воевода Вятша — он умный.

Выставив часового — Ждана, пусть исправляется! — улеглись спать, подстелив под себя плащи. Лишь Хельги с «компаньонами» да примкнувший к ним Твор еще долго сидели у костра, размышляя. Честно говоря, они очень рассчитывали на выручку от продажи жита. Да и корабль тоже можно было бы продать, — впрочем, чего уж теперь рассуждать об упущенных возможностях? Думать надобно о другом — как быть дальше? Пока что-то ни с чем не везло — ни с постоялым двором, ни с судном. Можно было, конечно же, остановиться где угодно — уж чего-чего, а постоялых дворов в столице хватало, — однако хотелось сделать это, не привлекая особого внимания. Хельги сильно подозревал, что отыскать друида вряд ли удастся под личиной купцов — не так все просто, возможно, потребуется надевать новые маски, тогда придется менять постоялый двор — а это расходы, и самим что-то кушать надо, и воинам — бывшим матросам. А солидов, между прочим, осталось мало, да и те, как подозревал Хельги, возможно, уйдут на взятки алчным имперским чиновникам. Следовало придумать, как добыть средства. На первое-то время, конечно, должно было хватить, но потом… Никифор предложил пока поселиться в предместье, в монастыре Святого Мамы, где обычно жили купцы-русы.

— Держать руки в гнезде гадюк? — резко возразил Ирландец. — Да там наверняка соглядатай каждый второй, не считая каждого первого. Ведь за нашими купцами ведется неусыпный присмотр, и ты, князь, прекрасно о том знаешь.

— Сейчас там наших нет, сезон закончен, — пояснил Никифор. — Обитель открыта для паломников.

— Да уж, — подумав, согласился Хельги, — лучше всего прятать свечу под солнцем. К тому же там, верно, дешевле… Где бы только раздобыть рясы?

— Купим, — заверил Никифор. — Здесь все купить можно, звенели бы в кошеле монеты.

С раннего утра, когда первые лучи еще жаркого октябрьского солнца золотили кипарисы и оливы предместья, к стенам монастыря Святого Мамы подошла процессия из тринадцати монахов в длинных черных рясах с наброшенными на головы капюшонами. Остановившись у часовенки при обители, сняли капюшоны и принялись истово молиться, после чего поклонились и направились к воротам…

— Мир вам!

— И вам мир, Божьи странники, — ласково ответил вышедший навстречу монах. — Что привело вас в обитель?

— Ищем приюта и милости Господа, — скромно сообщил Хельги, стараясь не слишком шнырять вокруг любопытным взглядом.

— Мы из Каппадоккии, — пояснил Никифор. — Идем в Иерусалим, поклониться гробу Господню.

— Долгий путь, — закивал монашек. — И благостный.

Все перекрестились, лишь незадачливый Ждан забыл — засмотрелся на сидевших на кипарисе ворон, пришлось Твору хорошенько двинуть отрока кулаком в бок. Чтоб не забывался.

— Проклятые язычники-русы задержали нас на нашем пути, — продолжал Никифор. — Придется ждать, пока не изгонит их непобедимое воинство базилевса.

— Дай-то Бог, это случится скоро, — снова перекрестился привратник. — Что ж вы стоите? Проходите во двор, проведу вас к отцу-келарю.

Отец-келарь, бойкий жукоглазый чернец с круглым, как блин, лицом, хитрым и каким-то масляным, потряс висевшими на поясе ключами и пригласил представителей странников в свою достаточно просторную келью.

— Приюта? Конечно-конечно, Божьи люди. Предоставим вам гостевые покои, они все равно пустуют. Нет-нет, какая плата, что вы! Страждущего — приюти, так ведь сказано, нешто мы будем идти против Господних заповедей?

— Так, значит, не нужно ни за что платить, ни за кров, ни за пищу? — дотошно уточнил Ирландец.

— Ну конечно же, не нужно! — перекрестившись на висевшую в углу икону, истово заверил келарь. Масляные глазки его прищурились. — Только вот в чем дело… Обитель наша не богата, сами видите. Братия невелика, крыша прохудилась, и…

— Мы охотно пожертвуем все, что у нас есть, — тут же заверил Хельги. И, вытащив кошель, высыпал на стол солиды и денарии, мысленно хваля себя за предусмотрительность — большая часть денег находилась у Никифора.

— Вот и славненько! — бросив косой взгляд на монеты, обрадовался монах. — Прошу, идите за мной, покажу вам гостевые кельи.

Кельи оказались так себе — маленькие, сырые, темные, — впрочем, это было все же лучше, нежели ночевать на улице. Быстро расположившись, Хельги разрешил воинам отдыхать, строго-настрого наказав не забыть сходить к вечерне. Сам же улегся спать на узкое ложе, велев до утра не беспокоить. В соседней келье давно уж храпел Ирландец. Что же касается Никифора, тот, используя возможность, прошел в общую келью, где старательно поучал лже-монахов, как им надобно себя вести, чтобы не вызвать никаких подозрений, а заодно и просвещал, цитируя Святое Писание. Вообще-то он и сам не знал, кого сейчас признавать первосвященником — Римского Папу или константинопольского патриарха. И тот и другой являлись первыми епископами, только патриарх — на Востоке, а папа — на Западе. Решив вопрос для вящей конспирации в пользу патриарха, Никифор поведал воинам о десяти Христовых заповедях, научил нескольким молитвам, ну, и ближе к ночи принялся рассказывать историю живни Бога-Сына. Дошел уже до Его странствований по Святой земле, когда вдруг услыхал храп — все воины давно уже спали, кроме отрока Ждана, тот до утра должен был нести стражу, и желтолицей девушки Ирсы, телохранительницы Ирландца. Вообще, эта Ирса была не совсем обычной девушкой: явно из хазарских краев, с самого детства она была тренирована для убийств — поджарое тело, маленькая грудь, движения то стремительные, то мягкие, словно у рыси, и такие же рысьи глаза — чуть вытянутые к вискам, серовато-зеленые. Круглое лицо Ирсы, в общем-то, выглядело довольно приятным. Подумав так, Никифор тут же устыдился своих мыслей.

— Ты говоришь, Христос велел возлюбить своих врагов? — недоверчиво переспросила Ирса.

— Да, именно так.

— Какой же это Бог? Боги должны быть сильными, мстительными, страшными. Только тогда их будут уважать, бояться! — убежденно произнесла девушка.

— Ты думаешь, уважение и страх — это одно и то же? Вот взять твоего господина, Конхобара Ирландца. Ты его уважаешь?

— О да!

— И боишься?

— Ну… немного. — Ирса вдруг улыбнулась, и чуть смущенная улыбка ее словно бы осветила лицо. — Нельзя же вообще без страха. Ведь верно, Ждан? Она обернулась к отроку: — Эй, парень. Не спи!

— А? Что? — встрепенулся Ждан. — Я и не спал. Задумался только… Ты посмотри, Ирса, какие красивые храмы у распятого Бога, этого самого Христа. Куда как красивее и богаче наших капищ. Значит, и впрямь Христос — великий Бог, хоть и позволил себя распять!

— Я бы ни за что не позволила, — фыркнула Ирса.

Никифор бросил на нее строгий взгляд.

— Не кощунствуй, Господь наш искупил своей смертью грехи людские. Он умер за тебя, за меня, за всех нас. Умер — воскрес.

— А, ну, если воскрес, тогда конечно, — важно кивнул Ждан. — А то я уж думал — он совсем умер.

Никифор мысленно плюнул. Поистине, с этими людьми нужно иметь ангельское терпение. Впрочем, они не так уж и плохи, жаль, что закоренелые язычники, хотя, может быть, когда-нибудь… кто знает…

Утром, оставив «братию» в обители, Хельги, Ирландец и Никифор двинулись к ипподрому — возникли уже планы насчет этого места. Нет, выиграть денег они не надеялись, да и не было сегодня бегов. Другие были задачи у разоренных городской канцелярией «компаньонов».

Шли долго — мимо церкви Апостолов, сквозь просторную Амастридскую площадь, по главным улицам, вымощенным мраморными плитами, мимо украшенных прекрасными статуями и портиками общественных зданий — магистратов, библиотек, терм. Да, это был Город! Богатый и красивый, убогий и грязный, полный огромных толп народа, он словно бы придавил провинциалов своим величием, восходящим к глубинам веков. Бывшая греческая колония Византий, блистательная столица Восточной империи Константина Великого, град Юстиниана, Вечный — поистине Вечный — город. То и дело по улицам проходили отряды хорошо вооруженных воинов в панцирях и блестящих шлемах, двигались возы с каменными ядрами для катапульт и припасами. А в общем-то, если бы не это, не очень-то похоже было, что город подвергался осаде. Все так же беспечно веселили народ жонглеры и мимы, все так же деловито сновала мелкая чиновная мелочь, присматриваясь, с кого б поживиться взяткой, все так же в тени портиков спорили друг с другом молодые бездельники.

«Компаньоны» остановились на просторной площади в виду ипподрома — форума Константина. По сторонам его отбрасывали тень портики из белого мрамора, слева от ипподрома высился храм с крестом на крыше — церковь Святой Ирины, за ней виднелся императорский дворец и огромный купол Святой Софии — собора, прекраснейшего из творений людских, выстроенного три века назад по приказу императора Юстиниана. Собравшиеся на форуме Константина люди азартно спорили между собой, разбившись на небольшие группы. Праздно шатающиеся зеваки, послушав одну группу, вскоре переходили к другой, потом — к следующим, делая большой круг, вновь возвращались к прежней. Движение, таким образом, было почти беспрерывным. «Компаньоны» тоже окунулись в этот водоворот, доверив роль провожатого Никифору — у него было больше знаний, для того чтобы отыскать нужных спорщиков.

— Сказано — кто желает быть принятым в число табулляриев, тот должен быть избран голосованием и подвергнут испытанию, иначе как же определить, обладает ли он необходимыми познаниями в праве? — важно поставив ногу на ступеньку портика, разорялся какой-то молодой щеголь в расшитом золотыми цветами таларе и мантии из невесомой паволоки. — К тому же необходимо знать, владеет ли он искусством письма в должной мере? Не болтлив ли? Не заносчив? А прошел ли все эти испытания Анемподист из Каллипога? Нет. Нет и нет! А ведь профессия нотариуса требует недюжинных познаний. И хочу вам напомнить, уважаемые: если кто-либо будет уличен в том, что при приеме в корпорацию обошел требуемые законом условия и постановления, то несут ответственность так же и те, кто за него свидетельствовал! И кто же свидетельствовал за Анемподиста?

— Идем дальше. — Никифор потянул за рукав Ирландца. — Здесь дискутируют законники-крючкотворы, а я в этом не очень силен.

У портика рядом спорили о красоте, чуть дальше — о небесных сферах. Никифор некоторое время постоял, прислушиваясь, потом махнул рукою. Так они и ходили до полудня, пока наконец не нашли то, что искали. Молодой монах в коричневой рясе, с некрасивым лицом фанатика, резко критиковал религиозную политику базилевсов, причем сразу обоих — нынешнего, Василия Македонца, и убитого им Михаила Исавра. Критиковал за отход от иконоборчества и делал это умело и вполне искренне.

— Скажите, зачем было давать монастырям возможность стяжать несметные богатства? Разве Христос был богат и не странствовал в бедности? Разве ж у святого апостола Павла была разукрашенная золотом повозка, на какой ездит настоятель обители святого апостола? Разве вообще нужны монастыри и монахи?

— Да ты еретик! — выкрикнули из толпы. — Хватайте его!

— Нет, пусть говорит, — закричали остальные. — Эй, что скажешь насчет икон, парень?

— Совсем не нужны эти раскрашенные доски! — заметно приободрился оратор.

— Стой! — Хельги не успел и глазом моргнуть, как рядом с некрасивым монахом оказался Никифор. — Дозвольте и мне молвить слово, ромеи!

— Говори, говори, послушаем!

Монах незаметно исчез за колоннами портика.

— Тут было нехорошо сказано об иконах, — усмехнувшись, заговорил Никифор. — Но если так ставить вопрос, можно спросить — зачем благолепие храмов, зачем золотая утварь, зачем… — Он неожиданно указал рукою на блистающий не так далеко купол: — Зачем тогда Святая София?

Слушатели глухо зароптали.

— И вправду, зачем? — весело подначил кто-то.

— Сейчас отвечу зачем, — улыбнулся Никифор. — Совсем недавно я беседовал с двумя варварами, язычниками, как вы и подумали. Они были настолько покорены внутренним убранством одного из провинциальных храмов, что забыли своих мерзких идолищ и почти повернулись к Христу. А что было бы, спрашиваю я вас, если б эти закоренелые в своем неверии варвары посетили Святую Софию?!

Толпа бурно выражала восторг. Едва Никифор спустился вниз со ступеней, как его место тут же занял новый вития. А к Никифору подошел неприметный человечек, монах в черной рясе.

— Твои слова восхитили меня, неизвестный друг, — молвил он с улыбкой, глаза же при этом оставались внимательными и серьезными. — Позволь же узнать, кто ты и откуда?

— Я и мои друзья из Каппадоккии. — Никифор жестом представил Хельги с Ирландцем. — Мы скромные иноки, держим путь в Иерусалим, поклониться гробу Господню.

— Истинный путь для христианина! Но и трудный, ведь вся Святая земля ныне в руках сарацин, поклонников Магомета.

— Мы все же надеемся дойти, — мягко улыбнулся Никифор. — А вышло так, что задержались, коль здесь из-за безбожных русов, мы бы очень хотели послушать высокоученые богословские диспуты, за тем и пришли на этот форум.

— На форум… — Монах скептически усмехнулся. — Вы нашли не совсем то место. — Он обвел площадь глазами. — Здесь много суетного.

— Мы видим, — согласно кивнул Никифор. — Но все же это лучше, чем ничего.

— Вы понравились мне своей верой, — неожиданно улыбнулся монах. — Завтра во дворце Магнавра как раз состоится ученейший диспут. Приходите.

— Во дворце?! — разом ахнули трое.

— Да, именно там, — коротко кивнул собеседник. — Скажете страже — вы гости брата Евтихия, таково мое скромное имя. Там будут изучающие богословие студенты, известные клирики, гости, как вы, и, может быть, диспут почтит своим присутствием сам базилевс-автократор!

— Базилевс?! Благодарим тебя, о Евтихий! Сам Господь благословил нашу встречу.

— Ну, надо же! — проводив глазами монаха, покачал головой Хельги. — Все случилось, как ты и предполагал.

— Просто я хорошо знаю местные обычаи, — улыбнулся Никифор. — Обратите внимание на нашего монаха.

— Давно уже обратил, — подал голос Ирландец. Покинув новых знакомцев, Евтихий еще немного покружил в толпе у портика, а затем отошел в тень. Оглянулся, словно кого-то ждал. Ага, вот к нему подошел кто-то — тоже монах, в коричневой рясе… тот самый, некрасивый, что так смело ругал политику императора! Оба монаха посмеялись над чем-то, а потом ушли в направлении церкви Святой Ирины, на ходу обсуждая что-то, словно делающие одно дело коллеги. Да, собственно, так оно и было.

— А базилевс отнюдь не дурак, — тихо заметил Хельги. — Работая с подставными лицами, ежедневно вычисляет возможных врагов… и друзей, которых можно использовать. Интересно, как он захочет использовать нас? Надеюсь, не так, как того уродливого монаха?

— Я полагаю, речь не идет непосредственно о базилевсе. — Никифор покачал головой. — Мы будем общаться лишь со слугами.

— Зато попадем во дворец, — тихонько засмеялся Ирландец. — И надеюсь, заведем там знакомства.

— Именно так, — кивнул Хельги. — Хороший заряд дворцовых сплетен — вот что нам сейчас нужно!

Переглянувшись, друзья покинули форум и, справившись у прохожих о ближайшем питейном заведении, направились в сторону форума Феодосия.

Назавтра после полудня — как и договаривались с Евтихием — вся троица уже в нетерпении переминалась с ноги на ногу на небольшой, усаженной олеандрами площади меж Святой Софией и Магнаврой, где располагался императорский университет — высшая светская школа, основанная еще при покойном императоре Михаиле стараниями знаменитого Льва Математика.

Евтихий не обманул, встретил гостей лично и провел во дворец по длинному широкому коридору, украшенному разноцветной мозаикой и позолотой. Казавшийся непривычно огромным зал был полон народа, в основном «золотой» молодежи — детей сановников и богатых купцов, приехавших со всех концов империи получить знания в грамматике, риторике, арифметике, философии и прочих необходимых для управления государством науках. Как еще вчера разъяснил Никифор, университет этот был чисто светским заведением, богословы же учились рядом, частенько приходя в Магнавру для ученых диспутов. При прежнем епископе Фотии, ныне находившемся в опале, университет слыл прибежищем вольнодумцев, тот же Лев Математик чего стоил! Нынешний же владыка Игнатий был гораздо менее философического склада, нежели его предшественник. Человек в достаточной степени мягкий, Игнатий обычно быстро попадал под влияние того или иного царедворца, да и вообще иногда казалось, что у него просто нет своего мнения. Впрочем, императору нравились такие люди — слишком уж они были удобны.

В залу, поближе к трибуне, прошли несколько седовласых мужчин в богатых парчовых одеждах.

— Вон тот, с благообразной бородой и добрым лицом, — патриарх Игнатий, — тихо комментировал Евтихий, — Слева от него, чернобородый, — доместик схол Христофор, зять базилевса, не так давно разгромивший войско еретика Хрисохира. Рядом с ним, маленький веселый толстяк, — паракимомен Эвзарх, влиятельнейший чиновник, властью ничуть не уступит военной власти Христофора. Во-он там, подходит к Игнатию, — эпарх Никандр, градоначальник. Весь цвет столицы! К сожалению, базилевса сегодня не будет — плохо себя чувствует. — Монах, сожалея, почмокал губами.

— Тсс! — на них зашикали. Начинался диспут. Никифор весь подобрался, словно почуявший добычу охотничий пес. Хельги с Ирландцем переглянулись — необходимо было действовать, не зря же они сюда пришли.

Не проявляя ни малейшего интереса к выступающим студентам, оба «компаньона», оставив Никифора отвлекать Евтихия, незаметно пробрались вперед, поближе к мерцавшей переливами парчи знати.

— Скучно сегодня здесь, — повернувшись к чернобородому Христофору, вполголоса заметил толстый Эвзарх и, добродушно усмехнувшись, признался: — Ушел бы, да сегодня мой сын выступает. — Обернувшись, он вдруг поклонился портьере, вернее, скрывавшейся за ней женщине с красивым надменным лицом и властным взором. Женщина кивнула в ответ, обведя зал таким ледяным взором, будто собравшиеся здесь все, как один, являлись государственными преступниками.

— Будь рядом с толстяком, — шепнул Хельги Ирландцу. — Я же займусь женщиной.

Незаметно передвинувшись назад, он прислонился к колонне, искоса наблюдая за незнакомкой. Та явно заметила его, но не подала виду. Князь передвинулся ближе, прикидываясь, что полностью поглощен диспутом. Интересно было бы знать, нравится ли диспут неизвестной красавице, или она заглянула сюда просто со скуки. Хельги затаил дыхание, услыхав еле заметный раздраженный вздох.

— Думаю, зря мы сюда пришли, — прошептала красавица, по видимости, служанке. — Пошло и скучно. И похоже, ни одного нормального человека, кроме паракимомена и эпарха — ну, эти-то пришли по должности — пустить пыль в глаза, как, впрочем, и гордец Христофор.

Хельги отыскал в толпе Ирландца, подошел, незаметно кивнув — идем, мол. Молил — лишь бы красавица уже не ушла, лишь бы хоть ненадолго осталась. По всему видать, это была непростая женщина и, вероятно, много чего про всех знала.

— Друг мой, Конхий, куда привел ты меня? — подойдя к колоннам, громким шепотом пожаловался князь. — Я хотел отыскать здесь светочей мысли и слова, а вижу лишь пошлость да скуку. И ни одного нормального человека, все какие-то…

Портьера за колоннами шевельнулась.

— Да-да, — повторил Хельги уже громче. — Я бы, быть может, ушел, да неудобно. Вот если бы был какой-нибудь другой выход, чтобы можно было исчезнуть по возможности незаметно, не обижая невниманием этих, по-своему славных, людей.

Хельги подал Ирландцу знак — мол, можешь идти. Сам же томно прислонился к колонне. Неужели ничего? Неужели он так плохо знает женщин?

О нет, пожалуй, неплохо!

Князь услышал за спиной зовущий шепот:

— Эй, монах.

Обернулся, встретившись глазами с некрасивой чернавкой — видимо, служанкой. Ну, и в самом деле, какая нормальная женщина будет держать рядом с собой красивую и молодую?

— Коль хочешь незаметно уйти, пойди во-он в ту дверь. Там будет коридор, пойдешь по нему, потом увидишь развилку, налево — перистиль, сигма, направо — Мистерион. Встанешь у входа в Мистерион, подождешь — привратник откроет дверь. Он всегда так делает, выпуская недовольных. Надеюсь, у тебя найдется чем его отблагодарить?

— Найдется, — улыбнулся Хельги. — Но я должен поблагодарить и тебя.

— Не меня, — качнула головой служанка. — Благодари мою госпожу.

— А кто твоя госпожа?

Не ответив, служанка тихо исчезла.

Поставив в известность Ирландца — чтоб не беспокоился зря, — князь поступил так, как ему и посоветовали. Незаметно зашел за колонны — там уже никого не было, лишь висел в воздухе сладкий запах благовоний, отыскал чуть приоткрытую дверь, вышел и направился вперед по длинному темному коридору. Пол был мраморным, скользким, шаги отдавались под потолком гулким затухающим эхом. Вот и развилка — едва не проскочил. Так, направо — перистиль, налево — Мистерион. Кажется, там и велено ждать. Хельги сделал несколько шагов влево и замер, ясно услышав рядом с собой голос. Но ведь вокруг никого не было — одни статуи, не могут же они разговаривать! И тем не менее слышно было так отчетливо, словно бы шептали в ухо. Князь затаил дыхание — женский голос говорил явно о нем.

— Этот красивый монах, которого ты выпроводила, похоже, отыскал здесь лишь скуку.

— Полноте, госпожа, монах ли это?

— Какая разница кто. Видимо, он не глуп. Я бы побеседовала с ним… в своих покоях, если б он пришел ближе к вечеру к храму Сергия и Вакха, что совсем рядом, прямо напротив дворца. О, он не был бы разочарован.

Голоса вдруг исчезли. Послышался далекий звук захлопнувшейся двери. Князь ухмыльнулся — слыхал он про такое от Никифора. Дворец Мистерион был устроен так, что самое тихое слово, произнесенное в одном его конце, было отчетливо слышно в другом. Значит, все, что он слышал, было предназначено для него. Как сказали-то? К вечеру у храма Сергия и Вакха? Пожалуй, теперь можно и вернуться обратно.

— Эй, братец! — Хельги дотронулся до плеча привратника. — Я передумал и возвращаюсь обратно.

Привратник заворчал было, но тут же успокоился, получив серебряную монету — денарии еще водились у князя, правда, таяли с катастрофической быстротой.

Между тем ученейший диспут уже разгорелся в полную силу — спорщики катались по полу, вцепившись друг в друга. Стоящие вокруг них зрители азартно подначивали, студенты сбивались по углам в стаи — готовые вот-вот схлестнуться.

— Ну, хватит! — прозвучал вдруг звучный повелительный голос, услыхав который, все тут же попадали на колени.

— Базилевс! Базилевс! Божественный! — прошелестел громкий благоговейный шепот.

Хельги поднял глаза, внимательно посмотрел на поднявшегося к трибуне мужчину. Немолод, но и не очень стар, густые черные волосы, высокий, изборожденный морщинами лоб, лицо красивое, волевое, взгляд властный, так и хочется пригнуться. Базилевс. Император.

— Видно, здесь и в самом деле яростный спор, — позволил себе пошутить император. — Ну, продолжайте, продолжайте. — Он благодушно махнул рукой. — Я вот шел себе мимо…

К базилевсу, кланяясь, подошли сановники: эпарх, паракимомен, доместик схол с патриархом.

Диспут продолжился. Как понял Хельги, речь шла о сущности Христа — филиокве: исходит ли божественная благодать не только от Бога Отца, но еще и от Бога Сына?

Судя по всему, императора подобная тема в данный момент волновала мало — он не прислушивался к выступающим, шептался о чем-то с зятем, доместиком схол Христофором, с префектом столицы эпархом Никандром и паракимоменом Эвзархом. Как знал уже Хельги со слов Никифора, император Василий был неграмотен, но весьма неглуп. Интересно, что же он сам не замечает в своем окружении человека с черной душой друида? Ведь тот давно уже должен был выдать себя — не так, так этак. Друиду нужны человеческие жертвы — и зависимый от него сановник должен их приносить. Неужели он делает это так незаметно, искусно укрываясь от императорских соглядатаев, которыми, несомненно, заполнен весь город? Правда, Константинополь огромен, слишком огромен… В его дворцах и трущобах можно много чего спрятать.

По окончании диспута «компаньоны» расстались, как только вышли из дворца. Ирландец сумел познакомиться с одним из средней руки чиновников, протостратором Филимоном Варзой, курирующим дела, касающиеся леса, камня, извести и вообще всех стройматериалов. Филимон как раз недавно вернулся из Фракии, где инспектировал каменоломни, и прямо-таки жаждал пообщаться с собеседником. Ирландец, скромно потупив глаза, соврал, что и сам когда-то занимался поставками леса, — на том и спелись. И вот уже Конхобар пригласил нового приятеля в питейное заведение, куда они оба и намылились сразу после вечерни в ближайшей церкви Святой Ирины.

Никифор благодаря своему интересу к теологической теме спора привлек внимание епископского секретаря, отца Кирика. Оба, как выяснилось, были книжниками и назавтра договорились встретиться в библиотеке, а сегодня — отстоять вместе вечерню в храме Святой Софии, молясь за избавление от безбожных русов.

Хельги мысленно потер руки. Все бы хорошо, да ведь требуются известные расходы. Того же протостратора Филимона Ирландцу придется поить еще не один раз, а Никифору может понадобиться купить для отца Кирика книгу. Хотя бы одну — и то на нее едва ли хватит имеющихся в наличии солидов. Да еще нужно кормить воинов — десяток Твора. Самое время подумать о зарабатывании денег! Ладно, так им завтра и заявить. Пускай сами тоже напрягутся, подумают. Мало ли что гриди — не все ж тупо махать мечом, иногда следует и мозгами пошевелить. Хельги не пошел к вечерне, смотрел на форуме Тавра выступления мимов — ну и умора, а девчонки-акробатки ничего — гибкие, симпатичные, полуголые. Особенно та, светловолосая с коричневой кожей. Загар, иль и в самом деле такая смуглявая? Девчонка, одетая в короткие обтягивающие панталоны и лиф, забралась на высокий шест и застыла там в виде распластавшей крылья птицы. Ее напарники — два мускулистых жонглера — подхватили шест снизу и понесли над зрителями, а светловолосая дева будто летела. Зрители щедро кидали монеты.

Засмотревшись на представление, Хельги и не заметил, как наступил вечер. Мягкий, приятный, теплый и очень тихий, — несмотря на людской гомон, почему-то казалось именно так — тихий, может, оттого, что вовсе не было ветра? Или успокаивающе действовали золотисто-палевые небеса, щедро подсвеченные упавшим в море солнцем? Народ развлекался, особенно после того, как в христианских храмах закончилась вечерняя служба. И совсем не похоже было, что с суши к городу подступили воинственные полчища русов, совсем не похоже.

В воздухе уже плыли фиолетовые сумерки, когда Хельги наконец подошел к церкви Сергия и Вакха, что располагалась у крепостной стены, неподалеку от дворцового комплекса. Из-за старого каштана вдруг быстро вышла закутанная в темную мантию женщина, подошла к князю — видно, давно поджидала — и произнесла лишь одно слово:

— Идем.

Хельги узнал служанку и молча пошел следом. Они пересекли небольшую примыкавшую к дворцу площадь и вошли в перистиль со стороны ипподрома. Охранявшие двери стражники лишь кивнули, разведя в стороны копья. Внутри дворца было темно, горящие под самым потолком светильники и лампады едва разгоняли тьму. Князь бодро шагал вслед за своей проводницей по длинному коридору с мозаичным полом и украшенными искусной позолоченной резьбой стенами. То и дело попадались навстречу какие-то размытые тени, при виде служанки старавшиеся побыстрее скрыться, — скорее всего, это были слуги. Потом миновали освещенную свечами нишу с золоченым киотом, и князь даже не дождался, когда глаза вновь привыкнут к темноте, — служанка втащила его в какое-то просторное помещение, освещенное двумя восковыми свечами. Свечи горели в поставцах из выкованных изящным кружевом позолоченных прутьев. Имелись и другие светильники, но они не горели, лишь в углу, у иконы, теплилась зеленым огоньком лампадка.

— Ты все же пришел! — услышал князь. — Смелый.

Хельги оглянулся и вместо исчезнувшей непонятно куда служанки увидел перед собой ту самую красавицу с надменным лицом и властным взглядом. Нежно-каштановые волосы ее были искусно уложены в высокую прическу, скрепленную золотой булавкой с красным драгоценным камнем. Из-под широкой парчовой столы выглядывала светло-голубая туника, прошитая тонкой золотой нитью. Темная мантия с серебряными цветами, небрежно отброшенная в сторону, лежала на краю широкого, забранного цветным шелковым покрывалом ложа.

— Как звать тебя, незнакомец?

— Хаки. Я из Каппадоккии.

— И судя по имени и облику — варанг, не так ли?

Женщина была умна и явно не привыкла к тому, чтоб ей перечили.

— Да, варанг, — развел руками Хельги.

— Чувствуется по выговору… Но все же ты неплохо говоришь по-гречески.

— Были хорошие учителя. — Князь улыбнулся.

— И ты не монах. — Красавица пристально посмотрела на него и усмехнулась. — И не говори только, что это не так, поверь, я вдоволь насмотрелась на монахов. У тебя совсем не такой взгляд, Хаки.

— А какой же?

— Хищный, пронзительный, смелый! Совсем не монашеский.

— Да, я приехал посмотреть на чудеса столицы.

— Посмотришь. Так кто ж ты?

Хельги ответил стихами Григория Назианзина:

— Кто я? Отколе пришел? Куда направляюсь?

Не знаю.

И не найти никого, кто бы наставил меня.

— Так-таки не найти? — засмеялась женщина и в свою очередь продекламировала:

— Друзья врагами стали; плоть недуг язвит;

Каменьями толпа меня приветствует;

Отъята паства, чада же духовные

Одни со мной разлучены, другие же

Спешат предать…

Тот же Назианзин. Сказано про мужчину, священника — но как будто бы про меня — друзья врагами стали, чада спешат предать… вернее, чадо… — Женщина вздохнула и тут же, хлопнув в ладоши, улыбнулась.

— Каллимаха, принеси нам вина! Будем веселиться, не так ли, Хаки?

Хельги улыбнулся, прикидывая, как, если что, выбраться из этой золоченой клетки. Кажется, вон там, за шторой, окно, а позади — дверь.

Служанка — на этот раз не та чернавка, что привела сюда князя, а другая, молоденькая, красивая, улыбчивая, с пышными волосами и гибким телом, — поставила на небольшой столик серебряный поднос с кувшином и кубками. Осторожно налила вина.

— Лей больше, Каллимаха! Ну, Хаки, выпьем за…

— За поэзию, моя госпожа, — учтиво продолжил князь.

— Хорошо сказано. — Красавица одобрительно кивнула. — За это стоит выпить.

Вино оказалось терпким и крепким, видно, пили его здесь неразбавленным, по древнему обычаю Восточной империи ромеев.

— Кто еще из поэтов не оставляет равнодушным твой ум?

— Ну… — Хельги замялся, сказать по правде, не очень-то многих он и знал, только тех, кого любил Никифор. Вспомнил вот Назианзина, а больше что-то никто не вспоминался, разве что Касия…

— Зло легче доброго

Подобно доброе подъему вверх…

Красавица подвинулась ближе, заглянула в глаза, продолжила, облизав губы:

— Дурное же подобно спуску вниз,

А всякий знает, насколько легче

Спускаться, чем подниматься.

Помню Касию… Я тогда была совсем ребенком… Ой, кажется, сказала глупость! Ведь возраст женщины — тайна.

— Позволено ли мне будет узнать твое имя?

— Имя? А что тебе в нем? Имя лишь буквы…

— Лишь ветер, уносящий облака, лишь лунный свет и вчерашний день, — с улыбкой дополнил Хельги. — И все-таки?

— Зови меня Евдокией. — Женщина снова вздохнула. — Меня ведь и в самом деле так зовут. Боже, как приятно общаться с тобой. Сколько уже времени я не говорила ни с кем о поэзии! Муж — деревенщина, провинциал, хоть и не глуп, да неграмотен, бывший любовник был получше, но все же и он не многого стоил. Дети… разлетелись, забыв о матери. Младший сын… неизвестно от кого… совсем отбился от рук. Даже не знаю, любит ли он меня? Наверное, нет. Ты знаешь, я вынуждена была объявить его дальним родственником. Родного сына…

— Всегда подозревал, что жизнь в богатых чертогах вовсе не избавляет от несчастий, — тихо произнес князь. — Скорее, наоборот.

— Ты правильно сказал, — заметила Евдокия. — Скорее, наоборот. Впрочем, не стоит грустить… Муж мой сегодня проведет ночь в объятиях одной из своих любовниц. Чем же я его хуже? — Женщина обворожительно улыбнулась. — Так давай же веселиться, Хаки. Знай, я не ошиблась в тебе.

Они выпили еще раз. Евдокия взяла в руки лиру и принялась перебирать струны. Потом лукаво скосила глаза на гостя и приказала:

— Танцуй для нас, Каллимаха!

Впорхнув в покои, юная служанка скинула столу, оставшись лишь в одной узенькой полупрозрачной тунике, и в такт музыке принялась кружить вокруг ложа, что-то вполголоса напевая. Евдокия положила лиру на пол. Чувствуя на себе ее горячий жаждущий взгляд, Хельги отпил вино. Повернувшись, обнял женщину, крепко поцеловав в губы.

— Сними с меня тунику, — томно дыша, тихо попросила она. — А ты поиграй для нас, Каллимаха.

У нее оказалось потрясающей красоты тело — с осиной талией и большой грудью, а искусством любви она владела в совершенстве. Хельги даже не понял, каким образом оказался на ложе, лишь чувствовал жар ждущей любви женщины… Он навалился на нее, не говоря ни слова. Евдокия подалась вперед, смежив очи, и лишь стонала, закусив губы, а потом, расслабившись, позвала служанку:

— Иди к нам, Каллимаха.

Девушка словно того и дожидалась — быстро скинув тунику, упала на ложе, прижимаясь к Хельги юным горячим телом…

— Мы будем любить ее вместе, Хаки, — прошептала Евдокия, гладя девичье лоно…

Вновь расслабившись, Хельги потянулся к вину… эх, далековато стоял бокал, не дотянуться. Попросить, что ли, Каллимаху?

— Пей. — Поданный кем-то бокал словно сам собой оказался в руке. Князь поднял глаза: пред ним, усмехаясь, стоял тот самый женоподобный юноша с напомаженными губами и выбеленными тщательно завитыми локонами, что несколько дней назад указывал дорогу к притону с синим сердцем над дверью.

Глава 10

АФЕРА

Осень 873 г. Константинополь

И повеле Олег воем своим колеса изделати и воставляти на колеса корабля.

Повесть временных лет

Конхобар Ирландец и подкомит финансов Филимон Варза, ушлый сотрудник ведомства паракимомена Эвзарха, не то чтобы сразу понравились друг другу, но все же почувствовали — есть между ними что-то общее, может быть — целеустремленность, а быть может — цинизм, пренебрежение общепринятыми нормами на пути к цели. Ирландец сказался лесопромышленником, хоть и бывшим, но еще не до конца отошедшим от дел.

— Мне бы хоть один имперский заказ, Филимон! — без обиняков пожаловался он новому приятелю, едва только вышел из церкви. — Уж я бы поднялся. И отблагодарил бы щедро.

— Что тебе сказать, Конх? Тут таких, как ты, желающих — пруд пруди. Ну, вообще, подумаю над твоим предложением. Пошли, обсудим. — Филимон искоса взглянул на Ирландца. — Ты, кажется, хотел меня угостить?

— Хотел, — кивнул Конхобар. — Только вот не знаю, где лучше. — Он развел руками.

— Есть тут одно местечко, — ухмыльнулся чиновник. — Недалеко, у площади Быка.

Ирландец изобразил полнейшее радушие.

— Тогда чего же мы стоим, друг Филимон?

Оба расхохотались и быстро пошли вдоль широкой многолюдной улицы, щедро украшенной античными статуями. Наслаждаясь тихим вечером, народ неспешно прогуливался в центре столицы, от ипподрома до площади Тавра. То и дело слышался смех, призывно крича, шныряли в толпе водоносы и торговцы жареными каштанами. Вообще, Константинополь вовсе не походил на осажденный город.

— А чего зря грустить? — с усмешкой пояснил Филимон. — Варвары приходили и раньше. Отсидимся или прогоним, а нет — так откупимся. Город Константина — Вечный город. — Подкомит — ушлый молодой человек лет тридцати — тридцати пяти (впрочем, уже и не молодой по здешним понятиям), среднего роста, с круглым, не лишенным приятности лицом в обрамлении аккуратно подстриженных темных волос, производил достаточно благообразное впечатление, что специально подчеркивал одеждой — неброский, но дорогой талар из плотной нежнопалевой ткани, черная мантия, серебряное ожерелье на груди, узорчатый пояс с кожаным скромно сдвинутым на бок кошелем. Солиден, ничего не скажешь! Вот только бородка, остроконечная, черная, придавала благообразному лицу чиновника несколько жуликоватый вид, что, в общем-то, вполне соответствовало истинной сути чиновника.

— Так как насчет заказа? — едва выпили по первому кубку, вкрадчиво осведомился Ирландец. Они сидели в небольшой, уютной таверне неподалеку от площади Быка, где, кроме них, было всего с десяток посетителей, тоже весьма солидных, не шумных, по виду — купцов или поставщиков императорского двора.

— Это левантийцы, — кивнул в их сторону Филимон. — Они меня не знают, так что мы можем говорить совершенно свободно. Впрочем, не стоит сразу о делах. — Он улыбнулся. — Выпьем еще! И подождем — скоро нам принесут утку. О, как ее здесь готовят! Да и вообще, тут вполне прилично можно провести время.

Ирландец согласился, высчитывая мысленно, в какую сумму обойдется ему данное мероприятие. Выходило, что явно не в маленькую. Что ж, похоже, дело того стоило. Служа в дворцовом ведомстве, подкомит, с одной стороны, наверняка был посвящен во вее сплетни, вдумчивое изучение которых могло вывести на друида, а с другой же — деньги никогда не были лишними, особенно сейчас, после непредвиденной конфискации корабля и груза. На все требовались расходы, и вот теперь вроде бы нашлась тропинка к возможным доходам. Таким образом, дружбой с Филимоном можно было бы убить сразу двух зайцев, от чего Ирландец, конечно же, не собирался отказываться. Он пока, правда, не придумал, откуда, в случае необходимости, взять лес, но не сомневался, что придумает, если дело дойдет до реализации соглашения, — не сам, так с помощью Никифора и Хельги.

— Смотри, какие девушки! — Чиновник хлопнул приятеля по плечу. Тот обернулся. И правда, в дальнем, освещенном несколькими свечами углу залы, забранном портьерами из плотного темно-голубого бархата, появились две юные танцовщицы и музыканты — флейтист с арфистом. Танцовщицы, смуглые, с темными, вытянутыми к вискам глазами, волосы, наоборот, имели светлые, явно выкрашенные чем-то. Вся одежда их состояла лишь из широкой набедренной повязки — белой с черными полосами — и ажурной пекторали, едва прикрывающей грудь.

— Египтянки, — с видом знатока пояснил Филимон. — У вас, в Каппадокии, чай, не часто таких встретишь?

— Не часто, — кивнул Конхобар, мучительно соображая, как бы перевести разговор в деловое русло. Имевшегося при нем серебра вполне хватало на вино и утку, но совсем не хватило бы на дев. А подкомит поглядывал на них, как кот на сметану, только что не облизывался. Надо сказать, и танцы у египтянок были соответствующие — страстные, с изгибами, игривыми подмигиваниями и кувырками.

— Тощие они, словно кошки. — Ирландец отвернулся. — И потасканные какие-то. Видывал я дев и получше. Скажи-ка, Филимон, правду говорят, что во дворце каких только дев нет?

Чиновник усмехнулся.

— Не все, что говорят, правда. Ведь базилевс — христианский государь, а не поганый язычник, зачем же ему девы. К тому же имеется и жена, красавица Евдокия Ингерина, — между прочим, любовница предыдущего автократора Михаила и — тсс! — любовницы. Так что дев хватает.

— Вероятно, хватает и развлечений и вообще всякой чертовщины?

— Хватает. — Филимон огляделся по сторонам и понизил голос: — А насчет чертовщины — ты прав, мы давненько уже заметили… — Видно было, подкомита так и распирало похвастать.

— Ну, ну, ну? — выразил крайнюю заинтересованность Конхобар. — В чем чертовщина-то?

— А во многом! — Чиновник пьяно погрозил пальцем. — Вроде бы и неприметненько все, а умным людям заметно. Вот ты про девок спрашивал — одно время много их было, а потом вдруг — раз! — исчезли.

— То есть как это — «исчезли»?

— А так! Никто не знает как. Были — и нет. И базилевс про то никакого приказа не издавал, уж поверь, мы бы знали.

— Кто же распорядился?

— Эпарх, — шепотом произнес чиновник. — Не сам лично, через подставных лиц. В общем, в его доме исчезли девы… исчезли бесследно! И не появились ни на каких рынках. Спрашивается — куда же делись?

— И куда?

— Никто не знает. Но все это подозрительно, точно, чертовщиной пахнет. О Никандре, эпархе, давно уже разные слухи ходят. Будто видели его в обществе ведьмы Гездемоны, есть тут такая, частенько во дворец хаживает. Красива, чертовка, ничего не скажешь, но чувствуется сразу — опасна, как кобра!

— Да-а. — Ирландец покивал, запоминая полученную информацию. Значит, наметился первый подозреваемый — Никандр. Эпарх Никандр, градоначальник.

А египтянки все плясали, только теперь еще быстрее, кружились, в чем мать родила, сбросив с себя и набедренные повязки, и пекторали.

— А теперь — о деле, — оторвавшись от танцовщиц, наконец созрел Филимон. — Ты спрашивал об имперском заказе? Таковой имеется. Нужно привезти ливанские кедры.

— Плыть в Ливан? — озадачился Ирландец. — Потребуются корабли.

— Да Господи, не нужно никуда плыть — кедры совсем рядом — выгружены в приморской деревушке на побережье Эвксинского понта. Нужно их только привезти.

— А что, это так сложно? — Конхобар пожал плечами.

— Русы! Ты забываешь о варварах, каппадоккиец! — Подкомит пристукнул ладонью по столу. Одна из танцовщиц, превратно истолковав его жест, тут же уселась к чиновнику на колени. — Кыш! — ущипнув за ягодицу, прогнал тот египтянку. — Ты, наверное, забыл, что русы осадили столицу с суши, а в проливах стоит их флот, поверь мне, не маленький.

— Ага, — скептически ухмыльнулся Ирландец. — Так ты, любезнейший, предлагаешь мне, рискуя жизнью, договориться с русами, чтобы они привезли кедры?

— Ну, привезешь-то ты сам, — хохотнул чиновник. — Уж как — твоя забота, думай. А с русами договориться можно, не впервой, война войной, а дела делами. В этом я тебе помогу. Потом прибыль — по-честному, пополам.

Ирландец скривил губы.

— Пополам — это значит по-честному? Я буду рисковать жизнью…

— А я — служебным положением, потерять которое почти наверняка значит потерять и жизнь. Нет, пополам — отличная сделка, вполне выгодная для тебя.

— Ну, даже не знаю…

— Решайся же, каппадоккиец! Наклонись, я шепну тебе сумму…

Филимон прошептал на ухо Конхобару несколько цифр.

— Неужели столько?! — непритворно изумился тот.

— А ты думал? Ну что, по рукам?

— По рукам, — улыбнулся Ирландец и, швырнув на стол оставшееся серебро, возопил:

— Хозяин, а ну еще вина!

— Здорово вы здесь развлекаетесь! — Тряхнув длинными локонами, юноша с усмешкой посмотрел на ложе. Поежившись под его взглядом, служанка быстро натянула на себя покрывало, Евдокия же сидела как ни в чем не бывало, лишь закинула ногу на ногу и потянулась.

— Вот это и есть мой беспутный сынок, Хаки, — кивнула она в сторону юноши. — Выпьешь с нами, Диомид?

— Охотно. — Диомид уселся на край ложа. — Отметь, мать, сегодня я не напрашиваюсь поиграть в ваши игры. — Юноша медленно выпил вино, бледное лицо его порозовело.

Хельги не знал, что и думать: то ли бежать поскорее отсюда, то ли убить нахального юнца. Евдокия обняла напрягшегося князя за плечи.

— Эй, расслабься, парень. У моего сына немало пороков, но доносительства средь них нет.

Диомид вдруг пристально посмотрел на гостя и улыбнулся:

— Кажется, мы с тобой уже встречались недавно в порту.

— В порту? — вскинула глаза Евдокия.

— Да, в гавани Феодосия. Похоже, у твоего друга там конфисковали корабль.

— Корабль? Что же ты молчал? — Встав, женщина накинула на плечи пелерину и заходила по комнате. — Кто именно конфисковывал?

— По-моему, это был старый извращенец Овидий Тселл, — пояснил Диомид. — Похоже, судно все же не удастся вернуть — Овидий берется только за беспроигрышные дела… Ну, хотя бы груз. На груз они явно не имеют права. Я даже могу выступить представителем истца, гм… за определенную сумму.

— Тебе не хватает богатств, Диомид? — схватив сына за руку, возмущенно воскликнула Евдокия.

— Это твое богатство, — усмехнулся тот. — Я же хочу зарабатывать сам. К тому же, как ты знаешь, юриста кормит имя.

— Зря я отдала его в университет, — со вздохом произнесла женщина.

— Ну, я, пожалуй, пойду? — Князь потянулся за одеждой.

— Э, нет! — засмеялся юноша. — Мы же с тобой еще не составили договор на защиту твоих интересов в суде. Не сомневайся, груз будет наш, а то и корабль, я очень хорошо знаю «Эклогу».

— Знать законы еще не значит в них разбираться, — возразила Евдокия.

Хельги быстро оделся и с улыбкой сказал, что вовсе не собирается отказываться от услуг «этого, несомненно, одаренного юноши».

— Я провожу тебя, — обрадованно воскликнул тот. — Вот увидишь, ты не пожалеешь, что связался со мной!

Князь галантно поклонился Евдокии и вслед за Диомидом покинул покои.

Они быстро прошли по коридору, свернули и оказались в небольшом кабинете, заставленном полками с книгами. Посередине стояли стол из резного дерева и несколько скамеечек и кресел.

— Малая библиотека. — Юноша уселся в кресло, кивком указал гостю место напротив. Достал мраморную чернильницу, стилос, квадратный кусок пергамента…

Вдруг раздался шум, и в кабинет вбежала голая Каллимаха.

— Я все объясню тебе, друг мой! Ой… — Она застыла на пороге, округлив глаза. — Ты не один?

— Подожди меня здесь, в кресле, — усмехнувшись, кивнул Диомид. — Я скоро закончу. — Он лукаво взглянул на Хельги. — Многие считают меня извращенцем, но это не так, хоть я и не чураюсь оргий.

— О том распускает слухи злокозненный паракимомен Экзарх! — не выдержав, зло крикнула Каллимаха. — Не зря этот проклятый толстяк якшается с евнухом Кесарионом и ведьмой! Вчера опять наушничал базилевсу, я видела! О, Диомид, я так не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое… — Упав на колени перед юношей, девица неожиданно расплакалась.

— Не надо, Каллимаха, не плачь. — Положив стилос на стол, Диомид погладил ее по плечам. — Я знаю, ты мой верный друг. Самый верный… — Он вновь повернулся к гостю: — Вот контракт, подписывай, уважаемый. Каллимаха будет свидетелем.

Кивнув, Хельги быстро написал на пергаменте свое имя с прибавкой «купец» и с любезной улыбкой протянул его Диомиду.

— Вот и славно! — радостно воскликнул он. — Скажу, не тая, — это будет мое первое самостоятельное дело. И вы все увидите, с каким блеском я его проведу!

— С таким же, как указал мне постоялый двор? — усмехнулся князь.

— Ну, это была просто шутка. — Юноша невинно потупил взор. — Скажи, она удалась?

— Вполне.

Диомид, как и обещал, проводил гостя до самых ворот дворца. Хельги заметил, с каким почтением приветствует юношу стража, и задумался — кто же такая Евдокия? Так и думал всю дорогу до самого монастыря Святого Мамы. Уже светилось палевыми красками утро, нежаркое, тихое, как и всегда осенью. В прозрачно-голубом небе летели стаи птиц, звонили колокола в храмах, поспешали к утренней молитве люди, звонко предлагали свой товар водоносы.

Значит, Экзарх. Паракимомен — довольно высокая чиновничья должность для того, чтобы якшаться с ведьмами. Что за ведьма такая? Очень интересно. Жаль, не спросил Евдокию. Пригласит ли она еще? А как? Она же не знает, где князь остановился… Впрочем, разыскать его можно будет через Диомида, уж с ним-то не раз еще придется увидеться. Вот у него и выспросить поподробней и про паракимомена, и про ведьму. Интересные дела заворачиваются — можно убить одним махом двух зайцев: и выйти на черную душу друида, и отсудить конфискованный товар, что было бы очень не лишним. Деньги нужны — без них в Константинополе ни одного дела не сделаешь.

О заработке думали и «монахи» — воины из десятка Твора. Все, включая Ирсу. Кто-то звал податься в грузчики, кто-то — в носильщики, а Ждан предлагал просто-напросто пойти к морю да запромыслить рыбки.

— Ага, запромыслишь без имперской лицензии, — остудил его пыл вошедший в келью князь. — Живо заплатишь виру, а коль не найдешь, чем платить, — пойдешь в рабство.

— Неужто так строго?

— А ты думал? Где Ирландец, не приходил еще?

— Господин Конхобар вернулся утром, — доложила Ирса. — Посейчас спит, до обеда будить не велел.

— Не велел? — Князь усмехнулся. — А мы все же разбудим.

Ирландец выглядел невыспавшимся, но довольным. Подробно поведав князю о своих приключениях, в свою очередь внимательно выслушал рассказ Хельги. Потом принялись вместе думать. Выходили пока две зацепки — градоначальник Никандр с его пропавшими неизвестно куда девками и паракимомен Экзарх с ведьмой. Обсудили и коммерческие вопросы — а как же без этого? — идея с перевозкой кедров вызвала у Хельги одобрение. В конце концов, под это дело можно было передать весточку Вятше и несколько скоординировать вялотекущую осаду. Чтобы ромеи пошли на уступки, их нужно было сильно напугать. А какой же сейчас испуг, коли в городе осады почти что не чувствуется?

Решение же вопросов, каким образом подобраться к паракимомену и эпарху, решили оставить до прихода Никифора, отправившегося куда-то еще с раннего утра. Ведь именно Никифор был ромеем и неплохо знал город и обычаи его жителей. Правда вот, запропал куда-то. И куда, в самом-то деле, делся? Хоть бы весточку оставил.

Никифор объявился почти сразу после вечерни, которую отстоял в храме Святой Софии вместе с одним из ученых-монахов — иноком Ксенофонтом, с которым познакомился на диспуте. Ксенофонт оказался человеком умным, но мнительным и, сойдясь с Никифором поближе на почве общего увлечения древними рукописями, предупредил нового знакомца о том, чтобы тот держался подальше от отца Евтихия и его напарника Харитона — того некрасивого монаха, что провоцировал на антиправительственные выступления экзальтированных юнцов. Евтихий с Харитоном, помимо своих обычных дел, еще имели дела тайные, о которых никто и не догадывался, как они думали. Однако град Константина хоть и большой, а все же слухи ходят здесь резво, особенно среди своих. Как под страшным секретом поведал новому знакомому брат Ксенофонт, Евтихий и Харитон втихую промышляли работорговлей, занятием, в общем-то, банальным, если бы не одно странное обстоятельство — сие коммерческое предприятие не приносило им никаких видимых выгод. Жили оба клирика бедно, даже можно сказать, в нищете, если сравнивать со многими деятелями церкви, а ведь торговля людьми должны была бы приносить им верный доход. Что ж они, на старость себе копили? Причем оба любили гульнуть за чужой счет и ничуть этого не скрывали. И скупыми-то их нельзя было назвать — вот в чем дело! Когда подворачивались некие суммы, расставались с ними не глядя. Странно все это… Ксенофонт хорошо знал обоих монахов, какое-то время даже жил в одной келье с братом Харитоном, из общения с которым вынес стойкое убеждение: Харитон — натура жуткая и даже не вполне христианская, даже, скорее, больше схожая с древними языческими жрецами. Однажды перед заутреней Ксенофонт, к ужасу своему, увидел, как спрятавшийся в кустах за монастырской церковью Харитон, что-то шепча, отрубил голову белому петуху. Что это, как не языческая жертва? Ксенофонт уж так рад был, когда Харитон покинул обитель, и вот вдруг увидел его на диспуте вместе с Евтихием. Евтихий тоже был книжник, только весьма избирательный — собирал книги на арамейском языке — пророчества древних магов. Никто про это не знал, кроме Ксенофонта, как-то раз указавшего Евтихию на одну из подобных книжиц. Так что та еще парочка была — Евтихий с Харитоном!

— Так-так, — выслушав Никифора, усмехнулся князь. — Значит, еще и эти…

Подкомит Филимон Варза нарисовался к вечеру следующего дня. Как и условились, они встретились на площади, прилегающей к церкви Апостолов, подальше от дворца. На встречу Конхобар привел с собой Хельги, которого, не особо погрешив против истины, рекомендовал как своего компаньона.

— Компаньон, так компаньон, — кивнул чиновник, на сей раз одетый еще более неприметно, чем прежде, — в бежевый видавший виды талар и темно-серую, явно поношенную, мантию. — Условия прежние — пополам. Завтра к вечеру мои люди договорятся с русами. Тогда же узнаете и точное место с товаром. Как его вывезти, проблемы по-прежнему ваши.

— Вывезти-то вывезем, — задумчиво протянул князь. — А куда?

— Есть одно место. — Филимон усмехнулся. — Влахернский дворец, рядом со стеной Константина.

— Дворец?!

— Ну, это он так только называется. Вообще-то там одни развалины… есть куда прятать. И вот еще что. — Чиновник потеребил бородку. — Сделать всё нужно как можно быстрее, может быть, даже завтрашней ночью. Сдается мне, о сделке проведали люди эпарха. Есть у него некий Овидий Тселл, гад, каких мало.

— Не беспокойся, все сделаем в лучшем виде, — успокоил приятеля Конхобар Ирландец.

— Еще бы, — нервно усмехнулся тот. — Тем более что это большей частью ваши проблемы.

— Ты сказал, нам может помешать эпарх? — озадаченно переспросил Хельги. — Хотелось бы узнать хоть немного про него и про Овидия Тселла.

Филимон оглянулся по сторонам.

— Узнать? Ну, идемте. Провожу вас до Амастридского форума, по пути и расскажу, что знаю.

Резкий порыв ветра приподнял край чиновничьей мантии, понес по улице сухую желтую пыль. Похолодало, и небо ощерилось тучами — в благодатном Константинополе наступала осень.

Как поведал Филимон Варза по пути к Амастридскому форуму, эпарх Никандр принадлежал к некогда древнему, но обедневшему роду, неожиданно возвысившемуся после убийства императора Михаила Исавра. Ходили слухи, что еще во время правления Михаила Никандр оказал большую услугу Василию Македонцу, организовав устранение его врага — кесаря Варды. А когда Василий стал базилевсом, Никандр получил завидную должность эпарха. Находясь у такой хлебной кормушки, теряться не стал, быстро обзавелся несколькими особняками в Константинополе и кое-какой недвижимостью в Никее и Фессалониках. В самой столице эпарх почти открыто жил на три дома, в одном — у форума Феодосия — с женой и детьми, в двух других — у церкви Апостолов и на площади Аркадия — с любовницами. Кроме того, как выяснил по своим каналам Филимон, существовал еще и четвертый домик, неприметный особнячок где-то на окраине, у ворот Силиври. Похоже, туда-то и вели следы исчезнувших дев, не все из которых исчезли, некоторые, говорят, объявились среди куртизанок, рассказывая какие-то страшные вещи о жутких оргиях, тайно устраиваемых высшими сановниками империи.

Заинтересовавшийся рассказом об оргиях князь потребовал подробностей.

— Подробности? — усмехнулся чиновник. — Их вряд ли кто скажет. Кто-то — потому что сам участвовал, а другие — потому что боятся за свою жизнь, как те куртизанки. Одну из них потом нашли у Золотых ворот со стрелой в сердце. Конечно, все свалили на русов.

Покончив с эпархом — не так-то много и узнали о нем «компаньоны», — протостратор перешел к лицу рангом помельче — заместителю градоначальника Овидию Тселлу, почему-то имевшему устойчивую репутацию тайного содомита, хотя официально Овидий был женат и имел пятерых детей. Ну, дыма без огня не бывает. По мнению Филимона, Овидий Тселл был еще покруче самого эпарха, по крайней мере, влиял на него, что было заметно. Разбирающимся во всех хитросплетениях придворной жизни чиновникам, к коим, несомненно, относился и Филимон Варза, иногда казалось, что истинный эпарх — Овидий, а не Никандр. В общем, и с этим тоже дело было нечисто.

— Поняли, в какую клоаку можете вляпаться? — сурово предупредил чиновник.

«Компаньоны» послушно кивнули.

— То-то же!

К указанному ночному часу «компаньоны», прихватив с собой пятерых воинов во главе с Твором, скрываясь в тени деревьев, подошли к Калигарийским воротам, расположенным близ опустелых зданий заброшенного Влахернского дворца. У озабоченных в большинстве своем собственной безопасностью базилевсов до этой дальней резиденции просто не доходили руки. Зачем, если к Большому дворцу на берегу моря все время пристраивались какие-то здания? Там было удобней, привычней, комфортней. А здесь по опустевшим постройкам гулял ветер. Впрочем, не только ветер — заброшенный дворец охранялся.

— Кто здесь? — сурово крикнул в темноту вышедший из-за угла воин.

— Адрианополь! — как научил Филимон, ответил Хельги.

— Никея! — тут же отозвался страж и лишь угадывавшимся в темноте жестом разрешил следовать дальше.

У Калигарийских ворот «компаньонов» тоже давно уже ждали. Начальник воротной стражи Амвросий по очереди спустил всех вниз со стены на длинной веревке. Оказавшись на земле, Хельги огляделся, положив руку на меч. Не похоже было, чтобы стража русов очень уж бдила. Никто не бежал из темноты, не ржали лошади, не свистели стрелы. Спокойненько все. Тихо.

— Ну и стражи, чтоб вас Перун поразил, — не сдержавшись, выругался князь. — Эдак хоть целая сотня катафрактариев вылазку совершит — никто не заметит.

— Не переживай, заметим, — раздался из темноты насмешливый голос. — Адрианополь!

— Никея, — ошарашенно отозвался Хельги, не очень-то уверенно чувствуя себя в позорной роли лазутчика.

— Проходите. — Видно было, как зашевелились кусты, и князю на миг стало не по себе — слишком уж хорошую мишень представляли собой его люди, столпившиеся на открытом пространстве между городскими стенами и временными укреплениями русов.

— Идите строго по тропе в деревню, — предупредил все тот же голос. — Дернетесь в сторону — умрете.

Делать было нечего. Решив не лезть на рожон, Хельги с Ирландцем и воинами двинулись по неширокой тропе, вьющейся меж кипарисами и шиповником. Сквозь черноту облачности, слабо освещая путь, проглядывали тусклые звезды. Где-то впереди залаяли собаки.

— По-моему, нам туда не надо, — догнав князя, усмехнулся Ирландец.

Хельги согласно кивнул и предложил затаиться неподалеку, в кустах. Выждать, когда рассветет.

— Надеюсь, там нет никого, мы уже достаточно отошли от охранения.

В кустах и впрямь никого не оказалось, не считая стаи ворон, огласивших округу гулким недовольным карканьем. До чего же было неуютно! Колючие кусты так и норовили расцарапать лицо. Ко всему, стал накрапывать дождик. Легкая ромейская одежка вовсе не спасала от холода. Почувствовав, что коченеет, князь заставил воинов приседать — хоть так согреться. Сам приседал с ними, стараясь не рассмеяться. Видела бы его в этот момент Сельма!

Так и дождались рассвета. Солнце еще не взошло, но уже забрезжило призрачным тусклым светом. В деревне за холмом закричали петухи.

Хельги положил руку на плечо самого младшего воина.

— Ну, вот и пришло твое время, Ждан. Готов?

Отрок кивнул, зарделся — шутка ли, сам князь напутствует его в опасный путь. Ждан один из всех был в кольчуге, которую специально для этого случая прикупили на рынке, так же как и блестящий шлем и короткое метательное копье — дротик. На плечи набросили плащ — издалека сойдет за воинский.

— Словно лазутчика готовим, — покачал головой Твор.

— А он и есть лазутчик, — хохотнул князь. — Свой среди своих. Ну, пусть хранят тебя боги, отрок!

Улыбнувшись, Ждан шмыгнул носом и быстро пошел в сторону русских позиций. Так и было задумано: его, младшего гридя, мало кто знал, тогда как запросто могли узнать недавно «погибшего» Твора, не говоря уже об Ирландце или — того хуже — князе, который, вообще-то, находился сейчас в своем шатре, разбитом на берегу моря. И кем был этот человек на самом деле, знал лишь молодой воевода Вятша, посвященный во все дела. Его и должен был отыскать Ждан.

— Стой! — Отрок оглянулся. Вышедший из-за кустов воин целился в него из лука. Двое других, крепкие молодые парни, стояли поодаль, выставив вперед копья. — Кто таков?

— «Детской» сотни воеводы Вятши вой! — как учили, откликнулся Ждан.

— «Детской» сотни, говоришь? — Опустив лук, воин недоверчиво осмотрел парня и подошел ближе. — Дай-ка сюда копьецо.

Ждан послушно протянул дротик.

— «Детский», говоришь? — усмехнулся страж и вдруг неожиданным приемом сбил отрока с ног, закричав:

— Вяжи его, ребята!

Навалились, заломили за спину руки, связали! Набилась в рот черная мокрая земля. Ждан сплюнул.

— Плюется еще, тварь. Во, смотрите-ка, ребята, лазутчика поймали! У, вражина.

— А откель ты знаешь, что это лазутчик, дядько Ноздряй? — спросил один из парней. — Он же говорит, «детский».

— Сам ты «детский», — нехорошо ухмыльнулся Ноздряй. — Вона, разуй зенки! Смотри, кольчужка-то у него не по-нашему вязана!

— И правда.

— Шелом тоже не наш, больно уж плоский, про копье я уж и не говорю — как есть ромейский дротик. А плащ? Тонкий, такой ни от дождя не укроет, ни от солнца палящего. Ромейский плащ! Так кто же это, как не ромейский лазучтик?

— Верно, дядько! Ух, гад! — Один из парней больно пнул Ждана в бок, да так, что едва не захолонуло сердце.

— Счас вызнаем, зачем он к нам пробрался, — с непонятным азартом потер руки Ноздряй. — А ну, тащите его к тому бревнышку… Так. Теперь кольчужку да рубаху сымите… Привязывай, привязывай к бревнышку… Помните, спрашивали, зачем мне здесь плеть? А вот и сгодилась.

Хищно ощерившись, Ноздряй со свистом раскрутил в воздухе конец плети, с размаху опустив его на спину Ждана. Отрок дернулся, закричал. Полетели вокруг мелкие капельки крови — удар сразу же рассек кожу. К кровавому шраму чрез всю спину тут же прибавился второй, затем третий.

— Ну? Так зачем к нам шел?

— Вятше… воеводе… скажу… — со стоном прошептал отрок.

— Нет уж, и нам сейчас скажешь. — Ноздряй гнусно осклабился. — А не скажешь, так, ровно пес, сдохнешь.

— Да не лазутчик я! — с обидой выкрикнул Ждан. — Вятшу, говорю, позовите… воеводу. Ему скажу…

— Ишь ты… — Ноздряй еще раз стегнул пленника. Тот дернулся, застонал…

Еще бы не застонать. Такая. боль… жуткая. И ладно бы от врагов, а то от своих, что самое-то обидное. И ведь не расскажешь ничего — нельзя. Так и погибнешь здесь под плетью.

— Получай!

— Ну что-же вы? Ведь я же свой, свой… ну неужели вы не чувствуете, неужели так глупо попался бы настоящий лазутчик? Или вам все равно, кого бить? Ну, перестаньте же, перестаньте…

— Здорово ты управляешься, дядько Ноздряй, — завистливо произнес кто-то из парней. — А дай мне попробовать.

— Пробуй, — пожал плечами Ноздряй. — Не, замахивайся не так, с оттягом… Во!

Ждан снова дернулся, с ужасом сознавая, что не может ничего придумать.

— А вот дай-ка обратно. — Ноздряй засмеялся. — Покажу, как позвоночник перешибить. Единым ударом.

— Ну-ка, ну-ка…

— Главное тут — примериться…

— Стойте! — закрутил головой Ждан, светлые волосы его растрепались, серые глаза смотрели с ужасом. — Лазутчик я, лазутчик. Признаю!

— Поздно, парень.

— А за лазутчиков, между прочим, награда положена! Эй, слышите меня, парни? — Ждан извернулся, как уж, увидел, что хитрость его достигла цели.

Парни переглянулись. Один из них перехватил нанесенную для последнего удара плеть.

— Охолони-ка, дядько. За лазутчика ведь и впрямь наградят.

— Ужо, Вятша-воевода серебришка отвалит изрядно, — подначил Ждан, инстинктивно стараясь, чтоб в головах парней сформировалась устойчивая цепочка: лазутчик — Вятша — серебро. Чтоб серебро связалось у них именно с Вятшей.

— Инда и впрямь утащить к воеводе? — раздумчиво протянул кто-то. — Не к Вятше, так к Хаснульфу.

— От Хаснульфа мы точно ничего не дождемся, — неожиданно подал верную мысль Ноздряй. — Лучше уж, в таком разе, к Вятше. Выводите коней.

Ого, у них еще и кони? Тогда быстро доедем.

Ждана отвязали от бревна, снова скрутили ему руки, на этот раз спереди, другой конец веревки привязали к седлу, по-хазарски. Конь-то оказался один, на него и уселся Ноздряй, хлестнул плетью, помчался, отрок едва не упал — хорошо, поддержали под руки бегущие рядом парни, закричали недовольно:

— Не так быстро, дядько…

И вот уже впереди, за деревьями, показались шатры, бревенчатые осадные башни, пороки. А за ними тянулись широкой бесконечной лентой зубчатые стены столицы ромеев.

Просторный шатер воеводы Вятши стоял рядом с княжеским. Вился на ветру алый стяг-прапор.

— Куда? — заступили дорогу хмурые стражи.

— К воеводе, с лазутчиком.

— Что такое? — высунулся из шатра Вятша. Кинул взгляд на Ждана, усмехнулся, косо посмотрел на Ноздряя.

— Кто такие?

— Сотника Гостомали вои, Ноздряй и Викул с Караем.

— Запомню, — глядя на окровавленную спину Ждана, недобро прошептал воевода и распорядился: — Лазутчика — в мой шатер. Туда же — лекаря. Этим троим — серебра… А завтра пусть идут к башням вместе со всеми, и чтоб в первых рядах, хватит в охранении прохлаждаться!

Князь заметил всадников еще издали, сразу же опознал Вятшу и скакавшего чуть впереди Ждана. Нетерпеливо вышел навстречу из-за кустов.

— Что-то долго.

— Так ведь еле отыскал, княже, — доложил Ждан и вдруг медленно повалился на бок. Творимир едва успел подхватить отрока.

— Что с ним? — Хельги нахмурился. — Ранен?

— Пустяки, — усмехнулся Вятша. — Всего-навсего отведал плетей. Заживет. — Молодой воевода вопросительно посмотрел на князя, не осмеливаясь спросить, зачем тот явился. Все уже сделано? Так быстро?

— Нам нужны повозки, — сказал князь. — Много повозок и чуть-чуть серебра — нанять возчиков.

— Серебро найдем, а вот повозки… — Вятша задумался, взъерошил затылок. — Мы ведь пришли на ладьях, княже… Какие уж тут повозки?

— Жаль… — Хельги вдруг озорно улыбнулся, почувствовав внутри себя такой знакомый холод. — Надеюсь, там хорошая дорога… — Он назвал деревню.

— Отличная, — улыбнулся Вятша. — Еще римская.

— Значит, и впрямь хорошая. Вот что, насады можно поставить на колеса? Волов мы найдем в деревнях…

Они подъехали ночью к Калигарийским воротам.

— Адрианополь!

— Никея!

Скрипя, заработали подъемные механизмы. Погонщики подогнали волов.

— Куда сгружать, хозяин?

— Странные у вас телеги, — усмехнулся невидимый в темноте стражник. — Длинные, большие, востроносые. Словно морские челны-моноксилы… Постойте-ка…

— Эй, страж, нечего тут пялиться, делай свое дело.

— Я и делаю… Вон туда сворачивайте.

Пустые дворы Влахернского дворца на короткое время огласились скрипом колес и приглушенной руганью погонщиков, которых снова заставили трудиться в качестве грузчиков. Чуть позже подошли рабы, пригнанные Филимоном. Разгрузились споро — еще не рассвело, а на просторном дворе уже громоздились штабеля бревен и досок. Отборный ливанский кедр. На вес золота.

Пока разгружали, Хельги прогулялся по живописным развалинам. Всюду запустение, тлен… Э, нет — вот этой дорожкой, судя по всему, не так давно пользовались. Князь прошелся по узкой мощеной аллее, пока не наткнулся на какую-то глубокую яму, похожую на заброшенную цирковую арену, коей, собственно, она и являлась. Почудилось вдруг, будто где-то под землею послышался приглушенный звериный рык! Не поленившись, Хельги, вытащив из ножен кинжал, спрыгнул в яму — под ложей, когда-то красивой, а ныне обшарпанной, имелись большие ворота, предназначенные для выхода на арену артистов… и зверей.

Князь потрогал петли, ощутил пальцами масло. Смазаны! Снова прислушался и, не услыхав на этот раз никакого рычания, пожал плечами и выбрался из ямы.

Пустые поставленные на колеса ладьи за стенами встречал Вятша с преданными воинами.

— Заворачивай, — распорядился он возчиками. — Будете целый день ездить сегодня вдоль стен, там, где возможно. Получите еще столько же серебра, сколько уже получили.

Возчики обрадованно загалдели.

— Хитрая штука, — ухмыльнулся один из воинов. — Так, может, и на штурм пойти на ладейках?

Вятша вздохнул:

— Застрянем. Да и волы выдохнутся, это ж тебе не по дороге. Однако, думаю, напугаем ромеев изрядно!

— Умная у тебя голова, воевода.

— Не у меня — у князя.

Утром на площадях и улицах Константинополя царила паника. Нехорошие, странные вести приходили с городских стен.

— Русы идут, русы! Едут на штурм на ладьях по суше, аки по морю!

— Все за грехи наши! Видно, сам дьявол ворожит варварам.

— Спасайтесь, люди, спасайтесь!

Слушая эти сплетни, возле небольшой таверны у площади Быка стояли Хельги с Ирландцем, поджидая ушлого чиновника Филимона Варзу.

— Русы? На ладьях, на колесах? Да что вы, быть такого не может. Брехня!

Глава 11

КУРТИЗАНКА

Осень 873 г. Константинополь

…Девицы и парни смотрели на их пляску молча, серьезно, как на необычно важное дело, солидные люди частью ушли во двор, остались только осовевшие, неподвижно пьяные.

М. Горький. «Дело Артамоновых»

Девушка, которая сбежала из веселого дома, принадлежащего — через подставных лиц — эпарху… Кто ж о ней говорил? Кажется, Ирландец… или Никифор? Неважно. Лишь бы найти. Вероятно, это девица особого склада, из тех, кого называют павшими куртизанками, значит, и обитает она в соответствующем месте, где-нибудь в таких районах, куда вход приличному человеку с наступлением темноты заказан. Значит, нужно идти в эти районы. Вряд ли лица такой профессии, как сбежавшая куртизанка, совсем не общаются между собой, скорее наоборот. Кто бы только провел к ним? Можно, конечно, отправиться и самому, на свой страх и риск, — да только кто расскажет хоть что-нибудь чужаку? Нужен кто-то свой. Свой — для жителей городского дна. Какой-нибудь нищий, мелкий воришка, сутенер… Стоп! Кажется, на эту тему много чего может поведать Диомид, сын Евдокии. Судя по его рассказам, этот парень знает злачные места как свои пять пальцев. Тем лучше…

Хельги встретился с Диомидом на площади у церкви Апостолов, там, где они и условились о встрече, когда князь подписывал договор, связавшись с недоучившимся юристом в деле отстаивания своей конфискованной собственности. Несмотря на молодость, Диомид был очень неглуп и вполне мог бы добиться в суде победы, однако князь сильно подозревал, что юноша вряд ли станет ему помогать в других делах, связанных с противостоянием высшим сановникам империи — эпарху Никандру, занимавшему должность городского префекта, и паракимомену Экзарху — влиятельному комиту финансов, полностью подчинившему себе своего напарника Аристида. То, что полагалось решать двоим, Экзарх решал самолично. Да и прозвище у него было характерное — Экзарх — правитель провинции. Выходец из знатного провинциального рода? Скорее всего. Впрочем, не о нем сейчас речь — о префекте, имеющем немаленький вес в государственном совете — синклите. Правда, и конкурентов там достаточно — те же префекты претория, магистр дворца, квестор.

— О, квестор Юлиан — умнейшая личность. — Диомид появился, как всегда, внезапно и сразу принялся болтать. — По поручению базилевса он перерабатывает «Эклогу» — старый сборник законов, составленный еще иконоборцами. «Эклога» устарела, да и никогда не охватывала в достаточной степени все области жизни — ту же собственность, например. Квестор собрал для переработки целый консилиум. Я тоже туда вхожу. — Юноша скромно потупил взор. На этот раз он был одет очень даже прилично — темная туника, простого покроя талар из дорогой, но неброской ткани, обычный плащ-мантия, на шее серебряная цепь. Все добротное, но не бросающееся в глаза и без излишних украшений. Все же Диомид собирался в суд!

О девушке же сказал с усмешкой:

— Найти какую-то куртизанку не проблема, однако дело не в том.

— А в чем же? — удивился князь.

— В том, что хозяева девочек обычно не очень любят, когда к их подопечным пристают со всякого рода расспросами. Тут может случиться и так, что девица, которую ты вполне справедливо считал свободной жрицей платной любви, на поверку вдруг окажется рабыней, владелец которой — тот же сутенер или подставное лицо — предъявит тебе серьезные претензии за пользование чужой собственностью без разрешения хозяина. За такие дела даже сановным людям положен крупный штраф, а поскольку ты к таковым не относишься, то, кроме штрафа, получишь еще и плетей.

— Вот как? — Хельги задумался. — И как же быть?

— А ты не догадался? — Диомид подмигнул собеседнику и расхохотался. — Да заплатить девчонке в два раза больше, всего и делов. Ну и, конечно, при этом договориться о следующей встрече. Уж тогда гетера тебя не выдаст — пожадничает упустить такого выгодного клиента. Ведь просто!

Выслушав совет, князь улыбнулся. И впрямь просто, как это он сам-то не додумался?

— Теперь скажи, где мне отыскать этих дев, Диомид?

Парень снова засмеялся.

— Да где угодно: в порту, у стены Константина, у Пятибашенных ворот — мало ли в городе подобных мест?

— То-то и плохо, что много, — шепотом посетовал Хельги.

— Что? — не расслышал юноша. Князь усмехнулся.

— Говорю, как бы не заблудиться.

— А что, вполне можно! Ладно, — Диомид тряхнул локонами, — так и быть, провожу тебя, заодно сам расслаблюсь. Давненько уже не развлекался. Встретимся вечером на площади Быка.

Вечером на площади Быка было довольно многолюдно, может быть потому, что шедший целый день дождь вдруг прекратился и над мокрым городом весело засияло желтое солнце. Впрочем, наверняка здесь собралось бы достаточно людей и в дождь — ромеи не любили сидеть дома, многие из них почти все свободное время проводили на форумах, в тени портиков, или в общественных банях — термах.

На этот раз Хельги был более внимателен и заметил Диомида еще издали. На плечи юноши была накинута длиная мантия с капюшоном, полностью скрывавшая фигуру.

— Ну и ну. — Вместо приветствия Диомид недовольно скривился. — Ну разве можно в этом… Мы ж с тобой не на заседание синклита идем!

— А что такое? — Хельги оглядел себя. Обычная одежда — туника, талар, плащ.

— Больно уж ты чистый, — покачал головой Диомид. — И вообще, не похож на подгулявшего подмастерья. Талар вообще лучше снять, тунику — измазать глиной, вон как у меня. — Он распахнул мантию, показав разорванную на груди белую тунику, вполголоса пояснил: — Белая и рваная, потому что у меня якобы траур — умер любимый родственник. Надоело плакальщиц слушать, вот и решил немного развлечься. Так многие делают. — Юноша огляделся по сторонам и азартно улыбнулся: — Ну, пошли, что ли?

Небольшая площадь, куда они пришли уже ближе к ночи, была застроена какими-то полуразвалившимися зданиями самого трущобного вида. Дырявые крыши, кое-как заткнутые ненужным тряпьем, покосившиеся стены, темные провалы окон. В одном из строений тускло горели светильники, и из распахнутых настежь дверей доносились хриплые песни, прерываемые отборнейшей руганью и женским визгом. Хельги сунулся было туда, но Диомид вовремя схватил его за локоть.

— Эй, мы туда не пойдем. Больно надо получить нож под сердце. Лучше посидим здесь, под липами.

Вечер был теплым, в небе ярко светила луна, и звезды подмигивали собравшейся под липами толпе босяков, азартно рукоплескавших танцовщицам, что под лютню и бубен извивались в бурном танце.

— Давай, давай, Хеломида! Давай, Катрия! Приподними подол, не стесняйся!

Одна из танцовщиц — молодая, не лишенная приятности дева — тут же приподняла подол рваной туники, заголив ноги куда выше колен. Зрители довольно закричали, подбадривая:

— А ты что ж, Хеломида? Снимай с себя все, здесь все свои!

Вторую танцовщицу — Хеломиду — явно не нужно было долго упрашивать: крутнувшись на пятке, она стащила с себя грязную столу, с показной яростью швырнув ее в собравшихся. В следующий миг туда же полетела и туника. Оставшись голой, Хеломида — не первой молодости гетера, тощая, с отвислой грудью — похабно осклабилась, покачивая дряблыми бедрами.

— А теперь ты, Катрия! Ну!

Катрия, как видно, не часто тешила публику подобным образом, поскольку, никак не реагируя на крики, продолжала себе плясать, презрительно улыбаясь. Впрочем, какой-то тип уже обхаживал толпу с шапкой в руке. Зазвенели монеты.

— А ну, кто больше! — закричал человек с шапкой. — Кто же обнажит нашу Катрию?

Монеты полетели чаще.

— Ну, не жалейте же серебра, свободные граждане!

Судя по огорченной морде кассира, серебра явно ни у кого из собравшихся не было, а у кого и было, так те вполне благоразумно не собирались тратить его неизвестно на что. Ну, сбросит жеманная Катрия тунику, и что? Экая невидаль — голая девка.

Из освещенного светильниками вертепа вышел какой-то парень с красивым, но несколько потасканным лицом и циничным взором. Встал за танцовщицами, картинно опираясь на плечо мускулистого зверовидного мужика, видимо охранника.

Диомид быстро потащил князя за липы.

— Это Пулад, хозяин гетер. — Он кивнул в сторону красивого парня. — Мы сталкивались с ним как-то. Не хочу, чтоб узнал.

К Пуладу подбежал мужичок с шапкой, небрежно, без особого подобострастия, поклонился, шепнул что-то на ухо, обернулся к танцовщицам… Жукоглазый, чернявый, с круглым, как бубен, лицом, смуглым, испещренным морщинами.

Хельги вздрогнул. Призрак из прошлого? Нет, не может быть! Тот давно сгинул на каторге вместе с Лейвом Копытной Лужей. Князь еще раз всмотрелся… Жукоглазый уже бежал обратно к зрителям… Нет, показалось.

Пулад повернулся и кому-то кивнул.

— А вот и я! Что, не ждали?! — громко заверещав, выбежала в круг еще одна гетера, совсем уже старая. На ходу сбросив одежку, бесстыдно затрясла грудью.

— Аи, молодец, Вифиния, давай, покажи им! — подбодрили в толпе.

Старуха обняла Хеломиду, покружилась с ней, потом вдруг обе, словно сорвавшиеся с цепи собаки, под свист и хохот присутствующих набросились на более молодую Катрию. Вмиг повалили ее на землю, сорвали тунику.

— Танцуй, тварь! Чем ты лучше нас?

Катрия, закрывая лицо руками, встала.

— Танцуй, а то расцарапаем рожу!

Девушка сделала несколько неуверенных, стыдливых движений. Потом обреченно махнула рукой. Музыканты заиграли громче, жукоглазый снова зашнырял в толпе.

— Ну, бросьте хоть меди…

— Несчастная дева, — проговорил кто-то совсем рядом.

— Не смеши мои сандалии, Кариан, — послышался в ответ каркающий смех. — Она такая же несчастная, как и остальные. Это все плохой театр, и роли, уж ты мне поверь, четко распределены, я не первый раз здесь. О, явился сборщик… Х-ха-рон… Кинь ему обол, Кариан, пусть жирует!

— А вот и стража. — Диомид ткнул засмотревшегося на действо князя кулаком в бок. Хельги обернулся и увидел десяток вооруженных воинов в панцирях, шлемах, со щитами и копьями. Князь покачал головой.

— Ну вот, сейчас всех разгонят.

— Разгонят? — рассмеялся юноша. — Плохо ты думаешь о Пуладе. Смотри!

Хельги увидел, как от остановившихся невдалеке воинов отделился один, в богатом плаще, накинутом поверх доспеха, — видимо, десятник. Вразвалочку подошел к Пуладу. Тот улыбнулся, кивнул, подозвал жукоглазого. Послышался звон монет.

— За все заплачено, — пояснил Диомид. — Веселись, рванина, гуляй!

— Как бы поговорить хоть с кем-нибудь? — напомнил князь.

— Поговорим. Вот закончатся танцы, и поговорим.

Музыка вскоре стихла. Жрицы свободной любви, уперев руки в бока, внимательно разглядывали поредевшую толпу, выискивая возможных клиентов.

— Ну, у кого найдется десяток медях? — похлопала себе по бедрам старуха — впрочем, не такая уж старуха, просто потасканная некрасивая баба с усталым лицом.

В толпе засмеялись.

— А за обол не согласишься?

— Два! Вифиния, даю два!

К сожалению, больше ей никто не давал. Вздохнув, гетера углядела клиента и, взяв его за руку, потащила в трущобы.

Второй танцовщице, Хеломиде, повезло больше — удалось продаться за пять медных монет. Что же касается Катрии, то она — еще молодая и вполне симпатичная, видно, не так давно начала заниматься своим ремеслом — клиентов среди собравшихся оборванцев не искала. Остановившись у лип, посматривала на красавца Пулада, азартно спорившего с вывалившими из притона людьми — по виду сущими разбойниками. Похоже, сутенер был занят. Зато жукоглазый помахал куртизанке рукою — подожди, мол. Впрочем, молодая гетера вовсе не собиралась его ждать. С тоской посмотрев на Пулада, отвернулась.

— Катрия, — выйдя из-за лип, позвал Диомид.

— Ой. — Увидев его, девушка явно обрадовалась. — Красавчик! Да ты не один… И твой друг такой импозантный мужчина. Кто он?

— Горшечник.

— Я почему-то так и подумала, что не какая-нибудь рвань. Будете сразу вдвоем или по очереди? — деловито осведомилась она. — Вдвоем дороже.

— Идем, — оглянувшись, кратко сказал Диомид.

Кивнув, Катрия поправила тунику и пошла следом. Они вышли на узенькую кривую улочку. Из проходившей рядом клоаки невыносимо тянуло дерьмом.

— Я хочу любить тебя, дева, — остановившись, заявил Диомид. Куртизанка нагнулась и с готовностью задрала подол.

Юноша засмеялся.

— Нет, не здесь, не у клоаки. И позже. Моему другу, горшечнику, в прошлый раз очень понравилась твоя подружка, Кара. Где она? Что-то ее сегодня не видно.

— Видать, приболела, — разочарованно пожала плечами Катрия.

— Получишь денарий, если проведешь в ее дом.

— Денарий?! — Девушка обрадованно сверкнула глазами. — А точно дашь?

— Я ведь никогда, не обманывал тебя.

— Да, не обманывал… А зачем вам Кара? Я ведь ничуть не хуже!

— Кара — та самая девушка, что сбежала из какого-то жуткого вертепа? — спросил князь.

— Да, она говорила что-то такое, — кивнула Катрия. — Но я особо не слушала — не люблю всякие ужасы.

Хельги вытащил из кошеля денарий, блеснувший в свете луны.

— Возьми и веди.

— Стойте! — прислушался Диомид. — Кажется, там, в клоаке, кто-то ползет!

— Да кто там может быть? — Бережно спрятав денарий, Катрия рассмеялась. — Видно, пес какой-нибудь роется в отбросах. Как бы не покусал… Идем. Тут не близко, надобно обойти клоаку, не пойдем же наперерез, по дерьму.

Повернувшись, Хельги и Диомид пошли вслед ав юной гетерой по узкому переулку, и серебряная луна светила им в спины.

Едва они отошли, поднял голову прятавшийся в клоаке человек, проводил ушедших злобным взглядом и, усмехнувшись, выбрался из клоаки с другой стороны, побежал, распространяя вокруг запах фекалий.

Свернув за угол, с ходу перепрыгнул забор, постучал в ставни.

— Кара, открой! Это я, Истома. Принес от Пулада лекарство.

— Лучше бы ты принес серебро, — недовольно загремела запорами Кара. Открыв дверь, выглянула во двор.

— Ну, давай же свое лекарство.

— Н-на!

Хельги с Диомидом еле поспевали за куртизанкой, ориентирующейся в хитросплетениях улиц куда лучше их. Миновав небольшую площадь, свернули к садам, вызвав истошный лай псов, затем юркнули в узкий переулок, обдирая об заборы локти, уперлись в спину остановившейся куртизанки.

— Пришли, — обернувшись, прошептала та.

— Ну и запах. — Хельги зажал пальцами нос. — Словно клоака проходит через ее дом.

— Вот ее ограда. — Катрия постучала. — Эй, Кара, вставай! Кара! Открой же!

— Видно, крепко спит, — с усмешкой заметил князь.

— Да, нужно поколотить в дверь. Лезем!

Перемахнув через ограду, вся компания дружно бросилась к дому. Споткнувшись на бегу, Катрия чуть было не растянулась. Хельги наклонился, разглядывая распластавшееся на земле тело. Перевернул на спину, глядя в распахнутые глаза…

— Кара! — в ужасе воскликнула куртизанка. — Кара! Что за черные пятна? Кровь! Ее убили!

— И совсем недавно. — Князь тщательно осмотрел труп. — Кто-то нас опередил.

— Несчастная Кара, — тихо протянула девушка и крепко прижалась к Диомиду. — Так и меня когда-нибудь… — Она передернула плечами.

— Так найди себе другое занятие, — посоветовал Хельги.

— Легко сказать… — Катрия усмехнулась. — Кому нужны такие, как я? Надо поскорее убираться отсюда.

— Да, пожалуй, — согласился Диомид. — Светает, не хотелось бы, чтоб нас здесь увидали соседи.

Юноша и князь перелезли через ограду.

— Эй, Катрия, давай побыстрей.

— Да где же она?

Словно услыхав зов, девушка вышла из дому, крепко прижимая к себе маленькую шкатулку.

— Драгоценности? — усмехнулся князь. Куртизанка потупила глаза и вздохнула:

— Ей они теперь все равно ни к чему. А я как-то подсмотрела тайник, за балкой…

— Ох, бабы, бабы, — покачал головой Хельги. — Ладно, идем. Нам куда?

— Не знаю, куда вам, а мне — домой. Во-он, видите, домище? Черный, сырой, страшный, с кельями, как пчелиные соты. Доходный дом паракимомена Экзарха, комита. У него таких много. Диомид, не хочешь подняться ко мне?

— Сначала мне нужно проводить друга.

— Так и знала, что не зайдешь. Что ж, тогда до встречи.

— До встречи, Катрия.

— Слушай, а ты не знала танцовщицу по имени Пердикка? — поинтересовался Хельги, пристально глядя на гетеру.

— Пердикка? — Катрия подняла глаза. — Лично не знала, но слышала о ней. Она ведь не нашего полета птица, куда выше! Но, говорят, связалась о Гездемоной, колдуньей, а потом куда-то пропала.

— А что это за Гездемона такая?

Куртизанка пожала плечами:

— Не знаю.

— Зато я знаю, — неожиданно усмехнулся Диомид. — Потом, если хочешь, поведаю. Ну, нам, пожалуй, пора. Прощай, гетера!

— До встречи.

Диомид и Хельги быстро зашагали в сторону стены Константина, к площади у церкви Апостолов. Как здорово было наконец выбраться из трущоб, выйти на широкие мощеные улицы, украшенные прекрасными статуями…

— Нас не схватит ночная стража? — вдруг озаботился князь. — Уж больно подозрительно мы выглядим.

Диомид засмеялся.

— У тебя что, кончилось серебро?

— Да нет, есть еще.

— Тогда что же тебя волнуют стражи? Заплатишь им — и дело с концом. Все просто.

— Действительно, просто, — усмехнулся князь, вспомнив пословицу о том, что простота бывает и хуже воровства.

Катрия забежала домой только на миг — спрятать шкатулку. Спать не легла, вот еще! Ведь там, в корчме хромого Никодима, наверное, уже закончил свои дела красавчик Пулад. Богатенький красавчик Пулад, хозяин нескольких девочек, вот бы женить его на себе — это было бы дело! Куртизанка улыбнулась мечтательно. Да, Пулад должен бы уже закончить свои дела с ночным татем Покроном. Сидит теперь в опустевшей корчме, бедняжка, потягивает кислое вино, один-одинешенек. Ну, или с этим противным Истомой.

Подумала — и как накликала: из-за лип возник жукоглазый Истома. Истома Мозгляк — так звали его когда-то в Киеве. Вещий князь зря сегодня не присмотрелся внимательней.

— Куда направляешься, краса моя? — Мозгляк заступил куртизанке дорогу.

— Пусти… Пусти, я пожалуюсь Пуладу!

— Жалуйся… — Истома попытался обнять деву.

— Пошел к черту! — рассвирепела та. — Монет от тебя не дождешься, да и… — Девчонка принюхалась. — Ну и запах, словно клоаку чистил… Клоаку… — Катрию вдруг словно осенило, она пристально взглянула в темные глаза Истомы: — А не ты ли…

— Убил Кару? — усмехнулся тот. — Я! Из-за того, что ты слишком много болтала.

Истома посмотрел на девушку так, словно та уже не была живым существом. Катрия запоздало дернулась прочь… Мозгляк схватил ее за руку, притянул к себе, полоснув по горлу большим широким кинжалом.

Девушка захрипела, забилась в судорогах — убийца знал свое дело. Оглянувшись по сторонам, оттащил умирающую с дороги, сбросил в клоаку, и там несчастную, еще живую, начали рвать крысы…

Не ходите, девушки, в куртизанки!

Глава 12

ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ

Осень 873 г. Константинополь

Смерть в таком месте может показаться чем-то очень мерзким, безобразным и страшным. Не знаю, не знаю…

Эрнест Хемингуэй. «По ком звонит Колокол»

Диомид не появлялся уже неделю, видно, загулял или был поглощен судебным делом, и Хельги, оставив пока надежду узнать подробнее о Гездемоне, вплотную занялся эпархом и его помощником Овидием Тселлом. Ни к тому, ни к другому было не подступиться — оба окружили себя целым сонмом телохранителей и льстецов. Необходимо было срочно что-то придумать — всю неделю князь вороном кружил около обоих. Прикинуться богатым купцом или крупным чиновником и начать приятельствовать с эпархом? Долго, да и знал Никандр всех крупных чиновников наперечет, а с простым купцом вряд ли стал бы знаться. Тогда как же? Вызнать у слуг, не болеет ли чем-нибудь высокочтимый городской префект, эпарх Никандр, и притвориться лекарем? Так тут нужно умение, да и якшаться со слугами — для этого тоже время нужно.

Хорошо, помог Никифор. Вызнал, шатаясь по библиотекам, через знакомых клириков: оказывается, была у столичного градоначальника одна забавная черта, такая же как и у Феофилицы — чиновника, у которого когда-то служил будущий базилевс Василий. Эпарх, сам будучи человеком тщедушным, любил окружать себя великанами-богатырями, да и просто умелыми воинами. Любой желающий мог попробовать стать телохранителем префекта. На том и решил сыграть князь. Узнал день, место сборища — просторный цирковой двор недалеко от форума Тавра, оделся поприличней, но так, чтоб издалека видать было провинциала. Мантию не так накинул, эдакими простоватыми складочками, сдвинул набекрень шапку: ни дать ни взять рубаха парень откуда-нибудь из Фракии или Македонии. Разыскав нужный дом, несколько раз переспросил, вживаясь в образ, принялся важно прохаживаться у ограды, горделиво посматривая на других претендентов. А таковых хватало — переминался с ноги на ногу здоровяк в синем плаще, громко препирались между собой молодые нахалы, скромно подпирали стеночку еще человек десять. Все чего-то ждали. Слава богам, хоть дождик не шел, унялся, солнышко пригревало, сверкало — больно глазам.

Наконец в ограде открылась дверь, бесшумно, не скрипнула даже на хорошо смазанных петлях. Появившийся мажордом — спесивый седой старик — жестом пригласил собравшихся внутрь. Каждого поначалу записал писец, сидевший за небольшим столом прямо во дворе, под дубом. Хельги сказался болгарином Избором. Впрочем, особо им пока никто не интересовался, вопросы начнутся позже, после победы, в которой князь нисколько не сомневался.

Слуги эпарха выдали оружие — затупленные мечи, — предупредив, чтоб не вздумали убивать друг друга, поставили бойцов в пары. Хельги достался здоровяк, сбросивший плащ прямо на землю и деловито разминавший запястья. Судя по его спесивому виду, Хельги он за соперника не считал, предполагая задавить массой и силой. Опасное заблуждение.

Распорядитель боя махнул платком. Здоровяк тут же выпучил глаза и нахрапом пошел на соперника, вертя над головою мечом, словно ветряная мельница крыльями. Хельги притворно стушевался, сделав несколько шагов назад. Здоровяк, издав победный крик, занес клинок для удара… Князь отбил его без особого напряжения. Будь это настоящий бой, в тот же миг проткнул бы врагу горло.

Однако сейчас Хельги не торопился, внимательно поглядывая на прохаживавшихся меж сражающимися парами судей. Именно от них зависело все. Значит, следовало сражаться картинно, с ненужным в реальном сражении выпендрежем. Князь позволил сопернику снова занести меч и красиво подставил свой, уже на излете, чтобы не повредить клинок. Отбив, в свою очередь нанес удар, нарочито медленно, стараясь, чтоб всем было видно. Конечно же, здоровяк отбил нападение и, очертя голову, снова замахал мечом, под который князь и подставлял клинок время от времени — чтоб звончее было. Наконец, утомившись столь тупым поединком, Хельги ловким закрутом выбил оружие из руки врага. Жалобно звякнув, клинок упал на землю, а ошарашенный здоровяк удивленно заморгал глазками.

— Ты победил, болгарин, — тут же тронул Хельги за плечо судья. — Отдохни и готовься к следующей схватке.

В общем-то, князю отдых не требовался, не очень-то его и утомил здоровяк. Однако, кивнув судье, он подошел к столу, напился из поданного кубка, вернее — смочил язык. Рановато еще было расслабляться.

Следующим его напарником оказался гнилозубый молодчик с ухватками разбойника с большой дороги. Хитрый, но вовсе не умный. Кружил, кружил вороном вокруг Хельги, стараясь вызвать его на рывок, не дождался и напал первым — князь отбил натиск не напрягаясь и перешел в нападение сам. Гнилозубый проворно отскочил назад и, сделав вид, будто упал, покатился по земле, стараясь поставить князю подножку. Хельги тут же разгадал нехитрый маневр и, подпрыгнув, опустился на подставленную ногу молодчика со всей возможной силой. Выпустив меч, тот завыл от боли, скривился — не ожидал подобного хода. Что ж, впредь наука!

— Победа болгарина!

Снова краткий отдых. И опять в бой. На этот раз противником был нахальный молодой парень с тщательно завитыми волосами. Ну, ну… давай, наскакивай. Владеть мечом — вовсе не то же самое, что орудовать щипчиками для завивки волос. Хельги расслабился… И едва не пропустил удар! Соперник оказался неожиданно ловок, настойчив, умен. И очень хорошо владел мечом, что сразу чувствовалось. На каждый обманный удар отвечал своей обманкой, каждый ход князя парировал, разгадывая заранее. Князь улыбнулся — схватка становилась интересной. Глядя сопернику прямо в глаза, он чуть опустил клинок, намереваясь нанести молниеносный удар вниз… Ударил. И наткнулся на скрежет вражеского клинка, чему, в общем-то, ничуть не удивился. Даже с удовольствием отбил встречный натиск. Так они и кружили друг против друга — Хельги и молодой нахал с серьезным взглядом. Выжидали, кто первый сорвется в очередную атаку. Сорвался нахал, не выдержали все-таки нервы — крутнулся на месте, взмахнул мечом… Князь подставил клинок. Противник не убрал свой, так они стояли, скрежетали мечами — зачем? Этого вовсе было не нужно Хельги, значит, надобно зачем-то нахалу! Зачем? Князь вдруг почувствовал, что не может разгадать эту загадку с ходу. Тем более что отскочивший противник вновь нанес удар, даже целую серию ударов, словно бы пробуя клинок Хельги на прочность… Ну да! Именно так!

Увы, князь догадался слишком поздно. Молодой нахал с силой рубанул по основанию его клинка, лезвие сломалось с противным хрустом.

— Бой окончен. — Судья оказался на месте. — Победа сирийца.

Хельги вытер со лба пот, осмотрелся. Похоже, они были последней парой.

— Ты здорово бился, — подойдя к князю, с неподдельным уважением промолвил сириец — молодой нахал. — Если бы не плохой клинок, не знаю, кто б из нас победил. — Он усмехнулся и протянул руку: — Неарх из Антиохии.

— Избор, болгарин, — пожал руку соперника Хельги. — Где ты научился так драться? Не у еретиков ли?

— А хотя бы и у них? — засмеялся сириец. — Кому сейчас до всего этого дело?

— Никому, — улыбнулся князь. — Похоже, к нам идут!

— Вы приняты оба, — огорошил недавних врагов мажордом. — Идемте за мной, я расскажу вам о ваших обязанностях.

Довольно переглянувшись, князь и сириец вошли в дом, судя по перестилю и аркам, ранее принадлежавший цирку. Вслед за мажордомом они прошли по длинному полутемному коридору и оказались в просторном атриуме с мраморным бассейном и квадратным отверстием в крыше, сквозь которое в помещение лился яркий солнечный свет. Усевшись в узкие кресла, выслушали предложенные условия, вполне приличные, — деньги, жилье и кормежка плюс возможность сделать карьеру при императорском дворе.

— К службе можете приступать завтра же!

Ну, завтра так завтра… Обмыв такое дело с Неархом в ближайшей таверне, князь отправился к своим, впрочем, так и не встретившись ни с Ирландцем, ни с Никифором — видно, оба были заняты делом: комитом финансов паракимоменом Экзархом и клириками — Евтихием с Харитоном. Воины тоже, впрочем, без дела не сидели — выправив на полученные от спекуляции ливанским кедром деньги лицензию, дружно ловили рыбу на побережье Мраморного моря, составив конкуренцию местным рыбакам, уже пожаловавшимся опекавшему их чиновнику.

— С чиновником договоримся, — пообещал князь. — Как понадоблюсь, найдете меня в доме эпарха Никандра, префекта столицы.

Служба оказалась, мягко говоря, не особо пыльной. Стоять у ворот да по ночам патрулировать сад. Сам эпарх — невзрачный человечек с большими залысинами и задумчивым взглядом — лишь раз взглянул на новых стражей, что-то одобрительно буркнув. А вот старик Ивлидис, мажордом префекта, не спускал с новых стражников глаз, даже пытался беседовать по душам, хитро выспрашивая, где у кого родичи да друзья. Узнав о том, что оба воина сироты перекати-поле, непритворно обрадовался и, выдав приличный аванс, намекнул, что скоро их ждут большие дела. Дела, так дела… Хельги уже надоело тратить зря время в этой золотой клетке. Мажордом его обнадежил. И не обманул — буквально на следующее утро, едва сменились, велел хорошенько выспаться и быть готовым к ночи. Приятели так и сделали — уснули, провалялись до вечера, Хельги даже не выходил в город, хотя никто ему не препятствовал. Впрочем, князь справедливо предполагал в старом мажордоме недюжинные шпионские способности. Уж старик не упустил бы самолично проследить, куда это шляется в незнакомом городе одинокий сирота болгарин. Рассудив так, князь с удовольствием пообедал и залег спать в предоставленной ему каморке в дальнем крыле здания. Так и проспал глубоким сном до позднего вечера, когда его разбудил старик Ивлидис.

— Кольчугу не надевай, она тебе не понадобится. Возьми оружие, не бросающееся в глаза, — инструктировал мажордом. — Кинжал, короткий меч, палицу. В общем, то, что можно спрятать под мантией. Во дворе увидишь сирийца. Ждите, вас позовут.

Как и сказал старик, напарник уже прохаживался во дворе под липами. Фигура сирийца была закутана в плотный черный плащ, такой же, как и на Хельги. Князь взял с собой короткий меч и кинжал, что же выбрал сириец, было скрыто под складками его плаща.

— Готовы? — выглянул во двор мажордом. — Будете сопровождать паланкины. — Он жестом подозвал сирийца, протянул ему свиток: — Пойдешь впереди. Вот разрешение на передвижение по ночам в военное время. Ты же, — он посмотрел на Хельги, — двигайся сзади. Если что — разбойников не жалейте.

Оба телохранителя важно кивнули и, по приказу Ивлидиса, вышли на улицу — караулить распахнутые ворота. Стоять, впрочем, пришлось недолго. Рослые носильщики-зинджи вынесли со двора, один за другим, два больших паланкина, занавешенных плотным пологом из синего бархата. Сириец, как и договаривались, пошел впереди, Хельги же держался сзади. Процессия быстро пересекла просторную площадь Тавра и отправилась дальше по широкой улице, залитой ярким лунным светом. Стоявшие по обеим сторонам улицы статуи отбрасывали на мостовую темные размытые тени, никто не жег факелов, освещая путь, да в этом и не было необходимости столь светлой ночью. Прошли еще одну площадь, со статуей чудовища Минотавра — площадь Быка, потом другую, форум Аркадия, и, наконец уперлись в старинную стену Константина. Из ворот показались стражи, подошли. Сириец молча показал им пропуск. Кивнув, стражники, гремя амуницией, зашагали дальше. Миновав стену, носильщики прошли еще несколько стадий и, резко свернув направо, пересекли еще одну широкую улицу, скорее даже — просто дорогу, оказавшись в темном, заросшем густым кустарником месте, показавшемся князю смутно знакомым. Впрочем, он не настолько хорошо знал город, чтобы утверждать это наверняка. Остановились перед каким-то домом, окруженным высокой глухой оградой с воротами и калиткой… И вот тут-то Хельги разглядел над калиткой маленькое синее сердце.

Мерзкий притон Филофея Мамоны! Так вот почему их передвижения были окутаны такой тайной.

Выбежавший навстречу гостям верзила — привратник Навриз — проворно распахнул ворота, гостеприимно пригласив всех в просторный, заросший смоковницами двор. У распахнутых дверей дома сладко улыбался хозяин, держа в руке ярко горящий факел. Благообразная седая шевелюра его была тщательно приглажена — волосок к волоску. Из первого паланкина, почтительно поддерживаемый под руки носильщиками, выбрался сам эпарх — Селевкон Никандр, префект столицы. Этакий шибзик, вертлявый, тощий, однако взгляд его темных глаз был тяжел. Смотрел, словно придавливал мраморной плитою. Филофей Мамона кланялся ему чуть ли не до земли. Хельги вдруг осенило. Так вот кто истинный владелец притона! И вовсе никакой не Филофей, тот просто пешка, подставное лицо. Эпарх! Ну, Никандр, ну, градоначальник. Так вот, значит, какими делами ты занимаешься, вместо того чтобы неустанно заботиться о благе горожан! Содержишь тайные содомитские вертепы! Храмы противоестественной любви. Впрочем, а куда же тогда он девал тех девок, про которых рассказывали? Похоже, это ведь на него работают клирики Евтихий и Харитон, поставляющие «живой товар» по первому требованию префекта.

Ага! Вот и девы! Полезли из тех же носилок, что и Никандр. Да уж, префект передвигался с комфортом! Молодые, фигуристые, одна другой краше. Какая-то сгорбленная старуха увела их в дом… а из другого паланкина, затравленно озираясь, вылезли мальчики. Ну, вот это, по крайней мере, понятно. Их увел сам Филофей, еще раз почтительно раскланявшись с высокопоставленным гостем… Впрочем, с каким гостем? С хозяином! Никандр вошел в дом, небрежным жестом приказав охране караулить на улице. Что ж, придется покараулить. Князь с любопытством осматривал сад, довольно-таки запущенный, темный. Может, специально так сделано, дабы происходящее здесь было скрыто от чужих нескромных взглядов? Однако Диомид не так-то прост! Он ведь знал про этот притон. Может, не ведал, что вертеп принадлежит эпарху? Хм… Что-то не верится.

— Войдите в дом, воины, — громко позвал Филофей.

Хельги вздрогнул — слишком уж неожиданно отвлекли его от собственных мыслей. Вслед за сирийцем он вошел в вертеп. Вот и коридоры, и зала…

— Мои верные стражи! — с чувством произнес развалившийся в ложе эпарх. Он улыбался, но было в этой улыбке что-то отталкивающее, так могла улыбаться змея, подползая к жертве. — Я оставляю вас здесь, для охраны. Мой верный Филофей позаботится о вас, а чуть позже вы получите обещанное серебро и даже сверх того. Все знают — своих верных слуг я награждаю щедро!

Воины разом поклонились.

— Ваша задача — охранять дом снаружи и, если понадобится, изнутри. Повинуйтесь во всем Филофею, а уж он не оставит вас своими заботами. — Никандр расхохотался. — Приступайте же к своим обязанностям прямо сейчас, отоспитесь завтра.

Ночь прошла спокойно. Лишь иногда доносился из дома приглушенный девичий визг. Эпарх уехал засветло, не прощаясь со стражами, лишь кивнул провожавшему его Филофею. Смотритель вертепа велел Навризу закрыть ворота и, махнув рукой, пригласил воинов в дом.

— Постой-ка. — Он обернулся на пороге, внимательно посмотрев на Хельги. — Мы не могли встречаться раньше, воин?

— Нет, — как можно беспечнее ответил князь. — Я приехал в столицу лишь три дня назад.

— Но ведь столица в осаде!

— Морем.

Показав каждому отдельную каморку в глубине дома, Филофей откланялся, прислав сгорбленную старуху с вином и пищей. Как ни пытался Хельги ее разговорить, та никак не реагировала, похоже, вообще была глухая. Пожав плечами, князь улегся на жесткое ложе — в конце концов, пора было и отдохнуть. Он быстро провалился в сон, темный, без сновидений, а потом словно бы услышал чей-то зов. Тоскующий девичий голос звал какого-то Немеда.

Интересно. Вроде у князя никаких знакомых с таким именем не было. С чего ж такой сон? Или это не сон? Хельги осторожно приподнялся на ложе. Зов повторился.

— Немед! — тихо позвали откуда-то слева. Князь наклонился, увидел в стене небольшое отверстие толщиной с мизинец.

— Я здесь, — шепотом отозвался он.

— Слава Господу! — с явным облегчением произнес голос. Такой нежный, девичий. — Открой дверь, я приду.

— Иди…

Хельги спрятался за дверью, открыл, услыхав торопливые шаги. Оглянувшись, скользнула в комнату тонкостанная дева, закутанная в прозрачное шелковое покрывало.

— Немед. — Она оглянулась, и Хельги, отбросив смущение, поклонился. — Ты не Немед! — Девица попыталась убежать — не тут-то было: князь припер дверь ногой.

— Куда ж ты так спешишь, красавица?

— Пусти… Или я позову стражу!

— Я сам стража, — усмехнулся Хельги. — А вот поведай-ка мне, кто такой этот Немед?

— Не твое дело! — зыркнула черным очами дева. — Выпусти, говорю, хуже будет.

— Ага… Сейчас позову Филофея, пусть уж он объяснит мне… — Князь приоткрыл дверь.

— Не надо Филофея, — неожиданно взмолилась гостья. — Пожалуйста, не надо.

— Так кто такой Немед? Ну?

— Страж. Тот, что был до тебя. Был… — Девушка неожиданно разрыдалась. — Я предупреждала его, а он… Впрочем, и мне недолго осталось. Я слышала, как хозяин говорил Навризу — сегодня придет густобровый.

— Так, дева. — Тщательно подперев дверь скамейкой, князь строго взглянул на девушку: — Давай-ка по порядку. О чем ты предупреждала Немеда? Почему тебе недолго осталось? Как это связано с густобровым и кто он такой? Говори обо всем, что тут творится. Поверь, хуже тебе от этого не будет.

Гостья обреченно вздохнула.

— Мне уже все равно. Будь что будет… И ты, соглядатай, не выпытаешь у меня ничего!

Хельги успокоил разбушевавшуюся девицу двумя пощечинами и вкрадчиво спросил:

— Тебе здесь очень страшно?

— Да, — еле слышно ответила гостья.

— Я прогоню твой страх. Как тебя зовут?

— Агния.

— Так о чем ты предупреждала Немеда?

— Чтоб уходил. Они убивают и стражников. Ну, тех, кто слишком уж долго…

— Ясно. — Князь кивнул. — И ты еще не хотела говорить! Теперь о густобровом.

— Он друг хозяина. Но часто ведет себя здесь как хозяин. Страшный человек. Когда он приходит, девушки исчезают…

— То есть как это — исчезают? А ну, давай поподробнее, Агния.

Методом кнута и пряника Хельги все же удалось разговорить девушку. Впрочем, полученная информация стоила этих усилий, даже если и была правдивой лишь наполовину. В вертепе «Синее сердце» не по своей воле находились как девушки, так и мальчики. Мальчиков хозяева использовали для банального зарабатывания денег и для сбора материалов на важных имперских сановников, девушки же — совсем для иного. Их тут было и так немного, и те исчезали одна за другой. Обычно за ними приезжал густобровый…

— Густые, почти сросшиеся над переносицей, брови, подбородок выбрит до синевы? — в этом месте перебил Агнию Хельги. — Зовут Овидием?

— Да, кажется, так его назвали.

— Ясно. Дальше!

Дальше Агния поведала мало. Собственно, все ее страхи были основаны лишь на догадках. Ну, увозили куда-то девок — и что? Может, находились покупатели.

— Нет, господин, раньше такого не было.

— А ты давно здесь?

— С лета.

— И как давно начали увозить дев?

— Всегда по пятницам. Вернее, в ночь с пятницы на субботу. А давно ли… Наверное, с начала осени. Иногда Овидий уводил и мальчиков…

— В ночь с пятницы на субботу… Странно. Так ведь вчера была пятница.

— Вот всех и увезли… разом.

— Но я ничего не видел!

— Их вывели черным ходом.

— А, тогда это должен был видеть мой напарник. Ладно, спрошу.

— Так я пойду? — Агния с надеждой посмотрела на Хельги: — Ты… ты поможешь мне бежать отсюда?

Князь улыбнулся.

— Думаю, что да.

Выглянув в коридор, он выпроводил неожиданную посетительницу и задумчиво уставился в окно, забранное свинцовым переплетом. Надежно сработано — не выберешься при всем желании. Ну, он-то свободен, по крайней мере ночью. Правда, девица недвусмысленно заявила, что здесь пропадают и стражники. Поистине, очень странное место.

— Господин… — Князь вновь услышал приглушенный шепот. — Кто-то заходил в мою комнату, пока меня не было. Рылся в вещах.

— Это точно?

— Да… у меня рядом с иголкой лежала синяя нитка, а теперь — серая… Мне страшно, господин.

— Не хнычь. И жди ночи.

Князь опустился на ложе. Нехорошие мысли терзали его, не давая покоя. Почему не разрешили надеть кольчуги? Ведь хорошему лучнику… Интересно, кто из них хороший лучник, Навриз или Филофей? И почему так дотошно выспрашивали о родичах? Выбирали никому не нужных сирот, пропажи которых никто не заметит? Значит, и в самом деле собирались использовать. Сегодня же нужно переговорить с сирийцем…

Уходя на смену, Хельги испытывал нараставшее беспокойство. Вроде и Филофей, давая указания, смотрел на него как-то не так, и Навриз усмехался. Ночь на этот раз выдалась серая, луна то и дело скрывалась за облаками. Слышно было, как где-то у стены Константина лаяли сторожевые псы. Князь осторожно обошел дом и тихонько позвал:

— Неарх! Сириец!

— Тьфу ты, черт! Болгарин! — отозвались за спиною. — Чуть не всадил тебе кинжал в спину. Хорошо — позвал.

— Здесь вчера выводили дев?

— Да. А почему ты спрашиваешь?

— Бровастый чиновник, выбритый до синевы?

Неарх усмехнулся.

— Уж, не знаю, выбрит ли он, не разглядел, а брови точно увидел. Так что с девками?

— Их уводят неизвестно куда. Потом — мальчиков… Ты полагаешь, до нас здесь не было стражей?

— Понял тебя, — шепнул Неарх. — Я и сам уже размышлял об этом. Мне еще раньше кое-что показалось подозрительным. Там многие сражались не хуже, чем мы, однако выбрали нас — а что у нас общего, кроме умения драться?

— Оба — перекати-поле.

— Верно! Если что, никто не спросит, сгинули и сгинули. Удобные мы с тобой люди. Не разрешили кольчуги, а ведь они явно не помешали бы и в городе, и здесь.

— Не помешали бы нам…

— Но могли помешать кому-то… Черт побери! Я утром наблюдал, как привратник сбивает с яблонь оставшиеся плоды… У него все ухватки лучника! Хорошего лучника, уж поверь мне. Что же, сваливаем уже сейчас? Я, правда, рассчитывал заработать.

— Ты полагаешь, они нам заплатят? — усмехнулся князь. — Уходим.

— Хозяин — влиятельный человек. Нас будут искать…

— Их право.

— Могу взять тебя с собой, Болгарин, — неожиданно предложил Неарх. — Доберемся до Антиохии, а там…

— Что там? Пристать к еретикам? Но Тефрика вот-вот падет под ударами Христофора.

— Кроме еретиков, есть еще Махди, Али ибн Мухаммад, поднявший восстание против халифа. К нему примкнули не одни только зинджи. Там нужны хорошие воины! Черт побери, такие, как мы!

Князь усмехнулся.

— Поверь, с удовольствием бы отправился с тобой, Сириец… но у меня здесь свои дела.

— Признаюсь, ждал такого ответа, — кивнул Неарх. — Ты вовсе не похож на увальня из провинции, совсем не похож. Слишком умен. И голос у тебя уж больно властный. Тсс! Слышишь шаги?

Оба тут же упали на землю, увидев, как прошелся по двору привратник Навриз. Посмотрел куда-то, словно бы принюхался, — здесь не держали собак, оба — эпарх и его помощник — терпеть не могли псов. Быть может, за их верность?

— Там на крыше есть хорошее местечко для засады. Утром очень удобно всадить в нас по хорошей стреле. — Сириец приподнялся. — Я когда-то хорошо лазал по деревьям… Отвлеки его.

Не говоря ни слова, Хельги откатился в сторону, немного прополз.

— Что ищешь, уважаемый?

Навриз встрепенулся.

— Ты как злой дух… Все в порядке?

— В порядке.

— Ну, сторожи, сторожи. Я доложу хозяину.

Он скрылся в доме. Князь замер в ожидании. Светало. Времени оставалось мало.

— Ну, все. — Сириец приземлился на ноги мягко, как кошка. Вытер об желтую траву окровавленное лезвие кинжала. — А у него на крыше уже и лук был приготовлен, и стрелы. Странные такие наконечники, кажется отравленные. Ну что, идем? Или потрясем хозяев?

— Нет времени.

— Ты прав.

— Погоди, я сейчас… — Хельги на цыпочках пробрался в дом, гадая, попадется ли ему на пути Филофей. Нет, не попался, его счастье. Князь толкнул ногой дверь.

— Агния!

Двое воинов и девушка покинули зловещий особняк и что есть духу припустили прочь, пока не выбрались к стене Константина. Вслед им лаяли собачки, а где-то совсем рядом, на улицах, уже призывно кричали лепешечники и водоносы. Начинался день.

— Ну, мне в гавань Феодосия, — прощаясь, усмехнулся сириец и посмотрел на девушку: — Тебе куда, черноглазка?

— Не знаю, — поникла та головой. — Я ведь сирота…

— Тогда давай со мной в Антиохию. Будешь помогать моей бабке печь на продажу лепешки. Справишься?

— Справлюсь, — сквозь слезы улыбнулась девушка. — Я умелая. Но… вдруг нас найдут, поймают?

— Не найдут, — успокоил Хельги. — Мы ведь нездешние, у нас нет ни родичей, ни дома. Шляемся, где придется, не люди, а так, изгои — перекати-поле.

— Перекати-поле, — уже по-настоящему улыбаясь, повторила Агния.

Глава 13

БРАТСТВО СЕРЕБРЯНЫХ ЗЕРКАЛ

Осень 873 г. Константинополь

Ты ведь не часто бываешь на скачках, Майк? — спросил я.

— Нет. Я уже давно не был на ипподроме.

— А почему ты перестал ходить?

— Не знаю, — ответил Майк. — Впрочем, знаю. Если зрелище захватывает тебя только из-за денег, значит, на него не стоит смотреть.

Эрнест Хемингуэй. «Праздник, который всегда с тобой»

Слухи о произошедших в вертепе событиях по городу практически не распространились. Те, кто знал, помалкивали, какой смысл им было молоть языками? Ну, убили привратника — и черт с ним, ну, сбежали стражники с девкой, так ничего, попадутся еще. А не попадутся, так… Вообще-то, конечно, эпарх с Овидием не хотели бы оставлять дерзкий побег безнаказанным, но вполне отдавали себе отчет в том, что перспектива поиска беглецов может оказаться крайне неэффективной. Они ведь беглецы, без корней, приезжие — изгои. Поди-ка угадай, куда им захочется податься — у беглеца сто дорог. И специально ведь таких набирали, чтоб, ежели что… Вот теперь кусали локти — за что боролись, на то и напоролись.

Хельги тоже понимал, что гоняться за ним вряд ли будут, а если и будут, так вряд ли найдут, для этого Константинополь слишком уж большой город. Потому, ничуть не чувствуя себя шарахающимся от каждого куста беглецом, быстренько организовал пригляд за вертепом. Поступил хитро — посадил гридей не у самого притона, а чуть дальше, на людных улицах, кои, ежели выбраться из вертепа, уж никак не минуешь. Таким образом, десятник Твор превратился в точильщика ножей, а остальные — кто в кого, Ждан так вообще в водоноса. Правда, в тот же день пришлось за него заплатить местным татям — Твор тут же развел вопрос, было ему дано от князя такое право. Так и сидели ребята вокруг притона, присматривались — а не проедет ли какой паланкин или повозка, не пройдут ли стайкой закутанные в покрывало девы? Вот и кричали ребята вызубренные на греческом фразы:

— Точу-у-у ножи, точу-у-у…

— Господин, напиться не хочешь ли?

— Рыба, свежая рыба, вкусная — пальчики оближешь!

— Лепешки, пышные, сладкие!

— Водица прохладная, пей не хочу!

— Лепешки, лепешки!

— Точу-у ножи, точу-у-у…

Пока кричали зря. То ли сами чего прошляпили, а скорее всего, затаились пока хозяева вертепа, сидели смирно. Как там обстояли дела во дворце, что предпринимали уязвленные чиновники — префект Никандр с таможенником Овидием Тселлом, — Хельги пока не знал, но полагал, что очень скоро узнает, — с утра уже поспешал на встречу с Диомидом. И про чиновников хотелось его расспросить, и про вертеп, и про ведьму, как-то связанную с паракимоменом Экзархом, комитом финансов.

Молодой юрист уже дожидался клиента у здания суда, украшенного многочисленными статуями правосудия. Он был не одинок — на широких ступеньках толпился народ, отирал спинами высокие колонны портика. Жалобщики, просители, адвокаты, тут же рядом нищие, оборванцы, стражники, еще какие-то подозрительного вида люди, похоже, что лжесвидетели, выискивающие возможных клиентов. Из тех, кто подороже одет. Диомид многих знал, кивал, улыбаясь, ему тоже кивали в ответ. Князь подошел ближе, поздоровался. Юноша слегка поклонился и жестом показал на крыльцо — пошли, мол. Вдвоем они поднялись по широким ступенькам и оказались в просторной зале суда, украшенной колоннами и статуями, такими же, как и снаружи, только там они были мраморные, а здесь — из звенящей, ярко начищенной бронзы.

Судьи — желчный желтолицый старик, жизнерадостный эпикуреец с рыжими кудрями и пара совсем неприметных личностей, видимо не судьи, а заседатели, — как раз заканчивали разбирать очередное дело, приговорив сидевшего напротив испуганного лопоухого парня к штрафу и битью плетьми за прелюбодеяние. Услыхав приговор, лопоухий воспрянул душой, неумело пытаясь скрыть радостную улыбку, — видно, ожидал услышать куда более суровый приговор. Его тут же вывели под руки стражи. Секретарь суда — чернявый молодой человек с бегающими глазками — выложил на длинный стол перед, судьями очередной список.

— Дело о конфискации имущества сурожских купцов, — дребезжащим голосом огласил старик. — Истец — сурожские купцы. Представители… — Судья строго оглядел зал. Какие-то парни, азартно игравшие в коети на задних рядах, скорее всего — студенты, на некоторое время притихли. Диомид встал, поклонился судьям и, подозвав секретаря, что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул и подбежал к судьям. — Представители — торговый гость Хаки Сурожец и Диомид, юрист.

Услыхав имя Диомида, на задних рядах заинтересованно загудели. Диомид повернулся, поклонился и им.

— Ответчик, — продолжал старик, — таможенный чиновник Мелезий, обвиняемый в злоупотреблении властью. Имеются ли свидетели?

— Имеются, уважаемый суд, — важно отозвался Диомид. — Ожидают снаружи. Велите позвать их.

— Позовем, когда нужно будет, — кивнул судья. — Суть дела нам огласит почтеннейший Автарх. — Он кивнул рыжему эпикурейцу. Тот оторвался от чтения документов, встал и хорошо поставленным голосом зачитал:

— Торговый корабль, скафа под названием «Гонец Гнева», принадлежавшая ранее иному лицу, была объявлена конфискованной в качестве уплаты долга. Каппадоккиец же купил корабль у упомянутого лица и затем, загрузив его пифосами с зерном, прибыл в столичную гавань для продажи груза, где скафа была опознана чиновниками таможни и конфискована вместе с грузом.

Прочитав, рыжий судья уселся на место. Чуть впереди, с краю, Хельги заметил багроволицего толстяка таможенника, который, похоже, был полностью уверен в благоприятном для себя исходе процесса. Ознакомив присутствующих с делом, судья объявил выступления сторон. Чиновник таможни лениво подтвердил зачитанные судьей факты, а представитель истца Диомид произнес весьма красочную речь, то и дело прерываемую аплодисментами с задних рядов. Сурожские купцы вначале предстали в ней добросовестно заблуждающейся стороной, потом — жертвами подлого обмана со стороны бывшего владельца скафы, не иначе как вступившего в тайный сговор с вороватыми таможенными чиновниками, и в конце концов превратились в героев, рискуя жизнью привезших зерно в осажденный варварами город.

— А наши тупые таможенники, — с горечью покачал головой Диомид, — вместо того чтобы приветствовать этих скромных героев, поистине отважных и бескорыстных людей, ввергли их в беспричинную нищету, коварным образом конфисковав не только скафу, но и груз.

— Есть ли у потерпевших купцов свидетели? — осведомился судья.

Свидетели, конечно, нашлись — юноши из самых знатных семей, друзья Диомида, чье слово, ввиду знатности их родов, весило гораздо больше, чем слова всех таможенников гавани Феодосия.

Именно об этом было сказано в пока еще действующем своде законов — «Эклоге», о чем не преминул напомнить ушлый защитник: «Свидетели, имеющие звание, или должность, или занятие, или благосостояние, наперед считаются приемлемыми». Уж конечно…

Таможенник, понятное дело, орал, брызгал слюной, и складывалось такое впечатление, что его вот-вот хватит удар. Судьи переглянулись. Свидетели вполне заслуживали уважения и веры, однако и ссориться с государственным учреждением тоже было как-то не с руки. Вот и шептались, думали, пока Диомид, хитро прищурившись, не назвал еще одного свидетеля, самого главного:

— Господин Овидий Тселл, первый помощник префекта!

Слушатели зашушукались, стали оглядываться в поисках столь достойного человека. Таможенник угрюмо вздохнул. Овидий был представителем дворца, а таможня — государства. Дворец всегда хотел подмять, заменить собой государство и в этом вполне преуспел. Так что курирующий таможню Овидий был поставлен Диомидом в весьма щекотливое положение. С одной стороны, сам конфисковывал судно, с другой — делал это с подачи портовых чиновников, того же Мелезия, что давало повод лишний раз унизить государственные структуры в пользу дворца, что Овидий с легкостью и проделал. Сам, конечно, на суд не пришел — послал представителя, но таможню уел, да еще как! Теперь выходило, что все государственные служащие должны держать ответ перед ведомствами дворца! «Чтобы впредь не происходило таких безобразий». В общем, Диомид ловко отспорил и судно, и товар, уже, кстати, реализованный, — значит, за него должны были заплатить…

Решив обмыть удачное завершение дела, Хельги, Диомид и молодые парни-свидетели отправились в ближайшую таверну, где и зависли до вечера, беззаботно веселясь в окружении молодых гетер и кувшинов с забористым хиосским вином. Князь все хотел поговорить с Диомидом по душам, выспросить и про чиновников дворца, и про ведьму, и про притон с синим сердцем. Наконец улучил момент, увел парня на улицу, подышать свежим воздухом.

— Притон? — не понял юноша. — Какой притон? С каким еще сердцем? Ах, ты про это… — Он усмехнулся. — Вообще, этот вертеп давнишний, ему уж лет десять… Девы? Девки там не так давно стали появляться. Подожди, сейчас скажу точнее… Так, я впервые переспал там с одной… это было, было… наверное, год назад. Ну да, как раз тогда доместик схол Христофор привез базилевсу голову мятежника Хрисохира.

— Хрисохир… — Хельги постарался запомнить имя. — А кто же истинный владелец притона? Только не говори, что не знаешь.

— Да тут и тайны никакой нет — Никандр, префект столицы, на паях со своим помощником Овидием Тселлом. Не понимаю только — тебе все это зачем?

— Так, может быть, и незачем…

— Интригу какую-то затеял? — Диомид посмотрел князю в глаза, жестко, серьезно, словно бы вовсе не пил. — Смотри, можешь так влипнуть, и мать не спасет, она, кстати, справлялась о тебе несколько раз, куда, мол, запропастился. Сказать, что придешь? Скажу… Ведьма? — Юноша вдруг рассмеялся. — Вот у матери и спросишь!

Что ж, у матери, так у матери. Хельги так и подмывало спросить, что это за женщина, ведь, по сути, он ничего о ней не знал. Ну, предполагал, конечно, что не служанка… Знатная, привыкшая к власти особа, наверное, какая-нибудь родственница базилевса. Так и не спросив Диомида, князь решил узнать все сам — все равно ведь согласился прийти во дворец. Тем более что Евдокия на самом деле его чем-то зацепила. Нет, даже не искусством любви, в чем она, конечно, не знала себе равных, и даже не пылкой страстью. Чем-то другим… Может быть, сочетанием властности и какого-то глубоко затаенного горя?

Озорная служанка Каллимаха встретила князя у ворот Сигмы. Провела темным коридором — слышалось лишь тихое дыхание стражи. Вот и альков — покои Евдокии.

— Наконец-то ты пришел! — Женщина вскочила с ложа, и Хельги невольно залюбовался ее породистым точеным лицом, чувственно изогнутым ртом, хищными — и в этом была какая-то притягательность — обводами носа. Казалось, это была не женщина — вырезанная в мраморе статуя, сработанная скульптором-гением.

Евдокия обняла гостя за шею, поцеловала, показала рукой на маленький столик, полный всяческих яств.

— Садись, угощайся. Я уже устала ждать.

Сняв плащ, князь уселся на ложе. Улыбнулся и, внезапно обняв женщину, впился в ее шею губами, повалил, грубо — чувствовал, она ждет именно этого — срывая одежду. Обнажив грудь, ласково укусил, провел рукою по талии, спине, бедрам… Евдокия застонала, изогнулась, подалась вперед… Поистине, это было неземное блаженство…

Утомленный — редко его утомляли женщины! — князь разлегся на ложе, заложив за голову руку. Евдокия, крепко прижавшись, погладила его по груди, призналась:

— Знаешь, у меня никогда не было такого любовника… Даже Михаил… Нет, он был не любовник — любимый… Он предал меня, отдав этому чудовищу, от рук которого вскоре принял смерть. О, Михаил, как же ты был слеп! А ведь покойный кесарь Варда предупреждал: «Мы впустили во дворец льва, который нас всех растерзает!»

Хельги не перебивал женщину, чувствовал — ей нужно выговориться. Наверное, он и нужен-то был ей не столько как любовник, сколько в качестве человека, которому можно рассказать все. Князь расслабленно закрыл глаза.

— Ты слушаешь меня? Не отвечай, вижу — веки дрожат. Слушай… О, как ты хорошо слушаешь! Как никто…

— А сын? Диомид?

— Он не слушает меня никогда. Слишком независим. И играет с огнем… Слава богу, базилевс пока не чувствует исходящей от него опасности… Но если почует… Я очень боюсь за Диомида… Люблю его больше всех своих детей. Может быть, потому, что младший…

Хельги улыбнулся, вспомнив своего маленького сына, Ингвара. Сына от ладожской красавицы Ладиславы. Скоро ль увидит их? Скоро ли обнимет дочерей, Сельму?

— О, у тебя такое лицо… — прошептала Евдокия. — Лицо человека, привыкшего повелевать. Ты не простой человек, нет… Скажи, кто ты?

— Искатель удачи, свободный северный ярл, — почти не соврал князь и тут же поинтересовался насчет ведьмы: — Говорят, ведьма часто приходит во дворец…

— Ведьма?! — вскрикнув, Евдокия чуть было не свалилась с ложа. — Ты тоже знаешь о ней?

— Так, слышал от Диомида. Она и в самом деле колдунья?

— Не знаю. — Женщина пожала плечами. — Разное говорят… В общем-то, не лишена определенных способностей, пользует тут кой-кого. — Евдокия усмехнулась и тут же жестко сжала губы. — С тех пор как она появилась, базилевс стал другим. Словно бы подменили… Понимаешь, он и раньше был необуздан в страстях, но сейчас… Недавно отдал приказ подвергнуть четвертованию дезертиров с городских стен. А там ведь совсем еще мальчишки, да и дезертиры ли они? Не разбирался, словно бы подзуживал его кто-то… Потом, я видела, молился в Святой Софии, просил прощения у Господа, плакал… И так не раз уже. Словно бы два разных человека.

«Два разных человека…» — мысленно повторил Хельги. Базилевс? Неужто Он забрался так высоко? Нет, не может быть… Надо заняться ведьмой — только так можно выяснить, что тут к чему. И закончить наконец проверку паракимомена, комита финансов. Что связывает его и ведьму?

— О чем ты задумался? — шепотом поинтересовалась Евдокия.

— О паракимомене Экзархе, — честно признался князь. — Возможно, у меня будут с ним важные имущественные дела… Было б интересно узнать, что он за человек.

Евдокия фыркнула:

— Обычный, каких много. Нет в нем ни демонической страсти, ни особой доброты, ни зла. Правда, есть жажда власти, хитрость, коварство — но без этих качеств во дворце быстро погибнешь. Да, еще одно… — Женщина вдруг рассмеялась. — Экзарх тщательно скрывает это, но кое-кто знает… зачем ему нужна ведьма. Видишь ли, паракимомен — плохой любовник, и ведьма повышает его мужскую силу.

— Всего-навсего? — разочарованно улыбнулся князь.

Он покинул любовницу, когда забрезжил рассвет и стройные вершины кипарисов окрасились золотым светом солнца. Прошел мимо ворот, оглянулся… кто-то бежал следом за ним. Диомид…

— Напрасно ты вчера так рано ушел. — Догнав князя, юноша пошел рядом. — К нам в таверну заглянул Антоний, судья. Ну, помнишь, в суде, такой рыжий, кудрявый?

— А, — вспомнил эпикурейца Хельги. — И что ему от меня надо?

— Нужно с ним поделиться, — прищурился Диомид. — Без его помощи нам бы трудненько пришлось.

— Ты сказал — «помощи»? — Князь усмехнулся. — Честно сказать, я ее что-то не очень заметил.

— Я не так выразился. — Парень покачал головой. — Не помощь, просто благожелательное к нам отношение. Поверь, это много значит.

— Ясно. Где судейские, там ищи взятку. Сколько он хочет?

— Немного. Всего два десятка солидов.

— Ничего себе! Десять коров. Целое стадо!

— Поверь, это того стоит.

— Ну, коли ты говоришь, заплачу. — Князь засмеялся. — Где мы с ним увидимся? Или ты сам передашь?

— Лучше ты, — замялся Диомид. — Видишь ли, за мной могут следить… наверняка уже следят, а базилевс недавно объявил борьбу с нечистыми на руку чиновниками.

— И что же грозит мздоимцу судье?

— Конфискуют половину доходов.

— Всего-то? Надо сказать, базилевс борется со взяточниками довольно мягко.

— Базилевс понимает — других чиновников взять негде. Но не это главное… Понимаешь, Антоний собирается войти в синклит… Влиятельные люди поддержат его, но он должен быть чист.

— Что ж тогда не потерпит со взяткой?

— Когда еще он станет сенатором! А жить-то надо — у Антония большая семья.

— Ладно. — Князь махнул рукой. — Когда, где?

— Сегодня днем на ипподроме. Как раз будут скачки. Ваши места на южной трибуне.

Когда Хельги, прихватив с собой солиды, подходил к ипподрому, расположенному неподалеку от императорского дворца, солнце уже поднялось высоко. Впрочем, стояла осень, и порывы северного ветра были достаточно прохладны и злы. Поплотнее завернувшись в мантию, князь гордо прошёл мимо общих ворот, предназначенных для черни, — там уже собралась огромная толпа зрителей, в самом деле огромная, не меньше чем два раза по десять тысяч человек, а может, и того больше. Как раз открыли ворота — и люди, крича и толкаясь, словно воронкой втягивались на трибуны ипподрома. Повсюду слышались вопли, стоны задавленных, ругань. Воины в блестящих панцирях еле справлялись с толпой. Хельги осуждающе покачал головой — устраивать зрелища во время осады, когда договорившиеся с киликийскими пиратами русы вот-вот полностью блокируют город, было довольно безалаберно. Хотя, с другой стороны, может, и верно — подбодрить дух народа.

Ветер трепал знамена и натянутое над ареной огромное полотнище из пурпурный шелка, пахло чем-то странным, приятным. Пробравшись на трибуну, князь покрутил головой и принюхался. Чем же…

— Кедровые шишки, — улыбаясь, уселся рядом рыжий судья. — Их специально смешивают с песком и посыпают арену — для благовония. Вы за кого болеете? За «голубых»? За «зеленых»? За «красных»?

— За «зеленых», — вымолвил несколько ошарашенный подобным напором князь.

Судья обрадовался и с детской непосредственностью хлопнул его по плечу.

— Вот здорово! Я тоже за них. Хотя базилевс и его супруга болеют за «голубых», но большая часть синклита, как и мы, — за «зеленых».

— Эй, Антоний! — с верхнего яруса помахал рукой человек в шляпе с загнутыми полями, в роскошной синей мантии и ярко-голубом таларе. — Ставлю десять золотых на «голубого» возницу!

Судья помахал в ответ и обернулся к Хельги. Спросил чуть смущенно:

— Вы принесли?

Князь молча кивнул.

— Сейчас подойдет служитель. Поставьте все деньги на «зеленых».

— Но… — замялся Хельги.

— Поставьте, — мягко улыбнулся Антоний. — В конце концов, именно за этим я сюда и прихожу. Да и все… Азарт! Разве ж может хоть что-либо сравниться с этим благородным чувством?

Хельги понимающе кивнул. Теперь понятно, зачем этому эпикурейцу срочно понадобились деньги. «На жизнь» — как же!

— Смотрите, смотрите, базилевс! — Антоний затормошил князя за рукав и, поднявшись на ноги, закричал: — Многая лета базилевсу Василию!

— Многая лета! — заорали трибуны. — Многая лета-а-а!

Милостиво кивнув народу, император, в окружении тяжеловооруженных воинов и свиты, прошествовал в богато украшенную позолотой ложу. Высокий, крепкий мужчина в пурпурной мантии, с красивым волевым лицом.

— А вот и императрица, — Антоний кивнул куда-то в сторону выстроенной у самого ипподрома церкви. Хельги знал уже, что женщин на ипподром не пускают, не делая исключения и для супруги базилевса, потому и не особенно удивился. Лишь бросил рассеянный взгляд на окна церкви… И вздрогнул. Что это? Показалось? Нет, точно, хорошо знакомое мраморное лицо. Евдокия… Что ж, почему бы и ей не полюбоваться на скачки? Она ведь, в конце концов, знатная дама.

— Видите ту женщину, в окне церкви… — на ухо прошептал судья. — Во-он, скрылась за пелериной. Лицо такое красивое, каменное, словно у статуи.

— Вижу, — кивнул князь. — И кто же она?

— Как, вы не знаете?! — Антоний с недоумением посмотрел на князя. — Это же сама Евдокия Ингерина, супруга базилевса!

Супруга базилевса… Так вот оно что!

В общем-то, Хельги не удивился, ожидал чего-то в этом роде. Ну, императрица в любовницах, ну и что? Он ведь и сам не конюх.

— Едут, едут! — вдруг закричали все, да так громко и возбужденно, что казалось, от этих воплей сейчас упадет небо.

Пока князь и судья рассматривали императрицу, базилевс подал знак, и из распахнувшихся ворот под императорской ложей вынеслись, вылетели, ворвались на арену четыре сверкающие колесницы, запряженные четверками сытых и злых коней. В их гривы были вплетены разноцветные ленты, у каждой колесницы — своего цвета: зеленые, голубые, красные, белые. Такого же цвета была и одежда возниц. Словно внезапно налетевший смерч, колесницы помчались по кругу, едва не сбивая друг друга. Вперед поначалу вырвалась красная, потом ее обошла белая, а ее, в свою очередь, голубая. Трибуны ревели. Зрители свистели, улюлюкали, орали, даже сам базилевс поддался общему настроению — что-то кричал, вскакивал, засунув два пальца в рот, свистел. Отрешенно взирающий на все это непотребство Хельги почувствовал, что и его захватывает тупая, нерассуждающая сила азарта. Он тоже поднялся на ноги, крикнул…

— Давай, давай! — изо всех сил заорал Антоний, видя, как зеленая упряжка обогнала голубую уже почти на полголовы лошади… вот уже на голову… на полкорпуса…

Кто-то радостно воскликнул. Тут же послышалась гнусная площадная брань — так выражали свое негодование расстроенные поклонники «голубых». «Красные» и «белые» тоже подливали масла в огонь, но их, казалось, было значительно меньше.

— А-а-а-а! — истошно заорал судья, глаза его вылезли из орбит и, казалось, вот-вот покатятся по арене вслед за колесницами. — Мы победили, победили!

Скачки закончились…

Глашатай громко объявил имена победителей. Часть трибун радостно кричала, другая — заводилась обиженным ревом. Кое-где стражники уже растаскивали драчунов. Император с недовольным лицом покинул ложу.

— Здорово. — Антоний обернулся к князю: — Я выиграл намного больше, чем поставил! Идем, отметим это дело!

— Так ведь, похоже, еще ничего не кончилось? — Хельги показал на арену, где явно к чему-то готовились — подсыпали песок, что-то размечали.

— А, — презрительно отмахнулся судья. — Сейчас тут будут песни, представления актеров, танцы. Пойдем, главное уже кончилось. Смотри-ка, императрица тоже машет вуалью… Зеленой вуалью, обрати внимание! Зеленой! Видно, и она не чужда развлечениям, хотя многие считают ее злой и надменной.

— Она не злая и не надменная, — шепотом произнес князь. — Просто несчастная, брошенная всеми женщина, живущая памятью о любимом… который ее, наверное, вовсе не любил.

Выпив в таверне вина, Хельги и Антоний разговорились. Обсудили скачки, отдельно взятых колесничих, даже качество покрытия арены. Слово за слово, разговор зашел об осаде города, о жестоких северных варварах — русах.

— Слава Господу, стены столицы высоки, а дух ее жителей отважен, — тряхнул рыжими кудрями Антоний, смачно доедая аппетитную куриную ножку. — Страшно подумать, что было бы, ворвись варвары в город.

— А может быть, не так уж и страшны эти русы, как про них рассказывают, — осторожно заметил князь, прикидывая, как бы половчей отвязаться от нового знакомца. Кажется, от судьи больше не будет никакого толку. — Ты хоть знаешь, чего они хотят, Антоний?

— Нет. А ты?

— А я знаю — требуют, чтобы уважали их купцов.

— Вот как? У них есть и купцы?

— И купцы, и богатые города, и тучные нивы!

— Да ты, я вижу, знаток, — усмехнулся судейский. — Впрочем, я знаю многих, кто рассуждает так же, как и ты. Давай-ка выпьем еще! Эй, хозяин, неси вина, да побольше. Наливай, наливай, не стесняйся.

Хельги с подозрением осмотрел большой кувшин, принесенный хозяином.

— Хороши же мы с тобой будем, если все это выпьем. Уж тогда точно наши физиономии вряд ли влезут в то зеркало. — Князь показал на начищенный медный круг, висевший на стене таверны.

— Зеркало? Ты сказал — зеркало? — неожиданно встрепенулся Антоний и, внимательно взглянув на собутыльника, погрозил ему пальцем: — Э-э-э, не говори того, о чем не знаешь.

— А при чем тут зеркало? — удивился князь.

— Да так. — Судья посмотрел на него как-то странно и неожиданно спросил, как его новый друг относится к Касии.

— К какой Кассии? Танцовщице? — не понимая, переспросил Хельги.

Антоний захохотал.

— Не к танцовщице, к поэтессе, каппадоккиец! Впрочем, ты так смешно говоришь по-гречески, что можно и не спрашивать.

— Как темный дом лишен услады,

Так и богатство без друзей… —

вместо ответа с улыбкой прочел князь, в который раз мысленно поблагодарив Никифора, посоветовавшего ему учить греческие стихи наизусть в целях формирования беглого произношения. Впрочем, Касия Хельги нравилась, хорошие писала стихи, в меру философские, по-хорошему злые, совсем не женские.

— …В беде беседа любящих друзей

И меда сладостней, и лакомства любого! —

с чувством продолжил Антоний и хлопнул новогй приятеля по плечу. — Ну, ты даешь! Не ожидал, каппадоккиец! И куда делся твой акцент? Давай-ка выпьем!

— Охотно! — Хельги про себя усмехнулся — несмотря на то, что рассказывали о необузданном пьянстве константинопольцев, пили они вполне умеренно и вряд ли могли бы тягаться на этом поприще с князем, продолжавшим оставаться неприлично трезвым. Ну, так не медовицу и пили — ромейскую кислятину!

— Тсс! — Антоний оглянулся, приложив палец к губам. — Мыс тобой обязательно должны кое-куда пойти!

— Ну да, в уборную, — с ходу согласился Хельги. — А то через рот уже скоро польется.

Судейский засмеялся, потряс кудрями, встал, ничуть не шатаясь.

— А ну, идем… Только не в уборную, нет… Хотя туда тоже можно.

— Даже нужно, — поддакнул князь. Покинув уборную — дорогую, выглядевшую словно дворец, с кланяющимся привратником при входе, — собутыльники остановились на краю площади, и Хельги принялся прощаться.

Антоний же, еще больше запьянев, шатался, норовя упасть новоявленному приятелю на грудь, и слезно умолял немедленно отправиться с ним на заседание какого-то тайного братства, причем, явно с кем-то путая, называл князя то Леонтием, а то вообще Гиппадохом.

— Тут вовсе и недалеко, — икая, махал руками судья. — У гавани Юлиана, шестой д-дом, с-с-с… порт… с-с-с… порт… с портиком.

Порыв ветра, раздув мантию, едва не бросил Антония наземь. Хельги покачал головой. По всему, придется вести этого пьяницу туда, куда он просил. Не бросать же его на улице, тем более пили-то вместе. Придется вести. Хорошо хоть недалеко… если не врет, конечно.

Судья не соврал — шестой дом от площади в сторону Юлианской гавани и в самом деле оказался с портиком — высокое крыльцо, мраморная колоннада, треугольная крыша — все честь по чести. За оградой виднелся сад с беседкой и статуями, сразу видно было, что домишко отнюдь не бедный.

— О!!! — Антоний отвалился от плеча Хельги. — П-пришли. Эй, Пифагор, открывай! Открывай же, о недостойный служка, это я, Антоний Влер с… с… с другом.

На крыльцо портика вышел здоровенный негр в короткой тунике — по всей видимости, это и был «недостойный служка Пифагор».

— Вас я знаю, уважаемый Антоний. — Прищурив глаза, он поклонился. — А вот этого господина вижу в первый раз. Вы ручаетесь за него?

— Конечно! — Судейский с жаром дернулся к двери, только малость не рассчитал усилий и чуть было не повалился навзничь. Князю пришлось подхватить его и буквально на руках внести в дом; на этом Хельги, в общем-то, хотел и откланяться, но не тут-то было!

Вошедших окружили какие-то люди в открытых, падавших красивыми складками одеяниях и с лавровыми венками на головах.

— Ну, наконец-то, Антоний! А мы уж думали, ты не придешь. Кто это с тобой?

— К-к-к… К-к-к…

— Неужто крокодил?

— С-сам т-ты…

— К-каппакко… каппаго… Каппадоккиец… Н-наш человек. П-поклоник Кас-сии.

— А, ну раз поклонник Касии, тогда наш. Милости прошу, друзья!

Подхватив под руки, гостей повели в главную залу, просторную, отделанную мрамором и позолотой. Колонны, затянутые златоткаными шторами ниши, бронзовые подсвечники на стенах, чудесный, выложенный разноцветной мозаикой пол. На низких софах, накрытых бархатными покрывалами, сидели и полулежали люди с одухотворенными лицами. Они переговаривались, смеясь, что-то декламировали, пили вино из высоких стеклянных кубков. Были здесь и женщины, и даже юные девы в коротких хитонах, едва доходящих до бедер, кое-кто из них — с открытой грудью. Одна из таких одалисок — яркая завитая блондиночка с чувственными карими глазами — подбежала к Хельги и, чуть ли не силой усадив того на софу, с детской непосредственностью забралась к нему на колени. Князь был немного шокирован. Так, чуть-чуть… Самую малость.

— Говорят, тебе нравится Касия? — обняв Хельги за шею, защебетала дева. — Я тоже от нее без ума. Правда-правда! Хочешь, почитаю?

Не дожидаясь ответа, спрыгнула с колен, гордо вздернула подбородок. Зазвенел чистый голосок:

Как страшно выносить глупца сужденья,

До крайности ужасно, коль в почете он…

Когда невежда умствует — о, Боже мой,

Куда глядеть?

Куда бежать?

Как вынести?

— А теперь — ты! — Девушка хитро уставилась на князя.

Тот пожал плечами.

— Ну, ладно… — и продолжил:

— Гораздо лучше с умными делить нужду,

Чем разделять богатство с невеждами и дураками!

— О-о-о!!! — Собравшиеся наградили чтеца аплодисментами. — А этот друг Антония и впрямь не промах! Как здорово он прочел… И несмотря на акцент… Вот есть же люди и в провинциях!

— Вы, видно, не ромей? — Один из увенчанных венками — седовласый, толстый — подсел к гостю.

— Нет, я из Каппадоккии. Отец мой был варанг, а мать — гречанка.

— Варанг? Как мило! — Полуголые одалиски просто облепили князя.

— Тсс! — Седовласый вдруг поднялся на ноги. — Кажется, к нам еще гости…

Послышались голоса, радостные крики, звуки поцелуев — и в зал, под приветственные возгласы друзей, вошли… Диомид с Каллимахой. Девушка уже сбросила столу, оказавшись в таком же коротком хитоне, что и остальные девы, длинные волосы ее были собраны на голове в высокий узел, глаза смотрели гордо и весело — никак не скажешь, что служанка. Впрочем, бывало, что женщины самого подлого звания становились императрицами. Бывало…

— О, друг мой, и ты здесь! — Диомид подошел к Хельги. — Не думал, что встречу тебя в таком месте… Впрочем, ты, наверное, пришел с Антонием?

— Так и есть, — кивнул князь. Юноша понимающе усмехнулся.

— Думаю, он много выпил сегодня после ипподрома. На радостях, с выигрыша. С Антонием это бывает.

— Антоний уже спит, Диомид! Пытались разбудить — тщетно. Ну, ты ж его знаешь.

— Знаю. — Диомид махнул рукой и улыбнулся князю. — Что ж, развлекайся. Здесь очень недурно!

Он отошел, подхватил за талию Каллимаху и скрылся вместе с ней за колоннами, где уже собралась молодежь. Судя по заговорщическому виду молодых людей, они явно что-то затевали. Вот, пошептавшись с остальными, на середину зала вышел худосочный юноша в узкой тунике и, привлекая внимание, громко хлопнул в ладоши.

— Друзья! Сегодня мы представим вам Эсхила. Представим по-новому, это будет наш взгляд на него.

Он поклонился, слуги потушили часть свечей, погрузив зал в полумрак. Негромко заиграла арфа. На середину зала под музыку выбежали обнаженные девушки, уселись прямо на мозаичный пол в самых живописных позах. Схватили за руки юношу в набедренной повязке, словно бы куда-то тащили, а тот изо всех сил упирался.

— Пускай в меня двойным ударит жалом

Губительная молния! —

встав поодаль, неожиданно звучным голосом продекламировал худосочный чтец. Остальные участники драмы замахали руками, забегали, изображая стенания. А чтец продолжал, легко перекрикивая звуки арфы:

Пусть воздух

Всколеблется от грохота громов,

От судорог и взрывов урагана!

Пусть в вечный сумрак Тартара свирепо

И с основанья сдвинет землю!

Хельги, как и все остальные, с интересом смотрел на разворачивающееся действо, на пантомиму юноши, на обнаженные тела дев. Холодный голос чтеца, казалось, завораживал душу.

Пусть буря глубь земную расшатает,

Низринет роковой круговорот

Мое, грозой раздробленное тело!

Но — умертвить меня не может Зевс!

Чтец с вызовом посмотрел в потолок. Юноша-мим дернулся, вырываясь из плена тонких девичьих рук, упал, вытянув правую руку кверху, и так застыл в окружении дев.

Собравшиеся рукоплескали стоя. Актеры смущенно кланялись.

— Прекрасно, вы не находите? — Седовласый запоздало представился: — Дионисий Лар — хозяин это дома.

— У вас чудесный дом.

— А все вокруг, как вы могли догадаться, мои гости.

— У вас чудесные гости, — искренне похвалил князь.

Дионисий Лар улыбнулся.

— Так вам понравилось здесь?

— Вполне.

— Не хотите ли вступить в наше братство? — неожиданно предложил хозяин дома. — Вообще-то, у нас длинный испытательный срок, но раз вы хороший знакомый Диомида, то мы, я думаю, обойдемся без этого.

Хельги задумался. Вступать во всякого рода непонятные организации не входило в его планы. Впрочем, судя по всему, здесь собирались не простые люди — влиятельные чиновники, знать. Может, кто когда и сгодится?

Князь махнул рукой.

— Согласен.

— Для этого вы, уважаемый, должны заплатить вступительный взнос в размере десяти солидов.

Однако, про себя усмехнулся Хельги, сумма-то немаленькая!

— У меня нет с собой такой суммы.

— Полноте, передадите потом.

— Может, через Диомида.

Дионисий покривился:

— Знаете, мы стараемся не решать здесь финансовых проблем… Даже и среди нас есть, как бы это сказать…

— Соглядатаи, — договорил князь. — Что ж, они везде имеются.

— Вот и хорошо, что вы все понимаете. Лучше даже не солиды… какой-нибудь золотой поднос, подсвечник, статую…

— Сделаем. — Хельги поднес руку к сердцу.

— Тогда — прошу!

Взяв гостя за руку, хозяин поэтического салона вывел его на середину и громко провозгласил, что все братство каких-то там зеркал радо принять в себя нового члена.

— Какое братство? — вполголоса переспросил князь.

— Серебряных зеркал. — Дионисий улыбнулся. — Сейчас вы сами поймете…

Все затихли, слуги погасили почти все свечи, оставив лишь одну — за колоннами, у самой стены, забранной тяжелой портьерой.

— Иди вперед, друг мой. — Хозяин повернул Хельги лицом к стене. — Иди — и увидишь, что будет дальше.

Князь с интересом осматривался. Висевшая нег подвижно портьера вдруг упала на пол, открыв стену, во множестве увешанную зеркалами из тщательно отполированного серебра в золотых окладах. Братство серебряных зеркал… Теперь понятно.

— Подойди и загляни в любое зеркало, — торжественно провозгласил Дионисий Лар. — У нас не принято потом рассказывать о том, кто что видел, но знай — ты увидишь там свою судьбу!

Вот как? Значит, судьбу — ни больше ни меньше. Хельги усмехнулся, заглянул в первое попавшееся зеркало… и отпрянул. На него смотрел вовсе не он — кудлатый седобородый старик с пронзительным, обжигающим взглядом. Князь зашатался… Велунд! Давно умерший учитель и опекун Велунд.

Глава 14

КЛОАКА

Осень 873 г. Константинополь

Что касается до грязных выходок, то мы видели их слишком достаточно…

В. И. Ленин. «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социал-демократии?»

Велунд! Давно умерший кузнец и учитель. Наверное, не зря он явился в зеркале. Хотел предупредить о чем-то? О чем? Хельги вздохнул, уселся на лавке в своей келье — они так и жили в монастыре Святого Мамы, спокойное было местечко. Отстояв заутреню, явился Никифор, по пути прихватив с собою Ирландца. Кратко поведав им о своих похождениях, князь, в свою очередь, выслушал ответные новости. Так, ничего конкретного. Даже подозрительные клирики — Евтихий с Харитоном — и те словно бы затаились, не предпринимали никаких активных действий. То ли чего-то выжидали, а может быть, просто не было поступлений новых рабов, да и откуда им взяться, ведь город практически был окружен русами. Оставалась, правда, еще одна зацепка — ведьма Гездемона, однако попробуй ее разыщи в таком многолюдном городе. Можно, конечно, и даже нужно, но быстро вряд ли получится. Попробовать через ту же Евдокию, императрицу? Или попросить вынюхать кое-что Диомида? Сказать, что и сам бы не прочь воспользоваться ее колдовством в целях поправки пошатнувшегося мужского здоровья, или придумать еще какую-нибудь причину. Хельги так и пытался поступить, однако и Евдокия, и Диомид замыкались, как только он начинал выспрашивать про ведьму. Говорят, она пользовала самого базилевса — если так, то подобраться к колдунье будет очень непросто, даже с помощью императрицы и ее сына. Непросто — но все же надо пытаться. Может быть, зайти с другой стороны?

— Вот что, други. — Князь весело посмотрел на Никифора и Ирландца. — Сердце мое обливается кровью, когда смотрю я на вас. Ваши осунувшиеся лица полны печали и скрытых страданий, очи тусклы, кожа желта и ломка. Как можно скорее нужно заняться вам своим драгоценным здоровьем.

Никифор и Конхобар недоуменно переглянулись, впрочем, Ирландец тут же усмехнулся, сообразив, о чем идет речь.

— Думаю, нам надобно посетить лекаря… и не одного, а многих.

Взглянув на него, Хельги печально покачал головой.

— Боюсь, что и лекари вам уже не помогут. Только какие-нибудь колдуны, ведьмы…

— Поняли тебя, князь! — засмеялся Никифор. — Правда, нехорошо христианину якшаться с подобной публикой, ну да Бог простит — все в интересах благого дела.

— Именно так, други.

— Шарлатаны собираются на Амастридской площади, — задумчиво произнес Ирландец, — а где колдуны — не знаю. Впрочем, это можно выведать у тех же лжелекарей.

— Правильно, — кивнул Хельги. — Вот и выведайте. Кого искать, знаете — ведьму Гездемону. Это вовсе не старуха, цветущая молодая дева, говорят, чудо как хороша собой. Впрочем, к делу это отношения не имеет.

— Как это не имеет? — притворно возмутился Ирландец. — С красивой-то ведьмой куда как приятней общаться!

Никифор осуждающе помотал головой и перекрестился.

Выпроводив друзей, Хельги немного подумал, набросил на плечи мантию и решительно направился в трущобы, в ту самую корчму, где собирались низкого пошиба танцовщицы-куртизанки, ночные тати, бродяги и прочий подозрительный люд. Кажется, одна из фей продажной любви — Катрия — прозрачно намекала ему на возможность встречи. Вот эту-то возможность и следовало использовать, не в прямом, конечно, смысле, а в несколько ином — князь хотел переговорить с девушкой и подставить ее монахам-работорговцам в качестве товара. Естественно, не за просто так — за более чем щедрую плату, которой девчонке вполне хватило бы, чтобы в корне изменить свою жизнь, буде появится такое желание.

День выдался так себе — серенький, мокрый. Правда, теплый — нищие так и сидели на папертях полуголыми, христорадничали:

— Пода-а-айте, Христа ради, пода-а-айте!

Хельги никогда не подавал милостыню, полагая, что каждый человек живет именно так, как ему хочется. Хочется нищим день-деньской бить баклуши, выставляя на деньги доверчивых прохожих — кто обол кинет, а кто и денарий, — их дело. Только не за его, Хельги, счет! Диомид как-то показывал ему одного такого «нищего», так сказать, в свободное от основной работы время. Вполне респектабельный господин, — перстни с каменьями, золотая цепь на груди, расшитый узорами талар с торчащей из-под него далматикой — дорогущей темно-синей туникой. Все за счет простоватых граждан!

Пройдя мимо церкви, князь повернул направо, к форуму Аркадия, миновав его, зашагал к окраине вдоль серовато-желтой стены Константина. Порывистый, дующий с моря ветер приносил мглистую сырость, эдакие мельчайшие капельки, быстро покрывшие лицо и одежду.

Немного проплутав меж полуразвалившимися, кое-как отремонтированными хижинами, Хельги наконец отыскал нужное заведение. Ну да, это было именно оно. Вон, и липы, и вытоптанная босыми ногами танцовщиц площадка. Корчма была пуста — ясно, еще не вечер, — однако князю повезло: в углу, у очага, рядом с хозяином сидел красавчик-сутенер, неспешно потягивая вино. Кажется, сутенера звали Пуладом.

— Бог в помощь, — входя, поздоровался Хельги.

Оба — хозяин, мускулистый, заросший до самых глаз бородой тип на деревянной ноге, и Пулад, — повернувшись, кивнули. Сутенер спрятал в уголках рта улыбку, знал, зачем сюда приходят. Князь не стал разубеждать его, наоборот, нагло уселся рядом, без обиняков подмигнул:

— Хочу девочку.

Сутенер завыкобенивался:

— А кто тебе сказал, уважаемый, что…

— Так ведь ты — Пулад?

— Допустим…

— Ладно, не верти хвостом. Плачу солид!

Князь пустил по столу золотой кружочек с изображением базилевса, немедленно привлекший алчные взгляды сутенера и корчмаря. Ловко поймав монету, Пулад улыбнулся.

— У нас много красивых дев.

— Я хочу Катрию.

— Ну… — Сутенер замялся, что очень не понравилось князю. — Видишь ли, Катрия сейчас не может… у нее начались женские дни… Я приведу тебе другую деву, поверь, она будет ничуть не хуже!

Хельги пожал плечами. Что ж, если так, пусть будет другая. Наверняка можно уговорить и ее.

— Другую, так другую. Только смотрите, чтоб она была красивой! — напомнил князь, сообразив, что некрасивую клирики просто не купят.

— Поднимайся наверх, уважаемый. — Хозяин с сутенером переглянулись. Очень нехорошо переглянулись: Пулад вроде как что-то предложил взглядом или незаметным жестом, а корчмарь кивнул. Похоже, с этими двумя нужно было, держать ухо востро. Поднимаясь на второй этаж по скрипучей крутой лестнице, Хельги нащупал под талером кинжал.

Комната оказалось обычной — маленькой, узкой, как и бывает в подобных домах; почти всю ее площадь занимало широкое ложе, надо сказать, застеленное довольно чистым покрывалом из плотной зеленоватой ткани. Сквозь приоткрытые ставни оконца — узкое, не пролезешь — сочился серый свет дня.

— Немного обожди, господин, — умильно улыбнулся Пулад, исчезая за дверью. Никакого засова изнутри не было. Однако…

Ждать пришлось недолго. На лестнице заскрипели ступеньки, постучавшись, вошел сутенер, ведя за руку закутанную в хламиду женщину.

— А ну-ка! — Вскочив с ложа, князь отбросил хламиду… Не дурна… Но старовата, вряд ли на такую польстятся монахи, они ведь берут только молодых.

— Гм, любезный… — недовольно нахмурился Хельги. — Нет ли у тебя кого помоложе?

— Помоложе? — Жестом выпроводив куртизанку, Пулад задумался и через какое-то время вдруг просиял: — Есть! Только она еще девственница.

— И что?

— Придется доплатить, уважаемый.

— Так веди!

Поклонившись, сутенер исчез, и на этот раз ждать пришлось долго, Хельги даже чуть не уснул, погруженный в свои мысли, и не заметил, как приоткрылась дверь.

— Вот, взгляни, уважаемый!

Пулад втолкнул в комнату совсем еще юную деву, действительно красивую — маленькую, изящную, с длинными пепельными локонами и большими голубыми глазами. В руках девушка держала корзину с вином и фруктами.

— Ее зовут Лидия, — с ухмылкой пояснил сутенер. — И она выполнит любое твое желание.

Пожелав клиенту всего наилучшего, он удалился, на прощание бросив на девушку странный взгляд, в котором читалась нешуточная злость.

Поставив корзину в угол, Лидия сняла тунику и, вытянувшись на ложе, закрыла глаза. Совсем еще юное создание с едва оформившейся грудью. Худая. На руках и ногах девушки краснели свежие рубцы.

— Тебя держали насильно? — Князь потрогал пальцам рубцы. Девчонка дернулась, посмотрев на него с таким ужасом, словно перед ней явилось исчадие ада. — Ну, не бойся, я добрый, — успокаивающе улыбнулся Хельги. — Можешь одеться. Да не дрожи, я не трону тебя.

Он силой натянул на девчонку тунику.

— Ну, рассказывай!

— О чем, милостивый господин? — дрожащим голоском спросила дева.

— Для начала о Пуладе. Он тебе угрожал?

Девушка заплакала, и князю стоило немалых трудов ее успокоить.

— Мой отец крестьянин, парик… Он… он не смог уплатить оброк и вынужден был отдать меня в услужение. Думал, в приличное место…

Лидия снова заплакала, и Хельги решительно тряхнул ее за плечи.

— Э, нет, так не пойдет. Плакать после будешь! Теперь расскажи о Пуладе.

— Он… он…

— Ну, ну!

— Он очень жесток.

— Ты знаешь, я догадался… Да перестань же реветь! Хочешь, я заберу тебя?

— Н-не знаю…

— Не доверяешь? Правильно делаешь. Что ж, оставайся с Пуладом. Да что же ты все ревешь! Ну-ка… Что у тебя в корзине?

— В-вино…

— Вижу, что вино. — Хельги достал кувшин и два кубка.

— Пулад приказал… чтоб ты обязательно выпил.

— Ах, вот как? — Хельги насторожился, поднес бокал к носу, понюхал. — Ничего не чувствую. Но вполне вероятно, там яд или сон-трава. Тебе дозволено пить?

— Да.

— Значит, сон-трава. Сейчас мы выплеснем это вино, притворимся спящими и посмотрим, что будет. Ты что дрожишь?

— Я боюсь, господин. — Девушка с мольбой взглянула на князя. — Пулад сказал, если что-то пойдет не так, со мной будет то же, что и с танцовщицей Катрией.

Хельги напрягся.

— А что произошло с Катрией?

— Ее нашли утром в клоаке с перерезанным горлом. Тело уже обглодали бродячие псы…

— Вот как… Ну-ну, не плачь! Сначала Кара, потом Катрия… Это показалось бы забавным, еели б не было столь бессердечным. Вот, значит, какие у несчастной Катрии женские дни… Тсс!

Князь зажал рыдающей девушке рот, услыхав, как чуть слышно скрипнула лестница. Словно бы кто-то пробирался на цыпочках…

— Спим! — коротко предупредил князь и вместе с Лидией повалился на ложе.

Бесшумно отворилась дверь, и в комнату заглянул Пулад. Откуда-то снизу послышался крик, видно, хозяин корчмы интересовался исходом дела.

— Спят, — подойдя к лестнице, произнес сутенер. — Можешь подниматься, Акинфий.

— Он силен. — Проворно, несмотря на деревянную ногу, поднявшись в комнату, Акинфий внимательно рассматривал спящего. — Мы выручим за него немало.

— А я бы не стал его продавать, — усмехнулся Пулад. — Не было бы проблем. Нет, лучше его убить, забрав солиды!

— Полагаешь, так лучше? — переспросил Акинфий, задирая подол девчонке. — Смотри-ка! Он ее и не…

Ударом кулака в висок князь отправил его к праотцам. Перестарался, конечно, не рассчитал — лучше б было оставить в живых, потолковать. Впрочем, еще был Пулад. Сутенер ловко выхватил из-за пояса нож… тут же выбитый князем. Узкое стальное лезвие воткнулось в пол и зло задрожало, словно выражало недовольство, как это — мертвое дерево вместо теплой человеческой плоти?

Пулад пытался было сопротивляться, набросился на князя, вцепился руками в горло. Хельги ударил его ладонями по ушам — больно, но не смертельно. Завыв, как дикий зверь, сутенер засучил ногами… и притих, почувствовав приставленный к горлу холодный клинок.

— Так, говоришь, у Катрии женские дни? — усмехнулся князь.

— Это не я! — заюлил Пулад, явственно увидев в гневных глазах клиента собственную близкую смерть. — Это все Истома! Он, он убил и Кару, и Кассию, я тут совсем ни при чем, поверь!

— Истома? — удивленно переспросил Хельги. — Так, значит, мне тогда вовсе не показалось… Он склавин, с круглым, как бубен, лицом, чернявый, тщедушный, но жилистый?

— Да, совершенно так, господин.

— Где он?

— Не знаю… Нет, правда не знаю, он же мне не докладывает, наоборот, следит за мной. Это человек Никомеда, флотского… Никомед влиятелен при дворе, и я вынужден подчиняться этому каторжнику Истоме.

— Ну да, он был на каторге, — кивнул князь.

— Да, где-то в Киренаике. Бежал, не без помощи Никомеда.

Хельги задумчиво поджал губы и снова усмехнулся.

— Что же ты мне не говоришь про второго — варанга Лейва?

— Лейв? — Пулад пожал плечами. — А что про него говорить? Я его давно уж не видел… Истома говорил как-то, что варанг сейчас при самом базилевсе! Сделал удачную карьеру, пес, а я вот вынужден заниматься черт знает чем… Выискивать красивых девок, поставлять Истоме… Эту, вон, держал для него, — сутенер кивнул на Лидию, — да захотелось сегодня срубить по-легкому солидов. И попутал же бес!

— Как часто Истома приходит сюда?

— Обычно по вечерам, передает приказы от Никомеда, если они есть. Если нет, выбирает себе девку. Потом уходит, обычно еще до ночи.

— Значит, уходит… — Хельги задумался. И в самом деле, было над чем подумать — внезапно ворвались из прошлого давно уже, казалось бы, ушедшие тени — Истома Мозгляк и Лейв Копытная Лужа, — сбежали с каменоломен, где должны были сгинуть. Помог Никомед, флотский… Или кто-то иной, с черным огненным взглядом? Лейв при базилевсе. Значит, все правильно — где-то там затаился и друид. Недаром, ох недаром пропадают красивые молодые девы — наверняка уже устроен где-то жертвенник… который надобно отыскать. Отыскав его, можно будет выйти и на друида. Проследить путь пропавших дев… Князь вдруг ощутил законную гордость — значит, он и впрямь все рассчитал верно. Истома! Вот кто может значительно сократить путь.

— Ты можешь остаться жить. — Хельги искоса посмотрел на Пулада. — И даже кое-что заработать.

— Я готов! — Сутенер встрепенулся. — Чтобы ты знал, я ненавижу Истому, этого неизвестно откуда взявшегося плебея, присвоившего себе мою славу!

Убрав кинжал, князь скривил губы:

— Не буду тебя даже предупреждать, что случится, если ты…

— Все понял! — Пулад энергично закивал, еще не до конца поверив в свое спасение.

— Девушка пойдет со мной. — Хельги показал на Лидию. — Найдется здесь приличная одежда?

Они окружили корчму загодя, верные воины Вещего князя. Пришли незаметно, под видом нищих, бродяг, подмастерьев, расположились под липами и на ближайших улицах, а кое-кто и у самой клоаки. Хельги чувствовал себя словно нагонявший добычу пес. Это его настроение передалось и всем остальным — Ирландцу, Никифору, Твору. Все ждали — вот-вот исполнится то, ради чего они и прибыли в столицу ромеев.

Быстро стемнело. Пошел дождь — на этот раз, похоже, танцев не ожидалось, кругом было безлюдно, и гриди, по знаку князя, спрятались за деревьями и в трущобах. Дождь усилился. Хельги нервно потеребил бородку — придет или не придет? Если не придет, придется устроить засаду завтра, и послезавтра, и… Князь опасался так долго доверять Пуладу. Однако что же…

— Идет! — прошептал Ирландец, кивнув в сторону одинокой, закутанной в плащ фигуры, внезапно вынырнувшей из темноты, со стороны стены Константина. Все ближе слышались шаги — он или не он? Распахнулись двери таверны, входя, неизвестный снял капюшон, оглянулся… Черная борода, круглое, как бубен, лицо. Он! Истома Мозгляк, тать и убийца, преступник, давно заслуживающий смерти.

Князь улыбнулся.

— Ну, теперь ждем, когда выйдет…

Вышел! Прошмыгнул бесплотной тенью.

— Эй, уважаемый!

Истома резко остановился — закутанный в рваную мантию Твор загородил ему дорогу.

— Что тебе нужно, оборванец? — Тать вытащил нож.

Позади, за липами, вдруг ярко вспыхнул факел. Мозгляк вздрогнул, затравленно оглянулся и вдруг в ужасе присел, увидев направляющуюся к нему троицу — Ирландца, Никифора, Хельги…

— Нет, — в ужасе прошептал он. — Нет, не может быть!

— Брось нож, — по-славянски приказал князь. — Веришь, что он тебе не понадобится?

Истома послушно бросил оружие.

— Идем, поговорим по пути.

С обеих сторон татя обступили вышедшие из темноты гриди.

— Вижу, ваша взяла, — поникнув головой, прошептал Истома. — Клянусь, я ничего не замысливал против тебя, князь!

Он послушно шагал вслед за идущим впереди Твором и не делал никаких попыток удрать. Да это и невозможно было сделать — позади шли князь с Ирландцем и Никифором. Почему так спокойно держался пойманный враг? Может, не ожидал для себя ничего особо плохого, в конце концов, его ромейские дела не касались ни князя, ни всех остальных, а за прошлое он уже ответил по приговору киевского веча. Князь немного расслабился. Впереди резко запахло дерьмом — клоака. Твор остановился.

— Есть тут хоть какой-нибудь мостик?

— Есть! — Вскинув голову, Истома внезапно бросился вперед, и, оттолкнув Твора, с разбега прыгнул в ров. Всплеснула, сошлась над татем зловонная жижа.

— Достать! — коротко приказал князь.

Воины полезли в клоаку. Кто-то догадался притащить суковатую палку. Ею и нащупали тело, вытащили… Мертвые глаза Истомы, казалось, с насмешкой смотрели на князя.

— Ушел. — Хельги почувствовал вдруг нахлынувшую на него пустоту. — Захлебнулся помоями и дерьмом… Ушел. Так же, как ушли купец, лекарь и танцовщица Пердикка. Похоже, мы подобрались к самому зверю!

Тускло догорал факел, освещая враз погрустневших гридей, накрапывал дождь, но сквозь разрывы туч уже проглядывали звезды.

— Мы на верном пути, — негромко сказал князь. — На верном!

Глава 15

ЗАСЛАННЫЙ КАЗАЧОК

Осень 873 г. Константинополь

И вот Артамонов, одетый в чужое платье, обтянутый им, боясь пошевелиться, сконфуженно сидит, как во сне…

М. Горький. «Дело Артамоновых»

Друид пока переигрывал «компаньонов», приходилось это признать. Странная смерть Истомы оборвала появившийся было кончик веревки, потянув за который, можно было выдернуть и друида. Что ж, оставались еще и другие концы — Никифор с Ирландцем тоже не зря тратили время. Собственно, следовало просто-напросто побыстрее подставить работорговцам-клирикам соответствующим образом проинструктированную деву. Беда только в том, что вырванная князем из притона Лидия на эту важную роль никак не подходила, слишком уж всего боялась, все время дрожала, словно осиновый лист на ветру, и в случае малейшей опасности могла провалить все дело. Пришлось с оказией отправить ее к отцу, самим же вновь заняться поисками. Хельги всерьез подумывал уже о литературном братстве, девушки там имелись вполне подходящие, к тому же не лишенные актерского таланта. Вот только согласятся ли? Зачем им все это надо? А если щедро заплатить? Но они и так далеко не бедные. Может, тогда поговорить с Диомедом насчет Каллимахи? Ах да, ее же могли видеть во дворце. Тот же эпарх или Овидий, а в том, что именно в их особнячок с синим сердцем поставляют свой товар Евтихий с Харитоном, князь почти не сомневался. Значит, нельзя Каллимаху… Да и посвящать лишних людей в столь необычное дело не стоило, а ведь Диомид наверняка начал бы задавать вопросы. Итак, друид здесь, во дворце, и рвется к власти — что, если он уже добрался до самого базилевса — недаром же ему служит Лейв Копытная Лужа? А может, и не базилевс… Может, ведьма, может, эпарх Никандр, может, Овидий… Надо, пока не поздно, разгадать эту зловещую тайну. Пожалуй, легче всего это будет сделать через вертеп Филофея Мамоны. Жаль, в прошлый раз не получилось, едва унесли ноги. Что ж, теперь нужно планировать тщательнее… И главное, человек нужен верный, позарез нужен, да не какой-нибудь, а красивая молодая девушка, обладающая недюжинной храбростью и умом.

— Прямо хоть сам переодевайся девой. — Хельги с досадой развел руками. — Придется попробовать поговорить с девушками из братства.

— Погоди с братством, князь, — усмехнулся Ирландец. — Кто сказал, что нам, то есть им, нужна именно красавица-дева?

— Понял, куда ты клонишь, Конхобар. — Хель-ги кивнул. — Только боюсь, что твоя Ирса не потянет здесь на красавицу. Круглое лицо, узкие глаза, широкие скулы… Нет, она красива… Только не на ромейский вкус!

— Ты не совсем понял меня. — Ирландец покачал головой. — Я имел в виду не только Ирсу, но и кое-кого еще. Им ведь подойдут и мальчики… Кто самый младший в десятке Твора? Кажется, Ждан?

— Молодец, Конхобар! — радостно всплеснул руками князь. — Я б ни за что не додумался. Все правильно — пошлем сразу двоих, на кого-нибудь да клюнут. Главное — искать и готовить никого не надо, все здесь, под рукою. Эй, Твор! — Князь высунулся из кельи. — Где у нас сейчас Ирса со Жданом?

Молодой десятник, войдя, с достоинством поклонился.

— Ирса караулит у того вертепа с синим сердцем, как ты и велел. Остальные в бане, отмываются от вчерашней клоаки.

— Как только их в термы пустили? — Ирландец цинично поцокал языком. — С таким-то запахом.

— Так они сначала в море помылись, — махнул рукой Твор. — В феодосийской гавани.

— Как появятся Ждан или Ирса — живо обоих сюда.

Первый явился Ждан, размякший после терм, чистенький, с пушистыми светло-русыми волосами.

— Ну-ка, скидывай талар, пройдись, — распорядился князь. — Ну, как? — Он посмотрел на Никифора. — Польстятся на него твои клирики?

— А черт их знает, — отмахнулся Никифор, тут же перекрестив рот. — Может, и купят. Рабов сейчас мало, а на безрыбье и рак рыба.

— Ресницы только ему надобно начернить, — внимательно оглядев юношу, посоветовал Конхобар. — И брови.

— Зачем это? — испугался вдруг Ждан. — Неужто и впрямь избавиться от меня думаете?

Парню объяснили, что от него требуется, несколько раз подчеркнув, что порученное ему дело весьма опасно. Выслушав, Ждан улыбнулся, довольный порученной миссией, — вот и без него не обошлось важное дело!

— Ты не очень-то лыбься, — осадил его Конхобар. — Люди присматривать за тобой будут хитрейшие, на кривой козе не объедешь. А в этом-то и будет состоять твоя задача — перехитрить.

— И главное даже не в этом, — добавил князь. — Связь! Тут уж ничего тебе не можем сказать, сам думай. Вокруг вертепа везде наши люди… да сам, чай, стоял, поглядывал, точильщиком иль водоносом.

— Пирожником, княже.

— Ну, вот видишь… Впрочем, что это мы? Может, его никто еще и не купит. Тебе сколько лет, Ждане?

— Четырнадцать.

— Эх, староват… староват…

— Но выглядит чуть моложе…

— И знает греческий, что очень важно!

Пока решали вопрос со Жданом, сменилась с караула Ирса — девушка-смерть с круглым желтоватым лицом и раскосыми серовато-зелеными глазами. Она была незаметной, словно бы растворяясь во всем, что ее окружало, иногда присутствующие ее даже не замечали, а вот девушка примечала все.

Жаль, плохо знала язык. И по-славянски-то говорила еле-еле, куда уж там по-гречески, что, конечно, являлось большим минусом. Зато верна, смела невероятно, искусна в битве — уж сумела бы, в случае чего, обойтись без всякого оружия, покрушив врагов голыми руками. Вот бы обоих послать! Ну, тут уж от «компаньонов» ничего не зависело.

— Раздевайся, — едва девушка вошла, коротко приказал Ирландец. Поклонившись, Ирса быстро скинула талар и узкую мужскую тунику, оставшись в узеньких ромейских штанах-панталонах. Вопросительно взглянув на хозяина, стащила и их.

— Пройдись, — махнул рукой Конхобар. Девушка прошлась по келье… Да-а…

Хельги переглянулся с Никифором — нет, не было в Ирсе той утонченной ромейской грации, какой обладали даже самые падшие девы, типа несчастной Кассии. Мускулистые ноги, худой живот, поджарые икры и походка — словно вышедшая на охоту рысь. Вряд ли польстятся на такую торговцы. Им ведь нужны красавицы… Богам, конечно же, гораздо приятнее, когда для них умерщвляют красивых.

Князь махнул рукой.

— Одевайся. Что ж, попробуем все же продать обоих.

— Продать? — Сверкнув глазами, Ирса распростерлась перед Ирландцем, обхватив его ноги: — О господин мой! Неужто ты решил продать меня этим ужасным ромеям? Неужто я так надоела тебе? Или я была плохой стражницей?

— Отличной, Ирса. — Улыбнувшись, Ирдландец погладил деву по волосам — густым, слегка рыжеватым, остриженным по мужской греческой моде. — Я и не думал расставаться с тобой…

— О, господин!

— Просто хотели использовать тебя в одном нужном деле.

— Я знаю. Следить за тем нехорошим домом. Там есть одно хорошее место — развалины, можно долго лежать, смотреть. Хоть и далеко, но я очень хорошо вижу.

Хельги вдруг вспомнил о зеркалах, висящих на стене в братстве. Может быть, это подсказка? Ведь не зря же в них возник Велунд?

— Ирса, оттуда видны окна вертепа? — быстро осведомился он.

— Да, господин. Очень хорошо видны.

— А есть ли рядом места, из которых видны окна, выходящие на другие стороны?

Ирса задумалась и почти сразу кивнула:

— Есть и такие. Я знаю все.

— Отлично! — Князь потер руки и велел позвать Ждана.

Задумка, в общем, была нехитрая, но значительно упрощала проблемы связи. Кто-нибудь из разведчиков — Ждан, Ирса или они оба — должен был просто подавать сигналы в окно — зеркалом или любым блестящим предметом днем и светильником — ночью. Одна вспышка — «никаких новостей, но у меня все в порядке», две вспышки — «появились новые девы», и три — «опасность, немедленно приходите». Растолковав все это, Хельги велел будущим шпионам немного перекусить и собраться.

— Где твои клирики обычно покупают рабов, друг Никифор? — осведомился он.

— Где и все. — Никйфор пожал плечами. — На рынке или прямо у моряков, с кораблей. Но это незаконно.

— На рынке нам делать нечего, — предупредил Ирландец. — Нужно дать взятку за место, уплатить налоги, да и выглядеть мы там будем крайне подозрительно — с двумя-то невольниками.

— Но ведь корабля у нас тоже нет, — заупрямился Никифор.

Князь вдруг захохотал, стукнув себя по лбу.

— Как это нет корабля? А «Гонец Гнева»? Мы же его отсудили, совсем забыл вам сказать. Да будут боги благосклонны к таким людям, как юноша Диомид и почтеннейший судья Антоний, поклонник поэзии, скачек и Бахуса.

— Значит, корабль, — кивнул Конхобар. — А тебе, брат Никифор, придется привести туда клириков, это ведь все-таки твои друзья, не так ли?

Отстояв вечерню в церкви Святой Ирины, Никифор и Евтихий с Харитоном бодрым шагом направились в феодосийскую гавань. Все так же шумело море, и все так же угрожающе горели за мысом зеленоватые огни дромонов, усиленных судами побольше и помассивнее — селандрами, с несколькими рядами весел. Никомед, начальник разведки флота, со дня на день ждал нападения русов — те все же должны были попытаться до конца захлопнуть ловушку.

Якобы случайно встретившись с клириками в церкви, Никифор посетовал, что его старый знакомый, синопский купец, застрявший в Константинополе из-за русов, никак не может продать двух невольников, опасаясь налоговой службы.

— Что за невольники? — насторожился Евтихий.

— Парень с девчонкой.

— Девчонка красивая?

— Пожалуй…

— А парню сколько лет?

— Двенадцать.

Клирики переглянулись.

— В какой гавани стоит корабль твоего приятеля?

— Здесь, рядом, в феодосийской.

— Что ж, мы, пожалуй, глянем на этих рабов.

Монахи оказались странными покупателями — невольников не заставляли ни бегать, ни прыгать, не смотрели в зубы — лишь попросили раздеться. Ирсу отвергли сразу — слишком уж не похожа была она на жеманных ромейских красавиц, к Ждану тоже были претензии — уж больно физически развит. Но, в общем, отрока взяли.

Изображавший купца Твор пересчитал полученные деньги — не так-то и много выручил он за раба. Незаметно подмигнул отроку. Тот улыбнулся, кивнул — все, мол, нормально.

А уже на следующую ночь из окна вертепа, выходившего на стену Константина, поступил условный сигнал — горевшая свеча вдруг погасла — и тут же загорелась снова.

Глава 16

ВЕДЬМА

Осень 873 г. Константинополь

Артамонов никогда не думал, что тело женщины может быть так стройно, так пугающе красиво. Поглаживая ладонями грудь и бедра, она все встряхивала головою, и казалось, что и волосы ее растут, и вся она растет, становясь пышнее, больше, все закрывая собою так, что кроме нее уже стало ничего не видно, как будто ничего и не было.

М. Горький. «Дело Артамоновых»

Ждан проснулся ночью, как и задумал. Встал с постели, на цыпочках подошел к затянутому тонкой слюдой оконцу. Оглянулся, прислушался… Его держали в отдельном помещении, одного, хорошо кормили, но никуда не выпускали — с обратной стороны дверь всегда была заперта на крепкий засов. Вот и сейчас юноша осторожно ее толкнул — дверь не поддавалась. А ведь уже три дня прошло с тех пор, как его купили. И все один да взаперти. Вот и попробуй выясни тут хоть что-нибудь. Старик-слуга, приносивший еду и три раза в день сопровождавший нового невольника до уборной и обратно, похоже, был немым. Однако притон не пустовал — не раз слышались по ночам разноголосый смех, а иногда стоны. Что же делать-то? Как же разузнать хоть что-нибудь? Ведь не для праздного же сидения его сюда прислали. Сколько же можно маяться бездельем? Отрок уперся лбом в стену, вздохнул и, взяв тлевшую в углу под иконкой лампадку, поднес ее к окну, дунул, раздувая пламя. Дождался, когда огонь стал гореть ровно, ярко, осторожно накрыл фитиль ладонью и, не давая погаснуть, подул вновь, резко убирая руку. Одна вспышка — «все нормально». Жаль только, сказать пока больше нечего. Придется придумывать что-то, хватит так просто сидеть.

Бесплотным духом затаившаяся в развалинах Ирса, увидев вспышку, удовлетворенно кивнула. Значит, Ждану пока ничего не грозит, о чем утром и надобно доложить хозяину Конхобару и князю. Девушка радостно улыбнулась — хозяин не стал прогонять ее и не продал, пусть даже это была военная хитрость. О, господин Конхобар — благородный человек, необычайно умный, во многом сведущий и добрый. Ни разу за все время службы не ударил Ирсу, ни разу не оскорбил, не велел высечь! Как не служить такому хозяину? К тому же девушка чувствовала — господин ей доверяет, поручая довольно щекотливые дела, которые она выполняла с честью, как и в последний раз, у трясины, куда ни с того ни с сего вдруг попал конь Квакуша-дурачка, на которого, однако, ставили новгородские враги господина. Ирса тогда каждую ночь неслышной лисой приходила на конюшню Квакуша, приучала коня идти на тихий свист. Вот он и пришел — в болотину. Ухнул в трясину по самое брюхо, туда же через голову коня слетел и всадник, коему, для надежности, прятавшаяся в камышах Ирса резким ударом перебила шею. Все сделала незаметно, как учили когда-то в далекой Хазарии… Господин Конхобар был очень доволен и даже подарил Ирсе красивый, отделанный серебром кинжал. Девушка-убийца, конечно, обрадовалась подарку, но… уже не так, как раньше. Ей захотелось вдруг, чтоб не холодным клинком одарил ее хозяин, а красивым жемчужным ожерельем, браслетом, сережками… чем-нибудь таким, женским…

Ирса вздохнула и потрясла головой, отгоняя нелепые мысли. Она — орудие убийства, безжалостное, как острие меча, а вовсе не женщина… Хотя так хотелось бы. В последнее время — все больше…

Загремев цепью, у ворот спросонья залаял пес, появившийся после того прискорбного случая с гибелью привратника и побегом. Стражник что-то глухо сказал, успокаивая собаку, — Филофей не разобрал слов. Лишь подойдя ближе, подозвал стража. Пока все спокойно. Что ж, даст Бог — так и будет. Впрочем, уж недолго осталось, недолго.

Жаль вот, нельзя трогать того красивого юношу, недавно привезенного Евтихием и Харитоном. Он не похож на всех остальных — постарше, посветлее лицом; Филофей Мамона не отказался бы разделить с ним ложе. Но Овидий запретил его трогать, и Филофей, как верный пес, выполнял приказ. А нового мальчика, честно говоря, ему даже было немного жаль — подставной хозяин притона хорошо знал, что с ним вскоре случится… Филофей поднял голову, посмотрел на оконце той кельи, куда был помещен новенький. Кажется, зажегся свет… Не спится? Откуда там свеча? Ах, не свеча — лампада. Но зачем так ярко? Вот разгорелась… И вдруг резко погасла… И вспыхнула вновь… А парень не так-то прост! Но и мы не лыком шиты! Филофей ехидно скривил губы.

Диомид и рыжий судья-эпикуреец Антоний столкнулись с Хельги на форуме Тавра. Князь был не один, с Никифором, которого, почти не погрешив против истины, представил как своего старого друга, настоятеля и владельца небольшого монастыря неподалеку от Адрианополя.

— О, сразу видно, твой друг — почтеннейший человек! — Юноша и судья вежливо поклонились. — Жаль, он, наверное, не очень-то хорошо относится к светской поэзии.

— Отнюдь! — улыбнулся Никифор. — Я люблю многих поэтов… Вот, к примеру:

Боги Олимпа теперь христианами стали и в доме

Этом беспечно живут, ибо пламя им здесь не опасно.

Пламя, кормящее тигель, где плавится медь на монету.

— Позвольте… — Тряхнув рыжими кудрями, Антоний уставился в небо. — Кто же это? М-м-м…

— Паллад, — подсказал Диомид. — «На дом Марины». Весьма смелый выбор для клирика!

Никифор молча поклонился.

— Кстати, о плавильных тиглях, — вспомнил вдруг судья, обращаясь к Хельги. — Тебе, любезнейший друг наш, надобно заказать серебряное зеркало у лучшего аргиропрата — мы тожественно повесим его на стену в доме братства. Кстати, что ты такое в зеркалах тогда, после ипподрома, увидел? Впрочем, не хочешь — не говори… — Антоний вдруг заторопился: — Идем, Диомид. Скоро начнутся бега!

— Вы опять на ипподром? — усмехнулся князь.

— Нет. — Судья отрицательно покачал головой. — Есть тут еще одно местечко…

— Он говорит о тараканьих бегах, — смеясь, пояснил юноша. — Хотите, так пошли с нами!

Хельги задумался. Он сегодня не случайно оказался на форуме Тавра — надеялся на встречу с Диомидом, и, как видно, не зря. Переговорить бы с парнем с глазу на глаз, так ведь, похоже, не удастся… А, впрочем, почему бы не переговорить так?

— У меня к тебя одна просьба, Диомид. — Князь взял юношу под руку. — Дело касается ведьмы. Той самой, вхожей во дворец…

— Гездемоны? — Парня передернуло. — Это такая тварь, что я бы порекомендовал тебе держаться от нее подальше.

— И все же… говорят, она неплохо гадает.

— Да, гадает она хорошо, — кивнул юноша. — Только вот увидеть ее можно, пожалуй, лишь во дворце, там она частенько бывает, а где живет — не знает никто.

— Во дворце… — тихо повторил князь. — А где конкретно ее искать? В Мистерионе, Сигме, Маг-навре?

— В покоях базилевса! — цинично захохотал парень.

Распрощавшись с Диомидом и Антонием, «компаньоны» неспешно направились к церкви Святой Ирины, где Никифор должен был встретиться с Евтихием и попытаться разговорить его насчет недавно купленного раба — Ждана. Как, мол, удачной ли оказалась покупка? Может, и разговорится клирик, о чем-нибудь проболтается. Хотя главное, конечно, не это — ведьма! Вот кого захватить бы, да хорошенько порасспросить, этак не спеша, с пристрастием… И спугнуть друида, который наверняка затаится либо сразу же нанесет удар? Нет, тут надо было действовать тоньше.

— Вы говорили об аргиропратах, — на полдороге вдруг остановился Никифор.

Хельги согласно кивнул.

— Да, именно о златокузнецах шла речь. Помнишь, я рассказывал о братстве зеркал? Так вот, как видишь, пришел и мой черед заказывать зеркало. Закажу, что ж… Может, и пригодятся еще братья-поэты.

— Тут неподалеку находится мастерская некоего Козьмы Левантийца…

— А, который когда-то выковал тебе крестик, — вспомнил князь. — Вернее, не тебе, а твоему почтеннейшему отцу. Помню, помню, ты как-то рассказывал. Он хороший ювелир?

— Отличный.

— Что ж, зайдем, время есть.

Аргиропрат Козьма Левантиец — чернобородый, темноликий, ухватистый — узнал Никифора почти сразу, как только они вошли во двор мастерской. Ювелир сразу углядел возможных клиентов, вышел навстречу, поклонился.

— Приветствую вас, уважаемые! — Потом присмотрелся к Никифору. — Ого! Рад, что и ты, мой господин, жив и, похоже, вполне благоденствуешь. Будете заказывать церковную утварь?

— Нет, зеркало.

— Зеркало? Может быть, для начала посмотрите уже готовые? Прошу…

Ювелир распахнул двери мастерской. На широкой лавке были разложены серебряные зеркала в золотых окладах, браслеты, кольца, крестики… Один из них вдруг привлек внимание Никифора. Монах нагнулся, взял крестик в руки и вздрогнул: крест был точно такой же, как и у него! Один к одному — близнецы-братья.

— Примерно с год назад его заказала одна молодая женщина, но почему-то так и не забрала. — Ювелир внимательно посмотрел на Никифора. — Я думал, ты знаешь… Отойдем-ка…

О чем они шептались, Хельги не слышал, да и не прислушивался, застыв, как соляной столб, — в одном из зеркал ему снова привиделся Велунд.

Евдокия Ингерина — императрица, теперь Хельги знал это! — ожидала его в перистиле. Улыбнулась, отпустив прислугу.

— Рада, что ты пришел.

— Диомид передал, что ты ждешь.

— Жду. — Императрица улыбнулась — поистине, она обладала божественной красотой и недюжинным умом, — И вот наконец-то дождалась! Ты долго не приходил…

— Дела…

— Теперь же займемся другими. — Не говоря больше ни слова, она подошла к ложу и с улыбкой сбросила на пол столу, а затем и тунику, взглянула лукаво. — Ну?

Хельги обнял мраморное, вдруг ставшее податливым, тело, ощутил на губах яростный жар поцелуя…

— Ты не можешь свести меня с ведьмой? — чуть позже спросил он.

Евдокия с осуждением покачала головой.

— Это страшное существо. Ходят всякие слухи… Впрочем, что я тебя предупреждаю — ты самостоятельный человек. Уедешь скоро в свою Каппадоккию… Не хмурься и не лги, что останешься со мной навсегда. Поверь, я умею терять, тем более нас с тобой ничего не связывает. Почти ничего. — Ингерина улыбнулась. — А ведьма уже во дворце, мне доложили слуги. Кесарион, омерзительный евнух, только что провел ее в императорские покои.

Лейв Копытная Лужа, варяг, находился теперь при венценосной особе базилевса, прекрасно осознавая, кто на самом деле управляет императором. Присутствие Черного друида, его прежнего — и нынешнего — хозяина, Лейв чувствовал во всем. Даже утомился, выполняя различные поручения — присматривал за строительством капища в развалинах заброшенного дворца, потом лично умертвил строителей-рабов, вместе с Истомой контролировал через Пулада падших дев — вполне подходящих для жертвоприношений, за неимением девственниц. Вроде бы все хорошо — Черный друид в лице базилевса — властелин могучей империи, чего же еще надо? Однако же Лейв чувствовал, что еще не все позиции заняло в империи зло, исходящее от друида. Да и сам император… Нет, это не был Черный друид. Вернее — базилевс не всегда был друидом, что, скорее, свидетельствовало о слабости друида, нежели о силе. А Лейв не любил прислуживать слабым. Зачем? Слабых нужно давить, подчиняя своей воле, ведь толку от них никакого, в случае чего не защитят, не отмажут. Базилевс, на первый взгляд, был силен. Но слишком слаб оказался сидевший в нем друид. Варяг знал почему. У Черного друида Форгайла больше не было ни собственного тела, ни прежней силы. Вернуть все это и полностью обрести власть можно было только с помощью богов. А древние боги — покровители друида — любили кровь, им нужны были жертвы, много жертв, чем больше, тем лучше. И самое главное — нужно было принести в жертву кого-то из знатных людей, из самых знатных. Тогда боги будут довольны. Тогда уже не только вечером и ночью, но и утром, и днем друид сможет полностью контролировать императора, а затем и окончательно заменить его душу своей. А уж тогда… В империи и так жестокие законы, можно только предполагать, какими будут новые! И тайная ночная стража, и жертвенники, и свежая дымящаяся кровь… Затем убить всех священников, поклонников распятого бога, заставить жителей поверить в истинных богов, сплотить — колдовством, силой и страхом — и бросить спаянные кровью легионы катафрактариев против всего мира!

Лейв словно чувствовал все это и знал: возвысится друид, возвысится и он, Лейв Копытная Лужа. А пока же следовало верно служить базилевсу, не забывая и о собственных прихотях, благо имелись все возможности удовлетворять их.

Поклонившись вошедшей в приемную базилевса ведьме — вот уж тоже зловещее создание! — Лейв, с разрешения евнуха Кесариона, покинул дворец и направился в заведение Филофея Мамоны — проконтролировать, все ли готово к пятнице, а заодно и развлечься с мальчиками, девушки мало интересовали варяга.

Верхом Лейв добрался до притона довольно быстро, правда, пришлось объезжать по прилегающим улицам многолюдные форумы — не дай боги сбить кого, потоптать конем, — нет, мстить не станут, но тут же потянут в суд, а уж дальше завертится колесо, вытаскивая все жилы и средства как с истца, так и с ответчика.

Филофей Мамона встретил варяга глубоким поклоном. Что там Овидий Тселл или эпарх? Лейв Копытная Лужа был глазами базилевса.

— Есть новые мальчики, Филофей? — без обиняков поинтересовался Лейв, войдя в дом.

— Все прежние. — Содержатель притона развел руками. — Не желаешь ли откушать, что Бог послал?

— Что Бог послал — не желаю, — засмеялся варяг. — Буду то, что послали боги!

Наскоро перекусив — он вовсе не был голоден, — Копытная Лужа подозрительно воззрился на Филофея.

— Говоришь, нет новеньких? А кого не так давно доставили Евтихий с Харитоном?

— Но ведь его нельзя трогать, ты знаешь!

— Нельзя-то нельзя… а мы тронем, — хрипло засмеялся варяг. Честно говоря, ему давно надоели прежние мальчики, квелые какие-то были, нерадостные. — Ничего! Если что, вали все на меня.

Больше не обращая внимания на Филофея, Лейв быстро поднялся на второй этаж, отбросил засов…

Вскочив с ложа, недоуменно воззрился на него новенький отрок. Варяг озадаченно обернулся на поднимавшегося следом за ним Филофея — невольник казался слишком уж своенравным и мускулистым. Осторожный Лейв отступил назад и быстро захлопнул дверь.

— Он что у вас, не закован?

— А зачем? — беспечно отмахнулся Мамона. — Отсюда и взрослому-то не убежать, тем более нашим отрокам.

— Это не обычный отрок, — упрямо покачал головой варяг. — У него глаза воина, не раба. Правая рука развита чуть больше, на левом запястье — потертость. Не догадываешься, от чего?

— Нет.

— От ремней щита, дурень! А правой рукой он привык держать меч или секиру. Вы купили волка! Или, дело еще хуже, вам его подставили!

— Что ты, господин Лейв? — испуганно замахал руками Мамона. — Кому есть дело до нашего заведения?

— А куда делся Истома? И про побег ты забыл? Неужто не осталось кому отомстить? — Лейв зло сплюнул прямо на лестницу. — Заковать! Заковать немедленно, — тут же распорядился он. — Я пришлю кузнеца… И зайду завтра.

Хищно улыбаясь, варяг спустился вниз.

— А вот завтра мы с ним и пообщаемся.

Внизу, во дворе, заржал конь.

Ждан прислушался, тихо подошел к двери, дернул — вдруг забыли задвинуть засов? Нет, не забыли. Да и зачем уходить раньше времени, так ничего и не вызнав?

Филофей постоял во дворе, провожая задумчивым взглядом ускакавшего варяга. Лучше бы, конечно, исполнить поручение самому, не дожидаясь присланного кузнеца — когда еще тот придет, да и пускать в заведение чужого человека, пусть даже и присланного Лейвом, было бы непростительной дуростью, хватит и сбежавших стражников. Да и отрок в самом деле оказался засланным — не зря же он кому-то подавал тайный сигнал. Кому? Впрочем, умудренный жизненным опытом Мамона не стал докладывать об этом Лейву, пусть уж лучше сам догадывается, а то, неровен час, кто крайним будет? Он, Филофей, да еще Евтихий с Харитоном — почему вовремя не обнаружили подставу? Нет уж, в данном случае лучше действовать самим. Филофей поскреб бороду — был у него на примете один подмастерье… И сон-трава в запасе была, не без этого. Не дай бог, раб еще вырываться начнет, увидев цепи, покалечит кого или сам покалечится, как его потом такого в жертву по… Мамона чуть не плюнул. Так и хотелось сказать — поганым идолищам. Впрочем, похоже, сам базилевс тайно поворачивался лицом к кровавым языческим божествам, по крайней мере, именно такое впечатление складывалось у Филофея в последнее время.

Подмастерье — хромоногий, вечно обозленный на весь мир Нарцесс, тоже любитель особых любовных утех, чужих здесь не привечали — заявился ближе к ночи, привез с собой на тележке переносную наковаленку, горн, уголь, вместо приветствия лишь буркнул угрюмо:

— Ну, кого заковать?

— Идем. — Филофей похлопал его по плечу. — Закуешь, потом выспросим кое-что…

— Как же мы выспросим? — резонно переспросил подмастерье. — Ежели, надо полагать, раб ваш сон-травой напоен?

— Напоен, да, но несильно. Ткнешь шкворнем — живо проснется. — Филофей зло осклабился и подозрительно посмотрел на принесенные кузнецом цепи. — Не тонковаты ли?

— Для твоих невольников — в самый раз, — потряс головой Нарцесс и глухо расхохотался.

Ждану снилось поле. Желтое, привольное, все в снопах сжатой ржи. Пряталось за ближним орешником нежаркое осеннее солнце, в высоком голубом небе пролетали стаи птиц. Птицы надрывно кричали, прощаясь до следующей весны с этим полем, орешником, с рекою и дальним лесом, синим-синим, словно бы покрытым туманною дымкой. Посмотрев на птиц, Ждан наклонился к снопу и обернулся, услышав позади звонкий девичий смех. Улыбнулся, узрев знакомую девушку, Здравку, веселую, с карими искрящимися очами и волосами цвета выгоревшего на солнышке льна, тоненькую, как солнечный лучик.

— Здравка! — громко воскликнул отрок. — Тебя ли вижу?

— Меня. — Девушка снова засмеялась. — А вот тебя что-то давненько не видно в селище! А ведь помнишь, на Ярилу…

— Помню. — Ждан покраснел. — Целовались…

— А я уж думала — позабыл.

— Да не позабыл, нет! У князя я теперь служу, Здрава, в дружине молодшей.

— Вот как?! Ну, иди сюда, поцелую… Ой, что это у тебя на спине? Никак плети?

— Было дело, — усмехнулся Ждан. — Едва живой остался.

— Бедненький… Ну, иди же!

Отрок медленно — хотелось бы быстрее, но ноги все равно двигались медленно — направился к деве. Та уселась на сноп, улыбаясь, поправила на голове венок из красно-желтых осенних цветов. Ждан вдруг вскрикнул — прямо из-под снопа выползала отвратительная жирная гадина со скользкой черной кожей и злобным немигающим взглядом.

— Что ж ты встал, Ждане? — Здравка раскинула в стороны руки, едва не задев змею. Та подняла голову, зашипела, раскрыв пасть с ядовитым зубом, и, прошелестев кольцами, бросилась… Ждан прыгнул, пытаясь защитить девушку… И почувствовал, как гадюка ужалила его в предплечье. Больно, словно огнем ожгла… Не выдержав, отрок закричал… и проснулся.

Жуткая боль в предплечье не проходила, еще бы — уж больно здорово прижгли раскаленным шкворнем. Ждан застонал, осмотрелся. Он лежал на ложе в своей каморке, руки и ноги были скованы цепью. Перед ложем на узкой лавке сидели двое: один — уже знакомый отроку Филофей, бывший в доме за главного, другой — угрюмый, какой-то скособоченный парень в кожаном переднике. Рядом с ним, на жестяном листе, горкой лежали тлеющие угли.

— Ну, — нехорошо усмехаясь, осведомился Филофей, — так кому ты подавал знаки?

— Какие знаки? — Ждан выдал себя, ему бы молчать, делая вид, что не понимает греческой речи, уж потом-то сообразил, да поздновато.

— Кому ты светил в окно, тварь? — Филофей подошел к ложу и, размахнувшись, хлестко ударил отрока по щеке. — Отвечай!

Ждан молчал. Ответил бы, да пока не знал как. Вот и думал, тянул время.

— Ах, не хочешь говорить? — Мамона накинулся на юношу с кулаками, разбил в кровь губы. — Не хочешь?!

— Постой, господине. — Усмехнувшись, угрюмый подмастерье Нарцесс взял большие клещи и, захватив ими горячий уголек, осторожно положил его на обнаженную грудь отрока. Ждан закусил губу…

— Ага, не нравится?! — довольно захохотал Филофей. — Добавь-ка еще угольку, Нарцесс.

— А может, лучше его оскопить? — Нарцесс щелкнул клещами.

— А что, — обернувшись, Мамона подмигнул подмастерью, — давай! Чай, не сдохнет. А сдохнет, так туда ему и дорога.

Конечно же, оскоплять отрока никто не собирался, такая жертва — насмешка над божествами. Ну их, еще начнут мстить, не сами боги, так Лейв или эпарх с Овидием точно. Однако Ждан-то об этом не знал! А потому, полагая к тому же, что полностью раскрыт, дернулся изо всех сил, постепенно напрягая силы, как учили когда-то Твор и воевода Вятша. Тонкие цепи не смогли оказать должного сопротивления и со звоном лопнули. Вскочив с ложа, отрок оттолкнул опешившега Филофея и, вырвав из рук подмастерья клещи, бросился вон. Прогрохотал по узкой лесенке на первый этаж и замер, прислушиваясь. Хватило ума не лезть сразу во двор, знал — там наверняка охрана. Да и собаки ночью лаяли. Конечно, перед Ирсой любая собака — щенок, умертвит — не успеешь моргнуть глазом. Ждан вздохнул… Жаль, конечно, что так получилось, что не оправдал он возложенных на него надежд. Жаль… А ведь этих, наверху, оставлять в живых нельзя! Расскажут… Впрочем, князь предупреждал — не они настоящие хозяева. Значит — убить… Сжав в руке увесистые кузнецкие клещи, Ждан затаился у лестницы. Филофей с угрюмым парнем что-то не торопились спускаться… О, боги! Как же он не подумал! Ведь в доме мог быть еще один выход!

Заперев уличную дверь на засов, юноша в два прыжка одолел лестницу, бросился к своей каморке, распахнул… Ну, так и есть, птички уже улетели… Юноша задумался.

— Помогите, — неожиданно услыхал он жалобный девичий голос. Ждан насторожился, прислушался…

— Пожалуйста, помогите…

Голос доносился из соседней каморки. Отрок откинул засов и ударом ноги распахнул дверь. Прямо на полу лежала связанная по рукам и ногам девушка, на вид чуть постарше Ждана. Довольно-таки красивая — смуглявая черноглазка с распущенными черными, как вороново крыло, волосами. Несчастная была одета лишь в короткую разорванную на груди тунику.

— Помогите же! — увидев Ждана, громко прошептала девушка. — Быстрее, они сейчас придут.

— Кто? — быстро развязывая деву, поинтересовался отрок.

— Филофей и этот, второй, угрюмый, по-моему — кузнец или подмастерье. Они сперва собрались запытать меня до смерти, но отвлеклись на какого-то парня… Случайно, не на тебя?

— На меня, — улыбнулся Ждан. — Ты знаешь, где второй выход?

— Конечно. Я знаю и черный ход… И даже ход на чердак и крышу! И собаки нас не тронут — я их кормлю.

— Поистине, тебя мне послали боги! Скорее на крышу… Найдутся здесь свеча и огниво?

— Вон там, в углу… Но зачем? — Девушка удивленно посмотрела на своего спасителя.

— Подадим знак. — Ждан сноровисто прибрал огарок сальной свечи и кресало. — Ну, теперь идем.

Они быстро прошли вдоль по коридору — девушка не обманула, в дальнем углу, за портьерой, обнаружилась потайная дверь, а за ней — выход на крышу. В темном ночном небе ярко светили звезды, и серебряный серп месяца казался повисшим на вершине росшего невдалеке кипариса. Внизу, во дворе, слышались чьи-то крики и яростный собачий лай.

— Что ж, пусть лают, — доставая огниво, мстительно усмехнулся Ждан, обернулся к деве: — Увидишь, что вскоре будет!

— Ой! — вдруг вскрикнул та. — Кто это там, внизу?

— Где? — Ждан подошел к краю крыши.

Злобной фурией метнулась к нему дева, вытянула руки, толкнула, едва сама не свалившись. Внизу послышался слабый стук — тело юноши упало на землю.

— Надеюсь, он не разбился насмерть? — спустившись вниз, небрежно осведомилась дева.

— Нет, только сломал несколько ребер, — обернувшись, пояснил Филофей Мамона. — Да псы покусали малость. Ты зачем поторопилась, Гектания? Надо было бежать с ним.

— Что я, дура, прыгать с крыши? — Гектания пожала плечами. — К тому же он хотел подать знак, хвалился, что кругом его сообщники. Пришлось помешать.

— Знак, говоришь? — Филофей усмехнулся. — Черт побери, а я ведь и позабыл!

Быстро поднявшись в келью Ждана, он снял с иконы лампадку и, раздув пламя, подошел к распахнутому окну. Вглядываясь в темноту, резко накрыл огонек ладонью… и так же резко отпустил.

Наконец-то! Сидевшая в засаде Ирса улыбнулась, увидев условный знак. Одна вспышка — «все хорошо». Жаль, конечно, что нет никаких вестей, ну что же… Хорошо, хоть со Жданом все в порядке, о чем и будет доложено.

— Постой, Гездемона! — тихо произнес князь, как только на другом краю огромной залы Мистериона появились две закутанные в черные мантии фигуры. Судя по всему, колдунья и евнух. Услыхав голос, обе фигуры замерли.

— Кто ты? — так же тихо спросила ведьма, прекрасно осведомленная о свойствах Мистериона усиливать звуки так, что даже слабым шепотом произнесенное в отдаленном уголке зала слово было хорошо слышно.

— Хочу, чтобы ты погадала мне!

— Не играй с нами в прятки, каппадоккиец! — раздался гнусавый голос евнуха. — Я прекрасно знаю, кто ты и что делаешь во дворце.

— Что ж, я этого особо и не скрывал, — довольно нагло ответил Хельги, подходя ближе.

— Давно хотел предупредить тебя, купец, ты играешь с огнем! — Разглядев подошедшего князя, евнух нехорошо улыбнулся. Жирный, противный, хитроглазый, он вызывал у князя неприкрытое отвращение.

— Постой, Кесарион. — Ведьма дотронулась до руки Хельги. — Если купец чего-то хочет… — Она усмехнулась: — Что ж, он это получит.

— Как знаешь, — отозвался скопец. — А я умываю руки. Что же касается тебя, каппадоккиец…

— Я знаю, что за твое молчание требуется платить. — Князь раздвинул губы в улыбке. — И поверь, заплачу более чем щедро.

Евнух заметно повеселел.

— Что ж ты медлишь, парень?

— О, Кесарион, — тихо расхохоталась ведьма. — Не будь таким киником.

— Завтра… — прошептал князь. — Где тебя разыскать, славный Кесарион?

— У статуи правосудия на форуме Тавра, — тут же отозвался алчный скопец. — Будь там сразу после вечерни, да смотри не опаздывай. Пока же — прощайте, у меня еще много дел.

Евнух исчез, словно растворясь в полутьме громадного зала. И зачем только скопцам деньги?

Кивнув стражам, ведьма Гездемона и Хельги покинули дворец и направились к церкви Святой Ирины, однако в храм не пошли, обогнули, хотя колокола вовсю благовестили к вечерней молитве.

— Я свободна только сегодня, каппадоккиец, — оглянувшись, с усмешкой сказала ведьма, и Хельги, разглядев наконец ее скрытое вуалью лицо, поразился красоте колдуньи. Это не была холодная красота опытной обольстительницы и несчастной женщины императрицы Евдокии Ингерины, и совсем не было похоже на домашнюю красоту Сельмы или на сладкую, зовуще-васильковую красу Ладиславы, о нет! Колдунья обладала хищной красотой пантеры или тигрицы, что так притягивает некоторых мужчин. Высокий лоб, тщательно завитые локоны, чуть выступающие скулы и такой взгляд… О, в нем полыхало нешуточное пламя, о которое вполне можно было обжечься.

— Хорошо, — склонил голову князь. — Сегодня так сегодня.

— Вечером, после захода солнца, мой слуга встретит тебя у крайнего портика на форуме Аркадия.

Гездемона махнула рукой — уверенно, будто царица, — и тут же перед ней появился, откуда ни возьмись, изящный паланкин, крытый тонким темно-голубым шелком. Верзилы носильщики низко склонились.

— До встречи… купец, — обернувшись, улыбнулась колдунья. — Надеюсь, ты придёшь.

— Обязательно. — заверил Хельги, приложив руку к сердцу.

Ведьма не обманула — чернокожий слуга-зиндж возник у крайнего портика, едва только солнце скрылось за городскими стенами. Низко поклонился.

— Идем за мной, господин.

Князь, молча кивнув, зашагал следом. Миновав площадь, вышли на силиврийскую дорогу, потом свернули налево, затем — направо, в общем, кружили где-то в районе пятибашенных ворот, как, вспомнив уроки Никифора, приблизительно определил Хельги. Впрочем, не так уж он и ошибался.

Дом ведьмы — просторный двухэтажный особняк со следами недавнего ремонта — располагался в глубине сада. От ворот к скрывающему вход портику вела посыпанная желтым песком дорожка, освещенная факелом, который нес перед собой привратник — тоже чернокожий, видно, колдунье чем-то нравились зинджи.

— Входи, господин! — Зинджи остановились, не доходя до портика, видимо, вовсе не собираясь входить в дом. Пожав плечами, Хельги поднялся по широким ступенькам и оказался в небольшой зале с высоким потолком и апсидами, освещенной тремя свечами, горящими в высоком золоченом подсвечнике. Прямо посередине залы тускло краснели угли жаровни. Пахло какими-то сладкими благовониями, мускусом и чем-то еще, князь не смог определить чем. Перед жаровней располагалось низкое ложе, накрытое прекрасно выделанной леопардовой шкурой. Вот на шкуру-то Хельги, не долго думая, и уселся. С любопытством осмотрел висевшие на стенах клыкастые черепа, усмехнулся и перевел взгляд на стоявший в углу маленький столик с высоким серебристым кувшином и двумя кубками. В кувшине, вероятно, было вино… а может, и желчь жабы, или свиной помет, или кровь невинно убиенных младенцев. Все что угодно — на то и колдунья!

— Нет, — неслышно войдя, тихо рассмеялась хозяйка. — В кувшине и в самом деле вино, а вовсе не желчь жабы, не свиной помет и, уж тем паче, не кровь невинно убиенных младенцев! Хотя у меня найдется все, тобой перечисленное.

— Раз есть вино, — улыбнулся вдруг князь, — тогда, может быть, выпьем?

Гездемона кивнула и, покачивая стройными бедрами, направилась к столику. Она была одета в белую траурную тунику, узкую и длинную, с двумя большими боковыми разрезами, обнажавшими ноги. Перепоясанная золотым пояском туника настолько туго обтягивала тело, что явно вырисовывались плоский живот с ямочкой пупка и пленительная грудь с твердыми торчащими сосками.

— Выпьем, — усевшись на ложе, обворожительно улыбнулась ведьма. — Не бойся, у меня нет намерения отравить тебя.

— По кому траур? — Хельги дотронулся до края туники.

— Узнаешь. — Поставив кубок на пол, Гездемона загадочно прикрыла веки. — Выпей еще… Это старое родосское вино — нектар!

— Да уж, — ухмыльнулся князь. Разве ж может сравниться эта кислятина с добрым стоялым медком, валящим с ног любого?!

Впрочем, выпил, не покривился, и тут же налил еще.

— Ты просил погадать, — напомнила колдунья.

— Ну да. — Хельги вытер губы ладонью. — За тем ведь и пришел!

— Только за тем? Протяни руку… Нет, не эту, правую…

Гездемона долго вглядывалась в линии, что-то шептала про себя, потом вдруг вскинула голову, поглядела гостю прямо в глаза… Хельги обдало жаром — словно бы заглянула в душу!

— У тебя длинная линия жизни, — тихо произнесла ведьма, вдруг сильно прижав ладонь князя к своему животу. Сквозь тонкое полотно туники чувствовалось тепло тела. — Я хочу, чтобы и у меня была такая же… — Гездемона положила княжескую руку на свою правую грудь и томно прошептала: — Поделись же со мной своей кровью, князь…

— Как ты меня… — Хельги не успел закончить фразу — жаркие губы колдуньи не дали ему это сделать. Что ж, если женщина хочет… Левая рука князя скользнула по бедру ведьмы… Та застонала, выгнулась, с треском разрывая на себе тунику… Поистине, Гездемона выглядела сейчас словно древняя богиня любви!

Князь не чувствовал, как с него снимают одежду, он весь отдался порыву внезапно нахлынувшей страсти. Впрочем, этой страсти отдались оба… Хельги чувствовал гибкое, полное любовного жара тело, целовал призывно приоткрывшиеся губы, вызывая в ответ томные стоны. Извернувшись, колдунья оказалась сверху, снова заглянув князю в глаза. Хельги вгляделся в красивое, пылающее неземной страстью лицо Гёздемоны… и вздрогнул. Уж очень сильно оно вдруг напомнило ему кое-кого. Ну да… Черные волосы, чуть вытянутые к вискам глаза, смуглая кожа… Если представить на миг, что это не женщина, а мужчина, добавить небольшую бородку… или просто щетину…

— Эй, — ведьма потрепала князя по щеке, — ты спрашивал, по кому я надела траур?

— И по кому же?

— По тебе!

— По кому?!

— Спи! Хакан русов… и… человек, играющий на больших барабанах. Спи!

Гездемона взмахнула руками, отправляя беспечного гостя в глубокую бездну волшебного чарующего сна, полного заманчивых видений и непонятных расплывчатых образов.

— Спи!

Глава 17

ПЯТНИЦА

Осень 873 г. Константинополь

И живяше Олег, мир имеа ко всем странам, княжа в Киеве…

Повесть временных лет

Яма была сырой, глубокой, просторной и чем-то напоминала арену небольшого цирка, которой, наверное, когда-то и являлась, судя по мраморным скамьям вокруг и воротам под главной ложей, сверкавшей в дрожащем свете луны остатками обивки и позолоты. В яме, привязанные к столбам, дожидались своей участи люди: плачущие обнаженные девы в терновых венцах, Ждан с перевязанной грудью и хмурым взглядом. Посередине в ослепительно белой тунике — Хельги, невезучий князь русов. Вокруг арены в ржавых железных поставцах ярко горели факелы, освещая бледные лица несчастных и установленного в ложе идола, искусно вырезанного из дуба. Идол изображал страшное, омерзительное божество с надменным бородатым лицом и огромных размеров фаллосом. На шее идолища висели человеческие черепа, и девы со страхом косились на них.

— Княже! — Ждан обернулся к Хельги. — Знай, я…

— Знаю, — невозмутимо кивнул князь. — Интересно, кто придет сюда посмотреть на наши мучения?

И тут же, словно в ответ на его вопрос, где-то в отдалении послышались гулкие голоса. Говорящие приближались и вот уже поднялись в ложу, почтительно окружив немолодого мужчину с красивым лицом и властным взглядом, одетого в пурпурную мантию и красные сапоги. Голову его украшала тяжелая золотая корона.

— Базилевс! — шепотом ахнули девы и, протягивая к императору руки, стали громко молить о пощаде.

— Уйми их. — Базилевс кивнул стоящему позади воину — неприятному толстяку с брыластым лицом и куцей рыжеватой бородкой, по виду варягу или, как их здесь называли, варангу. Варяг поклонился в ответ и, спустившись в яму по приставной лестнице, принялся избивать несчастных длинным бичом. Судя по ухваткам и довольному виду, дело это было ему хорошо знакомо. Варяг так увлекся, что, наверное, с большим удовольствием забил бы кого-нибудь из девушек насмерть, если бы не вмешательство князя.

— Полегче, Лейв Копытная Лужа, — громко произнес Хельги. — Или ты хочешь лишить свое гнусное божество жертв?

— А-а-а! — Брызгая слюной, Лейв подбежал к нему. — Как смеешь ты приказывать мне, Хельги, сын Сигурда-ярла? Может, ты попробуешь еще и угрожать?

— Обязательно…

В ярости варяг взмахнул кнутом, ударил… Но не князя — видно, это было ему запрещено, — а привязанного рядом отрока, Ждана. Удар рассек кожу, брызнула кровь. Юноша застонал, закусив губы.

— Я перебью ему все ребра, — срывая с груди Ждана повязку, осклабился Лейв. — Он здесь не самая главная жертва, как ты, наверное, уже догадался, дурачок Хельги!

— Тогда я начну угрожать, — усмехнулся князь.

— Ха! Попробуй! — Варяг замахнулся кнутом на Ждана.

— Скъольд Альвсен, у которого ты когда-то украл корабли и товары, еще жив в Халогаланде.

— Скъольд? — опуская кнут, удивленно переспросил Лейв. — А при чем здесь Скъольд? Да и как он может достать меня здесь?

— Запросто, — радостно отозвался Хельги. — Он уже нанял убийц, я их встречал в городе.

— Ты лжешь, лжешь! — Копытная Лужа с недоверием посмотрел на князя. — Ведь этого не может быть…

— Не хочешь — не верь, — пожал плечами князь, глядя, как трусливо забегали маленькие глазки Лейва, никогда не отличавшегося храбростью.

— Эй! — раздался вдруг над ареной повелительный голос императора. — Вылезай оттуда, варанг. Пора начинать!

Приниженно пригнув голову, Лейв трусцой побежал к лестнице, выбрался, утащив ее за собой. Хельги посмотрел вверх, на ложу. Кроме императора и Лейва, узнал и городского префекта Никандра, и Овидия, и, конечно же, Гездемону. Кусая черный платок, ведьма стояла у самого края ямы.

«Ты спрашивал — по кому траур? По тебе!»

— Начинаем! — Подойдя к ведьме, базилевс воздел руки к небу, а затем медленно повернулся к идолу: — О, Кром Кройх! Сегодня пятница, так прими же положенную тебе жертву. Знай, сейчас мы подарим тебе не только дрожащих от страха красавиц, но и юного воина, и… — сверкнув темным огнем глаз, император оглянулся на князя, — и — Властелина! Это хорошая жертва, надеюсь, ты оценишь это, о Кром, и вернешь мне былую милость!

Опустившись на колени, базилевс облобызал подножие идола. То же самое сделали и остальные, включая крепких чернокожих воинов — зинджей.

Император и его свита вновь подошли к краю арены. Базилевс поднял руку — все затихли, только слышалось приглушенное всхлипывание какой-то несчастной девы.

— О Кром, прими же нашу жертву! — с надрывом произнес базилевс и громко хлопнул в ладоши.

Заскрипев, под ложей открылись ворота, и оттуда, рыча, медленно вышли хищники — огромные полосатые тигры. Остро запахло гнилым мясом и кровью. Шагавший первым зверь — красивый, с толстыми, почти белыми лапами и переливающейся шерстью — выглядел несколько отощавшим, как, впрочем, и остальные его собратья, видно, хищников специально недокармливали. Тигр вдруг посмотрел прямо в глаза Хельги, князь не отвел взгляда. Хищник забил хвостом, зарычал, густая шерсть на загривке его встала дыбом, зверь раскрыл пасть, припал к земле и прыгнул, оттолкнувшись всеми четырьмя лапами…

Ждан закрыл глаза… Открыл, лишь когда услышал тихий смех князя.

Тигр не долетел до своей жертвы лишь несколько шагов. Упал на землю, пронзенный сразу десятком стрел, и тут же сдох.

Остальные звери даже не успели прыгнуть. Валялись теперь у ворот, похожие на утыканных иголками ежей. А вокруг арены, окружая базилевса и его свиту, выстраивались, звеня кольчугами, воины в остроконечных шлемах. Не десяток и не два — сотня! Один из воинов — в дорогом синем плаще — спрыгнул в яму и развязал Хельги и Ждана.

— Не ожидал увидеть вас в таком количестве, мой верный Вятша, — потирая затекшие руки, улыбнулся князь. — Думал, все обойдется десятком.

Вятша улыбнулся.

— Конхобар Ирландец сказал — пусть лучше будет перебор, чем не хватит.

— Узнаю предусмотрительного Ирландца… Конхобар! — Хельги помахал приятелю. — Как же ты умудрился провести всех?

Ирландец подошел ближе, усмехнулся.

— Тем же путем, что и ливанские кедры… — Он вдруг кивнул в сторону высокопоставленных пленников. — Однако, князь, похоже, мы еще не закончили все наши дела.

— Ну да…

Князь выбрался из ямы и уверенно зашагал к базилевсу и его разоруженной свите. В черных, пылающих безумной тьмою глазах императора поселился ужас.

— Зеркало! — Не оборачиваясь, Хельги протянул руку. Уже стоявший наготове Никифор вытащил из сумы серебряное зеркало в золотой оправе, недавно купленное в мастерской аргиропрата Козьмы и освященное в храме Святой Софии. — Твое время кончилось навсегда, друид Форгайл! — поглядев в глаза императора, тихо произнес князь и выставил перед собой зеркало.

— Изыди, нечистый дух! — так же тихо добавил Никифор и принялся читать молитвы.

Подошел Ирландец, усмехнулся.

— От имени филидов всех королевств Ирландии проклинаю тебя, бывший друид Форгайл Коэл, сын Конда Лонгаса, из рода Дубтаха Амаргина! Пусть солнце никогда больше не светит тебе, Форгайл, за все тобой сотворенное зло, пусть никогда не увидишь ты синевы неба, пусть никогда не засверкают над тобой ясный месяц и звезды, пусть единственная песнь, которую ты услышишь напоследок, будет эта песнь, песнь поношения — глам дицин, она и будет твоей погребальной песней, несчастный, потерявший силу друид.

Так говорил Ирландец, и — кажется — ему вторил далекий женский голос. Голос Магн.

Базилевс съежился, словно бы стал меньше, из приоткрытого в злобной гримасе рта его вдруг пошел черный дым, глаза закатились…

Сбив с ног Ирландца, рассерженной кошкой метнулась к императору Гездемона, обхватила, поцеловав в губы, и вдруг, резко отпрянув, спрыгнула в яму, схватила попавшуюся под руку девушку, приставила к ее горлу кинжал. Так быстро все это произошло — считанные мгновения, — что никто даже и сообразить ничего не успел. Да, друид, даже лишенный былой силы, продолжал оставаться опасным соперником — пущенные стрелы, все, как одна, пролетели мимо ведьмы, а сами воины застыли неподвижными статуями. Колдунья захохотала, показав острые зубы.

— Мы теперь будем вдвоем, друид, — яростным шепотом произнесла она. — Я и ты! И наше могущество будет страшным! Пусть твои боги примут жертву.

Ведьма крепко прижала к себе девушку и замахнулась, целя кинжалом в сердце несчастной…

— Стой, Гездемона! — громко вскрикнул Никифор. — Стой, дочь Клавдии, вдовы сенатора Дреза!

Ведьма, не выпуская из рук кинжал, со страхом взглянула на монаха.

— Кто ты? — и тут же словно бы обратилась к себе: — Замолчи, друид, дай мне разобраться с этим делом. Я сказала — дай!

— Ты спрашиваешь, кто я? — Усмехнувшись, Никифор спустился в яму. — Взгляни-ка внимательнее. — Он поднял перед собой зеркало.

Хельги переглянулся с Ирландцем. О, боги! Как они были похожи, монах и ведьма, — оба черноволосые, смуглые, с одинаковыми карими, вытянутыми к вискам глазами. Если б Никифора еще и побрить — не скажешь, кто из них кто. Словно брат и сестра… Ну да!

— Я — сын сенатора Константина Дреза и его жены Клавдии, — тихо произнес Никифор. — Ты — сводная сестра моя, Гездемона.

— Д-допустим, — с волнением отозвалась ведьма. — И что с того?

— Я хочу узнать о нашей матери… Как она умерла?

В глазах колдуньи вдруг показались слезы. Передав зеркало князю, Никифор вытащил из-за пазухи маленький серебряный крестик.

— Вот… Ты забыла его у аргиропрата Козьмы Левантийца… Надень! — Монах требовательно посмотрел на сводную сестру. — И пусть друид навсегда покинет тебя!

Хельги поднял зеркало…

Ничего не произошло. Только Гездемона вдруг упала на землю и забилась в истерике. Никифор наклонился к ней, утешая.

— Зеркало! — вдруг с ужасом крикнул Ждан. — Смотрите!

Все с удивлением посмотрели — нарядное серебряное зеркало вдруг оплавилось и потемнело.

— Душа Зла — здесь! — Хельги убрал зеркало в кожаную суму и улыбнулся. — Наконец-то!

— Князь, хакан ромеев пришел в себя и желает говорить с тобой! — подойдя, негромко поведал Вятща.

Князь усмехнулся.

— Хочет — поговорим. За тем и пришли к Царь-граду.

Воспользовавшись некоторой заминкой, Лейв Копытная Лужа потихоньку отошел в сторону, нырнул за скамью, пополз… Вот уже и край цирка, вот стены, вот и выход… Свобода! Что ж, вот вам! Лейв опять перехитрил всех, так-то! Торжествуя, варяг поднялся на ноги, пошел все быстрее и быстрее, наконец побежал… Длинная черная стрела, пущенная из боевого лука, догнала его на бегу и, пронзив шею, вышла из горла. Споткнувшись, Лейв покатился по земле, захрипел, выгнулся, да так и застыл, осклабясь.

Подойдя к трупу, Ждан пнул его ногой и, удовлетворенно кивнув, надел на плечо лук.

Базилевс выглядел осунувшимся и побледневшим, но отнюдь не жалким. Словно бы оправился от какой-то страшной болезни.

— Ты — автократор русов? — Увидев Хельги, он пристально взглянул ему в глаза.

— Да, — кивнул князь. — Меня называют Вещим Олегом.

Император неожиданно улыбнулся.

— Слышал о тебе… Это твои воины окружили столицу. Что нужно сделать, чтобы они ушли?

— Слова умного правителя приятно слышать. Но все же спрошу: почему ты не хочешь войны?

— А ты не догадываешься сам?

— Догадываюсь. — Князь ухмыльнулся, — Иллирийские пираты, Али Мухаммед, да и восстание еретиков в восточных провинциях еще не подавлено после гибели Хрисохира… Кстати, это через его голову в тебя вселился Этот… ты понимаешь, о ком я.

— Я догадался. — Базилевс тяжело опустился на мраморную скамью, жестом показав Хельги, чтоб тот сел рядом. — Ты ведь явился не только затем, чтобы освободить меня от власти демона?

— Да, я хочу кое-чего еще.

— Торгового договора?

— Ты догадлив, базилевс!

— И, вероятно, отступного… Не думаю, чтоб твои воины ушли от стен города просто так. Что ж, я твой должник… Да и империя пока не имеет возможности вести полноценную войну.

— Благодарю за откровенность.

— Что ж, будем договариваться…

В ту же ночь личный дромон императора вышел в море. Он шел один, без охраны, не обращая внимания на волны, терзающие узкий корпус. Мерные взмахи весел вздымали грязную пену. На корме судна, опираясь на резные перила, стояли двое, оба в пурпурных мантиях, — Василий Македонец, могущественный император ромеев, и Хельги, Вещий Олег, не менее могущественный правитель русов. Хельги держал в руках оплавленное зеркало.

— Кажется, здесь достаточно глубокое место. — Император посмотрел в воду. — Бросаем?

Князь усмехнулся, кивнул и с размаху швырнул зеркало в воду. Последний раз блеснув в лучах тусклого, скрывающегося за пеленой облаков солнца, потемневший кусок серебра погрузился в морскую пучину. А с ним — и черная душа друида Форгайла Козла, возмечтавшего о всевластии Зла.

— Ну, вот и все… — засмеялся император. Князь искоса посмотрел на него.

— Нет, не все… есть одна личная просьба.

Базилевс вскинул глаза.

— О Диомиде? Поверь, я не причиню ему зла… Нет, вовсе не потому, что я такой добрый. Синклит вскоре примет новый закон, по которому наследовать трон будут иметь право только представители моего рода. А Диомид мне кто? Так, никто — пасынок. Пусть живет, как хочет, он мне не опасен.

А Хельги вдруг услыхал яростный грохот барабанов! По телу пробежал знакомый озноб, холод… Князь напрягся… и громко расхохотался, наконец осознав, что от него требуется.

— Еще одна просьба, базилевс, на этот раз последняя.

— Говори! Надеюсь, это не касается дани?

— Нет, не касается… Там, на Золотых воротах, есть много места. Повесь туда мой щит, я пришлю.

— Щит? На ворота? — Базилевс хмыкнул. — Но зачем?

— Да не знаю, — пожал плечами Хельги. — Чтоб было…

Пели рожки и трубы, гремели литавры, виднелись повсюду радостные, смеющиеся лица — войско русов с победой возвращалось домой. Да-да, с победой! По новому договору русские купцы получали большие права и покровительство базилевса. Теперь они уже могли торговать спокойно и справедливо.

Стоя на носу ладьи, князь улыбался. За такой договор киевские, да и не только киевские купцы одарят щедро каждого воина! И это не говоря уже о ромейской дани.

— Княже… — Поклонившись, к Хельги подошли Вятша, Твор, Ждан. — Как же…

— Наверное, терзаемые любопытством, хотите спросить, как все так вышло? — засмеялся князь. — Что ж, извольте. О том, что друид вселился в императора, я, к сожалению, догадался не сразу, а ведь мог бы и раньше — ведь императрица говорила мне о том, что в базилевсе словно бы живут два человека. Кроме того, именно к императору вели все следы — устроить капище во Влахернском дворце, пусть даже и заброшенном, эпарх с Овидием вряд ли бы смогли сами по себе, без покровительства свыше. О том же, что жертвы приносятся именно в заброшенном дворце, мы с Ирландцем подумали еще тогда, когда прятали там ливанский кедр. Дворцовая арена вовсе не выглядела запущенной, петли ворот были хорошо смазанными, а где-то за ними, кажется, слышался звериный рык… С тобой, Ждан, — да, не доглядели, хорошо хоть, они тоже решили принести тебя в жертву. Что же касается Гездемоны, ведьмы, — о том, что она сводная сестра Никифора, я, как и он, узнал от ювелира Козьмы. Эти сведения мы тоже решили пустить в дело. А чтобы привести все к быстрейшему окончанию, я лично сыграл роль живца, явившись в дом Гездемоны.

— Так твое исчезновение было подстроено!

— Конечно… Я, правда, думал встретить у арены только тебя и твой верный десяток, но, сам видишь, Ирландец рассудил по-иному. Что ж, похоже, он был прав.

— А зеркало? Как ты догадался, что…

— Знаешь, когда-то давно, еще в детстве, был у меня такой учитель и опекун — Велунд. — Князь с неожиданной грустью посмотрел вдаль. — Дух его до сих пор ворожит мне.

Покачав головой, князь снова улыбнулся — вот все и кончилось. Окончательно повержен друид, заключен выгодный договор с империей, укреплено молодое русское государство, дома — в Киеве и Новгороде — ждут две любимые женщины, две княгини — Сельма и Ладислава, подрастает маленький Ингвар, наследник… Все хорошо. И все же — немного грустно. Почему так?

Вятша скосил глаза и хмыкнул, не в силах сдержать улыбку: на корме, на постеленном на дощатый помост дорогом ромейском ковре, полученном в счет репараций, вытянув ноги, дремал Конхобар Ирландец. Голова его покоилась на коленях телохранительницы Ирсы, девы-убийцы, искоса посматривавшей на обожаемого хозяина с полной затаенной страсти улыбкой. Да, Ирса улыбалась, еще бы — любимый господин Конхобар наконец-то подарил ей девичье украшение — тяжелое золотое монисто, которое Ирса с гордостью теперь и носила, мечтая о большем… Нет, не о монисте…

Далеко в будущем, в Норвегии, в концертный зал, расположенный в Черном лесу, забыв заплатить таксисту Акселю, ворвалась смеющаяся, чрезвычайно довольная чем-то Магн, Магн дуль Бресал, сумасшедшая Магн. От избытка чувств чмокнув в щеку подвернувшегося под руку Ханса, бросилась прямо на сцену.

— Игорь! Зло повержено! Мы победили!

— Знаю. — Игорь высунулся из-за ударной установки, улыбнулся, подмигнул: — Отметим это дело?

В синих глазах Магн вспыхнула радостная надежда…

Довольные бескровной победой, возвращались домой воины-русы, а в оставшемся далеко позади Царьграде-Константинополе радовались их уходу люди, славя своего базилевса. Император Василий Македонянин правил страной еще долго и вполне разумно, основав новую династию — Македонскую. Были отправлены в изгнание префект Никандр и его помощник Овидий Тселл, разогнан притон «Синее сердце», вне себя от горя впал в жуткую нищету Филофей Мамона, да вскоре так и умер, нищим. Ушлый чиновник Филимон Варза попал-таки под императорский указ, — погорев на очередной афере, был вынужден уплатить в казну половину доходов. Правда, Филимон не особо расстроился, замыслив очередной гешефт, на этот раз с венецианскими купцами. Императрица Евдокия Ингерина, погрустив о сгинувшем князе, нашла себе нового любовника — молодого красивого актера, однако частенько вспоминала о неистовом каппадоккийце. Опустившегося до сутенерства Пулада зарезали какие-то разбойники — пырнули ножом в кабацкой драке, говорят, не хотел делиться. Опасаясь императорского гнева, жирный евнух Кесарион подался в бега, да так и сгинул где-то в Антиохии, там, где прямо на центральной площади в компании молодого завитого нахала — Неарха, — смеясь, жарила каштаны красивая юная дева. Другая дева, коварная Гектания, едва не погубившая Ждана, подалась в проститутки и скончалась в муках от любовного злого недуга. Ушла в дальний монастырь Гездемона, где и провела всю оставшуюся жизнь, вспоминая о брате, который, проникнувшись в Константинополе православным духом, основал первую в киевских землях обитель, очаг благочестия и учености.

Базилевс сдержал данное Вещему князю слово — не причинил вреда Диомиду… Да вот он, Диомид, у Золотых ворот, вместе с подружкой своей, Каллимахой, утешает задумавшего вдруг утопиться Антония, в пух и прав проигравшегося на ипподроме.

— Да плюнь ты на эти дурацкие солиды, живи весело!

— Ох, не в солидах дело, друзья, — в принципе. Ох, ох, ох, любимую колесницу проиграл — зачем жить теперь?

— Так и плюнь, пойдем-ка лучше в таверну, угощу тебя хиосским вином!

— Вином? Это хорошо! Идем же скорее.

— А! Так это из-за вина ты тут ломал комедию?! Не судьей тебе надобно быть, друг Антоний, а артистом!

— Ничего! Увидишь — сегодня вечером буду блистать в братстве! Прочту Аристофана… Или Вергилия… Кто это так мерзко стучит здесь? Ремонтируют стену?

— Щит на врата прибивают. По указанию базилевса.

— Щит? Что за глупость? Зачем он здесь нужен?

— Не знаю, говорят — чтоб был.

Content

Андрей Посняков
ЩИТ НА ВРАТАХ
Серия «Вещий князь»
Книга восьмая

Глава 1 КУКЛЫ Наши дни. Норвегия

Глава 2 ГОЛОВА ХРИСОХИРА 872 г. Византия

Глава 3 РОМЕЙСКИЙ КУПЕЦ Лето 873 г. Киев

Глава 4 ЛЕКАРЬ ИЗ ФЕССАЛОНИКИ Лето 873 г. Киев

Глава 5 ТАНЦОВЩИЦА Лето 873 г. Киев

Глава 6 ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС МАТИАСА Наши дни. Норвегия

Глава 7 СБОРЫ Лето 873 г. Киев

Глава 8 ЗАВЕДЕНИЕ ФИЛОФЕЯ МАМОНЫ Август 873 г. Константинополь

Глава 9 СВИДАНИЕ Осень 873 г. Константинополь

Глава 10 АФЕРА Осень 873 г. Константинополь

Глава 11 КУРТИЗАНКА Осень 873 г. Константинополь

Глава 12 ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ Осень 873 г. Константинополь

Глава 13 БРАТСТВО СЕРЕБРЯНЫХ ЗЕРКАЛ Осень 873 г. Константинополь

Глава 14 КЛОАКА Осень 873 г. Константинополь

Глава 15 ЗАСЛАННЫЙ КАЗАЧОК Осень 873 г. Константинополь

Глава 16 ВЕДЬМА Осень 873 г. Константинополь

Глава 17 ПЯТНИЦА Осень 873 г. Константинополь