Михаил Успенский

Богатыристика Кости Жихарева

…Если вы читаете эти строки, значит, вы вообще умеете читать.

Поздравляю.

Вы в элитарном клубе.

Автор считает своим долгом предупредить, что за все псевдоисторические рассуждения и сомнительные гипотезы в данном тексте никакой ответственности не несет, потому что только этого ему еще и не хватало!

По приговору семейного совета

Недавным-недавно, а прямо в наше время, жил в городе Кислорецке, что стоит на речке Кислице, один мальчик. Звали его Костя Жихарев.

Это был очень хороший мальчик. По всем статьям.

Например, он никогда не дрался. Нельзя ему было драться. Даже в шутку бороться с друзьями было нельзя. Медицина запретила – врачи-травматологи.

Потому что замучились они лечить Костиных приятелей, вставлять им на место руки-ноги после веселой ребячьей возни на школьном дворе.

Костя даже просто побегать на перемене, как все добрые люди, не мог. От его беготни стены ходили ходуном, стекла звенели, половицы проваливались, а школьный охранник Ухарев прятался под стол, хоть и прошел три горячие точки.

А, может быть, именно поэтому и прятался – великое дело боевой опыт!

Выскакивал тогда из своего кабинета старенький директор Мирон Ароныч и кричал:

– Жихарев! Не резвись! Эту школу сделали еще раньше меня! Она же поломается! Где мы тогда будем учиться?

– Я как бы не буду! – обещал могучий ребеночек.

Учился Костя неплохо, но не по своей вине. Просто учителя задавали ему вопросы особым образом – так, чтобы мальчик не мог не ответить.

Например, спрашивала физичка:

– Кто да кто открыли закон расширения газов?

– Как бы Бойль да Мариотт! – бодро вспоминал Костя, так как другой пары ученых в учебнике не было.

А преподаватель истории шел еще дальше:

– Костя, уж не Куликовская ли битва состоялась в 1381 году?

– Сто пудов! – подтверждал Костя.

Физрук, он же тренер Агапыч, вообще никаких вопросов не задавал, а только радовался, что Костя – его воспитанник.

Ведь был Костя Жихарев местной знаменитостью.

Костя мог намотать на руку колючий корабельный трос и удержать на месте прогулочный теплоход «Кот Матроскин» вместе с веселыми пассажирами и хмурым капитаном. И даже подтянуть судно к себе.

Костя мог протащить на канате по взлетной полосе самолет «Як-40» – для солидных авиалайнеров мальчик был еще маловат.

Костя жонглировал пудовыми гирями, завязывал узлом гриф от штанги и с особым удовольствием рвал пополам самые толстые и ученые книги, словно для этого и созданные.

Вот только подковы не гнул – где нынче найдешь подкову на счастье? А ведь какая добрая примета была!

Все горожане радовались и гордились Костиными достижениями, только батюшка его, Иван Егорович, ворчал:

– В цирк, что ли, готовишься? Мы, Жихаревы, спокон веку мужики здоровые, а вот клоунов у нас не водилось!

Иван Егорович называл клоунами всех цирковых артистов, включая слонов и собачек.

А про Костю даже статья в центральной газете была – «Юный Илья Муромец из Кислорецка».

Журналист был таким же невеждой, как его герой: ведь Илья Муромец в Костином возрасте еще сидел сиднем на печи, не высидев пока и половины своих тридцати лет полного бездействия. Но сравнение со славным Ильей глубоко запало в детскую душу…

Раза два показали Костю и по телевизору. В одном сюжете он гнал пинками по рельсам старый паровоз, в другом – удерживал на месте два пытавшихся разъехаться «КамАЗа»… Это называлось «силовой экстрим», вот как!

Когда братья поступили в военное училище, у Кости появилась своя комната. Ее украшали разные грамоты, дипломы и кубки.

А самую любимую и почетную награду получил Жихарев на соревнованиях по экстремальному армрестлингу. Это когда на руках борются. Так вот, в финале соперником Кости был ковш небольшого экскаватора. Ковш не выдержал и проиграл.

И тогда почетный гость, знаменитый швейцарский силач Рудольф Штукеншнайдер, снял с руки часы и подарил победителю.

Часы были, разумеется, тоже швейцарские и очень эксклюзивные. Всемирно известной фирмы «Жан-Жак Вальжан». Механические, спортивная модель. С хронометром, тонометром и шагомером. Красота! Можно и достижение зафиксировать, и кровяное давление узнать, и расстояние определить.

– Это хорошо, что механические, – сказал Иван Егорович. – Когда их надо каждый день заводить – оно дисциплинирует.

Казалось бы – чего еще от мальчика требовать?

А вот чего. Силы у Кости было немерено, только с характером… Честно говоря, не было у него никакого характера. К несчастью. Так уж получилось, что на маленького Костю у родителей времени не хватало. Слишком трудные вышли годы. Сперва за старшими сыновьями нужен был глаз да глаз. А потом Светланушка родилась. Костя же угодил в зазор между братьями и сестрой.

Папа с мамой думали: мальчик растет здоровый? Очень даже здоровый. Кирпичом не прибить. Чего ж еще надо? Вот и не заметили, что вырос Костя хоть и сильный, но весь какой-то… подчиняемый.

Скажут ему ребята во дворе:

– Костян, а слабо тебе этот синий «Вольво» перевернуть?

Он и перевернет, потому что не слабо. Но дворовые ребята это еще ничего. Может и похуже быть:

– Костян, а слабо тебе этот киоск с места своротить?

И потом разбегаются с даровым мороженым…

…Кислорецк – город маленький и бедный, а бандитов в нем – много и жадные. Да еще и злые – оттого, что все хорошее успели расхватать до них нынешние честные люди.

Для бедных бандюков и одни-единственные швейцарские часики у ребенка отобрать – все равно что ограбить «Чейз Манхэттен Банк».

Попробовали один раз – за школой. Всемером. Три кареты «Скорой помощи» пришлось вызывать, так много векселей выписал им ребеночек-то!

Попробовали в другой раз, в парке имени Трех Поколений. Санитарных машин не хватило, многие своим ходом до больницы ковыляли.

Бандиты Пыпа, Дрон и братья Бруски из ОПГ «Мыльный завод» в конце концов сообразили, что за сокровище проживает рядом. И поняли, что в этом молодом организме мышечная ткань сильно подавляет мозговые клетки. Ладно, с часами обломились, зато… Да это же мечта!

Бандиты, они ведь тоже мечтают. Например, о том, как сделать из хорошего мальчика реального пацана-подельника.

– Прикинь, братаны! Какой исполнительный этот Костя Жихарев! Что ни попроси – то и сделает!

– Отпадный качок! Если он на разборке зашибет кого насмерть, так и отвечать не будет по малолетке!

– Он любой сейф из банка вытащит!

– Он инкассаторскую машину запросто перевернет!

– Он в боях без правил всех порвет!

Вот как изобретательны и коварны были кислорецкие бандиты Пыпа, Дрон и братья Бруски.

А добраться до Кости им было легче легкого.

Костя все свое свободное время проводил на тренировках – улучшал форму. Спортзалы, качалки, стадион…

Известно ведь – у нас где спорт, там и криминал неподалеку круги описывает. Потому что тянутся бандюганы к физическому совершенству. Оно им ломать и жить помогает. Кто бьет рекорды, а кто людям морды. Вот так наша жизнь устроена. Хвалиться этим глупо, а скрывать – и того глупее.

И вот приходят бандиты в спортзал, восхищаются Костиными показателями, хлопают его по плечу, хвалят, угощают шоколадом, говорят, что Костя по жизни далеко пойдет – а если они, бандиты, помогут, то и еще дальше. Разворачивают перед мальчиком глянцевые журналы с перспективой – особняки, иномарки, яхты, фотомодели. Хором исполняют печальную песню про Владимирский централ – ветер северный. Для романтики. Обещают по знакомству пропихнуть Костю в Книгу рекордов Гиннесса. А главное – разговаривают, как со взрослым!

Сколько, говорят, ты еще будешь папку с мамкой слушать? Ты правильный пацан или ты лошара позорная? Вот получишь паспорт, тогда…

И даже такое закидывают:

– Костя, хочешь настоящим героем стать?

– Сто пудов!

– Так мы тебе это устроим. Есть даже специальное лекарство, оно так и называется – героин…

– Так это же отрава!

– Совсем не отрава. Плохую вещь героином не назовут!

К сожалению, нет такого спортзала, чтобы накачать там твердый и несгибаемый характер. И послать негодяев прочь, чтобы кувыркались по дороге. Так нет, Костя даже криминальные словечки у них перенимал – ему казалось, что так будет солиднее.

Если бы у Кости была обыкновенная семья, то беды не миновать – много таких крепких русских парнишек пропали по тюрьмам, по лагерям!

Но семья Жихаревых – это очень суровая семья.

Батюшка его Иван Егорович был генерал в отставке. Да такой крутой, что его даже бандиты сильно побаивались:

– Он же раньше генералом был! Застрелит и глазом не моргнет, несмотря что в отставке! А полковой писарь ему еще справку напишет, что правильно убил…

Что взять с бандитов: они в армии не служили, порядков не знают…

А Иван Егорович был настоящий боевой генерал. Но какой-то странный: другие генералы солдат своих заставляли всякую домашнюю работу делать да домики себе строить, а этот учил воевать – с настоящими патронами и поправдашними снарядами.

Другие полководцы над ним смеялись:

– Вот чудак! Воевать собрался! Интересно, с кем, какой болван на нас нападет? Мы же сто лет никому не нужны!

Смеяться смеялись, а из вооруженных сил-то выжили: не любит нынешняя армия чудаков.

Только даже самый крутой генерал не будет сына водить на поводке! Или сажать под домашний арест!

А матушка все время занята на работе. А у старших братьев скоро экзамены в военное училище. А сестренка вообще маленькая, хоть и самостоятельная. И все они с характером. В отличие от бедного Кости.

Между тем на дворе лето. Каникулы. Начнет ребенок от безделья маяться – тут и набегут новые дружки!

За рубеж дитя не отправишь – денег не хватит. В здешний летний спортивный лагерь ехать бессмысленно. Там те же бандюки будут верховодить.

Хотел Иван Егорович устроить сына в геологическую экспедицию сезонным рабочим – землю копать, тяжелые рюкзаки таскать по тайге.

Всем была бы польза – и Косте, и науке, и отечеству, и даже таежным комарам-кровопийцам кое-что перепало бы.

Но оказалось, что по закону нельзя, мальчик еще маленький. Нынешним школьникам даже пол в классе вымыть невозможно, потому что это получается эксплуатация детского труда.

И собралась семья Жихаревых на совет. Батюшка Иван Егорович, матушка Анна Яковлевна, братья Федор и Сергей, сестрица Светланушка. А самого Костю отправили в досадный угол – ожидать своей участи. Словно он любимую вазу разбил или плохое слово при родителях сказал!

Советовались долго, но молча – так уж было заведено в этой удивительной семье.

А семья выходила по всем статьям удивительная.

Например, в углу гостиной у них стоял гранитный столбик с человеческим лицом. Столбик назывался «каменной бабой». Баба была очень даже мужественная – с усами, бородой и коротеньким мечом. Так что «баба» – только одно название.

– Это пращур наш, – говорил старший Жихарев детям. – Имя его неизвестно, судьба загадочна, деяния непоправимы. Истинно русский был богатырь…

Каменный болван, казалось, тоже принимал участие в совете – такое серьезное делал он лицо…

…Наконец Иван Егорович тяжко вздохнул и молвил:

– Родные мои! Нелегко далось нам это совместное решение. Были и возражения, и сомнения, и даже колебания в умах. Однако делать нечего: поедет Костя на все лето в деревню Малые Улеты к прабабушке своей Патрикее Маркидоновне. Если уж под рукой у бабани характер не обретет, я и не знаю…

Померк за окном ясный день, набежали тучи, завыл ветер, ударил град – хоть и обещали по телевизору хорошую жизнь без осадков.

Смахнул батюшка рукавом непрошеную слезу. Закрыла руками лицо матушка. Сумрачно переглянулись братья Федор и Сергей. А сестрица Светланушка не удержалась и горько зарыдала.

Но какой с нее спрос – в три-то годика!

Каторга и ссылка

…Не за тридевять земель расположена деревня Малые Улеты, но добраться до нее дано не всякому. Большое желание надо к тому иметь, ретивое сердце и крепкие ноги!

Во-первых, этой деревни уже давно нет на белом свете – по документам. Значит, нету там ни школы, ни больницы, ни магазина – словом, ничего, что положено иметь в населенном людьми пункте. Наши чиновники – те же колдуны: зачеркнут что-нибудь на бумаге и думают, что оно и впрямь исчезло!

Во-вторых, находится мнимая деревня на другом берегу речки Кислицы. Раньше Малые Улеты были соединены с остальной жизнью старым мостом, но аккурат в год миллениума мост этот был снесен паводком, да так и не восстановлен. Хотя деньги на восстановление отпускались регулярно.

И таких мест по России немало.

…Сначала Иван Егорович с Костей добрались рейсовым автобусом до села Большие Улеты.

Там сговорились с шофером молоковоза, чтобы довез их до Ерофеевой Гари.

Потом в прицепе попутного трактора доехали с гусями до Евстигнеевой Пади.

Оттуда местный пасечник на телеге доставил путешественников к Елисеевой Жути и объявил:

– Поезд дальше не идет! Просьба освободить вагон!

Посмотрел Иван Егорович на громадный рюкзак за плечами сына и сказал:

– Вот заодно и тренировка тебе будет!

– Как бы легко! – сказал Костя и весело затопал по тропинке. Долго печалиться он не умел. Это свойство всех бесхарактерных людей.

Наконец добрались до реки, посмотрели на остатки моста, торчавшие из воды.

– Во-он там бабушка живет! – сказал отец. Потом велел Косте снять рюкзак и достал оттуда чехол с резиновой лодкой. Юный силач лодку надул всего за три выдоха. Ну ладно, вру – за четыре.

Сели в лодку, переплыли Кислицу – она в тех местах неширокая, хоть и глубокая. Лодку оставили на берегу.

– Воровать тут уже некому! – сказал Иван Егорович. – Тут порядок!

…Изба у Патрикеи Маркидоновны сложена была из таких толстых бревен, что казалась старинной крепостью, а не простым жилищем.

Прабабушка уже ждала их, стоя на крыльце. Была это высокая прямая старуха – вся в черном и с грозными очами. Лицо у нее было длинное и узкое, но все равно напоминало известный портрет маршала Жукова. Хотелось вытянуться по стойке «смирно» и отдать последнюю честь.

– Привез? – хмуро спросила Бабаня Грозные Очи, словно не видела Костю в упор. Или хотела попенять внуку за обузу.

– Привез, бабаня, – робко сказал Иван Егорович. Никогда Костя не видел отца таким… неуверенным, что ли? А еще боевой генерал!

– Давно пора! – сказала прабабушка. – Разбаловался он, как я погляжу, у вас в городе! На стрикулиста походит! Стрикулист и есть!

– Я как бы культурист! – обиделся Костя.

– Вот я и говорю – стрикулист! – сказала Патрикея Маркидоновна. – Ничего, посидит на березовой каше, на крапивном толокне, на рыбьих пупках – вот и придет в нужную стать…

«Ничего, – думал и Костя. – Как только батя уедет – посмотрим, кто тут как бы главный. Что она мне сделает, старая такая?»

Тут хозяйка пригласила городских гостей в избу. Внутри все было самодельное – и стол, и буфет, и табуретки, и длинная лавка. Только в углу стояли комнатные часы явно старинной заморской работы. Маятник ходил туда-сюда, а вот стрелок на циферблате не было вовсе.

На часах сидела крупная мохнатая птица. Она уставилась на Костю всеми четырьмя глазами, так что он надолго разинул рот.

– Это филин Кузьма-Демьян, – сказала старуха. – Если что, он тоже за тобой присмотрит…

– А… он… как бы… это… – только и смог произнести Костя.

– Одна голова хорошо, а две лучше, – пояснила хозяйка. – Сынок, а ты свечи привез?

– Я и керосину привез, – сказал Иван Егорович. – А то Костя у нас к темноте непривычный…

– Так тут что – как бы электричества нет? – в ужасе догадался Костя.

– Никому мы не нужны, – проворчала Патрикея Маркидоновна. – Отключили нас от бытия жизни еще при Горбачеве…

Вот тут-то Костя и понял, что попал по-настоящему. Значит, не будет ему никакого телевизора. Быстро сядут батарейки плеера и аккумулятор ноутбука. А мобильника тоже надолго не хватит, если связь тут вообще действует…

Да это пострашней всякого двуглавого филина!

– Батя, ты чего это… Не предупредил?

– Я же сказал тебе – не бери ничего лишнего, – ответил Иван Егорович. – Станешь теперь на досуге рыбу ловить – если, конечно, удочки захватил. И если будет он у тебя, этот досуг. В доме нашей бабани не сачкуют, сынок…

И даже поежился – видно, от воспоминаний детства.

– Узнает еще, – зловеще посулила Бабаня Грозные Очи. – Ну, мойте руки да буду вас кормить с дороги…

– Бу-бу-бу, – подтвердил филин в две глотки. Это он так время обозначал – три часа уже, хозяюшка!

Тут Костя почему-то вспомнил, как учитель истории показывал на уроке старинный журнал, который мрачно назывался «Каторга и ссылка».

«Батя меня отправил как бы в ссылку, – уныло подумал юный силач, – а прабабушка сто пудов устроит мне здесь как бы каторгу…»

– Папа, – сказал Костя на прощание. – А почему мы, Жихаревы, по жизни такие суровые?

Жихарев-старший почесал затылок, хмыкнул и ответил:

– Должно быть, потому, что пращур наш однажды неудачно пошутил…

Большая скука в Малых Улетах

Человек приспосабливается ко всему. Вон у самых первых людей вообще ничего не было – одни камни да деревяшки. И ведь как-то приспособились!

Приспособился и Костя. Он же не хуже всех. И получше многих.

Летом в деревне работы хватает. И главной задачей для Кости стало сделать что-нибудь полезное и ничего при этом не сломать.

В первую же неделю мальчик научился колоть дрова – да так, что долго потом не мог остановиться. Ведь чтобы остановиться – это тоже характер нужен!

В Малых Улетах жили шестнадцать старух и два старика – Европеич и Азиатыч. Жихарев-младший всех обеспечил топливом на несколько зим. Причем полярных.

Еще он научился топить печку, варить кашу, пасти маленькое здешнее стадо, кормить кур… Даже корову доить – только бы об этом в школе не узнали! Засмеют ведь!

Он поправил все ворота и заборы. Вырыл огромную яму для мусора, но туда первым делом чуть не свалилась корова. Пришлось закопать.

Постоянно искал, нельзя ли чего-нибудь еще благоустроить, но деревня была уж больно маленькая.

Патрикея Маркидоновна оказалась вовсе не такая страшная, а просто очень строгая, но вот уж к этому Косте было не привыкать.

И на всякие шкоды его здесь тоже некому было подбивать. Правда, не дожидаясь ночи на Ивана Купалу, дед Азиатыч уговорил Жихарева-младшего для смеху затащить на крышу избы деда Европеича телегу, летнюю печку и кабину от бывшего трактора. Ябеда Европеич пожаловался Патрикее Маркидоновне. Бабаня Грозные Очи велела Косте выломать хворостину подлиннее да лечь на лавку…

Приговаривала при этом, как в сказке:

– Хороша ли, дитятко, моя ювенальная юстиция?

Не так больно было, как обидно.

В Костиной школе на стене висел особый телефон: в него можно было пожаловаться на родителей, если шоколадку не купили или наградили подзатыльником. За это злодеев могли лишить родительских прав, а жалобщик с радостными криками отправлялся в детдом.

Здесь такого телефона не было.

Но нет худа без добра: порка, все-таки хоть какое-то развлечение!

А то скучно в Малых Улетах было так, что не передать! Что же тогда творилось в Больших Улетах?

…Поднимаются в деревне рано, и до темноты можно все дела на сто рядов переделать, а дальше что? Телика нет, музыка сдохла, на ноутбук впору чайник ставить. Или даже утюг.

Соберутся старики и старухи на посиделки к прабабушке – поболтать при керосиновой лампе, так нынешнему школьнику и не понять, о чем они толкуют. Что такое «закон о колосках»? Кто такой Никитка-кукурузник? Когда это мы с финнами воевали – при Петре Первом, что ли? И как можно «сгореть от водки»?

А песни старушечьи слушать вообще тоска. Никакого драйва. И слов не разобрать, потому что они незнакомые.

Если бы Костя был пообразованнее, он бы понял, что у него информационный голод.

Пробовал приспособить двуглавого филина к почтовой службе, как в кино про Гарри Поттера, но Кузьма-Демьян то ли не понимал Костю, то ли делал вид, что не понимает. Да ведь и письма писать Костя был не мастер! В городе он даже SMS-ки для друзей не сам сочинял, а списывал из книжечки «Пошли друзьям прикольную SMS-ку». Они ему отвечали из той же самой брошюрки. Так что было прикольно, но совсем неинтересно…

Бедный парень от тоски до того дошел, что однажды обратился к Патрикее Маркидоновне:

– Бабаня! А у тебя нет ничего это… как бы почитать…

И смутился, словно похабщину какую сморозил. Потому что у них в классе книжки читал лишь один ботан Филимонов по прозвищу Джульверн.

Но тут и сама Бабаня Грозные Очи смутилась:

– Вот беда! Я-то думала – ребенку отдохнуть от чтения надо хотя бы летом, разгрузить мозги… Видно, не шибко-то ты их в школе грузил, друг любезный! А книжки мои еще в прошлом году увезли Федя да Серега, в детский дом отдали… Кабы знать, кабы ведать… Ага! Вспомнила! Есть одна книжка у соседки, Аллы Титовны! Под горшком с геранью!

Пошли к соседке. Под геранью книжка малость отсырела и разбухла. Называлась она «Былины». На обложке в кольце от блюдца можно было различить силуэт могучего всадника с копьем наперевес.

– Отпад, – сказал Костя. – Про богатырей – это как бы прикольно, я мультики видел… И пращур наш…

Он открыл книжку наугад, и…

– Сто пудов нечестно! – заревел мальчик. – Половина слов по-нерусски написаны! Бабаня, я ничего как бы не понимаю! Почему береза «покляпая»? Почему копье «мурзамецкое»? Почему меч «харалужный»? Вообще нескладушки какие-то…

– Ну, написано-то как раз по-русски, русее некуда, – сказала Патрикея Маркидоновна. И добавила ехидно: – Не понял – погугли… Или картинки смотри, дитятко!

Ух как обидно стало Косте Жихареву! Так обидно! Хуже ювенальной хворостины!

– С вами погуглишь, – только и проворчал. – К печке, что ли, подключаться?

Правда, обижался ребеночек недолго. Вместо того, чтобы вдуматься в былинные слова, стал и впрямь рассматривать картинки.

Не сказать, чтобы Костя был полноценный дурак. Нет, за обедом он подносил ложку точно ко рту, а не совал ее в ухо, как некоторые. Просто сама жизнь его убеждала, что при наличии широких физических возможностей умственные отступают в глубокий тыл и пребывают в резерве, словно законсервированные разведчики в тылу врага… Зато когда позовет труба…

Пришли сумерки – зажег свечку. Пламя колебалось, и тогда нарисованные всадники вроде бы оживали, кони мчались на месте, а девицы в кокошниках взмахивали рукавами…

И Костя размечтался о красивой богатырской жизни в древние времена… Поединки, пиры, некурящие царевны… Могучие кони, острые клинки… И никто тебе замечаний не делает! И ничем не грузит! И жить не учит! И врачи бороться не запрещают: врачей вообще нету! И учителей нету! И тренера! И родителей!

…Филина Кузьму-Демьяна следовало на ночь выпускать, чтобы поохотился. Когда люди спят, точного времени им не нужно. Да и есть кому на дворе прокукарекать побудку…

Костя вышел из дома и прямо с крыльца подбросил увесистую птичку в воздух. Кузьма-Демьян свечой пошел вверх, и на белом круге полной луны выглядел очень солидно.

– Надо будет выпросить его у бабани, – сказал Костя сам себе. – В городе все обзавидуются…

Но потом все-таки сообразил, что в городе двуглавой птице хорошего житья не будет – это же не воробей-побирушка, а реальный боевой филин! Так что не окончательный дурак был Костя.

Посопел досадно, пошел в постель и быстро уснул – в деревне хорошо спится!

Тайна старого глобуса

Обычно Костя поутру открывал глаза и сразу видел дремлющего на часах филина. Налетается Кузьма, наохотится Демьян – и отдыхают целый день. И часы отмечают бубуканьем, не приходя в сознание!

Но сегодня птицы на привычном месте не было.

Со двора доносился командный голос прабабушки – она за что-то крепко выговаривала курам, срамила заодно и рыжего петуха, потерявшего контроль за личным составом.

Костя поднялся, вышел во двор, пожелал Маркидоновне доброго утра (вышколила она внучка), умылся из рукомойника.

– Бабаня, – сказал Костя. – Филина нашего как бы нету. Вдруг его ночью съели?

– Он сам кого хочешь съест, – сказала старуха. – Нету – значит, дела у него. Ладно, управляйся тут, как знаешь, а я к соседке пойду, у меня тоже дела…

Костя спустился в погреб, взял там крынку молока, а хлеб испекли только вчера, и он был мягкий и душистый.

После завтрака юный силач прилег на бревна, лежавшие во дворе. Он бы лучше на старую телегу прилег, на сено, но телега могла его и не выдержать. Так что пришлось обходиться бревнами. Тоже неплохо.

Небо было безоблачным. Жаль. Ведь когда там ходят облака, а еще лучше – клубятся тучи, можно увидеть много удивительного: неприступные замки, далекие горы, атакующие драконы, глуповатые великаны…

«Если человек долго не смотрит в телевизор, у него и голова как-то по-другому начинает работать, – понял Костя. – Как же я раньше этого неба не замечал? Сколько там водится интересного – и днем, и ночью!»

Малый не знал, что от информационной голодухи у человека включается воображение – если, конечно, проклятый ящик еще не спалил это свойство дотла…

Костя чуть не задремал, когда на лицо его легла тень, а щеки обдало ветерком. Совсем невысоко над ним висел Кузьма-Демьян, хотя филин и не жаворонок, чтобы на одном месте зависать.

В когтях двуглавый хищник держал нечто круглое, вроде футбольного мяча.

Костя даже не успел сообразить, что бы это такое могло быть, как филин разжал свои страшные крючья, и шарообразная добыча полетела парню прямо в лицо.

Реакция у Жихарева-младшего была хорошая – он успел схватить птичью бомбу раньше, чем она расквасила бы ему нос.

Он вскочил и тут же расчихался – столько пыли полетело.

– Ты больной, да? – заорал мальчик на филина. – Чего кидаешься?

Кузьма-Демьян виновато развел крыльями, потом сложил их – и спикировал в открытую дверь избы, на свое привычное место.

– Больной на обе головушки, – проворчал Костя. Подошел к телеге и положил птичий подарочек на сено, чтобы рассмотреть.

Перед ним был глобус. Не нынешний – легонький, пластмассовый с подсветкой и проводом, а массивный, на бронзовой подставке и с бронзовым же шпеньком на вершине, где Северный полюс.

Если бы на месте Кости Жихарева был ботан Филимонов по прозвищу Джульверн, он бы понял, какая дорогая и древняя вещь перед ним.

Ботан Филимонов сразу же увидел бы, что наклон земной оси на этом глобусе не соответствует нынешнему, а расположен под прямым углом. Что очертания континентов не всегда совпадают с привычными нам. Что нету сетки параллелей и меридианов, зато есть изображения всяких невиданных существ и бородатые головы с надутыми щеками. Что полустертые надписи выполнены какими-то неизвестными знаками…

И крепко задумался бы несчастный Джульверн, и долго бы маялся потом, стараясь разгадать тайны старого глобуса. Поскольку от ума бывает только горюшко…

Зато Костя в счастливом своем невежестве решил, что глобус просто как бы очень прикольный. Что именно это поганое слово означает, никто не знает, зато все его употребляют.

Костя взял у рукомойника полотенце, намочил его и тщательно вытер пыль с поверхности глобуса. Хорошо, что прабабушка этого не видела, а то бы она внучку напинала! Полотенце ведь для лица, а для пыли есть тряпка!

Тут малому показалось, что по глобусу пробежала дрожь. Костя от неожиданности чуть не выронил птичий подарок.

Но все-таки выронил, когда услышал дребезжащий голосок:

– Выпусти меня!

Ну, Костя и выпустил.

Вообще-то говорящие глобусы и карты существуют уже довольно давно. Еще никаких компьютеров не было, а в музеях и в хороших школах местные умельцы мастерили такое диво. Ткнешь указкой в обозначенную точку, замкнешь контакт – и сразу следует рассказ о том, что в этой точке находится: или город, или месторождение, или молодежная стройка. То есть включается магнитофонная запись.

Но вот чтобы глобус просил выпустить…

– Идиот! – возмущался голосок. – Твое счастье, что я на сено упал! Выпусти меня, говорил, а не брось оболочку!

– Типа как выпусти? – сказал Костя и снова взял глобус в руки.

– Шпенек наверху видишь?

– Вижу…

– Откручивай!

– Ну да, – сказал Костя. – Если я чего-нибудь разберу, меня всегда ругают… Хворостиной…

– Тебя еще поленом не ругали, – сказал внутренний голос глобуса. – Откручивай, не пожалеешь. Будет тебе счастье.

И тут Косте, как маленькому, полезли в голову разные сказки.

– Ты что – типа как бы джинн?

– Ага. Старик Хоттабыч. Трах-тибидох. Выпускай меня, скучно мне тут… Надоело…

– Мне тоже скучно, – с пониманием сказал Костя и стал откручивать шпенек.

– Не сломай! – командовал голосок. – Осторожно! А то я тебя знаю! Плоскогубцы возьми – там от времени резьба уже совсем пригорела…

Ботан Филимонов вот уж точно не смог бы справиться с этим делом, напортачил бы выше крыши. Но у Жихарева были очень сильные пальцы, так что управился и без плоскогубцев…

– Теперь ось вытаскивай!

Когда Костя вытащил позеленевшую от времени ось, глобус распался на две половинки.

Но не повалил дым, не грянул гром, не сверкнула молния – обнаружился совершенно круглый человечек в малиновом пальтеце… Да нет, не человечек… Людей таких не бывает, и нелюдей тоже…

– Ты… ты кто? – сказал Костя.

– Жак-Ив Кусто! – рявкнул круглый. – Лиловый негр в манто! Невежда! Дети малые – и те знают, кто такой Виссарион Глобальный! Можно просто – Глобальный…

– А Глобальный – это кто?

– Про домового знаешь?

– Да бабаня уж нагрузила! Когда я его блюдце с молоком в темноте опрокинул…

– Так вот Глобальный – почти то же самое, только в мировом масштабе!

Но Костя не впечатлился масштабом и сказал:

– Ну и что мне теперь с тобой делать?

– Ха! – сказал Глобальный. – Тут вопрос – что я теперь с тобой сделаю. Могу за освобождение наградить, могу и это… Покарать…

– Ну ты, – сказал Костя. – Не больно-то тут… Каратель нашелся! И вообще я тебя где-то как бы видел… Типа сто раз уже…

– Явно ты меня с кем-то путаешь, – сказал Глобальный. – Ну ладно – выкладывай свои три желания, да я дальше покачусь… Только не тяни!

Костя много чего хотел. Собственный спортзал, например, со всеми положенными тренажерами, домашний кинотеатр, огромный аквариум с морскими рыбами…

– Голова садовая, – сказал Глобальный. – Квартирка-то у вас небольшая, куда это все поместится?

– А ты откуда про нашу квартиру знаешь? – изумился Костя.

– Я все знаю. Я, брат, информацию прямо из Космоса черпаю. Да и убогие какие-то у тебя желания, даже неинтересно… Мечтать надо широко, высоко и глубоко! И даже в четвертом измерении! Ну-ка соберись, напрягись и…

Костя собрался, напрягся и неожиданно для себя выпалил:

– Хочу стать как бы богатырем типа на коне, в смысле с мечом, при всех делах и со всеми прибамбасами!

– Принято!

Грянул какой-то приглушенный гром, потемнело у паренька в глазах, потерял он себя на миг, а когда очнулся – увидел, что сидит на детской пластмассовой лошадке, держит в руке пластмассовый же коротенький меч, на голове у него картонный шлем, а картонные латы обвешаны какими-то подозрительными бубенцами…

– Обман! – заорал Костя так сильно, что у лошадки его отвалились колесики. – Так нечестно!

Он вскочил и пнул бедную лошадку. Она перелетела через плетень и приземлилась только через три соседние усадьбы, прямо в клубнику старика Европеича. Бубенцы на доспехах как-то очень противно задребезжали.

– Все честно, – возразил Глобальный. – Я все в точности выполнил. Теперь ты как бы богатырь, под тобой был типа конь, рука твоя сжимает в смысле меч, ты при всех делах, да еще и с прибамбасами – вон как славно звенят! Грамотно формулировать надо! Так что продолжай желать! А то мне некогда – ждут великие дела!

Костя сорвал с себя позорные картонки с бубенцами, порвал с досады пластмассовый меч, напряг все мозги, сколько их было, и, наконец, надумал:

– Хочу стать реально таким, как наш славный пращур в углу!

– Принято! – сказал Глобальный и улыбнулся, сверкнув золотыми зубами.

Руки у Кости вытянулись по швам, тело налилось страшной тяжестью, он хотел было двинуться – но не смог…

– Я же сказал тебе – формулировать свои желания следует аккуратно, – поднял пальчик Виссарион Глобальный. – И конкретно! Нужно тебе, бабка, новое корыто? Будет тебе новое корыто. А ты… Что, сладко тебе, болвану каменному? Вижу, что несладко. Хочешь опять в люди выйти? Если хочешь, моргни глазами… Хотя и в таком состоянии есть свои плюсы…

Костя с огромным трудом опустил гранитные веки и понял, что поднять их теперь сможет только с посторонней помощью.

– Принято, – сказал круглый мучитель. – Лимит желаний исчерпан.

Оживший Костя подвигал руками-ногами, сел на бревна и вдруг заплакал. Ведь он был еще маленький, хоть и не совсем…

Этот Глобальный оказался обманщиком, как все взрослые. Пусть катится, гад такой!

Никогда еще Костя не чувствовал себя таким одиноким и глупеньким. Надо же, додумался – в богатыри захотел! С пращуром сравняться пожелал! Лучше бы заказал горный велосипед с рамой из титана, чтобы не сломалась никогда… И еще разревелся – вот стыд-то! Ладно, хоть никто не видит…

Он вытер слезки могучими кулачками и огляделся на всякий случай.

Глобальный никуда не укатился. Маленький обманщик все еще сидел на телеге, свесив крошечные ножки, и о чем-то толковал с Кузьмой-Демьяном, который присел рядом. Потом свалился с телеги и подкатился к бревнам.

– Так ты Жихарев?

– Ну, – только и молвил Костя.

– Так что же ты сразу не сказал, что потомок? Хотя… Ну да! Все сходится! И каменная баба была в честь него поставлена в юбилейном незапамятном году! То ли скифы ее воздвигли, то ли байкеры… Да! Геройствовал твой пращур под моим началом, водил я его в сражения, наставлял в трудных испытаниях, немало своего личного ума ему вложил… Словом, путеводил его по рельефу жизни… Даже на Луне пришлось нам побывать! Изрядный был богатырь, хоть и не без недостатков… Роковых и пагубных…

– А… как его звали? – спросил Костя.

– Ты что – не знаешь? – Глобальный вытаращил глазенки.

– Ну… Батя говорит: имя его неизвестно, судьба загадочна, деяния непоправимы…

– Батя говорит почти правильно, – согласился Глобальный. – И судьба загадочна, и деяния непоправимы – вот ты, например, на свет появился в конечном счете… Но уж насчет имени-то могли бы и догадаться! Если ты – Жихарев потомок, то как предка зовут?

– Иван Егорович, – уверенно сказал Костя.

Глобальный схватился за себя, поскольку он весь был голова:

– Думай лучше! Предок не в смысле отец, а в смысле пращур! Дальний-предальний!

Костя наконец догадался и сказал:

– Таких имен не бывает, чтобы Жихарь!

– А чтобы Добрыня или Вольга, бывает? Это такое же древнее и славное имя. Про наши с ним деяния даже знаменитая книга написана. Правда, за долгие века ее текст был сильно искажен. Половцев каких-то приплели, княгинь рыдающих, князей плененных… И вот, в память воспитанника и наперстника своего Жихаря-Многоборца, я решил принять в тебе участие…

Костя недоуменно уставился на круглое диво.

– То есть крышевать тебя буду, невежда! – рявкнул Глобальный. – Вижу ведь, что без моей помощи ты по жизни пропадешь! Рассказывай, что там у тебя, пока бабка не пришла!

Костя всхлипнул:

– Вот все говорят «юный богатырь», «юный богатырь», а я на самом деле слабовольный и легко внушаемый…

– Это хорошо, – сказал Глобальный. – Ведь я-то тебе только позитивное буду внушать…

И Костя рассказал, как уж мог, о своих проблемах. О родителях. О бандитах с мыльного завода. О силовом экстриме. Получалось коряво, зато правдиво….

– Ничего, – сказал Глобальный. – Любое горе следует размЫкать, а размыкивать чужое горе я умею лучше всех на свете… Ну что, пошли?

– Куда?

– Куда и я! В богатырские края! Ума набираться, с науками знаваться, нужные знакомства приобретать, все на невыросший ус мотать… Если повезет, то и богатыристику тебе выправим!

– Чего выправим?

– Богатыристику. Это такой документ. Справка, что ты действительно русский богатырь, а не культурист, не бодибилдер какой-нибудь позорный, гора мясная…

– А какая от нее польза – как от почетной грамоты, что ли? Так их у меня…

– Большая польза! Во-первых, родители убедятся, что ты человек уже взрослый и самостоятельный. Во-вторых, братья над тобой потешаться перестанут. В-третьих, по этой справке тебя всюду пропустят – хоть в кино до шестнадцати лет, хоть через любую границу…

– Да ну?

– Вот и ну. Погранцы с таможенниками как только увидят богатыристику с печатью и подписями Большой Тройки, так враз испугаются, окарачь поползут!

Уговаривать Костю что на хорошее, что на плохое дело и впрямь было недолго:

– Тогда пошли, – решительно сказал он, но вспомнил про хворостину. – Только надо у бабани отпроситься…

– О том не печалься, – сказал Глобальный. – Сколько бы мы с тобой в неведомых странах ни скитались, а воротимся точно в эту же минуту. Если с плетня вон та крынка упадет, то даже разбиться не успеет…

– А почему?

– Потому что – долго ли умеючи! – горделиво сказал Глобальный. – Первым делом нам надо через речку перебраться…

– Так батя лодку увез, – сказал Костя. – Придется вплавь… Я сумею…

Глобальный даже подскочил.

– Нельзя мне вплавь! – взвизгнул он. – Я сухопутный странник! Не матрос какой-нибудь мокроштанный!

– Пойдем тогда в обход, – сказал Костя. – Через город Вкуснятин. Там сто пудов есть мост.

– Нет, – сказал Глобальный. – Речку надо перейти в точно определенном месте, иначе ничего не получится.

– Почему это?

– Потому что речка ваша не простая.

– Это Кислица-то непростая?

– Вот именно. Почему она так названа, знаешь?

– Да как бы знаю! В честь ягоды кислицы!

– А другое название у ягоды кислицы какое?

– Какое? – повторил Костя.

– Смородина! – сказал Глобальный и многозначительно поднял пальчик.

За Калиновым мостом

Голому собраться – только подпоясаться, говорила бабаня. В дорогу Костя взял лишь рюкзачок – не прежний брезентовый гигант, а небольшой, школьный. Сунул туда пачку печенья да книжку – по указанию Виссариона.

– Вместо путеводителя будет, – сказал Глобальный и весело покатился за калитку. Костя последовал за ним и все соображал – где же и когда видел он это удивительное существо.

Они шли по знакомой тропинке к реке, только вот по знакомой ли?

Что-то на этом пути поменялось. Вместо легкомысленных березок вдоль тропки поднялись угрюмые, черные с проседью, ели. Между деревьями поднялись огромные яркие мухоморы, и по их смертоносным шляпкам совершенно безнаказанно бродили большущие мухи…

Прежняя речка Кислица была в пяти минутах ходьбы. Зато до речки Смородины пришлось идти почти час…

Но речка не только имя поменяла. В этой самой новоявленной Смородине и вода бежала какая-то черная, и страшно дымилась эта вода, словно вытекала из какого-то огромного котла. Она и пахла, как в бойлерной. И даже булькала да пузырилась.

А вот лезть в эту воду никакой охоты не было.

– Мыльный завод ночью вредные отходы сбросил, – определил Костя. – Мне что-то облом в эту типа канализацию лезть…

– И нельзя, – сказал Глобальный. – Ты там сгоришь за милую душу…

В доказательство шаровидный проводник подобрал с земли какую-то веточку и швырнул ее с берега коротенькой лапкой. Веточка все же долетела до воды, занялась огнем и пропала.

– Нужно строить мост, – сказал Глобальный.

Костя оглянулся. Черные ели остались позади, а у самого берега росло лишь какое-то тощее деревце…

– Придется типа вернуться, – сказал Костя. – Вырву пару стволов, ветки обломаю, будет в смысле мост…

– Нельзя ломать заветные ели, – сказал Глобальный. – Худо будет…

– Что же делать?

Глобальный подкатился к тощему деревцу. Ветки деревца были усыпаны раскидистыми пучками алых ягод.

– Полезай наверх! – скомандовал он.

Жихарев поглядел на хлипкий ствол, на могучего себя – и засомневался.

– Лезь, лезь! – командовал шаровидный.

Косте приходилось лазать и по канату, и по шесту – но тут другое дело…

– Сто пудов обломится! – сказал он. – А зачем лезть-то? Чтобы типа дали оглядеть?

– Чего думать – лезть надо! – отвечал Глобальный. – Постой, постой, а как же я? Меня-то возьми!

Костя двинулся в неведомый поход бездумно, как был – в кроссовках, в «бермудах» со множеством карманов и в футболочке с портретом форварда «Зенита» Аршавина, высунувшего язык.

– А куда я тебя? В рюкзак?

– На шею! – сказал Глобальный. – Я буду деликатно держаться, не задушу небось!

«И на том спасибо», – подумал Костя.

Он подсадил Глобального себе на шею и полез по голому стволу. Лапки у существа были неожиданно сильные…

Да и деревце оказалось крепче, чем он думал. Уже метра два до земли, три, четыре…

Костя закрыл глаза. Вот сейчас раздастся треск, и полетят они прямо в дымящуюся вонючую пакость…

– Вперед, вперед! К новым вершинам! – подбадривал седок.

Выглядеть трусом юному богатырю ну никак не хотелось, особенно перед этим… Таким знакомым… Можно сказать, с младенчества знакомым…

– Все! Отпускайся! – скомандовал Глобальный.

Костя открыл глаза, разжал руки и обрел под собой почву.

Деревце попробовало распрямиться, но до конца не смогло – так и перекинулось коромыслом над берегами речки Смородины…

– Это и есть Калинов мост, – сказал Глобальный.

– Да ну, – сказал Костя. – В сказке-то на Калиновом мосту как бы дерутся… Ой, без «как бы»…

– То-то, – сказал грамотный шарик. – Видишь ли, Калинов мост – он у каждого свой…

– Здесь что-то не то… – сказал Жихарев. – А! Врубился! На настоящей калине ягоды только осенью бывают! Вспомнил!

– А тут ваши законы не действуют, – сказал Глобальный. – Тут главное – чтобы покрасивше было… Правда, калинушка теперь навек покляпая останется, но так даже романтичнее…

– Покляпая – значит, гнутая? – сказал Костя.

– Сообразил! – сказал Глобальный. – Ну, тогда вперед!

Они сделали только несколько шагов, когда Костя услышал, что кто-то положил ему на правое плечо тяжелую руку. Так и есть – Кузьма-Демьян. Видно, Бабаня Грозные Очи наказала филину приглядывать за правнуком-стрикулистом.

– Ты чего? – спросил Костя.

Двуглавый филин что-то пробормотал в ответ, но Костя не понял. Зато понял Глобальный:

– Говорит, скучно ему там. Возьмем его с собой, не помешает. Наоборот – увидят тебя с филином на плече, да еще с таким особенным, и подумают, что ты ученик чародея. Лишний раз связываться не станут…

– Птичка не батин рюкзак, – сказал Костя. – Как-нибудь справлюсь…

– А я тебе еще и помогу! – сказал Глобальный. – Подсади-ка меня на другое плечо, для равновесия! Правда, так ловчее?

«Паразит», – подумал Костя, но ничего не сказал.

– Да и собеседник мне нужен, – продолжал наглый шарик. – Не с тобой же мне толковать – с двоечником! Твое дело – слушать да на невыросший ус мотать!

– Я троечник! – обиделся Жихарев. – И нечего мне про усы напоминать…

– Это потому что учеников нынче приказано жалеть! – сказал Глобальный. – Вот учителя и не ставят двоек, иначе сами окажутся виноваты, что плохо учат…

– А филин – не попугай, он словами не выражается! – подковырнул Костя своего путевода в отместку за жестокие правдивые речи.

– Не беспокойся. Филин знающий.

– Чего он там может знать, – скривился Костя.

– Мало ли что! – раздался совершенно незнакомый скрежещущий голос.

Костя вздрогнул и едва не стряхнул филина с плеча.

– Кто это?

– Кузьма, – сказал Глобальный. – Или Демьян. Не имеет значения. В данном случае… Итак, молодой человек, мы с вами находимся в абсолютно ином пространстве и в совершенно условном прошлом времени… Тут животные тоже меняются… Мы уже, мягко говоря, не в Канзасе!

Жихарев огляделся – пространство как пространство: леса да поля. Потом посмотрел на часы с календарем – время как время: половина десятого, тридцать первое июня…

– Разницы пока не вижу, – сказал он. – Богатырей…

– Тем более! – прозвучал вдруг тяжелый бас.

– Это – тоже он? – Костя приподнял плечо, которое с филином.

– Больше некому, – сказал Глобальный.

Костя начал всерьез уважать филина.

Под ногами была уже не тропинка, а хорошая дорога, хоть и немощеная, зато наезженная. Только ездили по ней, как показывали следы в пыли, не на автомобилях, а на лошадях и телегах…

– А вот и люди! – обрадовался Костя, увидев чуть в стороне маленький пестрый домик.

– Зоркий! – похвалил его шарик. – Слушай, сходи-ка туда да посмотри, что к чему, а мы с филином тебя во-он в том лесочке подождем… Узнай, что там и как…

– А с вами-то почему нельзя? – сказал Жихарев. – Потому что стыдно?

– Потому что нежелательно, – объяснил Глобальный и скатился с плеча в траву. – Кузьма-Демьян, за мной!

«Подставляет меня, козел! – решил Костя. Потом подумал как следует: – Нет, все правильно. Я же из нас самый сильный, с меня и спрос. Да и что там может быть опасного? Баба-Яга? Так она рядом с Патрикеей Маркидоновной отдыхает…»

Домик был замечательный – с высокой двускатной крышей, с резными и расписными ставнями. Как на детской площадке во дворе. Вместо детей там обычно взрослые в бутылочку играют …

В сказочном окошке виднелись два круглых личика.

Костя подошел ближе и увидел, что это старичок и старушка – оба с румяными щечками и ласковыми глазками.

– Здорово, дед да баба! – сказал Костя и даже слегка поклонился – Бабаня Грозные Очи внушила ему, что в деревне следует приветствовать даже незнакомых.

– Здоровей видали, – мрачно сказал старичок. – Проходи себе, куда шел.

Жихарев такого приема никак не ожидал: уж больно благостными казались старички. Такие должны, по идее, даже маньяка Чикатилу накормить, напоить и спать уложить…

– Я вам чего такого сделал? – спросил он. – Вы же меня первый раз видите!

– Может, и первый, – сказала старушка.

– А может, и не первый, – сказал старичок.

– Может, это как раз ты в тот день шел мимо, да и… – старушка заплакала.

– Да и прихватил! – закончил старичок и наставил на Костю острый палец.

– Чего прихватил? – удивился Костя.

Но дед и баба его, кажется, не слышали.

– Из последних сил-возможностей… – сказал старичок.

– По углам, по сусекам… – сказала старушка.

– На сметане мешали…

– На окошке студили…

И синхронно сделали ручками этакое круговое движение.

– Так и не полакомились, – сказал старичок. – Пришлось, как обычно, кашу с молоком есть.

– А наш дед как налопается каши с молоком, – пожаловалась старушка, – так сразу серчает и дерется – хлоп по пузу кулаком!

Все говорили, что Костя Жихарев – тормоз. Но тут и он догадался, по ком сокрушаются старички. И кто прикинулся всезнающим Виссарионом Глобальным…

– Вспомнил! – радостно вскричал он и, не попрощавшись, побежал в сторону леска, где была назначена встреча.

– Все про тебя знаю! – вскричал он, тыча пальцем в сторону бывшего глобуса. – А понты-то корявые предъявлял – глобальный, глобальный…

– Мало ли что! – откликнулся филин.

– Ну да, – печально сказал рассекреченный Колобок. – Я думал, ты раньше догадаешься… И как они там без меня? Тоскуют?

– Все глаза проплакали, – сказал Костя. – Особенно дедуля.

– Тем более, – сказал Кузьма-Демьян.

Колобок опрокинулся ничком и замолотил ручками и ножками по траве. Правда, ручки и ножки были коротенькими и до травы не доставали.

– Ведь это ж те самые дед и баба! – рыдал Колобок. – Криэйторы мои родненькие! Тварь я, тварь подколодная! Бросил их на произвол судьбы! И как только изюминка внутри меня не разорвалась! Нет мне прощения!

Слезы его сыпались на траву панировочной сухарной крошкой.

– Мало ли что! – утешил его филин.

Жихареву тоже стало жаль Колобка. Хоть он и выдрючивался со своим глобализмом, а по сути-то ведь свой, родной, нашенский…

– Не парься, Колобочек, – ласково сказал он. – Если бы ты ножки с окошка не сделал, так схомячили бы они тебя… С молоком… И никакой сказки бы не было…

– Тем более, – удостоверил его слова филин.

Колобок перестал рыдать и откинулся назад.

– Правда ваша, мальчик и птица, – сказал он. – Ведь останься я с ними – так во что бы превратился? Стыдно сказать. Нет, родной дом нужно покидать вовремя…

– Вот и правильные пацаны с мыльного завода всю дорогу меня напрягают на то же самое, – сказал Костя.

– Стоп, – сказал Колобок. – Чтобы об этих разбойниках больше не вспоминал! Тут своих хватает!

– Тем более, – сказал филин.

– А-а! – крикнул Костя. – Я с Кузьмой-Демьяном все понял!

– Мало ли что! – обиделся филин.

– Он только два слова и знает!

– Не два слова, а две фразы, – поправил Колобок. – И знаешь, этого вполне достаточно, чтобы поддержать любую беседу на любом уровне. Проверено веками…

И надолго задумался бывший глобус.

Костя посмотрел вокруг.

Все было так, как обычно, но в то же время не так.

Трава была, например, зеленее, чем положено.

Небо – голубее, чем обычно.

Цветы росли ярче открыточных.

А на солнце, хоть и сияло оно изо всех сил, можно было явственно различить чью-то бодрую физиономию…

– Закрой рот, – посоветовал Колобок. – Это сказочный сектор, мы тут не задержимся… Или ты сестрицу Аленушку желаешь повидать? Семерых козлят?

– Я не маленький уже, – обиделся Костя.

– Так я с тобой и говорю, как со взрослым, – сказал круглый. – Хотя богатырей можно и в сказках встретить, но мы-то с тобой договаривались разобраться с былинами…

– Мы пока как бы и не договаривались… – сказал юный Жихарев.

– Тем более! – подтвердил Кузьма-Демьян.

– Значит, будем договариваться сейчас, пока не зашли слишком далеко. Так! Меня слушаться во всем, как отца родного и даже лучше! Если я прикажу в землю закопаться – закапывайся! Прикажу прыгать в воду – прыгай! Тут места неспокойные! Зато потом будет чем перед друзьями похвастаться… Был, мол, у меня вожатый… Может, о тебе тоже книгу напишут – «Слово о Колобке и Жихареве», второй том…

– Вожатый… Обсмеют меня друзья, – уныло сказал Костя. – Скажут: а, типа Колобок тебя водил? А почему не Чебурашка?

– Потому что Чебурашек не бывает, – сказал Колобок. – Это плод вымысла.

– А ты-то чей плод? – сказал Жихарев. – Как будто ты не из сказки!

– Я, брат, если хочешь знать, не из сказки. Бери выше – я из мифа! Я солярный символ!

– У тебя что – типа дизель внутри?

– Невежда! Солярный – значит, солнечный! У всех древних народов обязательно был праздник Солнца. И в честь нашего уважаемого светила они пекли разные… разных… Даже блин, хоть он и плоский, обозначает Солнце! А я-то вообще! С моей-то биографией!

– Мало ли что! – брякнул филин.

– Не мало ли! Когда случалось солнечное затмение, люди думали, что светило сожрала какая-то тварь…

– А! Крокодил наше солнце проглотил! – вспомнил Костя детскую книжку.

– В Африке – да, на крокодила грешили, – сказал Колобок. – Или на змея Апофиса. В каждой земле свои гады. Теперь самое главное, усвой сразу: от долгого употребления любой священный миф ветшает и превращается в детскую сказку. Или загадку. То есть сперва люди плачут, кричат и бьют в барабаны, чтобы хищник солнышко выпустил, а потом, когда миф забудется, детям загадывают – кто, мол, круглый, румяный, от волка ушел, от медведя ушел? А там и до сказки рукой подать. Понял? Никакая сказка для пустого развлечения не придумана, за каждой какая-то древняя правда стоит…

– Тем более! – значительно добавил Кузьма-Демьян.

Честно говоря, Костя мало что понял. Сказки ему в детстве читали, мультики он сам видел, но твердо знал, что все это пустяки. И с друзьями они сроду про сказки не говорили, а все больше про бицепсы, трицепсы, калории… Несолидный какой-то у него экскурсовод!

– Сто пудов ты гонишь! – закричал он. – Тебя же лиса слопала! Я помню!

– Ага, – сказал Колобок. – Не бегите, детки, из дому, а то и с вами так будет… Но такой воспитательный финал уже потом присобачили – ведь в жизни-то солнце всегда возвращается! Ладно, мы к этому еще подойдем. Ну, потопали, путь далек… Подсади-ка меня!

Понравилось ему на чужой-то шее!

– Обожди, – сказал Костя. – На дороге какая-то непонятка валяется…

– Это подкова, – сказал Колобок.

Костя нагнулся, подобрал непонятку и подбросил ее на ладони.

Так вот ты какая, легендарная подкова, забава силачей прежних веков!

Костя тут же, как полагается, завязал ее узлом, гордо огляделся и пожалел, что никто из знакомых не видит.

– Ну и болван каменный, – сказал вожатый. – Подкову найти – к удаче, я было даже обрадовался, а ты вон что сотворил. Не взыщи теперь, коли и удача тебе будет корявая…

Мальчик испугался и стал развязывать подкову обратно, да только переломил…

– Еще хуже, – вздохнул Колобок. – Настоящие-то богатыри сперва думают, а потом делают…

Но сказал он это как-то не совсем уверенно…

Потом они довольно долго шли в молчании. Костя заметил, что из леса по обеим сторонам дороги начал выползать туман – сперва длинные ленты его обвивали ноги, потом поднялись выше…

– Ты меня типа в болото ведешь? – сказал Жихарев.

– Там всего хватает, – ответил Колобок. – Просто область мифов сама по себе такая неясная. Предполагать мы можем что угодно, а как было на самом деле – не знаем…

– Так мифы на самом деле были? – удивился Костя. Про мифы Древней Греции он знал, потому что видел и такие мультики.

– Что-то по жизни было, – сказал Колобок. – Такое, что навечно врезалось людям в память. Потом люди приврали, приукрасили, все поперепутали или поменяли местами…

– А мифы про что бывают?

– Например, про сотворение мира, разделение неба и земли, получение огня, появление смерти…

– Так люди раньше бессмертные были, что ли?

– Нет, просто они не сразу осознали, что смертны… Ну, еще бунт сына против отца, брата против брата…

– Или как человек колесо придумал… – подсказал Костя. Он уже давно удивлялся, почему наука до сих пор не докопалась до столь великого деятеля, а ведь ему на всей Земле даже памятную доску к дому не привинтили!

Но задать такой вопрос учителю стеснялся – ребята засмеют!

– Нет, – сказал Колобок. – Вот как раз про миф об изобретении колеса мне слышать не доводилось… Хотя… Должно быть, эту штуку придумали уже после того, как оформились мифы. Точно! Зачем колесо, если еще нет телеги? Зачем телега, если еще не приручили коня? Но голова у тебя заработала в нужном направлении, и это тоже странно…

– Совсем ничего не видать, – сказал Костя, чтобы переменить тему. – Только я слышал, что у ночных птиц есть внутри как бы радар…

– Вот сейчас твое «как бы» уместно, – сказал Колобок. – Но нам никакой радар не нужен, потому что я тут с закрытыми глазами пройду! И ты ступай за мной след в след. А я для тебя проведу как бы лекцию…

– Ага! – обрадовался Жихарев. – А сам-то!

Колобок не смутился.

– Как бы – потому что полноценной лекции – такой, от которой добрых людей немедленно в сон кидает, – у меня не получится.

Миф – всему голова

Как только люди начали маленько соображать (не спрашивай, как это произошло – даже Колобок того не знает), то начали друг другу задавать вопросы на самые главные темы.

Кто сотворил мир? Кто разделил свет и тьму, воду и сушу? Почему умершие не говорят и не ходят? Откуда взялись солнце, луна и звезды? Почему луна переменчива, а солнце постоянно? Кто нас научил пользоваться огнем?

Казалось бы – есть у тебя кусок мяса и уютная пещерка, так живи и радуйся. Но нет, им всему надо объяснение найти…

Они и объясняли, потому что воображение уже вовсю работало.

Что такое миф – каждый понимает и объясняет по-разному.

«Миф 1) сказание, передающее представления древних народов о происхождении мира, о явлениях природы, о богах и легендарных героях; 2) вымысел».

(Современный словарь иностранных слов)

«Миф представлял собой событие, в каком-то смысле произошедшее однажды, но при этом повторяющееся постоянно».

(Карен Армстронг, «Краткая история мифа»)

«Миф – это нечто постоянное и неизменное для всех людей во все времена. Общие модели, сюжеты и даже детали, содержащиеся в мифах, встречаются везде и повсюду… Миф – это совокупное наследие наших предков, передававшееся из поколения в поколение. Миф помогает людям и обществам достойно и адекватно приспособиться к своему окружению».

(Дж. Ф. Бирлайн, «Параллельная мифология»).

И это еще самые простые толкования…

Пришествие хтонических

…Страшно завыл ветер или даже целый ураган. Туман меж гнущихся деревьев живо повымело, и открылись горы, почти неотличимые от облаков, и река, которая прямо на глазах разливалась все шире и шире.

– Тем более, – сказал Кузьма-Демьян, оттолкнулся от плеча и взлетел на ветку могучей ели.

– Залезай следом! – приказал Колобок. – А то мы утонем!

Костя умел плавать, но вода-то была уж очень неприветливая – мутная, пенистая и наверняка холоднющая. Поэтому он с неожиданной для себя быстротой добрался до ветви с филином и пристроился в развилке между ней и стволом. К счастью, ветвь попалась крепкая. Как и сама ель…

– Молодец, – крикнул Колобок сквозь рев урагана. – Ну вот, как я и думал – дают о себе знать предтечи богатырей… Самые древние…

– Где? – заорал Костя и стал озираться.

– Тихо ты! Стряхнешь ведь меня! – рассердился Колобок. – Видишь, горы ходуном ходят?

– Это землетрясение называется! – сказал Костя. – С нами такое было – в Крыму на сборах…

Тут застонала, заскрипела соседняя ель – и вдруг вывернулась с корнями и рухнула в воду, подняв тучу брызг.

– Во как! – сказал Костя. – А если бы наша?

– Кузьма-Демьян – птица вещая, знает, куда сесть…

– Холодно, – пожаловался Костя. – Я весь мокрый…

– Зато я сухой, – сказал Колобок. – Ты для меня, можно сказать, головы не пожалел, прикрыл… И всегда так делай, потому что я более твоего для матери-истории ценен!

Костя обиделся, но ничего не сказал – Колобок ведь и правда уникальный, а силачей на земле хватает…

– Где же твои богатыри?

– А вот погляди…

С этими словами проводник взмахнул ручкой – и Костя увидел землю словно из собственного окна – а квартира у Жихаревых была на двенадцатом этаже.

Среди гор, поросших все тем же черным ельником, мотался голый волосатый детина необыкновенных размеров. Он обхватил гору могучими ручищами, покачал туда-сюда – и перешел к следующей…

– Чего это он делает?

– Потом расскажу… Теперь сюда смотри!

Совсем недалеко от их гостеприимного дерева крякал, хэкал и колотил себя в грудь другой детина, чуть поменьше. Наверное, у него был такой фитнес. Потоп был для него – все равно что вода, разлитая по полу. Великан обеими лапами ухватился за ель, издал какой-то мерзкий звук – и выдернул дерево из земли, словно цветочек из кашпо…

– У меня бы так не вышло… – позавидовал Костя. – Это кто?

– Потом, потом… На реку гляди!

Всмотрелся Жихарев – и увидел третьего гиганта. Тот лежал босыми ступнями к ним прямо в воде по самые уши, а громадные его усы раскинулись от берега до берега и запрудили реку…

– А, вот кто главный гад, – сказал Костя. – Вот из-за кого мы тут это… как птички…

– Мало ли что! – сказал филин.

Вдруг речной великан поднялся в полный рост, повернулся к путникам и сразу же начал выкручивать двумя руками усы, выжимая из них воду. Рожа у детины была глупая-преглупая…

Костя глянул вниз. Ели уже не стояли по колено в воде. Река стремительно вернулась в привычное русло, и земля сделалась совсем сухая.

– У нас тут быстро чудеса творятся, – сказал Колобок. – А то ведь не переждешь всех метаморфоз… Слезай, любезный друг, дальше пойдем!

Костя осторожно, чтобы не задавить седока, соскользнул с ветки, ухватился за нее, повис на руках, потом спрыгнул.

– А где эти-то? – спросил Жихарев, тревожно оглядываясь. – Кто они такие?

– Они, – сказал Колобок, – природные силы и явления. Персонифицированные стихии. Хтонические, водные и прочие…

– Не грузи меня гнилым базаром! – испугался Костя.

– Хорошо, – сказал Колобок. – Тогда давай будем вот так общаться…

У проводника и без того голосок был не очень приятный, а тут сделался совсем сладеньким и противненьким:

– Здравствуй, дружок! Докушинькай кашку, задвинь горшочек под стульчик, сядь и внимательненько слушинькай. Я увлеку тебя в чудесненький мир сказочек и былиночек, и ты узнаешь, как в прежненькие годики дяденьки и тетеньки…

Костя испугался еще сильнее:

– Нет-нет! Не надо со мной так! Лучше уж эти… хтонические! Потом разберусь или спрошу!

– Правильный выбор, – сказал Колобок. – Если услышал незнакомое слово – спроси о его значении. Кстати, многие только потому и остаются невеждами, что стесняются спрашивать. А спрашивать они стесняются, чтобы не прослыть невеждами… Вот такой получается порочный круг… Объясняю! Помнишь рисунок на глобусе – рожа с надутыми щеками? Именно так древние люди представляли ветер. И еще долго потом рисовали его на картах и глобусах. Зато штурманам сразу было видно, куда ветры дуют на данных широтах. Это и есть персонификация… Понял?

– Ну, – смутился Жихарев, потому что действительно понял.

– У тех, кто населял Землю в незапамятные времена, – сказал круглый наставник, – знаний было немного, зато воображения – хоть отбавляй…

– Это потому что телика не изобрели! – вслух догадался Костя. Мысли и умозаключения редко посещали его голову, но уж берег их юный силач накрепко! Свое ведь, собственными серыми клеточками надуманное!

– Верно, – продолжал Колобок. – Вот ты в деревне сам почувствовал, каково человеку живется без прибамбасов городской цивилизации. И как темными ночами чудится всякое – кто-то ходит, вздыхает, что-то скрипит, кряхтит, визжит… А они так всю жизнь проживали, и думали, что вокруг, помимо обычных животных, полно всяких других существ… То ли куст во тьме, то ли зверь неведомый…

Костя и сам в свое время считал, что под компьютерным столом живет Семилапый Гигабайт – старшие братья внушали это малышу, чтобы не лазил под стол да не порвал провода. Но оно когда было!

– Значит, эти громилы ненастоящие?

– Для наших предков они были самые настоящие. Отчего бывает, что горы трясутся? От сдвига тектонических плит? Да люди слов таких не слыхали. Нет, горы трясет Горыня. А кто дубы с корнями выворачивает? Вихрь? Нет, Дубыня. А почему реки по весне разливаются? От растаявшего снега? Нет, это Усыня их перекрывает, главный гидростроитель…

– А почему усами-то?

– Хороший вопрос, – Колобок задумался, но ненадолго. – Видно, представляли они Усыню в виде огромного сома или осетра с руками и ногами. А еще этих братцев могли звать Вернигора, Вырвидуб и Прудивус – в каждом славянском племени по-своему…

– Так это и были главные богатыри?

– Какие богатыри! Хулиганы они были – вроде тех, которые киоски с мороженым переворачивают…

Костя покраснел.

– Мало ли что! – заступился Кузьма-Демьян.

– Я все бабло, которое на маунтинбайк скопил, за этот киоск отдал, – сказал Жихарев.

– Тем более, – поддакнул филин.

– Ладно, забыли, – смилостивился Колобок. – Потом эта троица переехала в сказки, а в сказках они встретились с человеком… И оказалось, что люди их умней, хитрей и даже сильней… Покатигорошек какой-нибудь… Только это произошло, когда человек уже понял: хоть природа и могуча, но и он сам, хомо сапиенс, не на помойке найденный… А последним в этой стихийной компании был Святогор…

– Кто?

Святогор – богатырь без подвига

…И он же, Святогор, был первым в тройке так называемых старших богатырей вместе с Вольгой (Волхом) Всеславьевичем и Михайлой Потыком. Имя свое он получил от Святых Гор – так назывались в те времена всяческие священные, запретные возвышенности. Да он и сам был горой – человек по сравнению с ним казался мышкой или букашкой. Недаром Илье Муромцу (а на Илью «завязаны» очень многие былины) дают добрый совет:

Бейся-ратися со всяким богАтырем

И со всею паляницею удАлою;

А столько не выходи драться с Святогором —

богАтырем:

Его и земля на себе через силу носит…

Можно сказать, что ареал обитания Святогора этими Святыми Горами и ограничен – на обычном грунте он вместе с конем уходит в землю.

Иногда его называют еще Святогором Горынычем – сыном Горыни, существа тоже сверхчеловеческого.

Вероятно, создан или рожден был Святогор для каких-то совсем уж грандиозных, нам непонятных и недоступных деяний. Возможно, именно он насадил земной шар на ось. Возможно, именно он лично, голыми руками, передушил всех динозавров, чтобы не путались под ножками у млекопитающих предков человека.

Дела же самих маленьких людишек его не касаются. Он не спасает царевен и не сражается со вражескими полчищами. Какого-нибудь Змея лютого Святогор может прихлопнуть, как шмеля. Поэтому богатырь и томится, что дела для него на белом свете не осталось. Вот если бы на земле и в небе было ввинчено по кольцу, он бы свел небо и землю – то есть вернул бы мир в первобытный хаос, когда все было вперемешку.

Но тут кто-то предусмотрительно бросает на пути Святогора «скоморошью сумочку». Богатырь хочет подцепить ее «погонялкой» (плетью). Но…

Эта сумочка да не ворОхнется…

Пришлось слезать с коня. Пробовал одной рукой поднять – с тем же успехом. Двумя руками ухватился, рванул изо всех сил – но только сам ушел в землю по колено.

В некоторых былинах тут и конец приходит Святогору. В других – великана вытаскивает верный конь: ведь хозяину еще положено встретиться с Ильей Муромцем!

Встреча происходит не где-нибудь, а «на тех на горах да Араратскиих». То есть где-то между Арменией и Турцией. Но былинная география не похожа на реальную…

Илья, забыв напутствия, полез будить Святогора. Лупил великана палицей, а тому казалось, что «комарики кусаются». Потом Святогору надоело баловство, и он попросту засунул храброго Муромца в карман. Вместе с конем. И забыл. На три дня.

Но собственный верный скакун напомнил, пожаловался, что тяжко ему:

…Я вожу двух русскиих могучиих богАтырей,

Дай в третьих с конем богатЫрскиим.

Представьте: водитель положил в карман сувенирную фигурку всадника, сел в кабину многотонного грузовика – и эта махина вдруг ощутимо крякнула и просела! Вот как богата фантазия древнего сочинителя!

Илья, вынутый из кармана, запросил пардону:

Не хочу я с тобою сражатися,

Я желаю с тобой побрататися…

Вот так бы сразу. По такому случаю богатыри раскинули шатер и устроили пир, после которого трое суток отсыпались. И, судя по описанию банкета, были вполне соразмерны друг другу…

А потом по Араратским горам они прискакали на гору Елеонскую, которая вообще где-то в Израиле. И там нашли «чудо чудное» – дубовый гроб. Который веками там стоял и никого не трогал. Так нет же, Святогору заблажило узнать:

– А кому в этом гробе лежать сужено?

Первым полез Илья, как положено салабону. Илье в гробу было слишком просторно. А вот Святогору в самый раз!

Мало того – великан потребовал:

Ай же ты, Илья, да мой меньший брат,

Ты покрой-ка крышечку дубовую,

Полежу в гробу я, полюбуюся…

Ага. «А я встану, погляжу, хорошо ли я лежу»…

Но под крышкой Святогору мигом стало «тяжелехонько да тошнехонько». Закричал он Илье, чтобы снимал крышку, а крышка не снимается!

Святогор советует:

Ты разбей-ка крышечку саблей вострою!

Получилось еще хуже. Где ударит Илья – появляется железный обруч…

Понял великан, что пришла его «кончинушка». Захотел он передать напоследок меньшему брату свою силушку…

В иных былинах Илья принимает часть Святогоровой силы. В других отказывается, и правильно делает, потому что дыхание умирающего богатыря смертоносно…

И вот что интересно. В начале прошлого века русский авиаконструктор Слесарев построил самый большой в мире самолет и назвал его «Святогор». Машина потерпела катастрофу на старте.

Самолет другого инженера, Сикорского, был поменьше и носил имя «Илья Муромец». Он прекрасно полетел и стал первым в истории самолетом стратегической авиации.

Как вы яхту назовете…

– Я вообще-то не все понял, – честно сказал Костя. – Только про самолеты…

– Ну так спрашивай! – велел Колобок.

– А вот у нас в городе была как бы секция, – сказал Жихарев. – Или секта. Так они вот тоже в могилу закапывались. Типа это для здоровья полезно… Они правильно делали?

– Тьфу ты! – воскликнул Колобок. – Воистину – богатыри на Руси повывелись, а вот дуракам переводу нет! Еще вопросы есть?

– Чего бы нам пожевать? – спросил Костя. Печенюшки он как-то незаметно для себя схрумкал по дороге. А во второй коробочке оказался набор фломастеров – забыл вытащить после учебного года. Не первой необходимости вещь…

– Так ты что – из дому ничего не захватил? – удивился вожатый.

Жихарев растерялся. О еде он как-то не подумал. И ничего не взял из одежды – на случай непогоды…

– Вот, – сказал Колобок. – И во всем ты так. Мы-то обойдемся – филин птичку или мышку всегда добудет, а я сам себе вечный питательный продукт…

– Как бы предупреждать надо!

– Отнюдь, – сказал Колобок. – Только так вас, людей, и учат. Будешь наперед соображать!

Костя догадался, что «отнюдь» – это наше обычное «фиг тебе», только по-культурному, и сказал жалобно:

– А скатерти-самобранки тут не бывает?

– Скатерть-самобранка в сказках осталась, – вздохнул Колобок. – В мире былин ее нет, тут запросто можно с голоду окочуриться. Даже Илья, заточенный в княжеском погребе, чуть не помер. Жизнь в былинах, конечно, не совсем реальная, но достаточно суровая…

– Я маленько потерплю, – кротко сказал Жихарев.

– Ладно, не ной, – сказал Колобок. – Вот выйдем из леса, найду я тебе яблоньку…

– Яблоки осенью только, – сказал Костя.

– Нет, в былине, как и в сказке, раз уж растет яблоня – непременно усыпана она наливными яблочками, иногда золочеными… Хотя и тут можно пролететь. Земли еще порубежные, вдруг на молодильные сорта нарвемся, а ты пожадничаешь? Я не собираюсь потом твои пеленки стирать… Терпи! Не надо было с подковой баловаться – тут непременно сбывается всякая примета!

Примета, точно, сбывалась. Никогда в жизни Костя так не хотел есть, даже после самых тяжелых тренировок.

Он огляделся. Никаких тебе яблонек, одни цветы – громадные, тяжелые, как только на стеблях держатся? А небо по-прежнему голубое… Нет, уже не совсем… Вот здесь голубизна переходит в синеву, а потом – да, в ночное небо с крупными звездами и месяцем! И профиль у этого месяца человеческий!

– Тут что… И Солнце, и Месяц сразу могут светить?

– Они еще и не то могут, – сказал Колобок. – Иди, иди – как потопаешь, так и полопаешь… Да ты отвлекись! Думай о чем-нибудь другом!

Костя шагал и сопел – не потому, что устал, а от досады на самого себя. Батя ведь учил его, как в поход собираться! Если в доме ничего нет – возьми хотя бы нож, соль и спички! Идешь на один день – бери припас на три! А в бабаниной избе было что захватить в дорогу! Уж она правнучка голодом не морила! У нее в погребе…

И Костя даже застонал от воспоминаний.

Но как-то пересилил себя, проглотил слюну и спросил:

– Колобочек, а былины – это такое как бы фэнтези? И почему они такие непонятные?

Не быль, но и не сказка

Нет, былины – не фэнтези. Ты ведь слышал такое выражение – «устное народное творчество», еще говорят – фольклор? То есть в народе рождается былина от безымянного автора, передается из уст в уста, изменяется – когда слегка, когда капитально, и доживает (или, увы, не доживает) до того дня, когда появится ученый человек и запишет ее на бумагу, на магнитофонную ленту, на флеш-карту мобильника с диктофоном.

Былина, дожившая до записи, мало походит на ту, которая сложилась первоначально. Первый безымянный автор сочинил ее, может, еще при первобытно-общинном строе. А времена-то меняются! А порядок-то складывается иной! А власти и враги-то приходят новые! А слушатели-то разные, и всем надо угодить!

Как зачем угождать? Ведь сказителю как-то надо жить! Он не воин, не землепашец, не торговец, не рыбак, не скотовод. Все его богатство – хорошая память. Да еще талант, если повезет.

Меняются даже значения самих слов! В древние времена «рота» означала клятву, присягу: «дал он другу роту крепкую». Потом это значение утратилось, и очередной сказитель понял так, что богатырю придали целую роту воинов. Получилась бессмыслица. Ее тоже хватает: один неверно услышал, другой превратно истолковал, третий вообще все запутал…

Почему в былине слог такой чудной? Потому что их пели, нараспев читали – так было принято. И все эти «ой», «да», «тот», «-де», «ли» служат для того, чтобы держать ритм повествования.

Почему в былине иные ударения кажутся нам неправильными, да еще меняются то и дело? Потому что русский язык гибок, а сказитель над языком волен, и подчиняется ударение размеру.

Почему в былине так много повторений? Да потому, что людям некуда было торопиться долгими зимними вечерами. Вот сейчас певцы на эстраде могут же по сто раз финальные слова повторять? И сказителю так легче – пока повторяет, следующие строки припоминаются.

Почему в былине много непонятных слов? Да потому что ты и не пытаешься их понять или, на худой конец, в словарик заглянуть, который во всяком сборнике былин непременно присутствует. Многие вроде бы знакомые слова, кстати, изменили свое значение. Например, «догадливый» означает – и знающий, и умеющий, все говорящий и делающий вовремя. Постараешься, помозгуешь – и сам «догадлив будешь».

Почему многие слова в былине записаны с ошибками, вроде как «по-олбански»? Потому что тот, кто записывал, хотел сохранить на бумаге произношение рассказчика. И всякий собиратель фольклора делал это на свой лад.

Когда былины начали записывать? В 1804 году, когда Саша Пушкин еще пешком под стол ходил, вышел из печати так называемый «Сборник Кирши Данилова». К этой книге приложили руку многие: кто записывал, кто собирал рукописи, кто к печатному виду приводил – разделял на строчки, давал названия, разъяснял устаревшие даже к тому времени слова.

Тогда по всей Европе пошла мода на народное творчество. Тогда и знаменитые братья Гримм в Германии собирали свои сказки.

Сколько всего известно былин? Да тысячи. Люди, которых мы называем филологами, этнографами, фольклористами, добирались до самых отдаленных уголков России – туда, где былины все еще сохранялись и рассказывались.

А сохранялись они лучше всего там, куда русские люди уходили в поисках лучшей доли – на Севере, на Урале, в Сибири, в самых глухих углах европейской России, куда не добралась городская культура.

Былин тысячи, но часто рассказывают они об одном и том же событии или приключении. Потому что каждый первоначальный сюжет разделяется на множество вариантов, или, если сказать по-русски, «изводов», они же «разносказы»… Ремейк на ремейке! Один странник сложил и пропел, другой запомнил и что-то от себя добавил, третий пару географических названий заменил, чтобы показать – в наших местах это произошло! Каждому исполнителю хочется быть немножко автором!

И вот так столетиями изменялись да изменялись былины, пока не попали на бумагу, где и застыли, как насекомые в янтаре…

А еще былины назывались «стАрины», потому что рассказывали о деяниях прошлого… Куда это ты глядишь?

Первый встречный как первый блин – комом

– Там человек на коне! – радостно вскричал Костя. – Может, у него хавчика попросить?

И тут же устыдился – выходило, что он наставника не слушал, а только о жратве размышлял…

– Падай в траву! – скомандовал Колобок.

И Костя подчинился.

– Да не на меня! – прошипел Колобок.

Кузьме-Демьяну и горя мало – взлетел и скрылся в листве.

– Видишь всадника – спрячься, пусть мимо проедет, – учил Колобок. – Мало ли кем он окажется? Тем более фигура мне незнакомая… Точно, что не Илья Иванович… И у Алеши такого шлема сроду не было… Вот зараза – это Аника-воин! Как его сюда занесло?

– Он богатырь? – шепотом спросил Костя.

– Еще не хватало! – шепотом ответил Колобок.

История Аники-Воина – страшная, да не очень

В самом деле, никакой Аника не богатырь, его к былинным героям близко нельзя подпускать.

Вот что о нем говорится не в былине, а в духовной песне (она от былины отличается строго религиозным содержанием):

Много Аника по земле походил,

И много Аника войны повоевал,

И много Аника городов раззорял;

Много Аника церквей растворивши,

И много Аника лик Божиих поругавши,

И многие Аника святые иконы переколовши…

В былинах так только враги наши действуют.

Ни разу, как видно, не нарвавшись на истинного богатыря, решил Аника добраться до священного града Иерусалима (во все времена этот город был проблемный) с целью разрушить.

Но путь ему преградило странное существо или даже чудовище – ноги лошадиные, тулово звериное, волосы на буйной голове растут до пояса…

Аника спрашивает: кто ты? Царь, царевич, король, королевич или русская поленица-богатырша (это его, видно, длинные волосы смутили)?

И слышит страшные слова:

Я – гордая Смерть сотворенна,

От Господа Бога попущенна

По твою, по Аникину, душу…

Ну, сперва-то воин выделывался – я тебя, Смерть, не боюсь и вообще «ушибу»… Но провела Смерть невидимыми пилочками по жилочкам хвастуна – и завыл Аника, стал выпрашивать у Смерти отсрочку.

Сперва двадцать лет попросил. Потом десять. Потом год. Месяц. Неделю. День. Час. Минуточку. Секунд, миллисекунд и наносекунд тогда не знали, а то бы он и о них взмолился. Обещал построить лично для Смерти церковь и вместо безобразий заняться чисто благотворительностью…

Ну и выпросил, гад: слетели по его душу два ангела и вознесли. А должен был бы, по совести, на сковородку к чертям угодить.

Но это в стихе духовном, нравоучительном все так торжественно. А вот скоморохи Анику обсмеивали. Потому что образ хвастливого, но глупого и трусливого воина был знаком еще древним грекам и многим другим народам. В Италии его звали капитан Матамор, во Франции – капитан Фракасс… Хвастливый обжора сэр Джон Фальстаф – один из любимых персонажей Шекспира – его родня. Да что там – даже Яшка-артиллерист из «Свадьбы в Малиновке» и хромой полковник из знаменитого телефильма «Здравствуйте, я ваша тетя!» – его прямые потомки!

В русском же народном кукольном театре посмеялись не только над Аникой, но и над самой «гордой Смертью». После того, как она косой смахивала бедного хвастуна, выскакивал Петрушка с дубиной, глушил ее по черепушке и прятал в мешок.

Хотя само имя «А-ника» в переводе с греческого значит «Не-победимый»…

… – А почему он так прикинут? – спросил Костя. – Сфера на нем какая-то прикольная… Да он типа в юбке! И броник винтажный…

– Это греческий шлем, – сказал Колобок. – И юбка греческая. Кривой меч в руке – турецкий ятаган. А в таких кирасах еще на Бородинском поле воевали. Как раз так рисовали Анику на русских лубках… Эклектика называется!

– На каких таких… – начал было Жихарев, но вожатый уже ответил:

– Лубок – комиксу дедушка! Тихо! Шлем снимает! Он, кажется, решил тут привал устроить… Или просто коня попасти… Вот конь учует нас и заржет…

– Тебе-то чего бояться, – сказал Костя.

– За тебя, – сказал Колобок, – мне обещали башку отор… Тихо ты!

Костя прикусил язык и пригнул голову. И все бы ничего, но Аника решил перекусить! Копченым салом запахло! Чесночком! Лучком!

Хруст послышался! Бульканье!

– Сто пудов я его заборю, – прошептал Костя. – Я со взрослыми мужиками не раз уже боролся. Батю положить пока не выходит, а брата Серегу – делаю…

– Не будет он с тобой бороться, пырнет ножом, которым сало режет…

Жихарев-младший подавился слюной. Как бы не закашлять!

– Слушай, – прошептал он. – Аника же очкует, сам говорил! Надо его напугать!

– Ну и что? Такие с перепугу особенно опасны!

Но в животе у Кости забурчало так громко, что скрываться в траве уже не имело смысла.

Аника оторвался от сала и закрутил маленькой плешивой головой с бармалеевскими усами, ища источник звука.

– Хорошо, – сказал Колобок. – Возьми меня в зубы за хлястик кафтанчика и держи крепко – со стороны покажется, будто я и есть твоя голова. Потом встань…

Костя так и сделал.

Аникин конь заржал в испуге, сам же воин, сидевший на траве, вытаращил глаза и поднялся…

Перед ним действительно предстало жутковатое чудо – тело человеческое, но вместо нормальной головы страшная перекошенная рожа со сверкающими золотыми зубами. Другая рожа, на животе, дразнила Анику высунутым языком…

– Ты… кто? – спросил Аника дрожащим голосом. – Король Прусский али принц Хранцузский?

– Их бин Смерть твоя, герр обершарфюрер, – сказал Колобок. – Гордая притом.

Костя-то не мог видеть, испугался Аника или нет. Вдруг злодей поймет, что никакая это не гордая Смерть, а школьник из Кислорецка с Колобком в зубах? Он же не станет бороться по-честному…

И точно – славный воин пришел в себя.

– Какая-то ты нелепая… – с сомнением в голосе сказал он.

– Тебе и такой за глаза хватит, – сказал Колобок. – Передо мной маршалы плакали, генералиссимусы в ногах валялись – дай хоть войну закончить, дай хоть трубочку докурить…

– Где же, Смерть, коса твоя? – глумливо сказал Аника, и Жихарев сообразил, что их сейчас будут резать…

– Коса… – не менее глумливо хмыкнул Колобок. – Я с тобой и без косы управлюсь…

Страшным голосом закричал Аника, и Костя мотнул головой в сторону, чтобы отшвырнуть Колобка подальше и встретить врага глаза в глаза…

Но глаз-то противника он как раз и не увидел, потому что в них вцепились хищные кривые когти двуглавого филина. Сейчас Аника походил на шотландского гвардейца в высокой шапке из медвежьего меха.

Воин орал и пытался стряхнуть непрошеное украшение, а Кузьма-Демьян выкрикивал двумя голосами попеременке:

– Мало ли что! Тем более! Мало ли что! Тем более!

И от этих криков становилось еще ужаснее. Коня своего Аника не привязал – и тот скрылся за деревьями, бросил всадника…

Следом ринулся и седок – не разбирая пути, напролом сквозь кусты, вместе с Кузьмой-Демьяном на башке…

Костя, не думая, ломанулся за врагом, но подскользнулся и шлепнулся на траву.

– Это мой фирменный подкат, – сказал Колобок. – Я им на «Маракане» самого Гарринчу свалил…

Жихарев, продвинутый в области спорта, знал и про бразильский стадион «Маракана», и про Гарринчу. Он так удивился, что забыл про врага, и сказал только:

– Так ты, кроме глобуса, еще и мячиком успел послужить?

Колобок вздохнул:

– Не по своей воле ушел я из Большого Футбола – интриги, пьяные дебоши, договорные матчи… Хотели, между прочим, на меня кражу кубка «Золотая Богиня» повесить. Потом, конечно, реабилитировали. Какие раньше мастера кожаного мяча были! Одни имена чего стоили! Сэр Бобби Чарльтон, Дада, Понедельник, Беккенбауэр… А сейчас? Слушать противно: Кака да Фигу!

Костя опомнился:

– А меня-то ты зачем свалил?

– Нечего туда бегать. Ничего с ними не случится, – сказал Колобок.

– Я типа из-за филина парюсь, – уточнил Жихарев. – Бабаня же мне за него предъявит!

– Кузьма-Демьян – не птица Рух, не пропадет, – сказал Колобок.

– А птица Рух… А, вспомнил! Она тоже сказочная!

– Вот если птица Рух закогтит слона и поднимется с ним в воздух, – сказал Колобок, – тогда обоим каюк. Когти застревают в слоновьей шкуре. Устанут крылышки – и с ускорением свободного падения вас, друзья мои!

– Зачем же тогда Рух на слона наехал?

– Птенцов кормить…

– Так все равно же не накормит!

– Вот поэтому и говорят – «птичьи мозги»… Но это не про Кузьму-Демьяна сказано. Он Анику до первой ямы или оврага проводит, а потом к нам вернется.

– А воин… Он же теперь типа инвалид!

– Да не страдай. Не выдрал ему филин шары, хотя щечки-то хорошо поцарапал. Но шрамы к лицу храбрецу! А мы давай трофеи посчитаем, как полагается победителям…

Трофеи точно были. Ятаган, шлем, кинжал, а главное – седельная сумка с припасами!

Ятаган Костя воткнул в пенек, шлем водрузил на пенек же, взял в руку кинжал – сало резать.

Вместо скатерти позорный беглец расстелил на траве платок из плотной ткани. На платке была вышита летящая по небу толстомясая тетка в нижнем белье и с мечом. Вдоль каймы шла надпись, выполненная готическими буквами:

«Бессердечному Зигфриду от безутешной Брунгильды. Кого люблю – того дарю».

– Сентиментальный народ эти валькирии! – воскликнул Колобок. – А ты ешь, не церемонься… Вот, значит, кто Зигу-то, покойника, в спину копьем приласкал… Да, он бы с нами, дураками, запросто…

Костя поднял голову.

– Кушай, кушай, деточка, – поспешно сказал Колобок. – А то Патрикея Маркидоновна с меня взыщет, коли похудеешь!

Копченое сало при жизни принадлежало, видно, дикому кабану, потому что шкурка была не-про-же-вы-ва-е-ма-я и щетинистая. Костя ел сало с хлебом, луковкой закусывал, а потом шкурку резал преострым кинжалом на мелкие дольки – для филина.

Он так и заснул с кинжалом в руке…

Первый поединок

…А проснулся от голода.

– Я что – вчера все съел? – удивился Костя, потому что трофейный платок был пуст.

– Все подмел, – сказал Колобок. – Только не вчера, а позавчера. Ты полтора суток проспал…

– Ты опять гонишь, – сказал Костя. – Нет, поспать – это хорошо, но чтобы так беспредельничать…

– Видно, ты и вправду богатырских корней, – сказал Колобок. – Только успел в былинную область попасть, а уже метаболизм меняется. Метаболизм – это…

– Это я знаю, – сказал Костя. – Тренер им заколебал. Обмен веществ.

– Иди умойся, – сказал вожатый. – Вон в той низинке ручеек… И воды набери!

Костя подхватил платок безутешной Брунгильды в качестве полотенца, захватил трофейную баклажку и пошел в указанном направлении.

А когда вернулся, увидел, что Колобок лежит посреди поляны, уставившись в ясное небушко.

– Чего там показывают? – спросил повеселевший и посвежевший Костя.

– А там показывают, будешь ты завтракать или нет. Я филина попросил, чтобы он и для тебя прихватил зверечка. Правда, не знаю, как ты станешь мясо жарить – спичек нет, зажигалки нет…

– Так я не курю! – гордо сказал Костя. – Я тяжелый атлет!

– Лучше бы тебя родители в секцию туризма записали, – вздохнул Колобок. – Ага, летит наш добытчик. Скоренько обернулся. Ничего, богатырям положено сырое мясо лопать – печень врага, например. Очень способствует…

Костя содрогнулся и задрал голову. Кузьма-Демьян висел над ним, как давеча, только вместо глобуса у него в когтях действительно дергалась какая-то длиннохвостая тварюшка. И такая она была несчастная, так жалко ее стало мальчику, что жалость заборола даже чувство голода…

– Не надо! – крикнул он. – Отпусти его! Или ее!

Крикнул, не подумав, что птица все поймет буквально – маленькая тушка упала и ударилась оземь.

Но как-то неожиданно тяжело ударилась, словно весила килограммов восемьдесят…

– Ты кого поймал, чудо в перьях? – рявкнул Колобок. – Я тебя просил голых мужиков ребенку на завтрак приносить? Что он о нас подумает?

– Мало ли что? – Филин уселся на пенек и развел крыльями.

И верно – на поляне лежал нагишом довольно крупный парень, белокурый, при курчавой бородке…

– Сто пудов трындец, – сказал Костя. – У нас во дворе в прошлом году один дистрибьютор вот так же по пьяни с восьмого этажа…

– Водой его побрызгай, – велел вожатый. – Не так уж высоко было ему лететь…

– Нас учили это… как первую помощь… – сказал Жихарев. Он набрал воды в рот, надул щеки и с шумом выпустил водяную взвесь в бледную физиономию незнакомца. – В спортзале-то всякое бывает… Э, он правда живой!

Парень раскрыл глаза, внимательно поглядел на Костю – и вдруг молниеносно вскочил на ноги.

– Ты кому, смерд, кажешь этакое? – Голос у него был низкий и раскатистый. – Почто дерзаешь?

– Еще неизвестно, кто кому чего кажет, бесштанная команда, – сказал Костя.

Он прикинул, что голый тип комплекцией будет помельче батюшки. Примерно в той же весовой категории, что Федор и Сергей. А по отдельности-то Костя братцев борол. Потому и добавил:

– Не шурши кульком, Чиполлино!

Что в районе мыльного завода считалось довольно серьезным оскорблением.

Здесь, к сожалению, тоже.

Костя еле успел перехватить противника в прыжке.

Они застыли, держа друг друга за плечи и переминаясь с ноги на ногу.

Обидчивый голыш был хорошо кормлен и ладно сложен, только против Кости все-таки не тянул. При первой же попытке дернуться Жихарев живо обхватил врага под мышки, приподнял, подкинул, схватил в воздухе, изготовился…

– Не надо! – пискнул Колобок.

«Вот уж тут ты мне не указ», – подумал Костя и примерно вполсилы бросил противника на траву. Не ломать же бедняге кости!

– Меч хватай!!! – изо всех сил заорал Колобок. – Сейчас он очнется!

И так убедительно рявкнул, что Костя на всякий случай подчинился, бросился к пеньку, вытащил ятаган, ухватил рукоятку обеими руками, выставил ногу, как делают анимэшные самураи…

Вместо голого человека перед ним стоял большой черный волк – шерсть дыбом, спина выгнута, клыки наружу…

Собак Жихарев не боялся, даже самых крупных. Он знал: стоит схватить пса за ошейник и подержать на весу, и все – спекся песик. Тем более что с ним такое уже было, когда в парке на Светланушку набросился какой-то домашний любимец величиной с теленка и ценой с «Тойоту»… Только здесь никакая не собака, и ошейника нет…

– У тебя от волхованья последние мозги вытекли! Это ребенок! – орал Колобок. – Не смотри, что он такой большой! У них народ вообще крупнее здешнего! А то я всем расскажу, что ты с детьми воюешь! Микула потом тебе руки не подаст!

Костя никак не ожидал, что слова вожатого подействуют на черного разбойника. Волк глянул на него презрительно, фыркнул, развернулся и с достоинством удалился в чащу.

Жихарев опустил ятаган и сразу почувствовал, что у него вся футболка мокрая. И ладно еще, что только футболка!

– Мало ли что! – подбодрил Костю Кузьма-Демьян.

– Поздравляю, – сказал Колобок. – Ты тут без году неделя, а уж второго врага нажил. Да еще какого!

Волх Всеславьевич – князь, кудесник и диверсант

Как-то так исторически сложилось, что богатыри терпеть не могут колдунов. Взгляд, конечно, варварский (вспомнить хотя бы Конана), но, по большому счету, верный. Или Пушкина поднимем:

…Там в облаках перед народом

Через леса, через моря

Колдун несет богатыря.

И богатырь на картинке замахивается мечом, норовя рассечь бороду чародея, хотя и понимает, что сам при этом грохнется вниз и не соберет костей. Потому что честь дороже: ведь колдун его несет не просто так – «перед народом»! А богатырь это вам не какая-нибудь лягушка-путешественница! Пускай тело рухнет – зато рейтинг взлетит!

Но размежевание между героями и колдунами произошло позже. А в более древние времена богатырю было не зазорно и чары применить. То есть вождь племени был и шаманом…

Так что Волх (Вольх, Вольга) Всеславьевич выходит современником самого Святогора. И как не стать ему чародеем, если само его происхождение было необыкновенным.

Матушка Вольги (такое имя как-то ловчее звучит), княгиня Марфа Всеславьевна, гуляла по саду, когда напал на нее «змей лютый», обвился вокруг ноги… Так она, видимо, мужу потом объясняла. От контакта со змеем и родился Вольга.

Очень похожую историю рассказывают и про Александра Македонского. И про Будду, только там участвовал слон. И про…

Разумеется, ребенок получился незаурядный. Играл свинцовой палицей в триста пудов, быстро освоил грамоту и уже к десяти годам научился оборачиваться разными животными…

Тут проходит слух, что

Индейской царь нарежаетца,

А хвалитца-похваляитца,

Хочет Киев-град за щитом весь взять…

География в былинах ну очень условная. Про Индию сочинитель знал только, что это могучая, богатая держава где-то там, на краю света. Никто не сходит, не проверит.

А, может, первоначально речь шла вовсе не про Индию, а про созвучную с ней Венедию – землю западных славян. Ушла Венедия в забвение, вот очередной сказитель и заменил ее на Индию… Такое в былинах бывает сплошь и рядом.

Короче, Вольга хочет нанести упреждающий удар. И выступает в поход с семитысячным войском. Идут налегке, без обозов, без продуктов. А зачем? Ведь князь-колдун, обернувшись волком, может наловить «зверей сохатых», обычных волков, медведей, зайцев… Перекинется соколом – набьет гусей, лебедей, уток…

А поил-кормил дружинушку хоробрую,

А все у нево были ества переменныя,

Переменныя ества, сахарныя…

Индийского владыку кличут Салтык Ставрульевич. Мало того – он еще и Батыевич!

Разбираться с древними именами особенно тяжело. Они ведь тоже меняются. Да и сейчас: разве догадается чужеземец, что Саша, Саня и Шура – это один и тот же Александр! Или Александра…

Хотя жену царя зовут как нашу современницу – Елена Александровна. И она мужа предупреждала: не ходи на Киев – там Вольга народился!

А с ним лучше не связываться. Обернулся «горносталем» (горностаем, конечно), пробрался в индийский арсенал и там

У тугих луков титивки надкусывал,

У каленых стрел железцы повынимал,

У тово ружья веть у огненнова

Кременья и шомполы повыдергал…

Вот те на! Кременья и шомполы-то откуда во времена Киевской Руси появились? А вот так. Это называется анахронизм. Возник он по произволу очередного рассказчика позднейших лет, который уже знал про огневой бой. Вот и добавил для убедительности. И чтобы слушатель не забывал – время в былине условное. В ней всегда одно время – «давным-давно»…

А Вольга тем часом привел дружину под стену, которая отделяла былинную Индию от Киевских владений. Потом обернул всех своих добрых молодцев «мурашками», «сам обвернулся мурашиком», перелезли через стену, снова встали войском против обезоруженного врага…

– Гой еси вы, дружинушка хоробрая!

Ходите по царству Индеийскому,

Рубите старова, малова,

Не оставте в царстве на семена…

Перебив всех мужчин, храбрецы переженились на здешних красавицах, а сам Вольга стал царем…

Вот и видно, что исходную былину сложили воистину давным-давно, когда не возникли еще понятия воинской чести. Ведь следующее поколение русских богатырей будет воспитано в других правилах, и любой из них, выслушав приказ «рубить старова, малова», с негодованием ответит:

То не честь будет мне, добру молодцу…

Футболист нам не нужен!

… – Его счастье, что кабаном не прикинулся, – сказал Костя. – А то дед Азиатыч меня научил, как надо свинью колоть… Только почему все тут на меня волокут? Или они со всеми чужими так?

Колобок задумался и стал кататься по пеньку, словно виниловую пластинку раскручивал. Потом посмотрел на Жихарева и сказал:

– Понял. Из-за этого, с языком. И как я сразу не подумал, не послал тебя футболку поменять!

– Потому что ты меня хотел проучить, – сказал Костя. – Вот и проучил…

– Здесь коли язык вот так высунешь – то не факт, что обратно втащишь, – сказал Колобок. – Твой собеседник может решить, что ты ему желаешь быть повешенным. Или еще хуже истолковать… Да, фигушку тоже складывать нельзя! И палец указательный ни на кого не моги направлять!

– Тем более! – ухнул филин.

– Знаю. Мама говорит, что это как бы некультурно…

– Как бы некультурно? – Колобок аж подпрыгнул у себя на пеньке. – Да это как бы смертельно опасно! Зарезать могут!

– Психи потому что тут живут, – сказал Костя.

– И вовсе не психи, – сказал Колобок. – Здесь показанный палец, кукиш да язык – та же самая матерная брань, только без слов. Ну и реакция соответствующая. Даже Добрыня – уж на что воспитанный человек, а как увидит у тебя на пузе эту рожу глумливую, так враз кишки выпустит. Не посмотрит, что ребенок…

Костя уже сто раз изругал себя за то, что напялил злосчастную футболку с нападающим «Зенита». Прикольная, видите ли! Хотел ведь взять другую, красную, с Че Геварой…

Но, может, тут за Че Гевару еще крепче навалять могут?

– Лады, – сказал он. – Я тогда футболку надену задом наперед. Типа у нас мода такая…

– Ну да, – сказал Колобок. – Поговоришь с кем-нибудь ладком, попрощаешься, повернешься спиной – и аминь. Еще сильнее обида выйдет…

– Может, грязью замазать? – предположил Жихарев.

– Чумичку к богатырям не поведу! – Колобок скрестил лапки. – Там народ чистоплотный, из бани не вылазят…

– Вырежу-ка я этот гадский язык! – решительно сказал Костя. – Ведь носят же джинсы с дырками! Кинжал острый, аккуратненько получится…

– Оборванцев на заставе тоже не любят, – сказал Колобок. – Но, может, не разберут…

– Решат, что так и надо! – радостно воскликнул Костя и потянул футболку через голову.

Колобок скатился с пенька – освободил рабочее место для экзекуции форварда.

Костя расстелил футболку и стал думать, что бы такое плотное, вроде куска коры, положить внутрь, чтобы не прорезать насквозь… Да натянуть ее на пенек, и все!

Он так и сделал. Потом взял кинжал, примерился…

И выронил трофейный клинок.

Потому что футболист Аршавин больше не показывал никому язык. Мало того, личико у футболиста Аршавина стало самое умильное и приветливое – глядя на такое, даже мрачный лиходей Аника повеселел бы и полез брататься!

– Это… почему? – сказал Костя, тыча пальцем в преображенный лик.

– Тут тебе не спортзал и не мыльный незабвенный завод, – сказал Колобок. – Тут, брат, другая земля… У тебя в кепочке иголки с ниткой нет?

– Откуда? – удивился Жихарев.

– Ну, солдат же в пилотке носит… Я имею в виду – исправный солдат… Впрочем, у кого я, безумный, спрашиваю?

– А зачем тебе иголка?

– Мне ни к чему. А вот ты мог бы ему губы зашить на всякий случай. Вдруг он в самый неподходящий момент опять свою язычину вывалит?

– Очканет, – неуверенно сказал Костя.

– Посмотрим, – вздохнул Колобок. – Хотя Вольгу тоже можно понять – бежал себе по лесу горностаюшка, хвостиком помахивал, а филин его хвать!

– Вот! – обрадовался Жихарев. – Я и говорю – не мой косяк! Подставил меня чисто филин!

– Ты же сам велел птице его бросить. А когда колдун грянется оземь, он непременно в кого-нибудь превратится…

– Так я же не знал… Ну, если этот… Ольга Станиславович… по новой на меня наедет, я по нему бросков применять не буду. Я по нему удушающий захват проведу. Я же в греко-римскую борьбу ходил, пока врачи не запретили…

– Хватит митинговать! – решительно сказал Колобок. – В путь! Далека дорога наша!

Дороженька прямоезжая

В старые времена человек мог всю жизнь прожить, не удаляясь от родной деревни больше, чем верст на десять. Ну, скажем, на дальний покос или в ближнее село на ярмарку.

И ничего-то с ним не приключалось.

А в былине с героями постоянно что-то приключается. Даже если мы застаем богатыря на княжеском пиру, так его непременно прямо из-за стола наладят в дорогу. И непременно прямоезжую.

О том, что кратчайшее расстояние между двумя точками – прямая, люди догадывались задолго до Эвклида и Пифагора. И свои охотничьи и торговые тропы прокладывали так, чтобы побыстрее добраться до желаемой точки.

Потом людей стало больше, они оседлали коней, стали собираться в армии, снаряжать торговые караваны – и тропа превратилась в дорогу.

Былинный богатырь то едет на службу, то возвращается со службы. Князь Владимир отправляет его то за добычей, то для инспекции.

А в дороге обязательно что-нибудь должно произойти, и герой это заранее знает, когда пускается в путь. Недаром в русском языке существует глагол «пуститься». Пусть будет, что будет! Пускай что-нибудь приключится, да и пуще того! Трудна богатырская дорога!

Но того, что приключится совсем скоро, Костя не ожидал.

Он шагал, Кузьма-Демьян летел вперед и возвращался, разведав дорогу, Колобок задумался или задремал на плече.

Снова стало скучно. Хоть бы музычку какую в уши!

Раньше-то путники и странники сами пели на ходу, потому что с песней любая дорога становится короче. Пели пешеходы, пели всадники, пели возницы и те, кто на возах. А уж как пели ямщики, до сих пор памятно:

Ямщик лихой – он встал с полночи,

Ему взгрустнулося в тиши.

И он запел про ясны очи —

Про очи девицы-души…

А вот паровозные машинисты уже ничего не пели, потому что колеса стучат слишком громко…

В наше время, к сожалению, даже за праздничным столом петь разучились. А зачем? Ведь есть записи профессиональных певцов, вот пусть они и стараются…

Так что затянуть песняка Костя не мог и не умел, а грусть-тоска становилась все сильнее. Деревья по сторонам дороги походили друг на друга, волки навстречу не выбегали, змеи не выползали погреться в пыли…

Костя пробовал считать шаги, но сбился, когда числа стали получаться слишком уж большие.

Наконец сплошной лес кончился, и открылась равнина – зеленая, с невысокими холмами. Стало видно далеко-далеко, как дорога виляет между ними, иногда поднимаясь на холм, иногда в обход.

Тут Костя заметил на дороге какое-то движение и насторожился было, но увидел, что это всего лишь колючий шаровидный куст перекати-поля, забравшийся далеко от степи.

Вот мальчик и решил пошутить – и ради разнообразия, и чтобы показать Колобку, что он, Костя, полноценный собеседник.

Конечно, шутку он не сам придумал, а прочитал в брошюрке «Прикольные SMS-ки», но решил, что она придется как раз в масть.

– Глобальный, – позвал он и пошевелил плечом.

– Чего? – недовольно откликнулся паразит-наездник.

– Знаешь, что такое перекати-поле?

– Знаю, конечно, – зевнул вожатый. – Растения такие…

– А вот и не знаешь! – обрадовался Костя. – Перекати-поле – это скелеты мертвых Колобков!

Он-то ждал, что в ответ раздастся обычное хихиканье (над своими-то шутками Колобок очень даже смеялся), но седок молчал, и молчание было таким выразительным, что Жихарев остановился.

– Еще до чего додумаешься? – сказал наконец вожатый, и голос его сделался таким холодным, словно стужен был Колобок не на окошке, а в ледяных безднах Дальнего Космоса при температуре Абсолютного Нуля.

– Так это… Прикольно же… – пробормотал Костя и понял, что снова ляпнул что-то не то. С ним такое не раз бывало, когда он пробовал сказать что-нибудь остроумное. «Ты, Костян, когда приколоться захочешь, сперва кричи: поберегись, шутить буду!» – говорили ему друзья в спортзале.

Правильно говорили.

И отец правильно говорил о пращуре, который однажды неудачно пошутил…

– Ну, – сказал Колобок.

– Чего – ну? – спросил Костя.

– Того и ну! – сказал Колобок. – Я жду.

– Чего жду? – спросил Костя.

– А то ты не понимаешь! – сказал Колобок.

– Не понимаю, – признался Костя. – Это же прикол такой…

– Ну-ну, – сказал вожатый и заорал: – Кузьма! Где вас с Демьяном черти носят?

– Мало ли что, – подлетел филин.

– Бери меня и неси отсюдова подальше! – скомандовал Колобок. – Неси в такие края, где люди раньше думают, а потом уже рот разевают!

– Тем более, – сказал филин, подхватил вожатого за ворот и свечой, как голубок, пошел вверх.

– Стойте, стойте! – заорал мальчик изо всех сил – так что ночная птица словно бы влетела во встречный воздушный поток и запнулась в небесах.

– В чем дело? – поинтересовался Колобок. Филин держал его, зависнув в воздухе. Сейчас они походили на эмблему какой-то зловещей иностранной разведки: хищная птица распростерла крылья над миром, а в когтях круглый череп.

– Я… Я извиниться хочу, – сказал Костя. – Прости меня, Колобочек. Я опять сто пудов накосячил… Это у нас семейное…

– Это у вас точно что семейное, – сказал Колобок. – Как пошутите, так сейчас же какая-нибудь Столетняя война начнется…

– По правде, у меня от голода уже крыша едет, – сказал мальчик.

– Ничего, – сказал Глобальный. – У Микулы отъешься… Он тут неподалеку орет…

– А почему не слышно?

Микула Селянинович – гламурный пахарь

Удивителен русский язык!

Глагол «орать» когда-то означал «пахать».

А в некоторых деревенских говорах и сейчас «пахать полы» значит – «подметать в доме»…

В общем, понятно, чем занимался Микула Селянинович – шел по пашне, налегая на соху. Соху тащила соловая кобылка.

Былина про Микулу была в прежние годы очень популярная. Ведь в ней выведен образ трудового крестьянства как опоры державы. Да еще в конце былины герой обещал напоить-накормить мужичков совершенно бесплатно, как положено при коммунизме…

Стоп. Ни о каком крестьянстве речи не идет, поскольку в древние времена и слова-то такого не было. И наш Микула не «Крестьянинович» (сын христианина), а именно что «Селянинович», потомок сельского жителя. Хлебороб, землепашец, земледелец, оратай… Есть еще слово «землероб».

Но это какой-то странный землероб. И средства производства у него нетипичные:

У оратая кобылка соловая,

Гужики у нее да шелковые,

Сошка у оратая кленовая,

Омешики на сошке булатные,

Присошечек у сошки серебряный,

А рогачик-то у сошки красна золота.

Железный лемех – это, конечно, хорошо, но уж из булатной стали – явный перебор: ври, да меру знай! Да и украшать соху серебром и золотом никто бы не додумался! Не говоря уже о том, что шелковые гужи сами бы выскальзывали из рук.

И оделся Микула совершенно неподходящим образом:

У оратая сапожки зелен сафьян:

Вот шилом пяты, носы востры,

Вот под пяту-пяту воробей пролетит,

Около носа хоть яйцо прокати.

У оратая шляпа пуховая,

А кафтанчик у него черна бархата.

Идти по борозде в сапожках на высоченном (воробей пролетит!) каблуке как-то затруднительно. А на черном бархате будет видна любая соринка.

Мог ли простой землепашец позволить себе такое?

Землепашец не мог. А вот царь запросто.

В древних земледельческих цивилизациях начало посевной кампании непременно было торжественным ритуалом. Первую борозду собственноручно прокладывал и Желтый Император в Древнем Китае, и Верховный Инка в Перу, и многие другие властители. Понятно, что не в обноски были они одеты и не палкой-копалкой вооружены…

Так что происхождение у Микулы весьма почтенное, и, пожалуй, он тоже относится к группе «старших» богатырей. Тем более что «сумочка скоморошеская» с тягой земной принадлежит именно ему. И доехать до него конная дружина никак не может, хотя и слышит, «как орет в поле оратай, посвистывает», а соха его «поскрипливает». И соху эту вся дружина поднять не в силах. И в боевых действиях он, как и Святогор, не участвует…

Ан нет! Участвует! Когда Вольга говорит волшебному пахарю, что пожаловал его, Вольгу, князь Владимир тремя городами, и теперь он едет туда «за получкою» (данью), Микула его предупреждает:

Как живут там мужички да все разбойнички…

Оказалось, у тех разбойничков наш гламурный трудяга покупал соль, но мужички заломили такую цену, что поневоле

Положил тут их я ведь до тысячи…

Вот тебе и мирный труженик. Конечно, Вольга уговорил Микулу ехать с дружиной – у пахаря богатый опыт тарифной войны… И посадил в тех городах наместником.

О чем тут речь? О том, что селянина в городе постоянно норовят обобрать? Не только. Перед нами хорошо известная по учебникам истории Средних веков борьба феодалов с горожанами.

Тут и знаменитое Микулино угощение можно понять совсем по-другому:

Я как ржи-то напашу да во скирды сложу,

Я во скирды сложу да домой выволочу,

Домой выволочу да дома вымолочу,

А я пива наварю да мужичков напою,

А тут станут мужики меня похваливати…

В былинах и песнях многих народов с жатвой, молотьбой и пьяным угощением обычно сравнивается… битва! Как в «Слове о полку Игореве»: «Тут достало (то есть хватило) кровавого вина: сватов напоили и сами полегли»…

Вольга когда-то был звериным богом Велесом. Микула – богом земледелия. И вот эти бывшие боги отправляются на пару потрошить мужичков… Воистину, со временем все мельчает!

В неравной борьбе с голодом

– А Микула – тоже хтонический? – спросил Костя.

– Конечно. Он ведь не летает и не плавает. Занимается в основном землей… Э, что это с тобой?

Но Костя не ответил. Он тихонько свернул на обочину, сначала присел, а потом снял рюкзак и растянулся во весь рост на траве.

– Костя! – закричал Колобок. – Ох ты, беда-то какая… Вот что значит богатырский-то метаболизм… Старый я дурак, вернее, вечный! Кузьма-Демьян! Сделай что-нибудь!

– Мало ли что! – сказал филин и стал описывать круги. Внезапно он камнем пал в траву и выкрикнул: – Тем более!

– Спасибо! – сказал Глобальный и подкатился к месту, указанному птицей.

Вернулся он с каким-то корешком в лапках. Кое-как открыл рюкзак, залез внутрь, вытащил трофейную флягу, откупорил ее с великим трудом…

– Помогай, крылатый!

Кузьма-Демьян изо всех сил замахал крыльями.

– Ну вот, очнулся… Давай-ка помой этот корешок да пожуй…

– Это что? – сказал Костя и пришел в себя.

– Это девясил. Накормить он тебя не накормит, а помереть не даст.

Как-то не приходилось раньше Косте Жихареву голодать. Случая не было. Наоборот, когда начал спортивную жизнь, питаться пришлось чуть ли не по хронометру и с учетом калорий. Придет с тренировки домой поздним вечером, откроет полный холодильник, а закроет пустой… Одна пачка пельменей «Добрыня» сиротливо лежит, потому что лень воду кипятить. Но сейчас, кажется, сырьем бы сгрыз те пельмени!

Корешок оказался горьким, но в голове прояснилось.

– Колобочек, а почему тут вдоль дороги шашлыком не торгуют?

– Ну ты спросил! Разве есть на свете такая былина, чтобы Алеша Попович, допустим, шашлычника повстречал на пути? Да в здешнем виртуале не может богатырь найти на дороге ни мотеля, ни трактира, ни шоферской чайной, а видит только калик перехожих, осажденные татарами города, отдельных супостатов да других богатырей. Кроме того, у тебя и денег нет…

– Это верно, – вздохнул Костя. – Только прикидываю я, что и настоящий богатырь шашлычника на бабки сто пудов кинет…

– Верно прикидываешь. Не честь добру молодцу басурманина обогащать, пусть радуется, что вообще не убили… Потому и нету здесь ни шашлыка, ни шавермы, ни биг-мака паршивого. А ты лучше поднимайся-ка, – велел вожатый. – Видишь, во-он там дерево стоит?

– Ага, – сказал Костя. – Только это, наверное, не просто дерево, а – Дерево?

– Вроде того, – согласился Колобок. – Вообще-то раньше там у Соловья Одихмантьевича блокпост был… Так вот. Ни до какого Микулы ты в таком состоянии не дойдешь – туда три дня конница Вольги скакала, и то еле-еле достигла. Так что ты приляг в травку, чтобы тебя не видно было, и жди, когда мы с филином вернемся… Кто бы мимо ни шел, ни ехал – не показывай себя! Не храбрись! Про ятаган забудь – еще сам себе что-нибудь отрубишь! Хорошо бы тебе вообще на дерево забраться, да сомневаюсь я…

– Заберусь! – пообещал Костя. – Я же не совсем дохлый, а так… слабость временная возникла…

– Хорошо. А меня Кузьма-Демьян понесет к Микуле. Поклонюсь ему в ножки, не переломлюсь. Скажу – так и так, погибает-де могучий отрок голодной смертью под сырым дубом, привези его к себе за стол на почестен пир…

– А Микуле тоже сюда три дня скакать? – испугался мальчик.

– Нет, у него кобылка богатырская, в три прыжка поспеет… Так что мы полетели!

Они и полетели, а Костя остался один на один с дубом.

Дерево и вправду было Дерево – высотой примерно с пятиэтажный дом, а то и поболе. И обхватить его не было никакой возможности.

Но кто-то на дуб уже лазил – в коре виднелись глубокие зарубки. Костя поправил рюкзачок, закрепил ятаган и полез.

Точно, использовали уже это дерево как наблюдательный пункт – только очень давно. Между ветвями остались следы чего-то вроде помоста – сгнившие доски, покрытые истлевшим ковром. А снизу-то ничего не было видно!

Костя выбрал местечко понадежней, снял ношу и уселся, опершись о ствол спиной. Достал корешок, еще пожевал. Гадость какая! Зато в пузе не сосет…

– И чего я сюда потащился? – сказал мальчик сам себе. – Мне что, экзамен по этим былинам сдавать? Наизусть учить?

Он достал из рюкзачка книгу, открыл наугад и прочитал вслух:

Высота ли, высота поднебесная,

Глубота, глубота окиян-море,

Широко раздолье по всей земли,

Глубоки омуты днепровские…

И тотчас где-то грянули незримые струны, зарокотали, заревели, завели высокие голоса в унисон с басами песню бессловесную…

От неожиданности Костя зажмурился и чуть с дуба не рухнул.

А когда разожмурился, оказалось, что стало видно далеко-далеко, как в жизни не бывает – вся земля теперь была как один зеленый остров, омываемый ярко-синим – еще синее неба – морем. Крошечные города стояли на берегах извилистых рек, малютки-воины ходили туда-сюда в квадратиках полков, одинокие всадники сшибались в поединках… Не то «Сегун», не то «Герои меча и магии», не то еще какая стратегическая игрушка…

«Как бы непорядок… Вот вернутся наши, а тут все по-другому! Не надо! Лишнее это!» – закричал про себя юный Жихарев.

Ну точно – от книжек этих один вред…

Но, к его счастью, и музыка помаленьку утихла, и пейзаж постепенно вернулся в прежнее состояние.

Костя запихал книгу поглубже в рюкзак – от греха подальше. А сам задремал, потому что сон есть лучшее средство в борьбе с голодом. Немцы говорят: кто спит – тот обедает…

Проснулся он от чьего-то пронзительного голоса. Чуть-чуть отвел рукой ветку…

По дороге шагал Аника-воин – почему-то шел он не только без доспехов и оружия, но и босиком. Сзади двигалась тощая фигура в грязно-белой хламиде и пихала бедолагу черенком косы в спину.

– Ишшы, ишшы! – приговаривала фигура. – Должон быть! Должон быть ятаган, шшыт и прочая! Что за воин без оружия! Я тебя по всей форме обязана доставить, со всей амуницией! Там ведь как: одной портянки в наличии не окажется, так не примут, бумажные души!

Даже Костя догадался, кто это командует Аникой. Ох и жуткое у нее обличие! Не зря ее весь народ боится, кроме разве что совсем отмороженных!

– Я же говорю – все этот кругломордый медведь отобрал! – оправдывался воин.

– Ишшы! – настаивала Смерть. – Я, чтобы упаковать тебя, ирода, целой вечности не пожалею! Я тебе, навуходоносору, спуску не дам! Какого-то медведя круглого придумал! Не бывает круглых медведей! Да ишшо загонял меня вконец! А я, между прочим, костяная, а не железная!

Тут она остановилась, постучала себя косточкой пальца по черепу, стукнула косой о землю и провозгласила:

– А вот ступай-ка ты, генерал адмиралыч фельдмаршалов, свое добро самостоятельно искать, а я тебя тут подожду! На этом самом месте! Мне ведь, сам знаешь, торопиться некуда… Как найдешь, так ворочайся…

И зевнула смертным зевом.

Аника от неожиданности присел, взвизгнул: «Обязательно!», всплеснул руками и… засверкал босыми пятками по дороге.

«Выходит, мы с Колобком этого гада от смерти вчистую отмазали, – сообразил Костя. – Фиг он теперь сюда вернется, и фиг он теперь помрет. Нормальные люди все скончаются, а он, значит…»

Костя чуть не заорал от такой несправедливости, но вовремя опомнился.

Смерть между тем подошла к дубу, села, прислонилась к стволу и положила косу рядом, чтобы в случае чего быстренько дотянуться.

«Она сказочная или настоящая? – думал Жихарев и вдруг спохватился: – Да я тут и сам-то – настоящий ли?»

И с ужасом увидел, что высокая сочная трава вокруг грязной Смертиной хламиды начинает желтеть и жухнуть.

А с ближних ветвей дуба облетают листья и падают желуди…

Второй встречный

Стало так страшно, что Костя опять проснулся. И сразу же посмотрел вниз – но на траве возле дуба никто, к счастью, не дремал. И была трава все того же ярко-зеленого цвета…

– Ну, Колобочина дрянская! – сказал он вслух, чтобы окончательно пробудиться и прогнать страх. – Ну ты меня подставил! Кислотный твой корешок оказался – проглючило меня! Хорошо, что мне допинг-контроль еще не скоро проходить…

Но ждать на ясную голову стало совсем скучно, и мальчик опять вытащил из рюкзака сборник былин. Теперь-то он знал, что книга никакая не волшебная, а это глюки полезли. Поэтому он раскрыл том поближе к концу. На этот раз оказалось такое:

Скоморох ходит по улице,

Скоморох ходит по широкой.

Он и плачет, возрыдаючи,

Свою участь проклинаючи:

«Уж ты, участь, ты, участь моя,

Разнесчастная жизнь такова!»

Еще стук-стук под окошечко:

«Вы пустите скомороха ночевать,

Вы пустите молодого ночевать!»…

Костя замолчал и прислушался на всякий случай – вдруг да опять начнутся перемены в природе?

– Снова жесть какая-то! – решил он и захлопнул книгу. Потом глянул на корешок – не пожевать ли еще?

– Теперь-то я знаю, что глюки – это глюки, и бояться тут некого, – успокоил он сам себя и захрустел горькой сочной плотью…

Через какое-то время внизу послышались крики:

– Бей его, Фома!

– Бей его, Ерема!

– Ну да, – сказал Костя. – Так я и поверил. Откуда тут Фома с Еремой возьмутся? Фома с родителями в Турции отдыхает, а Ереме нельзя поврежденный мениск тревожить…

Имелись в виду Костины одноклассники Фоменко и Еремеев.

– Бей татя!

– Лупи татя!

– Смерть татю!

– Татя – на кол!

Костя приподнялся, чтобы поглядеть на такой интересный глюк.

По дороге бежал, держа что-то в охапке, высокий тощий мужик, а за ним двое других – пониже и покрепче. Они колотили тощего палками, отчего тот подскакивал и верещал от ударов, как зайчик.

– Поделом татю мука!

«Э, – подумал Костя. – Вот оно что делается! Тятя – так ведь по-старинному отца зовут! Это детки батюшку родимого бьют! А я тут сижу и смотрю!»

Глюк там или не глюк, но для юного представителя семейства Жихаревых не было чернее и подлее поступка, чем поднять руку на родного отца. И неважно, что там, под дубом, верещит чужой батюшка, лупцуемый злодеями-сыновьями. Все равно непорядок!

Костя забыл про голод и слабость, спрыгнул с дуба и выбежал на дорогу.

– Смирррно! – рявкнул он, вспомнив, что Жихарев-старший именно так разгонял на Новый год драку во дворе. – Ат-тставить!

Фома и Ерема – не настоящие, а здешние – от неожиданности и вправду остановились, опустили суковатые дубинки…

Костя понял, что снова вышел косяк – никак не походили Фома и Ерема на сыновей побиваемого, поскольку были много его постарше. Или казались таковыми из-за длинных косматых бород…

«Все равно – двое на одного! Сто пудов непорядок!» – сказал про себя Жихарев.

В самом деле – не лезть же теперь обратно на дуб! Это вообще позор!

Тем более что палки бородачей тут же обрушились на самого Костю с двух сторон.

Костя подождал, пока не стало совсем больно (эге, это уже не глюки!), озверел, вырвал дубинки из рук космачей и с ревом погнал парочку по дороге, туда, откуда пришли.

Фома и Ерема как-то быстро прекратили сопротивление и пустились бежать, то и дело оглядываясь.

Костя переломил обе дубинки об колено, отшвырнул обломки и забарабанил кулаками в грудь, словно горилла – так было принято у них в спортзале в случае победы.

Потом посмотрел на спасенного.

Это был парень постарше Кости, примерно тех же годов, что братья-курсанты. Бородка у него росла жидкая, а волосы длинные, как у рок-музыканта. Он прижимал к груди что-то вроде короба, с которым ходят в лес по ягоду.

Парень поставил короб на дорогу и низко поклонился:

– Исполать тебе, добрый молодец!

Костя растерялся. Как тут нужно с людьми разговаривать? Колобок ведь никаких наставлений не оставил. Он велел тихо сидеть и не высовываться!

Жихарев сосредоточился, крепко подумал и выдавил из себя:

– Гой еси…

– Да уж вижу, что гой, и никто другой, – сказал парень. – Кабы не ты, родной отец, так еще до темноты настал мне конец. Совсем деревенщина озверела, и добро бы за дело! Их, вишь ли, задело, что я мимо проходил и кое-что прихватил. Разжился я у них колбаской, а заплатить хотел песней и пляской. Но не ходит тута такая валюта! Живут грустно, не зная искусства. Грубый здесь народ, все понимают наоборот! Не надо им куплетов неприличных, а надо лишь монетов наличных…

– Сто пудов, – сказал Костя. – Деревенские всегда на городских волокут. Хорошо, что с Малых Улет все молодые поуезжали… А ты всегда так складно говоришь?

(Про себя же подумал: «Какой-то он такой… Не очень-то былинный…»)

– …А когда тебя люди превратно понимают, – продолжал незнакомец, – так тебе запросто все кости переломают. Для того и создана складная речь, чтобы людей от зверства отвлечь. Да вот беда – срабатывает не всегда! Здешний мужик темен и дик, ему даром не надо затейника из стольного Киева-града! Для Владимира-солнышка был я хорош, а Фоме с Еремой, вишь ли, не гож! Какая ж ты дура, матушка-культура: по городам прошла, а в село не зашла… Видно, желает, чтоб скоморох голодной смертию сдох!

Тут Костя понял, кто таков есть спасенный. Неудачный гастролер, вот он кто!

Что ж, бывает. В Кислорецке, например, многие эстрадные звезды пролетали и обламывались: и Витя Филон, и сестры Шепиловы из группы «Примкнувшие», и певица Федот, и даже знаменитый оркестр Франсуа Мандельброта – правда, поддельный…

Хотя их-то дубьем не провожали…

– Ладно, – сказал Костя. – Знакомиться будем. Меня Константином зовут, а тебя?…

Парень приосанился.

– Знает на Руси каждая собака, кто таков есть Ефрем Куковяка – лицедей без мрачных идей! Ведь для лицедея нет ни эллина, ни иудея, так как живу, радея за всех людей я! И не просто лажу по садам и огородам, но несу мир и счастие всем народам! Бывает, заберусь в обычную кладовую – ан решу там проблему публичную, мировую! Проникну в хозяйский сарай – устрою там самый эдемский рай! Загляну на минутку даже к Шарику в будку – и собачья жизнь улучшится не на шутку! Бедная ли хижина, боярский ли терем – скоморох всегда себе верен. Прихожу во град – и мне там каждый рад, заявлюсь в село – и село улыбками расцвело, ибо я талантлив зело, когда правлю свое ремесло!

– Ну да, – сказал Жихарев. – Только что ты про село другое говорил…

Скоморох Ефрем Куковяка не смутился:

– Бывают и неудачи – а как же иначе? Чего ждать от толпы, ведь в массе своей люди тупы… С ними надо как со скотом… Но, впрочем, я не о том! Об этом потом! Ты ведь стал мне братом, родным притом! Спас меня от побоев, прогнал злодеев обоих… А в знак нашего братства надо нам нательными рубахами поменяться! Так всегда делают в Киевской Руси, хоть у кого спроси…

«Вот повезло! – возрадовался Костя. – Спихну ему свою прикольную футболку. Этому комику она больше подойдет. Вот что значит совершить добрый поступок! Видно, я и без Колобка здесь чего-то стою… Правда, у Куковяки рубаха вся в прорехах… Ну да зато без форварда!»

Костя охотно стянул футболку через голову. О том, что в тряпках скомороха могут водиться, например, вши, он подумал в самую последнюю очередь…

От этой мысли по спине мальчика пробежали мурашки – пока только воображаемые.

Но Куковяка, в отличие от Кости, не стал скидывать свою дерюжную сорочку. Он открыл короб, порылся и достал на свет что-то ярко-красное в белый горошек.

– Вот – отрываю от сердца, да некуда деться…

Даже для Кости это нарядное шелковое чудо было великовато, а рукава вообще достигали земли.

– Долгий рукав говорит о том, что хозяин не занят никаким трудом, – пояснил скоморох. – Хоть шелк китайский, вражеский, зато покрой боярский, княжеский!

У Кости не было даже ремешка, чтобы подпоясаться – «бермуды» его держались на резинке. И узлом на пузе эту рубаху не завяжешь, потому что она цельная, с косым воротом. А если в штаны заправить, получается вообще позор…

Рукава Жихарев кое-как подвернул, но они то и дело норовили снова раскататься во всю длину.

– Тем еще эта ткань хороша, что не любят ее ни блоха, ни вша, – продолжал Ефрем Куковяка, и Костя облегченно вздохнул. – На шелку насекомые не размножаются, потому как у них лапки разъезжаются… Ну, а теперь время приспело, чтобы обмыть это дело!

– Не пью, – сурово сказал Костя. – Режим.

– А мед-пиво? – сказал скоморох. – Мы же с тобой вдвоем ко князю Владимиру на пир пойдем. Пожалует тебе Красно Солнышко чашу, а ты опозоришь державу нашу?

– Пиво – сто пудов нельзя, – решительно сказал Жихарев. – У меня вес стабильный. А вот мед… Как же его пить, его ложкой едят…

И проглотил слюну – ладно, мед так мед! В нем калорий много, глюкозы!

– А попробуй! – сказал Куковяка и протянул флягу, обшитую кожей.

«Аникина, то есть моя, посудина лучше», – подумал Костя и поднес горлышко ко рту.

Он-то ждал, что золотая медовая струя потечет неспешно, но пахучая жидкость хлынула ему в глотку так резко, что он едва не поперхнулся. И только тогда подумал:

«Мед здесь какой-то разбавленный…»

– Какой может быть режим, коли мы к бродячему люду принадлежим? – продолжал Куковяка. – Ведь артисты как дети, наше место в буфете… Только злодейская порода чурается крепкого меда, а кто девок не любит – и вовсе кусок урода! Тем более, что уберег ты меня от мужицкой расправы, хотя и Фома с Еремой по-своему правы…

Тарахтел он так быстро, что Косте даже слово вставить было некуда. Коварный мед только усилил чувство голода и замутил голову.

Но все-таки Жихарев собрался с силой, ухватил скомороха за ворот и очень настойчиво спросил:

– Жратва есть?

– А! – воскликнул скоморох. – Верно, стоило ли брататься, коли нечем пропитаться… Хотя пить без закуски – это чисто по-русски! Медку втюхал – рукавом занюхал! Мы лишь странники на холмах земли, но мы же не жрать в этот мир пришли! И не затем, чтоб его объяснить, а с целью его изменить! Такая судьба даруется редко… А впрочем, коли хочешь – вот тебе репка. Недавно росла у Еремы на грядке, так что все в порядке. Сперва землицу с нее отряси а потом грызи, но больше уж не проси – не уродилась нынче репа на Руси…

Костя и репке обрадовался, хотя никогда раньше ее не пробовал. На вкус она была такая… одним словом, полезная. Клетчатка там, микроэлементы… Для удовольствия нипочем грызть не станешь. Но хотя бы не горькая!

Куковяка снова полез в мешок, и Жихарев думал, что уж сейчас-то появится на свет что-нибудь повкуснее.

Но это была всего лишь складная шахматная доска. Надо же, какая живучая это игра, оказывается!

– А чтобы время прошло скорее, сразимся в тавлеи, – сказал Ефрем-скоморох. – Моя торба против твоей, кто проиграет, тот судьбу проклинает, своим добром соперника дарит и за науку благодарит…

В нарядной коробке между тем обнаружились шашки. В шашки Костя играл неплохо, да только вот уже давненько не брал он их в руки…

– Хоть добра у меня – кот наплакал, но есть, что поставить на кон, – сказал Ефрем. – Грибы соленые, яблоки моченые, хлеба кусок, сметаны туесок… Есть и жареный гусь – проиграю, без ужина обойдусь…

Гусь окончательно добил Костю. Это после репы-то! Конечно, Колобок обещал вернуться с едой, но это еще когда будет!

– Лады, – сказал он. – Есть чем ответить…

И, пошатываясь, побрел к дубу за рюкзаком с трофеями.

Попал мальчонка

… – Это и есть твой богатырь?

Голос был незнакомый и очень низкий.

Костя разлепил глаза.

Высоко-высоко в небо уходили четыре колонны – примерно такие, как на входе в кислорецкий Дом культуры. Колонны не стояли на месте, они подрагивали, а одна так даже приподнялась слегка и опустилась на место…

– Костя! Костя, что с тобой?

– Мало ли что!

Ага! Уже лучше! Колобок и филин вернулись!

Мальчик приподнялся и сел.

Колонны оказались лошадиными ногами. На самой лошади сидел необъятный бородач – и как только бедная коняшка его носила?

– Костя, ты куда штаны дел? – строго спросил Колобок.

Жихарев провел дрожащими пальцами по ноге. «Бермудов» точно на нем не было. Не было и кроссовок. Не было бейсболки на голове. А особенно не было часов «Жан-Жак Вальжан» – даром что календарь на них показывал все то же 31 июня… И давление всегда было в норме…

Хорошо, что хоть трусы и носки остались!

Да еще нарядная рубашка – аккуратно свернутая, она лежала под головой в роли подушки.

– Я не знаю, – честно ответил он.

– Видишь, Микулушка, какие дела у тебя под носом творятся? Уже малых детушек спаивают и грабят!

Брови Микулы Селяниновича, похожие на двух толстых черных котов, сошлись к переносице:

– Злы татарове лютуют? Так отчего ж они тебя, малый, в полон не угнали? Отвечай, коли старший спрашивает!

Коли старший спрашивает, то и встать не худо. Костя поднялся.

– Не, – сказал он. – Не было тут никаких татар. Это меня медом угостили… То есть сказали, что медом, а там портвейн какой-то…

Вкус портвейна Костя знал, хотя и пригубил один раз, но чуть-чуть, чтобы дома запах не услыхали.

– Кто тебя угощал? – гремел Микула.

– Этот… как его… Артист Ефремов! Нет, Кука… Нака… В общем, скоромох!

– Скоморох, – поправил Колобок.

– Еще мы в эти играли… вроде шашек…

– Понятно, – вздохнул вожатый.

Скоморохи – от Бояна до уркагана

На колу мочало – начнем сначала.

Трудна жизнь древнего земледельца. Весной у него посевная, летом сенокос и заготовки, осенью уборка урожая. Не продохнуть.

Продохнуть можно разве что зимой, хотя и зимой дела немало: лапти плести (по сорок пар за лето стаптывали!), валенки катать, лучину щепать для освещения в избе, упряжь конскую готовить, шерсть прясть, носки да платки из нее вязать, за скотиной ходить…

Но не может человек, хотя бы и древний, без культуры обходиться. Скучно ему без культуры.

Поэтому женщины за пряжей пели, а мужики за деревянной работой рассказывали всякие байки. А уж сельская свадьба была в ту пору настоящей оперой – с ариями и хором. Да и похороны, хоть дело и грустное, целый ритуал.

Но все песни были знакомыми, от дедов-прадедов перенятыми. А хотелось всегда чего-то нового.

Поэтому и привечали в поселениях любого странника, от которого можно что-нибудь узнать. Поэтому и говорили: «Гость в дом – Бог в дом». Поэтому гость был особой неприкосновенной.

Но не всякий гость умел складно сказывать, а тем более петь и плясать. А потребность в этом была немалая.

Так и возникли скоморохи.

Слово это древнее и сложное. Греки называли бродячих актеров «маскарас». Это слово, в свою очередь, происходит от арабского «машкара» – насмешка.

Русский язык могуч – любое иноземное слово переделает по-своему. Даже и в наше время появились «клава», «приаттачить», «забанить», «погуглить»… Вот так «маскарас» и превратился в «скомороха». Долго ли умеючи!

Скоморох был универсал, мастер на все руки и ноги, человек-оркестр. Рассказать степенную, солидную былину, спеть веселую плясовую песню, сыграть на дудке, колесом пройтись – запросто!

Тогда в любой деревне ты – желанный гость. Тебя и накормят от пуза, и в дорогу еды дадут, и рубаху новую (или ношенную, но крепкую) преподнесут…

Скоморохи собирались в целые эстрадно-цирковые коллективы – ватаги. Там у каждого был свой номер. Почему цирковые? Потому что часто бывал членом ватаги дрессированный медведь – он неуклюже плясал под бубен и показывал, как бабы белье стирают да как боярин свое добро от народа прячет… Козы были ученые, собаки… Даже крысы!

И первые оркестры учиняли эти веселые люди.

Музыкальных инструментов у них было множество: бубны, сопели, сурны, домры, накры, волынки, дуды, лиры, органы, свирели, тимпаны, набаты, гудки… Думаете, гудок – духовой инструмент? Ан нет, струнный – ведь струна тоже гудит…

Кроме того, скоморохи ходили по канату, лечили, гадали, судьбу предсказывали, романы с селянками заводили, в кости мужиков обыгрывали…

Люди они были ловкие, крепкие, могли за себя постоять в случае чего. Например, перед разбойниками, которых немало водилось по путям…

Да они ведь и сами были немножко разбойники. А когда и множко. То курицу прихватят у скупых селян, то сохнущее белье с плетня стянут, а то и коня уведут. За ними ведь не углядишь! А уж если в селе мужиков мало, скоморохам было полное раздолье! Ищи-свищи их потом по всем дорогам!

А в трудные и смутные времена скоморошья ватага запросто могла перекинуться шайкой разбойников. До сотни человек бывали шайки!

Дошло до того, что в XVI веке появился указ, дозволяющий гнать скоморохов взашей со двора. А до тех пор их право охраняла традиция!

Граница между эстрадой и криминалом была зыбкой и в те далекие годы. Богатые воры и бандиты скоморохов очень даже привечали и приглашали на свои корпоративы.

Богатыми ворами и бандитами тогда были князья и бояре. В свободное от воровства и бандитизма время они устраивали веселые пиры-застолья, а что за веселье без скоморохов! И не былины слушали на пирах, а задорные неприличные песни да пляски-побаски.

А былины они сами сочиняли – пародийные, глумливые и тоже не слишком пристойные.

Высока ли высота потолочная,

Глубока глубота подпольная,

А и широко раздолье – перед печью шесток,

Чисто поле – по подлавечью,

А и синее море – в лохани вода…

Потом стянет скоморох с себя портки, поворотится к публике, нагнется – ан у него там две забавные рожи намалеваны!

Как тут с лавки от смеха не упадешь! «Пацталом» и селяне, и бояре валялись!

Число бродячих затейников росло, возникали даже целые скоморошьи деревни – там в основном зимовали…

Конец тогдашнему веселью положил царь Алексей Михайлович под влиянием духовенства – ведь скоморохи высмеивали даже церковные службы и обряды, то есть кощунничали.

Зимой 1648 года на льду Москвы-реки сложили в огромную кучу все эти гудки и сопели, маски и наряды, скомороший транспорт (телеги и сани), примитивные декорации – и подожгли.

Что не сгорело, то ушло под лед.

О судьбе самих скоморохов летописи умалчивают – то ли от скромности, то ли от стыда. Но упоминаний о веселых и пройдошливых бродягах больше нет.

Перевешали, видно. С тех пор и существуют некоторые разногласия между властью и творческой интеллигенцией.

А возродил старое ремесло, как ни странно, сын строгого Алексея Михайловича Петр, впоследствии прозванный Великим.

Он тоже устраивал пародийные «всепьянейшие, всешутейшие соборы», где его вельможи надевали маски, запрягали в сани свиней и клеили себе на бритые лица бороды из пакли.

А немного погодя место скоморохов на Руси заняли… правильно, цыгане. Залезли из Европы в прорубленное Петром окошко.

С песнями, плясками и учеными медведями.

Большая-пребольшая

…Учащийся Жихарев торжественно въезжал на школьный двор. Весь личный состав учебного заведения выстроился, как на Первое сентября.

Тяжелый шлем на голове мешал обзору – как ни скашивал Костя глаза, не мог рассмотреть своего коня. И богатыристику в руке разглядеть тоже не мог, но твердо знал, что она налицо. С печатью и всеми подписями.

Потому что парни-старшеклассники, завидев этот документ, в ужасе разбегались, нарушая строй. Многие при этом ползли окарачь. То есть на карачках.

Старшеклассники и раньше-то старались не связываться с Костей, а уж при наличии богатыристики тем более.

На крыльце стоял старый директор Семен Ароныч с огромным букетом алых роз. Не миллион их, конечно, было, но где-то близко.

Богатырский конь остановился напротив директора.

И возговорил Семен Аронович:

Ой ты гой еси, могучий сильный бОгатырь!

Ой ты гой еси, учащийся сын Жихарев!

Хорошо тебе, что не побрезговал

Нашей школой муторной, докучною!

Не нужны тебе ни физика, ни химия,

Даже катет со гипотенузою!

Уж не станем мы грузить твою головушку

Письмецом Татьяны ко Онегину!

Не к лицу богатырю чужие письма читать,

Пусть ботаники этим занимаются!

Не потребуем и глагол просклонять —

Пред тобой любой глагол сам преклонится!

Ни к чему тебе образование —

Ведь оно у нас так себе, среднее.

Ни к чему тебе все аттестаты зрелости,

Коль владеешь ты богатыристикой —

Никого зрелей тебя на свете нет,

Нет на свете и боле не предвидится!

И за те ли за успехи за дивные,

И за те ли результаты олимпийские

Награждаешься ты медалию —

Золотой ведь медалью, серебряной!

Тут Косте вдруг стало так неудобно, что он проснулся.

Лежал он на куче сена посреди деревенского двора – но такого просторного, что на нем уместился бы с десяток бабушкиных подворий. Тут был и колодец с «журавлем», и всякие строения, и даже длинный стол с лавками по обеим сторонам.

За столом, покрытым белоснежной скатертью, сидели Колобок и Микула Селянинович. Точнее, сидел один Микула, а Глобальный катался по скатерти туда-сюда, как разминающийся фигурист-одиночник. Кузьмы-Демьяна видно не было – поди, отсыпался где-нибудь в темном тихом месте.

– Жор у него богатырский и сон богатырский, – сказал Микула. – Но мало ли на свете объедал да лежебок!

– Он не такой, – сказал Колобок. – Вот увидишь…

Но тут он и сам увидел, что Костя поднимается, и завизжал противно:

– Сколько ты еще будешь валяться, проглот окаянный? Перед хозяином неудобно: весь припас у него слопал! А от храпа твоего даже куры разбежались, гуси в теплые края улетели!

И Косте снова стало стыдно. Во-первых, он совершенно не помнил, как они приехали к Селяниновичу, что он там ел и как повалился спать. Во-вторых, он понимал, что Колобок строжится напоказ, но все равно…

Стыд – хороший стимулятор. Или мотиватор.

Костя, как смог, поклонился, и даже рукой махнул от неба до земли – так делали в школьном танцевальном ансамбле «Прялица» девчонки в кокошниках – но, может, тут и парням так положено?

А что положено говорить?

Кстати вспомнился мультфильм «Аленький цветочек».

– Спасибо тебе, хозяин мой ласковый… – начал Костя.

Микула захохотал басом, а Колобок захихикал гнусно.

Опять не угодил! Вспоминай, вспоминай…

– Э-э… Благодарствуй… это… Все было очень вкусно! Какая прелесть эта ваша заливная рыба!

Микула озадачился.

– Дивно, – сказал землепашец. – Тельное из осетра, кажись, было. Стерлядь на вертеле тоже имелась. А заливная… Василиса! Была на столе заливная рыба?

Тут Костя увидел, что на крыльце избы (ничего себе изба, с трехэтажный дом!) стоит краснощекая девушка с косой до земли – и ростом эта девушка никак не меньше самого Кости…

Костя же – без штанов, в одной рубахе до колен! А в таком наряде даже сам Шварценеггер довольно погано выглядит, если верить американским фильмам…

– Некогда было готовить, батюшка, – доложила басом красавица. – Не до разносолов. На скорую руку все состряпала, а то бы ваш питомец помер, не дотерпел…

– Извини… те, – сказал Костя и чуть не прикрылся ладошками, хоть и был все-таки не голышом. – Простите за хлопоты…

– Ладно уж, – сказала Василиса. – Батюшка, велите мальчонке вашему эту проклятую репку наконец выдернуть, коли у вас руки не доходят. Вот и будет от него благодарность… Только пусть сперва умоется гостенек, а то у него весь ужин на роже!

Гордо повернулась девушка Василиса и скрылась в избе.

«Прямо как Верка Титова, – подумал Костя. – Но у Верки-то папаша – владелец мыльного завода, а у этой всего лишь крупный фермер…»

– Слышал? – сказал Колобок. – Выполняй!

– Мне бы сперва… – начал Костя.

– Во-он в том углу, – сказал Микула. – А лохань умывальная на колоде возле бани. Воды сам натаскаешь. Я же, Микулушка, пошел целину поднимать – землица-то наша велика и обильна есть…

С этими словами крупный фермер поднялся и зашагал куда-то. И не было на нем ни черного бархатного кафтана, ни сапогов на высоком каблуке – только серая рубаха из мешковины и такие же штаны.

А бархатный кафтан и зеленые сапожки он все же сложил в свою неподъемную сумочку – на случай, если знатные люди на пашню приедут.

Деревенские удобства были уже Косте привычны, и с колодцем он сумел управиться, наполнил деревянное ведро. Литров примерно на пятьдесят.

– Ты весь окатись, – посоветовал Колобок. – Скидывай, скидывай рубаху…

Жихарев покосился на избу с Василисой внутри.

– Окна пузырем бычьим затянуты, – сказал Колобок. – Стекло здесь редкость и драгоценность. Так что не бойся, не рассмотрит она твоей тяжелой атлетики…

Костя поискал привычные возле умывальника предметы.

– Сам виноват – не захватил ни мыла, ни зубной пасты, ни щетки, – заметил Колобок. – Хотя мыло следовало бы преподнести Василисе – вот бы девушка обрадовалась! Хорошее мыло в деревне тоже редкость! А зубы тут чистят вот такой дубовой веточкой, предварительно разжевав кончик! Смотри – зубных врачей здесь не водится!

Кое-как ребеночек управился с утренним туалетом (и не весь ужин был на роже, а так – несколько крошек) и нерешительно спросил:

– А брюки? Можно мне штаны, хотя бы как у хозяина?

– Ха! – сказал вожатый. – Портки еще заслужить надо! Доказать, что ты мужчина! Деревенским недорослям, бывало, штаны только перед свадьбой выдавали… А я так, например, вовсе без них обхожусь… И не только я… Вот Юлий Цезарь – уж на что великий был деятель, а порточков так и не удостоился, в банную простынку до смерти заворачивался!

«Тебе и кафтан ни к чему, Цезарь из печки», – подумал Костя, а вслух решительно спросил:

– Ну, где эта самая репка?

Эта самая репка выросла посреди Микулиного огорода, нарушая стройные грядки. Словно кто-то вкопал тут перевернутую цистерну, а из нее брызнул к небу зеленый фонтан.

Этой самой репке вручили бы богатыристику без разговоров, за сам факт существования.

Врал скоморох, что репа на Руси не уродилась. Просто вся она собралась в один огромный корнеплод.

– Ого! – сказал Костя. – Сто пудов для выставки фрукт!

– Не фрукт, а овощ, – поправил Колобок. – Хотя в былинах такого не водится. Видно, из сказочных краев занесло ветром семечко, а хозяева не доглядели, вот она и вымахала. Тащи, бедолага, да смотри не оторви ботву, а то придется репку окапывать – деревянной, между прочим, лопатой!

Ботва напоминала небольшую рощицу и шумела над Костиной головой.

Костя взял ботву в охапку и потянул на себя.

Репа не дрогнула.

Мальчик перевел дыхание и удвоил усилия. Что за диво: паровоз ведь с места сдвигал, а тут какой-то овощ!

– Тянем-потянем, – командовал Колобок. – Тянем-потянем! Эх, дубинушка, ухнем! Эх, зеленая, сама пойдет! Подернем! Подернем! Да опять-таки ухнем!

– Ух! – сказал Костя и потянул изо всей-то силушки – но с прежним результатом.

Со стороны избы доносился заливистый смех – то ли к Василисе пришли подружки, то ли она все-таки рассмотрела в окно, что там творилось на огороде…

– Конечно, – сказал Костя. – В сказке-то их вон сколько было – и Дедка, и Бабка, и Внучка – не считая домашних любимцев… Это какая-то заколдованная репка! Так нечестно!

– Но Дедка с компанией не были богатырями, – заметил Колобок. – Ты лучше представь, что от этой репки зависит твоя жизнь. Не выдернешь ее – и жрать будет нечего…

– Да овощ твой тоже не сахар, – огрызнулся Костя. – Пробовал уже. Только коров ей кормить…

– Слабо тебе, – подвел итог Виссарион Глобальный. – Так и скажи. И подадимся домой – нечего тебе тут делать…

И снова Косте стало стыдно. Да что же это за жизнь такая пошла – что ни возьмешься делать, за все стыдно!

Видно, Микуле и самому было слабо вытянуть репку – потому и отговаривался другими делами. Он ведь такой же хитрый, как все взрослые, хоть и хтонический…

Жихарев изменил тактику. Он постарался встать так, чтобы тянулось не вбок, а вверх. Еще хуже вышло.

Ладно. Костя начал расшатывать репу в земле туда-сюда, но потихоньку, чтобы действительно не оторвать ботву. И только потом потянул изо всех возможных и невозможных сил. Да еще представил, что тянет не один, а со всеми спортзаловскими ребятами и тренером Агапычем. И что поддается проклятая репка, вот еще усилие, вот еще… Если бы хоть кто-нибудь и вправду помог! Ну хоть чуточку… Ага! Вот она, эта чуточка! Откуда только взялась?

…И полетел герой кубарем на соседнюю грядку.

Окаянная репка лежала на боку и закрывала полнеба. Ее окружала гряда вывороченного чернозема.

А на этом барьерчике стояла на задних лапках мышка и отряхивала при этом лапки передние.

И была одета мышка-пособница в серые порточки – совсем как у Микулы Селяниновича.

Святогоровы штаны

… – Неужели в одиночку выдернул? – удивилась Василиса. – И на двор сам притащил?

– Ну да, – Костя сглотнул, покраснел и добавил честно и смущенно: – Да еще мне мыш ваш помог…

В самом деле, ведь если мышь в штанах, то не мышью ее следует звать, а мужественным мышем!

– Мышь в данном контексте символизирует эффективность коллективного труда и основополагающую роль так называемого «маленького человека» в жизни общества, – сказал Колобок. – Так у вас в учебниках пишут.

– А потом он свалил в темпе, – сказал Костя. – И хвостиком махнул.

– Правильно сделал, – сказала Василиса. – Котофей наш до ихнего брата ох и лют…

– Кузьму-Демьяна загнал на чердак, – сказал Колобок. – Здоровый, как конь, потому что. Ничего, ночью мой филин ему покажет, кто во тьме лучше видит…

– Опять всю избу перевернут, – сказала Василиса. – Только-только навела порядок…

– Не бойся, красавица, – сказал Колобок. – На второй ночлег мы не останемся – нам на богатырскую заставу надобно…

– Мне тоже, – сказала Василиса и вдруг покраснела… – Только следует батюшку дождаться…

Где-то вдалеке поскрипывала соха, почиркивали камешки по булатному лемеху…

Весь белый день бесштанный Жихарев старался доказать, что он мужчина и должен быть удостоен порток, портков или как они там раньше склонялись.

Хотя Микулины брючки будут Косте, пожалуй, великоваты…

Наскоро позавтракав крынкой молока и караваем хлеба (Колобок при этом страдальчески отворотился), Костя таскал воду из колодца, рубил дрова тупым топором, резал траву серпом (до косы здесь еще не додумались) и даже пытался подоить корову, но Василиса не допустила:

– Как бы у нашей Майки молоко не пропало из-за этакого дояра! Целый день под ногами у меня путается!

«Интересно, Василиса уже взрослая или еще выше расти собирается? – подумал Костя. – Отец-то вон какой вымахал! Такая не станет, как наши, драться на пустыре под съемку с мобильника – на раз зашибет! А мобилу у Степахи отберет, разгрызет и выплюнет!»

Тут мальчик вспомнил, что он и сам-то… – и загрустил. Тяжело живется тому, кто не такой, как все. Надо, надо срочно оформлять богатыристику!

Наконец Микулина дочь сжалилась над ним и сказала:

– Ладно, хлопотун ты наш, ступай в избу да вымеси тесто в квашне – я с вечера тесто творила!

Эту науку Жихарев, благодаря Бабане, немножко знал.

– Слушаюсь, Василиса Микуловна! – по-военному ответил он и словно бы ощутил на себе грядущие штаны.

– Не Микуловна, а Микулишна, – поправила девушка. – Да и рано меня еще по отчеству величать. Вот выйду я замуж, распрощусь я с косой девичьей, с подружками милыми, с хороводами веселыми…

И вдруг залилась крупными слезами, закрыла личико рукавом…

– Опять я чего-то накосячил, – пожаловался Костя Колобку.

– Да нет, – сказал вожатый. – Просто так тут принято. Для девушки прежних лет перейти в чужую семью, в соседнюю деревню переселиться – все равно что на другую планету перелететь! Вот и кручинятся, слезы точат! Но, думаю, не родилась еще та свекровь, что нашу Василису обидит, так что не переживай. Пошли с тестом работать – люблю я наблюдать, как нашего брата создают! Бывало, прикачусь на хлебозавод, прикинусь браком – и смотрю, смотрю…

«Ну да, – подумал Костя. – Это же для тебя как «Плэйбой» листать, плюшка наглая».

Изнутри Микулина изба была что добрый вокзал. Но квашню Костя все-таки сумел разыскать. Подобрал рукава и принялся за работу – она хорошо многие группы мышц развивает!

Колобок наблюдал за Костей, а большущий серый кот наблюдал за Колобком – явно видел в нем круглую бесхвостую мышь. Лежал кот на печи – тоже большущей, как доменная.

– Хвост выдерну, – пригрозил догадливый Жихарев, и кот сгинул: такой выдернет!

– Так его, тунеядца, – похвалил Колобок. – А ты старайся, старайся – может, хоть шорты выдадут!

– Не балаболь под руку! – огрызнулся Костя.

Потом пришла Василиса, ткнула в ком теста пальцем, недовольно хмыкнула, но все-таки сказала:

– Хватит! Вот сейчас в печь посажу – к батюшкиному возвращенью как раз подойдет… А ты поди покуда, огурчиков с грядки поклюй. Соль в туеске – смотри не рассыпь, а то поругаемся!

– А помидорчиков там нету? – с надеждой спросил Костя.

– Чего? – нахмурилась красавица.

– Это он сдуру спросил, – вмешался Колобок. – Не время еще помидорчикам на Руси произрастать. Как и картошке с табаком. Сперва Америку открыть требуется, а уж потом перекур устраивать…

Но огурцы с грядки – тоже неплохо, пусть и с черствым ломтем ржаного хлебушка.

Солнце уже садилось, когда воротился с работы Микула Селянинович. Он учуял запах домашнего каравая и довольно крякнул.

Вечеряли за тем же столом во дворе, и стало ясно, что поездку придется отложить до утра.

– Про штаны спроси! – шепотом потребовал Костя.

Колобок подкатился по лавке к природному пахарю, взобрался к нему на плечо и зашептал в ухо.

– Ладно ли, доченька, все было? – спросил Микула. – Не уросил ли отрок, не чурался ли трудов праведных?

– Не чурался, батюшка, – сказала Василиса. – Не из киевских щеголей парнишка. Хоть и не умеет, но старается. А вот с репкой что будем делать? Небось пир на весь мир опять устроим, мужичков позовем, будем угощать их нашим пивом да медом?

Явно не одобряла Василиса такие батюшкины корпоративы.

– Не твоего девичьего ума дело! – рявкнул пахарь. – Захочу – так все добро свое раздам, таков мой обычай! А репку… Репку я отправлю к богатырям на заставу – хватит на всех. На телегу положу, Гнедка запрягу… Тем более, есть кому сопроводить – отрок туда же собирается…

– Тогда я тоже поеду, – сказала девушка.

– Неприлично как-то, – сказал Микула. – Одинокая девушка да среди витязей…

– Я же не одинокая буду, – сказала Василиса. – Я мальчика сопровожу и хлебушко говорящее… Да и Гнедка с телегой назад приведу!

Микула Селянинович прищурился.

– Тебе вообще с женихом встречаться не положено до свадьбы, – сказал он. – Но ты же тут меня изведешь…

Василиса смутилась и убежала.

«Ага! У нее жених есть! – обрадовался Костя. – Значит – совершеннолетняя, выше не вырастет…»

Оскорбленное «хлебушко» изрекло:

– Балуешь ты ее, Микула Селянинович. Ой, балуешь! Это не дело!

Пахарь вздохнул.

– Сиротка ведь. Без матери растет. Обижать нельзя. Запрети я ей дорогу – она опять парнем переоденется, косу под шапку спрячет и сбежит…

– Вот я и говорю – балуешь, – сказал Колобок.

– А штаны-то, штаны, – шепотом напомнил Жихарев.

– Точно! – обрадовался Колобок. – Микула! Если она парнем переодевается – значит, есть в избе твоей портки, что нашему отроку впору! Так ты их Костяну и пожертвуй!

Микула задумался.

– Штаны-то есть, – сказал он. – Только они Святогоровы. Кому попало не вручишь! Это честь великая!

– Так у меня и отрок не простой, – сказал Колобок. – Он потомок самого Жихаря Многоборца! Константин, сын Жихарев! Кто более достоин Святогоровы реликвии носить – юноша отважный или девчонка, почтения к солярному гостю не знающая?

Микула поглядел на Костю, словно впервые его увидел.

– А и то сказать… Богатырское семя… А он вправду ли отважен?

– Конечно, – сказал Колобок. – Вольги же не убоялся. Да зарезал бы он оборотня, как бешеную шавку, если бы я не заступился. Вечно мне приходится ваши богатырские заморочки разруливать…

– Вольга-то мне первый друг, – сказал с сомнением природный пахарь. – Тем и дорог…

– А истина-то дороже – гривен чуть ли не на пять! – не растерялся Колобок. – Она первее!

– Ну, будь по-вашему! – решил хозяйственный Микула. – Коли уж он матушку-репку одолел, то, значит…

И пошел в избу за наградой.

Костя боялся, что утонет в богатырских штанах. К тому же – вдруг они равны во все стороны? Что-то такое говорили на уроке геометрии…

Но штаны оказались обычные, вроде джинсов, только очень-очень древние: без «молнии», заклепок, лейблов и карманов.

– Рассыплются, – вздохнул Костя.

– Не бойся, – сказал Колобок. – Скроены они у истока времен, сшиты из Первоматерии. Винтажная вещь!

– Не очень-то большой он был, ваш Святогор, – сказал мальчик. – Чуть крупнее меня. И толстенький!

– Так то ж его младенческие порточки, – сказал пахарь. – Чуть встал Святогорушка на ножки, так в них и облачился ради подвигов. Но уже на следующий день из них вырос, истрепать не успел!

«Хорошо, что в древности памперсов не было», – подумал Костя.

– А веревочку – подпоясаться? – спросил он.

– Пуговица есть, – с гордостью сказал Микула.

Пуговица была костяная, вырезанная в виде страшной морды неведомого зверя.

– Пуговица, чтоб ты знал, от слова «пугать», – сказал Колобок. – Пуговица, по идее, отгоняет от владельца всякую нечисть… Если задуматься над словом, оно само тебе все расскажет.

Счастливый обладатель первоштанов устроился спать на той же куче сена, что и в прошлую ночь.

Штаны – великое дело.

Недаром и доныне всякого, кто к мужескому полу принадлежит, донимают иногда кошмарные сны, в которых он оказывается без брюк посреди улицы, за партой или даже на танцполе. И он просыпается в холодном поту…

Но какие же ужасы снились тогда бесштанному Юлию Цезарю?

Заставушка богатырская

Хозяйство у Микулы Селяниновича было огромадное. И сам он был огромадный, и кони его исполинские, и куры вымахали выше колена ростом, и корова слоноподобная – чтобы ее подоить, Косте даже не пришлось на скамеечку присаживаться.

Огромадной была и телега. Туда поместилась не только великанская репка, но и куча другого провианта.

– Побаловать молодцев надобно, – приговаривал Микула. – Пусть домашней стряпни попробуют…

– Правильно, батюшка, – сказала Василиса. – А то ведь пекут хлеб пополам с золой, вовремя не вынимают! Ну ничего мужики не умеют!

– Нужда выучит! – отозвался Колобок. Сам он уже давно был на телеге. – Прыгай ко мне!

– Может, я лучше рядом пойду? – сказал Костя. – Чего скотину мучать?

– Ах, это Гнедко-то – скотина? – вскричала Василиса. – Да где ты вырос, невежда, в какой дальней орде, в какой дикой Литве? Никогда коней со скотом не ровняют!

– Полезай, – скомандовал Микула Селянинович. – Гнедку нашему и не такую поклажу возить доводилось. Не переломится!

– Только я конем управлять не умею, – сказал Костя. – Автомобилем могу, а коней у нас нет. Кони только у самых богатых, у них специальный клуб есть за городом… Школа верховой езды…

– Вот бедолаги! Неужто сами соху по полю тащите? – ужаснулся природный пахарь.

О сельском хозяйстве Костя, как и любой городской парень, никакого представления не имел, поэтому сказал:

– Да так… Обходимся как-то… Нам хватает.

Берется же откуда-то хлеб в магазинах!

– Я вожжи возьму, – решительно сказала Микулина доченька. – А то он нам тут накуролесит…

Костя покорно закинул рюкзачок на телегу и сам залез в великой печали: все-то его тут унижают, все-то учат…

Например, Василиса утром показала, как пользоваться лаптями.

Наматывать портянки Жихарев умел – все-таки генеральский сын и курсантский брат. Но здешние портянки именовались онучами. Их еще следовало закрепить на ногах бечевками. Вообще-то удобно, и ногам в лаптях легко, как в кроссовках… И не перепутаешь: оба лаптя на одну ногу – не левую и не правую, а вообще. Как и вся здешняя обувь. Ничего, по ноге растопчутся!

Носки он спрятал в рюкзачок – на память о прошлой, поправдашней жизни. Как и пачку фломастеров. А вот атласная рубаха в горошек… Микула сказал, что вещь дорогая и справная, надо беречь для праздничка.

– Ну, мир вам по дороге, Возила в помощь, – сказал Микула Селянинович. – Смотри, отрок, чтобы девушку кто не обидел. Теперь ты за нее в ответе…

Василиса возмущенно фыркнула, тряхнула вожжами, щелкнула языком, свистнула – и телега покатилась по дороге, уходящей в неведомую даль.

Телега на ухабах подпрыгивала. Заодно подпрыгивала и репка. Ботва над ней колыхалась, тревожа дремлющего Кузьму-Демьяна. На мелких колдобинах птица только ухала, а на крупных обе головы говорили одновременно:

– Мало ли что! Тем более!

– Вот заладил, – сказал Костя. – Одно да потому. Нет ли чего поновее?

– Давно не вопрос, – сказал филин спросонья.

– Класс! – воскликнул мальчик.

– Мы над этим работаем, – заметила перепрограммированная птица и снова задремала.

– Колобок, – сказал Костя. – А богатырская застава, она какая – типа военного городка?

У семи богатырей

Начать придется издалека – так ведь и дорога впереди немалая.

…Мальчикам из первобытного племени паспортов не вручали. Чтобы перейти в категорию взрослых охотников и воинов, нужно было преодолеть суровейшие испытания. От одного перечисления этих мук любая ювенальная юстиция грохнулась бы в обморок и никогда уже не пришла в сознание.

Их пугали во мраке пещер дикими воплями и страшными масками.

Их пытали раскаленными угольями и укусами мерзких насекомых.

Их подвешивали за крючья, проходящие сквозь кожу, и оставляли так висеть до утра.

Их тела резали каменными лезвиями, так что навечно оставались шрамы. Шрамы и татуировки (тоже еще то удовольствие!) служили в те времена удостоверением личности.

При этом полагалось не орать, не плакать, не жаловаться, иначе позор на всю оставшуюся жизнь.

Конечно, у каждого племени были свои обычаи – в джунглях одни, в тундре другие, но испытания проходили все.

Это называлось инициацией. Или обрядом перехода.

Инициация изменяла в жизни подростка буквально все, часто даже настоящее имя ему давали только после таких зверских экзаменов.

А потом юношей выгоняли из племени, чтобы жили отдельно ото всех в особой хижине или доме.

Дом этот обычно размещался на границе охотничьих владений племени – например, у реки, служившей рубежом. Так что посылали парнишек, по сути, в пограничный дозор. Чтобы ни одна нога презренного Голубого Песца не ступила на священную землю народа Фиолетовой Черепахи.

Назначали им старшего – обычно того, кто прошел через испытания в минувшем году. Его слово было законом.

И навещать ребят было нельзя – ни отцу, ни матери, ни сестре, ни тем более девушкам. Особенно девушкам – ведь передерутся наши курсанты!

Никаких маминых шанежек да подорожничков тоже не полагалось – еду и огонь предстояло теперь добывать самостоятельно. Оружие и снасти изготовить из подручных матерьялов.

Отныне каждый отвечал сам за себя и за товарищей.

Еду и оружие, правда, можно было и украсть – но только у соседей за рекой. И ни в коем случае не попасться, иначе будут дипломатические осложнения.

А за рекой в подобном доме обитали их ровесники – в том же качестве и по сходным законам. Так что получалось что-то вроде ролевой или военной игры. Иногда с реальными жертвами.

Отголоски древних обычаев дожили и до наших дней – в армии и особенно в тюрьме: например, татуировки, могущие все рассказать об их владельце, «прописка» в камере…

…Сказку Пушкина о мертвой царевне и семи богатырях знает каждый. Но далеко не каждый задумывается, почему эти витязи, лихие взрослые вояки, живут «средь зеленыя дубравы», предоставленные сами себе, а не служат, к примеру, в здешней городской страже или в армии. Чем они вообще занимаются?

Перед утренней зарею

Братья дружною толпою

Выезжают погулять,

Серых уток пострелять,

Руку правую потешить,

Сорочина в поле спешить,

Иль башку с широких плеч

У татарина отсечь,

Или вытравить из леса

Пятигорского черкеса.

«Сказка – ложь, да в ней намек»! Память о древнем обычае инициации сохранилась у потомков – правда, в искаженном виде. Семь богатырей – это те же самые мальчишки-иницианты, отбывающие пограничную повинность в доме, куда не допускаются женщины (царевна-то живет у них «без всякой славы», то есть тайно). Стреляют они серых уток ради пропитания, а чужаков гоняют, потому что у них такое задание.

Но вот «пятигорского черкеса» веселый Александр Сергеевич вставил из озорства – Кавказская война была уже тогда самой что ни на есть современной. Получился анахронизм. Живи поэт в наше время, он мог бы сочинить что-то вроде

…Иль мочить в тиши сортира

Полевого командира.

И уж, конечно, незаконное проживание прекрасной царевны должно было иметь последствия – и в жизни, и в сказке. Как событие чрезвычайное.

Вот так пограничная хибара для мужающих отроков постепенно и превратилась в эту самую богатырскую заставу…

А в европейской сказке про Белоснежку, между прочим, выродилась она в рабочую общагу семи гномов! Так им и надо!

…Кабы жили на заставе богАтыри,

Недалеко от города – за двенадцать верст,

Жили они да тут пятнадцать лет.

Тридцать-то их было да со богАтырем;

Не видали ни конного, ни пешего,

Ни прохожего они тут, ни проезжего,

Ни серый волк тут не прорыскивал,

Ни ясен сокол не пролетывал,

Ни нерусский богатырь не проезживал.

Во как наши-то всех запугали! Пятнадцать лет живой души вокруг не было!

На самом-то деле богатырская застава держала под контролем дорогу на стольный град. Ездили и ходили, конечно, по дороге разные люди, но миновать заставу не имели права. Иначе на чужаков обрушивался богатырский гнев:

– Вор, собака, нахвальщина!

Зачем нашу заставу проезжаешь —

Атаману Илье Муромцу не бьешь челом?

Податаману Добрыне Никитичу?

Есаулу Алеше в казну не кладешь

На всю нашу братию наборную?

Что-то знакомое, не правда ли?

Застава была и пограничным пунктом, и таможней, а в случае чего – и передовым заслоном. И стольному граду приходилось эту заставу кормить, иначе она только самоснабжением и занималась бы.

Заставой же именовался конный патруль – групповой портрет такого патруля мы видим на известной картине Василия Васнецова. Причем с точки зрения нарушителя границы…

Так что правильно Костя думал – напоминала она военный городок. Со всеми необходимыми хозяйственными службами.

В чем учащемуся Жихареву еще предстояло с прискорбием убедиться.

Дедовщинушка на заставушке

– Ну я попал! – сказал Костя. – Ну ты меня подставил! Мало того, что деревянными мечами без отдыху колотимся, так еще вечный наряд по кухне!

Выпала Жихареву малая минутка передышки, так он сразу бросился искать Колобка, чтобы пожаловаться.

– Сам виноват, – сказал Колобок. – Надо было сидеть в гнезде на дубу да былины штудировать, а не в шашки играть с подозрительными личностями! Мог бы и наперед узнать о здешних порядках…

– Откуда? – взвыл Костя.

– А сборник былин тебе на что был даден? – спросил вожатый. – Там черным по белому прописано: «Застава богатырская»… Давай-ка поглядим!

Достал откуда-то из-под кафтанчика толстый том, безошибочно отворил и прочитал:

Тридцать-то было богатырей со богАтырем:

Атаманом-то – старый казак Илья Муромец,

Илья Муромец да сын Иванович,

Податаманьем Самсон да Колыбанович,

Добрыня-то Микитич жил во писарях,

Алеша-то Попович жил во поварах,

Мишка Торопанишка жил во конюхах…

– Понял? Если уж сам благородный грамотей Добрыня здесь всего лишь писаришка штабной, а Попович удалой репу чистит – так кто тут с тобой-то, мокрогубым, церемониться будет? Походи в паробках – авось к седым годам до оруженосца дослужишься…

– А что такое – паробок?

– Слово «паужин» знаешь?

– Знаю, – сказал Костя. – Так только старухи говорят. А в летнем детском лагере это называется полдник…

– Интересные у вас полдники – в пять часов вечера! Так вот, паужин значит – дополнение ужина. Паводок – дополнительная вода. А паробок – дополнительный работник, подсобник. В украинском языке слово «парубок» до сих пор живет… Я же говорю – всегда спрашивай о значении слова у самого языка – он ответит! Только вдуматься надо!

– Некогда мне вдумываться, – сказал Костя и чуть не заплакал. – Совсем загоняли… Один Еким за меня заступается. Он у Алеши оруженосцем работает…

А он-то еще житье у Патрикеи Маркидоновны каторгой считал!

– Гей, утырок! – крикнул кто-то. – Муку привезли!

– Вот видишь, как обзываются… – сказал Жихарев. – Утырок, да еще и гей…

– Так раньше слово «отрок» произносили, – попробовал утешить мальчика находчивый Колобок. – А «гей» – это иногда просто «Гей!» – возглас, оклик… Здесь, в счастливые былинные времена, мужчины могут просто дружить, не опасаясь дурной славы…

– Ты гонишь, – грустно сказал Костя. – Отрок он и есть отрок. Все мы тут отроки. А утырок…

И снова чуть не заплакал от обиды. Кстати, плакать здесь почему-то не возбранялось: богатыря, рыдающего над телом погибшего товарища, никто бабой не обзывал…

– Выше голову, – сказал вожатый. – Гляди веселей!

– Тебе хорошо, – сказал Костя. – Со штабными тусуешься. Пожил бы на нашем хоздворе, поучил бы меня чему надо…

– Нельзя мне у вас, – вздохнул Колобок. – Там люди молодые, вечно голодные. А вдруг среди них еще и близорукий попадется? Ам – и нету… Нет, пару зубов он, конечно, потеряет, учитывая мой возраст, но мне-то не легче!

– Утырок! – раздался тот же голос. – Попович-свет уже за вожжами послал!

– Ну, я побежал, – сказал Костя.

Конечно, автор былины приврал: сам Алеша не кашеварил. Он просто отвечал за работу поваров и пробу снимал. Так же как Добрыня только надзирал над канцелярией, а фактически был начальником штаба.

Костя перенес знакомые ему сызмальства военные слова на здешние обстоятельства: тут были и штаб, и казарма, и склады, и столовая, и оружейка, и даже гараж – то есть конюшня.

И везде было полно работы! А строгое армейское слово «наряд» оказалось весьма древнего происхождения… Как и «наезд», кстати.

Автор былины и не то еще приврал – не двенадцать верст было до Киева, а намного больше. Иначе богатырям просто привозили бы обеды из города, как пиццу с доставкой на дом.

На дальней же заставе все приходилось делать самим по наряду. То есть не самим богатырям, а вот таким, как Костя, мальчишкам да подросткам, жившим в ветхом сарае, который, видно, ни для чего более не годился.

Не Илье же Иванычу (его тут, словно командира части в современной армии, все звали «батей») таскать воду, ездить за дровами и копать отхожие ямы! Потому что – вдруг война, а все богатыри устамши?

…Но не так тяжела была работа, как неуставные взаимоотношения, о которых Костя хорошо знал, но на шкуре своей еще не испытал.

Бить его никто не рискнул – видели, какой он сильный и здоровый. Убедились в учебных сражениях. Но и за равного не считали, норовя всю тяжелую и грязную работу свалить на него. И даже не пытались слукавить при этом – мол, кроме тебя, Костя, никому такое дело не под силу. Нет! Новик – изволь пахать!

Еще и прозвище обидное дали… Хотя здесь у всех отроков кликухи – Сутыря, Лакомец, Таскай, Мотовило… И ведь все они готовились стать богатырями!

Вот Костя и пахал.

Застава располагалась на холме, а колодец был внизу, так что воду приходилось таскать в гору. Разбухшие кадушки тяжелы и сами по себе, а с водой и вообще. И коромыслом не воспользуешься, коромысло – для женщин. Да еще перед самой поварней или конюшней какой-нибудь Пинай ножку подставит…

Ни в игры, ни в шкоды свои другие паробки Жихарева не принимали. Он попробовал пустить в ход «прикольные SMS-ки» – никто не засмеялся, не понимали тут нашего юмора. Да еще и утырком прозвали. И лапти пришлось на ночь класть под голову, иначе проснешься – а они уже полнешеньки…

Как хорошо, что Колобок забрал на хранение Костин рюкзачок со скудным добром – будто в воду глядел! И как хорошо, что Святогоровы штаны сшиты из Первоматерии! Ничего им не делается!

Более того, когда ночью с него, спящего, попытались снять портки с целью намочить и завязать узлом – так враз все отлетели с криками ужаса. Пуговица сработала! А Жихарев даже не проснулся, до того устал.

И не услышал, как ему намазали губы липовым медом: нарочно сперли туесок с кухни. На кого подумают?

Быть бы Косте выпоротому вожжами из рук самого Алеши Поповича, если бы не мудрая ночная птица.

Кузьма-Демьян, в отличие от Колобка, никого не боялся, тем более здешних мелких котов. Он неслышно спикировал из темноты, вырвал берестяную посудину из рук шкодника и унес туда, откуда взяли.

– Утырок у нас колдун, что ли? – испуганно сказал тогда главный пакостник Пинай. – Сам с собой, бывает, разговаривает…

– Давно не вопрос, – раздалось во тьме откуда-то из-под крыши.

– Как бы он нам грыжу-килу не наколдовал… – сказал боязливый Голован.

– Мы работаем над этим, – посулил тот же зловещий голос.

Так что трогать новичка ночью никто больше не рисковал. Зато днем отыгрывались.

Но нет худа без добра. Учащийся Жихарев узнал по кулинарной части много нового – того, что для его тутошних сверстников было в порядке вещей. Впору, домой воротившись, свою закусочную открывать под завлекательным слоганом «Русские щи – хоть онучи полощи»…

Что может быть проще пареной репы

Питались отроки не сказать чтобы обильно – тем, что оставалось от основного контингента заставы. А оставалось не так уж много, потому что богатырский аппетит нам теперь известен.

И не жалуйся – обряд перехода!

Повседневная пища была простой, не то что на княжьем пиру, о котором речь будет впереди.

Хлеб из ржаной муки пекли впрок на неделю – и черствел он не так скоро, как нынешний заводской.

Мясо и рыбу добывали сами или забирали у проезжих торговцев в качестве пошлины либо взятки. На охоту, впрочем, надежды было мало: застава стояла на своем месте уже давно, а человек даже с луком и стрелами способен истребить все живое на много верст вокруг своего поселения. Хотя живности в те времена было намного больше, чем теперь.

Место нашей привычной картошки занимала репа. Ее грызли, ее толкли, ее парили в горшках. Так что дар Микулы Селяниновича стал большим подспорьем.

Ну и, конечно, щи да каша. Слова «суп» тогда не знали, оно немецкого происхождения. «Ухой» или «юшкой» именовали любое варево – и рыбное, и мясное. Уха, приправленная капустой, свеклой и прочими овощами, становилась щами. Летом употребляли окрошку и другие холодные супы.

Не забывали и о витаминах – лук, чеснок, хрен, редька, морковь, ягоды, яблоки. Впрок тоже заготавливали: капусту квасили, а яблоки, например, мочили… Кто-нибудь ел моченые яблоки в наше время?

Каши разнообразием не отличались – в основном это была полба (та самая, которую любил Балда в сказке Пушкина). Полба – это сорт пшеницы. Для каши годились и просо, и ячмень. И даже горох, не к ночи в казарме будь помянут…

Рис был редкостью и назывался «сорочинским» (то есть сарацинским, арабским) пшеном. А название «гречневая крупа» тоже говорит о греческом происхождении этого продукта. Это не совсем правильно, так ведь везли-то рис и гречку из тех краев!

Главное, чтобы соль имелась в достатке. Соль была нефтью того времени. Без нее ни за стол сесть, ни на зиму заготовить.

А вообще кухня, вернее – поварня («кухня» из немецкого потом пришла), – скучное место для отрока.

То ли дело конюшня.

Для настоящего богатыря первое дело не добрая еда, а добрый конь.

Почему кони привередливые

…А особенно богатырские.

Русский ученый Александр Любищев, у которого вся жизнь и работа рассчитаны были поминутно (оттого и успел так много), сказал очень мудрые слова:

«Собака сделала человека человеком, а лошадь сделала его феодалом».

Почему собака? Да потому, что, привязав к себе дикого пса, человек тем самым выделил себя из остального животного мира: больше ни одна тварь не приручает другую. И началось-то, наверное, с косточки, брошенной скулящему щенку…

А уж когда человек сумел привязать к себе дикую лошадь… Это же целый роман можно сочинить! Про юношу, изгнанного из племени за провинность, про то, как нашел он потеряшку-жеребенка, вырастил его, научился ездить верхом – а потом грозным всадником вернулся в родное племя, да еще с хорошей дубиной в руке! Легко представить, как они там все перепугались! И тут же единогласно выбрали бывшего изгоя вождем.

А может, такой роман уже и написан, но в жизни, конечно, все было гораздо сложнее и медленнее. И попервости одомашненная лошадь была в одном ряду с коровой, овцой или козой: молоко, мясо, шкура. Скорее всего, до верховой езды додумались пастухи: у них свободного времени много.

Но ясно, что люди, ее освоившие, наводили ужас на безлошадных. Тогда и возник образ кентавра – человека-коня.

А кого боятся – у того и защиты ищут. Ты нас оберегай от чужеплеменных извергов, а уж мы тебе, батюшка, отработаем: прокормим, оденем, обуем и вооружим, феодалушка ты наш!

Возникло сословие всадников – потом они назовутся витязями, рыцарями, богатырями… Благородными кавалерами, кабальеро, шевалье… Удалыми гусарами, драгунами, уланами, казаками…

Чужой всадник – грозный враг, свой – надежный заступник.

Но для этого нужно сначала было разводить конское поголовье, пасти его, ухаживать, лечить, выводить породы – для битвы, для пашни, для перевозки грузов. Изобрести конскую сбрую для всего этого. А главное – стремена. Если увидите в кино, что Спартак или там Ахилл скачут, размахивая мечами – не верьте. Без стремян они ни мечом махать, ни из лука стрелять не смогут: в древности конница только доставляла воинов к месту схватки. Своего рода мотопехота. А вот всадник в латах и при стременах – это уже маленький танк. Тяжелая кавалерия.

…Скоро только сказка сказывается: залез Иванушка зачуханный в одно конское ухо, а из другого вылез уже добрым молодцем, Иваном-царевичем. Образ очень верный.

А в жизни долгие годы и столетия на это ушли.

Совершенно правильно сравнил Костя богатырскую конюшню с армейским гаражом, где транспортные средства обихаживают и ремонтируют. Ведь даже само французское слово «ремонт» пришло к нам из кавалерии. Ремонтом называлась покупка новых лошадей. Если прочтете в старом романе, что «поручик проиграл в штосс доверенные ему ремонтные деньги», станет все ясно…

Теперь поручику впору застрелиться – не честь добру молодцу на чужие деньги играть! Понятия чести были в ходу у всадников всех времен. Бейся с равным, щади пешего, защищай слабого.

У кого сила – с того и спрос.

Конь для всадника-воина был ближе родного брата. «Ну, саврасушка, теперь не выдай!» – говорил богатырь, вступая в битву. И берег этого коня, и холил, и лелеял, и яровым пшеном кормил, и ключевой водой поил, и в семи росах купал, и гостинцы ему приносил…

За такую заботу былинный конь платит хозяину сторицей. Он подает добрые советы. Он переносит богатыря на огромные расстояния «в три прыжка», а прыжки получаются «выше леса стоячего, ниже облака ходячего». Он не ищет брода у реки – сразу сигает на другой берег. Он развивает огромную стартовую скорость: «видели, как Илья на коня садился, да не видели, как ускакал»…

Имена былинных скакунов разнообразием не отличаются – в основном «Бурушка-косматушка».

Кроме того конь – это престиж.

Отрок тех времен разбирался в мастях и породах так же хорошо, как нынешний в марках автомобилей. Изящные арабы и ахалтекинцы – это «Ламборджини», «Альфа-Ромео», «Мазератти». Неприхотливые, невидные степные лошадки – джипы и прочие внедорожники. Крепкие донцы и орловцы – солидные «БМВ» или «Вольво». Битюги и гунтеры – грузовики и дальнобойные фуры…

А масти лошадей! Есть такие, что из названия цвет понятен: вороной, бурый, серый, мышастый… А как выглядят караковый, гнедой, каурый, соловый, игреневый да еще мухортый в яблоках?

Погугли-погугли, интересно ведь!

Но белая масть – самая редкая. Она даже и не масть, это лошади-альбиносы.

Белый конь только для избранных – святых, царей и полководцев-победителей.

От конюшни до кузницы

– Не надоело тебе с помойным ведром бегать? – сказал начальник конюшни, степенный такой бородач. Назвать его Мишкой Торопанишкой ни у кого язык бы не повернулся. Михайлом Потапычем – другое дело…

– Куда поставили, там и пашу, – сказал Костя. – Ой, извините… По здорову ли, дядя Михайло?

– Приметил я тебя, – сказал Михайло Потапыч. – Ни от какого дела не отказываешься, языком понапрасну не молотишь. А что дразнят тебя – так то не со зла, да и не от ума. Мне такие нужны. Пойду с Поповичем потолкую…

Так Жихарев от кухонного подсобника возвысился до работника транспортного цеха.

Колобок, не найдя опекаемого отрока на прежнем месте, обрел его в конюшне. Костя орудовал скребницей, обихаживал солового жеребца. Масть светлая, маркая, а конь богатырский должен блестеть как только что из автосалона! Жеребец недовольно фыркал, а Костя поглаживал крутой бок да приговаривал:

– А кто это у нас такой капризка? А кого яблочком угостить?

Словно с младшенькой сестренкой нянчился!

– Нашел общий язык? – спросил Колобок.

– Сто пудов, – сказал Костя. – Сперва очковал, что копытом в лобешник получу. Не получил, узнал подход… Ништяк эти кони, юзать можно… А навоз всяко лучше выхлопа, и для растений полезный! Вчера с пацанами табун к реке водили, я верхом попробовал – без седла, ясен пень… Отроки с поварни увидели – обзавидовались!

– В общем, недоуздок от попоны отличаешь?

– Ну… типа осваиваю… Чересседельник тоже… Да фигли упряжь! Вчера вон жеребенка от Лыски получили! Вырастет – сто пудов мой будет!

– Значит, растешь по службе, – сказал Колобок. – Отрадно.

– Ну да, – сказал Костя. – Вон у Погуляя усишки лезут, а он все на кухне да на кухне… Сколько же я здесь уже проторчал?

– Не парься, говоря твоим языком. Былинное время условно. Его как бы и нет вовсе. Я же тебе сказал – домой вернемся в тот же день и час, как ушли!

– К тому времени, – вздохнул Жихарев, – я, по ходу, уже другой буду…

– Чего я и добиваюсь, – сказал вожатый. – Думать-то начал?

– Тут если не подумать, – рассудительно сказал Костя, – то башки можно лишиться. Тут базар реально фильтруют. На крайняк можно и помолчать.

– И долго ты еще конное дело собираешься изучать?

– Сколько надо, – сказал Жихарев. – В чистом поле ни конюхов, ни ветеринаров, ни пастухов не будет – сам паси, сам корми, сам лечи… Если бабка у коня распухнет – клади припарку из семи трав… И в жизни пригодится: на следующие каникулы устроюсь в этот ихний конский клуб для богатых… А вообще кривой кузнец Людота, когда я Солового водил ковать, меня хвалил, что коня понимаю. Я его спросил, почему найти подкову – к счастью. А он объяснил, что подковы на дороге попадаются не чаще золотых монет – потому что надо и копыта беречь, и железо… И еще обещал перевести меня к себе в кузню и в оружейку.

Экипировочка богатырская да аксессуарчики молодецкие

Западный рыцарь сильно уважал свой меч и поэтому давал клинку собственное имя.

У Беовульфа, победителя чудовищ, меч носил имя Нэглинг.

У драконоборца Зигфрида – Нотунг.

У короля Артура – Экскалибур, знаменитый «меч в камне».

У императора Карла Великого (от его имени и пошло слово «король») – Жуайез.

Рыцари Карла – граф Роланд и Оливье ле Дан – владели мечами Дюрандаль и Альтеклер.

Даже мелкий хоббит Бильбо Бэггинс, и тот нарек свой клиночек Жалом. И сработало.

Уважай и береги оружие – тогда и оно тебя уважит и сбережет.

Русские богатыри тоже относились к своему оружию с должным почтением, но имен мечам не давали. Во всяком случае, былины об этом молчат, хотя описывают вооружение своих героев подробно. Меч был для них прежде всего инструментом воинского ремесла.

У слесаря может быть любимая отвертка, но не назовет же он ее Снежаной, Кристиной или Тамарой Прокопьевной!

Рыцарский меч хранится в вертикальном виде – воткнут ли он в камень или висит на стене. Потому что меч для рыцаря – это еще и христианский крест! Роланд перед гибелью помолился на свой Дюрандаль (крест!), а потом сломал его, чтобы не достался врагу (меч!).

У богатырского клинка деталь, защищающая руку, тоже именуется крестовиной. Но меч этот обычно лежит где-нибудь под камнем, под колодой, под отрубленной башкой великана, потому что он – Кладенец. Он потаенный, он спрятанный, он достанется только достойному.

Древние греки и римляне своим клинкам имен не давали – видимо, ремесленники производили их массово. Гладиус римского легионера вообще был оружием довольно среднего качества, их поставляли в армию оптом, целыми связками.

Зато потом, когда мастерство оружейников возросло, меч стал штучным, индивидуальным. Как и прочее боевое снаряжение.

В былинах мечи часто именуются «харалужными». Что это слово означает? Способ обработки или выплавки металла? «А вот кому кастрюли паять, точить ножи-ножницы, мечи харалужить?»

Некоторые ученые полагают, что «харалужный» – это искаженное «каролингский». Именно при Карле Великом и его потомках-каролингах в Европе утвердился образец одноручного меча, его примерная длина и вес (около 56 сантиметров, не считая рукояти, и вес от одного до двух килограммов). В основе меча – сердечник из твердого железа, а вокруг накован более мягкий металл.

Карл и его министры-капитулярии строго запретили продавать такие мечи славянам и прочим варварским, по их мнению, племенам. И уж тем более технологию производства. Военная тайна существовала во все времена.

Но… у хорошего кузнеца глаз-алмаз. Ему не всегда и образец нужен. Достаточно взглянуть да в руках повертеть. А про балансировку он и сам знает. Кроме того, на всякий запрет найдется продажный торговец. Или привезет знакомый богатырь такой клинок в качестве трофея. И готово дело.

А иностранные слова да имена в былинах еще и не так искажаются – мама родная не узнает! Кто бы догадался, что русский Сухман-богатырь – это германский Зигмунд, отец Зигфрида? А сравнишь сказания – да, очень похожие истории…

Но об этом позже.

Богатырскому коню и снаряжению былины уделяют очень большое место. Действия может быть с гулькин нос, зато описанию всяких прибамбасов простор!

Вот выезжает на оперативный простор славный Дюк Степанович:

А и конь под ним как бы лютой зверь…

…Он и сам на коне как есен сокол,

Крепки доспехи на могучих плечах.

………………

Что куяк и панцирь чиста серебра,

А кольчуга на нем чиста золота;

А куяку и пацирю

Цена лежит три тысячи,

А кольчугу на нем красна золота

Цена сорок тысячей,

А и конь под ним в пять тысячей.

Почему коню цена пять тысячей?

За реку он брода не спрашивает,

Которая река цела верста пятисотная,

Он скачет с берегу на берег…

Еще Дюк владеет луком:

А цена тому луку три тысячи.

Потому цена луку три тысячи —

Полосы были серебрены,

А рога были красна золота,

А и титивочка была шелкОвая,

А белого шолку шемаханскова.

И колчан с пошел ним каленных стрел,

Всякая стрела по десяти рублев,

А и еще есть во колчане три стрелы,

А и тем стрелам цены нет,

Цены не было и не сведомо.

Почему не было цены трем стрелам? Потому что привозные, из Нова-города. Выструганы они из «трость-дерева», проклеены клеем «осетра-рыбы», а оперены перьями сизого орла, привезенными «из-за Камы» с синего моря. Ну, дерево, клей, перья – не диво… В чем же дело?

Почему те стрелки дороги?

Потому оне дороги,

Что в ушах поставлено по тИрону по каменю,

По дорогу самоцветному;

Подле ушей перевивано

Аравицким золотом…

Ушко – выемка, где наконечник крепится к древку. Но зачем украшать стрелу – расходный матерьял – каменьями и золотом? И что это за камень – тирон?

А вот зачем и что за камень. Наш Дюк выехал на охоту – стрелять гусей, лебедей да «перелетных серых малых уточак»…

Он днем стреляет,

В ночи те стрелки сбирает:

Как днем-та стрелачак не видити,

А в ночи те стрелки, что свечи, горят,

Свечи теплются воску ярого;

Потому оне, стрелки, дороги.

Вот какое буйное воображение у сказителя! Начал описание с прайс-листа или каталога оружейного супермаркета, а закончил чистой фантастикой! И камня такого нет в природе, и тактика у Дюка нескладная: днем стреляет, ночью стрелы подбирает… А спит когда?

Но ни слова про меч. Он Дюку и не нужен – после охоты богатырь едет «ко князю Володимеру» и там на пиру начинает раскидывать пальцами – у него-де в доме и «ества» вкусней, и печка в изразцах («муравлена»), и под в печи медный, и вообще князь перед ним голодранец…

Владимир возмутился и поехал к Дюку лично – проверить, так ли оно все на самом деле. Там для князя «накрыли поляну», да такую роскошную, что Красно Солнышко остался доволен. Он-то хотел «описать» дом Дюка Степановича – считай, ограбить, да «отложил все печали на радости». Впрочем, увез оттуда гору подарков.

Совершенно не богатырская история. Никаких тебе боев-подвигов. Спор хозяйствующих субъектов.

Больше для нынешних «братков» да олигархов подходит.

Во кузнице молодые кузнецы

Да, и в кузнице Костя оказался самым молодым. Но там никакой дедовщины не было и близко, потому что все занимались делом.

Не смущали Жихарева ни беспрерывный грохот, ни раздувание огромных кожаных мехов («кислородное дутье» того времени), ни тяжелые полосы раскаленного железа – их приходилось держать щипцами, пока Людота работал своим тяжким молотом. И ни разу у Кости заготовка не вылетела из щипцов!

Ему даже разрешили самому отковать ножичек.

Боялся он одного – не стать бы похожим на кузнеца. Не в смысле мастерства, а в смысле одноглазия. Вылетит искра покрупнее, угодит в око – и привет. Пример перед глазами, пока еще парными.

А жмуриться каждый раз как-то в лом. Хотя замечаний пока не делают. Наоборот, Людота его жизни учит:

– На что тебе эта богатыристика, Костянтинушко? У тебя рука твердая, глаз верный – учись кузнечному делу! Тогда эти кровопийцы, феодалы проклятые, сами к тебе будут приходить, кланяться – откуй клинок, смастери бармицу, сплети кольчужку, сделай милость! А ты им – в очередь, таракановы дети, в очередь! Много вас таких тут ходит! Много вас на шее народной сидит! Вот ужо поднимется мускулистая рука рабочего класса, и поползете вы окарачь, тунеядцы-захребетники…

– Они ведь нас защищают… – заступился Костя за богатырей.

– Защищают они! – Людота гневно сверкнул уцелевшим оком. – Раз в десять лет всемером хромого берендея заборют – а шуму, а славы! От них убытку больше, чем защиты… Мы сами, рабочий народ, всякого врага одолеем, так учат карлы немецкия, бородатыя! На нас, людях труда, все держится!

Костя подумал, что Людота, как и давешний скоморох, тоже не очень-то былинный персонаж, но тут крупная искра клюнула его в щеку. Под левым глазом.

«Хватит. Пора с этим делом завязывать», – решил Костя.

После работы он пошел на склад и выпросил у завхоза Потанюшки Хроменького кусочек оконной слюды. Потом сбегал в березовую рощу и срезал с поваленного дерева кусок бересты. Из бересты смастерил что-то вроде маски сварщика с прорезью для глаз. Взял в оружейке рыбьего клея (не из осетра, а уж какой был) и закрыл окошечко слюдой. Мутновато, но все видно.

– Это что за баловство? – насупился было кузнец на следующий день, но призадумался, повертел маску в руках…

– Никто ее у тебя не видел? – спросил Людота страшным шепотом, оглянулся и запер дверь в кузню.

«Ох, что-то я снова накосячил!» – испугался Жихарев.

– Да нет, – сказал он. – Кто за мной тут сечь будет?

– Вот и не показывай никому, – сказал Людота. – Дай-ка ее мне, в сундук положу. Потом такую же для меня смастеришь – тоже тайком. И надевать только перед самой работой. У каждого кузнеца свои тайны есть, и хранить их следует крепко-накрепко! Эх, где же ты раньше был?

– Ноу-хау, ясен пень, – сказал Костя. – Промышленный шпионаж и копирайт… А как же другие кузнецы?

– У всякого в кузне свой огонь, – сказал кривой. – Вот погоди, когда я тебе свои секреты передам, ты их тоже хранить будешь пуще глаза, как я…

– Это точно, – сказал Костя.

Когда Людоту позвали зачем-то к старшим богатырям, в кузницу вкатился Колобок – протиснулся под дверь. Здесь, в жаре, ему нравилось – видно, вспоминал свою родимую матушку-печку.

– По сердцу работа? – спросил вожатый.

– Устаревшие способы производства, – сказал Костя. – Нет, я все понимаю, но зачем заклинания-то читать при ковке и закалке?

– Ну, кузнеца всегда за колдуна считали, – сказал Колобок. – Это мастерам даже на пользу было, когда от них держались подальше. И заклинания читают не просто так, а для дела…

– Не надо меня разводить, – сказал Костя. – Ты же не Пинай какой-нибудь сопливый, а Виссарион Глобальный!

– А я и не шучу. В металлургии важно соблюдать, кроме прочего, временной режим процесса…

– Так ведь по цвету полосы видно – пора, не пора…

– Не только по цвету, но и по времени. А хронометра с таймером нету, и не скоро подвезут! Вот кузнецы и отмеряют нужное время, проговаривая свои, так сказать, гримуары…

Что такое гримуары, Жихарев спрашивать не стал (вернусь – погуглю) и сказал шепотом:

– Да это фигня! А вот у Людоты крыша едет, как у деда Европеича! На классовую борьбу меня и других ребят напрягает! Даже самого Илью Ивановича называет генератором и экскаватором…

– Ренегатом и эксплуататором, должно быть, – сказал Колобок. – Ну, тут уж ничего не поделаешь. В былинах встречаются только богатыри, князья да их враги, а кузнеца толкового не сыщешь. Вот и пришлось переманить Людоту из старого учебника истории. Он, кстати, реальным человеком был, от него даже личное клеймо осталось – не то «Людота ковАл», не то «Людота-кОваль», то есть опять же кузнец. Олицетворяет рабочий класс своего времени. Ему по учебнику положено бороться за свои права…

– Да перед кузнецом и так тут все на цырлах бегают, – сказал Костя. – Берегут, как он свое последнее око, разве что Красным Солнышком не зовут…

– Ну конечно. Другого-то нету. Это князей – как грязи…

– Он меня к себе на постоянку взять хочет…

– Ну, ничего не выйдет. Техминимум по оружейке пройдешь, и будет с тебя… Кольчугу починить сможешь?

– Давно не вопрос, – гордо сказал Жихарев. – Для детишек работа.

Кто кого сборет – кольчуга или латы?

А вот так ставить вопрос неправильно. Всякий доспех изготовляется ко времени и к месту. Какой враг – такой и доспех.

Кольчуга и латы – это уже продвинутые технологии. Раньше просто пришивали на кожу железные (а до того медные) бляхи – ну и на голову что-нибудь прочное, с подкладкой.

В кольчуге, конечно, воин движется свободней. Но кольчуга – это в среднем двадцать тысяч колец! Полкилометра проволоки! Ну-ка, посиди, поплети!

Ясно, были какие-то приспособления, гибочные станочки. Не может быть, чтобы не было. Все же массовое производство.

Свобода движений – это плюс. Хотя бы на коня можно садиться самостоятельно.

Меньше вес – тоже плюс, правда, очень маленький – ненамного кольчуга легче рыцарских лат. Этакая железная толстовочка до колен…

А вот удар кольчуга держит хуже. Тут плюс превращается в минус. Слишком близка она к телу, не поможет и простеганный поддоспешник. Враг если не перерубит ключицу, так сломает – тоже радости мало. У лат поверхность кривая, клинок скользит по ней. И стрелы отскакивают.

Кольчугу арбалетный болт пробивает наверняка, латы – при большом невезении латника. Хоть и рано еще говорить об арбалетах.

Лучше говорить о противнике.

Это лишь в телепередаче «Непобедимый воин» можно свести в бою пирата с рыцарем, индейца с викингом, а японского самурая с римским легионером.

В жизни таких глупостей не бывает. Это все равно что спорить, кто кого сборет – слон или кит?

Русские богатыри постоянно, столетиями сражались со степняками-кочевниками – половцами, печенегами, торками, черными клобуками, берендеями – многие племена их населяли Дикую Степь. С ними по-соседски воевали, мирились, роднились и снова враждовали. Звали кочевников – «свои поганые». И против их легких луков и сабель кольчуга была надежной защитой. А от добра добра не ищут.

Нет нужды в латах – нет и технологий.

Рыцари Западной Европы бились против таких же рыцарей – потому-то и совершенствовались их доспехи. И потому страшны были бронированные крестоносцы на бронированных битюгах для легкой и стремительной арабской конницы, пока султан Саладин не научился брать оккупантов измором.

И уже совсем было достигли латы пика совершенства – да тут, как на грех, появилось ручное огнестрельное оружие. От всех лат остались только шлем да кираса, продержавшаяся до девятнадцатого века… Шлем и вовсе никуда не делся, его нынче каской или сферой зовут.

А как сейчас доспехи делают – спроси у знакомых ролевиков. Они кольчугу, бывает, собирают из заводских шайбочек…

Кто умеет – шаг из строя!

…Вышел млад кузнец да во широкий двор, снял прожженный фартук, засунул кудрявую головушку в бочку с дождевой водой, пофыркал, распрямился, кудрями помотал – хорошо освежает после огненных дел-то!

Тут и подкатился к нему Колобок.

– О, я как раз хотел спросить, – сказал Костя. – По моим прикидкам, уже к зиме дело должно идти, а тут и до осени не дошло!

– Нет в былинах ни осени, ни зимы, – сказал вожатый. – Не упоминаются ни сугробы, ни снег. Потому что в сугробах совершать подвиги неудобно.

– Всю дорогу лето, что ли?

– Вечное былинное время, – сказал Колобок. – Так им ловчее. Скажи еще спасибо, что день и ночь меняются, уж не до хорошего! Но все это лирика. А я спросить хочу – не надоело тебе в кузнице?

– Да я еще личного клейма не удостоился, – сказал Жихарев. – Мне еще молотом махать да махать до звания мастера…

– А как же богатыристика?

– Положил я на нее, – решительно сказал Костя. – Людота говорит, что я тогда феодалом в натуре заделаюсь, угнетателем простого человека. Феодалу ведь положены земля с крепостными. А за крепостничество меня батя сто пудов выпорет! За киоск не выпорол, а за это обязательно ремня вложит. Он и в мирное-то время, когда я посуду не вымою, говорит: «У нас в доме крепостных нет!» Вернусь – стану каминные решетки ковать, оградки всякие, фуфловое оружие на стену для богатых дураков… Но ихний конский клуб мне теперь по фигу. Не хватало еще всяких толстых теток в седло подсаживать…

– Ну и каша у тебя в голове, – сказал Колобок. – Какие крепостные? До них еще дожить надо! Как ты быстро решения свои меняешь, повар-конюх-кузнецович, мякиш ты бесхарактерный!

– Кто бы говорил… – начал Костя, но тут раздался низкий железный рев.

– Общий сбор трубят, – догадался Жихарев. – Опять, паразиты, трудящихся от классовой борьбы отвлекают…

На площадь перед штабом паробки собрались быстро, за ними подтянулись оруженосцы, а уж затем, зевая и почесываясь, прибыли по одному и недовольные богатыри.

Все, кроме Большой Тройки с картины Васнецова.

На штабное крыльцо поднялся заместитель Ильи Самсон Колыбанович – на богатыря он не походил, а скорее сходен был с директором школы Семеном Ароновичем, разве что помоложе да покрепче.

– Грамотные – шаг вперед! – рявкнул он.

Строй не дрогнул.

– Шагай! – шепнул Колобок, сидевший на Костином плече.

– Ну да! Знаю я эту разводку!

Когда Костю было не с кем оставить, генерал (тогда еще полковник) Жихарев брал его на службу, и уж там-то мальчик насмотрелся и наслушался подобных армейских шуточек.

Гаркнет командир:

– Музыканты, художники, певцы и чтецы – шаг вперед!

Они сдуру и вылезут, сверкая очечками.

И огребут по полной: пошлют их или рояль клубный туда-сюда таскать, или газоны в зеленый цвет красить, или помои свиньям на хоздворе разливать. Потому что интеллигенция должна знать свое место по жизни военной.

Так что дурных нема, товарищ полковник…

– Что, ни одного нету грамотных? – продолжал Самсон Колыбанович. – Таки плохо. Потому что наши кошки уже не ловят наших крысок в прямом смысле. Все грамотки погрызены! Стыдно в люди представить!

– То ваша, набольших, забота, – прогудел кто-то из строя. – Наше дело – меч вострый да конь добрый…

– …да вольная волюшка во чистом полюшке! – поддержали его.

– Это не забота, – ласковым для вразумления голосом сказал Самсон Колыбанович. – Это уже настоящая беда. Повреждены грызунами списки-ведомости богатырские, по каким нам князь стольно-киевский денежное содержание отпускает да довольствием желудочным наделяет… Перебелить те списки надобно, уточнить… Нету грамотеев – сидеть-таки всей заставе голодом и без копеечки!

Личный состав недовольно загудел, но признаваться в грамотности никто почему-то не пожелал. Хотя понятия «ботаник» тогда наверняка еще не было.

Самсон Колыбанович пошел вдоль строя, внимательно вглядываясь в суровые лица бойцов и побледневшие рожицы отроков – как британский премьер Черчилль в военной кинохронике.

И безошибочно ткнул пальцем Косте в грудь:

– Вот ты!

«Это по доносу Колобка. Сдал меня Виссарион Глобальный, больше некому», – подумал Костя. И сделал мужественный шаг вперед.

Остальные облегченно вздохнули.

Колобок на плече помалкивал. Потом охнул и спрыгнул на траву…

– Хороший мальчик, – сказал Самсон Колыбанович. – Честный. Далеко пойдет с одного этого шага…

«А отчего же сам-то не переписываешь?» – подумал Костя.

Но когда вошел в здешний архив, понял – отчего. Отчего в строю грамотеев не нашлось. И почему слинял хитрый Глобальный.

Потому что серых грызунов боятся не только женщины, но даже целые боевые слоны…

На полках вдоль стен среди клочков и огрызков непонятного происхождения шныряли канцелярские крысы – отделениями, взводами, батальонами. От обыкновенных они отличались только предельной наглостью и каким-то подобием очков вокруг глазок. Крысы пищали, махали хвостиками и не обращали на людей никакого внимания. Стоял непрерывный и жуткий хруст…

– Коты сюда уже давно не заходят – боятся, – сказал Самсон – деловой богатырь. – Амбар они кое-как еще удерживают, а тут… На канцелярскую крысу и кот нужен канцелярский, а где его взять?

И махнул рукой.

«Ой!» – подумал мальчик, а вслух сказал:

– Щас сделаем!

И побежал в казарму паробков.

Паробки встретили его угрюмым ропотом – любимчиков начальства нигде не жалуют. Кого ненавидят солдаты всех времен и всех призывов? Да того, кто командира части возит или в штабе на машинке стучит!

Знали бы они, несмышленые…

– Кузьма-Демьян, просыпайся! – позвал Жихарев. – Надо зачистку провести в одном месте.

– Давно не вопрос, – откликнулся филин и слетел Косте на плечо с поперечной балки.

– Только там все запущено! – предупредил Костя.

– Мы работаем над этим, – откликнулся Кузьма-Демьян.

И они поработали.

…Через несколько минут канцелярские крысы хлынули на двор изо всех щелей. Самсон Колыбанович всплеснул руками и закричал:

– Ребятушки! Не выдайте! Отсекай их от амбара, отсекай, а то голодом помрем!

Богатыри, грозно топоча сапогами, выстроили вдоль амбара живую стенку, словно футболисты. Кто-то догадался достать из-за голенища нагайку…

Филин Кузьма-Демьян парил над крысиным потоком и, вроде пастушеской собаки, заходил то справа, то слева, стараясь сбить серых паразитов в колонну. В конце концов ему это удалось – и общими усилиями вещей птицы и богатырской воли все канцелярские крысы, теряя на ходу очки, организованно устремились в ворота заставы…

– Сейчас в поле побегут, – задумчиво сказал Самсон Колыбанович. – По зерновым ударят. Ой, не погладит нас Микула по головке… Хотя это еще когда-то будет!

Но вовсе не крысы стали главным испытанием для писаря Жихарева.

Когда с этой бедой было покончено, а паробки под надзором Кости подмели и убрали все следы преступного крысиного режима, деловой богатырь Самсон поставил на стол большую глиняную корчагу с бурой жижей и выложил пучок гусиных перьев.

– Чернил тебе на два века хватит, – весело сказал он. – Чтоб я столько на свете прожил, сколько тут чернил. А перья все из правого крыла, как положено…

«Перьями, кажется, еще Пушкин писал, – подумал Костя, вспомнив картинку в учебнике. – Значит, я-то и подавно справлюсь!»

Но все-таки спросил:

– А почему именно из правого?

– Так пишем-то мы справа налево! – сказал Самсон Колыбанович. – Мы же не хазары и не какие-то басурмане, чтобы навыворот корябать! А вот тебе и пергамент – только под личной подушкой и сохранил!

И с этими словами хлопнул на стол толстый рулонище толстой же бумаги – только не белой, а желтоватой.

– Резать будешь по мере надобности, – сказал он. – Ну, чини перышко!

И тут Костя понял, что снова попал. Оказывается, перья еще как-то нужно чинить?

Он вспомнил, что в школьном музее, где стояла старинная тяжеленная парта, хранились под стеклом старинные же ручки с металлическими перьями. Перья были расщеплены на конце.

Он выбрал перо из связки, взял самодельный ножик…

– Кто же так чинит? – сказал Самсон. – Чему тебя учили, отрок? Вот как надо!

Он ловко срезал кончик пера, потом расщепил…

– Сперва обмакни в чернила, – сказал Самсон. – Вот так…

Первой буквой учащегося Жихарева в мире былин стала клякса.

Она была похожа на черное солнце.

Правда, Костя не знал, что это именно клякса – нет такого слова в нынешней школе…

А вот богатырская затрещина от Самсона Колыбановича очень даже есть – здесь и сейчас!

И не пожалуешься без особого телефона…

– Пергамент, чтоб ты знал, – сказал Самсон, – делают из кожи совсем молоденьких теляточек. И мы уже не получим от них ни молока, ни мяса, ни приплода – представляешь, сколько он стоит! Тут целое стадо пришлось забить! Бери ножик и вычищай… А потом надо вот такой пемзочкой загладить… И вот такой костяной лопаточкой заполировать…

Хорошее дело, оказывается – пергамент! Можно соскрести с него любую ошибку так, что ни один учитель не придерется!

Но и вторая буква получилась не лучше. Правда, клякса была другой формы – вроде ракеты.

Самсон Колыбанович поглядел на Костю задумчиво. Он как будто решал – то ли послать лживого и наглого отрока чистить отхожие места, то ли уж сразу повесить на покляпыя березоньке…

– Интересно знать, где тебя учили, – сказал он. – Разве что в пустыне, где розги, должно быть, на вес золота…

Грамотешка богатырская

У западных рыцарей с этим делом было туго.

Мало того, благородные графы да бароны даже гордились своей неграмотностью – ведь они не монахи какие-нибудь, не крючкотворы судейские, с них воинской науки хватает…

Вот и ставили на своих договорах вместо подписи крестик или отпечаток грязного пальца…

Даже стихи для своей Прекрасной Дамы рыцарь был вынужден складывать в уме!

На Руси же к грамотности относились с особым почтением – и уж, во всяком случае, невежеством не бахвалились.

Среди достоинств Добрыни, например, всегда подчеркивается его грамотность.

Завзятыми книжниками богатыри, конечно, не были, но уж надпись на камне прочитать могли. Иначе для кого эти надписи делали? Можно же было нанести на камень что-то вроде дорожных знаков. Такие знаки называются пиктограммами.

Стрелка направо – череп и кости.

Стрелка налево – два голубка с обручальными кольцами.

Стрелка прямо – знак рубля или доллара.

Так нет же!

…На камешке надпись подписана:

«Старому да казаку да Илье Муромцу

Три пути пришло дорожки широкие:

А во дороженьку-ту ехать – убиту быть,

Во другую-ту ехать – женату быть,

Да во третью-ту ехать – богату быть».

Мало того, после каждой поездки Илья возвращается к камню и собственноручно «поднавливает» надпись:

«Да и та была дорожка прочищена».

Правда, Алеша Попович, наткнувшись на подобный камень, просит своего спутника:

– А и ты, братец, Еким Иванович,

В грамоте поученый человек!

Посмотри на каменю подписи,

Что на каменю написано.

Но тут уж позвольте не поверить: быть того не может, чтобы попович, сын священника, да не умел читать!

Уметь-то Алеша умеет, но Еким Иванович – оруженосец, вчерашний «паробок», и нужно ведь пацану напомнить, кто тут старший!

Не диво была грамотность на Древней Руси.

Когда Солнышко Владимир сажал очередного бедолагу в погреб, и то

…Еще выдали ему да полну порцию,

Еще дали ему да свечи воску ярого,

Еще дали книг да сколько надобно.

Так появилась первая тюремная библиотека на Руси…

Писать-читать в былинах навострились даже враги – и Калин-царь, и Тугарин, и даже Идолище Поганое. Они то и дело отправляют князю Владимиру оскорбительные письма. Правда, гонец должен вызубрить послание наизусть – вдруг на Руси никто грамоте не знает?

Да нет, в те времена многие знали, это сейчас разучились…

Вот только давалась эта грамота тяжело. «Азбуку учАт – на всю улицу кричат», гласит поговорка. Розог учителя не жалели.

Другая поговорка была у родителей, отдававших свое дитятко в учение: «Мясо ваше, а кости наши». То есть лупи его за лень как сидорову козу, только не калечь. Плохо? Конечно, плохо.

Теперь учителям трогать детей строго-настрого запрещено. Дети это быстро понимают и поэтому плюют в педагогов жеваной бумагой. Тоже мало хорошего.

…А пергамент и вправду был очень дорог, и использовали его многократно, по нескольку раз переписывая, к примеру, летописи…

И каждый раз вносили туда все новые и новые поправки, из-за которых нынешние историки и мучаются…

Как избежатьанахронизма

– Да сдались вам эти перья! Перья – это вчерашний день! Нечего невинных гусей щипать!

С этими словами запыхавшийся Колобок вспрыгнул на лавку и положил на стол коробку с фломастерами.

«Какой я все-таки молодец, – подумал Костя. – Все предусмотрел!».

На самом деле коробку в рюкзаке он забыл совершенно случайно, но надо же себя подбодрить!

Самсон Колыбанович достал первый попавшийся фломастер, догадался снять колпачок и провел у самого краешка пергамента четкую красную линию.

– О! – сказал он. – Это что-то!

Костя быстро расправился со второй кляксой и спросил:

– Начнем с Алеши Поповича?

– Почему с Алеши? – удивился Самсон.

– Так ведь он на букву «А»! – сказал Костя.

– А-а! – сказал Самсон Колыбанович. – Нет, начинать надо с самого старшего богатыря…

– Святогора! – блеснул знаниями Жихарев.

– Эх, если бы, – сказал Самсон. – Под Святогора можно столько добра списать, что ужас! Я бы из этой заставы сделал игрушечку! И все были бы довольны… Но нет с нами Святогора. Начинай с Ильи Ивановича и далее по старшинству и значению… Несколько слов про каждого еще подпишешь – чем славен, сколько служит, нет ли взысканий… Грамотный, разберешься! А я пойду себе, не буду над душой стоять…

И оставил паробка наедине с Колобком и бесконечным пергаментным свитком.

И тут до Кости дошло, что знает он только трех классических богатырей, а их ведь тут три десятка…

– Не кручинься, – сказал Колобок. – Прямо из книжки и списывай. Чего мудрить?

Жихарев выбрал деловой черный фломастер, занес его над листом, но вдруг остановился.

– Колобочек, – сказал он. – А если ученые найдут когда-нибудь мою писанину?

– Ну и что?

– Анахронизм получится! Не было тогда фломастеров!

– Нашел о чем печалиться, – сказал Колобок. – Фломастерные чернила выцветут быстрее здешних, что на жирной саже с рыбьим клеем замешаны. Да и обновят этот пергамент еще многажды…

Костя вздохнул, высунул язык и вывел:

«Ведомость богатырская».

А потом, с отступочкой:

«Мурамец Илья Иванович, русский, старый, казак, был, учавствовал, привликался…»

Богатырь номер один

Его в былинах по-разному зовут: Илья Муромец, Мурович, Муравленин, Моровленин. Ильюшенька, Илейко, Илеюшка… Но всегда он Иванов сын. Других отчеств не встречается.

Он главный герой русского эпоса. Он военный вождь всех богатырей. Он принимает клятвы, решает споры, первым идет в сражение – как и положено герою.

И в богатыри он вышел не просто так. Судьба героя не похожа на обычную.

Геракл – полубог, сын Зевса. Основателей Рима – Ромула и Рема – вскормила волчица. Богатыри лесных народов рождены от медведя. Иногда героя, лежащего в люльке, приносит река.

В общем, не в капусте находят, как простых смертных.

Илья же родился от обычных русских селян. И родился калекой.

«Тридцать лет и три года» (иногда чуть поменьше – ровно 30) сидел он на печи. В иных былинах он не то что ногой – рукой двинуть не мог. Похоже на детский церебральный паралич…

В реальной жизни, конечно, такой ребенок был бы обречен. Крепко же любили батюшка с матушкой своего Илейку, раз уж холили его и лелеяли до своей старости… Родительская любовь способна на чудеса…

Но тут у ворот остановились калики перехожие…

Калик зовут еще странниками, паломниками, пилигримами. Они бродят по земле, из княжества в княжество, от монастыря к монастырю, добираются и до святого города Иерусалима. Они разносят вести, и обижать калик не принято – их положено привечать, кормить, оказывать почтение. Ведь узнать новости больше не у кого – информационный голод!

В общем, калики – не туристы какие-нибудь голоштанные, а люди в высшей степени уважаемые и полезные.

«Ай же ты Илья Муромец, крестьянский сын!

Отвори каликам ворота широкие,

Пусти-ка калик к себе в дом».

Ответ держит Илья Муромец:

«Ай же вы, калики перехожие!

Не могу отворить ворот широкиих,

Сиднем сижу цело тридцать лет,

Не владаю ни руками, ни нОгами».

Не бойся, вставай, настаивают калики. И встает Илья! И ворота отпирает! И в дом ведет!

Как ни удивительно, но подобные чудесные исцеления бывают. Если болезнь вызвана не физическим пороком, а нервным расстройством…

Потом калики подносят Илье «питьецо медвяное». Илья выпивает чарку и…

Бил челом Илья, калик поздравствовал:

«Слышу в себе силушку великую».

Что это? Волшебство? Вроде колдовства Вольги-шамана?

Нет, это уже другое время и другие люди:

Они крест кладут по-писаному,

Поклон ведут по-ученому…

Сказитель впрямую не говорит, а современник-то догадается, что пришли странники из Святой Земли, а в чарочке у них не простое «питьецо медвяное», а вода, скажем, из реки Иордан…

Значит, складывали былину уже после Крещения Руси – или, во всяком случае, внесли новые детали.

Но и о старом времени калики помнят:

«Будь ты, Илья, великий бОгатырь,

И смерть тебе на бою не писана;

Бейся-ратися со всяким богАтырем

………………

А столько не выходи драться

Со Святогором-богАтырем —

Его и земля на себе через силу носит;

Не ходи драться с Самсоном-богАтырем —

У него на голове семь власов ангельских;

Не бейся и с родом Микуловым —

Его любит матушка сыра земля;

Не ходи еще на Вольгу Сеславьича —

Он не силою возьмет,

Так хитростью-мудростью».

Вот так сказитель и вводит новичка Илью в уже населенный мир русской былины.

Целители-чудотворцы объясняют ему, как вырастить богатырского коня, и…

Тут калики потерялися.

То есть попросту исчезли таинственным образом…

Потом Илья выполняет свою первую и последнюю крестьянскую работу – вырубает на пашне «все дубье-колодье» и просит у отца благословления на богатырские дела:

…Я поеду в славный стольный Киев-град,

Помолиться чудотворцам киевским,

Заложиться за князя Владимира,

Послужить ему верой-правдою,

Постоять за веру христианскую…

У отца Ильи тоже есть отчество – Тимофеевич. Отвечает Иван Тимофеевич:

…Я на добрые дела тебе благословленье дам,

А на худые дела благословленья нет.

Поедешь ты путем и дорогою,

Не помысли злом на татарина,

Не убей в чистом поле христианина.

Вот уже и христиане-крестьяне появились – не селяне! И заповедь Христову знают: «Не убий!»

…Сел Илья на коня. С третьего прыжка Бурушка-Косматушка достиг аж Чернигова. Посмотрите по карте, где нынешний Муром и где Чернигов. Не ближний свет, да как-то и не по пути в Киев! Так что о географической родине богатыря можно еще поспорить…

Но Чернигов осажден татарами: три царевича, и «с каждым силы сорок тысячей». Прикинул Илья и молвил:

Не хотелось было батюшку супротивником

быть,

Еще знать-то заповедь преступить.

Но пришлось. Взял он в руки «саблю боевую» (именно так! Не зря Илью «казаком» называют, от более поздних времен эти слова!), да и навел порядок во вражеском войске:

Где повЕрнется, делал улицы,

Поворотится – часты площади.

От 120-тысячного воинства остались только трое незадачливых царевичей. Герой размышляет – то ли в плен их взять, то ли головы поотрубать. И то, и другое не годится. Пленных придется кормить из своих припасов, а царскую кровь проливать нельзя – по древнему поверью (архаизм!). Но не будет же Илья царевичам хребты ломать, как у них в поганой Орде заведено! Лучше пусть пользу приносят в качестве пропагандистов и агентов влияния:

Вы поедьте по своим местам,

Вы чините везде такову славу,

Что Святая Русь не пуста стоит,

На Святой Руси есть сильны могучи богАтыри.

От гостевания в хлебосольном Чернигове отказался Илья – нужно ему в Киев-град, желательно напрямую. Но…

Ответ держат князи-бояра:

«Ох ты гой еси, Илья Муромец!

Пряма дорожка не проста стоит:

Заросла дорога лесами Брынскими,

Протекла тут речка Смородина;

Еще на дороге Соловейко-разбойничек

Сидит на тридевяти дубах, сидит тридцать лет,

Ни конному, ни пешему пропУску нет».

Кто такой Соловей? Почему он так себя ведет? До сих пор ученые спорят. Кто говорит, что это языческий жрец вроде ирландского друида, живущего в дубовой роще, кто видит в нем вообще сверхъестественное существо; свист Соловья то взвевается в ультразвук, то падает в инфразвук – то и другое для живого вредно. Дубы преклоняются, конь богатырский оступается…

Возможно, поединок Ильи с Соловьем – это отголосок славянского мифа о битве звериного бога Велеса с громовержцем Перуном (Велес – Волос – Волосей – Соловей!). И стрела – это молния. Недаром же Перун позже превратился в Илью-пророка! Да наверняка когда-то наш Муромец и был Перуном!

Глубоки корни русского эпоса…

Но у былинного Илейки молний нет, а нужно чем-то ответить на акустическую атаку.

В одном из вариантов былины говорится:

Разрушает Илья заповедь великую…

Как разрушает? Чем? Да тем, что берется за лук. Лук – оружие дистанционное, и настоящий богатырь против соперника никогда его не применит. На мечах, на палицах, на топорах – другое дело.

Но ведь и поражающий свист – тоже дистанционное оружие! Разбойник первый начал!

В общем, выбил Илья Соловью «око со косицею». Только не подумайте, что разбойничек был в дредах. Просто стрела в глаз вошла, в висок вышла. Висок для ока – что косяк для окна. Отсюда и «косица».

Жив остался Соловей – подобно адмиралу Нельсону или фельдмаршалу Кутузову. И даже попросил Илью заехать к нему в гости. И тут возникает такой дивный эпизод. Спрашивает Илья у хозяина:

«Что у тебя дети во единый лик?»

Отвечает Соловейко-разбойничек:

«Я сына-та выращу, за него дочь отдам;

Дочь-ту выращу, отдам зА сына,

Чтобы Соловейкин род не перевОдился»…

Вот это да! Вот какое далекое прошлое о себе объявило! Дикий для нас обычай царских внутрисемейных браков существовал у владык многих народов – от египетских фараонов до Верховных Инков в Перу. Соловейко-то, получается, древнего царского роду?

Такой лютый архаизм «за досаду показался» даже Илье Ивановичу. «Вынимал он саблю свою вострую»… и повез уже бездетного Соловья в Киев-град. Возраст Соловьиного отродья не уточняется – но коли бросались они на богатыря с дрекольем, так, поди, не груднички были.

Ну, что в Киеве случилось, все знают по фильму «Илья Муромец» с великим русским актером Борисом Андреевым в заглавной роли (а другого Илью теперь трудно и представить!). Акустический удар пуще прежнего – во всем городе крыши посносило, «разломало все связи железные», один Муромец устоял.

А вот что в фильм не вошло:

Возговорит сам батюшка Владимир-князь:

«Исполать тебе, Соловейко-разбойничек!

Как тебя взял это Илья Муромец?»

Ответ держит Соловейко-разбойничек:

«Ведь на ту пору больно пьян я был,

У меня большая дочь была именинница»…

Конечно, пьяного-то и дурак победит!

Этого унижения богатырь не стерпел. Подбросил вражину «чуть пониже облака ходячего» – только ловить не стал. Сгинул злодей, а загадка его происхождения осталась…

Князь не знает, куда и поместить такого гостя: хошь со мной рядом садись, хошь супротив меня, а хошь – где хошь…

Но Илья и тут отличился:

Зашел Илья Муромец со коничка,

Пожал он всех князей и бОяров

И сильных могучих богАтырей.

Очутился он супротив князя Владимира.

За досаду Алеше Поповичу показалося,

Взял Алеша булатный нож,

Он и кинул его в Илью Муромца;

Поймал на полетУ Илья булатный нож,

Воткнул его в дубовый стол.

И тем точку поставил. Из тех, кого с лавки спихнули, больше никто не возражал.

Вот так крестьянский сын и встал во главе всех русских богатырей…

Соло на гуслях

…Костя заканчивал страничку, посвященную богатырю номер один. Для этого ему пришлось прочитать несколько былин со всеми сносками и примечаниями, хотя вопросы остались, а Колобок, как назло, куда-то укатился.

Ничего. Жихарев-младший вспомнил, что он все-таки генеральский сын и армейская жизнь со всеми ее поощрениями и взысканиями ему знакома. А кое-что он списывал прямо из книги…

«…Службишкой у князя тово ой да Владимира тяготится. На замечания ведь командирушки ри-агируит да ой болезнино. Не одно-кратно раз был отправлен на га…»

Тьфу ты! Чуть не написал «на гауптвахту»! Как же при Красном Солнышке «губа»-то называлась?

Снова полез в книгу.

Нашел! В погреб его, голубчика, сажали, в погреб! Один раз чуть совсем там не уморили!

«…в погреба да те глубокия. Отбывши тыи наказания суровыя, продолжаючи совершаючи подвигов да побиваючи злых…»

Татаринов? Или татаровей?

Как бы с этим былинным языком школьную свою грамотешку не угробить! И так еле живая!

Хорошо, что фломастерные чернила выцветут задолго до того, как родится на белый свет русалочка Анастасия дочь Кондратьевна!

Сколько ни старайся, она непременно ошибки найдет, даже когда их там совсем нет. Подойдет из-за спины и зашипит:

– Исполать тебе, отрок! Славно грамоте знаешь!

Костя поднял голову.

Перед ним возвышался суровый воин средних лет с аккуратно подстриженной бородой. Голубые глаза его были задумчивы.

– Вижу, есть на кого дела оставить, – продолжал воин. – А то у меня, как перо возьму, сразу начинает пальцы крючить – потому что богатырская десница к мечу привыкла! Не горюй: во всяком войске писарь – тоже человек нужный!

«А как же богатыристика?» – хотел было спросить Жихарев, но тут же сообразил, кто именно его похвалил. С этим вопросом придется повременить, потому что нельзя обращаться к вышестоящему начальнику через голову непосредственного… Наверняка и здесь это правило соблюдается…

Между тем Добрыня Никитич тяжело вздохнул, открыл сундук, стоявший у стены, и достал плоскую коробку. Коробка зазвенела.

– Ты смотри – не сгрызли! – изумился он.

– Ой вы гой еси Добрыня сын Никитович, – Жихарев припомнил, что младший представляется первым. – Я млад Костянтинушко сын Жихарев. У меня ведь тут немножечко порядочек! Крысы гадские окарачь ползут…

– Красно выражаешься, – сказал Добрыня. – Ты пиши, пиши. На меня не смотри, я ныне печален… Ты работай, как бы меня и нет… Я ведь тихонечко…

Правду говорят былины о тактичности да вежливости Добрыниной!

Коробка оказалась гуслями.

Добрыня сел на лавку, поставил гусли на колени, занес над струнами руки с длинными тонкими пальцами.

Голос у него оказался неожиданно высокий и звонкий, как у певца Преснякова-младшего…

Ты свет государыня да родна матушка,

Честна вдова Офимья Олександровна!

Ты зачем меня, Добрынюшку несчастного,

спорОдила?

Породила, государыня бы родна матушка,

Ты бы беленьким горючим меня камешком,

Завернула, государыня да родна матушка,

В тонкольняный было белый во рукавчичек,

Да вздынула, государыня да родна матушка,

Ты на высокую на гору Сорочинскую

И спустила, государыня родна матушка,

Меня в Черное бы море, во Турецкое, —

Я бы век там, Добрыня, во море лежал,

Я отныне бы лежал да я бы дО веку,

Я не ездил бы, Добрыня, по чистУ полю,

Я не убивал бы, Добрыня, неповИнных душ,

Не проливал бы крови я напрасныя,

Не слезил бы, Добрыня, отцов-матерей,

Не вдовил бы я, Добрынюшка, молОдых жен,

Не спущал бы сиротать малых детушек…

И так-то пронзительно, так-то жалобно рокотали струны гусельные, что хотелось заплакать.

«Депрессия у человека, – догадался Костя. – Переживает. Тяжело ему. А если бы узнал, что в будущем в честь его пельмени назовут, стало бы еще тяжелее. Но все-таки на людях, при товарищах он бы так не запел. А я тут для него вроде мебели… Писаришка…»

И совсем неожиданно подумал:

«А не хочет ли Добрыня как раз меня и предупредить, что, мол, нелегко дается богатыристика?»

Судьбинушка богатырская

Сложный человек, оказывается, Добрыня Никитич. Как нынче говорят – неоднозначный. По-русски молвить – амбивалентный.

Но такова уж его участь. Не зря матушка отвечает ему:

Я бы рада тебя, дитятко, спорОдити:

Я таланом-Участью в Илью Муромца,

Я бы силой в Святогора да богАтыря,

Я бы смелостью во смелого Алешу во Поповича,

Я походкою тебя щапливою

Во того Чурилу во Пленковича.

Только тыи статьи есть, других Бог не дал,

Других Бог статей не дал, не пожаловал…

Вот она, богатырская судьба. Издержки профессии. И вообще Добрыня не простой человек. В одних былинах он княжеского происхождения, в других боярского, в третьих отец у него торговец Никита Романович. Но не видел богатырь отца, как и отец не видел сына – погиб родитель до того, как герою на свет появиться.

Добрыня преуспел не только в ратной науке – он хорошо воспитан («вежество знает»), он искусный гусляр и шахматист. Его гложут сомнения, как типичного русского интеллигента…

Воспитала Добрыню его матушка, в данном случае Офимья (Ефимия) Александровна. Она и по-другому может зваться – как сказителю запонадобится. И она-то уж сына от воинских подвигов всячески отговаривала:

Ты не езди-ка далече во чисто поле,

На ту гору да Сорочинскую,

Не топчи-ка ты младых змеенышей,

Ты не выручай-ка пОлонов да русскиих,

Не куплись, Добрыня, во Пучай-реке —

Пучай-река очень свирепая,

Середняя-то струйка как огонь сечет…

Как же! Чтобы русского человека на что-то сподвигнуть, надо это самое ему запретить – тогда наверняка возьмется за дело!

А дело непростое.

Мало того, что Змей (Змея) существо сверхъестественное, так еще и Пучай-река – не просто река, а Река – та самая, что отделяет мир живых от мира мертвых. Живому ее не переплыть.

Добрыня, конечно, все делает наоборот – едет, топчет змеенышей, после чего лезет купаться в роковую реку. И ничего смелому не вредит:

А Пучай-то река она кротка-смирна,

Она будто лужа-то дождевая!

Тут прилетает Змеище-Горынище «о двенадцати о хоботах» – но это не слон-мутант, потому что «хоботом» называли хвост.

Сказители именуют чудовище то Змеем, то Змеей, им без разницы. И ничего удивительного – вспомните хотя бы двуполое голливудское Годзилло с потомством… Воистину, нельзя ничего нового придумать!

Но Годзиллу-то всей армией США кое-как одолели, а Добрыня – один и голышом! Мало того, какая-то сволочь украла и коня, и одежду, и оружие!

Только лежит один пухов колпак,

Пухов колпак да земли Греческой,

По весу тот колпак да целых три пуда.

Странный головной убор. Кажется, что сказитель наш просто шутит – какой пуховый колпак! Это он про шелом его богатырский! Сорок восемь килограммов! Да еще набитый мокрым песком!

Кстати, на картине Васнецова голова Добрыни увенчана шлемом именно византийского (греческого) образца…

Шарахнутая таким снарядом Змея просит милости и заключает с богатырем договор – Добрыня не трогает ее с детенышами, а она не разоряет Святую Русь.

Наивный Добрыня соглашается. Змея тут же нарушает договор – похищает племянницу князя Забаву Путятичну и уносит ее «во нору во глубокую», к остальным русским пленникам…

Не может быть никаких договоров с врагом – учись, доцент!

Но на что Змею-Змее пленники? Жрать, что ли? Так разве мало коров да овец пасется почти без охраны?

Во времена, когда складывали былину в ее нынешнем виде, тема «полонов русскиих» была самой что ни на есть больной. Из века в век степняки, а потом крымские татары захватывали население порубежных городов и сел, чтобы продать на невольничьих рынках. Работорговля всегда была очень выгодным бизнесом…

Так мифическая Змея переплелась с конкретным злом, а сказка – с жизнью. Было из-за чего воевать богатырю. «…Не ради славы – ради жизни на земле», как сказал другой поэт.

Добрыня – богатырь-змееборец, чей образ уходит в далекую древность, к Гераклу, Персею, Гильгамешу, Георгию-Победоносцу. И происхождением он будет постарше Муромца.

Добрыня даже сильнее его – победил Илью Ивановича в долгой жестокой схватке, перешедшей в рукопашную, но, узнав имя побежденного, извинялся страшно. Если верить былине, было Добрыне тогда всего двенадцать лет – что возьмешь с несмышленого?

Древность происхождения подтверждают и другие приключения Добрыни. Например, с волшебницей Маринкой Кайдальевной (в других изводах – Игнатьевной).

Само имя «Марина» появилось в русском словаре имен сравнительно недавно, и означает оно «морская». А Древняя Русь – страна в основном сухопутная…

Зато в славянской мифологии существовала богиня мрака и смерти – Морана, Морена, родня кельтской Моргане или Морриган. И дела ее такие же лихие:

А Маринка та Кайдальевна,

Королевична она да и волшебница;

Она много казнила князей, князевичей,

Много королей да королевичей,

Девять русских могучих богАтырей,

А без счету тут народушку да черняди.

Противница богатыря – сама Смерть.

Добрыня попадает к ней случайно – бродит по киевским улицам и зачем-то стреляет «во голубя со голубушкой». Стрела пробивает парочку насквозь и летит дальше – прямо на двор к Маринке. Судьба!

Увидев статного молодца, волшебница предлагает:

Сделаем, Добрынюшка, со мной любовь!

«Make love» – это как-то не по-нашему! Отказался Добрыня и прочь пошел.

Злобная колдунья «вынула след» богатыря, бросила в печку – и зажглося его сердце ретивое! И вернулся он на Маринкин двор, и начал в любви признаваться: сделаем, мол, сделаем!

Но мстительная Маринка «обернула» его златорогим туром – быком. (Снова архаизм! В древних культах жертвенному быку золотили рога перед закланием).

И начал Добрыня-тур творить всякие безобразия – топтать стада гусиные, лебединые, а потом и до овец с коровами добрался – всех загубил! (Жертвенного быка целый год кормили воистину «на убой» и позволяли ему бродить где угодно и творить что угодно).

Но стада принадлежали Добрыниной тетушке Авдотье Ивановне, а та и сама была колдунья не из последних. Она обернулась сорокой, прилетела к Маринке и стала ей «выщекатывать»: верни племяннику человеческий облик, не то

Оверну тебя, Маринушка, сорокою…

Причем навек. Маринка испугалась и уступила.

Очеловеченный богатырь даже вступил с волшебницей в законный брак при согласии «ласкового князя Владимира».

В спальне волшебница оборачивает молодца то «горностаюшкой», то «соколиком» – кто как хочет, тот так и понимай.

Притомившийся Добрыня просит себе «чару зелена вина». Но со слугами он заранее договорился, и вместо выпивки ему приносят «саблю вострую»…

Наутро князи да бояре поздравляют богатыря «с любимой семьей», а зря:

Я вечор же, братцы, был женат нЕ холост,

А нынче я стал, братцы, холост нЕ женат.

Я отсек же нонь Марине буйну голову

За ейны было поступки неумильные.

«Братцы» и с этим делом его дружно поздравили и даже поблагодарили за решительность: давно, мол, пора, да как-то все руки не доходили!

Казалось бы, вполне сказочный сюжет. Но не совсем.

В поздних пересказах былины полузабытая Морена-Морана совместилась с реальным историческим лицом – польской авантюристкой Мариной Мнишек, женой двух Самозванцев подряд!

Прекрасную полячку в народе тоже считали колдуньей, которая в обличии сороки наводила порчу, болезни и прочие несчастья на нашу землю. Так глубокая мифическая древность сошлась с реальным Смутным временем.

Да уж. Начнешь былину копать – до центра Земли докопаешься.

…Но на этом неприятности с женщинами для Добрыни не кончаются.

О женитьбе его былины рассказывают по-разному.

В одном случае Никитичу нашему в чистом поле встречается «богатырь в платьях женскиих». Перед ним «поленица» – так называли на Руси легендарных степных амазонок (были такие или нет – разговор отдельный). Поэтому богатырь не стал с ней церемониться, «ударил в буйну голову» – не играй в мужские игры!

И ударил-то подло – со спины, потому что

А сидит же поленица, не сворохнется,

А назад тут поленица не оглянется.

В общем, получилось у него в точности как у Ильи со Святогором – сгребла его девушка «за желты кудри» и посадила «во глубок мешок». И точно так же конь ее пожаловался, что тяжко ему двух богатырей носить.

Но понравился Настасье Никуличне трофейный молодец. И предложила она ему сочетаться законным браком, а не то

На долонь кладу, другой сверху прижму,

Сделаю тебя я да в овсяный блин.

Вау! Я его сделаю, блин! В овсяный блин, блин!

Да кто она такая – феминистка тех времен, что ли?

И не феминистка, и времен не тех, а совсем дальних. С поленицами пришлось иметь дело и Муромцу, и другим героям, не только русским. Великанши-воительницы встречаются в сказаниях многих народов. Ирландского героя Кухулина учили боевому мастерству как раз такие здоровенные тетки. Правда, они его женить не пытались…

А дальше как у всех добрых людей – представил Добрыня невесту строгой матушке, повел ко двору князя Владимира, который, похоже, подрабатывал еще и регистратором киевского ЗАГСа, да

Сделали об их же публикацию,

Привели же ее в верушку крещеную…

А с крещением, ясное дело, пропали у Настасьи все языческие да мифологические силы и качества, и стали супруги «век коротати».

В другой былине соперничества Добрыни с Настасьей вовсе нет – вот с папой ее, «королем Микулиным», повозиться пришлось…

Но главная семейная драма была еще впереди.

…Существовал и реальный Добрыня – дядя Владимира Святославлича, сын древлянского князя Мала. И, похоже, он много чем заправлял за спиной племянника. И лютый был – несмотря на имя. Не зря же автор «Повести временных лет», рассказывая о приведении новгородцев в новую веру, пишет: «Путята крестил мечом, а Добрыня – огнем».

Но о таких усердных исполнителях люди не хранят доброй памяти. Не наш это Добрыня – исторический. Пусть там и остается. С историей связываться – себе дороже, никому не угодишь.

Третьим будешь?

Имя Ильи связывают с городом Муромом, Добрыни – с Рязанью, Алеша же Попович – всегда уроженец Ростова Великого. Отцом его называют чаще всего «ростовского попа Леонтия», и это имя появляется не просто так: архиепископ Леонтий действительно существовал и был замучен язычниками. То есть имя его прочно связано с Ростовом. Чей Алеша Попович сын? Чего мудрить – конечно, этого самого мученика Леонтия.

А в более поздние забывчивые времена могли того попа и Федором назвать. Какое уж имечко сказителю на ум пришло…

Три васнецовских богатыря словно бы представляли три тогдашних сословия – Илья – крестьянство, Добрыня – боярство-дворянство, Алеша, соответственно – духовенство. Вроде бы просто.

Ан нет! И сам Алеша вовсе не особа духовного звания, а уж поступки его совсем не христианские. Помните, как он метнул нож в Илью на княжеском пиру? В старшего-то, в уважаемого?

В отличие от своих побратимов, Попович совершенно невоспитанный парень. Он «не силой силен, а напуском смел». Помогает ему в ратном деле полная безрассудность. Про дисциплину он слыхом не слыхивал: сперва делает, а потом уж думает, да и то не всегда.

Поэтому и главный противник его – такой же «беспредельщик»:

Собака Тугарин был Змеевич-от.

Да богу собака не молится,

Князю со княгиней не кланяется,

Князьям и боярам челом не бьет.

Вышина у собаки ведь трех сажон,

Ширина у собаки ведь двух охват,

Промеж глаз его да калена стрела,

Промеж ушей да пядь бумажная.

Садится собака он за дубов стол,

По праву руку князя он Владимира,

По леву руку княгини он Апраксии.

Алеша тем временем лежит на печке (сам это место на пиру для себя выбрал, шут гороховый!), наблюдает хамское поведение Тугарина и подает оттуда шутовские же и оскорбительные реплики:

Ты ой еси, Владимир стольнокиевский!

Али ты с княгиней не в любви живешь?

Промеж вами чудо сидит поганое…

Потом на незваного обжорливого гостя переходит:

У моего света у батюшки

У попа у Левонтья Ростовского

Была стара собачища дворовая,

По подстолью собака волочилася,

Лебяжьей костью подавилася,

Собаке Тугарину не минУть того —

Лежать ему во далече в чистом поле.

Алеша настолько презирает поганого царевича Тугарина, что на схватку берет не меч, а «шалыгу подорожную», то есть посох.

Да Тугарин непростой противник:

Летает собака по поднебесью,

Да крылья у коня нынче бумажные…

В других изводах былины бумажные крылья не у коня, а у самого Тугарина. Что это? С какой бы стати ему летать?

Но Тугарин ведь – Змеевич, змеиное отродье. Вот и летает, дельтапланерист окаянный. И как его в поднебесье взять?

Делать нечего – взмолился Алеша Спасу вседержителю да Богородице, чтобы послали дождь. Бог хранит на Руси храброго – дождь пошел, крылья намокли, Тугарин с конем опустился на землю… А тут и поповский сын с тяжеленной шалыгой…

После этого подвига Илья и Добрыня принимают Алешу в свою команду.

И тут-то добры молодцы поназванились:

Назвался старый братом старшиим,

А середниим – Добрынюшка Никитич млад,

А в-третьих – Алешенька Попович млад…

Илья и Добрыня относятся к Алеше словно к сыну. Да и сказители тоже: к его имени непременно прибавляют «млад», так же как Илья всегда «старый»…

И нигде не величают покуда Алешу «Леонтьевичем»: молод еще! Млад!

В общем, Большая Тройка утвердилась в устном народном творчестве. И все вроде бы хорошо…

Но потом Попович такое утворил, чего ни побратимы, ни сказители, ни слушатели и представить не могли…

История-то известная, во многих сказках многих народов друг или даже брат предает героя, чтобы присвоить его подвиг и взять за себя его невесту. И неузнанный герой на собственной свадьбе всех разоблачает. Перед нами так называемый бродячий сюжет.

И финал «Одиссеи» на нем построен. И «Граф Монте-Кристо». И куча дурацких сериалов…

Так то ж сказки! А у нас тут эпос! Неблагородно как-то! Не по-богатырски! Мы-то привыкли, что богатыри – положительные герои! Всем ребятам пример!

Грустный наш Добрыня, отбывая в очередной поход, предупреждает свою Настасью, чтобы ждала его не менее шести лет, а тогда уж

Поминай меня, Добрынюшку, убитого.

А тебе, Настасья, воля вольная:

Хоть вдовой живи, да хоть замуж поди,

Хоть за князя поди, хоть за боярина,

А хоть за русского могучего богАтыря,

Только не ходи за моего брата за названного

Ты за смелого Алешу за Поповича.

Как чувствует беду Добрыня. Почему? Загадка. В настоящей поэзии всегда есть загадка. Ведь насчет Ильи-то не предупреждает жену Никитич! Даже насчет известного соблазнителя Чурилы Пленковича не предостерегает! Почему именно Попович?

Ну, сгоряча-то Алеша много чего натворить может. А тут он годами ждет, но не оставляет подлый замысел: видно, и вправду любит. Потом улучает момент и, вернувшись из очередного похода, едет в дом Добрыни и сообщает

…Что нет жива Добрынюшки Никитича,

Он убит лежит да на чистом поле:

Буйна голова да испроломана,

Могучи плеча да испростреляны,

Головой лежит да в част ракитов куст.

(Ясно, где берут начало печальные казачьи песни?)

…Сразу же подсуетился «солнышко Владимир»: что тебе вдовой жить, выходи хоть за кого, а особенно за Алешу Поповича!

Воистину мания была у этого князя организовывать браки своих верных воинов. Впрочем, не у него одного: Наполеон Бонапарт тоже сам решал, кому из его маршалов на ком жениться. Как и Александр Македонский. Брак – дело государственное.

Настасья, верная жена, решает ждать еще шесть лет. А ведь ей к тому времени уже годов самое малое тридцать подойдет! По тогдашним меркам чуть не старуха будет! (Но… былинное время не похоже на реальное. Илья всегда «старый», Попович постоянно «млад»)…

Терпеливо ждет и Алеша, что совсем на него не похоже. Но выйти из этой злодейской, нелюдской игры уже не может.

Наконец все жданки съедены и объявлена свадьба.

Тут и возвращается Добрыня из Царьграда-Константинополя. Видно, служил по контракту у тамошнего императора (что для славянского витязя и в реальности было делом обычным), да вот подзадержался…

Неприятную новость узнает богатырь от собственного коня, который по такому случаю «испровещился голосом да человеческим». А чего, спрашивается, раньше-то молчал, волчья сыть?

Но не сразу едет Добрыня на княжий двор. Нет, сказитель совершенно сознательно отдаляет от нас «момент истины», всячески затягивая повествование повторами да пересказами – не в Голливуде этот прием придуман!

Сперва он посещает родимый дом, причем матушка его не узнает, а сын ей себя не объявляет – я, мол, Добрынин друг, а сам Добрыня воистину погиб, но мне, дружбану, наказывал:

Если слУчит Бог быть на пору тебе во Киеве,

То возьми мое платье скоморошеско,

Да возьми мои гусельки яровчаты

В новой горенке да все на стопочке.

(Стопочка – настенный крючок или колышек для одежды и прочего. Это вешалка!)

Да-да! Случалось богатырю и скоморошеством да пением зарабатывать – без отца ведь рос, единственный кормилец был.

Потом Добрыня-скоморох внаглую пробивается на пир и устраивается, по указанию князя, на печке – на той самой печке «муравленой», откуда Алеша «привечал» Тугарина Змеевича. Скомороху там самое место!

Вот так одна былина перекликается с другой.

Но поет он, на гуслях себе умело подыгрывая, вовсе не потешную байку, а перечисляет и славит всех, собравшихся на пиру поименно – «от старого да всех до малого». Хвалебная песня барда в застолье – давняя традиция…

Нет, никакой это не скоморох, говорят восхищенные гости, это неведомый добрый молодец, ему не на печке сидеть, ему среди нас место…

И Добрыня выбирает это место – напротив Настасьи-невесты. И бросает ей в чару зелена вина свой перстень – тоже прием из сказки.

Тут начинается разоблачение. Сначала винится Настасья Никулична (бывшая крутая богатырша!), что не исполнила мужнин наказ, объясняя все женской глупостью и бесправием:

У нас волос долог, да ум кОроток,

Нас куда ведут, да мы туда идем,

Нас куда везут, да мы туда едем…

Вот скромница! А как же «овсяный блин»?

Отвечает Добрыня, не повышая голоса:

Не дивую разуму я женскому…

……………

А дивую я солнышку Владимиру

Со своей княгиней со Опраксией,

Что солнышко Владимир сватом был,

А княгиня-то Опраксия да была свахою,

Они у жива мужа жену да просватали.

Пристыженный князь «утопил ясны очи во сыру землю»…

И тут сказитель впервые называет Алешеньку «Левонтьевичем» – не мальчик уже! Пора отвечать не по-детски!

Алеша винится и кается. Бог простит, отвечает Добрыня,

Что посидел подле моей да любимОй семьи,

Подле молодой Настасьи Никуличны.

А в другой вине, братец, тебя не прощу.

Какая же вина страшней измены? Да та, что привез окаянный Алешка «весточку нерадостну» матери Добрыниной, которая все глаза по сыну проплакала.

Как пели много лет спустя, «жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда».

И расправа за эту вину жестока – не поединок между равными, а унизительная трепка ждет зарвавшегося щенка:

Как ухватит он Алешу за желтЫ кудри,

Да он выдернет Алешу да за дУбов стол,

Как он бросит Алешу о кирпичен мост,

Да повыдернет шалыгу подорожную,

Да он Учал шалыжищем охаживать,

Что в хлопанье-то оханья не слышно ведь.

Да только-то Алешенька и женат бывал,

Ну столько-то Алешенька с женой сыпал.

Всяк-то, братцы, на веку ведь женится,

Не всякому женитьба удавается,

А не дай Бог женитьбы той Алешиной.

Тут и убеждаются слушатели былины, что богатыри русские – не какие-то высшие существа, а обычные люди со всеми их страстями и пороками.

Для того и сложено, с тем и придумано…

А кабы затесалась среди свадебных гостей парочка рыцарей Круглого стола (а что? Не в отрыве от Европы жила тогда Русь), то произошел бы между ними примерно такой разговор:

– Трудно представить, сэр Персиваль, чтобы наш добрый король Артур вот так же возил фэйсом по тэйблу сэра Ланселота за его рыцарскую любовь к королеве Гиневре!

– Вы правы, прекрасный сэр. Практически импоссибл представить. Итс шокинг! Воистину загадочна русская душа!

Тревоженька… нет, тревогушка… атас!!!

Костя, много претерпевший от Поповича обид в кухонный период, мстительно вывел на пергаменте:

«Вразведку с Алешей ябы не пошол. Дисцеплинушка ево хроменькая а поступочки все неумильные».

И жирную точку поставил – умойся, демон ростовский! Теперь тебя или премии лишат, или чего похуже!

Да, не последний в войске человек – штабной писарь…

Но тут затрубили на дворе трубы троекратно: это не учебная тревога!

– Наконец-то! – сказал Костя и отложил фломастер. Колобок покатился за подопечным на плац.

Там богатыри и обслуга становились вокруг какого-то бородатого оборванца, который истошно кричал:

– Шла туга-беда неведомо куда, может, на Кавказ, да напоролась на нас! Затуманилась Русь – так, что и сказать не берусь!

Костя насторожился, разинул рот, но Самсон Колыбанович его опередил:

– Ты кто уже будешь, человече?

Отвечал оборванец:

– Известен всем землепашец Ефрем! Знает его всякий да кличет Куковякой! Не устаю пахать всю неделюшку-неделю, родимую матушку-земелюшку лелею, сею жито, чтобы жили сыто, треплю коноплю, вас, защитников, одеваю и кормлю – потому что очень уж трудиться люблю! Перед вами не позирую, а весь простой народ символизирую!

Костя снова хотел веское слово молвить, но на него цыкнули, а бородатый мерзавец продолжал вопить:

– Да больно беда велика для меня, старика! Пропала моя головушка, не оставили враги и зернышка, и последнего коня увели у меня! В самое сердечушко пахаря поразили – все добро поразорили, жен и дочерей опозорили-позаразили! Уж били меня, колотили меня, да это еще фигня! Остался я, человек простой, круглым сиротой, круглее нету по всему свету-у-у!

И завыл.

И опять хотел высунуться вперед учащийся Жихарев – да только остановил его могучий басище:

– Кто тебя, сироту, обидел?

Это подал голос сам Илья Иванович Муромец. Костя впервые увидел батьку-атамана, а пока отрок его рассматривал, Ефрем Куковяка жаловался:

– Зовется та обида-беда Золотая Орда! Сам не заметил, как мигом оказался под игом! Сосчитать врагов не хватит ума – их целая тьма, и всяк с меня требует какой-то ясак. А коли нечем платить – говорят, изволь в плен идтить! Делать нечего, продадут в Туретчину, заберут в гарем – пропаду совсем! Развивать культуру перестану, от европейской цивилизации отстану!

У Кости глаза на лоб полезли. Тут он услышал, что Колобок карабкается по Святогоровым штанам, и прошептал:

– Что этот ворюга гонит? Какая Золотая Орда? Какая Туретчина? Не пришло еще их время. Я же все примечания прочитал, так что в теме…

– Доказывай теперь, – сказал Колобок. – Кто тебя будет слушать, отрока зеленого? Видишь, как все забегали? Застоялись детинушки наши на заставе, настоящего дела им захотелось… По больному месту угодил!

– Так он же все врет, а бороду приклеил! – воскликнул Костя, и на него стали все оглядываться.

– У лжи и глотка луженая, а у правды горло сохнет, – вздохнул Колобок. – Интересно, что наш скоморох задумал. Зачем личный состав с заставы выманивает?

– А что же ты сам молчишь? – возмутился Костя.

– А ты видел такую былину, чтобы в ней Колобок участвовал? – спросил вожатый. – Меня тут вообще не должно быть. Конечно, уж я бы навел порядок на Руси, но не пришло еще, увы, мое время…

Костя с Колобком на плече стояли посреди двора, а вокруг них все кипело: отроки выводили коней, седлали их, тащили броню и оружие, набивали колчаны стрелами, а седельные сумки провизией – словом, выполняли свои обязанности.

Богатыри отдавали распоряжения.

– А я-то не при делах! – ахнул Костя. – Сейчас точняком векселей заработаю…

Но не заработал он векселей: подбежал Самсон Колыбанович.

– Приглядываешь? Правильно, – сказал он. – Остаешься за старшего на хозяйстве. Смотри, если пропадет что!

– А как же Людота? – сказал Костя. – Он же взрослый…

– Кузнеца в Киев-град вызвали, – сказал Самсон. – У Владимира, солнышка нашего, его знаменитое цареградское наручье испортилось. С камнем, который якобы время показывает. Враки это. Время само любому такое покажет, чтоб я так жил… На тебя вся надежда!

Похлопал Жихарева по плечу, нахлобучил шлем на лысую голову (никаких семи ангельских волосков на ней не наблюдалось) – и был таков.

Про скомороха Костя сказать не успел. Вернее, не решился. Еще вернее, обалдел от услышанного. Наручье-браслет с камнем, который… Так это ведь… С хронометром, с шагомером!

Но додумывать было уже некогда.

…Видели отроки, как богатыри с оруженосцами на коней садились – да не видели, как уехали. Только взметнувшийся вихрь гонял воротины туда-сюда.

Костя подошел, свел скрипучие створки, без труда поднял засов, сделанный из толстого дубового бревна, и накрепко заложил ворота. Надо же с чего-то начинать!

– Сейчас братва на мне оттопчется, – вздохнул он. – Нарочно такого натворят… А богатыри после ложного вызова вернутся злющие – сто пудов…

– А ты себя правильно поставь, – сказал Колобок. – Во-первых, надо скомороха изолировать…

Но Куковяки и след уже простыл. У него тоже стартовая скорость была – будь здоров.

– Кажется, я догадался, кто он такой на самом деле, – сказал Колобок.

– Клоун и ворюга, – сказал Костя. – Жалко, что я до него не добрался…

– Он трикстер, – сказал Колобок.

Ху из мистер Трикстер

Этот пострел везде поспел. В мифах побывал, в сказках покуражился, слегка и в былинах отметился, да дожил и до наших дней.

Кто он такой? Он тот, кто спокойно жить не дает. Все переворачивает, всех баламутит, нарушает все законы и запреты, всем вредит (даже, бывает, себе самому!), надо всеми подшучивает – а шуточки его ой как тяжелы!

Есть присловье: «Бог дал денежку, а черт дырочку». Трикстер старается все испортить, усложнить, запутать – чтобы служба медом не казалась. Распутывать, кстати, приходится также ему.

Он виноват в том, что люди смертны. Он виноват в том, что день сменяется ночью. С его легкой руки появились на свет мухи с комарами. Он не дает вовремя поспеть гонцу с доброй вестью. Может подменить младенца в колыбели. Выиграть соревнования по бегу, не сходя с места…

Но он же способен наказать жадного богача, обмануть жестокого тирана, восстановить справедливость… Может и карать, и награждать…

Потому что трикстер многолик. Он и греческий бог Гермес, и скандинавский коварный ас Локи. Он и могучий чародей Гэндальф, и пройдошливый бродяга Насреддин. Он и африканский паучок Ананси, и наша родимая Лиса Патрикеевна. Он и хитроумный Одиссей, и дурачок Иванушка. Он и Великий Комбинатор, и Рыцарь Печального Образа. Он делает то, чего никто не ожидает и представить не может.

Шут при короле – тоже трикстер, только ручной, прикормленный. «Свой поганый». Вроде нынешних эстрадных юмористов.

Современный пример трикстера в чистом виде – капитан Джек Воробей из «Пиратов Карибского моря». Плох он или хорош, а без него все фильмы бы провалились.

Зачем же трикстеру весь этот джаз?

Да затем, что жить по правилам и законам невыносимо скучно. Особенно в литературе. Без него не будет никакого действия, никакого события, а тогда и рассказывать станет не о чем. Трикстер – это пружина всех сюжетов и событий. Он отвечает за движуху в этом мире. Он в каждой бочке затычка.

И былины не исключение. Когда богатырь переодевается каликой или скоморохом – он выполняет работу трикстера. Даже солидный Илья Иванович однажды не удержался…

Необходимое существо трикстер!

Костян Беспощадный

– А сам-то ты тогда кто получаешься? – сказал Костя. – Кто меня в этот квест припахал?

– Есть маленько, – смущенно потупился Колобок. – Только тут меня одного недостаточно. Без Куковяки ты бы здесь так и зачах в паробках, а нынче – действие началось! Вот и действуй! Нечего в штабе Святогоровы штаны протирать!

Костя оглядел вверенный ему двор.

Паробки слонялись тут и там, ища чего бы стырить под шумок. Пинай ковырял уже замок на дверях склада. Остуда и Малец вытащили из кузни мехи и теперь высматривали в траве лягушку покрупнее. Грузило норовил взобраться на совсем еще тонконогого жеребенка…

– Мне сто пудов трындец, – понял Жихарев и закрыл глаза.

Колобок спрыгнул на землю и чувствительно двинул его по щиколотке:

– Веселей! Научился подчиняться – научишься и командовать! Это многих славный путь!

– Они меня слушаться не будут, – сказал Костя. – Назло не будут…

– В армии знаешь как? – сказал Колобок. – Кто раньше встал да палку взял – тот и капрал. Командуй, а я за подмогой сбегаю…

«На край – я тут всех сильнее, – решил Жихарев. – Буду руки-ноги отрывать, врачей здесь нет…»

Вместо палки Костя взял хорошее бревнышко. Потом подошел к складу…

– А-атставить!!! – заорал он так громко, что сам себе удивился. – Пинай, лапы прими от замка – отор-рву! Отпусти лягушку, животное, я тебя щас самого надую! Грузило, ур-род, отойди от Чубарого!

Паробки недоуменно воззрились на тихого штабного утырка.

– И че будет? – сказал Пинай и стал вытирать руки в ржавчине об Костину чистую белую рубаху.

Он полетел назад к сараю с такой силой, что чуть не вышиб ту самую подзамочную дверь.

– Бревном нечестно, – сказал он, поднимаясь.

– Зато результативно! – сказал Костя. – А будет еще нечестнее.

– Ребята, наших бьют! – завопил Пинай. – Утырок из ума вышел!

«Со всеми я не справлюсь, – решил Костя. – Но со всеми и не понадобится…»

Он отшвырнул бревно (отчего Пинай снова полетел на землю), подошел к Мальцу с Остудой и очень бережно соударил их лбами.

Освобожденная лягушка, истерически квакая, ускакала за склады.

А жеребенок даже и не стал дожидаться командирского вмешательства – припечатал Грузилу копытом хоть и не в лоб, зато в солнечное сплетение…

– Добрый будет конь, – сказал Костя. – Самый богатырский. С понятием. Там же нервный узел!

Остальные паробки догадливы были: поняли тонкий бревенчатый намек, бросили все свои лихие дела и поступочки неумильные…

– Утырок, сзади! – крикнул кто-то.

Вот с реакцией у Кости было похуже. Тренироваться надо!

Но когда он все-таки обернулся, то увидел, что Пинай стоит с разинутым ртом, а во вскинутых руках у него ничего нет…

– Давно не вопрос, – сказал вовремя поспевший Кузьма-Демьян и выпустил из когтистых лап круглый точильный камень – да прямо Пинаю на лапоть.

Подлючий Пинай взвыл и запрыгал на одной ноге.

– Всем так будет, – пригрозил Жихарев, – кто со спины заходит.

– Мы над этим работаем, – уточнил филин и сел Косте на плечо.

Возражений не возникло – действительно, последнее дело…

– Так, – сказал Костя. – Слушай мою команду. Все привести в порядок. Жеребятам засыпать ярового пшена. Воды натаскать. Баню протопить. На поварне – творить тесто и ставить хлебы. Наши из похода вернутся скорее, чем вы думаете…

– Ну да, – сказал Малец. – Откудова знаешь?

– Приказом довели по войскам, – сказал Костя.

И никто не посмел возразить – чем и хороша военная служба.

Когда все распоряжения были розданы, а порядок налажен, Костя присел на штабное крыльцо, закрыл глаза и расслабился.

Но покой нам, как известно, только снится.

Горыныч и компания

О Змее целые книги написаны, десятки томов.

Змей много чего символизирует – он и хтонический, он и летучий, он и водяной, он и огненный. Он самый древний и самый опасный.

Вряд ли первобытный человек мог жить в одно время с динозаврами. Не было этого. А вот осадочек все-таки остался…

Древний охотник всего боялся. Боялся, что из земли покойники полезут. Боялся, что его сверху градом накроет или молнией убьет. Боялся, что река выйдет из берегов и всех утопит. Боялся и лесного пожара – никого не пощадит…

Бояться-то боялся, а страх преодолевал – иначе до сих пор мы бы тихонечко сидели на дереве и дрожали.

Вот из преодоленного страха и выросло это чудовище – Абсолютный Враг. Воплощенное зло. Живет под землей, в пещере, летает в поднебесье, выходит из моря, извергает огонь. Ядовит чрезвычайно.

Но везде имеет национальные особенности.

Европейский дракон коллекционирует принцесс и сокровища, словно барон-разбойник или викинг. Победить его для рыцаря – статусный подвиг плюс материальная заинтересованность. Правда, сокровища дракона счастья не принесут…

Китайский летает среди звезд и бушует в разливах рек – много претерпел от него тамошний трудолюбивый народ. Но восточный дракон – не безусловный враг: он может быть и мудрым, и добрым.

Русский Змей Горыныч тоже любит царевен, но и простыми людьми не брезгует – забирает в полон. В стяжании сокровищ не особо замечен. В мудрости тоже. Зато может оборачиваться человеком – вспомните Тугарина. Женщин соблазняет в этом облике – недаром княгиня Апраксия упрекала Алешу, что убил «милого Тугаретина»…

Сказочный Горыныч (то есть «горний», небесный) сохранился в былинах. А вот Кощея вы там уже не найдете! Почему?

Русский Змей – безусловный супостат рода человеческого. Он внезапно налетает, сжигает жилища, похищает людей. То есть перед нами – последствия степняцкого набега «поганых». С печенегами справишься – половцы набегут. Срубишь голову – новая вырастет…

Оттого и закрепился в народной памяти сказочный гад, что воплотил в себе черты реального врага…

Нестандартный подход

…Змей летел – только низенько-низенько. Не сумел даже подняться на холм, где стояла застава – приземлился на склоне и уселся на задницу. Брюхо у него просвечивало, и внутри шло какое-то движение…

Высокий частокол стал для чудовища преградой. Поэтому Змей отвел маленькую голову назад, потом рывком выбросил ее – и дохнул пламенем. Пересохшие под солнцем вечного былинного лета бревна ярко вспыхнули.

Паробки столпились вокруг Кости – что командир прикажет?

«Вот теперь настоящий трындец, – думал Жихарев. – Недолго я тут распоряжался…»

– Всем в укрытие! – рявкнул он. – В погреб! Какой урод побежал в баню? В погреб, я сказал!

И мигом остался один.

Хоть бы Колобок дал совет! Хотя его, наверное, филин уже за тридевять земель унес…

Оказалось, что эти слова Костя произнес вслух.

– Плохо же ты про нас думаешь, – упрекнул из травы Колобок. – Вспомни, что у динозавров была замедленная реакция. И огня на второй выброс ему еще нужно накопить… Забеги сзади, пока он чухается!

– И что? – спросил Жихарев.

– Не тяжелей же он автобуса с туристами, – сказал Колобок. – Вот и пригодится твой силовой экстрим! А мы его немножко отвлечем… Придется тряхнуть, так сказать, стариной!

– Тебе виднее, – выдохнул Костя. – Дерну его за хвостик, а там будь что будет…

Размером Горыныч был примерно с индийского слона, это длинная шея и раскинутые тонкие полупрозрачные крылья делали его громадным. Головка у него была маленькая, а глазки – вообще словно бусинки. Шкура вся в буграх. И воняло от змея сложно – помойкой, больницей и автосервисом одновременно…

Костя действовал четко, словно век с драконами воевал, поскольку бояться было уже поздно.

Реакция у Змея и впрямь оказалась замедленная – Жихарев уже перебрался через частокол, а Горыныч едва голову повернул…

Хвост-хобот у него, по счастью, был один. Правда, могучий и длинный. К концу он истончался и напоминал средней величины анаконду. На конце хвоста торчал коготь, как у скорпиона.

Костя намотал хвост на руку, сколько вышло, примерился. Лапти скользили по траве, покрывающей склон, и упор никак не находился.

«Ох, сейчас оглянется, – думал отрок. – Они же, гады, коварные. Это же не выставка «Мир динозавров» с чучелами… Отвлечет его Колобок, как же! Такого отвлечешь!»

И тут откуда-то сверху донесся знакомый голос:

Я Колобок-Колобок,

По амбарам метен,

По сусекам скребен,

На сметане мешон,

На окошке стужен,

Я огнем порожден —

Вот и лезу на рожон,

Хоть и вовсе не пижон!

Был почетом окружен,

До зубов вооружен,

Разбивал сердца княжон,

Пережил пятнадцать жен,

Поднимался на Сион,

Приволок скрижаль-закон,

Изобрел пирамидон,

Разгрузил угля вагон

Весом сорок восемь тонн!

Хоть на вид я и смешон,

Словно Пат и Паташон,

Но уж коли раздражен

Или гневом поражен,

Не спасет тебя ОМОН —

Все и всех гоню я вон!

Я на речке плотогон,

А в степи я скотогон,

Я в бутылке – самогон,

Ну а нынче – змеегон!

Я от дедушки ушел,

Я от бабушки ушел,

И от зайца ушел…

Оказывается, филин поднял Колобка в воздух и теперь держал над головой Горыныча, а Глобальный сучил на весу лапками да приговаривал:

…И от тигра ушел,

От акулы ушел,

От чупакабры ушел,

От карликового бегемота ушел…

Горыныч, естественно, задрал башку и заслушался. Не хитрей же он лисы! А живность земную можно еще долго перечислять – там не надо подбирать рифмы…

– А я-то чего уши развесил? – сказал сам себе Костя. – Они, такие маленькие, из-за меня жизнью рискуют, время тянут… Я ж тебя, проклятого, сейчас раскручу посильней да выброшу за линию горизонта! С Репкой справился, а с тобой, поганым, и подавно…

Жихарев действительно почувствовал в себе силы великие. И упор нашел, и потянул сверх всяких возможностей… Главное – с места сдвинуть, пока змеюка не расчухала да когтями в почву не вцепилась. Сейчас она у меня пойдет задним ходом вниз под горку по сырой травке… Теплоход «Кот Матроскин» покрупней был, да все равно поддался! И трос тогда вот так же царапался, правда, руки были в верхонках… Ага, пошел!!! Быстрее, еще быстрее…

Может, и воистину могло удасться Косте такое, что сложили бы про него персональную былину, но…

Полетел парень по склону холма вверх тормашками. Хотя хвост по-прежнему крепко держал в руках.

…Раньше любой, даже городской, мальчишка знал, что ящериц надо ловить, накрывая ладонью. А если схватил за хвостик, так он у тебя в пальцах и останется. Отторгнется начисто, даже без капельки крови. Сама же ящерица убежит новый хвостик наращивать. Зато живая. Это называется регенерация.

Оказалось, что ихний хваленый Горыныч – та же самая ящерица, только огромная и такая же трусливая. Просто никто не пробовал к Змею с тылу зайти…

Обесхвостевшая тварюга заревела, кое-как развернулась и побежала прочь от заставы, потешно переваливаясь на коротких лапках. Горыныч при этом отчаянно колотил крыльями, но без хвоста ведь и самолет не взлетит!

Так трусцой и скрылся из глаз за окоемом в бескрайней степи…

Обалдевший Костя бросил отторгнутый кусок Змея и вернулся на заставу, перепрыгнув через уголья сожженного частокола.

Оказалось, что прочие паробки не отсиживались в погребе.

Каждый схватил какое-нибудь оружие – вилы, лопату, черенок копья, топор, мясницкий нож, кузнечные клещи. Все выстроились плечом к плечу в ожидании врага…

Все-таки все они в богатыри готовились, а не в повара да конюхи!

Увидев, что штабной утырок жив, а Змей в беспорядке отступает, парни побросали свое оружие, подбежали к змееборцу, обнимали его, хлопали по плечам, катались по земле от восторга…

– Ну будет, будет, – снисходительно говорил Костя. – Я же не бОшку ему отрубил, как положено, а всего-то хвостик оторвал… Силу не соразмерил… Кстати, сбегайте-ка за ним, пацаны! А то я что-то уработался…

И рухнул на землю. Даже не почувствовал, что всю кожу на руках ободрало, как наждачкой.

Разборочки

…Богатырская команда действительно вернулась к вечеру – злая, голодная, да еще и перессорившаяся. И все лошади в мыле.

Искали виноватого, как на Руси повелось.

– Илья Иваныч, это не я команду «На конь!» давал! Вы же меня тыщу лет знаете… И голос был не мой…

– Почему смерда, что ложную весточку принес, толком не расспросили? Он ведь с тобой, Дунаюшка, рядом стоял!

– Нет, сгреб я его прямо за бородищу…

– И что?

– Да вот она, так с самого утра и зажата в деснице… Какая-никакая, все-таки улика…

– А чего не сказал?

– А кто бы меня услышал? Вы же все вопили: «Смерть ворогу!»

– А ты?

– И я вопил. Я же не поперек людей живу…

– Попович во всем виноват!

– Это почему, Потанюшка?

– Потому что ему лишь бы хиханьки да хаханьки! Вот почему!

– Потому что отроков мы распустили! Мне Малец сдуру вместо боевых праздничные портянки приволок, бархатные, с золотой канителью… Теперь не в чем в люди выйти!

– Тихо, братья! – перекрыл всех голос Муромца, все еще сидящего в седле. – Отроки-то как раз расторопней нас оказались! Догадливей!

Да, паробки были уже готовы к такому раскладу. Баня протоплена, хлебы поспели, пшенный кулеш в огромном котле побулькивал.

На месте сожженных бревен ограды белели свежеошкуренные.

А посреди двора лежало большущее непонятно что…

– Вы что, этой вонючей падалью кормить нас собрались? – закричал Алеша Попович. – Вот я вас! Тащите ее туда, откуда приволокли!

– Илья Иванович, – сказал Добрыня. – Передай от меня нашему меньшому… хм… братику, чтобы не визжал, как баба. Оно, господа застава, никакая не падаль. Оно есть хобот Змея Горыныча!

Все ахнули, но поверили: ведь Добрыня единственный, кто имел дело с подобным чудовищем. Ему видней.

Муромец наконец спешился, снял шлем, тряхнул мокрыми от пота седыми кудрями, подошел к Змееву огузку. Это на конце хвост был тонкий, а оторвался от туловища на высоте роста Муромцева!

– Ну, рассказывайте, юноши, что тут у вас было. Кто за старшего?

Паробки дружно показали головами на кучу сена. Там лежал без памяти Костя Жихарев. Руки змееборца были уже перевязаны: главный его супротивник Пинай, оказывается, кое-что понимал в лекарском ремесле.

– Илья Иваныч, если бы не он…

– Змей даже пискнуть не успел!

– Как индюк бесхвостый убежал!

– Пинками провожали!

Добрыня подошел к герою, бережно подхватил его на руки – и едва не присел:

– Эге! Сила-то в нем немалая! Такой мог! А я-то думал – писарь как писарь…

– Неси его в богатырскую, – сказал Илья. – Клади на мой топчан, шубой соболиной накрой…

Если и бывали отроки в богатырской, так только с веником да тряпкой. И завистливо вздохнули отроки…

…Очнулся Костя уже к ночи. Открыл глаза и увидел, что лежит в огромном зале, бревенчатые стены завешаны разноцветными коврами, на коврах играет пламя многочисленных светильников…

Богатыри сидели по обе стороны длинного стола в свежих нательных рубахах. Лики у всех покраснели после доброй бани. Прихлебывали витязи квас из бочонка – значит, не пировали, а серьезную беседу вели.

Костя решил послушать и снова зажмурился.

– Дело неслыханное, – говорил Алеша. – В Европе рыцарь приносит королю голову дракона, а мы солнышку нашему хвостик поднесем? Над нами смеяться будут!

– Илья Иванович, – сказал Добрыня. – Спроси от моего имени у Алешеньки Леонтьевича, как это он отроку помог Змея прогнать, если сам рядом с нами скакал? А то – «мы, мы»… Что нам старцы-то, сказители наши премудрые, Олег да Димитрий, завещали? Что герой должен быть один!

– Старший братец, – сказал Попович. – Передай Добрынюшке Никитичу, что лютый стыд нам выйдет на всю Русь Киевскую! Скажет нам Владимир-князь, что мы вперед себя несмышленыша выставили!

Муромец тяжко ударил об стол серебряным кубком.

– Не надоело вам еще, братья меньшие, столько лет через мою седую башку разговаривать? Я, чай, не горничная девка, чтобы ваши весточки переносить!

– Развели, в самом деле, на пустом месте крамолу! – сказал Самсон Колыбанович. На его лысине блестели капельки пота, как дорогие диаманты. – Что за босяцкая привычка на малое «это великое» молвить? Вы просто повезете младого Костянтинушку в Киев: вот, мол, солнышко наше, молодец, богатырского звания достойный. И грамоту составите… Он сам же и составит… И скажете: коли он в таком возрасте с хвоста начал, так уж в совершенные лета до башки непременно доберется! И Змей этот больше не будет летать над Русью. Он ведь помирать побежал – с голоду околеет. От него теперь и овца убежит, а не то что царевна…

– Это ты ладно придумал, Самсонище, – сказал Илья. – Только как мы объясним, где сами-то были, на каких таких подвигах?

– В летние лагеря выехали, – сказал Самсон. – Серых уток пострелять. По дичинке стосковались. Рыбу ловили. И я еще сто причин назову, а другие сто вы сами придумаете…

– Заодно и кузнеца оттуда прихватим, – сказал Добрыня. – Что-то он в Киеве подзадержался… Чинит и чинит…

– Пустое говорите, – сказал Илья. – Меня другое в думу вгоняет: что это за Орда такая неведомая – Золотая?

Костя слушал богатырские разговоры и думал: «Надо нам военную разведку организовать. С утра и займусь».

Некоторое время он вспоминал любимый отцовский сериал «Семнадцать мгновений весны», но снова улетел в сон без сновидений.

Орда ненавистная и богатыри-попаданцы

В самом деле, при князе Владимире никто слыхом не слыхивал про каких-то татаро-монголов. «Свои поганые» – другое дело. Откуда же взялись татары в былинах?

(Сразу скажем, что «татары» – название условное. Орду составляли сотни племен и народов. Точно так же во времена Советского Союза мы все – и белорусы, и грузины, и казахи – были для Запада «русскими»).

Складывались новые и обновлялись прежние былины как раз во время ордынского завоевания. Два века прошло от тех времен, как правил исторический Владимир Святославич, до взятия Киева ханом Батыем.

…Некоторые историки утверждают, что никакого ига не было вовсе, что жили русичи душа в душу с захватчиками, а те только собирали необременительный ясак – курица со двора – да защищали Русь-матушку от зловредного влияния Западной Европы.

Но былины говорят совсем о другом. О том, что рождались они в стране, захваченной врагом, опозоренной, разоренной, преданной своими владыками…

В стране, где время остановилось чуть не на триста лет.

В стране, которую велено теперь именовать Русским улусом Золотой Орды.

«Издыхающая Россия», как сказал о том времени Пушкин…

К чему дом строить, если завтра его сожгут? Зачем деньги копить, если завтра отберут? Зачем сыновей растить, если завтра их погонят с басурманским войском штурмовать какой-нибудь Пекин?

И лютуют над тобой чаще всего свои же князья и бояре. Им надо и в Орду отправить дань («выход» – говорили тогда), и себя, любимых, не обидеть. Сколько ни паши в поле, ни вкалывай в мастерской – оставят тебе прожиточный минимум, чтобы не сдох, и будь доволен… Свои хуже оккупантов – тех хотя бы не видишь каждый день.

Не сумели князья защитить Русь от вторжения Батыева, поклонились захватчикам, даже побратались с ними. Вот и сам Александр Невский, победитель шайки шведов и банды тевтонов, в любимчиках у хана ходит – вернее, ползает… Брат идет на брата и в помощь татар зовет… Московские князья под шумок и чужими руками так всех соперников истребили, что до сих пор некогда славные и стольные Владимир и Суздаль – всего лишь городки-музеи…

Князьям-то ничего. Божья роса. Вот мужикам за них стыдно.

Но душа народная не могла смириться с позором и унижением. И ходили по деревням сказители-былинники, и под рокот струнный рассказывали совершенно фантастические истории о том, как Илья Муромец или Сухман-богатырь побивают многотысячные полчища ордынские… Причем самыми зверскими способами:

Сохватились за Добрыню три татарина:

Он первого татарина взял – рАзорвал,

Другого татарина взял – рАстоптал,

А третьего татарина взял за ноги,

Стал он по силе похаживать,

Зачал белыми руками помахивать,

Зачал татар поколачивать:

В одну сторону идет – делат улицу,

В бок повернет – переулочек.

И еще похваливает молодец свою живую дубину: жиловатенький попался татарин, надолго хватит…

Страшна богатырская расправа:

…Ломал ему белы руки,

Выкопал ему ясны очи,

Привязал собаку за плеча татарину,

Привязал его, сам приговаривал:

«На-ко, татарин, неси домой,

А ты, собака, дорогу показывай».

А зачем их жалеть? Ведь захватчики – не люди:

Есть у нас поганое Идолище

А росту две сажЕни печатныих,

В ширину сажЕнь была печатная,

А головИще что лютое лоханище,

Глазища что пивные чАшища,

А нос-от на роже с локоть был.

Зятя Батыева, например, вообще зовут Тараканчик. А как иначе русские люди могли истолковать ордынский титул «тархан»? Наползли на Русь эти тарханы-тараканы, не выведешь…

Да враги и сами признают, что они не люди. Вот Калин-царь созвал своих «мурзов-бурзов» и вопрошает:

Кто умеет говорить русским язЫком, человеческим?

И сами татары зовут своего царя «собакой», и он почему-то не обижается: это другой мир, в котором все навыворот и в котором богатырю все можно.

В жизни русский князь везет в Орду богатые подарки и не смеет с пути свернуть. Ехать страшно: вдруг хан психанет да казнит? И не ехать страшно: тогда-то уж точно казнит…

А в былине послал Владимир-князь Добрыню с неким Василием Казимировичем отвезти Батыю «дани-выходы за двенадцать лет», но богатыри решили все сделать наоборот:

Не возьмем везти от князя от Владимира,

Не возьмем от него дани-пошлины:

Мы попросим от собаки Батура Батвесова,

Мы попросим от него дани-пошлины.

И попросили, и получили, и в Киев кучу добра привезли.

Ясно, что ничего такого не было и быть не могло и реальный Киев тогда лежал в руинах, но отчего бы не помечтать? Почему хотя бы под былинный распев не почувствовать себя народом-победителем?

Сказители, как могли, исцеляли души людские от вечного стыда и угнетения…

В наши дни сочиняется и выходит великое множество книг про так называемых «попаданцев». То есть о том, как наш современник попадает в другой мир или в наше собственное прошлое. И уж там-то он всем объясняет, как надо жить.

Самое любимое время «попаданцев» – канун Великой Отечественной. Начало этой войны – черная страница нашей истории. Разгромили тогда гитлеровские дивизии Красную Армию по всем статьям… Стыдно, да правда.

Но «попаданцы» легко могут все исправить. Запросто научат молодого Калашникова, как сделать правильный автомат, а молодому Курчатову объяснят все про атомную бомбу. Но чаще они выходят прямо на товарища Сталина и вкладывают ему ума. А те, которые похитрей, вселяются непосредственно в сознание Иосифа Виссарионовича, и тот, к удивлению свиты, начинает принимать воистину гениальные решения. Врага бьют малой кровью и на чужой территории…

Литература запоздалого реванша… Чего уж теперь-то руками махать! Но, как говорят, дурак думкою богатеет…

Создатели былин о путешествиях во времени и помышлять не могли. Они просто мечтали: эх, если бы жили среди нас сегодня все эти Муромцы, Поповичи и Дунаи с Добрынями, что геройствовали при князе Владимире! Уж они бы не допустили такого срама на Руси! Уж они бы тех татаровей…

Так что наши былинные богатыри – те же самые «попаданцы», только из славного полусказочного прошлого. Но придуманы они не для досужих рассуждений или развлечения публики, но для того, чтобы поддержать дух сопротивления в русском мужике.

А былины, таким образом, тоже литература реванша. Можно даже сказать – неприкрытая агитация и пропаганда. Вряд ли ордынские ханы следили за устным народным творчеством в покоренном Русском улусе…

Меморандум Жихарева

Огузок Змея пришлось просолить и закоптить как следует на осиновых поленьях: дорога до Киева долгая, и мясо совсем завоняет.

Дышать на заставе стало полегче, но ненамного.

Костя сидел в канцелярии за столом и оформлял, как уж мог, свое ценное предложение. Пальцы уже слушались, хотя буквы выходили пока весьма корявенькие. Ничего, зато тут некому исправлять ошибки, ведь нету еще ни грамматики, ни синтаксиса!

Как хочешь, так и пиши.

Он так и писал:

«Совершено секретно. Что бы нам организовать разведку.

Надо разведгрупе, поймать встепи татарина. Лучше генерала но можно и серджанта. Потом найти усебя пахожего. Или зделать ему пластичискую оппирацию. И что бы знал татарский язык. И забросить к ним втыл. Лучше всего, внедрится вштаб. Что бы он там вредил а нам помогал. Наказать что бы посмотрел стоит, или нет, на окошки консперативной квартиры горшок сцветами. Ато будет как, в Шведцыи у проффесора Плешнира. Это провал…»

Это и правда провал, думал Костя. Ночью-то он все как следует обмозговал, до мелочей, хотя мелочей в разведке не бывает. План вышел сто пудов нормальный! В голове.

Но вот на бумаге как-то не так ладно выходит. Не по-задуманному. Да здесь ведь и рации с радисткой не найдешь!

«…в место рацыи, можно пользоватся голубями. Ато они только уконей авез отобирают раз жирели твари. Кузма Демъян их научит как носить шифрофки. Они, как то привязываються клапке. Ато Филлина посылать не льзя враги его здадут вмузей на чучелу. Атак, мы будем знать проих наступление и нас недостанут в раз плох…»

Потом он так увлекся, что даже начертил схему укреплений на заставе – видел же, как братья-курсанты с картой-то работают: рота в наступлении, рота в обороне…

Опомнился отрок только при размещении пулеметных гнезд. Соорудить-то их можно, а вот оснастить пока нечем. И кузнец, как назло, не возвращается из Киева! А то бы мы с ним отковали что-нибудь крупнокалиберное!

…От штабной работы, оказывается, можно устать, как от силового экстрима.

Костя уткнулся носом в свою писанину и тихонько захрапел.

Вошедшие в избу богатыри посмотрели на удивительного ребенка с умилением.

– Старается малый, – сказал Илья. – Вон сколько пергаменту-то извел! Погляди, Самсонище, чего он там наворотил!

Самсон Колыбанович осторожно вытащил лист из-под Костиной щеки, приблизил к лицу и начал изучать. Потом передал документ Добрыне.

– Дивно, дивно! – сказал через некоторое время Никитич. – Не все я понял, врать не стану. Но отрок и дело написал! Надо нам в те края кого-нибудь направить, да такого, чтобы не узнали враги русского богатыря…

Все дружно поглядели на смуглого и чернявого Алешу.

– Да вы из разума вышли! – возмутился Попович. – Меня же в Диком Поле каждая каменная баба знает!

– А покалечить тебя, – задумчиво сказал Добрыня. – Нос на сторону своротить, пару ребер вынуть… И – «подайте, басурмане, калике кривобокому!»

Алеша фыркнул гневно, вырвал у Добрыни лист, пробежал быстрыми очами.

– Глупости одни несообразные. То ли я не знаю, как филины голубей учат – только пух да перья летят! И про цветок с горшком непонятно…

– Значит, так, – сказал Муромец, и все смолкли. – Пошлем мы туда Михайлу Хазарина. Он, если три утра подряд не умоется, за степняка сойдет. И языки знает. Пусть поездит, послушает, купцов с каликами порасспрашивает…

– Нам и голуби пригодятся, – сказал Добрыня. – Известно, что птица эта всегда домой возвращается. Княгиня Ольга, не к ночи будь помянута, таким образом целый город Искоростень сожгла. Но если привязать к лапке не тлеющий трут, а послание, в трубочку свернутое… Пара голубей в клетке – невелика тяжесть!

Так что не зря Костя старался.

– А нам, братцы названые, – сказал Илья, – путь лежит в Киев-град, к солнышку нашему…

– Чтобы тому солнышку ни покрышечки, ни донышка! – добавил Алеша.

Князь Владимир – исторический и былинный

Жизнь реального Владимира, сына великого воина Святослава, достойна и жестоких романов Достоевского, и кровавых шекспировских трагедий.

Младший сын, незаконный, рожденный рабыней, сумел избавиться от братьев-соперников и занять престол киевский. Сохранил при этом чистые ручки: все сделали за него варяги-киллеры. Почитайте летописи и попробуйте свести концы с концами.

То ли сама судьба ему ворожила, то ли был он гений политического расчета. Впрочем, даже судьбе надо помогать.

Но одного великокняжеского престола было Владимиру мало. Ему требовалось создать могучую Державу. А держава – это единовластие и единобожие.

Сперва он попробовал усилить традиционную языческую веру: наставил в Киеве огромных деревянных идолов, Перунов да Стрибогов, призвал жрецов, но… ерунда какая-то получилась. И перед Европой, как всегда, неловко, словно как войти в семью царей-королей-халифов в звериной шкуре и с окровавленной дубиной.

А подходящие религии есть – только выбирай правильно.

Владимир выбрал правильно – единственную веру из всех тогда возможных.

Иудеев он отверг сразу – их древняя религия не помогла этим умникам сохранить ни их прежнюю ближневосточную родину, ни недавний Хазарский каганат.

Принять католичество, «веру латынскую»? Чтобы какой-то дедуля в Риме диктовал тебе, великому князю, свою волю? Да кто он такой, этот Папа? Лучше сиротой остаться…

Присоединиться к исламскому миру? Ввязаться в бесконечные дрязги между потомками пророка Мухаммада, между суннитами и шиитами? Тоже радости мало, своих усобиц хватает… Многоженство, конечно, неплохое дело, но ведь придется отказаться и от выпивки, и от лихой кабаньей охоты. Народ не поймет!

Другое дело Византия с ее православием. Византия, конечно, держава гнилая, но худо-бедно тыщу лет простояла. К тому же соседи. Коварны и ненадежны греки-ромеи, зато давно знакомы. И монахи тамошние ходят на Русь, как домой. И бабушка Владимира, великая княгиня Ольга, крещеная. И церковные обряды у ромеев торжественные, и шитье золотое на одеждах пастырей, и великолепные григорианские распевы, и суровые лики на иконах… Папский Рим-то лежит в руинах – не родились пока там ни художники, ни скульпторы, ни архитекторы, ни композиторы. Скучно!

А уж константинопольские императоры-базилевсы нашей Руси (это именно они, греки, придумали слово «Россия») не указ. Наоборот, то и дело сами помощи просят…

Не ошибся Владимир. Сжег языческих идолов, а деревянного Перуна отправил вниз по Днепру самосплавом. За то и провозглашен впоследствии и Великим, и Святым, и Равноапостольным.

Правда, Держава все равно не задалась.

Сыновей-то у князя много, и все родные, и никого обидеть не хочется…

Но это совсем другая песня.

Ничего из реальной истории Киевской Руси мы в былинах не найдем. И тамошний Владимир-2 ну нисколечко не похож на настоящего Владимира-1.

Нельзя поставить его рядом ни с королем Артуром, ни с Карлом Великим, ни с Гэсэр-ханом, ни с другими отважными, щедрыми и мудрыми властителями из мира эпоса. Уникальная личность. Чисто русское изобретение.

Никакую веру он не выбирает: в былинном Киеве уже есть и церкви, и чудеса, и звон колокольный. Более того, жилище одного из героев находится «У святых мощей у Борисовых», а ведь князя Бориса и брата его Глеба, первых русских святых, предательски убили уже после смерти их отца, исторического Владимира!

Сказители свободно перемешивают времена и эпохи…

Хоть и зовут былинного князя «ласковым» да «Красным Солнышком», но авторитета у него никакого нет. Богатыри запросто могут ему заявить на военном совете:

А ты Владимир князь да Святославович,

Убирайся ты ко своей княгины Апраксенье-то,

И ты ей же да все распоряжайся же,

А до нас тебе да все же дела нет.

Не мешай только! Потому что воюют они

…Не для-ради князя Владимира,

Не для-ради княгини Апраксии,

А для бедных вдов да малых детей!

Вот так. Потому что без богатырей Владимир-2 жалок и беспомощен. Стоило Илье ненадолго отлучиться (выгнал его князь, послушавшись наветов «бояр косопузых») – и Киев-град уже оккупировало Идолище поганое…

Илья, переодевшись для конспирации каликою перехожим (им везде ходить не возбраняется), проникает в город. Там он является в палаты белокаменные, призывает «во всю голову», «криком богатырскиим» побежденного князя и просит у него милостыню Христа ради, для Ильи Муромца.

Князь открывает «окошечко косящато» и жалобно говорит:

Уж ты гой еси, калика перехожая,

Перехожая калика, переброжая!

Я живу-то все, калика, не по-прежнему,

Не по-прежнему живу, не по-досельному:

Я не смею подать милостинки все спасеною;

Не дает-то ведь царище все Идолище

Поминать-то он Христа, царя небесного,

Во-вторых-то поминать да Илью Муромца.

Я живу-то князь – лишился я палат

белокаменных;

Ай живет у меня поганое Идолище

Во моих-то во палатах белокаменных;

Я варю-то на его, все живу поваром,

Подношу-то я татарину все кушанье…

И утирает слезы, должно быть, грязным белым фартуком… И выходит на улицу, поправляя поварской колпак…

(Ох, не забывали русские мужики, как их светлые князья в Орде перед ханами-то кувыркались…)

…Богатырское сердце отходчиво. «Калика» называет свое настоящее имя.

Ведь тут падал Владимир во резвы ноги:

«Ты прости, прости, Илья, ты виноватого!»

Конечно, разобрался великодушный Илья с оккупантами по-своему – Идолище вылетело из палат, проломив собой стену белокаменную, а с остальными тоже разговор короткий был – улочки, переулочки…

«Если трус – значит, и жадина», – говорит героиня хорошего детского рассказа. Все правильно. Стоит кому-нибудь на княжеском пиру легкомысленно похвалиться своим богатством, как Красное Солнышко тут же, не вставая из-за стола, посылает к хвастуну рейдерскую бригаду, наказывая «описать» все имущество – то есть отнять к нему в казну. Кстати, «описать имущество» – очень даже современный юридический термин. Долгонько живет!

Может Владимир-2 ограбить гостя, а может и в погреб посадить – чуть миновала беда, наглеет «ласковый» князь, сразу власть показывает… До новой напасти.

Ну уж и сказитель не упустит случая подковырнуть киевского владыку. Когда Илья демонстрирует публике плененного Соловья, а тот пускает в ход свой убийственный свист, то

…Владимир князь-то стольнокиевский,

Куньей шубонькой он укрывается…

Есть и погрубей извод: прохватил со страху понос Красное Солнышко…

Несчастлив бедняга и в семейной жизни. То его Апраксия на глазах у супруга обнимается с Идолищем, то милуется с Тугарином-Змеем. Сдается, и Алеша Попович тут преуспел, не говоря уже про неотразимого красавчика Чурилу Пленковича…

Не щадят былинники речистые Владимира Красное Солнышко! Обливают грязью светлый его образ! Подкуплены золотом заморским, не иначе!

Ну и зачем, спрашивается, нужен такой владыка – жалкий трус, жадный дурак, жестокий самодур и убогий рогоносец? В «богатырских» мультфильмах он и то симпатичнее!

Нужен все-таки, пес окаянный. Как государственный символ. Чтобы все не развалилось. Не князя уважают, а стол-престол его. Дорожат централизованной властью. Авось, на смену дураку когда-то и приличный человек придет…

На этом «авось» все у нас и держится.

Былинный Владимир-2 – пример того, как русский народ относится к власти: признавать, так и быть, признает, а все-таки презирает… На крайний случай – анекдоты сочиняет. Не уважает.

Хоть мы и прогнали Орду, но порядки-то ордынские никуда не делись…

… – Давай я тебя в рюкзаке повезу, – предложил Костя. – Он ведь почти пустой… А Кузьма-Демьян будет нас по ночам догонять.

– Нет, – сказал Колобок. – И не проси. Нечего нам там делать. Слово мое мудрое в былинном мире веса не имеет. Меня тут вроде бы и нет. Те, кто воображения лишен, и вовсе видят пустое место. Ну что я на пиру, среди блюд и тарелок, забыл? И как ты меня князеньке представишь? «Вован, это Колобок. Колобок, это Вован»? А филину в городе и вовсе не житье: мальчишки с пращами, пьяные лучники…

– А как я там без тебя? – растерялся Жихарев.

– Так ты же стал совсем самостоятельный, – сказал Колобок. – Пора своим умом жить. К тому же ты теперь герой-змееборец…

– Ну да, герой, – пробурчал Костя. – Герои верхами поедут, а не на телеге с подарками…

– Ты свой боевой трофей стережешь, а не просто так катаешься. А конем богатырским тебя сам князь должен пожаловать. Если, конечно, не зажилит…

То же самое толковал Косте и Добрыня. Как сговорились.

Но, если подумать, то на телеге тоже неплохо. А то ведь за несколько дней в седле без привычки все у себя сотрешь да отобьешь так, что и за княжеский стол не присядешь – придется с тарелочкой стоять а-ля фуршет!

Все равно оставаться без поддержки было страшновато. В прошлый-то раз вон как худо все обернулось!

– Я же не знаю, как себя на пирах ведут, – сказал Жихарев. – Опять сто пудов накосячу. В какой руке нож держать, в какой вилку…

– Ерунда, – сказал Колобок. – В скатерть не сморкайся, и сойдешь за воспитанного мальчика. Но, главное, не пей ни вина, ни меда. Присмотри жбанчик с квасом, и оттуда ковшиком черпай. А потом на тебя и внимания обращать не будут…

– Это почему?

– Да уж знаю я ихние пиршества…

Родословная застолья

…Ходит по земле голодная стайка первобытных людей. Корешки выкапывает, жуками не брезгует. И вдруг – удача! Увидели оленя, подкрались, кто-то бросил копье с каменным наконечником и попал! А потом еще кабанчика завалили!

Разводят костер, начинают пировать. От пуза, через «не могу». Потому что когда-то еще так повезет! И солить-коптить пока не умеют… Не пропадать же добру!

Но в еде соблюдают порядок. Лучший кусок вождю и шаману. Они и сидят на почетном месте, поближе к огню. А уж остальным мясом вождь сам распорядится – по старшинству ли, по заслугам…

Ходит по кругу гриб-мухомор: спиртного-то еще нету, а одуреть хочется.

А потом начинают врать друг другу, какой огромный был олень, кто его первый заметил, какие клычищи у кабана… В прошлый-то раз поменьше были! Кто-то песню про вкусного шерстистого носорога затянул, другие подхватили…

Так и повелось.

Пируют эллинские боги на Олимпе, а внизу поднимают здравицы земные герои и владыки. Вспоминают битвы и охоты. Хвастаются. Ссорятся. Рукоприкладствуют. Слушают странствующего певца-рапсода.

Пируют погибшие викинги в своей небесной Валгалле, а внизу выжившие воины поглощают брагу, вспоминают набеги и незнакомые земли. Хвастаются. Ссорятся. Рукоприкладствуют. Внимают захожему певцу-скальду.

Пируют Рыцари короля Артура за своим круглым столом, где все равны. Славят друг друга. Хвастаются победами – великана поверг, принцессу освободил. И тоже, бывает, ссорятся. И песни слушают. Про самих себя, про Святой Грааль…

Пируют реальные короли и герцоги. Даже самый мелкий баронишка банкеты устраивает.

Жрут и пьют при этом так, словно в последний раз за стол сели!

И такая веселая жизнь не на один вечер, а сколько возможности позволяют. Хоть неделю. Хоть две.

Нам ли отставать?

Без отдыха пирует с дружиной удалой

Иван Васильич Грозный под матушкой-Москвой…

Пир – очень важная традиция, необходимый ритуал. И тут обычаи разных народов схожи. Просто у одного в кубке пенится добрый британский эль, а у другого хмельная арака из кобыльего молока. И везде хвастаются, и везде певцу внимают.

И русские богатыри не исключение. Душа праздника требует.

Других-то занятий, кроме войны и охоты, у них нет! Не книжки же читать! А телевизора нема, и включать его некуда.

Сейчас у людей есть множество средств и возможностей провести свободное время. Серфинг, дайвинг, боулинг, хренинг, перчинг. И все равно после всяких важных и серьезных деяний, вроде вручения Нобелевской премии, непременно устраивается банкет. Хотя, казалось бы, можно тихонечко разойтись по гостиничным номерам…

И любая нынешняя корпоративная вечеринка – выродившееся наследие тех героических пиров. Хвастаются, выясняют отношения. Делают и ломают карьеры. Старенькому заморскому певцу, выписанному за большие деньги, внимают. Пьют так, чтобы утром стыдно вспомнить было…

Но как-то не впечатляют ихние застолья.

Раньше веселей гулялось. Даже первобытным охотникам. Они-то свой праздник заслужили!

…Ехать в обозе оказалось очень скучно.

Костя втайне надеялся, что Киева достигнут «в три прыжка», но едущие впереди богатыри никуда не торопились и коней не гнали.

Костя лежал на сене, прислонившись спиной к своему трофею. Горынычев огузок укрыли мешковиной, словно танк или гаубицу на железнодорожной платформе. Правильно, нельзя до срока главный подарочек светить, иначе сюрпрайза не выйдет. А к запаху он уже притерпелся. Но перед княжеским пиром наверняка будет баня с душистыми вениками.

Как всякий спортсмен, Жихарев уважал баню.

Налево и направо виднелись все те же зеленые холмы. Ни домика, ни хутора, ни озерка, ни рощицы: былинники речистые ведь никаких пейзажей не описывали! Редко-редко встречались березки – непременно покляпыя. Других здесь не водится.

Остальные подарки лежали в опечатанных сундуках. Кроме большой посудины из толстого мутного стекла. Там можно было различить чью-то лохматую башку с выпученными глазами. Удивился, должно быть, напоследок, вражина…

Немалый груз тащил битюг Серко. На подъемах Костя спешивался и помогал ему, толкая телегу в гору. Все-таки не нахлебником ехал. После каждого трудового подвига подкреплялся репкой или морковкой по настоятельному требованию метаболизма.

Где-то впереди витязи пели песни с неразличимыми словами – сперва протяжные, а потом веселые, с хохотом и свистом.

И все-таки тревожно и одиноко было на душе.

Но ведь предчувствие, кажется, – непременное качество настоящего богатыря?

Во пиру ли было во беседушке

… – А сидеть тебе покуда на дальнем конце стола, – наставлял отрока напоследок Добрыня. – Блюди вежество. Руки вытирай вот такой тряпицей. Вперед людей не лезь, последним при раздаче не оставайся, в середке не толкись. Говори только когда спросят. Лишнего не болтай. И не теряйся. Ну да в такой яркой рубахе не потеряешься. Еким Иванович, – обратился он к Алешину оруженосцу, – сделай милость, присмотри за Костянтином. Сам ведь на его месте сидел-краснел!

Еким был парень постарше Кости, по-нашему так примерно абитуриент. Но успел уже отличиться, в боях поучаствовать. И отчество получил – здесь оно вроде аттестата зрелости. Ребята в конюшне поговаривали даже, что именно Еким завалил Тугарина, а всю славу забрал себе хитрый Алеша. Очень может быть. С Поповича станется.

Попадалась Жихареву в сборнике такая былина – он ей сразу поверил…

– Рот закрой, – шепотом сказал Еким и, держа за плечи, подвел Костю к месту на лавке. Лавка была укрыта разноцветными мехами, чтобы гости себе чего-нибудь не отсидели за многодневным застольем.

Была причина рот разинуть.

Белокаменный зал простирался широко и далеко, хотя потолки могли бы и повыше поднять. Резные узоры на стенах все в позолоте, уж таков царский стиль. Полы застланы пестрым шелком и атласом – все как в книжке описано. В глазах рябит.

А гости одеты и того пестрей. Наши богатыри среди них прямо-таки потерялись. И даже Алеша здесь вовсе не первый щеголь… Так что Куковякина рубаха на пиру к месту пришлась. Поди, не хуже людей одеваемся!

– А вон, видишь, напротив наших бояре косопузые сидят, – сказал Еким. – Самый вредный народ, а на почете у князя!

– Вроде бы у них пузы как пузы, – сказал Костя. – Прямо смотрят, типа вперед вываливаются…

– Так пояса у них завязаны не посередине, а сбоку, – пояснил Еким. – Потому и косопузые.

– Понятно, – сказал Костя. – А вон те перцы прикинутые?

– Это наши богатеи да сыновья богатейские, – сказал Еким. – На бою не отличились, зато дорогими портами славны…

Костя уже знал, что «порты» – одежда вообще, а «портки» – конкретно штаны.

Вопросов оставалось еще много, но тут все застолье стихло.

В голове стола возникла фигура в темной одежде с клобуком-капюшоном на голове. И зычно заголосила:

– Русский люд, не разглядывай на столе блюд, а смотрите сюда, господа, да и слушайте тоже сюда. Светлый наш Владимир-князь, с утреца помолясь, велел не войну воевать, не торги торговать, а пир пировать!

Созвал он и бояр ближайших, и друзей дражайших. Пригласил и гостей торговых, и богатырей суровых. Рад он нынче голому и богатому, лысому и лохматому, веселому и смуроватому, комолому и рогатому, и даже самому мелкому атому.

На угощенье князь Владимир тароват, никто нынче пред ним не виноват. Сияет наш князь, яко солнышко среди мрака, не будь я народный певец Ефрем Куковяка! Обильна держава его, умильна слава его!

Сейчас самое бы время разоблачить проходимца, но попробуй, если Куковяка продолжает без передышки свой величальный рэп:

– Поднимается он ввысь с птицами небесными, ныряет в пучину с рыбами чудесными. Покорны ему лесные чудовища, сами в руки лезут морские сокровища. Где ножки его пройдут, там сады зацветут. Где промчится его колесница – там сразу жито заколосится. Коли клич кликнет – дворец возникнет. Коли улыбнется – народ еще тесней сомкнется. Коли нахмурится – враг со страху окочурится. Басурманы зовут его не иначе как «мачо» – такова нашего князя удача!

Даже здравый смысл ему вынужден подчиняться – стал же стольный Киев «матерью городов» называться!

Вот и явился нам светлый князь – при всем большом человеческом обаянии да в новом греческом одеянии! Прислал обновки сам царь Устиньян – не то из ромеев, не то из армян… Поприветствуем!

Все гости поднялись с лавок и ахнули, а громче всех – Костя.

Невелик ростом был Владимир Красное Солнышко и головой мелок. Костина оранжевая кепочка с буквами NY сползала князю на уши. Прямо на кепочку надели золотой княжеский венец. Поверх кафтана – ярко-зеленая футболка с портретом Аршавина.

Напечатанный форвард держался изо всех сил, был серьезен и сосредоточен. Видно, за проявленную выдержку позади головы его вышили золотом круг с какими-то буквами. Футболка была князю до колен, а ведь у Кости она едва пупок прикрывала!

И оливковые бермуды Жихарева смотрелись на Владимире как обыкновенные штаны. Они даже наползали на кроссовки.

Но это было не главное. На запястье княжеской десницы болтались Костины наградные швейцарские часы фирмы «Жан-Жак Вальжан», механические, спортивная модель с хронометром, тонометром и шагомером!

Князь время от времени подносил часы к уху, досадливо морщился и тряс рукой. Видно, не справился кузнец Людота с тонким механизмом.

Костя ведь уже смирился с потерей, а тут – вот она. Вроде и недалеко, а не достанешь.

«Их же завести надо, – подумал Костя. – Но сначала как-нибудь стырить. Одежду-обувь я мог за лето износить, не вопрос. А вот без часов возвращаться нельзя: пацаны в спортзале сто пудов скажут, что деревенские отобрали. Не поленятся – Штакеншнейдеру напишут! И перед батей соврать нечего. Вот уж когда все наберутся до бровей…»

Мечтать еще как вредно

– Я, пожалуй, потеряюсь, – сказал Еким Иванович. – Им теперь не до нас. А у меня в Киеве зазнобушка. И подруженьки есть. Пошли?

– Нельзя мне, – вздохнул Жихарев. – Надо еще князю этот вонючий хвост презентовать. И сдавать на богатырский разряд. А так бы я сто пудов пошел.

И козлу Куковяке предъяву выкатить, подумал он.

– Не все понятно, зато все ясно, – сказал Еким. – В прошлый раз до меня тоже не вдруг черед дошел. Ну, доброй тебе доли!

С этими словами Еким Иванович сгреб со стола связку баранок и надел себе на шею. Потом напихал в карманы кафтана орехов и пряников, подмигнул Косте – и действительно потерялся в толчее.

Костя еще раз вздохнул и придвинул с себе бадейку с черной икрой – метаболизм ее очень любит. Есть уже не хотелось, но когда еще такое доведется!

Подарки князю подносили по очереди, не прекращая застолья. Здешние торговые люди то и дело тащили рулоны ткани, бочонки с медом, связки мехов. Заморские гости несли мраморные бюсты, неприличные картины в рамах. Богатыри жертвовали трофейным оружием и золочеными доспехами. А башку в стеклянном сосуде преподнес князю невысокий витязь по имени Василий Игнатьевич. При жизни башка, как оказалось, принадлежала известному похитителю чужих невест, заморскому царю Эротоману Эротомановичу.

Этому подарку Владимир Красное Солнышко почему-то особенно обрадовался и выразительно поглядел на опечаленную княгиню Апраксию.

Чем князь отвечал на подарки, рассмотреть было невозможно из-за чужих спин. Может, вручал ордена и медали. Может, раздавал почетные грамоты, кубки и переходящие вымпелы…

«Вот дойдет до меня очередь, – мечтал Костя, – вынесут слуги в зал мою добычу. И спросит князь: «А чем тебя, молодец, наградить-пожаловать?» И я скажу: «Владимир Святославович, будьте любезны, верните, пожалуйста, часики мои да ой швейцарския со своей ли той правой рученьки… Или ручушки? Или десниченьки? Или деснюшечки?» И ответит ласковый Владимир: «Извини, пацан, косяк получился, а тому ли Куковяке сто пудов да ой трындец!» А потом и все остальное потребую…»

Никогда никаких планов строить нельзя: все получится так, что не обрадуешься!

Огузок Горыныча слуги притащили ввосьмером на помосте из крепких досок. Конец хвоста волочился по ковру. Страшный коготь Костя украсил атласной лентой и даже завязал бантик, как завязывал сестрице – это же подарок! Надо бы, конечно, еще дезодорантом побрызгать, но уж не до хорошего…

Гости замолчали, принюхиваясь. Красное Солнышко выпучило очи и приоткрыло рот. Форвард Аршавин на пузе у князя тоже глаза вытаращил от изумления.

Вперед вышел Добрыня Никитич.

– Гой ты еси, надежа-князь! Есть для тебя весточка добрая: не скудеет Русь сынами могучими, нет переводу семени богатырскому! Кланяется тебе наш питомец Костянтинушко млад Жихарев этим скромным подарочком, малым хвостиком Змеища Горынища! Не летать больше лютому зверю, не сиротить малых детушек, не жечь городов, не разорять селений. Достоин отрок звания богатырского и милости твоей княжей! Любо это нам! Любо!

И другие витязи подхватили: «Любо! Любо!»

Костя стоял, потупив глаза, и ковырял ковер носком чужого сапога. Не сразу ему на заставе обувку нашли. Крупный был мальчик.

А Владимир начал растерянно озираться. Оранжевая кепочка на державной головке его повернулась козырьком вбок.

Тут же подскочил к владыке народный поэт Куковяка и что-то зашептал на ухо.

Наушничал он довольно долго. Князь то улыбался, то хмурился, а под конец заорал так, что народного поэта снесло в сторону:

– Что вы себе позволяете, понимаешь? Распустились у себя на заставе, совсем зажрались на моих харчах! Змей – это же редкость неслыханная, про него Красная книга написана! Что в чужих землях скажут? Что на Руси живут варвары, природу не берегут? Змей, он хоть и вредный зверь, но все-таки нашенский, родимый. Не дракон какой-нибудь, не аспид, не василиск – истинно русское Чудо-Юдо! А вам для благородного зверя пары коровенок и одну девку в год жалко? Да бабы еще тыщу таких нарожают! Не обеднеет Русь! И убить-то по-людски не могли – только покалечили! Уберите с глаз моих вашу тухлятину и отрока вашего злополучного! Такой же невежа, как вы, вырастет! На что мне такие богатыри – перед чужими срамиться…

Богатыри хмуро молчали, только Алеша всем своим видом показывал: «А я же предупреждал!», но легче от этого почему-то не становилось.

Костя не стал дожидаться, пока его с позором выведут, повернулся и направился к выходу.

«Надо было с Екимом к девчонкам пойти, – невпопад мыслил он. – Я бы им орехи между пальцами колол, они бы прикалывались…»

Чья-то рука легла ему на плечо, и прозвучал приятный бархатный баритон:

– Князь-надежа! Да ведь этот малый еще и тать! На нем моя любимая праздничная сорочица!

Так познакомился Костя с Чурилой Пленковичем.

Кто кого перещапит

С большим скандалом появился сей молодец в Киеве.

Местные мужики начали бегать к Владимиру с жалобами: кто-то выловил в Днепре всю рыбу, перестрелял на озерах всех гусей-лебедей, а главное, что в лесных угодьях

Неведомые люди появилися,

Шелковые тенета заметывали,

Кунок да лис повыловили,

Черного сибирского соболя, —

Нам, государь свет, лову нет,

А тебе, государь свет, корысти нет,

Нам от тебя нету жалованья.

(Про сибирского соболя присочинили, конечно, позже!)

А потом эта гоп-компания и в городе объявилась – все пятьсот человек:

Молодцы на конях как свечи горят,

Кони под ними как соколы летят,

Ехали-приехали во Киев-град,

Стали по Киеву уродствовати:

Лук-чеснок весь повырвали,

Белую капусту повыломали,

Старых-то старух обезвечили,

Молодых молодиц в соромы довели,

Красных девиц опозорили.

Руководил этим безобразием некто Чурила Пленкович. Красное Солнышко пожелал выяснить, кто такой. Оказалось, сын купца Пленка Сороженина. Красавец и немыслимый богач. Когда Владимир послал на его подворье карательную экспедицию, Чурила откупился золотом и мехами в таком количестве, что заявил князь:

Хоть и много на Чурилу было жалобщиков,

А побольше того челобитчиков,

А теперь на Чурилу я суда не дам.

И в те времена деньги решали все. Владимир даже пригласил негодяя к своему двору и предложил должность стольника или чашника.

«Премладая княгиня Апраксия», заглядевшись на красоту Чурилову, на кудри его и перстни, ручку свою белую ножом порезала во время пира. И тут же предложила мужу:

А быть ему в постельниках

Да стлать ковры под нас мягкие.

А не женись на молоденькой! Но тут даже туповатый наш князенька почуял недоброе и заявил:

Премладое ты Чурило сын Пленкович!

Хоть в келье живи, хоть домой поди,

А больше в дом ты мне не надобно.

И пошел красавчик вон из палат беломраморных своей «щапливой» походочкой. «Щапом» называли в те времена щеголя, «стилягу», модника. А чтобы представить «щапливую походочку», достаточно вспомнить упомянутого уже капитана Джека Воробья в исполнении Джонни Деппа, и ничего объяснять не надо.

Эта походочка сводила с ума киевских красавиц и вообще женщин всех возрастов и званий. В обморок падали.

Зато никаким богатырем Чурила не был: о военных подвигах его былины молчат. А кем же он был?

Есть предположение, что Чурила – это Кирилл, сын Тьмутараканского князя Олега. Тьмутараканью называли Крым – самую отдаленную окраину Руси. Слово это дожило до наших дней. Ладно, может быть.

Только почему Кирилл стал Чурилою? На каком таком историческом этапе поменялись буковки в его имени? Ведь не называем же мы святых Кирилла и Мефодия «Чурилой и Мефодием»! И на письме пользуемся кириллицей, а никакой не чурилицей!

Греческое имя Кирилл означает «маленький господин», «барчонок». Подходит нашему герою?

Имя это у разных европейских народов звучит по-разному. В Болгарии оно почти такое же, как наше – Кирил. У сербов и словенцев – Цирил. У англичан – Сирил. У испанцев – Сирило. А вот у итальянцев – Чирилло! Попался!

Папаша его – Пленко Сороженин. Это значит – человек из города Сурожа в Крыму. Сейчас этот городок носит имя Судак, но не в честь рыбы. Су-Даг по-татарски – «вода-гора». Характерное тамошнее название: Аю-Даг, Карадаг…

А шестьсот лет назад звался Сурож-Су-Даг-Судак крепостью Солдайя, которой владели сперва венецианцы, а потом генуэзцы. Итальянские купцы и воины крепко окопались на Черноморском побережье. Столицей их была Феодосия, переименованная колонистами в Кафу. Алушта носила у них имя Луста, Ялта была Джалита, а Гурзуф – Горзувиум…

Добро пожаловать в Киев, синьор Чирилло? А почему бы и нет? Историк сказителю не указчик! Да и не хочется, чтобы этот прыщ разодетый был нашим соотечественником…

Просто беда с этими былинами. С головой в нее нырнешь, а где вынырнешь, неизвестно…

…Есть у Чурилы в Киеве достойный соперник, уже известный нам Дюк Степанович. Тоже иноземец. Тоже модник.

Предполагают, что прообразом его мог быть венгерский король Стефан, хотя вообще-то «дюк» это обычно герцог. Дюк, дож, дуче, дука – многие знатные люди в Европе носили такие звания. Словом, немал человек.

Вот эти зарубежные стиляги и заспорили перед князем Владимиром, кто из них щапливее. Цена проигрыша стандартная – буйная голова. Не мелочились ребята.

В первом раунде тягались на пуговицах:

Как тот Чурилушко Пленкович,

Он стал плеточкой по пуговкам поваживать,

Он стал пуговку о пуговку позванивать:

Как от пуговки было до пуговки

Да из петелки было в петелку

Пловет Змеишечко Горынчищо.

Тут все в церкви приужахнулись…

(Помните ведь, что пуговица и должна пугать?)

Публика решила, что теперь Дюку ничего не светит: «Еще некуда бодрее ему выступить».

Но Дюк сперва повторил все действия соперника, а потом

Как запели птичы тут певучии,

Закричали звери тут рыкучии,

Тут вси во церкви да оземь пали,

Оземь пали, да они обмерли…

Соловья-разбойника вспомнили? И, точно как в тот раз, князь Владимир взмолился:

Приуйми-тка птичек ты певучиих,

Призакличь-ка зверей тых рыкучиих,

Оставь людей нам хоть на семена…

«Не твое кушаю – не тебя слушаю», – высокомерно срезал князя Дюк. Только крестный отец смог его уговорить…

Что означает сия таинственная сцена? Что происходит между Чурилой и Дюком? Почему народ от этого страдает? Что за пуговицы такие? Ладно, свист Соловья еще можно понять…

Предположим, что рассказчик использовал здесь какое-то совсем древнее сказание о двух соперниках-чародеях, могучих волшебниках. Ведь пуговица в древние времена была прежде всего амулетом, оберегом, колдовским артефактом, а уж потом застежкой! Тогда понятно, почему только крестный отец Дюка смог утихомирить молодца: там, где крест, нет места магии!

Но происходит вся эта чертовщина именно в церкви. Снова загадка!

Второй раунд был попроще: перескочить на коне роковую Пучай-реку. Победил Дюк, а Чурила «в воду вверзился». Тут бы ему и конец, но Владимир пожалел:

Не руби-ко ты Чурилы буйной гОловы,

А оставь-ко нам Чурилу хоть для памяти.

Видно, киевский женсовет походатайствовал. И княгиня Апраксия.

Божий суд

..Нету во стольном граде во Киеве ни детской комнаты милиции, ни ювенальной юстиции, ни уполномоченного по правам ребенка.

«Значит, не прохожу я тут по малолетке, – сообразил Костя. – Отвечать придется как взрослому… Отсталый народ!»

Конечно, старшие товарищи встали за него горой:

– Да малый сроду в Киеве не был!

– Да Чурила уже сам не помнит своих нарядов!

– Не одна такая рубаха на белом свете!

Но красавец Чурила прекрасно знал свой огромный гардероб, а красная рубаха в белый горошек оказалась сшитой на заказ славным заезжим портным Сенлоранушкой сыном Гуччиевым. О том говорил неприметный лоскуток на подоле – такими портной метил все свои изделия.

И вышло слово Чурилово против слова Жихарева.

А про Куковяку коварного никто и слушать не захотел: какой такой Куковяка? Где он? Кто его видел?

Проклятый трикстер не только сам куда-то сгинул, но и памяти по себе не оставил!

– Божий суд! – сказал Илья.

– Божий суд! – подхватили гости.

– Быть по сему! – постановил Владимир Красное Солнышко.

Застолье было безнадежно испорчено.

Гости расходились мрачные.

– Ты, малый, не кручинься, – утешал Илья Иванович, когда богатыри вернулись на гостиный двор. – По молодости всякое бывает. Я, помнится, из лука по церковным маковкам стрелял… Алешке и не такое прощалось… Ежели ты прав, твоя и победа будет!

– А Божий суд – это как? – спросил Костя. – Меня в церковь поведут, что ли?

– Тебя на поле поведут, – сказал Алеша. – Добрый меч все решит…

– Так я же еще никогда с боевым-то не пробовал…

– Надо когда-то начинать, – сказал Алеша. – Чурила тоже с настоящим противником сроду не встречался… Авось одолеешь!

– Зато у Чурилы наставники были хорошие, из фряжской земли выписанные, – сказал Добрыня. – В настоящем бою он никто, а для себе подобных грозный противник. Эти сопляки богатенькие то и дело друг дружке кровянку пускают. Знакомы ему удары коварные – из-под руки, из-под щита, с переброскою клинка…

– Так у меня и доспехов нет, – сказал Костя.

– Завтра что-нибудь подберем, – сказал Илья. – Голым же не пустим…

А сейчас Костя и был полуголым: проклятую сорочку с него сняли как вещественное доказательство.

– Моя кольчуга на него не налезет, – сказал Алеша.

– Моя, пожалуй, тоже, – сказал Добрыня.

– Моя подойдет – разве что будет коротковата, – сказал Илья Иванович. – Так что брюхо береги!

– Правильно, – сказал Алеша. – Брюхо надо беречь, поэтому сядем-ка за стол, хоть мы и с пира княжеского пришли. Но я кое-что заначил!

– Утро вечера мудренее! – подвел итог Муромец.

…Взрослые повечеряли да захрапели, а Костя все никак не мог уснуть.

«Вот попадалово так попадалово, – думал он. – Это же не драка до первой крови. Это бой до последней крови. Сто пудов не по понятиям. Мы так не договаривались. Колобок меня сюда притащил и бросил… И Кузьма-Демьян козел, хоть и птица! Дуэль будет, типа как между Пушкиным и этим… ага, Лермонтовым. Только не на пистолетах. А жаль! Я отдачи от «макара» и не чувствую, а у Чурилы тонконогого рученька выше головы подскочила бы! Вот с мечом хуже. Мне и деревяшкой-то вон сколько синяков пацаны на учебных боях наставили… Неповоротливый ты, говорят… А с этой штабной работой я вообще тренировки запустил! И медицины настоящей тут нет… Что я родичам-то скажу, если он меня просто… убьет? Меня? Может, убежать, пока ночь на дворе? Смеяться будут…»

Глухая темная ночь стояла над Киевом. Мрачная ночь, роковая.

А тут еще за окошечком косящатым кто-то страшно заухал…

«Кузьма-Демьян! – встрепенулся мальчик. – Не бросили, родненькие мои…»

От Святогора до прокурора

Поединок, он же Божий суд – непременная часть жизни всякого уважающего себя богатыря.

Надо же показать, что ты честь свою неуклонно блюдешь и никому не позволишь безнаказанно себя упрекнуть или обвинить.

Надо показать людям, что ты постоянно держишь себя в боевой готовности.

Встретил в чистом поле незнакомого витязя – первым делом померься с ним силой, а там уж как получится. Может, до смерти дело и не дойдет.

Секундантов в степи и на лесной дороге не найдешь, но хорошо, коли встретится третий богатырь, который подтвердит, что все было по-честному. Или вовсе помирит по совести.

Вот едет себе Илья Иванович, и видит он «в подзорную трубочку дальневидную», что «бьются-дерутся два богАтыря».

И такую думу думает:

Я поеду к ним да близко-наблизко, —

Неверный с русским бьется, дак я помощь дам;

Как два неверных бьются, буду притакивать;

Как русские-те бьются, да буду разговаривать.

Подъехал, опознал своих и закричал:

Уж вы ой еси, два русскиих богатыря,

Вы об чем деритЕсь, да об чем бой идет,

Об чем у вас бой идет, да что вы делите?

Выяснилась совершенно странная история. Добрыня ехал-ехал, да и наехал в степи на шатер «черна бархата». На шатре «золотыми литерами» написаны таковы слова:

Еще кто приедет ко черну шатру,

Да живому-то назад будет не уехати…

Оскорбительны любые угрозы для витязя. «Посторонним вход воспрещен» – это не по-нашему!

Вошел в шатер. Там полно выпивки – кто-то пикник затеял да уехал, видно, дровишек собрать для шашлыка… И стоит там «братынюшка серебряна, да не мала – не велика, с полтора ведра».

Самый любимый богатырский объемчик.

Вежливый, воспитанный наш Добрыня выдул с ходу три братины чужого вина (примерно 54 литра), после чего вспомнил дерзкое предупреждение, обиделся, в сердцах разбил винную бочку, растоптал серебряный сосуд, в лоскуты покромсал шатер и завалился спать на дорогущую импортную кровать, инкрустированную «рыбьим зубом».

Таким его и застал хозяин шатра, Дунай сын Иванович. Хотел сразу голову рубить, но призадумался:

Да сонного-то убить да будто мертвого,

Не честь мне хвала будет молодецкая,

Да не выслуга будет богатырская.

Кое-как растолкал Добрыню – и началось.

Палицами бились – аж палицы загорелись. Вострые сабли исщербились. Копья поломались. А на богатырях – ни раночки. И тогда

Соходили они со добрых коней

На ту же на матушку на сыру землю

Да плотным боем да рукопашечкой, —

Боролись они да вешний день до вечера…

Тут Илья остановил схватку и выслушал претензии сторон. А выслушав, принял поистине гениальное решение: оба правы!

Те спасибо нонь, Дунай да сын Иванович,

Не оставляешь свой шатер без угроз ты молодецкиих,

Те спасибо-ле, Добрынюшка Микитич млад,

Не боишься ты угроз да молодецкиих.

Но есть такие встречи, которые никогда не кончаются добром.

Например, когда сходятся в бою отец и сын, знать не знающие друг о друге. Это древний трагический сюжет. Убивает по незнанию будущий царь Эдип своего отца. Сшибаются в схватке восточные бахадуры Рустам и Сухраб…

В романах новейшего времени Атос в трилогии Дюма неожиданно узнает, что есть у него наследник, Рауль де Бражелон… Впервые встречаются отец и сын Исаевы в оккупированном немцами Кракове («Майор Вихрь» Юлиана Семенова)… Романы разные, итог один – дети погибают, отцы остаются страдать.

Как же получилось, что отец не знает сына, а сын отца?

Во времена, условно именуемые матриархатом (властью матерей), родство человека определялось по родительнице – она-то всегда известна, а вот отец может быть и проезжим молодцем.

Вот почему мать священна и для образцового воина Добрыни, и для новгородского бандита и отморозка Васьки Буслаева…

Правда, без мужского воспитания мальчики никогда не оставались. Паренька обычно брал под опеку брат матери – дядька, учил его охоте и военному делу. Ведь и много веков спустя человека, который заботился о барчуке, так дядькой и называли по старой памяти.

У Ильи Ивановича тоже была своя похожая трагедия.

Подкинул на заставу какой-то басурман письмо, к стреле привязанное. Содержание стандартное: буду штурмовать Киев-град, церкви на дым пущу, кабаки на огне сожгу (Аллах запретил спиртное!), печатные книги в грязь втопчу (в Коране и так все есть), чудотворные образы в реку побросаю (даже враг опасается рубить или жечь иконы, дурная примета), князя в котле сварю, княгиню за себя возьму…

Разбираться с наглецом после долгих споров послали Добрыню:

Да он роду он-то вежлива,

Он вежлива роду-то, очеслива,

Да умеет со молодцем соехаться,

Умеет он с молодцем разъехаться,

Умеет он молодцу и честь воздать.

Хотели ведь наши сперва по-хорошему дело кончить! Но не вышло. Стащил враг Добрыню с коня, надавал тумаков да пинков («отяпышей да алябышей») и отпустил, заметив, что Муромец, мол, вместо себя прислал мальчишку.

Это Илье «за великую досаду показалося» – сам поехал. Но старому тоже сперва не повезло: изломав оружие, сошлись они с незнакомцем врукопашную. В недобрый час подкосились ноги у Ильи, упал он на землю, а враг

…вытащил чинжалище, укладен нож,

Да и хочет пороть да груди белые,

Да и хочет смотреть да ретиво сердце.

Это что еще за анатомический сеанс?

Это наш старый знакомый – архаизм, да такой, что древнее некуда: слопать печень или сердце врага для воина при родо-племенном строе было доблестью. Да и позже бытовала байка, что у настоящих героев какое-то особенное сердце: маленькое и сухое. И как же победителю не поглядеть, не заценить – достойный был соперник или так себе?

Заплакал Илья с досады и взмолился Богородице:

Ты почто это меня нынче повыдала?

Я за веру стоял да за Христовую,

Я за церкви стоял да за соборные.

После молитвы у него вдвое-втрое силы прибыло. Сбросил он соперника, сам сел ему на грудь, вытащил кинжал, но… рука почему-то «в плече застоялася». Стал он спрашивать незнакомца – кто таков да из каких краев. Враг сперва покочевряжился, но признался:

Да от той же я девчонки да Златыгорки;

Она зла поленица да преудалая,

Да была она еще одноглазая.

Илья вскочил, стал врага целовать-обнимать: признал в нем Сокольника, сына от чужеземной богатырки, прижитого с ней «в любви сердечной». Могучим же вышло дитятко двух богатырских кровей!

Старый казак не только отпустил Сокольника, но и наказал привезти приметную свою матушку в Киев-град, а сыну посулил воинскую славу.

Но нельзя договариваться с врагом, сколько раз можно напоминать!

Сокольник допросил одноглазую старушку-мать и убедился, что Илья не врет. Потом взял и расшиб Златыгорку «о кирпищат пол» – кончился матриархат, нынче не знать отца, быть рожденным вне брака – позор, и виновные в этом поплатятся!

Озлобленный ублюдок возвращается на заставу, а там никого нет – один уставший Илья Иванович в шатре отдыхает, «да храпит-то старой, как порог шумит». Как не воспользоваться! Но

Пригодился ли тут да золот чуден крест —

По насадке копейце да извихнулося…

Ну, такой подлости не простил Илья: сам расшиб сыночка нежданного «о кирпищат пол», оторвал руки-ноги и привязал туловище к коню – пусть растерзают его волки степные да вороны!

Есть и почище былина – там Илья встречается с дочерью-богатыркой. Служил старый «во земле во Тальянской» у тамошнего короля три года, а жил у прекрасной вдовы-булочницы – вот дочурка и получилась!

Илья «назвал ее себе дочерью любимою» и отпустил с миром, а сам «лег-то спать да прохлаждатися» в шатре. Наша лихая синьорита тоже почувствовала себя оскорбленной, взялась за рогатину, но у Муромца-то «крест на вороте да полтора пуда»!

Изрубил и дочурку в мелкие кусочки на прокорм степной живности.

Вот что крест животворящий делает!

Не одобрял народ связей с чужестранками, а уж тем более с какими-то архаическими амазонками. Да и нынче от смешанных браков полно неприятностей. Менталитеты не совпадают…

Кстати, «королева воинов» в известном сериале не просто так носит свое имя. Зена (Xena) – это Ксения, что по-гречески значит чужая… Чужая, лишняя, осколок старого мира, пережиток матриархата…

Надо еще добавить, что былина о схватке Муромца с Добрыней очень уж похожа на две вышеупомянутые, хоть и закончилась хеппи-эндом. Видимо, когда-то был и Добрынюшка сыном Ильи! Это уж потом он стал Никитич! А Илья, в свою очередь, уж не Святогоровым ли отпрыском являлся первоначально?

Все течет, все постоянно меняется в мире былин…

А в наше время трагическая история про отца и неузнанного сына выродилась в жалостную дворовую песню:

…А за углом в новом доме

Роскошно живет прокурор.

Он судит других по закону,

Не зная, что сын его – вор.

Ежу понятно, что им суждена роковая встреча в зале суда.

Помельчали нынче герои-то…

Утро добрым не бывает

… – Что же ты натворил, малый? Как доспел себе беду великую? – приговаривал Илья Иванович.

Костя шагал по главной киевской улице, которую уже в те времена Крещатиком называли, окруженный стражей. Трое богатырей шли рядом.

– Потому что не проверили, кто он да откуда, – гнул свою линию Алеша Попович. – Мало ли что Микула привел! Микула добрый, он всякую приблудную тварь привечает! Вот и опозорил подзаборник неведомый все племя богатырское!

– Помолчи. Не все еще ясно, – возражал Добрыня. – Многие сомнения меня берут. Вроде и дело простое, а концы с концами не сходятся…

– Без разницы, – сказал Попович. – Вон какой вой подняли бабы да девки киевские!

В самом деле, над стольным городом висел непрерывный вой:

– На кого же ты нас оставил, Чурилушко?!

– Где нынче кудри твои светло-русые?

– Где твои ли те собольи шубоньки?

– Где и шляпа твоя семигранчатая?

– Где походочка твоя щапливая?

– Где твои златые пуговки – каждая по яблочку?

– Уж не видеть нам лица твоего белого!

– Уж не слышать голоса-то звонкого!

– Одни мы остались – с женихами немилыми да с мужьями постылыми!

– С собой унес Чурилушка всю любовь сердечную!

– Вы отдайте нам убийцу окаянного! Мы своим судом с ним рассчитаемся!

Далее следовали ругательства – непонятные, потому что древнерусские.

Стражники, тоже поругиваясь, защищали арестанта от кипящих и шипящих киевлянок древками копий.

Костя шагал молча, уткнув глаза во сыру землю.

Не станешь ведь рассказывать, что вышел среди ночи с гостиного двора по зову мудрого филина…

…Отрок долго следовал в темноту за призывным уханьем, пока не пришел к могучему дубу (все дубы, в отличие от березок, были могучими). Он запрокинул голову, чтобы рассмотреть, не сверкнут ли в листве желтые круглые очи Кузьмы-Демьяна.

Филин ухнул в последний раз. Листва зашуршала, и к ногам Кости упали в траву блеснувший в лунном свете меч и ножны к нему – с золотыми заклепками.

Костя поднял клинок, поднял его над головой. Меч словно прирос к руке – в меру длинный, в меру тяжелый… Как будто век им орудовал!

Конечно, не простой клинок прислал ему Колобок, а какой-нибудь особенный меч-саморуб. С таким и учиться не надо: лучше владельца знает, куда нацелиться…

– Спасибо, ребята! – шепотом крикнул Костя.

Он ожидал в ответ привычное «Давно не вопрос!», но филин промолчал – как видно, для конспирации. Только крыльями захлопал.

Костя вложил клинок в ножны, схватил драгоценный дар – и отправился плутать по киевским неосвещенным улицам в поисках гостиного двора. Кое-как нашел…

…Он так и заснул в одежде, обняв оружие…

Теперь-то Жихарев сообразил, что никакой это был не филин. Кто лучше скомороха умеет подражать птичьим голосам? Кто сможет двигаться бесшумно и незаметно? Кто воспарит на дуб не хуже ночного летуна?

И то не крылья хлопали в темноте, а полы плаща Куковяки. И меч с ножнами он сбросил с дуба по отдельности, чтобы не узнал Костя-дурачок: бобровый мех внутри тех ножен весь обагрен кровью.

Кровью Чурилы Пленковича, чье обезглавленное тело валялось на пустыре позади гостиного двора. Прекрасная голова лежала рядом, разметав по пыли кудри желтые, и ясные очи щапливого молодца были закрыты, и уста его сахарные улыбались, словно увидел напоследок бедняга дивный сон…

Кому теперь об этом расскажешь? Кто поверит в сказку про Колобка? Кончились сказки, жесток былинный мир…

Вот и княжеский судья Пермята Васильевич не поверил. Старый был лисовин, по роже сморщенной видно. Подошел к Чурилову телу, попинал зачем-то сафьяным сапожком кудрявую головушку…

Повесили бы Костянтинушку нашего тут же, если бы не Добрыня.

– Не спеши, Пермята Васильевич, – сказал он. – Казнить недолго. Только почему на одежде отрока ни капельки крови нет? Когда башку снесешь ворогу, так тебя самого кровавым ключом окатит. На земле тоже следов ее не видно. И почему голова отсечена ровнешенько – неопытной-то рукой? И где Чурила ночь проводил, и как на пустыре оказался – ничего не понятно… Если что не так – мы ведь спросим!

– Хватало и без мальчишки врагов у Чурилы в Киеве, – неожиданно заступился и Алеша Попович. – Начиная с меня…

– А ты, злодей уголовный, что скажешь? – ткнул в Костю пальцем Пермята.

Все резонные объяснения никуда не годились. Жихарев понес полную чушь – что-то про дактилоскопию, про группу крови и пото-жировые следы… Потом спохватился и заявил, что далее будет говорить только в присутствии своего адвоката.

И от блокбастеров польза бывает! Правда, сомнительная.

– Только время напрасно переводим, – сказал судья. Но все же приказал отвести до поры злодея в погреба глубокие.

На прощание Алеша сунул отроку его же рюкзачок – туго набитый.

– Я тут собрал кое-что, – сказал он. – Ты там не скучай.

В погребе у князя

…Пыпа, Дрон и братья Бруски рассказывали Косте, что в тюрьме прикольно и совсем не страшно. К тому же настоящего делового пацана всегда подогревают с воли: присылают еду, выпивку и все такое. Оттуда можно даже по мобильнику позвонить!

Но сами в это заведение почему-то не торопились и старались делать все черные делишки чужими руками.

Здешняя тюряга оказалась глубоким подвалом.

Стражники свели Костю вниз, где их уже ждал старый тюремщик Томило (сам представился) – горбатый и с факелом в руке.

– Совсем молодой, – сказал он, оглядев отрока. – Ничего, посидит – сравняемся годами…

Косте это как-то не понравилось. И длинный коридор ему не нравился. И дверь, обитая ржавым железом.

– Я к вам ненадолго, – сказал он. – Разберутся. Я же не виноватый…

– Да у нас виноватых и не бывает, – сказал Томило. – Виноватого и живым досюда не доведут. На-ко, возьми дерюжку – прикроешься… Я ведь не зверь, а служивый человек… Вот сюда проходи!

– Послушай, служивый человек, – сказал Костя. – Передай нашим, что…

Но тяжелая дверь уже захлопнулась за ним. Он остался в полной темноте, прижимая к груди рюкзачок.

Впереди слышалось чье-то тяжелое хриплое дыхание.

– Кто здесь? – сказал Костя. И прошиб его холодный пот.

Потому что во тьме притаилось что-то совсем уж страшное. Нечеловеческое. Хтоническое, как выражался Колобок. Такое, чего и в кошмаре не покажут…

В фильмах всегда так бывает!

– Не подходи, – предупредил мальчик. – Лапы оборву… И хвост…

– Ты, что ли, Костянтинушко? – спросило чудовище. – Тебя-то за что сюда?

– Людота Творилыч! – обрадовался Костя.

Тяжелая пятерня кузнеца дружески шлепнула отрока по спине.

– Ничего, глазки сейчас к темноте приобвыкнут, – сказал Людота. – Надо же, вот изверги-то, угнетатели феодальные! Детей не щадят! Ничего, отольются им слезоньки сиротские и причитания вдовиц! Проходи вот сюда в уголок, тут у меня соломка подстелена… Сказывай, в чем твоя вина?

Костя уже начал кое-что видеть. Как хорошо, что это не зверь неведомый, а добрый знакомец!

Мальчик опустился на солому и кое-как, сбивчиво и подбирая слова, поведал о своей горестной судьбе.

– Вот, значит, какая она, богатыристика-то! – подытожил кузнец. – Вот какова награда княжья за подвиг беспримерный! Злодей у нас Владимир! Он и Сухмана-богатыря в погребе загубил! А о Чуриле ты не жалей…

– Этот Чурила и к моей подкатывался, – раздался незнакомый голос. – Потом летел кубарем по всему Крещатику…

– Снова женой хвалишься, Ставр Годинович, – сказал Людота. – За хвастовство ведь и сюда угодил!

– Да сколько вас тут? – удивился Костя.

– С тобой трое, – сказал кузнец. – Три товарища, только товар наш – горе-злосчастье…

– Эх, – сказал невидимый Ставр Годинович и вдруг запел:

Все на пиру наедалися,

Все на пиру напивалися,

Все на пиру порасхвастались:

Иной хвалится добрЫм конем,

Иной хвалится шелковЫм портом,

Иной хвалится селами со приселками,

Иной хвалится городами с пригородками,

Иной хвалится родной матушкой,

А безумный хвастает молодой женой…

– Слеза прошибает, как поет, – сказал кузнец. – Ничего, Ставр Годинович. Темницы рухнут, и выйдем мы на волю. Дорогие порты трудовой люд с тебя, кровопийцы, снимет, зато станешь ты у нас певцом свободы, без куска хлеба жить не будешь…

– Снова ты за свое, Людота, – сказал Ставр. – И малого тому же учишь… Все-то у тебя кровопийцы!

– Я его кузнечному делу наставлял, – сказал Людота. – А ему, видишь ли, в богатыри захотелось… Ну да, правильно, все вы кровопийцы, нахлебники, тунеядцы и захребетники…

– Не жалей о Чуриле, отрок, – сказал Ставр. – Поделом ему!

– Да это не я! – закричал Костя в отчаянии. Если уж сокамерники не поверили, то оправдания в суде он и подавно не найдет… Так и сгинет во тьме и голоде…

– Постойте, – сказал он. – Мне Попович передачку собрал…

И открыл на ощупь свой рюкзачок. Бывалый парень Попович положил туда не пряники-орехи, а караваище хлеба да кусище сала – знал, что узнику нужнее всего. И еще кое-что…

Свечи! Пять штук! И огниво! И даже сборник былин оставил – хотя толку-то от него сейчас…

Обращаться с огнивом Костя уже умел.

Ставр Годинович оказался молодым небритым мужиком с горящими глазами и в дорогой когда-то одежде. Сколько же он тут сидит?

Хлеб и сало узники уничтожили быстро. Теперь и подремать можно.

– Наговоримся еще, – сказал кузнец. – А во сне время быстрее летит…

«Сто пудов тюрьма неприкольная, – решил Костя. – И нечего мне там делать».

Сам себе адвокат

Время никуда не летело.

Возможно, оно вообще стояло на месте.

Было бы в тюрьме окошечко косящато, отличался бы белый день от черной ночи, а так…

Про солнышко и месяц ясный можно было услышать только в песнях Ставра Годиновича. Складывать слова и петь он умел, так что концерты его не надоедали.

А и горя, горе-гореваньица!

А в горе жить – некручинну быть,

Нагому ходить – не стыдитися,

А и денег нету – перед деньгами,

Появилась гривна – перед злыми дни,

Не бывать плешатому кудрявому,

Не бывать гулящему богатому,

Не отростить дерева суховерхова,

Не откормить коня сухопарова,

Не утешити дитя без матери,

Не скроить атласу без мастера.

А горя, горе-гореваньица!

Беседовали о многом – о правде и неправде, о скудости и богатстве, о животе и смерти… О разных чудовищах и заморских диковинах…

Костя уже растолковал кузнецу, что часы надо было просто завести, и даже объяснил, как именно.

– Ух ты, – подивился Людота. – Проще простого! Хорошо, что я свое орудие применить не успел – князь вовремя руку перехватил… Я-то решил – подстучу кувалдочкой легонечко, оно вдруг и затикает, как ему нужно!

Костя впервые подумал о Красном Солнышке с симпатией. Сообразил, тиран тупорылый!

– Ничего, – сказал Людота. – Вот отдохну я на казенных харчах как следует, и объявлю – знаю, мол, как твой часовой камень наладить. А потом скажу, что без помощника мне не справиться…

– На меня криминал вешают, – вздохнул Костя. – Часиками тут не отмажешься…

Иногда появлялся тюремщик Томило с факелом, приносил сухие корки, недоглоданные князем кости да ключевую воду. Выносил поганое ведро.

Тюремщик был мужичок невредный и говорил так:

– С нашим Владимиром не соскучишься! Сегодня ты у него тюремный заточник, а завтра станешь мил-любезен друг. Это уж какая вожжа ему под хвост попадет. Потому ссориться с вами, страдальцами, мне пользы нет, а вред вполне возможен…

Приносил он и вести с воли. Совсем нерадостные.

– Богатыри твои, парнишка, тебе не помогут. Ушли они от князя.

– Как ушли?

– А так. Сперва-то они каждый день бывали, хлопотали за тебя. А потом обиделись. Обидел он их. И даже не он их обидел, а та харя, что у князя на цареградской хламиде намалевана. Люди-то думали, что там чудотворный лик Андрея, апостола первозванного, запечатлен, только зря думали…

Костя ахнул.

– Показала та харя им язык мерзостно, да еще лапу высунула и «козу» пальцами изобразила. Кто же такой срам потерпит! Вот они и повернулись да прочь пошли… Князь удивился, снял хламиду – там снова лик апостола, да такой ли благостный! Только ухмыльнувшись. Так мне слуги рассказывали!

Это был удар. Окаянная футболочка, окаянный футболист! Вот Че Гевара так никогда бы не поступил!

…Отныне Костя был сам себе подсудимый и сам себе адвокат.

Но ведь и сам себе следователь!

Выйти отсюда он не сможет. Весточку на волю передать некому. Только ведь в былинах должно же что-то быть написано про гибель щапливого молодца, просто Костя до этих страниц пока не добрался…

Он торопливо добыл огонь и затеплил огарок свечи.

– Поберег бы, – сказал Ставр Годинович. – Не последний день сидим…

Костя открыл сборник на оглавлении.

– Мне себя надо поберечь, – ответил он.

Так, «Чурила и князь Владимир», «Дюк Степанович и Чурила Пленкович», «Чурила и Катерина»… Целых три былины занял покойничек.

Успеть бы, покуда свеча горит!

Строчки в неверном дрожащем свете прыгали, пришлось придерживать их пальцем и читать почти что вслух, шевеля губами, как маленький.

Та-ак. Про прикиды его отпадные знать необязательно. Надо читать последние строки – чем все кончилось!

Первая былина. Зря ты не казнил Чурилу, князь Владимир Красное Солнышко. Слабину проявил.

Вторая былина. Зря ты ему башку не оторвал, Дюк Степанович. Нельзя таких гадов жалеть! Проспорил – отвечай!

Третья… Это что еще за Катерина? Откуда взялась? Чья жена? Дальше, дальше… Ага! Так вот кто в это дело замешан!

Ах ты старый пес, ты седая борода,

А сгубил ты удала добра молодца,

Еще молода Чурилушку Пленковича!

Костя – явно не старый пес. И никакой бороды у него еще нет.

Вот только эта правда никому не нужна. А судье Бермяте Васильевичу меньше всего…

Значит, придется выходить на самого князя Владимира. Тут и кузнец поможет с часиками. Надо только написать заявление. Прямо на книжной корке, где бумага чистая…

Только огарок не стал ждать, взял и догорел.

Тогда Костя принялся составлять заявление в уме:

«Требуеться искпертиза кровати. Простынью, конечьно выкинули, а вдерево впиталас. Узнать про Чурилы групу крови. Сказать девушки судомойки что посодят заложные показания. Катерина сама сознаеться. Ей Чурилы жалко. И убийцу привлеч взали суда. Ая за чужой крименал сидеть несобираюс. Я ищо по мало летке. Константин Ивановичь Жихарев. Впрозьбы моей прошу неотказать».

Сон во сне – уже не сон

Костя лежал, глядел в невидимый тюремный свод и думал.

Раньше это занятие было для него непривычным. Все как-то случая не было. Или что-то отвлекало. Ну и что? Колобок сказал, что многие люди умудряются жизнь прожить, так ни разу и не подумав.

А сейчас ничто не отвлекает. И есть над чем поразмыслить.

Учащийся Жихарев с удивлением обнаружил, что знает он не так уж мало. Все-таки на уроки ходил, да и рос среди образованных людей. Поневоле услышишь что-то мудрое и полезное!

Просто мальчику не повезло – вырос он в такое время, когда люди перестали ценить ум и образование. Считали, что это человеку только лишняя обуза. И даже придумали мерзкую поговорку: «Если ты такой умный, то почему ты такой бедный?»

Для того чтобы разбогатеть, требовались не ум и не трудолюбие, а совсем иные качества, о которых и говорить-то стыдно…

«Здесь же все ненастоящее, – думал Костя. – Солнце похоже на смайлик, смены времен года нет, а все растет и цветет. И люди здесь ненастоящие… Или все-таки настоящие? И отрубят буйну голову мне тоже по-настоящему? А может быть, после этого я снова окажусь во дворе у бабани? И она скажет – а не надо было спать на солнцепеке, вот тебе кошмары и приснились! И никакого Колобка не было… Значит, и париться не надо, а надо проснуться!

Но ведь Кузьма-Демьян был! Он реально двухголовый!

А если я сплю, то почему я и во сне сплю?»

И тут он увидел, что тюремный каземат озарило слабое голубое сияние. Так светятся гнилушки в покинутых избах…

Сверху посыпалась между бревен тонкой струйкой земля.

«Накат не выдержал, сейчас завалится наш блиндаж!» – по-военному встревожился Костя.

Он хотел вскочить и разбудить друзей, но тут из щели вслед за землей выскользнула какая-то тварь – и шлепнулась на пол.

Шлепнулась – и преобразилась, поднявшись почти до потолка.

Это был Вольга Всеславьевич – колдун-богатырь. Во всей красе, то есть безо всего.

– Ты живой тут? – негромко сказал Вольга.

– Живой, – обрадовался Костя. – Сейчас ребят разбужу…

– Не надо, – сказал Вольга. – Не проснутся они. Я за тобой пришел, а то твой филин вещий нам с Микулой все уши проухал…

– Наконец-то! – сказал Костя. – Только мы ведь тут заперты, как же вы сюда попали?

К волшебникам нужно на «вы» обращаться, а то мало ли что!

– Я медведкой перекинулся, – сказал Вольга. – Кто еще сквозь землю пройдет?

Медведку Патрикея Маркидоновна как-то поймала в огороде и показала правнуку – ох и неприятная тварь! Хорошо еще, что небольшая! На крота похожа, хоть и насекомое…

– Трудно быть медведкой, – продолжал Вольга. – Омерзительно, можно сказать. Но придется потерпеть. Не теряйся, когда все вокруг тебя изменится. Я тебя тоже в медведку оборочу. Поползешь за мной, след в след…

Костя облегченно вздохнул: ладно, потерплю, поползу! Зато свобода!

Но радость почему-то мигом исчезла, наоборот – стало тошнехонько и тяжелехонько, как Святогору в гробу…

– Нет, – прошептал он.

Потом добавил уверенно:

– Никуда я один не поползу. Только с кузнецом и Ставром. Как я их тут брошу? Кто я после этого буду?

– Будешь живой и свободный человек. Да и чар у меня не хватит для твоих товарищей…

– Вы же целое войско мурашами оборачивали! – сказал Костя.

– Так это когда еще было! Мифологические времена на дворе стояли! Так что не выдумывай, закрой глаза и…

– Нет, – повторил Костя. – Я же сто пудов не виноват, так и в книжке написано. Моя правда, и я ее докажу на суде. И Людота с артистом тоже здесь сидят не по закону. Откуда кузнецу знать, что часы кувалдой не ремонтируют? А Ставра и вовсе ни за что привлекли. Делов-то – женой похвастался! Батя тоже маму все время хвалит – так ему что, в тюрьму идти?

– Не найдешь ты здесь правды, – вздохнул Вольга. – Мир стал гнилой, люди ныне порченые…

– Здесь люди получше, чем у нас! – сказал Жихарев. – Даже паробки на заставе! Я бы с ними в разведку пошел. Если бы взяли. Да и как же мне бежать? Ведь Илья Иваныч, и Добрыня, и Алеша, и остальные – что они подумают? Что я взаправдашний вор и убийца? И не может быть, чтобы они меня кинули. Это не по-нашему! Да и перед отцом… Братьями… Даже перед мамой и Светланушкой…

Вольга поглядел на него с сожалением.

– Вот отсекут тебе башку эти нелюди по-нашему, тогда поймешь! Давай решай, некогда мне, скоро на земле первые петухи запоют…

Чуть не заплакал Костя от жалости к себе, но твердо сказал:

– Нет. То не… а, то не честь, не хвала добру молодцу… В общем, как-то так.

Вольга почесал лохматые кудри.

– Ладно. Решение твое, конечно, дурацкое, – сказал он. – Зато настоящее богатырское, ничего не скажешь. Может, ты и прав. Сделай-ка мне подсечку…

– Чтобы оземь грянуться?

– Догадливый. А потом подсади медведку на потолок, хоть она и противная…

Костя выполнил все в точности. На прощание пропищало гадкое насекомое:

– Удачи тебе! Может, и выкрутишься! У нас в былинах и не такое бывает!

И тогда Костя все-таки заплакал. Тихонечко, чтобы других заточников не разбудить.

Гроза над Русью

… – Дурные знамения в княжеских палатах начались, – сообщил в очередной приход Тюремщик Томило. – Первое дело – прямо у князя за окном каждую ночь кувычет ночная птица – да так жалобно, словно всех в доме хоронит! Другое дело – по всем палатам ночами же катается круглая недотыкомка. Так ее знающие люди назвали… Идет стражник вдоль дверей, а она р-раз его под коленки! Бедняга и грохнется на спину, аж вся броня на нем загремит… А она захихикает и укатится!

– Быть беде, – уверенно сказал кузнец. – Недотыкомка обычно к мору и трясению земли.

– И ко смятению народов, – добавил Ставр Годинович. – Перед мятежами и бунтами…

Они начали вспоминать иные плохие приметы, языками цокать, охать и вздыхать, а Костя возликовал: наши пришли!

– Владимир Святославич даже кушать стали плохо, – сокрушенно молвил тюремщик. – Вон я вам сколько всего принес с ихнего стола!

– Дожил богатый гость Ставр Годинович, – скрипнул зубами гордый певец неволи. – Огрызками княжескими питаюсь…

– Неверно, – сказал кузнец. – Это не он нас подкармливает, а это мы его, мироеда, объедаем! Силы великие копим для грядущей борьбы! Можно сказать, князь веревку плетет, на которой мы его же и повесим. Побольше бы нам таких злых знамений!

Но в следующий раз Томило уже принес весть о настоящей беде.

– Ночью они подошли к Киеву, – рассказывал он. – Разожгли костры походные, а костров тех – как звезд на небе! Со всех сторон обложили град силы несметные!

– А как же застава? – скащал Костя. – Почему пропустили?

– Так богатыри же обиделись – то ли из-за хари сатанинской, то ли из-за тебя, молодца, – сказал тюремщик. – Вот и пропустили. А на княжескую дружину надежды нет: как до дела дошло, многие поразбежались. Я тоже, наверное, скоро поразбегусь… Потому что татарский посол сказал: Киев на дым пущу, князя в котле сварю!

– Все они так говорят, – отозвался Ставр. – Грозятся только, но он ведь откупится от ворога!

– Деньги-то не свои – наши, народные, – добавил Людота. – Жалко, что сварят Владимира-то, опять ускользнет он от нашей мускулистой рабочей карающей десницы…

«Вот это сто пудов анахронизм, – думал Костя. – Из-за меня теперь иго раньше положенного времени наступит! А если еще ученые причину узнают, так в учебниках про меня могут такое написать, что в школу потом не сунешься! Хотя… Если бы такое случилось, так оно бы уже так и сразу и было! Или только еще будет? Жесть какая-то получается…»

Не ведал учащийся Жихарев, что самостоятельно додумался до идеи временнОго парадокса!

– Какой такой посол? – спросил он.

– Да уж посол! Зовут Василий Иванович… Пока он только всех наших лучников посрамил, а теперь сидит, с князем во тавлеи во мудреные играет. На улицы киевские, на соборы… Владимирскую Горку князь уже проиграл!

– Зачем игру устраивать? – спросил Ставр. – Степняки ведь и так все захватят…

– Поглумиться, видно, решил, – сказал Томило. – Грозный посол: усищи – во! – тюремщик провел рукавом под носом. – Сабля – во! – вытер он рукав об штаны, словно бы вытаскивая клинок. – Ну да пошел я. Сыро у вас тут…

Дверь захлопнулась, вернулся мрак.

– Не печалуйтесь, – утешил кузнец. – Сейчас трудовой люд выйдет на улицы и даст отпор захватчикам, а потом освободительная борьба перейдет… в эту… Ну, как немцы бородатыя вещали!

– Жди! – презрительно сказал богатый певец. – Так они тебе и выйдут! Под лавками сидят и дрожат!

– И мы сидим, – сказал Костя. – Пока наверху беспредел идет…

– Нам-то что? – сказал Ставр. – Мы заточники безвинные. Нам ли за князя заступаться?

– Да, нету родины у торговца, – сказал Людота. – Вы мать родную продадите…

– Ах ты, потрох собачий! Да как ты смеешь меня, первого певца…

Костя уже приготовился разнимать товарищей по несчастью, но тут снова лязгнул засов, отворилась дверь.

Томила вернулся не один, а с каким-то косопузым боярином. Чтобы войти в узилище, боярину пришлось снять свою высокую шапку.

Тюремщик с факелом стоял позади, так что рожу косопузого было не разглядеть. Зато поклон вполне просматривался.

– Ой ты гой еси, млад Костянтинушко, – торжественно сказал боярин. – Победитель ты Змея Горыныча. Велел мне Владимир Красное Солнышко привести тебя пред очи его ласковые…

Рукопашная дипломатия

Посол был высокий, стройный и совсем еще молодой – на щеках его даже пушок не проклюнулся. Зато черные усищи уродились – лучше некуда.

Глаза можно было выколоть этими усищами.

«Ага, вот почему татарина Василием Ивановичем зовут, – догадался Костя. – В честь Чапаева».

Посол стоял посреди палаты подбоченясь и поглядывал то на разбросанные по ковру шахматные фигурки, то на князя Владимира, робко выползавшего из-под трона. Княгиня Апраксия стояла за высокой спинкой и равнодушно взирала на унижение проигравшегося супруга.

Неразбежавшиеся пока придворные жались вдоль стен. Был среди них и старый пес Пермята Васильевич – а куда ему деваться? Ведь не станут же прятать киевляне судью неправедного…

– Еще три раза, – скомандовал Василий Иванович. – И скажи спасибо, что петухом кричать не заставляю!

Красное Солнышко вздохнул, сказал «Спасибо», развернулся на четвереньках и снова стал протискиваться между ножками престола своего. Таков уж, видно, был призовой фонд у этого международного шахматного турнира. В дополнение к стольному граду…

Наконец князева мука кончилась, и он с облегчением взгромоздился на высокое сиденье. Охальник Аршавин на футболке, судя по глазам, мучительно соображал, какую бы еще пакость устроить своему бывшему носителю Косте Жихареву…

– Это и есть твой лучший борец, о каган Киева? – сказал Василий Иванович, осмотрев Костю, завернувшегося в тюремную дерюжку. – Да он у тебя что – в конуре на цепи сидел?

– Никак нет, – сказал Владимир. – Это мы его так бережем в погребе прохладном, чтобы молодца нашего другие государи не переманили…

Костя сообразил, что иных-то охотников при дворе княжеском не нашлось… Хотя и откуда бы?

– Да вы его и не кормите, – сказал посол. – Вон как ланиты ввалились! Не честь с таким силой тягаться! Я его на ладонь положу, другой прихлопну…

– Чтоб злее был… – пискнул князь.

– А ты попробуй сперва, нахвальщина поганая! – по-былинному осерчал на обоих учащийся Жихарев. – Увидим, кто кому векселей-то выпишет, из кого овсяный блин получится!

Грозный посол в ответ повел плечом и сбросил пышную соболью шубу на ковер.

Сперва попробовали бороться на руках, но посольская десница оказалась на диво крепкой, и проиграл только нарядный столик – раскололся надвое…

Потом сели на ковер и тягались на поясах. Шелковый кушак посла с треском порвался, а у Кости пояс вообще отобрали перед заключением – видно, боялись, что повесится отрок…

Наконец соперники встали, обхватили друг дружку за плечи и стали топтаться, выгадывая удачный момент для внезапного броска.

«Может, лучше удушающий захват?» – подумал Жихарев, но тут посол прошептал:

– Костянтинушко! Это же я!

– Кто «я»? – шепотом же сказал Костя и чуть не ослабил хватку.

– Василиса Микулишна! Я мужа из тюрьмы выручаю!

Ага! Вот кто у нее женихом-то был! Жалко, что не успел прочитать былину про Ставра Годиновича – знал бы все наперед…

– Отпадно поет твой бойфренд, – сказал Костя. – А у тебя ус отклеился…

Василий-Василиса облизала алую губку, страшно сморщилась – и приставила-таки ус на место без помощи рук!

– Сойдет, – похвалил Костя. – Только что же нам теперь делать? Какой результат показать? Чья победа?

Вряд ли Василиса знала слово «результат», но смысл поняла.

– Сейчас придумаю… Да ты двигайся, напрягайся! Вот! Мы сейчас с тобой побратаемся!

Замысла нежданной соперницы Костя не понял, но решил, что, возможно, именно эту Василису и прозвали Премудрой. Тогда ей видней!

– Все! Расходимся! – сказала Василиса. – Накинь-ка на меня шубку, добрый молодец!

Владимир сперва обрадовался, что его боец по крайней мере не поддался страшному послу, но радость его была недолгой.

– Ну, спасибо тебе, каган киевский, – сказала басом Василиса, – что распотешил ты меня, нашел соперника достойного. Дорогим братом он мне станет. За эту заслугу я тебя в котле варить не буду. А будет тебя варить супруга твоя, премладая Апраксия, мною для того и помилованная. Смотри, Параня, чтобы борщ по-киевски густой получился, да с пампушками, да с чесночком! Не забудь еще сметанкой забелить…

Владимир от ужаса заскочил на престол с ногами. Он хорошо понимал, что теперь-то супруга ему все припомнит: и Тугаретина милого, и Чурилу, от постели отлученного… На совесть борщ приготовит! Вон она уже как посматривает, словно примеривается…

И форвард на футболке напрягся: вдруг перед котлом хламиду забудут снять?

– Костянтинушко! – закричал князь. – Родненький! Не дай сгинуть смертью лютою, уговори как-нибудь посла немилостивого! А я все провинности с тебя снимаю, змееборец ты наш! Эй, Пермята! Запиши, что сорочку Чурилину ветром с плетня сорвало и в поля унесло, а сам Чурила зарезался, когда брился! Рука, мол, у него дрогнула! Чтобы все по закону было, по Русской Правде!

– Вася, – сказал Жихарев. – Братуха. Может, ну его на фиг – Красное Солнышко варить? Может, он и сырой на что сгодится?

– Да он, небось, уже с душком, – поморщилась Василиса. – Вон как от него нехорошим несет… Прав ты, братец названый. Пусть он нам лучше поклянется, что признает себя побежденным! Да при всех! Эй, стража! Зовите всю орду мою свирепую!

И палата мгновенно заполнилась ордой. Все пришельцы были в шубах, вывороченных овчиной наверх, и лица свои скрывали личинами – не хотели, видно, пугать и без того перепуганных киевлян. Заголосили в ужасе косопузые бояре…

Посол поднял руку – и все притихли.

– Клянись, князь, – сказала Василиса, – что будешь отныне покорным слугой нашей Поганой Орды и нашего царя-собаки верным подданным!

– Да я клянусь с дорогой душой, – вымолвил Владимир с облегчением. – Хоть подданным, хоть поваром, хоть бы и собачку эту вашу выгуливать… Я даром что князь, да много чего умею!

Красное Солнышко соскочил с престола и принялся бодро отбивать на беломраморных плитах что-то вроде ирландского стэпа.

Возмущенно зашумели и дрожащие киевляне, и, как ни странно, свирепые захватчики.

Это простому человеку предавать родину запрещено, а тому, кто у власти, вольно так поступать. Потом-то ученые люди объяснят, что предавал владыка отчизну для ее же, дуры, блага… И поверят!

…Вперед вышел огромный ордынец в личине с бараньими рогами.

– Хватит, князь! Наслушались! – рявкнул он и сорвал маску.

Князь прямо-таки оплыл на пол и протянул руки вперед:

– Илю… Илюшенька! Не оставь владыку своего! А то меня ведь все тут бросили, все предали! Изменники кругом! Охти мне, Владимиру Святославичу!

И для пущей убедительности потерял сознание.

Самые веские доказательства

… – Когда власть обкакается, – раздался поучающий голос, – то начинает повсюду измену искать…

– Глобальный! – обрадовался Костя, наклонился и подхватил Колобка на руки.

На них никто не обращал внимания – все столпились вокруг престола. Каждому от князя было чего-то надо – даже Пермяте Васильевичу.

– Наконец-то вы меня нашли, – сказал Костя.

– Тяжело тебе пришлось? – спросил Колобок.

– По-всякому, – честно ответил Костя.

– Сильно испугался?

– Сильно, – сказал отрок. – Потому что не знал в точности – это все настоящее или только так кажется?

– Но ведь выдержал?

– Я старался, – сказал Костя. – Сто пудов старался.

– Не всякий на твоем месте смог бы здесь выжить, – сказал Колобок.

– Ну да, – гордо сказал Костя. – Ребят с мыльного завода тут махом бы опустили: пооттяпали ручки за грабеж. И пошли бы они каликами перехожими. Потому что богатыри, они и сами как бы бандиты, только круче… Но ведь ребята Русь-то реально защищают! Им можно, потому что без них будет еще хуже… А Владимира Святославича теперь уволят за измену? И Людота станет президентом?

– Да кто ж его уволит? Он же былинный. Других князей, кроме него, тут не водится. Негде взять! Кузнецу тоже не дадут сменить профессию. За них будь спокоен! А пришел я вот зачем. Прислала прабабушка твоя, Патрикея Маркидоновна, весточку нерадостну…

– Заболелела? Или дома у меня напряженка? – встревожился Жихарев.

– Бабаня здорова. У родителей порядок, – сказал Колобок. – А вот Малые Улеты в опасности… Хозяин мыльного завода решил на том месте построить для себя палаты белокаменные… Уже всю технику на пароме доставили!

– А стариков куда?

– А стариков твои дружки переселят в старые бараки на Промзоне… У них все справки на руках!

– Надо бате сообщить, – сказал Костя.

– Вот те на, – сказал Колобок. – Бате. А я-то мечтал, что ты тут самостоятельным мужиком стал…

– А, ты вот в каком смысле? – догадался Жихарев. – Хочешь, чтобы я сам разобрался?

– Конечно. Так что давай, заканчивай побыстрей все здешние дела. Я уже обо всем договорился…

Сам тащил-тащил в эти края, а теперь – заканчивай!

– Так, – сказал Костя. – Сначала освободить кузнеца. Ставра пусть сама Василиса из погреба выведет, он сто пудов обрадуется. Вернуть часы и шмотки. А, еще под суд надо сходить! Но… ты же сам говорил, что в той жизни время нас подождет! Куда спешить?

– Время-то подождет, – сказал Колобок. – Только я боюсь даже представить, что скажет мне бабаня. А она скажет: я тебе, дурилка выпечная, доверила недолетка-внучка, а ты вернул мне бородатого мужичка! Подденет меня за бока ухватом – да в печь на переделку!

Костя на всякий случай потрогал подбородок: пожалуй, прав Глобальный! Хоть и жалко, а надо возвращаться…

…Счастлив ласковый князь Владимир! С него все как с гуся вода! Снова сидит он, отмытый, на киевском престоле и суд свой вершит. По бокам стоят телохранители – вернулись, едва узнали, что татары – это наши же переодетые богатыри. И Пермята Васильевич на месте, словно так и надо…

Никакой оправдательной речи Костя говорить не стал. Никаких доказательств у него не было, свидетелей тоже никто не вызывал. Поэтому он просто достал из-за пазухи верный сборник и стал декламировать вслух, стараясь не запинаться:

Жалобнешенько девушка заплакала,

Сама-то говорит таково слово:

«Ай же ты Пермят сын Васильевич!

Сходи-ко во свою во теплую во ложню-ту,

А спит-то там Чурилушка, не прохватится».

Он сходил во теплую во ложню-ту,

Он увидел Чурила-та Пленковича,

Заздынул он меч-то выше головы,

Срубил он Чуриле буйну голову.

Ту-то Чурилушке и славу поют…

Костя ожидал, что и богатыри, и бояре, и честной народ киевский закричат, заголосят, потребуют тщательного расследования, но ничего такого не случилось. Не зря сказал Колобок:

– Люди во все времена безоговорочно доверяли написанному или напечатанному слову. Даже нынче встречаются граждане, которые думают, что в газетах написана правда…

И точно поверили! И стали пальцами показывать на судью: вот злодей, одного молодца смертью загубил, другого вместо себя подставил!

Пермята съежился на своем почетном месте, потом вскочил на ноги и завопил:

– Это не я! Это мне велено было! Я один отвечать не собираюсь! Я всю правду скажу…

Но сказать всю правду он не успел: в тощую грудь старого судейского пса вонзился нож, брошенный княжеским телохранителем.

Собрание ахнуло.

– Извиняюсь я, люди добрые, – сказал Красное Солнышко и прижал руку с тому месту, где у добрых людей бывает сердце. – Да ведь тот Чурилушка убиенный, он ведь был мне да как сын родной. Вот и не стерпел я, сорвалась моя десница карающая… Унесите это отсюдова! А безвинно пострадавшему отроку будет от щедрот моих возмещение…

Костя подошел поближе к престолу и сказал:

– Владимир Святославович! Будьте любезны, верните, пожалуйста, украденные у меня швейцарские часы, одежду, головной убор и обувь! Хотя портки теперь можете себе оставить, у меня Святогоровы есть…

И добавил:

– Западло русскому князю краденое скупать да в паленом шмотье ходить!

Проводы и слезы

– Да, – сказал Илья. – Делать нечего. Если пришла беда на родную землю – все бросай, иди спасай. А я тебе помогу. Пойду Бурушку седлать…

И ушел.

– Как-то неожиданно все, – сказал Костя. – Я ведь никогда еще так надолго из дома не уезжал. А сейчас – и возвращаться надо, и покидать их жалко, привык… Грустно…

– Так всегда бывает, – сказал Колобок. – Ты со всеми богатырями не успел познакомиться. До новгородских молодцев, Садко да Васьки Буслая, не добрался. Не узнал жуткую историю про Михайлу Потыка и его жену-чернокнижницу – первый русский «ужастик»… Очень много былин успели записать, есть где развернуться! Ничего, дома изучишь… А вот как писал ты безграмотно, так и пишешь! – вдруг заорал он. – Никакого прогресса!

– И еще… – сказал Костя. – Я бы хотел… Ну, чем все это должно кончиться? Что со всеми богатырями будет?

– Лучше бы тебе не знать, – сказал Колобок. – Но ты ведь уже большой. Так что бери книгу и читай – время еще терпит…

Куда ушли богатыри

Название у этой былины печальное: «С каких пор перевелись витязи на Святой Руси».

Началось все буднично. Выехали семеро главных богатырей на сказочную Сафат-реку, остановились на распутье, разбили шатер, заночевали. Все как всегда.

Утром раньше всех поднялся Добрыня, умылся студеной водой, утерся тонким полотном и увидел за рекой такой же полотняный шатер. Явно вражеский.

Река не преграда богатырскому коню. Оказался Добрыня на другом берегу, вызвал врага на честный бой. И не повезло Добрыне:

Правая ножка Добрыни ускОльзнула,

Правая ручка Добрыни удрОгнула,

И валился он на сыру землю.

Скакал ему Татарин на белы груди,

Порол ему белы груди,

Вынимал сердце с печенью.

Конь Добрыни воротился без хозяина…

Настал черед Алеши Поповича вернуть побратиму великий долг, искупить вину свою.

Алеша сумел победить в рукопашной, и только что изготовился вытащить у гада сердце с печенью, как былина кончилась и началась настоящая сказка:

Отколь тут ни взялся черный ворон

И вещает он человеческим голосом:

«Ох ты гой еси, Алеша Попович млад!

Ты послушай меня, черного ворона,

Не пори ты Татарину белых грудей;

А слетаю я на сине море,

Принесу тебе мертвой и живой воды.

Вспрыснешь Добрыню мертвой водой —

Срастется его тело белое;

Вспрыснешь Добрыню живой водой —

Тут и очнется добрый молодец».

Почему ворон заступился за татарина, неясно. Но уговор есть уговор – Добрыня воскрес, врага отпустили на радостях…

Для чего нужен эпизод с гибелью Добрыни? Вероятно, с целью показать: что-то пошло не так, не к добру…

А когда «встал раньше всех» Илья Муромец, то увидел, что через Сафат-реку

Переправляется сила басурманская,

И той силы добру молодцу не объехати,

Серому волку не обрыскати,

Черному ворону не облетети.

Поднял Илья свое воинство, и…

Как сбегалися на зов его витязи,

Как садилися на добрых коней,

Как бросалися на силу басурманскую,

Стали силу колоть-рубить,

Не столько витязи рубят,

Сколько добрые кони их топчут,

Бились три часа и три минуточки, —

Изрубили силу поганую.

Но тут начали витязи «похвалятися»: мы-де только-только разогрелись, а враги уже кончились… Алеша и тут отличился, заявив:

Подавай нам силу нездешнюю —

Мы и с тою силою справимся!

Ну и напросился:

Как промолвил он слово неразумное,

Так и явились двое воителей

И крикнули они громким голосом:

«А давайте с нами, витязи, бой держать!

Не глядите, что нас двое, а вас семеро».

Не узнали витязи воителей…

Да ведь и мы их не узнаем. А сам сказитель никакого намека не дает. Только вот победить их нельзя:

Разгорелся Алеша Попович на их слова,

Поднял он коня борзого,

Налетел на воителей

И разрубил их пополам со всего плеча, —

Стало четверо и живы все.

Налетел на них Добрыня-молодец,

Разрубил их пополам со всего плеча, —

Стало восьмеро – и живы все…

Чем больше рубят богатыри, тем больше врагов становится. В геометрической прогрессии растет их число. И вот уже

Намахалися их плечи могутные,

Уходилися кони их добрые,

Притупились мечи их булатные,

А сила все растет и растет…

В конце концов измотанные богатыри побежали в каменные горы, в темные пещеры – и там окаменели…

Не могла одолеть их сила земная – только небесное воинство управилось. По-другому и быть не могло, гордыня – великий грех…

По всему похоже, что эта былина – авторская. То есть не пересказ древнего предания, а оригинальное сочинение. Надо же было найти всему богатырскому циклу достойное, красивое окончание! Иначе как объяснить слушателям, куда исчезли могучие воины-заступники?

Примерно так завершаются эпические сказания и у других народов.

Герои не умирают – они каменеют под землей, скованные чародейным сном.

Спит в пещере на яблочном острове Авалон король Артур…

Спит Хольгер-Датчанин с дружиной в подземелье замка Кронберг…

Спит император Фридрих Барбаросса и все его войско в недрах горы Кифгайзер…

Но в тревожный для отчизны час непременно поднимутся.

…Все сказки, все легенды из одного мешка!

… – Ты чего пригорюнился? – сказал Илья. – Сам же хотел узнать, что такое «богатырский скок». Вот скоро и узнаешь!

Костя стоял посреди двора. На одном плече его сидел филин, на другом Колобок. Разлука – дело всегда неизбежное и всегда внезапное. Это для того, чтобы люди ценили и берегли друг друга.

– Прощай, – сказал Добрыня Никитич. – По душе ты пришелся всей нашей братии. Жаль, что остаться не можешь…

– Прощай…те, – сказал Костя. – А грамотно писать я выучусь!

– Прощай, – сказал Алеша. – Гонял я тебя, конечно, но для твоей же пользы: в трудный час мужество выказал! Так и живи! Богатыри врагов не считают, а без счета бьют!

– Прощай, Алеша. Все сто пудов правильно было! – ответил Костя.

– Ну, прощай, Костянтинушко, – сказал Самсон Колыбанович и протянул отроку кожаный тубус – вроде тех, в которых чертежи носят, только поменьше. – Вот твоя богатыристика. Пригодится она тебе по жизни! Процент к жалованью плюс надбавка за змееборчество. Добился я у князя грамотки. А как же! На Руси оставить человека без документа – это все равно что голого на мороз вытолкнуть!

– Спасибо, дядя Самсон. Только я ведь не для этого, оказалось, приходил…

– Прощай, Костенька, – сказали Ставр Годинович и Василиса Микулишна хором, поскольку жили они в полном ладу. – Если у нас первым мальчик будет, дадим ему твое имя…

– Спасибо, добрые люди. – Костя сам себе удивлялся – откуда и слова-то берутся? – Только вы своего Костяна, если что – в строгости держите! А то еще свяжется с кем попало!

– Прощай, – сказал кузнец Людота. – Помни, что мужик все должен уметь – неизвестно еще, как жизнь обернется!

– Спасибо, – сказал отрок. – Голова забудет – руки вспомнят…

– Прощай, – сказал Еким Иванович. – Жалко, что не успели мы с тобой ни повоевать, ни погулять!

– Жалко, – сказал Костя. – У нас такого друга навряд ли найдешь…

Потом подходили к нему прощаться другие богатыри, оруженосцы, паробки, лошади, и даже спасенная от надувательства лягушка прискакала.

– Хорошую память о себе оставляешь, – сказал Колобок. – Не зря я тебя сводил… Надо человеку время от времени напоминать, откуда он вышел!

– Пора! – трубным голосом объявил Илья Иванович, по-молодому взлетел в седло и подхватил Костю. Колобок изо всех сил вцепился лапками в футболку, а Кузьма-Демьян намертво закогтил рюкзачок, чтобы не поранить человека, потому что скачка предстояла самая что ни на есть богатырская…

Страшно засвистел и захохотал вслед Алеша Попович…

Как мелькала земля далеко внизу, Костя не видел – боязно было даже глянуть туда…

Богатырский скок закончился на берегу Смородины-Кислицы.

– Дальше мне хода нет, – сказал Илья Иванович. – Расточимся сейчас с Бурушкой, словно и не было нас… Прощай и накрепко помни, что землю свою надо любить и жалеть… Даже когда кажется, что не за что любить, – все равно жалеть! Запомнил?

– Сто пудов, – сказал Костя. – Такое не забудешь. Я все это и раньше слышал, только не понимал. Теперь дошло…

Уколол Муромец учащегося Жихарева седой бородищей, и не было его уже в следующий миг…

– Константин! – раздался знакомый властный голос. – Нашел время для прогулок! Филину вредно гулять днем, ему спать положено! А пока вы прохлаждаетесь, какие-то городские стрикулисты приехали и говорят, что мы живем на их земле!

– Разберемся, – сказал Костя, поправил кепочку, одернул футболку и зашагал вслед за бабаней. Колобок покатился за ним и приговаривал:

– Ты только там дров не наломай!

– Разберемся, – повторил Костя.

Возле развалившегося сельского клуба собралась небольшая толпа – все пятнадцать здешних старух без Патрикеи Маркидоновны и два старика, Европеич и Азиатыч. Толклись тут и чужие люди – Костя живо высмотрел среди них Пыпу, Дрона и братьев Брусков.

Правильно! Им только со стариками и воевать!

Поодаль стояли два черных внедорожника, бульдозер, сваебойка, бетономешалка…

А среди толпы стоял и вещал… ну конечно!

– …имущественный ли конфликт, вульгарная ли драка – вас всегда защитит адвокат Ефрем Куковяка, правовед по части всяческих бед! Натура моя такова, что всю жизнь борюсь за людские права. Пусть земли ваши заброшены а луга не кошены, все же выручим вас, хоть мы гости непрошены. Устроим ваше житье, компенсируем ветхое жилье. Еще бы – переедете во дворец из трущобы! Будет каждому ванна-джакузи – плавай хоть на спине, хоть на пузе! Больше не придется воду таскать из колодца! Система отопления такова, что не надо колоть дрова! По-честному, без обману просыплю на вас небесную манну! В мире новом заживете на всем готовом! Да я за своих клиентов костьми лягу – только подпишите вот эту бумагу…

Костя Жихарев подошел поближе.

Он ничего еще не сделал и даже не сказал – просто прокашлялся.

И сразу все стало тихо в Малых Улетах.

А чуть позже все пришло в надлежащий порядок.

И даже богатыристику не пришлось предъявлять посланцам мыльного завода.

А вот мост через Кислицу учащийся Жихарев их заставил восстановить! Не пропадать же технике и рабочей силе!

Content

Михаил Успенский
Богатыристика Кости Жихарева

По приговору семейного совета

Каторга и ссылка

Большая скука в Малых Улетах

Тайна старого глобуса

За Калиновым мостом

Миф – всему голова

Пришествие хтонических

Святогор – богатырь без подвига

Не быль, но и не сказка

Первый встречный как первый блин – комом

История Аники-Воина – страшная, да не очень

Первый поединок

Волх Всеславьевич – князь, кудесник и диверсант

Футболист нам не нужен!

Дороженька прямоезжая

Микула Селянинович – гламурный пахарь

В неравной борьбе с голодом

Второй встречный

Попал мальчонка

Скоморохи – от Бояна до уркагана

Большая-пребольшая

Святогоровы штаны

Заставушка богатырская

У семи богатырей

Дедовщинушка на заставушке

Что может быть проще пареной репы

Почему кони привередливые

От конюшни до кузницы

Экипировочка богатырская да аксессуарчики молодецкие

Во кузнице молодые кузнецы

Кто кого сборет – кольчуга или латы?

Кто умеет – шаг из строя!

Грамотешка богатырская

Как избежатьанахронизма

Богатырь номер один

Соло на гуслях

Судьбинушка богатырская

Третьим будешь?

Тревоженька… нет, тревогушка… атас!!!

Ху из мистер Трикстер

Костян Беспощадный

Горыныч и компания

Нестандартный подход

Разборочки

Орда ненавистная и богатыри-попаданцы

Меморандум Жихарева

Князь Владимир – исторический и былинный

Родословная застолья

Во пиру ли было во беседушке

Мечтать еще как вредно

Кто кого перещапит

Божий суд

От Святогора до прокурора

Утро добрым не бывает

В погребе у князя

Сам себе адвокат

Сон во сне – уже не сон

Гроза над Русью

Рукопашная дипломатия

Самые веские доказательства

Проводы и слезы

Куда ушли богатыри