Юлия Зонис, Екатерина Чернявская

Хозяин зеркал

Роман-спектакль в трех действиях

© Зонис Ю.А.

© Чернявская Е. А.

© ООО «Издательство АСТ»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Герцоги, графы, цари, государи,

Мир наполняется болью и гарью.

Дышит в окно ли стокрылая дева,

Волны ль прилива, слова ли припева,

Нам ли бояться, бояться не нам ли…

Комли, и кровли, и ветры, и камни —

Слушайте музыку слов пехотинца,

Воспринимайте картины зверинца.

Туб-ресурректор и девочка-птица.

Помни, в какой бы костюм ни рядиться,

Как ни штудируй журналы «здоровье»,

пахнут руины и грязью, и кровью.

Только в несбывшемся, только в всегдашнем,

В хлебе домашнем и в снеге вчерашнем

Мы обретаем нежданное эхо

Праздника, пира, прилива, успеха.

Но ахиллесовой жилой не свяжешь

Мир наш картонный, корабль наш бумажный.

Девочка тает в зените, стокрыла,

В окна стучится нечистая сила,

И до какого – не видно – предела

Наше ли дело? не наше ли дело?

Пролог

Торговцы ненавистью

Все началось с того, что О’Сулливоны угнали страусов, а дядюшка Поджер схватил винчестер и помчался за Бобом О’Сулливоном, а Боб О’Сулливон очень метко всадил пулю прямо в лоб дядюшке. Тетушка Джан, конечно, всплакнула, все как полагается, а потом обратилась к Джейкобу и сказала так:

– Джейкоб, мой мальчик. Пришла тебе пора стать мужчиной – тем более, ты и вправду единственный оставшийся в семье мужчина. Это значит, бери ружье и пристрели скверного мерзавца О’Сулливона, лишившего нас дядюшки Поджера и пятерых отборных страусов.

У Джейкоба на тетушкину тираду нашлась бы масса возражений. Во-первых, дядюшкин винчестер уволокли О’Сулливоны и осталась только двустволка с выщербленным прикладом, изрядно сточившимися курками и кривым стволом (ствол покривился, когда дядюшка Поджер гонялся за тетушкой Джан и лупил почем зря обо все в доме этой вот самой двустволкой). Во-вторых, Джейкоб стрелял неважно, а Боб О’Сулливон мог запросто попасть в муху, ползущую в ноздрю пустынного витютеня – да так, чтобы при этом не разбудить самого витютеня. А будить витютеня не стоит ни за какие коврижки. И наконец, в-третьих, дядюшка Поджер Джейкоба изрядно достал, и потому мальчик если и испытывал какие-то чувства к Бобу, то разве что благодарность.

Джейкоба все в округе считали идиотом, хотя оснований для этого почти не было. Просто он не любил работать на конопляной ферме. По-честному, он вообще не любил работать – предпочитал валяться на спине, покручивая во рту веточку серого бересклетника, и глядеть в выцветшее небо над Долиной. В небе иногда появлялись облака, свиваясь в причудливые формы. Иногда пролетали стайки птиц, образуя в своих воздушных перестроениях замысловатые узоры. Можно еще было сыпать из ладони песок и следить, как ложатся песчинки – рисунок их падения был тоже весьма занимателен. В отличие от сбора конопли. Однако любой сосед или обитатель фермы, увидев валяющегося без дела мальчишку, конечно, предполагал в нем гнусный росток лени. Когда же мальчишка никак не реагировал на упреки и понукания и лишь иногда шепотом – чтобы не забыть – повторял число упавших из ладони песчинок, тогда, натурально, мальчишку объявляли идиотом. Но Джейкоб отличался отнюдь не глупостью, а, напротив, редким для столь незрелых лет здравомыслием. Поэтому он отлично понимал, что объяснять свои мотивы тетушке бессмысленно, и в ответ на ее предложение взять двустволку и пристрелить Боба О’Сулливона просто пожал плечами и ответил: «Не хочу».

Тетушка всплеснула руками и села на грядку засухоустойчивого латука, раскинув многочисленные юбки. И принялась причитать. Суть ее причитаний сводилась к тому, что все люди как люди, берут ружье и сносят башку неприятелю, как поступили ее три сына, свекор, деверь и теперь вот дядюшка Поджер. Те-то спуску О’Сулливонам не давали, так что от обширной некогда семьи остались лишь Боб, его дураковатый братец Лоренс, матушка Беллатриса и маленькая Клара. На это Джейкоб мог бы заметить, что от их семьи в результате многолетней междоусобицы остались лишь он, тетушка Джан и Пугало, но предпочел благоразумно промолчать. Все люди как люди, продолжала громко жаловаться на судьбу тетушка Джан, и лишь ей в воспитанники достался какой-то урод, змеиный выползень и тушканье охвостье. Поскольку столь редкое сочетание подлости и трусости, как в Джейкобе, никак не может уместиться в одной лишь змее или в одном тушканчике.

Джейкоб вздохнул. Он не любил говорить со взрослыми. Он вообще не любил говорить с людьми, делал исключение лишь для маленькой Кэт, которая, впрочем, так и не успела стать человеком – девочка умерла, когда ей и полутора лет не исполнилось. С тех пор тетушка Джан стала еще суровее к Джейкобу. Наверное, ей казалось несправедливым, что толстенькая, кудрявая, смешливая, с ямочками на щеках Кэт взяла и умерла, а этот вот тощий, бледноглазый, с волосами как солома и вечно угрюмо поджатыми губами мальчишка дожил до двенадцати годков и, кажется, дальше собирается. Но сейчас Джейкобу, как ни странно, не понравились ее обвинения – ни в подлости, ни в трусости. С удивлением мальчик понял, что ему хочется возразить, тогда как обычно глупости тетушки пролетали мимо ушей со свистом. «Оказывается, я обидчив», – подумал он. «Наверное, это гордость, – подумал он еще. – Я – гордец, и это большой грех, если верить поучениям реверента Фрола. За это попадают сразу в Четвертый Круг, а может, даже и в Пятый».

Религиозное образование Джейкоба, несмотря на отличную память мальчика, страдало некоторой беспорядочностью – возможно, потому, что реверент Фрол редко бывал трезв и от проповеди к проповеди его толкование Книги Святого Пустынника заметно менялось. Джейкоб во всем предпочитал точность и четкость – косноязычие реверента его изрядно бесило.

Однажды, дождавшись, когда прихожане разбредутся по домам, а над круглыми крышами построек и полями конопли повиснет безжалостный, звенящий жарой полдень, мальчик проскользнул в поселковую церковь. Под пологом из вараньих шкур царил душный сумрак. Реверент Фрол развалился на циновке, предназначенной для самых почтенных прихожан, и сладко похрапывал. В одной руке его зажат был бычок самокрутки, а другая нежно прижималась к бурдюку. Судя по кисло-сладкому тошнотному запаху, преподобный успел хорошенько хлебнуть из бурдюка и отполировать это дело изрядным количеством гашиша. Рядом с преподобным валялась раскрытая на последней странице книга, и Джейкоб мысленно себя поздравил. Сейчас он ознакомится с первоисточником.

Крадучись, мальчик подошел к спящему и присел на корточки. Склонившись к книге и с трудом разбирая старомодный готический почерк, он прочел следующее:

Когда осколки неба падут на твердь,

Когда Трое сменят Одну,

Когда отец напоит кровью сына,

Когда сын напоит кровью отца,

Когда любовь станет льдом,

Лед – любовью,

А поражение – победой…

Дальше был оборванный край страницы. Джейкоб разочарованно нахмурился. Судя по всему, перед ним было знаменитое Пророчество Пустынника, о котором реверент распространялся в своих проповедях столь же красноречиво, сколь и уклончиво. Но где же последняя строка? Джейкоб огляделся, и взгляд его остановился на самокрутке. Желтоватая тонкая бумага, точь-в-точь такая же, как в книге… Помянув недобрым словом укоренившегося в пороках священника, Джейкоб потянул окурок из его пальцев. Пьянчуга захрапел громче и беспокойно завозился на циновке. Мальчик с величайшей осторожностью развернул бумажную полоску, но не обнаружил ничего – лишь буроватые крошки гашиша и серый пепел. Реверент зачмокал, захрипел и вдруг широко распахнул глаза. Юный святотатец метнулся к выходу и пулей вылетел из церкви, по дороге прободав головой тяжелый полог.

Дальнейшие расспросы ничего не дали. Тетушка Джан благоговейно закатывала глаза, но, кажется, не знала даже первых семи строк Пророчества. Дядюшка Поджер в ответ на осторожные намеки племянника отправил его разгребать помет на страусятне. Вконец отчаявшись, Джейкоб обратился за советом к Пугалу.

Из всех обитателей Долины мальчик предпочитал беседовать именно с Пугалом, потому что, во-первых, Пугало никогда ничего не забывал – чем сильно напоминал самого Джейкоба, – во-вторых, многое видел, чего нельзя было сказать ни об одном из здешних жителей, и в-третьих, ухитрялся оставаться одновременно романтиком и скептиком.

Пугало был песчаным големом, перекупленным дядюшкой у Пустынных Старьевщиков. Говорят, собратьев Пугала зачастую использовали в войнах прошлого. Их набитые песком тела легко поглощали пули – и пока весь песок не высыпался из плотного джутового мешка, голема почти невозможно было остановить. Может, и Пугало участвовал в какой-нибудь давней войне, но говорить об этом он совершенно не хотел – при том что охотно трепался на любую другую тему. Взрослые считали Пугало немым и тупым, вроде обкормленного гормонами тяглового варана, которых выращивали на ферме О’Сулливонов. На самом деле взрослые просто не умели слушать. Дядюшка Поджер использовал Пугало по хозяйству, пока из того не высыпался почти весь песок. Тогда дядюшка совсем уж было собрался пустить на ветер остатки песка, а джутовый мешок сжечь, чтобы не вывелась из него потом какая-нибудь бестелесная погань и не кряхтела ночами под окнами, но Джейкоб, изменив своему вечному молчанию, упросил подарить ему останки Пугала. Дядюшка подумал-подумал, почесал лысеющую макушку, да и согласился. Чем добру пропадать, пусть с ним Джейк играется – авось и что полезное спроворит. Мальчик очень неплохо разбирался в механизмах. Может, только поэтому дядюшка Поджер еще не выкинул его в пустыню.

Джейкоб, однако, не стал спроворивать ничего полезного. Он просто пересыпал весь песок в мешок поменьше, нарисовал на мешке два голубых глаза, рот до ушей и приспособил заплату вместо носа, да еще обрядил получившуюся голову в старую дядюшкину шляпу с широкими полями. Шляпа до этого украшала настоящее пугало, отгонявшее от делянки чешуйчатых коноплянок, и потому была обшита по краям медными бубенчиками. Голем, уже успевший ощутить холодок приближающейся смерти, от благодарности сделался совсем разговорчив, чтобы не сказать болтлив.

Вот и тогда, выслушав историю Джейкоба, Пугало растянул непослушные губы в еще более широкой улыбке, залихватски подмигнул и выдал:

– А ты, Джейкоб, – (Пугало никогда не звал мальчика Джейком или Джеком, отлично зная, как тот ненавидит сокращения от собственного имени), – как полагаешь, Книга Святого Пустынника и вправду святая?

Джейкоб пожал плечами. Понятие святости его волновало мало. Книга просто была еще одним источником информации, а их в Долине до того не хватало, что и к пьяным воспоминаниям дядюшки Поджера начнешь прислушиваться.

– Ну и правильно думаешь, – верно понял колебания Джейкоба Пугало. – Никакая она не святая. Просто дневник одного человека. – И замолчал, коварный, отлично зная, до чего Джейкоб не любит спрашивать.

Мальчишка поморщился и задал вопрос:

– Какого человека?

– Первого жителя Долины, конечно.

Пугало ответил таким небрежным тоном, как будто всякий должен об этом знать – или, по крайней мере, догадываться. Покосившись выцветшим голубым глазом на сумрачную физиономию мальчишки, голем наконец сжалился и дальше говорил уже без перерывов и многозначительных пауз:

– Понимаешь ли, Джейкоб, тот человек сбежал из Города. Почему, точно не скажу – может, он был преступником и за ним гнались Стальные Стражи, а может, просто искал свободы или знания. Как бы то ни было, когда добрался до Долины, он почти уже умирал. От жажды, голода и жары у него началась лихорадка, вот он и писал в дневнике всякую чушь. Потом наткнулся на один из Семи Колодцев, ну и ожил малёхо. Другой бы, поумнее, дневник сжег или закопал где-то, а он, дурень эдакий, сохранил. Взял себе жену из кочевников и стал обживаться. У них родилось семеро сыновей. Тогда еще все Семь Колодцев были полны водой, и каждому сыну досталось по колодцу.

Тут Джейкоб незаметно для Пугала вздохнул. В Долине изначально было Семь Колодцев, семь источников прекрасной питьевой воды. Реверент Фрол говорил, что Четвертый и Шестой колодцы иссушил ангел Ариман, Стрела Господня, – мол, за грехи их владельцев. Однако всякий в Долине прекрасно знал: колодцы высыхают, когда умирают последние из обжившей землю вокруг них семьи. От кочевников потомки Святого Пустынника получили в приданое не только ценных в хозяйстве тягловых варанов и ездовых страусов, а также культуру конопли, но и намного менее полезный обычай кровной мести. Может быть, долгими ночами, когда над Долиной завывали песчаные бури – горячие Ветра Аримана, – мать качала люльки из вараньей шкуры и напевала своим семерым сыновьям о подвигах их кочевых предков, которые несли справедливость на острие стрелы и в хлопке духового ружья. Может, поэтому, когда двое из братьев поспорили из-за пограничной делянки, дело кончилось поножовщиной. И понеслось… Или все было не так?

– Ты вообще слушаешь? – укоризненно пробурчал голем. – Или опять песчинки считаешь?

Джейкоб кивнул.

– Ну так вот. Жена сохранила записки мужа и завещала детям – а уж дети прочли дневник по-своему. Мол, папаша их услышал в пустыне Глас Божий, каковой поведал ему всяческие истины. И то правда. Ничто так не укрепляет человеческую общину, как маленькая персональная религия.

– А что укрепляет общину песчаных големов? – тихо спросил Джейкоб.

Пугало расхохотался. Бубенцы зазвенели вразнобой – или, может, не было никакого смеха, может, просто ветер всколыхнул поля шляпы и пришитые к ним бубенчики?

– Песчаные големы не живут общинами, – продышавшись, ответил Пугало.

Джейкоб страстно позавидовал песчаным големам. Вопрос о Пророчестве он решил отложить до лучших времен.

Между тем тетушка все разорялась, а гордость и обида все пуще разгорались в Джейкобе, да так припекли, что он не выдержал и процедил сквозь зубы:

– Я не хочу убивать Боба О’Сулливона не оттого, что трушу. Я его не боюсь. Просто – не хочу убивать.

Тетушка снова всплеснула руками и вскочила, подобрав юбки. И так, с полными руками юбок, метнулась в дом. Джейкоб остался один на грядке латука. В его руках была тяпка. Он как раз пропалывал латук, когда тетушка пришла требовать исполнения долга.

Джейкоб задумчиво помахал тяпкой, задрал голову и уставился на проплывающие над Долиной облака. Облака были желтые и кирпично-красные, подсвеченные заходящим солнцем. С востока уже поднималась ночь. Там, на востоке, где в угасающем матово-синем небе кружилась еще над полем недавней – и последней – дядюшкиной битвы стая перепончатокрылых стервятников, там, за обступившими Долину невысокими синими хребтами, был Город. Оттуда пришел Святой Пустынник. Туда уходили караваны, нагруженные сушеным страусиным мясом, а также маслом и другими продуктами конопляного производства. Но Джейкоб не думал о Городе. То есть не о Городе в целом. Он думал о том, как эти же вот облака будут проплывать над Смотровой башней – длинной тонкой иглой в самом центре Города – и будут цепляться за ее шпиль, и в них, в облаках, отразятся краски вечной городской Авроры. Джейкобу хотелось посмотреть на Аврору. Он полагал, что узор облаков и узор песчинок, узор теней, отбрасываемых ветвями серого бересклетника, и узоры, образуемые сложными маневрами стай клювокрылых вьюрков – или даже те узоры, в которые складывается мозаика их гнезд на синих скалах, – все это лишь отражения, или отголоски, или дополнения одной фразы, неслышно произносимой полотнищами городской Авроры. Джейкобу очень хотелось бы разгадать значение этой фразы. Иногда ему казалось, что он уже почти улавливает слова, видит связи, выстраивает стройный ряд повторяющихся деталей, но миг, дуновение ветерка – и рисунок рассыпа́лся на сотни не имеющих смысла фрагментов. Это бесило Джейкоба, просто выводило из себя. Единственное, что способно было вывести его из себя, – бессмыслица. Как вот с этим узором. Или как с кровной местью – необходимостью взять двустволку и в кого-то из нее стрелять, надеясь, что древнее оружие не взорвется в руках.

Мальчик вздохнул и опустил взгляд на высохшую от жары грядку. Их собственный колодец почти иссяк. Оно и понятно. Была семья – и нет семьи. Джейкоб лениво ковырнул тяпкой рыжий земляной ком. Потянулся за длинным, цепко обвившим стебель латука сорняком. Запустил пальцы между твердыми комками, подрываясь под корень. Сзади зашуршало. Джейкоб обернулся.

Тетушка Джан стояла там со всеми своими юбками и со странным выражением лица. Левой рукой она упиралась в бок, правой протягивала Джейкобу небольшой кожаный кошелек.

Мальчик недоуменно моргнул. Не то чтобы он рылся в тетушкиных вещах – то есть рылся, конечно, заглядывал на случай, если придется, по выражению Пугала, делать ноги (Джейкоба всегда смешила эта фраза из уст Пугала, учитывая, что для человека и для голема слова имели совершенно разное значение), ну да, заглядывал, но чтобы тетушка вот так, сама, протянула ему кошелек со всей прошлогодней выручкой за коноплю… нет, подобного мальчик не ожидал.

– Тетя Джан, вы что? – осторожно спросил он.

– Вот, возьми, – просто сказала тетка. – Возьми и отправляйся в Город. Поезжай и купи себе ненависти. Потом возвращайся и исполни свой долг.

Джейкоб снова моргнул.

– Вы хотите, чтобы я пошел к Торговцам Ненавистью?

Тетка отрывисто кивнула, уронила мешочек к ногам Джейкоба и, не оглядываясь, пошла в дом. Ее узкая прямая спина на мгновение замерла в дверном проеме, и Джейкоб неожиданно для себя понадеялся – может, все же оглянется?

Нет. Не оглянулась.

Ездовой страус дремал, подобрав под себя длинные лапы, и лишь испуганно топорщил хохолок всякий раз, когда в костре потрескивала ветка бересклетника. Небеса были темны, только на востоке, над Городом, мерещилось бледное сияние. Горы тщились дотянуться до небес горбатыми спинами, почесать хребты и понежиться в прохладных лучах, но небеса смотрели презрительно на скучившееся внизу каменное стадо и оставались высоки и недоступны.

Синеватое, рыжеющее у корней пламя освещало узкую площадку. Слева утес и справа утес, а посередке Джейкоб, страус по кличке Страус и расположившийся на седле с высокими луками Пугало. Пугало мальчик прихватил с собой, справедливо заключив, что тетушке он вряд ли понадобится. Так же, без зазрения совести, он оседлал последнего страуса. Тетушке никуда ездить не надо, ведь со всеми соседями она давно перессорилась. Джаннат О’Линн была гордячкой и считала, что славный род О’Линнов напрямую произошел от Святого Пустынника. То, что остальные жители долины имели ровно такие же основания для гордости, тетушку волновало мало. То, что она вышла из кочевого племени сатсу и к славному роду О’Линнов принадлежала лишь по мужу, тоже не шло в расчет.

Самому Джейкобу на происхождение было глубоко наплевать, тем более что отца своего он в глаза не видел, а мать, Эрин О’Линн, младшая сестра дядюшки Поджера, скончалась, когда сыну не исполнилось и полугода. Джейкоб даже могилу ее навестить не мог, потому что долинники на манер кочевых племен заворачивали покойников в саван и оставляли на съедение перепончатокрылым стервятникам. Пугало почитал такой обычай отвратительным, а сыну рано ушедшей Эрин было все равно. Должны же стервятники чем-то питаться?

Сейчас Пугало, залихватски надвинув шляпу на левый глаз, рассуждал. Всякому, кроме Джейкоба, показалось бы, что это просто бубенчики тихо позвякивают, однако мальчишка слышал в их звоне слова. Пугало говорил так:

– Тебе небось все уши прожужжали рассказами, как ненависть у Торговцев кипит в серебряном котле под золотой крышкой, и вкус у нее как у лучшей ливерной колбасы?

Джейкоб хмыкнул. Он понятия не имел о том, что такое «ливерная колбаса». Пугало зачастую забывал, что говорит с выросшим в пустыне мальчишкой, который, кроме Долины да редких караванов скупщиков конопли или Старьевщиков, ничего не успел повидать.

– Так вот, ты этим вракам не верь, – продолжал голем. – Всё брехня. Ненависть перегоняют в лабораториях, принадлежащих Господину P, и разливают по маленьким стеклянным ампулам. Она не имеет цвета, вкуса и запаха, и у лучшей ненависти вязкость как у разбавленного сахарного сиропа. Или нитроглицерина. Поэтому, если тебе предложат какую-то бурду с запахом и вкусом ливерной колбасы, не вздумай купиться.

Джейкоб поворошил палкой в костре и потянулся к фляге. Воду следовало экономить. На всю дорогу он взял две фляги, да и для тех воду пришлось процеживать через марлю. На марле осталось полно песка. Третий Колодец умирал. А если Джейкоб все же доберется до Города, и Торговцы Ненавистью его не обманут, и он как-нибудь сумеет пристрелить Боба О’Сулливона и его придурковатого братца из кривой двустволки, Второй Колодец умрет прежде Третьего. Радости в этом никакой.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, мальчик нацарапал обгоревшим концом прута на камне три буквы: WPF. В надписи не было законченности, и Джейкоб раздраженно стер буквы носком сапога.

– Правильно, – откликнулся Пугало. – Господа W, P и F – изрядные сволочи. Жаль, что в жизни их вот так не сотрешь. Но с помощью всеобщего просвещения и повышения самосознания граждан, а также новейших винтовок системы «Оббернум»…

Дальше Джейкоб не слушал. Его не интересовали бунтарские речи голема, и на несправедливости, чинимые Господами W, P и F – хозяевами крупнейших в Городе, а то и во всем Третьем Круге корпораций, – мальчику было начхать. Ему только не нравилась надпись. Она требовала продолжения, завершения. Джейкоб попробовал расположить буквы треугольником, но все равно выходило, что требуются еще две – иначе не построишь пирамиды. Настоящей пирамиды, с четырехугольным основанием и острой, недоступной вершиной. Недоступной, как Аврора над Городом. Самая правильная пирамида, основанием вписанная в круг, но вырывающаяся вершиной за его четко очерченные, обреченные на вечное повторение пределы. А получившийся из WPF треугольник в круг вписывать было даже как-то неловко, до того он вышел неполный и жалкий.

Джейкоб спихнул разболтавшегося Пугало с седла и улегся сам, закинув руки за голову. Ветерок, не горячий, а уже по-ночному прохладный, коснулся лица. Юный путешественник уставился в небо. С минуту небо безразлично смотрело в ответ, а затем вдруг прорезалось яркой точкой метеорита. Метеорит приближался. Он пронесся низко над горами, едва не задевая их каменные загривки, и скрылся на юго-востоке, растворившись в сиянии над Городом. Показалось, или сияние сделалось ярче? И еще – когда метеорит пролетал над головой Джейкоба, мальчику почудилось, что это не просто сверкающая точка, а что-то вроде арбы, запряженной снежно-белыми волками. В арбе сидела женщина небывалой красоты, и стекающая с ее плеч серебристая мантия пульсировала тем же неспокойным светом и в том же ритме, что и полотнища Авроры, распростершиеся над Городом. Женщина оглянулась на Джейкоба и улыбнулась ему бледными красивыми губами – но это было уже во сне, где хозяйка арбы превратилась в тетушку Джан и та стояла в полукруглом дверном проеме, смотрела на Джейкоба через плечо и печально и прощально улыбалась.

Сверху Город похож на снежинку, пораженную одновременно раком и псориазом. Некоторые лучи снежинки – проспекты, отходящие от Смотровой башни, – безобразно раздулись, обросли кварталами лачуг. Другие, напротив, съежились, осыпались, облезли. По периметру снежинка и вовсе уже смахивает не на снежинку, а на серо-зелено-желтую медузу, чьи щупальца – дымы бесчисленных заводов – сносит к западу упрямый восточный ветер.

Если взять сильный бинокль и навести на одну из центральных улиц – смотреть желательно с той высоты, на которой пролетал позавчерашний метеорит, – заметишь унылое кирпичное здание с вывеской цвета болотной гнилостной зелени. Вывеска гласит: «Plclnc»[1], и буква P на ней заметно довлеет над прочими, не столь нагло раскорячившимися буквами. Рядом с поликлиникой находится «Phrmc»[2]. «P» в слове «Phrmc» выглядит еще более нахально, чем на родственном заведении. Присмотревшись еще внимательнее, можно заметить маленькую фигурку в балахоне цвета песка. За плечом у фигурки плотно набитая сумка, в руке – повод, на другом конце повода – изнуренный трехдневным переходом страус по кличке Страус.

…Джейкоб угрюмо перечитывал надпись у въезда на стоянку. Надпись поясняла, что стоянка платная, первый час – четыре доллара, все последующие – по два доллара за час. Тратить конопляные доллары надо было с умом, и уж точно не на парковку Страуса. Пока Джейкоб решал эту дилемму, сзади раздался громкий и визгливый голос:

– Эй! Эй, парнишка!

Мальчик обернулся и чуть не уткнулся носом в клетчатый жилет визгливоголосого. Тот оказался молод, рыж, конопат и на две головы выше Джейкоба. Заметив, что привлек внимание мальчика, визгун осклабился. Зубы у него были хуже некуда.

– Ты, я вижу, затрудняешься животину пристроить? У нас тут за углом частная парковка, берем недорого – пятерку за первый день, ну а потом по трешке.

Для наглядности рыжий и конопатый ткнул за плечо большим пальцем. Там действительно имелся указатель «Prvt Prkng»[3]. Джейкоб улыбнулся. Что ж, одной проблемой меньше. Он вытащил из кожаного кошелька пятидолларовую купюру, с благодарностью передал повод рыжему и, поправив сумку с големом на плече, зашагал к «Plclnc». Страус попробовал было заупрямиться, но рыжий так дернул, что скотинка чуть не ткнулась клювом в брусчатку и резво зашевелила лапами. Перед самым входом в переулок Страус все же покосился большим печальным глазом вслед удаляющемуся хозяину, однако за тем уже захлопнулась дверь поликлиники.

В «Plclnc» Джейкоб сразу угодил в очередь, после минутного конфуза обзавелся номерком, а еще через полчаса даже ухитрился устроиться в освободившемся кресле, на диво неудобном. Ожидавшие своей очереди на прием горожане поразили Джейкоба. Дело даже не в том, что ни в одном из них не обнаружилось ни капли любопытства – вот, казалось бы, чужак с пустынным загаром и в нелепой одежде, ну как тут не разинуть рот? В Долине за каждым караванщиком бежала стайка ребятишек, да и взрослые оставляли работу и пялились, прикрыв глаза от солнца ладонью и даже помаргивая от любопытства. Здесь никто и не обернулся. Сидели, смотрели в пол, покрытый квадратами какого-то скользкого и упругого материала. Квадраты, может, и были когда-то синими и зелеными, но сейчас казались равномерно серыми. И опять же не в том беда, что лица у всех горожан были бледные и угрюмые, – нет, просто каждый из них будто прислушивался к внутреннему голосу или внутренней боли, и этот голос или боль поглотили их настолько, что где уж тут заметить мальчишку из Долины. Джейкоб, впрочем, не придал этому особого значения – просто отметил, что чем-то здешние жители отличаются от его соседей и изредка навещавших поселок кочевников.

Когда подошла очередь, он робко протиснулся в кабинет с ослепительно-белой дверью. В кабинете сидел человек в халате, не столь ослепительно-белом. На носу человека красовались здоровенные очки. Не успел мальчик и слова сказать, как сидящий за столом откашлялся и быстро спросил:

– В первый раз на прием? Тогда заплатите прямо сейчас двадцать долларов.

Джейкоб покорно развязал кошелек. Человек ловким движением прибрал двадцатку и, почему-то оглянувшись через плечо, пробормотал:

– Вам ведь квитанции не надо? Не надо. Ну и ладненько. Ну-с, что у нас болит?

Выслушав мальчика, он широко и, как показалось Джейкобу, радостно ухмыльнулся:

– Ненависть, говорите? Прекрасно, прекрасно. Мы всячески поощряем это нужное, необходимое в жизни… э-э, гхм… качество. Вот вам рецептик. Сходите в аптеку – это буквально тут, соседняя дверь, – приобретите медикамент, а потом пройдите без очереди в комнату медсестер, вам сделают укольчик.

Джейкоб нахмурился. Нет, не то чтобы он верил байкам о серебряном котле и ливерной колбасе (хоть и неплохо было бы узнать, какова она на вкус), но вот укольчик… Давно, лет семь назад, он сильно болел, и тетушка Джан – тогда еще не настолько злая, может, потому, что Кэт была жива – очень много заплатила кочевнику-контрабандисту за две ампулы антибиотика. Антибиотик – Джейкоб это ясно запомнил – оказался черным, маслянистым и пах так, как пахнут горючие пески в северной оконечности Долины. Мальчику совсем не хотелось, чтобы тетушка вколола ему в руку эту похожую на смолу дрянь. Только его никто не спрашивал. Тетушка закатала рукава – и свои, и Джейкоба – и деловито вогнала иглу в плечо племянника. Как ни странно, он выздоровел, хотя плечо всю ночь неприятно горело и пульсировало. Но потом заболела Кэт, и тетушка решила, что если такое замечательное лекарство помогло доходяге Джейкобу, то уж здоровенькой обычно малышке точно поможет, и вытащила заботливо припрятанную вторую ампулу…

– А обязательно сейчас? – осторожно спросил мальчик. – Понимаете, мне никого не надо ненавидеть в Городе. Это наше дело, в Долине…

Человек в белом халате весело хрюкнул.

– Обязательно, – ответил он, поборов смех. – А как же. Понимаете ли, дорогой, э-э, господин О’Линн, мы лишь вводим небольшую дозу стимулятора. А ненависть вырабатывается у вас в организме самостоятельно. На это нужно время. Как раз дня три.

Ненависть была мутноватой, с осадком на дне. Тощая, как куст бересклетника, медсестра больно ткнула Джейкоба иголкой и велела прижимать ватку. Мальчик покорно прижал ватку и, пройдя длинным коридором – все те же хмурые лица страдали, каждое само по себе, – распахнул дверь и выбрался наружу. Уже вечерело. Теплый душный воздух, пропитанный парами аммиака, вонью кошачьей мочи и тонкой угольной пылью, жался к земле. Холодный воздух уходил вверх, чтобы там слиться с вечным сиянием Авроры. Мимо спешили пешеходы, тарахтели по брусчатке паромобили, дамы осторожно ступали с обочины в грязь, подобрав юбки с широкими кринолинами и раскрыв над головами маленькие бумажные зонтики. На зонтики опускалась мутноватая взвесь – смесь тумана, пара и сажи. Дома тянулись ввысь и в стороны, и ничего нельзя было прочесть по их закопченным лицам с нахмуренными бровями мансард. Джейкоб неожиданно понял, что рад покинуть Город. Пусть даже это означает возвращение к высыхающему колодцу и тетушкиному брюзжанию, к винчестерам и револьверам упрямых О’Сулливонов – он как-нибудь выкрутится. Или вообще уйдет к кочевникам, завернется в бурнус, станет каждую ночь лежать у костра и смотреть в небо, ожидая метеорита. Выучит странный алфавит, который и не алфавит вовсе, а череда сложенных восточным ветром дюн и засыпанных мелким щебнем вади. Поймет, в чем смысл букв-цифр и что кроется за их тайнописью. Надо вот только полюбоваться Авророй – если, конечно, ее можно будет разглядеть за полосами низко стелющегося дыма… Размышляя так, Джейкоб завернул за угол с табличкой «Prvt Prkng» и уткнулся в глухую стену из желтого кирпича. По стене сверху вниз тянулись темные разводы. Ни рыжего и конопатого юноши в клетчатом жилете, ни страуса по кличке Страус нигде не было видно.

Тот, кто пристроился в вышине с биноклем – а может, и без бинокля, может, зрение у наблюдателя было не хуже, чем у перепончатокрылого стервятника, который с высоты в две мили замечает песчаный фонтан, поднятый задними лапками роющего нору тушканчика, – так вот, этот остроглазый наблюдатель опустил бинокль и сейчас подобрался поближе. Собственно, он стоял, сложив руки на груди и прислонившись к стене. Учитывая, что на наблюдателе был снежно-белый костюм, прислоняться к стене ему вовсе не стоило. Тем не менее он прислонился, и таинственным образом измаравшая стену сажа не оставила на светлом пиджаке ни пятнышка. Как будто никто тут и не стоял. А может, и вправду не стоял – иначе почему бы приметливый Джейкоб, да и фланирующий на углу полисмен в высоком шлеме не обратили на зеваку ни малейшего внимания. Впрочем, Джейкоба можно было извинить: он пристально смотрел на руки наперсточника и до того увлекся их ловким порханием, что целая дюжина джентльменов в белом могла бы безнаказанно уставиться ему в затылок.

Если у вас осталось пятьсот долларов, а никак нельзя без пары тысяч, ступайте в казино. Играйте на скачках. Или делайте ставки в страусиных и вараньих боях. Или, наконец, поспорьте с соседом на то, что сама Снежная Королева слетит с неба в запряженных полярными волками аэросанях, и прямехонько в вашу каминную трубу. Но ни в коем, ни в коем случае, имея лишь пятерку в кармане, не приближайтесь к наперсточнику. Пляска его рук завораживает. Удача обманчива. Шарик всегда оказывается не там, где вы предполагаете. Если, конечно, вы не странный парнишка из Долины Семи Колодцев.

Наперсточник, длинный угловатый парень, сидел перед ящиком, ловко поджав ноги. На ящике, на вчерашней газете, красовались три наперстка. Между ними метался маленький золотой шарик. То есть шарика-то как раз никто и не видел, поэтому, проиграв десятку-другую, даже самые азартные из горожан отходили. Джейкобу не нужно было видеть шарик. Он смотрел на руки. Эти руки, торчащие из широких засаленных рукавов (там так удобно прятать шарики), с тощими, заросшими черным волосом мосластыми пальцами, двигались по одному и тому же маршруту, плясали всё ту же пляску. Никто не замечал отработанного постоянства движений наперсточника. Непонятно, знал ли о нем сам ловкач. Но Джейкоб знал, и знал джентльмен в белом костюме, будто совсем слившийся со стеной. Постояв еще пару минут в раздраженно ухающей, прищелкивающей языками толпе, Джейкоб шагнул вперед, положил на газету пять долларов и ткнул пальцем в левый наперсток.

Наперсточник улыбнулся:

– Решился, вороненок? Ну-ка, ну-ка… Ай, смотрите, угадал, зараза!

В толпе кто-то присвистнул. Поднажали. Джейкоб расправил плечи, сопротивляясь напору зевак, и сгреб с ящика выигрыш. Подождал, пока двое из вдохновленных его успехом продуются подчистую, и снова поставил. И снова. И снова. Люди уходили, а Джейкоб оставался. Уже начало вечереть. Улица опустела, в окнах загорались газовые огни, плотно задвигались ставни. По брусчатке стучали шаги последних прохожих, а Джейкоб все играл со стремительно мрачнеющим парнем – не замечая, что вокруг не осталось никого. Только он, только ловкие руки молодого мошенника, и ящик, и белая внимательная тень – в сумерках не ставшая заметнее, а, напротив, будто слившаяся с опустившимся на город молозивом.

Парень в последний раз перевернул наперсток, вытащил из-под него безошибочно пойманный Джейкобом шарик и небрежно закинул в карман. Оглянулся («Почему они все здесь оглядываются?» – успел подумать мальчик) и протянул:

– Всё, пацан, поигрались и будя. Двадцатка твоя, остальное гони.

Джейкоб мотнул головой и попятился. Парень наклонился к нему и прошипел:

– Да ты чё, гопота? Ты, может, думаешь, я на свои играю? Это ж Рыжий Пет, он меня самого в шарик скатает и в толчок запихнет, если я выручку зажилю. А он точно решит, что я зажилил, у меня никто еще банк не срывал. Но ты ж не пацан, ты ж ариманово охвостье, только мелкое еще. Так что не борзей и давай бабло выкладывай.

Мальчик оглянулся и, сжав ремень сумки, кинулся в проулок. Сзади по мостовой забухало. Засвистело, слева вдруг протянулась чья-то нога и очень ловко сделала Джейкобу подсечку. Он кубарем покатился по твердым булыжникам. Сумку рванули. Кто-то ухватил беглеца за лодыжку, он сильно лягнул и, кажется, попал – за спиной заругались и зашипели.

– А ну тихо-тихо-тихо, – ласково пробормотали в ухо знакомым утрешним голосом, и в синеватом свете газового фонаря, горевшего у входа в проулок, Джейкоб разглядел склонившуюся над ним рыжую и конопатую физиономию.

Мальчишка взвыл и отчаянно дернулся, ощущая, как в груди пробуждается что-то незнакомое, никогда не испытанное – неужто обещанная белым эскулапом ненависть? У ненависти был привкус смолы. Джейкобу зажали рот, придавили к земле и быстро обыскали. А потом кто-то, стоявший у стены, восхищенно присвистнул.

– Эй, ребя, а у него тут черепушка в мешке. Натурально башка, и в шляпе.

– Руки прочь! – зазвенел бубенчиками Пугало, только его, понятно, никто, кроме Джейкоба, не расслышал.

Джейкоб снова дернулся и попробовал крикнуть: «Не трогайте!», но потная пятерня все еще зажимала ему рот. Мальчик с усилием втянул воздух носом и расслышал смешок. Рыжий Пет (а это был именно он) утратил бо́льшую часть визгливости – сейчас в его голосе так и переливалась бархатистая мягкость.

– Тю, какая черепушка? Совсем ты, Панчо, окосел от беспробудного пьянства. Это ж песочный чмушкан, только он скоро откинется. Ты мешок развяжи. Из них когда последний песок сыпется, звук такой прикольный – пшиу-у.

«Не надо!» – пробулькал Джейкоб, но синие тени на стене метнулись, и прощально звякнули колокольчики. Дунул ветер. Зашелестел уносимый ветром песок, только голем сказал совсем не «пшиу-у». Сквозь шум прилившей к голове крови и издевательский хохот городского эха Джейкобу послышался шепот. Пугало прошептал: «Не иссякнет…» – и замолчал. И вот тут в Джейкобе что-то взорвалось, словно мина давно тикала, давно, еще с утра, когда медсестра раскусила плоскогубцами оболочку трубочки-взрывателя и кислота начала разъедать пробку, удерживавшую ударник. Весь мир почернел, остался лишь мерзкий привкус смолы на губах, горькой и почему-то соленой…

Мальчик не видел, как с топотом разбегается перепуганная шпана, как неподвижно лежат в переулке те, кто уже не мог убежать. Не видел он и того, как высокий, плотного телосложения человек в белом отделяется от стены и бережно подхватывает на руки его, Джейкоба. Не видел, как бесшумно скользит за человеком в белом странный силуэт, которому никак не место в Городе – потому что это был силуэт огромного оленя с ветвистыми рогами. И конечно, Джейкоб не видел, как спустя некоторое время, когда последние отзвуки свалки и бегства затихли, из-под кирпичной арки вынырнула еще одна тень. Тень была заметно ниже и упитаннее белого господина, и несло от нее бриолином и вошедшей в моду в этом сезоне туалетной водой «Подснежник». Тень внимательно изучила место потасовки, после чего склонилась над небольшим, притулившимся на краю сточной канавы комком. То, что на первый взгляд показалось бы свернутой тряпкой, было головой убиенного Пугала. В мешке осталось еще с полгорстки песка. Вынырнувшая из-под арки тень протянула руку, и в свете газового фонаря на пальце ее сверкнула красная искорка. Удовлетворенно хмыкнув, тень спрятала добычу под плащ и растворилась среди других, более крупных теней.

Джейкоб спал, и ему снился сон. Они с Пугалом отправились в холмы охотиться на скользких ящериц. Главное в охоте на скользкую ящерицу – это ухватить добычу покрепче, потому что чешуя у глидов действительно на диво скользкая. И вот на самой вершине кирпичного цвета холма Джейкоб заметил нору и греющегося рядом с ней на солнце толстого глида. Тихо, тихо, как ползет по стене дома геккон, мальчик подобрался к ничего не подозревающей ящерице. Тут главное – держаться против света, чтобы тень не спугнула добычу. И вот медленно падающее к горам солнце слепит глаза, мальчик прищуривается, заносит руку и – цоп! Глид шипит, кусается тупыми зубами и отчаянно изворачивается, он скользкий, как намазанный маслом.

«Пугало! – кричит Джейкоб. – Пугало, давай хватай его за голову!»

«Не могу, – печально говорит Пугало. – У меня ведь ни ручек, ни ножек нет, одна черепушка, да и та – ПШИУ-У!»

Джейкоб распахнул глаза и сел. Он сидел на постели в чужом, совершенно незнакомом доме. Одежды на нем никакой не было, и, заметив устроившегося на стуле рядом с кроватью человека, мальчик быстро натянул одеяло до подбородка.

– Привет, – улыбнулся человек, сверкнув белоснежными зубами. – Ты ведь Джейкоб О’Линн? А меня можешь называть господин Фрост. Или просто – Фрост.

Тут человек – костюм на нем белел еще почище зубов, если это вообще возможно – дружески протянул мальчику руку. Джейкоб выпустил одеяло и неуверенно пожал жесткую и прохладную ладонь.

– Ну вот и познакомились, – снова улыбнулся господин Фрост. Улыбнулся быстрой и в то же время очень располагающей улыбкой.

Джейкоб всмотрелся в лицо нового знакомца. Всем хорошее лицо, только, едва лишь мальчик отвел взгляд, черты господина Фроста напрочь стерлись из памяти. Запомнились одни глаза – очень яркие, льдисто-голубые, как свет пролетевшего над горами метеорита.

– А здорово ты их отделал, – заявил Фрост и заговорщицки подмигнул.

– Я? Кого я отделал?

– Да крысят с Ржавого рынка. Ух, как эти гаденыши улепетывали, только пятки сверкали… у тех, кто еще мог ходить. Они-то думали, что напали на легкую добычу…

– А я и есть легкая добыча, – мрачно сказал Джейкоб. – Страуса увели, Пугало… – Тут ему пришлось замолчать.

– Голем? Он был твоим… другом? Собеседником? Ты понимал его речь?

Джейкоб пожал плечами. Конечно, он понимал.

– Ты, Джейкоб, наверное, хорошо складываешь пазлы?

Мальчик недоуменно взглянул на… хозяина дома? Или это была гостиница?

– Я не знаю, что такое пазл, – пробормотал Джейкоб, оглядывая комнату.

Нет, наверное, все-таки гостиница. Дядюшка Поджер рассказывал о таких роскошных кроватях с балдахинами и коврах, и о тяжелых занавесках на окнах, и о зеркалах… зеркалах. Тетушке рассказы почему-то очень не нравились.

– Ах да, – спохватился господин Фрост, – я и забыл – ты вырос в пустыне. Наверное, у тебя там не слишком много игрушек.

– Не слишком, – подтвердил Джейкоб, думая, как бы избавиться от говорливого взрослого и где искать одежду.

– Гадаешь, зачем я тебя сюда притащил? Понимаешь, Джейк…

Тут мальчишку передернуло.

– Понимаешь, – как ни в чем не бывало продолжал Фрост, – тобой заинтересовалась очень знатная особа. И ей бы хотелось встретиться с тобой лично. Только сейчас ты весь в синяках и грязи. Там, за этой вот дверью, душ и ванна. Ты ведь умеешь пользоваться краном?

– У нас на ферме была колонка, – мрачно ответил Джейкоб, не упомянув при этом, что колонка не работала еще со времен дядюшкиной юности.

– Вот и отлично. Умойся, приведи себя в порядок. В шкафу смена одежды. Кажется, я угадал твой размер. Переоденься, отдохни, а когда будешь готов, позвони вот в этот колокольчик.

Господин Фрост легонько щелкнул ногтем по серебряному колокольчику, лежавшему на столике рядом с кроватью. Колокольчик чуть слышно брякнул. Звон напомнил Джейкобу о недавней потере. Он будто вживую увидел, как широкополая шляпа валяется на грязной брусчатке, всеми забытая. Бубенчики никогда уже не заговорят или заговорят совсем не так.

– Я вижу, ты растерян и опечален. Всё, не мешаю больше, ухожу, ухожу…

И господин Фрост растворился в уютном сумраке комнаты – так и не успев услышать, что Джейкоб вовсе не горит желанием встречаться со знатными особами.

После нескольких минут борьбы Джейкоб все же справился с мудреным устройством по имени «кран», и в огромную ванну хлынула струя ледяной воды. Когда мальчик закончил купание, у него зуб на зуб не попадал, да и пол в ванной оказался издевательски холодным, вымощенным светлой каменной плиткой с морозными прожилками. Джейкоб быстро закутался в пушистое полотенце и подошел к зеркалу. Он никогда прежде не видел таких больших зеркал. Тетушка Джан иногда доставала из шкатулки маленькое, тусклое карманное зеркальце и, горестно поджав губы, подолгу в него смотрелась. Где уж выросшему в Долине дикарю вообразить, что существуют зеркала во всю стену. Это, узкое и высокое, в тяжелой раме со стершимися следами позолоты, казалось окном древней башни. Сквозь ясное оконное стекло смотрел мальчишка примерно одних лет с Джейкобом. Они вообще были похожи, только у зеркального мальчика светлые волосы будто припорошило ранней сединой или инеем, а глаза светились той же холодной прозрачностью, что шлейф Авроры и взгляд господина Фроста.

– Привет, – тихо сказал мальчик из зеркала и помахал рукой, словно хотел подкрепить свои слова или боялся, что его не услышат.

– Привет, – откликнулся Джейкоб. – Ты кто?

– Меня зовут Кей.

– Кей? Ключ?[4]

– Ага, – вздохнул серебряноволосый мальчишка. – Видишь, у меня даже имени человеческого не осталось.

– А я Джейкоб, – сказал Джейкоб.

– Я знаю, – кивнул Кей. – Я ждал тебя… Очень долго ждал.

– Постой, – подозрительно сощурился Джейкоб, – ты что, и есть та самая знатная особа, которой не терпелось меня повидать?

– О нет, – улыбнулся Кей, и улыбка получилась довольно грустной. – Какая из меня знатная особа? Я же просто кусочек стекла.

– Это как?

– Понимаешь, – вздохнул Кей, – когда-то я был обычным пацаном вроде тебя. И у меня была сестренка Герда. Она должна была найти меня. Но не нашла. Заблудилась, наверное, или придумала занятие получше. И я замерз. Я долго играл со льдом и замерз, превратился в ледяную статую. А потом тут сильно потеплело. Королеве пришлось перенести дворец наверх, а меня вот взять не успели, и я растаял. Остался только осколок стекла, который… в общем, не важно. Здо́рово, что мы наконец встретились.

– Ага… А зачем тебе я? – настороженно поинтересовался Джейкоб.

– Ты можешь меня освободить, – ответил мальчишка за стеклом, и непонятно было, утверждение это или вопрос.

– Освободить? Как?

– Просто возьми меня за руку. – Мальчик прижал ладонь к стеклу.

Джейкоб различил мельчайшие линии, и вот что странно – ладонь у Кея оказалась точь-в-точь как у него, с той лишь разницей, что у зеркального мальчика ладонь левая, а у Джейкоба – правая. Даже маленький шрам у основания большого пальца (поранился когда-то о колючку) совпал.

Джейкоб протянул руку – и как только пальцы коснулись гладкого ледяного стекла, что-то больно ужалило его в левый глаз. Нет, не больно. В сущности, не больнее иглы медсестры нынешним утром. Нет, поправился он еще раз, даже вообще не больно. Джейкоб отнял руку от глаза и огляделся. В зеркале отражалось его лицо. Соломенно-светлые волосы, не сходящий даже зимой загар, радужка такой голубизны и прозрачности, как небо над Полюсом Холода… Холод? Он легко отвинтил кран и сунул руку под ударившую струю. Вода не была холодной. Горячей, впрочем, тоже. Она была никакой.

Он плохо помнил, как оделся, как позвонил в колокольчик, как мигом явившийся господин Фрост взял его за руку и они спускались по лестнице, а потом ехали куда-то на чем-то, поднимались по ступенькам, и снова поднимались, и подъем казался бесконечным, но ничуть не утомлял… Очнулся он уже на площадке Смотровой башни, когда ветер ударил в лицо и ночь взглянула снизу тысячей желтых и синих кошачьих глаз, а сверху… Как же он сразу не разглядел, что Аврора – это сверкающий мех Ее мантии, а две звезды, нависшие над самой верхушкой Башни, – Ее глаза?

Королева улыбнулась ему и сказала:

– Ну, здравствуй. Кажется, тебя зовут Джейкоб?

Он не ответил. Что-то важное происходило в нем всю дорогу, пока добирались сюда, происходило и вот произошло, закончилось, как будто последний фрагмент пазла со щелчком встал на свое место. Да, и теперь он знал, что пазл – это всего-навсего головоломка из кусочков стекла. Ничего сложного.

– Джейкоб, – сказала самая прекрасная в мире женщина, – мне кажется, ты замерз. Хочешь, я тебя поцелую и тебе уже никогда не будет холодно?

Тот, кого еще так недавно звали Джейкобом, скривил в ответ тонкие, резко очерченные губы:

– Меня зовут Кей. Мне не холодно, и целоваться я не хочу. Я хочу играть.

Королева весело расхохоталась – и смех ее был как перезвон лучших серебряных бубенчиков.

Действие первое

Ледяной герцог

Не все на свете роли величавы.

Мы суетно играем ради славы,

А смерть играет, к славе холодна.

Р.М. Рильке

Глава 1

Пой, ласточка

Для Иенса шел не первый час борьбы со старой каргой – бессонницей. Борьбы паритетной и напрасной, похожей на драку двух саамских мальчиков, которую так ловко изображает на ярмарках по воскресеньям балаганный шут Бен Хромоножка. Измученный Иенс считал и пересчитывал гуляющих по полю овец, но пронырливая старуха уже успела остричь пару блудливых скотинок и, наслюнявив артритные пальцы, сучила из овечьей кудели свою унылую нескончаемую пряжу. Октябрьский ветер хозяйничал за стенами дома, бился в рассохшиеся за лето оконные рамы, наперегонки со сквозняками скакал по лестнице и настойчиво тряс хлипкую входную дверь. Устав сопротивляться кружению старушечьего веретена, Иенс накрылся с головой пледом и принялся вспоминать.

Он вспоминал о тех годах, когда октябрь в Городе был самым что ни на есть настоящим зимним месяцем – с первым снегом, сосульками и скользкими ледяными дорожками. В октябре ветер не шлифовал оконные стекла пригоршнями пыли, а гонялся по первопутку за санями. Снеговики, блестя черными угольками глаз, заглядывали в окна первых этажей, печки в домах весело потрескивали, и не лезла изо всех углов от тепла и сырости едкая плесень. Помнил он те годы, надо признаться, довольно смутно, словно мельтешение теней на стенах детской и далекий шум голосов. Именно из шума, из обрывков сплетен и кухонной болтовни, Иенс собирал и клеил собственную историю…

Предки Иенса по материнской линии вели свой род от самого́ Сигурда Страшного, канонизированного после смерти как Сигурд Святой, и никогда не уставали этим гордиться. Но сыновей, таких желанных и необходимых для подпитки династических амбиций, в последнем поколении не получилось, а единственная дочь обманула родительские надежды на удачное замужество. Сватались к ней многие, но уходили разочарованные. Слишком заносчива была избалованная Фреа. Когда семья отчаялась выдать ее замуж, ломака Фреа неожиданно покаялась, что состояла в тайной связи с неким знатным господином и забеременела от него. Правда, среди домашних слуг имела хождение более прозаическая версия, которую особенно любили обсуждать на кухне за вечерним стаканчиком. В ней упоминался бездельник и сочинитель дурных стишков из прислуги, получивший у господ немедленный расчет, как только интрижка дочери перестала быть тайной. Саму же Фреа в назидание и для спасения семейной чести спешно выдали замуж за дальнего и, отметим, бедного родственника. Всю беременность она не выходила из дома, грызла штукатурку и капризничала. Роды с самого начала пошли с осложнениями, семейный доктор и его ассистентки сбились с ног, но роженицу и дитя спасли и сдали с рук на руки озадаченной родне.

Фреа, отойдя от родильной горячки, навсегда осталась несколько не в себе. Ребенка называли в спешке, без ее участия, опасаясь, что хилый малыш так и отправится к праотцам безымянным, и нарекли вполне традиционно для бастардов. Собственно говоря, имен на семейном собрании предлагалось много и на любой вкус, но когда все тетушки и дядюшки высказались, в наступившей тишине бабка величественно погрозила небу кулаком, украшенным тяжелыми фамильными перстнями, и произнесла: «Магнус!»

Оспаривать ее решение ни у кого не повернулся язык, удачливость легендарного имени все признавали и потому согласились без возражений.

Мальчишку кутали, опекали и баловали. Отчим пытался отстаивать свое особое мнение о том, как до́лжно воспитывать детей в нормальных домах, но в ответ его недвусмысленно ставили на место. Некоторое время он еще показывал зубы, как загнанная в угол крыса, но быстро сдулся и съехал в загородное имение, где утешался вином, утиной охотой и рукоблудием.

В образование Магнуса вкладывали немалые средства. Нанимали лучших преподавателей и, любя и жалея, нещадно секли упрямого ублюдка за лень и неспособность к учебе. Других детей у Фреа так и не случилось, так что унаследовать накопленное богатство и родовой герб предстояло бастарду.

Примерно с этого момента Магнус уже хорошо помнил себя. Помнил, как любил при первой возможности удирать из дому и без всякой цели таскаться по городским дворам, гонять собак и подсматривать в чужие окна. Зимой он часто прикидывался больным, так как хворому ребенку прощалось гораздо больше, чем здоровому. Летом мечтал сбежать с бродячим цирком, но по-настоящему бродячие, как назло, не попадались, а в том единственном, что кочевал по городским окраинам от площади к площади, от пустыря к пустырю, его и так знали как облупленного. Хромоножка Бен не год и не два гонял любопытного подростка от балагана суковатым поленом, оберегая сомнительную честь своей жены, акробатки Минни. Гонял, пока не схлопотал по рогам от возмужавшего Магнуса и чуть было не сменил прозвище на Бен Комолый.

Юноша рос, дедушка, наивно рассчитывая на дивиденды, продолжал оплачивать внуку дорогие съемные квартиры и учебу в университете. С таким же успехом он мог бы бросать деньги пачками в камин или бездонный колодец. Внучок пропускал занятия, водился со странными компаниями и тайными обществами, читал запрещенное и плевал на так называемые жизненные ценности и порядки.

Однажды, прогуливая очередную лекцию, Магнус увидел, как закутанный в древний плащ старик обменивается знаками с продавцом зелени. К тому времени ленивый, но жадный до всяческих тайн и загадок студент прочитал множество книг и обладал избыточными и бесполезными знаниями именно в тех областях, где они от него меньше всего требовались. Кроме того, Магнус был достаточно наблюдателен, чтобы отличить ритуальные жесты от обычного хлопка по рукам при торге. Дождавшись окончания разговора, который он пытался подслушать и даже разобрал несколько упоминаний о золотой киновари, юноша увязался за старцем. Они уходили всё дальше от центра. Улочки причудливо ветвились, брусчатка под ногами закончилась, сменившись бурой глиной. Старик бодро шаркал по блестящим весенним лужицам, покачивая аккуратно заплатанным узелком с покупками. Магнус с удивлением рассматривал вывески ремесленных мастерских, кварталы мелких лавочек и дешевых притонов – случайно сохранившиеся островки старого Города. Где-то высоко, над нависшими чердаками и кувыркавшимся в небе голубем, невидимый музыкант насвистывал простую и привязчивую мелодию:

Пой, ласточка, пой,

Дай сердцу покой…

Наконец старик нырнул в темную арку. Магнус проследил за тем, как он достает из-за пазухи ключ на шнурке и отпирает замок. Дверь приоткрылась, впуская хозяина, и снова захлопнулась наглухо. Очарование тайны исчезло. Юноша повертелся на месте, словно сбившаяся со следа ищейка.

Неподалеку от арки росло единственное в этом районе дерево. Рыжая девчушка, сидя под ним, продавала свистульки из глины в виде парусников, ракушек и морских змеев с высокими гребешками, выкрашенными кармином. Взяв грубо слепленный драккар, Магнус, не торгуясь, вывернул карманы, сложил на покрывало монеты, моток шелковой бечевки, увеличительное стекло и пару медных гаек. Девчонка уставилась на несметные сокровища расширенными глазами и тихо ойкнула от восторга, вероятно приняв Магнуса за странствующего принца. Притом монеты заинтересовали ее меньше всего.

Быстро темнело, и наш прогульщик на обратном пути позорно заблудился в сплетении улиц. Немыслимое число переулков сбило его врожденную способность определять направление. Даже острый шпиль Смотровой башни, служивший самым верным ориентиром для горожан, скрылся в сумерках и набежавшем тумане. Тогда Магнус достал из-за пазухи свистульку и начал подбирать мотив. Глиняная дудка немилосердно фальшивила. Он шел, насвистывая, наугад, пока совершенно неожиданно не открылась за очередным поворотом Центральная площадь с ее уродливым «Механическим цветком».

Раньше площадь была излюбленным местом прогулок. Нарядные дамы семенили с мопсами на руках между клумбами, а вдоль кружевных оград бесшумно катили экипажи на мягких рессорах. Зимой брусчатку заливали водой и на льду оставались узоры от коньков. Но Город менял структуру, перестраивался. Особняки пошли под снос, их утонченные хозяева выехали в дальний пригород подальше от смога, вони паромобилей и скользящей удавки фабричных районов. Теперь на площадь подслеповатыми фасадами щурились офисы корпораций да вертелся посередине, как взбесившаяся карусель, фонтан «Механический цветок». Циклопическая конструкция состояла из множества трубок и бачков, крутившихся независимо друг от друга в разных плоскостях, и испускала во все стороны разноцветные струи. Струи змеились, переплетаясь между собой. Двигатель, спрятанный в утробе фонтана, каждый час сбрасывал пар через специальные клапаны. Таким образом устройство совмещало в себе функции украшения и городских часов. Его ежечасные вопли были слышны в радиусе нескольких кварталов. Придумал и построил этого монстра мастер по имени Туб.

Магнус не знал, что или кого он мог бы ненавидеть так же сильно, как фонтан. Сам мастер Туб не казался ему чудовищем, скорее волшебным джинном, вынужденным воплощать придури своих жестоких хозяев. Как, к примеру, рояль, на котором бабушка заставляла маленького Магнуса играть по четыре часа в день и лупила по пальцам свернутой газетой за каждую фальшивую ноту. К роялю он не испытывал ненависти. Давно, еще до принудительных уроков музыки, мальчик мог часами просиживать перед инструментом, придумывая мелодии, далекие от человеческой гармонии и ритма, зато полностью согласные с окружающим космосом. Но фонтан…

– О-о, треклятая машина!

Заткнув уши и поминая всуе рукодельного мастера Туба, студент резко развернулся на каблуках и быстрым шагом рванул прочь от площади. Фонтан с присвистом победоносно орал ему вслед.

Очередная зима длилась недолго, всего месяц-полтора, да и то по большей части была слякотной, а не морозной. Магнусу за это время опротивели родственники, учителя, ревматическая погода и однообразие. Поэтому с первыми ранними оттепелями, вначале исподволь, а затем все настойчивее, он принялся искать жилище старика.

Магнусу всегда нравились дальние прогулки по Городу. Знал он многие потайные места, и его там тоже хорошо знали, но вот ту дорогу, за которую отдал бы сейчас полжизни и еще полжизни в придачу, вспомнить не мог, как не смог в свое время подобрать мелодию про ласточку. Он наматывал круги по кривоколенным переулкам, расспрашивал прохожих о дереве и девочке – напрасно. «В конце концов, – решил Магнус, – дерево за зиму могли срубить, а квартал снести и перестроить. Пора забросить попытки отыскать вчерашний день». И он действительно забросил, замкнулся больше прежнего, стал чаще пить и редко уходил от дома дальше окрестных кабаков.

Только один раз, совершенно случайно, возвращаясь пешком со званого обеда от десятая-вода-на-киселе-родственников, Магнус вновь загулялся, с надеждой вглядываясь в каждую подворотню. Навстречу ему попалась злобно вопящая фурия в ярко-сиреневом платье с турнюром. И какое, собственно, дело могло быть повесе до ее пронзительного фальцета, если бы фурия не тащила за собой мальчишку с глиняным змеем в руке. Магнус сначала остолбенел, затем кинулся в звенящий фальцетным эхом проулок, но уткнулся в очередной тупик. И вдруг, подумав было, что сходит с ума, он явственно расслышал мелодию.

Рыжая девочка сидела под деревом, зябко поджав под себя ноги. Башмаки стояли рядом. Под бумажным колпаком горела свеча, освещая товар. Девочка узнала Магнуса, несмотря на игру теней, исказившую черты его и без того подвижной физиономии, и доверчиво уставилась снизу вверх с прежним детским обожанием.

Студент порылся в карманах, но не нашел там ничего стоящего, лишь серый прямоугольник кожи с оттиснутым силуэтом парусника и надписью «ClPPr Jns». Лейбл Клиппера, своеобразный боевой трофей, случайно завалялся в кармане после вчерашней драки. Прошлым вечером в районе анилино-содовой фабрики, выпускающей лучшее в мире синтетическое индиго, Магнусу пришлось отбиваться от рабочего этой самой фабрики, желавшего подправить вшивому аристократу фасад. Соперник был настойчив, как паровой молот, а худосочный с виду студент в самом деле не отличался ни силой, ни отвагой, зато еще с цирковых времен знал пару подлых и действенных приемчиков. Пользуясь ими, он помог противнику перевалиться через перила в канал. При этом штаны цвета лучшего в мире индиго разделили судьбу своего владельца, а вот лейбл почему-то остался в руке у Магнуса.

Рыжая девочка с серьезным видом изучила картинку и разулыбалась от уха до уха, показав смешливые ямочки на щеках. Арка напротив дерева темнела, и заманчиво маячил в ее глубине, загорался и снова гас огонек. Магнус шагнул под гулкий свод, придержал рукой раскачиваемый ветром фонарь и внимательно прочитал вывеску:

ШАУЛЬ ТРОЛЛЕРМАН

Снадобья и средства ухода за больными

(круглосуточно)

На несколько минут он в нерешительности застыл у порога. Там, за обитой дерюгой дверью, простиралась территория свободы. Решиться войти значило изменить жизнь, прыгнуть со скалы, поцеловать лягушку…

– Любит – не любит, поцелует – плюнет, к сердцу прижмет – к черту пошлет…

Магнус крепко зажмурился и потянул за резное деревянное кольцо. Тугая пружина чавкнула за спиной коротко и четко, как створки капкана. Перед глазами засияли стеллажи, заставленные продукцией известных фармацевтических фирм, и только привыкнув к свету после уличной темноты, можно было заметить за низким прилавком хозяина.

– Что желаешь, молодой человек? – надтреснутым голосом спросил аптекарь. – Антибиотики, горчичники, кружку Эсмарха на полтора литра?

– Спасибо. Не нужен ли вам помощник? Я немного знаком с-с… – Тут Магнус чуть не ляпнул «с алхимией», но вовремя удержался. – С фармацией.

Старик склонил голову к плечу и прищурился, оценивая странного посетителя.

– Ой, вы знаете, зрение меня подводит… – обращаясь куда-то за кулисы, протянул он. – Я бы не отказался от услуг грамотного юноши для простых поручений – прочитать, переписать, купить, следить за библиотекой…

Услышав про библиотеку, Магнус сглотнул слюну.

– Вы разрешите посмотреть на книги?

– Конечно, посмотри, если это поможет, – с ехидным смешком согласился старик. – И кстати, не думай, что я смогу много платить тебе. – Он вытащил из-под прилавка ключ, достойный дверей от замка Синей Бороды, и показал на прикрывающую угол ширму: – Вход там, любознательный молодой человек.

Полки с книгами уходили ввысь и терялись в темноте под потолком. Магнус жадным взглядом пробежал по корешкам и, справившись со спазмом в горле, вернулся к аптекарю.

– Я согласен работать здесь на любых условиях, – проговорил он как можно спокойнее.

Старый Троллерман еще раз придирчиво осмотрел угловатую фигуру, высокий лоб юноши и его дорогую, нелепо сидящую одежду.

– Как же следует называть тебя, мой мальчик?

Имя… Об этом Магнус не подумал. Ему всегда хотелось распрощаться с ненавистным бастардским именем, но достойная замена никак не приходила на ум. Вместо этого представилась почему-то тисненая надпись на клочке кожи – «ClPPr Jns», «ClPPr Jns», «ClPPr Jns»… И тогда он несмело выдохнул:

– Иенс.

Домой новоиспеченный помощник аптекаря больше не вернулся, даже за вещами. И с его точки зрения, это была не слишком дорогая плата за жизнь с чистого листа.

На следующий день булочница, прикармливавшая аптекаря нераспроданным товаром, заметила новое приобретение старика.

– О, Шауль, дорогой, я смотрю, у тебя прибавление?

– Да, Миранда, – подтвердил он. – Молодые люди, знаешь ли, кушают с хорошим аппетитом, потому что еще растут. Так что, если сочтешь возможным приносить на одну булку больше из твоего «неопубликованного», я подарю тебе баночку чудодейственного крема из жира змеи.

– Старый искуситель, – проворчала она. – Ну как я могу отказать?

С тех пор хлеба в ее благотворительной корзинке под крахмальной салфеткой стало больше. Кофе тоже стало больше, чем до появления Иенса, но сам кофе сделался жиже.

Впрочем, голод желудка волновал Иенса гораздо слабее голода ума. Одной рукой он переписывал для Шауля каллиграфическим почерком на хорошую бумагу почти истлевшую от древности гомеопатическую фармакопею, а другой листал «Оптику» барона фон Ризенштерна. Как ему удавалось проделывать тот же фокус с глазами, глядя одним в «Практическую магию», а другим – в «Тридимитовую компоненту воды» Бернала-Фаулера, оставалось загадкой даже для него самого. За несколько месяцев работы в лавочке наш ленивый студент превратился в одержимого наукой, окончательно испортил зрение и осанку и заметно повзрослел.

– Пора переходить от теории к практике, – сказал ему как-то поутру старый аптекарь. – У меня есть еще один волшебный ключ.

– От лаборатории? – не отрывая взгляда от строчек, спросил Иенс и прибавил: – Я догадывался, что вы работаете над эликсиром долголетия.

– А почему эликсир никому не удалось создать до сих пор, ты тоже догадываешься? – ехидно поинтересовался старичок.

– Наверное, потому, что не все задачи решаемы? – предположил Иенс. – Я хотел сказать, в нашем измерении пространства.

– Нет, просто все не там ищут, – расплылся в улыбке старый Шауль. – Обыкновенная вода и есть искомый эликсир, а также самое вместительное хранилище информации, какое только можно себе представить. Но весь секрет в ее структуре, мальчик. Чтобы сотворить чудо, надо получить правильную воду. Пойдем, я покажу тебе мою подземную сокровищницу.

Расположенная под аптекой лаборатория поглотила Иенса целиком. Наверх он поднимался только для того, чтобы купить очередные реактивы взамен истраченных.

Тем временем наступила новая зима. И однажды, пробегая мимо дерева по дороге в подвальчик торговца химикатами, Иенс заметил, что бледная обычно девочка как-то слишком сильно раскраснелась на ветру. Он свернул к дереву, взял ее за руку и спросил:

– Ты не заболела?

Девочка молчала, глядя на него затуманенными глазами. Рука ее тряслась и была неприятно липкой и горячей. Тогда Иенс схватил девчонку в охапку и притащил домой к Миранде, а сам бросился за врачом.

Пожилой неторопливый эскулап двинулся по обледенелым улицам на помощь со скоростью слизняка, вынуждая Иенса забегать от нетерпения вперед. Юноша боролся с искушением отвесить толстяку пинка.

Взволнованная Миранда ждала их перед крыльцом. У постели девочки сидел старый Шауль, поминутно меняя холодные уксусные компрессы. Врач внимательно выслушал сердце, легкие и бронхи, осмотрел горло и успокоительно произнес:

– По крайней мере, это не инфекция. Обыкновенная простуда, но довольно сильная и грозящая перейти в воспаление легких. Как тебя зовут, детка?

Девочка заерзала на постели, но промолчала. Доктор вопросительно посмотрел на Миранду. Та недоуменно переглянулась с Шаулем, после чего последовала долгая и неловкая пауза.

– Ах да, вспомнила! – выжав над тазиком полотенце, приготовилась соврать булочница. – Те люди, которые привозили свистульки, называли ее… называли ее… Гердой!

На самом деле Гердой девочку никто не называл, да и вряд ли тех, кто приезжал к ней, можно было принять за людей. Одно слово – Старьевщики. Старьевщики из пустыни.

Доктор выписал целую стопку рецептов и, заранее уверенный в отказе, предложил дать направление в муниципальную клинику.

– Смотрите, – предупредил он на прощание. – Все-таки в клинике заботливый персонал, новейшие препараты…

– Нет-нет, спасибо, – поблагодарил, провожая его до порога, Иенс. – Как-нибудь сами справимся.

Старый аптекарь небрежно пролистал рецепты, перед тем как выбросить их в печку.

– Есть настоящие снадобья, Миранда, – буркнул он.

– Конечно, – согласилась булочница только для того, чтобы не обидеть соседа.

У нее имелись собственные виды на лечение Герды. Всю зиму она выпаивала девчонку отварами, шептала заговоры, а по ночам пела такие песни, что у спавшего за стеной Иенса стыла в жилах кровь.

Как-то раз, когда молодой человек заглянул к Миранде пораньше, чтобы справиться о здоровье ее пациентки (а заодно, если повезет, и перехватить свежую булочку), он застал девчонку в сознании. Та сидела на постели, опираясь спиной о подушки. На щеках Герды горели пятна лихорадочного румянца, зеленые глаза ярко блестели. Девочка слушала неспешный рассказ старухи. Иенс присел на стул в уголке. Булочница обернулась, коротко кивнула Иенсу и продолжила:

– …озеро из Вечного Льда, самого прочного льда в мире. Старые люди говорят, что озеро то зовется Коцитом и образовалось оно в воронке, которую оставил рухнувший с небес ангел Люцифер. А другие думают, что сотворил то озеро сам Хозяин Зеркал, первый из Мастеров-Троллей. По мне, так не важно, кто его и как там сотворил. Важно, что озеро это было вовсе не озером, а кривым зеркалом, отражавшим Высшие Миры. Наш Третий Круг и все Круги – это кривое отражение, поэтому, девочка моя, люди у нас жестоки и злы…

– Неужели ничего нельзя сделать? – расширив глаза, прошептала Герда.

– Ох, милая… Один из ангелов Высшего Мира, Ориэль, Свет Господень, задал тот же вопрос. Он решил, что нельзя сидеть сложа руки и смотреть, как мы тут внизу мучаемся. Взял он солнечный лук и огненные стрелы и метким выстрелом разбил зеркало вдребезги. Только ни к чему хорошему это не привело. Видишь ли, осколки зеркала разлетелись по всем Кругам, и многие из них попали в людские сердца. А человек, в сердце которого попал даже крошечный кусочек ледяного зеркала, становится другим.

– Каким?

– А таким, что все хорошее, что в нем было, искажается. Поэтому храбрость здесь превращается в безрассудство, щедрость – в мотовство, гордость – в спесь, а миролюбие – в трусость. Самый же большой осколок попал в сердце бедного Ориэля, и оттого, говорят… – Тут старуха понизила голос и остальное досказала шепотом: – Говорят, что стал он Демоном Ариманом, Светом Испепеляющим, владыкой ледяного пламени…

Иенс не выдержал и хмыкнул. Миранда оборвала рассказ и неодобрительно оглянулась на гостя.

– Извините, – смутился Иенс. – Просто в университете учат по-другому.

– Университет, – проворчала старуха. – Небось там вас учат, что наш мир – это морок, застывший между верхним и нижним зеркалами?

– Ну, не совсем морок. Что-то вроде объемной проекции, отражающей Первообраз…

– Я и говорю – морок, – перебила его старая булочница. – А в шмуверситете тебе не растолковали, отчего это в мороке кровь течет по-настоящему и живот пучит совсем по-настоящему, а когда болит горло, надо пить настойку сухомырника? И караваи мои, по-твоему, – они тоже морок? Если так, почему бы тебе, господин студент, не представить, что ты уже сытно позавтракал, и не отправиться прямиком в аптеку?

Иенс промычал что-то неопределенное. Миранда широко ухмыльнулась и качнула седой головой:

– Так я и думала. Давай-ка, умник, ставь чай на огонь. Вижу, булки мои всё же слаще воображаемых пирогов.

Иенс с готовностью кинулся к плите. К теме космогонии они с Мирандой больше не возвращались.

Подвода, привозившая девочке еду и глиняные свистульки, больше не появлялась. По Городу ходили слухи, будто не то вараний грипп, не то песчаная чума выкосила целые села в Предгорьях и на Побережье. С исчезновением людей прервалась и торговая цепочка Старьевщиков. Зима выдалась злая, холодная и долгая. Январской ночью, пока квартал спал за белесыми от мороза стеклами, Иенс потихоньку спилил дерево на дрова. Иначе Миранде пришлось бы сворачивать свое нехитрое пекарное производство.

Герда поправилась лишь к весне, научилась помогать старухе по хозяйству и вязать. Конечно, настоящие рыбацкие свитера с тройными косами и ромбами были для нее пока слишком сложны, зато она отлично справлялась с шарфами из яркой пряжи. У Герды определенно был дар подбирать оттенки так удачно, что даже приторные анилиновые краски смотрелись свежо и не раздражали глаз. В сумерках она любила сидеть на пеньке и с жалостью вспоминала дерево, которое так нарядно могло бы смотреться с развешанными на ветвях разноцветными шарфами. Когда совсем потеплело, Иенс подарил ей букварь с картинками и стал учить читать.

С наступлением лета жизнь бедной лабораторной крысы, питающейся черствым хлебом, успела ему порядком наскучить. Манили перемены и поиск новых горизонтов. Иенс взял за правило каждый день несколько часов гулять по Городу и покупать газеты с объявлениями о приеме на работу. Встретить во время прогулок родственников или старых знакомых он не боялся. Вряд ли в сутуловатом, бедно одетом человеке с заострившимися чертами лица можно было признать юного проныру Магнуса.

Вакансия нашлась быстро – Иенс пошел химиком на старый заводик, занятый выпуском пищевых добавок. Платили там не слишком щедро, но все же больше, чем Шауль. Предприятие хромало на все четыре и дышало через раз. Можно было бы подумать, что Иенс попросту сменял шило на мыло, но в скором времени на заводе ожидалась крупная реорганизация. К правлению то и дело подъезжали инженеры с папками технической документации, а с мощных, шкворчащих паром грузовиков рабочие бережно снимали ящики с маркировкой «Для лаборатории». Жирная каша заваривалась в неприметном горшке ветхого завода, и Иенс не мог этого не ощущать.

С первых заработков он снял комнату поближе к центру, с окном, выходящим на сырой больничный скверик, где умирали от гнили деревья, и позволил себе немного пошиковать. Приобрел немаркое твидовое пальто в крупную клетку, почти новую табуретку и медный рукомойник с зеркальцем. Соседом Иенса по лестничной площадке оказался сеньор Гарсиа де Вильегас из артистического братства «Вавилонский огурец». Частые и шумные гости сеньора все как на подбор состояли в том же братстве. От других городских художников и пиитов они почти ничем не отличались, разве что в качестве опознавательного знака носили галстуки-банты из зеленой ткани и такого же цвета широкие мягкие пояса. Вдобавок общались братья на столь невразумительном суржике, что даже в Городе, где смешались полсотни разных наречий, их разговор звучал странновато.

Сеньора де Вильегаса из толпы коллег выделяли приятной округлости животик, великолепные зубы и трость с причудливым набалдашником в виде головы кота. Еще он имел привычку широко улыбаться, ритмично выстукивая рукоятью трости по зубам, как будто это и не улыбка была вовсе, а некое подобие кастаньет. Под ритмичный зубовный перестук все собеседники сеньора через несколько минут общения начинали непроизвольно притоптывать на месте каблуками, словно готовились сорваться в безудержные сапатеадос.

В первый же день знакомства де Вильегас стрельнул у Иенса двадцатку, после чего, достигнув некоего градуса блаженства, вкратце пересказал молодому химику манифест братства.

– …А когда рухнула Вавилонская башня, – с придыханием просвещал Гарсиа нового соседа, отловив его на лестнице и крепко держа за пуговицу, – все мы остались сиротами на этой земле. Все сделались разные и оттого так одиноки. Мы перестали понимать друг друга!

Разило при этом от сеньора не то чтобы огуречной свежестью, а скорее чесноком и дешевым клошарским. В выпученных глазах блестела пьяная слеза.

– Какая башня? – честно недоумевал Иенс, не догадываясь о том, насколько легко де Вильегас впадает в раж. – Смотровая? Или та, которая в форме огурца?

– Из слоновой кости, тупой ты северянин! – брызгая слюной, кипятился сеньор Гарсиа. – Башня из высоких слов и прекрасных образов.

– Да по мне хоть из моржового хрена, – огрызался ученый. – Пуговицу отпусти.

– Ты слушаешь меня? Все мы – осколки Башни, только некоторые – буквы, ноты или цвета, а mentecatos[5] вроде тебя – строительный мусор!

Далее Гарсиа сбился с южного диалекта на вавилонский суржик и, икая, поклялся спасти мир от идиотов «разящим языком искусства». Иенс, не дослушав, заткнул уши и сбежал в свою комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

По воскресеньям в пекарне готовили пироги. Один из них, самый удачный, с хрустящими витыми жгутами на румяной корочке, Миранда упаковывала в корзину и просила Герду отнести его Иенсу. «Только по дороге ни с кем не заговаривай», – предупреждала она всякий раз.

Послушная Герда молчала весь путь от порога до порога и бесшумно прошмыгивала мимо двери сеньора де Вильегаса в каморку Иенса. Там она обычно просиживала до темноты, болтая о всякой ерунде и городских новостях, пока свет уличного фонаря не расчерчивал на ровные клетки пол и стены. Тогда Иенс провожал Герду домой.

В один из таких тихих вечеров случилось непредвиденное – сгорела аптека старого Шауля.

По словам соседей, сначала громыхнуло откуда-то из-под земли, а затем дверь вынесло взрывной волной и из проема с гудением рванулось пламя. Пожар пробовали заливать, но огонь притухал на какое-то время лишь для того, чтобы разгореться с новой силой. Подъехали несколько пожарных подвод, нагруженных бочками с водой. В аптеке со стеклянным звоном взрывались флаконы с лекарствами. Примчавшийся через несколько минут после взрыва Иенс, размазывая по лицу слезы и сажу, пытался отыскать в зловонном дыму вход в лабораторию – однако угол, где находился люк, уже завалило горящими балками. Из библиотеки кое-как удалось вытащить несколько драгоценных фолиантов.

Герда успокаивала бьющуюся в истерике Миранду. Та тряслась и без остановки твердила про огонь, который нужно запирать. Свободный, вырвавшийся из печи, он внушал ей первобытный ужас. Вызывательница бурь в пятом поколении, Миранда обладала генетической памятью своих сожженных предшественниц. Из ее прерывистого бормотания выходило, что перед самым взрывом под аркой шатались подозрительные тени. Но чем дальше, тем сильнее она заговаривалась, и по всему получалось, что тени появлялись и раньше. Много теней. Много раз. Тени окружали ее, шептались и грозили костром.

Подземная лаборатория Шауля и библиотека выгорели дотла. Квартиру Миранды тоже прихватило огнем, уцелело только помещение пекарни с жаропрочными стенами. Остальным соседям повезло больше – погода стояла безветренная, и пламя не успело перекинуться на ближайшие дома. Иенса и Герду, убежденных в том, что старый аптекарь сослепу перепутал реактивы, булочница заставила поверить в поджог.

Средства на ремонт жилища собирали по подписке, причем особенно усердствовал в этом деле председатель «Вавилонских огурцов», поэт и корреспондент «Городского сплетника» Франсуа Бонжу. Герда так растрогалась, что даже поцеловала Бонжу руку, а тот покровительственно потрепал девушку по щеке и назвал «сладенькой голубкой». Иенсу эта ласка странно не понравилась.

Выходные Иенс провел в заводской лаборатории, увлеченно вымораживая из воды примеси, а когда под утро вернулся домой, застал в комнате на столе крысиное пиршество и догорающий на подоконнике огарок.

– Чт-то тут можно ж-жрать? – возмутился он, обращаясь к прыснувшим во все стороны крысам.

После пожара Иенс начал немного заикаться, стеснялся этого и старался на людях говорить кратко, рублеными фразами, а то и вообще отмалчиваться.

Он вспомнил, что, поднимаясь, видел приоткрытую дверь в квартиру де Вильегаса. «Хорошо бы одолжиться новой свечкой и убрать после непрошеных гостей», – подумал Иенс и направился к соседям. Там было накурено, надышано и пахло заветрившейся с вечера едой. Румяная полураздетая Герда сидела на диванчике, как и положено любопытной Еве, с надкусанным яблоком в руке. Сеньор Гарсиа хрипло мурлыкал ей на ушко что-то вроде «Y como la tarantula»[6], а еще один знойный тип с выщипанными в ниточку усами валялся на ковре у их ног и чистил банан.

Иенс зловеще молчал, застыв на пороге, и пристально, словно сквозь прицел, разглядывал всех по очереди. Гарсиа перестал петь и нервно поправил зеленый галстук со следами томатного соуса.

– Это брат Йон. Йон Морару – портретист. Мы готовим творческую акцию «Восстание красоты», – поведал он, обводя руками комнату. – Правда, бразе?

– E bine[7], – нехотя согласился «брат» и на всякий случай отполз подальше от дверей.

– А твоя девушка не должна больше делать тяжелую работу, – примирительно продолжил де Вильегас. – Она красивая. У нее волосы цвета меди и зеленые глаза. Такая богиня нужна возрождающемуся искусству. – Он помог Герде встать с дивана и подтолкнул ее к Иенсу.

– Я тебе пирог принесла, – заплетающимся языком сообщила девушка. – А они меня уговорили стать натурщицей. За это хорошо платят…

Иенс дотащил ее до каморки и, не тратя сил на борьбу с заиканием, молча, но доходчиво объяснил все, что думал о служении искусству. Герда поплакала для порядка, пересчитала багровые синяки на белоснежной коже и согласилась с тем, что ни о каком позировании в ближайшее время речи идти не может. Объяснение утомило обоих настолько, что они проспали в обнимку почти до самого вечера.

– Иенс? – окликнула Герда, проснувшись. Она недоуменно оглядела перевернутый стол и повисший на одном гвозде умывальник. – Зачем было… так? Ты любишь меня?

– Нет, – почесав оцарапанный глаз, честно признался он. – Но это ничего не меняет.

Миранда, разболевшись после пережитого, почти на месяц слегла в постель, и Герде пришлось следить за выпечкой. Времени на прогулки по Городу у нее не оставалось, зато Иенс зачастил в пекарню с визитами.

Однажды он застал во дворе у Миранды косматого широкомордого типа, который устроился на деревянной кушетке под небольшим навесом и поил закутанную в шаль булочницу из специальной кружки с носиком.

– О, Иенс! Рада тебя видеть, мальчик! А у меня руки до сих пор трясутся, представляешь? – оживилась Миранда и попросила: – Помогите сесть повыше, ребятишки, хочу вас всех перезнакомить.

Косматый поправил подушки, булочница уселась поудобнее, огляделась и позвала:

– Туб, иди сюда!

– Т-тот самый Т-туб? – недоверчиво спросил Иенс.

– В каком смысле «тот самый»? – удивилась женщина.

– Ф-фонтанщик?

– Ну да, я и есть мастер Туб, папаша нашего «Цветка», – отозвался, выходя из пекарни, крепко сбитый человек в кожаном комбинезоне. – Но не хотел бы я снова встретиться с его мамашей… А ты ученик Шауля?

Пожимая испачканную углем руку, Иенс кивнул. Туб улыбнулся, и улыбка его оказалась неожиданно мягкой.

– Ну, давай знакомиться. Вот этого медведя зовут Вигго, у него было кой-какое секретное дельце к старине Шаулю. Но раз так получилось, не сможешь ли ты нам помочь?

Иенс пожал плечами.

– Куда же я засунул?.. – забормотал широкомордый Вигго, охлопывая себя по карманам. Он покопался в каждом поочередно и наконец протянул Иенсу мелко исписанный листок с формулами: – Вот это…

Иенс прочел и понимающе ухмыльнулся:

– Н-не сложно. С-составляющие. И п-помещение.

– Будет тебе помещение, – пообещал Вигго. – Сделай подробный список того, что понадобится. Вещества, посуда, тигли-мигли… Ничего не забудь и не жмись, деньги – не твоя забота. Оставишь записку у Миранды, а сам приходи в среду утром к старой каменоломне за Собачьим пустырем.

Герду в следующий раз Иенс увидел там, где никак не ожидал увидеть. Более того, она была не одна. На уличной выставке картин Герд было несколько. Первая кормила с руки козлобородого сатира на фоне зарослей папоротника, вторая лежала на ковре около блюда с истекающими соком персиками, а третья на берегу горной реки обнимала за шею единорога. Объединяло этих Герд одно – все они выглядели ярко и на редкость бесстыдно. Возле выставленной на продажу обнаженки сидел слащавый сеньор де Вильегас и секретным кодом выстукивал на зубах послания к параллельным мирам.

Иенс незаметно подкрался сзади и отвесил ему такой подзатыльник, что бедняга подавился любимым набалдашником. Разглядев обидчика, он возмущенно закудахтал:

– Hostia![8] Ты – тупой мужлан! Деревенщина! Сеньорита раздевается перед нами, чтобы красиво одеться для тебя! Только такой membrillo[9], как ты, может этого не понимать!

– Д-дома поговорим, – процедил Иенс и смачно сплюнул на лаковый башмак живописца. – И з-за д-деревенщину ответишь.

Вокруг улюлюкали, подбадривая Гарсиа на ответный ход. Со всех сторон сбегались зеваки, но Иенса уже и след простыл. Мрачнее тучи, он понесся на поиски реальной Герды.

Убедить ее вернуться к трудам праведным в пекарню так и не вышло. Максимум, чего удалось достигнуть, так это выбить из де Вильегаса признание в любовной связи с милашкой Йоном и в полном их безразличии к женскому полу.

Однако, к своему удивлению, Иенс начал получать странное удовольствие от того, что Герда целыми днями сидела голая перед огуречной братией, а вот стирала, готовила и стелила постель только для него одного. Стоило всего лишь не упускать узкий гребень этой волны, соблюдая точную пропорцию между холодным презрением и обжигающей, болезненной страстью, чтобы чувствовать себя господином. По утрам Герда безропотно запудривала следы от его пальцев и варила кофе. Сама она пила только травяные отвары под предлогом заботы об идеальной фигуре. В некотором смысле это было правдой. Переписав для Шауля не один древний травник, Иенс помнил свойства целебных растений, в том числе и тех, которые использовала для своих зелий Герда. Они делали женщину бесплодной.

Вскоре она начала покупать холст и краски, брать уроки живописи. Каморка Иенса украсилась полотнами с изображением кривобоких кофейников, плоских яблок и мелкого винограда. Только безупречное чувство цвета по-прежнему не подводило Герду. Главным украшением коллекции была картина морского дна со спрутом, обвившим мачту затонувшего клипера. Дешевые белила оказались с брачком, и присоски на осьминожьих щупальцах зловеще фосфоресцировали по ночам.

…Вспомнив о картине, Иенс стащил с головы плед и уставился на призрачно-блеклого в сумраке комнаты спрута. Бессонница выиграла бой по очкам, овцы разбежались, начинало светать, и пора было собираться к старой каменоломне. Наскоро хлебнув холодного кофе, он снял с крючка самую тяжелую трость на случай встречи с шайками бродячих собак и вышел на улицу. Город еще не проснулся. До заводских гудков оставалось около часа, а до западной окраины, за которой начинались каменоломни, примерно сорок минут ходу.

Две пьяные в хлам проститутки дрались на углу. Дрались тихо, без скандала, мыча и повизгивая от усердия. Только клочья перьев летели да звякали зонтики. Чуть дальше улица буквально обрывалась в никуда. Над краем заброшенного карьера парили аэростаты с яркой рекламой на бортах, внизу собаки играли на свалке свою шумную свадьбу. К каменоломням вела едва заметная тропинка, сначала зигзагом по склону, затем по дну карьера на противоположную сторону, в обход сточного пруда. Там Иенса дожидался мальчишка лет восьми с застывшей на лице плаксивой гримасой попрошайки. Вдвоем они довольно долго плутали в лабиринте каменных проходов, пока не вышли к своеобразным воротам, сложенным из гранита. Мальчишка нажал на потайной рычаг, и одна из глыб отъехала в сторону. Вполне достаточно для того, чтобы пройти внутрь. Миновав пустую темную пещеру, они попали в настоящую механическую мастерскую. Свет широкими лучами падал сверху на пол и верстаки. Несколько человек, оторвавшись от работы, поприветствовали вошедших.

– Добро пожаловать, док! – радушно крикнул Туб. – Сейчас для тебя будет представление!

Он резким движением сорвал крышку с прислоненной к стене большой коробки, и из нее вышла… Нет, не кукла. Розовый парик, мертвенно-белое лицо, обшитая крупными блестками короткая юбчонка – вот образ, знакомый каждому горожанину, кто хоть раз побывал на представлении цирка. Пару лет назад на осенней ярмарке под акробатами оборвался канат. Страховка не спасла, внизу была брусчатка, и Минни парализовало. Теперь она шагала, щелкая пружинами и скрипя рычагами, прямиком к Иенсу. От груди к голове тянулись ремешки и тонкие шланги. Довольный Туб возле коробки переминался с ноги на ногу и гоготал, хлопая себя ладонями по кожаному комбинезону.

– М-минни?! – попятившись, ужаснулся Иенс.

Услышав свое имя, акробатка завертелась на месте в нелепом танце, трубки на шее жалобно засопели. Иенс, не выдержав, шагнул вперед и остановил спектакль. Он прижал девушку к себе и со слезами взглянул в запрокинутое бледное лицо. Минни дернулась.

– Пусти, придурок! – баском вскрикнула она и ловко съездила ему локтем в бок.

– Брысь, салага! – рявкнул на нее Туб и обернулся к растерянному Иенсу. – Извини, глупая шутка получилась. Ты хорошо знал Минни?

– Ерунд-да, – отдышавшись, ответил тот. – Не ожидал п-просто.

– Заводные механические паровозики удаются мне лучше, чем люди. Но ты ведь поверил, правда?

Мастер опять загоготал. «Минни» тем временем разоблачилась в углу за верстаком и превратилась в парнишку-механика, злобно зыркающего на Иенса.

– Давай смотреть, что у нас здесь интересного, – примирительно предложил Туб. – Как видишь, сейчас светло, но в пасмурную погоду и по ночам мы тоже работаем. Для таких авральных случаев собрали конденсаторы Мушенбрука. А вот здесь ремонтируем двигатели и проводим кое-какие опыты. Например, если установить вместо громоздкого котла змеевик с насосом, то машина станет легче, а давление увеличится. Но я хочу сделать еще более компактную модель, на аммиаке.

– А к-как они отс-сюда выезжают? – удивился Иенс.

– Не беспокойся, есть специальные ворота, ими можно пользоваться только ночью. А вот, посмотри, небольшой старый грузовичок. Точно такой же, как те, которые собирают по городским улицам мусор. Только его главная задача – проехать через площадь и врезаться в стену. Понял, да? Или лучше часовой механизм поставим? Что скажешь?

– «Це-цветок» по-пострадает?

– За «Цветок» не бойся, на совесть сделан. Я ведь раньше действительно паровозики игрушечные мастерил, мелкий бизнес, сам понимаешь. Но почему-то больше в долги влез, чем заработал. – Сказав это, Туб изумленно посмотрел на свои руки с въевшейся в кожу чернотой, словно причина могла крыться именно в них, и продолжил: – А тут конкурс для механиков объявили, «Золотые руки Города». Конкурс я выиграл и заказ получил на этот самый фонтан. Эскизы новой площади мне из военного ведомства присылали. Есть там одна особа, не чуждая искусств. Не знаком с ней еще?

– Н-нет…

– И не торопись. Всегда успеешь. Так вот, потратил я почти два года на то, чтобы «Цветок» сконструировать и построить. Заплатили до смешного мало, даже на раздачу долгов не хватило. Пустили мою мастерскую с молотка. И побирался бы я сейчас по деревням с котомкой, если бы не встретил Вигго. Ну, а раз уж про Вигго заговорили, пойдем твое рабочее место покажу, он там всё для тебя приготовил. – Механик поманил Иенса за собой и не без гордости показал соседнее с мастерской помещение, почти идеально круглое, с удобными лабораторными столами, весами и ящиками для реактивов. – Всё по твоему списку. Работай на здоровье. А если еще что-нибудь понадобится, будешь заказывать у Караванщиков. В общем, осваивайся пока, а в обед подойдет Вигго, поболтаем втроем.

Глава 2

Рождение «Звезды»

Мало кто знает о верхней площадке Смотровой башни, на которую так удобно причаливать аэросаням. Аэросани – вообще не самый распространенный вид транспорта в Городе, намного больше здесь уродливых сигарообразных дирижаблей, да еще вечно торчат над Ржавым рынком и иными неспокойными кварталами аэростаты полиции. Так вот, мало кто из горожан видел верхнюю площадку Смотровой башни, скрывающуюся за облаками. Зато многие знают о тамошнем ресторане, нижний этаж которого открыт для посетителей, а второй – для строго избранной публики.

Сейчас в конференц-зале на втором этаже как раз сидели трое самых что ни на есть избранных. Длинный полукруглый стол из мореного дуба был уставлен бутылками с минералкой, но никакой закуски – закуска ждала высокие переговаривающиеся стороны в зале по соседству. Четвертый участник совещания запаздывал, что у двоих из троих присутствующих вызывало немалое раздражение. Выражение их лиц невозможно было прочесть под пластиковыми улыбающимися масками, лишь глаза мрачно поблескивали сквозь прорези – и ни аляповатый румянец масок, ни холодок системы кондиционирования не мог скрыть разлившегося по комнате напряжения.

Опишем этих двоих. Первый, сухопарый мужчина с сединой в вороных, доходящих до плеч волосах, обряженный почему-то в темную университетскую мантию, шапочку и черные кожаные перчатки, звался Господином P. Второй, Господин F, едва умещался в кресле. Складки плоти водопадом стекали от четырех жирных подбородков до распухших ступней в плетеных сандалиях. На Господине F были растянутая до невозможности футболка и тропической расцветки шорты.

Третий присутствующий (или присутствующая) в зале – коротко остриженный темноволосый подросток (или коротко остриженная девушка) в черной майке с надписью «NT N FCKNG BRG!» и хэбэшных штанах – маску нацепил (или все же нацепила?) довольно небрежно и сейчас лениво обмахивалась (или обмахивался) свернутой вечерней газетой. Звали третьего участника совещания то ли Господином W, то ли Госпожой W – на этот счет мнения расходились.

– Он опаздывает! – обиженно проблеял Господин F, тряся многочисленными подбородками.

– Он всегда опаздывает, – сухо заметил Господин P. – Крайне необязательный молодой человек.

Господин/жа W не сказала ничего, только пухлые ее (его?) губы, видные из-под сдвинутой на лоб маски, изогнулись в улыбке.

– Чему вы улыбаетесь, Господин W? – еще суше поинтересовался Господин P.

– А я всегда улыбаюсь, – невозмутимо ответил юный Господин W, – характер потому что у меня веселый и легкий.

Голос у него был слишком высокий для мальчика, но для девушки низковатый, с гулкими медными нотками.

– Вот это точно, – прозвучало от двери.

Все, кроме Господина W, обернулись.

В дверях стоял светловолосый молодой человек в прекрасно сшитом сером костюме. Костюм был бы еще прекраснее, если бы молодой человек не решил дополнить его красным шелковым галстуком с узором из крупных снежинок. Рубашка на молодом человеке белела почище снега, ботинки из кожи пустынного дракона мягко поблескивали, а на пальце левой руки сияло кольцо с крупным сапфиром. То ли искорки, пробегающие в камне, отражались в глазах вошедшего, то ли взгляд его от природы светился холодной мартовской голубизной.

Молодой человек чуть склонил голову и небрежно произнес:

– Извините за опоздание. Меня задержали.

Господин F, скандализированный, всплеснул жирными руками и вновь затряс подбородками. Похоже, от возмущения его временно покинул дар речи. Господин P побарабанил по столу тонкими пальцами и спокойно сказал:

– Опять вы без маски. Сколько раз вам, Господин K, повторять: это давняя, прочно вошедшая в наш обиход традиция, и не вам ее нарушать.

– Ах да. Прошу прощения, где-то у меня тут… – Молодой человек сунул руку в карман пиджака и извлек оттуда узкую черную полумаску. Движением заправского фокусника он нацепил ее на себя, да еще и успел заговорщицки подмигнуть Господину W.

Господин W захихикал совсем по-девичьи.

– Ну-с, так я вам больше нравлюсь? – обратился светловолосый юноша к угрюмо наблюдавшей за его манипуляциями парочке. – Да, нет? Нет? Что ж, придется смириться с тем, что есть.

– Как это характерно, – прошипел Господин F на ухо брезгливо отстранившемуся Господину P, – старая сука и не подумала явиться сама, прислала своего клоуна-любовничка. А мы тут кондиционируем, кондиционируем…

Молодой человек прошел к четвертому креслу, отодвинул его и, плюхнувшись на сиденье, закинул ноги на стол. Господин W снова фыркнул. Похоже, характер у него и правда был веселый и легкий. Тот, кого назвали Господином K, сцепил пальцы, положил на них острый подбородок и сказал:

– Итак, Господа, я готов выслушать ваши предложения.

Тучный Господин F подобрал подбородки и, брызжа во все стороны слюной (его коллеги предусмотрительно отодвинулись), провизжал:

– Господин К, я вас не понимаю! А еще более я не понимаю вашу патронессу! Это мы собрались здесь, отложив дела, чтобы выслушать ваши предложения.

– Неужели? И вправду, – радостно улыбнулся молодой человек. – Как это я запамятовал? Что ж, предложение простое. Двадцать процентов акций нового предприятия за право владения землей, а также находящимися на ней строениями. Двадцать на троих, уточняю. Господин P в курсе, о каком участке идет речь.

Господин F с трудом развернулся в кресле. Его коллега неохотно кивнул и пояснил:

– Старый завод по выпуску пищевых добавок в Пятой Зоне.

Толстяк заколыхался и просипел:

– Мне кажется, тут уже всё решили за моей спиной.

– Это несложно, – хихикнул Господин W. – Учитывая размеры спины.

– А вы что скалитесь? – откликнулся Господин F. – В этом заводе, если не ошибаюсь, есть и доля ваших акций.

– Ну да, – весело согласился юный Господин W. – Только чушка не пашет, или, говоря по-вашему, предприятие нерентабельно. Давно собирался сплавить свой пакет какому-нибудь баклану…

– Вы забываетесь, – тихо, но значительно сказал Господин Р.

– В вашем присутствии? – Видимая из-под маски улыбка стала еще шире. – Да ни в жизнь. Забудешься, а в шевелюре педикулез уже так и прыгает, ярусом пониже мандавошки табунами ходят…

– Насколько мне помнится, вы по-другому пели, когда вам понадобился усиленный штамм Yersinia pestis…[10]

– Господа, Господа! – примирительно воскликнул молодой человек. – Давайте отложим эту занимательную беседу до ланча. Иначе устрицы степлятся, куропатка простынет. Вернемся к заводу.

– Вернемся, – булькнул Господин F. – Мне кажется, что кое-кто из присутствующих здесь призабыл о соглашении. Все, что выше тысячи шестисот футов от поверхности, принадлежит вашей патронессе. Все, что находится под этой чертой, – наше. И никаких разночтений.

– Это так, – улыбнулся Господин K. – Но согласитесь, довольно сложно построить завод по сублимационной сушке продуктов на высоте тысячи шестисот футов от поверхности. И даже если бы это нам удалось, как вы предлагаете транспортировать рабочих? Каждый день гонять дирижабли нерентабельно, лифт… ну, в принципе можно и лифт, однако для нижней площадки, Господа, тоже потребуется участок городской территории.

– А это уже ваши проблемы, – пропыхтел толстяк.

Господин P счел нужным вмешаться:

– Господин F, да будьте же благоразумны. Подумайте, какое влияние окажет предложенная Господином К новая технология на вашу отрасль…

– Именно об этом я и думаю. И говорю категорическое «нет»! – В подтверждение своих слов жирный Господин F упрямо замотал башкой. Складки плоти пошли волнами, словно штормовое море. – Не забывайте, Господа, что для принятия решения вам понадобятся три голоса. Так что вы, Господин Р, и вы, Господин W, рано скинули меня со счетов.

– Такого скинешь, – негромко, но отчетливо пробормотал Господин W.

В дверь конференц-зала деликатно стукнули, и створка слегка приоткрылась. В образовавшуюся щель просунулись голова Фроста и его плечи, обтянутые черным фраком.

– Мессир, повар просил узнать, подавать ли закуски.

Вместе с головой господина Фроста в комнату проник тонкий аромат съестного. В соседнем зале накрывали столы для банкета, слышался звон посуды. Господин F забеспокоился. С четырех подбородков закапал пот.

– Нет, велите им обождать… – начал молодой человек, но его тут же перебил Господин F:

– А что там у вас?

Господин Фрост поклонился, приложив руку к манишке, и принялся перечислять:

– Из закусочек холодных есть заливное, рыбка красная, буженина, балык, грибочки маринованные, рулетики, форель, устрицы, икорка стерляжья, икорка белужья, яйца страусиные фаршированные, миноги, корнишоны с пастой из гусиной печени, язык перепелиный под острым соусом. Из горячих закусочек – жюльен, блины, кокот из мидий, мидии в белом вине и чесночном соусе…

Пот с Господина F потек так яростно и обильно, что на ковре образовалась небольшая лужа. Лужа пахла солидолом и горчичным корнем. Господин W опасливо задрал ноги на подлокотник кресла.

– …уха стерляжья с зеленью, суфле из креветок, шашлычок по-купечески…

– Фрост, уйдите, – нетерпеливо прервал излияния слуги Господин K. – Вы что, не видите – у нас совещание.

– Нет, пусть продолжит, – простонал Господин F, терзаемый муками голода.

Муки голода терзали Господина F непрерывно, но под влиянием сладких речей Фроста многократно усилились.

– Проявите сдержанность, – прошипел Господин P.

– К Королеве сдержанность! – взревел толстяк. – Я хочу есть! Когда мы, наконец, сможем поесть?!

– Как только придем к соглашению, – спокойно ответил Господин K.

– Вы истязатель, – проныл толстяк. – Изувер. У хрычовки старой набрались?

Молодой человек холодно улыбнулся и встал.

– Я вижу, нам не удастся договориться. Господин P, Господин W, прошу вас пройти к столу. Вас, Господин F, не приглашаю – вам, несомненно, неприятно было бы воспользоваться гостеприимством старой, по вашему выражению, хрычовки с изуверскими наклонностями.

Господин F отчаянно заколыхался в кресле и даже, кажется, заплакал.

– Нате! – провизжал он наконец. – Жгите! Режьте! Рвите меня на куски и жрите! Я согласен, но не надейтесь, что бросите мне сухую кость вроде пяти процентов, как в прошлый раз, и…

Дело было сделано. Господин K улыбнулся и повторил приглашение к столу – на сей раз уже для всей троицы. Проходя мимо вновь согнувшегося в поклоне Фроста, молодой человек незаметно отставил большой палец и ухмыльнулся.

Спустя примерно полчаса Господин К стоял перед большим зеркалом в отделанной мраморной плиткой и перламутром умывальной комнате и поправлял галстук. Из-за стола молодой человек выскользнул под тем предлогом, что в зале сделалось нестерпимо жарко и ему просто необходимо освежиться. Если Господину К и было жарко, в зеркале это никак не отразилось. Возможно, потому, что в стекле отражались костюм, и галстук, и рубашка, и платиновые запонки, и даже сапфир, но никак не сам Господин К. Над воротником пиджака наблюдалось лишь некое смутное сияние. Молодой человек поправил галстук, лениво повертел на пальце кольцо и пригладил волосы. Когда он потянулся к нагрудному кармашку за носовым платком, дверь широко распахнулась, будто с той стороны ей дали основательного пинка, и в умывальную влетел Господин W. Увидев стоящего у зеркала щеголя, Господин W ничуть не смутился, а, напротив, радостно взвизгнув, сорвал маску. Под маской обнаружилось хорошенькое личико, смуглое, темноглазое и немного скуластое, будто в предках у Господина W побывали, к примеру, неистовые гунны. Продолжая демонстрацию дружелюбия, Господин W подпрыгнул и повис на шее изящного молодого человека, цепко обхватив его талию ногами в тяжелых армейских ботинках. Теперь, присмотревшись, всякий мог бы понять, что Господин W все же не Господин, а явная Госпожа.

– Кей! – завопило веселое создание. – Ответь мне на один вопрос!

– Да? – меланхолично откликнулся Кей, ничуть, казалось, не удивленный дружелюбием Господи… то есть Госпожи W.

Однако вместо того чтобы задать вопрос, Госпожа W подтянула светловолосую голову Кея к себе и решительно впечатала свои пухлые губки в тонковатые, хотя и красиво очерченные губы юноши. И снова он не стал сопротивляться, хотя и особой страсти в его поцелуе заметно не было.

– Ух, ледышка! Тебя любить – все равно что воткнуть туда эскимо на палочке. Ощущения незабываемые, – заявила Госпожа W, рассеянно теребя пряди на затылке юноши.

Тот аккуратно отвел ее руку, поправил прическу и только после этого произнес:

– Ты, кажется, хотела задать мне вопрос?

– Ага, хотела, – подтвердила жизнерадостная особа и сосредоточенно нахмурилась. – Вопрос. Память моя короткая, девичья… Ах да, вот. Кей, почему, если ты такой умный, ты такой бедный?

Молодой человек усмехнулся:

– Вот запустим «Полярную звезду», и стану богатым. Королева прочит меня на должность управляющего.

– Ты? Управляющий?! – Девица расхохоталась, болтая ногами и при этом ухитряясь не отцепиться и не грохнуться на пол. Руки у нее, похоже, были не слабенькие. – Кей, но ты же в деньгах смыслишь, как морской еж в баллистике. Ты все за месяц промотаешь.

– Напротив, милая, я удивительно практичен, когда дело касается крупных сумм.

Госпожа W усмехнулась:

– А что ты считаешь крупной суммой?

– А тебе зачем знать? – осторожно поинтересовался молодой человек.

– Да вот все думаю, как переманить тебя от старой хрычовки. Ты и вправду с ней спишь? Она же древнее Левиафана…

Кей открыл было рот, но Госпожа W быстро закрыла его маленькой, но крепкой ладошкой.

– Нет, лучше не отвечай. Не хочу знать. А то у меня не встанет…

– Встать все же должно у меня, – разумно заметил молодой человек.

– А вот и нет. Сюрприз! – хмыкнула Госпожа W, стремительно и очевидно превращаясь в Господина W.

Господин W не так уж отличался от Госпожи W, за исключением того, что ростом был повыше на два фута, раза в полтора шире в плечах и с ног до головы обряжен в стальной доспех. Из-под шлема спускалась аккуратно заплетенная черная коса. Однако веселости и легкости нрава Господин W с преображением не утратил ничуть и продолжал сжимать Кея в ставших железными объятиях.

– Не дури, – прохрипел молодой человек.

– А ты не дергайся, паршивец, – ласково сказал Господин W. – Настроение у меня хорошее, а может ведь и испортиться.

Он легонько толкнул юношу, отчего тот влетел лицом в зеркало. Резвый Господин W не замедлил выкрутить Кею руку за спину и прижать его к раковине, имеющей форму створки жемчужницы.

– Отпусти, – спокойно сказал Кей, – сегодня мне есть чем заняться, кроме твоих фокусов.

– Да-а? – издевательски протянул Господин W. – А мне вот, представь, нечем. Думаешь, это так легко и приятно – трахать Войну?

– Не думаю, – процедил сквозь зубы Кей. – И все же ты бы лучше меня отпустил.

В ответ на эту просьбу Господин W ухватил молодого человека за загривок и саданул лбом о край раковины. Раковина разлетелась вдребезги, и из треснувшей трубы выстрелил вверх водяной фонтан. Тут везение Господина W и закончилось. Кей упал на колени, и пальцы его коснулись быстро расширяющейся лужи. Лужа мгновенно подернулась льдом. Господин W, и так утративший равновесие от силы удара, поскользнулся и грохнулся на пол. Доспех загремел, а сверху все продолжала бить и бить вода, превращающаяся в лед. Не прошло и минуты, как Господин W перестал барахтаться и застыл подобием сталагмита.

Кей вздохнул. Устало тряхнул кистями. Поднялся с колен и, потерев лоб, на котором стремительно набухала шишка, шагнул к двери. По пути он не забыл переключить режим охлаждения в кондиционере на максимум, так что покоиться в ледяном панцире Господину W предстояло довольно долго.

Внимательному читателю может показаться, что произошедший в умывальной инцидент если не окончательно испортил отношения Кея и Господина W, то по крайней мере основательно их охладил. Ничуть не бывало. Тем же вечером молодой поверенный Королевы оказался в городской опере, в ложе, некогда предназначенной для его патронессы. Кроме роскошных бархатных кресел, сейчас, впрочем, изрядно потершихся и полинявших, ложу украшали ящики для сухого льда в форме небольших хрустальных саркофагов. Много лет ящики стояли пустыми, но сегодня служители наполнили их льдом, и в ложе разлилась благословенная прохлада. На Кее был черный плащ примерно того покроя, каким щеголяют злодеи в мелодрамах, а также утренняя полумаска. Склонив голову, юноша прислушивался к звучащей со сцены арии. Исполнял арию не кто иной, как Господин W, изрядно гордившийся своим музыкальным талантом. В афишах так и значилось: «Арию Непрошеного Гостя исполняет Господин W». Публика на спектакль собралась самая избранная, а у всех дверей и у центрального входа – видимо, для придания действу пущей торжественности – торчали Стальные Стражи в полном боевом доспехе. Кея они, впрочем, пропустили без задержек. Сталь, даже если не поливать ее водой, на морозе становится крайне хрупкой.

По правде говоря, молодой человек не столько прислушивался к пению, которое было препоганейшим – Господин W медленно переходил к состоянию Госпожи W, и голос у него немилосердно ломался, – сколько любовался потолком Оперного театра. С потолка свисала гигантская хрустальная люстра, на особенно пронзительные завывания Господина W откликавшаяся нежным перезвоном подвесок. Интересовала Кея, однако, не сама люстра, а центральная часть потолка, с которой это сооружение свисало. Поговаривали, что именно для украшения центральной части Мастер-Тролль и сотворил огромное зеркало. По замыслу умельца, в зеркале должны были отразиться бесчисленные подвески, создавая иллюзию ледяной бесконечности. Но увы, зеркало разбилось, пришли новые времена, переоборудование театра досталось на откуп Господину F, который мало того что изрядно поживился, используя в этом деле труд заключенных Пятой тюрьмы Северного округа, так еще и велел расписать потолок под собственный незамысловатый вкус. В результате вместо волшебного зеркала зал Оперного театра венчала фреска с судаками под маринадом.

Кей вздохнул, обмахнулся изящным веером из спинных пластин пустынного дракона и обернулся к своему соседу. Сосед, костлявый субъект несколькими годами старше Кея, с длинными, не особенно тщательно вымытыми волосами, рыжеватой бородкой и темными, яростно горящими глазами, кутался в клетчатое пальто. Шею его закрывал толстый шерстяной шарф, а на руках были митенки. Несмотря на теплый наряд, рыжебородый молодой человек очевидно мерз: длинный нос его покраснел, а на щеках багровел нездоровый румянец.

– Как вам сегодняшний спектакль? – поинтересовался Кей, то ли намеренно не замечавший плачевного состояния собеседника, то ли вообще не придававший значения таким мелочам.

– Д-дивно, – простучал зубами замерзший. – Никогда н-не слышал н-ничего п-подобного.

Вдобавок к незавидной внешности сосед Кея еще и заикался. Поверенный Королевы хмыкнул:

– Да? Вы так полагаете? А по-моему, отвратительно. И либретто-то не очень, а уж музыка, а исполнение… Согласитесь, с таким голосом, как у Господина W, петь нельзя. Можно лишь выть на луну, да и то подальше от человеческого жилья.

– П-поэтому вы п-притащили ему б-букет? – Рыжебородый покосился на длинную коробку, в каких мальчишки из цветочных магазинов доставляют молоденьким горожанкам свой деликатный товар.

Кей весело рассмеялся:

– Иенс, похож ли я на человека, способного подарить кому-то букет? Особенно если этот кто-то – наш музыкальный Господин W?

Иенс пожал плечами в том смысле, что недостаточно знаком с собеседником, дабы ответить на этот вопрос.

– Нет, не похож, – сказал Кей. – Как вы думаете, зачем я прихватил вас на спектакль? Ведь не затем же, чтобы вы насладились руладами нашего меломана и судаками на потолке?

Иенс снова пожал плечами и кашлянул в кулак. По тощим плечам его пробежала дрожь.

– Да вам, никак, холодно? – соизволил наконец прозреть Кей. – Потерпите немного, они уже кончают. Потом я вас кое-кому представлю.

И правда, распевшийся Господин W вывел последнюю, совсем уже душераздирающую трель, отступил в глубь сцены, скорбно сложил ладони на груди и провалился в люк, из которого тут же изверглось адское пламя. Зрители восхищенно зааплодировали. С визуальными эффектами в спектакле все оказалось на высоте.

У входа в гримерную тоже переминались с ноги на ногу два Стальных Стража, но и здесь Кея не остановили – лишь покосились на коробку в его руках. Кей вошел, скинул плащ, под которым обнаружилась белейшая рубашка с кружевным жабо, и, плюхнувшись в кресло, закинул ногу на ногу. Коробку он аккуратно поставил рядом с собой.

Господин W находился как раз на середине метаморфозы, то есть ужался на фут и ростом теперь сравнялся со своим гостем. Впрочем, проверить это не удалось бы, поскольку Господин W сидел на стуле перед зеркалом и тщательно смывал с себя толстенный слой грима. Грима было так много, что Господин W вполне мог обойтись без маски, даже выступая на публике. У его локтя валялся роскошный головной убор, украшенный траурного цвета страусиными перьями.

Приход Кея не удивил Господина W и вообще, кажется, не произвел на него никакого впечатления. Артист лишь отбросил очередной измазанный жирными белилами клочок ваты и осведомился:

– Ну, как было?

– Омерзительно, – честно ответил Кей.

Господин W крутанулся на стуле, с минуту пялился на Кея без выражения, а затем расхохотался:

– Вот за это я тебя и люблю. Другие вскочат, похлопают… Ты видел, как они хлопали?

– Я-то видел, – спокойно кивнул Кей. – А ты как разглядел? Ты же, если не ошибаюсь, поджаривался в пламени Девятого Круга?

Господин W снова усмехнулся, но усмешка вышла кривоватой, как будто мысль о пламени Девятого Круга не доставила ему удовольствия.

– Ты говори, – процедил певец, – говори, да не заговаривайся. Думаешь, я тебе так и спущу утреннее?

– Что именно? – поинтересовался Кей. – Мне показалось, ты питаешь слабость к нестандартным… гм, развлечениям.

– Я питаю. Но не люблю нестандартно развлекать других, а тем более, чтобы другие нестандартно развлекались за мой счет. Это ведь ты слабительное сучаре Голоду подлил? Он же коровий череп переварит и не поморщится, а тут чуть дверь в сортир не вышиб. А там я на полу прохлаждаюсь… Он так ржал, что все его пять животов чуть не лопнули.

Кей покрутил пальцами и неопределенно улыбнулся. Господин W смотрел мрачно:

– Ну?.. Ну, колись уже. Я же тебя знаю – ты просто так никогда ничего не делаешь. Сколько он тебе скинул?

Улыбка Кея стала шире:

– Ненасытный Господин F претендовал на контрольный пакет, но после вашего… гм, свидания согласился на десять процентов.

– P?

– Наш друг Мор получит шесть и место в правлении.

Музыкант-любитель угрюмо тряхнул головой. Волосы, уже не настолько длинные, как у Господина W, но еще и не короткий ежик Госпожи W, хлестнули его по ушам.

– Господин P готовит какую-то пакость, ты в курсе? Он никогда бы не согласился на шесть, если бы не знал твердо, какую выгоду с этого поимеет. Так что ты поосторожней…

– Да ты, никак, беспокоишься за меня? – хмыкнул Кей. – Вот новость.

– Беспокоюсь, ага. Потому что ты мне нравишься. Я все же надеюсь переманить тебя у старой стервы. Клянусь, когда придет время и Хозяин воплотится во мне, ты не пожалеешь…

– Откуда такая уверенность, что именно в тебе он воплотится?

Господин W нахмурился, словно ответ представлялся ему очевидным и он не понимал, как такая простая вещь не доходит до Кея.

– Потому что так и будет. Смотри.

Он подхватил со столика тюбик с помадой и вывел на зеркале жирную красную букву W. Срединная часть буквы заметно выступала вверх над более скромными боковинками. Потом Господин W стер черточки, соединяющие вершины стилизованной W, оставив лишь красные точки по углам. Точки образовали пентаграмму, в которую Господин W одним быстрым движением вписал звезду.

– Символ Хозяина, – сказал Господин W, удовлетворенно бросая помаду на пол. – Я это вижу. Ты видишь. Они… тоже видят. Поэтому и терпеть меня не могут. Ну посуди сам – неужели Хозяин стал бы воплощаться в куске тухлого сала? Или в гнойной язве? Нет, я…

– Перевернутая, – тихо сказал Кей.

– Что?

– Звезда должна быть перевернутая. Зря ты только зеркало испоганил.

Господин W склонил голову к плечу. Некоторое время он любовался собеседником без всякого выражения, а затем расплылся в улыбке:

– Ничего, это мое личное зеркало. Сам испоганю, сам вытру. – Подхватив маску Непрошеного Гостя, артист ловко стер помаду страусиными перьями. Хмыкнув, отшвырнул испорченный реквизит и обернулся к Кею: – Как я погляжу, тебя на мякине не проведешь. Ладно. Допустим. Мы не знаем, кого он выберет. Да это и не важно. Все равно твоей Королеве конец, зря она трепыхается. А ты будь умным мальчиком, Кей. На кой тебе сдалась эта ледяная сука?

– А она мне нравится, – невозмутимо ответил юноша.

– Врешь. Никому она не нравится, – раздраженно перебил его Господин W. – Как может нравиться сосулька, да еще и состоящая из чистой серной кислоты? Я ж тебя, Кей, насквозь вижу. Ты на ее место метишь. Надеешься выжившую из ума тварь скинуть, а сам – хлоп на холодненький трон мягонькой попкой. Только, знаешь, не ты первый такой умный. Видел статуи, которые садик твоей чудной крали украшают?

– Видел.

– А ты присмотрись получше. Все – такие же, как ты, птенчики. Любители кофе со льдом. Ну и сами стали – лед.

Кей откинулся в кресле и с улыбкой уставился на Господина W. Но голубые глаза юноши были серьезны. Они, как и всегда, ночью и днем, независимо от того, на кого устремлял взгляд их хозяин, смотрели холодно и внимательно.

– Война… – начал Кей, и Господин W вздрогнул.

Когда кто-то называл Господина W вот так, запросто, он испытывал те же чувства, что испытывает человек, с которого на публике сорвали маску. Да, Господин W не любил масок. Но одно дело – самому, картинно раскланявшись, снять маску, другое – когда кто-то бесцеремонно ее сдергивает.

– Что? – прорычал Господин W, некрасиво оскалившись.

Кей задрал бровь и безмятежно закончил фразу:

– Тебе надо выпить. Ты, кажется, все еще на нервах после спектакля. Я же знаю – у тебя страх перед публикой.

Господин W, ожидавший вызова или удара, ошеломленно тряхнул головой. Не понимал он этого Кея. Да и никто не понимал.

– Ну… да. Есть такое дело, – неуверенно буркнул Господин W.

Кей запустил руку в карман висевшего на спинке кресла плаща и извлек плоскую фляжку. Тряхнул ее – во фляжке задорно булькнуло – и перекинул Господину W. Тот ловко поймал флягу в полете и, свинтив крышку, опрокинул в горло. Хорошенько глотнул и закашлялся. На глазах его выступили слезы. Схватившись за шею, Господин W выдавил:

– Во имя Аримана, Кей, что это за дрянь?

– Настой из шкуры ледяных кротов. Крепкая штука, надо привыкнуть.

Господин W покачал головой и сделал еще один осторожный глоток. Ухнул, выдохнул. Опустив взгляд, он обнаружил перед носом какие-то бумаги.

– Это что?

– Контракт на владение землей и заводом. И разрешение лично мне на приобретение недвижимости в пределах городской черты. Надоело, понимаешь ли, мотаться по гостиницам. Захотелось домашнего уюта.

Господин W всмотрелся в мелкую печать контракта и хмыкнул:

– И почему я должен это подписать? F ты накормил и рассмешил, P дал место в правлении. А мне что? Кроме застуженных почек?

– А тебе я принес подарок. – Кей потянулся за коробкой и легко откинул крышку.

Там, где обычно покоятся гордые лилии, кудрявые пионы или стройные гладиолусы, поблескивала новенькая снайперская винтовка с красивым ореховым прикладом. Господин W шумно сглотнул и потянулся к винтовке с видом ребенка, которого поманили леденцом. Кей наблюдал за ним с легкой улыбкой. Господин W любовно принял винтовку в руки, пробежался пальцами по стволу, передернул затвор…

– А это что за штука?

– Это, мой милый, оптический прицел. Изобретение нашего гения. Помнишь, я тебе говорил? Прирожденный химик, оптик и инженер. Собственно, он стоит за разработкой технологии, которую мы сейчас будем обкатывать на «Звезде». Доктор Бенджамен Клайв Иенс. Положи на минуту эту игрушку и подпиши контракт. И я подарю Иенса тебе.

Когда веселая парочка уже покидала гримерную, Кей обернулся и кинул долгий изучающий взгляд на зеркало, все еще покрытое красными разводами.

– На что ты там пялишься? – немедленно насторожился Господин W.

– На отражение твоей задницы, – невозмутимо ответил Кей. – Кстати, а почему именно это зеркало?

Его приятель хихикнул:

– А оно такое… необычное. Троллья работка, видать. Все в нем выглядят старыми уродами, лишь я один – как огурчик. А что?

– Да так, – пробормотал поверенный Королевы. – Ничего.

Доктор Бенджамен Клайв Иенс, он же просто доктор Иенс, молодой человек в клетчатом пальто и с рыжей бородкой, сидел в королевской ложе и послушно мерз. Он и не подозревал, что на спектакль его пригласили в качестве подарка исполнителю главной партии. Доктор Иенс вообще отличался недостатком проницательности и той милой житейской наивностью, которую так ищут и которой так восхищаются в ученых молоденькие девушки, но которая безумно раздражает старых и сварливых жен. У Иенса, по счастью, жены еще не было. Зато была подруга. Как раз о ней сейчас и зашел разговор.

Для выхода на публику Господин W – впрочем, уже изрядно перешедший в состояние Госпожи W, ставший на голову ниже Кея и любовно взявший юношу под локоток – прихватил из гримерной маску и щеголял в боевом уборе воинов сатсу, вплоть до карминовых полос, идущих от носа к подбородку, и хвостовых перьев грифа. Глаза его поблескивали из-под маски, как две спелые вишенки. С плеча свисала на ремне полюбившаяся ему винтовка. Заметно было, что Господину W не терпится испытать ее в деле. Кому-то из поздних прохожих нынче несдобровать.

Кей прислонился к перилам ложи и поддерживал беседу.

– Представляете, W, добрый доктор так и не удосужился познакомить нас со своей невестой. А ведь она должна быть прелестнейшим цветком…

– Н-не знал, что вы, К-кей, и-интересуетесь девушками, – буркнул Иенс, покосившись на веселящегося Господина W. Сказал и тут же смутился. – Я им-мею в виду – об-бычными д-девушками.

Собственное заикание злило Иенса, но еще более раздражало его неумение говорить с той легкой и счастливой наглостью, которой в избытке обладали собеседники. Вот и сейчас он испугался, что ненароком обидел Кея, хотя и сознавал прекрасно, что такого не прошибешь и паровым молотом. Будто в подтверждение, Кей рассмеялся:

– Я, друг мой Иенс, интересуюсь всем, что прекрасно. А ваша возлюбленная, несомненно, прекрасна. Она ведь подрабатывает натурщицей?

Господин W, не скрываясь, заржал, то есть залился звонким девичьим смехом.

– Что вы ржете, W? – делано возмутился Кей. – Вполне почтенная профессия. Если девушка хороша собой…

Иенс отчаянно покраснел и пробормотал:

– Мы м-можем поговорить о чем-нибудь д-другом?

– О да, можем. Сейчас мы отправимся в одно уютное здешнее кафе и там обсудим ваше последнее изобретение. Вы ведь, наверное, проголодались?

Иенс скорее дал бы отрезать себе язык, чем признался бы, что голоден, хотя ничего не ел со вчерашнего вечера. А вчера на ужин были гренки с топленым маслом и мармеладом, которые так замечательно готовит…

– Но прежде чем мы туда отправимся, скажите хотя бы, как зовут вашу юную пассию.

– Герда, – неохотно сказал Иенс. – Ее зовут Герда.

Тут уже расхохотались оба бонвивана. У Господина W даже снова потекли слезы, да и не потекли, а брызнули, будто кто-то включил под маской маленькие фонтанчики. Чтобы не упасть, он вцепился в Кея, который в свою очередь вцепился в балконные перила. Наконец, утерев слезы рукавом и слегка уняв смех, Господин W простонал:

– Ох… Тогда, Иенс, вы просто обязаны представить невесту моему другу.

– П-почему обязан? – насторожился Иенс.

Кей уже справился с веселостью и, склонив к плечу светловолосую голову, пояснил:

– Вы, доктор, совсем захирели в своей башне из слоновой кости. Даже детские сказки позабыли. А ведь это очень известная фольклорная история – о девочке Герде, которая ищет названого братца Кея, похищенного Снежной Королевой.

– И как, н-находит? – с нарастающим раздражением спросил Иенс. Ему обещали знакомство с очень крупным потенциальным благотворителем и ужин, а вместо этого пришлось выслушивать глупости двух молодых кутил.

– Тут мнения расходятся, – уклончиво ответил Кей. – Но вот что. Если ваша подруга так стеснительна и не хочет предстать перед нами во плоти, зачем неволить нежное создание? Вы ведь знаете, Иенс, что я собираюсь купить особняк в Городе? Надо будет его обставить. Так вот, я закажу вашим друзьям-художникам портрет этой молодой особы. Если портрет мне понравится, оставлю его себе. Если нет, отдам вам, но заплачу́ в любом случае. Соглашайтесь, Иенс! И вам, и вашей невесте, и гениальным, но нищим живописцам от моего предложения прямая выгода.

Иенс вздохнул. Ему совсем не нравилось, когда Герда, голая, полускрытая лишь цветами да нелепыми фруктовыми корзинами, позировала его вечно пьяным соседям. Дураки бесталанные, воображающие себя чуть ли не Мастерами-Троллями. Еще у них там вечные сквозняки, того и гляди продует, а легкие у нее очень слабые. В то же время это странно возбуждало: она, такая стеснительная, запросто скидывала одежду и садилась перед камином. Раскрасневшаяся, с капельками пота на узкой спине, в облаке приторного цветочного запаха, как будто сама источала и сладкий запах, и жар… Э, да что там! Господин Гуляка ведь не требует обнаженной Цирцеи. Всего-то навсего портрет… Девочка обрадуется – она всегда радуется, если художникам-неудачникам поступают заказы.

Иенс резко кивнул и сказал:

– Я передам им ваше предложение.

Получилось даже ни разу не заикнуться.

– Ну вот и отлично, ну вот и договорились! – капризно пропел… нет, пропела Госпожа W. Хотя макушка ее вместе с оперением грифа доходила сейчас лишь до плеча Кея, зато настроение было лучше некуда. – А теперь пойдемте уже отсюда! Ужасно хочется кого-нибудь пристрелить.

Глава 3

«Механический цветок»

На следующее утро мортусы крючьями выволакивали из сточных канав трупы, над обгоревшими развалинами Оперного театра кружились лишившиеся вековых насестов голуби, а горожане, покачивая головами, бормотали: «Ох, и славно нынче загуляли Господа K и W. Ох, и славно…»

Иенс очнулся в своей комнате и даже на своей постели. Очнулся от того, что у него дико болела голова, а также (тут пришлось оторвать от подушки неподъемную голову и всмотреться) основательно обожженная кисть правой руки. Кисть перематывал некогда белый, а теперь грязный платок с вышитой красными нитками монограммой «W». Глаза у молодого человека чуть ли не лопались, в горле першило то ли от копоти, то ли от сушняка, и спрут на стене весело двоился и троился – будто не восемь щупалец у морской гадины, а никак не меньше трех дюжин. Иенс застонал. Стон вышел слабый, жалобный и к тому же на редкость противный – будто форточка заскрипела на сквозняке. Молодой человек свесился с кровати, и его вырвало – прямо на коврик, любовно сплетенный Гердой из волокон трутовника. Утерев рот, Иенс снова упал на спину и уставился в обросший паутиной потолок. Комната кружилась, спазмы в желудке хоть и ослабели, но не прекратились. Вспоминать вчерашнее было мучительно стыдно.

Началось все с того, что Госпожа W пожелала испытать винтовку и отстрелила центральное хвостовое перо вороне-альбиносу. Альбиносы считались священными птицами Королевы, притом именно эта ворона проявила редкостную наглость – расселась на фонаре, под которым троица (а точнее, парочка) обсуждала планы на ночь, задрала хвост и совсем уже примерилась погадить на голову Иенсу, когда раздался выстрел. Птаха в облаке перьев и с возмущенным карканьем убралась прочь. Кей зааплодировал. Госпожа W раскланялась, прижав винтовку к груди. Иенс тоже похлопал из вежливости, хотя попасть в упитанную тварь из рогатки смог бы любой уличный мальчишка.

Подвиг Госпожи отметили для начала в одном трактире, затем в другом, и, когда трио добралось до Центральной площади, изобретателя уже основательно качало. Денег на попойки ему до недавнего времени не хватало, да и не любил Иенс пить – однако чего не сделаешь за компанию? Госпожа W тоже на ногах держалась с трудом, но в отличие от бедняги Иенса не стеснялась при каждом неверном шаге цепляться за Кея, который был – или казался – трезвее стекла. Собственно, к моменту выхода на площадь Госпожа W от Кея уже не отрывалась, обвив юношу, как змея пресловутую яблоньку. Одна ее рука в изящной черной перчатке покоилась на талии королевского поверенного, во второй зажат был импровизированный веер из перьев грифа. Перья юная особа выдрала из маски, от которой избавилась уже во втором трактире. Центральное место занимало отстреленное перо белой вороны – охотница с гордостью подобрала его под фонарем.

Госпожа W томно обмахивалась веером. Хорошенькое скуластое личико ее раскраснелось, а раскосые глаза блестели угрожающим весельем. В городе и правда было очень душно. Мартовская ночь окутала крыши и тротуары полупрозрачным флером – то ли пар, то ли туман, – и лишь изредка из мглы выныривали полицейский патруль или загулявшие компании студентов. Уже на подходе к площади молоденький и, видимо, неопытный патрульный попытался задержать троицу, твердя что-то о комендантском часе. Госпожа W звонко расхохоталась и ткнула патрульного в зубы прикладом винтовки, а когда тот рухнул на колени, обливаясь кровью из разбитых губ, добавила еще сапогом. Ей делалось все веселее. Иенса, напротив, несмотря на бурлящее в крови темное кьешнаутское и не менее кварты виски, происшедшее повергло в ужас и отвращение. Он попятился было в проулок, но Госпожа обернулась, прощебетала: «Доктор, что вы там тормозите?» – и вместо того чтобы достойно удалиться, Иенс, поджав хвост, последовал за своими мучителями.

На площадь они выбрались к полуночи. Туман здесь слегка рассеялся, спугнутый хаотичным биением многих щупалец фонтана. «Механический цветок» плевался и фыркал, цепочка фонарей за брусчаткой, залитой водой, светилась сумрачно и бледно, молчали фасады офисных зданий – ни свечки, ни огонька. Ни одной звезды в небе, затянутом белесым молозивом.

Госпожа W, цепляясь за локоть Кея, задрала голову. Острый профиль ее на мгновение обрисовался в клочьях тумана, в фонарном сиянии, и у Иенса перехватило дыхание. Нет, она ни в чем не походила на Герду. Ни ореола золотисто-рыжих волос, ни огромных, зеленых с рыжиной глазищ, ни белоснежных пышных плеч и груди – угловатая девчонка-подросток в непонятно как держащихся на ней ботфортах, мешковатых брюках и просторной, не по росту, рубахе. «И все же какая пронзительная чистота линий, – подумалось Иенсу, – какая убийственная точность – так, наверное, выглядит роспись чаячьего полета под штормовыми тучами, белая вспышка, ослепительная – во мраке – звезда…»

– Совсем нет звезд, – пожаловалась Госпожа плаксивым голосом. И, обернувшись к Кею, проныла: – Милый… ты меня любишь?

– Вне всякого сомнения, – кивнул Кей.

Вопреки словам, юношу, казалось, намного больше интересовал фонтан, чем припавшая к его плечу девица.

«Дурак! – злобно прогремело где-то в районе Иенсова мозжечка. – Ну что за тупица! Если бы она так на меня смотрела…»

«А Герда?» – тут же откликнулось то ли в лобных, то ли в височных долях.

«А что Герда? – сердито буркнул мозжечок. – Герда – она и так со мной… навсегда».

С этим лобные и височные доли не могли не согласиться и заткнулись.

Между тем Госпожа W настойчивее дернула за рукав своего друга и требовательно спросила:

– А как сильно ты меня любишь?

– Офигеть как, – бросил Кей, все так же пялящийся на фонтан.

– Докажи.

– Чем?

– Принеси мне звезду.

Кей удивленно заломил бровь и уставился в мутное небо. Госпожа W расхохоталась, пошатнулась, выровнялась и снова выпалила:

– Нет, дурачок, не звезду с неба! Хотя неплохо было бы выколоть твоей старой хрычовке глаза, но до этого ты еще морально не дорос. Звезду, которая в «Цветке». В чашечке цветка.

Тут девушка ткнула пальцем в фонтан, и, словно в ответ, «Механический цветок» заревел. Полночь. В воздух ударили струи пара, и даже здесь, в тридцати ярдах от фонтана, сделалось жарковато. Но Иенс не смотрел на чудовище. Он глядел вверх, туда, где происходило странное.

Марево над площадью всколыхнулось, потревоженное крыльями белых птиц – откуда птицы? Их вереница тянула за собой огромный серебряный шар, бросивший на дома и брусчатку полотнища света, и Иенс не сразу догадался, что шар этот – луна. Над Городом почти никогда не было видно луны. И вот сейчас она выкатилась в полном великолепии и блеске и застыла между туманных стен, в самой чашечке чудовищного цветка с лепестками из раскаленного пара…

Глуховатый, но легко перекрывший вопли фонтана голос разбил серебряную грезу:

– Не туда смотрите, доктор.

Иенс опустил глаза и лишь сейчас вспомнил, в чем заключалась тайна фонтана.

«У меня с “Цветком” особые отношения, – говорил Мастер Туб. – Он уродлив. Он несомненно и вопиюще уродлив, не так ли? Не отвечай – знаю, что так. Как раз в стиле некой милой особы… А, не важно. Важно то, что я много думал. Думал о мгновении, когда уродство превращается в красоту. Это шок, понимаешь? То, что потрясает тебя до основания, меняет все твои представления о жизни. Вот, например, ты видишь жалкую нищенку, трясущуюся на куче тряпья. Руки ее в коросте, грязная, немытая, ужас, а не женщина. Потом она оборачивается. Поднимает на тебя глаза. У нее прекрасные, удивительные глаза, бездонные, черные как ночь, с мягким взглядом, густыми ресницами, с этим особым, трепещущим блеском… Вот так. Или рассвет в горах. Ты был когда-нибудь в горах? Не был? Представь нагромождения гранита и известняка, тяжелых, сгорбленных, насупленных старых великанов. Некоторые из них и вправду окаменевшие великаны, при жизни ненавидевшие свет дня. Ночью, а особенно в предрассветных сумерках они нависают над тобой, они угрожают раздавить, они страшны и уродливы. Но вот восходит солнце. Первый розовый луч касается грубого камня, и камень преображается, он словно просвечен насквозь – а на самой вершине, на утреннем ветерке трепещет маленький алый цветок…»

Туб, кажется, никогда не говорил так горячо и долго, и сейчас Иенс наконец-то понял почему. Из центра «Цветка», из окруженного паром венчика выплыл тонкий стержень, увенчанный крупным кристаллом. Кристалл впитал лунный свет, отразил его множеством граней, и из уродливого механического монстра фонтан и впрямь превратился в хрупкий белый цветок. Лепестки цветка колыхались и тянулись к породившей его луне… Белая лилия или, возможно, астра… нет, все-таки лилия.

– Ты хочешь, чтобы я достал камень?

Иенс вздрогнул и вернулся на землю. Кей смотрел на Госпожу W с непонятным выражением – то ли презрение, то ли насмешка. Госпожа W улыбалась.

– Ага. И я бы на твоем месте поспешила. Через три минуты стержень уйдет вниз.

Иенс недоуменно моргнул, и только тут до него дошло.

– Но п-пар… Он же оч-чень горячий!

– Чрезвычайно, – обольстительно улыбнулась Госпожа W. – На редкость горячий. Поэтому он и пар.

Иенсу приходилось напрягать связки, чтобы переорать фонтан, но Кей и Госпожа W даже голосов не повысили. Доктор ошалело тряхнул головой и сказал поспешно, заикаясь сильнее обычного:

– Он ж-же св-варится! Ст-тержень с кри-кристаллом в с-самом це-центре, туда се-сейчас не п-проберешься.

– Ну почему же? – хмыкнула Госпожа. – Клапаны открываются по очереди, так что при известной ловкости… Или ты струсил, милый? – Она снова смотрела на Кея и все так же улыбалась.

Кей скривил губы, скинул с плеч макинтош, протянул его девушке и шагнул к фонтану. Иенс понимал, что надо удержать безумца, но внутри у доктора отчего-то разлилась неприятная слабость – показалось даже, что сейчас его стошнит.

«А ты бы полез в пекло ради Госпожи W?» – ехидно поинтересовались височные доли.

Нет. Не полез бы. Ни ради нее, ни ради кого другого. А вот этот позер полезет, уже полез…

– Стой! – крикнула девушка.

У Иенса отлегло от сердца. Нет, конечно, она жестокая сучка, но не настолько жестокая… Госпоже W нужно было лишь убедиться, что ледяной херувимчик готов ради нее на все. Она не хочет убивать, даже патрульного вон не убила, даже ворону…

Кей обернулся на голос. Подумал ли он о том же, о чем думал Иенс, неизвестно. Кей смотрел на Госпожу, чуть прищурившись, – так не смотрят ни на возлюбленную, ни вообще на женщину. Ах да… какая же из Господина W женщина?

А та, что вызвала столь сильное душевное смятение в бедном докторе, сорвала с рук перчатки и протянула Кею.

– Дорогой, – ухмыльнулась она, – я твои штучки знаю. Притронешься к струйке пара, и – дзынь! – там уже не пар, а лед. Так что надень-ка это. Ты ведь хочешь по-честному доказать свои чувства, без гнилого мухлежа?

Кей вырвал у Госпожи перчатки и натянул на себя. Как ни странно, тонкая ткань не лопнула. Юноша развернулся и быстро пошел к фонтану. Иенс закусил губу, почувствовал солоноватый вкус. Фонтан ревел, как неведомое морское чудовище, как кракен, готовящийся пожрать стройный парусник, и уже ничуть не казался цветком.

– Сначала, – услышал Иенс из-за плеча, – кожа краснеет и покрывается волдырями. Потом лопается, и из-под нее сочится сукровица…

Иенс обернулся. Он все равно не мог смотреть, как идиот гибнет во взбесившемся фонтане, пропадает ни за что, пусть даже этот идиот – прислужник ненавистной Королевы и сам отнюдь не святой. Вместо этого доктор уставился на Госпожу, точнее, на ее красивые губы, так точно и безразлично выводящие слова.

– …мясо отслаивается от костей…

– Вам не п-противно?! – устало прокричал Иенс. – Н-нет, знаю, что н-не противно! Тогда т-так – в-вам его ни-ничуть не ж-жаль?!

Он полагал, что слова его не услышат в усилившемся реве, однако Госпожа услышала. Она замолчала и некоторое время задумчиво глядела на доктора, будто и впрямь размышляя над вопросом. В глазах ее отражался лунный свет, почему-то не серебряный, а смолянисто-черный, с багровыми крапинками в самом центре сузившихся зрачков.

– Ко-конечно, ж-жа-жа-жаль, – наконец ответила Госпожа.

Доктор не успел обидеться – девушка продолжила:

– Но я знаю, что это глупо.

– П-почему?

– Потому что огню никогда не победить лед.

Иенс неуверенно улыбнулся:

– И-извините, но с позиции эл-лементарной фи-физики…

– Огню никогда не победить лед, – повторила Госпожа, будто не слыша Иенса, – потому что огонь раньше или позже прогорит и угли угаснут, подернутся холодным пеплом. В сущности, вся Вселенная – это пепел и лед с маленькими недолговечными огоньками то здесь, то там. – Взгляд Госпожи стал пристальнее, словно она пыталась заглянуть в самую душу Иенса. – Разве не об этом говорит ваша эл-лементарная фи-физика, до-доктор?

Он открыл было рот, чтобы ответить, – и вдруг услышал пронзительную тишину. Фонтан замолчал. Все замолчало, весь мир погрузился в беззвучие, как после громового раската или орудийного выстрела. Иенс стремительно обернулся.

Кей стоял у кромки фонтана. В левой руке его, в черных перчаточных пальцах, был зажат огромный кристалл. Кристалл бледно светился, провожая катившуюся на запад луну.

– Кей, вы ж-жи!..

Радостный вопль Иенса утонул в плеске и скрежете.

Фонтан снова заработал, немедленно обдав победителя кракена струей ржавой воды. Кей отряхнулся, подошел к Госпоже – с волос у юноши капало – и без слова сунул добытое ей в ладонь. Взял свой плащ…

– Обычная стекляшка, – разочарованно протянула Госпожа W. Повертела камень в пальцах и протянула Иенсу. – Доктор, хотите посмотреть? Кажется, это селенциум. Редкий минерал.

Иенс сомкнул ладонь на кристалле и заорал – камень оказался обжигающе горячим. Непроизвольно Иенс разжал пальцы, кристалл грянулся о мостовую и разлетелся тысячей осколков. Кей, запрокинув светловолосую голову, расхохотался. Обожженный тихо стонал. Госпожа неодобрительно поморщилась:

– С вами, Иенс, только развлекаться. А ну покажите руку.

Доктор упрямо насупился и отступил. Тогда Госпожа W подошла и насильно вытащила обожженную руку, которую он стыдливо спрятал за спиной, на свет. Иенс попробовал отнять ладонь. Не тут-то было – пальчики у Госпожи были тоненькие, но железные.

До мяса, отслаивающегося от костей, дело не дошло, однако кожа полопалась, и многочисленные волдыри сочились чем-то водянистым и неприятным. Госпожа вздохнула, вытащила из рукава платочек и одним уверенным движением обмотала поврежденную кисть. Иенсу стало легче.

– А теперь, когда все уладилось, – решительно объявила девица, – нам необходимо выпить. Особенно вам, Иенс. Идемте, я угощаю.

Когда они уходили с площади, Иенс заметил, как Кей передает Госпоже W правую перчатку – левую он просто швырнул на землю. Доктор чуть отстал, сделав вид, что поправляет повязку, и согнулся над перчаткой. Тонкая ткань воняла горелым и местами расплавилась. Иенс выпрямился и внимательно пригляделся к Кею. Тот прятал левую руку в кармане плаща. Только тут Иенс припомнил, что молодой поверенный Королевы – левша. Кей так и продержал руку в кармане всю дорогу до трактира и бутылки с настойкой игмарского корня тоже принимал правой рукой.

В трактире Иенс загрустил. Угрюмо глядя в бокал с темной маслянистой настойкой – по словам Госпожи W, лучшим средством от хандры, ожогов и заикания, – он размышлял о том, как расскажет о случившемся Тубу. Несмотря на показное безразличие к «Цветку», Мастер-Тролль наверняка любил свое детище. Да что там, тролли души в собственных изделиях не чаяли, ценя их на порядок больше, чем родных детей. Когда Иенс однажды поинтересовался такой странностью, Туб неохотно объяснил.

– Во-первых, – сказал он, ворочая гаечным ключом в нутре пароаммиачного двигателя, – при Королеве мы рождались и умирали рабами.

– Так то к-когда было, – перебил Иенс, сидевший на трехногой табуретке.

Должны были подвезти свежую партию тринитротолуола, но курьер запаздывал. Иенс волновался и старался отвлечься разговором.

– Это для тебя «когда было», – передразнил Туб, выныривая из-под капота. На лысой бугристой макушке чернело пятно машинного масла. – А для нас считай вчерашний день. Мы ведь живем намного дольше людей. Так вот, говорю: когда рождаешься рабом и рожаешь рабов, лучше не привязываться ни к близким, ни даже к себе самому. Наша жизнь и сосульки талой не стоила. Другое дело – вещи. Верные. Прочные. Красивые, наконец. Сделанные на века. Мы ведь всё на века делали, это сейчас – тяп-ляп, а через месяц оно и развалится. Вот табурет, на котором ты сидишь, – я его сам сколотил. Твои кости будут в земле гнить, а табурет как стоял, так и будет стоять…

Мысль про гниющие кости Иенсу не понравилась, и он снова перебил тролля:

– Н-ну ладно, доп-пустим. Но сейчас-то в-вы не рабы.

– А сейчас нас и вообще почитай нету. Кто остался? Я, да пара племяшей моих, да старый Оскар… Королева – та хоть красоту уважала, а нувориши наши что? Одному все жрачка мерещится, второй впадает в экстаз от вида открытой язвы, третий не может жить без горы свежих трупов. А вещи, Иенс… «искусство», «творчество», высокие все эти слова… они ведь почитай единственное, что никогда не изменит. Люди уходят, умирают, предают, наконец. И ты снова остаешься один, а в руках у тебя – кисть там, отвертка, резец, а в башке – твоя мысль, и ничего ведь, в сущности, больше не надо…

Ну и как было теперь объявить Тубу, что его «на века» сделанный «Цветок» не взрывом даже разнесло – в подобной смерти есть хотя бы что-то благородное, – а изуродовали пьяные бездельники? Один из пьяных бездельников развалился сейчас рядышком с Иенсом на стуле и любовался переливами рыжего света в бутылке. Вторая – стремительно, кстати, превращающаяся во второго, будто всю женскость смывало вместе с уходящей луной, – торчала у стойки и чего-то требовала у бармена.

Иенс горестно покачал головой, глотнул, охнул, икнул и, смущенно прикрыв рукой рот, спросил – просто, чтобы что-то сказать:

– К-как вы это в-все-таки сделали?

– Что «это»? – равнодушно откликнулся Кей.

– К-как вам удалось не сва-свариться?

– В детстве я часто охотился на скользких ящериц, известных вам, возможно, под названием «глиды». Твари они и вправду очень скользкие и прыткие. У меня выработалась отличная реакция.

– А она, – тут Иенс кивнул в направлении стойки, – об этом знает?

Кей пожал плечами. Доктор сокрушенно высморкался в собственный, изрядно грязный носовой платок. В уголке синими нитками было вышито его имя. Герда постаралась. Иенс постоянно терял платки, или их у него крали, а девушка усердно делала метки – как будто карманник, увидев заветные буквы, вернет платок законному владельцу.

– З-значит, это п-правда…

– Что правда?

– Что в-вы п-пришли из п-пустыни.

Кей усмехнулся и, вытянув длинные ноги, откинулся на спинку стула.

– А что, не похож, по-вашему?

– В Го-городе г-говорят, что вы род-родной п-племянник Королевы.

Юноша негромко рассмеялся:

– Родной племянник Снежной Королевы? Это Снежный Герцог, что ли?

– Л-ледяной.

– А?

– Л-ледяной Г-герцог. Го-говорят, у вас вм-место сердца ос-осколок льда.

Кей прищурился и уставился за плечо Иенса, туда, откуда приближалась Госпожа (или уже Господин?) W с тремя высокими бокалами, в которых плескалось что-то слоистое, золотое и ядовито-зеленое.

– Могу вас успокоить. У Королевы нет братьев и сестер, следовательно, не может быть и племянников.

Сердце изо льда молодой человек никак не прокомментировал, и не напрасно.

День знакомства Кея и Иенса был отмечен чередой недобрых примет и несчастий. Во-первых, утром с потолка в комнатушке доктора отвалился кусок штукатурки, который собирался отвалиться уже месяца два – собирался, собирался и вот собрался. Во-вторых, когда Иенс вышел наконец-то из дому, дорогу ему перебежала здоровенная белая крыса. Зверюга еще нагло присела на задние лапы, повела в сторону доктора розовым носом и презрительно чихнула. В-третьих, сломалась морозильная установка в лаборатории. Иенс как раз начал опыты с живыми тканями, и в холодильнике хранились все полученные за месяц препараты. Через неделю предстоял отчет, так что потеря образцов стала бы настоящей катастрофой. Горестно вцепившись в волосы, Иенс смотрел, как пентановый столбик упрямо ползет вверх, к отметке «-50». Препаратам требовалось не меньше «-70», иначе смерть, хаос, разложение… Все на этом заводе разваливалось. Стены порастали грибком, ржавела нержавейка раковин, протекали трубы, вода, вяло капающая из них, нестерпимо воняла болотом и гнилью, приборы отказывали один за другим. Сотрудники шептались, что всему виной имя владельца. Поработай-ка на чуму и холеру, попробуй организовать производство под руководством плесени. Господин P, что ни говори, был агентом распада, и завод распадался. Ходили слухи, что убыточное предприятие перейдет к новому владельцу, но к кому и когда?

В тот день Иенса мало интересовали заводские дела. Техник упорно не отвечал на вызовы, оно и понятно – шел десятый час вечера. С отчаяния Иенс сам залез в мотор агрегата, лишь для того чтобы обнаружить, что упало давление фреона – небось вытек через трещину, здесь же все трещит по швам… Доктор горестно замычал. До утра не дозаправишь, а ведь пропадут препараты, пропадут, и начинай все по новой, а дело так хорошо пошло…

Неожиданно в коридоре раздались голоса. Дверь лаборатории распахнулась, и в комнату шагнул – нет, влетел – светловолосый молодой человек. Белый халат за плечами его развевался полотнищем снежной пурги. За светловолосым следовали еще какие-то люди, инженеры, технологи и прочая шушера, а среди них высокий тощий господин в длинноклювой маске – в нем Иенс с ужасом признал хозяина.

– Вот, а это наш исследовательский отдел. Познакомьтесь – ведущий разработчик, доктор…

Технолог говорил еще что-то, но молодой человек, не слушая, подскочил к Иенсу и резко тряхнул его разом онемевшую руку:

– Приятно познакомиться. Очень приятно. А что это вас так скорчило? Или мое лицо напомнило вам о чем-то плохом? Возможно, из детства?

Иенс бледно улыбнулся и покосился на морозильник.

– А, – сказал светловолосый и упругим шагом приблизился к агрегату. – Что тут у вас произошло?

– Ф-фреон, – горестно выдавил Иенс.

– Фреон – это хорошо. Это даже замечательно, – жизнерадостно заявил юноша. – Но обойдемся мы и без фреона. Какая температура вам нужна?

– М-минус семьдесят, – угрюмо буркнул доктор. Ни сам гость, ни его неуместная жизнерадостность ему совсем не понравились.

Юноша без слов протянул руку и коснулся дверцы морозильника. Показалось или в комнате похолодало? Сзади, в тесной начальственной группке, зашептались. Молодой человек обернулся к Иенсу уже без улыбки:

– Минус семьдесят. Проверяйте. Если не будете слишком часто открывать дверцу, продержится дня два.

– Мне надо только до утра, – глупо пробормотал Иенс, от удивления даже переставший заикаться.

– Тем более. Ну, приятно было познакомиться. – И, хлопнув ошеломленного исследователя по плечу, молодой человек столь же поспешно покинул лабораторию, таща на хвосте свою свиту.

Иенс, конечно, был не из тех, кто покупается на дешевые балаганные трюки (трюкам он и сам неплохо обучился под руководством старого Бена Хромоножки), а потому прилежно сунул в морозильник термометр и извлек его ровно через десять минут – так, чтобы пентановый столбик успел опуститься до нужной отметки. Термометр показывал минус семьдесят.

Когда Иенс выбежал на широкий, заваленный хламом заводской двор, партия молодого человека уже грузилась по машинам. Задыхаясь, Иенс промчался к автомобилю и совершенно невежливо дернул странного юношу за руку. Тот оглянулся.

– К-как… как вы это с-сделали?

Светловолосый усмехнулся:

– Иенс… вас, кажется, зовут Иенс? Считайте, что внутри у меня полюс абсолютного холода и я могу иногда… скажем так, делиться холодом с окружающей средой. И кстати… я собираюсь купить этот завод. Настаиваю на том, чтобы вы остались в числе сотрудников. Мы с вами, доктор Иенс, еще долго и славно поработаем.

Машина газанула, обдав Иенса непривычной – керосиновой, что ли? – вонью. А он так и стоял во дворе, хлопая глазами, еще минут десять, пока сторож от ворот не заорал: «Так вы уходите, или как? Мне закрываться пора!» Тогда доктор вздохнул и, сняв на проходной халат – сил тащиться в лабораторию уже не было, – поплелся домой, к гренкам, к чаю и к теплой, послушной Герде.

Иенс не верил в чудеса. Он верил в науку. В упорство, в настойчивость, в тяжелый труд. И, духи и демоны пустыни, как же он завидовал, как бешено завидовал этой парочке, которая легко – движением пальцев, усилием мысли – творила то, на что у него ушли бы месяцы, годы, а то и вся жизнь. Лишь одного доктор не понимал или не желал понять: жизни бы не хватило. Понять это означало смириться с тем, в чем Иенса пытались убедить с детства. Бастард, от рождения второй сорт, он рвался и рвался к другому краю шахматной доски. А там уже рядком выстроились природные ферзи и короли. Стояли небрежно, лениво подбадривали: ползи, мол, пешка. И сейчас, бросая кость этой злости и этому глухому отчаянию, Иенс еле слышно пробормотал:

– Я видел – вы тоже обожгли руку. Не такой уж вы сверхчеловек, каким пытаетесь казаться, Кей.

– В самом деле?

Белокурый везунчик улыбался. Так, с улыбкой, он и достал из кармана левую руку и протянул Иенсу ладонью вверх. Кожа на ладони была младенчески чистой – ни покраснения, ни пятнышка. Ничего. В сущности, она выглядела слишком чистой, как будто отросла прямо там, в волшебном кармане, и не прикасались к ней еще ни жара, ни мороз. Доктор недоуменно прищурился, подслеповато наклонился поближе… На затылок его легла крепкая пятерня и приложила мордой об стол.

– Ой, док, кажется, ушибся, – прощебетала сзади обладательница – или обладатель – обидевшей Иенса пятерни.

– Да нет, он просто расфантазировался, – откликнулся Кей. – А ученым нельзя давать волю фантазии. Их область – голые факты, иначе того и гляди поскользнешься и загремишь.

Иенс чуть не расплакался от обиды. Или это действовало выпитое?

– Не огорчайтесь, док, – сказал Господин W, падая на соседний стул.

Принесенное им золотистое и ядовито-зеленое уже поблескивало на столе и странно, приторно-остро пахло. Сам Господин W подрос примерно на фут, волосы его удлинились до плеч, а нижняя челюсть заметно утратила остроту и там даже, кажется, наметилась небольшая бородка.

– Просто Кей не любит, когда люди слишком пристально его разглядывают. Он же у нас такой застенчивый. Правда, Кей?

– А то как же, – подтвердил застенчивый молодой человек.

– Давайте лучше выпьем абсента! – воскликнул Господин W.

– Выпьем, – согласился Кей. – Только скажи сначала, чего еще ты туда намешал.

– Желчь анубиса, – не моргнув глазом, ответил веселый Господин W, – и яд барханного поползня, третью по счету фракцию.

– Лучше брать вторую, – заметил Кей. – Она поядреней.

И снова Иенс не понял, смеются над ним или Господин W действительно смешал в коктейле два смертельных яда. Окончательно отчаявшись, доктор схватил стакан и опрокинул в себя единым махом.

– Эк его повело, – раздалось откуда-то издалека.

Трактир подернулся гнилой болотной зеленью, странные лица поплыли, поплыли… Вкуса Иенс так и не почувствовал – возможно, рецепторы мгновенно онемели от убойной дозы отравы. Воздух в комнате задрожал, как дрожит он в пустыне над барханами. «Надо же, я умираю. И это совсем не больно. Надо бы запомнить ощущения», – успел подумать ученый.

Но не запомнил он ничего, кроме цветных нелепых отрывков – например, Господина W, скачущего по столу без рубахи, но почему-то в монистах и выплясывающего перед равнодушным Кеем любовный танец ромале. Господин W стоял на коленях и весь извивался, будто в его гибком смуглом теле совсем не осталось костей, а Кей безразлично моргал, и тогда в отчаянии Господин W выхватил кинжал (откуда? Или не кинжал, а отобранный у трактирщика хлебный нож?) и примерился колоть себя под левый (или правый?) сосок, но Кей кинжал отобрал и вернул трактирщику, и Господин W воскликнул:

– Построить ли мне дворец или разрушить Город – чего ты хочешь, мой повелитель?

И Иенс испугался, что Кей скажет: «Разрушить Город», но Кей сказал вместо этого:

– Избавь меня от Оперного театра. Надоело смотреть на судаков. Они начисто отбивают всякий интерес к искусству.

И Господин W вытянулся во фрунт, и кинул пальцы к виску, и, отсалютовав, гаркнул:

– Есть, господин хорунжий!

А потом уже не было ничего, кроме тяжкого грохота вбиваемых в брусчатку сапог: это колонна Стальных Стражей маршировала к театру, будя и тем невольно спасая от смерти гнездящихся под его крышей голубей.

Иенс поморщился и тихо застонал. Потолок кружился вокруг оси, вбитой точнехонько промеж глаз. Вдобавок молодой человек обнаружил, что из одежды на нем одни сапоги. Кто доставил его домой, кто раздевал? Неужели Кей или – еще ужаснее – Господин W (при этой мысли даже пальцы на ногах от стыда поджались)? Спрут иронично взирал с картины. Ах да, картина, что-то там было с картиной… Думать о картине не хотелось. Не хотелось думать вообще ни о чем.

Иенс уже почти добрался до того блаженного состояния, при котором стыд переходит в сладкую и щемящую жалость к себе, когда по лестнице простучали шаги и дверь комнатушки распахнулась настежь. Со сквозняком внесло аммиачную вонь загаженного кошками подъезда и уличный шум, а на пороге возникла фурия. Присмотревшись, Иенс понял, что у фурии лицо и фигура Герды, но какой Герды! Щеки девушки раскраснелись, глаза пылали праведным гневом, рыжие волосы разметались по плечам, в руках была зажата пачка газетных листков.

– Герда, – жалобно проскулил Иенс, – к-как хорошо, что ты при-пришла. П-подай в-воды…

Герда не подала воды. Вместо этого она запустила листками в несчастную, болящую голову Иенса и прошипела:

– Негодяй! Мерзавец!

Листки рассыпались по кровати и отчасти по распростертому на ней телу. Один разлегся прямо у Иенса на носу, и, сощурившись, больной разглядел черно-белый снимок – обугленные развалины Оперного театра. Заголовок над фотографией гласил: «Неосторожность или провокация?». Иенс с трудом отшвырнул газету и попробовал сесть. С третьей попытки ему это удалось, и даже удалось подобрать отпечатанную на плохой бумаге статью. Мелкий и скверный шрифт, нечеткая графика – в листовке нетрудно было опознать печатный орган Сопротивления. Название листка менялось чуть ли не каждый месяц: то «Светоч», то «Искра», то «Подполье», однако последние полгода газетенка гордо именовалась «Луч маяка», поскольку главный корреспондент ее, все тот же вездесущий Франсуа Бонжу, с некоторых пор взял псевдоним Маяк Безбашенный. Лысоватый и потливый субъект, Маяк никак не походил на гордого бойца Сопротивления. Смахивал он скорее на одного из перекупщиков Ржавого рынка.

Статья на развороте явно принадлежала бойкому перу Маяка и начиналась так:

В последнее время так называемые «отцы Города» перешли черту, отделяющую разгул от геноцида. Вчерашняя разнузданная пьянка и акт вандализма по отношению к общественному фонтану, известному как «Механический цветок», завершились поджогом Оперного театра и бойней, развязанной на городских улицах.

Далее шло описание вчерашних, а точнее, уже сегодняшних событий.

Если бы у Иенса так не болела голова и ему не было так скверно, он расхохотался бы – настолько абсурдно выглядело происшедшее. Для начала, если верить Маяку, рота Стальных Стражей окружила театр. Затем туда согнали части жандармерии и вытащенных из постелей обывателей, раздали им древние, сотню лет пылившиеся на складах мушкеты и велели защищать здание. Непонятно, что именно пытались доказать друг другу Кей и Господин W, поскольку первый возглавил атаку, а второй – оборону. Как ни странно, осажденные продержались довольно долго, пока здание не запылало с четырех углов. Выбраться не удалось почти никому, поскольку Господин W отдал приказ сражаться до последнего. Сам он вскарабкался на крышу и (видимо, для того чтобы подбодрить деморализованные войска) во весь голос распевал «Арию Непрошеного Гостя», пока крыша не провалилась и певец не рухнул прямиком в огненное инферно. Огненное инферно, однако, ничуть ему не повредило, поскольку (как писал Маяк) Господина W и Кея заметили потом на Центральной площади, где они сношались прямо в струях фонтана, причем Кей был, по обыкновению, молчалив и деловит, а Господин W вопил в пароксизмах страсти то «Свободу попугаям!», то «Свободу Патрису Лумумбе!». Выжившие в пламени горожане озверели настолько, что отшвырнули лишенных командования Стальных Стражей от театра, и стычки на улицах длились до рассвета, пока из лагерей за городом не подтянулись свежие части.

– И что? – спросил Иенс, отрываясь от газеты. – П-при чем т-тут я?

Если честно, гибель театра со всеми его судаками и защитниками мало взволновала естествоиспытателя. Единственное, что грызло, – это судьба винтовки. Они с Тубом битые две недели угробили на то, чтобы смастерить прицел. Неприятно, если винтовка затерялась в потасовке.

Герда все так же стояла в дверях, уперев руки в бока, и ноздри ее гневно раздувались.

– При том! – выкрикнула она.

Изо рта девушки вылетели брызги слюны, и Иенс подумал, до чего же это некрасиво, а главное – до чего громко. Голова, бедная голова…

– При том! – продолжала разоряться Герда. – Тебя видели! Видели с ними!

Иенс устало вздохнул и сел, опираясь на локти. То, что он был совершенно гол, ставило молодого ученого в самое невыигрышное положение. Голый лежащий человек, как правило, всегда проигрывает одетому и стоя́щему – нет, уже грозно наступающему, потрясающему еще одной газетой… Обычно голой оказывалась Герда, а Иенс – одетым и с широким кожаным ремнем в руке. Перемена ролей естествоиспытателю совсем не пришлась по вкусу.

– Н-ну и что? Я н-не поджигал т-театра, если ты в этом меня об-обвиняешь…

– Какая разница, поджигал или нет?! Ты был с ними! Ты! С ними! Был!

Совершенно неожиданно Герда упала на пол и разрыдалась, закрыв лицо руками. Иенс продолжал сидеть на кровати дурак дураком.

– Я д-думала, – икнула девушка сквозь рыдания, – ты не такой, как они. Лучше их. Выше. Чище. Я готова была терпеть что угодно от тебя, потому что знала – ты другой, ты добрый в душе, ты мне помог и другим тоже поможешь… А ты такой же!

Она оторвала руки от лица – на коже остались от пальцев красные полоски – и снова гневно воззрилась на Иенса. Слезы так и текли по ее щекам.

– Ты ничем их не лучше. Ты просто… мельче. Ты их собачка, ручная собачка, таскающая в пасти мячик. Нет. Они свиньи, а у свиней не может быть собаки. И ты тоже свинья. Но они злые и сильные вепри, а ты – жалкий фермерский поросенок, ты хочешь бегать с ними, но только падаешь в грязь…

Тут Герда снова разрыдалась и замолчала. Иенс наконец ощутил, как в нем просыпается злоба.

– Д-да ты что? Ты соображаешь, что говоришь?

Как всегда, когда он сильно злился, заикание почти пропало. Иенс обрадовался злости, как долгожданному другу. Когда он злился, он был прав. Такая ярость просто не могла быть неправедной.

– Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказала?! – Для убедительности Иенс стукнул кулаком по спинке кровати, о чем тут же пожалел – удар отдался гулом в затылке и мгновенным онемением. – Ты…

Герда замотала головой. Рыжие волосы взметнулись, слезинки брызнули во все стороны.

– Замолчи. Пожалуйста, замолчи, только не оправдывайся.

– Я и не собираюсь оправдываться! – прокричал Иенс, превозмогая слабость и тошноту. – Кто ты такая вообще, чтобы мне перед тобой оправдываться? Уличная девка, побирушка… Да если бы не я, ты бы замерзла зимой, по рукам бы пошла, сдохла бы от сифилиса…

– Лучше бы сдохла, – тихо и зло сказала Герда, но Иенс не слушал.

– Мне нужны были деньги. Деньги на реактивы, на оружие, на эти поганые листовки, наконец! – Тут он потряс маячным листком. – А где я их возьму?!

Герда пожала плечами. Она почти успокоилась. Все так же сидя на полу, девушка устало отирала глаза и поправляла волосы. Сейчас, когда ярость прошла, Герда снова стала прелестна и беззащитна – в косом утреннем свете, льющемся из окна, она казалась почти святой, на коленях отмаливающей прегрешения оступившихся. «Или падшей женщиной, оправляющейся после бурной ночки», – злобно подумал Иенс.

– Я раздобыл для нас тридцать тысяч.

– Откуда? – безразлично спросила Герда, зажимая в зубах шпильки. – Вытащил из кармана у своего покровителя, пока он лапал Господина W?

Иенс снова ощутил подступающую ярость, но на сей раз сдержался и даже сумел улыбнуться:

– П-почти. Он хочет твой п-портрет.

– Мой портрет?

Герда недоуменно вскинула глаза, и Иенс в который раз поразился их глубокой зелени. Как он мог подумать, что Госпожа W красивее? Да эта бешеная пигалица в подметки не годится его Герде!

– Да, твой портрет. Он просил меня пе-передать заказ де Вильегасу и сказал, что заплатит вне зависимости от того, п-понравится ему картина или н-нет. Но мы п-поступим по-другому. Жирная с-свинья не п-получит де-денег. Ты сама нарисуешь кар-картину. Д-даром, что ли, м-мы извели ст-только на краски и уч-чителей? Я воз-возьму его грязные ты-тысячи и куп-куплю на них ингредиенты д-для взрывчатки у Кар-караванщиков. Он ни-никогда не уз-знает, что зап-заплатил за собственную см-мерть. Н-ну, что с-скажешь?

Герда одним грациозным движением поднялась с пола и скрутила волосы в огромный узел на затылке. Возясь со шпильками и не поднимая глаз, она тихо сказала:

– Я согласна.

«Я согласна». Как сладко эти слова звучат для юного любовника или, на худой конец, для старого похотливого козла. Увы, Иенс не был ни тем, ни другим, и покорность Герды на сей раз его не обрадовала. Для начала девушка прихватила мольберт и кисти и переселилась к соседям под тем предлогом, что у них лучше свет и есть большое зеркало. Зеркало Иенс видел. В обугленной раме, скорее длинное, чем высокое, скорее закопченное, чем ясное, наверняка купленное за пару долларов на толкучке, оно вдобавок ко всем перечисленным недостаткам было безнадежно кривым. Отражающиеся в стекле лица – или не лица даже, а хари – поражали уродством. К примеру, физиономию Иенса дьявольский инструмент безобразно растянул, наградил пастью шире ушей с нелепым и хищным оскалом, глаза же, напротив, сделал по-свинячьи маленькими и алчными. Молодой ученый поинтересовался у де Вильегаса, зачем живописцу понадобился этот древний монстр. Тот расхохотался и, колыхая брюхом, объяснил, что увиденное в кривом стекле очень возбуждает их с душкой Йоном в любовных утехах. Иенс сплюнул и больше вопросов не задавал – до тех пор, пока однажды не подглядел, как в зеркале отражается Герда. Бледнее, тоньше и большеглазее, чем в жизни, она оказалась все так же прекрасна. Тогда Иенс понял, что не хочет знать тайну колдовского стекла.

Почти две недели Герда не показывалась, появляясь в каморке Иенса лишь в краткие ночные часы и ускользая на рассвете. Доктор ворчал. Он уже привык к ежедневному ритуалу, кофе и гренкам, к покорному утреннему телу и теплу – а потом так сладко поваляться в постели еще минут десять, глядя, как она хлопочет по хозяйству и поспешно глотает свои настои. За эти дни Иенс понял, как привязался к девушке. Нет, не любовь – о любви он даже не задумывался, – но собственничество, приятная щекотка обладания, уверенность, что она твоя… навсегда. В шатком мире Города, лаборатории, враждующих корпораций и возглавлявших их чудовищ так важно осознавать, что нечто принадлежит тебе и только тебе, неизменно, вечно… как механизмы Туба, да, пожалуй, как чудные изделия троллей. Так пустыня принадлежит Караванщикам, песня – аэду, холод – Королеве… А Герда принадлежала ему. Иенс с нетерпением ждал, когда картина будет закончена. Он даже собирался отпраздновать это событие, может, сводить художницу в ресторан – он никогда раньше никуда ее не водил, как-то к случаю не приходилось. Должно быть, глупенькая обрадуется и перестанет наконец коситься на него отчужденно и странно… Иенс стучался в дверь мастерской Гарсиа и спрашивал: «Уже можно посмотреть?» И из-за плотно прикрытой створки неизменно отвечали: «Погоди. Еще не готово».

На седьмой день Иенс не дождался ответа и вошел. Дверь оказалась не заперта – должно быть, Герда выбежала в булочную или за красками. На облезлом ковре валялись раздавленные разноцветные тюбики, тарелки с остатками соуса и куриные кости. Огонь в камине дотлел и неприятно чадил, а в окно лезла предвечерняя серость. Мольберт с картиной стоял посреди комнаты, в паре шагов от несносного зеркала. Иенс поджал губы. Вечно здесь царил беспорядок, но не творческий, а какой-то грязный, как на заброшенной кухне, и пованивало объедками и нестираными простынями. Бочком, чтобы ненароком не заглянуть в насмешливо скалящееся стекло, Иенс приблизился к холсту. Присмотрелся. И недовольно нахмурился.

На картине изображена была пустыня, унылая рыжевато-серая плоскость от горизонта до горизонта – грубые, широкие мазки, синие тени то ли облаков, то ли гор. На переднем плане торчал колодец с полуразрушенной кладкой. На краю колодца восседал мешок, обряженный почему-то в широкополую фермерскую шляпу, некогда голубую, а теперь выцветшую, почти в тон унылому ландшафту. К полям шляпы пришиты были бубенчики. Рядом с колодцем стояла девочка лет семи. Полуобернувшись, она глядела с холста прямо на Иенса. Обычная крестьянская девчонка в длинной шерстяной юбке и с ведром в руках. Похоже, она пыталась вытащить полное ведро из колодца, тянула изо всех сил, тянула и все равно чуть не выронила, и ведро полетело бы вниз, расплескивая воду и грохоча. Кажется, девочку кто-то позвал – быть может, нашелся помощник, – и вот она оглянулась в полуиспуге-полунадежде, весом своим едва удерживая треклятое ведро… Иенс сам не понял, откуда нахлынули все эти мысли, ведь на картине не было ничего, кроме пустыни, девчонки с ведром и колодца с головой чучела. Ах нет. Еще одно. К ногам девчонки тянулась тень. Тянулась и, не дотянувшись, падала на древнюю кладку. Судя по пропорциям, тень принадлежала мальчику-подростку – хотя что скажешь по тени?

Иенс недоуменно щурился, разглядывая картину так и эдак и уже прикидывая, куда бы ее приткнуть, в какой дальний угол – ведь ясно же, что пейзаж с девчонкой и ведром совершенно не нужен королевскому любимчику, не украшают такими полотнами богатые особняки. Значит, висеть ей в каморке Иенса, где и так уже не продохнуть от бездарной мазни. «Как бы господин Кей не отказался платить», – с испугом подумал ученый. Может, не стоило все же мелочиться и, посулив старому сатиру тысячу-другую, обзавестись еще одним полотном с бесстыдной нимфой или куртизанкой? А Герда так хороша на его картинах – нагая, томная, с блуждающей улыбкой и щедрой грудью…

– Тебе нравится?

Иенс обернулся. Девушка стояла в дверях, и в руке у нее был пучок ландышей.

– Смотри, мне подарили, – улыбнулась она. – Представляешь, какой-то господин, я его даже не знаю, не видела никогда, а он раз – и достал из своего цилиндра ландыши, и говорит: «Это для вас, барышня»…

– Что еще за ф-фокусы? – недовольно сказал Иенс. – И потом, ч-что ты нарисовала?

Лицо Герды вытянулось, словно у нее из рук выдернули ландыши и прошлись по свежей зелени сапогами. Впрочем, разочарование быстро сменилось привычной уже холодной гримасой.

– Тебе не понравилось, – сухо произнесла художница. – Что ж, я другого и не ожидала.

– Н-нет, почему? П-просто я ду-думал, ты на-нарисуешь по-другому.

– По-какому? – ядовито спросила Герда. – По-де-вильегасовски? Да признайся же наконец, ты балдеешь от этой пошлятины, когда я сижу голая, раздвинув ноги. Тебе хотелось бы, чтобы я вечно так сидела, даром что ты начистил бедняге морду…

Иенс сжал кулаки и сделал шаг вперед, но Герда, вопреки обыкновению, не отступила. Стояла в дверях, как давеча, смотрела угрюмо, исподлобья. И Иенс… нет, не струсил, конечно, не струсил. Просто разжал кулаки.

– Д-дура, – отрывисто сказал он. – Го-господин Кей за-заказал твой по-портрет. Твой, а не де-деревенской дев-девчонки.

– А ты не видишь, милый, кто на портрете? Не помнишь, какой ты нашел меня тогда, зимой? Ну же, присмотрись внимательней.

Иенс снова взглянул на холст. У девчонки были длинные, выбивающиеся из-под косынки рыжие пряди и зеленые, очень знакомые глаза.

– Т-ты? Это т-ты? Н-но почему в пу-пустыне?

– Потому что «потому» кончается на «м», дорогой.

– Хорошо. До-допустим. Н-но зачем пу-пугало? И чья это те-тень?

– Ничья.

– К-как ничья?

Иенс почувствовал, что на него накатывает раздражение. После разгульной ночи в компании Господ W и K оно практически не отпускало доктора, грызло изнутри, как собака грызет опостылевшую кость.

– Т-тень н-не может быть ничья. Тень все-всегда кому-то п-принадлежит.

Герда усмехнулась и скрестила руки на груди.

– О, эта тень принадлежит. Очень даже принадлежит.

– Так кому же?! – сердито рявкнул Иенс.

– Тому, кто сильнее, – спокойно ответила девушка. – Или тому, кто больше заплатит. Или тому, кто сквернее всех пошутит, – я еще до конца не уверена.

Глава 4

Меценат

В то время как Иенс любовался картиной, Кей стоял перед собственной оранжереей и недовольно постукивал тросточкой по толстому стеклу. Приглашенный фитодизайнер, специалист с самыми лучшими рекомендациями, не придумал ничего умнее, как устроить на крыше особняка застекленный тропический раек. И это получилось прекрасно, лучше некуда, пышно и красочно – особенно, конечно, орхидеи, к которым Кей был неравнодушен с детства. Так вот, сад вышел и впрямь великолепный. К сожалению, хозяин особняка не мог в полной мере им насладиться, потому что температура за тридцать и влажность мешали Кею войти внутрь. Нет, растаять бы он, конечно, не растаял – к чему досужие домыслы? – но приступ астмы и головокружение заработал бы наверняка.

Кей совсем уж зло стукнул по стеклу тростью – по гладкой поверхности побежали трещинки, – и тут сзади предложили:

– Помочь?

Юноша обернулся. За спиной незадачливого владельца оранжереи обнаружился Господин W в весьма странном маскарадном костюме. Всю его высокую и плечистую сейчас фигуру обтягивала черная ткань. Лицо закрывала маска из той же материи, так что лишь глаза поблескивали между двумя полосками цвета ночи. С плеча Господина W свисал мешок, затянутый веревкой, а на ногах были мягкие гетры.

– Ты знаешь, сколько я этой гадине заплатил? – спросил Кей.

– А ты его удави, – посоветовал Господин W.

Отобрав у Кея трость, он оглядел стекло и так и эдак, примерился и нанес удар. Жалобно зазвенело, осколки брызнули во все стороны. Господин W удовлетворенно хмыкнул и продолжил начатое. Кей меланхолично наблюдал, как его приятель движется сквозь оранжерею, сея на своем пути гибель и разрушение. В разбитые окна ворвался стылый воздух с улицы. Предсмертно затрепетали листья пальм, насторожились папоротники, даже небольшой водопад перестал журчать на мгновение, прислушиваясь к гудкам паромобилей снаружи и воплям разносчиков. Не прошло и пяти минут, как труд Господина W завершился полным и сокрушительным успехом. В рамах не осталось ни одного целого стекла.

Хозяин дома аккуратно обошел разбросанные по полу осколки и – наконец-то – смог дотронуться до нежных чашечек орхидеи-призрака и туманной блетии. Господин W на Кея не смотрел. Закинув трость на плечо, он остановился у самого края крыши и уставился на Город. Город, окутанный дымами, с грязно-белыми, словно тающий сахар, глыбами зданий, скудным наследием иных и лучших эпох… Город тоже смотрел на Господина W, пялился исподлобья, как сноровистый раб, неохотно выслушивающий приказ властелина.

– Здесь будет город-сад! – неожиданно заявил гость и обернулся к Кею.

Юноша кисло улыбнулся:

– Ты явился, чтобы мне это сообщить? Или для того, чтобы угробить мою оранжерею?

– Нет. Я, как ты выражаешься, явился, чтобы задать тебе один вопрос. Ты позволишь?

– Задавай.

– Вопрос у меня такой: любишь ли ты детей?

Кей удивился. Мало что способно было его удивить, но вот Господину W иногда удавалось.

– В каком смысле? – осторожно поинтересовался Кей.

Глаза Господина W в узком разрезе маски сверкнули.

– В самом прямом. Любишь ли ты детей? Голубые глазки, розовые попки, безволосые письки… маленькие дырочки, не то что все эти хлюпающие, вонючие, растянутые дырищи… Или так: любишь ли ты детей под чесночным соусом, под сливовым, под кисло-сладким, под маринадом из плодов гуайявы и плавников пескогрыза? Любишь ли ты их жареных, вареных, фаршированных…

– Нет, – перебил Кей. – Я не люблю детей. Ни жареных, ни маринованных и никаких других. Если уж быть совсем честным, я и взрослых не жалую. У тебя всё?

– Ай-ай-ай, – промурлыкал гость, помахивая тростью. – Значит, ты не любишь детей? Непорядок. Они ведь цветы жизни, залог нашего – то есть твоего и моего – счастливого будущего…

– Послушай, Дафнис… – устало выдохнул Кей.

И у Войны есть имя. Имя это Кей хотя и знал довольно давно, употреблял лишь в минуты крайнего раздражения. Господин W удовлетворенно улыбнулся, когда хозяин дома продолжил:

– В контракте, конечно, сказано, что я обязан принимать у себя вашу троицу. Но, насколько я помню, там не оговорено, в течение какого времени я обязан выслушивать твой бред. Так что либо смени пластинку, либо выметайся.

Гость в ответ на эту тираду хмыкнул:

– Ты ничего не обязан… Джейкоб. Я просто приглашаю тебя на увеселительную прогулку. Чего дома-то киснуть? Только сначала переоденься.

Прежде чем молодой человек успел возразить, Господин W вытащил из мешка черный костюм, весьма напоминающий его собственный. Кей уныло оглядел необычное одеяние.

– Это обязательно?

– Желательно. В катакомбах под Городом водится всякое.

– Ага, – подтвердил Кей, безо всякой охоты стягивая через голову рубашку. – Например, твое любимое Сопротивление.

– Например, оно. Но и не только.

– Почему я постоянно таскаюсь с тобой по каким-то помойкам? – проворчал Кей, в очередной раз ударяясь головой о низкий потолок.

– Потому что ты любишь меня, милый, хотя и не хочешь это признать, – доверительно сказал Господин W. – Потому что ты за меня беспокоишься и не хочешь отпускать одну.

Из вышеописанного диалога легко сделать вывод, что за время, пока молодые люди спускались в неработающую городскую канализацию, Господин W успел проделать солидную часть пути, конечным пунктом которого была Госпожа W.

Через неработающую городскую канализацию можно проникнуть в катакомбы. В сущности, все пути так или иначе ведут в катакомбы. Там и завершают свое земное странствие многие жители Города.

Давным-давно, еще при Королеве, правления Гильдий скинулись и соорудили что-то вроде центрального отопления и даже водопровода. В свое время это спасло от смерти не одного бедняка, не способного заплатить за уголь. А морозы в те дни стояли трескучие, такие, что лопалась кладка. К сожалению, хорошие деньки давно миновали, и зимой горожане теперь разжигали камины, а помои выплескивали прямехонько на улицу. Впрочем, и холода нынче были уже не те.

– Ладно, – сказал Кей, ощупывая склизкую стенку туннеля. – Переформулирую вопрос. Почему ты вечно таскаешься по помойкам?

Голос его в подземелье прозвучал глухо, а конец фразы и вовсе оказался скомканным – юноша влетел ногой в свернувшийся усом рельс узкоколейки и зашипел от боли. Господин, а вернее, Госпожа W чиркнула серной спичкой. Вообще-то у нее имелся электрический фонарик, но серные спички, без сомнения, романтичнее.

– У меня было тяжелое детство, – проговорила девушка, внимательно рассматривая зевы трех расходящихся от основного коридора проходов. – Развалины, помойки, карантины, лагеря беженцев… Как-то привыкаешь.

В катакомбах действительно имелось многое. К примеру, вот эта узкоколейка, ведущая из ниоткуда в никуда, соседствовала с древними граффити на стенах и потолке. Граффити, кроме обычных надписей «Сольвейг – сука», «Смерть Королеве!» и «М + Ж = П» содержали подробные, оснащенные чертежами и ссылками на первоисточники инструкции по принесению чужеземцев в жертву Минотавру. Минотавр в неверном свете казался смирной коровенкой, хотя на самом деле был препоганейшего нрава зверюгой. По слухам, он до сих пор шлялся где-то в дальних закоулках свернувшегося под Городом лабиринта, напрасно ожидая новых жертв. А может, и не напрасно – строители находили в подвалах обглоданные человеческие кости, и кости совсем не человеческие.

Впрочем, из этого участка подземелья Минотавра давно спугнули. В коридоре пахло гарью и селитрой, стены тут и там опалил огонь. Рельс свернулся недаром – похоже, тут что-то взрывали.

– И когда же было твое детство? – спросил Кей, без особой надежды на ответ.

– Давно, – отрезала Госпожа W и повернула направо.

Через некоторое время из-за стены послышались развеселая песня и звон бутылок. В проломе мелькнул огонь. Госпожа приложила палец к губам, погасила спичку и неслышнее тени заскользила вперед. Кей, впрочем, и так догадался, что посещение штаба Сопротивления в план сегодняшних увеселений не входит.

– Возьми меня за руку, – прошипела девушка, – а то опять навернешься. Ой, какой холодный!

Кей сжал в ладони маленькую, горячую ручку Госпожи и закрыл глаза. Не в обычаях Кея было слепо тащиться за кем-то в темноту, но сейчас это оказалось неожиданно приятно. Ничего под веками, ничего в голове, только перестук капель, падающих с потолка, едва слышное дыхание и живая ладонь в его руке.

– А может, здесь и останемся? – прошептал он. Кей редко понижал голос, и без того негромкий, но тишина и капель требовали шепота.

– Дурак, – ответила Госпожа W. – Мы что, по-твоему, трахаться сюда пришли? Так это мы могли проделать и у тебя. Погоди, еще немного… Всё, пришли. Открывай глаза.

Лет сто назад некий безумец решил построить под городом железную дорогу для быстроты и удобства сообщения. Безумцу удалось даже выбить деньги из городского бюджета и выкопать котлован для первой станции. Первая станция так и осталась последней, а ревнителя прогресса на всякий случай казнили.

Арматура и бетонные балки, перекрывшие котлован – потолок будущей станции, – отчасти сгнили, а отчасти провалились, и тем не менее свод кое-как держался. В огромном зале нервно подрагивали от сквозняка гривы факелов. Оттуда, где устроились Кей с Госпожой – почти под потолком, на узком железном балкончике, куда вела дверь из озвученного капелью коридора, – открывался прекрасный вид на происходящее внизу. И неспроста. Балкончик пристроили уже позже, в те времена, когда романтическая мечта о железной дороге под Городом прочно забылась, а в заброшенной каверне начали проводить запрещенные наверху поединки без правил и страусиные бои.

Собравшаяся внизу публика Кею не понравилась. Для начала, все они были обряжены в черные робы с надвинутыми на глаза капюшонами. Лишь один, невероятно толстый и сидящий на возвышении, нацепил красную мантию и красный же колпак. Кей пригляделся. Он мог бы поклясться, что под колпаком у толстяка пластиковая маска с ухмыляющейся клоунской рожей.

– Э-э, – прошептал юноша, – да это никак…

– Тише! – шикнула Госпожа W, она же Дафна, и для верности зажала спутнику рот ладошкой. – Просто смотри. Сейчас начнется интересное.

Интересное началось с того, что в центре зала врубили софиты. На расчищенной и огороженной площадке обнаружился оркестр – в основном духовые, но также ударные и цитры. Геликоны торжествующе рявкнули, раздулись щеки музыкантов, и над импровизированной сценой взвился бодренький марш. В полу открылся четырехугольный люк, откуда медленно вознеслась платформа. По платформе нервно вышагивал полный господин с исключительно толстыми седыми усами, во фраке и цилиндре. Толстоусый заметно прихрамывал на левую ногу, отчего походка у него была дерганая и раскачивающаяся. В левой руке хромого зажат был рупор, в правой – детская погремушка, а под мышкой торчало что-то ядовито-розовое. Приглядевшись, Кей понял, что ядовито-розовое – это крупная кукольная голова в парике. Под ногами офраченного валялось кукольное тело, изломанное, перетянутое ремнями, ощетинившееся рычагами и шарнирами. Еще на платформе имелась большая, просто очень большая картонная коробка, перевязанная широкой и тоже розовой шелковой лентой.

Заметив, что платформа уже наверху, хромой подпрыгнул, уронил погремушку, рупор, выхватил из-под мышки голову и поспешно привинтил ее к телу. Похоже, он еще нажал на незаметный рычаг, потому что кукла, странно изогнувшись, сделала мостик, а потом вскочила на ноги с криком «Оп-па!». У куклы оказалось бледное, усыпанное пудрой личико и огромные голубые глаза. Если бы Кей хоть раз посетил представление Старого цирка, он несомненно узнал бы в странном изделии акробатку Минни, а в ее партнере – небезызвестного Бена Хромоножку, недавно вышедшего на пенсию за выслугой лет. Цирка, однако, Кей не посещал, и представление ему с каждой секундой нравилось все меньше.

Гордясь успехом партнерши, седоусый раскланялся и тоже зачем-то сказал: «Оп-па». Публика зааплодировала. Кое-где раздались смешки. Минни подобрала и без того коротенькую юбку и на цыпочках, с показной робостью приблизилась к коробке. Приложила пальчик к губам – несмазанный сустав при этом мерзко скрипнул – и тихо стукнула по картону костяшками пальцев. Изнутри послышалась негромкая возня. Куклу это, похоже, приободрило – она трижды обошла коробку, воздевая руки как рыночный зазывала, демонстрирующий непревзойденные качества поступившего вчера товара. Убедившись, что все внимание аудитории приковано к коробке, Минни напряглась – ремешки натянулись, – сделала сальто и, приземлившись на крышку, развязала ленточку. Спрыгнув на платформу, механическая девушка снова деликатно стукнула по стенке коробки и сказала голосом кукушки из часов:

– Выходите, дети.

Картонка закачалась, опрокинулась набок, и из нее на четвереньках выбрались трое мальчиков и крохотная девочка. В блеклых, мышиного цвета волосах девочки, изрядно растрепавшихся за время сидения взаперти, колыхался пышный розовый бант. На двоих из мальчишек были матроски и синие штанишки, а один – похоже, уличный побирушка – кутался в здоровенный бесформенный пиджак.

Не успели дети встать и осмотреться, как седоусый толстяк вздернул рупор ко рту и заорал во всю глотку:

– Многоуважаемая публика, господа и… господа! Мы рады приветствовать гостей на игре «Ваша буква»! Как и всегда, в качестве приза правильно назвавший слово становится обладателем понравившегося ему лота – если, конечно, ха-ха, лот не понравится также и Господину Председателю! – Тут ведущий приложил цилиндр к груди и поклонился креслу человека в красном. – Однако, – выпрямившись, продолжил усач, – никто не уйдет обиженным! В качестве утешительного приза вы получите прекрасный кухонный комбайн, набор столовых ножей и копию нашей прелестной Минни в масштабе один к двум. Модель совершенно рабочая, с гарантией на два года от производителя, и все, что надо, у нее, ха-ха, имеется. И заметим, это лишь первая часть нашей обширной развлекательной программы! Итак, господа, позвольте объявить игру «Ваша буква» открытой!

Снова грянул оркестр. В зале раздались редкие хлопки. Подождав, пока утихнет шум, толстяк продолжил:

– А теперь… – Тут он обернулся к малышам. – Теперь познакомимся с сегодняшними участниками. В отборочном туре играют четыре лота: три в соответствии с пожеланиями членов клуба, и четвертый, по традиции, темная лошадка. Итак, под первым номером выступает… – Склонившись над самым младшим из мальчишек, светловолосым крепышом лет пяти, толстоусый опустил рупор и засюсюкал: – А кто это тут у нас? Как нас зовут?

Парнишка открыл было рот, но побирушка отпихнул его и, набычившись, буркнул:

– Захлопни хайло, чистенький. Они нас все равно почикают.

С этими словами бродяжка шагнул вперед и, дернув тощим горлом, метко харкнул прямо на начищенный ботинок усатого. Ведущему такой поворот явно пришелся не по вкусу. Ухватив пацана за ухо красными пальцами, он ласково проговорил:

– Ай-ай-ай, какой нехороший мальчик. Но сейчас мы исправимся. Сейчас мы споем дядям и… дядям песенку…

При этом седоусый гад так крутанул ухо несчастного бродяжки, что тот взвыл во весь голос. Загремели фанфары. В зале захлопали громче.

– Тебе уже мало театральных лавров? – зло прошипел Кей на тесном балкончике. – Решила из оперы податься в цирк?

Госпожа таинственно улыбнулась и покачала головой:

– Смотри, что будет дальше.

Толстяк между тем отпустил ухо пацана, вытер пальцы белым носовым платком и снова заорал в рупор:

– Какой музыкальный ребенок! Он-то и станет нашим первым участником! Минни, бесценная моя, откройте первую букву.

Механическая девушка присела на корточки перед сердито трущим ухо бродяжкой – суставы ее при этом завизжали, как сотня мартовских котов – и нежно спросила:

– Как тебя зовут, дружок?

Видно, что-то в огромных голубых глазах куклы пригасило бунтарский задор мальчишки, потому что в ответ он неохотно буркнул:

– Ну, Уильфом кличут. А что?

За плечом Кея негромко, но злорадно захихикали.

«Что», похоже, оказалось довольно увесистым «что». Не успел парнишка закрыть рот, как зал внизу взорвался.

– W? – провизжал некий длинный и тощий господин, подскакивая и грозя Хромоножке тростью. – W?! Это что, розыгрыш? Вы специально притащили сюда этого маленького вонючку, чтобы над нами посмеяться?

– Фигляр!

– Мошенник!

– Гнать его!

Аудитория поддержала вопящих разноголосым гулом. Кто-то начал протискиваться к выходу. Кто-то, наоборот, рвался к сцене.

Хромоножка явно не ожидал такого оборота событий. Снова уронив рупор, он замахал руками и жалобно проблеял:

– Господа, господа, ну что вы, в самом деле? Уверяю, это простое совпадение. Лоты подбирались совершенно случайно! Прошу вас, не уходите, все будет к совершеннейшему вашему удовлетворению… Минни, объявите музыкальную паузу…

Оркестр грянул вразнобой что-то развеселое. Минни, задрав юбку, лихо прошлась по сцене в канкане, однако публика продолжала недовольно гудеть. Обернувшись к необъятному человеку в красном одеянии, ведущий уже, кажется, собрался упасть на колени – по крайней мере, он предусмотрительно одернул фрак. Красный, то ли сжалившись над хромым стариком, то ли из иных соображений, чуть приподнялся в кресле и сказал пронзительным, отлично знакомым Кею фальцетом:

– И вправду, господа, что вы так всполошились? С этой буквы начинается много прекрасных слов. К примеру, WINE[11] и WINNER[12]…

– WATER[13], – хлопотливо продолжил приободренный Хромоножка. – WALLNUT[14]…

– WANKER[15]! – грохнуло в аудитории.

В зале заржали, и обстановка несколько разрядилась. Толстоусый отер со лба пот и обернулся к первому мальчику. Того, похоже, ничуть не смущали ни яркий свет софитов, ни внимание к нему многих персон. Малыш стоял, лениво переминаясь с ноги на ногу, и ковырял в носу.

– Минни, душечка моя, – проворковал Хромоножка. – Мне кажется, пришло время открыть вторую букву.

С ревматическим треском суставов кукла приблизилась к ребенку и, погладив его по головке, спросила:

– Как тебя зовут, хороший мой?

Мальчик деловито отер извлеченный из носа палец о штаны и, радостно улыбнувшись, ответил:

– Меня, тетенька, Роджером звать.

Если шум, поднявшийся в зале после открытия первой буквы, можно было сравнить с небольшим волнением на море, то сейчас грянула буря. Черноробые завопили. Чуть ли не половина присутствовавших кинулись к выходу, но те, кто стоял дальше от сцены и плохо расслышал сказанное, не давали им пройти. На освещенную софитами площадку полетели камни. Один из брошенных снарядов врезался в пластмассовый лоб куклы Минни, и та опрокинулась на спину, судорожно дергая ногами и вереща во весь голос. Хромоножка грохнулся-таки на колени и, заламывая руки и причитая, пополз к креслу толстяка в красном. Толстяк брезгливо отпихнул циркача ногой и, не повышая голоса, произнес:

– А ну всем заткнуться.

Как ни странно, в суматохе его услышали и, более того, подчинились. Над подземной каверной нависла нехорошая тишина, и в наступившей тишине человек в красном обратился к ведущему:

– Это уже становится интересным. Продолжайте.

Мелко кивая, бывший циркач поднялся с колен и посеменил обратно на сцену. По пути он отвесил хорошего подзатыльника белобрысому мальчишке и прошипел:

– Бобом тебя звать. Понял, тварь подзаборная? Бобом.

Пацан скривил губы для плача, но на него уже никто не глядел.

Ухватив все еще бьющуюся в истерике куклу за шиворот, Хромоножка вздернул ее на ноги, напряженно улыбнулся и сказал с легкой дрожью в голосе:

– Дорогая, почему бы нам не открыть третью букву?

Минни повела себя неожиданно. Возможно, удар камня повредил и без того нетвердый механический разум, или просто представление ей надоело. Развернувшись, кукла от всей души отвесила Хромоножке пощечину и, рявкнув: «Отвали, клоун колченогий!», с шумом и скрежетом сбежала со сцены. В публике снова расхохотались. Озадаченно потерев пострадавшую щеку, усач сам приблизился к крохотной девчушке и навис над ней.

Розовый бант девочки впечатлял. Никогда еще Кей не видел такого пронзительного, ядовитого оттенка – даже искусственные кудри Минни по сравнению с вплетенной в волосы малышки лентой казались безнадежно блеклыми.

– Ах, какая милая девочка, какая маленькая красотулечка. А какой у нас бант! Наверное, наша мама очень нами гордится, – заворковал Хромоножка.

Ласковая интонация давалась ему с трудом. Гордится мама девочкой или нет, сказать было трудно, потому что кроха смотрела на усача без всякого выражения. Глаза ее, маленькие, круглые и темные, блестели, как бусинки.

– И как же нас зовут? – выдавил Хромоножка, от волнения то и дело шумно сглатывая.

Девочка открыла рот, но вместо слов оттуда вырвался только тонкий писк. Усач недоуменно нахмурился:

– Как-как?

Девчонка снова запищала.

– Да она же немая! – заорали из зала.

Малышка развернулась на месте, пронзила аудиторию взглядом черненьких глаз и вытащила из кармана передника тонкую, из кости вырезанную дудочку. Приложила ее к губам, опустила, оглянулась на Хромоножку и снова поднесла ко рту.

– Ах! – радостно сообразил усач. – Наша маленькая участница хочет исполнить перед уважаемой публикой концертный номер. Просим, просим!

С преувеличенным энтузиазмом старый фигляр захлопал в ладоши и даже попробовал затанцевать – примерно так приплясывает косолапый медведь на деревенской ярмарке. Кое-где в зале тоже зазвучали хлопки. Девочка улыбнулась – зубки у нее оказались мелкие и желтоватые, – набрала в грудь воздуха и задудела.

Тут бы следовало описать, какая странная полилась из дудочки музыка. Что, мол, слышался в ней шорох зерна, пересыпаемого в крепких амбарах. Шелест соломы в мягких гнездах. Хруст сухой хлебной корки, разгрызаемой острыми зубами, вой ветра под крышей, скрип неубранных колосьев, топот тысяч и тысяч маленьких лап. Да, именно так бы все и было, если бы из дудочки вырвался хоть один звук. Однако дудочка молчала; точнее, наяривала-то она во всю мочь, только не в том диапазоне, который был привычен большинству собравшихся в зале. Зато песню дудочки отлично расслышала бы летучая мышь… или, скажем, крыса.

Крыса – замечательный зверь, имеющий до курьеза много общего с человеком. Крысы любознательны, легкообучаемы и социальны. А еще они всеядны. И очень, очень прожорливы – особенно огромные бурые пасюки, заполонившие катакомбы под Городом.

Не прошло и минуты с того момента, как девочка поднесла дудку к губам, а каверну накрыло шевелящимся лоскутным одеялом. Глазки-бусинки отыскали добычу. Узкие, оснащенные внушительными резцами пасти открылись. Зубы вонзились в мягкое. И началось веселье.

Под истерический рев фанфар и глухую дрожь барабанов из-под живого и копошащегося одеяла вырывались руки – полуобглоданные, головы – лишившиеся капюшонов, носов и щек. Кое-где от крыс отбивались ногами и стеками или даже мелкой бытовой магией – вроде крошечных файерболов, которыми и плиту-то на кухне толком не растопишь и уж точно не остановишь голодное полчище. Люди кричали. Кричали только люди. И твари, и призвавшая их девочка были молчаливы. Малышка не прервала своей игры, даже когда крысы принялись за Бена Хромоножку, начав почему-то с цилиндра и плавно прогрызая путь ко всему остальному. Не обернулась, когда грызуны занялись музыкантами и последняя труба, дребезжа, грянулась об пол. Не дрогнула и тогда, когда крысиные зубки впились в электрические кабели, и заискрило, и запахло жаревом. Два софита мгновенно потухли. Третий уцелел, в его свете видно было, как девочка сделала два шага направо, заслоняя собой окаменевших от ужаса мальчишек. Дудочку от губ она так и не отняла.

В железную дверцу за спинами Кея и Госпожи W ударило. Откатилось и снова ударило, а потом железо заскрипело, заверещало под тысячами и тысячами быстрых укусов. Кей удивленно присвистнул, когда в проржавевшем металле появилась первая дыра, а за ней еще и еще. В отверстия посыпались бурые коренастые тельца, и под ногами сделалось неустойчиво, как на зыбком песке в полосе прибоя.

– Мать вашу, – прошипела Госпожа, цепляясь за плечо Кея побелевшими пальцами. – Ненавижу крыс!

Ноги ее скрылись в буром месиве почти по колено. Зверьки перли и перли, протискивались сквозь перильца балкона и валились вниз, где все еще вспухали иногда под шевелящимся одеялом одинокие человеческие бугорки. Кея и Госпожу W крысы, как ни странно, не тронули – их просто не замечали, как не замечают стену или столб.

– Да и я их не слишком люблю, – признался Кей, стряхивая седого и жирного пасюка с рукава.

– И что мы с этим будем делать? – напряженно спросила девушка, отчаянно пытаясь встать на цыпочки.

Кей вздохнул и подхватил Госпожу на руки. Поток понесся вниз, хлынул мутным фабричным водопадом. Юноше пришлось широко расставить ноги и упереться спиной в стену, иначе его снесло бы вместе с крысами в смердящее грязной кухней, мочой и кровью сонмище. С недобрым предвкушением молодой человек наблюдал, как крысы подобрались к платформе, на которой восседал необъятный господин в красном. В отличие от уже съеденных коллег, господин в красном не стал визжать, швыряться в крыс кошельком или расческой и даже не попытался их поджарить. Он просто засунул руку в свое обширное одеяние, что-то такое там дернул, и – Кей недоуменно моргнул – над вяло колышущейся тушей взвилась громадная гроздь разноцветных воздушных шариков. Синие, красные и зеленые, они были очень красивы в свете единственного уцелевшего софита. Шары потянули красноробого вверх. Крысы возбужденно запрыгали, пытаясь цапнуть уплывающие от них пятки жирного господина, но тот уже вознесся, увлекаемый шарами, и поплыл к дыре в потолке. Сквозь дыру сочился тухловатый вечерний свет. Проплывая мимо балкончика, где Кей все еще мужественно спасал Госпожу W от бурого нашествия, Господин F – а это был именно он – погрозил любовникам огромным, но дряблым кулаком. Госпожа W немедля показала собрату-триумвиру средний палец.

Когда сытые грызуны начали потихоньку разбредаться, унося в гнезда особенно лакомые косточки, в зале остались Кей с Госпожой на руках (та преуютно устроилась, положив юноше на грудь хорошенькую головку, и в ближайшее время слезать явно не собиралась), девочка с дудочкой и трое мальчишек. Бродяжка обмочился от ужаса и трясся, бормоча ругательства. Боб-Роджер безмятежно ковырял пальцем в левой ноздре и, кажется, находил происходящее вполне удовлетворительным, хотя и малость занудным. Третий мальчик, чернявый и буйноволосый, смутно улыбался. То ли он спятил от пережитого страха, то ли просто улыбался всегда.

– Пойдем, – сказала Госпожа, потершись щекой о плечо Кея. – Девчонке надо заплатить.

– Я думал… – сказал Кей, перекидывая ноги через перила, осторожно примериваясь и спрыгивая, – я полагал, что Крысословы питаются крысами и товарно-денежные отношения им чужды. – Он приземлился во что-то мягкое и предпочел не рассматривать, во что.

– Железная поступь прогресса, милый, – проворковала Госпожа. – Кстати, у меня нет с собой ни гроша. Заплати ей.

Девчонка уже засунула дудку в карман передника и шагнула к Кею, протягивая грязную ладошку. Юноша вздохнул – денег при нем, случай редкий, тоже не оказалось. Удерживая Госпожу правой рукой, он зубами стянул с пальца левой кольцо с сапфиром и выплюнул под ноги грязнуле. Та пискнула, сжала приз в лапке и шмыгнула вон. Кей сокрушенно поглядел ей вслед. Сапфир он любил, но с Крысословами лучше не ссориться, а то как бы кто-нибудь зубастый не закусил твоими нежными косточками.

– Не плачь, Кей, – улыбнулась Госпожа, – у тебя есть еще два: правый и левый. – И, потянувшись, поцеловала любовника поочередно в левый и правый глаз.

Кей вытер глаза тыльной стороной ладони и сказал:

– Ты бы лучше удовлетворила мое любопытство.

– Я удовлетворю тебя любым способом, милый, – посулила Госпожа, еще плотнее обвиваясь вокруг молодого человека. – И что же ты хочешь узнать?

– Третью букву.

Девушка, ухмыльнувшись, поманила пальцем темноволосого мальчишку. Тот подошел, все так же сомнамбулически улыбаясь.

– Мальчик, как тебя зовут? – ласково спросила Госпожа.

Ребенок немного подумал и ответил:

– Пабло, сударыня.

– Вот видишь, – сказала девушка, вновь оборачиваясь к Кею. – Никакого криминала. WRP. Просто «wrap»[16]. Снято, конец балета, финита ля, если позволишь так выразиться, комедиа.

Тут Госпожа разжала наконец руки и спрыгнула на пол, а когда ступни ее мягко стукнули о камень, была уже не Госпожой, а вновь Господином.

– Wrap, – задумчиво повторил Кей.

Да, это был несомненный wrap – если, конечно, прочесть буквы именно в таком порядке.

В разные города ночь приходит по-разному. На некоторые она опускается большой черной птицей с мягким оперением. В другие вступает сторожкой кошкой на тонких и напряженных лапах. Третьи ночь накрывает плащом уличного фокусника, гасит свет в домах, и непонятно – то ли сонно заворкует голубь в гнезде, то ли пробежит в траве белый кролик.

В этот Город ночь просачивалась, как вода в дырявую лодку. Медленно и упорно сочилась из щелей, заполняла улицы, и становилось ясно: дневной Город лишь утлое суденышко на волнах настоящего, ночного. Вопреки всеобщему убеждению, ночь не гасит краски – напротив, делает их ярче. Время бежит быстрее, подгоняя сердечный ритм и шелестящую в венах кровь.

Ночь легко втекла в разбитые окна оранжереи, пролилась на лестницу – и недовольно отступила, спугнутая светом и голосами. В особняке Кея вовсю гремела вечеринка по случаю новоселья.

Кей собирался пригласить только избранных – за неимением друзей, официальных лиц и отцов города, – однако Господин W, как всегда, основательно спутал ему карты. А именно, привел с собой всю казарму Пятого Гусарского. Гусарам, понятно, потребовались девочки, девочкам – игристое бьярмское, бьярмскому – ромале, и завертелось. Отцы города испуганно жались по стенам. Сам Кей стоял у окна в компании Господина P и бургомистра и мрачно наблюдал за тем, как гусары (а отчасти и девочки) колотят об пол его столовый хрусталь. Свечи под потолком подрагивали от сквозняка, наяривали скрипки, мускусно пахло вином, по́том, специями и немного страусиным пером от гусарских ботфортов и рейтуз.

Сам Господин W обрядился в золотую тунику, золотые сандалии и золотой же венок триумфатора. С пояса его свисал короткий гладиус в кожаных ножнах. Кожа ножен тоже была позолочена. Господин W сверкал, как новогодняя елка, и благосклонно кивал барышням. Некоторых он даже приглашал на тур вальса, не без изящества переступая по натертому до зеркального блеска полу мускулистыми ногами в ремешках по колено. Во время особенно сложных пируэтов блистательный Господин W казался солнцем, безнадежно затмевающим луну. Все гости пялились на лихого танцора, так что на хозяина дома, к великой радости последнего, внимания почти никто не обращал.

Мясистый, широкий в поясе и вообще повсюду бургомистр сердито отхлебнул из своего бокала (предпочел бы он, конечно, пиво, но пива не подавали – пришлось глотать сладковатую дурость с пузырьками) и пророкотал:

– Ариман знает что такое. Он бы еще бальное платье нацепил, клоун несчастный.

Бургомистр был все еще зол на Господина W за сожженный театр.

Господин P повертел в черных перчаточных пальцах бокал с соком – вина он не употреблял, поскольку алкоголь плохо действовал на его систему, – погладил глянцевитую щеку маски и сухо возразил:

– Нет, не скажите. Мой коллега, дергающий сейчас вон там задницей, может быть кем угодно, но не клоуном.

– Но его наряд!.. – пробулькал бургомистр.

– Вполне аутентичное одеяние полководца времен Подземных Войн. Все это золото смотрится сейчас довольно глупо, но под землей, в пещерах, где так мало света, им приходилось изворачиваться – одеваться в белое или в блестящее, чтобы ординарцы хоть смутно представляли, куда спешить с приказами. Ах, господа…

Тут P наконец-то отхлебнул соку, слегка приподняв маску. Под маской на мгновение показались острый бледный подбородок и тонкие губы в синеватых пятнах разложения. Бургомистр поспешно отвел глаза. Кей прищурился и предложил:

– Возьмите сливовый или манговый. В апельсиновом много кислоты. Наверное, при ваших язвах это болезненно.

– Ничего моим язвам не сделается, – отмахнулся Господин P. – О чем бишь я?.. А, так вот, я хотел сказать, до чего же завидую вечно юному Господину W.

– Ну прям так уж и вечно юному, – не поверил бургомистр.

– Да, именно так, – раздраженно сказал P, со стуком ставя пустой бокал на мраморный подоконник. Последние капли выплеснулись, ядовито-желтое на белом, словно брызнувший на простыню гной. – Именно так, – повторил Господин P. – Война, как известно всякому мало-мальски просвещенному человеку, дело молодых. А мне пора бы на покой. – Взглянув на темные улицы и на липнущий к стеклам туман, он зябко передернул плечами и пожаловался: – Ненавижу этот Город. Казалось бы, какое отличное место: скученность населения, высокая рождаемость, отсутствие развитой системы водоснабжения и канализации… А эти доходные дома, а фабрики, забитые под завязку? Один рабочий кашлянул – и всё, поползло… Жить бы мне да радоваться, а вот нет.

– Не радостно? – сочувственно спросил Кей.

– Нет, Господин K, не радостно. В молодости я был без ума от мегаполисов. А сейчас предпочитаю маленькие городки в глуши, где-нибудь на побережье. Знаете, такие, где сам город меньше кладбища, и чтобы кладбище карабкалось вверх по холму. Тихие, заросшие ромашкой и васильком могилы, ветер гнет траву, внизу бормочет прибой…

– Нет, – сказал Кей. – Не знаю. Там, где я вырос, мертвых скармливали стервятникам.

– Вы не поверите, – обрадованно подхватил P, – но там, где вырос я – по крайней мере, в последний раз, – покойниками кормили ракоскорпионов…

Бургомистр бочком-бочком отошел подальше от обменивающихся воспоминаниями детства Господ – не забыв при этом, правда, прихватить бокал. На толстяка тут же набежала фея в воздушном платьице и с карминово-красной помадой на губах, от души чмокнула в лысину и увлекла в затеянный Господином W хоровод.

– Как вы его выносите, не понимаю, – заметил P, щурясь сквозь прорези маски на золотое пятно, мелькающее в центре круга.

– А вам и не обязательно понимать. – Едва посторонний отошел, тон Кея резко изменился – хозяйской любезности в нем как не бывало.

– Как можно довериться кому-то, кто сейчас мужчина, через минуту – женщина, а по сути – вообще не пойми что? Вдобавок он совершеннейший психопат, – гнул свою линию Господин P.

– Послушайте, – устало сказал Кей, – у меня был тяжелый день…

– О да, – хмыкнул Господин Р, – я в курсе. Нашего тучного друга в последний раз видели, когда он пролетал над Западными воротами куда-то в сторону гор. Мои поздравления…

– Не тому адресуете, – отрезал Кей. – Давайте не будем ходить вокруг да около. Что вам от меня надо?

В этот момент одна скрипка взвыла зло и яростно. Собеседники оглянулись. Золотой Полководец завладел инструментом и, отбросив смычок, терзал струны пальцами. Рваная мелодия, получавшаяся при этом, была странно притягательна.

– Паганини, – пробормотал Господин P.

– Что? – спросил Кей.

– Не важно. Один композитор… не отсюда. Кажется, он застрял в Седьмом Круге и веселит игрой тамошних бонз. Нет, но как же я все-таки завидую паршивцу!

– Кому? Паганини?

– Да при чем здесь Паганини?! Ему! – Господин P ткнул костлявым пальцем в музыканта. – Пиликает себе на скрипочке, и ничего ему не надо, потому что знает, поганец: все неизбежно кончится им.

Кей покачал головой:

– Нет. Не им.

– А кем же?

Кей, не отвечая, смотрел в окно, где стлался туман и горел над туманом сигнальный огонек на верхушке Смотровой башни.

– Ах. Ею.

Господин P снова приподнял маску и улыбнулся:

– Посмотрите на меня, Кей.

– Извините, не хочу портить аппетит. На ужин будут свежие пулярки.

– Нет, вы все же посмотрите. Посмотрите и поймите, мой молодой друг: смерти нет, есть лишь вечное круженье. Круг за кругом, Господин K, круг за кругом.

Кей резко развернулся на каблуках и, уставившись прямо на траченные тленом губы Господина P, спросил:

– Чего вам от меня на самом деле надо?

– Мне надо узнать, зачем вы поставили на проходной завода лампы с коротковолновым ультрафиолетом. Какие секреты вы от меня прячете?

– Почему вы решили, что именно от вас?

Улыбка Господина P сделалась шире – обнажились гнилые зубы и гнойные язвы на челюсти.

– Потому что остальных посетителей это убьет намного медленней. Ну, говорите. Не забывайте, Кей: у меня есть место в правлении.

Молодой человек, прищурившись, глядел в окно. На площади перед самым подъездом что-то происходило – оттуда слышались приглушенные звуки перебранки. Наконец, то ли не сочтя происходящее достойным внимания, то ли из иных соображений, Кей обернулся к собеседнику:

– Вам не кажется, что численность населения достигла критической отметки? Не хватает ни продовольствия, ни медикаментов, ни жилья, ни даже питьевой воды – не говоря уже о рабочих местах. Город распух, как чумной бубон, того и гляди прорвется.

– Чума… – В голосе Господина P зазвучали сладкие нотки. – Это бы можно устроить.

– Не советую.

– Отчего же?

– Оттого, что мы на пороге бунта. Одна, последняя капля – и город захлестнет. Вы же не хотите передавать власть своему коллеге?

Господин P покосился на веселящегося Золотого Полководца.

– У вас будут другие предложения?

– Вообще-то да. Вам известно, как справлялась с проблемой перенаселения Королева?

– При Королеве такой проблемы не существовало.

– Вот именно. Лишние людишки просто замерзали на улицах, а не попрошайничали, не воровали и не бунтовали. Мне кажется, что мой – или наш, как вам угодно – завод может быть ключом к схожему решению.

– О чем вы?

Кей покачал головой:

– Не сейчас. Здесь не время и не место. Завтра в два часа в заводской конторе. И не беспокойтесь – я прикажу отключить лампы.

Господин W кончил развлекать гусаров и их подружек музыкой неизвестного Паганини и теперь решительно двигался сквозь толпу к беседующим у окна. Деловое выражение мигом исчезло с лица Кея, будто смытое ушатом воды. Юноша улыбнулся и небрежно произнес:

– Знаете, P, что меня неизменно радует?

– Что же?

– То, что здравоохранением у нас заведует Мор, пищевой промышленностью и сельским хозяйством – Глад, а Война, понятно, – охраной общественного порядка. Осталось лишь поставить Смерть во главу индустрии развлечений…

– А чем заведуете вы, Кей?

– Я? – Юноша ловко изобразил удивление. – Я ничем не заведую. Я развлекаюсь, как и полагается разложенцу-аристократу.

Господин P хмыкнул, а точнее, хлюпнул горлом.

– Что, не верите в мои дворянские корни?

Господин W уже пробился сквозь толпу и был в трех шагах от говоривших. Лицо его скрывала позолоченная – а может, и правда золотая – маска. Кей качнул бокалом и добавил:

– А ведь в старину за такое оскорбление вызывали на дуэль…

– Где дуэль?! – заорал Господин W, ввинчиваясь между Кеем и его собеседником. – Обожаю дуэли! Чур, меня в секунданты!

Господин P брезгливо передернул плечами и откланялся.

Когда парочка осталась в одиночестве у окна, Господин W немедленно поинтересовался:

– О чем это вы так мило щебетали?

– О действии коротковолнового ультрафиолета на некоторые штаммы Yersinia pestis, – ответил Кей, присматриваясь к суете у подъезда.

– Врешь.

– Вру.

– И все-таки – о чем? – повторил W, сжимая предплечье молодого человека.

– Отпусти, – тихо сказал Кей. – На нас смотрят.

– А на нас всегда смотрят, – беззаботно заявил W. – Мы же в этом курятнике короли.

– Еще нет.

– Еще нет? Ты мне зубы не заговаривай. Что ты ему обещал?

От неприятного объяснения юношу спас нарисовавшийся у окна Фрост. Фрост обладал умением появляться, казалось, из воздуха – да так оно, в сущности, и было.

– Что там у вас происходит? – спросил Кей, кивая на парадное.

Слуга ответил, почтительно склонив голову:

– Вас спрашивает некий молодой человек весьма затрапезного вида.

– Как зовут?

– Он представился доктором Иенсом, хотя, если мне позволено будет заметить, никакой он не доктор – доктора в таких пальтишках не разгуливают, да и ездят все больше в каретах…

– Не морочьте мне голову, Фрост, – раздраженно сказал Кей. – Это же Иенс с завода. Вы его прекрасно знаете, и незачем его унижать…

– Прошу прощения, мессир, но никакого неуважения к господину Иенсу проявлено не было – это он, напротив, рвался в дверь без приглашения и вопил, что в таких, позволю процитировать, жалких лачугах жили разве что конюшие его деда…

– Каков наглец, – удовлетворенно заметил Господин W. – Определенно, мне этот щенок нравится.

– Нравится, так впустите, – сказал Кей. – Что ему надо, он сказал?

– Сказал, что доставил некую картину, будто бы вами заказанную, и при себе имеет четырехугольный предмет, обернутый мешковиной.

– Картину? – восхитился W. – Как интересно. Сто лет не видел картин. Пусть заходит.

Фрост так же незаметно испарился, а Господин W потянул Кея к выходу из зала. Золотому Полководцу не терпелось взглянуть на картину.

Пока Иенс ждал у подъезда, он продрог и успел изрядно разозлиться. После оттепели неожиданно похолодало – не спасали ни тощее пальтецо, ни шерстяной, связанный Гердой шарф. Стылый туман пробрался под подкладку, и вдобавок в подошве правого ботинка обнаружилась дыра. Естествоиспытатель как раз воображал по четвертому кругу, как он унаследует дедовское имение, а Кей, потрепанный революцией, но недобитый, будет стучаться в дверь его роскошного особняка, вымаливая корочку хлеба, и он, Иенс, прикажет лакеям… Что именно прикажет лакеям, он так и не успел сочинить, потому что огромный швейцар, преграждающий путь в жилище паршивого выскочки, отступил в сторону и низко поклонился. Иенс покрепче зажал картину под мышкой, кинул последний презрительный взгляд на швейцара и вошел.

Перед ним открылся огромный холл, торжественный, как зал суда, и стылый, как погреб. Мраморная лестница возносилась в недоступную высоту, откуда слышались звуки скрипки, смех и звон бокалов.

– Пальтишко прошу, – раздалось из-за плеча доктора.

Тот не глядя скинул пальто на руки слуги и пошел к лестнице. Навстречу уже спускался названный паршивый выскочка. Рядом с ним шагал кто-то высокий, плечистый и сияющий, в ком Иенс не сразу признал Господина W. Сияние золота было так ослепительно, что Иенс поневоле зажмурился, а когда снова открыл глаза, золотой мираж расплылся, задрожал – и вот на ступеньках уже стояла хрупкая невысокая девушка в черном вечернем платье и черной же полумаске. Девушка держала Кея под локоть, но смотрела на него, Иенса, – и доктор почувствовал, как краснеет.

Хозяин дома, похоже, не ощутил рикошета взглядов, которыми обменялись его подруга и молодой ученый. Он невозмутимо приблизился к Иенсу и по-дружески протянул руку. Иенс торопливо вытянул свою, совершенно забыв, что держит под мышкой картину. Холст, завернутый в мешковину и натянутый на фанерную раму, грохнулся на пол. Иенс покраснел еще сильнее и сказал, мучительно заикаясь:

– Из-извините. Я н-не знал, что у вас ве-вечеринка.

Кей, ничуть не обескураженный, легко наклонился, поднял картину и, не снимая мешковины, положил на перила лестницы.

– Это я должен извиниться, – сказал хозяин дома. – Во-первых, потому, что не отправил вам приглашения. Во-вторых, потому что совершенно забыл о своем заказе. Сколько я вам должен?

Иенсу неожиданно сделалось жарко. Щеки его пылали, как зимний закат над рекой.

– Ви-видите ли… де Вильегас… это мой сосед… ху-художник. Он очень за-загружен. Сроч-срочный за-заказ из изда-издательства. Иллюстрации к книж-книжке. Свод нравоучительных текстов… Он не-не хотел поначалу браться за работу…

Чем дальше Иенс лгал, тем легче и легче ему становилось говорить, будто ложь лечила заикание. Он уже смелее взглянул на Госпожу. Та улыбалась, да, несомненно улыбалась ему. Губы доктора поневоле расплылись в ответной улыбке.

– Я понял, – нетерпеливо проговорил Кей. – Так сколько вы ему обещали?

– Тридцать тысяч, – выпалил Иенс, замирая от собственной наглости.

– Ого, – усмехнулся Кей. – Должно быть, тексты и вправду были крайне нравоучительные. – Отвернувшись, он бросил куда-то в пустоту холла: – Фрост, выдайте доктору тридцать пять тысяч.

– Н-нет, за-зачем… – снова забормотал Иенс.

– Тридцать пять, и больше ни слова.

Иенс почувствовал, как в руку ему сунули толстую пачку, но когда обернулся, не обнаружил рядом никакого Фроста.

– Извините, меня ждут гости, – холодно проговорил хозяин. – Вызвать вам извозчика?

– Н-нет, к че-чему затрудняться, я пе-пешком…

– Передайте мой поклон уважаемому де Вильегасу. И пожелание успехов в работе над иллюстрациями.

Парочка уже развернулась и начала подниматься по лестнице. Картина так и осталась лежать на перилах, завернутая и никому, очевидно, не нужная. Иенс понял, что его снова унизили, причем намного сильнее, чем там, перед дверью парадного. От обиды хотелось расплакаться, но доктор сжал зубы и позволил себе лишь один, только один взгляд в удаляющуюся узкую спину с низким вырезом бального платья… Госпожа смотрела на него. Смотрела через плечо и улыбалась так ласково, так ободряюще, что неведомо откуда у Иенса нашлись слова:

– По-постойте, Кей. Вы даже не х-хотите взглянуть на картину?

– А это необходимо? – скучливо поинтересовался хозяин.

Однако девушка уже выдернула руку у него из-под локтя и сбежала по ступенькам. Тонкие пальцы рванули мешковину, мелькнуло серо-рыжее, синяя тень гор, бурая кладка колодца.

– Милый, да это же просто очаровательно! – с преувеличенным восторгом возопила Госпожа. – Пикассо! Дали! Да нет, какой Дали – Веласкес! Посмотри на колорит, на чудный, теплый оттенок пустыни, а пугало… Удивительное воображение – нарядить пугало в шляпу с бубенчиками. Нет, решительно, это Босх, Иеронимус Босх!

– Пугало? – сказал Кей, останавливаясь. – Какое пугало?

Иенс, смущенный перечислением абсолютно незнакомых ему имен, только сейчас сообразил, что привлекать внимание к картине не стоило. Королевский-то прихвостень ожидал приобрести портрет роскошной красотки, а вовсе не чучела и колодцы… Доктор мысленно застонал и проклял Герду со всем ее живым воображением, столь напоминающим воображение неизвестного Иеронимуса Босха.

Между тем Кей сбежал по ступенькам и остановился за спиной Госпожи. Он бросил всего один взгляд на рыже-серый пейзаж. Скучливое выражение лица юноши не изменилось, не дрогнули губы – лишь в холодных голубых глазах промелькнуло что-то, не замеченное Иенсом, но мгновенно ухваченное внимательно наблюдавшей Госпожой.

– Дорогой, – заявила она, отставляя картину, – мы просто обязаны попросить нашего дорогого друга Иенса остаться на ужин. Он устал и замерз, доставляя нам это чудесное полотно, и пара бокалов горячительного ему не помешает.

– Да, конечно. Оставайтесь, – рассеянно сказал Кей. – Я попрошу Фроста, чтобы он заехал к вам домой и передал вашей подруге, что вы задержитесь.

– Это со-совершенно не… – начал было Иенс, но Госпожа уже подхватила его под руку и увлекла вверх по лестнице.

От ее худеньких обнаженных плеч пахло ландышами.

У подъезда Кей отдавал распоряжения Фросту. Если бы Госпожа продолжала наблюдать за любовником, она несомненно заметила бы, что инструктаж занял намного больше времени, чем простая просьба заскочить к Иенсу домой и предупредить Герду. Однако Госпожа все свое внимание посвятила доктору – до такой степени, что, когда Кей наконец поднялся в зал, парочка уже выплясывала жаркое танго. Пьяные гусары и их девки восторженно хлопали, лезли к музыкантам и требовали выпивки, а взмыленные официанты носились туда и сюда, как заводные паровозики. Кей усмехнулся и задержался на минутку, любуясь спектаклем. Бедняга Иенс спотыкался, наступал на ноги партнерше, да вдобавок девушка еще и вела. Доктор, не замечая конфуза, очевидно млел и напоминал токующего тетерева. Хозяин дома даже посочувствовал бы гостю – он-то знал на собственной шкуре, каково приходится новым игрушкам Госпожи, – однако сейчас был озабочен другим. Прихватив высокий бокал со светлым бьярмским, Кей незаметно выскользнул из комнаты и отправился на самый верхний этаж дома, к разбитой оранжерее.

То, что мы видим вокруг, как правило, лишь отражение нас самих. Так, стоя на обдуваемой холодным ночным ветром крыше, глядя сквозь туман на редкие огоньки внизу, Господин P, вероятно, увидел бы огромную гноящуюся язву. Господин F – гаргантюанское пиршество, на котором все пожирают всех, Госпожа W… Дафна – да, вероятно, ей спящий Город показался бы огромным, ворочающимся в бессоннице перед завтрашней битвой военным лагерем.

Кей видел бесконечность. Такова особенность зрения всякого, кому в глаз – или в сердце, что, впрочем, одно и то же – попал осколок магического зеркала троллей. Непрерывный зеркальный ряд, отражение в отражении, коридор, уходящий в вечность. Прошлое и будущее, живые и мертвые – все сливалось в глазах Кея в идеальный зеркальный блеск, и лишь самые яркие пятна – вроде, быть может, наряда Золотого Полководца – привлекали его устремленное в точку схождения всех путей внимание. Он способен был часами стоять неподвижно, глядя за горизонт и напоминая вырезанную изо льда статую. Время струилось вокруг него вялым потоком, перекатывало песчинки и мелкие камешки событий и человеческих судеб, не способные оцарапать гладкую поверхность льда. Кей отражал сам себя и был – зеркало, пустота, ничто, бесконечность, поделенная на бесконечность.

Из ледяного сна юношу вырвало деликатное покашливание за спиной. Он отхлебнул из бокала, проследил взглядом за тяжело хлопающей крыльями белой птицей и только затем обернулся. Верный Фрост был уже здесь.

– Почему так долго? – спросил Кей.

От Джейкоба ему досталось идеальное чувство времени, а от заключенного в зеркальном плену мальчика – способность не замечать упрямого хода секунд.

Вот и сейчас он знал, что прошло намного больше часа, вечеринка внизу утихла, Госпожа, стоя в оконной нише, устало обмахивается веером, опирается на руку нового воздыхателя, непринужденно щебечет, однако думает о нем, Кее. Но что ему за дело до того? С усилием юноша заставил себя вернуться к «здесь и сейчас».

– Где вы пропадали?

Фрост чуть согнулся в поклоне, прижимая правую, белую и пухлую руку к груди.

– Разрешите доложить… Все оказалось сложнее, чем мы предполагали.

– А что мы предполагали? – безнадежно пробормотал Кей. – Ничего-то мы и не предполагали. Идиоты мы с вами, Фрост. Конечно, картину написал не старый безобразник де Вильегас?

– Конечно нет. Ее написала девушка.

– Девушка?

– Девушка. Она работала в мастерской де Вильегаса.

– Вот как, – сказал Кей. – Все интересней и интересней. Надеюсь, вы ее привезли?

– Конечно. Девушка ждет на лестнице.

– Почему на лестнице? Почему вы вечно издеваетесь над моими гостями, Фрост? Почему вы не предложили ей кофе? А впрочем, не важно. Что же вас задержало?

– Девчонка искала муфту.

– Муфту?

– Да, медвежью муфту. Без нее отказывалась ехать.

– Муфту, значит… – протянул Кей. – Что еще?

Фрост позволил себе улыбнуться.

– Что вы лыбитесь, как старая обезьяна, Фрост?

– Я восхищаюсь вашей проницательностью, мессир.

Кей задумчиво погладил пальцем стебель мертвой орхидеи и поникшую чашечку. С хрустальным звоном стебель раскололся, и упавший на пол цветок рассыпался сотней крошечных ледяных игл.

– Итак, я прав, и было что-то еще. Что же?

– Зеркало.

– Зеркало?

– Да, мессир, зеркало.

Кей недоверчиво присвистнул.

– Неужели то самое зеркало, Фрост?

– Наверняка то самое. Рама обгорела, стекло закопчено, вдобавок глупцы его перевернули – то ли от незнания, то ли в надежде обмануть нас. Но я узнал его. Вы бы тоже узнали – вы видели его в гостинице.

– Обуглено, – пробормотал молодой человек, обращаясь скорее к останкам цветка, чем к слуге. – Как же я его не нашел? Точнее, как вы его не нашли?

– Боюсь, там было слишком жарко…

Кей покачал головой и усмехнулся:

– Забавно…

– Разрешите в свою очередь полюбопытствовать, что именно вас позабавило, мессир?

– Два зеркала, и оба мне достались обугленными. А ведь я не любитель огня. Как полагаете, Фрост, это дурная примета?

Слуга, казалось, задумался над вопросом и молчал довольно долго, а потом решительно заявил:

– Нет, я не верю в приметы.

– А во что вы верите, Фрост? – задушевно спросил юноша. – В Люцифера, сидящего в замерзшем озере? В Вавилонскую башню из букв? В зеркальную проекцию? Или, скажем, в то, что сердце у меня из чистого льда – верите, нет? Может, вы верите в мировую гармонию и справедливость, в счастье для всех оптом, в бесплатный суп для бедных, в пятничные чаи с мятной пастилой и в крокет по вторникам? Ну, говорите.

Фрост обеспокоенно нахмурился:

– Извините, мессир, я не верю ни во что из перечисленного. Но я верю в то, что не ошибся в выборе, когда нашел вас.

Кей рассмеялся. От звуков его смеха остатки поникших орхидей жалобно звякнули и рассыпались снежной пылью.

– Фрост, – выдавил юноша сквозь смех, – неужели до вас так до сих пор и не дошло, что не вы нашли меня, а я – вас? И вообще, что вы тут застыли как примороженный? Ступайте, пригласите девушку.

Кей снова смотрел на Город внизу – а точнее, на две бледные звезды, взошедшие над Городом. Он не видел, как вошла девушка, зато слышал прекрасно. Слышал звук ее шагов, торопливое и сбивчивое дыхание, слышал, как бьется ее сердце, при желании мог бы услышать и шелест текущей в венах девушки крови. Собственное сердце Кея не билось давно. Двенадцать лет, ровно половину его жизни. На фоне этой огромной тишины очень легко было расслышать биение чужого сердца. Сердце девушки билось отчаянно, как пойманный за шкирку маленький, но злой зверек.

– Вы боитесь меня, – сказал Кей, не оглядываясь.

– Нет. – Голос девушки прозвучал мягко, уверенно и отчетливо. – Нет, это ты должен меня бояться.

Только тут Кей повернулся. В левой руке девушки была белая потертая муфта. В правой гостья сжимала маленький револьвер, ствол которого нацелился в грудь Кея. Пока Кей смотрел, муфта упала на пол с глухим звуком, но ствол не дрогнул.

– Как интересно. А главное, как неожиданно, – сказал Кей, в этот момент очень напоминавший Джейкоба.

Глава 5

Перекресток

Как хотелось бы начать рассказ с картины, писанной резкими, грозовыми мазками: вот Кей в широком плаще нараспашку стоит над волнами седого моря, ветер треплет его светлые волосы и по-байроновски повязанную на шее косынку. Он смотрит прямо в зрачок приближающегося шторма, и в сердце его нет ни печали, ни зла, а яростные буруны внизу кусают гранитные скалы… Увы. Вместо гранитных скал имелся пологий ракушечный берег, заканчивающийся небольшим обрывчиком. От обрыва и до горизонта простиралась потрескавшаяся корка грязи, а Кей сидел на корточках и сворачивал косяк. Лишь одно роднило унылый пейзаж с грозовым полотном – цвет неба, яркого, кроваво-красного, как воспаленное гриппозное горло. Пахло пылью, бертолетовой солью и гарью. Солнце валилось в солончаки. Непонятно как возросший из солевой корки камыш зло и сухо потрескивал, и тек, дрожа, над ложем бывшего моря раскаленный воздух.

Самокрутка в пальцах Кея все не разгоралась. Он приложил косяк к камню, и бумага с травой вспыхнули, словно спичка.

– Хорошего дня и доброй ночи, – сказал юноша, неведомо к кому обращаясь.

Неведомо к кому, потому что вряд ли он обращался к двум странным созданиям, засевшим в камышах.

Некогда, еще при Королеве, море звалось Ледяным. И действительно, слой льда толщиной в три фута держался в заливе с октября до мая. На льду нежились жирные тюлени, на тюленей охотились белые медведи, а на медведей (как, впрочем, и на тюленей) – местные жители с костяными копьями и гарпунами, и все оставались довольны. С приходом в Третий Круг Господ W, P и F море не то чтобы отступило, а попросту исчезло, оставив после себя лужицы – настолько соленые, что вода в них не могла даже протухнуть. Тюлени вымерли. Белые медведи разбрелись по пустыне, где их истребляли бьярмы и дикие сатсу. Некоторых приручили ромале и таскали теперь измельчавшее потомство северных исполинов по ярмаркам. На побережье прежде Ледового, а ныне Сухого моря, как и везде в Третьем Круге, млекопитающие сдавали позиции птицам и ящерам, чей расцвет наступал с пугающей быстротой. Впрочем, речь не о нынешних скудных временах.

В дни Королевы жители рыбацких деревушек и городков, расположенных к юго-востоку, с нетерпением ждали, когда залив очистится ото льда, дабы спустить на воду быстрые джонки и пузатые торговые когги. Чтобы ускорить этот процесс, в конце апреля в прорубь обычно швыряли красну девицу, привязав ей к ногам для верности здоровенный булыжник. Красны девицы в тех краях неплохо умели плавать и, возможно, разобрались бы как-нибудь и с булыжником, если бы быстрое течение не сносило их к северо-западным фьордам. Здесь, в узких и темных протоках, они находили вечный покой среди упавших с берега перегнивших сосен, камней и ракушек, иллюзий и обещаний. Пескарники вили гнезда в их волосах и высиживали икру, слепые зеркальные нубии отражали желтый оскал их зубов, и ручьевики строили из бисеринок их красных ожерелий свои домики. Девицы тихо и упрямо ждали Конца Времен, дабы восстать из сырых могил и укоризненно взглянуть в глаза погубителям.

Море отступило. Сосновые леса и затененные фьорды поглотила горячая степь, а затем и пустыня. Конец Времен не настал. Местные пугали редких простаков-туристов из Города рассказами о притаившихся на солончаках голодных чудовищах и под шумок шарили по карманам доверчивых слушателей. Кей без особого интереса смотрел на два объеденных водой и рыбами девичьих трупика, делавших жалкие попытки расчесать обесцвеченные солью волосы раковинами гребешков. Девицы прихорашивались, как могли, в ожидании справедливого решения их горьких судеб. До бедняжек так и не дошло, что исчезнувшая вода ничему не положила конец и ничего не решила. Вода просто испарилась, ушла под землю, просочилась в бесчисленные и бездонные норы-червоточины, испестрившие берег за спиной Кея. Ракушечник напоминал хорошенько изгрызенный червями сыр. Сделаешь неверный шаг – и ухнешь в самую пропасть и в темноту, к земным корням, нависшим над небом Четвертого Круга. Караванщики называли это место Сквозными Дырами.

Стремительно темнело, словно иссохшая корка бывшего морского дна жадно сосала кровь из заката. Еще минута, и в колеблющемся воздухе над солончаками остался лишь слабый карминовый след, а затем угас и он. Загорелись глаза утопленниц – начинка фосфорических раковин, неоновый след кочующего с теплым течением планктона. Кей отшвырнул маленький, не больше ногтя, окурок, сплюнул, встал, развернулся и пошел туда, где мерцал далекий и неуверенный огонек костра – вспыхивал и гас, словно пламя на сквозняке, хотя тяжелый воздух над солончаками был неподвижен. И все же что-то сквозило там, приоткрывались невидимые двери. Кей шел, осторожно ступая в обрушившейся на мир темноте, тщательно выбирая, куда поставить ногу. Юноша не знал, что случится, если он провалится в одну из червоточин. Возможно, ничего. Возможно, вечное падение в никуда. Проверять на деле ему не хотелось. Ночь поднималась с земли и окутывала его лодыжки, поясницу, плечи, а вместе с ночью поднимался туман. Холодные языки льнули к идущему, кружили, не отпускали и почти уже скрыли неверный огонек костра. Кей ускорил шаги.

Впрочем, все это случится намного позже, а пока…

Герда так долго ждала этого дня. Так долго, что ожидание успело стать привычным, и смысл, казалось, был уже в само́м ожидании. Когда ожидание длится не месяцы – годы, событие, как правило, разочаровывает. «Это разочарование, – сказала себе Герда, – просто разочарование, эта пустота и тоска, и нежелание надавить на спуск. Сейчас пройдет».

Глаза Джейкоба и волосы посветлели. Странно. Обычно с возрастом волосы темнеют, словно на них налипает житейская грязь, налипает и уже никак не отмоется. А Джейкоб будто непрерывно смотрел на ясное и холодное северное солнце. В остальном он мало изменился. Ну, подрос. Герда тоже подросла.

Палец никак не желал подчиняться, и тогда Герда, до боли закусив губу, постаралась вспомнить: вот Миранда мечется в постели в бреду. Руки ее покрыты ожогами – добрая булочница пыталась разгрести завал, еще дымившиеся балки и обломки мебели, чтобы спуститься в погреб Шауля, и двое дюжих парней из соседней лавки вместе с Иенсом не смогли ее удержать. Вот она шепчет, бормочет, твердит в бреду, отталкивая руки Герды и смоченное в уксусе полотенце: «Слуга Королевы… Оставь его, Слуга Королевы! Не тронь моего Шауля, я все тебе расскажу…» А вот и сам Шауль. Тела его так и не нашли. Все в подземной части лаборатории выгорело дотла, начисто стерло взрывом. Поэтому его можно вспоминать живым, сутулого старика в широком плаще, вечно покашливающего – он курил трубку, знал, что табак вредит здоровью, да все никак не мог бросить. Вот он протирает очки, снимает с полки книгу и кладет на конторку перед Гердой. Сама Герда сидит на стуле, болтает не достающими до пола ногами, грызет леденец из жестяной банки, кисловатый, с едва заметным привкусом пыли. Шауль тычет в страницу узловатым пальцем и говорит: «Давай же, девочка, читай». Герда охотней съела бы еще один леденец, однако старик добрый, нельзя его огорчать – и она, сморщив от усилия лоб и высунув кончик языка (язык в розовой анилиновой краске от съеденного леденца), с усилием разбирает литеры старинной азбуки.

Вот Иенс, бледный после пьянки и такой жалкий, вот Туб, с отвращением глядящий на «Механический цветок» и уходящий, сгорбив спину и косолапо ступая, в катакомбы, вот Вигго – его Герда и не видела трезвым. Сотни убитых у театра, тысячи умирающих в тесных, дымом и копотью пропахших конурках, старый рабочий, которому на заводе кислотой выжгло глаза, мерный топот Стальной Стражи по ночам, бесконечные и безнадежные гудки фабричных сирен на рассвете… Это все – он, светловолосый парень с холодными голубыми глазами, которого когда-то звали Джейкобом. Когда-то, тысячу лет назад или еще больше, в Долине они вместе шагали по крутой тропке к дому бабушки, и Джейкоба надо было держать за руку – он так и норовил свернуть с тропы, убрести за пересекшей дорожку ящерицей или просто упасть на спину, сорвать и засунуть в рот травинку и долго, бесконечно долго смотреть на уплывающие облака. Тогда маленькой девочке, сейчас называющей себя Гердой, казалось, что если не взять мальчика за руку, он так и уплывет с облаками. И вот – не удержала, уплыл. Герда поняла, что сейчас заплачет, а этого делать было никак нельзя. В конце концов, выстрел – не самое страшное. Самое страшное случилось несколько месяцев назад, когда Герда увидела Кея впервые.

Уже тогда, сложив картину случившегося в аптеке Шауля из горячечного бормотания Миранды – приходя в сознание, старуха отказывалась говорить о пожаре или твердила о каких-то тенях, – уже тогда девушка поняла, что надо молчать и ждать. Ни слова Иенсу. Иенс ведь словно порох, тронешь – взорвется. И он так любил Шауля. Он непременно кинулся бы восстанавливать справедливость и только погиб бы напрасно. Нет, надо ждать и молчать. Слуга Королевы в Городе. Когда-нибудь их с Гердой пути пересекутся, и вот тогда… Девушка специально напросилась с Иенсом в катакомбы, хотя тот ворчал и долго не хотел брать ее с собой, и там у какого-то пьяного в доску борца за лучшее будущее она вытащила из кармана маленький пистолет и хорошо, очень хорошо спрятала. Сердце ее в тот день пело. Иенс не пострадает. Вообще больше никому не придется страдать. Только бабушка так и не дождется ее. Герда не сумеет выполнить бабушкино поручение, и это, конечно, плохо. Но может, и не стоит возвращать в Долину вырвавшегося на вольный свет мальчишку. Может, Джейкобу хорошо где-нибудь вдали от всей этой мерзости, думала Герда. Может, он, как и говорил много раз, ушел с Караванщиками. Джейкоб далеко-далеко и никогда не увидит и не узнает, что за горькая судьба постигла его маленькую подружку… Как она ошибалась!

В декабре Иенс прихварывал – то горло красное, то из носа течет. А тут, как назло, случилась оттепель, затем опять подморозило. Иенс ушел на завод в легком пальтишке и ботинках на тонкой подошве. К вечеру повалил снег, и Герда, связав узлом теплые вещи, прихватив галоши и шерстяной шарф, распахнула дверь, ступила в усиливающуюся метель. Она брела через Ржавый рынок, обходя опустевшие прилавки и выныривающие из снежного крошева страшноватые фигуры – руки в карманах, к губе прилипла цигарка, на глаза надвинута кепка. Мимо профырчал грузовик с красной, ярко пылающей буквой «P» на борту, обдал вонью и паром, и под брезентом кузова почудилась Герде белая неживая рука. Девушка испуганно шарахнулась. В Пятом Округе началась эпидемия тифа, тела свозили за город и там хоронили в огромных, засыпанных известью ямах. Упаси Святой Пустынник… Сверху ехидно каркнуло, в мокром тумане и тающем снегу хлопнуло вороньими крыльями, упало на плечо Герды белое перо. Девушка сжала узелок покрепче и побежала, не глядя на набычившиеся лица зданий и плоские лица пешеходов, мертвые в синеватом свете фонарей. Побежала мимо скучных подъездов пристутственных домов, мимо жалких, съежившихся скверов, мимо пересекающихся рельсов узкоколеек и вагонеток, везущих заводские грузы, мимо фабричных заборов, опутанных сверху колючей проволокой, мимо истлевшего гриба Старого цирка, мимо пустырей, заросших дурной травой, мимо ярких искр и вони сварки – строили новую причальную мачту для дирижаблей. Побежала, разбрызгивая вязкую, липнущую к ботинкам грязь, и, задыхающаяся, остановилась только у проходной завода, где работал Иенс.

Угрюмый охранник в будке долго не хотел ее пропускать, но наконец пропустил, и девушка вышла на широкий, заваленный строительным мусором двор. Иенс говорил, что завод переоборудуется, будет новый хозяин – тогда, возможно, рабочим станет полегче. Герда шла, прижимая к груди узелок, и вдруг увидела Иенса. Тот стоял у длинной белой машины и говорил с каким-то молодым человеком. Метель сделалась гуще. Герда прошла еще несколько шагов и остановилась как вкопанная. Сердце ее забилось отчаянно и нежно. Надо было сразу подбежать, но подкосились ноги. Герда так долго искала его, пропавшего друга, почти брата, и вот нашла, а он стоит совершенно спокойно у белого лакового чуда и не замечает ее, не замечает. Вот будет сюрприз! Девушка улыбнулась и качнулась вперед, чтобы преодолеть последние разделяющие их футы, – как раз когда юноша с лицом Джейкоба сел в машину, высокий человек в шоферской форме захлопнул за ним дверцу и снежное чудовище рвануло с места, обдав Герду облаком керосиновой вони и слякотными брызгами. Иенс обернулся.

– А, это ты, – буднично сказал он.

Так буднично, словно совсем ничего не случилось. Будто это не Джейкоб только что сел в машину.

– Что ты там п-принесла? Давай, – раздраженно произнес любовник и, потянувшись к узелку, сунул туда длинный нос. – А, ш-шмотки. Я на-надеялся, ты испекла что-нибудь вку-вкусненькое. Ишачу тут с утра, з-зверски п-проголодался.

Герда заставила сердце успокоиться и спросила как можно равнодушнее:

– Кто это был?

– Это? – Иенс поднял голову и обернулся к воротам, за которыми уже скрылась небывалая машина. – Его зо-зовут К-кей. Наш бу-будущий хо-хозяин, с-слуга – или по-оверенный, или п-племянник, или лю-любовник – Ее С-снежного Ве-величества. В-видишь, как за-запорошило? Но-носит вьюгу на п-плаще.

Сердце Герды стукнуло в последний раз и остановилось. В наступившей тишине, нарушаемой лишь шепотом снежинок, она выслушала жалобы Иенса на то, что Джейкоб – нет, Кей – мог бы стать выдающимся ученым, если бы удосужился прочесть хоть одну книжку.

– Све-светлый ум. Топ-пит в вине, тратится на че-чепуху.

Сегодня Кей дал Иенсу дельный совет по заморозке живых тканей.

– По-понимаешь, кристаллы льда раз-разрушают структуру.

Как всегда, когда Иенс был увлечен или рассержен, его заикание сделалось слабее.

– Он посмотрел, посмотрел и гов-говорит: добавьте к среде что-нибудь вязкое, вроде глицерина. Отличная мысль! Как я сам не додумался? А этот пижон говорит мне, и так небрежно… По-поневоле позавидуешь…

Иенс бормотал еще что-то, но Герда его уже не слушала. Она слышала лишь тихую, насмешливую перекличку снежинок. Вот, значит, как. Вот, значит…

Она могла обознаться. Конечно, могла – в такой-то заверти, в сырой полумгле заводского двора.

Через три недели у художественной секции «Вавилонских огурцов» намечалась большая выставка. Благотворительное мероприятие в пользу жертв последней эпидемии и их родственников выставкой картин не ограничивалось: в ратуше устраивали концерт, ужин и бал, должна была присутствовать вся городская верхушка. Герда обещала – втайне, понятно, от Иенса – позировать для де Вильегаса сколько угодно, лишь бы ее взяли с собой. Гарсиа хмыкнул, критически оглядел скудный наряд девушки и объявил: «Ну, милая сеньорита, взять-то я вас возьму, только для этого вам придется переодеться». К счастью, Йон подрабатывал помощником художника-декоратора в оперном театре и сумел перед самым балом пробраться в комнату с реквизитом и стащить оттуда роскошное бархатное платье и туфельки на высоких каблуках. Спер он и белую медвежью муфточку, изрядно облезлую. Однако и изрядно облезлая муфта лучше, чем ничего, – в честь присутствия Кея в ратуше уже третий день не топили. Герда стеснялась своих голых плеч, выглядывающих из алого бархата, неловко ступала на высоких каблуках, а в муфту спрятала маленький пистолет. Нет, она не надеялась, что удастся выстрелить там, при всех. Спрятала на всякий случай. К пистолету следовало привыкнуть.

Бал прошел успешно. Герду даже дважды пригласили на танец, но она отказалась – не хотела вынимать руки из муфты. Слуга Королевы явился далеко за полночь, когда прочие гости, кроме самых молодых, лениво позевывали и поглядывали на большие настенные часы, украшенные по случаю праздника ветвями омелы, остролиста и лавра. Он вошел в зал в сопровождении некой темноволосой вертлявой особы в маскарадной полумаске. Парочка, не медля ни секунды, пустилась в пляс. Они танцевали хорошо, даже очень хорошо, особенно хороша была девушка (девушка ли?), и вскоре публика очистила центр зала, отступив к стенам, чтобы смотреть на танец. И Герда смотрела. Смотрела, как, проносясь в туре вальса мимо огромной чаши с пожертвованиями, светловолосый юноша небрежно швырнул туда кошелек. Смотрела, как летели эти двое над вощеным паркетом, тонкие, воздушные – не люди, а вьюжные призраки, – и маленькая рука партнерши легко и уверенно лежала на плече Джейкоба – нет, уже навсегда и безнадежно Кея, – лежала так же, как когда-то лежала ее, Герды, рука. Смотрела до того пристально, что на глазах выступили слезы, как будто она уставилась прямо в солнечный свет. Слезы, к счастью, скрыла ее собственная полумаска.

Никто ничего не заметил. Лишь де Вильегас, облаченный в красно-черный костюм арлекина, склонился к голому плечу Герды и, щекотнув бородкой, шепнул девушке на ухо: «Планируете, belleza[17], как бы половчее сбежать по лестнице и оставить Ледяному Принцу лишь туфельку? Не планируйте. Властитель ваших дум давно и безнадежно пленен другой. Или другим. Этот, да простят меня ваши нежные ушки, pendejo[18] в полумаске – сам Господин W. Прошу вас, не перебегайте ему дорогу, а то дорогой pobrecito[19] Иенс останется без любовницы, а ваш покорный слуга – без лучшей своей натурщицы». Тон Гарсиа, как и всегда, был глумлив, но когда девушка оглянулась, живописец глядел на нее озабоченно и непривычно серьезно. Помахав улыбающемуся с противоположного конца зала Йону, де Вильегас добавил еще тише: «Огонек свечи тепел, красив и ярок, но если смотреть на пламя долго и внимательно, обнаружишь скрывающийся за ним уродливый черный огарок. Не позволяйте свету ослепить себя, сеньорита». Сообщив все это, человек искусства подкрутил усы и эспаньолку и заявил: «Ну, а теперь…» Но что теперь, Герде так и не суждено было узнать. Пробило три пополуночи, из часов выскочила маленькая костяная смерть и вознамерилась сказать «Memento mori». Однако получилось у нее только «Meme…», поскольку Господин – или Госпожа – W выхватил непонятно откуда пистолет и снес бедной смерти черепушку. Зал окутался пороховым дымом, визг дам и проклятия кавалеров положили конец вечеринке.

С того дня Герда ждала. Ждала, отправляя в печь утренние булочки, ждала, смешивая и перетирая краски в мастерской де Вильегаса, ждала, просиживая вечера у окна под монотонное мелькание спиц, накидывая петлю за петлей. Ждала, когда Иенс швырял ее на кровать и когда он забывался неспокойным сном, а она, Герда, перевернувшись на спину, часами смотрела в трещины потолка – всё ждала. Иногда девушка забывала, что ждет, и тогда приходилось напоминать себе: ожоги на руках Миранды, сгинувшая в огне трубка старого Шауля, затхлая вонь катакомб и казни, вечные городские казни. Она даже стала специально ходить на экзекуции, где связанные преступники, стоя на дощатом помосте перед гильотиной, жалобно выкрикивали: «Покупайте сапожную ваксу “Коцит” – лучшая сапожная вакса в городе!» или «Крем от веснушек и морщин производства госпожи Сельянти сделает вашу кожу чистой, как у младенца!». Торговцы немало платили семьям казнимых, и, как ни странно, реклама работала – покупали и ваксу, и крем. Откричав, преступник покорно становился на колени, подставляя шею под нож. Лезвие падало с глухим стуком… Однажды Герда вообразила, что под ножом – шея Кея, а она, Герда, отпускает рукоятку, и ее так замутило, что какая-то добрая разносчица подхватила девушку под руку и озабоченно проорала: «Милая, да ты на каком месяце?» – «Нет, ничего, спасибо», – невпопад ответила Герда, отерла поданным сердобольной женщиной платком рот и на казни больше не ходила.

Она так и не была уверена до конца, сможет ли убить Кея. Джейкоба бы точно не смогла, но Джейкоб умер давно, потерялся где-то в скалах по пути из Долины и погиб от жажды, а этот, разъезжающий по городу на роскошной машине, смеющийся, пьющий вино и сжигающий заживо стариков, этот Джейкобом не был.

Отчаяние накатывало волнами, особенно по ночам, когда девушка остро и ясно понимала: ее колебания бессмысленны, до Слуги Королевы ей просто не добраться. Не будет больше такого случая, как тогда, на заводе. Стекла белой машины пуленепробиваемы, да и потом, с Кеем повсюду таскается эта – этот – Госпожа Война. При такой охране до убийцы дотянуться не легче, чем до ледяных бастионов королевского Замка над Городом. Шауль ей как-то рассказал, что Смотровую башню построили Господа в первые годы своего правления в тщетной попытке добраться до Замка и развязать войну в вышине. Затея кончилась ничем, и Башня торчала посреди Города занесенным в укоризненном жесте пальцем. Ей, Герде, не выстроить башни. У нее всего-то и есть, что облезлая медвежья муфта да маленький ржавый пистолетик. Она даже стрелять толком не умеет.

Мучения кончились неожиданно – так, наверно, чувствует себя разрешившаяся от бремени роженица. Только что было больно, очень больно, а теперь ничего, блаженная пустота. Это случилось в тот предрассветный час две недели назад, когда по всему Городу раскидывали листовки и здание театра еще дымилось. Герда тоже помогала разносить листовки. Один из печатных станков находился в погребе под булочной. Листовки обычно испекались одновременно со свежими пышками, однако сейчас Маяк Безбашенный, революционный журналист и неофициальный глава огуречного братства, затеял экстренный выпуск. Работали всю ночь. Маяк, столкнувшись с волочившей пачку чистой бумаги Гердой на лестнице, обдал девушку запахом пота и дешевого парфюма, блудливо подмигнул и проблеял: «А твой-то ученый… хрен печеный… знает, с кем вискаря дуть. С ба-альшими птицами летает, из правильной плошки зернышки клюет. Скоро, девочка, совсем по-другому заживешь, про нас, бедных, забудешь». Герда выронила листки. Подобрала. Ничего не ответила мерзкому человеку, потому что отвечать было нечего – она уже несколько часов ловила на себе странные взгляды товарищей, и кто-то даже крикнул ей в спину: «Эй, что там себе Иенс думает?!» На крикуна шикнула Миранда, но Герда уже все поняла. Ох, как она разозлилась! Разозлилась до того, что ни капельки не жалела Иенса, а тот казался таким жалким – бледный, тощий, синий, виноватый… Он и ругался-то лишь потому, что от стыда не знал, куда девать глаза, а Герда, обычно такая чуткая, не замечала, не хотела заметить и уже готова была выпалить все: и про поджог, и про Миранду. Но тут Иенс сказал о картине. И все сразу сделалось просто и ясно, все встало на свои места, как кусочки головоломки. Конечно. Она нарисует такую картину, что Джейкоб – нет, Кей, но все-таки чуть-чуть и Джейкоб – не сможет не захотеть ее, Герду, увидеть. Увидеть без свидетелей, наедине, и вот тогда… Тогда.

Кей стоял у самого края крыши. Если бы он так и не развернулся, казалось бы, чего проще – стреляй, даже от легкой раны убийца потеряет равновесие и упадет на заляпанный снежной слякотью булыжник. Выстрелить в спину Герда не могла. Сердце девушки стучало под самым горлом, когда она медленно вытащила из муфты руку с зажатым в ней пистолетом. Рукоятка сделалась скользкой от пота.

– Вы боитесь меня.

От этого голоса, знакомого и незнакомого одновременно, волнение вдруг прошло. Как будто голосом Кей убил последнее воспоминание о Джейкобе – не осанка Джейкоба, и уверенные, холодные нотки тоже не его, и конечно, не его роскошный, с серым шелковым проблеском костюм, свободно охватывающий широкие плечи. Слуга Королевы, безжалостный убийца, и говорить с ним следует, как с убийцей.

– Нет. – Это прозвучало достаточно твердо, и девушка решилась продолжить: – Нет, это ты должен меня бояться.

Хозяин особняка – да что там, Хозяин Города – медленно развернулся. В пальцах его был зажат цветок, и Герда вздрогнула. Крошечная заледеневшая орхидея печально подмигнула девушке и разлетелась с едва слышным треском. Так трещат крылья раздавленного в ладони мотылька.

На улице давно стемнело, но глаза королевского слуги светились на узком лице бледно и холодно, как будто источали собственное сияние. Кей взглянул на пистолет в руке Герды и без улыбки сказал:

– Как интересно. А главное, как неожиданно.

В этот момент он очень напоминал Джейкоба.

Девочка была, как выразилась бы Дафна (притом безбожно пародируя заикание Иенса), «п-примитив». Если сразу не выстрелила, так уже и не выстрелит. Дафна – про себя Кей никогда не называл Господина W ни Дафнисом, ни тем более Господином – тут же и затеяла бы игру в «кошки-мышки», но Кею играть не хотелось. Притом он искренне недоумевал. Между тем девица отверзла розовые уста и изрекла:

– Я тебя знаю.

Кей усмехнулся:

– Да и я тебя знаю, Клара О’Сулливон. Не знаю только, с чего ты решила меня пристрелить. Я в свое время не убил твоего братца, хотя, возможно, и следовало. Интересный способ отплатить за доброту.

– Доброту?!

Голос девицы дрогнул. Неужели заплачет? Нет, не заплакала.

– Доброту? Ты не убил Боба, потому что струсил. Ты и сейчас боишься.

– От того, что ты тридцать раз обвинишь меня в трусости, бо́льшим трусом я стану вряд ли. Чего ты хочешь?

Девушка прикусила губу и тихо произнесла:

– Когда-то я хотела тебя найти. Я больше всего на свете хотела найти тебя и вернуться с тобой в Долину. И вот нашла. Теперь не хочу ничего. – Подняв на Кея глаза, зеленые, как лед над заливом, она добавила: – Я ничего не хочу, но я убью тебя, Джейкоб, за то, что ты убил Шауля и мучил Миранду.

Брови Кея поползли вверх.

– Какого еще Шауля?

– Шауля Троллермана, владельца аптеки. Неужели не помнишь? Или ты убил стольких, что один больной старик для тебя ничего не значит?

Кей пожал плечами:

– Убитых я не считаю, но твоего Шауля среди них точно не было. Ты что-то перепутала. Кто тебе сказал, что это сделал я? Даф… Господин W? Это очередная его дурацкая шутка? Где он тебя вообще выкопал? И зачем ты ушла из Долины? Там что-то случилось?

Кей неплохо владел искусством заговаривать зубы. Сейчас, обрушив на девушку град вопросов, он медленно, незаметно придвигался. Под ногами хрупнули осколки стекла, холодный ветер подтолкнул в спину. Еще немного, и можно будет вырвать пистолет у маленькой тупицы.

Однако девочка оказалась умнее, чем он полагал, – тряхнув волосами, отступила, не опуская своего игрушечного (и все же опасного) оружия.

– Ты же врешь, – процедила она. – Ты врешь, причем всем: голосом, словами, даже лицом. У тебя лицо Джейкоба, но ты не Джейкоб. Стой, или я выстрелю.

– Хорошо, – покладисто сказал Кей. – Не Джейкоб. Допустим, я вру. Даже наверняка вру. Только никакого Шауля я все равно не убивал. Отдай пистолет.

Девчонка снова мотнула головой:

– Нет. А даже если не ты, это сделал твой слуга… Фрост.

– Фрост – не мой слуга.

– Чей же?

– Он слуга Королевы.

На секунду Кею показалось, что он нашел волшебный ключик. Герда – Клара – замерла, глаза ее расширились.

– Как ты сказал?

– Фрост – слуга Королевы. Он всегда служил ей одной.

Еще полшага и, вытянув руку, можно будет коснуться направленного на него ствола.

– Нет.

И Кей понял, что сделать эти полшага не успеет. В голосе Герды была окончательная решимость – злоба, обреченность и решимость человека, которого не прошибешь никакими доводами. Полшага… Со слабо освещенной лестничной площадки у девушки за спиной на крышу ступила тонкая тень. На секунду Кей даже обрадовался и тут же обругал себя за наивность, доставшуюся в наследство от покойного Джейкоба. Тень пришла не затем, чтобы спасать его. Тень пришла, чтобы играть.

– Та́к ты его не убьешь.

Герда вздрогнула, когда за ее спиной раздался высокий, то ли женский, то ли мальчишеский голос. С усилием девушка заставила себя не оборачиваться, а голос продолжал звучать легко и насмешливо:

– Видишь ли, малышка, у нашего Кея есть одна уникальная способность. Все, что касается его кожи, он может мгновенно охладить до абсолютного нуля. Ты когда-нибудь пробовала подержать в жидком азоте железку, а потом шарахнуть ею об стену? Нет? Так вот, железка разлетится вдребезги, и примерно то же произойдет с твоей пулей. Ты его разве что слегка оцарапаешь. Но так и быть, я открою тебе один секрет. Целься в глаз. Правый или левый, не важно. Если попадешь – убьешь наверняка.

У тени на губах алая помада. У тени высокая шея с нежной кожей, и четко очерченные скулы, и глаза скифского лучника. Тень похожа и на мальчишку, и на девушку, на жизнь и на смерть – все разом.

– Э, милая, а лапка-то у тебя дрожит. Дрожит лапка. Так дело не пойдет. Давай, что ли, подсоблю.

На запястье Герды легли твердые пальцы и сжали – не больно, но как-то противно. Странно, ничего особенно отвратительного не было в этой изящной тонкопалой руке, но прикосновение ее показалось девушке омерзительным, как касание мокрой лягушачьей кожи или мохнатой лапы паука.

Чужая рука уверенно повела кисть девушки с зажатым в ней пистолетом вверх, вверх, пока дуло не уставилось прямо в холодный голубой глаз – правый или левый, не важно. Между делом незнакомец с женским голосом и жесткими ладонями солдата успел приобнять Герду за талию, пройтись пятерней по груди и радостно завопить:

– Я чувствую нарастающее возбуждение! Боже мой, какая грудь, Кей, ты только погляди! Какие бедра! Ах ты моя пышечка…

Герда рванулась, отчаянно пытаясь высвободиться или хотя бы взглянуть на того – ту? – кто стоял сзади, однако девушке это не удалось. По ощущениям, устроившийся за спиной человек был заметно выше отплясывавшей в ратуше пигалицы. Выше, шире в плечах, и несло от него жаром кузни, запахом седельной кожи и пороховой гари. Горячее, как суховей, дыхание тронуло волосы на макушке девушки, и вдобавок в ягодицы ей уперлось что-то одновременно упругое и твердое. Герда вздрогнула от отвращения и снова задергалась.

– Ну куда же ты, солнце? – жарко задышали в ухо. – Испугалась? Испугалась, да? Да ты не бойся, это ж всего-навсего ключ от собора. Или даже от храма. Храма Праведных-во-Гневе, знаешь такой? Говорят, последних адептов вероломный Господин W сжег сто лет назад на костре, предварительно выколов им глаза и вырезав языки. А еще говорят, что там до сих пор справляют тайные мессы. Ты, случаем, их не посещала?

– Пустите! Отпусти, сволочь!

Просьбу Герды конечно же не услышали, но ее полузадушенный крик перевел мысли веселого Господина W в иное русло.

– Кстати о казнях. У нас же, если не ошибаюсь, казнь, экзекуция? Возмездие строгое, но справедливое, так? Ну-с, осужденный, у вас будет последнее слово? Давайте, поразите нас красноречием, я же знаю – вы можете.

Герда невольно взглянула на Кея. Тот стоял, кривя губы, непонятно – то ли улыбку пытался сдержать, то ли гримасу раздражения. В ответ на призыв Господина W он выдавил:

– Перестань паясничать. И отпусти девушку.

– И это все? – возопил Господин W, припадая к Герде так страстно, что становилось очевидно – к ключу от собора твердый предмет не имеет ни малейшего отношения. – Негусто. Вы нас не потрясли, не тронули, не поразили ничем. Итак, постановлением народного трибунала подсудимый К признается виновным в следующих преступлениях… в каких преступлениях, кстати, крошка?

Герда, все еще пытавшаяся высвободиться из мерзких объятий Господина W, не ответила.

– Я убил какого-то Шауля, – мрачно сказал Кей. – И мучил какую-то Миранду.

– Нехорошо убивать Шаулей и мучить Миранд, – осуждающе сказал Господин W. – Очень, очень нехорошо, но, может, за отсутствием предыдущих судимостей мы его простим?

Герда, прижатая к обширной и жаркой груди Господина W, смогла только замычать.

– Нет? Не простим? Ну и хорошо, ну и ладно. Раз, два, три, пли!

Жесткие пальцы сдавили ладонь Герды, курок сухо щелкнул, и… ничего.

– Осечка. Бывает, – сокрушенно констатировал Господин W. – Особенно с этими старыми револьверами системы Робинсона. Отвратительные, в сущности, пукалки. Попробуй-ка лучше мой.

С этими словами веселый Господин завернул несчастную руку Герды за спину, завопил: «Не то щупаешь, детка, не то!», буркнул: «Подержи», – и принялся совать ей в ладонь попеременно дохлую крысу на веревочке, вареное яйцо, четырехлистник клевера, подкову, еще теплую гильзу от зенитного снаряда, выкидной ножик и, наконец, холодную оружейную рукоять.

– Прошу любить и жаловать: «Беретта 92FS», девять миллиметров, полуавтомат, двухрядный магазин на пятнадцать патронов, ствол хромированный. Пристрелян актером Брюсом Уиллисом на съемках фильма «Крепкий орешек», но тебе, милая, это вряд ли о чем-то скажет.

В голове Герды к этому времени уже тонко и нежно звенело, словно в правое ухо забрался комар и передавал сообщение комару в левом ухе азбукой Морзе. Так, девушке показалось, что сквозь развалины галереи, призывно мерцая и не касаясь пола, прошествовала череда крыс, возглавляемая маленькой девочкой с дудкой и ядовито-розовым бантом. Проковылял Бен Хромоножка – идя мимо Герды, он печально осклабился и поклонился, приложив к груди цилиндр. Дерганой походкой пробежала за ним кукла с белым фарфоровым личиком и в розовом парике. Зачем-то прохромал Вигго, таща собственную отрезанную голову под мышкой левой руки, а правая его, изуродованная – пыткой? – ладонь лежала на плече угрюмо ссутулившегося Туба, следом шагал Шауль, держа под локоть раскрасневшуюся Миранду. И много их было еще, живых и мертвых, ведомых крысами и девочкой в стылый туман над крышами, а последним шел Иенс, виновато и понуро свесивший голову. Когда идущие уже растворялись искорками в надкрышной слякоти и в тонком комарином звоне, Иенс обернулся. Он смотрел на Герду с таким безнадежным отчаянием, с такой мольбой, что это неожиданно придало девушке сил – и в ушах ее, заглушив комариный звон, зазвучал негромкий голос бабушки.

Когда Герда уходила из Долины, бабушка уже болела и почти не вставала с постели. Лежала, разметав по подушке снежно-белые пряди, смотрела на Герду глазами, зелеными, как замерзшее море, и говорила: «Мир жесток и в Долине, и за ее пределами. Ты увидишь много боли, девочка, много страданий. Запомни одно. Мы здесь, в Долине, не жалуем зеркала. Если и видим свое отражение, то разве что в ведре с колодезной водой, а вода не исказит и не солжет. Там, в большом мире, и особенно в Городе, все зеркала кривые. Все, все как одно. Остерегайся их. Когда люди видят одну неправду, неправда въедается им под кожу, гложет, как болезнь, – и весь мир представляется искаженным, как отражение в кривом зеркале. У тебя чистые глаза, девочка. Не позволь обману замутить их и проникнуть в твое сердце».

Почти о том же говорила Миранда, и вообще бабушка и Миранда были в чем-то похожи – оттого, наверное, Герда и полюбила старую булочницу. И обе они правы. Ложь и притворство – вот главная болезнь Города. Кей и этот, второй, насквозь пропитаны притворством и ложью. Оттого так омерзительны их слова и прикосновения. Но разве больных следует карать за их болезнь? Нет. Их надо лечить.

Герда рванулась и неожиданно обнаружила, что она на свободе. Жесткие руки уже не удерживали запястья и талию, отвратительный человек отступил – будто расслышал мысли девушки и не мог не признать их правоту. Герда обернулась.

Не было у нее за спиной никакого рослого воина. Девчонка, тоненькая темноволосая девочка-подросток на полголовы ниже Герды, в бесформенных хлопчатобумажных штанах и черной майке со странной надписью «NT N FCKNG BRG!». Глаза девочки блестели – то ли от с трудом сдерживаемого веселья, то ли, почему-то подумалось Герде, от с трудом сдерживаемых слез. Так, глядя на циркового буффона, никогда не поймешь толком – то ли он плачет, то ли хохочет во всю глотку.

– Как же мне вас жалко! – сказала Герда, и с каждым словом голос ее обретал все бо́льшую уверенность. – Мне жалко вас. Вы жестокие и злые, как дети, вы, как дети, играете в глупые игры, но больше всего вы, как дети, маленькие и жалкие. Вы сами не понимаете, что́ теряете, глядя на мир сквозь кривое стекло. Вам неизвестно сострадание, и вы ничего, ничегошеньки не знаете о любви. А ведь любовь – это самое главное. Любовь и свобода, но вам неизвестно даже, что значат эти слова. Вы умеете только прикидываться и кривляться, палить из игрушечных пистолетиков, вешать кошек по темным парадным, устраивать судилища над крысами. Но вы никогда – никогда, слышите? – не поймете, что в жизни есть намного больше. Жизнь удивительная, горькая и прекрасная вещь, а вам этого никогда не узнать, и поэтому мне очень жаль вас.

Пухлые губы темноволосой девочки разъехались в улыбке, обнажив ровные белые зубы.

– Всё? Выговорилась, красавица? – Обернувшись к Кею, она добавила: – Вот. Учись. Таким должно быть последнее слово. Чтобы публика заохала, мужчины прятали скупые слезы, а дамы падали в обморок. И все бы было великолепно, только за последним словом ведь обычно следует приговор, не так ли? Ну так послушай меня.

Кей поморщился и сказал:

– Может, хватит приговоров на сегодня?

– Нет, не хватит, милый, – заявила Госпожа W. – Мы же дали девочке изложить, так сказать, ее точку зрения на протекающие в обществе процессы. А теперь пусть узнает жестокую правду. – Темноволосая развернулась и уставилась прямо на Герду, все еще кривя рот в неприятной улыбке. – Любовь, говоришь? Ты у нас, кажется, большой дока в этом деле? А кого любишь ты, позволь осведомиться?

– Я люблю Иенса, – гордо и спокойно ответила Герда.

– Иенса? Отлично. В таком случае тебе небезынтересно будет узнать, что названный Иенс не далее как час назад изъявил желание быть моим верным рабом до гроба, а еще порывался целовать следы от моих туфель в луже бьярмского. Добавлю также, что если бы меня тянуло к пьяным и косноязычным уродам с дурным запахом изо рта, мы бы с твоим любезным Иенсом уже кувыркались в постельке.

Гордость и уверенность Герды куда-то подевались, и все же она нашла в себе силы пробормотать:

– Это неправда.

– Правда, милая, и ты это отлично знаешь. Что еще? Мы тут, кажется, говорили о свободе?

– Перестань, – угрюмо перебил Кей.

– Нет, я скажу. Тебе, маленькая, кажется, что все твои Шаули, Миранды и Вигго – да, да, не делай такие большие глаза, мы с Вигго отлично знакомы, – так вот, все они, по-твоему, борются за свободу и за мир, наполненный любовью, то братской, то сестринской? Ничуть не бывало. Миранда – старая ведьма. Ее племя когда-то было у власти, еще до прихода Королевы, которая, скажу откровенно, тоже из их числа… так вот, она просто хочет вернуть статус кво. Что касается любезного старого Шауля, то ты небось и не догадываешься, каков был основной источник его дохода? А я тебя просвещу. Старичок приторговывал снадобьями для прерывания беременности. Сказать, сколько убитых детей на счету борца за любовь? Не хочешь? Ладно, так и быть, не скажу. А уж Вигго… С Вигго мы давние друзья. Этот только и мечтает, как сбросить одного из нас – причем ему не важно, меня, P или F – и сесть по правую руку оставшегося у кормушки. Ох, Вигго, Вигго не соображает, бедный, что играет с огнем, но он так забавен в своем неподдельном рвении. Кто там еще у вас остался? Вольные пииты и живописцы? Туб? Хочешь, я и про них расскажу?

– Не надо, – тихо сказала Герда.

Комариный зуд в ушах вернулся, словно и не девался никуда, словно преследовал девушку всю жизнь, служил неумолчным фоном, глухой издевкой над всем, во что она верила.

– Не надо, я поняла. Я поняла.

«Кривые зеркала. Девочка, не позволь им замутить твое зрение и заледенить сердце».

– Конечно, – проговорила Герда.

Тяжелая пистолетная рукоять – она так и не выпустила эту, да, кажется, «беретту», из руки – тянула вниз. Хотелось лечь на пол и уже не вставать, но девушка переборола слабость.

– Я все поняла. Да, вы видите мир так. А я – иначе. Мы никогда не сойдемся. Но не буду вас за это убивать. Я просто уйду. – Подняв глаза на Кея, она тихо спросила: – Ты позволишь мне уйти? Ты простишь меня за то, что я хотела в тебя выстрелить? Прости, пожалуйста, – теперь я поняла, что в этом ужасном месте ты и не мог стать другим. Прости и отпусти меня, и я вернусь в Долину.

Ответом ей послужил звонкий издевательский смех.

– В Доли-ину? – пропела темноволосая. – Кей, ты ведь не отпустишь девочку на верную смерть, правда? Смерть от жажды, говорят, довольно долгая и болезненная.

Кей неохотно кивнул:

– Тебе нечего делать в Долине, Клара. Ваш колодец давно пересох.

– Почему?!

Юноша, так похожий и непохожий на Джейкоба, совсем по-джейкобовски сцепил пальцы, положил на них подбородок и заговорил:

– Уже в Долине я кое о чем начал догадываться, а здесь, в Городе, нашел список Речей Одинокого. Он был старшим, вернее, приемным сыном Пустынника и той женщины, которую Пустынник нашел в Долине. Да, в Книге Пустынника почти все вранье – к примеру, он не брал жену из кочевников. Придя в Долину, Пустынник нашел цветущий оазис и живущую там семью. Мужа убил, женщину сделал своей, а мальчика, их сына, пощадил, хотя так и не полюбил как родного. Реверент Фрол о многом нам не рассказывал, да и сам, возможно, не знал. Колодцы наполняются водой не от праведных дел и не после рождения детей. Колодцы полнятся кровью убитых врагов. Наследников мужского пола. Поэтому-то колодцев и семь, по числу сыновей Пустынника. Никто из них не дожил до старости, кроме Одинокого, который удалился в горы и поселился там в хижине, перестав общаться и с жителями Долины, и с внешним миром. И все же записки его добрались до Города.

Кей немного помолчал, а затем продолжил:

– Тетя Джан все рассчитала правильно. Я ведь был последним в роду О’Линнов. Если бы Бен убил меня, ваш колодец просуществовал бы еще какое-то время. Может быть, достаточное, чтобы объявить вендетту другому роду. А вот после того, как я ушел… Наверное, ты тоже вскоре ушла. Сколько у вас оставалось воды?

Воды оставалось мало, совсем на донышке, грязной, мутной, тепловатой жижи, которую приходилось процеживать сквозь полотно. И Клара вспомнила – после смерти дядюшки Джейкоба вода в их колодце чуть ли не плеснула через край, но изобилия хватило ненадолго…

– Поверь, я не вру, – тихо добавил Кей. – Если твои родные не покинули Долину, они уже мертвы, а в другую семью тебя не примут. Оставайся в Городе. Ты ведь и вправду хорошо рисуешь. Я куплю тебе мастерскую. А Иенса лучше брось, гнилой он человечек…

Кей, или даже Джейкоб, не важно, говорил еще что-то, только Герда уже не слушала.

Речной склон рушится не сразу. Его долго подмывает вода, точит ветер, но пока корни живых деревьев удерживают почву, склон остается незыблемым. А вот когда деревья умирают одно за другим и корни их становятся сухими и хрупкими…

Герда не слушала, она смотрела на тяжелый пистолет, все еще зажатый в руке. Как его называла Госпожа? Ах да, «беретта». «Беретта» была неудобной, слишком сложной – какие-то кожухи, рычажки, хромированная сталь. Под ногами Герды валялась белая запачкавшаяся муфточка, а рядом с ней – маленький ржавый револьвер. Такой бесполезный, такой игрушечный… Герда разжала пальцы, и тяжелый пистолет-красавец грянулся об пол. Девушка быстро присела и схватила жалкий револьверчик. Взмолившись непонятно кому: «Только бы не вышло осечки!» – она прижала ствол под левую грудь, взвела курок и наконец-то надавила на спуск. Звук выстрела Герда еще услышала, но не услышала ни падения собственного тела, ни отдаленного взрыва, раскрасившего низкие тучи над Центральной площадью огненным цветком.

…Костерок горел у подножия песчаной дюны. У огня сидели двое – мальчишка в полосатом халате Караванщика и рыжеволосая девушка. Услышав шаги, девушка обернулась и со страхом посмотрела на пришедшего из темноты.

– Что ты там видел? – шепнула она.

Караванщик шевельнулся, но ничего не сказал. Кей остановился перед девушкой – скудное пламя совсем прилегло к земле, так что устроившихся у костра обдало холодком – и, глядя в ее глаза цвета морского льда, произнес:

– Все будет хорошо, Клара. Поверь мне.

Девушка улыбнулась.

Интерлюдия

Lux in Tenebris

Кап. Кап. Кап. Кап-кап.

На самом деле, в подвале не раздается никаких звуков, даже жалкого голоса капели. Но узнику ненавистна тишина. Узник любит бряцанье военных маршей, клекот раззадоренных страусов, вопли боевых стервятников, стоны умирающих и торжествующие крики победителей. Он бывший военный. Во имя Аримана, он участвовал в последней из Подземных Войн, пусть и был лишь мальчишкой-кашеваром! Он видел… Он видел, как в тесных расселинах метались окруженные тролли, он помнит, как карабкались по скалам бьярмы, карабкались и срывались, опрокинутые копьями легионеров, как ущелья окутывались пороховым дымом, как рявкали пушки и как вторили им мушкетные залпы… Он видел многое. Теперь он не видел ничего и ничего не слышал. Темнота. Тишина. Даже брегет в его нагрудном кармане на второй день заключения остановился – кончился завод. И приходилось воображать капель, чтобы вонючий страх не полз струйками между лопаток. В подвале было холодно. К счастью, он еще мог чувствовать холод.

Спустя какую-нибудь тысячу тысяч сердечных ударов и воображаемых капель вверху заскрипела дверь. Узник прищурился. За время сидения в погребе его глаза успели отвыкнуть от света. Неяркое сияние свечи почти ослепляло. В ее желтом ореоле обрисовались ступеньки лестницы и фигура спускавшегося человека. Человек в красной сутане и маске. Невысокий. Приземистый. Кажется, с брюшком. От него пахло бриолином и дешевой туалетной водой. Человек не был опасен. От опасных людей пахнет не так.

Человек осторожно, тщательно выбирая, куда поставить ногу на скользких и сточенных временем ступеньках, спустился в подвал. У маски, скрывающей его лицо, не было ни рта, ни носа – лишь провалы глаз. На мгновение узнику вспомнился сверкающий шлем Золотого Полководца. Свет из прошлого разогнал тени, и сердце пропустило два удара – как и всякий раз, когда бывший военный вспоминал его… ее. Прошлое сверкнуло и угасло, оставив сырой погреб и приземистого тюремщика со свечой в руке. Тюремщик присел на корточки и, выпростав из рукава сутаны руку с короткими и толстыми пальцами, вытащил изо рта узника кляп. И снова что-то блеснуло во тьме, блеснуло примерещившимся золотом и кровожадным рубином. На среднем пальце правой руки краснорясого было кольцо. Массивный золотой перстень в форме петушьей головы, а на месте петушиного глаза – алый камень. «Надо запомнить, – подумал старый военный, – вот по этому перстеньку я тебя потом и узнаю». Узник облизнул губы и приготовился.

– Вы меня хорошо слышите? – спросил тюремщик. Свечу он держал низко, и от того глазные отверстия маски казались глубокими, как две ведущие в бездну шахты, а длинный нос выдавался вперед подобием птичьего клюва.

– Я вас слышу. Что вам от меня нужно? По какому праву?..

Нет, с тюремщиками разговаривают не так.

– Как вы посмели меня захватить? Я граф Роган фон Вольфенштауэр, глава полиции Города, ветеран трех военных кампаний. Вы соображаете, что с вами сделают, когда поймают?

– Вя-вя-вя, – сказал человек с бесконечным презрением. – Бя-бя. Болтайте языком, пока можете.

– Ты как разговариваешь с дворянином и офицером, мразь?!

– Как хочу, так и разговариваю, – хмыкнул тюремщик. – Мог бы и вообще не разговаривать. Мог бы распороть тебе брюхо и накрутить на шампур твои кишки. Или на штык. Ты же так поступал, а, полковник? Ведь бывало? Накручивал на штык свежую, па́рящую требуху?

– Я воевал…

– Ага, воевал. Поэтому требуху мы в список включать не будем. Там и так всего хватает.

– В какой еще список?

– В список твоих грехов… мразь. В список искажений Первообраза, тех самых, из-за которых мы и поныне обитаем в инферно. В список злодеяний, заставляющих светлого ангела Ориэля рыдать о судьбах мира и отдаляющих час общего спасения…

Узник откинул голову и расхохотался. Смех его не отразился от глухих стен подвала и быстро угас, будто задавленный наброшенным войлоком. Офицер снова взглянул на человека со свечой. Черные дыры маски смотрели равнодушно и терпеливо, как вечность смотрит на карабкающуюся по стеблю травы букашку.

– Так ты из этих, – процедил Вольфенштауэр. – Из Василисков, Праведных-во-Гневе. Как же я не догадался. Мало вас Господин W на кол сажал, ох, мало.

– Много, – бесстрастно возразил человек. – Очень много. Но это не важно. Когда-нибудь, и очень скоро, я встречусь с твоим Господином W и посмотрю ему в глаза – вот так же, как тебе сейчас. И представлю ему его собственный список.

Говоря это, человек со свечой потянул маску вверх.

Через некоторое время полковник Вольфенштауэр закричал. Никто не услышал его криков.

Действие второе

Маленькая разбойница

Это праздник мертвого зверя

под ножами сквозного света,

бегемота на пепельных лапах

и косули с бессмертником в горле.

Без копья в восковой пустыне

пляшет ряженый. И полмира —

гладь песка. И другие полмира —

ртутный блеск и слепое солнце.

Федерико Гарсиа. Лорка,

пер. Е. Кассировой

Глава 6

Месть «Цветка»

В предвечерней прохладе торговых рядов стихали голоса и редкие шаги. За батареями прозрачных бутылок с репейным и конопляным маслом горели лампадки, превращая прилавки в диковинные светильники. Снулые от скуки торговцы веерами гоняли мух с брусков вяленого мяса. От пахнущего сандалом ветерка, поднимаемого веерами, в тазиках и корытах шелестели сушеные акриды.

– Вечерняя распродажа! Вечерняя распродажа! – заливался фистулой продавец масел, пытаясь заронить искру интереса в души тянущихся к выходу покупателей.

– Сколько просите за фунт?

– Берите сразу два, хозяюшка, отдам дешевле. Есть и особый продукт, для интересующихся… – Приподняв полу полосатого халата, он как бы невзначай поиграл связкой пергаментных пакетиков на поясе.

– О… да… А почем отдаете? – Поздняя покупательница начала сдаваться на уговоры в предвкушении недорогого отрыва и беззаботного смеха.

– Договоримся, договоримся, – хватая ее под локоток и увлекая за ширму, ворковал торговец. – А сначала проверим, хорош ли наш товар, умен ли наш купец…

Чуть в стороне от самых последних прилавков сбились в стадце фермерские страусы и гордо замерла холеная скотина Караванщиков. Один образчик верблюжьего племени, тонконогий и вислоухий, серый в крупное яблоко, флегматично пережевывал промасленную оберточную бумагу, когда под его ногами, скрежетнув, приоткрылась крышка канализационного люка.

Верблюд от неожиданности сдал задом, взбрыкнул и плюнул в потенциального врага бумажной жвачкой. Подбитая метким плевком крышка ненадолго затихла, но затем с грохотом отползла в сторону. Из отверстия люка выскользнули двое в черных шелковых рубашках и камуфляжных штанах. Отыскав погонщика, они долго шептались с ним, переходя от уговоров к угрозам и от шелеста купюр к подзатыльникам, пока не добились своего.

Вислоухого вернули к люку и выгрузили из его объемистых вьюков несколько мешков и одно недвижное тело, закатанное с ног до головы в коврик. Тело охнуло пару раз, пока его со всей почтительностью спускали в черный провал, но в сознание так и не вернулось.

Два года тому назад Вигго отправился с Караванщиками в свой первый выезд – вербовать новых сторонников и собирать деньги для Сопротивления. Восседая на верблюде, он поначалу с интересом осматривался вокруг. Смотреть по большому счету было не на что. Одинаковые барханы, промельк ящериц и переливающийся из пустого в порожнее, как в стеклянной колбе часов, бесконечный песок. Несколько раз проплыли вдалеке невысокие холмы. Такие насыпает пустыня над заброшенными селениями. Пройдет несколько лет, и от холмов не останется следа.

Вскоре одно из поселений попалось рядом с караванной тропой – почти доверху занесенные остатки стен, пара высохших деревьев с горчичными стволами, отполированными ветром и песком. Все мертво и неподвижно, лишь запутавшийся в сетке ветвей механизм мерно покачивается на горячем ветру. Ни дать ни взять – уснувший вниз головой нетопырь. Летчик висел тут же на дереве, намертво пойманный ремнями. Привычные ко всякому Караванщики прошли бы мимо, не шевельнув пальцем, – суета людская их не касалась, но Вигго так не смог. Отстав от каравана, он вернулся и вытащил из ременной удавки обожженного солнцем молодого тролля, голого и худого. Тот еще дышал.

– Как тебя зовут? – спросил Вигго, поднося к его губам флягу.

– Ик… – глотнув воды, судорожно дернулся парень. – Ик…

Перед внутренним взором Вигго услужливо всплыл пейзаж, не то действительно виденный им, не то приснившийся. Там на полотне царил солнечный весенний день, поблескивала рябь и плавно осыпались с неба редкие белые перышки.

– Ик? – переспросил он. – Икар, что ли?

– Ik… heet… Domkop… – простонал тролль и тут же вполне разборчиво заявил: – Дурья башка.

– Не понял! – обиделся Вигго.

– Да не ты, – успокоил его летчик. – Это меня так прозвали – Рэм Дурья Башка. А знаешь за что? За то, что я летаю.

– Бывает, и верблюды летают… – задумчиво сказал вождь Сопротивления и почесал рукоятью ножа затылок. – А голышом почему?

– Типа вес уменьшаю…

Отсмеявшись, Вигго кое-как прикрыл Дурью Башку от палящих лучей своей рубашкой и весь день тащил его на перевернутом кверху лапами махолете, как на салазках, по пышущему жаром песку.

Ориентиром служил указанный Рэмом высокий обрывистый холм, непонятно каким ветром перенесенный в пустыню. Тролль по дороге орал заливистые горные куплеты, после хихикал сам с собой и, наконец, умолк, притомившись. Обрыв постепенно приближался, хоть и не так быстро, как того хотелось Вигго. Вода заканчивалась, тени вытягивались, искажая перспективу, а несносный Рэм уже храпел в полный голос.

Когда дотащились до цели, Вигго осознал всю бессмысленность пути. Над песками нависала неприступная стена. По краям ее в головокружительной вышине зеленели деревья, а там, куда можно было дотянуться рукой, свешивались, колыхаясь от жары, лишь редкие и тонкие корни. Выглядело это так, словно остров – обломок неведомой верхней земли – упал с небес и замер посреди пустыни. Вигго попытался обойти возвышенность справа и слева, но нигде не нашел ни единой зацепки, которая могла бы помочь подняться. Понадеявшись, что утро окажется мудренее, и почти пожалев об ушедшем караване, он забылся неспокойным сном рядом с махолетом.

Разбудил его среди ночи маленький горбатый старичок. И, как бы это смешно ни звучало, силой заставил выпить из бурдюка горькое зелье, от которого мучительно сводило скулы. К слову сказать, силы у старца имелись, и немалые. Утром Вигго ощутил себя бодрее, да и Дурья Башка, над которым старикашка колдовал всю ночь, не был больше похож на кусок запеченного с корочкой мяса. В рассветных лучах обнаружилось, что со скал свисает прочная веревочная лестница, по которой старичок спустился с плато на бренную землю. Вверху, на утесах, пряталось родное селение Рэма.

Никогда раньше не пил Вигго такой вкусной воды, как та, которой угощали его селяне.

– Ангельские слезы, а не вода, – охотно объясняли они. – Недаром весь наш край называют Химмэльсфэльзен – Утесы, Упавшие с Небес. Старики говорят, что это обломки другой, верхней земли. Там, наверху, был рай, и нам перепал его зеленый осколок.

Рэм, повидавший Химмэльсфэльзен с высоты, согласно кивал, слушая вместе с гостем байки родственников. Разбросанные по пустыне острова действительно походили на обломки некогда цветущего континента.

Вигго прогостил у благодарных троллей до следующего попутного каравана, пожиная лавры спасителя Дурьей Башки. Местные кормили его на убой и подносили щедрые дары. Относительно подарков, правда, строго оговаривалось, что предназначены они лично вождю, но ни в коем случае не для возглавляемых им городских смутьянов и головорезов.

– Мы ведь старые люди, – любил приговаривать дедушка Рэма. – А старым людям не нужны революции и перемены. Die Alte Frau[20] пребудет владычицей наших сердец до скончания времен.

Рэм, окрепший к отъезду Вигго, пообещал, что на следующий год обязательно прокатит его с ветерком по небу. И действительно, двинувшись в очередной чес по провинциям, вождь несколько раз замечал парящий над караваном махолет. Правда, снова оставить Караванщиков ради того, чтобы пересесть на неуклюжий аппарат, он не решался. Но со стороны оценил улучшения конструкции и то, что отчаянно жестикулирующий Рэм был хорошо одет и за год заметно раздался в плечах.

Сюрприз поджидал Вигго на станции Караванщиков накануне нынешнего выезда. К его ужасу, Дурья Башка со своей летучей махиной был уже там. Так что отвертеться от полетов вождю не удалось, зато благодаря Рэму получилось облететь такие области, в которые он никогда бы не попал без помощи махолета. Более того, никогда бы и не узнал об их существовании.

Но не все встречи оказались приятными.

Между горами и побережьем лежали почти нетронутые людским присутствием леса. Среди них полосами тянулись выгоревшие черные пустоши. Жара подступала к этому краю.

– Вигго, смотри! – четко артикулируя, проорал Рэм. – Поселки!

Сверху отчетливо просматривались деревянные дома и квадраты кукурузных полей на вырубке. К приземлившемуся махолету из села вышли несколько пожилых мужчин в темной одежде. Один из них представился старостой. От внимательных глаз Вигго не укрылся перстень на протянутой для приветствия руке. Слишком уж не вязалось тонкое серебряное плетение с внешностью селянина.

– Кто вы? – спросил староста. – И чего ищете здесь?

Двое других стояли за его спиной, не шевелясь, даже лес вокруг настороженно молчал. Красноречивый Вигго попытался объяснить цели визита, но староста резко оборвал его:

– Все несчастья от того, что люди забыли истинную веру. Возвращайтесь к истокам, заблудшие, а не пытайтесь повернуть реку вспять.

Вождь в ответ разразился пространной лекцией о свободе, прогрессе и просвещенной анархии.

– Хороший бунтарь – мертвый бунтарь! – не дослушав, отрезал староста, и змея на его перстне злобно подмигнула сапфировым глазком.

Молча слушавшие его односельчане одновременно наклонились и подобрали по булыжнику. На этом месте конструктивный диалог оборвался, и эмиссарам пришлось уносить ноги не солоно хлебавши.

В другом месте из всей деревни выбрела к ним одна только древняя старушонка – принесла воды в глиняном жбане. А когда путники напились и с благодарностью вернули посудину, бабка разбила ее о камень и ушла, так и не проронив ни слова.

Мимо следующего поселка пролетели без остановки. Сели дальше, на открытом месте возле ручья, чтобы запастись водой. Там по заросшей диким чесноком поляне бродили жирные индюки, а стерегущий их мальчишка дрых под ореховым кустом. Вигго выгреб из-под сиденья пустые бурдюки и потащил их к воде. Аккуратный Рэм, насвистывая бодрый марш, принялся оттирать от пыли медяшки махолета.

– Можно вашу машину потрогать? – раздался за его спиной звенящий детский голос.

Рэм молча достал из кармана комбинезона вторую тряпку и протянул пацану.

– Вы тролли? – настороженно спросил тот. И тут же охотно объяснил, что разговаривать с чужеземцами и с Караванщиками нельзя, а иначе всех-всех деревенских порежут лесные братья.

– А с троллями, значит, можно разговаривать? – поинтересовался Рэм.

– Про троллей никто ничего не говорил, – беспечно ответил мальчишка.

– Что это за братья такие? Они с вас дань собирают? – засыпал его вопросами вернувшийся от ручья Вигго. – Братья-разбойники?

– Нет, монахи. У них монастырь во-он за тем холмом. Если с утра начинает звонить колокол, значит, ночью братья придут искать жертву. А когда найдут, повесят на воротах дома бумажку со считалкой.

– С какой считалкой? – обалдело переспросил Вигго.

– Штрик, штайн, грюне грас, – отчеканил мальчик. – Это же на вашем, на троллячьем. Ты должен знать…

– Должен – не обязан, – парировал вождь. – И что дальше?

– Ну, они вернутся через три дня и заберут того человека, если, конечно, он не убежит в леса. Но еще никто не убегал, только старый Харли успел повеситься со страху.

Мальчик, вероятно, рассказал бы еще много интересного, но вдруг с тревогой прислушался и замахал руками:

– Улетайте! Улетайте скорей! Сюда наши идут!

Повторять дважды ему не пришлось. Рэм вскочил в свое кресло, а Вигго вытолкал машину на исходную. Мальчишка бросился отгонять в сторонку индюков, освобождая место для разбега.

И действительно, не успел махолет подняться в воздух, как из леса цепью вышли человек десять крестьян с вилами наперевес. Ведущая отряд женщина в черном платке до самых глаз заметалась по поляне, не зная, прижимать ей к груди избежавшего опасности сына или сначала все-таки пересчитать индюков.

Рэм из кабины дружески помахал пацану и взял курс на покрытую темным ельником гряду, за которой лежали знакомые и гостеприимные прибрежные области.

– Что за считалка, Рэм? – прокричал Вигго. – Ты понял смысл?

– Конечно! Веревка, камень, зеленая трава – виселица и могила. Это смертный приговор.

– Да уж, как староста сказал, «хороший бунтарь – мертвый бунтарь». Похоже, любое инакомыслие здесь обращают в могильные камни, – буркнул себе под нос вождь, недовольно покачав косматой головой.

Он снова окликнул тролля, но тот молча указал рукой на лес и приложил палец к губам. Медленно проплыла внизу верхушка уродливой звонарни. Среди ветвей мелькнула часть стены с изображением мрачного вида ящера в короне. Неподвижный колокол на башне молчал, отсвечивая в косых лучах зеленоватым металлом.

– Саламандра мне в глотку, если я еще раз сунусь в эти леса, – пробормотал, оглядываясь на башенный шпиль, Вигго.

Ему вдруг показалось, что махолет движется невыносимо медленно, как это бывает в самых страшных снах.

Безнадежно далеко от заводских труб, кривых улиц и покрытых копотью крыш в знойном воздухе мелодично переливался свист. И в ответ ему над седой поверхностью солончака вспыхивали то тут, то там красные пушистые метелки. Это морские змеи, зарывшись в глину, выставили наружу кисточки хвостов, чтобы почувствовать приближение волны. Вот только вода не возвращалась сюда уже много месяцев. Вместо нее простенькая мелодия глиняной свистульки заставляла змеев вилять кончиками хвостов. Вот тогда и надо было хватать за красную кисточку и тянуть, тянуть на себя изо всех сил. Напуганный змей непременно отбросит хвост и будет неделя за неделей отращивать себе новый.

Вигго лежал на спине, свободно раскинув руки и любуясь небом – не по-городскому синим, чистейшим, без единого облачка. Полуденное солнце не жгло, а ласково пригревало, свежий ветер едва касался лица. Мышцы приятно ныли, ночная усталость прошла, отмылась в жарко натопленной хуторской бане, оставив после себя ленивую ломоту во всем теле. В вышине кружила диковинная одинокая птица. Она то падала отвесно, то взмывала, свободно парила, выровняв крылья, и снова кренилась и падала. Поглядывая на ее маневры, Вигго испытывал удовольствие от того, что сам он находится внизу, на неподвижной теплой земле, а не крутит педали, вися на ремнях в кресле второго пилота. В течение этой поездки он вдоволь налетался, воплотив в реальность детскую мечту. Но даже прекрасное полезно в меру, и после недели полетов над горами, лесами и побережьями главу Сопротивления все сильнее тянуло домой – в Город.

Прошедшей ночью они с Рэмом тащили махолет из болота. Никто не ждал их визита, не разводил при встрече посадочных огней, так что садиться пришлось в полной темноте, по памяти, и это в такой сезон, когда каждый день меняются очертания берега. Нетрудно было промазать мимо посадочной площадки и угодить в самую трясину. Шасси увязли, как тот коготок, и пропащая птичка медленно, но верно за час с небольшим погрузилась в болотную жижу по самое брюхо. Пришлось выбрасывать в жадно чавкавшую топь мешки с провиантом и инструментами – все то, что удалось выманить у прижимистых горцев на нужды Сопротивления. Только сумку с деньгами Вигго повесил себе на шею и сказал, что лучше утонет вместе с ней, чем своими руками выбросит на потеху болотным тритонам.

– Жди здесь! – потеряв терпение, крикнул ему Рэм.

Тролль выпрягся из постромок, с помощью которых они пытались удержать на плаву тонущий аппарат, и побрел наугад в окружавшую темень. Вигго ничего не оставалось, кроме как ждать, подперев плечом кабину махолета и обирая с себя пиявок. Рэму повезло – он сумел разглядеть огонек и выползти из болота на дорогу, ведущую к жилью. Далее все оказалось просто и одновременно чудесно. На его слабый стук выбежали хозяева, собрали соседей и кинулись спасать революционное добро.

Правда, Вигго пришлось, стоя на шатком, облепленном глиной крыле, толкнуть перед народом внеплановую речь, пока слушатели подводили под махолет сосновые доски и ныряли в топь за мешками. Сам вождь не ожидал особого эффекта от своего ночного экспромта, однако зуд от укусов пиявок, зловоние трясины и пьянящая близость спасения одарили его таким красноречием, что под конец выступления хуторяне, побросав мешки, подхватили оратора на руки и, радостно горланя, вынесли к свету и домашнему теплу.

«Эх, надо было взять в поездку Иенса, вытащить его из лаборатории, – пожалел про себя растроганный Вигго. – Полетал бы с нами, потолковал с людьми, зачитал им свои опусы о правах на воду. Глядишь, избавился бы на вольном воздухе от городской хандры и заикания».

Солнце клонилось к вечеру, и, пока взрослые занимались добыванием из нор лакомого змеиного мяса, шнырявшие повсюду детишки насобирали сухих водорослей для костра. Вот уже заплясали цветные языки пламени, пропитывая воздух йодом, а под углями пустили сок обмазанные соленой глиной хвосты. На землю брошены были покрывала, на которых разложили овощи и крестьянский хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Из принесенных корзин выпирали залитые воском горлышки бутылей.

Подготовкой пиршества руководила бойкая вдовушка с соседнего хутора. Она же опекала столичного гостя, подливая ему в стакан до краев и подкладывая в тарелку лучшие куски, пока Вигго окончательно не отмяк от коросты политических забот, пламенных речей и не уткнулся доверчиво во вдовушкины теплые колени.

– Как на перине, – умащиваясь поудобнее, шепнул он.

– Глупый, – проворковала, склонившись над ним, вдова. – Городской… Это ж разве перина? Пойдем, я тебя в настоящую постель уложу. Хочешь?

Но насладиться заслуженным покоем эмиссару Сопротивления так и не дали собравшиеся со всей округи ходоки. Вытащив его из объятий соблазна, они паковали в суму обернутые расписками стопки монет, раскладывали по мешкам продукты и поднимали бесконечные тосты за борьбу до победного конца. Так что вдовушке ничего не досталось в награду за ее труды, кроме как расчесать на прощание гребнем буйные кудри упоенного в хлам Вигго и помочь мужчинам пристроить его поудобнее в верблюжий вьюк, чтобы не потерял по дороге бессильно болтающуюся кудлатую голову.

Закричали погонщики, караван тронулся, и на него опустилась кромешная беззвездная ночь. По дороге Вигго снился бесконечный сон про то, как он падает, крутясь, в темный колодец, где нечем дышать и булькает глубоко на дне гнилая теплая вода. Он то терял сознание, то цеплялся руками за каменную кладку стен, пытаясь остановиться и принять вертикальное положение, но ничего не помогало.

– Штрик, штайн… – повторял он в бреду, как заклинание. – Нет, не то… Крибле… крабле… как же там дальше?

В очередной раз придя в себя и не чувствуя онемевших рук, Вигго извернулся, вскочил и тут же вписался лбом в какую-то мокрую трубу – бумс! Сверху на лицо и за шиворот посыпались мелкие чешуйки ржавчины.

– Где я?!

– Дома, командир, в канализации, – откликнулось сразу несколько голосов. – С благополучным прибытием!

К полудню в мастерских Туба неожиданно потемнело, но внутреннее освещение никто включать не торопился. Надеялись, что притихший ветер одумается, сменит направление и отгонит тучи. Мальчишки-механики застилали вчерашней газетой круглый обеденный стол. Объявился к обеду и Вигго, пропадавший где-то последние дни. Стянув с себя за лямки тяжелый заплечный мешок, вождь водрузил его на лавку и развязал шнурок на горловине. В затхлом воздухе каменоломни пахнуло добротным крестьянским угощением.

Обрадованный Туб хлопнул в ладоши, подзывая всех.

– Ого-го, братва! Война войной, а обед по расписанию!

– Гостинцы от деревенских, – пояснил Вигго, водружая в центр стола пузатую бутыль мутного стекла. – Дань в своем роде.

Пошарив на дне опустевшего мешка, он извлек последний сверток, придвинул пустую тарелку и вытряхнул на нее скрученный в тугую спираль красноперый хвост. Остро запахло рыбой и дымком.

– М-морской змей! – восхитился Иенс.

– Морской-преморской, запеченный на углях. Сам ловил, между прочим. А ты ведь тоже из наших, док, из приморских?

Иенс в ответ только жалобно хлюпнул простуженным носом и пожал плечами, так как понятия не имел, откуда его предки прибились в Город. Дедовские рассказы о славной истории рода он усердно пропускал мимо ушей, а якобы «фамильное» поместье на побережье старик отхватил по дешевке уже на его памяти. Сам себя Иенс привык считать коренным горожанином, морских змеев помнил по праздничным семейным застольям – на серебре, в укропных кружевах и прозрачных ломтиках лимона. Но не распинаться же здесь об этом, все равно никто не оценит.

– Точно говорю, к бабке не ходи – приморский, с западного берега, – заверил его Вигго. – Да к тому же из благородных. Нос, глаза – порода! Так что, доведись нам при других обстоятельствах встретиться, называл бы я тебя господином и бегал, как собачка, за хозяйским стременем. Правда, Туб?

– Может, и правда, – засомневался мастер. – На побережье я давно не бывал. Еще с тех времен, когда старая Миранда была девчонкой, лепила свистульки из морской глины и ловила креветок на тухлую овечью косточку.

Тролль невольно зажмурился, вспоминая. Море отступало, оставляя после себя густеющие на жаре лужицы и зеленоватую соленую глину. Впадавшие в него ручейки пересыхали где-то выше, уходили в песок. Морские змеи зарывались поглубже и впадали в спячку в ожидании прилива. А крестьянам прятаться от жажды и голода было некуда. И в наступлении засухи поспешили обвинить ведьм – вызывательниц бурь. Сколько их тогда сожгли на белых от соли отмелях, никто не считал. Маленькой Миранде повезло: тролли спрятали ее у себя в подземелье, а затем с Караванщиками переправили в Город. Не место было юной ведьмочке среди степенных трудяг – кузнецов и алхимиков. Тролли растут медленно и старятся тоже веками. Безразлична им скоротечная красота земной девчонки. Но Туб до сих пор помнил, как трепал бриз светлые длинные волосы, раздувал пеструю юбку бегущей вдоль прибоя Миранды…

А море откатывалось все дальше, люди переселялись вслед за береговой чертой, отстраивая новые поселки. На месте старых, среди солончаков, виднелись лишь брошенные мазанки да черные кострища, где сожгли очередную ведьму. В особо выдающихся случаях на шестах торчала пара-другая колес с выбеленными на солнце костями, с черепом, расклеванным чайками. Ящерицы шуршали среди руин в поисках высохших объедков, да иногда скользила в оконном проеме тень Пустынного Старьевщика. Чайки, ящерицы, Старьевщики – падальщики ничем не брезгуют…

– Эй, Туб! – окликнул мастера Вигго, протягивая полный до краев стакан и кусок сала, завернутый в лепешку. – Замечтался?

Тролль кивнул и молча выпил.

– За скорую победу! – провозгласил вождь, поднимая стакан. – Разорвем проклятую паутину, и будет нам счастье!

– Н-не п-проще ли д-для начала п-пауков зад-давить? – спросил Иенс и осторожно отхлебнул пахнущую травами жидкость. – И па-паучиху…

– Паучиху давить хочешь? – заржал в голос Вигго. – Герой! Мы с более простого начнем, с паутины. Да ты пей, это не суррогат какой-нибудь, а натуральный фермерский продукт.

– Как-кой с-смысл ун-ничтожать с-сеть, если пауки с-сплетут новую? – не унимался Иенс, не обращая внимания на ехидные смешки за спиной. – Н-новый п-порядок вместо ст-тарого, чт-то это меняет?

– Да ничего, – мрачно отозвался молчавший до этого Туб. – Задавишь одних, приползут другие. Нам, троллям, при любом режиме хреново, например. И при анархо-синдикате не станет легче от того, что верховного паука будут звать Вигго. Потому что он все равно должен ловить мух и жрать их. И кого-то, как ни верти, на роль мух непременно назначат.

– Пойми, упрямый тролль! – взвился Вигго. – Мы сейчас преследуем общую цель. Достигнем ее и разойдемся каждый в свою сторону. Независимо друг от друга, а не сплетаясь хвостами, как крысиный король. Сопротивление – это временный, вынужденный союз эгоистов. Никто никому не должен…

– Да не по нраву мне ваше дешевое либертарианство так же, как и господское правление! Что так бардак, что эдак. Поневоле вспомнишь, какой образцовый порядок творился при Королеве.

– Ну, знаешь ли… Объясни мне, тупому, если не трудно, почему все готовы верить в Аримана, в Истинного Бога, в Снежную Королеву, в кого угодно, но только не в самих себя?

Вигго картинно развел руками и огляделся в поисках поддержки. Но вокруг вдумчиво работали челюстями Тубовы подмастерья в одинаковых кожаных комбинезонах. Ни блеска глаз, ни поднятых в согласии кулаков. Как будто не в тайные мастерские Сопротивления он попал, а в нутро великолепно отлаженной машины. Которую сам же только что подмазал салом из своего мешка.

Примерно с таким же равнодушием встречали их с Рэмом и в горных селениях. Вежливо кивая, выслушивали зажигательные речи, разбирали листовки – на растопку, но раскошеливаться не торопились. Жертвовали в основном инструменты для мастерских: «Нашим передайте, пусть работают… Вот, собрали для мастеров… Чем богаты…» Отдавали посылки Рэму из рук в руки, с подозрением косясь на городского. По всему было видно, что если бы Вигго приехал к ним один, не получил бы и этого. Пришлось одолжить у Рэма запасную робу, сменить шелковый платок на кашне ручной крупной вязки и почти никогда не снимать летных очков – пристальных темных глаз Вигго тролли боялись пуще всего.

Шумно выдохнув, глава инсургентов вернулся к копченому змею – а то ведь сметут, начальству и ломтика не оставят. «Дешевое либертарианство», саламандра его заешь!

Иенс почти не ел и очень мало пил в ожидании условленного часа. Когда подмастерья под руководством Вигго по пятому разу хрипло завели «Мертвого анархиста», он незаметно выскользнул из-за стола и ушел заполнять гремучей ртутью детонаторы. Некоторое время до него доносился пьяный бубнеж, грохот валящихся со стола тарелок, и наконец прозвучал командирский ор вождя: «Морской закон, братва! Поел – посуду за борт!»

– Пора, – сказал сам себе Иенс.

Единственный трезвый шофер подвез его к де Вильегасу за картиной, а затем к особняку. Злой вечерний морозец прихватил покрывшую улицы слякоть тончайшей пленкой льда, и от этого экипажи сравнялись в изяществе с паромобилями, а пешеходы – с упившимися в хлам матросами. Хрусткая грязь, разлетавшаяся во все стороны из-под колес, причудливо заляпала нижние этажи и окна зданий. Один только особняк Кея выделялся из общего ряда девственной чистотой. Тонкий рисунок ограды, деревья и кусты – все вокруг него покрывали белоснежные иголочки инея. Яркий свет, падая из высоких стрельчатых окон на улицу, расцвечивал холодную красоту бриллиантовыми блестками. И если некая последняя капля могла вывести и без того взвинченного Иенса из себя, то это была именно она, а вовсе не тупая неповоротливость стоящего в дверях швейцара и не брезгливо отвисшая при виде доктора губа Фроста, как могло бы показаться на первый взгляд.

– Что вам так приспичило, Иенс? – выговаривал слуга Королевы, придя на помощь швейцару. – Неужели в рабочее время нельзя решать свои проблемы?

– Эт-то не м-мои п-проблемы, – упрямился доктор, заикаясь от холода и злости сильнее обычного. – И я хочу р-разговаривать с г-господином К-кеем!

– Хотеть будете у себя дома, – сверкнув глазами, отрезал Фрост. – А мы по пятницам не подаем.

Но Иенс не расслышал последней фразы – он отсчитывал такты, полностью отдавшись доносящимся из окон звукам скрипки. При этом доктор с прикрытыми глазами и задранной кверху бороденкой выглядел столь надменным и заносчивым, что Фрост досадливо сплюнул, послушал, как трещит на морозе плевок, и пошел наверх докладывать Кею о нежданном визитере.

Не прошло и получаса, как Иенс уже отогревался вином и танцем с очаровательной Госпожой W, а полученные за картину деньги и вовсе жгли ему карман. Колкие ледышки злости постепенно оттаивали и к концу вечера непременно растеклись бы теплой сиропной лужицей, если бы не чутье. Что-то происходило в особняке – едва уловимое движение воздуха, которое Иенс ощущал каждым нервом, как чувствует голодный хорь дыхание спящих под крышей амбара голубей. Двери зала оставались закрытыми, но струившийся под ними ток сквозняка доносил и шорох шагов по мрамору ступеней, и резкие уличные запахи, и смутно знакомые голоса. Иенс так проникся рваным ритмом невидимых ему закулисных событий, что то и дело путал фигуры танца и оттаптывал туфельки Госпоже, а в оправдание любезничал – льстиво и невпопад.

– Ч-что они здесь по-подсыпают в вино? – шептал он в горячее розовое ушко, спотыкаясь в очередной раз на ровном месте. – Я те-теряю голову, су-сударыня… И эти ваши ландыши, они су… сума… сумас-сбродны…

– Да вы просто пьяный нелепый лось, Иенс, – вполне, впрочем, миролюбиво сообщила ему Госпожа, ловко увертываясь от нагруженного сладостями официанта.

Отчаянно путаясь в собственных ногах, док не успел повторить за партнершей маневр, и блюдо с пирожными, жалобно дребезжа, опрокинулось в обширное декольте бургомистровой жены.

– Карау-ул! – тоненько взвыла та, тщетно отбиваясь веером от кинувшихся ей на помощь гусар.

Вояки шевелили усами, напирали, оскальзываясь на миндальном креме, и наперебой рвались слизнуть побольше марципановых звездочек с шелков и сдобного бюста мадам бургомистерши. Мадам билась в крепких руках и желейно тряслась с перепугу, но вопила уже заметно реже. Реже и гортаннее.

– Так…

W намотала на руку длинный Иенсов шарф, чуть ли не волоком протащила доктора через всю залу к выходящему в сад окну и толкнула высокую створку.

– Дышать глубже! – скомандовала девушка, чувствительно поддавая ученому коленкой под зад. – Раз-два, вдох-выдох!

Снаружи мело. Иенс, втянув ноздрями едкий морозный воздух, отшатнулся, словно его ткнули носом в склянку с аммиаком. Змейка поземки тут же проскользнула мимо него в проем и заструилась по паркету к ногам танцующих. Какая-то дама испуганно пискнула, вокруг расхохотались.

– Укуси меня амфисбена! – вглядываясь из-за Иенсова плеча в круговерть снежинок за дверью, удивилась Госпожа. – Вот это метель!

Нотки досады, прозвучавшие в ее голосе, сыграли с доктором злую шутку. «Мы чувствуем одно и то же, – осенило Иенса. – Все эти шаги, и сквозняки, и буран на улице…» Сердце застучало жарче. Он обернулся, желая поделиться наитием, расправил плечи шире, но, пока мучительно подбирал слова, такие важные и простые, Госпожа успела потерять к нелепому поклоннику всякий интерес. Она лихо присвистнула, помахала рукой гусарам, привлекая внимание, и с обаятельнейшей улыбкой поинтересовалась у гостей:

– А не поиграть ли нам в снежки?

Желающие слетелись на призыв, как стая оголодавших галок. Передние потеряли равновесие на скользком от снега паркете, задние поднажали, и Иенс очутился в самом низу визжащей, брыкающейся кучи. Чья-то потная лысина с налету, как бильярдный шар, ударила ему в переносицу. Они кубарем вывалились в распахнутую стеклянную дверь и покатились в сад по туго завитой ракушке лестницы, сбивая по пути прозрачные вазоны с розами из чистейшего льда.

Когда доктор разлепил заиндевевшие ресницы и открыл глаза, в саду уже никого не было. Он с трудом приподнялся и сел, облокотившись о стену недостроенной снежной крепости. Снегопад утих, в вышине ветер стаскивал к северу обрывки туч, воздух светлел. То, что Иенс поначалу принял за прикорнувшего на снегу Господина F, оказалось выдолбленной из глыбы льда скульптурой Чревоугодия. Неподалеку безмятежно развалилась Лень, а тощая Алчность, оскалившись, тянула пальцы к ее кошельку. Каждому из семи пороков нашлось подходящее местечко вдоль идущей по кромке катка аллеи. Док, пошатываясь, вскарабкался по витой лестнице наверх, подергал запертую дверь в зал и по-детски расплющил нос, прижимаясь к темному стеклу. «Нет, никто не хотел, чтобы я замерз насмерть, меня попросту забыли здесь. Как надоевшую собачонку». Он повернулся и, обойдя дом, понуро побрел к выходу. Вслед ему на гладко отполированном лбу Гордыни мигнула и зажглась одинокая звезда.

Ученый задержался на минуту, едва ступив в круг света, лившегося на снег с верхнего этажа особняка, и задрал голову к освещенному окну. После всех унижений дня так сладостно заныло сердце от мысли о другом окне. О том единственном, за которым тепло и уют, за которым любят, страдают и беспокоятся, поджидая не кого-нибудь, а именно его. Иенс вздохнул, ощупал денежные пачки в кармане и решительно шагнул за ворота.

К слову, за воротами на весенних городских улицах снег почти полностью успел растаять. Домой, к Герде, док летел по грязи и слякоти на крыльях раскаяния и, несомненно, вспорхнул бы прямиком на второй этаж, если бы не одно «но». Посреди лестницы, подсвеченной мертвенным светом газового рожка, сидели комичной парой смурной де Вильегас с набрякшим под глазом фингалом и заплаканный Йон. Узрев Иенса, красавчик жалобно запричитал и крепче прижал к себе наспех увязанный узелок с барахлом.

– Наверх не ходи, muchacho[21], – процедил сквозь зубы сеньор Гарсиа и выразительно пощупал пальцами разбитую губу. – Там погром.

– Какой погром?! – взвыл Иенс. – Герда-а?!

Он примерился половчее перепрыгнуть через оккупировавших ступени соседей, но следующая реплика де Вильегаса пригвоздила его к полу.

– Сбежала от тебя красотулечка. – Гарсиа тщательно выдержал театральную паузу, наблюдая за судорогами на лице доктора, и с размаху вколотил последний гвоздь: – И угадай к кому? К Герцогу нашему Ледяному. – После чего он с самым заботливым выражением вытащил у Йона из узелка кривоватую свечу и протянул ее Иенсу: – Не веришь – сам убедись.

Что именно, по мнению Гарсиа, должно было убедить его в Гердиной измене? Руки Иенса беспомощно тряслись, и свет, мигая, выхватывал из темноты то неоконченное вязанье с одним рукавом, то полосатые обои со следами клопового ристалища, то чахлые плети гороха, намертво вцепившиеся в раму окна. Доктор сбросил на пол цветочный горшок и прилепил свечу к покрытому ржавыми разводами блюдцу. Блики света перестали метаться по комнате, и ехидный спрут не замедлил заговорщицки подмигнуть со стены белесым глазом.

Точно! Как же он мог забыть? Картина с ненавистным моллюском скрывала за собой маленькую нишу с тайником. Когда-то Герда любила прятать там глупые записочки для своего «ученого мальчика» (каких только безобразных прозвищ не выдумывают порой влюбленные).

– Ну-ка под-двинься, ж-жаба! – рявкнул на осьминога Иенс, засовывая руку за картину.

На пол посыпались счета от квартирной хозяйки, свернутые в трубочку мелкие купюры, пустой тюбик из-под ультрамарина… О да, и небрежно сложенная записка!

– «Нас ра-разлучили», – прочитал вслух Иенс, поднеся листок ближе к огню. – «Нас ра-разлучили с б-братом…» К-как трогательно! Уд-давиться…

Черкнув на обороте Гердиной писульки пару слов для Вигго, он, не обращая внимания на бомжующих на лестнице художников, выбежал на улицу. Говоря точнее, разбрызгивая лужи и поминая всуе Королеву и всех ее родных, доктор, не разбирая дороги, понесся к старым каменоломням за Собачьим пустырем.

Разбудить Туба стоило некоторых усилий, зато его не пришлось долго уговаривать.

– Надо, так надо… Девочку, говоришь, увели? – бормотал спросонья мастер. – Выпил бы я сегодня меньше, непременно тебя отговорил. Да не ори! Вижу, вижу, что бесполезно. Все равно, со мной или без меня, а сделаешь по-своему…

Депеша для вождя, надежно упрятанная в кепку курьера, бодрым скоком отправилась к адресату, а доктор в ожидании Туба наскоряк слепил себе трехэтажный бутерброд из оставшихся на столе куриных объедков и жадно впился в него зубами. Мальчишка-механик, некогда так удачно пародировавший акробатку Минни, приволок и бросил Иенсу на колени длиннополое черное пальто.

– Слышь, док, когда мусор со свалки в машину грузили, случайно нашли. У нас в таком, ясно дело, никто не ходит, но мануфта душевная, ты пощупай – чистый верблюжий пух. И размерчик твой.

Только теперь Иенс вспомнил об оставленном в особняке любимом клетчатом пальтеце. Вроде и весна уже, к чему лишние тряпки? Но, натянув на себя обновку, он сразу ощутил исходящее от ткани приятное тепло и благодарно кивнул подростку.

В гулком нутре фонтана Туб закладывал динамитные шашки, что-то подкручивал, громыхал инструментами и ласково разговаривал с манометрами. Опустошенный Иенс сидел на медной болванке, ничего не замечая, и отвлеченно мыслил. По ногам тянуло теплом, пахло влажными опилками. «Эх, Герда, Герда… – рассуждал про себя док. – Лучшая девушка не может дать больше, чем у нее есть. Только в одном случае пословица не имеет смысла – в случае с Госпожой W. Редкого мальчишку, сколько бы ему ни было лет, не возбуждает Война. Ты выбрала себе соперницу не по зубам, моя милая девочка».

– Эй, док! – потряс его за плечо управившийся с работой Туб.

Иенс вздрогнул, увидев склонившееся к нему лицо мастера в затянутых металлической сеткой защитных очках. Мало того что Туб походил в них на чудовищное насекомое с ячеистыми глазами, он еще напомнил о некоторых событиях прошлого. Того самого, о котором нынешний доктор Иенс вспоминать любил не особо. Как не любил запах мокрой псины, лязг цепей и якобы приносящее удачу имя Магнус. Такие маски с ячеистыми наглазниками носили участники дуэлей Мензур.

За свою жизнь потомок Сигурда Страшного не проиграл ни одной подземной дуэли, но победы не оставили в сердце и толики гордости. И все же не воспользоваться ли теперь своим законным правом и не свести ли счеты с обидчиком? Ведь умело составленное оскорбительное письмо не сможет оставить равнодушным даже обломок ледника. А уж победа над Кеем, какой бы ценой она ни далась, запомнится надолго. Иенс почесал неприметный под рыжей щетиной шрам на щеке и улыбнулся:

– Спа-пасибо, Туб.

По узкой лесенке они поднялись из недр фонтана на площадь. От металлической туши грузовика веяло теплом, побулькивала в котле остывающая вода. На широкой подножке, прислонясь плечом к нагретому боку машины, спал шофер, тонкая ниточка слюны тянулась от уголка приоткрытого рта. Иенс по-доброму позавидовал спокойствию спящего и не стал тормошить парнишку, пока Туб возился в кузове с установкой часового механизма. У самого Иенса все еще дрожали руки и что-то, ни на минуту не отпуская, колко болело в груди, мешая дышать. Потом они с Тубом притащили из фонтана запасные бачки с анилиновой краской, обложили их зарядами и присыпали сверху мусором. Дальнейшее было делом техники. Машину завели, согнав с нее сонного шофера, и подтолкнули в сторону «Механического цветка».

– Бежим! – крикнул Иенс и со злорадным смешком добавил: – За оставшиеся пять минут надо успеть занять места в партере.

Грузовик катился вперед, пока не уткнулся в обрамляющую фонтан изгородь. Первый взрыв разорвал надышанный кокон городской рассветной тишины. Лопнули стекла офисных зданий, с глухим выдохом осело несколько стен, а непробиваемый фасад военного ведомства украсился крапом и разводами кислотных цветов. «Механический цветок» подхватил эстафету, взревев раненым зверем. Он взмахнул одновременно всеми щупальцами, словно хотел улететь из Города, и действительно взлетел, но как-то неловко, невысоко и по частям. На площадь выплеснулся каскад крашеного кипятка и посыпались обломки, а в воздух с шипением взвились обжигающие облака пара.

Иенс с Тубом наблюдали за действом из заранее присмотренного для этой цели чердачного окна. Туб молча глазел на гибель детища, почти ничем не выдавая отцовских чувств – разве что моргал в два раза чаще, чем это необходимо, так что Иенсу поневоле припомнилась детская сказка о стране подмигивающих мастеров.

– Пойдем-ка по-посмотрим на результат в-вблизи, пока зе-зеваки не набежали, – прервал он неловкое молчание.

В узкую улочку с площади вытекала горячая река, тащившая мусор и ошпаренные кошачьи трупики. Месть «Цветка» настигла чьих-то любимцев в разгар мартовских игрищ. Иенс с тоской оглядел разноцветную помойку и наподдал ногой вздувшейся пятнистой тушке с бантом на шее. Та вякнула посмертно и тут же шумно сдулась. Беглый осмотр площади и в особенности игривый камуфляж W-офиса повергли доктора в полное уныние.

– Ж-жалкое зрелище. Так мы ничего не добьемся.

Он застыл на обтекаемом водой камне посреди площади – правая рука за лацканом пальто, в глазах упрямство неудачливого полководца. «Вигго прав: динамит ничего не решает. Стадо, людская толпа – вот самая страшная и неуправляемая сила. Умелый провокатор с успехом заменит собой полный бочонок гремучей ртути».

– Интересно, куда уходит вода? – заинтересовался между тем хозяйственный Туб, приглядываясь к водоворотам. – Боюсь, Крысословам сегодня тоже не поздоровилось.

Мастер двинулся вдоль течения, заглядывая в мелкие воронки, всасывающие воду под брусчатку, но, расслышав эхо шагов Стальной Стражи, проворно вернулся назад.

– Не тормози, док! Уходим, – окликнул он витающего в раздумьях Иенса. – Сейчас такое начнется…

– Ид-ду, иду… – отозвался тот, неохотно спускаясь со своего пьедестала в лужу.

Они шмыгнули за угол, никем не замеченные, и растворились в утреннем тумане.

Глава 7

Снежная орхидея

Под потолком кладовки тускло подмигивает лампочка. Электричество в Городе существует, но, кроме самых крупных заводов, проведено лишь во дворцы Господ, а теперь и в особняк Кея. Напряжение в сети скачет, и лампочка то вспыхивает, то снова притухает до того, что становится видна раскаленная спираль. Переменчивый свет отражается в двух зеркалах – высоком и узком у правой стены, продолговатом – у левой. Зеркала роднит то, что рамы у них оплавились. В помещении ощутимо попахивает гарью.

Кей стоит перед левым зеркалом и озабоченно вглядывается в замутненную поверхность. При желании на стекле все еще можно разглядеть следы алой губной помады: размазанную пятиконечную звезду. Он подходит ближе, но отражение в упрямом стекле не изменяется – высокий молодой человек с ярко-голубыми глазами и бледным лицом, одетый в свободного покроя костюм. Ничего, казалось бы, примечательного – если не считать того факта, что Кей обычно не отражается в зеркалах. Кроме того, беспокоит хозяина дома и кое-что еще, как будто он ожидает от зеркала большего: к примеру, рассчитывает, что вместо стройного юноши отразится сморщенный старик. Однако зеркало смотрит равнодушно и старика показывать не желает.

Правое зеркало более интересно. В правом зеркале прижимается носом к стеклу светловолосый, сероглазый мальчишка лет двенадцати. Он глядит на Кея с любопытством и ожиданием, однако Кей в его сторону не смотрит. Огорчает ли это сероглазого паренька, трудно сказать.

Если бы мальчишка умел не только смотреть, но еще и слушать, он услышал бы весьма любопытный диалог.

Кей (в пространство, ровно, холодно). Перестаньте делать вид, что вас здесь нет, Фрост. Выходите.

Пространство (голосом Фроста). Простите, мессир, не осмеливаюсь.

Кей. Да выходите же! Ничего я вам не сделаю.

Фрост. Простите, мессир, в это трудно поверить.

Кей. Еще бы. Вы мне солгали, Фрост.

Фрост. Это так, мессир.

Кей. Вы сказали, что свидетелей не было.

Фрост. Сказал, мессир.

Кей. Перестаньте повторять за мной. Вы кретин, Фрост. Почему вы не избавились от старухи?

Фрост (со вздохом). Я не мог. В ней течет старая кровь. Вы же знаете, я не могу поднять руку на своих создателей.

Кей. Фрост, вы бесполезны.

Фрост. Как вам будет угодно, мессир. Хочу, однако, заметить, что я связал ей язык. Она не могла проговориться о том, что видела.

Кей. Не слишком это помогло.

Фрост. Увы. Приходится констатировать, что не слишком.

Кей. Как вам понравится прогуляться по солнышку в день Поворота?

Фрост. Теперь вы понимаете, почему я не осмеливаюсь выйти. Если позволите, я подожду, пока ваше справедливое негодование утихнет…

– Нет, не позволю, – говорит Кей и, сложив пальцы определенным образом, чертит в воздухе светящийся голубизной знак.

Сероглазый мальчишка с удивлением наблюдает, как из ниоткуда вываливается рослый и упитанный мужчина в белой ливрее и как, прежде чем вывалившийся успевает сориентироваться в новом для себя пространстве, молодой хозяин дома хватает его за глотку. Сдавив пухлое горло так, что глаза выпаданца, и без того выпуклые, окончательно вылезают из орбит, молодой человек толкает его к левому зеркалу. Мужчина в белом отчаянно пытается вывернуться, что ему не удается.

– Как вам нравится, Фрост? – удовлетворенно говорит Кей. – Что же вы отворачиваетесь? Полюбуйтесь, в какую большую и грязную лужу вы со временем превратитесь!

– Не надо, мессир, – хрипит Фрост.

– Ах, не надо? В чем еще вы мне солгали? Может, ведьма и аптекарь вовсе не крали зеркал? Может, все это время их прятали вы? Что-то слишком много совпадений случается в последнее время – отправились за девушкой, а ненароком нашли второе зеркало…

– Нет, мессир, нет! Я не лгал! Почти не лгал!

– Почти? – В сузившихся глазах хозяина пляшет синий огонь.

– Почти. Меня опередили, мессир. Пожар у аптекаря устроил не я.

Молодой человек опускает ресницы. Когда он вновь смотрит на Фроста, тот, к своему облегчению, замечает, что нехороший огонь угас. Взгляд хозяина снова безмятежно-спокоен.

– Вот как… – Отпустив воротник слуги, юноша отирает пальцы платком.

Пока снежный голем хрипит и ощупывает себя, будто бы в страхе, что губительное тепло уже подтопило нити древнего заклятия, Кей говорит:

– Правду.

– Простите, мессир?

– Прощу, если ты наконец-то расскажешь мне правду. Как зеркало исчезло из гостиницы? Кто сжег лавку аптекаря? И почему старуха видела тебя?

Фрост одергивает ливрею, приобретая вид достойный и невозмутимый – словно и не он минуту назад извивался в жестких пальцах хозяина.

– Докладываю, мессир. Зеркало из гостиницы похитил олень…

– Фрост!

– Демон, имеющий облик оленя. У меня заняло немало времени, чтобы визуализировать линии инкантатуса и узнать, что демон подчиняется ведьме по имени Миранда, действующей в сговоре с аптекарем Шаулем. Тот же демон похитил зеркало Времени из дворца, а сообщники старухи, принадлежащие к скандально известному братству «Вавилонский огурец», поместили его в театр. Зеркало из театра, как вам известно, недавно удалось изъять…

– Расскажи то, что мне неизвестно.

– Рассказываю. Я определил, что зеркало хранится в аптеке. Но, кроме меня, аптекой интересовался еще некто, связанный с преступной группировкой Крыс… Мои действия затрудняло то обстоятельство, что я должен был оставаться невидимым. Придерживаясь этой стратегии, я собирался проникнуть в аптеку, когда прозвучал взрыв!

Фрост преданно таращится на хозяина. Кей глядит мрачно.

– Взрыв. И что дальше?

– Опасаясь, что зеркало погибнет, я ринулся внутрь. Увы, поддерживать два инкантатуса – «прозрачность» и «дыхание ледника» – я оказался не в силах, и старуха меня заметила. Проникнуть в подвал не представлялось возможным, ибо температура превышала эффективность «дыхания». Я счел за лучшее ретироваться, связав старухе язык… Жаль, мессир, что там не было вас.

– А уж мне-то как жаль… Ты не в курсе, кто наш конкурент?

– Увы, нет. Крысы не идут на контакт.

– Плохо, – говорит Кей. – Все это очень плохо. Отвратительная работа, Фрост.

Снежный голем, будучи совершенно белым, побледнеть еще больше не может – но чувствуется, что именно это ему хочется сделать. Передернув плечами, Кей отворачивается и шагает к двери. Уже на выходе он бросает:

– Не забудьте выключить за собой свет.

Лампочка мигает еще раз и гаснет. Последний отблеск отражается в удивленных глазах мальчишки из зеркала.

Когда бронированный паромобиль Господина W вылетел на площадь, представшее глазам пассажира зрелище было, мягко говоря, удручающим. На месте фонтана красовалась огромная дыра, из которой валил зловонный пар. В пару́ поблескивали осколки стекла, а окружавшие площадь офисы безглазо пялились на разрушения. Стены домов обметало сажей, вдобавок из фасада Континенатального банка, прямо на уровне первого этажа, торчало железное щупальце – силой взрыва его всадило в стенку, да так оно там и осталось, злорадно блестя. Остальные детали фонтана отчасти разнесло по крышам и парадным, а отчасти они разлеглись вокруг парящей дыры, как останки пораженного гарпуном спрута. В горячей грязи болталось несколько обваренных кошачьих трупиков, причем на шее одного из них еще угадывалась лиловая бархатная ленточка. Дохлятина медленно и плавно сделала несколько кругов по водам новообразовавшегося озерца и прибилась к торцу военного ведомства, окропленному живописными разводами анилиновой краски.

– Та-ак, – сказал Господин W.

Он распахнул дверцу и выпрыгнул в воду, доходящую почти до середины ботфортов. Подцепив с сиденья кожаный плащ, мрачно уставился сквозь разрезы маски туда, откуда уже поспешали бургомистр, полицмейстер и их свита. В отличие от предусмотрительного Господина W, бургомистр не успел переодеться и шлепал по площади в домашних туфлях, а на полы его халата налипло с полпуда грязи.

– Что тут у нас происходит?

– Ваше превосходительство! Ваша светлость! – взвыли в два голоса полицмейстер и бургомистр, причем последний возвел Господина W в герцогский титул.

– Бунтовщики!

– Проклятые анархисты!

– Теракт!

– Не досмотрели…

– Не учли…

– Охрана общественного фонтана…

– Воспользовались подземным ходом…

– Как минимум три фунта взрывчатки…

– Подпольная лаборатория…

– Виновных…

– Заткнитесь. Оба, – предложил Господин W.

Заложив руки за спину, он прошагал к остаткам фонтана. Пар оседал на его кожаном плаще сизыми каплями. Бургомистр, полицмейстер и еще с десяток чинов кинулись следом, опасливо косясь на безразлично топавших за хозяином Стальных Стражей. Этим железным чучелам все было по барабану, пока не ослабло поддерживающее их жизнь заклятие, однако бургомистру казалось, что пустые взгляды из-за опущенных забрал так и буравят его лопатки.

Господин W остановился у дымящегося края ямы, потянул носом и со вкусом констатировал:

– Динамит. Мы вступили в новую технологическую эру, господа. Еще годик-другой, и на улицу не вылезешь без бронежилета, а там и до лазерных пушек недалеко.

Никто из сопровождающих традиционно не понял ни слова из сказанного Господином W – да тот и не стремился быть понятым. Развернувшись на каблуках, он снова уставился на вспотевшего бургомистра:

– Какие меры приняты для поимки преступников?

– Меры… – заблеял толстяк, – меры…

Полицмейстер, шагнув вперед, браво вытянулся и рапортовал:

– Соседние кварталы оцеплены…

– Да? – перебил Господин W. – Неужели? А почему меня пропустили без выяснения личности?

– Так то вы, – растерянно пробормотал служака.

– В машине тонированные стекла. А на мне, как вы могли бы заметить, маска. Откуда вы знаете, что террористы не угнали мою машину или не соорудили похожую и не направляются сюда с новым грузом, чтобы подорвать, к примеру, военное ведомство? Да я бы сам его подорвал!

Полицмейстер молчал, как будто в глотку ему всадили кол.

Господин W еще раз брезгливо оглядел изуродованную площадь и распорядился:

– Оцепление пока оставьте. Террористы отсюда давно убрались, но лишние зеваки ни к чему. Притом не факт, что здесь нет еще парочки сюрпризов. Когда водичка остынет, запустите в яму саперов и достаньте остатки взрывного устройства. Заодно посмотрите, не подложили ли нам чего-нибудь еще.

Говорил все это он таким голосом, что становилось ясно: Господин W изнемогает от скуки. Ему смертельно хочется хлебнуть пивка и принять ванну. Или даже отправиться в баню с березовыми вениками, голыми толстомясыми девками и сладким квасным духом. Или забраться в корзину воздушного шара и улететь ко всем чертям. Или разрушить дворец. Или разрушить Город. При этой мысли полицмейстер вздрогнул и испуганно вжал в плечи повинную голову – как будто опасался, что высокий человек в кожаном плаще подслушает.

Нервно сглотнув, служака уставился на широкую пряжку, украшавшую пояс Господина W. На пряжке изображен был Трехглавый Зверь, Выходящий из Моря – хотя с таким качеством чеканки это вполне могла оказаться и Пьяная Кабатчица, Выходящая из Себя. Пряжка скучливо сказала:

– Прочешите чердаки соседних домов. Наши затейники наверняка устроили там лежку, чтобы понаблюдать за спектаклем. Поищите свидетелей, да вот хоть владелицу ныне покойных кошек. Может, она разыскивала любимцев и заметила что-нибудь необычное. Допросите аптекарей, и особенно Караванщиков – кто-то должен был поставить господам террористам необходимые ингредиенты. Проверьте заводские склады, не было ли утечки нитроглицерина и нитрата аммония. В состав смеси входит древесная мука, пройдитесь по лесопилкам. Задействуйте, наконец, своих агентов в штабе Сопротивления, если у вас хватило ума ими обзавестись. Да что вы уставились на мой пупок? Ожидаете, что там проклюнется бутон лотоса? Не дождетесь. Действуйте! Как бишь вас там…

– Обер-лейтенант Йозеф Мария Рауль Фридрихсен! – рявкнул полицмейстер, снова вытягиваясь по струнке.

– Обер-лейтенант? Почему не полковник? Что вы сделали с полковником фон Вольфенштауэром – утопили в грязи?

– Осмелюсь напомнить, – выпалил не полковник, а всего-навсего обер-лейтенант Фридрихсен, – что граф Роган фон Вольфенштауэр исчез две недели назад, в ту ночь, когда творились беспорядки вокруг Оперного театра, и до сих пор не обнаружен.

– Плохо работаете, – заметил Господин W. – Впрочем, что это я? Вы же начальник полиции, вам положено. А вот какой кретин вас назначил?

– Осмелюсь напомнить, вы и назначили. Как раз в ту ночь, когда вы… то есть бунтующие толпы….

– Ох, и пьян же я был, – покачал головой Господин W. – Надрался, как свинья, а вы и рады. Ладно, лейтенант как-бишь-вас-там. Чтобы завтра… да нет, какое завтра?.. сегодня к десяти у меня на столе был полный отчет о происшедшем и список подозреваемых. Иначе отправитесь следом за полковником. Который у нас теперь час?

Бургомистр и полицмейстер одновременно полезли в нагрудные карманы за часами, причем бургомистр обнаружил, что в халате не имеется нагрудных карманов и тем более нет часов. Это открытие умножило его печали. А печали и так были немаленькие, учитывая, что пресловутые вареные кошки принадлежали не кому-либо, а бургомистровой супруге.

Пока глава городского самоуправления охлопывал халат и с ужасом воображал благоверную в участке на допросе, а Йозеф Мария Фридрихсен тянул за медную цепочку (а ведь могла бы быть золотая, кабы подлец фон Вольфенштауэр не скрылся в небытии вместе со своим брегетом), Господин W взглянул на небо. Он отлично умел определять время по солнцу, луне, звездам, узорам туч и полету птиц – в общем, по всему, чем изобилует походная жизнь солдата. Однако вместо солнца, луны и звезд в бледном предрассветном сумраке Господин W увидел небольшое пятнышко, медленно и вальяжно приближающееся к площади. Пятнышко нес ленивый утренний ветерок, а на боку у пятнышка – довольно крупного воздушного шара, как понял Господин W, присмотревшись – светилась эмблема Сопротивления. Ощеренная медвежья морда, украшавшая все люки не работавшей нынче, но оттого лишь более оживленной городской канализации.

Шар заметили, потому что из-за линии оцепления раздались восторженные крики, свист и редкие пистолетные выстрелы. Жандармы пытались сбить летуна, и, присмотревшись еще внимательнее, Господин W понял почему. Под шаром болталась разноцветная связка. Три здоровенные крысы, одна выкрашенная суриком, вторая – индиго, а третья чем-то ядовито-зеленым. Стрельба не утихала, а шар с той же неторопливой неизбежностью, с какой курсировали в водовороте дохлые кошки, приближался к остаткам фонтана. Наконец заметил подарочек инсургентов и Йозеф Мария, потому что, бросив часы, завопил: «Сбейте его, сбейте!» – и сам выхватил из кобуры револьвер. Подчиненные не замедлили последовать примеру начальника, и улица огласилась звуками беспорядочной пальбы.

Господин W снова с удовольствием втянул носом воздух, разящий пороховым дымом, и сказал:

– На вашем месте, дорогой Йозеф, я бы этого делать не стал.

– Но почему? – возмутился усатый обер. – Надругательство, святотатство! – И снова выпалил, промазав, впрочем, на добрых три фута.

Между тем зеваки уже успели оседлать коньки крыш, и кто-то особенно пронырливый, вооружившись биноклем, заорал во всю глотку: «Гляньте, братья, – крысы-то меченые! Это ж не просто крысы, а именные, можно сказать, сами Господа P, W и F!»

Господин W, чье зрение было не хуже, чем у пустельги, хмыкнул. На боках крыс той же белой флюоресцирующей дрянью, что подсвечивала медвежью морду, неизвестный живописец изобразил буквы F, W и P.

Обер-лейтенант замычал от злости, и стрельба участилась.

– Вы бы все же отошли в сторонку, – посоветовал Господин W. – Ваши экзерсисы небезопасны.

Из всех рьяных стрелков к словам W прислушался лишь один молоденький констебль, опустивший пистолет и попятившийся к бронированной машине, куда отступил и сам Господин W.

Шар медленно снижался, будто из него вытекал легкий газ гелий. Еще минута, и он повис ровно в двадцати футах над головой полицмейстера. Тот выругался, задрал руку с пистолетом и выпалил прямиком в летающего гостя. Раздался громкий взрыв. Куски горящей резины расшвыряло над площадью, а связка крыс, лишившись подъемной силы шара, спикировала вниз и грохнулась на голову Йозефа Марии. Последовал еще один взрыв, более громкий – голова и крысы скрылись в облаке пламени.

– Номер два, – спокойно сказал Господин W, наблюдавший за суматохой с безопасного расстояния.

Пока жандармы носились вокруг фонтана, хлопая друг друга по спинам, чтобы сбить огонь, а самые умные повалились в грязь и катались в ней, Господин W обернулся к молодому констеблю.

– Номер два, – повторил он, возможно улыбаясь – хотя улыбка была скрыта маской. – Номера три мы, несомненно, дождемся, но уже не сегодня. Как тебя зовут, мальчик?

– Расмуссен, ваше превосходительство, – побледнев, выпалил юнец. – Констебль Оскар Расмуссен.

– Так вот, с этого дня, полковник Оскар Расмуссен, вы возглавляете полицейское управление. Приказ я подпишу. Найдите мне заговорщиков. Это раз. Два – займитесь поисками Вольфенштауэра. Он старый занудный пердун, но мы прошли вместе три кампании. Будет обидно, если старикан захлебнулся в какой-то канаве или его порезала шпана с Ржавого рынка. И вот еще что… вы слышали мое распоряжение насчет рапорта в десять утра?

– Да, ваше высокопревосходительство. Будет исполнено, ваше высокопревосходительство!

– Не торопитесь. Я буду в особняке Господина Кея. Не тревожьте нас раньше полудня.

Потолок комнаты – не потолок, а свод пещеры в белых гроздьях кристаллов. Ложе окружено колоннами кварца, узорчатыми наплывами известняка, гнездами хрусталя. Однако интереснее всего выглядит пол. Он прозрачен, блестящ, скользок – то ли стекло, то ли огромная льдина. Под льдиной плещется зеленая морская вода.

У задней стены в льдине зияет огромная полынья или даже бассейн. Соленая и горькая вода в нем прохладна, но все же теплее воздуха в комнате, и над поверхностью стоит пар. Хозяин дома сидит, погрузившись в воду по грудь и опираясь спиной о край бассейна. Он вертит в пальцах сухой, хрупкий цветок снежной орхидеи. Мертвый цветок лишен запаха, и Кей все пытается вспомнить, как же пахнут живые снежные орхидеи. Из коридора слышится топот сапог. Кей прислушивается и чуть заметно улыбается.

– Какая пошлость! – вскричал Господин W, влетая в комнату и скидывая на ходу тяжелый кожаный плащ.

Заметно было, что настроение Господина W намного улучшилось – возможно, от вида любимого человека, хотя скорее от предсмертных воплей сгоревшего полицмейстера.

– Ты все-таки сущий лакей, моя радость, – бесцеремонно заявил гость. – Обустроить спальню в духе старой карги – это ж надо додуматься…

– Как будто ты видел спальню старой карги, – спокойно отозвался Кей.

На разоблачающегося Господина W он не смотрел, а продолжал задумчиво вглядываться в цветок.

– Зато не сомневаюсь, ты ее видел, – хмыкнул Господин W, игнорируя предупреждение. – И изучил в деталях. Как и саму каргу. Я, конечно, по сравнению с ледяной ведьмой не канаю.

Кей поднял глаза от цветка и уставился на мускулистый торс Господина W, сегодня для каких-то целей украшенный татуировками с драконами.

– Ты бы хоть спросил, что творится на площади. Или помог мне снять проклятые ботфорты, – проворчал гость.

– Я знаю, что творится на площади. Что касается ботфортов, позови Фроста.

– Да пошел он в бездну, твой Фрост! У меня от него по спине мурашки.

Так и не освободившись от ботфортов и кожаных штанов, Господин W плюхнулся на край бассейна и свесил ноги в воду. От подошв немедленно поплыли грязные разводы. Кей скривился, и посреди полыньи возникла стенка изо льда, отделяющая изгаженную воду от чистой. Господин W, хмыкнув, коснулся пальцами поверхности. Запарило сильнее. Температура в комнате ощутимо поднялась. Лед начал плавиться.

– Вечно ты хочешь остаться чистеньким, Кей, – констатировал Господин W. – А не выйдет.

– Еще как выйдет.

Пробежавшая по воде ледяная корка прочно сковала ноги Господина W. Это, впрочем, ничуть не смутило бойкого гостя. Одним движением вывернувшись из огромных сапог и штанов, Госпожа W вскочила на лед и, оттолкнувшись, заскользила к Кею. То ли не рассчитав движения, то ли, напротив, рассчитав слишком хорошо, она слетела с края льдины и шлепнулась бы прямиком на молодого человека, если бы тот в последний момент не увернулся. Госпожа рухнула в воду, подняв тучу брызг.

– Бррр, какая холодрыга! И соленая – ужас! Давай плескаться! – заорала она, хлопая по воде ладошкой и направляя в сторону Кея небольшое цунами.

– Давай не будем, – предложил Кей и поднял руку с цветком над краем полыньи.

– А это что за сухостой? Чего ты в него так вцепился?

– Это я нашел на груди нашей прелестной гостьи, когда взламывал ее корсет.

– Девочка сентиментальна? – пропела Госпожа, склонив к плечу коротко остриженную головку. – Она таскает целый садово-огородный участок на пышном, волнующемся бюсте?

Мокрый ежик волос блестел. С плеч Госпожи срывались капли, а в глазах плясали озорные искорки. В морозной воде кожа ее чуть побледнела и покрылась мурашками.

– А тебе завидно? – поинтересовался Кей, уставившись на небольшую грудь Госпожи с затвердевшими от холода сосками.

– Не без того. Куда ты, кстати, дел преступную красавицу?

– Она спит. С ней доктор.

– Спит? Да еще и с доктором? А почему не с нами? Давай ее сюда, а можешь заодно прихватить и доктора!

Кей аккуратно положил цветок на лед и сказал:

– Знаешь, не далее как сегодня Иоганн спрашивал, как я тебя терплю.

– И что же ты ему ответил? – улыбнулась Госпожа и снова плеснула в Кея водой.

– Ничего.

– Это потому, что ты трус, милый.

– Не ты первая мне это сообщаешь.

– Но факт от частоты повторения не меняется. Ты трус и холуй. Лакейская душонка. В сущности, Иоганну следовало спросить, как тебя терплю я.

– И как же ты меня терпишь? – поинтересовался Кей.

От обвинений Госпожи выражение его лица не изменилось, лишь слегка сузились глаза и мартовский холод в них сменился январским.

Рука Госпожи, перебирая пальчиками по краю полыньи, отправилась на прогулку и остановилась, лишь накрыв ладошкой ладонь Кея.

– Потому что у тебя ледяные руки, – ответила Госпожа. – Потому что мне прохладно с тобой, милый.

Пальцы Госпожи сжались, и молодой человек чуть поморщился – эта маленькая ладонь сдавливала не хуже железных тисков. Девушка, словно не замечая болезненной гримасы, продолжала:

– Ты еще не сообразил, что точит нас троих изнутри? Иоганн гниет заживо и вечно будет гнить. Микаэль мучается от голода и не насытится никогда. А во мне, дорогой, кипит огонь стольких войн, что любой учебник истории рассыпался бы пеплом. Мы все платим цену за то, чтобы называться Господами… ты просто еще не знаешь, какой счет выставят тебе.

– Отчего же, – процедил Кей. – Знаю.

Госпожа усмехнулась и, облизнув соленые губы, скользнула вперед. Теперь любовников разделяло лишь два или три дюйма зеленоватой воды, сквозь которую бледно просвечивали их тела.

– Нет, не знаешь. Ты же просто деревенский дурачок, в сердце которого ненароком попал осколок льда. Даже сейчас ты не решаешься до меня дотронуться. Ты вечно выжидаешь, пока я тебе разрешу…

Пока Госпожа говорила, вода, обнимающая ее полудетскую фигурку, нагревалась, струящимися змеями взбиралась по бедрам и животу, как будто обряжала девушку в доспех из зеленой прозрачной стали. А там, где грудь и плечи Кея касались поверхности, разрасталась и царапала берег ледяная корка. Лед тянулся к Госпоже сверкающими остриями, тонкими искательными жальцами. Тянулся и не дотягивался, пока Кей, шагнув вперед, не проломил мертвенно блестящую коросту и не впечатал захлебнувшуюся девчонку в ставшую на ребро льдину.

Герде казалось, что пол под ней качается. Нет, не пол, а шаткая палуба судна, а под ним – многомильная глубина, зеленая тьма, где бледно фосфоресцируют щупальца кракена. И еще ей было холодно, очень холодно. По палубе перекатывается снег, скребет промерзшие доски, и от этого сложно стоять… Тьма. Яркий свет, плеск, ожог и бурление стылой воды. Она за бортом?.. Не палуба уже, а льдина. Скользкая льдина, пальцы впиваются в край. Лед крошится под ногтями, и руки срываются, а внизу – кракен. Снова кракен. Он тупо пялится бледными зенками, он разевает клюв, он смотрит вверх, туда, где отчаянно бьется в воде цепляющаяся за льдину девочка. Холод, холод, холод сдавливает ребра, рвет в клочья дыхание. Кракен расправляет одно из многих щупалец, и оно летит сквозь мглу, и захлестывает, и сдавливает грудь Герды, и тянет в глубину. Льдина переворачивается, накрывает Герду с головой, словно для надежности. Небо сквозь лед – все истрескавшееся, с темными вкраплениями и бешено крутящимися пузырьками. Горло заливает вода и уже ничего не видно, ничего, только белый свет в черной бездне, и рвущий легкие огонь, и еще очень больно…

– Больно!

– Так. Наша больная очнулась.

Герда с трудом открыла глаза. Веки как будто залепило гноем – так было, когда она заблудилась в пустыне через два дня после ухода из Долины. Очень, очень тяжелые веки; очень, очень сложно дышать. Под спиной что-то твердое, и твердое давит на ребра. Покалывает в пальцах ног. Во рту привкус крови, на губах сухая корка. С потолка наплывает белое лицо.

– Постарайтесь не говорить.

Голос – как плеск воды в ушах или шепот великана. Лицо говорящего, длинное, костистое и желтоватое, надвинулось.

– Вы помните, как вас зовут? Если да, моргните один раз, если нет – два.

Девушка послушно сомкнула веки и тут же испуганно распахнула глаза – под веками плескался неприветливый океан. Ждал, тянул обратно.

– Отлично, – обрадовался незнакомец. – Еще один вопрос. Сколько пальцев я вам показываю? Нет, не говорите, просто моргните. Один – один раз, два – два…

Герда напряглась и моргнула три раза, и это, кажется, удовлетворило человека с длинным лицом.

– Очень хорошо. Мозг не затронут. Вам крайне повезло, милая моя. Если бы пуля не скользнула по ребру и если бы Господин Кей вовремя не остановил кровотечение… А еще вам вдвойне повезло, что нет обморожения, потому что действовал ваш спаситель довольно неординарными методами.

Кей. Знакомое имя. Герда нахмурилась – девушке показалось, что лоб ее сейчас потрескается от усилия. Кей.

– Ваш хозяин. Вы сейчас лежите в его особняке. Я доктор Маркус Ломбах, ваш лечащий врач. Это все, что вам пока необходимо знать. А теперь постарайтесь заснуть.

Герда попыталась мотнуть головой, но голова лишь слабо качнулась. Она не хотела спать. Она не хотела обратно, туда, в цепкую глубину, в жгучие объятия кракена. Длинное лицо над ней озабоченно сморщилось.

– Слушайте меня. Ваши руки теплеют. Ваше дыхание ровное. Вы думаете о чем-то приятном, необыкновенно приятном. Вам спокойно и тепло. Вас окутывают тепло и покой. Раз. Два. Три. Вы спите…

И Герда заснула, однако окутали ее не тепло и покой, а волны студеного и жестокого моря. Но и море, свернувшись в черную точку, вскоре исчезло, спугнутое резким запахом цветов.

Рожок внутренней связи громко и противно повторял голосом Фроста:

– Мессир, мессир, спуститесь. У нас гости.

По счастью, рожок висел довольно высоко и огонь его не затронул. Стены комнаты обгорели примерно на три фута вверх. Кровать грохнулась на бывшее дно бассейна и разлетелась вдребезги, кристаллы на потолке закоптились не хуже, чем щеки трубочиста, а от роскошного водоема не осталось и следа.

Кей открыл глаза и мрачно уставился на рожок.

– Мессир, Господин F требует вас и настаивает, что дело срочное!

– Проклятье, – сказал Кей. Он приподнялся на локте, оглядел разруху и снова выругался. – Чтоб тебе провалиться, Дафна. Декораторы работали над этой комнатой две недели, а ты ухитрилась все разнести за… – Тут юноша глянул в окно. В разбитое стекло врывался свежий утренний ветерок. Солнце стояло уже довольно высоко, заливая лучами гарь и обломки. – За пару часов. Ты что, задалась целью превратить мой дом в руины? Сначала оранжерея, затем…

– Мессир! Я не могу его дольше удерживать! – взвыл рожок.

– Заткни своему Фросту пасть, – сонно пробормотала Дафна, она же Госпожа, и снова уткнулась носом в плечо Кея.

Молодой человек весьма невежливо пихнул разнежившуюся подругу в бок:

– Проснись. К нам рвется твой коллега.

– А ты спусти его с лестницы, – посоветовала девушка и перевернулась на спину, вольно раскинув ноги по осколкам хрусталя и кварца.

– Чтобы он пробил дыру в мраморной плитке, доставленной с самого побережья? Нет уж, спасибо.

– Тогда принеси мне одежду. Плащ должен быть где-то там, у двери.

Кей с некоторым трудом встал и, окинув комнату еще одним сокрушенным взглядом, принялся карабкаться через завалы. Порог теперь оказался примерно на высоте его груди, что тоже не исправило юноше настроения. Перевалившись наконец на лестничную площадку и выпрямившись, он нос к носу столкнулся с тучным Господином F, который, колыхаясь и постанывая, одолевал последние ступеньки. Рейтузы Господина F, плотно обтягивающие жирные ляжки, были мокры насквозь, с камзола капало. Маску толстяк сжимал в кулаке – очевидно, в ней бедняга совсем задохнулся. Увидев Кея, Господин F замер на месте, словно пораженный взглядом Горгоны.

– Что вы на меня так уставились? – злобно спросил хозяин дома. – И не видели ли вы кожаного плаща?

Игнорируя вопрос, Господин F округлил рот и выдавил:

– Как? И на вас тоже?

Кей и без того пребывал в раздраженном состоянии духа, а вопрос Господина F взбесил его окончательно.

– На меня тоже? Что и на меня тоже? У вас что, мозги вконец заплыли жиром? Какого дьявола вы врываетесь ко мне в дом?!

Против ожидания, Господин F не вспылил, а лишь проблеял, волнуясь и истекая потом:

– На вас. Тоже. Покушение. Там у вас в холле воды по пояс, потолок чуть не обваливается. А вы голый и весь в крови.

Кей мрачно оглядел себя и вынужден был признать правоту упитанного триумвира.

– Да, голый и в крови. Часть из нее даже моя. Вам что-то не нравится? Вас не устраивает, как я провожу свой досуг? Тогда развернитесь на сто восемьдесят градусов и увидите дверь, ведущую на улицу.

Господин F еще некоторое время качал головой и моргал белесыми ресницами, вызывая у Кея острое желание всадить в луноподобную рожу кулак. Наконец толстяк пришел в себя и выдохнул:

– Мне сказали, Господина W следует искать у вас. Он же ведает нашей безопасностью… – Присмотревшись к Кею так и эдак, тучный джентльмен захихикал. – Безопасность! О, все демоны Нижнего Круга! Это она вас так отделала? И вода внизу… Вот мерзавка!

Смешок его прервался каким-то непристойным клекотом, и, обернувшись, Кей увидел Господина W. Непонятным образом тот уже успел обрядиться в плащ, штаны, сапоги и даже нацепить маску – на сей раз в форме здоровенной головы стервятника. Теменной гребень стервятника упирался в притолоку, и Господин W стоял, слегка ссутулившись.

– Вы, кажется, говорили обо мне? – сладко спросил новоприбывший.

Если бы Кей не чувствовал себя дураком, раскорячившись голышом между двоих одетых, он бы рассмеялся.

– Нет, нет, что вы, – пробулькал Господин F, лихорадочно отирая лоб обширным платком. – То есть говорили, но в том ключе, что вы охраняете наш покой, бдите на страже…

– Бдю. Или даже бжу, как вам приятней. И заметьте, отлично с этим справляюсь – вы вон живехоньки и одолели целых два пролета, что с вашими габаритами говорит о недюжинном здоровье.

– Вы издеваетесь?

– Я делаю вам комплимент. Кстати, зачем под вами огромная лужа?

– Господа, – устало сказал Кей, которого изрядно достала роль миротворца. – Давайте перенесем вашу дискуссию в гостиную или, если и она затоплена, в сад. Я велю Фросту накрыть стол…

Против ожидания, слово «стол» не возбудило Господина F. Напротив, на лице толстяка отразился легкий ужас, и он пробормотал:

– Я не хочу есть.

– Ветра Аримана! – вскричал Господин W, с каждой минутой приходивший во все более оживленное расположение духа. – Вас ли я слышу, старина Микаэль? Что с вами стряслось – из стены вынырнул призрак Несвежей Цесарки и испортил вам аппетит?

– Хуже, – угрюмо сказал Господин F. – Почему бы вам, Дафнис, не сплавать к моей машине и не посмотреть, какой сюрприз проклятые террористы преподнесли мне к завтраку?

Кей принял ванну в одной из гостевых спален. Угрюмо хмыкнул, разглядывая многочисленные порезы, царапины и укусы сквозь прозрачную, без зелени, воду. К концу купания вода побурела, но ранки затягивались быстро – намного быстрее, чем следовало бы.

Натянув темную рубашку и брюки, Кей вышел в коридор. В доме стояла тишина. Слышно было, как бьется о плафон лампы обалдевшая муха, как потрескивает паркет и с улицы глухо доносится перепалка. Эту часть особняка декораторы не успели довести до ума. Оконные рамы набухли сыростью, краска на них кое-где облупилась, а местами вздулась пузырями. Пахло сверчками и пылью. Кей поморщился при мысли, что придется переселяться сюда, пока архитекторы не восстановят изувеченную спальню.

Юноша направился к окну, дабы выяснить, что же все-таки происходит внизу, когда одна из дверей по левой стороне коридора приоткрылась и оттуда боком выбрался странный человек. Пару секунд Кей пытался сообразить, в чем же состоит эта странность, и лишь потом понял, что человек бос. На ногах его вместо туфель или, скажем, сапог были серые носки. Двигался незнакомец совершенно бесшумно. Рассохшиеся половицы под ним и не скрипнули. Человек сделал несколько мягких, крадущихся шагов, и только тут заметил Кея. На секунду незнакомец замер.

– Эй, ты!

Странный человек подпрыгнул и понесся по коридору огромными скачками. Он отрывался от пола легко, пружинисто, словно огромный мяч, и при этом по-прежнему не издавал ни звука. Несомненно, при такой скорости незнакомец успел бы достичь лестницы, но тут ему не повезло. Кей щелкнул пальцами, и от стены до стены паркет покрылся тонкой ледяной коркой. Человек поскользнулся и тяжело рухнул на спину.

Оттолкнувшись от подоконника, Кей прокатился по льду и затормозил перед неуклюже ворочающимся беглецом. Однако на сей раз не повезло Кею, потому что незнакомец вытянул руку и ухватил юношу за голень. Пальцы у странного человека оказались неожиданно сильными. Кей взмахнул руками и грохнулся на пол. На него навалилось грузное и неприятно мягкое тело. А самым неприятным было то, что все это незнакомец совершил в полнейшем безмолвии – ни пыхтения, ни чертыхания, вообще ничего. Две руки сомкнулись на горле Кея и принялись давить. Если до этого у юноши и были сомнения, необходим ли ему воздух, сейчас все сомнения улетучились. В глазах Кея потемнело. Его собственная ладонь слепо зашарила, пытаясь нащупать лицо нападавшего. Воздух в коридоре похолодел, с пальцев Кея сыпались тонкие иглы инея – а душителю хоть бы хны. Наконец пятерня Кея ткнулась туда, где, по замыслу, должно было находиться лицо разбойника – но вместо человеческой кожи юноша ощутил под рукой лишь грубую ткань. Ткань мгновенно обметало льдом, однако хватка на горле не ослабла. Кей отчаянно забился – и тут его окатило тепловатой водой, а рядом с ухом грохнуло. Существо чуть разжало пальцы. Кей взмахнул рукой, и разлившаяся по полу лужа обернулась сотней острых льдинок. Льдинки взвились, распарывая ткань, кромсая на куски душившую его тварь. Кей откатился в сторону и сумел подняться на четвереньки.

Посреди коридора вяло ворочалось нечто, утыканное ледяными иглами и оттого смахивающее на диковинного ежа. Из прорех с тихим шелестом сыпался песок. За спиной у подыхающей твари стояла Герда в сорочке и босиком. У ног девушки валялся разбитый кувшин. Над водой, выплеснувшейся из кувшина и сейчас превратившейся в ледяную лужу, торчали белые венчики снежных орхидей. По коридору плыл густой приторно-сладкий запах.

Прежде чем Кей успел поблагодарить девушку за спасение, колени Герды подогнулись, и она упала рядом с песчаным големом.

Больше двухсот лет назад, еще при Королеве, парфюмерная промышленность благоденствовала. В Городе, задушенном снегом и тьмой, дворцы аристократов сияли разноцветными огнями. В них шли нескончаемые балы, и бальные залы благоухали цветами – розой, шиповником, сиренью и лилиями, но самым модным запахом сезона всегда оставался один и тот же. Эссенцию, отпускаемую в крошечных хрустальных флакончиках, получали из любимого цветка Королевы. Цветка-убийцы. Одной капли духов хватало на то, чтобы комната на несколько дней пропиталась изысканным ароматом. Больше одной капли расходовали лишь безумцы и самоубийцы. На заводах, где из Occludia Pollinaris выделяли эфирные масла, введена была система двойного кондиционирования, а работники не снимали респираторов. И все же помогало это не всегда. Получаемый экстракт приносил владельцам миллионы, а родственники погибших могли утешаться тем, что перед смертью их близкие видели прекрасные сны.

Снежные орхидеи убивают запахом. На ночь их следует убирать из комнаты, особенно если в ней старик или маленький ребенок. Или, скажем, раненая девушка.

…Сладкий аромат орхидей. Ветер чуть шевелит белые венчики. В заросшем цветами саду прямо на земле спит маленькая девочка. Волосы цвета темного золота упали на разрумянившееся лицо. Девочка спит, подогнув колени, положив ладошку под щеку, спит так мирно и сладко, что совсем не хочется ее будить. Кей стоит в нерешительности.

– Болван, – тревожно звенит бубенцами Пугало. – Уноси ее оттуда поскорей!

Кей оборачивается и видит аккуратный домик. По каменной кладке ползет вьюнок, черепичная крыша приветливо алеет на солнце, а на верхней ступеньке лестницы, ведущей на заднюю веранду, сидит Пугало и истошно орет:

– Парень, ты что, оглох?! Снежные орхидеи убивают запахом! Как старуха разрешила ей гулять в саду одной, ума не приложу. Ну, давай, что ты там растопырился? Неси девчонку в дом!

Кей – нет, не Кей, а Джейкоб – послушно наклоняется, подсовывает руки под покорное тело и с усилием поднимает спящую Клару…

– Я забыл… – медленно произнес Кей и встал на ноги. Запах орхидей по-прежнему кружил ему голову, хотя уже не мог принести вреда. – Я забыл…

Лед под ногами сухо блестел. Девушка лежала неподвижно, а голем еще подергивался, еще не весь песок высыпался из мешка и натянутого на него камзола.

– Я забыл, Пугало, – тихо повторил Кей. – Я забыл, что снежные орхидеи убивают запахом, и от этого она чуть не умерла. Ох, и ругалась тогда бабушка… – Блуждающий взгляд юноши остановился на куче песка, и светлые брови сошлись к переносице. – И я почти забыл тебя, Пугало. Спасибо за напоминание.

Кей резко развернулся и прошагал к окну, дробя каблуками лед. Потянув шпингалет, широко распахнул створки. В коридор ворвался свежий ветерок. Вместе с ветерком в окно вальяжно вплыл черный воздушный шар. Привязанный к шару круглый тканевый сверток стукнулся о подоконник и, одолев преграду, повис в двух локтях над полом.

Глава 8

Лягушонок Оскар

Будущее Лягушонка Оскара было расчерчено, как узор жилок на листьях водяной красавки. Он родился в Гнилых Канальцах, а родившиеся в Гнилых Канальцах там же и подыхают, уткнувшись последний раз лицом в знакомую грязь и тину и захлебываясь ее влажными испарениями. Точнее, нет, не совсем так. Если верить старине Полю, приемному папаше Лягушонка, мальчишку принесла кикимора.

Кикиморы, тощие чешуйчатые твари с бледными глазами и цепкой хваткой, расплодились в Канальцах за последнюю сотню лет, когда море окончательно отступило и даже оставшиеся за ним солончаки обратились в горячую пыль. Кикиморы вили гнезда в самых глубоких стоках городской канализации, куда не добирались ни любители запретных развлечений, ни Сопротивление. Вили гнезда и выращивали пискливое потомство. Потомство ело жирных мясных мух и дохлых крыс, а родители пожирали все подряд, неплохо заменяя не предусмотренных городским бюджетом мусорщиков.

Когда-то, до прихода Господ, Гнилые Канальцы и вправду были настоящими каналами и от недалекого побережья их отделяла череда шлюзов и дамб. В короткий судоходный период по каналам возили грузы на приземистых баржах, а зимой здесь устраивали катки. Все от мала до велика, владельцы коньков серебряных, и стальных, и грубых, деревянных, выходили на лед и носились от Ледяных садов до Центральной площади. Все, барчуки и беднота. Скользкий лед не признавал неравенства. Равенство сохранилось в Гнилых Канальцах и сейчас. Если рассуждать о социальной справедливости, то, пожалуй, лишь Ржавый рынок и окраины Собачьего пустыря – вотчина Ящериц – могли похвастаться такой лихой вольницей. У каждого рожденного здесь был шанс издохнуть, уткнувшись в последний раз лицом в знакомую грязь.

Так вот, о кикиморе. Как рассказывал Папаша Поль, прихлебывая из бутылки с щербатым горлышком, кикимора неслась по бережку. В лапах уродина тащила какой-то сверток. Папаша Поль, лучшие деньки которого давно миновали, промышлял сбором мусора на дне Стрельного канала. Весной, после долгих и заунывных дождей, канал с грехом пополам наполнялся водой – по нему даже сплавлялись на плотах и плоскодонках. К лету вода исчезала, и в буром вонючем иле можно было обнаружить массу интересных вещей – не считая звериных и человечьих трупов. Папаша Поль как раз брел по грязи, позыркивая направо и налево, ворочая костылем и щупая дно пальцами босых ног, когда сверху показалась кикимора. С кикиморами обитатели Канальцев редко связывались – больно уж у тварей острые когти и зубищи – однако сверток привлек внимание Поля. Кикиморы, как вороны, падки на все блестящее, и порой в их подземных гнездах можно найти весьма забавные предметы. Кольца. Браслеты. Черепа с золотыми зубами. И прочее полезное барахлишко. Папаша Поль, завидев сверток, свистнул в два пальца, завопил и швырнул в уродину костылем. Не попал, однако кикимора, заругавшись на свой кикиморский лад, бросила сверток и юркнула в ближайший сток. Папаша Поль радостно заковылял к трофею. Трофей лежал, медленно погружаясь в грязь, жалобно поквакивал и сучил в воздухе голыми ножками. Некоторое время Папаша Поль размышлял, не предоставить ли младенца его судьбе, но все же человеколюбие победило. Так Лягушонку повезло в первый раз.

Во второй раз ему повезло, когда Папаша Поль швырнул младенца в Саргасову лужу. Так уж повелось, что все родившиеся в Гнилых Канальцах проходили через этот нехитрый обряд. Если дитя поплывет, значит, станет честным Головастиком, а впоследствии и равноправным членом Лягушачьей братии. Если нет… что ж, не судьба. Саргасова лужа была единственным водоемом в Городе, не пересыхавшим даже в разгар самого жаркого лета. Говорили, что ее подпитывают воды подземного Мертвого озера, которого не видел никто, но о котором все слышали. Как бы там ни было, Папаша Поль вышел на топкий бережок и под одобрительный хмык тогдашнего Водяного уронил мальчонку в воду. Мальчонка погрузился с головой. Мусорщик успел уже порадоваться, что одной бедой в его жизни стало меньше, когда по поверхности пошла рябь. Младенец плыл, плыл под водой, ловко загребая несильными ручками и помогая себе ногами, и через пару минут из Лужи показалась его круглая головенка. Папаша Поль вздохнул, вынул младенца из грязи и протянул Водяному. Главарь Лягушек шлепнул мальчонку по заднице, отчего тот заорал во всю глотку. Водяной, прислушавшись к басовитому вою, одобрительно буркнул: «Добрый будет Головастик», – и сунул дитя в руки приемному папаше. Так Лягушонок родился во второй, хотя и не в последний, раз.

Дальше все пошло, как оно и идет всегда. Для начала Папаша Поль завернул младенца в тряпье и вручил Мамаше Синявке. Мамаша Синявка просиживала дни на бережку Стрельного канала, дергая за ноги прохожих и выклянчивая подаяние. Порой, когда Головастик начинал пищать особенно громко и голодно, Мамаша Синявка пихала в рот проглоту тряпицу с разжеванным кислым хлебом.

В три года Головастик научился стоять на стреме, в пять карабкался вверх по сточным и вниз по каминным трубам и необычайно ловко открывал форточки, в шесть таскал кошельки у ловящих ворон лохов. Так делают все, так уж оно повелось, таков узор жилок на ладонях Воровки-Судьбы. Одни ходят в шестерках, другие сколачивают банды, а всех под конец ждет топкая грязь.

В шесть лет Головастик, уже нареченный мирским именем Оскар, мало отличался от остальных пацанов Гнилых Канальцев. Выгоревшие светлые волосы, облупившийся курносый нос, подбородок чуть твердоват для такого малыша – ну да жизнь не спросит, шесть тебе или шестьдесят. Серые упрямые глаза Оскара с удовольствием щурились на солнце и на зеленых скользких лягушек, которых он с пацанами ловил по весне в глубоком – чуть ли не по пояс – иле, а затем пек на углях. Лягушата никогда не стеснялись закусывать своими тезками. Серые упрямые глаза Оскара щурились внимательно и остро, когда приходилось перебегать улицы и переулки рядом со Ржавым рынком – обителью враждебных Крыс.

С Крыс, рыжеволосой девки и вязальной спицы и началась третья жизнь Оскара, но случилось это нескоро, только через семь лет. А пока шестилетний Оскар гордо принес Водяному пятьдесят серебряных долларов – пусть ему в рожу плюнут, если хоть одна монетка добыта честным путем – и из Головастика стал самым настоящим Лягушонком.

– Я тебе говорю – Крысы его давно пометили. Надо брать сейчас, пока Пет не расчухался.

Лягушонок Оскар почесал за ухом и дрыгнул ногами. Они с Водомеркой сидели на мостках. Рядом валялись забытые удочки, а с воды тянуло гнилью и тиной.

Некоторые считают, что рыба в Гнилых Канальцах давно перевелась. Некоторые не так уж далеки от истины, однако в Саргасовой луже все еще попадались окуньки и слепые красноперки. Матушка Синявка запрещала маленькому Оскару рыбачить на Саргасовой. Тетка была свято уверена, что окуньки – не просто окуньки, а души невинно загубленных младенцев. Оскар сначала тоже верил, но голод не тетка. Младенец он там или просто рыба, а зажаренный на палочке окунек лучше, чем вообще ничего.

– Аптекарь? – задумчиво протянул Оскар. – И чё мы там возьмем? Склянки с микстурой, шоб продристаться?

– Дурак! Если Пет на него глаз положил, значит, будет хабар. Может, он там золото из дерьма гонит. Говорю же – непростой старикан.

Оскар почесал в затылке и уставился на ряд лачуг, окружавших Саргасову лужу. Кривые, косые, навалившиеся друг на друга, как пьяницы после гулянки, упирающиеся в дно гнилыми костылями столбов-подпорок, а порой и просто едва выступающие из воды кучи досок вроде бобровых хаток. Не то чтобы Оскар видел когда-то бобровые хатки.

– Есть маза, – продолжал убеждать Водомерка, длинный, голенастый юнец года на два старше Оскара. – Прикинься больным, малахольным каким. «Дедушка, дедушка, мне бы хлебца корочку. Оголодал совсем, оборвался. А работы никакой нет? А я по хозяйству спорый, я все могу».

Голос Водомерки звучал одновременно фальшиво и жалобно. Оскар хмыкнул:

– А чего ты сам не пойдешь?

Водомерка осклабился:

– Да ты на рожу мою посмотри. Кто меня возьмет? А у тебя ничего, фасад правильный.

Оскар почесал в затылке. Еще раз почесал. Поплавок на его удочке дернулся и ушел под воду.

– Тащи! – истово завопил Водомерка. – Здоровый, сука, окунь!

Оскар подсек и вытащил окуня.

У старика на хозяйстве и так уже значились оборванный студентик и девка – это Водомерка определил, пока пас аптекарскую хату. Девчонка-то все и решила. Когда Лягушонок, зеленее травы (утром нарочно съел рвотного камня), подполз к порогу аптеки, дверь открыла пацаночка года на три постарше Оскара. Рыжая, как грех, с кошачьими глазами и очень спелой фигуркой.

– Тебе чего, мальчик?

«Я бы сказал, чего мне», – подумал Лягушонок, который к своим тринадцати имел уже постоянную маруху, верткую и скорую на смех Наперстянку.

– Хлебца бы мне, – пропищал Оскар, насилуя ломающийся басок.

– Ой, ты голодный? Я сейчас.

Рыжая махнула подолом платья, как лиска хвостом, и умчалась в глубь дома. Пока она ходила, Оскар деловито перебрался через порог и начал приглядываться. Аптека как аптека. Прилавок, на нем машинка для содовой, по стенам полки с колбами и бутылками. Чего тут Пет углядел? Замок на двери простой совсем. Любой скокарь возьмет, изнутри помогать не требуется.

Из глубины дома послышались шаркающие шаги. Кажись, сам старикашка ползет. Оскар напрягся и скорчил рожу пожалобней. На всякий случай покосился на дверь – если тика́ть придется, чтобы путь был свободный. Когда снова обернулся, из-за раздвинувшейся ширмы выступил высокий, сутуловатый старик в изрядно пыльном балахоне. Старик опирался о плечо давешней девчонки. Поправив на носу очки, старикашка сказал надтреснутым голосом:

– Ну-ка, ну-ка. Кто тут у нас? Очередные голодающие?

– Ой, голодаю, дяденька, – просипел Оскар.

Старикан оглядел его и так, и эдак, прищелкнул языком и спокойно заявил:

– Что-то к нам голодные зачастили. Вчера один приходил. Постарше тебя. Рыжий, вон, вроде нашей Герды. – Тут апекарь любовно потрепал девчонку по огненным патлам.

«Пет, хмырь болотный!» – грянуло в голове Лягушонка.

– Очень он аптекарским делом интересовался. Всю жизнь мечтал в ступке пестиком ворочать. А ночью, после того как я его отправил, он же в замке отмычкой ковырялся. Только замок на моей двери не простой, а с секретом. Бежал рыжий, только пятки посверкивали. А ты, малый, о чем мечтаешь?

Оскар понял, что мечтает убраться подальше. Бледно-голубые глаза аптекаря – самый тролльский цвет – так и посверкивали из-за толстых очечных стекол. И вдруг, ни с того ни с сего разобрало Лягушонка совершенно неуместное веселье.

– Я, дяденька, – заявил он, выпрямляясь и нагло глядя прямо в голубые аптекарские зенки, – мечтаю хатку твою поставить на уши, а рыжухе твоей вдуть. А еще мне бы хавчика. С утра, понимаешь, блюю и дрищу, в брюхе сплошные ветры.

Девка захлопала глазами и потянула старикашку за рукав:

– Шауль, что он говорит?

– Ничего, милая, – ответил старик, с интересом приглядываясь к Оскару. – Он говорит правду.

Прежде чем Оскар успел развернуться и дать стрекача, аптекарь подошел и ухватил мальчишку за подбородок. Пальцы у старика оказались неожиданно сильные и жесткие.

– Э, да и ты не так прост, как кажешься, – протянул хозяин аптеки. – Есть хочешь, говоришь?

– Хочу, – мрачно подтвердил Оскар. Тряхнув головой, он высвободился из аптекарской хватки и отступил к двери.

– Герда, принеси мальчику поесть. Там, кажется, еще остались Мирандины булочки, а на столе мед и масло.

Если старикан хотел поймать Лягушонка на жрачку, то не на того напал. Мед! Видали мы ваш мед. На него глупые мухи как раз и липнут. Лягушонок сглотнул кислую слюну. Девчонка снова нырнула за ширму. Старик, убедившись, что рыжая ушла, подошел к Оскару и тихо сказал:

– Я не знаю, что вы затеяли. Ничего такого в моей аптеке нет. Если вам рассказали, что я делаю золото из свинца или другую подобную глупость, – это неправда. Передай своим приятелям, пусть оставят меня в покое. А то ведь в следующий раз мой замок не просто пугать будет, он кусаться начнет.

Лягушонок поскреб в затылке и хмыкнул:

– Это, дяденька, не ко мне. Это к Рыжему Пету. Он из Крыс. А мы – Лягушки.

– И чего вам, Лягушкам, у меня в аптеке понадобилось?

Оскар пожал плечами:

– Так мы за Крысами. Если Крыса кого занюхала, значит, сыром пахнет.

Старый аптекарь снял очки, покусал дужку и тихо ответил:

– Сыром, мальчик, пахнет обычно из мышеловки.

Лучше бы Оскару было просто съесть меда. Мед девка и впрямь приволокла, да не просто так, а на подносе, в горшочке, рядом в масленке масло и булка – белая, пухлая! Съесть и убраться подобру-поздорову. Однако Лягушонка разобрало любопытство. Облизывая сладкие пальцы, он пристроился за углом и принялся наблюдать. Когда солнце коснулось морского змея-флюгера на крыше, притащилась какая-то бабка. Видать, подружка старого хрена. Дверку за собой прикрыла так аккуратно, и снова – ничего. От жары и сытости Оскара начал разбирать сон. Лягушонок тер глаза, зевал в кулак и даже ущипнул себя за ухо пару раз для пущей бодрости. Наконец дверь снова отворилась, и показалась рыжуха. В руке у нее покачивалась корзинка, а из корзинки торчали спицы и кончик вязаного шарфа. Самое время! Лето как раз наливалось жарой, и ночами пекло, как в заводской топке.

Девчонка захлопнула дверь и зашагала прочь. Широкая синяя юбка спускалась почти до щиколоток, но когда сзади поддувал ветерок, ткань аппетитно прилегала к круглым ягодицам. Лягушонок хмыкнул. Наперстянке бы это не понравилось. Ревнивая злючка. Оглянувшись на дом, где не происходило ровно ничего интересного, Оскар еще раз облизал пальцы, сплюнул и, запихнув руки в карманы, отправился за рыжухой.

Рынок гомонил вечерним усталым гомоном, и гулять здесь Лягушонку вовсе не следовало. Рынок держали Крысы. Торговцы уже расходились, запирали ларьки, покупателей было мало – как раз чтобы нарваться на неприятности. Мухи кружились над мясными и рыбными прилавками. Девчонка шла, потряхивая корзинкой, обходя зеленые вонючие лужи. Лягушонок по пути стащил из фруктовой груды персик. Сок тек по подбородку. Затылок пекло, будто до заката не оставалась всего-то пара часов. Рыжая свернула в ряд, где торговали пряностями и откуда остро тянуло мускатом и имбирем. Неподалеку обосновались Караванщики со своими верблюдами. Лягушонок недолюбливал Караванщиков. Вроде смотришь – человек как человек, толстый, бритый, смуглорожий, а все кажется, что из-под халата высунется хвостик. Покосившись на чужаков, Оскар уже двинулся было за девчонкой – и замер. В уши ввинтился писклявый крысячий говорок:

– Петух кысал полкорочки, шуковал принорить мышутку. Петух шебуршится за скол, жигает, колдунок за мышутку забздит и охлыстнется, там и сыр, и вар…

Лягушонок съежился и метнулся за ближайший прилавок. Сверху на него неодобрительно уставился большой, облезлый с боков верблюд. Вот какое, значит, тут золото из говна. Какой-то ферт – Петух? – обещал Крысюкам полкуска, если те похитят девчонку и обменяют у аптекаря на какой-то осколок. Что еще за осколок? Эх, да плевать, лишь бы выбраться отсюда… Ох и задаст он Водомерке, фраеру конченому, ох и задаст! Лягушонок осторожно выглянул из-за пахучего верблюжьего бока. По рынку шли трое. Двоих он не знал, а вот третий, Богомол, был широко известен в узких кругах. Петов кореш, считай правая рука. Мокрушник. И карась. Лягушонок чуть не хмыкнул. Карась-Богомол, ну и рыбка получается. Длинная, сухая, вся словно на шарнирах башка Богомола ходила туда-сюда, и прижатые к бокам тощие лапы подрагивали. Трое нацелились на девчонку. Ну давай, рыжая, оглянись! На рынке еще полно народу. Давай, дерни от них или завизжи как следует. Девчонка не оглянулась. Она торговала что-то у старой карги в провонявшем заморской дрянью ряду. Узкая спина и юбка, широкая на бедрах, рыжие волосы по плечам, эх, дура, ну сейчас же тебя, сейчас, вот прямо сейчас…

Когда девчонка оглянулась, было уже слишком поздно. Двое с боков держали народ – да и не рвался никто особенно, Крыс здесь знали. Богомол, красивый как смерть, подвалил к рыжухе и осклабился во всю пасть:

– Погуляем, мышутка?

Та замотала головой и попятилась. Богомол вытянул пятерню и пихнул девчонку в грудь. Не сильно, а так, чтобы она упала спиной на прилавок. Корзина выкатилась из руки, из корзины – клубки шерсти. Все клубки бойко пошустрили прочь, кроме одного, синего, и, приглядевшись, Лягушонок понял почему. В клубок была воткнута длинная железная спица.

У девчонки оказались очень белые коленки. Белые, совсем не загоревшие. На одну из них черным паучиной плюхнулась Богомолья пятерня… Девка дернулась и запоздало взвизгнула. В спину Лягушонку нервно задышал верблюд. Верблюду не понравился визг.

– Посмотрим, как тебе это понравится, образина, – процедил сквозь зубы Лягушонок и, подхватив в пригоршню рассыпавшийся красный перец, швырнул вислогубому в закисший глаз.

Раздался рев. Скотина завопила и заметалась, обрывая повод. Из шатра выскочил толстый Караванщик, но где ему было удержать двугорбого гада. Верблюд рванулся прочь, врезаясь прямо в собравшуюся у мускатно-имбирного прилавка толпу. Двое Крысюков отшатнулись, в толпе образовался зазор… а Лягушонок уже сжал в кулаке такую удобную спицу и уставился на ямку, ямку на бритом затылке Богомола, как раз между основанием черепа и выступающими позвонками.

Спица вошла легко. Слишком легко. Слишком легко, чтобы все случившееся оказалось правдой – ведь Лягушонок еще никогда никого не убивал…

Он выдернул девчонку из-под дохлого Крысюка. Бежать толком та не могла, все спотыкалась, но их, кажется, и не преследовали. И уже прислонив рыжую к стене в одном из переулков за рынком и глядя в сумасшедшие зеленые глаза, не мокрые от слез, а совсем сухие, Лягушонок понял, что окровавленная спица все еще зажата у него в кулаке. Он выпустил железный штырь, и тот зазвенел по камням.

Если бы Лягушонок знал, что, совершая благородный поступок – первый и последний в своей жизни, – он обрекает старого Шауля на верную смерть, то, пожалуй, трижды подумал бы, прежде чем вонзить удобную спицу в податливый затылок.

Пришлось идти с повинной к Водяному, потому что так заведено – коли вышла размолвка между бандами, дело разруливают вожаки. Водяной был личностью выдающейся. Если Крысы Ржавого рынка вели родословную от Крысословов, а те – от самых настоящих крыс, то и Лягушкам требовалось в грязь лицом не ударить. Водяной утверждал, что произошел от мифической Амфисбены, будто бы выползшей в горячке любовного гона на берег и оприходовавшей красавчика из приморских дворян. На самом деле, конечно, никакой Амфисбены не было, а был неудачный эксперимент Господина P, джентльмена редкостной учености, полвека назад увлекшегося селекцией. Судя по результату, Господин P пытался скрестить человека и жабу. От жабы Водяному достались пупырчатая зеленоватая кожа, выпученные зенки, толстое брюхо и перепонки на пальцах, а от человека – природное человеческое гадство.

Водяной восседал на троне – створке гигантской беззубки, которую с немалым трудом доставили в Город Караванщики. Ноги, или, вернее, задние лапы Водяного возлежали на спине пышногрудой блондинки, а не менее пышногрудая брюнетка делала хозяину педикюр. То есть попросту полировала кривые желтые когти Водяного и затачивала их для пущей остроты алмазной пилкой. Когтями Водяной превосходно умел орудовать, что доказывали длинные параллельные шрамы, украшавшие физиономии доброй половины лягушачьего племени. По правую руку Водяного стоял столик с горшком и аквариумом. В горшке жили, а точнее, ожидали неминуемой смерти жирные червяки. В аквариуме обитала крупная жаба. Время от времени Водяной запускал руку в горшок и подносил жабе угощение, которое та принимала с выражением бесконечной брезгливости. Примерно с таким же выражением глава лягушачьего племени смотрел сейчас на Оскара.

– Да, облажался ты картинно, – заметил Водяной, любивший культурную речь. – Вот что, юный Оскар. По замыслу и по требованию моего рыжекудрого коллеги с Рынка мне бы следовало пустить тебя на прокорм Прелестнице. – Тут Водяной нежно почесал своей любимице спинку; та рыгнула и устремила на хозяина полный отвращения взгляд. – Но тебе, малыш, сильно подфартило. Как раз подошел срок Набора. Являясь несовершеннолетним, ты не можешь официально претендовать на должность в городской полиции, которая бережет нас как умеет, но парень ты рослый, за пятнадцатилетнего, пожалуй, сойдешь. Так что так мы и запишем: Оскар Расмуссен, пятнадцати лет от роду, по Набору отряжен в префектуру Седьмого округа.

– Это что, из Лягушек в Свиньи? – буркнул Оскар.

По договору с городской администрацией, раз в пять лет представители Лягушек, Ящериц и Крыс вступали в ряды блюстителей порядка. Через этих выборных разруливались вопросы, периодически возникавшие между группировками и полицией. Особой любви к выборным не питали ни их фартовые братья, ни новые сослуживцы, но было у перевертышей одно важное преимущество – неприкосновенность. Тот, кто невзначай порежет перевертыша, ответит не только перед законом, но и перед ворами, а держать ответ перед теми и другими мало кому захотелось бы.

– Придержи язык, Оскар, – серьезно сказал Водяной. – Лягушка всегда остается Лягушкой, даже если пасется со свиньями. Постарайся хорошенько это запомнить.

И Оскар запомнил и унес это знание в новую, третью жизнь.

Третья жизнь была второй не слаще. Очень скоро выяснилось, что, значась младшим констеблем, на практике Оскар угодил в отдел особых поручений. Особые поручения заключались в том, чтобы разбираться с чересчур успешными предпринимателями (на чьи заводы и магазины положил глаз охочий до чужого добра Господин F) или чересчур несговорчивыми аристократами (в чьих садах Господин W, любящий веселье, пожелал развернуть лагерь для военной игры «Пепелище»). Особистов не любили, но побаивались.

Двойной страх и двойная нелюбовь – такое подкосило бы любого, но только не Лягушонка Оскара. Вот и сегодняшнее назначение констебль Оскар Расмуссен принял со смирением, достойным истинного философа. Он внимательно изучил бланк приказа и красную печать, отправил документ в ящик стола (еще две недели назад принадлежавшего графу Рогану фон Вольфенштауэру) и выглянул в коридор. В коридоре было, несмотря на ранний час, не продохнуть. Перед правой допросной выстроилась очередь аптекарей и фармацевтов, как на подбор, сизолицых и грустноглазых. У входа в убойный отдел стояла кучка Караванщиков, смуглых и агрессивно-усатых. Оттуда слышалась гортанная речь, прерываемая временами окриками дежурного. У левой допросной толпился народ, а доносившийся оттуда визгливый голос принадлежал, без сомнения, скандальному журналисту Франсуа Бонжу, более известному как Маяк Безбашенный. Изучив обстановку, Расмуссен поспешил к левой допросной.

Пробившись сквозь толпу, новый полицмейстер узрел следующее: обильно потеющий инспектор Петерсен прятался за столом, причем взгляд у детектива сделался совершенно оловянным. Допрашиваемый, напротив, являл собой образец живости и трепался без умолку. Размахивая блокнотом и химическим карандашом, он пытал инспектора:

– Что вы можете сказать о кадровых перестановках в вашем ведомстве? Чем, на ваш взгляд, вызвано неожиданное назначение констебля Оскара Расмуссена на должность полицмейстера? Полагаете ли вы, что слухи об интимной связи означенного Расмуссена и высших представителей власти в нашем городе не лишены оснований?

Оскар остановился за спиной журналиста и приготовился насладиться сценой. Инспектор Петерсен, узрев начальство, слегка оправился, шарахнул по столу кулаком и заорал:

– Пасть закрой, писака недоделанный! Убери карандаш! Ты не в цирке, сволочь, и вопросы здесь задаю я!

– В самом деле? – Ничуть не смутившийся Маяк положил блокнот и карандаш на стол. – Так задавайте. Как честный гражданин с радостью на них отвечу.

– Что вы знаете о Сопротивлении?

– О Сопротивлении? Да практически всё.

По-прежнему не замечая Оскара, журналист откинулся на спинку стула, промокнул губы платком, от которого поплыл по комнате удушливый парфюмерный запах, и заговорил:

– Да, так вот. Сопротивление. Лет эдак сто назад пришла в головы нашим триумвирам блажь вернуть Городу самоуправление. До этого как-то спокойно обходились тиранией, а тут, значит, стукнуло. Поручили это дело Господину W. А Господин W у нас, как вы знаете, затейник редкостный. Веселая душа. Зачем, говорит, устраивать выборы, тратить время и деньги на такую чушь? Мы всё проще сделаем, экономичней и гуманней. Семейство и подельники одного из кандидатов в бургомистры проживали в Ледяных садах, второго – за Стрельным каналом. До ратуши расстояние и оттуда, и оттуда примерно одинаковое. Вот, решает веселый Господин W, мы и устроим забег. Пускай оба кандидата с чадами и домочадцами бегут к ратуше, и голышом, и по морозцу – зима тогда была. Кто первый добежит, тот и мэр, а второму – хер. А что, правильно. Зачем нам бургомистр-хиляк? И он сам, и семейство здоровенькими должны быть, чтобы о городском благе радеть неустанно.

Глаза инспектора Петерсена вновь стали безжизненными. Судя по тишине, воцарившейся за спиной Расмуссена, голос журналиста оказывал гипнотическое действие не только на несчастного детектива.

– Предок нынешнего бургомистра, – продолжал Маяк, – оказался слегка умнее своего соперника. Он заранее, ночью, через окошко залез в ратушу и там притаился. А бежать пустил своего братца, с которым у них было удивительное фамильное сходство. И натурально, куманьки второго кандидата, запыхавшиеся и все в грязи, до дверей добрались, а тут сюрприз: ворота на замке. Они в дверь колотятся, а сзади уже родственнички ратушного затворника напирают. Вышла там отличная потасовка: тому в рыло, тому под дых, этого вообще ненароком придавили. А Господин W на площади стоит, руки в боки, и со смеху покатывается. Наконец команда того, что поумнее, взяла ступеньки с боем, а тут им уже и дверь открывают. Соперники: как же так, нечестно! А Господин W им: а вам и не обещали, что будет честно. Кликнул Стальных Стражей, и проигравших всех-то в городскую канализацию и смели. И на поверхности запретили показываться. Они там две дюжины лет жили и плодились, ну и побунтовывали иногда, наружу лезли, что те крысы. Вот так и возникло наше городское Сопротивление. На том, ребятушки, стоим! – патетически возопил журналист и оглянулся, чтобы проверить эффект своей речи.

Расмуссен поднял руки и несколько раз громко и отчетливо хлопнул в ладоши. Маяк смутился лишь на секунду, после чего вновь вцепился в блокнот и заорал:

– О! Кого я вижу! Новоиспеченный полицмейстер! Мой юный друг, вам непременно надо дать мне эксклюзивное интервью. Первая полоса светской хроники: «Свежая кровь вливается в старые жилы». Вы знаете, что некий монарх, или не монарх, или отец церкви, не важно, однажды решил омолодиться и перелил себе кровь двенадцати прекрасных юношей? Скончались и монарх, и юноши, хе-хе… какая жалость. Так интервью будете давать или к вам уже подкатились эти акулы и спруты из «Времечка»?

– Отчего же, – сказал Расмуссен, – непременно буду. Берите карандашик и пишите: «Известный светский хроникер был задержан по подозрению в участии в нелегальной игре “Ваша буква” и на время следствия помещен в камеру…» Куда бы вас поместить? – Он обернулся и поинтересовался у столпившихся в коридоре детективов: – Кто там у нас есть с Ржавого рынка?

– Отвертка и Лис…

– Лис? Отлично. У него как раз братишка пропал в катакомбах недели три назад. – Вновь повернувшись к репортеру, Расмуссен сказал: – Ребята с Ржавого рынка очень интересуются этой популярной игрой. Думаю, вам будет о чем потолковать. Констебль, выведите заключенного…

– Какого черта?! – заорал Маяк. – Это и было один раз, восемь лет назад… Я уже искупил!

– Так искупите еще раз. Покажите на городском плане, где находятся входы в мастерские и штаб подполья, – и проведете ночь в объятиях госпожи Забески, Котельная набережная, дом пять, а не в обществе Отвертки и Лиса.

Журналист улыбнулся. Улыбка эта Оскару не понравилась – было в ней что-то такое, некий нехороший намек или предвкушение, но толком разобраться молодому полицмейстеру не удалось. Сквозь толпу пробился посыльный в форме и протянул Расмуссену конверт:

– Срочно, ваше высокоблагородие.

И хотя обращение приятно щекотнуло Лягушонка, содержимое конверта быстро заставило его забыть и о собственном, незнамо откуда свалившемся благородстве, и о гримасах подлюки-журналиста.

В особняке Кея, куда Расмуссена вызвали срочной депешей, было не менее оживленно, чем в префектуре, хотя и на свой, макабрический лад. Расмуссен добрался сюда на пролетке, которая была быстрее и маневреннее, чем ведомственные паромобили. Проезжая через Центральную площадь, где строители и ассенизаторы все еще разгребали обломки фонтана, Оскар недовольно поморщился. Из-под колес пролетки фонтанами летела жидкая грязь. Пешеходы шарахались. Возничий осадил заклекотавших страусов перед крыльцом особняка, и полицмейстер, скинув шинель на руки швейцару, взбежал по широкой лестнице. Наверху его приветствовал слуга Кея, белый и важный Фрост. Едва склонив голову, Фрост проводил гостя в столовую.

Столовая, некогда пышная и богато декорированная, сейчас наводила на мысли о потопе, лавке мясника и вернисаже в анатомическом театре. Весь пол был залит водой. По стенам и потолку расползлись потеки. На столе, предназначенном на сто персон, были разложены куски темной ткани, а на них в живописном, но зловещем порядке лежали человеческие останки. На первом расположился аккуратно разделанный окорок. От бедра тянулся штыковой шрам, а чуть ниже виднелся след от пули. На втором лежала кровянистая печень, на третьем – сердце и член, отчего-то в синеватых чернильных пятнах, и венчала композицию седовласая, коротко остриженная голова. По лицу молодой полицмейстер не мог не признать своего предшественника, графа Рогана фон Вольфенштауэра, больше, впрочем, известного в управлении под кличкой Старый Пердун. Куски ткани пропитались кровью, что доказывало свежесть останков. Значит, Старого Пердуна расчленили совсем недавно. Рядом к спинке стула было привязано четыре черных воздушных шара.

Вокруг стола собрались тройка Господ и хозяин особняка. Находившиеся в комнате беседовали так оживленно, что Расмуссен счел за благо не афишировать свое появление. Скромно оставшись в тени и прислонившись к колонне, он прислушался.

– Следует признать, что меня наш потрошитель уважает больше всего, – говорил Кей. – Мне досталась голова.

– Это как посмотреть, – заметил P, склонивший над столом закрытое клювоносой маской лицо. – Сердце и, гм, вторая часть тела, отправленные моему коллеге W, в некоторых культурах ценятся выше… Кстати, что это за синие пятна? Полковник страдал венерическим заболеванием?

– Вообще-то это татуировка. Морские змеи, обвившие нефритовый жезл. Становится четко видно, когда…

– Увольте нас, W, – пропыхтел жирный Господин F.

W, прятавшийся на сей раз под маской стервятника, прервал рассказ и стервозно хихикнул. Кей поморщился.

– Наш друг склонен к театральным эффектам, – процедил он. – Это о чем-то говорит собравшимся?

F и P как по команде повернулись к стервятнику W.

– А чего сразу я?! – немедленно возопил W. – Я вон театр городской спалил. Ненавижу искусство. Особенно судаков под сметанным соусом.

– При чем здесь судаки? Нежная и питательная рыба… – Это, конечно, был F, уже очнувшийся от утреннего недомогания. – Зато расписать шары дурацкими птичьими головами – очень в вашем стиле…

– Да, вы бы, конечно, изобразили там свиную голову с печеным яблоком. Впрочем, вы бы и не стали делиться требухой с нами, F, а лично бы ее потребили в сметанном соусе.

F злобно засопел. Атмосфера в зале ощутимо накалялась – Расмуссен почти увидел, как от углов ползут к центру комнаты струйки пламени. Он отделился от колонны и, громко кашлянув, шагнул вперед.

Четверо обернулись к нему.

– А это еще что? – пробулькал F.

– Забыл представить. – W подошел к Оскару и дружески приобнял его за талию – горловое перо стервятника немедленно угодило Расмуссену в глаз. – Новый глава наших доблестных блюстителей порядка, полковник Оскар Расмуссен. Я его назначил вчера… или сегодня… В общем, когда-то да назначил.

– Еще один полковник? – раздраженно спросил владелец особняка. – Этого, – он ткнул пальцем в останки, – нам недостаточно?

W хмыкнул:

– Этот, к сожалению, не поможет нам выяснить, кто же его укокошил.

– Вы ошибаетесь, сэр, – негромко сказал Расмуссен.

Он уже избавился от дружеской руки на талии и сейчас внимательно изучал шары. Шары весьма напоминали те, что на рассвете парили над фонтаном, с одной лишь разницей – вместо медвежьей головы, давней эмблемы Сопротивления, на резине белой краской была изображена голова петуха.

– Ошибаюсь? – В голосе W появились опасные нотки. – В чем же я ошибаюсь? Надеюсь, не в том, что назначил вас полицмейстером?

Расмуссен молча указал на рисунок.

– Ах, это? – протянул W. – Думаете, Василиски?

– Кажется, они пользовались такой символикой.

– Вздор и вздор! – заявил F, шумно плюхаясь на свободный стул. Стул крякнул, но выдержал. – Город очищен от этой мрази более ста лет назад. Собор заколочен, и ключ хранится у нашего доблестного военачальника. Так, W?

Перья стервятника кивнули.

– Не согласен, – упрямо сказал Оскар. – Храм Праведных может быть заколочен, но что мешает им собираться в другом месте? Кроме того, мы можем иметь дело не с организацией, а с одним человеком…

– Который намалевал на шарах петушью башку, чтобы такие недотепы, как вы, принялись искать несуществующих Василисков! – торжествующе закончил F.

– Тем не менее это одна из версий, – прозвучал холодный голос.

Расмуссен обернулся, чтобы посмотреть, откуда пришла поддержка. Говорил Кей.

– Почему бы господину полицмейстеру и вам, W, не прогуляться к Храму и не убедиться, что там нет никаких следов недавней активности?

– Чтобы вы тем временем занялись чем? – спросил W. Смотрел он при этом почему-то не на Кея, а на молчаливого Господина P.

– Уборкой, мой друг, – улыбнулся хозяин особняка. – Уборкой.

Почему-то этот аргумент подействовал, и вскоре Расмуссен и W уже катили к Храму в длинной бронированной машине W. В салоне хозяин паромобиля сдернул маску. Был он мрачнее тучи и за всю дорогу не проронил ни слова, предоставив тем Оскару богатую пищу для размышлений.

Храм Праведных-во-Гневе стоял на отшибе. Здание расположилось точно между Ржавым рынком и Воровской слободкой, которая тянулась до самого Собачьего пустыря, вотчины Ящериц. Крысы и Ящерицы постоянно спорили из-за этой территории, но и те и другие старались не приближаться к Храму. Ларьки торговцев и кособокие лачуги слободки держались поодаль, словно обгоревшее здание их пугало. За сотню лет дожди и снега не смыли гарь, так что Храм торчал посреди слепого пятна черным гнилым клыком. Его острая, местами провалившаяся крыша вздымалась к низким облакам. Даже вездесущие городские вороны избегали этого места.

Оскар задумчиво оглядел железные двери в сизых пятнах окалины. Окна были забраны траченными ржавчиной решетками.

– Не понимаю, – сказал Расмуссен.

– Чего именно вы не понимаете? – огрызнулся W. Он стоял рядом с машиной и, казалось, отнюдь не горел желанием наведаться внутрь Храма.

– Не понимаю, к чему такие предосторожности. Это же просто еще одна религиозная секта. Сколько их в Городе? Вот ведьмы – те да, могут наделать делов. А Василиски были обычными людьми.

– Обычными, – согласился W.

– Так зачем же…

– Зачем сожгли Жака де Моле, Лягушонок Оскар?

Расмуссен вздрогнул – не столько от звука незнакомого имени, сколько от давно забытого обращения. Полицмейстер оглянулся. W смотрел прямо на него, и в черных узких глазах Воина плясали огоньки.

– Страх и тайна, мальчик, страх и тайна. В Междуцарствие, когда власть Королевы пошатнулась, а мы еще не набрались сил, у Василисков было большое влияние. И не только в Городе, но и далеко за его пределами.

– Чего они хотели?

– А чего хотят все? Денег и власти, смерти противников. Их уважали и боялись, у них было достаточно средств и хорошо обученных убийц… И маски. Мы ведь у них взяли этот обычай. Легко смеяться над врагом, которого видишь, а если его лицо скрыто маской, тут поневоле задумаешься – а есть ли вообще под маской лицо?

– Они и правда умели замораживать взглядом?

– Их магистр точно умел.

– Магистр?

– Да. Крайне неприятная личность. Между прочим, он ухитрился сбежать. Жаль, что я не додумался спалить его на островке посреди реки или хотя бы на площади…

– Вы его не поймали?

– Нет. Говорят, он ушел в Долину. Сильно надеюсь, что там он и подох, только вряд ли – живучая была гадина… Ну что, так и будем стоять или пойдем внутрь?

Лягушонок пожал плечами и зашагал через площадь. Странная откровенность W ему совсем не понравилась.

Ключ со скрежетом повернулся в замке, однако дверь не спешила открываться. Оскар налег плечом. Никакого результата, только шинель измазалась в жирной гари. W отстранил полицмейстера и легко толкнул створку, отчего та распахнулась с дьявольским скрипом. Изнутри пахнуло затхлостью и пожарищем.

Если верить слухам, в Храме стояла дивной красоты статуя Ориэля. Согласно одной версии, чистые глаза ангела сочились слезами от людских непотребств. Согласно другой, горели холодным и яростным пламенем и взгляда его следовало избегать. Неизвестно, как оно было сто лет назад, но сейчас вместо глаз у статуи зияли два черных обуглившихся провала. И вся она была мерзкая, обметанная сажей, с потрескавшимся лицом. Правое крыло торчало почти горизонтально, а левое вяло поникло и прижалось к корпусу. В полосах серого света, падающих из окон, ангел казался тощей подбитой вороной, которая и рада бы взлететь, да не судьба.

Больше в Храме не было ничего, не считая груд мусора. W обошел зал, брезгливо ступая по горелым обломкам. Закончив экскурсию, он обернулся к Расмуссену:

– Видите – ничего. Какого черта эта ледяная сволочь меня погнала сюда?

Расмуссен не ответил. Он стоял перед стеной и внимательно что-то разглядывал.

– Эй, на что вы там уставились?

Эхо подхватило окрик и разметало по притворам. W передернул плечами, кисло взглянул на статую и подошел к полицмейстеру. Тот кивнул на участок стены, который привлек его внимание:

– Смотрите.

W присмотрелся и скорчил гримасу:

– Ну и что из этого? Буквы. Их по всему городу пишут.

На саже были процарапаны буквы P, W и F, повторенные многократно и в разной последовательности. Царапины доходили до невыгоревшего слоя штукатурки, так что литеры виднелись ясно, белые на черном.

– Значит, кто-то заходил сюда после того, как вы заперли дверь, – сказал Оскар.

– Или кто-то нацарапал буквы сразу после пожара и эта дрянь так и осталась.

– Нет. Посмотрите.

Рядом с буквами имелся еще один рисунок. Оскар потрогал четкие линии, стер с пальцев сажу и спросил:

– Это вам ничего не напоминает?

– Ключ? – неохотно признал W.

– Ключ. Кей. Он появился в Городе недавно, значит, надписям намного меньше, чем сто лет. И ему тоже прислали подарок. Думается, не случайно. Давайте проверим, есть ли здесь другие выходы.

– Проверяйте, – буркнул W. – А я подышу свежим воздухом. Что-то мне здесь душновато. – Широким шагом он прошел к выходу.

Оскар проводил его задумчивым взглядом. С каких это пор запах гари отвращает Войну?..

Выкинув из головы лишние мысли, полицмейстер следующие полчаса тщательно обшаривал Храм. Никаких других дверей он не нашел, зато обнаружил груду сваленных в углу обугленных черепов и костей. Человеческих. Похоже, городские легенды не врали и последних Василисков W сжег в их Храме живьем. Это не смутило бы Оскара, смутило другое – кто-то должен был сложить останки в кучу. Видимо, тот самый кто-то, украсивший стены Храма граффити, кто-то, чье существование W так упорно не желает признавать.

Вернувшись к машине, Расмуссен умолчал о своей находке. Сказал лишь, что дополнительных выходов нет.

– Что и требовалось доказать, – отрезал W и, не попрощавшись, укатил прочь.

Подвезти Расмуссена до городской префектуры он не предложил, да тот и не стал напрашиваться, ибо направлялся совсем в другую сторону.

Неизвестно, кто начал рыть катакомбы под городом. Может быть, тролли, которые в те далекие времена предпочитали пещеры открытому воздуху. Может быть, строители древнего лабиринта, поклонявшиеся Минотавру. Или совсем диковинные твари, о которых не знали даже самые рьяные собиратели фольклора. Часть ходов осыпалась, часть затопило разлившееся за последние годы Мертвое озеро, но такая мелочь уж никак не могла остановить Лягушонка, который в первый месяц своей жизни пересек под водой Саргасову лужу. Еще малышом он излазил эти туннели, и потому отлично знал – если куда-то нельзя пробраться с поверхности, то точно можно найти подземную дорогу.

От Стрельного канала, главной лягушачьей магистрали, ответвлялись боковые ходы, и в один из них нырнул Оскар. Здесь было влажно и сумрачно, а через пару шагов стало совсем темно. Со стен капала вода, собиралась под ногами в ручейки и утекала вниз, к черному подземному озеру, про которое все знали, но откуда никто не возвращался. Водяной хвастался тем, что в юные годы добрался до Мертвого озера, но ему не верили даже Головастики. На то оно и Мертвое, чтобы не возвращаться. Оскар остановился и зажег предусмотрительно захваченную свечу, а потом зашлепал дальше.

Когда он, по расчетам, оказался под Ржавым рынком, вода уже доходила до пояса. Это был нижний ярус катакомб. В верхнем, сухом, шустрили Крысы, и Лягушонку туда вовсе не стоило заглядывать. Желтое пятно света выхватывало из темноты куски старинной кладки в подозрительных ржавых разводах. Отвратительно воняло. Оскар сообразил, что находится как раз под бойней, значит, забрал чересчур влево. Он свернул в ближайший правый проход и ухнул в воду с головой. Здесь пол был намного ниже. Воздушный зазор сократился до полулоктя, а дальше туннель и вовсе уходил под воду. Оскар вынырнул, отфыркиваясь, спрятал погасшую свечу за пазуху, к аккуратно обмотанной масляной тряпкой коробке спичек, набрал в грудь побольше воздуха и поплыл. Он плыл в чернильной тьме, в холодной неизвестности, в едва ощутимом течении, плыл, пока отточенный за долгие годы инстинкт земноводного не подсказал ему, что коридор расширяется и над головой зияет пустота. Лягушонок бесшумно всплыл и некоторое время прислушивался. Ничего, лишь чуть слышное журчание потока и перестук капель. Двигаясь как можно тише, Оскар направился туда, где чуял берег.

Через несколько гребков ноги его коснулись дна. Он втянул носом воздух и насторожился. Пахло сыростью и одновременно гарью. Старой, настоявшейся за долгие годы гарью и недавним факельным духом. Смоляные факелы плюс тонкая ниточка керосина – да, здесь явно кто-то был, и не раньше, чем несколько дней назад. Поколебавшись, Оскар все же вытащил из-за пазухи свечу и спички и зажег огонек. Трепещущий свет озарил большую каверну, но не добрался до стен. Совсем неподалеку от того места, где стоял Оскар, в воду уходил каменный причал, даже с проржавевшими железными кольцами для лодочных веревок. У причала лежала связка факелов. За спиной нес воды широкий поток, а впереди, насколько видел глаз, простиралась пещера. Пол ее усеивали осколки колонн. То ли создатели Храма собирались отделывать нижний уровень, да так и не собрались, то ли сюда просто сваливали строительный мусор. Расмуссен подумал, что здесь могут быть и старые могильники, и по спине его побежал холодок. Древние покойники не то что нынешние. Нынешние спокойно лежат там, куда их положили, а вот древние имеют неприятное обыкновение вскакивать, бродить по округе и подстерегать живых. Особенно если живые им досадили – а вряд ли первым Василискам пришлось по вкусу, что Господин W устроил наверху костерок из их последователей.

Отогнав глупые мысли, Расмуссен поднял свечу повыше и зашагал в глубь подземного зала. Через несколько десятков шагов он увидел то, что и ожидал увидеть, а именно лестницу. Узкая, с неудобными покатыми ступеньками, она лепилась к стене и вела наверх. Оскар взял свечку в левую руку, чтобы правой придерживаться за стенку во время подъема. Под ладонью был гладкий, холодный, отполированный за столетия камень. Через некоторое время проход сузился. Потолок пещеры надвинулся, оставляя лишь небольшой овальный проем для ступеней. Здесь следовало быть осторожным, потому что, сорвавшись, Оскар грохнулся бы с двадцатифутовой высоты прямо на камень. К счастью, Лягушонок в свое время одолел немало скользких крыш, покрытых наледью мансард и каминных труб, так что последний отрезок пути его не смутил. Смутило то, что он увидел наверху.

Расмуссен оказался в тесной овальной комнатушке, под потолком которой торчал какой-то механизм из цепей, коленных валов и колес. Несмотря на сырость, деталей механизма не коснулась ржавчина. Жирно блестела смазка. Вся комнатка была шириной не больше трех шагов, круглая, как бочонок. Лягушонок поразмыслил, а поразмыслив, хмыкнул. Подняв свечку повыше, он оглядел механизм и быстро обнаружил то, что искал.

Когда Оскар потянул за рычаг, все сооружение пришло в движение. Боковая часть комнатушки вдруг поехала вверх. В отверстие ударил свет, тусклый, но показавшийся очень ярким после тьмы подземелья. Сощурившись, Оскар пригнулся, шагнул вперед – и вынырнул из-под левого ангельского крыла прямо в разгромленном зале Храма. Здесь по-прежнему царила пустота, и этой пустоте Лягушонок сказал: «Попался». Однако у пустоты имелось свое мнение на этот счет. Прежде чем пришелец успел насладиться триумфом, ангельское крыло за его спиной опустилось беззвучно и быстро, закрывая проход.

Примерно через полчаса Оскар понял, что попался прочно и надолго. За это время он успел обстучать статую и обнаружить, что как минимум три пера на левом ангельском крыле подаются внутрь наподобие органных клавиш. Беда в том, что мелодии на этих клавишах можно было играть самые разнообразные, а партитуры у Расмуссена под рукой не оказалось. Зато ему стало ясно, как ухитрился сбежать магистр Василисков и отчего W сожалел о том, что не сжег еретика на площади. Наверняка, пока обезумевшая паства штурмовала двери и пыталась высадить решетки на окнах, мерзавец преспокойно спустился в подземный ход.

«Как всякие вождишки обычно и поступают», – пробормотал Расмуссен и сам удивился своим словам. Никогда он не гнал волны против власти. Идти против власти – это как идти против жизни, а жизнью Лягушонок Оскар был, в общем и целом, доволен. Но что-то после сегодняшних рассказов Маяка, а особенно после сцены в особняке в душу Лягушонка закралось сомнение. Вот Водяной – это власть, хоть и обнимается с жабой. А эти просто шуты гороховые, только и знают, что жрать, бездельничать и между собой грызться. Еще раз подивившись такой бунтарской мысли, Расмуссен вернулся к насущному.

О дверях можно забыть – если их не выломала толпа погибающих Василисков, то у полицмейстера точно нет шансов. Оставались решетки на окнах, которые за сотню лет наверняка успели прогнить. К сожалению, окна в храме располагались слишком высоко и добраться до них в одиночку не было никакой возможности. Снаружи стремительно темнело, хотя до заката еще оставалось время. Что-то надвигалось на Город, что-то промозглое, ледяное, дышащее снегами.

Через час Расмуссен решил, что следует забыть про гордость. Конечно, можно было подождать прихода тех, кто разукрасил Храм надписями. Но если это именно они расчленили Вольфенштауэра, встречаться с таинственными каллиграфами не хотелось. Притом кто знает – может, они проводят собрания раз в полгода и последняя встреча состоялась вчера? Окочуриться в холодном и пустом Храме Расмуссену не улыбалось. Вздохнув, он что было сил заколотил в дверь и заорал: «Эй! Кто-нибудь! Помогите!» Железные створки ответили колокольным гулом, но в ту же секунду в лишенные стекол окна ворвался порыв ветра. Ветер принес снежинки. Первые из них напоминали белых мух, затем снежинки выросли до размера куриц, и не прошло пяти минут, как в окна уже валились целые сугробы. Буря завывала снаружи и внутри, так что все удары и вопли Расмуссена тонули в неистовстве пурги. У полицмейстера зуб на зуб не попадал. Одежда еще не успела высохнуть и мигом заледенела. Расмуссену казалось, что в Город вернулась Королева и привела с собой как минимум трех близняшек-сестер.

Вконец отчаявшись, он собрал несколько подходящих на вид обломков и попытался развести костер, но огонек спички задувало ветром, а отсыревшие доски отказывались гореть. Оставалось одно. Поплотнее запахнув шинель, полицмейстер устроился у стены, там, куда задувало поменьше, и приготовился ждать.

Расмуссен уже почти задремал, убаюканный песней вьюги, когда в мечущихся по Храму тенях что-то изменилось. Он встряхнулся и понял, что ангел вновь задрал крыло и из-под крыла пробивается красный факельный свет. Водяной их дери! Конечно, когда и встречаться конспираторам, как не сейчас, когда Храм прочно отрезало от рынка и слободки снежной завесой. Оскар вскочил и метнулся за груду костей. Хорошо еще, что несчастные Василиски выгорели не до пепла и что кто-то позаботился о складировании их останков. Взгромоздив себе на спину с полпуда костей и сдвинув в сторону крупный череп, Расмуссен принялся наблюдать.

Из-под крыла вынырнула фигура в кроваво-красной мантии и с факелом в руке. Лицо человека закрывала белая носатая маска, похожая на те, что надевают городские модники во время Зимнего Карнавала. Следом показались еще фигуры в плащах. Темные, приземистые, они всё шли и шли. Оскар успел насчитать две дюжины, пока поток не иссяк и ангел вновь не опустил крыло.

Первый, краснорясый, человек вскарабкался на груду обломков – похоже, он собирался использовать их как церковную кафедру. Факел он по-прежнему держал в руке, и еще что-то блестело у него на пальце, маленькая алая искорка. Кольцо? Расмуссен подумал, что, если метель кончится, факельный свет могут заметить жители слободки. Впрочем, что с того? О Храме Праведных-во-Гневе ходили самые зловещие слухи. Наверняка живущие в слободе решат, что это местные призраки справляют свой шабаш. Не то чтобы обряженная в плащи, молчаливая толпа не напоминала призраков… От размышлений Оскара отвлекли странные звуки, и через секунду он понял, что собравшиеся поют. Гундосо и протяжно они выпевали что-то вроде церковного гимна, только гимнов с такими словами Лягушонок Оскар ни разу не слышал.

Когда осколки неба падут на твердь,

Когда Трое сменят Одну,

Когда отец напоит кровью сына,

Когда сын напоит кровью отца,

Когда любовь станет льдом,

Лед – любовью,

А поражение – победой…

– Что случится тогда? – возопил человек в красном, еще выше воздевая факел.

Собравшиеся в едином порыве вскинули вверх кулаки и выдохнули:

– Придет возмездие!

Сверкнули разноцветные искры. На руках слушателей тоже были кольца, и от этого зловещего единства и от услышанных слов у Расмуссена по спине побежали мурашки.

– Что дает нам право мстить? – продолжил краснорясый.

Расмуссен подумал, что где-то слышал этот голос, только вот где? Маска и гуляющее по храму эхо искажали звуки.

– Наш праведный гнев! – откликнулись остальные.

– Что обрекает наших врагов на гибель?

– Их грехи.

– Каковы же эти грехи?

Голоса рассыпались угрюмой перекличкой.

– Чревоугодие!

– Алчность!

– Сладострастие!

– Гордыня!

Расмуссен хмыкнул, вспомнив, что гнев вроде бы тоже входит в этот список. «Ну погоди ты, вошь красноперая, дай мне только отсюда выбраться, будут тебе и Гордыня, и Алчность, и особенно Праведный Гнев». Он внимательно прислушался к дальнейшей проповеди, надеясь, что Василиски станут обсуждать свои планы или хотя бы недавнее убийство Старого Пердуна. Однако вместо этого оратор завел нудный рассказ о мытарствах их возлюбленного магистра, якобы ползавшего семь дней и ночей по пустыне и там осененного неким пророчеством. Затем наставник пообещал своим духовным чадам скорое освобождение от нестерпимого гнета и прочих невзгод («Ибо так гласит Пророчество!»), после чего собравшиеся снова спели хорал и затеяли расходиться. Их вождь подобрался к ангелу – тут Оскар вытянул шею – и проиграл на крыле небожиррясый. Крыло едва слышно щелкнуло, закрываясь, и темнота затопила Храм. За окном все еще валил снег, но уже не яростными порывами, а мягкими тяжелыми хлопьями. Снаружи было светлее, чем внутри. Оскар дождался, когда белизна за окном сменится серовато-сизым, стряхнул с себя кости и подошел к статуе. Он набрал комбинацию – два нажатия на крайнее правое перо, одно на среднее, три на левое. Ангел послушно задрал крыло. Расмуссен внимательно всмотрелся в открывшийся черный проем. Свечу он зажечь не решался, так что предстояло спускаться на ощупь. Оскар прикрыл глаза, вспоминая расположение лестницы, и так, с закрытыми глазами, скользнул в дыру.

Ему удалось одолеть лестницу без приключений. Нащупав ногами пол пещеры, Оскар встал неподвижно и прислушался. Поплескивала вода. Звенели капли. В подземном зале было теплее, чем наверху. От реки струился насыщенный влагой воздух. Расмуссен облегченно вздохнул, шагнул вперед – и тут за спиной его вспыхнул свет. Полицмейстер еще успел обернуться, успел увидеть керосиновую лампу, освещенный лампой красный рукав и внимательные темные глаза. Он потянулся за пистолетом, когда в шею что-то кольнуло. Рука сразу сделалась ленивой и бессильно упала, так и не добравшись до кобуры. Оскар пошатнулся и рухнул ничком на холодный пол.

– Удивительные люди были эти Василиски, – сказал над Лягушонком очень знакомый голос. – Химики, инженеры, философы. И отличные фармацевты. Им, видите ли, надо было поддерживать репутацию, а гипнозом владели отнюдь не все. Вот они и разрабатывали другие средства. Те, что ухитрились вырваться из пламенных объятий Господина W и разбежались по лесам, забыли о сути, но сохранили старые рецепты. Яд, которым я вас угостил, парализует все двигательные мышцы, кроме мимических и челюстных. Так что говорить вы сможете, а вот бежать или драться – увы.

Говоря это, краснорясый перевернул парализованного Расмуссена на спину и осветил его лицо лампой. На полицмейстера смотрела щекастая физиономия Безбашенного Маяка.

Пока Оскар мысленно проклинал себя за тупость, Маяк присел рядом и вытянул из шеи своей жертвы маленький черный дротик.

– Отличная вещь, как я и говорил. Действует всяко лучше, чем обещание посадить в одну камеру с Лисом и Отверткой.

– Чтоб ты сгнил, крысий сын, – прохрипел Оскар.

– Все в свое время, хотя мне почему-то кажется, что первым сгниете вы.

Журналист удобно устроился на нижней ступеньке лестницы, подвернув под себя красный балахон. Маска куда-то делась, зато на пальце Маяка нагло посверкивало кольцо. Голова петуха с глазком-рубином, давний знак Василисков. Журналист поставил лампу на пол и улыбнулся Расмуссену:

– Итак. Вам, наверное, любопытно, отчего я сразу вас не убил?

Лягушонок счел за лучшее промолчать. Лопатками он ощущал неровности пола. Значит, чувствительность сохранилась. Это плохо, если Маяку вдруг приспичит его пытать. И это хорошо – может, яд действует не так уж и долго.

– Отвечаю: мне крайне интересно, как Господа приняли мой подарок. Вы ведь были там? Что они говорили?

– Поржали вволю.

– Поржали?

Неведомо как, но Оскар, похоже, угодил прямо в цель: физиономию журналиста перекосило.

– Они вечно ржут. Ржут, жрут, хлещут бьярмское, чертовы выродки…

Оскара неприятно поразило сходство этих слов с его собственными мыслями, но виду он не подал.

– А тебе, петух обкончанный, завидно?

Маяк уже справился с собой, и лицо его ничего не выразило.

– Завидно? Нет. С чего мне должно быть завидно? Мой дед владел всего-то половиной Западного Побережья. Если бы Господин F не настолько любил свежую рыбку, чтобы с нею заодно заполучить и рыбаков, владел бы и сейчас. Но, к сожалению, с ним приключился несчастный случай на рыбалке. А рядом совершенно случайно оказались два сотрудника вашего Особого отдела – подчиненного, если я не ошибаюсь, Господину W…

Журналист склонился над поверженным полицмейстером и сощурился. Взгляд его не сулил добра.

– Я не завидую и зла ни к кому не питаю. Напротив, я должен быть благодарен, что несчастный случай не приключился также с его женой и сыном. А вот папаша мой был просто дурак. Он совсем не испытывал благодарности, когда вынужден был поступить на службу к одному здешнему захудалому семейству. И напрасно. Это же так почетно – прислуживать тем, кого десять лет назад не взял бы и в страусятники. Это невероятно увлекательно – следить за тем, чтобы лакеи не разворовали серебро, чтобы серебро это было отполировано, и выслушивать попреки, если повар не угодил сиятельным особам. А я получил прекрасное образование. Что с того, что мне хотелось заниматься поэзией? Стишки – ерунда, зато я с закрытыми глазами могу разложить по столу вилки для рыбных и мясных блюд, для дичи и для десерта. Наверное, это мое умение и нравилось Фреа, а вовсе не какие-то там вирши…

Маяк выпрямился и неожиданно продекламировал, глядя куда-то в черноту над потолком:

Взлетают шутихи, тянется вереница

тех, кого в жизни положено сторониться:

доктор-Чума, демон, разнузданная девица.

Доктор-Чума идет, вдыхая воздух поветрия морового,

мечтая о городе, где совсем не осталось живого,

ни птицы на площади, ни крысы в подвале,

ни рыбы, ни каракатицы в широком зеленом канале…[22]

– Мечты сбываются, – завершив строку, хихикнул чтец. – Мечты сбудутся очень скоро… Знаете, Оскар, что смешно? Я ведь писал хорошие стихи и мечтал только о том, чтобы их опубликовали. Но их не публиковал ни один журнал. А теперь я пишу очень плохие стихи, и их везде публикуют. Не парадокс ли?

– Чего ты от меня хочешь?

Маяк снова склонился над своей жертвой и спросил:

– Оскар, вы мстительны?

– Что?

– Понимаете, мне нужна буква R. Точнее, нужен подходящий человечек, чтобы стать для нее сосудом. R, Revenge[23]. Сам бы я сгодился, да годы уже не те. Потом, мне очень хочется посмотреть спектакль, а его удобней смотреть из партера или даже с галерки, но никак не со сцены. Хочу увидеть, как они забудут про свое хваленое перемирие и начнут рвать друг другу глотки…

Оскар уже мог чуть-чуть пошевелить пальцами. Дело за малым.

– …а они начнут. Как только поймут, что Хозяев Круга намечается двое, ах, какая тут заварится каша! А я буду сидеть в партере и посмеиваться. Понимаете, друг мой Расмуссен… – Тут Маяк наклонился еще ниже. Свет лампы плавал в его выпуклых глазах, как в жидком масле. – Мой предшественник был неправ. Ему казалось, что надо убивать. А надо только выжидать. Выжидать и слегка подталкивать события, чтобы они двигались в желаемом направлении. И я усердно подталкиваю, только вот нужного человека никак не могу найти. Полно мстительных, но каких-то мелкомстительных, из тех, что плюнут в чашку соседу, когда тот отвернется. А Господа ведь по-мелкому не играют. У них все серьезно. Воплощение Голода. Воплощение Мора. Воплощение Войны.

Глава Василисков замолчал ненадолго, затем улыбнулся и спросил:

– Так как, Оскар, вы мстительный человек? Иначе ведь не приживется.

– Что не приживется? – хрипнул Расмуссен, мечтая, чтобы гад нагнулся еще ниже – тогда можно было бы вцепиться ему в глотку зубами.

– А вот это. – Журналист, порывшись под рясой, вытащил длинный осколок стекла.

Стекло было черным. Стекло было черным, и это последнее, что успел увидеть Расмуссен, потому что в следующую секунду Маяк высоко занес руку и с размаха всадил осколок полицмейстеру в грудь.

Было очень больно. Лягушонок понял, что надо подумать о чем-то важном: Наперстянка, рыжая аптекарская девка, бритый затылок Богомола, ласковая шлюшка с Котельной по имени Марта. Но не думалось уже ни о чем.

Некоторое время Маяк задумчиво смотрел на кровь, толчками выплескивающуюся из раны, и на торчащий осколок, а затем сокрушенно вздохнул:

– И этот не годится.

Он с усилием вытянул стекло, обтер краем балахона и снова спрятал. Взяв полицейского за ноги, журналист потащил несопротивляющееся тело к каналу. Голова раненого бессильно моталась. У края воды Василиск остановился, отдуваясь, смахнул рукавом пот и пинком отправил свою жертву в канал.

И грязь приняла Лягушонка Оскара, родная, с детства знакомая грязь, приняла и успокоила навсегда.

Глава 9

Бабочка на снегу

Старая Миранда, опираясь на два посоха, медленно ковыляла по улице. Ее не пугали ни клаксоны паромобилей, ни суматошная городская толчея, ни недреманное око Стальных Стражей. Главное было не выронить крепко зажатые под мышкой драгоценные свертки и дойти. Дойти, с трудом переступая непослушными больными ногами, обутыми в войлочные башмаки. С серого, укрытого клочковатыми тучами неба сыпался мелкий снежок. Дорога отняла у старухи почти половину дня. Солнце вырвалось из облаков, расчертив мостовую тенями. Тени укорачивались и почти совсем пропали к тому времени, когда старая булочница дошла до обрыва и начала неторопливый спуск к Собачьему пустырю – шаг за шагом, прижимая к боку аккуратно уложенную льняную мантию и пузырьки с маслом и чистой водой для омовения. Целью долгого пути являлся сточный пруд со скрючившимся над водой голым пучком ивовых прутьев.

Миранда развела небольшой костер среди камней, подсыпала в пламя благовоний и принялась палкой чертить на песке фигуры и знаки. Удостоверившись в правильности чертежа, достала из складок мантии кожаный мешочек с кровью черного петуха.

– Призываю тебя, великий ярл Фурфур! – торжественно провозгласила она, кропя кровью песок. – Заклинаю и приказываю явиться перед этим кругом и предстать передо мной приветливо и с миром, говорить четко и ясно, чтобы могла я разобрать слова. Если же откажешься прийти, то прокляну тебя и низвергну гореть в вечном пламени, в озере, смердящем серой.

Повинуясь ее словам, из-за ивового ствола появился олень, несущий на рогах плошку с колышущимся огнем, и приблизился к воде. Точнее сказать, сторонний прохожий увидел бы лишь сидящую перед костром старуху, облезлые прутья ивняка и, может быть, едва заметное движение воздуха над илистым, в островках грязного снега берегом. Сама же Миранда любовалась зеркальной гладью лесного озера, отразившего деревья и небо, сизые листья склонившейся над ним плакучей ивы и красавца оленя. Не глядя на самого зверя, Миранда указала ему круглой восковой печаткой с магическими письменами на вычерченный в песке треугольник.

– Встань сюда! – скомандовала она, по-прежнему не отводя взгляда от отражения.

Олень ступил в середину треугольника и обернулся худосочным юношей в перьях, который со спины вполне сошел бы за измученного весенней линькой ангела. Но при первом же взгляде спереди сходство с небесным созданием терялось мгновенно. В том месте, где ангелы обычно носят безмятежно светлый лик, лика не было никакого – ни белого, ни черного. Выглядело это так, словно над плечами юноши в пустой стеклянной колбе метался беспокойный огонь.

– Хочешь, чтобы я вызвал шторм, повелительница? – хрипло прокаркало существо, поклонившись Миранде.

– Нет, – уверенно отказалась она.

– Хочешь, чтобы я возжег любовь между мужчиной и женщиной?

Булочница вздрогнула, подумав о Иенсе и заплаканном по утрам Гердином личике, но быстро опомнилась. Уж ей ли не знать наверняка, что выпрошенная у демонов любовь никому не приносит счастья.

– Нет, – отрезала она после минутного колебания.

– Неужели я опять должен похищать для тебя зеркала?!

Великого ярла Фурфура, кем бы он ни был, эта затея, похоже, совсем не радовала.

– Поздно, – вздохнула Миранда. – Уже слишком поздно. Осколки Великого Зеркала нельзя украсть, можно лишь взять бесхозное, а теперь у них объявился хозяин.

– Что же тебе понадобилось от меня?

– На сей раз лишь правдивые ответы.

– Ты же знаешь, что я никогда не лгу…

– Тогда отвечай!

– Что ты хочешь узнать, повелительница?

Суматошно начавшийся денек к полудню вроде бы устаканился. Ловко спровадив W и полицмейстера осматривать Храм и оставив F утолять голод – нет, не вареной полковничьей требухой, а нежнейшей индейкой с трюфелями, – Кей подхватил P под локоть и потащил к своему лимузину. Опустившись на кожаное сиденье, Кей даже замурлыкал песенку. За окнами машины сверкало солнце, отражаясь в каждом стекле и в каждой лужице. Горожане, обрадовавшись оттепели, высыпали на улицы. Настроение у Кея было легкое и вдохновенное – в таком настроении на раз делаются год копившиеся дела, а если и не делаются, все равно будущее сулит взлет, успех, разгадку некой веселой и заманчивой тайны.

Завод встретил хозяев деловитой суетой. Кей не без гордости показал компаньону строящийся железнодорожный мост, который должен был заменить старый, деревянный. За рекой возводился новый цех. Вдоль полотна один за другим вставали прямоугольники огромных складов, а еще дальше к северу коптили небо четыре трубы заводской электростанции. Всюду сновали строительные рабочие с вагонетками. От центрального здания расходились шесть железнодорожных веток – шесть лучей «Полярной звезды», шесть ее кровеносных артерий.

– Сверху, наверное, напоминает снежинку, – вежливо заметил P.

– Скорее, раздувшуюся каракатицу, – хмыкнул Кей и добавил: – Пойдемте внутрь, там еще веселее.

Пока компаньоны шагали через конвейерный цех, где каучуковые полосы несли ощипанные страусиные туши в пасти морозильных и вакуумных установок, объявился главный инженер завода. Обильно потея, несмотря на работающие кондиционеры, инженер несся за парочкой мягкими прыжками и все пытался убедить хозяев, что план – выполнен, перевыполнен, многократно превзойден! Удалось добиться оптимизации заморозки, так что образующиеся в процессе мелкие кристаллы мгновенно превращаются в пар при низком давлении… Кей почти не слушал, а вот P, большой любитель наук, слушал внимательно и даже вступил с инженером в диспут – что-то о «тройной точке» вещества и ее параметрах, о возгонке и перегонке. Лед превращается в пар… Кею казалось, что он сам превратился в пар, невесомый, летучий, в легкий газ, не скованный оболочкой шара… Мысль о шарах навела молодого человека на более практический лад, и, прервав излияния инженера, он повел своего спутника в офис.

– Красиво, – повторил P, остановившись у окна.

Из офиса открывался вид на всю территорию завода, и становилась заметна структура, звездообразность, четкая продуманность форм. P принял бокал с охлажденным персиковым соком, приподнял маску и снова с удовлетворением оглядел пейзаж.

– Приятно смотреть на наше недалекое будущее. Корпорации, капитализм… я всегда считал, что эта экономическая формация больше всего соответствует человеческой природе. Вы молодец, Кей, не то что эта старая кляча…

– Не оскорбляйте мою тетушку.

– Да какая она вам тетушка? Признайтесь – старуха давно сбежала из Города, и вы только делаете вид, что управляете от ее имени.

– Возможно. – Сам Кей присел на массивный директорский стол и налил себе светлого таласского. И без того редкое, сейчас, из-за проблем с Караванщиками и перебоев в поставках, оно стало почти драгоценным.

– Возможно? – Траченные тлением губы под маской скривились в улыбке. – Хорошо. Не выдавайте свою страшную тайну. Делайте вид, что вас дергает за ниточки ледяная ведьма, если так вам приятней. И благодарю за познавательную экскурсию. Но все-таки зачем вы меня сюда притащили? Вчера вы говорили что-то о мерах борьбы с перенаселением.

Бьющее в окно солнце четко освещало длинную и тощую фигуру гостя, но, милосердное, прятало в тени лицо. Вместо лица над плечами P повисло что-то вроде искрящегося нимба. Кей сегодня оказался так щедр и добр, что готов был оставить P его нимб, подарить навсегда – ведь, наверное, не слишком приятно, когда люди при взгляде на тебя брезгливо отворачиваются. P единственный из всей троицы никогда не снимал маску, лишь сдвигал вверх, когда надо было принимать пищу.

– Хотите, я подарю вам нимб, Иоганн?

– Что?

Кей улыбнулся:

– Не важно. Да, я говорил о мерах борьбы. Как вам понравится, если я скажу, что разработал новый способ заморозки живой ткани?

Иоганн почесал подбородок костлявым пальцем. Случайно задел болячку, и по подбородку потекла желтая струйка гноя.

– А чем был плох старый?

– Старый был хорош. Но в некоторых случаях, увы, необратим. К примеру, если человек замерзал, то, разморозив его, вы получали неприятного вида труп. Я могу заморозить живого человека, а после разморозки он будет как огурчик.

P поставил бокал на подоконник и с минуту молчал, что-то прикидывая. Затем он взглянул на Кея. Юноша почувствовал взгляд, хотя маска P и скрывала сейчас глаза. Оставалось предположить, что глаза под маской давно воспалились и вытекли и смотрит Господин P чем-то совсем другим. Но и эта мысль не могла испортить прекрасного настроения Кея.

P спросил:

– Вы предлагаете замораживать людей? Идея интересная, но ведь это, должно быть, чертовски дорого. Допустим, они даже согласятся добровольно на заморозку, в чем я сильно сомневаюсь. Но допустим. Ведь их придется где-то хранить? В огромных морозильных камерах? А где вы возьмете достаточно электричества или даже сухого льда? Нет, это нерационально…

– Погодите. Дайте мне обрисовать полную картину, а уж тогда судите, насколько рационально или нерационально мое предложение.

Кей соскочил со стола. Обогнув P, он подошел к окну и распахнул створку. В комнату ворвался шум стройки – звон железа, перекличка рабочих, глухие удары вбиваемых в землю свай. Волной пошел городской, аммиачный, дымный и кухонный воздух с чуть ощутимой подложкой весны. Но когда Кей взглянул вверх, там, в чуть различимой облачной дымке, не способной пригасить беспощадный свет солнца, там уже затевалось что-то. Что-то рождалось там морозной искоркой, чистейшей, беспримесной, первым кристаллом, готовым породить ледяное сердце пурги. Это чувствовал пока лишь Кей – может быть, потому, что искорка рождалась вовсе не в небе над Смотровой башней, а в нем самом. Или ледяная искра была в нем всегда?

Не отводя глаз от этого острого, видимого только ему блеска, владелец завода «Полярная звезда» заговорил.

– …Что ты хочешь узнать, повелительница?

Старуха подняла трясущуюся голову, всмотрелась в пляшущее над плечами демона бледное пламя и спросила:

– Как он собирается получить третье зеркало? Зеркало «Ничто»?

Фурфур подался к самой границе прочерченного на земле треугольника. Голос его был как шелест ветра в ивовых прутьях.

– Зеркало «Ничто» можно создать единственным способом. Из последнего дыхания замерзающих людей.

Сердце Миранды замерло, но затем старуха облегченно вздохнула. Тяжело навалившись на клюку, она прошептала:

– Невозможно. На это уйдут столетия, а секрет бессмертия Белая Сестра унесла с собой. Мальчишка не успеет.

Пламя костра колыхнулось и прилегло к земле. Смешок демона был как треск сучка под оленьим копытом.

– Тот, о ком ты говоришь, не станет ждать так долго. Он сделал процесс более… технологичным. Ведь так сейчас говорят, повелительница?

– Представьте, Иоганн, что в городе началась эпидемия. Не ваш излюбленный тиф и не чума, а нечто доселе неизвестное. Люди напуганы, число жертв перевалило за сотню. Мы, естественно, заявляем, что вакцина находится в процессе разработки, но на это уйдут месяцы. Что-то сделать необходимо прямо сейчас. И вот мы предлагаем решение – пока готовится вакцина, больных можно заморозить. Они будут спокойно полеживать в холодильнике и ждать лекарства. Естественно, потребуется небольшая демонстрация. В качестве демонстрации мы заморозим бургомистра и всю городскую верхушку и выставим их для обозрения на Центральной площади. Всякий желающий сможет подойти и лично убедиться, что члены городского самоуправления превратились в самый настоящий лед. Затем, через день-другой, мы их разморозим и покажем, что никакого вреда здоровью процедура не наносит. Люди пойдут к нам – сначала единицы, затем десятки, затем сотни. В первое время мы сможем организовать посещения для родственников. Неделю-другую подержим тела в морозильных камерах, чтобы самые подозрительные успокоились. А потом им просто надоест нас проверять. И вдруг обнаружится, что заморозка годится не только для борьбы с болезнью. У тебя нет денег, чтобы заплатить долги? Открой счет в банке, заморозь себя на восемьдесят лет и жди, пока накопится внушительная сумма. Поссорился с женой? Две недели во льду – и ваши чувства вспыхнут с новой силой. Негде жить? Место в морозильной камере предоставляется абсолютно бесплатно. Кому-то захочется заморозить впавшего в старческий маразм дядюшку, чтобы поскорее добраться до наследства, кто-то просто решит, что в таком виде приятней дожидаться лучших времен. Готов поспорить, что через несколько месяцев наша технология войдет в моду и горожане повалят к нам тысячами. Тут процесс вступает во вторую фазу. Видели мясо в цеху? Это сырье для сублимационной сушки. Высушенный продукт теряет больше девяноста пяти процентов жидкости, становится компактным, легким и крайне удобным для хранения. Одного небольшого склада хватит, чтобы разместить население целого округа. Или, если мы не захотим их хранить, останкам всегда можно найти применение – да вот хоть пустить их на удобрения, а то в последнее время почвы истощились и Господин F сетует на скудные урожаи… Ну, Иоганн, как вам моя идея?

Кей наконец-то обернулся к собеседнику. Тот молчал, лишь продолжал бессознательно расчесывать болячку. Наконец Господин P опустил руку и тихо сказал:

– Я поражен.

– Чем вы поражены?

– Многим, но в данный момент я поражен вами. Скажите, Кей… вам их совсем не жаль? Своих соотечественников? Соплеменников?

Кей усмехнулся:

– Вы так говорите, Иоганн, словно сами никогда не были человеком.

– Был. Только очень давно и не здесь. Дафнис вам не рассказывал?

Кей не ответил, и Господин P задумчиво хмыкнул:

– Значит, не так уж он вам и доверяет…

– О чем он должен был мне рассказать?

Господин P опустил маску, заложил руки за спину и, качнувшись на каблуках, уставился туда, куда за минуту до этого смотрел Кей: в небо, которое уже начали затягивать мутные облака.

– К востоку отсюда есть местность, которую тамошние жители называют Химмэльсфэльзен. Я бы перевел это как «Осколки Неба».

По плечам Кея пробежала дрожь, словно их коснулся первый холодок метели, хотя владелец «Звезды» уже давно не дрожал от холода.

– «Когда осколки неба падут на твердь…»

– Что?

– Нет, ничего, – встрепенулся Кей. – Продолжайте.

– Странно, что вы упомянули падение… Они действительно упали, хотя вряд ли их можно назвать «осколками неба». Насколько я понимаю, здесь то место, где я – где мы трое – когда-то жили, называется Первообразом. Мы звали его Землей. Мир, похожий на ваш, только не плоский, а круглый. Как шар. Шар, подвешенный в пустоте.

– На что подвешенный?

– Сложно сказать. На что бы он ни был подвешен, эту нитку давно перерезали. Шарик упал и разбился. Остались лишь его двухмерные отражения. И наша троица тоже осталась, как видите. Впрочем, в других Кругах наверняка есть еще уцелевшие. – Господин P обернулся к Кею, видимо ожидая реакции на свой рассказ.

Кей пожал плечами:

– Красивая история. Но Вавилонская версия мне как-то больше по душе. Она хотя бы объясняет, почему вы – буквы.

– Мы – буквы, потому что когда-то перестали быть людьми. Путь, по которому вы сейчас стремительно движетесь. И вы мне так и не ответили, юноша. Вам их не жаль?

Кей подумал над вопросом и честно сказал:

– Нет.

Порыв ветра ворвался в кабинет. Оконное стекло зазвенело. Кей провел по стеклу пальцем, отчего чистую поверхность прихватило узорами инея, и в свою очередь поинтересовался:

– А какое место в вашей истории занимает Ариман, он же Владыка Пяти Кругов, чей знак – перевернутая звезда?

Некоторое время двое смотрели друг на друга в упор: темные провалы маски, светлая голубизна. Господин P отвел взгляд первым и сказал:

– Считайте, что я одобряю ваше предприятие.

Солнце скрылось за тучами. С неба посыпались мелкие колючие снежинки, но уже через несколько минут снег повалил крупными мягкими хлопьями. Над водой повис туман. Покончив с расспросами, старая Миранда едва могла бороться с дремотой. Холод забирался под одежду, трогал морщинистые щеки старухи, но его прикосновения отчего-то были приятны – они несли обещание покоя.

– Требование выполнено, великий ярл Фурфур, и тебе позволено удалиться в свою обитель, не причинив при этом вреда ни человеку, ни зверю, – еле слышно, сонно произнесла Миранда. – Удались спокойно и жди, пока я снова не призову тебя.

– Мы не увидимся больше, повелительница, – выпрыгнув спиной вперед из треугольника, прохрипел ярл.

– Разве я спрашивала тебя об этом? – удивилась старуха, пробираясь сквозь накатывающие волны липкой дремы. «Как же нехорошо, – подумала она. – Хоть бы Туб или кто-нибудь из его помощников заметил меня здесь и подвез до дома…»

Снег укутал плечи колдуньи белой шалью. Голова Миранды опустилась на грудь, дыхание выровнялось, рука разжалась, и о землю стукнулся небольшой восковой кругляш. Звук ли его падения пробудил Миранду, или что-то иное, но старая ведьма вздрогнула и вскинула голову. Пруд раскинулся перед ней серым зеркалом, и сквозь курящийся над водой пар проступило что-то темное.

– Что это там такое? – пробормотала Миранда.

С усилием поднявшись на ноги, она проковыляла к воде. Прищурив больные глаза, всмотрелась в то, что всплыло на поверхность, охнула и протянула к черному предмету клюку. Демон Фурфур безразлично наблюдал за хозяйкой.

Настроение у Кея стремительно портилось, и погода, словно чуткий пес, тоже посмурнела и нахохлилась. Первые снежинки посыпались, уже когда Кей с Господином P вышли на заводской двор, а когда Кей одолжил P свой автомобиль и сообщил, что хочет прогуляться пешком, весь мир скрылся за белой завесой. В двух шагах ничего было не разглядеть, но молодой человек этому обстоятельству даже обрадовался. Куда приятней гулять, когда движешься в неизвестное. Загребая снег носками щегольских ботинок, Кей направился в пургу.

По дороге он пытался понять, что же случилось. Неужели его расстроили провокационные вопросы Иоганна? Вздор, Иоганн специалист по провокационным вопросам и не упустит повода посеять в душах сомнение – если нельзя посеять в телах вибрионы холеры. Или это вот утверждение: «Мы – буквы, потому что когда-то перестали быть людьми»? А что хорошего в том, чтобы оставаться человеком? Человек слаб. Выбрался из дома, налакался дешевой сивухи, свалился в сугроб да замерз. Всяко лучше шагать в самом средоточии вьюги, когда ступни твои – снежные вихри, плащ – полотнище белой метели, а сердце – осколок древнего льда… К сожалению, эта игра давно приелась Кею. Собственная исключительность не утешала, ибо то, что тешит двенадцатилетнего, двадцатичетырехлетнему представляется лишь обузой. И тяжелое чувство не уходило. Что же это было? Что-то, сказанное Иоганном, что-то, неприятно царапнувшее слух… А, Ариман заешь этого чумного с его старческой меланхолией!

Кроме того, по возвращении юношу ждало объяснение с некой особой, пристально интересующейся делами коллег… Вспомнив об этом, Кей понял, что отнюдь не торопится в свой особняк. Вспомнив об особняке, он осознал, что забрел куда-то не туда.

Кей остановился и огляделся. Смеркалось. С серого неба медленно сыпался снег. Впереди маячило что-то темное, дерево или куст, и смутно виднелась черная гладь пруда. Любитель одиноких прогулок сообразил, что угодил на Собачий пустырь, отделявший заводской пояс от жилых предместий. В пруде кто-то возился, то ли человек, то ли крупная собака.

– Наверное, вылавливает дохлятину, – брезгливо пробормотал Кей, не питавший иллюзий насчет обитателей этих мест.

Подул ветер, и сквозь взвихрившуюся поземку юноша заметил кое-что еще. Хищно усмехнувшись, он поспешил к воде шагами легкими и бесшумными.

Миранда уже почти подцепила клюкой то, что плавало в пруду, когда прозвучавший за спиной голос заставил ее вздрогнуть и выронить палку.

– Так-так. Старушка увлекается подледной рыбалкой? А старичок, видимо, сидит у разбитого корыта и грезит о царской короне…

Ведьма резко развернулась и взмахнула руками, едва удержавшись на скользком берегу. В двух шагах, у самых зарослей ивняка, сидел на корточках молодой человек. Да не просто так сидел, а покручивал в пальцах небольшую круглую печатку. Демон Фурфур замер перед ним, и пламя над плечами твари металось беспокойно и вопросительно. Когда Миранда оглянулась, юноша как раз подкинул печать в воздух и ловко поймал перевернувшийся в полете кругляш. От этого невинного движения перья демона осыпались, зато объявились рога и шерсть.

– Фурфур! – вскрикнула старуха.

– Вряд ли он тебя теперь защитит. Насколько я понимаю, духи обязаны подчиняться владельцу печати. – Юноша встал и шагнул вперед. – Ну, что тут у нас? – Оглядев находку Миранды, он присвистнул.

– Ты… – прошипела старуха. – Ты убил Шауля.

Молодой человек покосился на колдунью:

– Это не совсем так.

– Ты убил…

– Да бросьте. Никого я не убивал, хотя и следовало бы прикончить вас за то, что вы стянули мое имущество… Вот этот вот пень рогатый и стянул. И не говорите, что Королева отписала уцелевшие зеркала своим сестренкам-ведьмам в завещании – все равно не поверю. – Говоря это, молодой человек забрался в пруд, подцепил плавающий там предмет и выволок на берег.

Старуха стояла на ледяной кромке, глотая воздух. Когда Кей со своей добычей оказался рядом, ведьма замычала и, вытянув тощие руки, попыталась вцепиться противнику в горло. Юноша досадливо оттолкнул старую женщину. Та, причитая, рухнула в снег. Кей как ни в чем не бывало запрыгал на одной ноге. Со второй он стащил ботинок и выливал набравшуюся воду, при этом непринужденно поддерживая беседу:

– Чтобы вы не питали иллюзий, моя добрая Миранда… Фрост бы прикончил и вас, и вашего старичка, только он опоздал. Я недавно выбил из него признание. Болван ошивался вокруг аптеки, планируя диверсию, когда рвануло. Скажите спасибо, что мой верный голем бросился в пламя и слегка его притушил, а то взлетело бы на воздух полквартала. Тот, кто это устроил, использовал очень мощную взрывчатку. У вас из знакомых никто не увлекается пиротехникой?

Беседа стала несколько односторонней, потому что старуха молчала и только скребла пальцами лед. Кей выплеснул воду из второго ботинка и закончил:

– Как бы там ни было… Я бы еще задержался и поболтал с вами, но надо срочно доставить находку одному моему другу. Он несомненно придет в восторг…

Сказано это было таким тоном, что не оставалось сомнений – до восторгов названному другу будет очень и очень далеко.

Кей обулся и сунул руку в карман плаща. Оттуда он извлек круглую печатку, испещренную символами старой магии троллей. Взвесив кругляш на ладони, молодой человек взглянул на Миранду:

– Как я и говорил, мне бы следовало вас прикончить. Но делать этого я не буду, ибо не хочу, не желаю, не испытываю соответствующих побуждений. А вот за демона не ручаюсь… – По губам юноши скользнула улыбка, и он негромко добавил: – Не странно ли, что те, кто борется против рабства, охотней всего заводят собственных рабов?

С этими словами Кей разломил печать надвое и швырнул в снег к копытам Фурфура. Затем, взвалив на плечи труп Оскара Расмуссена – а именно это и всплыло в сточном пруду, – молодой человек развернулся и зашагал в метель. Вскоре двойной силуэт исчез за снеговой завесой. Ведьма и демон остались одни у потухшего костерка на затянутом ледяной коростой берегу.

Тянулись минуты. Кружились поредевшие снежинки. Пустырь оставался безлюдным, и потому никто не мог увидеть, как олень медленно подошел к старой женщине и опустился перед ней на колени. Вцепившись в жесткую шерсть на загривке зверя, старуха вскарабкалась ему на спину. Олень встал и побрел прочь, и уже через несколько шагов городская окраина подернулась туманом. Из тумана выступили высокие корабельные сосны. В кронах их жарко сверкало солнце. На коре блестела смола. Под копытами оленя сновали юркие зеленые ящерки, на гранитных валунах рос мох. Громадный олень и сидящая на его спине белокурая девушка уходили по лесной тропе в горы, а на пустыре тело старой колдуньи заносил безразличный снег.

– Собака воет к покойнику, – мрачно сообщил W.

Подвальная кухня в особняке Кея на время превратилась в прозекторскую, а почтеннейший доктор Ломбах – тот самый врач, который лечил Герду, – в патологоанатома. Труп Расмуссена водрузили на железный кухонный стол. Доктор проводил вскрытие, а Кей и Господин W ожидали результатов в коридоре.

W пребывал в отвратительном настроении. Выражалось это в том, что он застрял ровно посреди трансформации. Одного роста и сложения с Кеем, W сошел бы за его брата, кабы не темные волосы по плечи и прищур черных глаз. Владелец дома тоже не выглядел чересчур довольным жизнью и на реплику приятеля откликнулся весьма резко:

– Какая еще собака? Это метель.

– Нет. Собака. Большая. Черная. Идущая по моему следу.

Кей покосился на W и буркнул:

– Что, опять проклятая шизофрения разыгралась?

W пожал плечами:

– Ты-то чего злишься? Это у меня третий полицмейстер за две недели погибает при странных обстоятельствах.

– И над этим стоило бы задуматься…

– Ты на что намекаешь?

Кей крутанулся на каблуках и уставился в лицо собеседнику:

– Я не намекаю. Просто слишком много странных обстоятельств в последнее время. Для начала, твои любимые сопротивленцы взрывают фонтан, причем тут впервые появляются воздушные шары. Затем на тех же шарах нам доставляют останки Вольфенштауэра, который исчез ровно в тот день, когда ты резвился в театре.

– Мы резвились, Кей…

– Хорошо. Мы. Затем ты отправляешься с новым полицмейстером на осмотр Храма, но возвращаешься почему-то один, а к вечеру труп полицмейстера выныривает из городской канализации. С которой ты весьма близко знаком, что и доказал недавно.

– Хочешь сказать, это я с ним расправился? Не смеши.

– Сейчас я тебя еще посмешу. Пять лет назад на воздух взлетела одна аптека, причем в деле были замешаны Крысы – с которыми у тебя самые приятельские отношения. Взрыв был необычайной силы, а твоя любовь к пиротехнике широко известна в узких кругах…

– Какая еще аптека?

– Ею владел некий Шауль Троллерман, тоже, как ни странно, связанный с Сопротивлением. Смешно, правда?

Господин W не смеялся и глаз не отводил:

– Что, думаешь, раскусил меня? И что дальше? Побежишь жаловаться остальным триумвирам?

– Возможно.

– Возможно? Чего ты так взъярился? Даже если бы ты был прав и за всей этой чепухой стоял я, что такого? Мы уже двести лет тут друг над другом подшучиваем.

Кей молчал и смотрел в узкое подвальное оконце – сейчас, впрочем, наглухо заваленное снегом.

– Отчего ты злишься, Кей? – тихо повторил W.

– Я, Дафнис, не злюсь. Просто в течение довольно долгого времени я пытался понять, какого беса ты таскаешься за мной и токуешь, как тетерев по весне. Сейчас, кажется, понял.

Подвижная физиономия Господина W сделалась совершенно непроницаемой.

– Ага. Понял, значит, ты мою тонкую душу. Ну-ну. Приз тебе за догадливость.

Кей резко обернулся к нему, намереваясь ответить, но тут Господин W схватил его за плечо и шикнул. Из кухни выступил доктор Ломбах, на ходу вытирающий руки полотенцем.

– Итак? – спросил Кей.

– Итак, полицмейстер погиб в результате колюще-режущего ранения, нанесенного острым предметом, – устало проговорил медик. – Это случилось примерно два часа назад. Задето левое предсердие, но парень был здоровяком и умер не сразу. В легкие попала вода, значит, он был еще жив, когда злоумышленник сбросил его в пруд…

– Думаете, Расмуссена убили на Собачьем пустыре?

Доктор нахмурился:

– Не обязательно. Туда выходит сток городской канализации. Если уровень воды днем поднялся – а это вполне вероятно, потому что из-за оттепели снег растаял, – труп могло вынести в пруд течением. Необходим более тщательный анализ проб.

– Это всё?

– Нет. Я обнаружил в ране кое-что интересное. Пройдемте со мной, господа.

Кей коротко глянул на W, но тот, если и обеспокоился, ничем своего беспокойства не выдал.

В помещении кухни, низком и обширном, стоял промозглый холод. Печи не топились. На железном столе лежало тело, до подбородка накрытое клеенкой. Рядом поблескивал таз с инструментами. Пахло кровью и дезинфекцией.

Доктор провел их к столу и указал на белую кухонную салфетку рядом с тазом. На салфетке поблескивали крупинки чего-то черного.

– Стекло? – спросил Кей.

– Вулканическое стекло, или обсидиан. Очень редкий у нас минерал. Во времена Королевы его доставляли Караванщики откуда-то из Нижних Кругов.

– Оно было в ране?

– Да. Похоже, господина полицмейстера зарезали ритуальным ножом.

– Жертвоприношение?

– Вот этого не могу сказать. Вам еще что-нибудь от меня нужно?

Кей покачал головой:

– Нет. Спасибо. Ваш гонорар у Фроста.

– Благодарю. На этом позвольте откланяться, господа.

Врач натянул на сутулые плечи пальто и широким шагом покинул комнату. Кей обернулся к W. W смотрел на осколки стекла – нет, обсидиана, – и выражение лица у него было таким тоскливым, что Кею стало не по себе.

– Что случилось?

W усмехнулся:

– Два часа назад я пил твое вино и пытался развлечь твою девушку светской беседой. Она может это подтвердить. Так что мы точно установили – Расмуссена я не убивал. – Подняв голову, он добавил: – Ты мог бы и извиниться.

– Ты мог бы сказать еще в коридоре, что я неправ.

– А ты бы мне поверил?

Кей кивнул.

– Да?

– Да. Я знаю, когда ты врешь. Лгун из тебя, Дафнис, неважный.

– Правильно. Зачем войне лгать? Я прям и прост… в отличие от этого, с обсидиановым ножиком.

W подвинул труп и уселся на стол. Кей пристроился рядом.

– Что ты о нем знаешь?

– О нем – пока ничего, если кое-кто не разведал секрет бессмертия. Зато многое знаю о ноже.

– Что именно?

W прищурился на тусклый свет лампочки и сказал:

– Это не нож. Не ритуальный нож. Это, братец мой, пропавшая буква. Буква R. R, Revenge, Месть. Сто лет назад ею владел магистр ордена Василисков Рэдрик О’Сулливон. Не самая распространенная фамилия в наших краях. Теперь понимаешь, почему я так заинтересовался твоей Кларой?

По потолку скользили лучи фар. Окно этой комнаты выходило на проспект Возрождения, одну из главных городских магистралей, так что света, несмотря на выключенные лампы, хватало. Хватало на то, чтобы разглядеть вытянувшегося на диване Кея. W устроился на подоконнике. Тонкий сквозной силуэт, и в переменчивом освещении было уже не разобрать, юноша это или девушка, или даже – человек или призрак. Голос его звучал глуховато. По комнате плавал сладкий конопляный дымок от самокрутки Кея.

– Видишь ли, Иоганн слегка приукрасил действительность, – говорил W. – Мы не перестали быть людьми. Мы умерли. Для того чтобы стать буквой, нужно умереть. – Он обернулся, и глаза его тускло блеснули. – Всегда гадал: какая буква досталась тебе?

Кей промолчал.

– Да ладно, – усмехнулся сидящий на подоконнике. – Чего кочевряжишься? Как еще деревенский парнишка мог стать одним из правителей Города?

– Не поверишь, но тоже R.

W настороженно замер.

– Другая R. Реальность.

– А… – W снова повернулся к окну и принялся чертить по стеклу пальцем. Стекло мерзко заскрипело. – Я мог бы и сам сообразить. Поэтому тебя нравятся кристаллы льда и не слишком нравятся люди. Человеческая красота – иллюзия. Добродетель, дружба – иллюзии. Любовь – тоже иллюзия… А вообще не самый плохой вариант.

Кей приподнялся на локтях и угрюмо хмыкнул:

– Получить в сердце осколок кривого зеркала…

– Зачем же кривого? Прямого, братец. Мир и в самом деле редкостная помойка.

– Об этом я догадывался еще до того, как стал тем, кем стал.

– Конечно, догадывался. Буква должна подходить человеку, человек – букве. Иначе не приживется.

– Ты хотел рассказать про магистра Василисков.

W пожал плечами:

– А что рассказывать? Он был странный тип. Пассионарий, так это, кажется, называется. Себе – ничего, все для блага людей. Разрушим старый мир и построим на его развалинах новый, свободный и справедливый. Людей он, правда, не знал, поэтому те, кого он хотел облагодетельствовать, его же и сдали.

W дохнул на стекло, и тонкий ледяной узор исчез. Очистившаяся поверхность мокро заблестела.

– У него была буква, – сухо сообщил W. – Он мог стать одним из нас. Он подходил – умел мстить. Считал себя во всем правым, а нас – выродками, которых следует уничтожить.

– Полагаешь, он заблуждался?

– Не мне судить. Как бы то ни было, он не захотел воспользоваться возможностью. Принципиальный был, сволочь, не шел на компромиссы. Вот мы его и повязали, но свой осколок он куда-то ухитрился запрятать. Уж мы его пытали-пытали…

Кей поморщился. W иронически заломил бровь.

– …пытали-пытали. Не сказал. Тогда я пригрозил, что сожгу живьем его последних дружков. А он мне: «Жги на здоровье». Тут я слегка вышел из себя… бывает со мной такое, взрывной у меня, понимаешь ли, темперамент. Зашвырнул я его вместе с остальными Василисками в Храм, дверь запер и запалил костерок. Горело весело, но гад как-то ушел. И букву, судя по всему, с собой утащил.

Глубоко затянувшись, Кей откинул голову на ручку дивана. W наблюдал за ним с неодобрительным выражением.

– Чего ты эту дрянь куришь? От нее мозги гниют.

– Тебе-то это не грозит.

– Это наезд?

– Это наблюдение. Я уже упоминал, что ты очень плохой лжец?

– Это наезд, – удовлетворенно подтвердил W. – Будем драться на мечах или на швабрах?

Кей выдул тонкую струйку дыма и проговорил:

– Отложим драку. Вернемся к фактам. Не блещущий интеллектом полицмейстер за полдня ухитрился найти тайный проход в Храм…

– Он был зарезан на пустыре или в канализации…

– Этот коллектор идет от Ржавого рынка, под Храмом и только потом выводит на Собачий пустырь. Но допустим, Расмуссен был убит в канализации, когда пытался найти проход, – это лишний раз доказывает, что такой путь существует и нынешние Василиски о нем прекрасно знают. А ты допрашивал-допрашивал, пытал-пытал и не выпытал? И даже зная о том, что магистр сбежал из запертого горящего здания, не предположил такой возможности? Ты очень не хотел, чтобы туннель нашли остальные. Почему?

– Например, потому, что я облажался.

– Но сейчас, когда буква объявилась – ты разве не рад? На шаг ближе к желанному Воплощению…

W молчал и упрямо глядел в окно.

– Так как же? Ты рад? Почему ты еще не отправил Стальных Стражей обыскать Храм, схватить злоумышленников? Почему отпустил Расмуссена одного? Почему скривил козью рожу, когда увидел осколки?

– В чем ты пытаешься уличить меня, брат?

– Пока не знаю. Но, например, в том, что ты сознательно отпустил магистра и позволил ему унести зеркало… букву… что бы то ни было из Города. Подальше от Господ F и P. Почему?

W резко развернулся, спрыгнул с подоконника и процедил сквозь зубы:

– А может, не хочу я никакого Воплощения – как тебе такая мысль? Может, мне и так неплохо?

– Предпочитаешь делить власть с мешком сала и мешком костей?

– Лучше, чем с мешком дерьма, а в последнее время от тебя неприятно попахивает… – W замер посреди комнаты. Отблески скользили по его лицу, и оно казалось переменчивым, как пляшущий над углями огонь.

– Я лишен иллюзий, ты забыл? – вкрадчиво произнес Кей. – Не тешу иллюзиями ни себя, ни других…

– А мог бы, хотя бы для разнообразия. Мог бы сделать вид…

– Зачем?

Взгляды Кея и W скрестились – ледяной блеск, живой огонь. W первым отвел глаза.

– Ты не понимаешь. Воплощение… в нем ты теряешь себя. А я… – Тут W тряхнул головой. – Я себе и таким нравлюсь. Не хочу быть другим. Или другой. По фигу. А теперь я особенно не хочу никаких воплощений…

– Почему?

– Да потому что мне придется убить тебя, дурак! – заорал W. – Потому что у Круга не может быть двух Хозяев! И не делай вид, что ты тут ни при чем – знаю я про твою гнилую возню с зеркалами старой ведьмы. Метишь на ее место? Думаешь, P и F тебе позволят?

– А ты бы позволил? – спокойно спросил Кей.

– Не знаю. Нет, наверное. Как-то это неспортивно.

W сник и снова развернулся к окну. Кей легко соскочил с дивана и встал рядом, и теперь уже отчетливо стало видно, что он выше W и шире в плечах. О подоконник опиралась тощая девчонка в мешковатых хэбэшных штанах и дурацкой майке. Кей положил ладонь ей на затылок и заставил поднять лицо. Глаза девчонки сердито посверкивали, а губы кривились в неприятной ухмылке.

– Дафна… Ты никогда не задумывалась, что слова могут образовывать словосочетания?

– Что ты несешь?

– У Круга могут быть два Хозяина. Надо лишь найти подходящие слова.

Кей прикоснулся к окну, которое снова подернулось инеем. Затем, взяв ладонь девчонки в свою руку, он приложил палец Дафны к стеклу и вывел два слова. Дал ей прочесть – узкие глаза девушки при этом расширились и изумленно округлились, – после чего одним движением стер надпись, скрыв ее под ледяным узором.

– Вот так. Найди R и убери из Города F, об остальном я позабочусь…

– Но никто так не делал, никогда!

– Значит, мы будем первыми. Для разнообразия, так ведь?

Дафна молчала. Взгляд ее сделался испытующим. В ответ на испытующий взгляд Кей улыбнулся с великолепной беззаботностью и поинтересовался:

– Пока мы еще не стали королями горы, как ты относишься к идее прогулки на воздушном шаре?

– Тебе сегодня не хватило шаров?

– Нет, на большом таком шаре, наполненном гелием и с корзиной. В корзине будут корзинки поменьше с вином и провизией, а полетим мы осматривать местность к востоку отсюда, именуемую Химмэльсфэльзен. Говорят, это обломки твоей далекой родины… Глоток ностальгии, а?

Неизвестно, как бы Дафна отнеслась к идее прогулки на большом воздушном шаре, наполненном гелием, потому что в этот момент разговор парочки прервало деликатное покашливание.

– Фрост, вы, как всегда, не вовремя, – констатировал Кей.

– Тысяча извинений, мессир, но вам письмо.

– Письмо?

– Письмо. Принес мальчишка-грум, черный, как сажа. Сказал, что это от доктора Иенса.

В сумраке комнаты нарисовался серебряный поднос с лежащим на нем конвертом. Сам Фрост предпочел остаться невидимым, лишь предложил зажечь свечу.

– Зачем нам свеча, Фрост? Привыкайте к электричеству.

– Не могу, мессир. Старое воспитание. Вы хотите, чтобы я включил электрический свет?

– Не надо. Я вижу и так, да тут и немного написано. Убирайтесь.

Поднос исчез, а с ним, возможно, и сам Фрост.

Дафна скривила лицо в недовольной гримаске:

– Брр. Этот снеговик нагоняет на меня жуть.

– Он глуп и безобиден и именно поэтому кажется умным и опасным.

– Ах да. Забыла. Ты же у нас ясновидящий. Что пишет докторишка? Требует вернуть невесту?

Кей всмотрелся в письмо, и, хотя выражение лица его при этом не изменилось, Госпожа W насторожилась. Дочитав текст, и правда оказавшийся коротким, Кей смял листок и спрятал в карман.

– Прогулка на шаре откладывается.

– Что случилось?

– Отважный доктор Иенс вызывает меня на дуэль Мензур.

Девчонка расхохоталась, да так, что в пароксизмах веселья рухнула на диванные подушки.

– Бедный лопух, – простонала она сквозь смех. – Мне его даже жаль.

– А меня тебе не жаль?

Смех резко оборвался. Госпожа W уселась торчком и недоуменно уставилась на Кея:

– Ты что, собираешься принять вызов?

– Конечно. Долг чести, а мы, старая аристократия, от долга чести не уклоняемся. Потом, тебе же не терпелось в секунданты?

Господин W, в мундире и солдатских ботфортах, вскочил с дивана и отчеканил:

– Дуэль Мензур проводится без применения магии. И там дерутся на саблях, кретин, а ты совершенно не умеешь фехтовать.

Глава 10

Мера всем вещам

С площади Иенс направился прямиком в Дуэльный клуб. По дороге он остановился всего один раз – перед большой витриной. Манекены за толстым стеклом изображали гуляющие по лужайке пары. Кавалеры в светлых летних костюмах и ярких жилетах держали под локоток дам в нарочито свободных нарядах, дам в струящихся шелковых платьях без стального кринолина и корсетов и дам в страусиных перьях, с открытыми плечами, чуть тронутыми майским загаром. Но рассматривал доктор вовсе не их, а свое отражение в стекле. Сбежав из прошлой жизни, он явно перестарался, размывая и вытравливая черты себя прежнего. Теперь вид сутулой фигуры в долгополом пальто, парящей а-ля призрак над суррогатной зеленью витринной лужайки, будил в нем странные чувства. Отражение выглядело едва ли более живым, чем манекены с их застывшими гримасами. Иенс протянул руку и дотронулся до холодного стекла. Его двойник вяло проделал то же самое.

– Нет, это не я, – вслух подумал Иенс. – Это какой-то урод.

Тут некстати вспомнилась гнусная рожа, всегда приветствовавшая его в антикварном зеркале де Вильегаса. Доктора передернуло. Он засунул озябшие руки поглубже в карманы пальто и двинулся дальше, к цели.

Дуэльный клуб прятался под вывеской без надписей, зато с весьма выразительной чеканкой: ощерившая зубы песья башка, два скрещенных шлегера, и под этим – мерная линейка. Сонные охранники на входе не хотели пропускать Иенса внутрь, и только несколько имен, перечисленных молодым человеком, убедили их поднять с постели дежурного распорядителя. Господин NN, дежуривший в клубе в ту ночь, по счастливому совпадению являлся носителем одного из этих громких имен – поэтому не прошло и часа, как он бабочкой выпорхнул в фойе, протирая полой халата монокль. Маленький черный грум с меланхоличной, как у мопса, мордашкой семенил ровно в трех с половиной шагах за хозяином. В цепких лапках грум дежал небольшой серебряный поднос с утренней газетой и аперитивом.

– В чем проблема? – на ходу недовольно поинтересовался распорядитель.

Вспомнив о маленьком груме, он потянулся за бокалом и шумно, со вкусом, отхлебнул. Затем с близоруким прищуром принялся разглядывать визитера.

Ранний посетитель клуба оторвался от созерцания стен, увешанных шкурами и раззявленными в безмолвном рыке песьими головами. Его серые глаза потемнели.

– П-привет, Эклерчик, – сказал Иенс и сам удивился перемене в собственном голосе.

Господин NN недоверчиво вгляделся в заостренные черты и выронил монокль из глазницы прямиком в утренний коктейль.

– Магнус?!

– Н-неужели не похож? – обиженным тоном спросил гость. Он подобрал полы пальто и повертелся на месте, с наигранным удивлением разглядывая латанные Гердой брюки, словно сам видел их первый раз в жизни.

– Нет, ты, конечно, и раньше был нелеп… – выдавил из себя распорядитель и виновато осекся.

Потянув за шнурок, он выудил монокль из напитка и тщательно облизал. Доктор заметил, что средний палец правой руки Эклерчика охватывает перстень – бронзовая полоска и жабья башка с глазами из зеленого камня.

– Ну, говори же, г-говори, – подбодрил собеседника Иенс. – Чего замолчал? – Он с интересом отметил, что заикается сегодня на порядок меньше.

– Что произошло? – спросил господин NN. – Тебя морили голодом? Мы немедленно едем завтракать! – Он бестолково заметался, теряя и вновь подбирая вышитые тапочки с загнутыми носами, но вскоре замер, потрясенный новой мыслью. – Нет, не едем! Тебе нельзя показываться в таком виде.

– Хочешь сказать, что это тебе стыдно п-показываться на людях вместе со мной? – Доктор угрожающе шагнул вперед.

Господин Эклерчик, попятившись, упал на диван и загородился подушкой.

– Ах ты…

– У нас есть немного легких закусок, – вякнул грум, решительно заслоняя тельцем диван с распростертым хозяином.

– Мы шутим, обезьянка, – поспешил успокоить его NN. – Тащи все, что осталось из съестного, в мой кабинет, а затем сбегай за фон Бэком. Он тоже будет рад знакомству с… э-э… представителем нашей старой аристократии.

Стол накрыли в кабинете Эклерчика, украшенном куда более скромно, чем зал с трофеями, зато уютном и жарко натопленном. Прислуживал все тот же черномазый грум. Иенс, воспользовавшись редкой возможностью, наворачивал за обе щеки и игнорировал боязливые взгляды хозяина.

– Магнус, ну с кем ты собрался драться? – верещал Эклерчик. – Мальчишка ведь не аристократ, он просто выскочка, нувориш!

– На-назвался герцогом, п-полезай в наш кузовок, – с набитым ртом отозвался ученый.

– Нет, ты хочешь, чтобы Клуб прикрыли? Представляешь, какой процент приходится откатывать Фемиде, чтобы замазать ее завидущие глаза? А тут такое! Да чего доброго, ты еще и победишь…

– Да ладно, дружище! – рявкнули из-за приоткрытой двери густым басом. – С каких пор мы стали бояться побед?

Вошедший в кабинет человек обладал весьма и весьма характерной внешностью. Он был высок и жилист, а при взгляде на его осанку невольно напрашивались ассоциации с глотателями шпаг. Или даже алебард. Узкое, словно выточенное из кости, лицо, левый висок и скулу которого пересекал шрам, страдальчески кривилось.

– Барон Фредерик фон Бэк, – с высокомерным кивком представился он Иенсу.

При этом правый глаз Бэка, хищный и рыжий, буравил взглядом собеседника, а левый косил в переносицу. Барон отличался от пухлого Эклерчика примерно так же, как сухарь из армейского пайка отличается от кремового пирожного, и все же что-то роднило обоих – возможно, некий корыстный интерес, едва уловимое сходство со статуей Алчности в ледяном саду.

Доктор дружески отсалютовал вошедшему обглоданной куриной ногой.

– Фред, да ведь это Магнус, – хихикнул NN. – Старый член Клуба.

Барон длинными желтоватыми пальцами поправил брошь, скрепляющую концы шейного платка, и так же прямо, как стоял, опустился на стул. Иенс, хоть его и порядком разморило, заметил кое-что. Сухарь и пирожное роднило еще одно обстоятельство – на пальце Бэка тоже поблескивал перстень. Правда, этот был из серебра, и украшала его не жабья морда, а узкая змеиная головка с сапфировым глазом.

– Так вот оно что, – произнес барон таким тоном, словно у него с шеи сняли удавку. – А я-то думал, опять кредиторы.

– Стоит ли игра свеч? – поинтересовался Эклерчик и заговорщицки поморгал водянистыми глазками.

– Я хочу вызвать на п-поединок Ледяного Герцога, – пояснил Иенс.

– А что? Громкий скандал будет на руку Клубу, – задумчиво протянул барон. – На этом поединке мы поднимем столько, сколько за всю жизнь не зарабатывали. Шанс? Шанс. – Смерив Иенса скептическим взглядом правого ока, он предложил: – Что, Магнус, берешь меня секундантом? Тебе крупно повезло, что я такой авантюрист.

– А вдруг этот недогерцог не примет вызова? – засомневался вдруг NN, как будто не он только что был категорически против дуэли.

– Не волнуйся, есть специалист по оскорбительным письмам, который еще ни разу не промахивался, – хмыкнул барон. – Пойду приглашу его на интервью, а ты пока можешь заняться нашим чемпионом.

– Эй, ка-какой еще специалист? Кто т-такой? – вскинулся Иенс, выныривая из сытой дремы.

– Есть один. Бойкое перо. Франсуа Бонжу, корреспондент «Городского сплетника».

У Иенса несколько секунд ушло на то, чтобы вспомнить цивильное имя Маяка. А вспомнив, доктор удивился многочисленным талантам буревестника революции.

На прощание фон Бэк одарил Иенса еще одним скептическим взглядом и припечатал:

– Да-да, именно заняться – умыть, побрить и отправить в вошебойку.

Герда шла по анфиладам темных комнат, и комнат светлых, и совсем не комнат, а залов, и через стеклянные двери – в новую анфиладу. Дом кружил ее, дом прятал от нее хозяина, словно чувствовал: девчонка опасна. Или не дом, а дородный господин в белой ливрее, со взглядом равнодушным и холодным, и в то же время слишком проницательным?

«Уходи, – шептал дом. – Тебе здесь не место, нищенка, побирушка».

«Я искала его двенадцать лет. Я должна хотя бы попрощаться».

Наконец дом сдался, и в одной из студий верхнего этажа, залитой бледным утренним светом, Герда нашла Кея.

Кей сидел у окна на трехногом табурете и был поглощен довольно неожиданным занятием. Он рисовал. Точнее, он пытался вывести кисточкой голубой нахальный глаз. Второй глаз уже был изображен на мешке, и глаз этот неистово вращался и подмигивал. Синяя шляпа с хрустальными бубенчиками лежала рядом на стуле.

Не оборачиваясь, Кей сказал:

– А, это ты. Заходи.

Герда ступила через порог и только тут заметила картину: очень знакомую картину с Пугалом и колодцем. Кажется, хозяин дома пытался скопировать физиономию Пугала с ее рисунка.

– Доктор Ломбах говорил, что ты поправляешься необыкновенно быстро. Судя по тому, как ты вчера расправилась с големом, он прав. Старик не признается, но, по-моему, вовсю использует магию.

– Не пытайся, – сказала Герда.

Кей обернулся и удивленно взглянул на девушку. Мешок с песком у него на коленях дернулся, а глаз завертелся еще яростнее.

– Не пытаться – что?

– Не пытайся сделать вид, что ты Джейкоб.

Кей недоуменно вскинул кисточку и посадил себе на лоб пятно голубой краски.

– Зачем бы мне это?

– Не знаю. Зачем ты рисуешь глаза на мешке с песком?

Кей поморщился и потер лоб, отчего краска размазалась широкой полосой.

– Личность голема зависит от его лица. Тот, кто нашел Пугало, стер лицо и нарисовал какую-то дрянь. Я хочу вернуть его.

– Почему ты думаешь, что это Пугало, а не другой голем? Пугало не стал бы тебя убивать. И не стал бы травить меня цветами…

Кей досадливо отмахнулся:

– Почему ты думаешь, что я Джейкоб, а не другой парень, отдаленно на него похожий? Ты не видела Джейкоба двенадцать лет. И Джейкоб тоже никого бы не стал убивать.

– Думаешь, я бы тебя не узнала даже через сто лет?

– Думаешь, я бы не узнал Пугало?

Герда и Кей уставились друг на друга без особой приязни. Затем, тряхнув головой, девушка подошла к го́ре-живописцу и отняла кисточку. Одним легким движением она вывела глаз, отерла кисть и, набрав другой краски, добавила широкий ухмыляющийся рот. Физиономия на мешке теперь точь-в-точь походила на Пугало с картины.

Взяв в руки шляпу, Герда тряхнула ее. Бубенчики на полях зазвенели тонко и мелодично. Девушка скривила губы:

– Неправильно.

– В смысле?

– Неправильный голос. Слишком холодный и ломкий, как у твоего Фроста. У Пугала был не такой. Он был грубый и веселый. Нужны медные.

Кей встал, отряхнул колени от песчинок.

– Я знаю тут неподалеку одну антикварную лавочку. Там продают всякий хлам, натащенный еще Старьевщиками. Пойдем, выберем правильные?

Казалось бы, так естественно согласиться. Сказать «да». Взять его под руку и шагнуть на улицу, в дневной свет и суету городской толпы, и пойти спокойно и гордо. Как будто ничего не произошло. Как будто они просто выросли.

Кей улыбался обезоруживающей, очень милой улыбкой. Джейкоб никогда так не улыбался.

– Ради Пугала?

Он склонил голову к плечу и стоял, ожидая ответа. Вместо ответа Герда распахнула окно, сгребла с подоконника пригоршню снега и снежным комком провела по лбу Кея, стирая краску. Кей сначала отшатнулся, а затем расхохотался:

– Художница! От слова «худо». Это же масло. Вон там тряпка с растворителем.

В пыльном сумраке лавки Герда долго и придирчиво выбирала бубенцы. Сквозь заиндевевшие окна вовсю сверкало солнце. После вчерашней пурги погода разгулялась, и день выдался ясный, кристальный, с легким и веселым морозцем. Солнечные блики скользили по древней, с прозеленью бронзе и потертому бархату, сверкали на тонких нитях золотого шитья и тускло отражались в глазури глиняных свистулек. Морские коньки и змеи, очень похожие на тех, старых. Только краски вылиняли, поблекли. На особой полке стояло несколько старинных медных сосудов, один даже запечатанный. Может быть, там свернулся клубочком и тихо посапывал джинн, а может, валялась высохшая моль. Пахло нафталиновыми шариками и почему-то корицей.

Кей уселся на прилавок и, болтая ногой, общался с лебезившим перед ним продавцом. Речь как раз шла о ду́хах – кажется, Кея интересовал какой-то северный демон, подчиненный печати. Торговец, угодливо согнувшись, бормотал: «Контрабанда, запрещенный товар, большая редкость». Лысина его тоже блестела на солнце, словно начищенная лампа. К беседе Герда прислушивалась вполуха. Гораздо больше ей хотелось узнать, что будет дальше.

Хорошая девушка завершила бы покупку, передала Кею замшевый мешочек с бубенцами, холодно распрощалась бы и отправилась домой. Беда в том, что как раз сегодня Герде не хотелось быть хорошей девушкой. Такое нападало на нее иногда – веселая бесшабашность, когда все нипочем и ничего не жаль. Так было, когда она впервые разделась перед осклабившимся де Вильегасом, и когда она закатила скандал Иенсу, и раньше, в первый, кажется, раз – когда она, нарушив запрет бабушки, выбежала в заросшую орхидеями часть сада. Ничем хорошим приключения обычно не кончались. Они оставляли после себя звон в ушах и чувство легкого похмелья, но сейчас Герда не стала сопротивляться порыву. Ей надо, непременно надо было пройтись по улице под руку с Кеем, пряча ладони в старой муфточке (какое счастье, что там больше нет револьвера!), и чтобы позади катилась длинная белая машина, чтобы дамы и кавалеры оглядывались, а проезжающие паромобили сворачивали в сторону, не смея обрызгать грязью ее старенькие сапожки.

Поэтому, когда Кей предложил проводить ее до дома, Герда не фыркнула и не отвернулась возмущенно, а важно взяла своего спутника под руку и пошла, и все стало, как представлялось, и еще бодро поскрипывал под подошвами снег, а щеки грело уже почти весеннее солнце. Когда они свернули на Триумфальный проспект, проложенный с востока на запад, прямо к подножию Смотровой башни, свет ударил в лицо. Герда зажмурилась, в ее золотисто-рыжих волосах засверкали искры.

– Ты стала красавицей, – тихо и как будто удивленно сказал Кей.

Он вел ее под руку так бережно, словно она и впрямь была первой во всем мире красавицей.

Герда обернулась, все еще щурясь и сдерживая улыбку:

– По-моему, ты должен делать комплименты не мне.

Тонкие брови Кея чуть сдвинулись к переносице.

– Она в комплиментах не нуждается.

Девушка фыркнула:

– Любая женщина нуждается в комплиментах.

– Она – не женщина.

– А кто же?

– Буква.

– Буква? – Герда рассмеялась. – Сам ты – буква. Она тебя, между прочим, любит. Я думала, после того как очнулась. И сегодня ночью думала. Она ведь прибежала на крышу, чтобы спасти тебя…

– Тот самый случай.

Герда остановилась и снизу вверх заглянула Кею в лицо:

– Знаешь, в чем ваша главная беда? Вы крученые. Вывернутые. Беретесь судить о сложном, а не понимаете самых простых вещей. Таких, как любовь или дружба. Ведь все же очень просто. Надо взять друг друга за руки…

– И улететь на воздушном шаре в закат, распевая похабные частушки? Так, что ли?

– Зачем ты? – тихо спросила Герда. – Ты ведь этого на самом деле не думаешь.

– Откуда тебе знать, что я думаю?

Девушка сердито отвернулась. Некоторое время они шли в молчании, только хлюпал раскисший снег под шинами преследующего их лимузина. К дому Герды и Иенса надо было направо, и они свернули направо, в переулок, где высокие стены домов скрыли утреннее еще солнце. В тени покусывал мороз, и мысль о совместной прогулке уже не казалась такой удачной. Герда вздохнула, спрятала руки поглубже в муфту и спросила без прежней уверенности:

– Ты не носишь маски. Почему? Остальные Господа ведь носят.

– Может, им есть что прятать.

– А тебе нечего?

– Все, что мне надо прятать, я прячу в старой кладовке. Если вернешься ко мне, покажу.

– И что там?

– Зеркало. Даже два зеркала. Кстати о зеркалах… – Кей чуть сжал ее локоть, так, словно оберегал от слишком резко вывернувшего из-за угла паромобиля или экипажа, хотя мостовая в эту минуту была пуста. – Ты не приносила из Долины зеркало? Точнее, осколок вулканического стекла… черный осколок.

Туча набежала на солнце, и в переулке стало окончательно сумрачно и промозгло. Эта прогулка была не прогулкой, не совсем прогулкой… Ему просто надо было что-то выспросить. Герда вздрогнула и выдернула свой локоть из-под пальцев Кея.

– Мне сюда. Дальше не провожай.

– Подожди.

– Я говорю – не надо!

Герда развернулась и выбежала на скользкую от снега брусчатку, и тут слева на нее ринулась черная тень. Раздался визг тормозов, в лицо полетела грязь. Ощеренная решетка радиатора замерла у самых ног девушки, дыша зловонным паром. Дверца громадной машины со стуком распахнулась, и оттуда выскочил Господин W в волчьей маске, широком кожаном плаще и при шпаге.

– Твоя подружка что, совсем рехнулась?! – заорал W. – Уйди с дороги, дура!

– Перестань, – поморщился Кей.

– А ты, бретер хренов, забыл, что у тебя через полчаса назначена встреча с докторцом?

Герда стерла со щеки грязь и чуть слышно спросила:

– С каким докторцом?

W расслышал. Он крутанулся на каблуках, прорези волчьих глаз уставились на Герду:

– С каки-им?!

– Не надо, – сказал Кей.

– Почему же не надо? – W поднял затянутую в перчатку руку и взял Герду за подбородок.

Девушка ужаснулась, какой он высокий – выше Кея, выше Вигго, его плащ, наверное, может закрыть полнеба.

– Радость моя, твой любовник-докторишка вызвал моего любовника на дуэль. Как я понимаю, из-за тебя. Или из-за меня? Что там было в записке, а, с чего ты так ринулся грудью на амбразуру?

Последнее предназначалось Кею, но главное Герда поняла. Увернувшись от перчаточных пальцев, она оглянулась на Кея:

– Это правда?

Тот неохотно кивнул.

– Ты хочешь его убить?!

W хмыкнул:

– Девочка показала, с кем ее лояльность. Может, плюнем на законы чести и завалимся в кабак? Кей, как думаешь? Твоя красотка спляшет нам на столе…

– Заткнись. – Кей схватил W за плечо и затолкал в машину.

Дверца за ними захлопнулась. Подол Герды снова окатило водой пополам со снегом, и девушка осталась на улице одна. Нет. Не совсем одна. Длинный белый автомобиль неспешно полз по мостовой, разгребая колесами слякоть.

Герда подбежала к автомобилю и заколотила в окно. Фрост обернул к ней важное, недовольное лицо, но все же соизволил опустить стекло.

– Вы знаете, где будет дуэль? Где Иенс и Кей будут драться?

– Допустим.

– Отвезите меня туда!

– Такого распоряжения не было.

– Вы отвезете меня туда, – отчеканила Герда. – Я вам приказываю!

Белая недвижная физиономия на секунду расползлась, поплыла – так плывет по весне зажившийся снеговик. В следующую секунду пассажирская дверца открылась, впуская Герду.

В канале под каменной аркой моста взбулькивало, поверхность воды шла рябью и мелкими пузырями. По стенам с тихим шуршанием сочилась склизкая сырость. С потолка тоже капало белесое молозиво. Капало не первый год, старательно наращивая сталактиты и торчащие кверху кариесные сталагмиты.

В какое именно время суток происходила дуэль, не имело значения. В подземельях нет времени. Ряды дощатых лавок под навесом тянулись вдоль канала с обеих сторон, и там рассаживалась публика. Подземные дуэли вели свою родословную от древних университетских традиций, и, хотя с тех времен Клуб успел повзрослеть и обрасти жирком тотализатора, кое-что осталось неизменным. К зрелищу допускались только мужчины. Собравшиеся то и дело отирали платками влажные лица и лысины и не сводили глаз с моста, на черных камнях которого и происходило действо. Вместо перил организаторы установили защитную решетку, на ее столбах шипели и сыпали искрами алые файеры. В переменчивом свете грязная каверна казалась загадочной и зловещей, что приятно щекотало нервы публики.

Вначале на мосту стравливали слепых подземных псов. Собаки грязно-красной масти с коротко обрубленными хвостами стояли друг напротив друга, низко опустив головы и принюхиваясь. Зубастые подземные твари не побрезгуют ни крысой, ни лягушкой, ни слизняком. Даже нетопыря мимо не пропустят, если тот пролетит достаточно низко. Распорядитель бросал на камни крысенка, и псы тут же кидались друг на друга, сцепившись из-за добычи в один визжащий клубок.

Собаки бились между собой до первой крови, после чего их разливали ледяной водой из канала. Тявкающих и огрызающихся, пристегивали к цепям и раздавали секундантам, чтобы те держали тварей по обе стороны моста. Обозленные псы не давали противникам приблизиться друг к другу вплотную, ибо главным законом Подземной Дуэли была и оставалась Мера.

Люди сходились после собак. На дуэлянтов надевали стеганые фартуки и нарукавники для защиты от слишком глубоких ран. Дрались на шлегерах, но в ход шли и тяжелые длинные ножны – ими можно было оглушить противника, обманным финтом заставить его повернуться в нужную сторону или отогнать чересчур разохотившихся псов. Сражались до первой крови, до сдачи, до оговоренных секундантами ранений. И над всем этим, над вздохами толпы и визгом собак, над звоном клинков и окриками распорядителя висел давящий, неизменный гул водопада – это подземная река, протекавшая под мостом, в полумиле отсюда обрушивалась в огромную чашу Мертвого озера.

Иенс уже бывал здесь не раз, поэтому взгляд его рассеянно блуждал, ловя отдельные клочки, блики, смутное облако толпы на трибунах. Блуждал до тех пор, пока не сфокусировался на стоящей у решетки паре. Там же торчал фон Бэк и что-то увлеченно доказывал. Эклерчик остался в Клубе сторожить ставки. Когда утром Иенс без стука вошел в кабинет, одергивая длинный, не по росту сюртук фон Бэка, Эклерчик животом упал на стопки монет, банкнот, долговых расписок и сделался до комизма похож на жабу, короткими лапками подгребающую под себя икру.

Иенс мысленно плюнул и вернулся к происходящему. Кей слушал барона со скучающим выражением, а может, и вовсе не слушал, может, любовался темной водой канала и клочками собачьей шерсти на камнях. Зато тот, кто стоял рядом с ним, слушал очень внимательно. W был сейчас не устрашающим воином и не хрупкой девушкой, а чем-то средним – одного роста и комплекции с Кеем. Но в отличие от расслабленного лица Кея, в лице W, не скрытом маской, дрожала нервная жилка, злая перетянутая струна. Тронь – и лопнет со звоном. Сердце Иенса тоже дрогнуло и забилось чаще. Еще в Клубе фон Бэк шепнул доктору на ухо: «Не вздумай прикончить красавчика или сильно изуродовать. Вспомни, кто у него в секундантах». В тогдашнем помраченном состоянии Иенс пропустил совет мимо ушей, зато сейчас вспомнил. «А это даже и хорошо, – подумал он. – Очень хорошо, просто замечательно. Пусть сучка посмотрит, каков на самом деле ее хозяин. Авось и пожалеет, что связалась с деревенщиной».

Вчерашняя злоба, за ночь успевшая подернуться пеплом, вновь разгоралась. Нужен был лишь повод. Стремительно пройдя по мосту, Иенс остановился рядом с троицей.

– Ах, вот и наш Магнус, – осклабился барон. – Магнус, ты как, готов? Спортивная форма и ежедневные тренировки – залог успеха!

– Г-готов, – буркнул доктор, почесывая свежеобритый подбородок.

– Отлично, – обрадовался фон Бэк. – Но как секундант и распорядитель дуэли не могу не спросить у вас, господин Кей: не хотите ли вы принести извинения за оскорбление, нанесенное благородному Магнусу Сигурдсену?

– А где здесь благородный Магнус Сигурдсен? – нагло вклинился W. – Что-то не вижу такого. Вижу разжалованного инженеришку с завода…

Кей сделал дружку знак рукой, и тот, посмурнев, заткнулся.

– Я бы с радостью принес извинения, – мягко произнес Кей, и в самой этой мягкости Иенсу почудилась издевка. – Только не совсем понимаю, за какое именно оскорбление.

Фон Бэк изумленно заломил правую бровь.

– Думаю, все это изложено в доставленном вам письме.

– Вы ошибаетесь, – усмехнулся Кей. – Письмо было кратким и… как бы это сказать… малоинформативным.

Фон Бэк оглянулся на подопечного. Иенс попытался вспомнить, что он в полусне наплел явившемуся на зов Маяку, но ничего путного не вспоминалось.

– К ч-черту, – сказал доктор и шагнул вперед. – Я в-все равно не п-приму извинений. Д-давайте начнем.

Фон Бэк кивком подозвал мальчишку, нагруженного фартуками и нарукавниками. Тут же были сетчатые очки для защиты глаз и замшевые перчатки. Увидев снаряжение, Кей отстранился и покачал головой:

– Нет. Если мы деремся, то деремся без этой нелепой сбруи.

– Г-говорите за себя, – отозвался Иенс. В отличие от деревенского выскочки он прекрасно знал, как скользит рукоять в обнаженной ладони и как от удара могут вытечь глаза. – Я беру очки и п-перчатки. Без остального обойдусь. Если г-господину Кею угодно, он мо-может д-драться хоть голым.

– Но… согласно правилам… – Барон открыл было рот, поймал выразительный взгляд W и заткнулся.

– Дуэль будет продолжаться до тех пор, пока один из противников не признает себя побежденным, – процедил W. – Если будет кому признавать. Господин Кей дерется без очков и перчаток, поскольку так угодно господину Кею. У вас есть возражения?

Кажется, Иенс угадал верно – происходящее W совсем не нравилось. Опасается за любовничка? Знает, что в открытом бою Ледяному Герцогу не выстоять? Правильно опасается.

– Как вам будет угодно, – сердито буркнул фон Бэк. – А что насчет сонета?

– Сонета? – удивился Кей.

– Да. Благородные господа, сражающиеся на Дуэли Мензур, обычно сочиняют в продолжение боя сонет для развлечения себя и почтенной публики. Но если господин Кей не обучался искусству стихосложения…

– Хорошо, – нетерпеливо сказал светловолосый красавчик. – Пусть будет сонет. Только проследите, чтобы ваш заика не откусил себе язык во время декламации.

W прыснул.

– П-принятая в клубе форма со-сонета, – с расстановкой произнес Иенс, – это три к-катрена и одно двустишие. Если господин Кей не в к-курсе.

– Теперь буду в курсе, – ответил Кей, и во взгляде его, направленном на доктора, впервые появилось что-то вроде интереса.

Остальное прошло деловито и быстро. Иенс надвинул очки на глаза и натянул на перчатки. Противники, приняв от секундантов оружие, встали в позиции. Секунданты разобрали собак – пес фон Бэка при этом залился лаем, а пятнисто-рыжий кобель на поводке у W заскулил и прижался брюхом к земле. Иенс прислушался к тянущему, обморочному чувству в животе – странно, ведь и семи лет не прошло, как он дрался в последний раз, а все успело забыться – и поднял голову. Сквозь сетку очков стоящий напротив человек казался неживым, плоским, как вырезанный из черной бумаги силуэт. Кей держал шлегер в руке, но так и не вытащил оружие из ножен. Держал, как держит трость человек, не страдающий хромотой.

Ледяной Герцог смотрел на Иенса все с тем же неприятным любопытством во взгляде.

– Сонет, – произнес он звонко и отчетливо. – Или не совсем сонет, но сойдет для первого раза. «Когда осколки неба падут на твердь, когда Трое сменят Одну»… Как там дальше, благородный Магнус Сигурдсен?

Вместо ответа Иенс нанес удар. Он равно владел правой и левой рукой, благодаря чему выиграл немало поединков. Вот и сейчас вместо традиционного удара направо он ударил налево – однако когда лезвие шлегера достигло нужной точки, Кея там уже не было. Зрители взревели. Тело, помнившее старую выучку, среагировало быстрее, чем рассудок: доктор инстинктивно выставил защиту, ожидая ответной атаки. Атаки не последовало. Вместо этого Кей, непонятно как успевший отступить, порадовал зрителей четверостишием:

Когда приглашен ты к крысиному королю,

Держись поскромней и бокал осушай до дна —

Ведь крыса всегда, а особенно во хмелю

Похвастаться любит тем, как она умна.

– Зачем вы написали то, что было в письме, док?

«Хочешь пятиться – отлично. Дрались мы и на рапирах». Не приближаясь, Иенс сделал глубокий выпад, который должен был закончиться уколом в руку. Выпад закончился тем, что доктор чуть не потерял равновесие, противник снова исчез, а через мгновение Иенс ощутил увесистый удар под зад. Стегнули, судя по всему, ножнами. Доктор качнулся вперед и пропахал носом камни. Публика загоготала, а совсем рядом с ухом Иенса раздался вкрадчивый голос:

– «Когда отец напоит кровью сына…» Зачем вы это написали?

Доктор мгновенно перекатился на бок, но Кея рядом уже не было, зато была оскалившаяся и брызжущая слюной песья пасть. Иенс отшатнулся. Ухмылявшийся W оттащил зверя. Быстро крутанувшись, Иенс атаковал противника снизу, целясь по ногам. И снова не достал.

– Вы обещали не п-применять магию!

– А я и не п-применяю, – передразнил Кей. – Деревенское детство, док. Суровая жизнь в пустыне. Глиды намного шустрее вас, но за полдня я успевал наловить две дюжины. П-продолжим?

Отвернувшись от барахтавшегося на земле Иенса, ловец глидов громко сообщил залу:

Гнусаво суфлер бормочет из-за кулис,

Истошно рыдает на сцене комедиант,

Но знают и тот и другой, что король у крыс

Раскроет в каждом заветный его талант.

Что самое худшее, свой клинок из ножен он так и не вытащил.

Вскоре Иенс понял, что его положение безнадежно. Доктор запыхался и истекал по́том, два раза чуть не напоролся на собственный шлегер, а на красавчике не было ни царапины. Он оказался слишком быстр для Иенса, нечеловечески быстр.

Еще несколько раз, сближаясь на расстояние двух локтей, перекрывая собачий лай и пыхтение противника, Кей спрашивал: «Зачем вы написали то, что было в письме?»

Доктор поймал себя на том, что не думает о поединке. Только о письме. Проклятый Маяк, что же он написал? Уже понятно было, что Иенс со всем его оскорбленным самолюбием волновал Кея не больше, чем прошлогодний снег. Только письмо. Бой не закончится, пока Ледяной Герцог не узнает ответа, а он его не узнает – потому что ответа не знал сам Иенс.

Сдвинув очки на лоб, доктор прохрипел:

– Перерыв, – и чуть не рухнул на вовремя подставленное плечо фон Бэка.

Тот брызнул в лицо Иенсу водой и зашипел ему на ухо:

– Подлец, что же ты делаешь? Мы прогораем.

– Заткнитесь, – прошептал Иенс, борясь со спазмами в горле. – Будем действовать по-другому. Надо стреножить мальчишку.

Фон Бэк изумленно отшатнулся, но Иенс притянул его к себе и забормотал:

– Когда я подам вам знак, спустите пса. Сделайте вид, что он с-сорвался с поводка. Остальное за мной. Если не с-сделаете – п-плакали ваши д-денежки.

Отвернувшись от вытаращившегося барона, Иенс вылил на себя остаток воды, переложил отяжелевшую рукоять шлегера в правую руку и объявил:

– П-перерыв окончен. В п-позицию.

Это случилось на третьей минуте возобновившегося поединка. Иенс снова растянулся плашмя. Кей, использовавший паузу для того, чтобы выдать очередной катрен, увлеченно декламировал:

На всякий шесток отыщется свой сверчок,

На всякую правду отыщется правдолюб,

И всякий поэт окажется палачом,

Когда приглашен он к крысиному королю.

«Вот это точно», – подумал Иенс и кивнул фон Бэку. Тот скривился, но Честь, как и следовало ожидать, проиграла Алчности. Поводок в руках барона лопнул. Громадный ржаво-красный пес бросился на Кея, метя в горло. Мальчишка отскочил, закрываясь рукой, и на какую-то долю секунды оказался спиной к Иенсу. Описав сверкающий полукруг, шлегер черкнул по ногам Кея чуть выше щегольских ботинок. Ровная красная полоса, на правой ноге и на левой. Ледяной Герцог пошатнулся и рухнул на колени. Все же не зря Иенс – нет, тогда еще Магнус – проходил практику в школе Комолого Бена.

К началу дуэли они опоздали. Фрост долго кружил по грязным улочкам, наконец остановил машину у провалившейся ограды. За оградой и засыпанным снегом, выродившимся садом темнел заброшенный особняк. Спеша по саду вслед за Фростом, Герда промочила ноги. Полы черного плаща, который дворецкий взял из машины и набросил на плечи девушки, тоже вымокли и отяжелели.

Через неприметную дверцу, затем на лестницу, вниз по стертым ступенькам в темноту, дышащую влагой и затхлым подземным теплом. Здесь Фрост остановился и засветил бледный колдовской шар. Шар заметался в узком ходу, не разгоняя тьму, а лишь делая ее более плотной.

– Мне не холодно, – пробормотала Герда. – Я сниму плащ.

Фрост обернулся. Его белое лицо тоже чуть заметно светилось, и девушке сделалось не по себе.

– На подземные дуэли не допускают дам, – бесстрастно объяснил дворецкий. – Если не хотите сделать своему кавалеру неприятность, фрекен, постарайтесь остаться незамеченной.

Отвернувшись, он зашагал вперед, и Герда побежала следом. После бесконечных спусков и поворотов раздался глухой гул, похожий на отдаленный ропот толпы.

– Что это?

– Водопад, – буркнул Фрост. – Защищает от слишком любопытных ушей. Если вы не слышали, дуэли под запретом.

– Тогда зачем Кей принял вызов?

Слуга оглянулся через плечо и неприязненно буркнул:

– Вам лучше знать. А теперь, прошу, замолчите.

И Герда замолчала, но не из боязни, а потому, что они вышли из коридора в большой зал. Вдоль стен и до самого канала тянулись скамьи, забитые людьми в таких же, как у нее, темных плащах. Над каналом изгибался огороженный решеткой мост. Горели красные файеры, и в их свете Герда увидела Кея. Сначала только Кея. Он стоял и зачем-то читал стихи.

Когда приглашен ты к крысиному королю…

Забыв предупреждение, Герда дернула Фроста за рукав и шепнула:

– Зачем стихи?.. – но тут заметила Иенса.

Иенс лежал лицом вниз. В первую секунду Герда едва не закричала, потому что подумала, что он убит, но уже в следующую все смешалось. Раздался собачий рык, огромный пес прыгнул на Кея, Кей попятился, а Иенс, мертвый Иенс вдруг ожил и что-то такое сделал своим мечом или шпагой, отчего Кей упал. Люди на скамьях вскочили и заревели.

– Что?..

Тот, кто сидел впереди, обернулся и прокричал:

– Ублюдок в сговоре с секундантом!

Его сосед громко хмыкнул:

– Организаторы надеются сорвать большой куш. Ставки-то были в основном против их молодчика. Хитрецы! Но после окончания поединка их ждет серьезное разбирательство.

От начала моста спешил человек в черной шапочке и с лекарским чемоданчиком. Иенс встал и оказался каким-то странным Иенсом. Сперва Герда подумала, что это из-за незнакомого ей, слишком длинного сюртука. Только потом девушка осознала, что дело в больших сетчатых очках, закрывавших лицо.

Новый, странный Иенс улыбался нехорошей, совсем не иенсовской улыбкой.

Врач, осмотрев и обработав рану, безапелляционно заявил, что Кей дальше драться не может.

– Повреждены сухожилия. Придется сшивать, и после этого вам как минимум три недели надо будет провести в постели.

Кей выслушал вердикт и начал подниматься на ноги. Врач выпучил глаза. Мальчишка поднимался, используя свой шлегер, как палку. W, чернее тучи, качнулся в его сторону, но Кей отстранил секунданта движением руки. С третьей попытки он утвердился в вертикальном положении и сообщил:

– Поединок не кончен.

Иенс ушам своим не поверил. Наглость этого выскочки переходила все допустимые границы. Он что, надеялся на великодушие? После того, что натворил? После унижений первых десяти минут?! И все же по случаю победы Иенс решил быть великодушным:

– В-врач сказал – вы не м-можете драться. Если х-хотите, от-тложим.

Кей поднял голову и мерзко ухмыльнулся:

– А вы не м-можете го-говорить, но ведь лопочете. Поединок не кончится, пока одна из сторон не признает себя побежденной. И мы не от-тложим, потому что мне нужно закончить сонет. Если от-тложим, вдохновение меня покинет. Так что либо вы приносите извинения, либо мы продолжаем. – Говоря это, он наконец-то извлек из ножен свой шлегер и попытался принять оборонительную позицию.

Иенс едва сдержал смех. Может, самозваный герцог и взял пару уроков у своего любовничка, но явно их не усвоил. Локоть слишком далеко отведен в сторону, запястье расслабленное, клинок направлен вниз. Огородное пугало со шпагой.

– Не н-нарывайтесь, Кей. Я ведь не ваша п-подружка. Если п-приласкаю, не обрадуетесь.

– Не сомневаюсь. Ваши ласки, похоже, противны не только мне…

Предложения он не закончил, потому что Иенс атаковал. Клинок Кея метнулся вверх, но доктор ударил внахлест и задел левое плечо противника. На серебристой рубашке расплылось красное пятно. Ледяной Герцог попробовал отступить, однако ноги его подломились, и он неловко шлепнулся на задницу.

– Как, вдохновение еще с в-вами? – хмыкнул Иенс.

– Всегда со мной, – выдохнул упрямец и стал подниматься.

На сей раз он сам пошел в атаку, что дало доктору возможность провести прекрасную комбинацию – из четвертой финт ударом по голове и удар по правому боку. Лезвие вспороло ткань рубахи, порез немедленно налился кровью. Кей снова упал.

Герда смотрела и не верила своим глазам. Это был не Иенс. Узкое сетчатоглазое насекомое просто не могло быть Иенсом. Иенс был сутуловатый, мягкий, нерешительный. Тот, кто наносил на мосту удар за ударом, держался прямо, двигался уверенно и резко: Герда почти ожидала услышать щелканье хитиновых сочленений. Еще Иенс был добрый, а этот не знал жалости. Кровь сочилась из десятка неглубоких ран на теле Кея, рубашка промокла от крови, а насекомое все не унималось, все прыгало в своей жуткой пляске. Люди в зале замолчали, только звенели скрещивающиеся клинки. Кей падал. Скользил в собственной крови и снова поднимался. А потом он уже не мог подняться, и Герда, выдрав руку из ледяных пальцев Фроста, вскочила. Она должна была остановить то, что творилось на мосту.

Она не успела совсем чуть-чуть.

Сердце Иенса пело. За все годы унижений, за всю муть, и голод, и мелкие ненужные заботы, и ссоры с Гердой, и прохудившиеся ботинки, и заплаты, и то, как смотрел на него белый лакей, – за все это он отыгрывался сейчас. Кей, как Иенс и предполагал, совершенно не умел драться. Слабое запястье и кисть, неспособная держать удар. Дважды Иенс скользил лезвием по неловко выставленному клинку противника, нанося уколы в грудь. Один раз закрутил шлегер Кея штопором – прием, который до этого он решался применять лишь в бою на рапирах, – и выбил оружие из рук мальчишки. Язык не поворачивался называть то, что возилось сейчас на коленях перед Иенсом, каким-то там герцогом.

В очередной раз не сумев подняться, Кей вскинул руку со шлегером в бледном подобии квинты. Иенс ударил сверху, резко и коротко. Клинок Кея отскочил, нанося рану хозяину. Из длинного пореза на лбу хлынула кровь, заливая упрямые глаза цвета сапфира.

– Сдавайтесь, – сказал Иенс.

– А как же мой сонет? – ухмыльнулся Кей.

Он все еще ухмылялся, хотя рука, стирающая кровь со лба, дрожала.

– П-перестаньте скалиться. Признайте себя п-побежденным, и я вас отпущу.

– Вы меня отпустите? Ну уж нет. Это я вас отпущу, когда мне надоест. – Коротко вздохнув и слизнув с губ кровь, он пожаловался: – Никак не могу уместить мысль в две строки…

– П-прекратите юродствовать.

– …поэтому умещу в четыре. Вот, слушайте. – Повысив голос, Кей продекламировал:

Ну что ж, раз грешить – то значит, грешить сполна!

А если шутить, то так, чтоб потом петля.

Я только надеюсь, что хватит на всех вина,

Пока мы в гостях у крысиного короля.

Ну как, нравится?

– Н-не особо.

– Еще бы. Ничего вы, Иенс, не смыслите в поэзии, как и в эпистолярном искусстве. – И негромко добавил: – Я знаю, что это не вы писали письмо. А кто писал, узнаю без вашей помощи. Так что признавайте себя побежденным и убирайтесь.

Кровь, текущая из раны на лбу, не могла притушить наглый блеск его глаз – и тут Иенса разобрало. Даже сейчас мальчишка был сильнее. Даже здесь, даже стоя на коленях, даже не умея держать в руках оружие, он смеялся и смеялся над ним, Иенсом, смеялся и не хотел остановиться.

Как бы сама собой рука Иенса метнулась вперед. Это не был один из тех приемов, которым учил его напыщенный мэтр Игле Канур в высоком зале дедовского особняка. Нет, так Бен Хромоножка развлекал публику на ярмарке, одним ударом разрубая бараньи туши. Лезвие пошло полукругом, блеснуло, под углом врезаясь в плоть и кость. Мальчишка не успел. Наконец-то он не успел, не успел даже выставить защиту, и Иенс хакнул, как хакал старый циркач, и его шлегер пропахал дорогу слева направо, от виска до верхней губы – конечно, не разрубленный баран, но тоже кое-что.

Кей завалился на бок. На месте левой половины лица у него было красное, смятое, мокрое. Кровь, перевалив горбинку носа, заливала правый неповрежденный глаз, и наконец-то его наглая синева перестала раздражать Иенса. Доктор опустил шлегер и отступил на шаг, не желая испачкать в крови ботинки.

«В подошве дырка, – тупо подумал он. – Носки будут совсем мокрые».

Он еще успел удивиться тишине – ни возгласа, ни дыхания, – когда под сводом раздался крик.

Крик был страшен. Часть файеров задуло. В воцарившейся полутьме с потолка с грохотом посыпались сталактиты. Иенса смело к заградительной решетке. Мимо пронесло закрученного вихрем пса и вцепившегося в поводок фон Бэка. С трибун послышались стоны и вопли задавленных, но Иенс не смотрел туда. Прижатый к ограде, он видел, как к телу Кея метнулась щуплая девчонка, и это было непонятно и жутко – потому что кричала именно она. Госпожа Война упала на колени рядом с убитым и, схватив его за плечи, затрясла что было сил. Затрясла отчаянно, словно надеялась разбудить. Иенс смотрел на нее с недоумением: ведь ясно же, что мертвого не разбудишь… Как будто расслышав его мысль, девчонка снова закричала. Этого крика Иенс уже не услышал, зато почувствовал. Его вдавило в железную сетку так, что, казалось, сейчас треснут ребра. Но решетка милосердно подалась, лопнула и, вывернутая с корнем, обрушилась в канал. Туда же полетел и оглушенный доктор.

Интерлюдия

Крысиный король

– Ну зачем ты такой упрямый?! – простонала Госпожа W, утыкаясь лицом в холодное плечо мертвого.

Его плечо, впрочем, и при жизни было холодным, но теперь холод не приносил облегчения. Дафна не решалась открыть глаза, потому что кругом кишели крысы. Никого она не боялась и ничего, никогда – только крыс. Непонятно, из каких глубин памяти вынырнул этот страх.

Крысы сжирали все вокруг. Они уже съели подземную залу со всеми ее сталактитами и сталагмитами, съели канал, съели большую часть моста, съели воздух, свет, и даже темноту они тоже съели. Остался лишь маленький клочок, на котором лежал Кей. Дафна собралась с силами и подняла голову. Она не позволит съесть и его.

Крысы клубились, сплетались и расплетались, заполняя все вокруг. И они щелкали, попискивали, верещали. Шелестели.

– Мертвец.

– Труп.

– Мясо.

– Отдай его нам!

– Нет! – выкрикнула Дафна.

На кончиках ее пальцев вспыхнули огоньки. Огненная стрела пропахала в крысином клубке глубокую борозду, но края разрыва мгновенно стянулись. Клубок начал меняться, обретая очертания. Сросшиеся серые тела и хвосты. Семь огромных голов. Семь пар рубиново-красных глаз. Глаза уставились на Дафну.

– Ты не крыса, – пробормотала она. – Кто ты такой? Что ты такое?

– Ты слышала, – сказала одна голова.

– Крысиный Король, – пропищала другая.

– Мальчик призвал нас! – взвизгнула третья.

– И мы пришли, – добавила четвертая.

– Чтобы забрать, – пояснила пятая.

– Чтобы сожрать, – облизнулась шестая.

– Он так хотел, – заявила седьмая, и все головы дружно закивали.

– Лжешь! – Дафна вскочила, потому что стоять на коленях перед крысой – или даже их королем, хотя и младенец знает, что нет у крыс никакого короля, – было противно. От рук ее вновь побежал огонь. Сросшаяся крыса не попятилась, только оскалилась всеми головами. Усы ее задвигались. Крыса веселилась.

– Ты не крыса, – повторила Дафна, приглядываясь. – Даже не Крысиный Король. Я тебя знаю. Ты всегда идешь следом.

– Нас узнали, – хихикнула первая башка.

– Нас разоблачили.

– Девочка-Война.

– И мертвый мальчик.

– Так было всегда.

– Так будет всегда.

– Это хорошо.

– Это правильно.

– Это справедливо.

– Отдай его нам! – хором потребовали крысиные башки.

– Нет! Ты его не получишь!

– Ты служишь нам! – возмутились головы.

– Я не служу никому. И уж точно не тебе, Бледная.

Крысиные головы приблизились друг к дружке и зашептались. Дафна стояла, противно и мелко дрожа. Над крысой стлалось облако мерзкой вони, могильного мокрого смрада. Тварь совещалась сама с собой и была серьезно увлечена дискуссией.

– Хорошо, – сказала наконец первая голова, выныривая из клубка.

– Мы можем помочь.

– Можем вернуть то, что ты забрала.

– Но не задаром.

– Нет, не задаром!

Дафна сжала кулаки:

– Чего ты хочешь?

– Хотим жизнь.

– Жизнь?

– Две буквы.

– Две буквы из пяти.

– У тебя останутся три – этого хватит, – заверили крысы.

Дафна насторожилась:

– Какие буквы?

– L и F.

– Life.

– Жизнь.

– Жизнь за жизнь – это правильно.

– Это хорошо.

– Это справедливо.

– Но у меня нет буквы L, – прошептала Дафна. Усмехнувшись, она добавила: – А Микаэля скормлю вам с радостью.

Крысы снова заклубились, заворчали.

– Девочка-Война не поняла.

– Не та F.

– Не голодный толстяк.

– Хотя он соблазнителен.

– Но мы желаем другое.

– Девочку-Любовь.

– Птичку-Свободу.

– Love.

– Freedom.

– У меня их нет, слышите?! – заорала Дафна.

– Это ничего.

– Ты достанешь.

– Ты найдешь.

– Девочка-Любовь ходит под руку с мертвым мальчиком.

– Птичка-Свобода сидит в клетке.

– Обещай нам их.

– И мы поможем.

– Это будет хорошо.

– Это будет правильно.

– Это будет справедливо.

– Я обещаю! Все что угодно. Обещаю. Ты получишь буквы. Только верни его!

Крысиные головы придвинулись так близко, что Дафну чуть не стошнило от их смрада.

– Мальчик отдал нам кое-что.

– Кое-что, от чего хотел избавиться.

– Кое-что, что считал лишним.

– Не знал ему цену.

– Глупец.

Дафна уставилась в рубиновые огоньки:

– Что это? Что он вам отдал?

– Ты видела, – хором проверещали крысы. – Ты знаешь! Поцелуй Королевы.

Дафна смотрела, не понимая, и крысы любезно объяснили:

– Мертвая вода.

– Осколок Вечного Льда.

– Он убивает живых.

– Он исцеляет мертвых.

– Раны исчезнут.

– Плоть срастется.

– Разбитое станет целым.

– Но разбудить его, – предупредили крысы, – сможешь только ты!

– Вы получите L и F, – процедила Дафна. – А теперь дайте то, что обещали.

Крысиные головы удовлетворенно кивнули. Сросшаяся туша вновь стала клубком из тысяч и тысяч серых тел, а затем клубок рассыпался, сгинул, исчез – и на его месте осталась одна маленькая черноглазая девочка с ядовито-розовым бантом. Девочка вытянула тощую лапку. На грязной ладошке лежал перстень с сапфиром. Дафна вздохнула с облегчением, потому что в сером крысином мареве цвет камня остался неизменным – пронзительно-голубым, холодным и чистым, как зимнее небо, как глаза… как его глаза.

Противно было притрагиваться к крысе, но Дафна себя пересилила и схватила кольцо. Маленькая Крысословица пискнула, подпрыгнула и исчезла в разверзшейся у нее под ногами черной дыре.

Дафна обернулась. Взглянуть в лицо Кею, в мертвое, изувеченное лицо оказалось едва ли не сложнее, чем тронуть крысу. Это было странно, потому что Дафна видела тысячи – миллионы таких лиц, в этом и в других мирах. Почему же на одно из них, всего на одно смотреть было нестерпимо, невыносимо?

Сжав в руке кольцо, она упала на колени. Коже сделалось мокро, и, открыв ладонь, Дафна увидела, что камень тает. Растекается прозрачной лужицей, в которой плавает одинокая льдинка. Дафна поспешно поднесла горсть с талой водой к жуткому лицу и наклонила ладонь. Вода потекла, капля за каплей.

Дафна смотрела и видела, как зарастает ужасная рана, как стягиваются края, покрываясь кожей, как льдинка вкатывается под веко и глазная впадина заполняется. Вскоре Кей уже не казался мертвым, несмотря на не отмывшуюся до конца кровь. Он просто спал. Надо было его разбудить.

Девушка наклонилась так низко, что ее дыхание шевельнуло волосы на лбу спящего и губы почти прикоснулись к губам… нет, не прикоснулись. Вместо этого Госпожа Война занесла руку и влепила Кею оглушительную пощечину.

Действие третье

Вечная власть

Издавна люди уважали

Одно старинное звено,

На их написано скрижали:

«Любовь и Жизнь – одно».

Но вы не люди, вы живете,

Стрелой мечты вонзаясь в твердь,

Вы слейте в радостном полете

Любовь и Смерть.

Н. Гумилев

Глава 11

Странная клетка и другие приключения Рэма Думкопфа, авиатора

В родной деревне Рэма считали дурачком, бесполезным мечтателем, даже жалели иногда – убогий, мол. Мамаши девушек на выданье со страхом ожидали, что в один недобрый день плюхнется возле дома махолет и заявится к ним со сватами Рэм Дурья Башка. Ждали, надо сказать, совершенно напрасно, так как местными невестами Рэм не интересовался.

Когда-то давным-давно дед подарил ему на день рождения конфеты в коробке с нарядной картинкой, из тех, что по большим праздникам привозили на ярмарки Караванщики. Конфеты как конфеты, ничего особенного, зато на коробке были нарисованы совсем другие, городские девушки – изящные, светлокожие, в легких шубках с нарядными муфтами. Может быть, именно из-за этой картинки Рэм и начал строить свой махолет, а вовсе не затем, чтобы просто подняться в небо и попялиться оттуда на бесконечную пустыню. Мечты Рэма об огнях большого города начали потихоньку обрастать плотью после знакомства с Вигго. И хотя, по словам вождя, выходило, что в Городе куда больше ужасного, чем приятного, знакомство с лучшими девушками Рэму было твердо обещано. За время их совместного вояжа Вигго перестал называть его Дурьей Башкой и пообещал забрать в Город, как только придумает, где спрятать махолет от пронырливой полиции и Стальных Стражей.

Сейчас пронырливая полиция была гораздо больше озабочена гибелью троих начальников подряд, а Стальные Стражи обшаривали подземелье. Что касается махолета, тут помог давний знакомый Туба, член Королевского естественно-научного общества Эмиль Варен. В свое время Туб соорудил немало перегонных кубов и дистилляционных установок для естествоиспытателя, и тот не остался в долгу. Махолет украсили перьями и торжественно ввезли в город на телеге. Аппарат значился под инвентарным номером 4537, «Редкостный экземпляр перепончатокрылого стервятника», и мирно прикорнул под тентом на площадке за зоологическим музеем, куда помещали наиболее крупные экспонаты. Площадку предусмотрительно освободили от других диковин, так что взлететь в любой момент ничего не мешало.

Итак, Рэм устроил свои дела, и теперь следовало приступить к главному. Для того чтобы приступить к главному, надо было привлечь внимание Вигго. В этот момент вождь считал ящики.

– Раз, – бормотал Вигго, загибая толстые пальцы. – Два. Три.

Ящики были приобретены по сходной цене у полицейского интенданта. Интендант счел момент подходящим для того, чтобы покинуть надоевшую службу и прикупить небольшой домик в окрестностях Корявого мыса. Это желание обошлось повстанцам в десять тысяч долларов – практически все, что удалось собрать за три ходки в народ. Зато Вигго, в последнее время непрерывно клявший оружейников за медлительность (троллям больше нравился термин «основательность»), наконец-то обрел не только цель, но и средство. В ящиках были винтовки.

– Десять, одиннадцать, – считал Вигго.

В каждом ящике – тридцать винтовок, плюс десять ящиков с патронами. Даже Рэм при всей своей деревенской простоватости сообразил: желанный миг свободы не за горами.

– Девятнадцать, – выдохнул Вигго и тупо уставился на загнутые пальцы. – Почему девятнадцать, если должно быть двадцать?!

– У тебя на левой руке шесть пальцев, – благожелательно напомнил Туб.

– Сам знаю. Но почему девятнадцать?!

Туб и его маленький вертлявый подмастерье переглянулись, причем подмастерье состроил гримасу, а Туб страдальчески закатил глаза.

– Потому что в первый раз ты загнул одиннадцать пальцев, – решил помочь Рэм.

– А ты что тут делаешь? – вызверился Вигго. – Почему не пакуешь листовки?

– Все упаковано.

– Тогда займись чем-нибудь полезным, а не вертись под ногами!

Рэм вздохнул и задал сокровенный вопрос:

– А где у вас тут знакомятся с девушками?

Вся троица уставилась на него, забыв про неразрешимую загадку девятнадцати ящиков.

– Ты о чем думаешь? – свирепо начал Вигго. – О чем ты думаешь в этот грозный час, когда судьба революции висит на волоске?

– А она висит? – удивился Туб.

– Она решается. И вообще я фигурально. Но о чем он думает, а?

Туб ухмыльнулся:

– Вообще, о правильных вещах думает. Вот перестреляют нас всех через пару недель, и не изведать Рэму женской любви и ласки. Рэм, малыш, хочешь, я познакомлю тебя со своей кузиной Брунгильдой?

Рэм покосился на механика, представил его кузину и внутренне содрогнулся.

– Да я…

– Не хочешь, как хочешь.

– Слушайте, дайте наконец ящики сосчитать! – завопил Вигго. – И отставить эти пораженческие разговорчики. Перестреляют их через пару недель… Как бы я сам вас сейчас не перестрелял, помощнички хреновы.

Сокрушенно вздохнув, молодой тролль отошел в угол и присел на двадцатый ящик. Все в Городе хорошо – и винтовок много, и патронов, и верных соратников, но вот с девушками незадача. Прикрыв глаза, Рэм попытался представить Ее.

Она каждый раз рисовалась Рэму по-разному. Иногда совсем молоденькой девчонкой в летнем таком сарафанишке, с букетом золотой медунички в руках. Иногда важной дамой, которая на всех глядит высокомерно и строго, и только на него – ласково. Иногда она была скромницей, а иногда – ух, огонь! Последнее смущало Рэма и заставляло невпопад краснеть. Вот и сейчас Рэм вспомнил картинку, которую подсмотрел тайком в журнале, и залился краской. На картинке рекламировались чулки, но вместо чулков была изображена почему-то пышногрудая фея с совершенно голыми ногами и в подвязках. Подвязки… Зачем нужны подвязки?

Рэм задумался о тайне подвязок, когда кто-то пихнул его в бок и заговорщицким голосом прошипел на ухо:

– С девчонками погулять хочешь? Можно устроить.

Тролль вскинул голову и обнаружил присевшего на корточки рядом с ящиком подмастерья. Тот поводил длинным носом и напоминал то ли крысу, то ли очень тощего кроля. Кроличьи глазки подмастерья оживленно поблескивали.

– Я тут занят пока, но по дружбе дам тебе адресок. Очень приличное заведение…

– Там есть девушки?

– О! – Подмастерье улыбнулся и зачем-то причмокнул. – И какие девушки! Лучшие в Городе.

Сердце Рэма забилось чаще, а щеки еще сильнее залились краской.

– А они… эти красивые девушки… из приличного заведения… они со мной знакомиться захотят?

Подмастерье смерил молодого тролля взглядом. Выражения его кроличьих глаз Рэм не уловил, но слова звучали уверенно и недвусмысленно:

– Еще как захотят. Ты им наверняка придешься по вкусу. А вкус у них, братец Рэм…

Тут подмастерье сложил пальцы вместе, смачно поцеловал и снова причмокнул. Рэм так понял, что это означает высшую степень одобрения.

Заведение действительно оказалось очень приличным, даже помпезным – с колоннами по фасаду, беломраморной лестницей и толстым сердитым швейцаром. Сердитый швейцар поначалу не хотел пускать Рэма. Выпятив жирную губу и презрительно щурясь, швейцар цедил:

– Молодой человек, вы, должно быть, ошиблись. Ниже по улице вы найдете, гм, товар вашей категории.

Рэм попытался втолковать швейцару, что пришел вовсе не за товаром и что провел три часа в поисках именно этого приличного заведения, а ниже по улице какие-то подозрительные трущобы с красными фонарями и грубо намалеванными вывесками. Швейцар слушал без особого интереса – но лишь до тех пор, пока по шикарной лестнице не поднялись двое молодых людей. Один из них был светловолос, одет не по погоде легко и вообще довольно странно. Если бы заведение не было таким приличным, Рэм непременно подумал бы, что светловолосый молодой человек решил ввалиться туда в разодранной и окровавленной рубашке. Должно быть, это новая городская мода, заключил Рэм. У второго волосы были черные как смоль, на плечах – широкий кожаный плащ, а на ногах – весьма грязные ботфорты.

Когда парочка ступила на лестницу, швейцара словно подменили. Он засуетился, залебезил, отвесил поклон и гостеприимно распахнул стеклянную дверь. Светловолосый вошел, не оглядываясь, а его товарищ задержался. Уставившись на Рэма узкими темными глазами, он спросил:

– А этот что? Почему не пускаете?

– Да как же?.. – побледнел швейцар, и нижняя жирная губа его затряслась. – Непорядок. Парень-то оборванец, да еще и тролль…

– Это дискриминация! – возопил черный. – Кей, ты слышишь? В заведении Томной Гретхен, оказывается, дискриминируют по денежному и расовому признаку!

Светловолосый уже в дверях обернулся:

– А ты не знал?

– Не знал, не ведал, никак не мог предположить такой оголтелой или даже махровой… – Тут черный задумался, как бы не умея закончить фразу.

– Дискриминации? – вежливо подсказал Рэм.

– Во! Ее самой! А ну пошли! – И, подхватив Рэма под локоть, юный гуляка проволок его мимо обалдевшего швейцара.

В заведении оказались: огромные зеркала в золоченых рамах, хрустальные люстры под потолком, красный ковер на полу, фортепьяно и куча красивых девушек. Светловолосый и черный отошли к каким-то своим знакомым, а Рэм замер посреди зала, вдыхая аромат курений. Аромат несся из соседней комнаты, отделанной под шатер сатсу, но еще и с бассейном. Из бассейна торчали чьи-то голые ляжки. За ляжки со смехом тянули две девицы, одетые в разноцветные бусы и татуировки, и ничего больше. Посреди бассейна плавал лист кувшинки, на котором восседала огромная жаба и курила кальян. Одна из девиц, отчаявшись, бросила ляжку и обратилась к жабе:

– Водяной, душка, кончай смолить и помоги. Он же захлебнется.

– Непременно захлебнется, мои прекрасные пери, – уверила жаба, выплюнув мундштук. – В этом и состоит идея.

Рэм начал сильно сомневаться, туда ли он попал, когда по плечу его деликатно постучали. Обернувшись, тролль увидел наманикюренные ноготки, тонкие пальчики, снежно-белую ручку и огромные фиалковые глазищи. Обладательница всех этих богатств была миниатюрна и хороша, как майское утро. Пепельные волосы облачком окружали ее прелестное лицо. Одета девушка была в коротенькую юбку, обтягивающую блузку с кружевным воротничком и – о чудо! – чулки с подвязками.

– Привет, красавчик, – сказала милая девушка. – Не угостишь бьярнским?

– О, – сказал Рэм. – Э-э-а.

– Да ты совсем зеленый, – улыбнулась красавица. – Первый раз в заведении?

– П-первый…

– А может, – тут девушка доверительно приблизилась, и Рэм ощутил исходящий от нее восхитительный аромат, – ты вообще в первый раз?

Рэм не совсем понял, но на всякий случай энергично закивал. Возражать очаровательной барышне не хотелось.

– О! – Ротик красавицы изумленно округлился, а затем она хлопнула в ладоши и даже подпрыгнула от восторга.

Рэм искренне порадовался, что доставил милой девушке столько удовольствия.

– Как восхитительно! Надя, Кристен, он в первый раз!

Девицы, спасавшие утопающего, оставили свое благородное дело и подбежали. От источаемых ими ароматов голова у Рэма закружилась.

– Мы должны, мы просто обязаны помочь бедняжке! – наперебой защебетали они. – К Томной Гретхен его! К Томной Гретхен!

С этими словами девушки подхватили Рэма под руки и потащили к широкой лестнице, ведущей на второй этаж.

– А как же?.. – пробормотал тролль, оглядываясь на утопленника, но горячая ладонь легла ему на губы, и он вынужден был замолчать.

Молодой тролль понимал, что его привели в одну из комнат заведения, – и все же видел совсем другое. Он оказался в ночном саду. Сад зарос темным кустарником, пахнущим сладко и пряно, с белыми звездочками цветов. Над кустами порхали мотыльки. Выше изгибалась решетка, оплетенная плющом. В плюще тоже перемигивались огоньки, а в центре протянулась длинная арка.

– Томная Гретхен! Томная Гретхен! – перекликались голоса. – Мы привели тебе жениха! Молодого и красивого, статного и кудрявого…

Чьи-то руки подтолкнули Рэма вперед, под арку, а голос пепельноволосой девчушки тихо прозвучал у самого уха: «Смотри в зеркало и не оглядывайся». Завороженный, Рэм шагнул под полог листвы. В конце коридора бледно светилось высокое зеркало, а в зеркале маячил чей-то образ. Статная женщина, чье лицо скрыто вуалью. Рэм сделал еще шаг. Женщина подняла руки и откинула вуаль с лица. Под тонким кружевом струились волосы того же пепельного цвета, что у девушки из зала, а глаза мерцали весенней зеленью – точно молодые елочные побеги или трава на лугу. Белое платье, платье невесты, не прятало алебастровых плеч и роскошной груди. Женщина была прекрасна. Она обернулась к Рэму, и губы ее изогнулись в страстной улыбке…

Все бы хорошо, только тролли почти не подвластны зеркальной магии. Рэм обернулся и подавил вопль. К нему тянулась высохшая старушенция. С отражением каргу роднила лишь кружевная фата, а под фатой бугрился совершенно лысый и желтый череп. С лица уродины пластами осыпалась краска, беззубый рот кривился в ухмылке.

– А-а! – заорал Рэм и отшатнулся, спиной вписавшись прямиком в зеркало.

Зеркало грохнулось и разлетелось на тысячу осколков. Сад исчез. Рэм оказался в пыльной комнатушке. Со стен уныло свисали гирлянды бумажных цветов и ветхие шали, чадили ароматические светильники, а мотыльки оказались платяной молью. Несметные полчища моли парили там и сям, а одна, особенно крупная и наглая, уселась старухе на нос. Старуха отмахнулась сухой лапкой и заголосила:

– Он разбил мое зеркало! Разбил зеркало!

Рэм шарахнулся, протиснулся мимо старой карги и ринулся к двери. Но не тут-то было. Запутавшись ногами в валявшейся на полу шали, тролль растянулся во весь рост. Тут же в него впились старушачьи когти, а шамкающий голос завыл:

– Фредди! Фредди, ко мне!

Рэм ощутил, как некая сила вздергивает его над полом. Беспомощно трепыхнувшись, молодой тролль повис. Перед ним оказалась жуткая физиономия. У Фредди были мощные брыли, поистине бульдожьи челюсти, и вдобавок на лбу его и щеках густо росла шерсть. Присмотревшись, Рэм понял, что и руки у Фредди какие-то странные – не руки, а скорее скрюченные звериные лапы, неловкие на вид, но крайне цепкие. Из зубастой пасти страшилища несло мертвечиной.

– Он разбил зеркало! – надрывалась старушенция, беспомощно потрясая кулачками. – Разбил зеркало и хочет сбежать, не заплатив!

Красные глазки Фредди загорелись дьявольским огнем. Тряхнув Рэма, как терьер трясет пойманную крысу, чудовище пинком распахнуло дверь и вывалилось в тускло освещенный коридор. Вслед ему полетели крики старухи:

– Не жри его на парадной лестнице, сволочь! В прошлый раз девочки за тобой два часа оттирали!

– Она шутит? – обморочно прошептал Рэм.

Тварь ответила горловым рычанием.

– Она не шутит. Помогите! Спасите! Караул!

Игнорируя вопли тролля, пожиратель плоти схватил добычу в пасть и на четвереньках поскакал к лестнице.

– АААААААА! Мама! – орал Рэм, суча ногами. – Спасите кто-нибудь! Убивают!

Из ближайшего номера высунулась всклокоченная башка, и давешний черноволосый юнец недовольно буркнул:

– Фред, ну ты достал. Не можешь сразу им шею ломать? Отвлекает же…

– Спасите! – заклокотал Рэм. – Это ведь вы меня провели!

Молодой человек вылез из номера целиком. От плаща он успел избавиться и выглядел весьма расхристанно. Из-за спины его выглядывала пышнотелая и совершенно голая дамочка.

– А-а, – присмотревшись, сказал молодчик. – Тролль. Которого дискриминировали. Что, совсем задискриминировали? Выплюнь его, Фред. И запиши, что он там должен, на мой счет.

Рэма послушно выплюнули на ковер, однако карга сзади не унималась:

– А зеркало? Кто мне заплатит за зеркало, единственное, неповторимое, уникальное зеркало?!

– Заткнулась бы ты, убогая, – сказал молодой человек. – У тебя же полный зал этих зеркал.

Неизвестно, убедил ведьму аргумент или мрачный тон черноволосого, но завывания прекратились, зато из покинутого юнцом будуара простонали на несколько голосов:

– Милый, мы все горим! Мы пылаем! Иди скорей сюда!

– Авось не сгорите, – буркнул молодой человек. Отпихнув голую, он подошел к Рэму и протянул руку: – Давай вставай, чего расселся. Пошли, что ли, выпьем за знакомство.

Черноволосый Рэму очень понравился, и не только потому, что спас его, а потому, что сразу было видно – отличный парень, душа нараспашку. На лестнице он хлопнул тролля по слегка изжеванной спине и заявил:

– Ты на Фреда не обижайся. Гуль – он и есть гуль, что с него взять?

И Рэм не обиделся, ну просто ни капельки. Ясно же, что на гуля обижаться не стоит.

Зато вот светловолосый товарищ Черныша, хоть и не был гулем, понравился Рэму значительно меньше. Он сидел в нижней зале и внимал звукам фортепиано, смакуя при этом вино из морозного бокала. Словно нарочно издеваясь над изящной обстановкой, Беляк закинул на столик ноги в грязных туфлях. Вдобавок к грязи на туфлях, лодыжки Беляка были перемотаны бинтами в засохшей и бурой субстанции, которую Рэм не мог определить иначе, как кровь. Завидев тролля и его спутника, Беляк поморщился. Черныш, не обращая внимания на гримасу, плюхнулся на один из соседних стульев и потянул за собой Рэма. Тот тоже сел.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Рэм и протянул руку.

– Виделись, – невежливо ответил светловолосый и руки не пожал.

– Ты тоже дискриминатор, – сокрушенно вздохнул Черныш. – А ведь, глядя в твои синие очи, человек несведущий мог бы заподозрить тебя в родстве с нацменьшинствами. Знакомься: Рэм, злостный неплательщик, а в остальном милейшее существо.

При слове «очи» Беляк потер левый глаз и снова поморщился:

– На кой мы сюда притащились?

– Мы притащились сюда, – возгласил Черныш, – чтобы отметить твое чудесное воскрешение, а также твою блестящую победу в дуэли, хотя последнее более чем сомнительно. Но в любом случае нам стоит выпить.

– Ну, я пойду? – робко спросил Рэм.

На плечо его упала тяжелая рука, и Черныш сказал:

– Никуда ты не пойдешь. А если мой друг не в духе, так не обращай внимания – он по жизни не в духе, пока трезвый.

– Мне надо в Клуб, – процедил Беляк.

– А мне надо выпить! И мы выпьем, чего бы нам это ни стоило. Эй, кельнер, вина!

Дальнейшее Рэм помнил немного смутно. Принесли вино, много вина в больших хрустальных графинах и в бутылках, вина белого, розового и темно-бордового, и все хотелось попробовать. Беляк сначала держался, только щурился презрительно, а потом вдруг тоже начал пить. Он пил и пил, вино лилось в него, как в бездонную бочку, – Рэм не понимал, как в человеке может уместиться столько вина. При этом светловолосый, кажется, совсем не пьянел – только глаза его, неестественно голубые, словно горные озера, сверкали все злее. Черныш, впрочем, не отставал. Его дружок так и не снял ног со стола, а Рэм не решался сказать, что смотреть на засохшую кровь довольно противно. На коленях Черныша сидели две девушки, на правом и на левом. Та, что на правом, с пепельными кудрями и фиалковыми глазищами, подмигнула Рэму и хихикнула:

– Парниша, не тушуйся. Бабка тебе зла не желала. Старая она у меня и малость тронутая, но клиенты пока не жаловались.

Потом на месте внучки Томной Гретхен почему-то оказался жуткий Фредди. Черныш гладил Фредди по загривку, а Фредди довольно урчал и махал обрубком хвоста. Потом они втроем очутились в бассейне. Было очень мокро, но не холодно. Вода доходила до груди, и кто-то в ней плавал, зубастый и нехороший. На листе кувшинки вместо жабы разлеглась зеленоволосая русалка с чешуйчатым скользким хвостом. Черныш сгреб русалку и зло поцеловал в губы. Обернувшись к Беляку, он прокричал:

– Ну чего ты? Давай! Она пахнет рыбой!

Беляк, вместо того чтобы поцеловать русалку, подтащил к себе дружка и принялся целовать его. Русалка возмущенно плеснула хвостом и ушла вглубь, и вода ни с того ни с сего превратилась в лед.

Потом они снова пили, причем Черныш пил из какой-то странной чаши в форме человеческого черепа, с глазами-рубинами.

– Кровь уйдет в землю! – вопил он. – И там вырастет город-сад! А если не город и не сад, то все равно что-нибудь да вырастет!

Потом Рэм остался один, потому что остальные двое отправились освежиться в умывальную. Освежались они очень долго – Рэм успел опорожнить еще бутылку и отказаться от услуг странного котообразного существа с тремя хвостами и зубастой улыбкой. Потом в умывальной раздался взрыв. Рвануло так, что вынесло стену. Облако горячего пара заволокло зал, где визжали и колотили посуду. Из облака вынырнул Беляк под руку с Чернышом. Они подхватили ничего не соображающего тролля и понеслись прочь как бы по воздуху, или это просто у Рэма в башке окончательно помутилось. И над всем этим бедламом летели гневные выкрики Томной Гретхен:

– Кто мне заплатит за ущерб?! Кто? Ктоооооооо?!

Очнулся Рэм под фонарем. С черного неба сыпался легкий снежок. Фонарь освещал вывеску или не вывеску, а герб – оскалившаяся собачья морда, два скрещенных клинка и зачем-то линейка. Рэм потер лоб. В глазах все плыло и приятно покачивалось. Под вывеской была гостеприимно распахнутая дверь, так что тролль, поразмыслив, вошел.

Внутри обнаружился обширный зал с развешанными по стенам эмблемами, мечами и песьими головами. Головы Рэму не понравились, а в остальном все было очень уютно. В камине потрескивал огонь, бросая вокруг красноватые отблески. У самой двери прикорнул большой человек в ливрее. Наверное, он тоже счел комнату достаточно уютной и не захотел тащиться в снежную ночь. Рэм подумал, а не прилечь ли рядом и не подремать ли, когда его внимание привлекли голоса. Голоса доносились из-за полуотворенной двери. Неверными шагами тролль прошествовал через зал.

Заглянув туда, откуда звучали голоса, Рэм радостно осклабился. Новые друзья его не покинули! Они были здесь, и еще кто-то третий, маленький, пухлый и до смешного похожий на жабу. Но не на основательную или даже внушительную жабу из заведения, а скорее на мелкую и испуганную жабу. Жабовидный прятался за большим кабинетным столом, прижимая к груди клетчатый саквояж. Саквояж был набит так плотно, что не желал закрываться. Оттуда высовывались пачки купюр и золотом сверкали монеты. Деньжата у пухлого водились! Рэм прикинул, а не экспроприировать ли часть суммы на нужды Сопротивления, но тут его отвлекли от этих полезных и важных мыслей. Отвлек писк жабеныша. Уронив саквояж и выставив перед грудью дрожащие лапки – на правой сверкнуло кольцо, – тот проверещал:

– Господа, господа! Клянусь, я ничего об этом не знал и знать не желаю! Если Магнус причинил вам неприятности, с ним и разбирайтесь, а я ни при чем. Правила не нарушены, правила не нарушены!

– Магнус, боюсь, уже никому не причинит неприятностей, – усмехнулся Черныш, и что-то в усмешке рубахи-парня Рэму не понравилось. – С ним, как бы это сказать, уже разобрались. Последний раз я видел его, когда он падал в канал, а там неподалеку водопад…

– Какое огорчение! – всплеснул руками жабеныш. – Какая потеря! Такое достойное семейство… Правда, Магнус с юности пошел по кривой дорожке, а ведь я его предупреждал…

– Кто написал письмо, ты, гнида матрасная?! – рявкнул Черныш.

Его товарищ стоял у стены, сложив руки на груди и в ус не дуя.

– Какое письмо? – пискнул жабеныш.

Тут Беляк отделился от стены и тихо проговорил:

– «Когда отец напоит кровью сына». Кто это написал?

– Отец? При чем тут отец? Не знаю я никаких отцов, – бормотал жабеныш, шаг за шагом продвигаясь к большому гобелену.

Гобелен изображал псовую охоту и чуть шевелился от сквозняка, так что убегающий от псов олень поводил рогатой башкой, а река перед ним шла волнами. Рэм пригляделся и порадовался собственной наблюдательности – за гобеленом наверняка была еще одна дверь.

Достичь этой двери жабенышу не удалось. Одним движением перемахнув через стол, Черныш оказался рядом с беглецом и – Рэм вылупил глаза, – ухватив того за ногу, со всей дури шарахнул о стенку. Жабеныш только квакнул.

– Ну как, освежил память?

– Отпустите! – завопил несчастный, болтаясь в воздухе, как лягушка в аистовом клюве. – Я вспомнил! Вспомнил!

– Что именно вспомнил?

– Письмо написал поганый журналистишка Франсуа Бонжу! Он живет у вдовы на Котельной набережной, дом пять. Пустите, я больше ничего не знаю!

Черныш разжал руку, и его жертва брякнулась на пол.

Беляк непонятным образом оказался рядом. Присев на корточки, он перехватил руку жабеныша с кольцом.

– Что за перстень?

– Р-родовой…

– У вас в роду были лягушки?

Голос Беляка, мягкий и вежливый, отчего-то заставил Рэма похолодеть.

– Н-нет. Не было. Это бабушка…

– Ваш дедушка поцеловал жабу, и она от этого понесла?

– Кей, чего ты от него хочешь? – вступился Черныш. – Я сейчас кликну Стражей, выловим твоего Бонжу…

Беляк обернулся. Голубые глаза его поблескивали.

– Я думал, ты охотишься на Василисков. Должен бы знать: бронза и жаба – нижняя ступень посвящения, серебро и змея – вторая. А вот у кого золото и петушья голова?

– Не знаю! – завопил обладатель жабы и бронзы. – Не знаю, о чем вы говорите!

– Найдешь петуха – найдешь и потерянную букву, – непонятно сказал Беляк.

– Отпустите!

Пленник стонал так жалобно и так трясся, что Рэму сделалось не по себе. Недавно он и сам извивался в пасти гуля…

– Может, правда отпустите его?

Беляк и Черныш обернулись.

– О, а вот и наш тролль пожаловал, – сказал Беляк. – Привет, тролль. Извини, я не пожал тебе руку. Сейчас мы исправим эту ошибку.

Он протянул ладонь, и Рэм, которому вежливое обхождение вбивали с детства, в основном ремнем по мягкому месту, послушно качнулся вперед. Тролль уже почти прикоснулся к узкой ладони, когда Черныш крикнул: «Не надо!» – и перчаточной рукой отбил запястье приятеля в сторону. Белые пальцы коснулись лица жабеныша, и тут Рэм все-таки завопил – потому что лицо это вмиг обросло ледяной коркой. Жирное тельце подернулось инеем, зенки вытаращились стеклянно и мертво, а поднятая для защиты рука застыла.

– Ой-ой, – сказал Рэм. – Что это с ним?

Беляк между тем уставился на своего дружка:

– Ты специально? Что, так не хочешь отловить букву?

– Не специально я, – буркнул Черныш. – Нечаянно. Такой вот я неловкий.

– Его надо растопить, – предложил Рэм. – Давайте перенесем его ближе к камину.

– Боюсь, это уже не поможет, – холодно ответил Беляк. – Ладно, пошли отсюда.

Но тролли так легко не сдаются! Поднатужившись, Рэм взвалил заледеневшего на плечо и потащил в зал.

– Такой хороший тролль, – прозвучало из-за спины. – Добрый и деликатный. А ты его в лед. Не стыдно?

– Ни капельки.

– Козел ты все-таки, Кей. Стервятник недорезанный.

Что-то в слове «стервятник» обеспокоило Рэма. Только вот что?..

Удобно устроив замороженного жабеныша у камина, Рэм присел на диван. От огня волнами наплывало мягкое тепло, и голова тролля отяжелела. «Бум-бум», – стучало в висках. «Бум-бум», – вторили собачьи морды и оленьи рога.

– Бум, – пробормотал Рэм.

Очень хотелось спать, но что-то мешало, что-то, непонятным образом связанное со стервятником. Вздохнув, тролль поднялся с дивана и покачиваясь двинулся к двери.

На улице было холодно. Черныш и Беляк стояли под фонарем и опять спорили. Вдали затихал железный грохот, словно кто-то колотил по брусчатке молотом.

– Надо было идти самим, – говорил Беляк. – Твои болваны его спугнут.

– Да не кипешись ты. Возьмут его Стражи тепленьким. Утром допросим. А сейчас лучше пошли к тебе. – Черныш положил руку на плечо Беляка.

Рэм изумленно потер глаза: похоже, за прошедшее время темноволосый парень успел стать ниже и тоньше.

– Ночь – время для поэтов и любовников, а не для допросов представителей желтой прессы… Кстати о поэтах – не знал, что ты еще и стишки пописываешь.

– Не пописываю, – буркнул светловолосый.

– Ну, сочиняешь… все равно. Сочини что-нибудь для меня.

Скорчив кислую мину, Беляк без энтузиазма продекламировал:

– Моя любовь – как роза в январе…

– То есть никакая? – перебил Черныш.

Тут в голове у Рэма что-то щелкнуло, и он не смог сдержать смешок. Двое обернулись к нему.

– Чего ржешь? – неприветливо спросил Черныш.

– Извините, ребята, – выдавил тролль, отчаянно борясь со смехом. – Я понимаю, Город у вас тут и вообще. Свобода нравов. Но у нас таких, как вы, обваляли бы в смоле и перьях и скинули с утеса.

– У вас – это где?

– В Химмэльсфэльзен.

Кандидаты на перья со смолой переглянулись и расхохотались. «Хоть не обиделись», – облегченно подумал Рэм. Терять таких отличных друзей не хотелось.

– А вы чего ржете?

– Если мы не летим к Химмэльсфэльзен, – объяснил Черныш, – то Химмэльсфэльзен летит к нам.

Химмэльсфэльзен. Летит. Стервятник… Стервятник! В голове у Рэма снова щелкнуло, и так громко, что щелчок эхом раскатился по переулку.

– Стервятник! – завопил тролль и сорвался с места.

– Ты куда, чокнутый? – прокричал вслед Черныш.

– Стервятник! Махолет! Украли!

– Да стой ты, придурок! Какой махолет?

Рэм уже не сомневался, что махолет похитили. Вот она, беспокойная мысль! Конечно! Аппарат стоит там, одинокий, хозяин забыл про него, а мерзкий вор уже забирается в седло. Сейчас улетит! Задыхаясь, Рэм изо всех сил работал ногами. Сзади застучали шаги, и Рэм поднажал – несчастному авиатору представилось, что за ним гонится еще одна шайка воров. Преследователи тоже поднажали, и через несколько шагов Рэма ухватили за локоть. Он отчаянно дернулся, но это были не воры – всего лишь Черныш. Он смотрел на тролля с веселым изумлением:

– Объясни толком. Ты куда дернул? Какой махолет?

– Махолет, – выдохнул Рэм. – Мой. Мы его спрятали у музея. Под видом стервятника. Но его украли или сейчас украдут. Надо спешить!

– По-моему, – протянул нагнавший их Беляк, – у троллей непереносимость алкоголя. Этот уже бредит.

– У какого хоть музея? – не отставал Черныш.

– Зоологического.

– Так ты несешься не в ту сторону. Пойдем, покажу.

– Только быстрее! – умоляюще выкрикнул Рэм. – Если спасем машину, я вас прокачу.

И они побежали.

Махолет оказался на месте, лишь тент над ним немного прогнулся под весом выпавшего снега. Рэм любовно осмотрел машину, обнюхал и чуть ли не облизал. К седлу были приторочены сумки с листовками – видать, товарищи озаботились. Завтра предстоял пробный полет над Городом. Рэм вытащил одну листовку и с гордостью продемонстрировал Чернышу. Тот прочел текст и, захихикав, передал бумажку другу. Белый тоже очень развеселился. Вообще эта парочка чем дальше, тем больше веселилась, и Рэм снова порадовался, что они не обиделись. Отличные ребята, пускай и извращенцы. А может, и не извращенцы – Черныш уже откровенно смахивал на девицу, хотя предположить, что девица спугнула гуля, целовалась с русалкой и дубасила о стену толстячками, было, конечно, странно. Но и вся ночка выдалась странной.

Рэм с удовольствием втянул носом морозный воздух и задрал голову. В небе плыли полотнища света, розовые, зеленые и фиолетовые.

– Ух ты, красотища! Что это?

– Аврора. Мантия Королевы. Давненько ее не было видно, – ответил Беляк.

– Ага. Старуха сбежала, а гардероб свой оставила, – вмешался Черныш.

– Откуда ты знаешь, что сбежала?

– Не знаю. Но предполагаю.

Над площадкой и музеем разнесся крик. Крик был исполнен тоски и странной неги, обещания и призыва.

– Это трубят боевые онагры в зоопарке! – немедленно объявил Черныш.

– Скорее оголодавший лось, – не согласился Беляк.

– Сам ты лось, да еще и сумчатый.

– Я думаю, это казарка, – сказал Рэм. – А зоопарк где?

– Да вон, – Черныш махнул рукой, – за оградой.

Рэм оживился:

– Так я сейчас слазаю и проверю.

Беляк скептически покачал головой:

– На твоем месте, Рэм, я не стал бы ночью забираться в зоопарк.

– Это еще почему?

– Потому, что зоопарком у нас заведует Господин F, а у него крайне специфическое чувство юмора.

– Так пойдемте со мной, парни. В случае чего вы меня защитите. Вы же защитите?

Черныш сверкнул зубами в улыбке:

– Мы-то защитим. Мы кого угодно защитим. Мы практически святые-заступницы, Анна и Маргарита.

– Тогда пошли, – сказал тролль, решительно выдвигаясь к решетке.

Новые друзья Рэма переглянулись и потопали по свежему снежку за ним.

В зоопарке было темно, снежно и немного пахло зверьем. На самих зверей Рэму поглядеть не удалось. Наверно, они спали в деревянных домиках, и в черных норах, и под ледяной коркой пруда. Наверно, тут было видимо-невидимо зверей, только все спали. Лишь один не спал. Крик прозвучал снова, и, немного проплутав, компания вышла к клетке. На решетке висела табличка, а на табличке значилось: «Очень Опасное Животное! Просьба не кормить». Тут у друзей разгорелся спор. Причиной спора был обитатель клетки.

– Как можно запирать ее! – бушевал Рэм. – Такую красивую, в зоопарке! Ваш Господин F, наверное, сумасшедший!

– Насчет последнего спорить не буду, – отозвался Черныш. – Но вот что касается красоты… Она похожа на пустынного стервятника, только перья почему-то синие. А шея такая же голая и мерзкая.

– Мерзкая? Перья? Да ты протри глаза! Во всем заведении не было такой красавицы!

– Кхм, – сказал Беляк. – По-моему, с вас двоих хватит. Клетка пустая, только на полу валяется груда черепов и костей. Добавлю: человеческих.

Вся троица уставилась друг на друга в некотором недоумении.

– Так, – сказал Беляк. – Давайте разберемся. Рэм, ты что видишь?

– Это девушка. Нет, женщина. У нее темные волосы и глаза, и грудь как у Томной Гретхен… в смысле, у отражения. Очень, короче, красивая грудь. На ней платье, а взгляд ее зовет на баррикады!

Черныш постучал согнутым пальцем по лбу:

– Это птица. Большая, хищная, мерзкого вида птица с облезлым синим оперением. Она щелкает клювом. Уж не знаю, куда при этом зовет.

– Та-ак… – повторил Беляк. – Допились.

– Вы как хотите, – мотнул головой Рэм, – а я ее сейчас спасу. – И он вцепился в решетку.

Решетка, конечно, не думала поддаваться. Рэм затряс ее, как впавший в раж орангутан. Черныш, все еще ухмыляясь, подошел и легонько надавил, отчего прутья разъехались в стороны. Дыра получилась достаточно широкой, чтобы Рэм протиснулся внутрь клетки.

Женщина звала. Она манила. В ней не было и грамма зеркальной фальши, нет, вся она была настоящая, и пахло от нее по-настоящему – разгоряченным телом, порохом и огнем революции. И любовью. Такой большой, такой чистой любовью, о которой Рэм мечтал всю жизнь. Тролль понял, что это Она. Раскрыв объятия, Рэм шагнул к женщине, и та приняла его, и сделалось тепло и сладко – только отчего-то сильно болела правая нога.

Рэм не видел, что творится снаружи клетки, хотя посмотреть стоило. Черныш, прижавшись к решетке, вылупил глаза.

– Она его жрет! Птица его жрет, а болван только ухмыляется, как лунатик!

– Не знаю, кто его жрет, птица или рыба, – заметил Беляк, то есть Кей. – Но кто-то жрет несомненно. Сейчас парень лишится ноги.

– Я его вытащу.

– Стой!

Но Черныш, точнее, Дафна уже лезла в клетку. Птица, заметив новую добычу, бросила тролля и хищно заклекотала. Дафна недолго думая впечатала кулак ей в глаз. Птица ничуть не смутилась. Дернув лысой башкой, она распахнула клюв и тяпнула Госпожу W за руку.

– Ой! Больно! Ах ты мерзкая тварь…

Госпожа W попыталась ухватить противницу за голую шею, но шея непонятным образом увернулась, а девушку клюнули в ногу. Затем птица издала еще один клекот и, растопырив когти, впилась Дафне в лицо.

– Кей! Оттащи эту бестию!

Кей не стал протискиваться в дыру, а вместо этого поднес пальцы к замку. Замок щелкнул и рассыпался. Распахнув дверцу, юноша пулей влетел в клетку. Птица, заметив путь к свободе, бросила терзать добычу. Прижав крылья к корпусу и работая голенастыми ногами, она пронеслась мимо Кея и выскочила наружу. Здесь птаха расправила крылья. Прощально и насмешливо крикнув, она воспарила над аллеей, над засыпанными снегом дорожками и садовой решеткой.

Рэм, бесчувственный, валялся на полу в окружении начисто обглоданных костей. Дафна скорчилась тут же, закрывая лицо. Кей упал рядом с ней на колени:

– Опусти руки. Опусти руки, я посмотрю.

– Не надо.

– Да опусти же руки, дура!

Дафна отвела ладони. Кей судорожно ощупал лицо девушки и засмеялся:

– Тьфу. Истеричка. Глаза не задеты, а царапины сейчас затянутся.

– Что, испугался?

– Ничуть.

– Испугался! – торжествующе улыбнулась Дафна. – А теперь представь, каково было мне.

Кей, нахмурившись, перевернул тролля. По лицу Рэма блуждала счастливая улыбка, а на ноге краснел здоровенный укус.

– Ненормальные, – буркнул Кей.

– Ты ее правда не видел?

– Правда не видел. Странная какая-то птица.

– Очень странная, – задумчиво проговорила Дафна. – Жаль, что мы ее упустили. Ну ладно, утром выловим. А теперь ты понесешь меня домой. На руках.

– С какой это радости?

– Меня в ногу клюнули.

– Но ведь зажило уже.

– Но ведь клюнули!

Последнего Кей оспорить не мог и, обреченно вздохнув, подхватил Дафну на руки. Та оглянулась на тролля:

– А с ним что?

– Его я домой на руках точно не понесу. Утром придет служитель и разберется.

– Недобрый ты, – вздохнула девушка, опуская голову любовнику на плечо.

Пригнувшись, Кей выбрался из клетки и зашагал прочь по скрипящему снегу. Скоро его тень затерялась среди других теней – лишь цепочка глубоких следов доказывала, что здесь кто-то прошел.

Ночь все тянулась, все не кончалась. Спустя какое-то время еще один крик пролетел над Городом. Он обогнул Смотровую башню, прокатился по Триумфальному проспекту и запрыгал по переулкам, от Гнилых Канальцев и до Собачьего пустыря. Где-то в районе Ржавого рынка крик привлек внимание одинокого пешехода. Пешеход взглянул вверх, и Аврора осветила его лицо, очень похожее на лицо Иенса.

Глава 12

Долгие проводы

…Сквозь плеск воды и грохот обвала он услышал: «Хватай руку! Живее, хватай руку!» Что-то сжало запястье доктора, и он тоже ухватил это что-то, и через секунду мокрого и задыхающегося Иенса втащили в лодку. Сначала он просто лежал, пытаясь восстановить дыхание. Потом ему стало неудобно: в бок упиралась скамья. Пришлось перевернуться. Очень вовремя, потому что тот, кто спас доктора, пихнул его веслом и заорал:

– Хватайся за веревку! Хватайся, иначе нас снесет!

Веревка, толстая и разлохмаченная, плюхнулась на скамью. Иенс вцепился в жесткое волокно и чуть снова не полетел в воду – течение здесь было стремительным, лодку рывком развернуло. С берега потянули. Иенс держался что было сил. Наконец река сдалась и отпустила добычу. Суденышко ткнулось носом в каменный берег канала. На воду упали отблески факелов. Только тут Иенс поднял голову, чтобы взглянуть на своего спасителя.

На корме сидел журналист Маяк Безбашенный. Была на нем просторная красная роба, а может, не роба, мантия – что-то такое, в чем журналисты обычно не ходят. Заметив взгляд Иенса, Маяк широко и дружелюбно улыбнулся.

– Ты?!

– А вы кого ожидали увидеть, благородный Магнус Сигурдсен? Архангела в светлых одеждах?

– П-почти увидел, – прошипел Иенс. – Б-благодаря тебе, т-тварь. Что ты написал К-кею?

– Какая неблагодарность! – Журналист развел руками в комическом ужасе. – Я обеспечиваю ему поединок. Я вытаскиваю из воды его мокрую задницу. И где награда?

Иенс оглянулся на берег. Там маячили двое в темных плащах и с факелами, а еще один, присев на корточки, удерживал нос лодки. Зеваки из Клуба? Ох, вряд ли.

– Что все это з-значит?

– Почему все непременно должно что-то значить? – промурлыкал журналист, подбираясь ближе. – Почему я не мог оказать потомку благородного рода услугу из человеколюбия, из преданности его семейству, из отцовских чувств, наконец?

Иенс вздрогнул, но не от подземного холода – пещера над ними и вокруг дышала волглым теплом.

– К-каких еще чувств?

Порывшись под рясой, Маяк извлек золотой медальон на тонкой цепочке. Держа побрякушку на ладони, журналист нажал незаметную кнопку, и медальон со щелчком открылся. Внутри блеснуло стекло. Иенс нагнулся, вглядываясь.

Под стеклом был дагерротипный снимок. Девушка в широкой старомодной шляпке улыбалась лукаво и весело, в то время как ее спутник старался сохранить серьезность. На лоб молодого человека падали кудрявые пряди, а в глазах, несмотря на торжественное и даже чуть чопорное выражение физиономии, тоже плясал смех.

– Мама? – пробормотал Иенс.

Женщина несомненно была его матерью, хотя он не помнил ее такой… беззаботной, что ли? Радостной? Влюбленной?

– Малышка Фреа. Да. Слава богам, если они, конечно, существуют, что я не видел ее почти тридцать лет. Должно быть, она изменилась не к лучшему.

Иенс возмущенно нахмурился и собрался уже осадить наглеца, когда до него дошел смысл последних слов.

– Д-дайте свет.

– Что?

– Свет!

Человек с берега послушно протянул ему факел. Доктор выдернул факел из протянутой руки и сунул его в лицо Маяку. Тот отшатнулся, но в рыжем свете огня очевидным стало сходство журналиста и юноши на снимке.

– Не обижайся, сынок. Я, как ты видишь, тоже изменился не к лучшему.

– З-зачем? Зачем вы ск-казали? Зачем сейчас?

– Затем, что всякому овощу свое время, – непонятно ответил Маяк и сделал знак своим подручным.

Те молча запрыгнули в лодку, разобрали весла и оттолкнули суденышко от берега. Впереди тянулся узкий и темный коридор – боковой приток подземной реки. Течение здесь было слабее, чем в основном рукаве, и все же гребцам пришлось основательно зарывать весла. Вода маслянисто поблескивала, отражая пляшущий свет огня. Человек с факелом расположился на носу лодки и смотрел вперед, равнодушный к смятению пассажира.

– К-куда мы п-плывем?

– Навстречу судьбе, – ответил Маяк. – Только туда и стоит плыть, ты не находишь? – Порывшись в медальоне, он извлек локон темных волос. – Представляешь, двадцать девять лет таскаю с собой это добро. Ну не осёл ли я?

– Что т-такое «осёл»?

– Ах да, я и забыл, сынок, что ты домосед. Осёл – такое вьючное животное, вроде верблюда, только без горбов и без мозгов.

Иенс мрачно усмехнулся:

– Т-так мы п-плывем туда, где водятся ослы?

Маяк поднял брови и неожиданно хихикнул:

– Ага. Почти что. Но ты… – Тут он заговорщицки шепнул в ухо Иенсу: – …им не говори. Ослы еще и очень обидчивые твари. К тому же осел, узнавший, что является ослом, уже не совсем осел, а нам ведь это ни к чему, так?

Иенс недоуменно смотрел на Маяка. Куда везет его этот странный человечек, которого – ну хоть убейте – доктор даже мысленно не мог назвать «отцом»?

Словно подслушав мысли Иенса, Маяк обернулся и хмыкнул:

– А ведь я тобой горжусь. Ты на меня похож, мальчик, но лучше меня. Сильнее. Когда твой дед вышвырнул меня из города за шашни – извини – с твоей почтенной матушкой, я поджал хвост и убрался, как побитая собака. А ты вот не стал терпеть обиду. Это хорошо!

– Что же х-хорошего? Я не хотел уб-бивать…

«Плеск-плеск», – поплескивали весла. «Я не хотел убивать…» Не хотел ли? Или все же хотел?

– Врешь, сынок, – подтвердил журналист. – Хотел. И убил. Это правильно. Так и надо!

– Кому надо?

– В первую очередь, – выпуклые глаза Маяка сверкнули, – тебе. А затем и всем нам.

Но Иенс не смотрел в глаза новоявленного родителя. Смотрел на руку, на средний палец, украшенный золотым перстнем. Золото и петушья голова. Бронза и жаба. Серебро и змея. Откуда это? Откуда?

И когда, оттолкнувшись от низкого берега веслом, они нырнули в боковую протоку, Иенс вспомнил, как однажды случайно заглянул на факультатив по истории – заблудился в бесконечных коридорах старого Университета, разыскивая химическую лабораторию. Люди в комнате, видимо, занимались чем-то запретным, потому что испуганно вскочили, лишь только стукнула открывшаяся дверь. Но один из них оказался давним приятелем, так что Иенсу просто велели сидеть тихо. Лектор говорил вполголоса, говорил о странных вещах – об уничтоженном сто лет назад ордене Василисков, и да, именно там было что-то про змею и жабу, и еще…

«Штрик, штайн, грюне грас». «Камень, ножницы, бумага»? Нет, не то. «Веревка, камень, зеленая трава» – ритуальная формула смертного приговора. «SSGG», четыре буквы, появлявшиеся на рассвете там, где вечером еще была чистая стена. Людей находили потом приколоченными к воротам собственных домов, исколотыми, мертвыми. Змея, жаба. Приговор. Ритуал. Эклерчик и фон Бэк, а теперь вот этот. Золотая петушья голова. Магистр ордена?.. По плечам Иенса пробежала дрожь. Зубы клацнули, но доктор с усилием заставил себя держаться. Не время паниковать. Он один. Их четверо. Но внезапность на его стороне… И магистр ордена Василисков, вовсе, оказывается, не уничтоженного, сидит рядышком и чешет языком… Что же он говорит?

– …и это очень хорошо, что ты убил его, мальчик. По крайней мере не будешь рваться назад, в свою мансарду, или подвальчик, или что там у тебя было, к свету керосиновой лампы и вздохам подружки. Назад пути у нас нет…

«Назад пути нет…» Да, если он убил голубоглазого красавчика, его не простят. Госпожа не простит. Но это если убил… А мальчишка – колдун, и Госпожа тоже ведьма не из последних. Миранда из мертвых воскрешать не умела, но куда Миранде до Госпожи W? Если не убил, если только ранил… Надо хотя бы узнать. Бежать. Выбраться на поверхность, просить де Вильегаса о помощи. Нет. Де Вильегас из огуречного братства, может, они все там повязаны с Василисками. Никого не просить, все разузнать самому. И если он не убил Кея… если принесет Госпоже весточку о том, где прячется магистр запретного ордена, – тогда есть шанс, что ему позволят жить. Просто жить. Да, керосиновая лампа, да, Ариман побери, мансарда, или чердак, или подвал, даже с крысами и тараканами, но пусть там будет Герда и пусть все оставят его в покое! Это же немного. Это совсем мало…

– Ты не представляешь, сынок, что нас ждет, меня и тебя. Мы отплатим за всё! За все унижения, за все подачки, которые швыряли нам в лицо, отплатим тем, кто заставлял нас ползать в пыли. Ты получишь такую силу…

На слове «силу» Иенс качнулся вбок и перевалился через борт лодки. Вода над ним сомкнулась без плеска.

Он научился плавать в дедовском поместье на побережье и мог долго обходиться без воздуха – две минуты или даже три. Когда огонь в легких заставил его вынырнуть на поверхность, лодки рядом не было. Ничего не было, только бесконечная, непроглядная тьма и едва слышное журчание потока. «Они погасили факелы», – понял Иенс, набрал полную грудь воздуха и снова погрузился. Так он плыл долго, выныривая лишь затем, чтобы вдохнуть, ощупывая руками склизкий камень. Наконец рука не встретила сопротивления, и Иенс поплыл направо, в боковой коридор. Только здесь он решился выбраться. Расстояние от канала до стены тут не превышало двух локтей. Бесшумно и осторожно Иенс направился в темноту. Через сто шагов он остановился и прислушался. Ничего. Ни дыхания за спиной, ни звуков погони, только плеск и падение капель. Кажется, удалось. Опасность еще не миновала – он один в подземном лабиринте, где бродят слепые псы, где шарят нетопыри, Крысословы и Ариман знает какие еще чудища, да и люди не лучше. Здесь можно плутать днями, не видя света. И все же Иенс почувствовал облегчение. Что угодно было лучше, чем тот человек в лодке, называвший себя его отцом.

Щупая пустоту перед собой и ведя ладонью по стене, Иенс пошел быстрее, стараясь не сорваться на бег. Он успел пройти еще две сотни шагов, как вдруг пустота раздалась и рука потеряла опору. Доктор от неожиданности упал на колени.

– Ага, вот ты где, – сказала темнота и озарилась светом.

Иенс рефлекторно прикрыл глаза, но что-то сильно ужалило его в локоть. Локоть сразу онемел. Онемение растеклось по телу, доктор повалился на бок. Над ним наклонились. Голос из-под красного клобука прозвучал задумчиво:

– Жаль. Я надеялся, что уж ты-то меня поймешь. Но в общем это не важно.

Клобук уплыл вверх, и тем же голосом приказали:

– Грузите его в лодку. Нас ждут.

Иенс лежал на каменном алтаре. Точнее, это был никакой не алтарь, а обломок колонны. Над ним в невероятную высоту уходил свод пещеры, и все же высота где-то кончалась, потому что вверх вела узкая, выдолбленная в стене лестница. От самой стены и до алтаря стояли люди. Они держали факелы, огонь освещал темные плащи. Неподалеку текла вода. У воды было привязано множество лодок – Иенс заметил их, когда его самого вытащили из такой.

Ребра колонны врезались в лопатки, и лежать было больно, но он радовался боли – потому что иначе все происходящее окончательно уподобилось бы бреду.

– Когда осколки неба падут на твердь, – говорил человек в красной мантии, непонятно зачем прикинувшийся его отцом. – Когда Трое сменят Одну. Когда отец напоит кровью сына. Когда сын напоит кровью отца. Сын напоит кровью отца!

Толпа согласно вздохнула. На проповеднике была маска с длинным птичьим клювом, которую он непонятно когда успел нацепить. Поводя клювом, оратор вещал:

– Смотрите! Вот мой сын, и его кровь я жертвую. Но он не погибнет! Нет, не погибнет! Он станет орудием нашего отмщения!

Пафос в голосе говорящего был смешон. Да и все действо представлялось Иенсу до неприличия забавным.

– Мы ждали, мы терпеливо ждали. Но пробил час!

– Час пробил, – повторила толпа.

– Час угнетенных и отверженных. Час мучеников и принявших смерть безгласно. Час, когда огонь нашего мщения запылает ярко и выжжет скверну дотла!

– Скверну дотла!

– Так снимем же маски, ибо час настал!

Человек сдернул маску. Выглядело бы эффектно, если б Иенс не знал, что под ней. Судя по шороху в зале, слушатели тоже поспешно сдирали маски.

– Этот мальчик…

Тут в голосе оратора послышались теплые нотки, и Иенс засмеялся. Он мог смеяться. Каким бы зельем его ни отравили, он еще мог смеяться и говорить.

– Этот мальчик уже положил начало нашему делу. Наместник Королевы мертв!

– Мертв… – подтвердило тысячегласое эхо.

– Очередь за остальными. Мы уничтожим Господ! Мир будет принадлежать нам!

– А т-то как же, – пробормотал Иенс, которого разбирало неуместное веселье.

– Мы, люди, плоть от плоти этого мира, станем управлять собственной судьбой. И Круги падут!

– Неп-пременно п-падут, – согласился Иенс. – Отчего бы им не п-пасть?

– Мы покинем инферно и заживем в новом мире, свободном от страданий, в мире справедливости и согласия!

Чем дальше, тем больше слова Василиска напоминали Иенсу речовки Вигго, так что доктор решил внести свою лепту.

– Землю к-крестьянам! – выдохнул он. – Зав-воды рабочим! С-смерть угнетателям! Восьмичасовой р-рабочий день и б-бесплатные завтраки г-голодающим!

Такое дополнение магистру не понравилось. Он отвернулся от своей паствы и, склонившись над Иенсом, прошипел:

– Захлопни пасть, сынок. Ты портишь мне представление.

– Из-звини. Я имп-провизирую. Если д-дашь текст, исп-правлюсь.

– Я ведь могу делать это долго. Тебе будет больно.

– Что «это»?

– Увидишь. А пока возьми пример со своего возлюбленного аптекаря и придержи язык.

– Ап-птекаря? Это ты убил Шауля?!

Магистр снова отвернулся и принялся копаться в своей мантии. Иенс понял, что с ним просто играют. Ну что ж. Не ожидал, что придется брать пример с голубоглазого выскочки, а вот поди ж ты, пришлось. И так скоро… Каков привет, таков и ответ, как говорила незабвенной памяти бабуся.

– Ч-что, ишешь еще одну ла-ладанку? Там ты запечатлен с м-моей б-бабушкой? Или с ее б-бульдогом?

Вместо ладанки Василиск излек из-под мантии длинный черный осколок. Стекло или обсидиан с бегающими в нем – наверное, от пламени факелов – красными искорками.

– А это за-заколка моей к-кузины?

– Когда сын напоит кровью отца! – возопил магистр, оставив вопрос без ответа.

«Неужели я выглядел таким же идиотом, когда мордовал Кея?» – подумал Иенс и внутренне съежился от стыда. Это оказалось его последней мыслью – потому что убийца высоко занес осколок и вонзил его Иенсу в грудь. Папаша не обманул: было очень больно. А потом стало никак.

Маяк Безбашенный, он же Франсуа Бонжу, он же Виктор Мак Ферн, по матери О’Сулливон, ждал. Он ждал тридцать лет, или даже дольше, с самого рождения, или еще дольше – с тех пор, как Господин F устроил тот неудачный случай на рыбалке. А может, ждал и раньше, когда преследовали семью его матери, когда в Город явились Господа, когда Королева справляла в воздушном дворце свои бесчисленные пиры и праздники. Когда скитался по лесам и был послушником в темной обители. Когда обнаружил дневники Одинокого, а потом и того, кто их написал. Когда толковал с аптекарем в тесном погребе, когда разделывал Вольфенштауэра, когда над телом Лягушонка Оскара сомкнулась вода. Он не ждал в своей жизни лишь два кратких месяца, всего два – это было, когда смешливая девушка вслушивалась в его стихи и кружилась, подхватив юбки, по пыльной и солнечной зале. Сейчас, глядя на черный осколок, торчавший из груди его сына, он думал о том, что все могло пойти по-другому. И тогда мальчику не пришлось бы умирать. Но мальчик умер, и оставалось лишь ждать.

Ему уже показалось, что ожидание было напрасным, когда осколок дрогнул и поплыл. Не талой водой, а жгучей вязкой смолой Месть всосалась в рану. Края разреза начали затягиваться. Маяк облегченно вздохнул, потому что его ожидание подошло к концу.

Тот, кто лежал на самодельном алтаре, открыл глаза. Над ним склонилось лицо, непристойно розовое – то ли от света факелов, то ли от красной мантии. Розоволицый радостно улыбался.

– Магнус, я же говорил – все будет хорошо. Говорил, что ты не умрешь.

Тот, кто лежал на алтаре, обдумал эти слова. Приподнявшись на локте, он ответил:

– Я-то, конечно, не умру. Потому что бессмертен. А вот ты умрешь.

Выкинув вторую руку, он сжал горло розового человечка и с удовлетворением следил, как выпучиваются и без того выпуклые глаза. Человечек немного подергался и затих.

Затем воскресший встал. Те, кто собрался в зале, рухнули на колени, все как один. Над черной толпой пронесся голос:

– Что ты нам прикажешь?

Пришлось обдумать и это, и одна мысль показалась особенно удачной.

– Почему бы вам не перебить друг друга во имя меня?

Его послушались.

Когда последние вопли затихли, он прошел к лестнице. Дорога показалась смутно знакомой, по крайней мере нужный рычаг нашелся сразу. Выбравшись из-под ангельского крыла, он пересек мертвый Храм и без усилий распахнул дверь. За дверью лежал пустой рынок, засыпанный снегом. Неподалеку в окнах светились огоньки. Там скорчились люди. Люди ждали в темных переулках за рынком, в кварталах бедноты, в грязных лачугах, но стены их лачуг были сложены не из дерева и не из камня. Стены были сложены из ненависти. Ненависть текла по ржавым трубам, по глухим подземным туннелям, текла по венам людей и питала сердца. Они копили свою ненависть веками, копили и ждали возможности отомстить. Теперь они дождались.

Тот, кого ждали так долго, уже отшагал полрынка, когда над Городом пронесся крик. Крик этот, нечеловеческий, злой и свободный, вторил мыслям идущего. Господин R поднял лицо к небу и улыбнулся. Он чувствовал бодрость – бодрость, какой ни разу не ощущал при жизни. Еще он знал, что никогда больше не будет заикаться.

…Бесконечная ночь все же закончилась, как заканчивается все в Третьем Круге. Все, кроме, может быть, Вечности. Но Вечность, бывшее имя Королевы, давным-давно рассыпалась, разлетелась на ледяные осколки, так что можно с уверенностью утверждать – заканчивается все.

Город встретил рассвет. Первые лучи коснулись Смотровой башни и ринулись вниз, на темные улицы. Вскоре каждая щель была до краев заполнена жидким золотом. Солнечный свет падал в окна студии на верхнем этаже особняка, стелился по полу широкими желтыми полотнищами. Герда сидела в кресле и пришивала к шляпе Пугала медные бубенцы. Сам Пугало восседал рядом на стуле, нетепеливо подпрыгивая и гримасничая.

Девушке было холодно. Несмотря на блеск солнца, на всю ясность этого утра, ей было холодно – и казалось, холод останется с ней навсегда. Скрипнула дверь. Хозяин дома вошел, потянулся, зевнул и приветливо кивнул Герде:

– А. Ты тут.

Девушка подняла голову от работы:

– Кей. Значит, тебя все-таки не съели крысы.

Кей моргнул и озабоченно уставился на свою гостью. За прошедшие дни Герда изменилась. Исчезли пышность и крутизна линий, яркий румянец натурщицы. Теперь девушка напоминала свое отражение в зеркале де Вильегаса. Бледность и прозрачность, но не прозрачность весенних веток, а осенняя, зябкая прозрачность деревьев, лишившихся последней листвы.

– Какие еще крысы?

– Крысы, – спокойно повторила Герда. – Большие и серые. Перед тем как Фрост вытащил меня оттуда, я видела. Они пожирали всё. Я думала, они и тебя съедят. Рада, что не съели.

Сказано это было, впрочем, довольно равнодушно.

– Крысы, – сказал Кей. – Ну-ну. Почему не опоссумы? Или, скажем, Минотавр?

Не отвечая, Герда вернулась к работе. Остался последний бубенчик. Откусив нитку, девушка придирчиво оглядела шляпу и водрузила ее на разрисованный мешок. Пугало радостно забренчал.

– Странно, – сказала девушка. – Мне кажется, в детстве я его понимала. А теперь – звон и звон.

– Он восхищается собой, – перевел Кей. – Говорит, какие у него замечательные глаза, нос и особенно голос, мелодичный и музыкальный.

Герда не улыбнулась. Кей пересек комнату и, присев на корточки перед креслом, заглянул своей гостье в лицо:

– Что с тобой?

– Ничего, – ровно проговорила Герда. – Со мной тоже все замечательно. Мне очень хорошо и спокойно.

Кей взял ее руки в свои ладони, подержал и отпустил. Девушка аккуратно сложила руки на коленях.

– И пальцы у тебя холодные. Ты, часом, не заболела?

– Нет, милый Кей. Мне очень хорошо, правда. Я сейчас еще немного посижу и пойду домой.

– И что ты там будешь делать?

– Ждать Иенса, конечно. Я знаю, что его похитило мерзкое насекомое с сетчатыми глазами. Оно прикинулось Иенсом, хотело меня обмануть. Но я разгадала обман. Поэтому я буду тихо-тихо сидеть и ждать, когда вернется настоящий Иенс.

Кей присвистнул и испытующе вгляделся в лицо Герды.

– А потом, – продолжала она, не замечая, – я найду Джейкоба, и мы все вместе вернемся в Долину. К бабушке.

– К бабушке?

– Да. Она ведь нас ждет.

– А ну пойдем!

– Куда?

Не отвечая, Кей схватил Герду за руку и потащил к двери. Пугало протестующе забренчал. Молодой человек обернулся и рявкнул:

– А ты вообще заткнись, мешок самовлюбленный!

Они миновали несколько лестниц, когда Герда наконец попробовала освободиться.

– Куда ты меня тащишь?

– Ты хотела найти Джейкоба? – бросил Кей, не оборачиваясь. – Я тебе покажу Джейкоба.

– Разве он здесь?

Юноша пинком распахнул неприметную дверцу и втолкнул свою спутницу в кладовку. Щелкнул выключателем. Под потолком вспыхнула тусклая лампочка, и свет ее отразился в двух зеркалах с обугленными рамами.

– Ой, – сказала Герда, – это же зеркало Гарсиа. Он им так гордился…

– Вообще-то это зеркало Королевы. А теперь мое. Встань сюда.

Герда послушно встала перед высоким зеркалом. Вгляделась в его холодную глубину и радостно вскрикнула. Рядом с ее отражением, бледным и неуверенным, маячил мальчишка лет двенадцати. Сероглазый, с волосами цвета соломы, он смотрел из-за стекла на настоящую Герду.

– Джейкоб! – вскрикнула девушка, бросаясь к зеркалу.

Пальцы ее коснулись гладкой поверхности. Мальчик с той стороны тоже приложил ладонь к стеклу, но разделяло их нечто большее, чем расстояние или время.

– Джейкоб… Но почему он совсем не вырос? Он точно такой же, как двенадцать лет назад…

– Логично, – едко сказал Кей. – Мертвые не растут, а твой Джейкоб уже двенадцать лет как умер.

Герда развернулась. В глазах ее блеснули слезы.

– Неправда! Ты все врешь! Джейкоб вернется. И Иенс вернется. А ты заодно с этим… с тараканом!

Кей закатил глаза. Девушка развернулась и, взметнув юбками, кинулась прочь из комнаты. Покрутив пальцем у виска, молодой человек снова обернулся к зеркалу. Он провел по стеклу пальцем, и след сложился в инеистый узор. Семь букв: TRNL PWR[24].

Глотая слезы, Герда сбежала вниз по лестнице. Эхо ее шагов гулко отдавалось в доме, пустом и просторном. На последнем пролете навстречу девушке выступил Фрост.

– Собираетесь на прогулку, фрекен? Возьмите шубу, на улице сегодня морозно.

Герда покорно позволила слуге накинуть ей на плечи теплую шубейку. Фрост, поклонившись, распахнул дверь, ведущую в сад.

Девушка ступила на крыльцо, и ее ослепило сияние солнца. Солнце искрилось в заиндевевших кустах, на обледеневших прутьях ограды, и семь украшающих сад статуй весело лучились под солнцем. В этом торжествующем блеске лицо Гордыни утратило обычную надменность и стало просто гордым, Алчность скромно потупила глаза, а Чревоугодие казалось добродушным толстяком, хлебнувшим лишнего на деревенской ярмарке.

Приглядевшись, Герда поняла, что к семи статуям прибавилась восьмая. Правда, эта восьмая была не изо льда, а из свежего снега. Пожилой мужчина с военной выправкой, в мундире, при треуголке. Статуя была почти закончена, и скульптор – точнее, скульпторша – наносила последние штрихи.

Госпожа W нынче утром была в шелковой, распахнутой на шее рубашке – явно с чужого плеча, потому что подол доходил юной особе до колен, а рукава пришлось подвернуть. Кроме рубашки и здоровенных черных ботфортов, из одежды на Госпоже ничего не было, зато во рту торчала нераскуренная черная трубка. Прикусив чубук белыми зубками, Госпожа украшала мундир статуи пышными эполетами. Снег, мелкий и крошащийся, в пальцах Госпожи легко таял и слипался плотными комьями.

Герда нерешительно приблизилась и остановилась за спиной художницы.

– Здравствуйте.

Госпожа обернулась, вытащила изо рта трубку и хмуро ответила:

– И тебе не хворать.

– Очень красиво, – вежливо сказала Герда. – Это какой грех?

Госпожа W усмехнулась:

– Да всех понемногу, наверное. Хороший был старикан. Граф Роган фон Вольфенштауэр, проживший достойную жизнь и получивший в награду глупую смерть. Конечно, весной мы над его могилой поставим курган. Все ветераны бросят по камню и все такое. А пока пусть здесь стоит.

По саду пронесся ветерок, взметнув поземку. Герда поежилась и только тут обратила внимание на легкий наряд собеседницы.

– Ой, вам, наверное, холодно. Возьмите. – Девушка потянула шубейку с плеч.

Госпожа посмотрела на нее как-то странно:

– Мне никогда не бывает холодно.

Герда завистливо вздохнула:

– Это хорошо.

– Как сказать… А ты чего ревела? По Иенсу своему, что ли?

– Вы знаете Иенса?

Взгляд Госпожи стал еще более изумленным:

– Так. А я, по-твоему, кто?

Герда задумалась.

– Н-не знаю. Но я вас где-то видела. Вы знакомая Кея?

Госпожа W вылупила глаза, после чего широко ухмыльнулась:

– Офелия, о нимфа, ты ли это? Ты что, окончательно с катушек съехала?

Герда не совсем поняла последнее высказывание, но общий смысл уловила.

– Нет. Просто Кей показал мне Джейкоба. В зеркале. И сказал, что он умер. Он, конечно, пошутил, но я расстроилась… я ведь очень давно его ищу.

Черные очи Госпожи вспыхнули дьявольским весельем.

– Джейкоб? Умер? Такой умрет, как же. Таких только дверью давить, да и то вряд ли… А теперь, когда мы окончательно обсудили этот вопрос, давай-ка утри сопли и расскажи мне подробней насчет зеркал. Где ты их видела и, главное, сколько?

Герда стерла дорожки слез на щеках и честно рассказала про содержимое кладовой. По мере рассказа угольки черных глаз разгорались все ярче.

– Так. Значит, здесь он их и хранит, проказник. Забавно. И всего два? Негусто.

– Для чего негусто?

Госпожа склонила голову к плечу и энергично взмахнула трубкой:

– Твой Кей, с его деревенской незамутненностью, считает, что может обставить Аримана. Очень просто, раз-раз: там две буквы убавить, там прибавить. Он уже почти убедил меня, но только с двумя зеркалами перспективы выглядят, как бы это сказать, туманно. Особенно когда объявилась R…

Госпожа нахмурилась. Герда ничего не поняла – точнее, ей показалось, что собеседница говорит совсем не с ней, а спорит с кем-то еще и этот кто-то проигрывает в споре.

– Я могу позвать Кея…

– Не надо никого звать!

От возгласа Госпожи с куста спорхнула стайка синиц и, взволнованно щебеча, полетела к ограде.

– Скажи мне лучше… Ты ведь знаешь Джейкоба с раннего детства?

– Да.

– Вы практически как брат и сестра, верно?

Герда кивнула.

– Отлично. А что там у него приключилось с отцом?

– С отцом?

– Да. Почему дурацкая фраза «Когда отец напоит кровью сына» так его всполошила?

Герда нахмурилась, а затем качнула головой:

– Нет, это не про папу Джейкоба. Это строчка из Пророчества Святого Пустынника. Нам реверент Фрол объяснял…

– Какого еще пророчества?

Девушка напрягла память.

– «Когда осколки неба падут на твердь. Когда Трое сменят Одну. Когда отец напоит кровью сына. Когда сын напоит кровью отца…»

– Что-о?

– «Когда сын напоит кровью отца». Там еще три строчки: «Когда любовь станет льдом, лед – любовью, а поражение – победой…»

– А дальше?

– Дальше реверент Фрол не говорил.

– Та-ак, – протянула Госпожа, разгребая носком сапога снег. – Очень интересно. И это точно не имеет отношения к отцу Джейкоба?

– У Джейкоба вообще отца не было.

– Не знала, что в Долине практикуют непорочное зачатие, – хмыкнула Госпожа.

– Зря вы так. Мама говорила, что тетя Эрин – это мать Джейкоба – понесла от Старьевщика. Но это неправда. Просто мама злилась из-за дяди Родрика. И нам с Джейкобом играть вместе запрещала, но мы все равно…

– Подожди. Твоего дядю звали Родриком?

– Да. Родрик О’Сулливон. В честь одного нашего предка.

– И что же с ним приключилось? Не с предком, в смысле, а с дядей.

– Его застрелил дядя Поджер… дядя Джейкоба. У нас с ними вендетта. Вендетта – это когда…

– Я знаю, что такое вендетта, – перебила Госпожа. – Да. Чертовски волнительная история. Вы прям Ромео и Джульетта…

– Кто?

– Не важно. – Госпожа задумчиво почесывала чубуком трубки за ухом, что-то, видимо, соображая. – «Когда осколки неба падут…» – бормотала она. – Ну, это, допустим, про Химмэльсфэльзен. «Когда Трое сменят Одну» – это понятно. «Когда отец сына… А сын отца…» Кровосмешение какое-то. «Когда любовь станет льдом…»

При этих словах Госпожа уставилась на Герду, и было в ее взгляде что-то такое, от чего девушка беспокойно поежилась. Чтобы справиться с неловкостью, Герда спросила:

– Как вы думаете, Пророчество – это про что?

Госпожа сморщила точеный носик.

– Ариман его знает… может, еще Маяк, но он нам вряд ли уже что-то расскажет. Василиски считали это важным… Даже стенку изукрасили… – Присев на корточки, Госпожа W чубуком трубки вывела на снегу несколько букв.

Герда присмотрелась: «PWRFL».

– Powerful?

Госпожа рассеянно на нее оглянулась:

– Имя Аримана. Могущественный. Пять букв. А у Кея, даже если он напряжется, всего четыре. Пять кроет четверку, как страус воробьиху… Понятно, что Кей хочет союза. Но последней буквы у него нет. У нас, впрочем, тоже… – На губах Госпожи появилась неприятная улыбка: – Он говорит, что в захваченных Ариманом Кругах нет ничего живого. Только огонь.

Герда взволнованно сжала руки.

– Тогда надо ему… Ариману этому… помешать!

Улыбка сделалась еще неприятнее:

– Кей и пытается… из чистого альтруизма, надо полагать. Впрочем, без последней буквы ни мы, ни он ничего не сделаем. Статус кво. Видимо, до тех пор, пока любовь не станет льдом.

– Разве любовь может стать льдом? – удивилась Герда.

Госпожа вскочила, стерла подошвой буквы и непонятно ответила:

– Тебе лучше знать. – Задрав голову, она взглянула на солнце и сощурилась: – Но уже не в этом году. Оттепель. Скоро совсем теплынь настанет. Весна – время для любви и революций. Самое жаркое времечко!

Выдав эту загадочную фразу, Госпожа W воткнула трубку в уголок скорбно поджатых губ статуи, с удовлетворением обозрела свой шедевр и направилась в дом. Герда осталась стоять одна в ярком искрящемся свете. «Когда любовь станет льдом»? Она снова поежилась, хотя Госпожа была права: начиналась оттепель, и с сосулек на крыше особняка уже срывались тяжелые звонкие капли.

Госпожа W нынче утром была не в духе. Это объяснялось тем, что весело начавшаяся ночка кончилась довольно паскудно.

Когда они с Кеем покинули зоопарк, Госпоже вздумалось порадовать возлюбленного похабными армейскими частушками. Хотя частушки она распевала с некоторыми купюрами, текст отчего-то звучал еще похабнее:

Как-то раз легионер

Прищемил щитом свой… НОС!

И с тех пор легионера

Все зовут Герой-без-НОСА!

Карфагенец Ганнибал

Много баб… ПЕРЕВИДАЛ!

Но однажды Ганнибалу

Сципион обрил… ЛИЦО!

Исполнение пользовалось большим успехом. Голос Госпожи в теперешнем ее состоянии походил на резкий мальчишеский дискант. Слова дробно отскакивали от стен. Распахивались окна и форточки. Разбуженные обыватели в знак восхищения швыряли парочке цветы (как правило, вместе с вазонами), а один раз отметили выступление даже полным ночным горшком. Кей ловко уворачивался, до тех пор пока ночной горшок не грянулся о мостовую и не расплескал по снегу свое содержимое. Тут Госпожа решила оживить процесс. Забыв о поврежденной ноге, она спрыгнула на землю и принялась выворачивать из мостовой булыжники. Вывернутые булыжники Госпожа отправляла в окна, и к мелодичным частушкам (пения исполнительница так и не прервала) добавился звон бьющихся стекол. В общем, сплошная веселуха!

К сожалению, на Центральной площади любителей пения уже ожидали. У кое-как закрытой досками дыры, оставшейся на месте фонтана, топтались два Стальных Стража и инспектор Петерсен. Петерсена временно назначили на должность полицмейстера, и новым обязанностям он совсем не радовался – в управлении должность уже откровенно называли про́клятой.

Когда парочка вынырнула из переулка, Стальные Стражи и инспектор двинулись навстречу.

– Франсуа Бонжу по указанному адресу не обнаружен! – гулко отрапортовал один из Стражей.

Второй тупо пялился пустыми глазницами шлема. Инспектор переминался с ноги на ногу и выглядел озабоченным.

– И что? – окрысилась Госпожа W, мгновенно, впрочем, превратившаяся в Господина W. – До утра с этим нельзя было подождать?

– Никак нет, ваше высокопревосходительство, – выдохнул инспектор. – Франсуа Бонжу не обнаружен на Котельной набережной, но обнаружен в другом месте и в таком состоянии, что я счел необходимым…

– Ладно, – кисло ответило начальство. – Показывайте.

Храм Праведных-во-Гневе был оцеплен полицией, дабы не тревожить обывателей. Но те уже встревожились, уже неведомым образом проведали о случившемся и теперь толпились в отдалении.

Как выяснилось, часам к двум ночи один из жителей слободки выбрался из дому по каким-то своим темным делам. Проходя мимо Храма, он заметил открытую дверь. Жители слободки издревле славились любознательностью. Вот и ночной прохожий не смог побороть искушения и заглянул внутрь. Внутри он обнаружил статую ангела Ориэля с гостеприимно задранным крылом. Будучи не только любознательным, но и весьма сообразительным, посетитель Храма подпер крыло кирпичами и обломками балок и лишь затем продолжил свои изыскания. Запалив масляный светильник, который предусмотрительно прихватил для темных дел, человек нырнул под крыло и спустился по узкой лесенке. То, что он обнаружил внизу, привело любознательного жителя слободки в полный восторг. Восторг его был сравним разве что с восторгом кладоискателя, после долгих лет поисков откопавшего наконец сундук с сокровищами. Человек занялся делом. Дело это, если отбросить красивости, можно определить как ограбление трупов.

Через час или два усердной работы находчивый человек сообразил, что одному ему не справиться. Можно было, конечно, растянуть предприятие на несколько ночей, но трупы к тому времени уже стали бы пованивать. Вздохнув, мародер выбрался на поверхность и решился доверить свой секрет нескольким особенно близким друзьям. К сожалению, на этом его везение и кончилось. Друзья, хотя и близкие, не сошлись во мнениях по основному пункту, а именно в том, сколько и кому достанется. Дело закончилось потасовкой, и один из друзей, джентльмен особенно подлого нрава – или особенно хрупкого телосложения, что не способствовало в справедливом разделе богатств – не поленился протащиться через весь город в полицейское управление и разбудить клевавшего носом дежурного.

Доброхота на всякий случай арестовали, однако слух о находке успел просочиться. Не помогло сохранению секретности и то, что разбуженный посреди ночи инспектор Петерсен велел немедленно выслать к Храму полицейский наряд. Полиция выстроилась цепочкой вокруг здания, а за мундирами и киверами оцепления колыхалось темное людское море. Толпа зевак затопила Ржавый рынок, так что паромобиль Господина W, вызванный по такому случаю из гаража, громко сигналил и мигал фарами, пробивая дорогу к Храму. В конце концов машина миновала полицейский кордон. Кей, Господин W и инспектор выгрузились и прошли в Храм.

Внизу, в подземном зале, уже вовсю орудовали ведомственные фотографы. То и дело сверкали магниевые вспышки. В этом заревом освещении зал выглядел полем древней и кровопролитной битвы. Господин W, перешагивая через трупы, мечтательно говорил:

– Не хватает волков и воронов. Вот за что не любил Подземные Войны. Без трупоедов поле боя совсем не то.

Налетевший из туннеля сквозняк раздул его плащ, и на мгновение Кею представилась ровная и голая равнина, усыпанная телами. В низких облаках над равниной вспыхивали зарницы, и кружились в их свете вороны, а волки хищно скользили внизу и трапезовали мертвецами. Кей передернул плечами, отгоняя морок.

– Кончай мечтать. Лучше взгляни сюда.

Отняв у ближайшего полицейского фонарь, он осветил колонну, перед которой валялся покойный Франсуа Бонжу. Перстень с петушьей головой кладоискатели успели прибрать, хотя след кольца четко виднелся на пальце. Да и мантия, кроваво-красная, в отличие от темных одежд остальных покойников, привлекала внимание. Однако смотрел Кей не на мантию. Он указывал на колонну, мрамор которой разъела одна-единственная черная капля.

– Это то, что я думаю?

Господин W подошел, всмотрелся и сплюнул. Подняв свой фонарь, он провел лучом по известковым стенам пещеры. Луч скользнул, дрогнул и вернулся обратно, чтобы осветить неровную надпись. Кровь, которой она была сделана, уже успела побуреть.

Воин стремительно пересек зал и остановился там, где стену пятнали слова.

– «Когда сын напоит кровью отца…» Обалдеть. Что у вас тут за дела с отцами и кровью?

Кей, к которому обращался Господин W, что-то неопределенно промычал в ответ.

– Несчастный не стал бы тратить последние силы на бессмысленную писанину, – объявил нарисовавшийся рядом инспектор. – В этих словах несомненно кроется ключ к происшедшему.

– Ключ, – задумчиво повторил Господин W. – Ключ, говорите?

Кей развернулся и быстро зашагал к лестнице. Поколебавшись, Господин W двинулся следом. Тему отцов и крови они до утра больше не обсуждали.

Взлетев на третий этаж и распахнув дверь рабочего кабинета, Госпожа застала Кея за довольно странным занятием. Сидя на широком подоконнике, молодой человек беседовал с пугалом. Если уточнить, это была только голова пугала в широкополой шляпе с бубенчиками.

– …должен что-то помнить, – говорил Кей.

Бубенчики звякнули.

– Двенадцать лет у этого кровососа, и ничего?

В звоне бубенчиков Госпоже послышались утверждение и нотки негодования.

– Я знаю, как это работает. И все же откуда он узнал про Пророчество? Он ведь не из Долины…

«Дзинь-дзинь».

Тут терпение Госпожи W лопнуло, и она громко высказалась:

– У вас что, сезон весеннего помешательства? Твоя рыжая разыскивает Джейкоба, ты общаешься с чучелом…

– С Пугалом, – уточнил Кей, оборачиваясь. – Пытаюсь выяснить что-нибудь о Бонжу.

– А-а, это тот голем. Ну и как, выяснил?

– Он ничего не помнит.

– Почему меня это не удивляет? – саркастически усмехнулась Госпожа. Она уселась на стол, закинув ногу на ногу – при этом из-под рубашки высунулось голое смуглое колено. Солнечные пятна побежали по плечам девушки, но лицо ее оставалось в тени. – Ты, к примеру, забыл уточнить, что у тебя всего лишь два зеркала.

– Я над этим работаю…

– Сказал скорняк кунице, обдирая с нее шкурку. Как насчет пятой строки вашего знаменитого Пророчества? Девчонку ты прикормил затем, чтобы обратить ее в лед?

– Оставь Герду в покое, – процедил Кей.

– Вот как? С каких это пор ты сделался так заботлив?

– Ты что, ревнуешь?

Госпожа фыркнула:

– Ревную? К ней? Ариман упаси. Если бы я ревновала, твоя рыжая и дня бы не прожила. Нет, я просто достаточно хорошо тебя знаю, милый… – Госпожа развернулась к окну. Глаза ее не щурились от яркого света, а на губах играла все та же неприятная улыбка. – Достаточно хорошо, чтобы понять: ты ничего не делаешь просто так, из широты душевной. Если возишься с девкой, значит, она тебе зачем-то нужна. Не расскажешь ли, зачем?

Кей отставил Пугало в сторону и соскочил с подоконника. Сделав два шага, он оказался рядом с Госпожой.

– Пару дней назад я сказал, что знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понять: ты не просто так со мной. Я был прав?

Госпожа, откинув голову, всмотрелась в лицо Кея.

– А у Джейкоба какого цвета были глаза? – неожиданно спросила она.

– Серые.

– Серые? Иногда я жалею, что у тебя не серые. Серые глаза не умеют лгать. Если человек лжет, они темнеют. Если ненавидит, светлеют.

– А если любит?

Девушка отодвинулась и сердито буркнула:

– Какая разница? У тебя-то все равно не серые.

Кей отвернулся к окну. Несколько минут в комнате царило молчание, лишь Пугало бормотал что-то себе под нос, еле слышно звеня бубенцами.

Затем Кей сказал:

– Я, возможно, улечу из Города на несколько дней. Фрост заменит меня на заводе.

– Куда направляешься, если не секрет?

– В Долину. Надо кое-что прояснить. И Герду с собой прихвачу – может, дома ей станет лучше.

– Отлично.

– Отлично.

– Долгие проводы – лишние слезы, – заявила Госпожа, соскакивая со стола. – Мне тоже надо кое-что прояснить. А еще отловить R, пока он не натворил делов. Так что до встречи.

Она уже подходила к двери, когда Кей негромко спросил:

– Что там было с крысами?

Девушка круто развернулась на каблуках:

– С какими еще крысами?

– Герда говорила, что в дуэльный зал хлынули крысы и стали пожирать все вокруг.

Госпожа хмыкнула:

– Герда твоя и раньше была блаженненькой, а теперь совсем ку-ку. Ей впору уже веночки плести и в волны швырять.

– А все же?

– Не было никаких крыс! – крикнула Госпожа и выскочила из комнаты, хлопнув на прощание дверью.

Кей остался один. Некоторое время он стоял у окна и следил за тем, как к крыльцу подъезжает низкий черный паромобиль и как Господин W – сменивший уже рубашку на фельдмаршальский мундир – усаживается в машину. Машина сорвалась с места, выбросила из-под колес комья грязи и вырулила на проспект.

Пугало вопросительно брякнул бубенцами.

– Да, – ответил Кей. – Да.

Пугало снова что-то спросил.

– Нет, – покачал головой Кей. – Ей я этого не говорил.

Глава 13

Брат и сестра

Они летели над горами три дня, а Долины все не было. Снежные волки бежали едва-едва, высунув языки, упряжка то и дело ухала в воздушные ямы. От этого желудок Герды проваливался куда-то вниз, а в ушах противно и тонко звенело.

Три дня назад они стояли на верхней площадке Смотровой башни. Сани, запряженные снежными волками, дожидались седоков. Кей накинул на плечи Герды тяжелую медвежью доху, а на лоб девушки опустил капюшон, отделанный мехом росомахи.

– Держись крепче!

– Мы точно успеем к возвращению Иенса?

Не ответив, Кей хлестнул волков кнутом, и упряжка взвилась в воздух. Герда вскрикнула, потому что Город съежился и упал. Холодный ветер ударил в лицо, так что говорить сделалось невозможно – оставалось лишь крепче вжиматься в доху и удерживать обеими руками капюшон.

Когда Герда снова решилась оглянуться, Города уже не было видно. Его затянуло желто-серое марево – дымы заводов и пар, поднимающийся от каналов. Внизу тянулись распаханные поля, а дальше уже клубились рощи в первой весенней дымке. Упряжка пошла тише.

Когда на горизонте выросли заснеженные горы, Герда не смогла сдержать радостного возгласа:

– Как хорошо!

Солнце сверкало на ледниках, и все предвещало быстрый и удачный конец путешествия. Но вышло совсем не так.

Едва путники миновали предгорья, на них накинулся ветер. Ветер крутил и трепал сани, нес пыльные облака, дышал пустынным жаром. Кей направил упряжку выше, туда, где синело небо с крапинками звезд. Ветер отстал, но Долина не приблизилась. Только коричневые ущелья, безжизненные, безводные, и холодный блеск ледников над ними. На высоте дышалось с трудом. Герда терпела сколько могла, а потом взмолилась:

– Пожалуйста, давай опустимся ниже. Мне страшно здесь.

Сани скользнули вниз и с тех пор кружили и кружили между одинаковых громад. На ночевку останавливались у какого-нибудь водопада, и всю ночь рушащаяся с карниза вода гремела, мешая уснуть. Еда подходила к концу. Кей, впрочем, и так ничего не ел, уступая Герде свою порцию лепешек и сушеного мяса. Ночами Герда лежала в санях под грудой теплых шкур и смотрела в небо. Небо здесь не казалось высоким: нет, оно накрывало горы черной крышкой с мелкими дырочками, сквозь которые виден был отблеск иных снегов. Девушка уносилась в сон, и снова просыпалась, потому что высунувшаяся из-под шкур рука мерзла, и видела Кея, который сидел на корточках у костра. Сгорбившаяся тень, бегущие струйки огня. Иногда Герде казалось, что у костра никого нет, что она совсем одна в чужих и холодных горах, но тогда Кей шевелился, подбрасывал в огонь ветку, и девушка облегченно закрывала глаза.

К вечеру третьего дня Кей опустил кнут и обернулся к спутнице:

– Ничего не выходит!

– Что же делать?

– Придется лететь к Караванщикам! – крикнул Кей, перекрывая голосом вновь поднявшийся ветер. – Те отыщут дорогу куда угодно!

Свистнув, он повернул волков на восток. Летели всю ночь. Герда, свернувшись под шубой, дремала и вновь пробуждалась. Ничего не менялось – тот же вой ветра, щелканье кнута и загнанное дыхание волков, лишь небесный калейдоскоп складывался во все новые узоры. Потом веки девушки защекотал теплый луч. Сдвинув капюшон, она увидела багровый шар солнца, медленно встающий из дымки. Дымка серебристо сверкнула, и Герда поняла, что впереди море.

Упряжка ринулась вниз. Уши снова заложило. Навстречу неслась бурая потрескавшаяся земля в лишайных пятнах солончаковых озер. Затем показались ряды дюн и белая кромка прибоя.

– Кей! Мы упадем в море!

Кей в ответ рассмеялся и, лихо развернув сани, направил их к приземистому четырехугольному строению.

– Караван-сарай! – крикнул он. – Последний на этом берегу. Последний к востоку.

Волки отозвались хриплым тявканьем, а из-за караван-сарая послышалось гортанное пение.

Человек распростерся на коврике лицом к невидимому отсюда морю. На человеке было что-то вроде халата, но не обычного полосатого и изрядно засаленного халата Караванщиков – нет, одежда незнакомца была снежно-белой. Непонятно, как она могла остаться такой белой в этом краю соли, воды и песка. Человек то ли подвывал, то ли бормотал что-то себе под нос.

– Кей, что он делает?

– Обращает молитвы к Аллаху, насколько я помню.

– Аллах – это море?

– Нет, глупышка. Аллах – это его бог.

– Вроде Святого Пустынника?

– М-м. Не совсем.

Чем бы странный человек ни занимался, занятие свое он завершил. Одним гибким движением встав на ноги, аккуратно скатал коврик и обернулся к гостям.

– Салям, Шахрияр, – улыбнулся Кей.

– Салям аллейкум, Джалид, – невозмутимо ответил незнакомец. – Не думал, что снова тебя увижу.

Герда с любопытством всмотрелась в лицо говорившего: сухое, горбоносое, смуглое, с черной бородкой и разбегающимися от глаз морщинами. Человеку можно было дать и сорок, и все шестьдесят. В бороде его серебрились два или три седых волоса. Высокий и статный, он был совсем не похож на тех Караванщиков, что Герда видела в Городе.

– Позволь тебе представить, – улыбнулся Кей, обращаясь к девушке, – султан Шахрияр, некогда владевший дворцами, землями и многочисленными слугами, но в итоге избравший участь караван-баши. А это… – Он обернулся к султану: – Это моя сестра. Ее зовут Герда. Мы заблудились, а Герда еще и проголодалась. Накормишь нас завтраком?

Человек по имени Шахрияр смотрел не враждебно, но и без особой приветливости. Помолчав, он сказал:

– Стыдно было бы не накормить гостей, явившихся к утреннему намазу. Прошу вас, уважаемые, пройти в дом и разделить мою скромную трапезу.

Чернобородый развернулся и зашагал к воротам караван-сарая. Герде совсем не хотелось идти за ним и завтракать тоже не хотелось, но Кей потянул девушку за руку:

– Пойдем. Не бойся, он всегда такой.

– А почему он назвал тебя Джалидом?

– «Лед» на их языке. На момент нашего знакомства я до Ледяного Герцога еще не дорос – так, мелкой ледышкой был.

Герде очень хотелось спросить, когда это Кей успел познакомиться со странным Караванщиком, но молодой человек шагнул в сторону, пропуская спутницу вперед. Не без робости та вошла в распахнутые ворота.

Внутри обнаружился широкий и пыльный двор, окруженный постройками. По левую руку виднелись верблюжьи стойла. Занято было лишь одно, и в нем переминался с ноги на ногу удивительно тощий и облезлый верблюд. Впереди стояло здание с плоской крышей – должно быть, гостиница. И забор, и постройки были одинакового желто-серого цвета. Посреди двора от колодца отходил наполненный водой желоб. По правую руку Герда заметила обрубленный конус тандырной печи. На Ржавом рынке в таких пекли лепешки, и от этой тянуло запахом свежего, чуть пригорелого хлеба.

Перед домом лежали ковры, а на коврах разбросаны были небольшие узорчатые подушки. Кей направился прямо туда и опустился на ковер, ловко подогнув ноги. Герда устроилась рядом и подняла голову. Над караван-сараем раскинулось выцветшее небо. От стен тянулись еще по-утреннему длинные тени. В небе мелькнула белая чайка. Повеяло соленым ветром.

«Красиво… и одиноко. И жалко, что Иенс не видит, – подумала девушка. – Он всегда хотел выбраться из Города на простор, а здесь так просторно… но все-таки одиноко».

Чайка крикнула, исчезая в солнечном блеске, и Герду потянуло следом, туда, где нет ни разлуки, ни горя.

– Джалид, бродяга! – заорали над ухом. – Вот уж кого не ждали!

Вернувшись на грешную землю, Герда обнаружила, что они во дворе уже не одни. Черномазый парнишка, по виду лет на пять младше Кея, радостно хлопал гостя по плечу. К удивлению Герды, Кей – этот холодный, невозмутимый Кей – отвечал ему взаимностью, так что только пыль летела от замурзанного халата.

– А это что с тобой за красавица? – Скорчив умильную рожу, юнец зачастил: – Ай девушка, ай красивая, ай глаза зеленые, пойдем, я тебя угощу сахарным урюком, медовыми финиками…

– Девушка занята, – хмыкнул Кей.

Мальчишка обиженно надулся:

– Твоя, что ли? Так бы сразу и сказал.

– Моя сестренка. Младшая. Любимая. Так что хвост подбери, змееныш.

– Совсем меня обижаешь, да? – плаксиво проныл юнец. – Большим человеком стал, да, обзываешься, да? Совсем обидел бедного Салима…

Выражение подвижной физиономии мальчишки стало до того жалобным, что Герда невольно рассмеялась.

– Ай какой смех, как золотой колокольчик!

– Давай, Салим, я тебя с собой в Город возьму, – вмешался Кей. – А то что-то сестренка моя загрустила. Вот ты ее, кажется, развеселил.

– Я очень веселый, – заявил Салим. – Такой веселый, ай, со мной весь день смеяться-хохотать будешь, горя знать не будешь…

Дверь большого дома распахнулась, и парнишка мигом прервал дозволенные речи.

– Ой-ой, – сказал он. – Я же помочь Шахрияру должен был. Чай принести. Ну сейчас мне будет…

Чернобородый вышел на порог с большим подносом. На подносе обнаружились чайник, пиалки и горка масляно блестящих лепешек, а также те самые медовые финики и сахарный урюк. Салим виновато прорысил к старшему и, приняв поднос из его рук, с поклоном водрузил на ковер перед гостями. Сам Шахрияр неторопливо подошел, уселся, поджав ноги, огладил бороду и воззрился на Кея.

– Разливай чай, – шепнул тот Герде. – Ему редко выпадает случай следовать обычаю, уважь старика.

Девушка поспешно взялась за чайник и принялась разливать зеленоватую жидкость по пиалкам. Шахрияр отметил ее рвение благосклонным взглядом. Еще раз огладив бороду, он проговорил: «Аллах акбар!» – и жестом пригласил всех к трапезе.

Герда отщипнула кусочек лепешки, отправила в рот – и тут поняла, что жутко проголодалась. Она бы с радостью запихнула весь остаток лепешки в рот, но в присутствии такого важного и сурового человека, как Шахрияр, делать это было ни в коем случае нельзя. Сдерживая жадную дрожь и стараясь смотреть на блюдо с лепешками не слишком голодно, Герда потянулась к пиале.

– Джалид, – неодобрительно проговорил хозяин, – ты моришь свою сестру голодом?

Рука Герды застыла.

– Ешь, девушка, не стесняйся. Хорошо ешь.

Это решило вопрос. Герда ухватила лепешку и впилась в нее зубами, нагребая с другого блюда финики.

– Мы заблудились, – повторил Кей, который столом, кажется, не интересовался вовсе. – Ищем дорогу в Долину Семи Колодцев. Шахрияр, не поможешь?

Высокий лоб хозяина прорезала морщина.

– Путь в Долину закрыт. Закрыт уже пять лет. Об этом все знают.

Лепешка выпала из руки Герды прямо в чай. Кей оглянулся на девушку:

– Герда, все в порядке. Мы найдем дорогу.

Шахрияр, услышав это, сухо улыбнулся:

– Ты всегда был заносчив, Джалид. Считал, что тебе доступно то, что недоступно другим. Я сказал: путь в Долину закрыт. – Помолчав, он добавил: – Можете остаться здесь до утра, но утром я жду большой караван. Я хочу, чтобы на рассвете вы ушли.

Кей недобро прищурился:

– Прогоняешь гостей?

Шахрияр поднялся с ковра и ответил:

– Твоя сестра всегда желанный гость. Тебя я больше не хочу видеть.

Герда на секунду испугалась, что Кей выкинет что-нибудь бешеное – например, вскочит и ударит хозяина или оттаскает его за бороду. Голубые глаза юноши и правда опасно сверкнули, но он быстро скрыл их блеск под опущенными ресницами.

– Как знать, Шахрияр. Может быть, когда я заплачу за постой, ты передумаешь.

Они пришли к дюнам на закате, но костер из плавника долго не хотел разгораться, сколько Салим ни морщился и ни дул. Когда пламя наконец вспыхнуло, оказалось, что уже стемнело. Свет раскинулся над ними круглым красным шатром, а за кругом были только песок и черное вздыхающее море с белой каемкой пены. Герда слушала плеск прибоя. Зажмурившись, можно было представить, что это мерно дует ветер над крышей родного дома в Долине, перебирает бесчисленные песчинки. Но, открыв глаза, она снова видела бесконечную тьму над и под горизонтом и белые пенные клочья.

Когда костер разгорелся, Салим радостно ухнул и полез за пазуху.

– Вино Шахрияр не одобряет, – пояснил он. – То есть не запрещает, я же не мусульманин и вообще не человек, но глядит так… неодобрительно.

– Это он может, – хмыкнул Кей.

– Ага. Но вот насчет травки ничего в Коране не сказано.

Сообщив это, парнишка извлек из-под халата бумажный сверток. В свертке оказался бурый брусок со смутно знакомым Герде запахом.

– Между прочим, товар из Долины. Последняя партия.

– Так он небось уже выдохся, – протянул Кей.

– Ничего не выдохся. Ядреное зелье, – заявил Салим и начал ловко сворачивать косяк.

Герда отвернулась и принялась смотреть на море. Было в нем что-то беспокоящее, рваный внутренний ритм, тяжелая и странная пляска. Ветер дул с суши, и волны катились назад, в обжитую ими тьму. Из воды выступала длинная светлая отмель.

– Отлив. Ты будешь?

Салим тронул ее за рукав, протягивая косяк, но Кей отобрал самокрутку.

– Ей нельзя. Нечего мою сестренку развращать.

– Я? Развращать? – возмутился юный Караванщик.

– А то.

– Мне можно, – сердито сказала Герда и вытащила тлеющий окурок из пальцев Кея. Затянулась, поперхнулась крепким дымом и отчаянно закашлялась.

– Вот, – наставительно сказал Кей, – что бывает, когда не слушают старших.

– Помолчал бы, – буркнула девушка. – Отчего на тебя Шахрияр так сердит?

Кей скривился. В красном свете огня лицо его казалось еще острее, а под глазами залегли глубокие тени.

– Ты не думай, красавица, – вмешался Салим, – Шахрияр вообще-то хороший. А на Кея сердит, потому что за него поручился, а тот возьми и уйди.

– Куда?

Кей неохотно пояснил:

– Шесть лет назад я смылся из Города и решил присоединиться к Караванщикам. Они вообще-то людей не берут, но Шахрияр за меня поручился…

– Брат за брата, – кивнул Салим, выдувая сладкий дымок. – То есть человек за человека.

– А Караванщики что, не люди?

Парнишка захихикал и тут же закашлялся. Герда злорадно на него покосилась. В горле першить уже перестало, а в голове разрасталась приятная пустота.

– Какие же мы люди? – хихикнул Салим. – Мы чудовища из бездны.

– Вообще-то они змеи, – сказал Кей.

– Да. Мы змеи. Ужасные толстые змеищи, шшшшшшшшшшш. Страшно? – Салим скорчил жуткую рожу и выпучил глаза.

Герда засмеялась:

– Нет. Я не боюсь змей. Только тараканов и еще сверчков не люблю.

– Какая девушка, – вздохнул Салим, оглядываясь на Кея. – Красивая. Бесстрашная. Это же брильянт, а не девушка. Давай я за нее тебе калым заплачу, а?

– Чем заплатишь? Вшами и грязным халатом?

– У меня нет вшей! А халат я стирал… на прошлой неделе… или позапрошлой…

– В болоте, – завершил Кей.

– Нет, подождите, – возмутилась Герда. – Вы не про то. Вы начали рассказывать про Шахрияра.

Салим подбросил в костер еще одну обглоданную морем ветку и кивнул:

– Ну да. Шахрияр. Он был большим человеком там, у себя…

– Где у себя? – спросила Герда, во всем любившая точность.

– А крокодилий бог знает где. Может, даже и в Первообразе. Ты слушай… Был он большим человеком, имел дом, много слуг и красавицу-жену. Точнее, много жен. Но тогда он, наверное, был не очень хорошим человеком, потому что всех жен после… э-э… брачной ночи казнил.

– Вот ужас! – Герда всплеснула руками и опрокинулась на песок. Это показалось ей очень смешным. Пришлось давиться смехом, чтобы дослушать рассказ.

– Вот. А одна жена оказалась не только красавицей, но и очень хитрой. Она ему стала рассказывать всякие интересные истории по ночам. Шахрияр, наверное, бессонницей страдал, вот и любил небылицы послушать. А жена-умница, Шахразада ее звали, утром обрывала рассказ на самом интересном месте. И Шахрияр не мог ее казнить, потому что очень сказку хотел дослушать. Так она рассказывала тысячу и одну ночь…

– Бедная женщина, – огорчилась Герда. – Тысячу и одну ночь не спать из-за такого мерзавца.

– А она днем отсыпалась, – возразил Салим. – Что ей еще в гареме делать было? Только есть, спать и истории придумывать.

– Чем же все кончилось?

– Вот послушай. Рассказывала она, рассказывала, и Шахрияр передумал ее казнить…

– Я знаю! Они жили долго и счастливо и умерли в один день… ой.

– А вот и нет, – сказал Салим. – Не угадала, умная девушка.

– Шахрияр, – это уже Кей, – так полюбил истории о чужих и сказочных странах, что на тысяча второе утро потихоньку вышел из дворца, из города и побрел куда глаза глядят. Ему хотелось самому увидеть все чудеса.

– И он, конечно, потерялся, – торжествующе заявил Салим. – Вы, люди, вечно теряетесь. Никакого чувства направления.

– И прибился к Караванщикам. Бродил с ними, а потом решил стать караван-баши. Он по-прежнему любил необычные истории, а где еще и наслушаешься всякого, как не в караван-сарае? Потом он и плату с постояльцев стал брать историями.

– Или песнями, – ухмыльнулся Салим, неизвестно зачем подмигнув Кею.

– Бедный, – сказала Герда. – Это же так тяжело – потеряться.

Отчего-то девушке стало холодно, и она протянула ладони к огню. Плавник вспыхнул и затрещал, языки пламени взметнулись выше.

– Ты, красавица, не огорчайся из-за Шахрияра, – сказал Салим. – Ему хорошо. Он может узнать все на свете истории.

– А Шахразада?

– А что Шахразада? Стала султаншей, или шахиней, или кто она там, и сама принялась всем секир-башка делать…

– Нет, – насупилась Герда. – Она бы не стала. Она его ждет…

– Вот еще.

Девушка вскинула голову и посмотрела на Кея:

– А ты? Ты от чего сбежал?

Кей усмехнулся:

– От большой и чистой любви, конечно.

Салим заржал так, что чуть не рухнул в костер.

– О-ой, не могу! Влюбленный Джалид! Скорее ледники превратятся в парную баню…

Герда вздрогнула.

– Он…

– Он, – перебил Кей, – знал, какая буква ему досталась. Три из чудного набора уже куковали в Городе, дожидаясь остальных. Он вполне бы подошел к их теплой компании, но быть четвертым колесом в этой кривой телеге ему совсем не хотелось. Вот он и сбежал.

– Год бродил с нами, – подтвердил Салим. – То есть со старшими. Шахрияр думал, что сделает из него настоящего Караванщика.

Кей швырнул бычок в костер и недобро прищурился:

– Шахрияр думал, что глупый городской мальчишка займет его место, а он, Шахрияр, сможет вернуться.

– Неправда! – возмутился Салим. – Он вовсе не хочет никуда возвращаться.

– Еще как хочет.

Двое уставились через костер друг на друга. Герда почувствовала, что так и до драки недалеко.

– А ты почему вернулся? – поспешно спросила она, дергая Кея за рукав.

Он перестал сверлить взглядом противника и оглянулся на Герду:

– Я вернулся, потому что Фрост напал на след оленя.

– Какого оленя?

– Подчиняющегося печати, – туманно ответил Кей. – Спершего зеркала.

– Да он все врет! – выпалил Салим, по-прежнему хорохорясь. – Вернулся, потому что судьба у него такая. Шахрияр говорит: против судьбы никто не пойдет.

Кей пренебрежительно хмыкнул:

– Брехня.

– И не брехня!

– Брехня.

– А вот послушайте. Один человек шел по базару в Дамаске и встретил Смерть. Человек перепугался, но Смерть ему сказала: «Я пока не за тобой. За тобой завтра приду». Тогда человек купил самого быстрого коня и скакал всю ночь. Под утро, загнав коня, он прибыл в Багдад. Идет по улице, глядь – а Смерть ему уже навстречу. «Удивительно, – говорит Смерть. – Ведь, встретив тебя вчера в Дамаске, я не могла понять, как же сегодня смогу забрать тебя из Багдада». Вот так!

– Что «так»? – спросил Кей.

– От судьбы не уйдешь, вот что «так».

– Твоя байка лишь доказывает, что Смерть можно погнать за добычей из Дамаска в Багдад. Смерть, может, от судьбы и не уйдет…

– Ах, перестаньте уже про смерть! – воскликнула Герда. – От ваших историй делается страшно и холодно.

– Ай, не огорчайся, красивая девушка, – зачастил Салим, – вот мы еще дровец в костер и еще по косячку… – Ухватив охапку дров, он уже собрался подкинуть ее в огонь, но вдруг замер, осененный идеей. – Кей, давай ты порадуешь сестренку песней! И печаль ее пройдет, как легкая тучка, пролившаяся дождем…

– А играть я на чем буду? На куске плавника?

– Зачем на куске? Не надо на куске!

Тут Герда захлопала глазами. Она могла бы поклясться, что Салим с хитрым выражением лица запустил руку в кучу дров, а уже в следующую секунду вытащил оттуда черную лаковую гитару. По лаку побежали красные блики, струны гитары вздохнули.

– А? Каков я? Вот ты, большой человек и большой начальник в Городе, так сможешь? – Мальчишка улыбался от уха до уха.

Кей пожал плечами, не впечатленный:

– Я могу превратить тебя в лед.

Герда испугалась и прижалась к Салиму:

– Не надо его в лед. Он хороший.

– Слышишь, что сестра твоя говорит? Не надо меня в лед, я хороший. Ах ты моя красивая, ах ты добросердечная, спасла Салима от горькой участи… – Паренек мурлыкал, пытаясь запустить руку под лиф платья Герды. Та фыркнула и шлепнула нахала по пальцам – впрочем, не особенно сильно.

– Женщины, – сокрушенно сказал Кей. – Только соберешься кого-нибудь в лед превратить, они тут как тут. Ладно, давай гитару.

Он взял инструмент у юного Караванщика, провел пальцами по струнам. Струны ответили глухим дребезжанием. Сморщившись, Кей подкрутил колки и снова попробовал. На сей раз звук получился чистым.

– Ну, что спеть?

– Спой нашу, – подпрыгнул Салим. – Ту, что ты сочинил, когда думал с нами остаться.

Герда до этого дня не подозревала, что Кей поет, но почему-то это ее совсем не удивило. Светлый песок, черное море и белый прибой, треск костра и запах горящих веток – что же еще тут делать, как не петь?

Наверное, Кей тоже так думал, потому что без лишних предисловий взял первый аккорд и запел. Голос его пронесся над дюнами, поднялся в небо и наполнил маленький, очерченный костром круг и тьму за границами круга.

Время струится по спинам дюн,

Тает в дыму костра.

В пламенных спицах небесных рун

Скрыто мое вчера.

Стоит ли плавить собою льды

И умирать весной,

Чтобы добавить к твоим родным

«Тысяче и одной»?

Или, срываясь опять на крик,

Падать на белый снег,

Чтобы, сломавшись всего на миг,

Все потерять навек.

Далью туманной по гребням скал,

Волей немых песков

Мне караваны водить в астрал

Сколько еще веков?

Время уснуло на спинах дюн,

Стихла игра огня.

Пламенным спицам небесных рун

Больше не до меня.[25]

Песня стихла, и берег окутало молчание. Салим сидел, обняв колени. Выражение лица у него было непривычно задумчивым. Кей смотрел на море и обнажившуюся отмель.

– Опять появилась, – сказал он.

– Ага, – кивнул Салим.

– Вы туда ходили?

– Шахрияр ходил. Я только до Сквозных Дыр, дальше не могу. Вот когда-нибудь…

– И что Шахрияр говорил?

Салим поежился:

– Да ничего хорошего не говорил. Говорил, что наверху видел только лед, внизу – только огонь.

– Думаешь, правда?

– Думаю, да. Все пути, кроме этого Круга, закрылись. Шахрияр говорит, что огонь и лед встретятся здесь, в Третьем. Тогда будет мрак и ужас. Горы рухнут, земля превратится в лаву и пепел…

– Он всегда любил драму. – Кей отложил гитару и встал.

Герда вздрогнула:

– Ты куда?

– Пойду посмотрю. – Развернувшись, он зашагал к отмели.

Девушка обернулась к Салиму:

– А что там?

– Там? – Мальчишка сделал круглые глаза. – Там, красивая, Пересохшее море.

– Но ведь оно не пересохло?

– Это смотря когда не пересохло. Сейчас не пересохло, потом пересохло. Или наоборот – сейчас пересохло, а потом, глядь, опять наполнилось, – с умным видом сообщил Салим.

Герда ничего не поняла.

– Зачем ему сухое море?

– У моря Сквозные Дыры, а за ними Заокраинный Мыс. Оттуда можно заглянуть за границу Круга.

Герда вскочила:

– Я с ним!

Салим поймал ее за руку:

– Стой! Людям туда нельзя. Не пройдут люди. Мыс тонкий, как игла, тоньше конского волоса. Ты упадешь.

– А он?

– А он не упадет.

Караванщик сказал это так уверенно, что Герда снова опустилась на песок. Некоторое время они молчали – лишь поплескивало отступающее море да трещал огонь. Потом от воды пополз туман. Сначала белыми прозрачными нитями, затем толстыми рукавами он окутывал все вокруг, и вскоре за кругом света колыхалась лишь волглая стена. Герда передернулась и обхватила себя за плечи руками. Неправильно поняв ее движение, Салим успокаивающе проговорил:

– Ты не бойся, он дойдет. Он очень упрямый.

– Я знаю. Джейкоб тоже был очень упрямым.

– Джейкоб?

– Мой брат.

– Другой брат? Э, красивая, сколько у тебя братьев? Может, второй согласится принять за тебя калым?

Герду вопрос почему-то взволновал. Сколько у нее в самом деле братьев? Кей. Джейкоб. Джейкоб и Кей. Девушка нахмурилась, а потом счастливо рассмеялась:

– У меня один брат! Я вспомнила: Джейкоб не умер. Он просто стал… – Тут она замолчала.

– Э-э, – сказал Салим, – красивая, как пери, и такая же дурноватая. Не помнит, как собственного брата зовут.

Но Герда действительно вспомнила, куда подевался Джейкоб. К сожалению, она вспомнила не только это. Вздрогнув, девушка привстала и оглянулась. Ничего не было видно, кроме мокрого тумана.

Нет. В тумане послышались шаги. Герда сжалась, не зная, кто выйдет из белой мглы. Кей? Джейкоб? Иенс, мертвый и с сетчатыми глазами? Туман раздался. В освещенный круг ступил человек с лицом знакомым и в то же время бесконечно чужим.

– Что ты там видел? – шепнула Герда.

Человек остановился перед ней, улыбнулся и успокаивающе произнес:

– Все будет хорошо, Клара. Поверь мне.

Она не знала, верить или нет, потому что человек с двойным лицом мог и соврать, и сказать правду. Герда совсем растерялась, но тут над дюнами разнесся возмущенный вопль Салима:

– Ну вы даете оба! Опять перепутали имена. Вечно вы путаетесь, люди.

Кей рассмеялся – и секунду спустя Герда подхватила его смех.

Когда над восточным горизонтом вспыхнула серебряная полоска, они вернулись в караван-сарай. Кей тащил гитару и что-то мурлыкал себе под нос.

Шахрияр уже не спал. Стоя на утреннем холодке, он кормил верблюда с руки медовыми финиками. Заметив троицу, караван-баши обернулся и неприветливо бросил Кею:

– Я ведь просил вас уйти до рассвета.

Кей, ничуть не смущенный, улыбнулся:

– Что, даже не хочешь получить плату за свое гостеприимство?

Бывший султан взглянул на него надменно:

– Что ты можешь рассказать такого, чего я еще не слышал?

– Рассказать не могу. Могу спеть.

Кей уселся на край колодца, обнял гитару и тихо приласкал струны. Над двором поплыл один-единственный дрожащий звук, а затем в него вплелись слова:

Город белых башен и белых каменных стен,

Разбивается о колени прибой песка.

Я вернусь на твои затененные улицы лишь затем,

Чтоб умолкла моя тоска.

Город тысячи поцелуев в глухой ночи,

Где ласкают губы, скользит по руке рука.

Я вернусь под твои карагачи, в твои ручьи,

Чтоб умолкла моя тоска.

От касыды странника слезы стоят в глазах,

Но строку подгоняет следующая строка.

Я вернусь, я шепчу: «Откройся, сезам, сезам!»,

Чтоб умолкла моя тоска.

У тоски моей черные косы текут до пят,

Как текут танцовщицы раскинутые шелка.

Я вернусь, Шахразада, клянусь, я приду назад —

И умолкнет моя тоска…

Герда опять обхватила себя за плечи, но уже не от холода. Суровый человек плакал. Слезы одна за другой скатывались по его худому лицу и висли на бороде. Герда всмотрелась и за спиной плачущего увидела вставший из марева город. Город дрожал, как фата-моргана, и были в городе высокие белые минареты и округлые купола мечетей, и были в городе сутолока рынка и прохлада укромных переулков, арыки и фонтаны, дворцы и сады. В одном из дворцов печальная черноволосая женщина сидела на мраморной кромке бассейна. Услышав песню, женщина оглянулась, и ее огромные глаза, казавшиеся еще огромнее из-за обметавших их теней, расширились. Женщина протянула руки…

Марево рассеялось. Они вновь стояли посреди пыльного двора, и слезы на лице сурового человека высыхали.

– Ты мне не поможешь, – сказал он.

– Я мог бы вернуть тебя назад, когда стану Хозяином Круга, – проговорил Кей. – Да ты бы и сам мог вернуться, если сумел выйти на Мыс.

– Ты мне не поможешь! – прокричал человек. – Уходи! Я сделал свой выбор, и ничто не в силах его изменить. У судьбы одно лицо, и лицо это – смертная маска.

– Ты ошибаешься.

– Уходите.

И они ушли. Салим с гитарой жалобно смотрел им вслед, а верблюд все так же равнодушно пережевывал финики.

Кей запрягал волков, которых на ночь отпустил поохотиться. Наверное, волки вдоволь набегались в облачных лесах, гоняя снежных косуль и зайцев. Вид у зверей был довольный, но Герда старалась не смотреть на их измазанные темным пасти.

Закончив, Кей обернулся:

– Вот что… Я, конечно, перед Шахрияром старался держаться молодцом, но ты извини… я не знаю, как добраться в Долину. Придется возвращаться в Город.

– Это ничего, – сказала Герда. – Я знаю.

– Знаешь?

– Да. Я поняла, когда Салим сказал, что Заокраинный Мыс не в где, а в когда.

– И что это должно означать?

Девушка улыбнулась:

– Старьевщики могут пройти всюду, где есть старые вещи или воспоминания. Я ведь несколько лет провела с ними, могла бы и раньше догадаться.

Кей уселся в сани и задумчиво присвистнул.

– Хорошо. А как мы Старьевщика найдем? Что-то я их давно не видел…

– Это уже совсем просто. Понимаешь, я торговала глиняными свистульками в Городе. Только это были не простые свистульки. В Городе очень мало осталось радости, даже у детей. А вот в окрестных селах еще встречалась. Если ребенок хотел позвать Старьевщика, надо было сделать так: трижды повернуться на одной ноге, зажмуриться и сказать: «Господин Старьевщик, господин Старьевщик, возьми мою радость, дай мне монетку». И ждать, не оборачиваясь, пока не услышишь шум крыльев за спиной. Если услышал, значит, Старьевщик пришел. Он давал тебе свистульку, и ты в нее дул. И тогда твоя радость – хорошая мысль или воспоминание – переходила в свистульку… А потом, когда малыш в Городе покупал такую свистульку и в нее свистел, ему всегда было радостно.

– А ты что, тоже им радость продала?

– Нет. – Герда вздохнула. – Старьевщики еще подбирают никому не нужные вещи. Как вороны на свалке. И меня они подобрали, когда я была никому не нужна. А потом, когда стала нужна… или думала, что нужна… тогда они меня отпустили. Они вообще-то неплохие, Старьевщики, только падки на все блестящее.

Кей пожал плечами:

– Ладно. Все равно ничего лучшего я придумать пока не могу. Зови своего Старьевщика.

Герде сделалось немного жутко. Она видела, как бледнели и вытягивались лица у деревенских ребятишек, дунувших в свистульку. Поэтому и морские змеи, и коньки совсем не казались ей такими веселыми, как маленьким покупателям. Поэтому она не играла со свистульками в Городе, даже когда было совсем грустно, – стыдно ведь пользоваться чужой радостью, особенно когда знаешь, чего она стоит.

Вздохнув, Герда встала, зажмурилась, трижды крутанулась на одной ноге и скороговоркой пробормотала: «Господин Старьевщик, господин Старьевщик, возьми мою радость, дай мне монетку».

– Кей, ты тоже не смотри! – окликнула она.

– Хорошо, я зажмурился.

Сначала ничего не происходило. Потом в воздухе раздалось хлопанье крыльев. Волки затявкали, зарычали, защелкали зубами. Кажется, даже запрыгали, пытаясь схватить то, что прилетело на зов.

– Карраул! – каркнул кто-то за спиной. – Возмутительно!

Герда открыла глаза и обернулась.

Сначала она увидела только мягкий, бьющийся в воздухе ком перьев. Потом биение прекратилось, перья улеглись, став лацканами черного сюртука, а над сюртуком проявилось длинноносое возмущенное лицо. Макушку Старьевщика венчала небольшая, тоже черная шапочка.

– Кошмарр и неуважение! Меня пытались сожррать! – возопил человек-птица.

На груди его висел солидный кошель из серой кожи. Старьевщик негодующе поводил носом-клювом и выглядел совершенно скандализованным.

– Извините, – поспешно сказала Герда. – Я совсем забыла про волков.

– Меррзкие хищники, – раскатисто проговорил Старьевщик. – Наморрдники, вот что им надо! – Слегка успокоившись, он вытянул шею и уставился на Герду. – А ведь я тебя знаю. Ты Кларра О’Сулливон из Долины. Как, нашла своего бррата?

– Нашла, нашла, – вмешался Кей, до этого с интересом наблюдавший за превращениями Старьевщика. – Только Долину потеряла. Не подскажете дорогу туда?

Человек-птица важно приосанился:

– Отчего не подсказать? Подскажу. Но не задарром, нет, не задарром!

– Пожалуйста, господин Старьевщик, я ведь работала на вас четыре года!

– Это да, – поразмыслив, согласился тот. – Сделаем скидку для рработников прредприятия. Что у нас тут есть? – Подскакав к Кею, он испытующе уставился на молодого человека. – Я бымог взять ваши глаза, они так прриятно сверркают.

– Ну уж нет.

– Тогда блестящую штучку в вашем серрдце. Очень, очень кррасиво.

Человек-птица уставился на грудь Кея с таким вожделением, что Герда слегка испугалась.

– Нет, пожалуйста, не клюйте его в сердце!

– Зрря, милая баррышня, очень зрря. Без сверркающей штучки он бы вам больше понрравился, уверряю!

– Возьмите лучше что-нибудь у меня.

Старьевщик переключился на Герду:

– Глаза? Нет, они тусклые, совсем тусклые от слез. А серрдце слишком мягкое, слишком, в нем нет сверркающих штучек. Выворрачивайте каррманы, баррышня!

– Там ничего нет…

– Посмотррим, посмотррим…

Герда вывернула карманы своей кофточки, и на землю посыпались гайки, монетки, этикетка «ClPPr Jns», мягкие кисточки, тюбики с красками, картина с обнявшим корабельные мачты спрутом, чайные чашки, керосиновая лампа, две или три книги и одно маленькое увеличительное стекло. Стеклышко ярко сверкнуло на солнце.

– Блеск, блеск, кррасота! – прокаркал Старьевщик, заприметив стекло.

Резко наклонившись, он подхватил линзу и спрятал ее в свой кошель. Остальное так и осталось валяться на песке.

Герда вздохнула. Она ждала изменения, и что-то действительно изменилось. Ей стало легче. Герда еще раз вдохнула соленый морской воздух, потянулась и счастливо засмеялась:

– Как хорошо! Правда, хорошо, Кей! Отдай ему тоже что-нибудь.

– Нет уж, спасибо, – откликнулся Кей. – Вам заплатили достаточно?

– Я удовлетворрен, – подтвердил Старьевщик. – Теперь пусть девочка садится мне на спину и покррепче дерржится за перрья. Пусть закрроет глаза и пусть вспоминает, все вспоминает, вспоминает свою Долину. Пусть говоррит, и я полечу туда. А ты, мальчик, пррыгай в сани и лети следом.

– Отлично! – Герда даже в ладоши хлопнула, до того все оказалось просто.

Старьевщик подпрыгнул и снова превратился в бьющийся комок перьев, и уже через секунду на месте человека в сюртуке стоял огромный черный ворон с ярко блестящими глазами. Герда вскочила ему на спину и вцепилась покрепче. Крылья по сторонам от нее развернулись, ударили, и Герда почувствовала, что они взлетают. Девушка закрыла глаза. Нет, это не ворон летел, это летела она сама, летела над поселком, окруженным конопляными делянками, над круглыми желтыми крышами и над колодцами…

– Мы миновали тыквенное поле старого Джека, с таким страшным пугалом с оскаленными зубищами, что даже стервятники туда не заглядывают, – рассказывала Герда. – А за полем, если идти на восток, начинается Странная Местность. Джейкоб нашел ее первым, и там течет Секретная речка. Секретная, потому что ее не видно из Долины, хотя Долину видно оттуда отлично. Но, если набрать в речке воды и попробовать принести в поселок, вода куда-то исчезает. Речка прыгает по камням, она совсем мелкая, она несется и сверкает на солнце. Мы идем вдоль реки вверх по склону. Тут растет высокая сухая трава с золотистыми зонтиками, она вечно шуршит и шепчет под ветром. Затем мы огибаем плечо горы. Река здесь делает поворот, и мы видим дальний водопад и лес у водопада. Нам надо спуститься и перейти речку по валунам. Они скользкие от воды, и Джейкоб протягивает мне руку, чтобы я не упала. Мы проходим через лес, и ветер напевает в верхушках сосен. Затем начинается крутой подъем. Тропинка усыпана белыми камнями. По сторонам растут кусты с мелкими желтыми листьями и красными-красными ягодами. В кустах сверкает паутина, а внизу, уже очень далеко, бежит река. Затем надо пройти над водопадом, но это совсем не страшно – просто перескочить с одной скалы на другую. Потом мы карабкаемся по осыпи. Джейкоб перепрыгивает с валуна на валун и помогает мне. А когда осыпь остается позади, дальше уже совсем несложно. Мы вышли на плато, где течет ручеек. Здесь растут мягкая зеленая травка и такие смешные желтые подушки мха. По сторонам ручья – Каменные Ворота, то есть, может, и не ворота, но мы их так называем. Просто два высоких белых камня. Если заглянуть в Ворота, уже виден домик бабушки. Он стоит недалеко от ручья, он сложен из серых камней, у него красная черепичная крыша и две веранды. С западной открывается вид на Долину, и это немного странно, потому что Долина так далеко и оттуда не видно бабушкиного дома. Южная выходит в сад, и в саду есть запретное место, куда нам нельзя ходить, потому что там растут снежные орхидеи. Орхидеи пахнут так сладко, что можно умереть от их запаха. Еще в саду есть сарай с инструментами, а над домиком и над садом возвышаются горы с заснеженными вершинами. Снег спускается почти до самого ручья, и язык ледника хочет дотянуться до бабушкиного дома, но никак не дотянется. Гора справа – Медведь, она похожа на спящего медведя. Гора слева – Олень, у нее пик острый, как оленьи рога, и сверкает на солнце. А прямо – самая высокая гора, и у нее нет названия, потому что туда никто не ходит, и даже смотреть на нее страшновато. С горы Олень рушится водопад, он горит и переливается тысячей разноцветных брызг, и вода там самая-самая вкусная, намного вкусней, чем в Долине. Бабушка говорит: это вкус ледника, чистейшего в мире льда. Сама бабушка сидит на западной веранде в кресле-качалке. Она поглядывает на заходящее солнце, качается и вяжет лучшие в мире варежки с узором из маленьких синих оленят…

Герда увидела узор так ясно, что решилась открыть глаза. Она стояла на тропинке, ведущей к дому. Тропинка была выложена по обеим сторонам белыми камешками. Справа горбился спящий Медведь, слева шумел водопад и гордо вздымались рога Оленя. Берега ручья покрывала трава, а в траве цвели одуванчики. Герда взглянула на дом, ожидая увидеть бабушку в ее любимом кресле, но кресло пустовало, лишь слегка покачивалось от ветра. Ветер, морозный и свежий, дул с Безымянной горы.

Герда сорвалась с места и помчалась к дому, отогреваясь на бегу.

– Бабушка! – крикнула она. – Бабушка, мы вернулись, я и Джейкоб! Я нашла его. Теперь его зовут Кеем, но он почти такой же. Бабушка, мы пришли!

Герда споткнулась и наверняка бы упала, если бы твердая рука не подхватила ее под локоть. Девушка вскинула голову. Кей стоял рядом, и голубые глаза его мерцали холодными отсветами ледника.

– Я бы на твоем месте не спешил вламываться в жилище старой ведьмы.

– Ведьмы? Да что ты, Кей! Это же бабушка…

– Бабушка-то она бабушка. Но еще и беглая Королева.

– Что? – Герда так и села на дорожку. Порыв ветра хлестнул ее по лицу, разметав рыжие пряди. – Нет, Кей. Ты ошибаешься. Королева в Городе.

– Ее нет в Городе уже почти двести лет. Воздушный Дворец пуст. Я долго гадал, куда старуха подевалась…

– Но она поцеловала тебя…

– Не она, а ее отражение. Мы отражаемся в зеркалах, затем уходим, но наши отражения остаются в них навсегда. Вот и отражение Королевы осталось в Городе, пока сама она пряталась здесь.

– Не может быть…

– К сожалению, он прав, девочка, – сказал смутно знакомый голос. – Все так и есть.

Герда обернулась и увидела, как между садовых грядок с тяпкой на плече ковыляет…

– Шауль?!

Глава 14

Птичка-Свобода

Лето пришло в Город неожиданно и страшно. Две недели дул изматывающе жаркий ветер. Ветер кусал острые крыши домов, сбрасывал на тротуар ржаво-красную черепицу, бился в ставни и проникал в щели. С ветром пришел песок. Два дня он желтой стеной стоял над горизонтом, а затем обрушился на Город и ослепил его. Горожане выходили на улицы, прикрыв рот рукавом и зажмурив глаза – и все же под веки пробивалась мелкая пыль. Воспалившиеся глаза слезились, врачи не успевали готовить растворы для промывания. Участились смерти от астмы, сердечного приступа и теплового удара.

В начале третьей недели полегчало. Над Смотровой башней заклубились черные и свинцово-серые тучи. Ветер улегся. Воздух стал недвижен и тяжел. В Городе ждали дождя – живительного ливня, который наконец-то смоет пыль и наполнит легкие измученных обывателей свежестью. Но дождь так и не пролился. Тучи медленно и угрюмо подались к западу, а их место заняло маленькое беспощадное солнце. Ослепительно-белое, оно обрушило на улицы и площади град раскаленных лучей. Лучи отскакивали от булыжников мостовой, витрин магазинов и потрескавшейся штукатурки стен, пропекая горожан насквозь. Люди все откровеннее вздыхали о тех временах, когда зима была бесконечной, а лето – кратким и желанным. Люди вздыхали о холодах, о вьюгах, буранах и метелях, о пляске снежинок за окнами и блеске льда в свете керосиновых фонарей. И все чаще вспоминали Королеву. Уж она-то сжала бы это маленькое яростное солнце в метельной рукавице и спрятала ранящие лучи за полотнищами Авроры. Неужели Повелительница совсем забыла свой Город? Неужели бежала, бросив его на растерзание огню, голоду и болезням? Вернется ли?

Бургомистр и его семейство на Центральной площади оттаивали к полудню. Обычно первым оживал маленький Густав. Младшему сынишке градоправителя не стукнуло еще и пяти, так что солнечные лучи, прожаривавшие мостовую и стены домов, добирались до него быстрее. Меньший объем – меньший расход энергии, как сказал бы Туб, не будь он занят сейчас совсем другими делами.

Итак, тонкая ледяная корка, панцирем покрывавшая тело маленького Густава, давала течь часам к девяти утра. К десяти оживший ребенок падал с импровизированного постамента, куда каждый вечер его водружали вместе с остальными членами семейства, и начинал жалобно плакать. Обычно в толпе, окружавшей странную скульптурную группу, находилась сердобольная душа – толстая булочница или цветочница. Она утирала подолом слезы мальчишки и скармливала ему кренделек-другой под равнодушными взглядами Стальных Стражей, несущих бессменный караул у замороженного бургомистрова семейства. В первый день один из Стражей попытался вырвать мальчонку из рук сердобольной особы и водрузить обратно на постамент, но нарисовавшийся на площади Господин W мягко пожурил подчиненного.

– Разве ж мы звери? – сказал Господин W, рассеянно оглаживая пряжку с Трехглавым Зверем, Выходящим из Моря. – Нет! Достаточно взглянуть в твое доброе и честное лицо, – тут Господин W приподнял маску и благожелательно улыбнулся железному забралу шлема, заменявшему Стражу доброе и честное лицо, – чтобы понять, какое благородное сердце бьется в этой груди. – С тем же выражением благожелательности Господин W стукнул кулаком по нагруднику Стража. В ответ пусто и гулко загудел металл. – Отпусти ребенка. Пусть побегает.

Стальной Страж немедленно отпустил мальчика. Тот плюхнулся на задницу и зарыдал. Сердобольная женщина – на сей раз торговка маслами и притираниями госпожа Зельда Свеннсен – заломила руки, но сказать ничего не решилась…

Через час оттаивали старшие сестры и мать Густава, а уже к полудню, когда солнце взбиралось в зенит и устраивалось над самой верхушкой Смотровой башни, оживал и сам бургомистр. Впрочем, ненадолго. Следующие восемь часов бургомистр подписывал бумаги в ратуше, лихорадочно борясь с желанием завести личный паромобиль, покидать в него стопки купюр и монет из сейфа, сына, дочерей и любовницу и смыться из Города. «Жену можно было бы и оставить», – сладко мечтал глава городского самоуправления, ставя подпись под очередным смертным приговором. Увы, даже поврежденного ледяными кристаллами мозга бургомистра хватало на то, чтобы сообразить: далеко он не уедет.

В восемь вечера Фрост обновлял замораживающее заклятие, и несчастное семейство вновь водружали на постамент. Горожане, с завидной регулярностью собиравшиеся поглазеть на это зрелище, были твердо уверены, что им демонстрируют новейшую технологию, разработанную на заводе «Полярная звезда». Доказательством их легковерия была длинная очередь, выстроившаяся перед станцией недавно открывшейся железнодорожной ветки. Единственный перегон этой ветки, между Храмом Праведных-во-Гневе и заводом «Полярная звезда», был с двух сторон оцеплен колючей проволокой. Обгоревший остов Храма переоборудовали под станцию и контрольно-пропускной пункт. Здесь желающих заморозиться регистрировали и грузили в длинные дощатые вагоны без окон. Тепловоз, тянущий набитые под завязку вагоны, отходил от станции каждые два часа. В заводской ограде открывались огромные железные ворота. Состав, пыхтя и исходя паром, исчезал за ними, и очередь на станции продвигалась – начиналась погрузка следующей партии.

Солнце, жарившее с высоты, недоуменно наблюдало за представлением. Солнце не понимало, почему люди предпочитают ласке его лучей смертный холод промышленных морозильников и ненасытную утробу вакуумной сушки. Фрост – режиссер и главный распорядитель спектакля – довольно усмехался. Идея принадлежала Кею, но за безупречное исполнение отвечал он, Фрост. Слуга Королевы еще помнил, как его госпожа – в то время, впрочем, никакая не Королева, а всего лишь амбициозная молодая ведьма – создавала свое Зеркало. Зеркало «Ничто», которое можно было сделать лишь из последнего дыхания замерзающих людей. У будущей королевы почти двести лет ушло на то, чтобы покрытая тонким слоем инея медная доска превратилась в настоящее Зеркало. Сейчас дело у Фроста продвигалось гораздо быстрее. «Технология, – думал снежный голем, – штука совсем не такая уж плохая». Замерзшие тела горожан помещали в вакуум, где в процессе возгонки мельчайшие кристаллики льда превращались в пар. Сконденсировавшийся пар каплями влаги оседал на серебряной охлажденной подложке и там замерзал, быстро покрывая серебро слоем льда. К возвращению хозяина Зеркало будет готово.

За колонной кандидатов на заморозку наблюдало не только солнце, начавшее уже клониться к закату. В тусклой дымке над городом скользила некая тень. Вот изломанный крылатый силуэт забарахтался над Центральной площадью, уронив на скульптурную группу «Бургомистр с семейством» клочок тьмы – и статуи на мгновение перестали сверкать. Горожане задрали головы, щурясь в измученное жарой небо. В небе неуверенно двигалось нечто, отдаленно напоминавшее гигантского пустынного стервятника. Впрочем, сходство ограничивалось размахом перепончатых крыльев. Там, где стервятник грациозно кружил, высматривая янтарным глазом добычу, летевшее над площадью устройство судорожно било крыльями и бултыхалось, как утопающий в проруби. Зеваки разочарованно отвели глаза и сплюнули. Это зрелище было им уже хорошо знакомо. Махолет Рэма второй месяц разбрасывал листовки над Городом. Листовки, по мнению обывателей, никак не желавших превращаться в революционные массы, годились разве что на самокрутки. Да и то не особо, потому что дешевая типографская краска пачкала пальцы и придавала табаку привкус мазута.

Однако сегодня публика ошиблась. Летательный аппарат Рэма нес намного более интересный груз, чем мешки с листовками. Рэм на переднем пилотском сиденье что было сил крутил педали, истекая по́том. На заднем расположился Господин W, для уменьшения нагрузки на махолет ставший Госпожой W. В руках Госпожи была уже знакомая нам снайперская винтовка с ореховым ложем, неведомым образом уцелевшая при пожаре театра. Господин W вылетел на охоту. Он ужасно, невыносимо скучал.

…Кей обещал вернуться через несколько дней, но пошел уже второй месяц с его отлета. Роскошный особняк, и без того утративший большую часть своей роскоши, пришел в окончательное запустение. В развалинах оранжереи свили гнезда аисты с длинными чешуйчатыми шеями. На нижнем этаже обосновались змеи и, по слухам, призрак покойного Вольфенштауэра. Фрост, целиком занятый заводом, проявлял непростительно мало внимания к хозяйскому добру. Не горел уже в витражных окнах свет, не слышалась музыка, не мелькали танцующие пары. Статуи в ледяном саду, не поддерживаемые заклятиями, сначала превратились в лужи талой воды, а затем пересохшую землю затянуло грязно-желтой коркой.

Любой другой на месте Госпожи W несомненно решил бы, что дружок сердечный просто-напросто смылся из города с красавицей Гердой. Госпожа знала Кея лучше, чем кто бы то ни было, но все же в последнее время и ее начали терзать мрачные сомнения. Терзания усугублялись тем, что Госпожа стала забывать Кея. Войне ни к чему долгая память. Всегда будут другой огонь, другие взрывы, другое усеянное воронками поле боя и другие люди, идущие во имя ее на смерть. Вот и лицо Кея подергивалось дымкой, как раскаленное небо над Городом. Исчезало. Стиралось из памяти, словно и его сожрали волны нагрянувшего из пустыни песка. Зато все сильнее становились досада, обида и оглушительная жалость к себе, такой-на-фиг-брошенной. Все это медленно, но верно переходило в бешенство. Можно было бы сказать «холодное бешенство», но при горячем нраве Госпожи и бешенство было горяче́е некуда – горяче́е обжигающих камней брусчатки, горяче́е завывающего самума, горяче́е безжалостно бьющих с неба лучей солнца. Ее бешенство плавило Город, и конечно, в Городе вспыхнула самая настоящая эпидемия.

Теоретики и ораторы Сопротивления немедленно обвинили во всем Господина P, выпустившего якобы зловредный вирус из лаборатории. Мол, сбежавшая экспериментальная страусиха перекусала для начала всех домашних страусов, а затем болезнь перекинулась и на людей. И вообще это часть грандиозного Плана по уничтожению всех пассионарно настроенных граждан.

Более здравомыслящие обвинили мигрировавших из пустыни сдрудов. Падальщики хлынули в город, оккупировав все газоны, и их буро-зеленая чешуя яркими пятнами выделялась на фоне сухой и пыльной травы. Вывесив из пастей раздвоенные языки, сдруды шипели на прохожих, жрали бездомных собак, а при случае не брезговали и более крупной добычей. Несомненно, некоторые из сдрудов были бешеными – иначе с чего бы матушка Филимона из квартала Вязальщиц одним прекрасным утром обнаружила здоровенного сдруда, восседающего в ее любимом кресле-качалке и вяжущего из шерсти мохнатые рукавички? Ни один нормальный сдруд так бы вести себя не стал.

Самые боязливые и суеверные поговаривали о Биче Господнем в виде гигантского гребенчатоспинного варана. Якобы тварь проникла в Город вместе с самумом и поселилась на вымерших от жары улицах. Ночами варан, в отличие от своих холоднокровных собратьев, выползал на охоту. Размером с паромобиль, с изогнутыми клыками, каплющими черным ядом, он набрасывался на прохожих и кусал их, оставляя жуткие отметины. Яд всасывался в кровь, и пораженные им заболевали бешенством. Почерневшие, как головешки, они кидались на друзей и домашних и убивали быстро и страшно.

Так, зеленщик Якобсен зарезал жену и семерых дочерей, после чего повесился сам прямо в залитой кровью лавке. Директор зоопарка залез в клетку с сумчатым львом и так искусал несчастного хищника, что тот подох на следующий день, несмотря на все усилия ветеринаров. Исполняющий обязанности полицмейстера инспектор Петерсен, тоже ставший жертвой дьявольского ящера, явился в управление, молча проследовал на оружейный склад, взял там ручной пулемет новейшей конструкции и три ленты патронов и продолжал стрельбу до тех пор, пока его не зарубили мечами явившиеся на шум Стальные Стражи. Полегло тридцать человек, в их числе четыре инспектора, два инструктора по стрельбе, восемь рядовых полицейских и целая группа проституток, неблагоразумно забывших заплатить за лицензию и взятых во время ночной облавы.

Журналисты, однако, настаивали на другой версии. Особенно упорствовал ведущий корреспондент «Городского сплетника» Эркюль Сидэ, заменивший на этой должности почившего Маяка. По словам скандального писаки выходило, что во всем виновата птица. Большая, хищная, мерзкого вида птица, похожая на стервятника. Птица эта якобы слетает с карнизов навстречу одиноким прохожим и с клекотом клюет их прямо в сердце, отчего у прохожих делается помутнение рассудка – все семейные и религиозные ценности улетучиваются из их больной головы, и несчастные, схватив подручные инструменты или просто вывернув булыжники из мостовой, начинают рваться на баррикады. Эркюль Сидэ даже пытался подтвердить свою версию снимком. Правда, фотография у него получилась весьма расплывчатая, и то, что парило в смутном вечернем свете над городскими крышами, можно было с равным успехом принять и за зловредную кусачую птицу, и за летающий бочонок.

Тем не менее скучающий Господин W провозгласил сезон охоты открытым. За шкуру гребенчатоспинного варана и чудо-птицы объявили награду в пятьсот долларов. Горожане взбодрились, и уже на следующий вечер проклятая птица была доставлена в замок Господина W – угрюмое сооружение из гранита и оникса, уродовавшее северо-восточную окраину Города.

Господин W не любил свой замок. Не любил ни глубокий, наполненный кипящей смолой ров, ни подъемный мост с тяжелой решеткой, ни черно-красные бастионы, возносящиеся вверх – выше и выше, словно запятнанные кровью клыки, готовые сомкнуться на сияющем шлейфе Авроры. Не любил подземелье с томящимися узниками и обширный, вымощенный камнем плац, где проходили учения Стальных Стражей. Не любил и все же последние два месяца проводил там большую часть времени, потому что в опустевшем особняке Кея делать было нечего, а во дворцы F и P триумвира не допустили бы без предварительного приглашения. Приглашать же его никто не спешил.

Отловленную доброхотами птицу приволокли в замок и выгрузили из комка сетей во дворе. Господин W, скучающий и рассеянный, поднялся из подвала, где в приятной прохладе развлекал себя воплями и стонами пытаемых узников, и уставился на трофей. При ближайшем рассмотрении птица оказалась нелепым крылатым механизмом, в седле которого барахтался молодой тролль. Господин W уже совсем было собрался приказать выдать доброхотам по пятьдесят плетей, а тролля швырнуть в ров с кипящей смолой, когда блуждающий взгляд пленника остановился на лице хозяина замка. У себя в резиденции Господин W маску не носил, и это решило дело. Мутные глаза воздухоплавателя прояснились и просияли. Восторженно ухнув, он возопил:

– Черныш!

Собственные узкие глаза воителя изумленно расширились. Доброхоты съежились и начали медленно пятиться к воротам. Между тем Рэм, а это был именно он, радостно продолжал:

– Ну ты же помнишь? Томная Гретхен, громила Фред. Ты провел меня в весьма почтенное заведение. А потом целовался с русалкой! А еще потом бил о стену замороженным толстяком. А потом мы пошли искать махолет, но нашли прекрасную фрау в клетке. А потом моя прекрасная фрау улетела… – Тут тролль хлюпнул носом и горько вздохнул. – Совсем улетела, разбив мне сердце и бросив меня в печали и в снегу, и с тех пор я ее не видел никогда, хотя искал каждый день. А Вигго говорит, что никакой фрау не было и мне все приснилось спьяну. Но я же видел! Ты тоже видел и помнишь. Скажи, что помнишь! Она ведь была, так?

Доброхоты замерли от ужаса. Они тщились вообразить, какой немыслимой пытке гневливый Господин W подвергнет наглого тролля, да и их за компанию.

Господин W напряг память. Где-то он точно видел этого чудака. Но где? И при чем тут птица, какая-то фрау и особенно Вигго?

Тролль, неловко дрыгая ногами, наконец-то выбрался из сетей. При этом одна из притороченных к седлу кожаных сумок лопнула, усыпав плац своим содержимым. Господин W, нагнувшись, лениво подобрал листовку.

В листовке, как обычно, обличались гнусные махинации триумвиров, устроивших эпидемию и превращавших живых людей в удобрения на заводе «Полярная звезда». За этим следовали призывы к революционной борьбе и праведному отмщению. Под всем этим красовалась размашистая подпись: «R.V.S.S.», причем буква R ощутимо и нагло довлела над своими товарками.

Господин W нахмурился. Смял листовку в кулаке. И обернулся к неудачливому воздухоплавателю.

– А ну пошли! – рявкнул он, ухватив тролля за воротник широкой рубахи и вздернув на ноги.

– Куда?

– Да уж не к Вигго, – саркастически усмехнулся W. – Пошли искать твою фрау. А точнее – полетели.

Вот так и получилось, что в этот закатный час Рэм вовсю крутил педали, а Госпожа W на втором сиденье вглядывалась в зубчатый ландшафт городских крыш сквозь прицел снайперской винтовки.

«Все не то», – думала Дафна, щуря раскосые скифские глаза. Даже этот черепичный лабиринт, сложный, запутанный и немного таинственный, суливший еще недавно славные приключения, превратился в вырезанную из жести плоскую картинку. Жестяной пейзаж заливала гнойно-желтая краска заката, и уныло бугрились на нем серые волдыри полицейских дирижаблей. Удручающее зрелище.

Так уже было однажды. Давно – пять или даже шесть лет назад, что для существа с короткой памятью целая вечность. Тогда Кей тоже ушел из Города и пропадал где-то почти год. Но кем был Кей для тогдашней Госпожи W? Игрушкой, мальчишкой, одним из многих и многих. Одним из миллионов мальчишек, попавшихся ей на пути. А теперь?

А что теперь? Дафна сердито тряхнула головой, смахивая с ресниц едкие, такие неприятные слезы. «Это ветер, – решила она. – Проклятый ветер бьет в глаза, вот они и слезятся». Девушка прикрыла лицо рукой в грубой кожаной перчатке. В другой руке она по-прежнему сжимала винтовку.

Наверное, все дело в том, что Война не создана для одиночества. Ей нужен если не друг, не любовник, не соратник, то хотя бы достойный враг. А этот Город был пуст и мертв. В нем не осталось ни друзей, ни врагов, лишь нестерпимый зной и серая пыль. На секунду Дафне неистово захотелось прижать прохладный ствол винтовки к подбородку и надавить на спуск. Или еще лучше… тут девушка уставилась на гладко выбритый и мокрый от пота затылок тролля. Еще лучше – приставить винтовку к этому затылку, вынести пилоту мозги и рухнуть на постылые городские крыши.

Однако Госпожа W так и не подняла винтовку. Вместо этого она спросила – негромко, но так, что голос перекрыл и треск крыльев, и скрип ремней передачи, и хриплое дыхание тролля:

– Эр-Вэ-Эс-Эс. Что означает буква R?

На рассвете того же дня предмет столь пристального интереса Госпожи проводил дерзкий научный эксперимент. В эксперименте участвовали: конденсаторная батарея (одна штука), катушка медной проволоки (одна штука), трубка, начиненная динамитом и снабженная взрывателем (одна штука), адская машинка с аккумулятором (одна штука), Стальной Страж (одна штука), моток проводов и мастер-тролль, более известный читателям как Туб. Вигго, тоже находившегося на полигоне, можно было смело назвать наблюдателем, ибо в электромагнетизме он не смыслил ни бельмеса.

Нетрудно понять, что нагло выпирающая буква «R» в революционной листовке обозначала никого иного, как бывшего доктора Бенджамена Клайва Иенса и нынешнего господина R. С «V» тоже понятно – это был конечно же Вигго. А вот «S.S.» требует некоторых пояснений. Дело в том, что Туб наотрез отказался ставить свое имя под воззванием.

– Эр-Вэ-Тэ, – разорялся механик, – почти Эф-Пэ-Вэ! Такой же триумвират. Проклятая трехглавая гидра! Вы там как себе хотите, но я в этом участвовать не собираюсь.

– А что такое «гидра»? – спрашивал любопытный Рэм.

– Такая ядовитая болотная гадина, – отвечал Туб, недобро щурясь на Иенса-R.

Новые угольно-черные глаза доктора не нравились мастеру-троллю. Взгляд их, немигающий и липкий, напоминал о расплавленной смоле, о яде, которым сатсу смазывали наконечники стрел, о непроглядных глубинах Мертвого озера и о тварях, охотящихся в темноте. Если бы Туб знал о кое-каких ночных прогулках соратника, причин для негодования у него стало бы намного больше.

Вигго, которому на гляделки доктора и вообще на все на свете, кроме водки и боеприпасов, было начхать, орал в ответ:

– Ну и да! Ну и трехголовая гадина! Их трое, и нас трое. И мы уж точно не слабее. Вот смотри сам: «Эр-Вэ» – что это за жалкое блеяние? А «Эр-Вэ-Тэ» – это уже сила, это масса, это символично!

В конце концов Туб смирился и угрюмо нацарапал в конце подписи две угловатые буковки «S».

– А это еще что? – взъярился Вигго. – Штрик, штайне? Проклятая поговорка Василисков?

– Болван, – устало вздохнул тролль. – Шутсштаффел. Отряды защиты. Они прикрывали отступление наших основных частей во время Подземных Войн. Как и я прикрою вашу задницу, когда вы, придурки, доиграетесь.

Вигго заржал, R улыбнулся редкой улыбкой, и спор на этом завершился.

Господин R, после исчезновения Герды поселившийся в катакомбах, полюбил ночные прогулки. Пожалуй, он многое мог бы рассказать о похождениях гребенчатоспинного варана, найдись благодарная аудитория. Однако что-то подсказывало Господину R, что соратники не одобрят его развлечений, поэтому в последнее время он старался извлечь из прогулок не только удовольствие, но и пользу. Речь конечно же шла о Стальных Стражах.

Неплохо устраивать революцию, когда на стороне правительства толпа голодных, оборванных и разуверившихся во всем солдат. В принципе даже сытые и дисциплинированные солдаты не смутили бы бравых ребят Вигго, но вот Стальные Стражи – дело совсем другое. Железные големы не знали ни страха, ни усталости, ни сомнений, подчинялись только Господину W и были практически неуязвимы. Пожалуй, повредить Стальному Стражу мог бы разве что солидный заряд взрывчатки, да и то если запихнуть его прямиком под забрало шлема – а на такой фокус не были способны даже лучшие подрывники Туба.

Итак, вопрос встал ребром: революция возможна лишь после того, как Сопротивление найдет способ разобраться со Стражами.

Каждый выдвигал свои варианты. Вигго, к примеру, считал, что следует уничтожить Господина W – тогда заклятие распадется и непобедимые воины превратятся в груды мертвого железа. Все бы хорошо, но ни у кого из подпольщиков не было ни малейшего представления о том, как именно уничтожить жизнелюбивого Господина W. Рэм предложил бомбометание с воздуха. Молодой помощник Туба настаивал на том, что Стражей следует заманить на минное поле. Сам Туб работал над новым пароаммиачным двигателем, намного более мощным, чем обычный паровой. Усовершенствованный мотор способен будет привести в движение тяжеленный, окованный многослойной броней фургон, где бойцы Сопротивления смогут прятаться от Стальных Стражей и вести по ним огонь.

Господин R подошел к делу более практично. Он использовал арбалеты и Крыс.

Арбалеты стреляли мелкоячеистой и удивительно прочной металлической сеткой. Примерно такие же использовали добрые горожане, несколько дней спустя отловившие махолет с Рэмом – правда, у тех сетка была веревочной. Старинное оружие предназначалось для ловли перепончатокрылых стервятников, слетавшихся в Город летом и терроризировавших помойки и домашних питомцев.

Крысы, около дюжины отборных молодчиков из бригады Рыжего Пета, вооружились арбалетами и притаились у ворот Ржавого рынка. Тускло светила луна. Ряды покосившихся прилавков и шатры Караванщиков отбрасывали длинные тени. Спустя какое-то время раздались гулкие шаги. Металл ударил о камень – это патруль Стальных Стражей маршировал по брусчатке. Лунные блики заиграли на серебристо-серых доспехах.

Один из крысиной братии, верткий и длинноногий парнишка, выскочил перед самым патрулем и, выкрикнув длинное ругательство, помчался вверх по проулку. Стражи разделились: первый остался на месте, второй погрохотал за обидчиком. Когда железный воин вступил в тень между двумя глухими стенами домов, в воздух взвились металлические сети. От первой Страж увернулся, вторую разорвал, но остальные настигли добычу – и вскоре воин превратился в гремящий, ворочающийся на земле ком. На этом работа Крыс была закончена, и ночные братья быстро растворились во мраке. Что касается Господина R, то он приблизился к запутавшемуся в сетях Стражу, поднатужился, крякнул и, взвалив груз на плечо, направился к катакомбам. Луна изумленно пялилась ему вслед. Луне казалось, что есть в этом зрелище нечто неправильное: тщедушный, среднего роста человечек, волочащий на спине огромного разъяренного Стража.

То же самое подумал и Вигго, встретивший соратника у лаза. Подумать подумал, однако ничего не сказал. Как и многие вожди революции, Вигго умел ценить силу союзников и до поры до времени закрывать глаза на их странности.

Так Сопротивление заполучило экспериментальный образец противника. Плененного Стража опутали цепями и приковали к рельсу узкоколейки в одном из бесчисленных подземных залов. После чего каждый желающий мог опробовать на нем свое патентованное средство. Стража обстреливали. Стража взрывали. Стража поливали горючим жиром сирен. Стража даже пробовали распилить, но пила, по счастью, быстро сломалась, даже не оцарапав броню. Через неделю у всех экспериментаторов опустились руки, и пленника пересадили в прочную железную клетку, где голем развлекал себя попытками разогнуть прутья и монотонным металлическим бренчанием. На второй день заключенному удалось отогнуть два прута. Сумей он расширить дыру, Сопротивлению было бы несдобровать, но тут, по счастью, вернулся дежуривший у клетки подмастерье и поднял тревогу. Стража вновь запихнули в клетку, дыру заделали, а обозленный Туб приволок аккумуляторную батарею и подключил к прутьям электрический ток.

Это и оказалось волшебным ключом, решившим проклятую головоломку.

Страж, упрямый, как и все големы, вцепился в прутья. Полыхнула дуга электрического разряда. После чего все подпольщики, окружившие клетку, стали свидетелями необычного спектакля.

Пораженный током Страж отшатнулся от прутьев и нетвердой походкой направился к центру клетки. При этом железная махина задрала шлем и, выписывая ногами кренделя, немелодично заорала песню:

Возле казармы, в свете фонаря

Кружатся попарно листья сентября.

Ах, как давно у этих стен

Я сам стоял,

Стоял и ждал

Тебя, Лили Марлен,

Тебя, Лили Марлен.

Если в окопах от страха не умру,

Если мне снайпер не сделает дыру,

Если я сам не сдамся в плен,

То будем вновь

Крутить любовь

С тобой, Лили Марлен,

С тобой, Лили Марлен[26].

– Клянусь подвязками Королевы, – пробормотал ошеломленный Туб, – стальной болван спятил.

– Или пьян, – деловито заметил Вигго, знавший толк в таких делах. – Может, разряд действует на них, как глоток хорошего первача?

Словно услышав последние слова вождя, Страж хмыкнул, кивнул сам себе и с грохотом повалился на пол. Стоявшие ближе к клетке могли бы поклясться, что из доспехов доносится тоненький и противный храп.

– Осталось сообразить, – подытожил R, – как доставить разряд одновременно ко всем Стражам.

Вигго принялся жевать бороду. Тролли-механики загомонили. Туб нахмурился. Наконец-то ему предстояло решить что-то стоящее – все эти прокламации, Эр-Вэ-Эсы и прочие ребячества изрядно достали основательного и серьезного тролля.

– Мы сделаем бомбу, – поразмыслив, изрек мастер. – Электрическую бомбу.

Электрическая бомба в исполнении Туба выглядела как начиненная динамитом стальная трубка с мотком медной проволоки внутри. Перед взрывом на проволоку подавался ток из конденсаторной батареи. Взрывная волна, направленная внутрь трубки, давила на проволоку, уменьшала ее объем и увеличивала энергию электромагнитного поля, создавая сильный импульс… Так, по крайней мере, объяснил Туб. Никто ничего не понял, кроме, возможно, Иенса-R, принимавшего самое деятельное участие в создании бомбы.

Мастер угрюмо почесал в затылке и объяснил по-другому:

– Вот, Вигго, представь, что у тебя в руке пружина.

– Ну.

– И ты ее сжимаешь.

– Ну.

– А затем отпускаешь, и она бьет тебя по лбу.

– Ну?!

– Чем сильнее сожмешь, тем сильней она тебе врежет, так?

– Так. А при чем здесь твоя электромагнитная энергия?

Туб хмыкнул:

– Да в общем ни при чем. Но ведь так понятней?

Вигго потер лоб и согласился, что да, так ему все понятно.

Бомбу положили в двадцати футах от клетки с протрезвевшим Стражем, и Туб провернул ключ своей «адской машинки». Ток из аккумулятора потек на конденсаторную батарею и на электродетонатор с гремучей ртутью. Вспыхнуло. Громыхнуло. Едко запахло жженой проводкой. Тусклая лампочка под потолком – недавнее нововведение Туба, стоявшего за электрификацию подземелья, – мигнула и погасла. В воцарившемся мраке Страж заскрежетал, залязгал и заголосил:

Кончатся снаряды, кончится война,

Возле ограды в сумерках одна

Ты будешь стоять у этих стен,

Во мгле стоять,

Стоять и ждать

Меня, Лили Марлен,

Меня, Лили Марлен.

– Как же, уже стою и жду, – сердито прокашлял Вигго.

– Испытание можно считать успешным, – холодно констатировал R. – Но для того чтобы нейтрализовать всех Стражей, снаряд должен быть намного больше. Туб, сколько у нас осталось динамита?

Лампочка снова вспыхнула, осветив серые лица подпольщиков и приплясывающего в клетке голема.

– Мало, – вздохнул Туб. – Мы уйму извели на фонтан.

R нахмурился:

– Надо делать новый.

Мастер-тролль окинул его весьма недоброжелательным взглядом:

– Надо-то надо. Только где мы возьмем глицерин для синтеза? Тебя-то с завода поперли, так что больше со склада не накатишь. В аптеках покупать – заметят. Все аптеки у полиции под прицелом. И что же у нас выходит? Выходит, придется использовать черный порох, а у него мощность куда меньше…

Вигго сморщил нос и снова запустил пальцы в бороду.

– Погоди. Как же так? Что, кроме как в аптеках и на заводе, негде глицерин достать?

Туб проковылял через комнату к остаткам бомбы и стоял сейчас над ними, уперев ладони в колени и внимательно изучая вздувшуюся трубку. Ее стальной конец раскрылся, подобно лепесткам уродливого цветка. В ответ на слова Вигго мастер-тролль, не разгибаясь, буркнул:

– Ну почему негде? Наверное, в кондитерских можно. Его в шоколад добавляют. И в булки. И в торты. Только добавляют-то немного. Этак нам придется все кондитерские в Городе прошерстить.

Вигго дернул себя за бороду и расхохотался. R и Туб недоуменно воззрились на него.

– Шоколад, говорите? – прокудахтал вождь революции, брызгая слюной в приступе неуместного веселья. – Знаю я, где готовят столько шоколада, что в нем хоть утопиться можно.

Ученые переглянулись. Вигго, отсмеявшись, надул щеки и обнял руками нечто невидимое, но весьма объемистое – возможно, ствол баобаба или бочонок тролльского эля. Или, скажем, необъятное брюхо Господина F.

Каждое утро Рэм садился в махолет и отправлялся в рейд над городскими крышами. Все бойцы Сопротивления считали, что молодой тролль усердно распространяет листовки. На самом деле воздухоплаватель распространял листовки без особого усердия, чтобы не сказать – нехотя и вполсилы. Последние пачки он обычно, не распечатав, скидывал над Ржавым рынком на радость торговкам соленой, вяленой и жареной рыбой. Торговки заворачивали в листовки свой товар, а Рэм грезил о прекрасной фрау. Конечно, основной целью его полетов была именно она.

Рэм смутно помнил, как, несмотря на предостережения Черныша и Беляка, пробрался в клетку. Помнил жаркие объятия, от которых по всему телу распространилась такая сладкая боль. Но затем воспоминания путались. Врывающийся в клетку Черныш. Возмущенный крик фрау. Белые полные руки, захлопавшие, как крылья. А потом фрау вылетела из-за железной решетки и скрылась в матово-черном небе. На прощание она оглянулась на Рэма и сказала ласково и печально: «Нас разлучили, и теперь ты будешь искать меня всю жизнь, потому что в этом суть служения Прекрасной Даме. Но однажды мы воссоединимся, и все станет очень-очень хорошо». И Рэм заснул с блаженной улыбкой на губах, но проснулся уже почему-то без улыбки и с дыркой в ноге. Разбудил тролля тычок метлы сторожа – тот сметал снег с дорожек. Рэму сильно повезло. Сторож оказался его соплеменником, и лишь это помешало старику скормить нарушителя обитателям соседних клеток. Прихрамывая и поминая недобрым словом загулявших Черныша и Беляка, Рэм добрался до подполья. И с тех самых пор искал свою фрау.

Нынешним утром он, как обычно, обшаривал взглядом коньки крыш, мансарды, карнизы и выгоревшее от жары небо над ними. Наверное, махолет опустился слишком низко, потому что в воздухе вдруг мелькнули какие-то серые тени, раздались крики и под треск крыльев Рэм вместе с машиной полетел вниз. Падение оглушило тролля, так что очнулся он уже в каком-то угрюмом каменном колодце. Над ним стоял высокий человек – смуглокожий, узкоглазый, в военном мундире. Губы человека кривила презрительная гримаса. Рэм ни за что бы не узнал его, если бы не думал о своей фрау – как, впрочем, и всегда. Мысль о Прекрасной Даме потянула за собой цепочку других воспоминаний, в конце ее болтался черноволосый юнец со своим белобрысым дружком. Тролль даже изумленно тряхнул головой, потому что стоявший перед ним воин несомненно и был тем самым юнцом – только отчего-то сильно подросшим, повзрослевшим и с морщинкой, залегшей между бровей. Будь на месте тролля человек, он наверняка бы решил, что повстречал кровного родственника веселого юноши – отца или, скажем, дядю. Но тролли умеют зреть в корень и видеть истинную суть вещей. Черныш был Чернышом, пусть и сильно изменившимся. С другой стороны, если он умел перекидываться в дамочку, то отчего бы ему не стать и мрачным рослым воителем?..

И вот теперь они с изменившимся Чернышом – опять превратившимся в девицу, хотя и довольно хмурую девицу – летели на поиски фрау. Рэму это представлялось вполне закономерным и весьма удачным поворотом. Когда он, Рэм, встретил Прекрасную Даму в первый раз, Черныш был с ним. Значит, в присутствии Черныша шансы найти фрау заметно увеличиваются. Жаль, что и Беляк им не составил компанию. Рэм, оглядываясь через плечо и перекрикивая треск крыльев, пару раз пытался вызнать, где же сейчас ошивается светловолосый красавчик. Но Черныш отвечал угрюмым молчанием. А теперь вдруг спросил:

– Эр-Вэ-Эс-Эс. Что означает буква «R»?

Рэм тряхнул головой и пустился в длинное объяснение:

– Понимаешь, «R» – это как бы Иенс. Я его раньше не видел, то есть ровно в тот день, когда я прилетел в Город, он вроде как исчез. А потом вроде как объявился, но сказал, что он уже никакой не Иенс и что звать его R. Вроде как он воплощение праведной мести или что-то такое. А Вигго говорит, что Ледяной Герцог увел у Иенса девушку – вот он и бесится. А Туб его не любит. Хотя раньше любил. Туб рассказывал, они славно веселились, строя всякие механизмы. Однажды даже взорвали фонтан. А сейчас не любит и говорит, что он сам себя проклял и что он плохой. Но лично мне R плохого не делал, хотя он почти не улыбается и глаза у него довольно-таки злые…

– Хватит! – рявкнул Черныш, заметно увеличиваясь в росте.

Махолет начал опасно крениться.

– Прекрати болтовню и просто скажи, где сейчас этот R.

– А вы, – тролль почувствовал, что к этому, новому, Чернышу лучше обращаться на «вы», – не могли бы снова стать дамочкой? Иначе мы упадем. Уже падаем.

Махолет действительно лег на бок и начал сужающимися кругами опускаться к площади перед летней резиденцией Королевы.

Бывший королевский дворец, а ныне жилище господина F, без сомнения, знавал лучшие времена. Сложно вообразить парящую в воздухе огромную гроздь сосулек, но именно так выглядело здание раньше. Эффект легкости и прозрачности достигался с помощью специальной краски, освещения и хитроумной оптической системы. Лучи света, отражаясь и дробясь, придавали дворцу образ под стать владелице. Однако любой красоте отпущен свой срок. Новому хозяину был безразличен не только собственный, далекий от совершенства облик, ему претило внешнее как таковое. Господин F больше задумывался о мире внутреннем, утробном, а потому всем достоинствам резиденции предпочитал кухню. В итоге, навеки угаснув после нескольких ремонтов, здание обрело невыразительный цвет старой кости и напоминало скорее обглоданные свиные ребрышки, чем рассыпающую искры глыбу льда.

В этот вечер, как и все последние три недели, перед дворцом дымили походные кухни. На кухнях суетились поварята, безжалостно согнанные из окрестных забегаловок и – к великому горю Господина F – с его собственной кухни. Революционная обстановка требовала радикальных мер. Господину F поручили избавить Город от продовольственного кризиса. Господин F отнюдь не намерен был делиться с озверевшими от голода горожанами собственными запасами, и взор его обратился на завод «Полярная звезда». Там производили сублимированные продукты. Из чего их производили, не его, F, дело. В документации сказано: «сушеные овощи, фрукты и мясные изделия». Сушеные овощи, фрукты и мясные изделия как нельзя лучше подходят для избавления от продовольственного кризиса.

В результате вот уже третью неделю котлы на походных кухнях бурлили и плевались грязной пеной. От котлов несло машинным маслом и тухлятиной. Толпы голодающих под бдительным надзором Стальных Стражей образовывали некое подобие очереди. Ровно в восемь вечера нуждающимся гражданам выдавали по миске супа. Сам Господин F в это время обряжался в парадный мундир, выходил на балкон своей резиденции и швырял вниз, в толпу, пакетики с сублимированным мясом, овощами и фруктами. Содержимое пакетиков подозрительно смахивало на сушеную пеньку, но народ брал. И как же не взять, если раздают даром?

Итак, часы на Башне Висельника пробили восемь. Толпа у дворца заволновалась в предчувствии дармовой жрачки. В море людских голов то и дело слышались голоса:

– Эй, куда прешь, урод?

– А у него миска больше! Смотрите, смотрите, какая у него миска! Ты б еще корыто приволок, на казенный-то хавчик…

– Позовите Стража, пусть его вышвырнут!

– Ой, ногу, ногу отдавили!

– Закрой хлебало, пока те кой-чего еще не отдавили!

– Тетенька, посторонитесь, задыхаюсь…

– Ай, люди добрые, да что ж это делается – кошелек увели!

– Кошелек! Ну ты даешь, ворона. Ты чего с кошельком-то сюда приперся? Ты на рожи их погляди – они кошельков, кроме как чужих, отродясь не видели.

– А сосед мой, Гюнтер, вчера в похлебке колечко нашел. Золотое.

– Свезло.

– Что колечко! Шурин мой, слышь, ноготь человеческий выловил. Правда, маленький.

– Врешь.

– Королевой клянусь – сам видел.

– А у меня доча вчера пропала. Искали, искали, соседка говорит – видела ее в очереди на заморозку…

– А у меня жена туда же подалась. Видеть тебя, грит, оглоеда поганого, не могу больше, всю-то душу мою выел. Как помрешь, так, грит, разморожусь… И детей увела.

– Это всё от бешенства. По стране ходит…

– Это птица…

– Это варан…

– Это Мор…

Неизвестно, до чего бы договорились нуждающиеся в продовольственном пособии горожане, если бы сверху не раздались свист, треск и самая грубая солдатская ругань. На толпу упала тень. Люди задрали головы, и перебранка сменилась воплями ужаса. На площадь валилась огромная птица. На голове у птицы болтался один человек, а второй вцепился в хвост и неистово сыпал проклятиями. Но и это еще не всё. Сверху, с темнеющего неба, падала еще одна птица. Голошеяя, в синем с пролысинами оперении, она вытянула когти, явно метя в первую птицу с седоками. Толпа вскипела. Одни пытались убраться подальше, другие, напротив, пробивались к месту событий. Стальные Стражи вскинули алебарды. Господин F, как раз выступивший из балконной двери, замер, приоткрыв рот и позабыв о режущем под мышками мундире. Толстяка смутили даже не странные пернатые и их воздушный поединок, а то, что во втором пассажире падающей птицы он безошибочно признал собрата-триумвира. Никто больше не мог ругаться так хлестко, красочно и похабно.

– При других обстоятельствах никакая сила не заставила бы меня перелезть через эту решетку, – буркнул Вигго, задумчиво водя по прутьям короткопалой пятерней. – Но сейчас вариантов нет.

Революционеры стояли перед узорчатой решеткой зоосада. Ветер уныло скрипел ветвями каштанов, пытаясь найти хоть один уцелевший листок, но листву напрочь сгубила засуха. Фонарь отбрасывал двойную тень. Быстро темнело, хотя часы на Башне Висельника лишь недавно пробили восемь.

Подпольщики решили, что это самый подходящий для диверсии час. Активность на кухне Господина F не стихала ни днем, ни ночью – повара исходили по́том, пытаясь удовлетворить ненасытный аппетит хозяина, и лишь в районе восьми вечера получали краткую передышку: как раз в это время, по недавней традиции, триумвир потчевал голодающих продукцией завода «Полярная звезда». Как бы ни был прожорлив Господин F, даже у него вид и запах жуткой баланды отбивал аппетит. Пусть и ненадолго, но повара покидали пышущую жаром кухню и толпой вываливали в дворцовый парк, чтобы глотнуть чуть менее раскаленного воздуха. А заодно и полюбоваться фейерверком, который устраивали на Центральной площади в честь очередного Оледенения Бургомистра.

– Что за забором? – поинтересовался R.

– Зоосад Ее Величества, ныне находящийся под попечительством Господина F, – пояснил Вигго. – Когда я был слишком молод, глуп и горласт, отсидел здесь под замком несколько месяцев. Господа выводили меня к пьяным гостям, как цепного медведя. Дамочки, хе-хе… – Слегка раскрасневшийся вождь прыснул в кулак – не то от нахлынувших воспоминаний, не то от очередного глотка «Бозо». – Дамочки так пугались живого бунтаря, что сами вешались на шею гусарам. А какие тогда были пиры! Господин W кидал мне со стола лучшие куски и поил с руки горящим пуншем. В конце концов мне и самому стало нравиться выступать в роли чудища.

Последнюю фразу Вигго проговорил уже с высоты забора, сопровождая ее надсадным кряхтением.

– И что потом? – глядя снизу вверх, спросил R.

– Суп с котом! – заорал вождь и, тщательно примерившись, спрыгнул на садовую дорожку. – Лезь давай.

Его спутник легко перемахнул через острые пики решетки и с любопытством оглядел заросшие травой клумбы и ряды клеток вдалеке.

– И что было дальше?

– Что дальше, что дальше… Сбежал я! Благодаря дочке смотрителя. Она украла у отца ключ от вольера с полярными оленями. А из той клетки, где меня держали, можно было пролезть в вольер сквозь прутья. С той поры всегда ношу тот самый ключик на шее – на удачу.

Иенс-R недоверчиво заломил бровь:

– Хочешь сказать, что ты прошел через клетку с оленями Королевы и остался жив?

Вигго довольно осклабился:

– Ага. Смотритель-то был человек понимающий. Оленей при нем кормили жиром чернобрюхих сирен, чтоб они были добрые и смирные. А теперь оленей вообще не кормят, зато господин F по утрам выпивает на завтрак большую кружку сиреньего жира с булочкой.

– И что олени?

– Подохли олени. Истаяли от голода. Смотри туда! – И бывший сиделец зоопарка указал рукой в направлении пустого и темного вольера. – Видишь, одни шкуры лежат?

R пригляделся. Действительно, в углу клетки громоздились рога и вечерний бриз трепал груду грязно-белых мехов.

– Вижу. Только я бы не сказал, что они мертвы…

В этот момент и Вигго показалось, что шкуры в углу пошевелились. Хотя, скорее всего, повинен в этом был не в меру распоясавшийся ветер.

Вождь смачно сплюнул, пытаясь скрыть невольную дрожь.

– Не каркай. Нам ведь как раз туда и лезть. Ты ведь наверняка слышал в детстве про королевскую кухню и кастрюлю без дна?

– Нет, – отрезал R.

Даже Иенс не любил вспоминать свое детство, что же касается того, кто нынче занял место Иенса, у него вообще не было никакого детства. Месть – чувство зрелое, чтобы не сказать старое.

– Правильно, – ухмыльнулся вождь. – Потому что это вранье. На королевской кухне не было никаких кастрюль, ни с дном, ни бездонных. Старуха ничего не жрала и терпеть не могла огонь. А вот жирняге F идея пришлась по душе. Один повар рассказал мне по секрету, что тайный подземный ход начинается на кухне старого королевского дворца, в той самой кастрюле, а заканчивается вот здесь. – Он просунул руку в вольер, указывая, где именно – «здесь».

«Здесь» было склоном небольшого насыпного холма. Черное отверстие дыры почти скрыли заросли кустарника. R снова с сомнением поглядел на останки полярных оленей. Жир там или не жир, но во времена Королевы ее отборных скакунов кормили человеческим мясом. Впрочем, R не был человеком, а судьба Вигго его не особенно волновала.

Скрипнул тугой от ржавчины замок. Взвизгнули петли. Сонно крикнула неподалеку какая-то птица – разбуженный голошеий орлан или аист-перепелятник. Две тени прошествовали в вольер и, обойдя стороной груду шкур, скрылись в лазе. Рогатая голова-череп проводила их взглядом пустых глазниц, в которых медленно разгорались голодные желтые огоньки.

Рэм уже попрощался с жизнью и с махолетом. Машина, изрядно помятая утром, когда угодила в сети, трещала по швам. Вцепившийся в хвост Черныш все никак не мог перекинуться во что-то менее увесистое. Из его слов Рэм многое узнал о своей родне: например, что бабушка Минни была выдрой легкого поведения, а дедушка Ральф чем-то таким, о чем не говорят вслух в приличных домах.

Рэм, в общем, не прочь был умереть. Согласно рассказам дедушки Ральфа, все умершие тролли попадают в рай, где куча красивых и интересных вещей, зеленые горы под шапками ледников, сколько угодно чистой воды и правит Королева. Только не злая старая Королева, а добрая, молодая, смешливая, любящая заводные игрушки и покровительствующая троллям. В общем, смерть была не таким уж плохим выходом из положения. Огорчали Рэма всего две вещи.

Первое – если махолет свалится на толпу, умрут еще многие. А поскольку эти многие – не тролли, то и рай им после смерти не светит, а светит вечное пламя Нижних Кругов.

И второе – ему, Рэму, никогда больше не увидеть прекрасную фрау и не рассказать ей о своей верной любви.

И вот, когда смерть подобралась уже вплотную и кувыркающаяся машина оказалась в каких-нибудь десяти футах над бегущими людьми, из неба вынырнула ОНА. Фрау. Она простерла к Рэму нежные руки и подхватила махолет. Было непонятно, как фрау, такая легкая и воздушная, удерживает Рэма, Черныша и падающую машину, но она удержала и понесла их вверх, вверх, в чистое морозное сияние вдруг вспыхнувшей над крышами Авроры. Рэму отчего-то показалось, что спасительница их плачет. На нос его упала горячая капля. А потом случилось совсем непонятное.

Господин F, вылупив глаза, наблюдал за тем, как огромная облезлая птица падает с неба на вторую, бессильно сложившую крылья и несущуюся к земле. Выпустив когти, первая птица вцепилась в свою товарку и с усилием потянула ее вверх. Охота? Поединок? Или странная птица хотела помочь погибающей соплеменнице и ее наездникам? Сцепившись в темный клубок, пернатые поднимались выше и выше в сгустившихся сумерках.

Зрение Господина F не отличалось остротой, потому что глаза скрывались в складках плоти, зато нюх и слух были отменные. Триумвир ясно ощущал зловоние, струящееся от котлов с дармовой баландой, но облезлая синеперая птица смердела еще хуже. От нее несло мертвечиной, дымом пожарищ, кровью и пороховой гарью. Тем неуместнее был разнесшийся над площадью крик:

– Ты вернулась за мной! Ты обещала и вернулась! Ты сказала, что мы будем вместе, и вот ты прилетела за мной, моя прекрасная фрау!

Господин F заворочал головой, пытаясь разглядеть прекрасную фрау в синевато-сером, повисшем над площадью мареве. Вместо этого он увидел вспышку выстрела и услышал сухой треск.

«Винтовка», – определил триумвир, слишком долго общавшийся с воинственным Господином W.

Из синей птицы полетели перья. Кто-то – поклонник неизвестной фрау? – отчаянно закричал. Злобно каркнув, птаха выпустила добычу. Но прежде чем темный ком распался, гибкая фигура перескочила с хвоста погибающей птицы на синеперую бестию. Та завопила еще яростнее и, тяжело хлопая крыльями, стала подниматься. Она неслась почти вертикально, явно пытаясь сбросить непрошеного седока. Вторая, пролетев тридцать футов вниз, рухнула на деревья дворцового парка. Толпа ахнула и загудела. Люди, переворачивая котлы и сбивая друг друга с ног, кинулись к ограде. Господин F навострил уши и сквозь рев одуревших горожан различил ликующий клич – высокий и чистый, как звук боевого горна. Похоже, Дафнис нашел себе новое развлечение. Проклятый мальчишка решил заняться укрощением хищных птиц.

Господин F вздохнул. От его вздоха скопившаяся на балконных перилах пыль взметнулась небольшим смерчем, а из-под козырька крыши рухнуло старое ласточкино гнездо. Толстяк всегда втайне завидовал собрату-триумвиру. Господин W мог позволить себе массу вещей, о которых он, F, и не мечтал. Полеты на птицах. Танцы до рассвета. Рискованные любовные интрижки. Зато кое в чем Дафнису за ним не угнаться. Как ни всепожирающа Война, до Голода ей далеко. Голод пожал куда больше людских жизней, чем все войны во все времена, в Кругах и в Первообразе.

Снова вздохнув – ткань мундира опасно затрещала, – Господин F развернулся и грузно зашагал прочь. Он направлялся на кухню. После всех треволнений сегодняшнего дня определенно следовало подкрепиться.

Преодолев восемь лестничных пролетов, толстяк, постанывая и кряхтя от усилия, распахнул кухонную дверь. Поварят в жарко натопленной кухне не было. По углам жалась темнота. Единственная включенная лампочка бросала свет на стоящий посередине стол.

За столом сидели двое. На одном красовалась распахнутая до пупа рубашка черного шелка, другой, несмотря на жару, зябко кутался в пальто. На столе выстроилась целая батарея стеклянных банок, наполненных прозрачной жидкостью. Этикетки на банках гласили: «GLCRN». Здесь же валялись два больших заплечных мешка. Похоже, до прихода F молодчики развлекались тем, что распихивали его лучший, чистейший, кондитерский глицерин по рюкзакам.

– Это что еще за клоуны? – протерев подслеповатые глаза, спросил Господин F. – И что вы делаете у меня на кухне?

– Я – Хлеб, – с готовностью отозвался чернорубашечный и выразительно почесал ножом живот. – Отрезать вам хрустящую горбушку, или Господин предпочитает мякиш?

– А меня зовут Сахар, – подхватил игру второй. – И вместо пальцев у меня леденцы. Не хочешь пососать?

Господин F мокро улыбнулся. Происходящее становилось забавным.

– Не хочу, – ответил Голод, глядя на протянутую ему давно не мытую длиннопалую ладонь. – А вот ты хочешь. И не только пососать, но и погрызть.

После этих слов любой человек, издав голодное урчание, впился бы зубами в собственные пальцы. Даже чернорубашечный, в котором Господин F, приглядевшись, опознал Медведя Вигго, уставился на руки напарника с нехорошим вожделением. Тот, однако, и в ус не дул. Вместо того чтобы начать пожирать свою плоть, незнакомец ответил хозяину замка зубастой ухмылкой. На какое-то мгновение образ невысокого сутулого человека расплылся, пошел рябью, и Господин F с ужасом уставился на гребенчатоспинного варана. Варан был размером с паромобиль. Кривые лапы с убийственными когтями скребли каменный пол кухни. Длинная узкая пасть источала яд, а черные глаза горели неистовой злобой.

Вскрикнув, F отшатнулся. Видение сгинуло, как не бывало, но у человека, сидящего на столе, глаза горели такой же черной яростью, как у огромного варана.

– К-кто ты такой? – проблеял толстяк, отступая к заставленной кастрюлями плите.

Черноглазый соскочил со стола и, в два шага очутившись у двери, опустил массивную задвижку. А затем обернулся к F.

– Я – Месть, – процедил он. – Я – Отмщение, Скорое и Справедливое. И сейчас ты заплатишь за свои грехи. Сейчас ты умрешь.

Микаэль распахнул рот – пасть шириной с амбарную дверь – и пронзительно завизжал.

Вигго, свалившись со стола, скорчился на полу и прикрыл ладонями уши. Из-под пальцев потекла кровь. R отшвырнуло к стене. Лампочка под потолком взорвалась, осыпав всех в комнате мелкой стеклянной крошкой. Внезапно визг оборвался. Стало тихо и очень-очень темно. В навалившейся душной тишине что-то прошуршало, прогремело, ойкнуло пару раз и затихло.

Некоторое время спустя во мраке чиркнула спичка. Вспыхнувший огонек осветил худое лицо Иенса – или, точнее, изъеденное внутренним жаром лицо R.

R поднял спичку повыше. Свет заметался по каменной плитке пола, где неподвижно лежал Вигго, блеснул на осколках стекла и заиграл на влажных стенках большущей кастрюли. Той самой кастрюли, из которой революционеры выбрались полчаса назад. Шагнув к ней, R заглянул в темноту тоннеля, но оттуда на него уставился лишь мрак. Из глубины гладкостенной трубы пахнуло холодом. Огонек замерцал.

Спичка погасла как раз в ту секунду, когда в кухонную дверь ударили тяжелые кулаки. Судя по металлическому лязгу и гулкому топоту, там было не меньше взвода Стальных Стражей.

– Быстро же вы сбежались, – пробормотал R.

За высоко расположенным кухонным окном сквозь тучи проглянула злодейка-луна, осветив все мертвенным сиянием. Дверь сотрясалась под ударами. R отступил к столу.

Подхватив оба рюкзака за лямки, он оглянулся на Вигго. Тот по-прежнему не приходил в сознание.

– Извини, друг, – тихо сказал бывший доктор Иенс. – Но у Сопротивления может быть только один вождь. И это не ты.

Скользнув к стене, R с ловкостью ящерицы пополз по мокрой каменной кладке к зарешеченному кухонному окну. Так тень карабкается по стене дома до самой верхней мансарды, разрастаясь по пути, словно питаясь небесной чернотой и страхами поздних прохожих. Взобравшись, тень раздвинула два толстых железных прута и совсем уже собралась покинуть дворцовую кухню, когда нечто большое и пернатое с глухим клекотом и воинственным криком врезалось в нее, швырнув обратно на пол.

Ветер раскачивал фонарь, и тот бросал тревожные блики на дорожки зоосада. По земле тянуло холодом. Господин F лежал на спине, как перевернутая черепаха, и мучительно пытался сообразить, куда его вынесло. Все тело саднило после скоростного спуска по трубе. Лицо расцарапали ветки кустарника. Ныла спина, голова раскалывалась от острой боли – похоже, будет шишка, и не одна. Вдалеке переговаривались волкошки – одна гнусаво бормотала, другая отвечала ей взволнованным дискантом. Господин F сощурил глаза, пытаясь рассмотреть груды звериных шкур, окружавшие место его вынужденной посадки, однако переменчивое освещение и боль мешали сосредоточиться.

– Вигго, значит, – пробормотал он, чтобы как-то взбодрить себя. – Попляшешь ты у W на горячем вертеле, дай только выбраться отсюда. А что касается тебя, голубчик Месть…

Одна из шкур завозилась в углу, поднялась на тонких ногах и, пошатываясь, двинулась к лежащему. Пустые глазницы королевского оленя смотрели сквозь Господина F, но в их глубине все ярче разгорались желтые огни. Микаэль хотел пошевелить руками, хотел отползти назад, к холму, но мышцы не слушались. Сухой и шершавый язык зверя осторожно коснулся расцарапанной щеки толстяка. Потом еще раз, более настойчиво, сдирая запекшуюся кровь. Похоже, угощение пришлось зверю по вкусу, а может, пробудило еще более сильный голод. Олень оскалил зубы и хрюкнул, подзывая к себе остальных. F засучил ногами и раскрыл рот, чтобы снова заорать во всю глотку. Но тут волкошки наконец-то смогли договориться между собой и надсадно завыли дуэтом. Истошные вопли несчастного так естественно влились в ночной концерт, что Эмиль Варен, член Королевского Естественно-научного общества, с досадой захлопнул выходящее во двор окно и продиктовал:

– Из-за аномальной жары у животных преждевременно наступил брачный период.

Облокотившись на стол, он задумчиво уставился в глубокий вырез на блузке стенографистки.

– А какого цвета на вас панталоны сегодня, фрекен Хильда? Эта жара определенно сводит меня с ума.

Глава 15

Грехи отцов

Ветер скатывался с Безымянной горы тяжелыми волнами, пахнущими снегом. Снег белыми космами вставал над вершиной, как седые пряди старухи, выбившиеся из-под платка. В саду было зябко. Герда куталась в медвежью доху. Они с Шаулем устроились за столом в северной части сада, подальше от губительных орхидей. Кей ушел в дом. Девушка нервничала – она не представляла, что происходит там, в маленькой комнате за кружевными занавесками, в комнате, где стены, стулья и тумбочки покрыты белыми узорчатыми салфетками. Бабушка сама вязала эти салфетки. Герда закрыла глаза, пытаясь представить бабушку. Наверное, она лежит под пуховым одеялом: маленькая, ссохшаяся, совсем не похожая на злую и великую Королеву. О чем Кей говорит с ней? О чем спрашивает?

Девушка невольно обернулась к дому. Шауль заметил ее взгляд и улыбнулся:

– Дай им время. Им о многом надо переговорить, а мама очень слаба.

Герда вздрогнула. Она еще не успела привыкнуть к тому, что Шауль называет бабушку – Королеву – мамой.

Старый аптекарь все рассказал очень просто. После того как Кей ушел в дом, Шауль взял Герду под руку и повел в сад. В сарайчике с инструментами нашлись и кувшин с прозрачной ледниковой водой, и таз, и чистое полотенце, чтобы умыться с дороги. Когда девушка кончила вытирать руки и лицо – кожа от холода мгновенно покраснела, налилась румянцем, – на столе, вкопанном между грядками с нарциссами и ранними тюльпанами, уже был накрыт завтрак. Кофейник весело поблескивал, радовали глаз чашки из белейшего фарфора, в блюдце золотился густой горный мед, в масленке желтело масло, а в хлебнице горой были навалены свежие булочки. Сам Шауль деловито разливал кофе. Он старался избегать взгляда Герды, будто стыдился чего-то.

– Мы с Мирандой думали, что ты умер, – тихо сказала девушка, останавливаясь в трех шагах от стола.

Ногу щекотал широкий и прохладный лист тюльпана. Венчики пока не раскрылись, и непонятно было, какого цвета лепестки – красного, желтого или, может, снежно-белого, как вершина горы Олень.

Шауль, не поднимая головы, кивнул:

– Я знаю, Герда. И поверь, мне очень стыдно. Я сбежал. Не только сбежал, но и закрыл за собой путь в Долину, чтобы зло из Города не проникло сюда. Я сожалею, что причинил вам столько страданий. – Поставив на место кофейник, он все-таки взглянул Герде в лицо. – Как Миранда?

– Миранда умерла.

Губы Шауля дрогнули. Старик снял очки и принялся протирать их, хотя стекла были совершенно чисты.

– Да. Большое горе, большое горе… – Было непонятно, говорит он о смерти Миранды или о чем-то другом. – Как же ты жила все эти годы?

Девушка нахмурилась:

– Не хочу говорить об этом. Почему ты сбежал в Долину? И что делаешь здесь, в домике бабушки?

Вот тут-то Шауль, подняв голову и глядя в глаза Герде, сказал:

– Все очень просто. Ведь беглая Королева – моя мать.

Я – Одинокий, сын Королевы и ее любовника из старого рода троллей… Смешно, но его тоже звали Кеем. Садись, девочка, выпей кофе и подкрепись, а я тем временем расскажу тебе одну очень старую и очень грустную историю.

Его звали Родрик О’Сулливон, и он был магистром ордена Василисков. Не трусость заставила его бежать из Города и предать соратников. Не трусость швырнула его в пропеченную солнцем пустыню с синей грядой гор на горизонте. Родрик не боялся смерти, не боялся высокого воина с узким прищуром темных глаз, не боялся ни огня, ни веревки, ни позора. Магистр ордена Василисков боялся только себя. Боялся, что не выдержит искушения и вонзит себе в грудь острый осколок черного вулканического стекла. Буква R – Revenge, Месть. Единственный страх магистра. Он не желал стать буквой.

Ни ненависть, ни угроза пытки и казни, ни смерть братьев не заставили его изменить себе. Так он очутился в знойной пустыне наедине с песком, солнцем, ветром и неспокойной совестью. За два дня солнечный жар вытянул всю влагу из его тела, и Василиск начал бредить. Его посещали видения. То, что стало потом откровением Святого Пустынника, беглец выцарапывал пальцами на песке. Осколок, спрятанный под рубашку, жег тело.

Его нашли на третий день. Отец и сын отправились в пустыню, чтобы поохотиться на ящериц, а нашли умирающего от жажды человека. Они принесли Василиска в свой дом – дом в распадке между двумя горами, Оленем и Медведем, дом у ледяного ручья, дом с красной черепицей и двумя верандами, западной и южной. Беглец продолжал бредить. Он болел еще долго, а когда пришел в себя, увидел склонившуюся над ним женщину – женщину с прозрачно-зелеными глазами, с длинными белыми волосами, женщину, которая когда-то звалась Королевой.

В те годы ее именем было слово «Вечность». Eternity. Пять букв, пять зеркал: T, R, N, еще одно T и Y. Но теперь Зеркала остались позади. «Время» и «Реальность»[27] спрятал Фрост, надеявшийся на возвращение госпожи. «Ничто»[28] – Зеркало, созданное из последнего дыхания замерзающих людей, – растаяло в битвах с новоявленными хозяевами Города. Зеркало «Спокойствие»[29] Королева разбила сама, когда поняла, что проиграла. В изгнание она захватила только одно, последнее Зеркало – «Юность»[30]. Королева не хотела стареть, ведь ее муж и возлюбленный, Кей, был так молод.

Они бежали в Долину и поселились в горах. Построили дом. Королева родила сына. А затем, в одно злосчастное утро, муж и сын принесли в ее дом почерневшего от жажды человека.

То, что не смогли сделать ни ненависть, ни страх, ни жажда власти, сделала страсть. Оставаясь обычным смертным, Василиск ни за что не покорил бы госпожу и не справился бы с ее мужем-колдуном. Но у Мести хватило бы на это сил.

Любил ли Родрик свою Королеву после того, как покончил с Кеем? Наверное, любил, потому что прислушался к ее мольбам и оставил сыну колдуна жизнь. Мальчик, так и не получивший имени, стал называть себя Одиноким, а потом, много лет спустя, превратился в Шауля Троллермана, алхимика, владельца аптеки.

Но это случилось намного позже. А пока история шла своим чередом. У Королевы и Родрика О’Сулливона родилось семеро сыновей. Они взяли в жены дочерей кочевого племени и построили в Долине поселок. Каждая семья вырыла по колодцу, и колодцы наполнились водой. Однако отцовское проклятие перешло к детям. Случилось так, что брат заспорил с братом из-за межи на поле, и дело кончилось убийством. Сын убитого взял оружие и отомстил за смерть отца – ведь в жилах их текла черная отравленная кровь. Так и пошло.

Родрик смотрел в отчаянии, как его сыновья, внуки и правнуки истребляют друг друга, как колодцы вместо живительной воды заполняет кровь. Неизвестно, это ли помогло ему справиться с проклятием, или любовь жены излечила больную душу, но только яд медленно, капля по капле, вышел из тела бывшего Василиска. Буква вновь стала осколком стекла, а человек состарился и умер, но завещал старшему сыну Королевы и черную букву, и свои воспоминания. Только две последние строки знаменитого пророчества никак не мог вспомнить – их стер ветер, вечно перебирающий пески пустыни и строящий из них новые барханы.

Одинокий остался в Долине с матерью. Та тоже не могла видеть, как ее дети истребляют друг друга, и скрыла дом в горах за магической завесой. Зеркало она забросила в самый дальний угол и начала стариться. Медленно – ведь в жилах Королевы текла древняя кровь – и все же неумолимо годы похищали ее красоту. Лицо покрыли морщины, белые волосы стали просто седыми, и лишь глаза сохранили прежнюю ясность.

Прошло много лет. Время в Долине и за ее пределами течет по-разному, и в поселке у Семи Колодцев сменилось несколько поколений. Но старая ненависть не утихала, и потомки О’Сулливона по-прежнему брали в жены дочерей кочевого народа. Браки между враждующими кланами были запрещены.

Однако случилось так, что юноша и девушка из двух враждебных семей полюбили друг друга. Парня звали Родриком, как и его далекого предка. Имя его возлюбленной было Эрин. Они встречались втайне, пока Эрин не поняла, что больше не может прятаться. Она ждала ребенка. Но хуже было другое – колодец их семьи почти опустел. Неизвестно, о чем говорили старший брат Эрин и Родрик, когда встретились на меже, разделяющей их участки. Известно только, что дело закончилось выстрелом старой двустволки и колодец О’Линнов вновь наполнился.

Эрин до самой смерти считала, что Родрик пожертвовал собой, чтобы спасти ее и сына, – иначе вся семья О’Линнов сгинула бы от жажды.

Одинокий, услышав об этой истории, вздрогнул: исполнилась третья строка Пророчества. Он начал собираться. Тяжело было оставить старую мать, но тролль-полукровка решил отправиться в Город. Ему нужно было узнать последние две строки. Василиск пришел из Города. Трое, сменившие Одну, тоже правили в Городе. Оставалось предположить, что и ключ к последним, самым важным строкам отыщется там, в Городе.

Осколок вулканического стекла Одинокий прихватил с собой.

Об остальном Герда знала или догадывалась сама. Как Шауль и Миранда нашли и с помощью демона похитили уцелевшие Зеркала. Как Джейкоб, сын Эрин О’Линн и погибшего Родрика, пришел в Город за Ненавистью. Как он стал Кеем.

– Но взрыв, – прошептала девушка. Она сама не замечала, что мнет и комкает в руках льняную салфетку. – Взрыв был такой сильный… Ты не мог выжить.

– Меня там и не было, – вздохнул Шауль, щуря на Герду выцветшие голубые глаза.

От уголков его глаз разбегались морщинки, и все было почти так же, как в аптеке, – не хватало лишь высокой конторки, книжки и коробки с кислыми леденцами. Только Герда выросла. Выросла и больше не верила никому, в том числе и своему старому учителю.

– Тот человек… Франсуа Бонжу… он пригрозил, что убьет всех вас. Тебя. Миранду. Иенса. Убьет, если я не отдам ему букву. И никто не должен был об этом узнать. Ни единая живая душа. Оставшись в Городе, я мог проболтаться. Рядом со мной стало небезопасно. И я сделал так, чтобы все поверили в мою смерть. Только вот перестарался со взрывом…

Герда усмехнулась:

– Ты бежал, поджав хвост. Путь в Долину ты тоже закрыл, чтобы защитить нас? Или чтобы тебя не нашли, и потому, что тебе не было никакого дела до оставшихся в Городе? Ты просто трус, Шауль. – Еще недавно собственные слова ужаснули бы девушку, но теперь она говорила уверенно и холодно.

Старик вздохнул:

– Да. Конечно же ты права. Я трус. Любил Миранду и так и не решился ей об этом сказать. Видел, что Иенс идет по кривой дорожке, и не остановил его. Я трус, девочка. Становишься трусом, когда отца убивают у тебя на глазах, а тебе каждый день грозит такая же смерть…

Ветер пронесся по саду, стегнув живые цветы колючим снегом. Герде послышался тонкий и острый звон – так звенит воздух в самые лютые морозы. Девушка передернула плечами. Шауль поднял голову и тихо проговорил:

– Думаешь, у тебя есть право меня осуждать? Но ведь и ты сама бежишь от судьбы, Клара О’Сулливон.

Герда нахмурилась:

– О чем ты говоришь?

– Подумай. Ведь пятая строка пророчества – это о тебе…

Но прежде чем девушка успела задать вопрос, по веранде простучали шаги и на садовой дорожке показался Кей. Еще более бледный, чем обычно, он подошел к Шаулю и Герде и резко бросил:

– Королева мертва. Я возвращаюсь в Город.

Герда вскинула руки ко рту. Старый аптекарь вскочил, опрокинув чашку. Фарфор жалобно зазвенел. По белой скатерти расплылась темная кофейная лужа.

…Комната пропахла цветами. Снежные орхидеи росли из половиц, тянулись по стенам, сплошным ковром окутали потолок. Все кружевные салфетки были покрыты купами серебристо-белых, источающих сладкий запах цветов. Человек бы не прожил в этой комнате и пяти минут. Маленькая старушка, лежащая на широкой кровати под одеялом из цветов, казалась бы неживой, если бы не льдистый блеск глаз. Глаза смотрели на Кея, не моргая, а лицо, некогда нежное, гладкое и белое, как свежевыпавший снег, смахивало на печальную мордочку обезьяны. Оно ссохлось, его прорезали глубокие морщины, а щеки и лоб обметал горный загар, хотя старуха уже много дней не видела света.

Безгубый рот раскрылся, и Кей услышал шепот:

– Ты пришел. Ты все-таки вернулся, мой Кей. Ты вернулся, чтобы забрать свою Королеву в ее царство. В царство под небесами, где сверкает лед и пляшут снежные вихри… – Шепот стал сбивчивым и лихорадочным. – Но я так плохо выгляжу. Я состарилась, Кей, а ты остался все таким же юным. Где мое Зеркало? Мне нужно Зеркало. Я посмотрюсь в него и стану вновь молода. Оно где-то здесь, поищи в том шкафу, в нижнем ящике.

Не говоря ни слова, Кей пересек комнату. Каждый его шаг поднимал в воздух облачка лепестков и пыльцы. Юноша открыл шкаф и, порывшись в ящиках, вытащил небольшое карманное зеркальце. Чем-то оно напоминало тусклое медное зеркало тетушки Джан, только светилось куда ярче. Не заглядывая в Зеркало, Кей сжал его в руке.

– Что же ты? – шептала Королева.

Она завозилась под цветочным одеялом. Длинные седые пряди, покрывавшие подушку, изголовье кровати и водопадом льющиеся на пол, дрогнули, словно старые, нехотя пробуждающиеся от спячки змеи.

– Что же ты? Поскорей дай мне Зеркало, Кей, и не смотри на меня так. Я некрасива. Я стара. Я не убивала твою Герду, она просто потерялась где-то… где-то по пути в Город. Дай мне Зеркало, Кей!

Сухая обезьянья лапка вытянулась. Пальцы с набухшими суставами дрожали.

– Я дам тебе Зеркало, – тихо проговорил Кей. – Но сначала ты ответишь мне на один вопрос. Последние две строки Пророчества. Мне нужно знать, что в них говорится.

Старуха замотала головой на тощей шее:

– Нет-нет. Он не сказал мне. Он не помнил и сам. Он шептал слова песку пустыни, и ветер уносил песок прочь. Только песок знает ответ. Дай мне Зеркало, Кей.

– Песок? – Молодой человек нахмурился, рассеянно вертя зеркальце в руке.

Должно быть, неяркий свет, падающий из занавешенного окна, сыграл с Королевой злую шутку, или дело было в жестких складках, появившихся на лице Кея, но старуха вдруг отпрянула.

– Ты не он! – взвизгнула она, закрывая лицо трясущимися руками. – Ты не мой Кей. Ты тот, другой, с черными как ночь глазами. Ты убийца из пустыни…

Кей досадливо поморщился:

– Прекрати орать и дай мне подумать.

– Мой Кей был ласков и добр, – проныла старуха. – У него были такие нежные руки. Он говорил красиво и не обидел меня ни словом, даже тогда, когда я вынула сердце из его груди и заменила осколком льда…

– Да заткнешься ли ты, старая ведьма?!

– Ты пришел, чтобы украсть мое последнее достояние. Ты пришел, чтобы украсть Зеркало! – завизжала Королева. – И сейчас ты за это умрешь!

Вытянув когтистые клешни, она приподнялась на кровати. Неизвестно, каким заклятием дочь древнего племени ведьм собиралась поразить незваного гостя, только гость ждать не стал. Размахнувшись, он швырнул Зеркало в стену. Раздался тонкий, на самой грани слышимости звон. Магическое стекло разлетелось на тысячи мелких осколков, и они смешались с облаком потревоженной пыльцы.

Королева побелела. В этот миг она стала до странного похожа на себя прежнюю, словно не касались ее кожи горное солнце и ледяной ветер вершин. Словно она все еще жила в поднебесном дворе, отплясывая на бесконечных балах и маскарадах.

Видение длилось меньше секунды, а затем, задохнувшись, старая женщина упала на подушки и больше не шевелилась. Пыльца орхидей белой пудрой осела на ее лоб и щеки, и дыхание не потревожило эту хрупкую маску.

Кей некоторое время стоял неподвижно, вглядываясь в лицо бывшей Хозяйки Круга. В глазах его тень и свет сменяли друг друга – так меняется освещение в облачный день. Наконец, пожав плечами, юноша развернулся и вышел вон.

– Королева мертва. Я возвращаюсь в Город.

Шауль, спотыкаясь, кинулся к дому. Герда проводила его взглядом. Когда дверь веранды захлопнулась, девушка медленно обернулась к Кею:

– Ты убил ее?

– Можно сказать и так. – Жесткая складка у его губ не исчезла. – Но это к лучшему. Тому, кто был когда-то велик, ничтожество не к лицу.

Герда печально покачала головой. Рыжие пряди рассыпались по белому меху дохи.

– Ты говоришь так сейчас, потому что еще очень молод. Когда состаришься, будешь думать иначе.

– Я не состарюсь, – тускло ответил Кей. – И вот еще что. В Городе будет жарко. Думаю, там назревает бунт. Возможно, я не смогу позаботиться о тебе. Лучше тебе остаться здесь.

– Я не останусь. – Герда сказала это тихо и упрямо, как говорила всегда, когда ее решение было непоколебимо.

– Как хочешь. – Кей неожиданно улыбнулся. – Помнишь историю Салима? Про человека и его Смерть? Может, Караванщик и прав – от судьбы не уйдешь.

– Посмотрим, – тихо и упрямо сказала Герда.

Через несколько минут упряжка волков взвилась над горами и белой искрой растворилась в сиянии вечных снегов.

Шауль, вышедший на крыльцо затерянного в ущелье домика, не смотрел в небо. Он внимательно глядел под ноги, чтобы не оступиться и не уронить свою завернутую в одеяло ношу. Волоча ноги, старый человек – или старый тролль – отправился в южную часть сада, заросшую снежными орхидеями. Там он бережно положил сверток на землю и, подобрав у одной из клумб мотыгу, принялся рыть могилу.

Глава 16

Революция, революция!

Жил-был маленький мальчик по имени Нияз. Папа и мама Нияза, и братья и сестры, и дедушки и бабушки работали на бахче. На бахче росли арбузы и дыни, которые семья Нияза собирала и отправляла в Город на больших подводах. Нияз тоже работал на бахче, и сам не заметил, как вырос. Он женился и завел детей, и все они работали на бахче, и так продолжалось до тех пор, пока ветер из пустыни не принес засуху. Засуха сгубила все арбузы и дыни – они даже не успели созреть. Плети пожелтели, скукожились, и их засыпал песок, а на бахче выступила соль. Папа и мама Нияза вскоре умерли, а затем умерли двое детей. Тогда Нияз отправился в Город, чтобы заработать денег на воду.

В Городе Нияз довольно быстро нашел работу. Он работал в котельной. Котельная нужна была для того, чтобы поддерживать температуру кипения смолы. Смола кипела во рву, который окружал зубчатый замок Господина W. Так Нияз и научился читать, по крайней мере освоил одну букву, потому что в те часы, когда кончалась его смена, он мог выбираться из котельной на широкий плац и любоваться развевающимися на башнях флагами – красными, с черной буквой «W». Шухрам говорил, что флаги сделаны из человеческой кожи, но Нияз ему не верил, потому что человеческая кожа не бывает красной.

В котельной работали еще двести пятьдесят человек. Почти все они были чужаками, пришедшими в Город в поисках заработка, или, если говорить по-тролльски, гастарбайтерами. Gastarbeiter – гость-работник. Только Нияз гостем себя совсем не чувствовал. Гостя сажают на кошму и угощают чаем с лепешками, кормят мясом варана и свежим прохладным арбузом. У Нияза был час на еду, и ел он только сухой хлеб. Гостя укладывают спать на лучшую постель в доме, а Нияз спал там же, в котельной, на куче угля. Гостя уважают и выслушивают его истории, а с Ниязом никто не хотел говорить, даже другие гастарбайтеры. Гостя любят, а Нияза не любили. Особенно не любил его Ганс, начальник смены. Ганс, впрочем, не любил никого из кочегаров, потому что когда-то в котельной работали одни горожане. С горожанами можно было почесать язык, горожане отлично знали друг друга, ведь должность кочегара была в те времена наследственной и переходила от отца к сыну. А теперь в котельной было не продохнуть от смуглорожих, узкоглазых, пришедших то ли с юга, то ли с запада, то ли с востока, с берегов Пересохшего моря, и говорили они непонятно, и даже пот их пах иначе. Гансу все это крайне не нравилось, поэтому он бил кочегаров тростью, чтобы те помалкивали и работали усерднее.

Кое-что Нияз все же успел узнать. Например, что его хозяин (не Ганс, конечно, а самый верховный хозяин, Господин со странным именем W) – один из правителей Города. Работать на правителя было приятно, хотя самого W Нияз в глаза не видел. По слухам, когда-то и котельной никакой не было, а смола кипела от чистой ярости W. Но теперь W, кажется, тратил свою огненосную ярость на что-то другое, потому что еще сто лет назад тролли, уцелевшие в Подземных Войнах, сложили печи и протянули сложную систему труб. Наверное, отсюда и пошло тролльское словечко «гастарбайтер». Из троллей в котельной остался только главный инженер, но и он появлялся тут редко – спускался в раскаленный, пышущий жаром ад, недовольно оглядывал огненные жерла топок и, развернувшись и сцепив руки за спиной, уходил прочь.

Котельная работала как часы.

Что такое «часы», Нияз тоже узнал только в Городе. Часы – это такой круг со стрелками на самой верхушке Башни Висельника. Часы показывали время и били каждый час. В конце третьего часа Ниязу разрешали выбраться из котельной, съесть свой хлеб и даже (при большом везении) перебежать через подъемный мост и полюбоваться городскими достопримечательностями.

Башня Висельника стояла у самого Триумфального проспекта, разделявшего северо-восточный округ – владения Господина W, и округ юго-восточный, принадлежавший Господину F. У подножия Башни раскинулась площадь Справедливости. С северной стороны площади Справедливости возвышались черно-красные бастионы замка W и кипел смолой ров. С востока к площади примыкало длинное здание суда, окруженное высокой железной решеткой. Там же угрюмо громоздилась статуя Справедливости. Справедливость символизировал «Крот» – легендарная боевая машина времен Подземных Войн. На «Кроте» ворковали, гадили и любились голуби. У статуи дежурил почетный караул Стальных Стражей. Иногда голуби принимали караульных за фрагмент статуи и усаживались им на голову. Стражи стоически терпели.

А в центре площади стояла гильотина.

Очень скоро Нияз узнал, что из всех видов развлечений, которыми, по слухам, так богата столица, рабочим котельной доступны лишь публичные казни. Казни как раз устраивались между тремя и четырьмя часами дня, так что Нияз, стоя в толпе и дожевывая свой хлеб, мог хорошо все рассмотреть.

Сегодняшняя казнь обещала быть красочной. Казнили крупного бунтовщика.

Сам Нияз не интересовался бунтом. Его гораздо больше занимали те двадцать долларов, которые он ежемесячно отправлял семье. Будет бунт – не будет долларов, все просто, как подвода с арбузами.

Но вот Шухрам, проработавший в котельной два года и уже успевший проникнуться городским духом, бунтом интересовался вовсю. Он притаскивал в котельную листовки. Шухрам умел читать – он-то и объяснил Ниязу, что четыре черточки на флаге, похожие на перевернутую горную гряду, есть буква «W». Шухрам читал листовки. В листовках говорилось о том, что на заводе «Полярная звезда» людей превращают в сушеное мясо и удобрения, что Господин P напустил на Город эпидемию бешенства, что все жители северных деревень перемерли от жажды и что такая же участь вскоре грозит и бедным кварталам. И прочие ужасные вещи. Затем листовки предлагали взять в руки оружие и скинуть власть.

Нияз не понимал, как простые люди вроде него, Шухрама, или даже Ганса – как бы тот ни кичился своей палкой и наследственной должностью – могут скинуть власть. Власть может скинуть только другая власть, еще более злая и сильная. Вот как пришли Господа и скинули Королеву. А он, Нияз, и Шухрам, и Ганс, и даже этот бунтовщик, которого сегодня казнят, – какая же они власть?

Шухрам знал почти всех гастарбайтеров в городе, в том числе и одного человека из западной деревни, который смазывал гильотину. Так вот тот человек сказал Шухраму, что сегодня казнят вождя Сопротивления. Шухрама это очень огорчило. Весь день он был сам не свой и то и дело забывал ворочать лопатой или кидал слишком мало угля, за что и получил в конце концов палкой от Ганса. Но вместо того чтобы, как обычно, начать тихо проклинать городского паука на своем южном наречии, Шухрам только молча потер спину и вернулся к работе. Он был очень озабочен. Может, думал, что теперь ему не удастся почитать его любимые листовки?

В три часа смена кончилась, и Нияз вместе с остальными вышел во двор. И тут случилась первая странность – ворота оказались закрыты, перед ними стояла цепочка Стальных Стражей.

Шухрам дернул Нияза за локоть и прохрипел:

– Боятся, сволоча. – Он всегда говорил «сволоча» вместо «сволочи». – Боятся, что мы вывалим на площадь и устроим бучу.

– Какую бучу? – не понял Нияз.

– Отобьем Вигго.

Вигго звали того бунтовщика, которого сегодня собирались казнить.

– Ничего, – упрямо хрипел Шухрам. – Мы по трубе.

Труба проходила подо рвом. В трубе было очень-очень жарко, ведь над ней был полный ров кипящей смолы. Ниязу совсем не хотелось лезть в трубу, а хотелось съесть свой хлеб и вернуться к работе, но все остальные спустились обратно в котельную и полезли в трубу. Ганс сидел в дежурке с другими начальниками смен и обедал, так что никто их не остановил. Нияз тоже полез в трубу, потому что от своих отбиваться нельзя. Пару раз отобьешься – и как раз угодишь под струю кипящей смолы.

Шухрам зажег свечку. Металл под руками был такой горячий, что оставлял ожоги. Воздуха почти не было. Они ползли и ползли вперед в темноте за тусклым огоньком, и Нияз слышал только хриплое дыхание впереди и позади да треск раскалившегося железа. Наконец добрались до вентиляционной шахты и стали карабкаться по железным скобам. Шухрам отодвинул решетку – он давно уже открутил болты, чтобы ночами ходить на свои тайные собрания, – и все выбрались из шахты на задворках здания суда, на заросшем сорняками пустыре. Отсюда пошли на площадь, откуда уже доносился ровный и мерный гул толпы, перемежаемый отдельными выкриками.

На площади было столько народу, что Нияз сразу отбился от своих и потерялся. Ему отдавили ногу, а затем больно саданули локтем под ребро. Все: и приличные господа в хороших костюмах, и рвань с Ржавого рынка, и литейщики, угольщики, кожевенники, и рабочие с верфей, и торговки цветами, и мыловары, и прочие-прочие – все они гомонили, пахли смазкой, духами, по́том, все вставали на цыпочки и тянули шеи вверх, чтобы рассмотреть высокий помост гильотины и стоящего на нем человека.

Человек был широкоплеч, космат и чернобород. Из-под рваной черной рубахи выглядывало голое тело, грязное, в кровоподтеках и ожогах. За человеком стоял палач в красном капюшоне, но никто не смотрел на палача. Все смотрели на него – бунтовщика Вигго. Все, кажется, чего-то ждали.

Нияза дернули сзади за плечо. Обернувшись, он увидел вымазанную сажей физиономию Шухрама. Шухрам, судя по выражению лица, тоже ждал.

– Чего все ждут? – прошептал Нияз. Почему-то ему показалось, что говорить громко нельзя, хотя вокруг даже кричали.

– Ждут, что он скажет, – непонятно ответил Шухрам.

– То есть как «что скажет»? Все говорят: «Пользуйтесь обувным кремом госпожи Зельцер!» или «Покупайте подшипники завода братев К и К!».

– Все говорят так. А он, может, иначе. И если скажет иначе – такое начнется… – Шухрам белозубо ухмыльнулся, словно ему не терпелось увидеть, как «такое» начнется.

– Какое – «такое»?

– Заткнись! – Шухрам больно сдавил локоть Нияза. – Он говорит.

Человек на помосте прокашлялся. Открыл рот. Снова закашлялся. Отдышался. И неожиданно высоким и неприятным голосом затянул:

– Все обратите внимание на превосходную продукцию завода «Полярная звезда»! Завод «Полярная звезда» не только обеспечивает здоровье и благополучие граждан, предотвращая разгул эпидемии, но и выпускает качественные продукты по доступным ценам…

Нияз покосился на Шухрама. Улыбка товарища потухла, а скуластое лицо вытянулось. Похоже, он ожидал чего-то совсем другого. Шмыгнув носом, Шухрам обтер рукавом рубахи грязное лицо и процедил сквозь зубы:

– И до этого добрались. Как же его пытали, если и он сломался…

Внезапно человек на помосте прервал свою речь. Ниязу показалось, что каждый в толпе набрал в легкие воздуха и замер. Над площадью воцарилось молчание – только хлопали крыльями голуби и слышались вдалеке гулкие шаги патрулей.

Солнечный свет падал на осужденного почти отвесно, несмотря на то что перевалило за полдень. Человек в черной рубашке поднял голову к небу. Постоял так несколько секунд, словно греясь в горячих лучах. А затем снова взглянул на толпу, и над площадью прогремел крик. Крик был похож на рычание медведя или другого большого и косматого зверя, и совсем не похож на тот жалкий писк, что звучал раньше.

– Бейте их! – орал человек на помосте. – Бейте Господ! Вся власть народу! Не позволяйте им убивать и грабить вас! Беритесь за оружие и сражайтесь! Сопротивление с вами!

Больше Вигго ничего не дали сказать, потому что Стальные Стражи, стоявшие в оцеплении у помоста, взбежали по лестнице и скрутили его. Но он еще продолжал что-то кричать и отчаянно отбиваться.

И тогда толпа выдохнула. Один огромный выдох пронесся над площадью, как порыв ветра или дыхание огромного зверя. Выдох взметнул сухие листья и ветки, сорвал фетровые шляпы с голов и поднял в воздух стаи голубей. Выдох снес черепицу с крыши здания суда. Задребезжали и со звоном полопались стеклянные окна. С «Крота» посыпалась ржавчина. Выдох взметнулся выше, метя во флаги и бастионы черно-красного замка – и только достигнув его стен толщиной в десятки футов, разбился и стих. Но тут толпа заревела. Люди хлынули на помост гильотины, прорвав тонкую цепочку Стражей. Раздались выстрелы – оказывается, у многих было оружие. Вверх полетел красный капюшон палача, оторванный вместе с головой. Доски помоста затрещали.

Шухрам рядом с Ниязом тоже закричал и кинулся вперед, и Ниязу ничего не оставалось, как побежать вместе с товарищем – иначе его бы просто сбили с ног и затоптали. Нияз бежал, и кричал, и сердце билось в груди так сильно, как билось только в детстве, когда он с визгом прыгал в холодный арык. «Бунт, – думал Нияз, – так вот что такое бунт!»

Кочегара вынесло на помост. Он увидел под ногами красно-бурое пятно – здесь стоял палач. Нияз испуганно вскинул голову, боясь поскользнуться на мокром и оступиться, и столкнулся со взглядом угольно-черных, кипящих нечеловеческой ненавистью глаз. Человек со страшными глазами прятал нож в карман широкого пальто. Бунтовщик, которого собирались казнить, лежал неподвижно, навалившись грудью на деревянное основание гильотины. Рубашка на его спине была разорвана, и под левой лопаткой виднелся узкий разрез, из которого толчками била кровь.

Нияз снова перевел взгляд на черноглазого и еще успел подумать, что есть в этом что-то неправильное – зарезанный, как варан к празднику, бунтовщик и человек с ножом. «Разве мы бежали сюда не затем, чтобы освободить этого… Вигго? И прибежали, разметав стражу. Почему же он все-таки убит?»

А затем кочегар почувствовал, как чьи-то ловкие пальцы сунули ему в ладонь рукоять ножа. Чей-то пронзительный голос ударил в уши:

– Предательство! Наймит Господ заколол нашего Вигго! Хватайте предателя!

И десятки рук схватили Нияза, и где-то неподалеку потерянно охнул Шухрам, а потом была только боль – сильная, но милосердно краткая.

Из гондолы полицейского дирижабля открывалась широкая панорама городских улиц. На карте, расстеленной на столе, красными флажками были отмечены занятые бунтовщиками кварталы. Сталелитейный завод, и подшипниковый завод братьев К и К, и завод по выпуску паромобилей, и фабрика по производству анилиновых красителей – весь городской юг окрасился в красный. Впрочем, карта для этого была не нужна. В быстро сгустившихся сумерках восставшие кварталы отмечало пламя пожаров. Оранжевые и алые языки, тяжелые клубы дыма затрудняли видимость, струи теплого воздуха заставляли гондолу подрагивать. Там, где рвались склады с химикатами и нефтяные цистерны, огненные тюльпаны и лилии расцветали особенно ярко. Гул взрывов сплетался с криками и треском винтовочных выстрелов, но подложкой, фоном, основным ритмом этой симфонии был неумолчный и мерный грохот шагов Стальной Стражи.

У иллюминатора гондолы стоял Господин W и смотрел на охваченные огнем улицы со странным выражением – наполовину предвкушение, наполовину тоска. Сам не замечая, он напевал одну и ту же бессмысленную фразу, что-то вроде «Лучший вид на этот город – если сесть в бомбардировщик».

Воин не думал об агонизирующем Городе внизу. Он думал о вчерашней ночи.

– Вас обманули, – сказал кутающийся в пальто человечек.

В подвале замка было зябко, несмотря на жару наверху. По полу и стенам стелился сквозняк. Пламя факелов подрагивало. Пусть хоть весь город оденется электрическими огнями, допросную Господина W будут освещать старые добрые факелы.

В их пляшущем свете человечек в пальто казался особенно жалким. Даже более ничтожным, чем покойный доктор Иенс был при жизни. Но это впечатление сохранялось лишь до тех пор, пока человечку не заглядывали в глаза. В этих черных глазах кипела такая ядовитая лава, что по сравнению с ней раскаленная смола в замковом рву казалась талой водицей.

– Вас обманули, W, – повторил человечек. – Или, выражаясь на вашем жаргоне, впаяли туфту.

Господин W отделился от стены, к которой прислонился в начале разговора, и шагнул к заключенному. Он спросил необычно мягко:

– И какую же туфту мне впаяли?

Человек с лицом Иенса и глазами демона улыбнулся:

– Вам предложили сделку. Или дружеский пакт? Соглашение? Любовный союз?

Брови Господина W сошлись к переносице:

– Интересно, как твой язык будет смотреться в клещах палача.

Тот, который не был Иенсом, хмыкнул:

– Обойдусь и без языка. Потом он отрастет. Так, кажется, это происходит у нас, благородных Господ?

В два шага W пересек комнату и схватил пленника за горло:

– Говори, мразь!

Ухмылка не исчезла. Рыжие отсветы огня метались в зрачках заключенного. Смешение света и тени порождало странную маску: изломанные брови, вертикальные складки на щеках. Грим трагика, решившегося сыграть в комедии, или клоуна, покинувшего фарс ради драматического спектакля.

– А чем, по-вашему, я занимаюсь? Повторяю: вам предложили сделку. Вас убедили, что у Круга может быть два Хозяина. Или Хозяин и Хозяйка?

W тряхнул человечка так, что у того клацнули зубы.

– Хорошо, хорошо, продолжаю. Два Хозяина. Но господин, убедивший вас в этом, скрылся из Города, прихватив последнюю букву. Видимо, для большей сохранности. А вам, думаю, предложил избавиться от назойливого толстяка… Разве нет?

W молчал.

– Так я и думал. Итак, ваш… компаньон уже обладает тремя буквами из четырех… Ах, постойте… Не тремя. У него есть все четыре.

– О чем ты говоришь? – не выдержал W. Воителю очень хотелось сжать пальцы, чтобы проклятые глаза жалкого человечка влезли на лоб и подернулись кровавыми жилками. Однако он продолжал слушать.

– У меня остались кое-какие знакомые на заводе. Еще со старых, иенсовских времен… Вы ведь помните симпатягу по имени Иенс? – Полузадушенный, человек продолжал улыбаться. – Ну так вот. Заводом нынче управляет Фрост. И, улетая из города, господин Кей дал ему одно поручение. Соорудить Зеркало. Уникальное, единственное в своем роде Зеркало. Зеркало, которое можно сделать только из последнего дыхания замерзающих людей. Казалось бы, задача неисполнимая в короткий срок, да еще в такую жару. Но подумайте, сколько людей Фрост прогнал через морозильные установки под предлогом борьбы с голодом и эпидемией. Прогнал, добавлю, с вашей помощью. Десять тысяч? Двадцать? Так невыполнимое превращается во вполне реальное. Старые знакомые нашептали мне, что Зеркало почти готово. А теперь представим дальнейшее развитие ситуации… Кстати, спасибо.

Только тут W заметил, что разжал пальцы и отступил от пленника. Тот оправил обтрепанный воротник пальто и продолжил как ни в чем не бывало:

– Итак, последнее Зеркало готово. Наш дорогой Кей возвращается в Город со своей бесценной… спутницей. Ему остается совсем немного. Остается провести ритуал… Вы знаете какой. Он становится Хозяином Круга. Становится Хозяином с негласного благословения P, который в курсе всей этой аферы – иначе зачем бы он взялся помогать нашему красавчику с заводом? P давно хотел уйти на покой. Наверняка уже присмотрел какое-нибудь милое местечко в глуши. Какой-нибудь городок на берегу моря, где рождаемость еще превышает смертность, а вверх по холму тянется живописное кладбище… F, как оба мы знаем, уже не сможет возразить. Остаетесь вы. Одна буква. Одна буква против четырех, Господин против Хозяина Круга. Полагаете, он захочет разделить с вами власть?

W молчал. Человек в длинном не по росту пальто кивнул:

– Вот и я так не думаю.

Воитель резко мотнул головой:

– Я тебе не верю.

– Верите. И знаете, что так все и есть.

Молчание тянулось почти пять минут. За дверью слышалось глухое бряцанье доспехов Стража. Где-то капала вода. Шипели и потрескивали факелы.

Наконец W проговорил:

– И что же ты, Месть, мне предлагаешь?

Пленник потер шею, отошел от стены и сказал:

– Для начала я предлагаю называть меня Господином R. Затем отобрать контроль над Городом у Фроста и P и вернуть нам. А затем сделать то, для чего все мы явились в Третий Круг.

Тянулись часы. Дирижабль, разрывая грязную мутно-желтую дымку, направлялся на северо-запад. Вот проплыла внизу Центральная площадь с темной дырой на месте фонтана. Здесь Стальные Стражи окружили бунтовщиков. По доспехам големов скользили алые блики. Железное кольцо сжималось. Людям оставалось жить не больше нескольких минут, но они продолжали отчаянно отстреливаться. Самые умные или самые трусливые уходили по крышам – W отчетливо видел их черные тени в свете пожаров.

Серой громадой прошел по левому борту бесконечный шпиль Смотровой башни. В окнах ее W почудились белые, прижавшиеся к стеклам лица. Дальше, над темными торговыми кварталами, над Ржавым рынком, откуда по дирижаблю выстрелили из самодельной ракетницы, над обгоревшим остовом Храма и черными рельсами, тянущимися через Воровскую слободку и Собачий пустырь. Тут пока было тихо. На станции молчаливой вереницей выстроились вагоны, но людей не было видно. А вот на северной оконечности пустыря метались огни и слышалась перестрелка. R, как и обещал, повел своих бойцов на «Полярную звезду». Туда же подтягивались и резервные силы полиции, и три роты Стальных Стражей, уже подавивших очаги восстания в других частях Города.

…Это был хороший план. Да что там, отличный план: публичная казнь лидера бунтовщиков, несколько провокаторов в толпе – и Город вспыхнул, как спичка. И не важно, удалось ли повстанцам отбить Вигго. Впрочем, что-то подсказывало W, что из толпы его ручному революционеру живым не выбраться. У Сопротивления может быть только один вождь, и R, которого выпустили из замка на рассвете, отлично справлялся с этой ролью.

Бунт. Бунт бессмысленный и беспощадный – всего лишь один из ликов Войны. Стоявший у иллюминатора гондолы высокий человек улыбнулся. Его ноздри дрогнули – даже сквозь стекло и с высоты птичьего полета он различил запах порохового дыма, крови и пожарища. Самый сладкий на свете запах. Если не считать…

W ударил кулаком по стеклу. Осколки брызнули во все стороны. В гондолу ворвался ветер, а столпившиеся у стола военные и полицейские чины испуганно заорали.

Его обманули один раз. Во второй не выйдет.

Не обращая внимания на панические крики подчиненных, W скользнул в дыру. На секунду его подхватил поток ветра – ударил, закрутил, попытался сломать. Но уже в следующую секунду высокого человека в мундире не стало. Зато находившиеся на земле смогли бы увидеть огненно-красный метеорит, несущийся прямо к башне правления завода.

Внимательный читатель наверняка задался вопросом, что делал Туб в то время, как R хладнокровно и подло убивал Вигго.

Внимательный читатель прав. Туб был очень и очень занят.

В день казни, примерно к четырем с половиной часам пополудни, к Храму подкатил грузовик с закрытым брезентом кузовом. В это время побоище на площади Справедливости и окрестных улицах уже разгорелось вовсю. Стальных Стражей, охранявших станцию, стянули к центру. У Храма остались только несколько полицейских.

Патрульные тревожно переглядывались и втягивали головы в плечи всякий раз, когда с востока доносились звуки выстрелов. Патрульным очень хотелось удрать. Ожидавшая поезда толпа волновалась. Три вагона с «отморозками», как полицейские называли своих подопечных, только что отправились на завод. Еще три грузились. Однако погрузка шла медленно, без привычного, установленного Стальными Стражами, порядка.

В задней стене Храма пробили ворота, к которым и подгоняли вагоны. Сейчас в воротах образовался затор. Одни перли вперед, другие, заинтересовавшись событиями в Городе, пробивались назад. Полицейские тщетно пытались запрудить обратный поток, но люди, отталкивая стражей порядка, протискивались в Храм или просто разбегались вдоль путей. Работники корпорации, взопревшие и сорвавшие голос, носились в толпе, размахивая бланками. На перроне кричали, в душном воздухе над толпой кружились желтоватые прямоугольники листовок. Короче, царил полнейший бардак.

Как раз в этот критический для полиции момент грузовик и подъехал к Храму. Брезент поднялся, и из кузова выскочили около полудюжины мужчин в черных рубашках и с винтовками. Они дали несколько выстрелов в воздух, после чего вся людская масса, запрудившая пути и ветхую постройку, ринулась в разные стороны. Это стало последней каплей. Доблестные воспитанники графа Рогана фон Вольфенштауэра побросали оружие и помчались вслед за разбегающимися гражданскими. Через несколько минут станция опустела, остались только диспетчер, захваченный бунтовщиками, и знакомый Тубу машинист.

Бойцы Сопротивления заняли оборонительные позиции у выходящих на Ржавый рынок ворот. Вряд ли в суматохе бунта отряды Стальных Стражей или банды Крыс решатся атаковать станцию, но такую возможность нельзя было исключить. Подмастерья Туба тем временем выгрузили из кузова машины здоровенную стальную трубу. Новая электрическая бомба весила больше ста килограммов. Туб любовно оглядел свое детище и велел тащить его на платформу. Туда же понесли ящики с порохом, взрывчаткой и связки гранат. Все это распределили по пустым вагонам, и лишь бомбу Туб оставил на сладкое – ее он собирался установить в тепловозе. Мастер-тролль и его подручные с удобством расположились на платформе в тени состава. Они достали лепешки, копченое сало и самогон и принялись ждать.

Солнце жарило вовсю. До заката оставалось еще два часа. До прихода заводского тепловоза – час, но, согласно плану, заминированный состав должен был тронуться в путь только с наступлением темноты. Времени на то, чтобы выпить и закусить, хватало.

Туб опрокинул в горло бутылку и, прищурившись, уставился вверх. Там, высоко над провалившейся крышей Храма и траченным ржавчиной железным шпилем, виднелась темная точка. Туб с Рэмом починили махолет, и сейчас молодой тролль наблюдал за северо-западной окраиной Города. Летательный аппарат закладывал широкие круги над Воровской слободкой, Собачьим пустырем и огороженной территорией «Полярной звезды». Рэм должен был подать сигнал к атаке. Вот машина развернулась, и тролль прикрыл ослепленные вспышкой глаза – солнце отразилось от зеркальных стекол кабины. Туб, хотя и не верил в новое оружие корпорации, предпринял кое-какие меры защиты.

Убедившись, что Вигго уже не встать и что обезумевшая толпа, смяв оцепление, выплеснулась в соседние кварталы, R вернулся в подземный штаб. Туда уже поступили первые донесения. Рабочие заводов, расположенных на южной и восточной окраинах Города, перебили охрану и примкнули к восставшим. Стальная Стража и полиция удерживали центр. Конечно, фактор неожиданности сыграл на руку бунтовщикам, но рассчитывать на долговременное преимущество не приходилось. Из замка W уже выступили дополнительные отряды Стальной Стражи. Одних железных големов хватило бы для подавления бунта, но W решил перестраховаться и направил им на помощь два стрелковых полка, расположенных в лагерях за Городом. Стрелки должны были подойти в течение двух часов.

R, склонившись над расцвеченной красными флажками картой – почти такой же, как карта W в гондоле полицейского дирижабля, – усмехнулся. Люди его мало тревожили. Но вот со Стальной Стражей не справиться без электрической бомбы. К сожалению, даже новый, усовершенствованный вариант действовал на расстоянии не более полумили. Значит, надо стянуть големов в одну точку. Для этого и был разработан план.

«А еще для того, чтобы убрать подальше Туба», – напомнил себе R. Мастер-тролль ему не доверял. Когда накануне утром R ввалился в катакомбы и объявил, что Вигго схвачен, механик окинул его цепким и недружелюбным взглядом. Остальные бойцы разразились проклятиями, и только тролль молчал. Так же молча он принял у R тяжеленный рюкзак с глицерином и отправился в лабораторию. Пока они вместе делали взрывчатку и начиняли бомбу, Туб не задал ни одного вопроса. А ведь мог бы спросить, где товарищ пропадал до рассвета…

Месть поднял голову и, прищурившись, взглянул на собравшихся у стола бойцов. Его ударная группа. Доверяют ли они вожаку? Если доверяют, то зря. R зябко поежился. С самого пробуждения в Храме Праведных-во-Гневе ему все никак не удавалось согреться. Озноб грыз кости, зубами выедал нутро. Даже в самые морозные ночи, когда печурка кашляла и чадила, а Герда ошивалась у де Вильегаса, Иенс не знал такого холода. Наверное, в этом и заключалось проклятие, о котором талдычил Туб.

Передернувшись, R сдвинул карту в сторону и расправил небольшую, начерченную от руки схему.

– Цеха и прилегающая к ним территория в плане напоминают снежинку, – сказал он, уперев палец в чертеж. – Радиальные железнодорожные пути расходятся в нескольких направлениях. Для отражения внешней атаки могут использоваться попарно сцепленные бронедрезины.

Подняв взгляд от схемы, R снова испытующе всмотрелся в своих людей. Его слушали внимательно. Без того воодушевления, с которым всегда слушали Вигго, зато и без смешков и дружеской перепалки. Ну что ж, тем лучше.

– Если верить информаторам, – продолжил Месть, – в башнях бронедрезин охраны и на вышках находятся лучевые установки, мгновенно преобразующие воду в кристаллы льда. Наше единственное преимущество – быстрота и маневренность. Мы должны взорвать ворота, отвлечь внимание охраны на себя и стянуть к заводу как можно больше Стальных Стражей. Остальное сделает Туб.

Командиры второй ударной группы склонились над схемой. Лампочка под потолком помаргивала, фигуры людей отбрасывали длинные тени. По туннелям гулко разносилось эхо: завершались последние приготовления. Механики проверяли моторы броневиков, боевики разбирали винтовки, гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Было пять часов вечера.

До начала штурма оставалось два часа.

Обстановка в центре Города заметно отличалась и от той, что была зафиксирована на карте W, и от ситуации, обозначенной на картах подпольщиков. Там, где, по мнению W, отряды полиции и Стальных Стражей теснили восставших, а по мнению штаба Сопротивления, восставшие теснили полицию и Стальных Стражей, происходило нечто совсем иное. А именно, банды Ржавого рынка, Гнилых Канальцев и Собачьего пустыря, объединившись, громили магазины, лавки и склады. К ним присоединились и солидная доля политически сознательных горожан, и даже отдельные части полиции. В самом деле, довольно обидно отстаивать свободу и грядущие имущественные права, когда это самое имущество растаскивают у тебя под носом и ты вполне можешь поучаствовать в справедливом разделе чужой собственности. Так что пожары объяснялись отнюдь не чрезмерным усердием защитников закона или рвением бунтовщиков – просто мародеры поджигали лавки после того, как выносили все сколько-нибудь ценное.

В витрины летели камни. Звенело стекло. Худосочные типы в лохмотьях, деловито покряхтывая, тащили свертки тканей, мешки с зерном и приглянувшуюся мебель. Ребята посерьезнее принялись за ломбарды, обменные конторы и банки. Хозяева, запершиеся на верхних этажах, с ужасом смотрели на гибель и разорение и молились лишь о том, чтобы пламя не дошло и до них. Самые смелые или самые отчаявшиеся пытались с оружием в руках защитить свое добро и пали жертвами освободителей. Над расцвеченными заревом пожаров крышами кружилась огромная облезлая птица с синим оперением. Стервятница надсадно каркала, рассыпая острые, как стрелы, перья. «Свобода!» – неслось над домами, парками и проспектами. Свобода. Часы на Башне Висельника, нависшей над окровавленной брусчаткой площади Справедливости, отмерили шесть ударов.

Настенные часы пробили семь. P стоял у окна директорского офиса и смотрел на расцвеченный огнями южный горизонт. Там, за милями рельсов и цехов, за высокой заводской стеной, за мотками колючей проволоки пылал Город. Р скрипнул гнилыми обломками зубов. Мору не страшны были холод и пули, но вот огня он боялся смертельно. Губительный жар пламени уничтожил бы Чуму так же верно, как солидная порция коротковолнового ультрафиолета или хороший глоток спирта. А всему виной проклятый мальчишка W.

Война выплеснулась за отведенную ей границу и вольно шагала по городским кварталам. Дворец P и его лаборатории, находившиеся на юго-западе, у Гнилых Канальцев, разгромили в первые же часы восстания. Разгромили те, над кем он так долго и с таким неподдельным научным интересом проводил эксперименты. Вырвавшихся из подвалов монстров удалось уничтожить, но не всех, не всех. Подыхающие от острой легочной инфекции звери и люди бежали, распространяя заразу по соседним улицам. Если Город переживет эту ночь, его правителей ждет немало работы…

Сам P тоже бежал, бежал к единственному союзнику, которому хоть немного доверял. О Войне нечего и говорить, а что касается Микаэля, то его никто не видел после вчерашних беспорядков у летнего дворца. P сильно подозревал, что к исчезновению Господина F причастен Дафнис. P сильно подозревал, что и весь этот нелепый бунт – дело рук Воителя, решившего перетянуть одеяло на себя. Но зачем? Зачем убирать F сейчас? Для Ритуала нужны пять букв… Неужели мальчишка нашел их? Нашел две недостающие буквы? Если нет, он просто безумец – ведь Ритуал необратим, и неизвестно, каков будет итог при таком раскладе.

P не понимал сути происходящего, что при аналитическом складе ума его изрядно бесило. Запершись в пустом директорском кабинете центрального офиса завода, доктор Чума пытался сложить два и два, два и три, три и один, но буквы никак не складывались. Что-то он упустил.

Внизу, на площадке перед южными воротами, загорелись прожекторы. Забегали какие-то люди в серой униформе, из депо выкатилась горбатая бронедрезина. Почти одновременно в темноте Собачьего пустыря вспыхнули факелы. Еще через секунду раздался тревожный рев сирены. Кажется, добрались и до них.

P обреченно вздохнул – и почти в то же мгновение ощутил в комнате чужое присутствие. Не звук дыхания, не запах и не взгляд. Может, холодное дуновение?

– Говорите, Фрост.

Снежный голем возник из пустоты и почтительно поклонился:

– Нас атакуют. Около полусотни бунтовщиков у южных ворот. У них винтовки и два броневика. Линии по переработке сырья остановлены, но начальник охраны распорядился не выпускать людей, ожидающих заморозки, так как заложники могут пригодиться при обороне. Тепловоз отправился на станцию за следующей партией сырья три часа назад. Он не вернулся, и от машиниста не поступало никаких сведений. Какие будут распоряжения?

Чума почесал острый подбородок под маской.

– Где W?

– Дирижабль Господина W был замечен над Ржавым рынком. Он направляется к нам. Техники уже готовят причальную мачту. Меня также известили, что из центра сюда движутся отряды Стальных Стражей. Несомненно, мы сумеем продержаться до их прихода.

P скривил губы:

– До их прихода – возможно. После их прихода… Что понадобилось Войне на заводе, Фрост?

Голем осторожно улыбнулся:

– Следует ли это понимать так, что Господин W летит не нам на подмогу?

– Следует понимать…

Дальнейшие слова P утонули в грохоте. За воротами полыхнуло, а потом еще раз, уже ближе. От двойной ударной волны зазвенели стекла. Ворота выстояли, а вот в стене напротив депо образовался пролом. Из клубов дыма вырвались два броневика. Рядом с машинами бежали черные людские фигурки. Луч прожектора с ближайшей вышки, прочертив дугу, выхватил из темноты плоские силуэты атакующих. Раскатисто ударил пулемет. Ему ответили винтовочные залпы.

– Фрост, – сказал P, и в голосе Чумы впервые прозвучало что-то, напоминавшее волнение. – Я слышал о лучевых установках.

– Слухи немного преувеличены. У нас есть одна установка, мессир. На крыше. – Голем ткнул пальцем в потолок, видимо разумея крышу их здания. – К сожалению, без моего… непосредственного участия она не работает. Прикажете стрелять по прорвавшимся бунтовщикам?

– Нет, Фрост. Когда увидите дирижабль – стреляйте по нему. По дирижаблю и Стальным Стражам. Железо плохо переносит холод.

Если у Фроста и были возражения, озвучивать их он не стал.

R сидел в первом броневике и вполголоса ругался.

Поначалу все шло отлично. Пусть ворота и не удалось взорвать – подмастерья Туба, шедшие с группой, опасались заложить слишком много взрывчатки, чтобы не повредить железнодорожные пути, – зато пробили стену. Его отряд сквозь брешь проник на территорию завода. Юркие броневики оказались гораздо быстрее и маневреннее неповоротливых дрезин, и на какое-то мгновение R поверил, что удастся обойтись почти без жертв. Охрана кинулась врассыпную. С дрезин и с вышек вместо мифических лучевых установок зачастили пулеметы, но стрелки отчаянно мазали. Очереди выбивали щепки из стен депо и пакгаузов или бессильно щелкали по броне. Зато двое учеников Туба, используя бутылки с горючим сиреньим жиром, подожгли ближайшую вышку. Охранники, прекратив огонь, попрыгали вниз. Бойцы Сопротивления быстро перегруппировались, используя машины как прикрытие, и двинулись к южным воротам. Именно там проходила железнодорожная ветка, ведущая прямо в морозильный цех. Ворота надо было открыть.

Им оставалось не больше сотни шагов до цели, когда из цеха вырвались заложники. И броневики безнадежно увязли в хлынувшей навстречу толпе.

Будь воля R, он приказал бы стрелять по бегущим. К сожалению, на этом его карьера как лидера Сопротивления и закончилась бы.

Тем временем охранники отцепили одну из дрезин и подняли на домкратах для смены хода. Четко, как на учениях, заменили железнодорожные скаты литыми шинами. Съехав с рельсов на землю, дрезина врезалась в толпу, и многоствольные пулеметы из бойниц ударили по людям. Завыли в голос женщины, прижимая к себе детей.

– Да вашу ж мать, – с чувством сказал R и откинул крышку люка.

– Эй, куда? Попадешь под пулю! – запоздало выкрикнул тролль-водитель, но Господин Месть уже соскочил на землю.

Он расправил плечи. Развел руки в стороны. Набрал полную грудь воздуха, терпкого от дыма, душного после дневной жары. Вместе с воздухом в тело его проникло еще что-то – раскаленное и одновременно вязкое, оно струйками потекло по венам, просочилось в капилляры и заполнило все существо, как симфония заполняет концертный зал. Этим людям, бегущим навстречу, спотыкающимся, падающим, прикрывающим собственными телами детей и захлебывающимся в крови, было кого ненавидеть. Было за что мстить.

R развернулся к дрезинам и махнул рукой. Даже не глядя, он знал – черная людская волна вспенилась, набухла угрюмой силой и ринулась вперед, захлестывая охранников и их транспорт. Пулеметы застрочили еще яростнее, захлебываясь собственным треском, словно сердце, спешащее отбить последние удары. Затем звуки очередей утонули в реве толпы.

Через минуту все было кончено.

Кругом стонали раненые. Вопила какая-то женщина. Пулеметы молчали. Молчали винтовки повстанцев. И сквозь эти крики и молчание пробился новый ритм – мерный гул шагов Стальной Стражи. R на секунду прикрыл глаза. Туб должен успеть. Он успеет.

Когда R снова открыл глаза, к железному лязгу прибавились далекое гудение и стук колес приближающегося состава. Над крышей башни правления вспыхнул тонкий бирюзовый луч. Как будто прокладывая путь на ощупь, луч осторожно скользнул вниз и чиркнул по столпившимся у перевернутой дрезины людям. Пахнуло пронзительным холодом. С оглушительным звоном лопнул металл. Раздались новые крики. Бирюзовая нить, зигзагом пробежав по толпе и машинам Сопротивления, метнулась к Собачьему пустырю, навстречу мчащемуся на таран поезду.

R сорвался с места и побежал к воротам, которые все еще оставались закрытыми.

Рэм заложил очередной вираж над «Полярной звездой». Уже стемнело. Сумерки упали на Город и мгновенно сожрали все краски, кроме черной и красной. Над заводским двором плыли клубы дыма. Там, в дыму, ворочались машины и люди. Рэм опустил махолет ниже, но все никак не мог разглядеть в плотных клубах, открыты ли ворота. Не помогало даже ночное тролльское зрение. Зато, оглянувшись через плечо, воздухоплаватель четко увидел серебряные ручейки, текущие на Собачий пустырь с востока и с юга. Это стягивались к заводу цепочки Стальных Стражей.

– Была не была, – выдохнул Рэм и, набрав высоту, поднял ракетницу.

Три желтые ракеты – сигнал об атаке группе Туба.

Три желтых цветка вспыхнули в небе над пустырем и начали медленно опускаться.

Стальные Стражи, не обращая внимания на салют, стали выстраиваться. Они всегда атаковали клином, не важно, армия перед ними или стена. Впрочем, стена – не помеха железным големам.

Рэм развернул махолет и громко выругался. Дым рассеялся. Уцелевшие прожекторы на заводской территории ярко осветили закрытые ворота. Вдалеке раздался гудок тепловоза – поезд вышел со станции и набирал скорость. В эту секунду темноту над центральной башней «Полярной звезды» прорезал тонкий бирюзовый луч.

R бежал, виляя и уворачиваясь, и холод преследовал его по пятам. Казалось, неведомый стрелок на башне задался целью уничтожить именно эту, незначительную на первый взгляд, цель. Затылок кольнуло ледяными иглами. R кувыркнулся на землю, прячась за грудой железных ящиков. Железо немедленно обметала изморозь. Месть не знал, убьет ли его прикосновение луча. Он вообще еще слишком мало знал, слишком недолго пробыл буквой. Верхний ящик лопнул. Осколок вонзился в гравий рядом со щекой R. Дрянная низкоуглеродная сталь, мысленно отметил тот, кто недавно был Иенсом. В нем еще не умер химик и металлург. Отшатнувшись от замерзшего железа, R вскочил и продолжил бег.

Луч, словно отчаявшись поймать увертливую добычу, поднялся. Он выискивал новую цель. На пустыре вспыхнули огни приближающегося состава. Одновременно снопы света от прожекторов сошлись в небе, обрисовав крылатую тень.

Рэм видел, как от прикосновения луча рассыпался броневик. Человек рядом с броневиком побелел и застыл на месте. Бирюзовая смерть плясала по машинам и людям, оставляя после себя голубоватый искрящийся след. Нельзя было допустить, чтобы этот след перечеркнул пути, – иначе состав сойдет с рельсов и взрыв прогремит прежде времени. Завод уцелеет. А Туб погибнет. И Сигри, и Рольф – его племянники. А так они успеют спрыгнуть…

Молодой тролль налег на педали. Наверное, он подлетел слишком близко, потому что на секунду в глаза ударил свет прожектора, но уже в следующую махолет лег на крыло, и перед пилотом вновь встали силуэт башни и яркая звезда на ее макушке. Голубая звезда, похожая на те, которыми украшали праздничные залы в день Тезоименитства Королевы… Впрочем, об этом Рэм не знал. Зато знал, почему луч превратился в звезду. Оружие было направлено прямо на него.

– Прости, фрау, – шепнул Рэм. – Кажется, нам все же не быть вместе.

Развернув руль высоты, он бросил махолет к башне. Бирюзовая звезда, лучась и переливаясь, мягко коснулась пилотской кабины – и отпрянула, отразившись от зеркального стекла. Рэм ухмыльнулся. Все-таки молодец Туб, здорово придумал этот трюк с зеркалами! Сложив губы трубочкой, аэронавт принялся насвистывать первый куплет «Боевого марша охранных бригад».

Уже не оглядываясь на лучемет, R вцепился в створку ворот и потянул что было сил. Раздался пронзительный скрип. Железо гнулось, но пока держалось. Замок, наверное, открывался командой из диспетчерской, но у R уже не было времени это выяснять. Колеса поезда стучали, казалось, у самых ворот. Упершись ногами, Месть снова рванул, и створка высотой в три человеческих роста осталась у него в руках. Перескочив через пути, он своротил вторую – и оказался нос к носу с капитаном Стальных Стражей. Из-за рядов железных големов ударил ослепительный свет.

Начиненный взрывчаткой состав мчался через пустырь. Туб в кабине машиниста стоял у руля. Сигри и Рольф швыряли лопаты угля в топку. Тубу казалось, что время повернуло вспять. Что он опять в своем магазине игрушек, только почему-то не в мастерской и не за прилавком, а за штурвалом механического паровозика. Паровозик несся сквозь ночь – наверное, в лавке потушили свет. На путях мелькали какие-то черные силуэты – оловянные солдатики, которых злые мальчишки поставили на рельсы, чтобы посмотреть, как игрушки будут разлетаться от удара локомотива. И солдатики действительно разлетались. Туб, дернув за рычаг, включил фары. Ночь прорезали конусы белого электрического света, и все обрело свой истинный облик.

Черные фигуры на путях – Стальные Стражи. В свете фар их доспехи сверкнули серебром. Стражи разбегались, уступая дорогу поезду. Впереди замаячила темная стена. А выше, в небе над стеной, шарили прожекторы. Свет сошелся снопом над диспетчерской башенкой, и в небе вспыхнула летучая звезда. Махолет! Прожекторы то упускали его, то нашаривали вновь.

Среди устремленных вверх столбов света мастер неожиданно разглядел то, что так хотел и одновременно боялся увидеть в действии. Туб похолодел. Тонкий бирюзовый лучик протянулся сквозь тьму, как бечевка, которую привязывают грабители поперек парковой дорожки. И махолет споткнулся на луче, сделал кувырок через ставшее непослушным крыло, однако все же успел развернуть к башне зеркальный нос. Луч уперся в кабину пилота, но та лишь ярче засветилась отраженным светом. Тяжело, медленно и неумолимо кренясь, крылатая машина шла на таран.

Тубу показалось, что сквозь грохот колес он различает знакомый мотив. Негромко, но очень внятно кто-то высвистывал боевой марш – а может, это пело его собственное сердце?

Махолет врезался в купол, сминаясь, как бумажный голубь. Обхватив башенку крыльями, он рывками сползал вниз. Все смолкло. Даже колеса поезда перестали стучать, словно состав шел по облакам.

В наступившей тишине с неба донесся хищный клекот. Вынырнув из темноты, огромная птица грудью снесла башню. Скрежетнул металл, со звоном посыпалось стекло. Бирюзовая звезда полыхнула сверхновой и взорвалась, в воздухе резко и терпко запахло озоном. Птица с торжествующим криком кругами поднималась ввысь, держа в когтях тело пилота. Лучи прожекторов метнулись ей вслед.

Туб протер заслезившиеся глаза…

– Прыгай! – проревело под ухом.

И все исчезло. Ни птицы, ни бессильно обвисшего в ее когтях пилота – только ночь, свет фар, цепочка Стальных Стражей и распахнутые ворота впереди. За воротами раскорячилась тощая черная тень.

– Да прыгай же!

Рольф дернул его за руку, и Туб вывалился в шумный мрак. Тролль больно ударился о землю, перевернулся несколько раз и остался лежать на спине. Сердце отмерило три удара, а потом раздался ужасающий грохот. Пламя рванулось в небо впереди, там, где состав врезался в дверь морозильного цеха. Наверное, электрическая бомба тоже сдетонировала, потому что из огненной тьмы грянуло:

Есть ли что банальней смерти на войне

И сентиментальней встречи при луне?

Есть ли что круглей твоих колен,

Колен твоих?

Ich liebe dich,

Моя Лили Марлен,

Моя Лили Марлен.

Чертыхаясь, Туб попытался перевернуться на бок. Мастер сильно надеялся, что не сломал себе позвоночник – хотя кости троллей крепче гор, приложило его изрядно. Попытка успехом не увенчалась, зато в тучах над пустырем Туб заметил длинную сигару дирижабля. У правого борта вспыхнул красный огонек – загорелся двигатель? С усилием подняв руку, тролль приложил ее козырьком ко лбу, пытаясь рассмотреть красную точку. Точка определенно росла. Она двигалась к заводу, летела куда быстрее, чем породившая ее сигарообразная махина. По ушам ударил пронзительный свист. Метеорит вырос, заполнив огнем полнеба, – и это стало последним, что в своей жизни увидел Туб.

Глава 17

Ритуал

Поезд взорвался, не доехав до морозильного цеха. Тепловоз наткнулся на две бронедрезины, и взрывчатка сдетонировала раньше времени. Однако пламя, прогулявшееся минуту спустя по заводской территории, не пощадило живых. Если бы кто-то – например, девушка, стоявшая в мчащейся по небу упряжке, – поглядел вниз, то принял бы «Полярную звезду» за кострище, по которому еще бегают последние рыжие искорки. Жар падения W был так велик, что выжег весь кислород на несколько миль вокруг. Пожар затух сам собой.

На месте башни правления красовался оплавленный кратер. Стены цехов обгорели. От повстанцев, охраны и вырвавшихся из здания заложников остались лишь горстки золы. Стальные Стражи в броне цвета окалины вповалку валялись за обуглившейся оградой. Кто-то из них все еще тянул тоскливое «Лили Марлен», а в остальном было тихо – лишь чуть слышно шипел падающий с неба пепел, потрескивал металл и шелестели струйки огня.

R поднялся на четвереньки и с недоумением уставился на отпечаток собственной пятерни в железе. Он так и не успел выпустить из рук вторую створку ворот. R провел ладонью по лицу – на пальцах остался жирный слой сажи. В легких словно коптили свинью. Откашлявшись, Месть встал и направился туда, где над воронкой дрожал раскаленный воздух. Там ночь окрасилась в черный и красный – любимые цвета W.

Сам W стоял посреди кратера и вертел что-то в руках. R сощурился, силясь разглядеть непонятный предмет. Это была маска – обгоревшая, с длинным носом-клювом маска Medico della Peste[31]. Мор временами обряжался в нее, движимый, вероятно, извращенным чувством юмора. В другой руке Воитель держал какие-то скукожившиеся лоскуты, в которых R не без труда опознал перчатки.

Заслышав шаги, W поднял голову.

– Вот и все, что осталось от нашего друга, – небрежно проговорил он. – Один-один, Месть. Я сравнял счет.

– Счет? – R закашлялся и долго перхал и брызгал слюной, пытаясь справиться с приступом. – Какой счет? – прохрипел он, отдышавшись. – Зачем ты убил P? И почему упустил птицу? Нам ведь нужна была буква вместо толстяка… – Он запнулся. W смотрел на него со странным выражением смуглого лица. Месть нахмурился: – Постой. Я что-то упустил?

Воитель усмехнулся:

– Ты говорил вчера о Ритуале. А ты хоть понимаешь, в чем он состоит?

– Нужно сложить буквы…

– Сложить буквы? – Уставившись на закопченную физиономию R, Воитель расхохотался. И проговорил сквозь смех: – Мы что тут, по-твоему, головоломки собираем? Или ты наслушался баек о Королеве, о том, как надо сложить слово «Вечность»? Так вот, у меня есть для тебя неприятный сюрприз. У каждого Хозяина свой ритуал. Игры в слова и зеркала сработали для старухи, сработали бы и для Кея. Ритуал Воплощения Аримана другой. Еще не догадался какой?

R молча смотрел на него.

– Мы убиваем. Умрут все, кроме одного, – в нем и воплотится Хозяин. Ты сам положил начало, отправив F на съедение королевским оленям. Со вчерашнего дня Ритуал необратим.

R по-прежнему молчал. W, заломив бровь, протянул:

– Так ты не знал? Действительно не знал? Как думаешь, почему Кей сбежал из Города шесть лет назад? Ведь у него была буква. Он сам был и остается буквой – между прочим, такой же, как ты. Я все гадал и только недавно узнал. А заодно понял, отчего он тогда свалил. Не захотел играть в нашу рулетку. Просто-напросто струсил. Что, теперь и у тебя поджилки затряслись?

Сверху донеслись свист, скрип полозьев и по-щенячьи задиристое тявканье волков.

W приложил руку козырьком к глазам:

– А вот и он. Легок на помине.

R упорно не отвечал. Он уставился себе под ноги, где слой пепла медленно покрывал спекшуюся от жара землю.

Когда они летели над горами, Герда не смотрела вниз. А если бы и смотрела, все равно не заметила бы костерок на узкой скальной площадке, дремлющего страуса по кличке Страус, Пугало и сидящего у костра мальчишку. Зато мальчик глядел в небо и видел пролетевшую над ним упряжку Снежной Королевы. Или так ему показалось. Сложно сказать наверняка – ведь время на границе Долины и остального мира безнадежно запутано.

Знай мальчишка, кто правит санями, он, возможно, развернулся бы и пошел обратно, и вернулся в Долину, и взял бы в руки кривую двустволку. А уж удалось бы ему пристрелить Боба О’Сулливона или нет – поди угадай.

– Что ты будешь делать, когда мы вернемся в Город? – сквозь свист ветра прокричала Герда.

Кей все нахлестывал волков, словно очень спешил. Словно времени почти не осталось. Однако на вопрос спутницы он все же ответил:

– Поговорю с Пугалом.

– С Пугалом? Почему с Пугалом?

– Потому что песок пустыни знает ответ, – сказал Кей, но слова его затерялись в щелканье хлыста и тяжелом дыхании зверей.

Герда не была уверена, что расслышала правильно, но переспрашивать не хотелось.

– А я найду Иенса.

– Иенса? – Кей так удивился, что даже обернулся. Узкое, иссеченное морозным ветром лицо мало напоминало о том красавчике, что отплясывал на балу с Госпожой. – Зачем тебе Иенс?

Герда глубже надвинула капюшон и выдохнула в ледяную круговерть:

– Если Королева могла быть нашей бабушкой, то и в Иенсе должно остаться что-то прежнее. Что-то хорошее. Просто надо напомнить ему, кем он был.

Кей проворчал что-то вроде «был мерзавцем и им остался», но Герда опять толком не расслышала. Или не желала слышать. Она просто хотела увидеть Иенса.

Упряжка миновала горы и предгорья. Когда полетели над равниной, сразу навалилась жара. Внизу желтели прямоугольники сожженных солнцем полей. Близились сумерки. Еще немного – и закатные лучи отразятся в окнах Смотровой башни, а внизу закраснеют черепичные крыши предместий и покажутся затянутые ядовитой дымкой заводские окраины.

Но ночь обогнала их, рухнув тяжелым пологом. Вместо россыпей желтых городских огней впереди отчего-то замаячило красное зарево.

Кей выругался и снова хлестнул волков. Звери, роняя пену, рванулись вперед. Герда вцепилась в спинку саней, чтобы не выпасть. Зарево разгоралось – казалось, упряжка падает прямо в огромный костер. Когда Герда поняла, что Город в огне, она прижала руки к лицу и закричала. И кричала, пока костер не распался на тысячи мелких огней, пока внизу не показались черное пятно Собачьего пустыря и более яркое, с красными прожилками пятно «Полярной звезды» – гигантский кровоподтек на выбритом виске Города. Вокруг саней засвистел раскаленный воздух. Герда еще сильнее сжала пальцы и закрыла глаза.

Упряжка опустилась на толстую подушку из пепла. Кей сразу выпрыгнул из саней и побежал к котловану – а навстречу ему уже поднимались W и R.

– Раз-два-три-четыре, кто-то ходит по квартире! – жизнерадостно вопил W. – Раз-два-три-четыре-пять, я иду его искать! Где ж ты пропадал эти два месяца, куманек?

R молчал и тер рукавом закопченную щеку. Рыжая бороденка Иенса, и до того нелепо смотревшаяся на лице Мести, обгорела и торчала неопрятными клочьями. R не смотрел на Кея. Он разглядывал ту, что осталась в санях, и выражение его смолянисто-черных глаз Кею совсем не понравилось.

– Я гляжу, ты привез нам гостинчик, – продолжал веселиться W.

Веселье Войны было несколько натужным, но заметил это разве что Кей.

– Я гляжу, ты разнес Город и мой завод, – процедил он.

– Да, меня ни на секунду нельзя оставить одного. Я такой затейник. Потом, от скуки я делаюсь буен.

Трое сошлись у самого края воронки.

Кей в потрепанном дорожном плаще.

W в мундире и высоких ботфортах.

R в обугленной рванине.

Справа темнел длинный морозильный цех. Позади дымились остатки ограды и свернутые с петель ворота, тускло блестели рельсы. Слева догорало депо. Впереди была наполненная пеплом яма.

R склонил голову к плечу, продолжая пялиться на упряжку.

W сложил руки на груди.

Кей недобро прищурился.

– Ладно, – сказал W, – опустим ту часть, где я спрашиваю, как ты там барахтался в постели со своей кузиной, а ты отвечаешь, что ничего такого не было и поездка была сугубо деловой. Перейдем к главному. Ты все еще можешь принять участие в нашей маленькой игре.

R оторвал взгляд от саней и застывшей в них Герды и резко обернулся к W:

– Как это?

– А вот так. У нас два претендента. Как сказал бы Бен Хромоножка, экс-ведущий интереснейшей викторины «Ваша буква», два превосходных лота. Как же нам поступить? Придется кандидатам пройти промежуточный отбор. У господина Мести преимущество – он уже замочил одного конкурента. Но и у господина Реальный-Взгляд-на-Мир еще остался шанс. Он может прикончить свою сестричку.

Широко улыбнувшись, W шагнул вперед – и на ходу он менялся. Там, где только что стоял высокий воин в мундире, появилась тощая девчонка в мешковатых штанах и застиранной майке. Надпись «NT N FCKNG BRG!» почти стерлась – осталось лишь несколько букв. F, C, K и R смутно белели в сгустившейся темноте. Угли пожарища угасали. Ночь, сглодавшая пустырь, ограду и скелет вышки, подбиралась все ближе.

Девчонка белозубо улыбнулась и внезапно очутилась вплотную к Кею. Она могла бы положить руки на плечи любовнику, но, похоже, не имела такого намерения.

– Убей ее, – сказала Госпожа Война.

Ее слова прозвучали слишком похоже на приказ. От этого ли, или от чего другого Кей мотнул головой:

– Нет. Не убью. – А после короткой паузы добавил: – И тебе не позволю.

– Вот как?

– Вот так.

Девчонка сузила темные глаза. Улыбка не сходила с лица Войны, только смотреть на нее теперь сделалось страшно.

– Не убьешь?

Вместо ответа Кей оглянулся и крикнул Герде:

– Беги!

Герда, сжавшаяся в клубок под медвежьей дохой, не двинулась с места. Волки в упряжке подпрыгивали и тявкали, как щенки при виде большего хищника.

– Беги!

Ярко-алая волна огня метнулась к повозке – но разбилась бессильно, наткнувшись на ледяную стену. Только тогда Герда откинула доху, выскочила из саней и побежала.

Луна вырвалась из-за горизонта, и по разрушенному заводу рассыпались длинные тени. Костяные пальцы луны зашарили в пепелище, словно разыскивая уцелевшие безделушки. Клювоносую маску. Очки машиниста. Бегущую по руинам девчонку.

Пустырь раскинулся за воротами серебряным озером. Герда, бросившаяся поначалу туда, резко свернула. В ярком свете луны на пустыре был заметен каждый камень, каждый обгоревший куст. И там ворочались приходящие в себя Стражи.

Депо справа превратилось в мешанину досок и погнутых рельсов. Горбатый корпус дрезины щерился диковинным зверем. Зубы зверя маслянисто блестели.

Слева, напротив проходной, виднелось длинное здание. Заводской корпус – кажется, морозильный цех. Когда-то там работал Иенс. Огонь опалил кирпичные стены, но кладка пока держалась.

Герда перепрыгнула через пути и побежала к цеху.

– Ты все равно ее не спасешь! – проорала Война.

Кей выглядел сейчас не лучше R. Пламя все же прорвалось сквозь ледяную преграду, спалив ему ресницы и брови. В белом свете луны лицо Кея казалось маской. Черной карнавальной маской. Дафна вспомнила, как Кей не любил маски.

– Ритуал не остановить.

R давно уже кинулся следом за девкой. Кей и Дафна стояли друг напротив друга. Война раздувала ноздри. Кей протирал запорошенные пеплом глаза.

– Да пошел ты в бездну!

Дафна развернулась, побежала к цеху. И кувырком полетела на землю – Кей, непонятно как опередивший ее, поставил подножку.

– Ах, ты так?!..

Ворота морозильного корпуса были распахнуты настежь. Левая створка висела на одной петле. Когда Герда пробегала мимо, петли заскрипели, будто жалуясь человеку на свою беду. «Или, – подумала девушка, – они хотят предать меня. Выдать тем, кто хочет меня убить».

Окон внутри цеха не было, а электрические лампы под потолком погасли. Только белый прямоугольник от двери, а дальше сплетение странных теней. Герда заметалась между змеистыми лентами конвейеров, от которых пахло жженой резиной. Ее шаги гулко отдавались под высоким сводом – и спустя минуту или две девушка уловила звук чужих. Осторожная, крадущаяся походка. Так не могла идти Война. И Кей не мог. Значит, это тот, третий, страшный двойник Иенса.

– Герда, – позвал знакомый и незнакомый голос. – Я знаю, что ты здесь. Я слышу, как ты дышишь. Слышу, как бьется твое сердце. Выходи, я не причиню тебе вреда. Нам надо поговорить.

Герда, присевшая на корточки в разбитой диспетчерской будке, отчаянно огляделась. Горбатая тень у двери сделала шаг вперед, и лунный луч отразился от какого-то рычага. Девушка, приподнявшись, с усилием надавила на него обеими руками. Что-то заскрежетало в дальнем конце цеха – и конвейер ожил. Должно быть, в подвале включились аварийные генераторы. Лента со скрипом двинулась вперед. Мимо окна диспетчерской заскользили большие железные лотки, похожие на гробы. Они исчезали в черном проеме у противоположной стены. Из проема донеслось шипение сжатого воздуха. Пахнуло холодом.

– Герда, Герда, – укоризненно произнесла тень, мотнув гребнистой башкой. – Я все равно найду тебя, глупая девчонка. И знаешь что? Этот болван Иенс никогда тебя не любил.

«Неправда!» – хотела выкрикнуть Герда, но преследователю только того и надо было.

Девушка зажала ладонью рот, не двигаясь с места. Она боялась даже дышать и лишь надеялась, что скрежет конвейера скроет лихорадочный стук ее сердца.

– Если Иенс и был способен любить кого-то, кроме себя… он любил Войну. Восхищался ею. Завидовал мальчишке Кею. Глупо. Кей глупец. W и R – это ведь ее имя. Как он не догадался. Не любовь, Герда, – просто притяжение букв. Два кусочка мозаики, подходящие друг другу. Теперь я это знаю.

«Неправда», – снова подумала Герда.

Она не могла видеть говорившего – только длиннохвостую ящероподобную тень, и тень эта медленно надвигалась, скользя по железным ящикам.

– Здесь, в Городе, нет любви. Если и была, то вся сдохла. Правильно говорила Миранда – смелость здесь превращается в безрассудство, гордость – в гордыню. А любовь – в ненависть. И только ты… Наверное, дело в том, что ты пришла из Долины. Там, говорят, и воздух чище, и вода вкусней…

Тень упала к самым ее ногам. Герда набрала в грудь воздуха и выскочила из укрытия.

– В Долине уже нет воды! – выкрикнула она. – Колодцы пересохли. А ты врешь. Кей любит ее. Он ее остановит. А ты не Иенс. Ты убил Иенса.

– А вот и нет, – возразил невидимый собеседник и выступил на свет.

Это был Иенс. В клетчатом пальто, с разноцветным шарфом на шее, тощий, остроносый, с горящими нездоровым румянцем щеками. Он смотрел на Герду жадно и жалобно.

– Мы могли бы уйти, – сказал он. – Мы могли бы уйти вместе, только ты и я. Я ведь тоже хочу сидеть с тобой у стола, и чтобы керосиновая лампа горела… чтобы все забыли о нас. Просто подойди ко мне.

Иенс протянул ей руку. Ладонь со следами химических ожогов, пятнистые от красителей пальцы – Герда знала их до последнего заусенца. Засаленные обшлага пальто. Костлявые запястья. Девушка сделала шаг назад и замотала головой:

– Ты не Иенс. Врешь. У тебя глаза убийцы.

– Пусть так, – легко согласилась тень, и ложный облик распался. – Пусть так. И все же ты пойдешь со мной.

Герда беспомощно оглянулась. Она была бы рада сейчас увидеть кого угодно, даже Войну. У той, по крайней мере, были причины ее ненавидеть. И Война не стала бы врать и прикидываться кем-то другим…

Взгляд девушки упал на ползущий мимо лоток. Железный ящик в рост человека, крышка откинута. Если захлопнуть ее и удерживать изо всей силы, можно переждать до прихода Кея. Если только он придет…

Герда мотнула головой и, увернувшись от протянутой когтистой клешни, прыгнула в ящик. Крышка загрохотала, вставая на место. Где-то внутри сработала автоматическая защелка. Запирающий механизм зашипел, герметизируя дверь.

– Вот стерва, – отчетливо произнес R и кинулся к ящику.

Но конвейер неожиданно дернулся и споро понес добычу в дышащую холодом пасть морозильника. Гигантский варан метнулся следом – и истошно задергал лапами, поскользнувшись на невесть откуда взявшейся ледяной корке. На границе зрения мелькнуло белое одутловатое лицо. Конечно, это не мог быть Фрост – ведь пламя падучей звезды должно было превратить и его, и проклятое Зеркало «Ничто» в лужу талой воды… Или мог?

Наверное, со стороны это выглядело смешно. Кей и W бежали к цеху наперегонки, то и дело сбивая друг друга с ног. Ни дать ни взять играющие на лужайке перед домом ребятишки. Только вместо лужайки – вонючая гарь, вместо дома – угрюмая заводская постройка, а вместо ребятишек…

– Дура! – вопил Кей. – Ты же себя угробишь! Нельзя победить Месть!

– А вот посмотрим! – орала в ответ Война, бойко работая ногами.

Кей тряхнул ладонью, словно сбрасывая невидимые капли, и землю сковала наледь. Дафна перескочила через сверкнувшую в лунном свете полоску льда и угостила соперника огненным сгустком. Кей увернулся.

Парочка направлялась не к главным воротам корпуса, под которые уходили две тусклые змеи рельсов, – она неслась к задней двери. То есть Кей несся к задней двери, поскольку отлично знал план цеха, а Дафна мчалась рядом. У самого входа валялась погнутая винтовка и темнел какой-то ворох – все, что осталось от выбежавшего из цеха охранника. Завидев на фоне обугленной кирпичной кладки прямоугольник дверного проема, Война наддала. Кей не отставал.

В цех они влетели бок о бок, задыхаясь и отпихивая друг друга локтями. Уже внутри Дафна ухитрилась ловко лягнуть Кея под колено, и юноша полетел на пол.

– Раз-два-три! – заорала во весь голос Госпожа Война. – Я внутри! Раз-два, с плеч слетает голова! Раз-раз, вижу вас!

– Тише, – прошипел с пола Кей.

Впереди виднелась выкрашенная серой краской стена. Железную дверь в ней обметало изморозью. Издалека, с другой стороны цеха, доносились скрежет и механическое постукивание.

– Так, и что тут у нас? – протянула Война. Вцепившись в железную дверь, она поднатужилась – и свернула преграду с петель. – О-ой! – затрясла обмороженными руками.

В комнату за дверью со свистом ворвался воздух. Вспыхнули бледные люминесцентные лампы. По стенам до самого потолка тянулись ряды труб, воздухозаборников и блестящих медью клапанов. На полу вода мешалась с ледяной коркой, а весь потолок занимала огромная серебряная пластина. Рывками двигалась лента конвейера. По конвейеру ехал железный лоток.

Когда двое ворвались в комнату, крышка лотка откинулась, словно приглашая зрителей взглянуть на то, что внутри.

Девушка в платье из сверкающего инея казалась спящей в гробу сказочной принцессой. Рыжие волосы мороз не тронул, и они яркими прядями разметались по белому. Длинные ресницы как будто подрагивали во сне, а слезы застыли на щеках ледяными дорожками. Сходство с принцессой из сказки портило лишь выражение ужаса и мучительной боли, исказившее лицо мертвой.

– Нет, – сказал Кей.

– Два – один, – сказала Война и зло захлопнула крышку ящика. Обернувшись к Кею, она добавила почти виновато: – Извини. Она не заслужила такой смерти. Никто не заслуживает… – И осеклась, заметив, куда смотрит Кей.

Он не глядел на лоток с телом Герды. Нахмурившись, Кей уставился на потолок, где серебряную поверхность замутила тонкая пленка влаги. Сейчас, когда смертный мороз вытек из комнаты, пленка набухла редкими тяжелыми каплями. Одна сорвалась вниз и размазалась по лбу юноши. Должно быть, и в глаз попала, потому что Кей, скривившись, вскинул ладонь к лицу. Вторую руку он отчего-то прижал к груди.

– Ах, вот оно что, – медленно проговорила Война. – Скорбишь о своем драгоценном зеркале. А я было на секунду поверила, что в тебе осталось…

Но что, по мнению Дафны, в нем осталось, молодой человек так и не узнал. Противоположная стена комнаты разлетелась облаком кирпичной пыли. В проломе показалась угловатая, ребристая, чудовищная фигура: огромный, вставший на дыбы ящер с черным гребнем на длиннорылой башке и треугольными наростами за спиной. Наросты, присыпанные кирпичным крошевом, подрагивали, натягивалась голая кожа. Кею показалось, что эти культяпки напоминают едва проклюнувшиеся крылья.

– Стой! Дафна, не надо…

Его крик утонул в гуле и треске. На месте Госпожи W к потолку взметнулся огненный столб. Белое, нестерпимо яркое пламя ослепило и обожгло Кея. Он отшатнулся, закрываясь рукой. Огонь поглотил гроб со спящей принцессой, человека-ящера, конвейер, стену и всю заднюю часть цеха. Пробив крышу, пламя стрелой устремилось вверх, в ночное небо над Городом. Все другие огни притухли, посрамленные этим невероятным салютом.

Стрела Аримана с ревом набрала высоту, а затем развернулась на северо-запад, к цепи окружающих Долину гор.

Эпилог

Пророчество

Особняк разграбили, но поджечь не смогли – сработали охранные заклинания Фроста. Уцелела и кладовка с зеркалами. До нее не дотянулись ни жадные руки погромщиков, ни желтые когти луны. Все так же мерцала запыленная лампочка под потолком. Все так же бледно светилась поверхность продолговатого зеркала у левой стены и высокого узкого – у правой. Мальчишка в правом зеркале прижимал лицо к стеклу. Расплющив нос, щурился, пытался разглядеть, что там, снаружи.

Снаружи был Кей. Он стоял у зеркала и покусывал ноготь. Скверная детская привычка, о которой молодой хозяин Города почти забыл – и вот же, вспомнилось. Мальчик за стеклом, вдохновившись, тоже запустил палец в рот.

Пугало, сидевший в углу, надвинул шляпу на глаза и помалкивал.

Молчание тянулось долго.

Наконец Кей, не поднимая головы и не повышая голоса, сказал:

– Ну же, Фрост, выходите. Я знаю, что вы здесь.

В пустоте что-то завозилось, и из воздуха соткался упитанный господин в белейшем костюме.

– Да, мессир? Чем я могу быть вам полезен?

Кей окинул его задумчивым взглядом:

– Давно собирался вас спросить. Куда Королева дела осколки четвертого Зеркала?

– Простите, мессир?

– Зеркало «Спокойствие». Вторая «T» в слове «Eternity». Старуха разбила его, но она бережлива. Небось заначила где-нибудь пару осколков?

Фрост передернул плечами:

– Не понимаю вас, мессир.

– Нет? Сейчас поймете. Как вам удалось выжить?

– Выжить, мессир?

– Да, выжить, Фрост. Завод выглядит так, словно его коптили в дубовой бочке. От башни правления осталась одна зола. Зеркало растаяло. А вы как огурчик.

Голем брюзгливо выпятил нижнюю губу:

– Это допрос, мессир?

– Считайте, что да. Это допрос.

Фрост покачал головой:

– Не думаю, что у вас есть право меня допрашивать.

– Вот как? – Кей заломил бровь; голем смотрел бесстрастно и холодно. – И когда же я утратил это право?

– Вы не оправдали моих надежд… мастер Джейкоб. Вы не смогли убить девушку. Вы допустили, чтобы власть захватили другие. Из вас не вышло достойного продолжателя дела моей Госпожи.

– В самом деле? – Кей улыбнулся.

Дафна, увидев такую улыбку, немедленно перекинулась бы в Господина W и схватилась за меч. Фрост знал хозяина хуже. Или полагал, что, пережив пламя падучей звезды, переживет и прочие неприятности.

– Да, мастер Джейкоб. Разрешите откланяться. За зеркалами я пришлю позже. – Коротко кивнув, голем сделал шаг к двери.

Кей шагнул следом:

– Как же так, Фрост? Мы столько времени провели вместе. Столько общих воспоминаний. Неужели ты даже не обнимешь меня на прощание?

Важная физиономия голема приняла удивленное выражение:

– Мессир?..

Кей одним хищным движением пересек разделявшее их расстояние и выкинул вперед руку. Если голем и хотел попятиться, то не успел. Тонкие пальцы вонзились в белый сюртук, пробили жилет и рубашку и погрузились в плоть. Слуга Королевы закричал. Спустя секунду крик оборвался и то, что было Фростом, обрушилось на пол грудой грязного снега.

Кей внимательно изучил свой трофей. Длинный заостренный осколок зеркала. Незамутненно ясное стекло, лишь по краям обметанное тонкой поволокой инея. Иней под пальцами Кея не таял.

– Так я и думал, – сказал молодой человек.

Бубенчики Пугала брякнули. Кей ответил, не оборачиваясь:

– Да, я знаю, что он растает и ты промокнешь. Помолчи. Я жду гостей.

Бубенчики звякнули вопросительно.

– Нет, не приглашал. Эти гости приходят без спросу.

И снова звон.

– Козырь, друг мой Пугало. В картах это зовется козырем, и держат его в рукаве.

Гости пришли спустя два часа. Все это время Кей не покидал кладовой. Он сидел на полу рядом с Пугалом, вертя осколок стекла и словно не замечая ни равнодушного свечения слева, ни любопытного взгляда справа. Затем что-то изменилось.

Не звук – хотя, возможно, и звук: сухой треск, пощелкивание, работа тысяч и тысяч маленьких острых зубов. Не запах, хотя, кажется, в тесной комнатке потянуло гнилью, падалью и помойкой. Движение в левом зеркале – мелькнул серый свалявшийся бок. Это не могла быть крыса, потому что такие огромные крысы не водятся даже на нижнем уровне катакомб. И все же…

Кей встрепенулся и быстро спрятал осколок в рукав. Теперь серая туша заполнила оба зеркала. Красными бусинками загорелись глаза. Крыса – если это все-таки была крыса, – громадная семиглавая крыса размером с быка повела усами и проверещала:

– Нас здесь ждут!

– Нас заждались.

– Здесь вкусно пахнет.

– Мясом и кровью.

– И па́рящей требухой.

– Нам приготовили пир.

– Мы пришли пировать.

Молодой человек, сощурившись, всмотрелся в правое зеркало. Заключенный в нем мальчишка совсем исчез за ворочающейся семителой тушей. «Ему уже не выбраться», – подумал Кей, и мысль эта отдавала горечью.

– Не рано ли радуешься? – тихо спросил хозяин особняка. – Она сильнее их всех. Если Ариман воплотится в ней, тебе несдобровать, старая. Она очень не любит крыс.

Крысиные головы захихикали:

– Мальчик еще не понял?

– Девочка Война умрет, как и остальные.

– Она будет сражаться до последнего.

– Две армии, мстящие друг другу за давнее поражение.

– Двое, схватившиеся из мести на меже.

– А когда они истребят друг друга, с ними умрет и Месть.

– И тогда придет Он – и накроет нам праздничный стол.

Кей нахмурился:

– Но Ритуал…

Крысиный Король ударил семью хвостами.

– Одно из имен Аримана, мальчик, – Великий Обманщик. Ариман обманул и их. Мы говорим, мы уверяем, мы знаем точно: умрут все.

Кей медленно поднялся на ноги и подошел к стене. Правое зеркало казалось более надежным. На нем не было следов красной губной помады.

– Где? – спросил юноша, приближаясь к стеклу. – Где это случится?

Стекло пахло крысами.

– Там, где все началось.

– На изнанке зеркала.

– На изнанке мира.

– На изнанке Реальности.

– У Семи Колодцев.

– В Долине.

– В Долине.

– Долина, – шепнул Кей. – Пророчество…

Бубенчики Пугала громко брякнули. Крыса насторожилась:

– Что оно сказало?

Кей отмахнулся:

– Ничего. Тебе все равно не понять. Ответь лучше, как я могу остановить Ритуал. Как я могу ее спасти?

Крысиный Король почесал за ухом третьей головы кончиком сросшегося до середины хвоста. Открыв узкую пасть, третья голова прошипела:

– Это будет стоить дорого.

– Очень дорого, – хмыкнула четвертая.

– Необычайно, – подтвердила пятая.

Кей пожал плечами:

– Ты ведь за этим и явилась? Чтобы заключить сделку? Ты отпускаешь человека в Багдад, встретив его в Дамаске. Ты уводишь из города крыс, чтобы затем увести детей. Ты любишь держать смертных на поводке, но у меня есть для тебя кое-что получше.

Крысиные головы закивали:

– Умный мальчик.

– Хитрый мальчик.

– Нам нужна плоть.

– Нужна форма.

– Дай нам имя, чтобы мы могли войти в твой мир.

– R и T.

– Rat. Наше имя.

– Ты получишь его, – подтвердил Кей.

Крысиный Король сердито зашипел:

– Девочка тоже обещала.

– Не сдержала обещания.

– Имя сейчас.

– Нужно сейчас.

– Дай сейчас.

Семь пар рубиновых глаз уставились на Кея из глубины зеркала. Семиконечный хвост хлестнул по бокам, покрытым комковатой сырой шерстью. Из семи пастей пахнуло мертвецким смрадом.

Юноша отступил от стены к центру комнаты. Ему впервые за много лет сделалось страшно. Он уже играл со Смертью, но тогда Дафна была рядом. От последней мысли боль, тлевшая в левом глазу и в груди еще с морозильного цеха, усилилась. Показалось даже, что глухо стукнуло сердце – стукнуло один раз и замолчало.

– Бери, – охрипшим голосом произнес Кей.

Тысячи маленьких острых зубов впились в стекло и принялись грызть зеркало изнутри. Черная дыра все расширялась, крысы грызли всё нетерпеливее. Через несколько секунд в кладовую хлынул серый поток.

Кей попятился. Он не боялся крыс, но от вони, писка и скрежета по коже пробежали мурашки. Буро-серое лоскутное одеяло под ногами заколыхалось, и из него выросла маленькая фигурка. Девочка в мышиного цвета платьице, с ядовито-розовым бантом в жидких волосах.

– Не всё, – пискнула она. – Ты отдал не всё. – И выставила грязную ладошку.

– Чего еще ты хочешь?

– Поцелуй Королевы. Осколок зеркала R. Он наш. Отдай его нам.

Левый глаз Кея пронзила острая боль. Закричав, юноша упал на колени. Из-под пальцев, прижатых к лицу, потекла кровь.

Когда Кей снова смог видеть, девочки в комнате уже не было. Огромная, семиглавая и семителая крыса выбралась на свободу. Расправила лапы и хвост. Повела носами, принюхиваясь к запахам живого мира. Мир, открывшийся ей, пах сладостно.

– Теперь я отвечу, – сказал Крысиный Король.

Боль пульсировала в опустевшей глазнице. Кей стиснул зубы. Надо терпеть.

– Ты не сможешь ее спасти.

– Для того чтобы спасти, ее надо остановить.

– Но Война не остановится.

– Она будет идти и идти.

– Пока не ослабеет.

– Пока не упадет.

– Пока не умрет.

– Мы ответили, – хором сказали головы. – А теперь мы хотим есть. Мы голодны. Мы сожрем тебя, а затем и всех остальных.

Кей заставил себя встать на ноги. Крыса была громадна, ее туша заполняла все пространство кладовки. Всюду были клочковатый мех, зубы, усы и запах помойки.

Губы не подчинялись Кею, судорога скрутила левую часть лица – и все же он сумел выговорить:

– Я так не думаю.

– Что?

– Не думаю, что вы съедите меня, а затем и всех остальных.

– Почему?

– Вас остановлю я. А Войну может остановить поражение.

Он провел рукой по рубашке, стирая с пальцев кровь. Слева в груди что-то билось: отчаянное, живое и суматошное, разгонявшее по венам тепло и боль. Он позволил себе еще минуту наслаждаться этим забытым чувством. Лед сковывал сердце так долго…

– «Когда любовь станет льдом, лед – любовью, а поражение – победой…» А я-то считал, что Пустынник бредил. Наверное, он и вправду был святым…

– О чем ты? – забеспокоились крысы.

– Поражение. Defeat. Орфографически выходит неверно, но, надеюсь, достаточно и правильного звучания.

С этими словами Кей повел кистью, и в ладонь скользнул прохладный осколок. Быстро сжав пальцы, юноша размахнулся и всадил кусок ледяного стекла туда, где билось горячее и живое. Сердце стукнуло еще раз, одарив прощальным теплом – и замолчало навсегда. Из этой раны кровь не текла, зато Кей почувствовал, как уходят боль и страх, отчаяние и усталость. Холодное спокойствие сковало его, как лед сковывает истомившуюся от морозов землю.

– Defeat. Death и T – думаю, этого хватит. А сейчас ты пойдешь со мной.

Крыса взвизгнула и метнулась к двери, однако не тут-то было. Тонкопалая рука вцепилась в сросшийся у основания хвост. Крысиный Король забился, заклацал зубами, но Кей уверенно и безжалостно потащил добычу в черный провал изгрызенного зеркала R.

…Она шла. На пути ее вставали армии – и она проходила сквозь ряды солдат, оставляя позади искромсанные трупы. Она шла. На пути ее вставали города, зеленые парки, сады и просвеченные солнцем проспекты. Позади оставались руины. Она шла, и каждый шаг давался все тяжелее. Уже много дней она шагала по разоренной и выжженной земле, где не было ничего живого. Она опустилась бы на груды обломков, она присела бы отдохнуть, но Голос за спиной подгонял.

«Иди, – говорил он. – То, что ты ищешь, впереди».

И она шла. Она верила Голосу.

Иногда через дорогу тянулась цепочка собачьих или человечьих следов. Иногда попадался лагерь с лохмотьями брезентовых палаток и ржавыми жестянками, в которых копилась дождевая вода. Иногда в тучах впереди мерещилось солнце, но это было лишь пламя далеких разрывов. Ниже, над самым горизонтом, сходились и расходились какие-то точки – то ли воронье, то ли вражеские аэропланы. Оттуда доносился сухой стрекот, словно сверчки или цикады решили устроить концерт. Но кажется, здесь давно уже не было ни сверчков, ни цикад.

Через миллион миллионов лет, а может, и больше, она очутилась в разрушенном городе. Город был похож и одновременно не похож на что-то из прошлого. В центре вздымался к низкому небу обугленный клык – развалины высокой башни. Идущая откуда-то знала, что башня звалась Смотровой, но откуда – сказать не могла.

Она побрела по широкому проспекту, изрытому воронками. В воронках стояла тухлая зеленая вода. Позади осталась изувеченная бомбежкой площадь, где раскинулись щупальца мертвого кракена – городского фонтана. Бассейн заполняла черная жижа.

Не решившись подойти к бассейну, она свернула налево, в один из проулков. Здесь даже сохранились дома. Нижние этажи покрывала копоть, но выше краснели черепичные крыши. За рядом домов показалась широкая улица, и на другой ее стороне – старинный особняк, окруженный садом. Чугунные завитки ограды, засохшие деревья за ней – все это было знакомо и в то же время отдавало чужиной, словно правое сменилось левым, а прямое – кривым.

«Не ходи туда, – предостерег Голос. – Там нет того, что ты ищешь».

«А что я ищу?» – хотела спросить она, поднимаясь на крыльцо и переступая через высокий порог. Голос за спиной зашипел почти по-змеиному.

В холле ее встретили мрак и паутина, запах сырости и плесени, известковые потеки на стенах. Дальше, вверх по лестнице и сквозь путаницу переходов. Она шла, ведя рукой по стене, и пальцы узнавали штукатурку, словно оглаживали ее уже не раз. Так не гладят стену дома. Так гладят лицо… чье лицо?

Свет лился из-за угла. Тусклый, неровный, он то вспыхивал тревожно, то снова гас, превращаясь в чуть заметный отблеск на половицах.

Дверь. Открытая дверь. Она вошла.

Тесная комнатушка. Лампочка под потолком. У левой стены разбитое зеркало – казалось, стекло выгрызли из рамы зубами. У правой, спиной к вошедшей, стоял человек.

Высокий. Сухопарый. В изодранной закопченной рубашке.

Человек развернулся на звук шагов.

На месте его левого глаза зияла дыра. Правый глаз прикрыт веком, и не разобрать, какого он цвета. Заострившиеся черты, желтая, изрезанная ранними морщинам кожа. Светлые – или седые? – волосы по плечи. И все же в высоком лбу, в разлете бровей, рисунке губ осталось что-то юношеское – словно человек постарел на двадцать лет за один день. Приглядевшись, она подумала, что незнакомца грызет какая-то тяжелая болезнь, точит изнутри тысячами острых зубов.

За спиной человека в раме светилось высокое и узкое зеркало. Зеркало, собранное из осколков. Паутиной расходились трещины, показывая места стыка. Руки незнакомца были изрезаны в кровь, так что зеркало, наверное, собрал он.

– Я ждал тебя, – тихо сказал человек. – Миллион миллионов лет, а может, и больше.

Голос за спиной прошипел: «Он лжет! Он всегда лгал!»

Странница не знала, прав ли Голос, – ведь этого человека она совсем не помнила.

Пожав плечами, она развернулась и шагнула к двери. Надо было идти дальше. Какое ей дело до уродливого калеки?

– Стой.

Непонятно как человек снова очутился перед ней и заступил дорогу.

Она усмехнулась. Что ж, одним мертвецом больше. Ее не остановит никто.

Она шагнула вперед – и наткнулась на невидимую стену. К незнакомцу невозможно было приблизиться. И нельзя его обойти. Ноги словно завязли в трясине. Тягучая резина сдавила со всех сторон, хотя комната оставалась пустой – не считая ее и калеки.

– Дальше ты не пойдешь, Дафна.

Странница недоуменно вскинула голову. Человек обращался к ней, и давление чуть ослабло. Она поднесла руки к лицу: маленькие, но крепкие ладони в жестких мозолях, пахнущие пороховой гарью. Справа почудилось движение. Резко обернувшись, она увидела в зеркале свое отражение.

Тощая, смуглокожая, угловатая девчонка с раскосыми глазами, в растянутой майке с одной-единственной буквой на груди. «R». Буква «R» что-то означала, но что?

«Убей его», – прошипел Голос за спиной, наливаясь злобой.

Она мотнула головой. Убить… убить можно всегда. Если она – Дафна? – что-то и помнила о себе, так это то, с какой легкостью ей удавалось обрывать чужую жизнь. Но вставший у нее на пути человек… его странная сила мешала и одновременно вызывала острое любопытство.

Снаружи, за стенами дома, послышался шум. Кто-то взвыл вдалеке – как будто ее колебания разозлили древнее, спавшее до поры до времени чудовище. Лампочка под потолком замигала тревожнее.

«Убей!»

Она – Война – Дафна снова попробовала шагнуть вперед. Не получилось. Зато незнакомец сам сделал шаг к ней. Глядя на девчонку сверху вниз, он спросил:

– Неужели ты меня совсем не помнишь?

Дафна мотнула головой. До сегодняшнего дня она не помнила даже собственного имени. И этого, одноглазого, изуродованного, тоже не помнила.

– Жаль. Впрочем, не важно.

Отдаленный рев надвигался, ширился, становился все яростнее. Что-то мчалось сюда, круша стекла и ставни, руша стены, что-то близилось быстро и неумолимо. Еще секунда, и оно ударило в дверь кладовой – раз, другой, третий. Четвертого удара дверь не выдержала и слетела с петель. Комнату наполнила грозовая тьма. За порогом уже не осталось ни стен, ни крыши, ни самого города – только ночь, пронизанная зарницами, черно-багровая, как кровоподтек. Из ночи перло огромное, завывающее, неудержимое. Вот блеснул смоляной зрак, разинулась длинная зубастая пасть, вот нетопыриные крылья раскинулись, заполнив полнеба. Дракон. Дафна почти рассмеялась от облегчения. Это был Дракон. Тот, кто говорил с ней все это время, подгоняя вперед и вперед, шепча и угрожая, уговаривая и льстя, оказался всего-то навсего Драконом. А Дракона можно убить.

Она дернулась вперед – но запястье перехватили холодные пальцы.

– Нет. Туда ты не пойдешь.

Она помнила это прикосновение. Эту прохладу, разлившуюся по телу, усмирившую боль ожогов снаружи и внутри.

– Кей?!

Дракон заревел. Из пасти его вырвалось пламя.

Человек с лицом мертвеца и руками Кея заслонил ее собой и отшвырнул прочь, прямо в белый прямоугольник зеркала.

– Кееееей!!!

И был свет. И была боль.

Солнце над Долиной стояло в самом зените. Если, конечно, это было солнце. Если небо не было еще одним, огромным зеркалом, отражавшим раскаленный добела огненный столб. Столб трепетал в раскаленном воздухе у Третьего Колодца. А может, у Второго или даже Шестого – теперь их было не отличить. Песок засыпал поля, засыпал конопляные делянки и тыквенные бахчи, засыпал дома с округлыми крышами, сараи для ездовых страусов и варанов, засыпал кости самих животных и их хозяев. Осталась лишь желтая пустыня с морщинами дюн и семь дыр в ней, семь незаросших ран – семь скважин, набитых под завязку все тем же песком. Только узкий ободок колодезной кладки отделял песок снаружи от песка внутри.

Сейчас песок плавился от жара, спекаясь в стекло.

Стекло вверху и стекло внизу, шарик солнца, сплюснутый между двумя стеклами, соединяющая их нить огня и синяя полоска гор на горизонте. Здесь не было даже теней.

Ах, нет. Одна тень все же была. Бледная, но четкая, она тянулась от того колодца, рядом с которым горел огненный столб. На песок, серым по желтому, легло очертание колодезной кладки и притулившегося на ней разрисованного мешка в широкополой шляпе. Откуда мешок взялся в безлюдной и безводной пустыне, где вымерли даже стервятники, – неизвестно.

Щуря нарисованные глаза, Пугало глядел в огонь. Некоторое время его ожидание было напрасным. Затем пламя дрогнуло, распавшись на отдельные языки. В белом зареве появились цвета: болотно-зеленый, алый, багряно-черный, венозно-синий и золотой. Радуга, бьющая из земли в небо, вспыхнула, болезненно изогнулась и выплюнула на песок человеческую фигурку. И угасла.

– Кей!!!

Существо, исторгнутое огнем, поднялось на четвереньки и оказалось невысокой девушкой в изодранной майке и мешковатых штанах. Девушка крутанулась на месте, словно надеясь увидеть за спиной кого-то еще. Но там не было ничего, кроме пустыни и лужи расплавленного песка. Лужа быстро затягивалась карамельного цвета коркой. Девушка слепо зашарила в воздухе. Пустота. Струи жара текли над безжизненными барханами.

Пугало вздохнул и брякнул бубенцами.

Девушка обернулась:

– Он не придет?

Пугало вновь зазвенел, и на сей раз Госпожа W, или Война, или просто Дафна различила в этом звоне слова:

«Я не знаю».

– Ты не знаешь? Он остался там навсегда?

«Он должен удерживать того, второго. И теперь он носит в себе Смерть».

Дафна хлюпнула носом. Неосознанно она провела рукой по лицу. Слезы размазались, оставив на впалых щеках грязные разводы.

– Смерть убьет его, да? Сгрызет изнутри?

«Не думаю. Он всегда был упрям».

Девушка устало поднялась на ноги. Загребая ботинками песок, подошла к колодцу и опустилась на горячую кладку рядом с Пугалом.

В небе что-то происходило. Белое сияние сменилось серой дымкой. От гор поползли клочковатые облака, затягивая выцветшую синеву. Порыв холодного ветра пронесся над барханами. Еще несколько минут – и упали первые капли.

Дафна подставила ладонь под дождь. Песок быстро покрывался темными оспинами. Вскоре тучи прорвались, и ливень хлынул вовсю. Вода смывала пыль и жар, желтеющие в песке кости и фундаменты саманных построек. Пенные потоки ринулись с гор. Дождь клокотал свирепо, яростно и свободно – и ничего не было слышно, кроме шума и плеска дождя.

– Это конец, – тихо сказала Дафна.

Ее майка намокла, облепив узкие плечи с выступающими лопатками. В ботинках хлюпала вода.

«Нет, – прозвенел Пугало, – это только начало».

Девушка вздрогнула и обернулась к нему. Дождь, поглотивший все, не сумел размыть масляную краску. Глаза Пугала лукаво щурились, а широкий рот расплылся в ухмылке.

«Пророчество исполнилось, – брякнули бубенцы. – Круг разорван».

– Откуда ты знаешь?

Песчаный голем рассмеялся и крикнул во весь голос:

– Песок пустыни знает ответ! Значит, знаю и я. Вот послушай:

Когда осколки неба падут на твердь,

Когда Трое сменят Одну,

Когда отец напоит кровью сына,

Когда сын напоит кровью отца,

Когда любовь станет льдом,

Лед – любовью,

А поражение – победой,

Семь Колодцев наполнятся живой водой.

И вода не иссякнет.

Девчонка в промокшей майке плакала, уже не скрываясь, и слезы ее сливались с дождевой водой.

А тем временем на другой стороне реальности, за цепью синих гор, в опаленном пожарами Городе люди выбирались из разоренных домов, из подвалов, из катакомб и щелей и радовались дождю.

Занавес

Примечания

1

Polyclinic – поликлиника (англ.). Здесь требуется пояснение. Конечно, письменным языком Третьего Круга был не английский, так же как разговорным – не русский. И все же авторы взяли на себя смелость передать некоторые особенности письменности с помощью английского. Итак, читателям следует знать, что, во-первых, письменная речь горожан сильно отличалась от устной; во-вторых, при написании слов использовались только согласные буквы (т. н. консонантное письмо, принятое в современном иврите и арабском) и лишь в начальных школах под ними ставили огласовки. Таким образом, в письменных источниках очень большое значение отводилось контексту: ведь сочетание букв RS с равным успехом может означать и невинную розу (rose), и призыв к бунту – «Восстаньте!» («Rise!»). Авторы также заменили местные денежные единицы долларами, а единицы измерения длины – футами и ярдами. По аналогии с американскими долларами, название которых произошло от серебряных голландских талеров, основной валютой Третьего Круга до прихода Господ оставались монеты, отчеканенные мастерами-троллями. После смены власти деньги резко обесценились и в обиход вошли бумажные банкноты.

2

Pharmacy – аптека (англ.).

3

Private parking – частная парковка (англ.).

4

Key – ключ (англ.).

5

Придурки (исп.).

6

«Y como la tarantula» – строка из стихотворения Федерико Гарсиа Лорки «Шесть струн».

7

E bine – типа того (рум.).

8

Междометие, выражающее досаду; аналогично русскому «Блин!» (исп.).

9

Дурак, простофиля (исп.).

10

Чумная палочка (лат.).

11

Вино (англ.).

12

Победитель (англ.).

13

Вода (англ.).

14

Каштан (англ.).

15

Идиот; букв.: онанист (англ., жарг.).

16

To wrap – заворачивать, сворачивать, завершать какое-то действие (англ.).

17

Красавица (исп.).

18

Засранец (исп.).

19

Бедняга, неудачник (исп.).

20

Здесь: Старая Госпожа (тролльск.).

21

Малыш (исп.).

22

Стихи Бориса Херсонского.

23

Месть (англ.).

24

Eternal Power – Вечная Власть (англ.).

25

Стихи Александра Лоскутова.

26

«Лили Марлен», стихи Ханса Ляйпа. (Здесь и далее цит. в пер. Иосифа Бродского.)

27

Time, Reality (англ.).

28

Nothing (англ.).

29

Tranquility (англ.).

30

Youth (англ.).

31

Доктор Чума (ит.). Маску Доктора Чумы надевали врачи во время чумной эпидемии. В ее длинный клювообразный нос помещали ароматические вещества, якобы предохраняющие от заразы. Позднее маска стала одним из атрибутов карнавалов.

Content

Юлия Зонис, Екатерина Чернявская
Хозяин зеркал
Роман-спектакль в трех действиях

Пролог Торговцы ненавистью

Действие первое Ледяной герцог

Глава 1 Пой, ласточка

Глава 2 Рождение «Звезды»

Глава 3 «Механический цветок»

Глава 4 Меценат

Глава 5 Перекресток

Интерлюдия Lux in Tenebris

Действие второе Маленькая разбойница

Глава 6 Месть «Цветка»

Глава 7 Снежная орхидея

Глава 8 Лягушонок Оскар

Глава 9 Бабочка на снегу

Глава 10 Мера всем вещам

Интерлюдия Крысиный король

Действие третье Вечная власть

Глава 11 Странная клетка и другие приключения Рэма Думкопфа, авиатора

Глава 12 Долгие проводы

Глава 13 Брат и сестра

Глава 14 Птичка-Свобода

Глава 15 Грехи отцов

Глава 16 Революция, революция!

Глава 17 Ритуал

Эпилог Пророчество

Примечания