В. В. Мавродин

Рождение новой России

Петр Первый

Детство Петра

В белокаменной Москве, в Кремлевском дворце, в ночь на четверг 30 мая 1672 г. у царицы Натальи Кирилловны, второй жены царя Алексея Михайловича, родился сын Петр. Это был двенадцатый ребенок «Тишайшего».

В 5 часов утра в Успенском соборе служили торжественный молебен. В тот же день в Царицыной Золотой палате был устроен «малый обед», «без зову», «без мест», и сам царь потчевал многочисленных гостей — бояр и окольничих, «ближних» и «думных» людей, стрелецких «голов» и именитых купцов водкой и вином, яблоками, смоквой, цукатами и иными «овощами». Но как торжественно ни праздновали в древнем Московском Кремле появление на свет царского сына, тогда еще никто, конечно, не мог знать, что этот день станет памятным в истории Русского государства как день рождения великого ого преобразователя.

Для царя Алексея Михайловича Петр с самого рождения стал «надежой» династии. Семья Романовых вырождалась. Царь Михаил Федорович, положивший начало династии Романовых, был очень болезненным, хилым, вялым, бесхарактерным человеком. Смолоду он «скорбел ножками», став царем, находился то под влиянием своей матери, «инокини великой старицы Марфы», то под влиянием своего отца, знаменитого «патриарха и великого государя» Филарета, «в миру» — Федора Никитича Романова, который «всеми царскими и ратными делами ведал» и «владетелен был таков», что отодвинул на задний план своего тихоню-сына, покрикивал на него и даже «рукоприкладствовал», используя «отчую» власть. Михаил Федорович как жил, так и сошел в могилу — тихо и незаметно, «преставясь» в горенке своего дворца от тоски и «меланхолии, сиречь кручины».

Из всех его детей остался в живых только Алексей. Впечатлительный и вспыльчивый, скорый на бранное слово и расправу, Алексей, болезненно тучный, рыхлый, обладал пассивным характером, не доводил дел до конца, любил делать своим «ближним» людям добро только потому, что это доставляло ему удовольствие, но не знал и не хотел знать о нуждах народа. Образованный и начитанный, он из-за своей нерешительности не порывал со стариной, но и не отворачивался от новшеств. Страстный охотник, превыше всего любивший охоту с соколами, заправский «урядник сокольничьего пути», большой знаток и любитель церковной службы и «устава», выполнявший роль дьячка и церковного старосты, олицетворение «древнего», «уставного» благочестия, тихой, размеренной дворцовой жизни, полной личных, семейных интересов, инертный и безынициативный Алексей менее всего был пригоден к роли государственного деятеля, а тем более — преобразователя. От первого брака с Марией Ильиничной Милославской у Алексея было пять сыновей и шесть дочерей, но трое сыновей скончались еще при жизни отца, а двое оставшихся в живых, Федор и Иван, болезненные и хилые, не могли быть ни «надежей», ни опорой. Вот почему Алексей Михайлович и его вторая жена Наталья Кирилловна так радовались рождению Петра.

Здоровьем Петр пошел не в отца, а в мать Наталью Кирилловну, в ее род Нарышкиных. И Наталья Кирилловна, и Нарышкины твердо уповали на то, что этот крепкий здоровый ребенок со временем возложит на себя царский венец, возьмет в руки скипетр и державу.

До двух с половиной лет Петра еще окружали кормилицы. Когда их не стало, в детской все же было полно мамок и постельниц. Сам царевич любил шумные, подвижные игры. Вскоре в его горницах появились «конь деревянный потешный», деревянные пушки, «кораблик серебряной сканной с каменьи», «барабанцы», «луки маленькие», булавы, буздыханы, шестоперы, пистоли, «прапорцы» и тому подобные игрушки, свидетельствовавшие о страстной любви его к оружию. Царевич «потешался». Но потешаться надо было с кем-нибудь. И вот у Петра появляются друзья — такие же юные, как и он, или несколькими годами старше: Андрей Артамонович Матвеев на шесть лет старше царевича, Автоном Михайлович Головин, Гавриил Иванович Головкин — будущие сподвижники и соратники преобразователя.

Уже к трем-четырем годам проявились склонности Петра — все его любимые игрушки имели прямое или косвенное отношение к военной «потехе». Так в потехах да забавах прошло раннее детство царевича. Мальчику шел уже четвертый год, когда царскую семью постигло горе.

Давно уже недомогал государь, страдая от цинги и водянки. 19 января 1676 г. «Тишайший» слег и через девять дней скончался. На престол вступил Федор Алексеевич, старший сын от первой жены Алексея Михайловича Марии Ильиничны Милославской.

Родственники Федора Алексеевича — Милославские и его друзья, а их было не мало, едва терпели Наталью Кирилловну и Нарышкиных. Установившийся при дворе покойного Алексея Михайловича взгляд на Петра как на будущего царя усиливал недружелюбное отношение Милославских к вдовствующей царице и ее сыну. И когда вступил на престол Федор, участь Натальи Кирилловны и Петра была решена.

Бывший воспитатель Натальи Кирилловны, «ближний боярин» Алексея Михайловича — Артамон Сергеевич Матвеев был сослан с семьею в глухие дальние края: вначале «с почетом» — воеводой в Верхотурье, а затем всесильный «премьер-министр» царя, как называли Матвеева иностранцы, оказался в «узилище» в городе Пустозерске. Вскоре выслали и старшего брата Натальи Кирилловны — Ивана Кирилловича. Для вдовствующей царицы настало время опалы, «нелюбья». С ней вместе оказался «в нелюбье» и царевич Петр, «уготованный» не так давно придворными к будущему «царя и государя всея Великия, Малыя и Белыя Руси».

Наталья Кирилловна заперлась в своих горенках Кремлевского дворца, где провела безвыездно весь 1676 год. Только в следующем, 1677, году царица выехала в село Коломенское и побывала у Троицы.

Петр, конечно, не понимал того, что творилось вокруг него, не мог осознать перемены в положении матери и в собственной судьбе. Все это прошло мимо его детского разума. Он интересовался по-прежнему разными «потехами», игрой «в войну», а не дворцовыми делами взрослых.

Если Петр и почувствовал перемену, то лишь к концу 1679 г., когда исчезли всякие кормилицы, няньки да мамки и к царевичу приставили «дядек» — Родиона и Тихона Стрешневых да Тимофея Юшкова.

Ни наклонности, ни рано проявившиеся вкусы Петра от этого не изменились. Родион Стрешнев по-прежнему заказывал в хоромы царевича «потешные» палаши и топорики, «сабельцы» и «барабанцы», а Карп Иванов, живописный мастер, на огромном листе александрийский бумаги выводил для Петра «двеннадцать месяцев и беги небесные».

Но вскоре Петр засел за науку.

Один из современников, почитателей и первых историков Петра, Крекшин, в своих «Записках» рассказывает о том, как начали учить Петра.

Царь Федор, крестный отец Петра, обратился к куме-мачехе Наталье Кирилловне со словами: «Пора, государыня, учить крестника».

Царица согласилась.

Начал ли свои занятия Петр сразу же с Никитой Моисеевичем Зотовым, как уверяет Крекшин, или сначала с кем-нибудь из «учительных людей», а уже от него перешел к Зотову, сказать трудно. Во всяком случае, в исторических документах имя подьячего Челобитного приказа Никиты Моисеевича Зотова в роли учителя упоминается лишь с 1683 г. По-видимому, обучению с Зотовым предшествовали грозные события 1682 г.

Стрелецкое восстание 1682 г.

27 апреля 1682 г. в четыре часа пополудни раздались три медленных удара в большой соборный колокол — умер бездетный царь Федор Алексеевич. Престол должен был перейти к одному из двух братьев царя: к родному его брату — Ивану или к единокровному брату — Петру. Все понимали, что слабоумный и болезненный пятнадцатилетний Иван не мог управлять государством. Государем мог быть только здоровый и бойкий умом десятилетний Петр. Началась борьба двух боярских группировок за власть: знаменем одной был Иван, другой — Петр.

В первую группу входили Милославские во главе с Иваном Михайловичем Милославским, старым и многоопытным дворцовым интриганом, Иван и Петр Алексеевичи Толстые, стрелецкие полковники Цыклер, Озеров и др. Главой этой группы стала властолюбивая и деятельная двадцатипятилетняя царевна Софья Алексеевна.

Вторая группировка, Нарышкиных, сильна была Артамоном Сергеевичем Матвеевым, крупнейшим государственным деятелем последних лет царствования «Тишайшего». Сами Нарышкины (отец Натальи Кирилловны и ее братья) как государственные деятели представляли собой фигуры совершенно ничтожные. В состав группировки входили также Долгорукие и Борис Алексеевич Голицын.

По существу эти две группировки ничем особенно друг от друга не отличались. Пожалуй, у Милославских были некоторые преимущества перед Нарышкиными: Милославские были и образованнее, и связей у них было больше, и использовать их они умели лучше.

Только ореол той славы, которую создали Петру Полтава и Гангут, заставлял историков искать в Нарышкиных духовных пастырей и воспитателей Петра. Но Нарышкины выпестовали Петра, не они пробудили в нем преобразователя России.

Борьба Нарышкиных и Милославских была обычной для Московской Руси конца XVII в. борьбой за власть двух боярских группировок. Одна поддерживала Ивана, другая — Петра.

Кто же будет царствовать на Руси — Иван или Петр? Этот вопрос должны были решать Освященный Собор, Боярская дума и, наконец, Земский Собор. Сборы потребовали немного времени: вся Москва собралась на похороны царя Федора.

Бояре и дворяне, дьяки и дети боярские, гости и старосты черных сотен и слобод, собранные на Земский Собор, решили вопрос в пользу Петра. Этому немало способствовал патриарх Иоаким. Царем на Руси стал Петр.

Но собрание было далеко не единодушным. Раздавались голоса и в пользу Ивана. Сторонники Петра готовились к решительному бою. Недаром, идя на совет «обирать царя», Голицыны и Долгорукие надели под платье латы, полагая, что избрание царя может перейти в поножовщину.

Однако Милославские не думали уступать. Софья, нарушив древний обычай, запрещавший царевнам открыто показываться народу, не только приняла участие в похоронах брата, но и «вопила», обращаясь к народу, что враги отравили Федора и теперь добираются до Ивана.

Поведение царевны разгневало и испугало Наталью Кирилловну, и она поспешила уйти с Петром из Архангельского Собора, не дождавшись конца панихиды.

Милославские продолжали действовать. Поддержку в своей борьбе против Нарышкиных они нашли в стрельцах.

В стрельцы шел главным образом ремесленный, «черный люд» городов. В Москве стрельцы несли караульную службу при дворце, на заставах и башнях, вокруг и внутри Кремля. «Государево жалованье» было невелико и выплачивалось непостоянно. Поэтому стрельцы были вынуждены заниматься ремеслом, промыслами, мелкой торговлей. Отстояв свое время в карауле, «в стороже», стрелец был свободен и дома у себя занимался ремеслом либо торговал на многочисленных рынках с лотка, с рук и т. п. Без такого подспорья, на одно государево жалованье, стрелец жить не мог.

Между тем стрелецкие полковники, используя свое служебное положение, заставляли стрельцов работать у себя в хозяйстве, превращая их в своего рода крепостных. Стрельцу становилось все труднее и труднее продолжать свои занятия ремеслом или торговлей. В результате роста налогов ухудшалось общее положение городского «посадского» люда, а стрельцы были не только выходцами из «черного» ремесленного и работного люда, но и составной частью посадского населения, плотью от плоти «черных людей», тесно связанной с городскими низами. Недовольство стрельцов усугублялось и тем, что они уже долгое время не получали жалованья. Еще раньше, при жизни Федора, стрельцы полков Грибоедова и Пыжова подали жалобу на своих полковников. Нарастанием недовольства стрельцов, их открытым ропотом и решили воспользоваться Милославские. Софья, Иван Михайлович Милославский, Петр Толстой, князь Иван Хованский начали действовать.

Чувствуя свою силу, стрельцы толпами собирались у съезжих изб, избивали неугодных им бояр и грозились перебить всех своих «ворогов». Милославские старались внушить стрельцам, что их «вороги» — Нарышкины, что именно на головы Нарышкиных должен обрушиться гнев стрельцов, а они, Милославские, — настоящие друзья обиженного стрелецкого войска, готовые во всем ему помочь: для этого надо только «восстановить правду» и посадить на престол Ивана.

Грозные признаки готовящегося восстания проявлялись все более отчетливо. Нарышкины не принимали никаких мер, чтобы предотвратить его, и только с нетерпением ожидали приезда в Москву боярина Артамона Матвеева. Положение Нарышкиных осложнилось еще и тем, что стрелецкие начальники стали терять свое влияние на стрельцов. С начальником Стрелецкого приказа старым князем Юрием Долгоруким рядовые стрельцы перестали считаться и открыто начали поносить его.

12 мая 1682 г. в Москву, наконец, приехал Артамон Матвеев, но время было упущено — повлиять на ход событий он уже не мог. «Крамола» разгоралась все сильнее. Князь Иван Хованский, приверженный старине боярин, неумный, спесивый и хвастливый, прозванный за свою болтливость «тараруем», настроил стрельцов против Нарышкиных. Его влияние на стрельцов росло с каждым днем. Ходил по рукам список бояр — «изменников», ненавистных стрельцам. Милославские деятельно готовились к выступлению. По ночам стрельцы собирались на сходы, а их выборные — на совет к Хованскому и Ивану Милославскому.

15 мая в полдень раздался набат. К Кремлю двигались стрельцы. Их подняли Александр Милославский и Петр Толстой, распространив слух, будто Нарышкины удавили Ивана. Кремлевские ворота закрыть не успели, и вскоре толпа разъяренных стрельцов с криком и шумом заполнила площадь перед Красным крыльцом.

Испуганная царица Наталья вышла на крыльцо, ведя с собой Петра и царевича Ивана. С ней вместе вышли патриарх и бояре. Стрельцы убедились в том, что их обманули. Они колебались, не зная, что предпринять. Артамон Матвеев спустился к ним, увещевая их разойтись. Но тут на беду в дело вмешался Михаил Долгорукий. Он начал кричать на стрельцов, чтобы они убирались по домам. Разъяренные этим, стрельцы ворвались на Красное крыльцо.

Началась расправа. Михаила Долгорукого сбросили на копья стоявших внизу стрельцов. Вслед за ним были убиты Артамон Матвеев, Григорий Ромодановский, Языков, Юрий Долгорукий, Афанасий Нарышкин и др.

Несколько дней продолжались убийства, совершавшиеся зачастую по указке Милославских. Группировка Нарышкиных была разгромлена. Те из Нарышкиных и их приверженцев, кто уцелел, были сосланы в монастыри. Милославские победили.

Последующий ход событий был таков: 23 мая были провозглашены царями оба брата — Петр и Иван. 26 мая «первым царем» объявили Ивана, а 29 мая стрельцы провозгласили царевну Софью правительницей ввиду болезненности царя Ивана и малолетства царя Петра. Но Софья скоро поняла, что, вызвав восстание стрельцов, она уже не в силах совладать с ними, и сама превращается в их орудие.

Стрельцы хотели, чтобы их сделали «надворной пехотой» (гвардией), которой бы фактически были доверены судьбы престола и страны. В Москве они распоряжались всем. Во главе разнузданных и разъяренных стрельцов стоял новый начальник Стрелецкого приказа Иван Хованский. Позднее его обвинили в том, что он хотел захватить престол и готовил свержение Милославских. Софья опасалась Хованского и боялась стрельцов, не зная, как обуздать это движение.

Стрельцы требовали устройства «споров» о вере. 5 июля 1682 г. в Грановитой палате состоялся диспут, на котором стрельцы поддержали старую веру — раскольничью. Правда, это не помешало им казнить по приказу Софьи возглавлявшего раскольников Никиту Пустосвята. Они требовали также, чтобы им уплатили жалованье по двадцать пять рублей серебром, выдали всех бояр на расправу и установили на Красной площади памятник в честь событий 15–17 мая. Софье приходилось угождать стрельцам, удовлетворяя их требования.

Немалые опасения вызывало и то обстоятельство, что стрелецкое восстание могло возбудить волнение «черных людей», челяди и холопов. Стрельцы разгромили Холопий приказ и уничтожили его архивы. Правда, стрельцы смотрели свысока на «черных людей» и холопов и не хотели общаться с ними, считая только себя вершителями судеб России. Этим и объясняется пассивность холопов в майские дни 1682 г.

Все чаще и чаще Софье приходилось выслушивать такие слова: «Довольно, матушка, поправила, пора и в монастырь». Положение ее становилось день ото дня все более двусмысленным, и она решилась покинуть Москву. 20 августа вместе с обоими царевичами она уезжает в подмосковное село Коломенское. Потом она перебирается в Саввин-Сторожевский монастырь и, наконец, в село Воздвиженское близ Троицкого монастыря. Здесь она созывает дворянское ополчение.

Дворяне были недовольны своеволием стрельцов, распоряжавшихся престолом и недвусмысленно угрожавших им, и поэтому охотно явились к Троице. Почувствовав себя достаточно сильной, Софья вызвала в Воздвиженское начальника Стрелецкого приказа князя Ивана Хованского с сыном Андреем. 17 сентября, в день своих именин, она приказала обоих казнить.

Стрельцы попытались было оказать сопротивление, «сели в осаду» в Кремле. Но видя, что сила не на их стороне, явились к Софье с повинной.

Теперь Софья могла навязать стрельцам свою волю. Стрелецкие вольности были уничтожены. Знаменитый столб на Красной площади в память 15–17 мая был снесен. Новым начальником Стрелецкого приказа был назначен думный дьяк Федор Шакловитый.

Так началось правление Софьи Алексеевны.

Правление Софьи Алексеевны

В отличие от всех русских царевен — затворниц царских теремов, проводивших все свое время в утомительном безделье с мамками, приживалками и теремными девушками, Софья Алексеевна была деятельным человеком.

Воспитанница ученого монаха Симеона Полоцкого, она получила хорошее образование и много читала. Симеон Полоцкий привил ей интерес к «латинским» языку и культуре. Властолюбивая и гордая, Софья стремилась к единодержавному правлению и была поглощена заботами об укреплении собственной власти.

Взяв бразды правления в свои руки, Софья почувствовала, насколько дорога ей власть, и стремилась во что бы то ни стало сохранить ее за собой. В трудной борьбе за удержание власти Софья прежде всего опиралась на своего фаворита, или, как тогда говорили, «галанта» — Василия Васильевича Голицына. Этому умному и образованному государственному деятелю принадлежит заслуга ряда преобразований и многих замыслов, которые говорят о его прозорливости и могли бы оказать честь деятелям даже более позднего времени.

По почину Василия Голицына был создан совет для подготовки преобразования русского войска. Результатом деятельности этого совета был указ от 12 января 1682 г. Указ отменял местничество, при котором замещение государственных и военных должностей зависело от «породы», т. е. от знатного происхождения, а не от деловых качеств.

Иностранец Невилль сообщает, что в беседе с ним Голицын делился своим замыслом преобразования русского войска. С этой целью Голицын, по словам Невилля, считал необходимым изменить положение государственных крестьян, предоставив им землю и обложив их особым государственным налогом. Немало других «прожектов» роилось в голове у «великого Голицына», как называл его Невилль. Эти замыслы рождались в тиши покоев, стены которых, вопреки старорусским боярским обычаям, были уставлены книжными полками, увешаны географическими картами, часами и термометрами.

Этот человек мог бы найти свое место среди сподвижников Петра, не свяжи он свою судьбу с политической карьерой властолюбивой правительницы. Софья же чересчур дорожила властью, чтобы сочувствовать преобразовательным замыслам Голицына, осуществление которых восстановило бы против нее боярство, ревниво соблюдавшее «древнее благочестие» и родную старину.

Что касается внешней политики правительства Софьи, то она не была успешной. Правда, заключение «вечного мира» с Польшей в 1686 г., по условиям которого за Россией был закреплен Киев, удовлетворило дворянство. Но последовавшая затем борьба с Крымским ханством, также предусмотренная условиями «вечного мира» с Польшей, окончилась неудачей.

В порядке осуществления договора с Польшей весной 1687 г. почти стотысячное русское войско под командованием Василия Васильевича Голицына двинулось на юг, в степи «Дикого поля», на далекий Крым. На Украине к войску Голицына присоединилось несколько десятков тысяч казаков украинского гетмана Самойловича. В июне начались степные пожары. По сожженной, дымившейся степи армия идти не могла. Не дойдя 100 верст до Крыма, Голицын с огромными потерями повернул назад, свалив всю вину на Самойловича, вместо которого и был избран другой гетман — Иван Степанович Мазепа.

Для Софьи поражение Голицына было большим ударом: она знала непопулярность своего «галанта» среди родовитого московского боярства.

Для того чтобы восстановить престиж Голицына и укрепить собственное положение, Софья вынуждена была дать распоряжение о подготовке к новому походу против Турции.

Настал 1689 год. В феврале этого рокового для Софьи года огромное войско, насчитывавшее более 150 тыс. человек, выступило в дальний поход. Прошли южные степи, оставив там половину воинов, усеяв пыльные «шляхи» костями людей и павших коней.

20 мая показался Перекоп. Укрепления Перекопа оказались неприступными. Голицын не решился их штурмовать и, видя безрезультатность своих усилий, приказал отступать. Русское войско начало откатываться назад, теряя сотни и тысячи ранеными, больными и отставшими, страдая от голода и жажды, болезней и налетов татарских чамбулов.

Вернувшись в Москву из второго похода, Голицын понял, что его карьере нанесен сокрушительный удар. Поняла шаткость своего положения и Софья. Правительница увидела себя одинокой: за ее спиной стояла лишь часть боярской родовитой знати, но и эта часть была бездеятельна. Дворянство, избавившее Софью от буйных и своевольных стрельцов, получив на первых порах и «честь», и «жалованье», было затем забыто ею и глухо роптало. Переговоры с иезуитами и гугенотами, «латинские прелести» и дружба с иноземцами восстановили против Софьи и Голицына русскую церковь во главе с патриархом Иоакимом.

Росло недовольство и в народе. То тут, то там вспыхивали восстания. На Дону поднялись «воровские» казаки Матвея Скалозуба. В ответ на преследования правительством раскольников ревнители «старой веры» уходили на север, в дальние заволжские и северные скиты. Увеличивалось число «гарей». Раскольники поднимали и восстания (как, например, на Донце, где выступил старец Иосиф, поддержанный казачеством). В Конотопе Афанасий Беляев рассказывал о готовящемся в Путивле восстании.

Государственная власть была не в силах справиться с преступлениями и разбоем. Разбойничали даже такие знатные люди, как князь Лобанов-Ростовский, Петр Кикин, Иван Микулин.

Правительница Софья чувствовала, как почва под ее ногами колеблется. И в трудную минуту взоры ее снова обратились к стрельцам. Мечтавшая о царском престоле, заказавшая свой портрет в царском одеянии, Софья еще в 1687 г. поручила своему второму «галанту», Федору Шакловитому, выяснить, как отнесутся стрельцы к венчанию ее на царство. Стрельцы весьма сдержанно и холодно отвечали представителям правительницы. В их памяти были еще свежи воспоминания о сентябрьских днях 1682 г. и о казни Хованских.

Софья все же не расставалась со своей мыслью. Она все чаще и чаще появлялась на торжественных выходах, стараясь завоевать любовь народа. В официальных документах Софья именовала себя: «Всея Великия и Малыя и Белыя России самодержица». Этим она вызвала вопрос раздраженной Натальи Кирилловны: «Для чего же стала писаться с великими государями вместе? У нас люди есть, и они того дела не покинут».

Обе стороны старались сохранить видимость хороших отношений, соблюдали приличие и благолепие, но раздражение друг против друга, хотя и тщательно скрываемое, росло и все чаще прорывалось наружу.

Василий Васильевич Голицын сокрушался (это и подходило к его мечтательной натуре «прожектера») и говорил: «Жаль, что в стрелецкий бунт не уходили царицу Наталью…». Человек дела, а не слов, решительный Шакловитый считал дело поправимым и увещевал Софью: «Чем тебе, государыня, не быть, лучше царицу извести». Настроенные Софьей стрельцы роптали. Один из них, Черемной, говорил, что надо «уходить старую царицу, медведицу», а если Петр заступится за мать, то «чего и ему спускать? За чем стало?».

Софья подзадоривала стрельцов, говоря, что царица и патриарх «зачинают» и против нее с братом, и против стрельцов. Правительница не останавливалась перед самыми грубыми средствами. Так, например, преданный Софье подьячий Шошин, одетый в точно такое же платье, какое носил Лев Кириллович Нарышкин, с переодетыми стрельцами ездил по Москве и избивал стрельцов, при этом его спутники громко называли его «Львом Кирилловичем». Софья действовала напролом, чтобы достичь своей цели — царского престола.

Но и Петр ревниво оберегал свои права. Однажды, 8 июля 1689 г., между Софьей и Петром произошел спор из-за того, кому нести икону. Софья настояла на своем, но Петр глубоко в душе затаил обиду.

Тем временем Шакловитый натравливал стрельцов на Петра, и они ждали часа, когда их отправят «постращать в Преображенском».

Но стрельцы были уже не те, что весной 1682 г. Софья, погасив тогда пожар, напрасно пыталась теперь раздуть чуть тлеющие угли. Даже наиболее преданные стрельцы говорили довольно равнодушно: «Воля твоя, государыня, что хочешь, то и делай». Софье нужны были крикуны и озорники, подобные тем, кто в майские дни 1682 г. охотно брались за бердыш да саблю, убивали бояр, писали челобитные, равносильные приказу, «гуляли» по Москве, заломив лихо шапки, и охотно шли за своим «батей» Хованским на любую «крамолу». Но этих самых буйных и отчаянных стрельцов, которые теперь так нужны были правительнице для того, чтобы пойти «постращать» Петра, она сама давным-давно приказала выслать из Москвы.

Да, стрельцы были не те, что в 1682 г. И Петр был уже не тот, что в грозные майские дни 1682 г.

Петр в Преображенском

После майской расправы на Красном крыльце царица Наталья Кирилловна с Петром забилась в уголок Кремлевского дворца, пережидая грозу, злобясь и сетуя на Софью.

Лишь через год, в мае 1683 г., она с сыном отправилась в подмосковное село Воробьево. Вскоре Воробьево сменилось Преображенским, Преображенское — Москвой, Москва — Коломенским, Коломенское — снова Преображенским. Наконец, Преображенское стало главной резиденцией Петра.

Здесь под руководством Никиты Моисеевича Зотова Петр продолжил свое обучение. Учителей для царевичей обычно выбирали из «тихих и небражников». Зотов вполне отвечал первому требованию, но мало соответствовал второму. Позднее сам Петр возвел его в сан «князя-папы» своего «всешутейшего и всепьянейшего собора».

Зотов начал со «словесного учения». Петр выучил «на зубок» азбуку, псалтырь, часослов, евангелие и апостол.

Охотно и успешно учился маленький царевич. Он отличался бойким, пытливым умом, вниманием и впечатлительностью. Подметив это, Зотов рассказывал ему о прошлом Руси, об иноземных странах, показывал картинки, придававшие его рассказам большую наглядность. Особые живописцы трудились над «потешными тетрадями» Петра, изображая разные предметы вооружения, войска, сражения, корабли и т. п.

В покоях Петра появились такие книги, как сочинение «О луне и о всех планетах небесных», хроника Стрыйковского, «Персонник на латинском языке» и др. От Зотова Петр узнал об Иване Грозном, о Дмитрии Донском и Александре Невском, о «начале» и крещении Руси. Обучал Петра также и Нестеров, но он играл второстепенную роль. Главным учителем был Зотов, хотя и он мог передать умному и пытливому мальчику лишь то немногое, что знал сам. Под конец учения Петр писал неважно, а сведения его из области других наук, входивших в круг официального обучения того времени, были отрывочны и поверхностны. Тем не менее Петр и в зрелом возрасте любил Зотова, и впоследствии мы увидим престарелого учителя царя в роли «ближней канцелярии генерал-президента». В отличие от отца и деда, Петр равнодушно относился к богослужебным книгам. Он знал церковную службу и любил иной раз попеть в церкви, но «уставщиком», как его отец, Петр не был.

Когда Петр прошел с Зотовым всю премудрость — азбуку и букварь, псалтырь и часослов и прочую «науку книжную», его должны были учить дальше киевские ученые монахи латинскому, греческому и польскому языкам, грамматике и пиитике, риторике и диалектике. Это был курс тогдашней высшей схоластической науки, который прошли в свое время с Симеоном Полоцким Федор и Софья. Но Софья не интересовалась образованием своего брата-соперника, а царица Наталья Кирилловна видела, что и Симеон Полоцкий, и киевские ученые монахи, и их ученики из московских людей, вроде Сильвестра Медведева, тяготеют к Софье, связаны с ней и вдобавок ко всему еще причастны к разным «латинским прелестям». Наталья Кирилловна не доверяла этим людям и не могла отдать им на воспитание своего единственного сына, свою опору и «надежу». Она боялась «порчи» или отравы, тем более, что в ее горенки доходили приукрашенные многоустной молвой сплетни и слухи, один страшнее другого: о готовящемся Милославскими убийстве Бориса Алексеевича Голицына и Нарышкиных, о «наговоре» на нее по ветру болезней, о грозящем ей поджоге и т. п.

В этих толках нелепые суеверные россказни переплетались с известиями, которые мы не можем не считать хотя бы в некоторой степени обоснованными, принимая во внимание все те гонения и козни, которым Милославские подвергли ранее сторонников Натальи Кирилловны и Петра.

И эти слухи падали на благодатную почву. Мнительная царица замыкалась в себе, с тревогой следила за каждым шагом своего ненаглядного сына, готовая в любое мгновение защитить его от «злых людей», подосланных Софьей. Зачем же было ей самой отдавать сына в руки этих людей — киевских ученых монахов? И Петр остался недоучкой в том смысле, в каком это слово в те времена употреблялось в ученой придворной среде.

Вот почему Петр не походил на своего отца, большого знатока церковной службы, который не стеснялся разражаться грубой бранью в церкви, когда богослужение шло не по уставу, и однажды во время патриаршей службы обозвал крепким русским словом чтеца, начавшего чтение обычным «благослови, отче» вместо «благослови, владыко», чего требовал устав.

Придет время, когда Петр, как мы увидим, старательно выработает другой устав, устав «всешутейшего и всепьянейшего собора», который даже с точки зрения самых отъявленных вольнодумцев XVIII в. явится олицетворением богохульства. «Всешутейший собор» Петра свидетельствует о том, что, высоко расценивая политическое значение церкви, Петр вряд ли был особенно набожен. Что касается его любви к церковному пению и служению, то в ней можно видеть свойственное Петру стремление к мастерству, смешанное с воспоминаниями детства, и тяготение ко всякого рода зрелищам и представлениям.

Как бы то ни было, «книжное учение» окончилось довольно рано, и если у Петра раньше был только досуг, ибо «делу — время, а потехе — час», то теперь потехам Петр мог отдать все свое время.

Его любовь к оружию, ко всяким «топорцам» и «сабельцам», к «прапорцам» и «барабанцам», проявившаяся чуть ли не с того самого дня, когда Петра отняли от груди (а произошло это тогда, когда Петру было два с половиной года), с течением времени все возрастала, и теперь уже ничто и никто не могли воспрепятствовать Петру отдаться всей душой «воинской потехе». И он отдался ей со свойственной ему страстностью. Петр скоро позабыл свою оправленную в «пергамин зеленый» азбуку и с трудом выводил какие-то каракули, которые должны были обозначать буквы. Следствием преждевременного окончания обучения было то, что и под конец своей жизни Петр писал слова так, как выговаривал (а выговаривал он их, как придется): то «адицое», то «водицыя», — «вьзяф»; не к месту вставлял твердый знак («всегъда», «сътърелять») и часто не разделял слов.

Зато в «потехах» и ремеслах он достиг совершенства, и недостатки образования, которое «по царскому чину» Петр не окончил, возмещались природным недюжинным умом, исключительной восприимчивостью, наблюдательностью, живостью, любознательностью и любовью к труду, к делу в самом широком смысле этого слова.

Еще до стрелецкого восстания 1682 г. в Кремле перед дворцом для Петра была устроена «потешная» площадка. Но не здесь, не в Москве пришлось «потешаться» царю Петру, и не на просторном дворе Кремлевского дворца потехи превратились в дело.

Настали грозные майские дни 1682 г. Маленький Петр с ужасом наблюдал кровавые картины у Красного крыльца, но стойко выдержал испытание. Современники говорят, что он даже не изменился в лице, когда был убит стрельцами его любимец Артамон Матвеев. Тем не менее картины расправы стрельцов с боярами на всю жизнь врезались в память Петра. Едва ли не с тех дней Петр начал дергать плечом, и нервные судороги при волнении искажали его лицо.

Отрочество и юность Петра прошли в Воробьеве, Коломенском и Преображенском. Иногда Петр появлялся в Кремле и участвовал в придворных церемониях, в приеме посольств. Своим умом и живостью он поражал иностранцев, принимавших одиннадцатилетнего мальчика за шестнадцатилетнего юношу.

Секретарь шведского посольства Кемпфер, наблюдавший обоих царей летом 1683 г., писал: «В Приемной палате, обитой турецкими коврами, на двух серебряных креслах под иконами сидели оба царя в полном царском одеянии, сиявшем драгоценными каменьями. Старший брат, надвинув шапку на глаза, опустив глаза в землю, никого не видя, сидел почти неподвижно; младший смотрел на всех; лицо у него открытое, красивое, молодая кровь играла в нем, как только обращались к нему с речью. Удивительная красота его поражала всех предстоящих, а живость его приводила в замешательство степенных сановников московских. Когда посланник подал верительную грамоту и оба царя должны были встать в одно время, чтобы спросить о королевском здоровье, младший, Петр, не дал времени дядькам приподнять себя и брата, как требовалось этикетом, стремительно вскочил со своего места, сам приподнял царскую шапку и заговорил скороговоркой обычный привет: „Его королевское величество, брат наш Каролус Свейский, по здорову ль?“».

Но утомительные церемонии тяготили Петра. Все эти обряды величественного кремлевского церемониала с царскими выходами и богослужениями, требовавшие благочиния и степенства, были не по душе Петру, хотя и производили на него большое впечатление.

Напуганный страшным зрелищем, которое он наблюдал, стоя на Красном крыльце, Петр не любил Кремлевского дворца. Большую часть своего времени он проводил в Преображенском.

В покоях матери Натальи Кирилловны, опальной и озлобленной, постоянно брюзжавшей, было тягостно и скучно. Здесь говорили только о кознях Софьи да об обидах, молились и вздыхали.

Петра тянуло во двор, в поле. Здесь, окруженный дворовыми мальчиками, своими сверстниками, Петр предавался военным «потехам», и из «дворовых ребяток» формировались первые «потешные» отряды — предтечи русской гвардии. Здесь, в Воробьеве, впервые проводилась «потешная» стрельба из пушек.

В 1683 г. боярин Гаврила Иванович Головкин отдал в переделку для «потех» Петра 16 пушек. В том же году упоминаются первые 10 «потешных» конюхов, среди которых были Сергей Бухвостов и Еким Воронин — первые преображенцы. Алебарды и барабаны, протазаны и палаши, пищали и мушкеты — все это военное снаряжение на телегах привозилось в Коломенское и Преображенское. Царь Петр «потешался», а Софья, придерживаясь пословицы «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», радовалась тому, что «потеха» отвлекает Петра от дворцовых дел. Даст бог, Петр забудет обиды и незаметно сойдет на нет, превратившись в заправского барабанщика или, самое большее, в полковника какого-нибудь полка «иноземного строя». Дальше этого, казалось Софье, помыслы Петра не шли. И она слала ему оружие и людей, не подозревая о том, что выйдет в действительности из этой «потехи».

Петр интересовался не только «ратным делом». Его пытливый ум вникал во все. Четырнадцати лет Петр познакомился с ремеслом каменщика и печатным делом. Вскоре к «лопаткам и молотку железному» каменщика прибавились «два топорика маленьких плотничьих», затем «верстак столярный» и «кузнечная всякая снасть». Петр проявил недюжинные способности и сделал большие успехи во всех этих «уметельных науках», которым ученые монахи-схоласты его обучить не могли.

Не могли они обучить Петра и тем наукам, которые понадобились ему для военных «потех». Пришлось обратиться к другим людям. И они пришли из Немецкой слободы, расположенной всего лишь в двух верстах от Преображенского.

Петр засел за «аддицию» и «субстракцию», за умножение и деление. Появился выписанный Долгоруким из Франции «астролябиус».

Когда Петр обратился с просьбой обучить его работе с астролябией к «всезнающему» «немцу-дохтуру» Захару фон дер Гульсту, выяснилось, что тот сам «не студерован». Немец, однако, вышел из положения и нашел Петру «голландца именем Франца, прозванием Тиммерман».

Франц Тиммерман учил Петра геометрии и фортификации, обучал работе с астролябией. В 1688 г. в селе Измайлове в амбаре Петр обнаружил старый английский бот и очень заинтересовался им, так как «потешные» суда — стоявшие в Преображенском струг и шнява — удовлетворить его не могли. Голландец Брандт починил бот, которому суждено было стать «дедушкой русского флота». На Яузе, на Просяном пруде, на Переяславском озере рождался русский флот.

Среди людей, окружавших в то время Петра, было немало иностранцев из Немецкой слободы: Зоммер, Гульст, Тиммерман, Брандт. Это были не воспитатели, формировавшие мировоззрение своего питомца, а специалисты — те самые «ученые немцы», которые хорошо знали свое дело. Нужно отметить, что «немцами» тогда звали вообще всех иностранцев. Среди «немцев» — учителей Петра преобладали голландцы.

Так почетная опала, вынудившая Петра обосноваться в Преображенском и удалиться от дел, отсутствие ученых богословов, избыток свободного времени для «потех» и наклонности, рано проявившиеся у юного царя, — все это привело к тому, что Петр стал учиться не риторике и пиитике, как его старшие братья и сестры, а математике и геометрии, навигации и фортификации, отдаваясь занятиям со всей широтой, порывистостью и страстностью своей натуры.

«Нептуновы потехи» сменялись «марсовыми делами». В 1686 г. в Преображенском была выстроена уже целая «потешная фортеция» Пресбург, стоявшая на реке Яузе.

«Потешные» становились силой. В Преображенском стояли «потешные» дворы, амбары (казенный и оружейный), съезжая изба, изба для офицеров.

Среди «потешных», наряду с безвестным до того времени, «породы самой низкой», сыном конюха Александром Даниловичем Меншиковым, будущим «светлейшим», начали свое военное поприще князь Михаил Михайлович Голицын, записанный в «барабанью науку», и другие сподвижники Петра.

Петр «жаловал» в «потешные» и своих «родовитых» сверстников, приставленных к нему в качестве стольников и спальников, и дворовых конюхов, сокольников и кречетников из знаменитой отцовской соколиной охоты, которую страстно любил «Тишайший». «Потеха» была настоящей государевой службой, с жалованьем и званиями.

Так создавались первые «потешные» батальоны — Преображенский и Семеновский — по триста человек в каждом. То были зародыши первых русских гвардейских полков. И напрасно Софья называла преображенцев «конюхами». Петр «помалу провел себя теми малыми полками в охранение от сестры». Это были его друзья, его слуги, его политическая опора, его воинская сила. И сила немалая.

Фигура необычайная и непонятная для окружающих, деятельный и умный, чуждый дворцовым интересам, поглощенный своими пушками, пищалями, фортециями, кораблями, ненавидевший Софью и Милославских, Петр становится опасен в глазах правительницы.

Слишком рано прошел он своими детскими ножками по залитому кровью его родичей и близких Кремлевскому дворцу для того, чтобы забыть козни сестры. Слишком ярки были воспоминания о бородатых стрельцах, с криком принимающих на копья друзей его матери. И все чаще и чаще ревнитель старомосковских порядков — стрелец связывался в представлении Петра с сестрой.

Разве мог он простить сестре то, что был отстранен от государственных дел, а мать его «жила тем, что давано было от рук царевны Софии», нуждалась во всем и тайно принимала помощь от патриарха, все время ожидая новых напастей?

Петр жил в страхе за себя, за мать, за своих родных и близких. Он видел ненависть и лицемерие, насилие, беззаконие, низость в таких дозах, что впечатление, произведенное ими, не могли загладить в его душе ни внешний блеск, ни благолепие придворной жизни. Впечатлительный и нервный, Петр вынес из переживаний этого времени двойственность своей натуры. И в дальнейшем вспыльчивость, мстительность, жестокость причудливо сочетаются в его характере со справедливостью, с отвращением ко лжи и лицемерию, с прямолинейностью и искренностью.

Зная враждебность к нему Софьи, Петр платил ей сторицей, а связь сестры с ненавистными ему стрельцами усугубляла его неприязнь к ней.

В январе 1689 г. Наталья Кирилловна женила сына на Евдокии Лопухиной. Отныне у Софьи больше не было оснований править за брата, ссылаясь на его малолетство. Царь Петр был уже взрослым, женатым человеком. И когда он, оторвавшись на короткое время от своих любимых «потех», посетил Посольский и Разрядный приказы, Софья усмотрела в этом посещении грозный для себя признак.

Столкновение между братом и сестрой стало неизбежным, и обе стороны деятельно к нему готовились. Их силы, однако, были неравными. Софья теряла союзников, Петр же, наоборот, приобретал их. Патриарх Иоаким, а в лице его и вся русская церковь, не прощая Петру его увлечение западноевропейскими науками и порядками, все же выступил сторонником Петра и Натальи Кирилловны. Он оказывал им не только моральную и политическую, но и материальную поддержку.

Что касается большинства дворянства, которое еще не определило своего отношения к Петру, то было уже совершенно очевидно, что оно занимает по отношению к Софье в лучшем случае позицию недружелюбного нейтралитета.

Наконец, нужно учесть, что само Преображенское, возглавляемое деятельным и настойчивым Петром, уже представляло собой значительную силу, с которой волей-неволей пришлось бы посчитаться Софье и ее сподвижникам.

Софья учитывала сложившиеся обстоятельства. В ночь с 7 на 8 августа 1689 г. в Москве готовились к обороне: по слухам «потешные» должны были явиться в Москву. Об этом сообщало найденное в Москве 7 августа днем «подметное письмо». Но это была, по-видимому, провокация. Ночью в Москве были арестованы спальник Петра Плещеев и двое «потешных». Стрелецкий пятисотенный Ларион Елизаров сообразил, что эти приготовления направлены против Преображенского, против Петра. Преданные Петру стрельцы Мельнов и Ладогин немедленно были посланы в Преображенское предупредить Петра.

Петр, помнивший ужасы 1682 г., босой, в одной рубахе вскочил на коня. В соседней роще он наспех оделся и утром 8 августа прискакал вместе с Меншиковым в Троицкий монастырь. Царь был почти без чувств, измучен, в слезах.

К кровавому дню 15 мая прибавилась теперь ночь на 8 августа. После этой ночи мучительного страха Петр «в нощное время» иногда чувствовал сильные «конвульсии в теле». Он еще больше возненавидел стрельцов. При воспоминании о них «все уды во мне трепещут; помысля о том, заснуть не могу», — говорил Петр. К утру в Троицу приехали Наталья Кирилловна, Лев Нарышкин, Борис Голицын, пришли «потешные» и верные Петру стрельцы Сухарева полка. Позднее приехал и патриарх Иоаким.

Софья и ее «галанты» Голицын и Шакловитый были очень смущены, когда до них дошла весть о поведении Петра, хотя Шакловитый и бросил небрежно фразу: «Вольно ему, взбесяся, бегать». В данных обстоятельствах Петр был обороняющейся стороной и мог рассчитывать на сочувствие. Софья же чувствовала, что она теряет свое влияние.

Всем этим и воспользовался Петр. В первом же своем письме из Троицкого монастыря, адресованном сестре Софье и брату Ивану, Петр потребовал от них объяснения причин скопления стрельцов в Москве в ночь на 8 августа. Софье пришлось оправдываться. Инициатива была в руках Петра, а взяв ее, Петр «оседлал фортуну».

Петр и Борис Алексеевич Голицын действовали решительно и быстро. Во все стороны полетели грамоты от имени царя Петра с предложением повиноваться и явиться в Троицу. Поспешно начали съезжаться бояре и дворяне. Явился стрелецкий полковник Цыклер, 27 августа у Петра собрались представители большинства стрелецких полков. Вскоре в Троице оказалось немало бывших сторонников Софьи.

Василий Васильевич Голицын в трудную минуту растерялся и уехал в подмосковную деревню. Софья в конце концов решила сама отправиться в Троицу переговорить с братом. Но в Воздвиженском, в десяти верстах от монастыря, ее остановил князь Иван Борисович Троекуров, который передал ей приказ Петра вернуться в Москву, угрожая, что в противном случае с ней поступят «нечестно».

Софья вынуждена была вернуться в Москву. Сюда вскоре явились от Петра требовать выдачи Шакловитого. 4 сентября Софью покинули служилые иноземцы во главе с генералом Гордоном, а еще через два дня стрельцы потребовали от нее выдачи Шакловитого Петру, угрожая бунтом.

7 сентября Шакловитый был уже в Троице, а через пять дней его казнили. Василий Васильевич Голицын был сослан в Яренск. Сама правительница Софья была заключена в Новодевичий монастырь.

Так кончилось правление Софьи. Началось правление Петра.

Предпосылки петровских реформ

В первые годы своего правления царь, которому в дальнейшем суждено было прославиться всесторонним преобразованием Русского государства, по-прежнему стоял в стороне от государственного управления. По-прежнему его привлекали лишь «нептуновы» да «марсовы потехи», но в этих «потехах» уже намечались основные очертания будущих преобразований армии и флота, которые должны были сделать Россию могущественным государством. Сама Наталья Кирилловна была «ума легкого» и поэтому «править была не капабель».

Управление страной оказалось в руках кучки бездарных и ограниченных бояр во главе с младшим братом царицы Натальи Кирилловны Львом Кирилловичем Нарышкиным, человеком властолюбивым и жадным, энергичным и темпераментным, но «гораздо средственного ума», поставившим все на службу собственному обогащению. По своей неопытности и ограниченности Лев Кириллович не мог разобраться даже в делах возглавляемого им Посольского приказа, где хозяйничал дьяк Емельян Украинцев. Мало чем отличались как правители от Льва Кирилловича Тихон Никитич Стрешнев, глава Разрядного приказа, Иван Борисович Троекуров, Петр Иванович Прозоровский и другие бояре, возглавившие различные приказы. Исключением в этом скопище бездарных правителей был Борис Алексеевич Голицын, «человек ума великого, а особливо остроты». Борис Алексеевич, друживший с иноземцами еще до августовских событий 1689 г., способствовал сближению Петра с иноземными офицерами Патриком Гордоном и Францем Лефортом. Но, к несчастью, Голицын был чрезвычайно «склонен к питью» и любил «забавы». Главой этого правительства был Лев Кириллович. За десять лет (1689–1699 гг.) это правительство не сделало ничего выдающегося.

В государственных делах царил застой, торговля и промышленность шли к упадку, разрушались заводы, доставшиеся нерачительному хозяину — Нарышкину, войско также несло печать тлетворного влияния бездарного правительства.

Между тем страна стояла накануне великих преобразований, которых настоятельно требовали и народное хозяйство России, и государственное управление, и войско.

Каковы же были предпосылки петровских реформ?

Россия была отсталой страной. Эта отсталость представляла собой серьезную опасность для национальной независимости русского народа.

Промышленность развивалась, но она по своей структуре была крепостнической, а по объему продукции значительно уступала промышленности западноевропейских стран. Сельское хозяйство отличалось рутинными способами земледелия и было основано на подневольном труде измученного, обнищавшего крепостного крестьянина.

Русское войско в значительной своей части состояло еще из отсталого дворянского ополчения и стрельцов, плохо вооруженных и обученных. Сложный и неповоротливый приказной государственный аппарат Московской Руси, во главе которого стояла боярская аристократия, запутанный и дорого стоивший, не отвечал потребностям страны.

Ленин говорил о русском самодержавии XVII в. как о самодержавии с Боярской думой и боярской аристократией во главе[1].

Этот государственный строй явно изживал себя и требовал коренных реформ.

Отставала Русь и в области духовной культуры.

В народную массу, забитую и ограбленную, просвещение почти не проникало. Даже в правящих кругах немало было необразованных «не студерованных» людей, а много было и вовсе неграмотных. Школ почти не было, грамотность и книжная культура не стали достоянием сколько-нибудь широких масс. Большинство боярства и духовенства боялось «книжности», т. е. науки.

Россия XVII в. была воистину убогой и обильной, могучей и бессильной.

Самим ходом исторического развития, эволюцией государственного аппарата, политического строя, развитием культуры Россия была поставлена перед необходимостью коренных реформ для ликвидации отсталости и в области промышленности, и в области культуры, и в области государственного строя и т. д., ибо только таким путем она могла обеспечить себе подобающее место среди государств Запада и Востока.

В XVI в. в результате длительной, ожесточенной борьбы Иван Грозный разгромил реакционное боярство и, опираясь на прогрессивное войско опричников, ликвидировал остатки политической системы периода феодальной раздробленности, тормозившие экономическое развитие России, ослаблявшие ее в военном отношении, препятствовавшие развитию национальной русской культуры.

Московская Русь в царствование Ивана Грозного сделала большие успехи в области развития народного хозяйства страны и укрепления ее международного положения.

Несмотря на эти достижения, Русское государство конца XVI и начала XVII в. отставало от передовых стран Европы, и это дало возможность полякам и шведам в начале XVII в. предпринять интервенцию, разорившую и опустошившую русскую землю. Шведы оккупировали северо-запад и засели в Новгороде; поляки обосновались в Москве, а отряды польской шляхты и жолнеров грабили русский народ, громили и сжигали русские города и села. Нужен был исключительный подъем народных масс, возглавляемых великими патриотами и полководцами русской земли Кузьмой Мининым и Дмитрием Пожарским, чтобы созданное ими народное ополчение изгнало интервентов за пределы родной земли и положило конец иноземному владычеству.

XVII век в истории нашей страны характеризовался значительными сдвигами в области экономического развития России, ее государственного устройства, в области развития русской культуры.

Возникли первые промышленные предприятия мануфактурного типа: тульские и каширские железоделательные заводы, заводы олонецкие, звенигородские и др., росли кустарные промыслы (поморские, волжские, тульские, устюженские, ярославские и др.), ремесла, промыслы крепостников, развивалась торговля сельскохозяйственными продуктами.

Непрерывно возрастало общественное и географическое разделение труда — основа сложившегося и развивающегося всероссийского рынка. Город все более и более отделялся от деревни. Увеличивалось число поселений городского типа. Особенно быстрый рост их падает на вторую половину XVII в., когда было основано около ста шестидесяти городов.

Разделение труда отражается в выделении промысловых и земледельческих районов. В районе Тулы, Каргополя, Устюжины складываются ремесленные и кустарные железоделательные промыслы. Ярославль, Белозерск, Кострома, Нижний Новгород, Казань, Архангельск славятся своими кожевенными, деревообделочными, суконными, полотняными и другими промыслами. Устанавливаются взаимные торговые связи между городами русской земли. Таможенные книги говорят о том, что, например, Вязьма торгует с сорока пятью городами, Тихвин — с тридцатью и т. д. Растут городские рынки, торжки, ярмарки (Макарьевская, Ирбитская, Архангельская); Сибирь поставляет меха, Север — деревянные поделки, лес, ворвань и другие продукты зверобойных и рыболовных промыслов, смолу, деготь, поташ; Рязанская земля и Северская Украина — хлеб; Поволжье — рыбу, соль, поташ и тоже хлеб и т. д.

Вместе с внутренней развивалась и внешняя торговля. Через Холмогоры и Архангельск Москва сообщается с Англией, Голландией, Данией и другими государствами Западной Европы, торгует через Нарву и Ригу, используя их как порты.

Быстрые темпы развития промыслов и ремесел, возникновение и развитие первых мануфактур, рост внутренней и внешней торговли — все это не могло не повлиять на экономическую политику московского правительства.

Новгородский устав 1667 г., автором которого был боярин Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин, предусматривал введение единой таможенной пошлины и устанавливал таможенные тарифы и правила торговли, говорившие о покровительственной политике правительства по отношению к русским купцам. Новоторговый устав свидетельствует о зарождении в Московском государстве XVII в. экономической политики меркантилизма, и, даже более того, судя по тому, что он поощряет вывоз не сырья, а товаров, речь шла об экономической политике типа кольбертизма, предусматривающего развитие не только торговли, но прежде всего промышленности. Весьма интересно отметить, что тот же Ордык-Нащокин в своем Новгородском уставе рекомендовал купцам торговать «складом», т. е. организовывать торговые компании. По его инициативе был заложен первый русский корабль «Орел», велись переговоры об аренде гаваней на Балтийском море, он же был автором проекта создания городского самоуправления и приказа Купецких дел, своеобразного предтечи министерства торговли. Целый ряд мероприятий Ордын-Нащокина так и остался не проведенным в жизнь, так как они обгоняли свое время, но самая возможность появления его проектов, вроде перечисленных выше, свидетельствует о высоком развитии ремесел, промыслов, мануфактур и торговли в России XVII в.

Московское государство в XVII в. не было той захолустной «Московией», о которой писали еще не так давно иностранные путешественники. Уже в княжение Ивана III, в период начала образования Русского централизованного государства, Россия стала важным фактором дипломатии и международных отношений.

Серьезная опасность, нависшая над русской землей в начале XVII в., когда шведские и польские войска угрожали самому существованию русского народа, заставила московское правительство предпринять ряд мер для укрепления обороны рубежей своей страны и расширить торговые и дипломатические связи с государствами Западной Европы и Востока. Та стена, которой Русь была отгорожена от Западной Европы в годы ненавистного и тяжкого татарского ига, оскорблявшего и иссушавшего самую душу ставшего его жертвой русского народа и явившегося причиной отсталости России, уже давно дала трещину во многих местах. Торговые и дипломатические связи, международные соглашения и посольства, взаимный обмен опытом, путешествия, появление Немецкой слободы в Москве, приезд иностранцев, поселявшихся в России, поездки русских людей за границу, распространение начал западноевропейской науки и культуры в России, с одной стороны, с другой — использование опыта русских людей и русской «книжности» в Западной Европе — все это в конечном итоге привело к ликвидации былой изолированности России, обусловленной золотоордынским владычеством.

Во второй половине XVII в. начинает изменяться характер государственного строя на Руси. Земские Соборы перестают созываться, падает значение Боярской думы. Зато большую роль начинает играть Приказ Тайных Дел, «Ближняя комната». Начинает оформляться абсолютизм.

Новый период в русской истории — XVII век был новым этапом и в развитии русской науки и культуры. Он потребовал новых знаний и открытий. Иноземная интервенция в начале столетия, в дни «Московской смуты», угроза России со стороны враждебных государств в течение всего столетия, рост народного хозяйства страны, обусловивший новый этап в развитии русской внешней политики и определивший направленность военных усилий России, — все это вызвало развитие ряда наук: математики и механики, физики и химии, географии и ботаники, астрономии и «рудознатства».

В начале XVII в. был составлен знаменитый «Устав ратных, пушечных и других дел», отражавший научные представления эпохи Возрождения. Достижения западноевропейской науки им не копировались, а отбирались, перерабатывались применительно к интересам России, с учетом накопленных ею знаний и опыта. «Устав» ни по эрудиции, ни по опыту не уступал «хитрым премудростям заморским». Расширяется представление русских людей об окружающем мире, о странах и народах. Московские «книжные люди» XVII в. знали о Египте и Абиссинии, Берберии и Ниле, Флориде и Мексике, Перу и Бразилии, Яве и Цейлоне, Суматре и Китае. На утлых кочах и конях казаки-землепроходцы открыли Обь и Иртыш, Енисей и Лену, Колыму и Индигирку, Большой Каменный Нос и Берингов пролив, Камчатку и Амур.

Поэтому-то в России XVII в. жили и действовали такие люди, как Ордын-Нащокин, первый понявший необходимость коренных преобразований страны, говоривший: «Доброму не стыдно навыкать и со стороны у чужих», и в то же самое время твердо знавший, что иноземное «платье не по нас, а наше не по них». Он видел будущее России «на море» и поэтому упорно требовал активизации русской дипломатии на Балтике, мечтал об организации регулярной армии, направлял послов за границу, вел войну со Швецией и «промышлял» о братстве всех славянских народов под руководством могущественной России.

Он старался установить торговые сношения с Хивой, Бухарой, Персией, снаряжал посольство в Индию, стремился к «богдойским морям», в Китай, на Дальний Восток, на берега Тихого Океана и Амура, которые он думал заселить казаками.

Ордын-Нащокин стремился к «морским пристанищам», устанавливал в Пскове «градское устроение», проектировал замену дворянского ополчения регулярным войском, набираемым на основе рекрутской повинности, и предлагал ряд проектов, которые могли бы сделать честь государственному деятелю не только XVII, но и XVIII в.

В России XVII в. протекала деятельность Василия Васильевича Голицына, широко образованного ученого, автора проекта создания регулярной армии, выдвигавшего, как мы уже видели, в числе прочих преобразований идею изменения положения крестьян, живших на государственной земле.

Василий Васильевич Голицын шел дальше Ордын-Нащокина в своих «прожектах». Он мечтал о социальном переустройстве, о «нравственном совершенствовании», о распространении образования и просвещения, укреплении связей с Европой. Он не был дельцом, как Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин, а скорее «прожектером» в стиле «просвещенного века» Екатерины II. Кто знает, какие мысли, недосказанные польским послом Невиллем, перед которым разоткровенничался Голицын, роились у него в голове и что писал он в своей рукописи «О гражданском житии или о поправлении всех дел, яже належат обще народу», хранившейся в его библиотеке!

Дух преобразования проник в боярские хоромы. По этому пути пошли и «дядька» царя Алексея Борис Иванович Морозов, и боярин Артамон Сергеевич Матвеев, библиофил, человек очень образованный и начитанный, первый составитель исторических трудов.

По инициативе Артамона Матвеева возник первый на Руси театр и театральное училище, а при дворе и в ряде боярских домов девушка перестала быть теремной затворницей; по его же инициативе при дворе смотрели «комедийные действа», что было уже зародышем петровских ассамблей.

Это был государственный деятель, смело смотревший и шедший вперед.

Рядом с ним к тому же, но другим путем, шел Федор Михайлович Ртищев, ученый богослов, основатель первых больниц и приютов, «человеколюбец» и благотворитель. Все это свидетельствовало о смелости мысли, о размахе и глубине идей передовых людей Московской Руси XVII в., той самой «Московии», которую многие невежественные и ограниченные, самовлюбленные и тупые иноземные послы и путешественники считали «дикой» и «азиатской» страной.

И глубоко прав был Белинский, когда говорил о делах и людях допетровской России: «Боже мой, какие эпохи, какие лица! Да их стало бы нескольким Шекспирам и Вальтер Скоттам!».

Недаром ученый хорват Юрий Крижанич стремился в Москву. Этот верный сын славянства, для которого Россия стала второй родиной, в Москве видел силу, способную освободить славянские народы от «чужевладства» — иноземного ига. «Ни один народ под солнцем не был так обижен и посрамлен от иноземцев, как мы, славяне, от немцев…», — писал Крижанич. Выступая ярым противником преклонения перед всем «немецким», чужестранным, он взывал к чувству собственного достоинства, к чувству национальной гордости славян, говоря, что все горести «от чужебесия: всяким чужим вещам мы дивимся, хвалим их и превозносим, а свое домашнее житие презираем».

XVII век был временем, когда Россия установила постоянное общение с Западной Европой, завязала с ней более тесные, чем ранее, торговые и дипломатические связи, использовала ее технику и науку, воспринимала ее культуру и просвещение. Но это было именно общение, а не влияние, и ни о какой подражательности не могло быть и речи.

Учась и заимствуя, Россия развивалась самостоятельно и брала только то, что было ей нужно, и только тогда, когда это было необходимо. Это было время накопления сил русского народа, которое дало возможность в XVIII в. осуществить подготовленные самим ходом исторического развития России грандиозные реформы Петра.

Русский народ веками накапливал опыт — опыт земледельцев и дровосеков, каменщиков и плотников, смелых поморов и казаков. Этот опыт нашел свое отражение в развитии «уметельных наук» и познаний русских людей об окружающем их мире и природе. Жажда и потребность знаний все более и более распространялись среди передовых русских людей. В борьбе за независимость своей родины русский народ стремился научиться владеть оружием врага и быть не менее его искусным в ратном деле, видел необходимость выйти к морю для того, чтобы удовлетворить интересы развивающейся русской торговли и промышленности и обеспечить достойное России международное положение. Все это в совокупности, так ярко проявившееся в конце XVII в., свидетельствовало о том, что перед началом деятельности Петра Россия стояла на пороге преобразований.

Это ощущалось еще в царствование отца Петра I — Алексея Михайловича. Но он создал лишь «преобразовательное настроение». Алексей Михайлович, человек образованный по тому времени, проявлял живое любопытство ко всему «заморскому», но из-за своей нерешительности не порвал со стариной, хотя и не отвернулся от новшеств. По образному выражению В. О. Ключевского, «царь Алексей Михайлович принял в преобразовательном движении позу, соответствующую такому взгляду на дело: одной ногой он еще крепко упирался в родную православную старину, а другую уже занес было за ее черту, да так и остался в этом нерешительном переходном положении».

Московскую Русь превратили в Российскую империю петровские реформы. Правда, эти реформы не явились измышлением одного человека, не были делом одной только выдающейся личности — Петра I, как бы он ни был талантлив, этот «действительно великий человек»[2]. Они были подготовлены общественным развитием России в предшествовавший период. И когда на арену истории своей могучей поступью вышел великий преобразователь Русского государства, почва для его деятельности была уже подготовлена.

Государственный ум Петра проявился именно в том, что он правильно учел сложившиеся ко времени его деятельности условия, в которых развивалась Россия, понял, что необходимо для того, чтобы сделать Русское государство сильным, богатым и культурным, и сумел всю свою деятельность направить на служение этой цели. Весь свой недюжинный талант, всю свою энергию, всего себя Петр отдал служению безгранично любимой им Родине. Он понял, что в его руках будущность страны и «почал служить России».

Однако Петр не мог полностью разрешить стоявшую перед ним грандиозную задачу, так как государство, усилению, обогащению и культурному развитию которого была посвящена деятельность Петра, было «национальным государством помещиков и торговцев», так как политика Петра носила классово-ограниченный характер.

Петр в первые годы своего правления

Расправившись с Софьей и Шакловитым, Петр все свое внимание отдал любимым делам.

Он то следил за постройкой «потешного» корабля, то принимал участие в военных учениях генерала Гордона, то лихорадочно возводил «потешные» укрепления и открывал пушечную пальбу по редутам.

Ревнитель «благочестия» и враг «еретиков» патриарх Иоаким, многие бояре и сама царица Наталья неодобрительно относились к суетным, по их мнению, делам Петра и к дружбе его с иноземцами. Но уже миновало то время, когда Петр, сидя за стенами Троицы, нуждался в помощи патриарха, теперь царь мало считался с его мнениями. Петр зачастил в Немецкую слободу, или, как ее называли иначе, в Кукуй.

Петра привел в Немецкую слободу Борис Алексеевич Голицын (благо, она была, как мы уже говорили, всего в двух верстах от Преображенского). Современник Петра Куракин пишет: «И по приходе к Москве начал его величество в слободу ездить через предвождение его же князя Бориса Алексеевича Голицына».

Еще в бытность Петра в Троице он сблизился с генералом Патриком Гордоном, шотландцем, осторожным и честным старым солдатом, который в дальнейшем верно служил Петру; с Францем Лефортом «дебошаном французским», недалеким, необразованным, но бывалым, веселым и жизнерадостным, мастером устраивать балы и танцы; со Страсбургом, Чамберсом и многими другими иноземцами из Кукуя. Теперь Петр, уже не стесняясь и не озираясь по сторонам («как бы чего не стали болтать!»), сошелся с пестрым населением Кукуя еще ближе. Началось «фамилиарите» «царя московитов» с офицерами и негоциантами, мастерами и лекарями всех языков и вероисповеданий, населявших Немецкую слободу.

В отличие от многих окружавших его московских вельмож, не считая это панибратство за «срам», Петр вошел во вкус быта и нравов Кукуя. Не решаясь заводить у себя в Преображенском кукуйские порядки, он избрал местом для своих увеселений Немецкую слободу. Вскоре у Петра появилась и зазноба — Анна Монс. Всесильная одно время «царица Кукуйская», дорогая сердцу Петра Anchen была типичной ограниченной бюргершей маленького провинциального городка.

Петр был несчастлив в своем браке с Евдокией, достойным отпрыском рода Лопухиных, которые славились как «люди злые, скупые, ябедники, умов самых низких». Неумная и честолюбивая, сварливая и суеверная, набожная и придирчивая, типичная воспитанница боярского терема, Евдокия также не могла понять Петра и быть его подругой, как и Петр, увлеченный своими фортециями и пушками, «потешными» боями и «уметельными науками», всегда занятый, всегда с жадностью усваивавший новое, не мог найти в душе места для своей пустой и недалекой жены.

Даже рождение в 1690 г. сына Алексея не могло примирить мужа с женой. Петр все чаще убегал из дома туда, в Кукуй, где не пахло ладаном, не шарахались в сторону от его быстрых шагов тени юродивых да странниц, где не царила мертвящая тоска кремлевских покоев, где было весело, светло, лилось вино и гремела музыка. Через Лефорта, в доме которого он научился «с дамами иноземными обходиться, и амур первый начал быть», Петр и попал в горницу к красавице Анне Монс, дочери виноторговца.

С этого времени «непрестанная бытность его величества началась быть в слободе Немецкой не токмо днем, но и ночевать, как у Лефорта, так и по другим домам, а особливо у Анны Монсовны. И многие купцы англенские и голландские… пришли в его величества крайнюю милость».

Петр бывал на всех свадьбах и похоронах, на всех балах и увеселениях обитателей Немецкой слободы. Банкеты, пиры и прочие увеселения не проходили без участия молодого «царя московитов». Если первое появление в Кукуе царя Петра испугало обитателей слободы, то в дальнейшем его фигура стала для них настолько привычной, что когда Петр почему-либо отсутствовал на празднестве, все чувствовали, что чего-то недостает.

Петр начал учиться «экзерциции и языку голландскому» у «мастера того языку Андрея Виниуса», а также верховой езде, фехтованию, танцам.

Вскоре для своих «утех» Петр избрал дом Лефорта в Немецкой слободе, а когда тот оказался мал, Петр пристроил к нему большой зал и роскошно обставил его. Здесь-то, совершенно не стесняясь, и гуляла «кумпания» Петра, обученная иноземному «политесу» «дебошаном французским» Лефортом, принесшим привычки и нравы своей родной Женевы в Москву. Здесь началось, как пишет Куракин, «дебошство, пьянство так: велико, что невозможно описать».

Прошло некоторое время, и возникли «всешутейший собор» и «неусыпаемая обитель» дураков и шутов. Под видом мистерий Бахусу задумана была веселая, бесшабашная, варварски грубая пародия на «католицкую» церковь и на «папу римского», а затем и на православную церковь и патриарха. Первым «патриархом» «всешутейшего собора» был Матвей Филимонович Нарышкин, «муж глупый, старый и пьяный», а когда в 1692 г. он умер, его место занял Никита Моисеевич Зотов — «всешутейший отец Иоанникит, Пресбургский, Кукуйский и Всеяузский патриарх». В этой роли старый учитель Петра пребывал до самой своей кончины, последовавшей в 1717 г.

«Собор», имевший своим центром Пресбург, «потешную фортецию» на Яузе, кутил и гулял и по слободе, и по Москве, вызывая подчас не столько смех, сколько страх и негодование богомольной столицы.

Во время этих шествий из дома в дом, маскарадов, святок, в которых нередко принимало участие несколько сотен пьяных людей, «игра» была такая «трудная, что многие к тем дням приготовлялись как бы к смерти», а многим она стоила здоровья и даже жизни. И вполне естественно, что боярская Москва с замиранием сердца следила за своим царем: вернет ли ему бог рассудок, пойдет ли он по пути отца и деда или навсегда собьется с дороги? И куда повернет этот «пьянчужка-царь», «царь Кукуйский» свято-русскую землю и матушку-Москву, кто знает!

Едва ли кто-нибудь из зрителей этих забав мог понимать, что нарушение царем «чина» и «благолепия», обряда и обычаев московского двора, сопровождавшееся установлением живых и непосредственных связей со многими нужными Петру людьми, несет в себе ростки чего-то нового, еще неясного, но свежего, только залитого «ренским» и мальвазией да заглушенного музыкой оркестров Немецкой слободы.

Петр сбился с пути, царя «приворожила» «окаянная Монсиха», ничему хорошему не быть, если царь сидит больше в слободе, чем в отцовском дворце! Так говорили на Москве, и говорили даже те, кто спустя некоторое время наденет иноземный кафтан и башмаки, обучится «политесу» и «како писать комплименты разные», кое-как усвоит новые порядки и понесется вприпрыжку за размашисто и быстро шагающим вперед Петром.

За бокалом романеи в доме Лефорта или Монса Петр узнавал то, о чем никогда бы не узнал толком в покоях своего царского дворца в Москве. Он слышал об Англии и Голландии из уст самих англичан и голландцев, и слышал не заученные официальные фразы во время аудиенций, начинавшихся установленными «по здорову ли?», а подробные рассказы о странах заморских, о дипломатии европейских правителей, о воинском их искусстве, о городах и гаванях, науках и ремеслах, жизни и быте, нравах и порядках европейских держав. Он слышал споры на политические и религиозные темы, привык к многоязычию и веротерпимости Немецкой слободы, где мирно уживались католики, лютеране, кальвинисты (в дальнейшем это приведет к тому, что Петр найдет общий язык даже с такими далекими его натуре людьми, как квакеры), вникал, и не без успеха, в прения о науках и ремеслах. Так царь знакомился с Европой пока что в Немецкой слободе. Позднее он увидит ее, эту Европу, в натуре.

Но близость Петра к «Кукую», это «фамилиарите» с пестрым населением Немецкой слободы имели и отрицательную сторону.

В своем еще незрелом уме Петр отождествлял бородатых стрельцов и церемониал кремлевских покоев, обычаи царского двора и его «благолепие», т. е. все, что как бы олицетворяло собой порядки, породившие и страшное 15 мая 1682 г., и ненавистную Софью, и ее «ближних бояр», со всем сложным и многообразным укладом русской национальной жизни. Возненавидев стрельцов и бояр, он возненавидел и среду, их породившую, и обстановку, их окружавшую. Увидев язвы на теле Московского государства, обратив внимание на бесчисленные недостатки русской действительности, он начал отворачиваться от нее. Раздраженный Москвой, он повернулся лицом к иноземному Кукую, подчас слишком опрометчиво решая спор Запада и Руси в пользу первого, слишком неразборчиво заимствуя у Запада, наряду с полезным, ненужное для Руси.

Впрочем, ни балы в доме Лефорта, ни «всешутейший собор», который пугал своими выходками даже привычную к грубой шутке Москву, не мешали Петру накапливать знания, расширять свой кругозор и все яснее рисовать себе далекую величественную цель.

Весь свой жизненный путь великий преобразователь так и прошел, окруженный «всешутейшим собором» и «неусыпаемой обителью», поражая всех, мало знавших его, своей удивительной способностью во время «побоищ с Ивашкой Хмельницким» (т. е. попоек) трезво и здраво решать серьезные вопросы.

Кутя и дебоширя, Петр жадно, на ходу, схватывал все, что его интересовало. Изучение геометрии, арифметики, фортификации, навигации, артиллерийского дела, обучение ремеслам, «нептуновы» и «марсовы потехи», приемы иноземцев перемежались с веселыми пирушками, танцами, фейерверками. И если часто во время веселий Петр решал важные дела, то от дела он незаметно переходил к развлечениям.

«Потехи» приобрели невиданный раньше размах. В больших «потешных боях», которые развернулись в октябре 1691 г. под Преображенским и Семеновским, принимали участие наряду со стрельцами, солдатами и рейтарами бывшие «потешные», а ныне уже регулярные полки — Преображенский и Семеновский. Войсками «противников» командовали Федор Юрьевич Ромодановский и Иван Иванович Бутурлин. В «бою» храбро дрался и «ротмистр Петр Алексеев» — Петр. «Дело» было настолько серьезным, что немало людей было ранено, а некоторые скончались от ран. «Против сего пятого на десять числа, в ночи, в шестом часу князь Иван Дмитриевич от тяжкия своея раны, паче же изволением божиим переселися в вечные кровы, по чину Адамову, идеже и всем нам по времени быти», — писал Апраксину о смерти князя Долгорукого Петр.

Следующий, 1692, год застает Петра в Переяславле, где он с увлечением строит флот. По приказу царя сюда свозились «доски дубовые и липовые москворецкие самые добрые и сухие», смола всех видов, клей, якоря, канаты.

Самые старые дьяки, бывалое «приказное семя», не могли припомнить, чтобы когда-нибудь в прошлом так усердно работал медлительный Приказ Большого дворца. Но приходилось работать, потому что такова была воля государева.

С большим трудом удалось Льву Кирилловичу Нарышкину да Борису Алексеевичу Голицыну заставить Петра приехать в Москву для приема персидского посла. Но и тут Петр остался верен себе. Проведав о том, что посол привез ему в подарок от шаха льва и львицу, Петр не утерпел и, нарушив придворный и дипломатический этикет, сам отправился к послу, чтобы поскорее взглянуть на диковинных зверей.

Полюбовавшись на львов и приняв посла, Петр немедленно умчался опять на Переяславское озеро, где Еким Воронин и шестнадцать человек «потешных» Преображенского полка возились с яхтами и кораблем. Но озера перестали удовлетворять Петра. Его неудержимо тянуло к морю. «Потеха» кончилась. Начиналось дело.

В июле 1693 г. Петр выехал в Архангельск. 30 июля громом пушечной пальбы и колокольным звоном город встречал царя. И уже «4 числа (августа. — В. М.) в пяток великий государь… изволил на яхте своей с людьми своими и с немецкими корабли путешествовать на двинское устье Березовское». А в седьмом часу утра «ветром шелоником» Петр на своей яхте впервые в жизни вышел в море. Плескалась холодная беломорская волна, носились над водой огромные белокрылые чайки, белел на горизонте парус одинокой поморской шнявы.

Море произвело огромное впечатление на Петра. Он провожал иностранные суда в открытое море, добираясь до Трех островов у Терского берега.

Узнав, что Петр вышел в море, Наталья Кирилловна страшно беспокоилась о сыне: «Виданое ли дело — государь по морю ездит!». Она писала сыну, что ей «несносная печаль», ибо он «в дальном таком пути», и поручала Петра богородице. На это Петр ей отвечал, что если она «предала» его «в паству матери божией, и такова пастыря имеючи, почто печаловать?».

Но узнав о том, что Петр пробыл в море целых шесть дней, царица-мать забеспокоилась еще больше и пыталась заставить его вернуться слезным письмом от трехлетнего сына «Алешки». Однако Петр настоял на своем, остался в Архангельске ожидать иноземных кораблей, а Наталье Кирилловне отписал с «Федором Чемоданофым», что он просит ее не беспокоиться, так как «малитвами» ее здоров.

Только глубокой осенью Петр вернулся в Москву.

В январе 1694 г. Петр похоронил мать. Царь очень любил се и тяжело переживал потерю.

Наталья Кирилловна была последним звеном, связывавшим Петра с дворцовой стариной. Когда царицы не стало, единственным блюстителем древнего придворно-церковного церемониала остался Иван Алексеевич. У царя Петра складывался свой «обычай» при дворе, весьма мало напоминавший старину.

А весною 1694 г. «шкипер» («шипгер»), как называл сам себя Петр и величали его окружающие, уже плыл Сухоной и Двиной к «Городу» (Архангельску). В Унской губе Петр попал в сильный шторм, и только искусство лоцмана Антона Тимофеева, крестьянина Сумского погоста, спасло яхту царя. Пристали к Пертолинскому берегу, где Петр поставил собственноручно сделанный им крест с надписью на голландском языке: «Этот крест сделал капитан Петр в лето Христово 1694».

Побывал Петр и в Соловецком монастыре, где еще совсем недавно «сидели в осадном сидении» монастырские трудники да казаки-разинцы, выходил на новых морских судах русской постройки «Святом Петре» и «Святом Павле» в Белое море и Ледовитый океан. На корме кораблей развевался новый русский флаг — красно-сине-белый.

Хотя плавания эти не обходились без «конфузий», тем не менее они сделали свое дело; Петр полюбил море.

Уже в те времена у Петра зародилась мысль, которую он позднее высказал и претворил в жизнь. «Водное пространство — вот что нужно России, — наставительно говорил он князю Кантемиру, — и эти слова он написал на заглавной странице своей жизни»[3].

Именно в эти годы у Петра вырабатывались те черты, которые он в дальнейшем проявил в своей деятельности: любовь к порядку, уменье схватывать суть дела и в то же самое время вникать во все его детали, настойчивость и порывистость, желание делать все лучше всех и во всем быть всем примером.

Вернувшись из Архангельска, Петр провел большие сухопутные маневры под селом Кожуховым. «Бомбардир Петр Алексеев» двинул на стрельцов своих бывших «потешных». Он искренне был рад, убеждаясь в преимуществах новых, им созданных полков, которые успешно теснили стрельцов. Пересыпанные шутками и «потехами» маневры под Кожуховым были близки к настоящему бою: раненые и убитые были тому свидетельством.

«Кожуховское дело» выявило все преимущества новых солдатских полков, все их превосходство над старыми стрелецкими. Петр не скрывал своей антипатии к стрельцам. Он заранее уготовил им роль пассивно обороняющихся и рад был их поражению.

На этом и кончились раз и навсегда «потехи». «Кожуховское дело» вселило в Петра уверенность в своих силах. Под Кожуховым еще «шутили», по образному выражению самого Петра, но скоро пришлось уже «играть» под стенами Азова.

Азовские походы

Союз России с Польшей, Венецией и Австрией против Турции, заключенный еще Василием Васильевичем Голицыным в 1686 г., продолжал существовать.

Австрия и Польша вели войну вяло. Зато союзники оказывали все усиливающееся давление на русских дипломатов, побуждая Россию начать военные действия против Крыма. В том случае, если бы Россия не открыла военных действий, она могла бы опасаться заключения союзниками сепаратного мира с Турцией. Перейти же вновь к активным военным действиям Россия, после неудачных походов Голицына на Крым, сразу не могла и долгое время довольствовалась дипломатическими переговорами и «состоянием войны» с Турцией.

В 1692 г. в Крым отправилось русское посольство. Русское правительство требовало прекращения уплаты дани, которую ежегодно отправляли из Москвы в Крым, прекращения постоянных набегов крымцев на южные окраины Русского государства, возвращения «святых мест» в Палестине греческому духовенству, предоставления казакам права ловли рыбы на Днепре.

Видя слабость России, Турция не пожелала идти ни на какие уступки.

Петру необходимо было решить «турецкий вопрос», чтобы обезопасить южную Россию от грабительских налетов крымских татар и пробиться к Черному морю, которое тогда, в XVII в., было «внутренним озером» Оттоманской империи. Карл Маркс отмечал, что «Россия уже не могла оставить… устья Дона, Днепра и Буга, а также Керченский пролив в руках кочующих и разбойничающих татар»[4].

Кожуховские маневры убедили Петра в том, что с Турцией можно говорить не языком дипломатии, а языком оружия. Война стала неизбежной.

В это время на граничившей с Крымом Украине было неспокойно. С «Гетманщины», как называлась территория Украины, воссоединенная с Россией, ушел сперва в Сечь, а затем к туркам Петрик Иваненко, призывавший украинских казаков к восстанию против России и гетмана Мазепы. В союзе с крымцами казаки Петрика Иваненко неоднократно нападали на украинские города и села, оставляя после своих налетов одну «руину».

Гетман Украины Мазепа, на гетманскую булаву которого претендовал Иваненко, просил Петра скорее начать военные действия против крымцев. За войну России с Турцией усиленно ратовал и иерусалимский патриарх Досифей, безуспешно пытавшийся укрепить в Палестине влияние греческой церкви.

В январе 1695 г. началась подготовка к походу. Петр шел «играть под Азов». Однако цель похода — Азов держалась в строжайшей тайне: говорили о походе на Крым. В начале марта 1695 г. девятитысячный отряд генерала Гордона первым выступил в поход. Переправившись через Донец и Дон, пройдя казачий городок Раздоры, Гордон и присоединившиеся к нему донские казаки во главе с атаманом Фролом Миняевым 27 июня стали лагерем у Азова.

Многочисленное войско под командованием Бориса Петровича Шереметева, маскируя направление главного удара, двинулось к турецким крепостям, лежавшим в низовьях Днепра.

30 апреля вышли из Москвы войска Лефорта и Головина, насчитывавшие около 20 тысяч человек. С ними был и «бомбардир Петр Алексеев». Войска погрузились на струги и поплыли. Петр тщательно вел «Юрнал», отмечая в нем все этапы похода.

Отряд спускался вниз по течению Волги. У Царицына солдаты высадились на сушу, дошли до Дона и поплыли вниз по течению. В скором времени отряды Лефорта и Головина были уже под Азовом и присоединились к Гордону.

Началась осада Азова. Азов стоял у устья Дона и закрывал выход в море. Это была первоклассная каменная турецкая крепость, обнесенная земляными валами и рвами. В трех километрах от Азова, выше по течению Дона, стояли по обоим берегам реки две башни — «каланчи», снабженные сильной артиллерией. Три толстые железные цепи, протянутые между башнями, преграждали реку. На рукаве Дона, Мертвом Донце, стоял форт Лютик. Нелегко было взять Азов, прекрасно укрепленный, получавший морем все необходимое: провиант, резервы, порох, ядра, ружья. Начались приготовления к осаде. Под руководством привезенных Петром инженеров Франца Тиммермана, Якова Брюса, Адама Вейде солдаты рыли «апроши», т. е. рвы и валы, служившие для безопасного приближения осаждающих к крепости.

6 июля утром открыли из пушек огонь по городу. В полдень начали обстрел из мортир. «Бомбардир Петр Алексеев» с увлечением трудился у орудия.

Так началась боевая служба Петра. Впоследствии Петр говорил, что он «зачал служить с первого Азовского похода бомбардиром».

В обстреливаемом городе начались пожары. Однако успешной осаде Азова мешали «каланчи». Их надо было взять. Двести «охочих» казаков вызвались пойти на это опасное дело. Перед утренней зарей 14 июля казаки под командованием Александра Шарфа пробрались к башне и взорвали петарду. Это не помогло. Тогда герои-казаки прорыли ход под одной из амбразур, ворвались в башню и взяли ее. Из взятых турецких пушек бомбардир Лука Храбров начал обстрел Азова. Однако турки храбро отбивались. Тогда же, 14 июля, к туркам перебежал голландец Янсен. Благодаря сведениям о русском лагере, которые доставил им этот изменник, турки предприняли дорого обошедшуюся русским вылазку. Но, несмотря на это, русские вскоре взяли и вторую «каланчу». «По взятии оных (каланчей. — В. М.) яко врата к Озову щастия отворились», — писал Петр и в следующих выражениях рисовал состояние осажденной крепости: «Самый Азов в крепком облежании: раскаты и башни, где были пушки, и вся пушечная стрельба отнята и сбита; и в каменном городе, как от пушек разбито, так и от бомб все вызжено, и жильцов никого нет».

Но осада затягивалась. Турки непрерывно получали подкрепления морем. Это дало им возможность отбить штурм 5 августа и совершать дерзкие вылазки. Неудачно заложенная мина вместо того, чтобы поднять на воздух турецкие укрепления, убила десятки и ранила сотни русских. Ни траншейные работы, ни артиллерийский обстрел ни к чему не привели.

Неудачным был и второй штурм Азова, предпринятый 25 сентября.

Петр тяжело переживал неудачу, потерю своих боевых друзей — бывших «потешных» Екима Воронина и Григория Лукина. Он понял, что до тех пор, пока Азов не будет отрезан от моря, взять его не удастся.

Был отдан приказ об отступлении. «Каланчи» остались в руках русских и были укреплены.

Удачнее действовали войска под командованием Борису Петровича Шереметева и гетмана Мазепы. Ими были захвачены турецкие крепости Казыкермен, Тамань, Орслан и Шагинкермен.

Петр не кончил «игру» под Азовом. Она должна была возобновиться на будущий год.

«По возвращении от невзятия Азова» Петр собрал «консилию» генералов. Опыт первого похода позволил сделать следующие выводы относительно причин неудачи под Азовом: не было под Азовом дельных инженеров, не было флота, который мог бы закрыть путь к Азову со стороны моря, и не было единства командования (Петр хотя и участвовал в осаде крепости, но не командовал всеми силами осаждающих).

Урок первого похода на Азов был усвоен. Решено было выписать военных инженеров из-за границы, что и было поручено дипломатам. Начальствование над всеми вооруженными силами России, которым предстояло вновь действовать под Азовом, было поручено Алексею Семеновичу Шеину. На деле же с этого времени всем руководил Петр.

Приступили и к закладке кораблей. В Преображенском и в Воронеже началось строительство флота. На верфях в Преображенском делались части галер и брандеров. Работали солдаты-преображенцы и семеновцы, выписанные из Архангельска корабельные плотники и юнги. Одновременно заработали верфи в Воронеже, Козлове и других местах.

Десятки тысяч крестьян, солдат и «работных людей» сгонялись на верфи, десятки тысяч возов тянулись на строительство. Сам Петр трудился не покладая рук. Руководил делом Тиммерман.

К концу февраля 1696 г. были готовы части 22 галер и 4 брандеров. Их нужно было доставить для сборки в Воронеж. Это был адский труд. Крестьяне спасались бегством, солдаты бунтовали. Недовольны были «тяготой» бояре и дворяне, не привыкшие к напряженной деятельности, не обученные «морскому делу» и не видевшие в нем проку. Петр строго-настрого приказал им прекратить «дуровать» и угрожал смертной казнью «за оплошку и нерадение».

В середине марта эти суда спустили на воду, а вскоре к ним присоединились большие 30-пушечные корабли «Апостол Петр» и «Апостол Павел», построенные зимой в Воронеже под руководством русского мастера Титова.

Всего флот Петра, предназначенный для действия под Азовом, насчитывал два 36-пушечных корабля «Апостол Петр» и «Апостол Павел», 23 галеры (одна из них голландская), 4 брандера, 1300 стругов, 100 плотов и 30 морских лодок. Для того времени это был сильный флот.

Не забыл Петр и сухопутное воинство. Формировались новые солдатские полки, пополнялись старые полки иноземного строя и стрелецкие, собиралось дворянское ополчение. 13 января Петр издал указ об освобождении от крепостной зависимости тех крестьян, которые запишутся, на военную службу в Азовский поход.

Крестьяне заволновались, потянулись в полки. Заволновались и их господа. Впервые царь Петр встал между крестьянином и помещиком, впервые указал, что крестьянин прежде всего подданный его, государя, и только во вторую очередь — «холоп» своего господина. Но спорить с Петром никто не решался.

Наконец, все было готово. 22 апреля 1696 г. струги вышли в поход. Вслед за ними двинулись корабли и галеры. На галере «Принципиум» плыл и «Петр Алексеев». Вскоре суда достигли низовьев Дона. Казаки донесли Петру, что на взморье стоят два турецких корабля, которые они пытались захватить, но неудачно. Петр решил атаковать неприятельские корабли.

Вечером 19 мая Петр с 9 галерами и 40 казачьими лодками отправился к морю, но суда сели на мель. Тем не менее через некоторое время казаки на своих челнах перебрались через отмели, напали на турок, взяли и сожгли несколько турецких судов. Петр был настойчив. Пользуясь разливом, русские суда пробирались к морю, и 27 мая в водах Азовского моря впервые появился русский флот.

Теперь путь к Азову со стороны моря был закрыт русскими. Началась осада Азова и с суши. Жестокий артиллерийский огонь наносил туркам большой урон. Город горел.

14 июня на горизонте показался турецкий флот из 6 кораблей и 17 галер. Около 4 тыс. воинов и оружие вез он осажденному Азову. Но, увидев русский флот, турки не отважились вступить с ним в бой и ушли обратно в море.

Еще 9 июня приехали «цесарцы» — австрийские инженеры и артиллеристы. Осада пошла еще успешнее. Только дворянское ополчение, нестройное и необученное, воюя «прадедовским обычаем», терпело большой урон от татарской конницы. 17 июля на штурм пошли украинские казаки — «черкасы». Ими были взяты важнейшие турецкие укрепления. Участь Азова была решена. Турки решили сдаться. 18 июля начались переговоры, и вскоре турецкий бей сдался главнокомандующему русских войск Шеину. 21 июля сдался Лютик.

Русские вступили в разрушенный и сожженный их артиллерией Азов. Трофеями русских стали 136 турецких пушек. Для того чтобы закрепить за Россией Азов, в нем был оставлен постоянный гарнизон, насчитывавший 6 тыс. человек, в который входили стрельцы. Подготовлялось заселение присоединенного края русскими переселенцами.

Но, завоевав Азов, Петр еще не открыл себе путь к Черному морю. Выход из Азовского моря в Черное — Керченский пролив охраняли сильные турецкие крепости Еникале, Тамань и особенно Керчь. Для того чтобы продолжать войну с Турцией и открыть России выход к Черному морю, Петр решил строить большой морской флот.

Началось «строение великим иждивением» большого флота, который должен был сделать Россию хозяином не только Азовского, но и Черного моря. Этот флот, за. недостатком денег у казны, должны были выстроить частные лица. Все землевладельцы были записаны в «кумпанство» — компании. Светский землевладельцы, складываясь в «кумпанства», должны были строить один корабль с каждых 10 тыс. крестьянских дворов, духовные — с 8 тыс. Все горожане «своим иждивением» должны были спустить на воду 12 кораблей. Строительство флота собирались закончить к апрелю 1698 г. «Кумпанства» обязаны были собрать деньги, подготовить материал, нанять «работных людей». Мастеров выписывали из-за границы. Русские дворяне и солдаты посылались в Западную Европу для обучения «корабельному делу».

К весне 1698 г. были готовы 52 корабля. Сооружая флот, Петр заботился об укреплении Азова, о строительстве гавани и Таганроге. Работы по строительству флота, крепостей и гаваней мучили и разоряли крестьян и «работных людей». Они искали спасения в бегстве, бунтовали. Крупное восстание крестьян и солдат, измученных тяжелой работой, произошло в Черкасске 11 августа 1698 г. Восстание было жестоко подавлено. За побеги стали вешать. Воронеж был окружен войсками. Но работы шли не так скоро, как хотел Петр. Строительство большого флота затянулось, затянулась и война с Турцией.

Решительность, неугомонность и размах деятельности Петра изумляли иноземных послов. Дивились старые, видавшие виды московские «приказные строки», глухо ворчали бородатые бояре да стрельцы, шипели по углам монахи в черных клобуках, неистово вопили на папертях об «антихристе» звеневшие веригами юродивые. Поговаривали, что царь — сумасброд, что «живет он не по церкви, и знается с немцами».

Петр рвался к намеченной цели, не считаясь с тем, что говорят вокруг, но также и не сообразуясь еще со своими силами, не отдавая себе отчета в том, какие трудности ему нужно будет преодолеть, прежде чем он этой цели достигнет, не представляя себе всей сложности стоявших перед ним задач. В этом сказывались задор юности, юношеская вера в успех. В избытке самонадеянности и недостатке учета условий действительности, которые проявлял царь в первых своих делах, можно видеть также следствие привычки к «потешным» играм, где все шло всегда именно так, как намечал и хотел Петр. Недаром старый солдат, генерал Гордон, ворчал и говорил, что «дело» под Азовом ему напоминает «потеху» под Кожуховым.

Петр хотел сразу всего и думал, что всего легко добиться. Он надеялся сразу, в два года, создать флот, сразу повысить доходы казны, в полтора раза увеличив налоговый гнет, падавший на плечи народа.

Еще после первого азовского похода Петр отправил в Вену посла Кузьму Нефимонова, который должен был заключить с Австрией договор о совместной борьбе против турок. Но только в конце января 1697 г. договор между Россией, Австрией и Венецией был, наконец, заключен. А пока тянулись переговоры да спускались со стапелей суда Азовской флотилии, нетерпеливый Петр уже готовил «великое посольство» за границу.

Великое посольство

Мысль о поездке за границу появилась у Петра еще во время осады Азова. События в Западной Европе, в частности так называемая «борьба за испанское наследство», т. е. борьба Англии, Голландии и Австрии против Франции, затрагивали интересы России. В 1696 г. из-за войны на море ни один голландский корабль не заходил в Архангельск. Кроме того, Петр, взяв Азов, понял, что Черное море по-прежнему для него недоступно, пока Керченский пролив в руках у турок. Оттоманская империя была еще очень сильна, и война с ней не могла закончиться в ближайшее время. Петр мечтал о новом, более мощном союзе против «врагов креста господня — салтана Турского, хана Крымского и всех бусурманских орд» — о союзе России, Англии, Дании, Пруссии, Австрии и Венеции против турок.

Это была первая причина снаряжения «великого посольства», в котором решил принять участие сам царь.

России нужны были знающие люди — кораблестроители, моряки, инженеры. До сих пор ограничивались приглашением иностранцев, но Петр этим удовлетвориться не мог: он нуждался в знающих русских людях. Для обучения всевозможного рода наукам и ремеслам Петр отправил десятки русских людей в Венецию, Голландию, Англию. Еще до отъезда посольства по приказу Петра «в разные государства учиться всяким наукам», и прежде всего «для научения морского дела», выехали 50 стольников, все люди старинных фамилий из родовитой аристократии; Голицыны (в том числе знаменитый впоследствии Дмитрий Михайлович), Долгорукие, Хилковы, Урусовы, Шаховские, Шереметевы, Салтыковы, Репнин, Прозоровский, Оболенский и др. Но Петр не мог допустить, чтобы в то время, когда его подданные обучаются его любимому делу, он сам остался бы в России и отстал от них. Петр писал: «И аки бы устыдился монарх остаться от подданных своих в оном искусстве и сам воспринял марш в Голландию».

Это была вторая причина заграничной поездки Петра.

Итак, отправляясь в Европу, Петр стремился, во-первых, поставить европейскую дипломатию на службу интересам своей страны, добиться от нее помощи в разрешении важнейшей задачи — разгрома Турции и выхода к берегам Черного моря, а во-вторых, взять у Европы все, что она могла дать, научиться самому и заставить других научиться всему тому, что было так необходимо России.

Петр ехал учиться. Недаром на его письмах из-за границы стояла печать: «Аз бо есмь в чину учимых и учащих мя требую». Он откровенно писал венецианскому дожу, что намерен «во Европе присмотреться новым воинским искусствам и поведениям». Ехавшим с ним Петр вменял в обязанность сыскать «капитанов добрых… которые б сами в матросах бывали, а службою дошли чина, а не по иным причинам», от «волонтеров» же требовал, чтобы они знали «чертежи или карты морские, компас и прочие признаки морские».

Петр ехал учиться, но отнюдь не воспитываться, он ехал заимствовать европейские знания и навыки, но лишь для того, чтобы потом Россия во всех областях промышленной, государственной и духовной деятельности могла развиваться самостоятельно, не завися от европейцев. И как-то, спустя уже много лет, Петр сказал: «Да будет отныне в России все русское».

Он брал иноземное для того, чтобы не смотреть на Европу снизу вверх. Иноземец был нужен Петру для того, чтобы выучить русского человека, а раз этот последний уже «превзошел» науку, «если и без него (иноземца. — В. М.) умеит», «немец» уже не нужен.

Такие цели преследовало «великое посольство». Подготовка его началась с 1696 г. Посольство должно было посетить «цесарский двор» в Вене, Голландию, Данию, Англию, Бранденбург, Венецию и римского папу.

Весной 1697 г. «великое посольство» в составе более двухсот человек выехало из Москвы. Его возглавляли Франц Яковлевич Лефорт, Федор Алексеевич Головин и Прокофий Богданович Возницын. Под именем «Преображенского полка урядника Петра Михайлова» ехал и Петр. Управление Россией он возложил на Федора Юрьевича Ромодановского, Бориса Алексеевича Голицына и Петра Ивановича Прозоровского.

Когда одетый в полутатарский костюм Лефорт и долговязый «Преображенского полка урядник» Петр Михайлов пересекли границу, старушка-Европа, занятая своими внутренними делами и делившая «испанское наследство», нисколько не заинтересовалась посольством, не зная того, что оно перевернет страницу в великой книге истории народов мира и изменит карту и облик континента.

Если Петр ехал за границу, собираясь по-новому решать старые вопросы, вопросы Московского государства, то вернется он в Москву с планом решения новых европейских проблем, с планом создания Российской империи…

Через Тверь, Новгород, Псков «великое посольство» достигло реки Плюссы и у Нейгаузена перешло шведский рубеж. Рига, в то время принадлежавшая шведам, была первым крупным европейским городом, который посетил Петр.

Шведы с опаской поглядывали на русских. Комендант Риги Дальберг хорошо помнил те времена, когда русские войска Алексея Михайловича, отца Петра, стояли у стен Риги. В долговязом «уряднике» шведы легко угадали «царя московитов». Любознательность, которую гость проявлял в отношении рвов, валов и стен Рижской крепости, показалась Дальбергу весьма подозрительной. Петр также осматривал суда, стоявшие на якоре, живо интересовался численностью гарнизона Риги, вооружением и обмундированием шведских солдат.

С несколькими членами посольства Петр взошел на городской вал, смотрел в подзорную трубу на укрепления, пытался измерить вал и даже снять чертеж укреплений. Караул, угрожая ружьями, потребовал, чтобы русские ушли.

Петр был недоволен. В письме в Москву он сообщал, что в Риге его держат «рабским обычаем». За действия караула шведы извинились, но русские не могли им простить минут, проведенных под дулами ружей. Не пустили Петра осмотреть и рижский порт. Петр жаловался, что его «здесь зело боятся, и в город, и в иные места и с караулом не пускают». Этот холодный прием он припомнил Риге через двенадцать лет, когда самолично дал первые три выстрела по осажденному городу. Прием, оказанный Петру в Риге, позднее послужил даже одним из формальных поводов к объявлению войны Швеции.

Холодно, чопорно, сухо встретила Петра Европа. Он дружелюбно говорил «на коротке» — ему отвечали официальным приемом. Он ехал учиться — ему не показывали даже достопримечательностей города. Он был весел — его встречали угрюмые, хмурые лица, подозрительно осматривавшие «урядника» царской крови. Петр замыкался в себе, озлоблялся, нервничал. Но вскоре чело его стало проясняться.

Через неделю Петр был уже в Митаве, у курляндского герцога Фридриха Казимира. В Либаве Петр, выдавая себя за шкипера, подолгу сиживал в винном погребке с новыми знакомцами — шкиперами, ведя за трубкой бесконечные разговоры о море, о кораблях, о далеких странах.

И тут в Курляндии Петром впервые было высказано намерение открыть для России выход к Балтийскому морю. Однако мысль о Черном море все еще оставалась господствующей мыслью Петра.

Обогнав посольство, Петр вскоре прибыл в Кенигсберг. Здесь состоялось тайное свидание «царя московитов» с бранденбургским курфюрстом Фридрихом III.

Прием, оказанный в Кенигсберге прибывшему вслед за Петром «великому посольству», отличался исключительной пышностью. Шпалеры солдат и горожан, конная гвардия курфюрста в богатых мундирах, масса раззолоченных карет, музыка — все это действовало на воображение молодого царя. Петр наблюдал это зрелище со стороны. Фридрих с большим почтением принимал русских послов, но была минута, когда он едва удержался от улыбки. На свой традиционный вопрос о здоровье русского государя курфюрст получил от послов ответ, что, когда они выезжали из Москвы, государь был в добром здравии. Между тем Фридрих только что беседовал в своих покоях с Петром.

В Кенигсберге Петр в совершенстве изучил артиллерийское дело и получил аттестат, в котором значилось: «Петра Михайлова признавать и почитать за совершенного в метании бомб, осторожного и искусного огнестрельного художника».

В переговорах с курфюрстом о заключении военного союза перед петровской дипломатией впервые встал вопрос о борьбе со Швецией — Балтийский вопрос. К заключению предложенного Бранденбургом союза против Швеции переговоры не привели. И только тогда, когда бранденбургские дипломаты согласились не включать в договор статьи вторую и третью, предусматривавшие для России необходимость воевать на стороне Бранденбурга в случае войны его со Швецией и Польшей, с которыми Россия была связана мирными договорами, русские послы согласились подписать договор. Это произошло 22 июня 1697 г.

Петр долгое время оставался в Пиллау, так как в это время в Польше происходили выборы короля. Россия была заинтересована в том, чтобы на польском престоле был желательный ей, дружественный король. На польский королевский престол были выдвинуты два кандидата — французский принц де Конти, от которого можно было ожидать заключения союза с Турцией, и саксонский курфюрст Август II. Россия поддерживала последнего. К польским рубежам была подтянута сорокатысячная русская армия. Петр оставался в Пиллау до 30 июня, ожидая окончания выборов короля, и только тогда, когда королем был избран Август, Петр двинулся дальше.

Проехав Кольберг и Берлин, Петр в Коппенбрюгге («Коппенбрыгине») попал на бал. Еще до этого Петр прослыл в Германии за человека крайне «невоспитанного» и несдержанного. Канцлер курфюрста бранденбургского фон Крейзен в своем отчете писал, что ему пришлось убедиться в том, что такое «царь московитов», когда он не в духе. Петр, по словам канцлера, громко кричал, что «курфюрст добр, но советники его дьяволы», а его самого с криком «иди, иди», взяв за грудь, вытолкал из комнаты.

Теперь Петру предстояло встретиться со светскими дамами. Встреча Петра с курфюрстинами в Коппенбрюгге была устроена по их просьбе. Петр вначале проявил большую застенчивость. У замка его ожидала целая толпа. Петр, чтобы остаться незамеченным, вошел черным ходом, но, увидев курфюрстин, смутился, закрыл лицо рукой и все твердил: «Я не понимаю». Но затем царь разошелся, запер двери, заставил всех пить по-русски, залпом, «до дна», жалуя иных бокалом вина из своих рук.

Петр поразил всех живостью ума, меткостью суждений, искренним весельем и доброжелательностью. Хозяевам понравились и русские танцы, и русские обычаи, а больше всего сам гость, который был «очень весел, разговорчив», отличался «естественностью и непринужденностью».

Петр охотно отвечал на вопросы курфюрстин. Он говорил, что не любит охоту, но обожает фейерверк, не очень ценит музыку, а больше всего почитает труд и показывал курфюрстинам свои большие мозолистые руки.

«Он обладает большой живостью ума; его суждения быстры и справедливы. Лицо его очень красиво, он строен, — писала о Петре курфюрстина-мать Софья Ганноверская. — Это человек совсем необыкновенный, невозможно его совсем описать и даже составить о нем понятие, не видав его. У него очень доброе сердце и в высшей степени благородные чувства».

Но от вылощенных курфюрстин не укрылось «дурное воспитание Петра». Он не умел держать себя за столом, салфетка его смущала, он предпочитал ей кувшин с водой. Развеселившись, Петр поднял за уши маленькую принцессу и два раза поцеловал, смяв бант на ее прическе. Танцуя с курфюрстинами, Петр принял корсеты из китового уса за ребра и выразил удивление по поводу того, что «у немецких дам чертовски жесткие кости».

Однако неосведомленность Петра в придворном этикете не помешала курфюрстине справедливо оценить качества его души и ума: «У него характер — совершенно характер его страны. Если бы он получил лучшее воспитание, это был бы превосходный человек, потому что у него много достоинств и бесконечно много природного ума».

Петр не задерживался в Германии. Его манила Голландия, чей военный флот господствовал на море, чьи торговые корабли бросали якоря во всех гаванях мира. В XVII в. это была страна самой передовой промышленности, самой развитой торговли, центр кораблестроения, мировая биржа, мировой рынок колониальных товаров и дорогих пряностей, страна науки и книги.

У голландцев Тиммермана и Брандта начал Петр свое обучение наукам. Главным образом с голландцами он имел дело в Немецкой слободе и в Архангельске.

Теперь он ехал к ним на родину, на берега их каналов, поглядеть на плотины, погреться у изразцовых печей, подышать смолистым запахом корабельных верфей. Мало того, в Рисвике, близ Гааги, собирался конгресс великих держав, и здесь Петр должен был увидеться и договориться с виднейшими дипломатами Европы.

И вот 8 августа 1697 г. Петр был уже в Саардаме, где поселился в доме у кузнеца Геррита Киста, ранее работавшего в России.

Петр пытался сохранить инкогнито, но это было очень трудно. Уже на следующий день он раздавал мальчикам сливы, а так как на всех не хватало, то обиженные начали швырять в него камнями. Петр рассердился: «Разве здесь нет бургомистров, чтобы смотрели бы за порядками?». Властный голос царя обратил на себя внимание взрослых, наблюдавших эту комическую ссору трехаршинного мужчины с мальчишками. Они дали знать в магистрат. В Саардаме заговорили, что сердитый «пострадавший» и есть «царь московитов».

Вскоре было получено письмо, что в город едет царь. Слухи росли. К Герриту Кисту стали приставать: кто его жилец? Кузнец молчал, но его жена проговорилась. А тут еще в кофейне Петра узнал какой-то шкипер. «Конечно, это царь, — кричал он собравшейся перед кофейней толпе, — я-то знаю московского царя, как нельзя лучше!».

Перед домом Киста не расходилась толпа любопытных. Петр нервничал, злился. Некоего Корнелия Марсье за чрезмерное любопытство он даже ударил по голове. «Ну, вот, Марсье, ты пожалован в рыцари», — захохотали в толпе, и так за Марсье и осталось прозвище «рыцарь».

Петра посещали знакомые голландские купцы Гоутман и Ваутер де Ионг, торговавшие в России, принимали члены магистрата. Перед купцами было бы нелепо скрывать свое имя, но членов магистрата Петр уверял в том, что «господин еще не приехал».

Петр осматривал верфи, фабрики, мастерские, склады. «Он посетил, — пишет Схельтема, — масляную, пильную и бумажную мельницы, а также канатную и парусную фабрики, наконец, железные и компасные мастерские. Повсюду он проявлял необыкновенную любознательность, которую часто не могли удовлетворить познания тех, к кому он обращался с расспросами. Его тонкая наблюдательность и особый дар не уступали его необыкновенной памяти: многие поражались особой ловкости его в работе, которой он превосходил иногда даже более опытных в деле людей».

Он сам хотел сделать все и делал не хуже искусных голландских мастеров, Петр посещал дома ремесленников, особенно тех, кто побывал в России, семьи мастеров, работавших в это время в Москве. Нигде не раскрывая своего инкогнито, он с удовольствием ел и пил под простой черепичной крышей маленьких чистеньких домиков.

Но нерасходившаяся толпа любопытных раздражала Петра. 15 августа он выехал в Амстердам, где и остановился в гостинице Геерен-Ложемент. 16 августа Петр принимал участие в торжественном въезде прибывшего сюда «великого посольства», смешавшись с толпой второстепенных его участников.

19 августа Петр присутствовал на фейерверке, устроенном в честь посольства Ост-Индской компанией. Петр получил приглашение работать на верфях Компании, которая предоставляла ему дом и специально закладывала фрегат. Петр со свойственной ему импульсивностью немедленно, ночью же, лишь только погасли огни фейерверка, уехал в Саардам, забрал свои вещи и вернулся на «Ост-Индский двор».

На верфях застучал топор «царя-плотника». Петр работал наравне с другими. Один голландский купец, пожелав увидеть Петра, обратился с просьбой к корабельному мастеру, и тот обещал показать царя. Купец пришел на верфь. В это время несколько рабочих несли тяжелое бревно. Мастер крикнул: «Питер, плотник заандамский, чего же ты не пособишь этим людям нести?». Петр подставил свое плечо и понес бревно вместе со всеми. Купец был вне себя от изумления.

Четыре месяца Петр проработал на верфях Ост-Индской компании и бывал очень недоволен, когда его выделяли из среды других рабочих, трудящихся на верфи.

В Голландии Петр учился также математике, астрономии, рисованию, посещал мастерские, мануфактуры, музеи, бывал у художников и ученых, собирал различные инструменты и ценности. Он скупал ружья целыми партиями, набирал «охочих» мастеров, изучал анатомию и хирургию. Петра интересовало все: «и как родятся алмазы, изумрут и коральки, и всякие каменья», и что «младенец женского пола мохнат весь сплошь», и как слон, «который играл миноветы, трубил по-турецки, по-черкесски, стрелял из мушкатанта и делал симпатию с собакою», и что «животные от многих лет собраны и нетленны в спиртах, мартышки, звери индейские, змеи предивные, лягушки, рыбы дивные, крокодилы».

Он «видел стекло зажигательное, в малую четверть часа растопит ефимок», «птицу превеликую, без крыл и перья нет», «трубу зрительную, которой смотрят на месяц и звезды», смотрел на луну и убеждался в том, что на ней «есть земля и горы», побывал в цирке, у иезуитов, у капуцинов, в еврейских синагогах, в молельнях квакеров. До всего ему было дело, всюду он был вхож, все его интересовало.

Когда же князья Шаховские, Нестеров и Леонтьев стали порицать его поведение, Петр решил сослать их в Батавию и Суринам. Царь был так же скор на расправу, как и на все другие дела.

Петр встречался и с рядом политических деятелей, беседовал с купцами и промышленниками. Круг его познаний в области международных отношений, «коммерции и мануфактур» все время расширялся. Мысль о войне с Турцией, о выходе к морю не покидала его.

Петр неоднократно пытался склонить к союзу против Турции Голландию, обещая ей привилегии в торговле с Россией, но усилия Петра были тщетны: Голландия опасалась союзницы Турции — Франции.

В Голландии Петр встретился с английским королем Вильгельмом III Оранским. Здесь же посольство получило письмо от датского короля (по поводу избрания польским королем Августа II) и от правительства Швеции (в связи с ожидавшимся приездом Лефорта в Стокгольм). В Голландии принимали послов — польского, австрийского, испанского, шведского. Отсюда Петр посылал Григория Островского в «шклавянскую землю» для набора матросов-славян. Петр принимал участие в большой дипломатической игре и хорошо разбирался в международной обстановке. Так, например, по поводу Рисвикского мира Петр писал: «Дураки зело ради, а умныя не ради для того, чтобы француз обманул, и чают вскоре опять войны». Чутье не обмануло Петра — война вскоре возобновилась.

«Великое посольство» превращалось в Посольский приказ, но только с местопребыванием в Голландии.

Петр не забывал и о внутренних делах Руси. В письмах к Ромодановскому, Нарышкину, Виниусу он давал советы, приказывал, требовал, извещал. Из своей дали Петр руководил страной.

Хорошо зная нужды России, Петр прежде всего нанимал мастеровых людей и матросов. Интересно отметить, что среди нанятых Петром в Голландии матросов большинством были славяне, в том числе украинцы и русские, которых бог весть как забросила судьба в далекую землю голландскую. Были тут и «цесарские подданные», и подданные султана из западных и южных славян, и бывшие «полонянники» откуда-нибудь из-за Киева или Путивля, ушедшие от «турской неволи». Встречались русские из Прибалтики, в частности из земель, отошедших к Швеции по Столбовскому миру. Так, например, пять первых нанятых матросов носят имена: Юрий Францев, Марк Дубровников, Антон Степанов, Лука Николаев, Петр Николаев. Среди петровских мастеров, нанятых в Голландии, — Иеронимов, Совик, Ковач, Приверов, Матолин, Родовеник, Юрьев, Марков, Антонов, Остоков, Симонов, колыванцы из русских — братья Михайловы, украинцы Дмитриев, Круз, Думенский, донской казак Семенников, «шведы», т. е. русские подданные шведского короля — Лаптухин и Тимофеев и др.

Вскоре Петр начал тяготиться Голландией и стремиться в Англию, где кораблестроение успело достигнуть еще больших успехов, чем в Голландии.

Получив от своего мастера Геррита Клааса Пооля свидетельство о мастерском знании кораблестроения, в январе 1698 г. Петр был уже на пути в Англию.

11 января Петр прибыл в Лондон. По своему обыкновению уклоняясь от толпы, «с гордой застенчивостью, разжигавшей любопытство», он тайком пробрался на барке в отведенный ему небольшой дом адмирала Бэнбоу в Дептфорде на берегу Темзы. 14 января, переодетый в скромное платье, в небогатой карете приехал к нему Вильгельм III Оранский, английский король. Через день Петра посетил принц Георг Датский.

Впрочем, в высших кругах Лондона Петра почти не замечали, но он в этом и не нуждался.

Петр усиленно собирал сведения о флоте, о «навигацкой» науке, осматривал Портсмутские верфи, Вульвичский арсенал, где «отведывал метания бомб», катался по Темзе. Он работал на королевской верфи в Дептфорде, побывал в Оксфордском университете, интересовался его организацией и остался «зело доволен тем путешествием». Наблюдал учебное морское сражение, в котором его поразили огромные трехпалубные корабли, ездил в обсерваторию, осматривал монетный двор, Тауэр.

Петр посетил и английский парламент. Ограниченность королевской власти и многоречивость членов парламента ему очень не понравились, хотя он отметил, что «весело слушать», когда подданные открыто говорят своему государю то, что думают.

Время от времени Петр посещал «машкера» и театр, до которого он был небольшой охотник. Зато частенько Петр и его ближние бывали «веселы» и вели себя так, что дом в Дептфорде после их отъезда выглядел, как после погрома.

Петр извлек из своего пребывания в Англии все, что он хотел и мог извлечь. Он остался доволен своей поездкой. У англичан же Петр оставил о себе воспоминание, как об умном, деятельном, хотя и «чрезвычайно грубом» человеке.

В конце апреля Петр выехал в Голландию, где встретился с Лефортом, а оттуда через Саксонию и Прагу отправился в Вену, к императору Леопольду.

Еще в Англии Петр узнал, что заключенный незадолго до его отъезда за границу тройственный союз против турок готов рассыпаться и что английский король берет на себя роль посредника между Австрией и Турцией.

Турки готовы были уступить австрийцам и венецианцам завоеванные ими земли, а Европа, готовившаяся к возобновлению войны на Западе, лишь ненадолго прерванной Рисвикским миром (Петр был прав, говоря, что надо ждать «вскоре опять войны» — она возобновилась в 1701 г.), стремилась развязать себе руки на Востоке. Этим и объяснялись отказ Голландии выступить против турок и посредничество Англии в переговорах между Австрией и Турцией. Петр нервничал, торопился.

Недобрые вести получил в Амстердаме Петр и из Москвы: опять зашумели стрельцы. Петру нельзя было медлить. Через Лейпциг и Дрезден, где он познакомился со знаменитой кунсткамерой, через Часлов, Инглаву и Прагу Петр приехал в Вену. Торжественный въезд в Вену состоялся 16 июня, а 19 июня Петр встретился с императором Леопольдом. В Вене он был уже не грубоватым «заандамским плотником» и не разрушителем дома адмирала Бэнбоу в Дептфорде. Петр был сдержан, учтив, скромен, обладал «хорошими манерами».

Начались переговоры о союзе против турок. Австрийцы вели их вяло. Петр не скрывал своего нетерпения и досады, был откровенен с прожженным дипломатом графом Кинским, действовавшим от имени Леопольда. В своих беседах Петр высказал ряд замечательно метких суждений, сумел сыграть на слабой струнке Австрии — постоянно восстающей Венгрии, — правильно предсказал возобновление войны Австрии с Францией.

Одновременно, тайно от австрийцев, Петр вел переговоры с Карловичем, которого прислал в Вену к Петру польский король, он же курфюрст саксонский Август II, для заключения союза против турок. В этих переговорах Петр начал определяться как дипломат, прямой, смелый и решительный, а вместе с тем осторожный и тонкий. И тем не менее дипломатическая миссия Петра в Вене сорвалась: Австрия вступила в мирные переговоры с Турцией. Более того, когда Петр задал Кинскому свои знаменитые три вопроса: 1) будет ли Австрия продолжать войну с Турцией, 2) какими условиями мира с Турцией удовольствуется император и 3) какие условия мира предлагают турки, ответ на них был дан только после того, как император дал положительный ответ султану.

Попытка Петра заставить Леопольда вести войну с турками до тех пор, пока Россия не получит от Турции Керчь, тоже не увенчалась успехом. Союз с императором срывался, зато намечался союз с польским королем.

В Вене Петр установил сношения с южными славянами. К его заступничеству от имени сорока тысяч сербских семейств, переселившихся от гнета султана на австрийские земли и тут вновь подвергнувшихся угнетению со стороны австрийских немцев и императорского правительства, обратились патриарх Арсений Черноевич и бывший сербский правитель, томившийся в Вене в заключении Юрий Бранкович. Просили Петра о принятии их на русскую службу и были приняты сербы-студенты Иван Алексеевич и Иван Зекан. Обращался к Петру за помощью против турок, прося сохранять строжайшую тайну, гонец валашского господаря.

В Вене Петр встретился с известным полководцем, принцем Евгением Савойским. К сожалению, о подробностях этой встречи не осталось никаких свидетельств.

В Вене было сделано все — вернее, ничего не было сделано, оставаться дольше в столице империи не имело смысла. Петр готовился к отъезду в Венецию, но поездка не состоялась. 19 июня Петр выехал в Москву — там вспыхнул стрелецкий бунт.

Непосредственная дипломатическая задача, стоявшая перед «великим посольством», — создать антитурецкий союз государств, не была разрешена. Но зато Петр понял, что надо изменить направление внешней политики России. Не с Турцией за Азовское и Черное моря, а с Швецией за Балтику нужно было начинать войну — вот какую мысль выносил Петр во время поездки по Европе. И уже тогда у него родился план создания «северного союза» для возвращения земель «отчич и дедич», захваченных шведами старинных русских земель по берегам Финского залива и по течению Невы.

Поэтому, по справедливому замечанию английского историка Маколея, «это путешествие составляет эпоху в истории не только России, но… и во всемирной истории».

Заграница не сделала Петра «немцем», чего опасались многие на Руси, не изменила его мировоззрения, многому научила Петра, но вместе с нужным Петр привез в Россию немало бесполезного и чужеродного. Камзолы и «комплименты разные», «чужеземные обычаи» в деятельности учреждений и в домашнем быту, иностранные слова — все это насильственно вводимое Петром «с манера немецкого», нисколько не было лучше своего, русского и вызывало естественное раздражение и ропот.

Среди иноземцев, которым Петр открыл широкий доступ в Россию, были люди различных дарований и нравственных качеств. Для одних Россия стала второй родиной, и, обрусев, они служили ей верой и правдой. Такими были, например, Брюс и Вейде.

Но были и такие авантюристы, как Миних, которые при жизни грозного Петра оставались в тени, не помышляли о том, чтобы править страной, но в царствование преемников Петра «выплыли на поверхность», стали у руля правления, оттерли русских людей и запустили руки в государственную казну: «Немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении, — писал В. О. Ключевский. — Вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа».

Все эти минихи и остерманы, левенвольды и бироны, бенкендорфы и фредериксы стали сущим бичом русского народа. Характерный штрих: герой 1812 г. и кавказских войн генерал Ермолов с горечью и иронией просил царя «произвести его в немцы».

В преклонении перед «ученым немцем», которого Петр нередко ставил выше своего, русского, лежит корень того немецкого засилья, которым отмечена вся история царской России и которое принесло столько зла русским людям.

Стрелецкий бунт

Первые новшества, которыми ознаменовалось начало правления Петра, вызвали противодействие со стороны кругов, приверженных стародедовским порядкам и обычаям.

«Неправедно» шагал своей быстрой поступью по жизни «царь-кутилка», «царь-антихрист» Петр. До каких только темных, глухих уголков старомосковской жизни, покрытых пылью вековой да плесенью, не добиралась его рука! На какие только святыни «древлего благолепия» не замахивался он, каких только столпов не потрясал этот невиданный царь-мастеровой, настоящая «напасть божия за грехи людские!» И до титулов царских добрался он, отменил целые богословские трактаты, писавшиеся в грамотах к «турецкому султану» и персидскому шаху, и от бояр требовал, чтобы «зелными чинами» не писали — «не люблю», и подписывался не по православному — Piter. И в церковь толком он не ходил, забыв благочиние отца и деда. И людей, созданных по образу и подобию божьему, рожденных ступать по земле, отправлял учиться плавать по пучинам морским. И кощунствовал он, и богохульствовал.

Разве могла простить все это царю потревоженная и разбуженная им от векового сна боярская накипь московская, те, кто жил сегодня, но думал о вчерашнем дне?

У Петра было немало преданных ему людей из передовых бояр, дворян, купцов, из незнатных, «непородных» людей, но зато и немало врагов.

Еще до отъезда Петра за границу, в начале 1697 г., был арестован ряд лиц, собиравшихся у монаха Авраамия. Они были недовольны увеличением числа «приказных», взяточничеством, поведением Петра, столь не походившего на своих предшественников — Михаила Федоровича и Алексея Михайловича, порицали царя за его новшества.

Также до отъезда Петра был раскрыт и другой заговор, во главе которого стоял обрусевший иноземец Цыклер. Будучи стрелецким подполковником, Цыклер принимал участие в стрелецком восстании 1682 г., деятельно поддерживая Милославских. После возвышения Шакловитого Цыклер сблизился с ним, но, предвидя скорое падение Софьи, в августовские дни 1689 г. переметнулся на сторону Петра и получил повышение — полковничий чин.

Однако честолюбцу этого было мало. Кроме того, Цыклер видел, что Петр не особенно ему доверяет и не забыл еще его связей с Иваном Милославским. Цыклер начал подговаривать стрельцов убить Петра, «изрезать его ножей в пять». С ним заодно действовали боярин Соковнин, ревнитель «старой веры» и московской старины, брат известных раскольниц — боярыни Федоры Морозовой и княгини Авдотьи Урусовой, ненавидевший все новое, и боярин Матвей Степанович Пушкин с сыном Федором. Все они имели личные счеты с Петром: одних царь посылал в Азов, а бояре, которым не по вкусу были тяготы и опасности походов и битв, расценивали это как царскую немилость и обиду; других, как, например, сыновей Соковнина, Петр посылал «за море учиться». Озлобленные заговорщики открыто призывали к убийству Петра.

Цыклер вместе со стрелецким пятидесятником Василием Филипповым и донским казаком Петром Лукьяновым, которые были хорошо осведомлены о намерениях казаков, терпевших от «государевой службы» и прочих «тягот», замышляли тряхнуть Москву с двух концов — со стрелецких московских улиц и слобод и с вольного Дона.

Но Цыклер боялся, что повторение разинского восстания приведет к «разоренью великому». Этот страх определил его отношение к народу, как и отношение к народу всех других приверженных старине заговорщиков, выступавших в дальнейшем против Петра: все они были против петровских новшеств, но больше всего боялись народа.

Стрелецкий пятисотенный Ларион Елизарьев, знавший о заговоре, донес о нем Петру.

Это произошло еще в феврале 1697 г., незадолго до отъезда Петра. Заговорщики были схвачены. В аресте Цыклера и Соковнина и в «розыске» по их делу принял участие сам Петр.

Главой Преображенского розыскного приказа, правой рукой Петра по политическому сыску, великим мастером кнута и дыбы был Федор Юрьевич Ромодановский. Верный старый слуга Петра, Ромодановский хотя и был в душе ревнителем старины, но в угоду царю без сожаления порвал с нею.

«Собою видом, как монстра, нравом злой тиран, превеликий нежелатель добра никому, пьян по вся дни», Ромодановский своей невероятной жестокостью наводил страх на всех инакомыслящих и вселял ужас перед Преображенским приказом, нередко даже переходя границы дозволенного самим царем.

Розыск по делу Цыклера шел очень быстро и вскоре был закончен. В Цыклере Петр видел «собеседника Ивана Милославского», которого и считал основным виновником заговора.

Гроб Ивана Михайловича Милославского был вырыт и привезен в Преображенское. Над этим гробом была совершена казнь, и кровь казненных заговорщиков лилась на труп Милославского…

Казнь стрелецкого полковника Цыклера еще больше озлобила стрельцов. Теперь они уже не только не надеялись стать когда-нибудь «надворной пехотой», но ясно видели, что «впредь им погибнуть», как давно уже пророчил им Соковнин. Петр ненавидел строптивость и своеволие стрелецких полков, их устаревшие тактические приемы, их неумение и нежелание переучиваться. Стрельцы чувствовали нелюбовь к себе со стороны Петра, понимали и шаткость своего положения, и свою воинскую слабость, видели, что петровские солдатские полки обгоняют их в военном искусстве.

Стрельцы были озлоблены еще и тем, что понесли тяжелые потери во время азовских походов, а потом их же заставили нести охрану Азова. Они были оторваны от семей, от своих ремесел и торговли. Раньше стрельцы пользовались льготами и кое-как справляли «государеву службу», заботясь лишь о своих «достатках» и семействах. Теперь настали иные времена. Тяжелой военной службе не было видно конца. Стрельцы ненавидели петровские новшества, лишавшие их прежних привилегий, держались старины, порицали действия Петра, его дружбу с иноземцами и поездку за границу.

В отсутствие Петра недовольством стрельцов воспользовалась Софья, по-прежнему мечтавшая о престоле. Она через «стрельчих» передавала их мужьям-стрельцам, чтобы те «побивали» петровских вельмож и готовились к перевороту.

Положение было напряженным. Когда правительство отдало приказ о переводе четырех стрелецких полков из-под Азова к «литовскому рубежу» (польской границе), под Торопец и Великие Луки, из полков началось повальное дезертирство. «Тягуны»-стрельцы явились в Москву, кричали «поносные речи на государя», грозили иноземцам расправой. Здесь они вступили в тайные переговоры с Софьей и ее сестрой Марфой. Из Москвы они были изгнаны, а вернувшись в свои полки, привезенными из Москвы вестями подлили масла в огонь. Вспыхнул мятеж. Стрельцы решили идти на Москву, разорить Немецкую слободу и побить немцев за то, что «от них православие закоснело», поставить Софью правительницей, вернуть Василия Васильевича Голицына, престол отдать сыну Петра Алексею, а когда Петр вернется из путешествия по Европе, убить его.

Стрельцы двинулись к Москве. Навстречу им вышли войска Гордона. Сошлись у Воскресенского монастыря. Гордон правильно учел, что у стрельцов нет деятельного главаря. Нескольких залпов было достаточно для того, чтобы покончить с мятежом стрельцов. Начались аресты. 56 стрельцов были казнены, но ни один из них о своих связях с Софьей не проронил ни слова.

Тем не менее Петр, узнав в Амстердаме о мятеже, сразу понял, что стрельцы были лишь орудием в руках его сестры и приверженного старине боярства. Он писал князю-кесарю Федору Юрьевичу Ромодановскому: «Семя Ивана Михайловича растет, в чем прошу вас быть крепким; а кроме сего ничем сей огонь угасить не мочно». Петр знал, что борются не только с ним самим, но и с его заветным делом — делом преобразования России. Этим и объясняется поспешность, с которой он покинул «великое посольство» и устремился в Россию. Петр вынужден был сам приняться за искоренение стрелецкой «крамолы».

В конце августа он уже был в Москве. Царь искал главарей и подстрекателей стрелецкого бунта — бунта, вдохновленного ревнителями боярской старины.

Розыск был начат 17 сентября. Выбор дня не был случайным: это был день именин Софьи.

Петр самолично присутствовал при допросах и пытках стрельцов, когда скрипела дыба и свистели батоги, когда хрустели кости, рвались жилы и шипело мясо, прижигаемое каленым железом.

27 сентября Петр приехал в Новодевичий монастырь, где учинил допрос Софье. Софья упорно отказывалась признать свое участие в мятеже, утверждая, что никаких писем стрельцам не писала, но в конце концов «расспросные речи» жестоко пытаемых стрельцов выдали истинные намерения царевны. Уличена была и Марфа Алексеевна, другая сестра Петра. Петр с горечью говорил о сестрах: «В церкви поют „спаси от бед“, а в паперти деньги на убийство дают».

29 сентября князь-кесарь Ромодановский в своем Преображенском приказе кончил розыск по делу 341 стрельца. На 30 сентября была назначена казнь.

Поутру стрельцов повезли из Преображенского в Москву на место казни. Везли их в телегах по двое, с зажженными свечами в руках. У Покровских ворот стрельцам прочли приговор с указанием их «вин», за которые государь «указал казнить их смертью».

Тут же, на коне, в зеленом кафтане присутствовал сам Петр, внимательно слушавший приговор и подававший знаки собравшейся толпе, требуя от нее внимания.

Затем стрельцов развезли по местам казни: к воротам Никитским, Коломенским, Калужским, Серпуховским, Тверским, Арбатским.

Вечером Лефорт устроил пир, на котором государь «оказывал себя вполне удовлетворенным и ко всем присутствующим весьма милостивым».

Казни следовали одна за другой. В октябре пошли на виселицу стрельцы Гундертмаркова полка, стрельцы полка Колзакова и др.

12 октября 59 стрельцов были повешены против окон сидевшей в своей монастырской келье Софьи. На следующий день здесь же повесили еще несколько стрельцов, спустя шесть дней — еще сорок семь.

Петр мстил сестре за май 1682 г., за «многие обиды» и «покаянные речи».

Всюду по Москве висели посиневшие и распухшие трупы повешенных, валялись отрубленные головы, изуродованные тела колесованных. Этот новый вид казни — колесование — Петр вывез из «заморских» стран.

Розыск кончился. Всего было казнено 799 стрельцов. Московские стрелецкие полки были уничтожены.

Уцелевших стрельцов рассеяли по дальним городам, записали в посадские люди, и им под страхом смертной казни запретили записываться в солдаты.

Софью и Марфу постригли в монахини, и за ними учредили неусыпный надзор. Петр сам составил наказ об их поведении в монастыре. Одновременно была пострижена в монахини и отправлена в Суздальский Покровский монастырь еще одна недоброжелательница Петра — его жена Евдокия Лопухина.

Все это время Петр находился в состоянии сильного душевного возбуждения и нервного расстройства. На одном из пиров у Лефорта, раздраженный чем-то, он выхватил шпагу и, не сознавая, что делает, начал колоть и рубить направо и налево. Его еле успокоил «Алексашка» Меншиков. На другом пиру сам «Алексашка» был избит до крови Петром за то, что танцевал, не сняв сабли. Избил царь и «дебошана французского» Лефорта.

В стрелецком розыске Петр проявил исключительную жестокость. Кровь и слезы лились ручьями. Но он знал, что «семя Ивана Михайловича» надо вырвать с корнем.

Напоминали о буйных московских стрельцах лишь неубранные тела казненных. У окон кельи монахини Сусанны (так нарекли в иночестве царевну Софью) осенний ветер раскачивал три трупа стрельцов со вложенными в руки челобитными. Политическая карьера царевны Софьи кончилась.

Так кончились восстания стрельцов, за спиной которых стояли общественные силы, тщетно цеплявшиеся за старомосковский уклад жизни, тщетно тянувшие Россию вспять.

Подготовка к войне со Швецией

«Завоевание Азовского моря было целью его первой войны с Турцией», — говорит о Петре К. Маркс и далее отмечает, что «ни Азовское, ни Черное, ни Каспийское моря не могли открыть Петру прямой выход в Европу», что первая турецкая война Петра, собственно, «продолжала в известном смысле традиционную борьбу русских с татарами» и была «ничем иным, как прелюдией к войне со Швецией»[5]. «Водное пространство — вот что нужно России», — говорил Петр. Но водным пространством, которое дало бы России прямой выход в Европу, была только Балтика.

Приступив к разрешению балтийского вопроса, Петр прекрасно учел благоприятную для России обстановку в Европе. Еще в Курляндии в 1697 г. Петр говорил, что стремится твердой ногой встать на берегу Балтики. Тогда же велись переговоры об оборонительном союзе против шведов с курфюрстом Бранденбургским. Направляясь в Москву из Вены, Петр в Раве Русской встретился с Августом II, польским королем, и заключил с ним 3 августа 1698 г. словесный договор о войне со Швецией.

В этих переговорах большую роль играл Иоганн Паткуль, представитель немецкого прибалтийского дворянства, недовольного шведским правительством. Он советовал Августу договориться с Петром, но сделать это так, чтобы «этот могущественный союзник не выхватил у нас из-под носа жаркое, которое мы воткнем на вертел». Паткуль хотел, чтобы Петр шел не дальше Нарвы, так как «если он захватит Нарву, то ему легко будет овладеть Эстляндией и Лифляндией».

В октябре 1699 г. Москву посетило польское посольство генерала Карловича, в составе которого был и Паткуль. На этот раз речь шла уже о наступательном союзе Польши, Дании и России против Швеции. Войну, по договоренности, начинали Дания и Август II, а затем, после мира с турками, который рассчитывал заключить Петр, должна была вступить в нее и Россия. Договор с Данией Петр заключил еще в июле 1699 г. Дипломатическая подготовка войны со Швецией была закончена. Шла подготовка русского войска к войне.

Окончив «стрелецкий розыск», Петр отправился в Воронеж. К этому времени «кумпанства» построили довольно большой флот. Осенью 1698 г. Петр сам заложил 58-пушечный корабль «Предестинация». Этот корабль был построен русскими мастерами, обучавшимися за границей.

Весной 1699 г. русский флот, который должен был обеспечить выгодные для России условия мира с Турцией, прибыл в Азов, а затем в Таганрог. 18 августа эскадра стала на якорь у Керчи. На борту одного из кораблей находился Петр, одетый в костюм голландского плотника.

Впечатление, которое произвело на весь мир появление русских кораблей у Керчи, было огромным. Турки со страхом узнали о существовании русского флота.

Воскресли надежды христианских подданных султана на близкое освобождение от ненавистного турецкого ига. Впервые услышали о мореходной доблести «московитов» и европейцы.

2 сентября 1699 г. в трех милях от Константинополя, отсалютовав по всем правилам, пристал к турецкому берегу корабль, на котором развевался невиданный дотоле флаг — красно-сине-белый. Это был русский сорокашестипушечный фрегат «Крепость», доставивший в Константинополь русского посла, дьяка Емельяна Украинцева. Ему было поручено заключение мирного договора с султаном. «Урусы» вышли в море, перестав быть сухопутным народом.

Пока тянулись переговоры на юге, Петр, готовясь к войне на севере, набирал и обучал новые войска. «Охочие люди» (добровольцы) и «датошные» (рекруты) из холопов, крестьян и вольных людей стали рядовыми новых солдатских и драгунских полков. Их вооружили кремневыми ружьями со штыками, одели в темно-зеленые кафтаны и треугольные шляпы и обучали с утра до вечера.

Но кто обучал их? Русских офицеров было мало, и солдат обучали главным образом иноземные офицеры, служившие за деньги, ненавидевшие и презиравшие все русское, даже не знавшие русского языка. Они мало чему научили солдат, а своим высокомерием и жестокостью вызывали ненависть к себе.

Правда, среди иноземных офицеров были такие люди, как Гордон, Лефорт, Чамберс, для которых Россия стала второй родиной и которым Петр мог доверять, но таких «иноземцев» в армии было мало.

Наскоро набрали и в трехмесячный срок «обучили» 32 тыс. солдат, составивших 25 пехотных и 2 драгунских полка. Конечно, они не могли быть вполне исправными воинами. Иноземец Гуммерт писал о русских солдатах, что они «сами по себе так хороши, что во всем свете нельзя найти лучше, но нет главного — прямого порядка и учения».

Если слабо были подготовлены к войне петровские полки «иноземного строя» — солдатские и драгунские, то дворянское ополчение было еще меньше приспособлено к войне с сильной Швецией. Об ополченцах из дворян, которым служить стало «не мочно за скудностью», современник Петра, известный самоучка экономист и писатель Иван Посошков, писал: «Клячи у них худые, сабли тупые, сами нужны и безодежны, ружьем владеть никаким неумелые».

Они воевали «стародедовским обычаем» и мечтали о том, как бы «послужить государю», не вынимая сабли из ножен. Русская артиллерия устарела: многие пушки, отлитые еще во времена Ивана Грозного, были тяжелы и неповоротливы, порох был плохой, искусных артиллеристов было мало. Исключение составляли лишь Преображенский да Семеновский полки.

С таким войском, почти без промышленности, необходимой для ведения войны, с устаревшим государственным аппаратом Петр вступал в борьбу против одной из сильнейших стран Европы — против Швеции.

8 августа 1700 г. Петр получил, наконец, от Украинцева сообщение о заключении мира с Турцией на тридцать лет. На другой же день, 9 августа 1700 г., русское войско двинулось к Нарве. Началась Северная война.

Конечно, не «многие противности и неправды», которые были учинены царю в Риге, и не союз с Данией, обязывавший царя, как заявили русские послы шведам, воевать с противником короля датского — шведским королем, были действительными причинами Северной войны.

Причина войны заключалась в том, что Петр хотел вернуть старинные русские земли, лежавшие по берегам Невы, пробиться к Балтийскому морю. Он считал свои стремления справедливыми и во имя справедливости обнажил меч.

Начало Северной войны

Северная война была борьбой за море. «Ни одна великая нация никогда не существовала и не могла существовать в таком удаленном от морей положении, в каком находилось первоначальное государство Петра Великого», — писал К. Маркс, говоря о Северной войне, и далее отмечал: «Как бы ни оценивали ее цели, ее результаты или ее затяжной характер, мы все же будем называть ее войной Петра Великого. Все его жизненное дело зиждется на завоевании Балтийского побережья… Самый факт преобразования Московии в Россию был возможен благодаря ее превращению из полуазиатского континентального государства в наиболее могущественную морскую державу на Балтике… Петр Великий… вынужден был цивилизовать Россию. Захватив балтийские провинции, он приобрел одновременно и необходимые для этого процесса средства»[6]. Так расценивает войну со Швецией К. Маркс. Северная война составляет всю военную биографию Петра.

В 1700 г. Россия вступила в Северную войну сухопутной, отсталой «Московией», а окончила ее в 1721 г. могущественной, цивилизованной Российской империей, великой морской державой, с честью отстоявшей свое право на независимое существование и пробившейся в ряды сильнейших и влиятельнейших государств мира.

С незапамятных времен племена Прибалтики находились в тесных связях с Русью. Еще в начале новой эры славяне, носившие тогда название венедов, соседствовали с прибалтийскими племенами. Вместе с русскими племенами, словенами и кривичами, боролись в XI в. на заре русской государственности с хищными и жадными норманнами-варягами жители Чудской земли — эсты. В образовании древнерусского государства на берегах Волхова, государства, называвшегося у арабов «Славней», центром которого был Новгород, приняли участие не только русские, но и прибалтийские племена. Во времена Владимира и Ярослава Мудрого часть Прибалтики входила в состав Киевского государства. Христианским именем Ярослава (Юрий) был назван основанный им в Чудской земле город Юрьев (Тарту). Заимствования в эстонском языке из русского языка (например, taper — топор, look — лук, obruk — оброк и т. д.), находки в Эстонии древнерусских монет, украшений, крестов, развалины русских церквей — все это свидетельствует о древности чудско-русских связей.

И дальше, на юге Прибалтики, по нижнему течению Западной Двины куры, селы, летты, летьгола, ливы издавна соседствовали с русскими, проникавшими на нижнее течение Западной Двины еще задолго до образования древнерусского государства. Русские принесли в Прибалтику христианство, а вместе с ним письменность, зачатки более высокой культуры, укрепляли торговые связи Прибалтики с Востоком и Западом, способствуя таким образом экономическому развитию края и росту культуры его населения.

В земле летьголы (латгальцев), леттов (латышей), литовцев возникли русские города и княжества (Герцике, Куконойс) со смешанным населением. Верховным правителем всех земель по Двине вплоть до моря считался полоцкий князь.

Русские не насаждали силой ни своей религии, ни своих политических учреждений, ни своих порядков и обычаев, не грабили и не угнетали местное население. Поэтому, когда в конце XII в. в Прибалтике появились немецкие рыцари, а в начале следующего столетия сложился разбойничий рыцарский Ливонский орден, русские, ливы, летты и эсты начали совместную борьбу с захватчиками.

Пользуясь численным превосходством и тем, что Русь была разорена, опустошена и обескровлена Батыевым нашествием, немецкие рыцари овладели Прибалтикой. И с этого момента вплоть до разгрома Ливонского ордена войсками Ивана Грозного в представлении эстонца и латыша, латгальца и лива, литовца и русского фигура закованного в железо «божьего воина» — рыцаря-меченосца в белом плаще с вышитым на нем крестом стала символом грабителя, угнетателя, убийцы. Народы Прибалтики ненавидели своих угнетателей и поработителей, поднимали восстания, обращались за помощью к русским. Так было в 1215–1224 гг., в 1343 г. во время великого восстания эстов против немцев, когда на помощь поднявшимся в Юрьеву ночь на борьбу эстонцам пришли ратники русской земли.

Эти давние русско-эстонские связи обусловили то, что большие города Чудской земли носят русские названия (Таллин — Колывань, Тарту — Юрьев, Везенберг — Раковор, Венден — Кесь, Оденпе — Медвежья Голова, Линданисса — Леденец и т. д.).

Прибалтика была для Руси «окном в Европу» еще задолго до Петра. Здесь пролегал великий путь «из варяг в греки», тут проходили сухопутные, речные и морские пути новгородских и псковских купцов, связывавшие Русь с Западной Европой. По этим дорогам завязывались связи с Западом молодой, бурно растущей Москвы — «стольного града» складывающегося Русского национального государства. И уже при Иване III наметилась линия внешней политики Москвы в сторону Балтийского моря, к землям, издавна входившим в состав Руси, ибо без выхода в море внешняя торговля Руси была обречена на прозябание.

Бессильные в борьбе с Русью, ливонские рыцари пытались приостановить рост и укрепление Русского национального государства путем блокады, не пропуская через Балтику и Ливонию ни купцов, ни мастеров. Вот почему основным направлением внешней политики Ивана Грозного становится Запад, а целью — прорыв блокады, в которой держали Россию враждебные ей государства — Ливонский орден, Литва, Польша и Швеция.

Карл Маркс отмечает, говоря об Иване Грозном: «Он был настойчив в своих попытках против Ливонии; их сознательной целью было дать России выход к Балтийскому морю и открыть пути сообщения с Европой. Вот причина, почему Петр I так им восхищался»[7].

Ливонская война, которую вел Грозный, была борьбой за Балтику. Она была необходима для дальнейшего развития и укрепления Руси и была продиктована экономическими и военными интересами государства, требовавшими усиления связей с Западом. Отвоеванием Ливонии Грозный восстанавливал давние естественные экономические и культурные связи народов Прибалтики и Руси.

Под ударами русских войск Орден рассыпался, как карточный домик. Но на этом война не кончилась: России пришлось вести борьбу за Ливонское наследство со Швецией, Литвой и Польшей. Теснимая объединенными литовско-польскими и шведскими войсками, русская армия вынуждена была оставить отвоеванные в Прибалтике земли.

Движение шведов на юго-восток продолжалось, и в конце XVI — в начале XVII в. им удалось захватить исконные русские земли на берегах Невы и у побережья Финского залива, овладеть старинными русскими городами — Ямом, Копорьем, Корелой, Орешком, Иван-городом. Важнейшие жизненные артерии России были перерезаны. Шведский король Густав-Адольф писал: «Нева и Нарова могут служить для шведской торговли воротами, которые легко во всякое время запереть для русских. Русские совершенно отрезаны от Балтийского моря, так что они на волны его не могут спустить даже лодки».

С середины XVII в. рост производительных сил России, расширение ее внешней торговли, укрепление дипломатических и культурных связей с Западной Европой заставили ощутить потерю Невы и выхода на Балтику особенно остро. Недаром крупнейший политический деятель XVII в., «ближний боярин» Алексея Михайловича Ордын-Нащокин стремился к отвоеванию у шведов захваченных ими земель, где бились некогда славные новгородцы Александра Невского и ратники Ивана Грозного, земель, которые были естественным продолжением великой России. Но, хотя русские войска во времена Алексея Михайловича вышли на Неву и даже осадили Ригу, однако борьба с Польшей за Украину отвлекала силы России на юг, и поэтому война со Швецией не привела к изменению старых государственных границ.

Сосредоточить все силы Русского государства для борьбы со шведами, для отвоевания прибалтийских земель, для возвращения России берегов Невы и Финского залива — вот, что стало заветным делом Петра. Вот почему он так восхищался Иваном Грозным. Вот почему он благодарно чтил память Александра Невского — победителя шведов на Неве и ливонских рыцарей на Чудском озере. Вернуть утраченные исконно русские земли, выйти к морю, «прорубить окно в Европу» — в этом был смысл Северной войны. Мощной стеной стояла Швеция у берегов Балтики. Петр понял, что он должен и может завершить вековечную борьбу России за потерянные земли, за невские берега, политые потом и кровью русских людей, за земли, экономическое и стратегическое значение которых для России бесконечно велико, за восстановление насильственно разорванных немцами и шведами древних, традиционных связей Руси с ее естественным продолжением — Прибалтикой.

Война была неизбежна.

И вот к концу сентября 1700 г. русские войска подошли к Нарве. Тяжел был их путь, тяжела была осада первоклассной шведской крепости. Из-за бездорожья, болот, осенней распутицы и грязи обозы отстали от войска. Отстали и осадные пушки. Не хватало боевых и съестных припасов, подвод и лошадей.

Несмотря на невероятно трудные условия похода, 20 октября началась бомбардировка города. Но осадных пушек у Петра было мало, а те, что имелись, были плохого качества. Не хватало ядер. Порох был скверный, приходилось класть полуторный заряд, а это нередко кончалось разрывом недоброкачественных тульских пушек, поломкой лафетов, гибелью или ранением «бомбардиров». Вдобавок дело еще осложнилось изменой любимца Петра, капитана бомбардирской роты Гуммерта, перешедшего на сторону шведов.

Плохо обученные русские войска оказались бессильными перед Нарвой.

Настала глубокая осень. Нарва все еще отстреливалась из своих пушек. Носились слухи, что «король датский осилен» и сам шведский король Карл движется к Нарве. Действительно, Карл успел разбить Данию и принудить ее к миру.

В русском войске началось беспокойство. Боярин Шереметев со своей конницей «старого строя» был разбит и отступил от Везенберга. Важные стратегические пути попали в руки шведов. Русские нуждались в боевых припасах, а обозы с ядрами и порохом из-за бездорожья застряли в новгородских болотах. Войско терпело недостаток и в продовольствии. Вскоре слухи о приближении Карла подтвердились. Шведы во главе с королем быстро шли к Нарве.

Поручив командование находившемуся на русской службе герцогу де Кроа, Петр направился в Новгород, чтобы поторопить русские части, двигавшиеся к Нарве, и подготовить укрепления в Новгороде и Пскове на случай, если Карл двинется на Москву.

В «Гистории Свейской войны», журнале, который редактировал сам Петр, мы находим такое объяснение отъезда царя из-под Нарвы: «…для того, чтобы другие достальные полки побудить к скорейшему приходу под Нарву, а особливо, чтоб иметь свидание с королем Польским».

На следующий день, 19 ноября Карл подошел к русскому лагерю у Нарвы. 8-тысячному отряду шведов русские противопоставили 35–40 тыс. человек. И все же перевес был на стороне небольшого, но прекрасно вооруженного и обученного, закаленного в боях шведского войска.

В русском войске иноземцы-офицеры заранее считали битву проигранной и искали случая сдаться в плен шведам. Переходили к шведам еще до битвы. Это также не могло не отразиться на исходе битвы. «Немцы нам изменили!» — кричали солдаты.

Дул сильный ветер, снежная метель била русским в лицо, слепила глаза, затрудняла стрельбу. Пользуясь этим, в десятом часу утра шведы ринулись на русских. Через полчаса они уже ворвались в русский укрепленный лагерь и опрокинули войска Трубецкого.

Неопытные и необученные русские солдаты отступали. Дворянское ополчение бежало. Почти все иноземное офицерство во главе с герцогом де Кроа поскакало сдаваться Карлу. Солдаты жестоко расправлялись с иноземцами-офицерами, не успевшими перебежать к врагу, и без офицеров кучками отбивались от наседавших шведов. Всяк действовал на свой страх и риск. Все смешалось. Русская артиллерия была захвачена шведами и замолчала.

Разгром русской армии казался неизбежным. Но честь русского войска спасли отважные гвардейцы — преображенцы и семеновцы. Грозной стеной встали они на защиту своего укрепленного лагеря — «вагенбурга», расположенного у моста через реку Нарову.

Несколько раз шведы бросались на штурм русских укреплений, но выпестованные Петром гвардейцы неизменно отбрасывали их назад.

Услышав сильную стрельбу, сюда прискакал сам Карл и взял в свои руки руководство боем. Но от этого положение нисколько не изменилось. Вокруг Карла падали убитые шведские солдаты и офицеры. Шведы предпринимали атаку за атакой, но русские гвардейцы, не отступая ни на шаг, разили и уничтожали врага.

«Каковы мужики!» — говорил Карл своим генералам, с тревогой наблюдая за ходом боя.

Стойкость полков молодой русской гвардии заставила Карла изменить свое мнение о боевых качествах «московских мужиков».

Сражение затихло лишь с наступлением темноты. Мужественное сопротивление гвардейцев вынудило Карла утром 20 ноября вступить в переговоры с русскими.

Русские войска получили право перейти через мост за реку Нарову. Преображенцы и семеновцы пропустили мимо себя все русское войско, которое они защитили грудью, и с распущенными знаменами, с барабанным боем, в полном вооружении последними перешли мост.

Под Нарвой войска Петра потерпели жестокое поражение. Карл был глубоко убежден в том, что Россия от этого поражения не оправится, и даже не стал преследовать разбитых русских. Карл полагал, что с «московскими мужиками» покончено. В Западной Европе также были уверены в том, что с Петром покончено навсегда, что никогда России не выйти из «варварства» и не разбить своего «цивилизованного» соседа и врага.

Но не так думал Петр. Карл считал, что война закончена, а Петр только начинал ее. В своем «Журнале» Петр писал о Нарве: «Какое же удивление старому, обученному, практикованному войску над таким неискусным сыскать викторию!?».

Петр тяжело переживал «конфузию» под Нарвой. Но разбитые армии хорошо учатся. Без Нарвы не было бы Полтавы.

Первые преобразования

Петр не думал складывать оружие. Наоборот, он горячо взялся за преобразования, которые должны были обеспечить России победу в предстоящей ей длительной борьбе с сильным врагом.

Петр принадлежал к числу тех людей, которые, потерпев неудачу, не теряются, а, наоборот, становятся предприимчивей и деятельней. Нарвское поражение не могло поставить Россию на колени.

Хотя Карл и выбил в память своей победы под Нарвой медаль, изображавшую Петра бегущим из-под стен Нарвы (шапка валится с головы царя, шпага брошена, лицо в слезах, на медали надпись: «Изшед вон, плакася горько»), — но торжествовать было еще рано. «Нарва была первым серьезным поражением поднимающейся нации, решительный дух которой учился побеждать даже на поражениях»[8].

Начиная свои преобразования, которые вели к усилению военного могущества России, Петр прежде всего позаботился о средствах для их осуществления, а средства эти добывались путем усиления эксплуатации и угнетения народа.

Для продолжения войны прежде всего нужны были деньги. Они были получены путем увеличения налогов, которые должен был платить каждый «тяглый» двор — двор крестьянина или горожанина. Собирались всевозможного рода чрезвычайные сборы: корабельные, уздечные, драгунские, седельные и т. п. Брали за все: за бороды, за дубовые гробы, бани, топоры, погреба и т. п. Увеличивались косвенные налоги. Целый ряд товаров был объявлен государственной монополией, и торговля ими стала приносить казне огромный доход.

Деньги, необходимые для ведения войны, были добыты ценой невероятного перенапряжения платежеспособных сил народа. Но крестьяне не только платили непосильные налоги, они должны были еще выполнять и целый ряд повинностей: их сгоняли на всякого рода работы по строительству крепостей, заводов, верфей, по прокладке дорог, каналов и т. п.

Огромную роль в осуществлении военных преобразований сыграла быстро развивающаяся русская промышленность. Вырастали суконные, полотняные, парусные, канатные и прочие мануфактуры, обслуживающие нужды армии и флота. На верфи у Лодейного Поля закладывались и спускались на воду военные корабли. Но главные усилия Петра были направлены на развитие «железной» и «оружейной» промышленности.

Начальник Пушкарского приказа Виниус получил распоряжение отлить новые пушки. Заработали тульские, каширские и олонецкие заводы. В дело пошли колокола, снятые с церквей по приказу Петра. Петр велел «со всего государства, с знатных городов от церквей и монастырей, собрать часть колоколов на пушки и мортиры». «Как возможно, для бога, поспешайте артиллерию», — писал Петр Виниусу.

Новые пушки, которые были много лучше прежних, отливали русские мастера Маторин, Леонтьев, Жихарев и др. Все новые и новые заводы — Брянский, Липецкий, Петровский вооружали русскую армию.

По почину бывшего тульского кузнеца Никиты Демидова местом сосредоточения русской «железной» промышленности стал Урал. Вскоре начали поставлять чугун, железо, оружие огромные уральские заводы: Невьянский, Тагильский и др., к которым были прикреплены тысячи крестьян. На заводах отливали и ковали пушки, ядра, гранаты, ружья («фузеи»), штыки, якоря, сабли и т. п. Теперь уже не нужно было ввозить из-за границы «литтихские мушкеты», как это делал Петр до войны, — они производились в самой России. Первая пушка из уральского железа была отлита осенью 1702 г. «Чаю, не плоше, если не лучше медной будет», — писал Виниус Петру.

Петр действовал решительно и упорно. Всего за год было отлито 300 пушек — в два раза больше, чем было потеряно под Нарвой.

Русские войска получили прекрасное оружие, в некоторых отношениях даже превосходившее оружие их противников. Так, например, 7-линейная кремневая «фузея» с удобным прикладом и штыком, которой вооружили пехоту, позволяла пехотинцу вести и огонь и штыковой рукопашный бой и давала ему преимущество перед пехотинцами многих других держав.

Штык был в те времена еще новшеством в войсках Западной Европы. Одна часть пехоты обычно была вооружена только ружьями, тогда как другая — только холодным оружием. Поэтому чаще всего в бою участвовала не вся пехота: когда действовали пехотинцы, вооруженные ружьями, другие солдаты бездействовали.

Введением штыка Петр, не увеличивая численности пехоты, значительно повысил ее боеспособность и сделал русскую пехоту лучшей боевой силой в Европе.

В скором времени штык с трубкой, надевавшийся на ствол, окончательно вытеснил «багинет», вставлявшийся в ствол. Это усовершенствование представляло ту выгоду, что давало возможность быстро переходить от рукопашной к стрельбе и от стрельбы к рукопашной.

В армии появились первые «винтовальные пищали» — кремневые штуцера. Появились особые гренадерские части, предназначенные для метания ручных гранат. Каждый гренадер носил их по нескольку штук в своей объемистой сумке. Граната была снабжена фитилем, который поджигался перед броском. Брошенная сильной рукой гренадера, она была грозным оружием.

В течение нескольких лет Петру удалось снабдить русскую армию первоклассным стрелковым оружием, которым были вооружены далеко не все армии Европы. Появилась особо подвижная, так называемая «ездящая пехота», посаженная на возки.

Большие перемены произошли и в вооружении конного войска. До сих пор главным его оружием были сабля и пика. Петр вооружил русских кавалеристов укороченной «фузеей» без штыка, пистолетами и палашами.

Крупные изменения были произведены в артиллерийском деле. Сам прекрасный артиллерист, Петр прекрасно понимал значение артиллерии на боле боя. В 1701 г. начал свою деятельность Артиллерийский приказ. Петр уничтожил пестроту типов орудий и установил те три основных типа, которые сохранились до наших дней: пушки, гаубицы и мортиры. Были введены «скорострельные» зарядные ящики для пороха и ядер, что было новшеством, известным далеко не во всех армиях Европы. Боевой сподвижник Петра, бывший «потешный», ученый-математик и астроном Яков Брюс ввел «артиллерийскую шкалу» и «артиллерийский вес». Разосланные по всем заводам наказы и чертежи устанавливали единообразие в типах отливаемых орудий.

Петр, неоднократно с горечью отмечавший малую подвижность артиллерии, обычно опаздывавшей к решительному моменту боя, создал конную артиллерию, вооружив ее легкими 26- и 36-пудовыми длинными гаубицами. Посадив «бомбардиров» на коней, Петр сделал артиллерию почти такой же подвижной, как и кавалерия. Конная артиллерия, создание которой предписывается обычно прусскому королю Фридриху II, впервые, таким образом, появилась в русской армии при Петре за пятьдесят лет до ее появления в прусском войске.

В России внимательно следили за новинками европейской артиллерии. Когда русский посол в Париже Куракин сообщил Петру о том, что во Франции изобретена заряжавшаяся с казны пушка с клиновым затвором, Петр ему ответил: «Пушки, у которых клин снизу входит и выходит, сия инвенция нам давно знакома, но не употребляли для того, что когда раза два или три выстрелить, то от селитры нагорит, что клина нельзя отделить». В России появились многоствольные пушки, зажигательные и осветительные снаряды, нарезные казнозарядные орудия, картечь, орудия с двумя мортирками на лафете и другие новинки.

Петр был создателем и новой тактики русской артиллерии. Он требовал от нее «скорой стрельбы и скорого вождения пушек». Артиллерист, пехотинец и кавалерист должны были «секундовать друг другу» (т. е. друг другу помогать, друг с другом взаимодействовать). Для русских артиллеристов, «потом трудов своих» созданных, Петр написал «Руководство для употребления артиллерии». Изложенные в руководстве принципы артиллерийской тактики были новшеством, о котором в Западной Европе в то время и не помышляли.

Петр создал и новую общевойсковую тактику — тактику наступления и активной обороны. Главную задачу действующих войск Петр видел в том, что они должны «упреждать и всячески искать неприятеля опровергнуть».

Большого совершенства достигло при Петре и русское военно-инженерное искусство. Правда, теперь меткий огонь русских артиллеристов часто избавлял саперов от необходимости вести большие и сложные работы при осаде крепостей, построено же было больших крепостей при Петре немного. Но зато в полевой войне русские инженеры не знали себе равных. Мы увидим в дальнейшем, как сам Петр создаст на поле Полтавского боя систему отдельных укреплений, находящихся во взаимной огневой связи, — предков современных дзотов с перекрестным огнем. В то время в Западной Европе такие полевые укрепления были неизвестны.

Русские войска стали пользоваться понтонами и речным флотом.

Порядок набора войск и несения военной службы был преобразован. В основу нового порядка был положен указ от 8 ноября 1699 г. о наборе в солдаты «датошных», которых с 1705 г. стали называть рекрутами. Установилась рекрутская повинность — «рекрутчина». Прежде «датошные» люди служили лишь во время войны, теперь рекруты составляли регулярную армию и в военное, и в мирное время. Определенное число крестьянских и посадских дворов должно было выставить одного рекрута. Это число в зависимости от потребности армии в новобранцах колебалось от 20 до 80 и даже до 90. Молодой крестьянин шел в рекруты по решению мира, мирского схода. Он переставал быть крепостным и становился «государевым человеком». Служба в армии была тяжелой, но почетной.

С 1705 г. рекрутская повинность стала почти единственным видом комплектования армии. Наборы рекрутов производились ежегодно. Так было создано «прямое регулярное войско» — детище Петра. В создании его Петру помогали бывший «потешный» Вейде и Автоном Головин. Ими были написаны первые уставы. В 1716 г. был издан «Устав воинский» — тщательно разработанное руководство для молодой регулярной армии. Вводилась новая система поощрения: ордена, медали, повышение в чине.

Обогащались знаниями и опытом и развивали свои дарования русские полководцы — Головин, Репнин, Шереметев, Апраксин, Меншиков и др. Создавался «генеральный штаб» русской армии.

Острая нужда в образованных русских военачальниках заставила Петра приступить к регулярной подготовке офицеров. Выпуск артиллерийских офицеров был возложен на основанную в 1701 г. в Москве Навигацкую школу, позднее — на московскую Инженерную школу. Впоследствии, в 1714 г., уже в Петербурге была создана первая в России Артиллерийская школа, а для подготовки военных инженеров были учреждены московская (в 1712 г.) и петербургская (в 1719 г.) Военно-инженерные школы. Постепенно создавались кадры образованных и искусных, храбрых и преданных родине русских офицеров. Преображенский и Семеновский гвардейские полки становились своеобразными военными школами, выпускающими офицеров в пехотные и драгунские полки.

Но решающей силой в русской армии все же был солдат. Солдаты обучались ежедневно, при этом основное внимание уделялось не муштре (ружейные приемы и строй были очень просты), а действиям в боевой обстановке. Петр не муштровал, а воспитывал своих солдат.

Большое внимание Петр уделял и другому своему детищу — русскому флоту. Парусные и гребные суда обслуживались матросами, набранными главным образом из «поморов» да жителей сел, расположенных по берегам многоводных русских рек, и офицерами, прошедшими курс в Навигацкой школе.

Преобразовались и государственные учреждения. Появлялись новые Приказы и канцелярии, ведавшие такими делами и в таких масштабах, о которых в Московской Руси XVII в. и не помышляли. Заработали Артиллерийский, Морской, Провиантский приказы, приказ Рудокопных дел и др.

Эти первые преобразования Петра, обусловленные военными и промышленными нуждами России, вскоре дали свои плоды.

Первые победы

Карл, убежденный, что после Нарвы с Петром покончено, обрушился на Польшу, где, по образному выражению Петра, «увяз» надолго.

Петр не терял времени. Он направился на свидание с Августом в местечко Биржи, где 26 февраля 1701 г. заключил с польским королем договор, по которому обязался помогать своему союзнику войсками и деньгами.

Летом 1701 г. шведы направили четыре корабля под английскими и голландскими флагами к Архангельску, но в устье Северной Двины корабли сели на мель и были захвачены русскими. «Зело чудесно», — писал по этому поводу Петр.

Русские войска, посланные под начальством Репнина на помощь Августу, произвели хорошее впечатление на польских и саксонских военачальников. Генерал-фельдмаршал Штейнау писал о русских: «Люди вообще хороши… Они идут так хорошо, что на них нет ни одной жалобы, работают прилежно и скоро, беспрекословно исполняют все приказания».

Пока Карл воевал с Августом, Йетр осторожно и осмотрительно действовал в Прибалтике.

В Прибалтике оставалось 50 тысяч шведских солдат. Петр же сумел сосредоточить здесь около 60 тысяч человек.

Урок, данный шведами под Нарвой русским воинам, не пропал для них даром. В январе 1702 г. русские войска под начальствованием Бориса Петровича Шереметева разбили у Эрестфера, в 50 километрах от Дерпта, 8-тысячный отряд шведов под командованием Шлиппенбаха. Половина шведского войска была выведена из строя, русским досталось 6 пушек.

Первая победа над шведами стала всенародным праздником. Петр одарил солдат, принимавших участие в бою и самого Шереметева, которого произвел в фельдмаршалы. Царь не был склонен переоценивать эту «викторию», но учитывал растущую мощь русской армии. Он говорил: «Мы дошли до того, что шведов побеждать можем, пока сражаясь двое против одного, но скоро начнем побеждать их и равным числом».

В июле 1702 г. русские солдаты под начальствованием Тыртова, Островского и Толбухина, посаженные на лодки, умелыми действиями очистили от шведов воды Ладожского и Чудского озер. Тогда же Шереметев при мызе Гуммельсгоф, в Эстонии, вторично наголову разбил Шлиппенбаха. Из шести тысяч шведов в живых осталось только пятьсот человек. Вся артиллерия и знамена достались русским. 13 августа 1702 г. Апраксин у реки Ижоры разбил шведские войска Кронгиорта.

Значение первых побед было очень велико. Русские войска приобрели боевой опыт, воспрянули духом. Раскрылись дарования русских полководцев. О храбрости, выносливости и скромности русских солдат вынуждены были заговорить даже враги.

Если для того чтобы выйти к морю, Петру потребовалось вступить в войну, то теперь для успеха самой войны ему требовалось выйти к морю; овладев Ижорской землей, Петр разрезал бы шведскую армию на две части — эстляндско-лифляндскую на юге и финляндскую на севере. Но побережье оберегалось мощными шведскими крепостями: у истока Невы стоял Нотебург, у устья ее — Ниеншанц. Петр решил захватить обе крепости.

Проведя все лето 1702 г. в Архангельске в напрасном ожидании нового появления шведских судов, Петр в сентябре 1702 г. прибыл в Ладогу. Отсюда он собирался руководить борьбой за невские берега. «Изволь, ваша милость, немедленно быть неотложно к нам в Ладогу», — писал Петр фельдмаршалу Шереметеву. Вчерашний победитель шведов хотел было отдохнуть и просился в Москву, но, получив этот приказ, поспешил к Петру.

С ним вместе ехала «ливонская пленница». Кто знал в те времена, что взятая в плен при штурме крепости Маниенбург и попавшая в обоз к Шереметеву 17-летняя служанка пастора Глюка Марта Скавронская станет женой Петра и императрицей Екатериной Алексеевной?!

С помощью местного русского и финского населения, дружественно относившегося к русским войскам, Петру еще к весне 1702 г. удалось собрать все сведения, которые требовались для предстоявших военных действий. Русский инженер Василий Корчмин побывал в окрестностях Нотебурга, а целый отряд под начальствованием Василия Никитича Татищева тщательно разведал местность.

В сентябре 1702 г. Петр сосредоточил 14 полков Шереметева и Репнина у Нотебурга. Еще раньше сюда были доставлены 40 русских осадных орудий с большим запасом ядер и пороха.

На острове посередине широкой Невы вздымались высокие и толстые стены шведской крепости. Жерла 142 орудий грозили русским солдатам. В крепости находился сильный гарнизон. Осада предстояла нелегкая.

Русские, став лагерем ниже Нотебурга, прежде всего отрезали крепость от Ниеншанца, откуда шведы могли получать помощь. В последних числах сентября были возведены две батареи, и 40 русских пушек приготовились к бомбардировке города. Для штурма Нотебурга необходимы были лодки, но провести их по Неве под самыми стенами крепости под прицельным огнем неприятельских орудий было невозможно.

29 сентября Петр приказал солдатам прорубить просеку в дремучем лесу, и за сутки в Неву перетащили 50 больших лодок. Петр сам вместе с солдатами тащил лодки.

30 сентября тысяча гвардейцев преображенцев под командованием Петра переправилась через Неву и захватила земляные укрепления шведов на правом берегу Невы. Нотебург был осажден со всех сторон. Петр предложил почетную сдачу, но Шлипенбах ответил отказом. Тогда в четыре часа дня 1 октября русские начали бомбардировку. Через два дня жена Шлиппенбаха прислала к Петру барабанщика с просьбой разрешить офицерским женам выйти из горящего города. Петр ответил, что если жены шведских офицеров «изволят оставить крепость, взяли бы с собой и любезных супругов».

11 октября после 10-дневной бомбардировки, когда орудия накалились так, что продолжать стрельбу было невозможно, русские пошли на штурм. Так как на всех солдат не хватило бы лодок, то вызвали «охотников». Солдаты переправились на остров, а затем оттолкнули лодки — отступать было некуда.

Стены шведской крепости стояли нерушимыми. Лишь в двух местах наверху виднелись пробоины. Приставили лестницы, но они оказались коротки. Шведы отстреливались, опрокидывали лестницы, лили на русских кипяток и смолу. 13 часов героические русские солдаты штурмовали Нотебург. Под конец, убедившись в непреклонности русских, измученные непрерывным огнем, шведские солдаты отказались повиноваться своим офицерам и потребовали сдачи крепости.

Начались переговоры о сдаче. Вскоре шведские войска навсегда покинули крепость. Нотебург-Орешек снова стал русским городом. Петр писал: «Правда, что зело жесток сей орех был, однако ж, слава богу, счастливо разгрызен».

Город был переименован Петром в Шлиссельбург, что значит «Ключ-город». Ключ к морю снова оказался в руках русских. Теперь надо было овладеть самим морем. От моря русских отделяли лишь Нева да земляные валы крепости Ниеншанц.

Петр деятельно готовился к завоеванию выхода к морю. Еще в 1702 г. с огромным трудом удалось переправить из Белого моря в Ладожское озеро две яхты. Их тащили волоком через тайгу и болота Карелии от верховий Нюхчи до Выга и от Выга до Повенца. Просека длиной в 120 верст, приблизительно совпадавшая с трассой современного Беломоро-Балтийского капала, отмечала путь героических русских людей.

С февраля 1703 г. Олонецкая верфь у Лодейного поля начала строительство кораблей. К весне первые суда были готовы к действию.

25 апреля русские войска подошли к Ниеншанцу и расположились у стен крепости, за валом.

Что собой представляли посад Ниен и крепость Ниеншанц, некогда расположенные на территории современного Ленинграда?

После Столбовского мира в 1617 г. Швеция захватила все земли по течению Невы и побережью Финского залива, сотни лет составлявшие «отчины и дедины» Руси. Шведы на месте старинного новгородского поселения у впадения в Неву реки Охты воздвигли крепость Ниеншанц. Около нее через несколько лет раскинулись улицы посада — города Ниен. Река отделяла крепость Ниеншанц, воздвигнутую на Малой Охте, от посада Ниен, расположенного на Большой Охте.

Охта в те времена была полноводной рекой, доступной для морских судов. В городе Ниене насчитывалось около четырехсот домов. В центре возвышалась лютеранская церковь. Ниеншанц под названием Канцы хорошо знали в России. Ежегодно русские купцы привозили туда из Новгорода, Ладоги, Тихвина, Москвы товары для продажи либо отправлялись дальше в Стокгольм, Выборг, Або и другие города Швеции. Они поставляли юфть (кожу), меха, восточные ткани, лен, пеньку, сало. Выгодная торговля с русскими сделала купцов Ниена чуть ли не самыми богатыми подданными шведского короля. Ниеншанц являлся одной из важнейших шведских крепостей на территории земель, захваченных Швецией у России. Расположенная на возвышенности крепость имела пятиугольную форму. Ее окружали валы высотой восемнадцать метров и шириной двенадцать. В диаметре Ниеншанц достигал километра. На валах стояли семьдесят восемь пушек. Гарнизон насчитывал шестьсот солдат во главе с подполковником Аполловым из русских дворян, оставшихся на Ижорской земле после Столбовского мира и принявших шведское подданство.

Незадолго до начала войны шведское правительство признало Ниеншанц недостаточно мощным оборонительным пунктом в завоеванных землях и намеревалось создать более мощную крепость в самой дельте Невы. В начале войны шведы усиленно укрепляли район Ниена. У реки Чернавки на Охте возвели редут, а вскоре еще два: на берегу Невы и у впадения реки Малой Охты в Охту. Шведское командование придавало большое значение обороне Ниеншанца и стягивало к нему войска.

23 апреля 1703 г. 16-тысячный русский корпус под командованием Б. П. Шереметева подошел к Ниеншанцу и остановился в 16 километрах от крепости. Через два дня русский авангард был уже у ее стен и расположился за валом.

Пока строились земляные укрепления, которые должны были прикрывать орудия, предназначенные для обстрела крепости, Петр с 7 ротами спустился от реки Охты до устья Невы. Здесь Петр оставил отряд, которому дал приказ не пропускать шведов на помощь осажденному Ниеншанцу. Когда установка орудий была закончена, Шереметев предложил шведам сдаться. Осажденные ответили отказом. В 7 часов вечера заговорили русские пушки. Наутро, 1 мая, крепость сдалась. Устье Невы вновь стало русским.

Еще не зная о падении Ниеншанца, 6 мая в Неву вошли два шведских корабля, которые были посланы на помощь осажденным. Петр действовал и на воде с такой же решимостью, как на суше. Посадив гвардейцев в лодки, Петр и Мёншиков с двух сторон — с Невы и с моря, в обход Васильевского острова — напали на шведов. Русские пошли на абордаж, и на рассвете 7 мая ожесточенное сопротивление шведов было сломлено.

Петр был в восторге от своей победы и писал в Воронеж Апраксину, руководившему построением кораблей на донских верфях: «И сею никогда бываемою викториею вашу милость поздравляю». За эту «викторию» «бомбардирский капитан Петр Михайлов» и поручик Александр Меншиков были награждены орденом Андрея Первозванного. В Воронеже, узнав об этой победе, петровские кораблестроители устроили «побоище с Ивашкой Хмельницким, и Ивашка пошиб».

От битвы у устья Невы 6 мая 1703 г. ведут свое начало славные традиции русского военно-морского флота.

А 16 мая 1703 г. на Заячьем острове застучал топор, завизжали пилы. Петр строил город. Сам царь, взявшись за топор, закладывал Петропавловскую крепость.

Так было положено начало «Санкт-Питербурху», любимому творению Петра, ставшему вскоре столицей огромной империи.

Начало завоевания Прибалтики

К. Маркс отмечал исключительную смелость, с которой «Петр воздвиг новую столицу на первом завоеванном им куске Балтийского побережья, почти на расстоянии одного пушечного выстрела от границы, умышленно дав своим владениям эксцентрический центр. Перенести царский трон из Москвы в Петербург — значило поместить его в такие условия, в которых он не мог быть обеспечен от нападения до тех пор, пока все побережье от Либавы и до Торнео не будет покорено»[9], т. е. до тех пор, пока не будет завершено завоевание Прибалтики и Финляндии. Тем самым Петр как бы намечал дальнейший план своих завоеваний. Гром русских пушек на берегу Финского залива возвестил начало новой главы истории России.

Еще пахли смолистой стружкой первые дома и грохотали огромные «бабы», вколачивая в сырую почву новые сваи, а уже приходилось думать об обороне города. Узнав о закладке Петербурга, Карл хвастливо заявил: «Пускай сосед Петр строит города, которые будут взяты шведами».

В июле 1703 г. Петр с конными полками отбивал шведские войска Кронгиорта на реке Сестре и торопил в Лодейном Поле мастеров, строивших корабли будущего балтийского флота.

Царь принял с почетом первое иноземное купеческое судно, бросившее якорь у берегов Невы. Голландцы доставили в Петербург вино и соль. Петр щедро наградил капитана и команду.

Россия вышла в море. На Балтике появились паруса русских кораблей. Развертывалось строительство Балтийского флота. Петр подчеркивал, что «всякий потентант, который едино войско сухопутное имеет, одну руку имеет. А, который и флот имеет, обе руки имеет». Еще 21 января 1702 г. Петр приказал Татищеву строить корабли на реках Сяси и Паше. В течение ряда лет на Сяси, Паше, в Лодейном Поле, в Селицких Рядках на Волхове, на Лухе спускались на воду суда. Этот флот предназначался главным образом для обороны Петербурга.

Строились небольшие 25–35-пушечные фрегаты, шнявы, галеры и полугалеры, бригантины и другие мелкие суда. Уже в конце августа 1703 г. фрегат «Штандарт» вместе с семью другими маленькими судами пересек Ладожское озеро и через Неву вышел к Петербургу. В 1704 г. у Петербурга стоял флот, насчитывавший 7 фрегатов, 5 шняв, 28 галер и полугалер и свыше 15 транспортных и вспомогательных судов. С 1706 г. заработала Петербургская Адмиралтейская верфь, спускавшая со своих стапелей маленькие 4-пушечные бригантины «нового манира». Их строителями были Петр и замечательный русский корабельный мастер Федор Скляев. За этим типом бригантины во всем мире закрепилось название «русские». Так создавался мелкий, но подвижный и быстроходный флот. Такой именно флот был нужен России на том этапе и в тех условиях войны. Время большого линейного флота «открытого моря» еще не пришло.

Шведы не могли примириться с мыслью об утрате Невы и всячески пытались вернуть утерянное. Они стремились во что бы то ни стало овладеть Петербургом, разраставшимся со сказочной быстротой. В 1704 г. отряд генерала Майделя, насчитывавший 8 тыс. человек, с суши подошел к Петербургу. Одновременно шведская эскадра в составе 12 судов пыталась захватить Кроншлот. Без особых потерь русские отбили шведов.

В 1705 г. шведы повторили попытку овладеть Кроншлотом. На этот раз их эскадры насчитывали 22 корабля с 710 орудиями. Шведы намеревались высадить на острове Котлине 2 тысячи солдат. Русские войска под командованием Толбухина встретили шведов. Снова враг был отброшен, потерпев большой урон.

После этого шведы уже не решались нападать на Петербург. Слова Карла остались пустым бахвальством. Русские корабли, построенные на многочисленных верфях, покачивались на волнах у Кроншлота, оберегая Петербург с моря.

Окрепшая русская армия могла продолжать успешное наступление. В 1703 г. русские взяли Ям и Копорье. Петр писал: «Итак, при помощи божией, Ингрия в руках», «дай, боже, доброе окончание». Древняя Ижорская земля (Ингрия) и Водская пятина Новгорода снова стали русскими землями.

13 июля 1704 г. был взят и Дерпт, один из древнейших русских городов. «И так, с божией помощью, сим нечаемым случаем, сей славный отечественный град паки получен», — писал Петр.

9 августа после ожесточенного штурма была взята Нарва. Разъяренные упорным сопротивлением шведов, русские солдаты никому не давали пощады, и только вмешательство Петра остановило кровопролитие. Петр писал о взятии Нарвы: «Где перед четырьмя лета господь оскорбил, тут ныне веселыми победителями учинил, ибо сию преславную крепость через лестницы шпагою в три четверти часа получили!».

16 августа русские войска взяли Иван-город.

«Окно в Европу» было прочно пробито. Освобождая захваченные врагами старинные русские земли, Петр, по выражению Карла Маркса, «завладел всем тем, что было абсолютно необходимо для естественного развития его страны»[10].

Безопасность столицы требовала дальнейшего продвижения на север и отвоевания захваченных шведами земель русских и карел на Карельском перешейке. В 1706 г. войска Петра предприняли осаду Выборга. На помощь Выборгу пришел из Бьерке сильный шведский флот. Русский отряд под начальством сержанта Преображенского полка Шепотьева, бомбардира Дубасова и флотских унтер-офицеров Сенявина и Скворцова темной ночью 12 октября на пяти лодках пробрался в Выборгский залив и захватил 4-пушечный бот «Эспери». Эта смелая вылазка русских храбрецов сильно напугала шведов. Только превосходство врага в численности войска и во флоте заставило русских снять осаду Выборга. Петр говорил: «Шведы могут еще раз-другой разбить нас, но у них же мы научимся побеждать».

К концу прибалтийской кампании 1702–1705 гг. Россия не только вышла к морю, но и был выполнен стратегический замысел Петра: шведские войска в Финляндии были отрезаны и от войск, занимавших Эстляндию, и от армии самого Карла, действовавшей против польского короля Августа II.

В скором времени Петр оказался в состоянии помочь своему неудачливому союзнику — Августу, все время терпевшему поражения от Карла XII, который преследовал его по пятам. 12-тысячное войско под командованием Шереметева и Огильви двинулось в глубь Польши на помощь польскому королю. Русские заняли Полоцк, куда прибыл и Петр. Вскоре русские очистили от шведов всю Курляндию и заняли ее столицу — Митаву.

Петр вступил в Гродно. Далеко в глубь Польши зашли русские войска. В июне 1705 г. Петр обратился к населению Польши с манифестом о совместной борьбе против шведов. Осенью 1705 г. у Гродно сошлись Петр и Август. Оставив начальствование над всеми войсками союзников в северо-восточной Польше Августу, Петр на время вернулся в Москву.

Обеспокоенный соединением своих противников, Карл устремился на восток.

Зимой 1705/706 г. Карл с исключительной быстротой двинулся через Силезию и Варшаву к Гродно. Вскоре ему удалось блокировать город. Август увел свои войска и четыре русских полка, а вся русская армия оказалась запертой шведами в Гродно.

Петр был лишен возможности вернуться в Гродно. Он поставил своей целью уклониться от боя и вывести войска из осажденного города. Петр требовал от Меншикова и Огильви решительных действий, предлагая бросить, если это понадобиться, в Неман артиллерию, лишь бы облегчить армию и дать ей возможность уйти. Огильви думал дождаться лета. Петр требовал отходить немедленно. «И не думайте оставаться в Гродно до лета, понеже неприятель, отдохнув и получив под ноги корм, не пройдет от вас легко», — писал он Огильви.

Пока Карл разрабатывал план, как замкнуть кольцо окружения, русские действовали. Петр дал фельдмаршалу Огильви указание, как выйти из ловушки, и 24 марта 1706 г. русские перешли Неман, оторвавшись от шведов, которые оставались на другом берегу реки. На Немане начался ледоход. Только 3 апреля шведы устроили переправу, но слишком поздно: русские были уже далеко в Тыкцине.

Карл вновь повернул на Польшу. Снова на помощь полякам были двинуты русские войска. Однако все усилия русских не могли спасти бездарного и малодушного Августа. Испуганный тем, что шведы заняли Саксонию, Август 24 сентября 1706 г. заключил в Альтранштадте мир с Карлом XII. Боясь русских, он скрыл от них заключение мира со шведами и даже принял участие в сражении при Калише на стороне русских. В этом сражении русские под командованием Меншикова разбили наголову шведский отряд Мардефельда. Победа передала в руки союзников большую часть Польши. Но Август, остерегаясь шведского короля, отправился в Саксонию, где уговорил Карла не уничтожать заключенный с ним мирный договор.

Карл праздновал победу. На польском престоле сидел ставленник Карла — сторонник Швеции Станислав Лещинский.

Россия осталась без союзников. Попытка русского посла в Лондоне Андрея Артамоновича Матвеева договориться с Англией о посредничестве в переговорах со Швецией не увенчалась успехом. Англия дала понять, что она отнюдь не заинтересована в усилении России на Балтике.

Над Россией нависла грозовая туча — Карл готовился к походу на Москву.

Полтавская баталия

Войска Петра оставляли Белоруссию и Польшу. 26 января 1708 г. Карл вошел в Гродно через два часа после того, как город покинули русские разъезды.

Еще в конце 1706 г. на военном совете, состоявшемся в городе Жолкве, русскими полководцами было решено не давать Карлу «генеральной баталии» на чужой земле, а заманивать его к русской границе.

России одной предстояло противостоять неприятелю. «Сия война над одними нами осталась», — писал Петр. Но таков уж был Петр: один он действовал успешнее, чем обремененный союзниками.

Военнный гений русского полководца вывел армию из затруднительного положения. Петр поставил своей задачей выиграть время и отступать до тех пор, пока русская армия не подготовится к решающему сражению. Он решил тревожить шведов с тыла, укрепить русские города на случай вторжения и, если оно произойдет, измотать шведские войска активной обороной, накопить силы и разбить их.

Предстояло грозное испытание. На Русь шли «непобедимые» ветераны Карла XII, окуренные пороховым дымом, овеянные славой многочисленных побед. Их быстрые и неожиданные марши-маневры резко и часто меняли обстановку. Наступал беспощадный враг, поставивший своей целью сокрушить Петра и обессилить Русь.

Петр решил отходить в глубь страны, уничтожая по пути все запасы продовольствия и фуража, беспокоя врага «малой войной» — задерживая его на «пассах» — речных переправах. Специальные конные отряды портили дороги, уничтожали мосты и гати, устраивали многоверстные «засеки», заваливая дороги сваленным лесом, спускали плотины, всячески затрудняя продвижение врага. Жителям предлагалось уходить в глубь страны, прятать хлеб и сено, сжигать все, чтобы ничего не досталось врагу.

План кампании Петр разработал прекрасно.

Поход Карла на Россию был авантюрой. «Шведский палладии» думал легко, играючи, одним молниеносным ударом поставить Россию на колени.

Упоенный легкими победами над датским и польским королями, Карл переоценивал свои силы и недооценивал силы «московских мужиков». Никакого продуманного плана кампании у Карла не было. Король вначале собирался разбить русских у границы, затем двинулся в Прибалтику и только потом свернул на Оршу и Смоленск.

Карл предпринял поход на Москву, надеясь встретить поддержку со стороны казаков (в это время Запорожская Сечь глухо волновалась, а по Дону «гулял» восставший атаман Булавин) и заключить мир «по-саксонски», т. е. свергнуть Петра с престола. Он мечтал обессилить Россию, расчленив ее на ряд мелких областей, а Швецию думал превратить в великую державу Восточной Европы, захватив снова все русские земли по берегам Невы и Финского залива.

Собираясь идти на Москву, Карл выбрал путь через Смоленск — «ворота Москвы». «Теперь мы идем по дороге в Москву и если только будем продолжать, то, конечно, дойдем», — говорил Карл XII своему генерал-квартирмейстеру Гилленкроку. Осторожный Гилленкрок держался того мнения, что, чем дальше в глубь России, тем все больше противодействия будут встречать на своем пути шведы. Но Карл и слушать не хотел его советов.

Русские войска отступали. Ожидая движения шведов на Москву, Петр отдал приказ укрепить Псков, Серпухов, Можайск, Тверь, Смоленск и Киев. Строились укрепления, валился лес, рубились засеки, разрушались мосты и дороги. В Москве было введено осадное положение. Укрепляли Кремль. За иностранцами строго следили.

Россия готовилась к обороне. Повсюду стояли заставы, у путников спрашивали пароль. Заунывно перекликались сторожевые на старинных крепостных стенах. Ждали непрошенных гостей.

Карл догнал отступавшие русские войска и 3 июля 1708 г. под Головчиным разбил войска Репнина. Петр отдал нерасторопного Репнина под суд, разжаловавший его в солдаты. Вскоре пал Могилев.

В это время в войске Карла стал ощущаться недостаток пушек, боеприпасов, обмундирования, амуниции, провианта. На помощь Карлу из Лифляндии двинулся 16-тысячный отряд шведского генерала Левенгаупта, за которым тянулся огромный обоз с множеством вооружения, снаряжения и провианта. Если бы оба отряда соединились, шведы превратились бы в еще более грозную силу. Но подвижный и нетерпеливый Карл не стал ожидать соединения с медленно продвигавшимся из-за обоза Левенгауптом и двинулся вперед.

29 августа он дал бой русским войскам у местечка Доброе. Исход боя был совершенно неожиданным для Карла и его генералов: шведский авангард был разбит. Русские солдаты сражались с беспримерной храбростью. Об этом сражении Петр писал: «Я, как почал служить, такого огня и порядочного действия от наших солдат не слыхал и не видал».

Но Петр не переоценивал своего успеха и приказал отходить дальше к Смоленску. 10 сентября у деревни Стариши шведы перешли русскую границу. Русские отступали. Горели села и деревни, по дорогам шли беженцы, пылили гурты скота. Черной тучей висел над Смоленщиной дым. Русские не щадили ничего, лишь бы не досталось «добро ворогу».

Вот что писал о «марше» шведской армии в России французский посол: «Голод в армии растет с каждым днем; о хлебе больше уже не имеют понятия, войска кормятся только кашей, вина нет ни в погребах, ни за столом короля; король, офицер и солдат — все в равной степени пьют лишь воду… Царь приказал при нашем приближении сжигать все, начиная от границы до черты в двух лье от Смоленска — столицы этой местности… Как же мы будем существовать в этой ужасной пустыне? Ах, как тяжела эта война!».

Видя перед собой «пустыню», Карл начал колебаться и выбрал другой путь: сначала на Украину, где ждал его изменник Мазепа, а оттуда через Брянск и Калугу к конечной цели похода — Москве.

Положение Карла ухудшилось. Теперь, после сражения у Доброго, соединение Карла с Левенгауптом стало особенно необходимым, а между тем оно становилось делом очень нелегким, так как реки Днепр и Сож разделяли обе части шведского войска. Карл двинулся на юг. Туда же поспешил на соединение с ним Левенгаупт. Петр сформировал 12-тысячный «корволант» — летучий отряд, который двинулся навстречу Левенгаупту.

Отряд Левенгаупта готовился тайно переправиться через Днепр, надеясь захватить русских врасплох. Но местный житель-белорус сообщил Петру о передвижении войск врага, и 28 сентября в час пополудни русские обрушились на шведов. Бой был дан недалеко от города Пропойска, у деревни Лесной, на реке Сож. Весь день шло кровопролитное сражение. К вечеру битва закончилась полным разгромом шведов.

В этом сражении русский отряд потерял 1 тысячу 111 человек убитыми и 2 тысячи 856 ранеными, а 16-тысячный шведский отряд потерял 8 тысяч убитыми и много ранеными. В руки русских попали 876 человек пленных и весь огромный обоз. Левенгаупт с остатками своего войска бежал к Карлу.

В этом сражении Петр еще раз блеснул своими дарованиями полководца. В то время, как войска всех западноевропейских держав (вплоть до Французской революции 1789 г.) слепо придерживались линейной тактики, выработанной еще Густавом Адольфом, Петр I внес серьезные улучшения в боевое построение своих войск. В битве при Лесной русские полки были построены следующим образом: один батальон — в первой линии, второй — в затылок ему во второй линии. Этим боевому порядку придавались глубина, способность к маневру.

Русская армия, набираемая из рекрутов, отличалась высоким боевым духом. Ее солдаты не дезертировали и не скрывались в укромных местах во время боя, как это делали навербованные солдаты западноевропейских армий.

При столкновении на закрытой местности русская армия получила крупное преимущество. Петр, убедившись в этом на опыте боя при Лесной, в дальнейшем советовал своим подчиненным стремиться давать бой не «на чистом поле, но при лесах, в чем превеликая есть польза, как я сам испытал на сей баталии». Применением этой новой тактики Петр намного опередил современных ему полководцев.

Важнейшим следствием битвы при Лесной было то, что Левенгаупт с остатками своего отряда явился к королю без пушек, без обоза, без военных материалов и припасов, которых с таким нетерпением ожидали главные силы шведского войска.

Шведы потеряли свою прежнюю самоуверенность, русские же, наоборот, воспрянули духом. Петр справедливо называл битву при Лесной «матерью Полтавской баталии» и говорил о ней, как о «начальном дне нашего добра».

Между тем Карл, вместо того чтобы двигаться на Москву, чего ожидал Петр, шел на юг мимо Стародуба к Новгороду-Северскому. Стало ясно, что шведский король направляется на Украину.

В это время украинским гетманом был Иван Степанович Мазепа. Хитрый и властолюбивый шляхтич Мазепа часто менял хозяев. Еще молодым ротмистром он служил у гетмана Дорошенко и, вкравшись в доверие московских бояр, действовал во вред своему начальнику. Потом, перейдя на службу к гетману Самойловичу, путем удачных происков расположив к себе Василия Васильевича Голицына, низвергнул Самойловича и был избран гетманом. В продолжение своей жизни Мазепа служил и польскому королю, и русскому царю, и турецкому султану.

Еще во время похода 1705–1706 гг. в Польшу Мазепа вступил в тайные переговоры со Станиславом Лещинским. Мазепа знал, что постройка Киевской крепости, рекрутчина, поборы, налоги и прочие «тяготы» вызывали глухое недовольство и ропот на Украине. Он думал, что ему удастся использовать это недовольство для того, чтобы отделить Украину от России и стать самостоятельным монархом. Мечтая о «Великом княжестве Украинском», Мазепа в сентябре 1708 г. окончательно решил перейти на сторону Карла XII и его ставленника — польского короля Станислава Лещинского.

Генеральный судья Украины Кочубей и полковник Искра узнали об изменнических переговорах Мазепы и сообщили о них Петру. Но Петр еще верил старому лицемеру Мазепе. Оба украинских патриота были казнены гетманом.

После казни Кочубея и Искры Мазепа со своими ближайшими помощниками — племянником Войнаровским и писарем Орликом стал деятельно готовиться к переходу на сторону шведов. Петр и Меншиков, узнав, что Карл повернул на Украину, требовали от Мазепы решительных действий. Гетман, прикидываясь больным, чуть ли не умирающим, медлил. Петр приказал Меншикову двинуться на Украину. Дальше скрывать свои истинные намерения гетман не мог.

24 октября 1708 г. Мазепа переправился через Десну, спустя несколько дней соединился со шведами и присягнул в верности Карлу. Мазепа думал, что его переход на сторону шведов послужит знаком к восстанию всей Украины против Петра. Но старый геман жестоко ошибся.

Мазепу и прежде не любили в народе. Ему не могли простить ни введенной его «универсалом» двухдневной барщины и раздачи крестьянских земель казацкой «старшйне», ни обращения бедных казаков в «подпоможников», ни его расправ с вождями народных движений — Палеем и др.

Теперь весть об изменническом союзе гетмана с поляками и шведами вызвала негодование всего народа Украины, который заклеймил Мазепу вечным позором. Один только гетман мечтал о создании «Великого княжества Украинского» под предводительством Швеции и Польши. Народ же понимал, какие бедствия несет ему польско-шведское ярмо. Все казацкие полки, за исключением Батуринского, составлявшего охрану ставки Мазепы, остались верны России.

Второго ноября Меншиков взял штурмом Батурин, оплот сторонников старого гетмана. Дело Мазепы было проиграно. В Глухове был избран новый гетман — Скоропадский, который обратился к украинцам с «универсалом», призывавшим их к совместной с русскими борьбе против вторгшихся в «ридный край» шведов.

Шведы уже вступили на украинскую землю.

Попытки Карла выйти на дорогу в Москву не увенчались успехом: напрасно Карл осенью пытался прорваться к Калуге, а зимой — через Красный Кут к Белгороду, чтобы выйти здесь на «Муравский шлях», который вел в Тулу.

Шедшее параллельно шведскому русское войско, не давая генеральной битвы, постоянными мелкими боями отбрасывало шведов в сторону от желательного для них пути. В холодную суровую зиму 1708/709 г. Карл со своими войсками бродил по Украине в районе Полтавы, Ромен, Гадяча и Веприка, терпя поражения от русских войск и умело действовавших украинских партизан из казаков, крестьян и мещан.

«Мы неожиданно вынуждены были все время воевать с жителями того края, куда мы вошли», — признавал шведский генерал Адлерфельд. «Вреднее всего шведам, — писал этот историк Карла XII, — враждебность жителей, которые прятались за деревьями и кустами и подстреливали солдат».

Под Пирятином, Мглином, Недригайловым, Рашевкой шведы потерпели большой урон в сражениях с местными жителями-партизанами. Особенно дорого обошлось шведам взятие Веприка: под его стенами Карл «уложил» цвет шведского офицерства.

Казаки вставали под знамена Петра и нещадно карали изменников. Весной 1709 г. отряд Яковлева и Галагана разгромил перешедших на сторону Мазепы запорожцев. Остатки запорожцев-мазепинцев ушли в Турцию.

Современник так рассказывает о народной войне украинцев со шведами: «Малороссияне везде на квартирах и по дороге тайно и явно шведов били, а иных живых к государю привозили, разными способами бьючи и ловлячи блудящих… А хотя от войска какие шведы удалялись, то тут же и следу не зискал, блудили, и так их люди ловили, или, подкравшись, ласкосердием будто, убивали, то и чинили шведам и за фуражем издячим, и от того много войска шведского уменьшилося».

Жители ничего не продавали шведам, все прятали от них и, собираясь по лесам в партизанские отряды, нападали на шведских солдат.

Чтобы запугать украинский народ, шведы жгли села и деревни, истребляли население, не щадя детей, стариков и женщин. Но жестокость врага вызывала в народе не страх, а ненависть. Народная «малая война» разгоралась, весной 1709 г. она достигла апогея.

Между тем Петр предпринял успешные действия для того, чтобы лишить Карла помощи и со стороны его польского союзника, и со стороны султана, которого шведский король пытался поднять на Россию. А между тем Карл очень рассчитывал на то, что ему удастся натравить на Россию Крым и Турцию.

В Польше Петр поддерживал коронного гетмана Сенявского, оставшегося верным старому союзу с Россией. Русский корпус Гольца, переброшенный Петром в Польшу, сковал войска Станислава Лещинского, который уже ничем не мог помочь Карлу.

Весной 1709 г. поход предводительствуемого Петром многочисленного флота из Азова в Троицкое заставил обеспокоенных турок прислать послов. Переговоры привели к тому, что от султана было получено заверение в его мирных намерениях относительно России. Тогда же, весной 1709 г., Петр попытался миром закончить затянувшуюся войну. Пленный швед из Троицкого, где в те времена находился Петр, был отправлен к Карлу с предложением мира. Петр соглашался отдать шведам все завоеванное в Прибалтике, за исключением Шлиссельбурга и Петербурга. Но заносчивый Карл отказался обсуждать условия мирного договора, заявив, что он будет подписывать мир только как победитель и только в Москве.

Не дождавшись поддержки от султана, нуждаясь в продовольствии и боеприпасах и потерпев неудачу во всех попытках открыть себе путь на Москву по Муравскому шляху, шведы решили осадить Полтаву: в Полтаве имелись и боеприпасы, и продовольствие, и отсюда шли незащищенные дороги, по которым можно было попытаться двинуться или снова на Москву, или на юг, чтобы побудить турок начать действия против России.

Третьего апреля 1709 г. шведы уже стояли под стенами Полтавы. Город был слабо укреплен земляным валом и ветхим, деревянным частоколом, в котором были проделаны бойницы.

Карлу казалось, что эта ветхая крепость должна будет сдаться после первого же выстрела. Но он ошибся в расчетах. Небольшой 4-тысячный гарнизон Полтавы, усиленный 2,5 тысячами вооруженных горожан, выдержал 3-месячную осаду. Командир гарнизона полковник Алексей Степанович Келин показал себя даровитым военачальником. Шведы рыли подкопы и закладывали в них мины, но русские делали контрподкопы и вынимали заложенный шведами порох. Осажденные не раз отчаянными вылазками отбрасывали от городских стен шведов, нанося им большой урон.

Вскоре к Полтаве подошли русские войска под начальствованием Меншикова. 7 мая на утренней заре русская пехота перешла мост через реку Ворсклу, а конница переправилась через реку вплавь. Напав на шведов, русские выбили их из полевых укреплений и взяли в плен 300 шведских солдат и 6 офицеров. Русскому отряду, состоявшему из 1 тысячи человек, с боеприпасами и продовольствием удалось прорваться в город на помощь гарнизону.

Шведские войска бросились на штурм Полтавской крепости. Штурмы следовали один за другим 15, 24 и 29 мая, но все были отбиты с большим уроном для шведов. В ответ на предложение сдаться полтавцы предприняли еще две успешные вылазки.

Между тем Петр из Азова мчался через степи к Полтаве. Чутье полководца подсказывало ему, что именно теперь наступило время для перехода в наступление. «Объявляем вам, — писал он Долгорукому, — что мы здесь намерены неприятеля всеми силами атаковать». Из Харькова царь писал Меньшикову, что будет «как возможно поспешать», и требовал от Александра Даниловича решительных действий. Готовилась «генеральная баталия», в которой предстояло столкнуться двум армиям, двум полководцам, двум принципам тактики и стратегии.

Карл был на десять лет моложе Петра. Самолюбивый и самоуверенный, он не слушал ничьих советов, полагая, что «бог внушает ему непосредственно, что надо делать». Война была его стихией. Карл любил щеголять своей храбростью и был уверен в том, что его присутствие на поле сражения — залог победы. Он был мастером «марш-маневра», молниеносного удара, прекрасным военачальником в походе и в бою. Но он был только командиром, и не больше. «Король-солдат», как называли Карла, действительно был только хорошим солдатом.

Совершенно иным человеком и деятелем был Петр. Он был храбр, но никогда не рисовался своей храбростью. Он всегда был готов послушаться дельного совета, учился и научался. Петр часто брал на себя самые незначительные роли (бомбардира, капитана), но на деле в его руках сходились все нити руководства боем, кампанией, войсками, страной. Петр не гнушался черной работы, — больше того, он брал ее на себя с охотой, раз она была необходима и обеспечивала ему успех. Лавры могли достаться любому из его военачальников, но подготовка победы лежала на Петре.

Победа не кружила Петру голову, а при поражении он не терялся. Наоборот, поражения и неудачи делали его еще более настойчивым и деятельным. Когда окружающие падали духом, Петр умел поддержать их. «Не извольте о бывшем несчастии печальным быть, понеже всегдашняя удача многих людей ввела в пагубу, но извольте забывать и паче людей ободрять», — писал Петр Шереметеву, когда первый русский фельдмаршал приуныл после поражения у Гемауертгофа в Лифляндии в 1705 г.

Карл был по сравнению с Петром заурядным полководцем, хотя и не лишенным достоинств. Петр был выдающимся тактиком и стратегом. Карл был военачальником, Петр — государственным деятелем. Карл выигрывал сражения, Петр — войны. Петр не сразу завоевывал успех, но завоевывал его прочно.

Это глубокое различие в личных особенностях и дарованиях шведского и русского полководцев ярко проявилось под Полтавой.

4 июня Петр прибыл в армию, действовавшую под Полтавой. Русское войско в 1709 г. совсем не походило на то, которое беспорядочно отступало от Нарвы осенью 1700 г. На этот раз лицом к лицу с врагом стояли солдаты, закаленные в боях, хорошо вооруженные и обмундированные, и начальствовали над ними не наемники-иноземцы, готовые при случае изменить России, а преданные родине русские офицеры.

Шведское войско за эти десять лет также значительно изменилось, но к худшему. Истощенные, голодные и оборванные, заброшенные волей честолюбивого короля в чужую землю, солдаты не хотели сражаться и нередко отказывались выполнять приказы своих офицеров. Вооружения и боеприпасов шведам также не хватало. У Карла было всего четыре обеспеченные зарядами пушки.

Однако и осажденные полтавцы ко времени прибытия Петра защищались уже из последних сил. Записка, вложенная в пустое ядро, которым из Полтавы выстрелили в лагерь Петра, расположенный на другом берегу Ворсклы, извещала царя о том, что в крепости порох на исходе. 16 июня на военном совете Петр решил дать шведам бой. 20 июня русские войска начали сближение со шведами и переправились через Ворсклу у деревни Черняхово.

Карл сделал еще одну попытку овладеть Полтавой, для того чтобы, взяв ее, отбиться от Петра. 21–22 июня шведы непрерывно штурмовали крепость. Но полтавцы еще раз отбили неприятеля, и он отступил, оставив на поле боя тысячу семьсот человек.

Оставив у города заслон, Карл двинулся навстречу Петру. 25 июня войска противников были на расстоянии 4 миль друг от друга. Русские поспешно укреплялись на поле будущего боя. В одну ночь солдаты Петра возвели хорошие полевые укрепления.

Карл вел себя предательски. Битва, по договоренности обеих сторон, была назначена на 29 июня, но Карл решил напасть на русских 27-го, нарушив соглашение. До 29-го обе стороны должны были воздержаться от военных столкновений, но Карл в ночь на 26 июня напал на казацкий дозор. Во время этого разбойничьего набега Карл получил пулевое ранение в левую ногу.

Всю ночь на 26 июня Петр не сомкнул глаз. В пятом часу утра он узнал от Шереметева о том, что унтер-офицер Семеновского полка Немчин исчез из лагеря. Боясь, что тот перебежал к шведам и может рассказать врагу о русском лагере, Петр созвал военный совет и пересмотрел составленный ранее план боя.

В частности, в битве должен был принять участие полк новобранцев, одетых в мундиры серого сукна. Узнав об этом, шведы могли главный удар направить именно на полк новобранцев и прорвать в этом месте линию русских войск. По приказу Петра испытанные в боях солдаты Новгородского полка отдали свои мундиры новобранцам, а сами надели их серые мундиры. Эта предосторожность, как мы увидим дальше, оказалась не лишней.

В то же утро собрал свой военный совет и Карл. Продуманного плана битвы у шведов не было.

26 июня Петр лично проверил, как подготовлено к бою поле сражения. Русские войска состояли из 50 батальонов пехоты, 11 драгунских полков, казаков и имели 72 орудия. Общая численность русских не превышала 42 тысяч человек, шведов было более 30 тысяч. Центр русского войска занимала пехота фельдмаршала Шереметева. Шереметеву принадлежало и начальствование над всем войском. Русская конница стояла на передовой позиции. На поле боя были сооружены редуты с артиллерией. Редуты впервые были применены русскими здесь, под Полтавой. Они вынуждали противника тратить много сил на их захват или на прорыв между ними. Правым крылом русских войск командовал генерал Ренне, левым — Меншиков, артиллерией — Брюс.

Шведское войско приблизительно в том же порядке выстроилось против русских. Вместо раненного в ногу Карла командовал шведским войском Рейншильд, пехотой — Левенгаупт, конницей — Крейц.

В полдень на сторону русских перешел один поляк, сообщивший о намерении шведов выступить 27 июня вопреки соглашению. Петр немедленно начал готовиться к битве. Выступила конница, построилась пехота, захлопотали у своих орудий артиллеристы. Протяжно трубили трубы и рожки, грохотали барабаны, слышались звуки команды, в воздухе реяли знамена. Через час Петр начал объезд войск и прежде всего гвардейских полков.

Петр призывал солдат и офицеров к «доброму отпору неприятеля», заявлял, что трусы «почтутся за нечестных и из числа людей исчисляемы не будут и таковых в компании не принимать». Он призывал своих воинов к «доброму подвигу», «дабы неприятель не исполнил воли своей и не отторгнул бы толь великознатного малороссийского народа от державы нашей, что может быть началом всех наших неблагополучий». Солдаты и офицеры отвечали громовым восторженным «ура!».

27 июня 1709 г. на утренней заре началась Полтавская «баталия».

Перед боем выступил с речью Петр. Он говорил: «Воины! Вот пришел час, который решит судьбу отечества. Итак, не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество…»

Шведы первыми напали на русских. Они шли четырьмя колоннами пехоты, за которыми двигались шесть колонн конницы. Шведы бросились на русскую конницу Меншикова и овладели двумя редутами, которые русские не успели достроить. Завязалось кавалерийское сражение. Эскадроны русской конницы проявили исключительную храбрость и отбили у шведов 14 знамен. Первым русским трофеем было шведское кирасирское знамя, взятое в бою каптенармусом Нижегородского драгунского полка Аврамом Антоновым.

Но одна конница не могла выдержать напора всего шведского войска. По приказу Петра конница стала отходить вправо от редутов, чтобы дать возможность и время вступить в сражение русской пехоте. Своим отступательным маневром конница втягивала шведов в глубь русских позиций, и когда шведская пехота Левенгаупта подошла к редутам, семьдесят две русских пушки с дистанции в девяносто шагов открыли по шведам убийственный огонь картечью.

Понеся большие потери, шведы начали отступать. При этом шведские отряды Шлиппенбаха и Росса, состоявшие из нескольких десятков эскадронов и 6 батальонов пехоты, были отрезаны от главных сил Карла. Меншиков с 5 батальонами пехоты и 5 полками конницы атаковал отрезанный шведский отряд и разбил его наголову. Генералы Шлиппенбах и Росс были взяты в плен.

После разгрома Шлиппенбаха в шесть часов утра русская пехота была выведена из укреплений и построена в центре войск в две линии под начальством Шереметева. На флангах расположилась конница Меншикова и Боура, сменившего раненого генерала Ренне. Петр объезжал полки, давал приказания и советы, беседовал с солдатами и офицерами, шутил с одними, подбадривал других.

Солдаты и офицеры полков, оставленных в лагере, умоляли Петра позволить им участвовать в битве. Петр отвечал им, что если вывести всю пехоту, неприятель не примет боя и отступит. Царь обещал наградить войска, оставленные в лагере, наравне с участниками боя.

В девятом часу противники стали сближаться. Навстречу русским солдатам двигались исхудавшие, оборванные, но все еще грозные ветераны Карла, солдаты шведской армии, считавшейся лучшей в мире.

Петр снял свою треуголку и, обратившись к войскам, крикнул: «За Отечество принять смерть весьма похвально. Опасение смерти в бою — вещь всякой хулы достойна!».

Вскоре колонны молчаливо приближавшихся шведов были обстреляны из русских орудий, затем завязалась ружейная перестрелка. Началось «главное дело».

И грянул бой, Полтавский бой!

(Пушкин)

Как и рассчитывал Петр, шведы, стремясь прорвать линию русских войск, обрушились на полк, одетый в серые мундиры новобранцев. Если бы на месте переодетых по приказу Петра новгородцев действительно были новобранцы, шведы могли бы достигнуть своей цели. Но, благодаря мужественному сопротивлению закаленных в боях новгородцев, сдвоенный шведский полк потеснил только первый батальон Новгородского полка, «сбив оной на штыках, сквозь прошел и старался отрезать левое крыло от главной линии».

Тогда сам Петр ринулся в бой во главе второго батальона Новгородского полка. Завязалась рукопашная, которая длилась два часа. В этой схватке шведская пуля пробила шляпу Петра, другая попала в седло под ним, третья расплющилась о нательный крест.

А между тем на левом крыле конница Меншикова успела потеснить шведскую конницу и взять в обхват ее правое крыло. Шведская конница отошла, открыв правое крыло своей пехоты. Под натиском русских шведская пехота дрогнула и начала отступать.

Вскоре отступление шведов превратилось в беспорядочное бегство. Войско Карла XII было разгромлено. Потеряв более 9 тысяч убитыми и около 3 тысяч пленными, Карл бежал с Мазепой и отстатками войск. Отступавших преследовал Меншиков.

Кончилась Полтавская «баталия». К Петру стали подходить почерневшие от порохового дыма, забрызганные кровью солдаты и офицеры. Перед каждым из них Петр опускал свою шпагу, каждого поздравлял с победой. Затем войска были построены в боевом порядке. Перед войсками появился Петр: Шереметев скомандовал: «На караул!». Войска замерли. Раздался голос Петра: «Здравствуйте, сыны Отечества, чада мои возлюбленные! Потом трудов моих создал я вас, вы же не щадили живота своего и на тысячи смертей устремились безбоязненно. Храбрые дела ваши никогда не забудет потомство».

В тот же день в палатке Петра был устроен пир. Царь усадил за свой стол пленных шведов — фельдмаршала Рейншильда и министра Пипера. Подняв бокал, Петр провозгласил тост за своих учителей.

— Кто эти учителя? — спросил Рейншильд.

— Вы, господа шведы, — ответил Петр.

— Хорошо же ученики отблагодарили своих учителей, — заметил Рейншильд.

30 июня Меншиков настиг отступавших от Полтавы шведов у городка Переволочны на Днепре. Карл с Мазепой успели переправиться через реку. Остатки же шведского войска — около 14 тыс. человек, измученных и отчаявшихся, вместе с генералами Левенгауптом и Крейцем сдались в плен 10-тысячному отряду Меншикова.

Потери шведов под Полтавой и Переволочной составили 9 тысяч 334 человека убитыми и около 22 тысяч пленными. Русские потеряли только 1 тысячу 345 убитыми и 3 тысячи 290 ранеными. По словам Петра, победа досталась «легким трудом и малой кровью».

В Полтавской битве русские дрались со шведами один на один. Оправдались сказанные за десять лет до Полтавы слова Петра о том, что настанет время, когда русские будут побеждать шведов равными силами.

Так закончилась одна из самых блестящих страниц в истории борьбы русского народа против иноземных захватчиков. «Карл XII сделал попытку вторгнуться в Россию; этим он погубил Швецию и воочию показал неприступность России»[11].

Среди украинских мазанок, тополей и вишневых садов Петр помнил, что ведет борьбу за далекий, туманный север. В письме своем по поводу «превеликой виктории» он писал: «Ныне уже совершенно камень в основании Санкт-Питербурха положен».

Война со шведами продолжалась еще двенадцать лет, но исход ее был предрешен Полтавской битвой.

Если в Европе после первой Нарвы недоброжелатели грубо насмехались над Россией, то Полтава заставила их умолкнуть, друзья же России открыто восхищались ее победой. Полтавская победа вызвала горячий отклик в Саксонии, Польше, в странах южных славян. Ее воспел поляк Петр Болеста и серб Игнатий Градич.

И прав был Петр, когда обещал своим воинам, что потомство не забудет храбрых дел, совершенных ими под Полтавой. Сколько песен и сказаний сложили русский и украинский народы о Полтавской битве! В старинной солдатской песне поется:

Было дело под Полтавой,

Дело славное, друзья!

Мы дрались тогда со шведом

Под знаменами Петра.

Сложилась и поговорка: «Погиб, как швед под Полтавой».

Если Нарва была поражением, то Полтава — разгромом.

Полтавская битва сыграла огромную роль в истории Европы. Вольтер называл Полтавскую битву единственной во всемирной истории, которая не разрушала, но созидала, приобщая к культуре столь многочисленный народ. «Успех народного преобразования был следствием Полтавской битвы, и европейское просвещение причалило к берегам завоеванной Невы», — писал Пушкин.

Могущество же и слава Швеции закатились навсегда.

После Полтавы

13 июля русское войско выступило из-под Полтавы. Пехота и часть конницы под начальствованием Шереметева двинулись на Ригу. После Переволочны Меншиков с большей частью конницы выступил в Польшу.

Английский посланник в России Чарльз Витворт уже 6 июля, через восемь дней после полтавской битвы, писал в Лондон: «Эта победа, вероятно, изменит положение дел на всем севере, и первый, кажется, почувствует перемену король Станислав, так как царское величество, кажется, решился двинуться на Польшу, прежде чем шведы успеют собрать новую армию».

Витворт был прав. С юго-запада в Польшу двигался со своими саксонцами ободренный русскою победою Август, с востока шли победоносные полки Петра. Станислав и шведский корпус Крассау поспешно отходили на север, в шведскую Померанию.

15 июля Петр был в Киеве. Здесь в Софийском соборе при многочисленном стечении народа Феофан Прокопович произнес панегирик, прославляя Петра и русское воинство. Петр приказал напечатать речь Феофана Прокоповича на латинском языке, «яко всей Европе общий». В Киеве Петр жестоко разболелся: к нему «болезнь припала… которая к вечеру прямой лихорадкой объявилась». Но царь принял «фонмотив» и болезнь «разорвал».

Петр любил лечиться, и лекарства его были по большей части довольно странные: царь, например, «принимал лекарство, мокрицы и черви живые истолча». Могучая натура Петра, еще не подорванная в то время непомерным напряжением и излишествами, вскоре преодолела болезнь и не менее страшные для организма лекарства. 15 августа царь выехал из Киева в Польшу.

Через Люблин и Сольцы, где был сделан смотр польскому войску, Петр прибыл весной в Варшаву. В столице Польши царю была устроена пышная встреча.

9 октября в Торуне Петр встретился с Августом. Новый договор между царем и королем предусматривал возобновление борьбы со Швецией и предоставление России Эстляндии. Еще до этого, 15 июля в Кельне польский, датский и прусский короли заключили соглашение о борьбе со Швецией.

В Торуне был возобновлен союз Дании и России против Швеции, а в Мариенвердере 21 октября был подписан русско-прусский договор, предусматривавший оборонительный союз против шведов и передачу Пруссии города Эльбинга. Полтава выдвинула Россию в ряды сильнейших европейских государств и сделала ее душой союза держав против Швеции.

Петр действовал решительно и энергично. Он был полон сил и благодаря своему недюжинному уму понял и сумел использовать исключительно благоприятную для России обстановку в Европе. Снова Россия имела союзников. Правда, они часто не столько помогали, сколько мешали Петру. С ними Петр отступал из-под Нарвы, а без них шел от Эрестфера к Полтаве. Не случайно он не раз жаловался на «нерадивость» своих «друзей». Но все же после Полтавы могли пригодиться и союзные войска.

14 ноября 1709 г. Петр начал бомбардировку Риги. Первые три выстрела по осажденному городу произвел сам Петр. «Сегодня в пятом часу пополуночи бомбардирование началось Риги, и первые три бомбы своими руками в город отправлены, а о чем зело благодарю бога, что… сподобил мне самому отмщения начало учинить», — писал Петр Меншикову.

Оставив под Ригой семитысячный корпус Репнина, Петр уехал в «святую землю» — в Петербург, где в память о Полтавской «баталии» начал постройку Самсониевской церкви и корабля «Полтава». Из Петербурга царь отправился в Москву, где принялся «трудиться во управлении гражданских дел».

В июле 1710 г. Рига была занята русскими. В сентябре русские войска вступили в Ревель (Таллин).

Еще в феврале 1710 г. по приказу Петра 11-тысячный корпус под начальствованием Апраксина совершил свой удивительный переход по льду Финского залива с острова Котлина к стенам Выборга. «В самый ужасный мороз, какой только бывает в России, перешли они прямо через лед с орудиями и со всем обозом. Всякая другая европейская армия, наверно, погибла бы при подобном переходе», — писал датский посланник.

В марте, разбив шведов под Выборгом, Апраксин обложил город, а в апреле, с трудом пробившись через покрытый еще льдинами залив, Петр привел к осажденному Выборгу флот из 270 судов. И этот небывалый по трудности поход окончился «счастливо как для флота, так и для армии», по выражению Юст Юля, посла датского короля. Шведский флот Ватранга, не решавшийся вступить с ним в бой, не мог оказать помощи Выборгу.

Осадой руководил сам Петр. Видя безнадежность сопротивления и подавленный размерами разрушений, причиненных крепости бомбардировкой, комендант Выборга сдал город Петру. 13 июня 1710 г. Выборг стал русским. Петр называл Выборгскую крепость «крепкою подушкою Петербургу».

8 сентября того же года войска Петра взяли старинную русскую крепость Корелу.

Военные действия в Прибалтике и Финляндии в 1710 г. подготовили окончательный разгром Швеции. Юст Юль писал: «…летняя кампания закончена блистательно, о большем успехе нельзя было и мечтать. В самом деле, в одно лето царь взял восемь сильнейших крепостей — Эльбинг, Ригу, Динамюнде, Пернов, Аренсбург, Ревель, Выборг и Кексгольм и стал господином всей Лифляндии, Карелии и Кексгольмского округа. Ему больше ничего не оставалось завоевывать. Успех был тем беспримернее, что при взятии названных крепостей было меньше расстреляно пороху, чем в ознаменование радости по случаю всех этих побед и при чашах в их честь».

Прутский поход

Англия и Голландия, боясь сокращения торговли, недружелюбно относились к расширявшей свои владения и вышедшей к морю России.

Карл, бежавший в Бендеры, пытался поднять Турцию на Россию. Хотя бежавший с ним старый гетман Мазепа умер в 1709 г., но сторонники его — «мазепинцы» совершали набеги на окраины Русского государства. Отношения России с Оттоманской империей все время оставались натянутыми. Русский посланник в Константинополе, искуснейший дипломат Петр Толстой настойчиво требовал у Турции выдачи Карла. В ответ на это в 1710 г. Турция объявила России войну. Петр Толстой был арестован и посажен в Семибашенный замок.

В новой войне Петр I рассчитывал на поддержку угнетенных народов Оттоманской империи. К России, могущественной стране православной веры, тяготели страдавшие под игом турецкого султана, его пашей и визирей славянские народы Балканского полуострова — сербы, болгары, хорваты, черногорцы, а также и другие православные народы Балкан и Кавказа — греки, молдаване, валахи, армяне, грузины. Грек Серафим, сербы Божич и Попович, армянин Исраэль Ория и множество других посланцев просили Петра освободить их народы от турецкой неволи. Сербы писали Петру: «Милостивым оком воззри на нас, убогих, и… промысли о нашей отеческой сербской земле».

Со своей стороны Петр призывал черногорцев подняться «за веру и отечество, за честь и славу вашу и за свободу и вольностью наследников ваших». В грамоте Петра, которую повез черногорцам Милорадович, указывалось, что Россия ставит своей целью не только «против бусурмана отпор чинить, но и сильным оружием в средину владения его вступить и православных христиан, аще бог попустит, от поганского ига освободить».

В Далмации выступал от имени Петра Савва Рагузинский, в Сербии — Лукашевич и др.

Тяготели к России и православные молдаване и валахи. Еще в 1679 г. через известного русского дипломата, родом молдаванина, Спафария молдавский митрополит Досифей обратился к царю Федору Алексеевичу за помощью. Вторично Досифей писал уже Петру в 1684 г. От имени молдавского воеводы Стефана, духовенства и бояр он обращался к царю с просьбой принять молдавский народ в русское подданство.

В 1709 г. по просьбе Михаила Раковицы в Молдавию к городу Яссы был направлен русский отряд, а в 1711 г. Петр заключил с молдавским господарем Дмитрием Кантемиром и валашским господарем Бранкованом договор, по которому оба правителя обязывались оказать ему помощь в войне против Турции. Со своей стороны Петр обязался восстановить самостоятельность обоих государств под покровительством России.

В апреле 1711 г. Петр был в Галиции, в городе Ярославе, а летом сорокатысячное русское войско уже быстро продвигалось к Дунаю. Поход был тяжелый. Петр писал, что перед ним «безвестный и токмо единому богу сведомый путь». Заботясь о сохранении дружественных чувств союзного молдаванского народа, Петр приказал Шереметеву: «При входе в Молдавию заказать под смертною казнею в войске, чтобы никто ничего у христиан, — ни живности, ни хлеба, — без указу, и без денег не брали, а жителей ни в чем не озлобляли, но поступали приятельски».

Шереметев вступил в Яссы, а вскоре в столицу Молдавии прибыл и сам Петр. Все население города во главе с митрополитом вышло на улицы встречать русского царя. Дружески встретились царь Петр и молдавский господарь Кантемир.

Обстоятельства, однако, складывались неблагоприятно для русских. Поднять балканские народы против турок Петру не удалось. Турки успели сосредоточить на берегах Дуная крупные силы. Валашский господарь Бранкован изменил Петру, передал провиант туркам и не допустил девятнадцатитысячное сербское войско перейти Дунай для соединения с русскими. Только небольшой отряд сербов пробился к русской армии. В Молдавии саранча уничтожила все посевы и траву, и у русских начал ощущаться острый недостаток в съестных припасах.

Углубившееся внутрь страны войско Петра оказалось окруженным у реки Прут огромной двухсоттысячной армией турецкого визиря. 8 июля турки атаковали русских. Неопытные молдавские ратники Кантемира — добровольцы-крестьяне, ремесленники, слуги и пр. стали отступать, но русские дали отпор врагу. 9 июля в бою у Новых Станилешт войска Петра отбили все яростные атаки янычар на русские укрепления. Семь тысяч янычар легло на поле боя. Усвоив грозный урок, янычары отказались от возобновления атак и требовали заключения мира с «урусами». Однако положение окруженного русского войска оставалось безвыходным. Каждому голодному, измученному походом русскому солдату противостояло пять-шесть турок.

В это время было получено известие о том, что русская конница под командованием генерала Ренне дошла до Дуная и заняла город Браилов. Воспользовавшись сумятицей в лагерях турок, вызванной этим известием и потерями, понесенными у Новых Станилешт, Петр отправил в турецкий лагерь для переговоров вице-канцлера П. П. Шафирова. Шафиров был уполномочен отдать, если нужно будет, все, что было завоевано Петром, кроме его «парадиза» — «Санкт-Питербурха».

Но, благодаря дипломатическому искусству Шафирова, мир, заключенный 12 июля на Пруте, не был таким крупным проигрышем для России, каким мог бы быть. Россия отдавала только Азов, разрушала Таганрог и несколько других городов на степной приморской окраине. Петр, выступая с войсками в обратный путь, писал об этих утратах: «Сие дело есть хотя и не без печали, что лишиться тех мест, где столько труда и убытков положено, однакож чаю сии лишением другой стороне великое укрепление, которая несравнительною прибылью нам есть».

Султан был очень недоволен исходом переговоров. Подкупленного визиря сослали, многие паши были казнены. Но, хотя Франция и помогала Швеции в ее попытках вновь натравить Турцию на Россию, тем не менее в 1713 г. мир был окончательно подписан.

Боясь преследования со стороны турок, в Россию переселилось много валахов, молдаван, черногорцев и сербов. Со времен Прутского похода в представлении балканских славян Россия заслуженно выступает в роли братской державы-освободительницы. Недаром так прославлено имя Петра в Черногории и Сербии, недаром воспет он в песнях черногорских юнаков, сербских пастухов, далматинских рыбаков. В одной черногорской песне поется о том, как Петр Великий призывает черногорцев на борьбу за освобождение:

Да род христианский избавим мы,

И славянское имя прославим мы;

Русские — братья единородные,

И вера одна, и язык один.

Поэт Павел Витезович еще в 1710 г. называл Петра «столпом славян» и обращался к нему со следующими стихами:

Будь здоров с народом, славен Петр Великий,

Если б только богу было любо войско,

Войско это сам бы он назвал московским…

Степан Русич из Дубровника взывал к бессмертной славе Петра:

Стойкость русскую прославим,

Стойкость эта в век не блекнет.

Неудачный Прутский поход не мог повлиять на дальнейшие военные и дипломатические успехи России, так как самостоятельного значения он не имел.

Окончание Северной войны

Прутская неудача не могла ослабить впечатления, произведенного на Европу Полтавской победой. Полтавская «баталия» заставила иноземных правителей заняться переоценкой ценностей.

Знаменитый философ Лейбниц, который после Нарвы сулил Петру погибель, теперь предсказывал, что Полтава послужит хорошим уроком для грядущих поколений, и расточал хвалы победителю.

Владетель одного из многочисленных мелких княжеств, на которые распалась после Вестфальского мира 1648 г. Германская империя, герцог Брауншвейг-Вольфенбюттельский, еще недавно отзывавшийся с презрением о «варварской» России, теперь с радостью отдавал дочь Шарлотту за сына Петра — Алексея. Свою дочь Анну Петр сватал за герцога Голштинского, а племянницу Анну Ивановну выдал замуж за герцога Курляндского. Примкнул к России и Ганновер, владетелю которого Петр пообещал Бремен и Верден.

Англия, Голландия и номинальный глава продолжавшего существовать de jure союза немецких государств — германский император были обеспокоены успехами России. Они боялись вторжения русских войск в шведские владения на севере Германии (в Померанию, Шлезвиг, в устья Везера и Эльбы, в Бремен и Верден, на остров Рюген). Поэтому Англия, Голландия и германский император заключили в 1710 г. в Гааге соглашение о сохранении нейтралитета северо-германских провинций Швеции в войне Карла XII против России и ее союзников — Дании, Саксонии и Польши. Но гаагское соглашение не испугало Петра, и когда войска Карла XII вступили в Померанию, русские полки двинулись к главному городу Померании — Штеттину.

Весной 1712 г. Меншиков уже стоял под Штеттином, и вскоре город сдался русским войскам. Вслед за Меншиковым Петр двинулся со своими войсками в северогерманское герцогство Голштинию, служившее предметом вековых споров между Данией и Германской империей. Разбив шведского генерала Стенбока, Петр очистил большую часть южного побережья Балтики от шведов.

Вскоре вернулся из Турции Карл. Несмотря на появление «шведского паладина», под ударами союзных войск пали Фридрихштадт в Курляндии, Штральзунд в Померании и остров Рюген.

Россия становилась решающей силой в центральной Европе. Один из германских владетелей, ганноверский курфюрст Георг I, став английским королем, принял предложение Петра — требовать от шведов Бремен и Верден. Угрозы Петра было достаточно для того, чтобы Пруссия примирилась с союзником России — Данией.

Желая обезопасить от шведов морской торговый путь России на запад, Петр замыслил соединить Балтийское и Немецкое моря каналом. С этой целью он вступил в переговоры с другим северогерманским владетелем — герцогом Мекленбургским, выдал за него замуж свою племянницу Екатерину Ивановну и послал русские полки помочь мекленбуржцам овладеть городом и гаванью Висмар. В Висмаре Петр рассчитывал создать стоянку русского флота, а в гольштинской гавани Киле — рынок сбыта русских товаров. Таким образом Россия, став «мореходной державой», перестала бы зависеть и от Швеции, и от Дании.

Этим замыслам, однако, не суждено было осуществиться. Союзники России боялись ее усиления в центральной Европе. Добиться согласия в лагере союзников и единства их действий Петру не удалось. В одно и то же время на Западе боялись России, ненавидели ее и искали союза с ней.

Между тем на востоке Балтики русские войска одерживали одну победу за другой.

В 1713–1714 гг. войсками Голицына была завоевана вся южная Финляндия. Воевать в Финляндии было нелегко. «Зело тесно и каменисто, гористо, лесно и зело много вод, и телегам ехать с великим трудом и зело безкормно». Решено было идти сушей от Выборга и действия сухопутных войск комбинировать с ударами и десантами с моря.

Петр придавал большое значение кампании в Финляндии. Он писал Апраксину: «…главное дело, чтобы, конечно, в будущую кампанию как возможно сильные действа с помощью божьей показать и идти не для разорения, но чтобы овладеть, хотя она (Финляндия. — В. М.) нам не нужна вовсе удерживать, но двух ради причин главнейших: первое, было бы что при мире уступить… другое, что сия провинция есть матка Швеции… не токмо мяса и прочее, но и дрова оттоль, и ежели бог допустит летом до Абова (Або, совр. — Турку. — В. М.), то шведская шея легче гнуться станет».

Летом 1713 г. был взят Гельсингфорс (Хельсинки). В высадке русских войск в Гельсингфорсе принял участие сам Петр. Более двухсот русских судов подошли к городу. Всю ночь русские вели ожесточенный обстрел, а с рассветом, когда город уже горел, начали высадку десанта. Шведы отступили. Вслед за Гельсингфорсом пали Борго, Або, в те времена столица Финляндии, Таммерфорс. Шведский генерал Армфельдт был разбит дважды — в бою у деревни Пелкиной 6 октября 1713 г., когда русские совершили смелую переправу через озеро на плотах, и в феврале 1714 г. — у Лаппола. В 1714 г. пал Нейшлот.

Вскоре, ровно через пять лет после Полтавы, грянул бой при Гангуте — первое крупное морское сражение в русской истории.

К решающей морской схватке со шведами Петр готовился всю зиму 1713/14 гг. Сражение должно было произойти в шхерах, где часто нет ветра. Поэтому Петр строил гребной флот, галеры и «полугалеры» или «скампвеи», которые могли ходить и под парусами при ветре, и на веслах при любой погоде. Галера имела 52 весла, длиной в несколько сажен, вмещала до 300 человек, была вооружена одной большой 24-фунтовой и несколькими малыми пушками. Пушки стреляли не дальше, чем на полверсты. Скампавея была меньше галеры, шла на 36 веслах, вмещала 150 человек. Основной тактикой галерного флота был абордаж: суда сходились бортами, сцепливались крючьями, и их команды вступали в рукопашный бой.

Петр ставил своей задачей разбить шведский флот и, захватив Аландские острова, помочь сухопутным русским войскам, действовавшим в Финляндии. Перед выходом в море «контр-адмирал Петр Михайлов» — Петр просил у высшего военно-морского начальства повысить его в чине — произвести в вице-адмиралы. Но царю было отказано в просьбе, а когда «чем-нибудь особенным отличится, то ему и будет дан чин вице-адмирала».

В начале мая 1714 г. русский галерный флот под командованием Апраксина и Петра вышел в море, в середине июня был в Гельсингфорсе, а в конце того же месяца бросил якоря в гавани Тверминне, в одиннадцати верстах от мыса Гангут — южной оконечности полуострова Гангут (Ханко). У мыса Гангут стоял шведский флот, состоявший из 17 линейных кораблей, 5 фрегатов и 7 мелких судов. Корабельная артиллерия шведов насчитывала более 800 пушек. Шведский флот преграждал путь в Або-Аландские шхеры. Петр установил наблюдение за звездами, посадил на скампавеи прибывшую из Або на помощь пехоту и начал готовиться к бою.

Севернее Тверминне, там, где было самое узкое место полуострова (около двух верст), Петр велел строить «переволоку», по которой можно было бы перетащить несколько галер и обойти шведов, чтобы «привести их в конфузию». 23 июля было приступлено к сооружению «переволоки». Командовавший шведским флотом адмирал Ватранг, узнав, что устроена «переволока», отправил отряд Эреншельда для уничтожения перетаскиваемых русских галер, а отряд Лиллье — для блокировки в Тверминне. Эскадра Эреншельда отошла от главных сил. Русские, видя, что шведы ослабили себя, утром 26 июля отправили часть флота от Тверминне обойти с «мористой» стороны эскадру Ватранга, которая не могла двинуться из-за безветрия, и вышли к западному берегу мыса. Прорвавшимся галерным отрядам Змаевича, Волкова, Бределя, Лефорга было поручено заблокировать и уничтожить эскадру ничего не подозревавшего Эреншельда.

Всю ночь оба флота готовились к бою. Ватранг пытался собрать все свои силы и отойти дальше в море, чтобы помешать русским галерам обойти его вновь. Но этим он только дал русским возможность обойти его «бережнее», т. е. ближе к берегу. Воспользовавшись тем, что прибрежный фарватер у мыса Гангут был обнажен, русское командование на совете в ночь на 27 июля решило провести главные силы галерного флота между шведским флотом и берегом. 27 июля на утренней заре галеры Апраксина, Вейде и Голицына прорвались мимо кораблей Ватранга, безуспешно бивших по ним из пушек. Маневр шведов не удался, и их морская позиция была обойдена.

Главные силы галерного флота присоединились к отряду Змаевича, блокировавшему эскадру Эреншельда в районе Рилакс-Фиорда.

Всеми своими силами, «авангардней», которой командовал Петр, «кордебаталией» (вторым дивизионом) и «арьергардией», русские обрушились на эскадру Эреншельда, в центре которой стоял 18-пушечный фрегат «Элефант». У русских было превосходство в людях (3 тысячи 250 русских против 1 тысячи шведов), но шведы подавляли своей артиллерией, насчитывавшей 160 пушек. Кроме того, экипаж шведских кораблей составляли опытные моряки, в то время как на русские галеры была посажена пехота.

Вследствие безветрия эскадры Ватранга и Лиллье не могли помочь Эреншельду.

В третьем часу, после отказа шведов сдаться, начался бой. Длился он три часа. Два часа шведы отбивали русских. Только на третий удалось сцепиться с врагом врукопашную. Храбрость русских солдат заставила, наконец, шведов сдаться. Спустил флаг и сам Эреншельд. Шведы были разбиты.

Эту победу Петр сравнивал с Полтавской. Он писал Меншикову: «Объявляем вам, коим образом всемогучий господь бог Россию прославить изволил, ибо по многодарованным победам на земле ныне на море венчати благоволил… и тако сею мню николи у нас бывшею викторией вас поздравляем». Значение морской победы было очень велико: она сделала Россию владычицей Балтийского моря. Полтава сломила Швецию, вывела ее из ранга великих держав, но не могла принудить ее заключить мир. Гангут положил начало господству России на море, отдавал Швецию в руки России и обеспечивал победоносное окончание войны на таких условиях, какие предложит Петр.

Шведы недооценивали роль мелкого гребного флота и тем самым отдали в руки русских Финский и Ботнический заливы. Теперь русские грозили перенести военные действия на территорию Швеции. Когда после Гангута русский флот отправился к Аландским островам, в Швеции началась паника. Начался сбор ополчения. Уже в том же 1714 г. генерал Головин пересек на девяти скампавеях Ботнический залив и высадил войска у города Улеаборга.

В 1716 г. в Данциге (Гданьске) Петр отпраздновал свадьбу Екатерины Ивановны с герцогом Мекленбургским. Петр чувствовал себя здесь хозяином. Город заплатил штраф за торговлю со шведами, суда находились под наблюдением русских офицеров, под городом стояли русские войска, царя встречали русские генералы.

В том же году Петр разъезжал по Польше и Германии. В мае он встретился в Штеттине с прусским королем, в Альтоне — с королем датским, в Шверине вел переговоры с Мекленбургом. В Пирмонте лечился на водах («питух»), беседовал с ученым Лейбницем, который уже давно добивался свидания с Петром, и принимал послов. В июне он поспешил в Росток, где стояла русская галерная эскадра.

Под Висмаром, последним шведским владением в Германии, стоял Репнин, по Мекленбургу, Померании, Голштинии, Дании двигались русские войска.

6 июля Петр со своим флотом был уже в столице Дании — Копенгагене. Отсюда соединенный флот русских, англичан, голландцев и датчан должен был направиться к берегам Швеции и высадить там войска. Командовал объединенным русско-англо-датско-голландским флотом Петр. Это была большая победа России — ее признали великой морской державой.

Петр торопил, союзники медлили. «О здешнем объявляем, что болтаемся туне, ибо что молодые лошади в карете, так паши соединенны, а наипаче коренные: сволочь хотят, да коренные не думают», — жаловался Петр жене в своем письме из Дании.

По вине Англии, опасавшейся усиления России, поход соединенных флотов остался пустой угрозой. Один только русский флот под командой Петра направился к шведским берегам. Но шведы успели укрепить их, воспользовавшись «болтанием туне» своих противников, и встретили русского царя пушечными выстрелами. Шнява «Принцесса», на борту которой находился царь, получила пробоину от ядра. Высадить на берег войска не удалось.

Вчерашний союзник России английский король Георг I отдал тайное распоряжение адмиралу Норрису напасть на русские корабли и арестовать Петра. И только боязнь, что это может ударить по английской торговле с Россией, остановила правительство Георга от вероломства.

Петр разгадал политику Англии и стал искать союза с Францией. Снова, как двадцать лет назад, русский царь поехал в Европу искать союзников. Но теперь это был уже не тот простодушный, неловкий и увлекающийся молодой человек, который под именем «Преображенского полка урядника Петра Михайлова» сопровождал «великое посольство». Теперь во Францию ехал зрелый государственный муж.

В Шверине гессен-кассельский дипломат Кетлер от имени Карла XII вступил с Петром в переговоры, предлагая ему мир. Петр соглашался заключить мир и готов был отказаться от Финляндии, оставив за Россией только Выборг, но требовал нею Прибалтику. Шведы требовали Петербург и Лифляндию. Петр отклонил эти условия.

В Гавельберге он встретился с прусским королем Фридрихом Вильгельмом и подкрепил старый союз России с Пруссией новым соглашением. Оттуда Петр отправился в Голландию, где пробыл несколько месяцев.

Через Антверпен и Брюссель, где по сей день колонна с бюстом Петра над колодцем, из которого он напился воды, служит памятью о русском царе, через Брюгге и Остенде Петр приехал во Францию.

Петр оставался верен себе. Он наотрез отказывался ездить в дворцовых каретах и поразил французов видом импровизированного русского тарантаса, сооруженного по его приказанию из кузова одноколки, который он поставил на каретный ход. Полюбовавшись Лувром, Петр отказался, однако, расположиться в нем и переселился в дом Ледигьера. Но и в этом доме Петр избрал себе опочивальней маленькую комнату, предназначавшуюся для его слуги.

Выказав столько презрения к наружному блеску, которым окружали себя европейские монархи, Петр, однако, ревниво оберегал свое достоинство государя могущественной русской державы. Он настоял на том, чтобы семилетний французский король Людовик XV и регент первыми посетили его и принял их «с видом превосходства». Впрочем, при прощании впечатлительный и прямодушный Петр схватил короля-ребенка на руки и обласкал его. «Объявляю Вам, что в прошлый понедельник визитировал меня здешний королище, который пальца на два более Луки (карлика) нашего, дитя зело изрядное образом, и по возрасту своему довольно разумен, которому седмь лет» — писал Петр Екатерине.

Когда на другой день, 30 апреля Петр нанес ответный визит Людовику XV в Тюильри, он взял маленького короля на руки и понес его вверх по лестнице. «Всю. Францию несу на себе», — сказал он окружавшим его придворным и дипломатам.

Покончив с официальными визитами, Петр начал знакомиться с достопримечательностями Парижа. Он побывал в Марли, Фонтенебло, Сен-Сире, Трианоне, Версале, Сен-Клу. В Сен-Сире он посетил женскую школу, основанную известной фавориткой покойного короля Людовика XIV маркизой де Ментенон. Маркиза не пожелала принять царя, сославшись на болезнь. Петр без стеснения вошел в ее спальню, молча подошел к постели, посмотрел на испуганную Ментенон и так же молча вышел.

Во время прогулок Петр, не задумываясь, садился в чужую карету, а хозяину ее приходилось идти пешком.

На приемах царь не бывал. У него даже не было одежды, в которой он мог бы явиться на бал: царь не носил ни кружев, ни парика, ни манжет. Герцог Сен-Симон писал о Петре: «Он носил круглый воротник из полотна, темный круглый парик (почти без пудры), который не доходил до плеч, простой, гладкий коричневый кафтан, обтягивающий талию, с золотыми пуговицами, жилет, короткие штаны, чулки, никогда не надевал ни перчаток, ни манжет».

Петр приехал не развлекаться, а снова и снова учиться.

Он не досмотрел парад французской гвардии, ибо ему, природному солдату, чужды были блеск и мишура придворных манекенов. «Я видел нарядных кукол, а не солдат», — заявил Петр.

Он лишь мельком взглянул на королевские бриллианты, в его глазах это была безделушка.

Он не дослушал оперу и был столь невнимателен к одной из знатнейших французских дам, герцогине де Роган, что довел ее до слез, а ее муж обозвал Петра «животным». Жеманные приседания и на придворной сцене, и в придворной жизни вызывали у Петра одинаковое презрение, которое он и выказывал со свойственной ему прямотой и непринужденностью.

Зато Петр посетил монетный двор и арсенал, фабрики и заводы, типографии, обсерваторию, «аптекарский огород», ботанический сад, Сорбонну, Академию Наук. Он участвовал в химических опытах, присутствовал при операциях, вникал во все, все хотел знать.

Обстоятельность и быстрота, с которыми Петр усваивал новые знания, его безмерная любознательность при полном отсутствии любопытства, практический ум и чувство собственного достоинства, которые обнаруживал этот «северный варвар», — все это не могло не располагать к Петру.

Для придворной клики Франции Петр был «варваром». Но герцог Сен-Симон, умный писатель и государственный деятель, дал следующую характеристику русскому царю: «Монарх этот удивлял своей чрезвычайной любознательностью, которая всегда имела связь с его замыслами относительно управления, торговли, образования, полиции».

Парижская Академия Наук избрала Петра своим членом.

Во Франции, славившейся в XVII–XVIII вв. своими салонами, в которых собирались и вели беседы выдающиеся деятели науки, искусств и политики, у Петра окончательно созрел замысел «ассамблей», а может быть, зародились и первые мысли об учреждении в России Академии Наук.

Но царь видел и язвы, разъедавшие Францию. Простой, суровый Петр резко осудил мотовство и роскошь королевского двора. Уезжая из Парижа, он произнес пророческие слова: «Жалею о короле и о Франции: она погибнет от роскоши».

Во время своего пребывания в Париже Петр не забывал об основной цели своей поездки. Он старался «оторвать» Францию от Швеции и склонить ее к союзу с Россией, Пруссией и Польшей: «Я, царь, предлагаю Франции заменить для нее Швецию. Я предлагаю ей не только союз свой и свое могущество, но в то же время и содействие Пруссии, без которой я не хотел бы действовать. Польша весьма охотно примет участие в этом союзе».

Переговоры закончились в августе 1717 г. в Амстердаме, где Головкин, Шафиров и Куракин заключили договор с Францией и Пруссией. К этому соглашению предполагалось «для содержания генеральной тишины в Европе» привлечь и другие государства. Амстердамский договор не расторгал старые договоры, и, таким образом, Франция оставалась по-прежнему в союзе с Англией и Голландией, теперь открыто враждебных России.

После побед России на море Англия заняла враждебную по отношению к ней позицию. С 1717 г. английское правительство всеми силами препятствует кораблестроению в России и помогает Швеции.

Через Спа, Берлин, Данциг и Ригу Петр вернулся в Петербург.

В 1718 г. он решил возобновить мирные переговоры с Карлом XII. Эти переговоры, которые велись на Аландских островах Яковом Вилимовичем Брюсом и Андреем Ивановичем Остерманом (кстати, отметим, что Англия была так встревожена возможностью усиления России после заключения мира, что готовилась… похитить русских послов), были прерваны гибелью Карла при осаде норвежской крепости. На шведский престол вступила королева Ульрика-Элеонора. Военные действия возобновились.

В новой кампании большую роль сыграл русский линейный флот «открытого моря». Теперь Петру не приходилось уже довольствоваться главным образом гребным флотом. Требовавший большого срока на свое строительство линейный флот был готов. В распоряжении Петра был двадцать один корабль с вооружением от 48 до 90 пушек каждый.

В 1719 г. русские войска высадились в Швеции и взяли два города и тринадцать селений. Казацкие отряды доходили до Стокгольма. Русские распространяли в Швеции напечатанный на немецком языке манифест Петра «О виновниках войны», в котором царь заявлял о мирных намерениях России.

Английский флот адмирала Норриса пытался угрожающими действиями на Балтийском море запугать русских, но это ему не удалось.

В начале 1720 г. на глазах у англичан пятитысячный русский отряд высадился в Швеции, а 27 июля того же года, в памятный день Гангута, в бою у Гренгама, гавани на Аландских островах, русские моряки М. М. Голицына разбили шведский флот вице-адмирала Шеблада и захватили четыре шведских фрегата.

Шведы были разбиты, несмотря на то, что английская эскадра Норриса недвусмысленно крейсировала на море. Петр с иронией писал Меншикову: «Правда, немалая виктория может причесться, а наипаче, что при очах английских… И таке теперь господа англичане полную оборону учинили шведам, как землю их охранили, так и флот».

В ответ на помощь, которую Англия оказывала Швеции, Петр стал усиленно помогать герцогу Гольштинскому Карлу-Фридриху, претендовавшему на шведский престол. Вызвав Карла-Фридриха в Петербург, Петр содержал герцога со всем его двором и выдал за него замуж свою дочь Анну.

Герцог пытался заставить Петра отступить, «оторвав» от России ее союзников. Под давлением Англии Пруссия, Дания и Польша заключили со Швецией мир. Россия осталась одна лицом к лицу со Швецией, которую поддерживала Англия. В ответ Петр вступил в переговоры с Испанией о свержении Георга и восстановлении династии Стюартов.

Русские войска продолжали военные действия на шведской земле. Поддержка Георга не могла помочь шведам приостановить натиск русских, Швеция была вынуждена пойти на мир.

30 августа 1721 г. в Ништадте в Финляндии был заключен мир, по которому Россия приобрела Эстляндию, Лифляндию, Ингрию с Петербургом, Карелию с Кексгольмом и часть Финляндии с Выборгом. Остальная часть Финляндии была возвращена Швеции.

Французский посол в России Кампредон писал о Петре: «Ништадтский договор сделал его властелином двух лучших портов на Балтийском море. У него многочисленный военный флот, он каждый день увеличивает количество своих галер и внушает страх всем своим соседям… При малейшей демонстрации его флота, при первом движении его войск ни шведская, ни датская, ни прусская, ни польская корона не осмелятся ни сделать враждебного ему движения, ни шевельнуть с места своих войск…».

Весть о подписании мира со Швецией застала Петра под Петербургом. Он немедленно вернулся в свой «Парадиз». «Все ученики науки в семь лет оканчивают обыкновенно, но наша школа трехкратное время была, однакож, слава богу, так хорошо окончилась, как лучше быть невозможно», — сказал Петр об окончании «Свейской войны».

Заключение Ништадтского мира было отпраздновано в Петербурге с большим торжеством. На Троицкой площади были приготовлены бочки с вином и воздвигнут помост. На него взошел Петр и обратился к многотысячной толпе народа: «Здравствуйте и благодарите бога, православные, что толикую долговременную войну всесильный бог прекратил и даровал нам со Швецией счастливый, вечный мир!». Петр зачерпнул ковшом вина и выпил за здоровье народа русского. Площадь огласилась громовым «ура!». Со стен Петропавловской крепости грянул салют. Началось торжество: иллюминация, пир, маскарад.

20 октября Петр объявил в Сенате прощение всем осужденным, отмену недоимок, освобождение государственных должников. В тот же день Сенат присвоил Петру титул Императора, наименование Великого и отца Отечества.

22 октября по этому случаю канцлер Головкин обратился к царю с речью: «Мы, ваши верные подданные, из тьми неведения на театр славы всего света, и тако реши, из небытия в бытие произведены, и в общество политичных народов присовокуплены».

Так кончилась Северная война. Победа России над Швецией заставила все европейские державы изменить свою политику. «Именно с раздела Шведской империи начинается эра современной международной политики», — указывает К. Маркс[12]. «Петр… завладел всем тем, что было абсолютно необходимо для естественного развития его страны», — говорит Маркс о присоединении Прибалтики к России. «Благодаря этому завоеванию России было обеспечено превосходство над соседними северными государствами; благодаря ему же Россия была втянута в непосредственный и постоянный контакт с любым государством Европы. Наконец, им были заложены основы для установления материальных связей с морскими державами, которые, благодаря этому завоеванию, попали в зависимость от России в отношении материалов для кораблестроения»[13].

Выйдя на Балтику, Россия стала мировой морской державой. Из отсталой Московской Руси, отброшенной далеко от морей и устьев ее рек, она превратилась в могущественную Российскую империю.

Признание России империей Швецией и Голландией, а позднее, после смерти Петра, Англией, Австрией и Францией было следствием Северной войны. «Россия вошла в Европу, как спущенный корабль, при стуке топора и при громе пушек» (А. С. Пушкин).

Новый бастион России

Русские населили приморские земли от реки Наровы до Ладожского и Онежского озер в седой древности, в первый период истории Руси, за тысячу лет до Северной войны.

В устье Невы, по островам ее дельты, стояли русские поселки. Во времена процветания богатого могущественного «Господина Великого Новгорода» на территории будущего Петербурга располагались поселения Никольского Ижорского и Спасского Городенского погостов Ореховского уезда Водской пятины. Земли южнее левого берега Невы входили в состав Никольского Ижорского погоста, а земли к северу от правого ее берега составляли часть Спасского Городенского погоста. Таким образом, почти вся территория современного Ленинграда, кроме Охты и Петроградской стороны, входила в состав Никольского погоста, а Охта, Петроградская сторона и острова между Большой и Малой Невой входили в Спасский погост.

К северу от устья Невы, в направлении к реке Сестре тянулись земли Карбосельского погоста, а к югу — Дудоровского (позднее Дудергоф) погоста. Они тоже принадлежали Ореховскому уезду.

Это все была Ижорская земля. Ижора — древнее население края, говорившее на одном из финно-угорских языков. Народность эта сохранилась и до нашего времени.

Русские жители Ижорской земли занимались земледелием, скотоводством, рыболовством, добывали и обрабатывали железо, сеяли рожь, ячмень, овес, лен, разводили крупный и мелкий рогатый скот, ловили рыбу. С давних пор у них был развит судовой промысел. Обитатели невских берегов не только спускали на воду небольшие суда, но и выступали в роли лоцманов, хорошо знавших «речной ход» по Неве, Ладожскому озеру и по Финскому заливу, который тогда носил название Котлина озера.

В Переписной книге 1500 г. в дельте Невы значатся населенные острова — Васильев и Фомин. Была еще и более древняя запись XV в., так называемое «старое письмо». Из этих документов видно, что наиболее заселенным являлся «Фомин остров на Неве у моря». Фоминым островом называлась в русских Писцовых книгах и других источниках XV–XVI вв. будущая Петроградская сторона. Село на Фомином острове, входившее в Спасский погост, насчитывало 38 дворов. Всего в то время на территории, занимаемой современным городом, насчитывалось несколько десятков деревень. Здесь в 1082 дворах проживало 1516 душ мужского пола.

В Никольском погосте стояли церковь и дворы церковнослужителей и торговых людей. На невских берегах и по соседству с ними лежали деревни Кандуя, Враловщина, Минино, Валитово и др. Возникали и развивались ремесленные и торговые поселения. Жили в них «непашенные люди», ремесленники и купцы. На реке Ижоре, в семи верстах от Невы, недалеко от современного Колпина находился ремесленно-торговый поселок — «рядок» Клети.

В самом начале XVI в. в устье Охты, при впадении ее в Неву стояло «сельцо», населенное «непашенными» людьми. Поселок этот стал торговым городом и у русских получил название Невское Устье. Позднее, во времена шведского владычества, поселок был переименован в Ниен. Рядом с ним располагалось укрепление, названное шведами Ниеншанц, а русскими — Канцы.

В русских Писцовых книгах XVI столетия, в шведских источниках и на старинных шведских картах XVI в., составленных в те времена, когда устье Невы находилось в руках Швеции, на островах дельты Невы и в прилегавших к ней местах значатся поселения, носящие русские названия. Порой они искажены на шведский или финский лад, но даже в этих искаженных названиях нетрудно обнаружить русскую основу.

На Охте лежала деревня Усадище, на реке Чернавке, притоке реки Охты, деревня Минкино. На территории, занятой позднее Смольным, располагалось село Спасское, Спасский погост, где стояла православная церковь. У Литейного проспекта, там, где сейчас набережная Кутузова, располагались деревни Враловщина и Палениха. У ерика Безымянного, как тогда звалась Фонтанка, лежала деревня Кандуя. На Выборгской стороне значатся деревни Кошкино (Kiskone) и Орешек (Ariska).

У истоков Фонтанки, там, где она вытекает из Невы, стояла деревня Усадище, или Усадица. Возле устья Безымянного ерика были избы деревни Калинки. Память о ней запечатлена в названии Калинкина моста.

Где-то возле будущего Таврического сада лежали Сибирино и Осиновое, на реке Волковке — Гаврилово и Кухарево. На Неве, у места расположения современного Володарского моста, значатся Дубок Верхний и Дубок Нижний. Между Охтой и Большой Невкой были расположены Одинцово, Гринкино, Максимово. Там, где сейчас село Рыбацкое, располагалась деревня Сундерица. Уже тогда стояли деревни Волково, Купчино, Саблино, Лукьяновка. Деревушки в два-три дома располагались на берегу Карповки на Крестовском острове.

На Выборгской стороне лежали деревня Опока и усадьба Одинцова (Адицова — на шведских картах). Вблизи дельты Невы располагались русские поселения: Первушкино и Лигово, Колтуши, Тосно, Токсово, Лисий Нос, Стрельна, Паркола (Парголово), Кавгала (Кавголово), Дудорово (Дудергоф). Вверх по течению Невы лежали Путилово, Муцыкино, Васильево и др. В дельте Невы находились острова Васильевский, Лозовый (Гутуевский), Крестовый (Крестовский), Каменный, Хвойный (Аптекарский), Столбовой (Петровский), Березовый (Петроградская сторона) и др.

Русское население устья Невы, побережья Финского залива и Карельского перешейка в XVII в. переживало тяжелые времена — шведскую оккупацию. Шведские феодалы захватывали земли. Шведское духовенство стремилось обратить в свою веру православное население захваченных земель — русских, карел, ижору, водь, привить им свою культуру. По условиям Столбовского мирного договора 1617 г. все население русских земель, захваченных Швецией, за исключением дворян и монахов, должно было оставаться на месте и подчиняться во всем шведским властям. Но ни русские, ни карелы, ни ижора, ни водь, давным-давно принявшие православие, усвоившие русскую культуру, обычаи, одежду, язык, не намеревались оставаться подданными шведского короля. На шведскую службу перешло лишь несколько дворян (Рубцов, Бутурлин, Аполлов, Аминов, Пересветов). Все остальные дворяне уехали в Россию. Сотнями и тысячами переселялись туда земледельцы.

Несмотря на строжайшие меры, принятые шведами, переселение не прекращалось. Бежали в Россию и крестьяне, и сельское духовенство. Карелы обосновались под Тверью, Москвой, Тамбовом, дошли до Курска, и вскоре на Карельском перешейке их не осталось. Память о них сохранилась лишь в названии города Корелы, переименованного шведами в Кексгольм. После русско-шведской войны 1656–1661 гг. по Кардисскому миру шведское правительство вынуждено было официально разрешить крестьянам переселение в Россию. Поток переселенцев возрос.

Край запустел, но не обезлюдел. В устье Невы, в окрестностях ее, в старинных русских поселениях все еще оставалось коренное, хотя и поредевшее, население — русские, водь, ижора.

После того как по Столбовскому миру Ижорскую землю захватила Швеция, королевское правительство стало привлекать в завоеванный край шведских и немецких феодалов, раздавая им земли, покинутые прежними владельцами. Усиленно переселяли на берега Невы финских крестьян из северо-западной Финляндии. Они положили начало собственно финскому (суоми) населению Ижорской земли, переименованной шведами на свой лад в Ингрию, или Ингерманландию. Переселенцы-финны, состоявшие из двух этнических групп — савакот и эвремейсет, получили у русских название «чухонцы», «чухны». Именно они дали названия многим рекам, озерам и поселениям Ижорской земли.

В начале XVIII столетия в дельте Невы стояло несколько деревушек ижоры и переселенцев-финнов: Манола — у современной Калашниковской набережной, Вихтула — на Черной речке у Александро-Невской лавры, Гольтинс, или по-русски Ллтынец, Ситала — около Волкова кладбища и там, где пересекаются Лиговский проспект и Обводный канал, — деревня Антала. Все это были крохотные деревушки в пять-шесть дворов с курными избами, топившимися по-черному.

Для местного русского населения настали времена испытаний.

Тоской по родине проникнут «Плач о реке Нарове», написанный в 1665 г. в Стокгольме приехавшим из Ругодива (Нарпа) русским Леонтием Петровичем Белоусом. В «Плаче» Белоус рисует трагедию русских людей Ижорской земли от Наровы до Невы, подпавших под власть шведского короля и подвергшихся притеснениям, унижениям, оскорблениям. Грабежи и вымогательства шведских властей, произвол, переселение в разные края сделали жизнь русских людей в землях, отошедших к Швеции, невыносимой.

Связи их с Россией не прерывались. Русские купцы из Новгорода, Ладоги плыли Ладожским озером, Невой, добирались до Канцев, плыли «за море», «за свейский рубеж», в «Стекольно» (Стокгольм). Из-за нового «свейского рубежа» русские подданные шведского короля ходили на заработки в Новгород, Вологду, Белоозеро, Москву, косили сено на русской стороне, нередко пахали пашню.

Во время походов русских войск в Ижорскую землю в 1656–1657 гг. русское население и ижора энергично помогали русским воеводам, доставляли сведения о шведах, снабжали продуктами, помогали строить укрепления, расправлялись со шведскими и немецкими феодалами.

Овладев Ниеншанцем, русские должны были действовать решительно: на взморье виднелись суда шведского адмирала Нумерса, а в каких-нибудь двадцати пяти километрах к северу от Ниеншанца, на берегах реки Сестры, стояли шведские войска.

8 мая русские войска под командованием Б. П. Шереметева двинулись к Копорью и вскоре вступили в этот древний русский город. Другой отряд русских войск освободил от шведов город и крепость Ям (современный Кингисепп). Под натиском русских войск шведы отступали на запад.

В первые дни мая 1703 г. Петр в своих письмах, в том числе к Августу II, подчеркивал, что пишет из Шлотбурга.

После взятия Ниеншанца перед Петром встал вопрос: где именно на невских берегах «ногою твердой стать при море»?

Переименовав Ниеншанц в Шлотбург, что означало по-голландски «город-замок», Петр еще не решил его судьбы. Пока было неясно, где целесообразнее всего построить город-крепость и одновременно гавань и военно-морскую базу России на Балтийском море.

Ознакомившись с островами дельты Невы, Петр отказался от идеи строить город-крепость и порт на месте Ниеншанца. Ниеншанц был мал, «не гораздо крепок от натуры», т. е. не имел серьезных естественных рубежей, в частности не был огражден водой с севера и северо-востока, а также удален от моря. Стоило шведам укрепиться на островах дельты Невы, как, даже владея Ниеншанцем — Шлотбургом, русские все равно оказались бы отрезанными от моря.

Город-крепость должен был стоять именно «при море», а не в нескольких километрах от него. Вот почему было «по несколько днях найдено к тому удобное место»: Заячий остров (по-фински — Ени-Саари, названный шведами Луст-Эйланд — «веселая земля»). Расположенный недалеко от моря остров стоял у разветвления Невы на два больших рукава и со всех сторон был окружен водой, создававшей естественную преграду.

Заячий остров невелик — около 750 метров в длину и 360 в ширину. Постройка крепости на нем имела ряд преимуществ. Крепость могла бы занять почти всю площадь острова. У противника не оказалось бы, по сути дела, ни клочка земли, на которой можно было бы расположиться. В то же время орудия крепости могли бы держать под прицелом неприятельские корабли при возможной их попытке пройти к городу по Неве или Большой Невке. Отсюда их можно было бы расстреливать чуть ли не в упор. С суши, со стороны Березового острова, крепость была труднодоступна из-за проток и болот, почти непроходимых.

В день закладки крепости — 16 мая Петра не было на Заячьем острове: 11 мая царь уехал в Лодейное Поле, откуда вернулся в Шлотбург лишь 20 мая. Фактически закладку крепости на Заячьем острове на месте крохотного «поселения чухонского», жители которого вымерли, вел «друг сердешный» Петра А. Д. Меншиков.

29 июня заложили церковь святых Петра и Павла, ознаменовав это событие пальбой из пушек. Не в свою честь, а в честь своего христианского патрона, апостола Петра, день которого (Петров день) отмечался 29 июня, Петр назвал новую крепость и возникающий вокруг нее новый город «Санкт-Питербурхом». Какое-то время город носил и другое название — Петрополь. Оно не привилось.

Имя апостола Петра, по христианскому преданию, обладателя ключей от врат рая — «ключаря» являлось в глазах Петра символом. Город, носящий имя его святого покровителя, по замыслу Петра должен был стать ключом от Балтийского моря. Шлотбург — Ниеншанц потерял свое значение.

Работы по возведению крепости шли очень быстро и успешно. Г. И. Головкин писал Петру в августе 1703 г., что «городовое дело строится истинно с великим прилежанием». На работах были заняты солдаты, находившиеся в Шлотбурге, солдаты и рабочие, трудившиеся над укреплением Шлиссельбурга. Это были первые строители Петербурга. В июле на строительство Петербурга пришли «работные люди» из других городов, согнанные на берега Невы по царскому указу. К осени 1703 г. насчитывалось уже несколько тысяч «подкопщиков» — чернорабочих, занятых главным образом на весьма тяжелых земляных работах. На них же возложили обязанность валить лес для строительства и сплавлять его по Неве.

Петр, хотя и отлучался часто по разным делам из Петербурга, уезжал то к реке Сестре, где русские разгромили шведов, то в Лодейное Поле, где руководил строительством кораблей Балтийского флота, но при первой же возможности возвращался на берега Невы и следил за постройкой крепости.

Особенно напряженная ситуация сложилась под Петербургом в июле 1703 г., когда шведский полководец Крониорт со стороны Выборга подошел к реке Сестре. 7 июля 8-тысячный русский отряд под командованием Петра, состоявший из 4 кавалерийских и 2 пехотных полков, выступил навстречу шведам.

Драгуны под начальством полковника Ренне, несмотря на сильный огонь шведской артиллерии, овладели мостом через реку, заставили противника отступить, а затем обратили его в бегство. Войска Крониорта отступили к Выборгу. Петр придавал большое значение сражению на реке Сестре — он опасался за судьбу молодого Петербурга.

Вскоре строителям Петербурга пришлось впервые столкнуться с обычным для устьев Невы явлением — наводнением. 19 августа 1703 г. началась «жестокая погода с моря», и во многих «станах» вода залила «рухлядь» (имущество), «помочила людишек». Но свершилось и радостное событие — в том же месяце к устью Невы подошли первые торговые голландские корабли. Голландцы закупали у шведов лес и на этот раз явились для того, чтобы совершить обычную торговую операцию, но вместо шведов застали русских. Нисколько этим не смущенные, голландцы обратились к Меншикову с просьбой разрешить им закупить лес и нагрузить лесом 12 судов. Меншиков охотно согласился и попросил голландцев войти в Неву. Но шведский адмирал Нумере, эскадра которого крейсировала в Финском заливе, воспротивился, и голландцам пришлось повернуть назад. Тем не менее «окно в Европу» было пробито, и ничто в дальнейшем не могло воспрепятствовать России «завести торг с иноземными» в новом городе-крепости.

Глубокой осенью, в ноябре 1703 г., когда шведский флот ушел по заливу в Выборг, в Неву вошел голландский корабль шкипера Выбеса, доставившего соль и вино. Меншиков наградил Выбеса 500 золотыми. Еще в конце мая 1703 г. Петр назначил награды: 500 золотых первому иностранному судну, которое бросит якорь в Неве, 300 — второму и 100 — третьему. Меншиков выполнил приказ Петра.

Строилась крепость очень быстро. Уже в июле «едва не с половину состроили». Не случайно 28 июня крепость на Заячьем острове носила весьма неопределенное название «новозастроенной», а через два дня, после закладки церкви Петра и Павла, она уже именовалась «Санкт-Питербурхом».

Стены Петропавловской крепости для ускорения строительства насыпали из земли. Бастионы — раскаты, выступавшие из общей линии крепостных стен, строили под наблюдением самого царя, а также Меншикова, Нарышкина, Трубецкого, Головкина и Зотова. Как бы вырастая из толщи стен, бастионы позволяли увеличить площадь обстрела вокруг крепости. Названы они были по именам соратников Петра — Трубецкой, Меншиковский и т. д. Бастион, возведением которого руководил Петр, стал называться Царским, или Государевым, раскатом. Три бастиона были обращены к Неве, три — на север. Уже осенью 1703 г. на бастионах установили пушки, числом более 120. Наиболее мощной являлась артиллерия царского бастиона, насчитывавшая 58 орудий. На Трубецком и Нарышкинском бастионах стояло по 52 пушки. Впоследствии, начиная с 1706 г., земляные валы Петропавловской крепости стали заменять каменными стенами. На территории крепости строились дома, цейхгауз, склады продовольствия и т. п. Через весь остров для ослабления напора воды при сильных западных ветрах прорыли канал, вместе с тем служивший для доставки в самый центр крепости боевых припасов, продовольствия и строительных материалов.

Благодаря исключительно напряженному труду уже в середине сентября строительство Петропавловской крепости было закончено.

Современник постройки Петропавловской крепости немец Гюйсен, оставивший подробное описание Петербурга и Кроншлота в первые годы их существования, подчеркивал, что крепость построили «непостижимо скоро». И за четыре летних месяца она была «вчерне окончена». Постройка Петропавловской крепости продолжалась до апреля 1704 г. Время от 16 мая 1703 г. до 4 апреля 1704 г., когда на Царском бастионе впервые зажгли фонарь — в знак того, что строительство крепости завершено, составляет первый период истории Петропавловской крепости. С 30 мая 1706 г. начинается второй этап ее истории, который характеризуется возведением каменных укреплений.

Превращение земляной Петропавловской крепости в каменную было делом нелегким. Старые земляные укрепления крепости нельзя было разрушить: тревожная обстановка под Петербургом сохранялась, и можно было ожидать новых нападений шведов и с моря, и с суши. Поэтому камнем как бы обкладывали валы и прочие оборонительные сооружения. Каменная обшивка земляных укреплений называлась больверком. Под больверком необходимо было вбивать в болотистую почву огромное количество свай. Первый больверк заложили 30 мая 1706 г. на Меншиковском бастионе. Через два года, тоже в мае заложили больверк Трубецкого бастиона. К 1710 г. бастионы, обращенные к Васильевскому острову, уже имели каменные укрепления.

Но усиление Петропавловской крепости выразилось не только в сооружении больверков. Высота бастионов была увеличена и достигла 12 метров. Больверки дали возможность поместить пушки в казематах с амбразурами с целью уменьшения людских потерь от огня противника. И, наконец, на территории крепости соорудили каменные пороховые погреба, казармы и дома.

В Петропавловской крепости имелось двое ворот: одни вели в Кронверк (дополнительные укрепления, в плане напоминающие корону, отсюда их название), другие — на Березовый остров. Крепость была связана с ним подъемным деревянным мостом.

Укрепления же Шлотбурга по приказанию Петра были разрушены, так как он опасался, что если их захватит противник, а шведы находились еще совсем близко, это может создать угрозу молодому Петербургу. Только четыре высоких мачтовых бревна, врытые в землю, свидетельствовали о том, что на этом месте когда-то стоял Ниеншанц — Шлотбург.

Каменное строительство Петропавловской крепости растянулось на много лет: в годы Северной войны боевые действия все больше и больше удалялись от невских берегов.

Закладка Петропавловской крепости и основание города в дельте Невы создавали на ее берегах «морское пристанище» — военно-морскую базу, основу для превращения России в морскую державу. Лихорадочно работала верфь в Лодейном Поле. Этой верфи Петр придавал очень большое значение.

К концу 1703 г. на стапелях Лодейного Поля было заложено сорок три судна. Часть из них в том же году была спущена на воду. Уже летом 1703 г. в Петербурге бросили якорь 7 судов, построенных в Лодейном Поле, спустившихся по Неве из Ладожского озера.

И тем не менее шведский флот, многочисленный и боеспособный, угрожал отвоеванным русским землям в Финском заливе.

Как только шведский флот направился на зимовку в Выборг, Петр на яхте вышел в море в поисках места для морского форпоста. Наиболее подходящим местом для этой цели был остров Котлин. Но оборудовать в короткий срок береговые батареи, которые могли бы простреливать весь южный фарватер, было невозможно.

Решили возводить двухэтажный форт, модель которого Петр прислал из Воронежа. Крепость предстояло построить на оконечности мели, идущей от берега к Котлину. Зимой 1703/704 г. солдаты свозили на лед лес и строили ряжи. Ряжи заполняли камнями, и весной, когда лед начал таять, они силой своей тяжести постепенно опустились на дно. На этом фундаменте соорудили деревянную башню и установили на ней пушки. К сожалению, источники не сохранили сведений о деталях конструкции башни и ее размерах. Известно лишь, что она была пятиугольной, трехъярусной, что крепостное «строение было деревянное и земляное». При освящении крепости 7 мая 1704 г. присутствовал Петр. Так возник Кроншлот — предшественник Кронштадта. «Содержать сию ситадель с божьей помощью, аще случится, хотя до последнего человека…», — писал Петр.

На мысу Котлина против Кроншлота соорудили деревянное укрепление и поставили там пушки. Старая Ивановская и Новая Ивановская батареи острова Котлина еще более укрепили положение морской крепости в устье Невы. Теперь фарватер простреливался с двух сторон. Подход к Петербургу с моря для вражеского флота был закрыт наглухо. После постройки Кроншлота и возведения батарей на острове Котлин Петр говорил окружающим: «В Петербурге спать будем спокойней».

Прошла зима 1703/704 г. Петру стало ясно, что новая крепость — город-порт должна стать столицей России. Петр решил порвать с традициями отцов и дедов, перенести столицу к Балтийскому побережью, совместив здесь гавань для торговых судов, базу военно-морского флота, промышленный и культурный центры страны.

Петра не смущало, что Петербург возник на первом же отвоеванном куске побережья и мог считаться как бы окраиной России. Он стал ее военным, торговым, дипломатическим форпостом и политическим центром.

Уже 28 сентября 1704 г. Петр писал Меншикову, что он едет в «столицу Питербурх».

К. Маркс отмечал исключительную смелость, с которой «Петр воздвиг новую столицу на первом завоеванном им куске Балтийского побережья, почти на расстоянии пушечного выстрела от границы, умышленно дав своим владениям эксцентрический центр. Перенести царский трон из Москвы в Петербург — значило поместить его в такие условия, в которых он не мог быть обеспечен от нападения до тех пор, пока все побережье от Либавы до Торнео не будет покорено»[14], т. е. до тех пор, пока не будет завершено отвоевание Прибалтики. И неутомимый в достижении цели Петр намечал дальнейший план действий. Гром русских пушек на берегу Финского залива возвестил начало новой главы истории России.

Оборона молодой столицы

Еще пахли смолистой стружкой первые дома, еще грохотали огромные «бабы», вколачивая в сырую почву сваи, а уже приходилось думать об обороне города. Шведы не потеряли надежды снова захватить все отвоеванное русскими и вновь наглухо заколотить русское «окно в Европу».

Летом 1704 г. восьмитысячный отряд шведских войск под командованием Майделя подошел к Петербургу. Во главе петербургского гарнизона, состоявшего из 6 полков пехоты и регулярной конницы, стоял Я. В. Брюс. Русские в одну ночь возвели укрепления на берегу Невы, на Аптекарском острове против Каменного острова, а поперек Невки поставили фрегат. 12 июля шведы вступили на Каменный остров, но не выдержали артиллерийского огня русских укреплений и кораблей и отступили к реке Сестре.

И все же положение оставалось угрожающим. 9 июля шведская эскадра адмирала Пру подошла к Котлину. 12 июля шведы предприняли десантную операцию. Однако упорная оборона русских сорвала попытку захватить его. Тогда шведский флот, насчитывавший 40 кораблей, сосредоточил огонь по Кроншлоту. Правда, опасаясь русских пушек, шведы обстреливали крепость с дальнего расстояния. Огонь шведской артиллерии был малодейственным. Целых два дня шведская корабельная артиллерия обстреливала Кроншлот. Однако «ситадель» стояла нерушимо, и, судя по донесениям Петру, «ни единая бомба в Кроншлот не попала». Шведский флот ушел.

В августе Майдель возобновил попытки овладеть Петербургом. Он дошел до Ниеншанца и намеревался переправиться через реку Охту. На штурм Петропавловской крепости Майдель не решился. Он пытался убедить Я. В. Брюса сдать город, но, получив язвительный ответ, увел свой отряд к Кексгольму (современный Приозерск). И все же даже после этой неудачи Майдель не отказывался от попыток овладеть Петербургом и Котлином.

В январе 1705 г. отряд Майделя численностью в тысячу человек направился с финляндского берега по льду к Котлину. В пути шведы сбились с дороги, были обнаружены русскими, которые успели приготовиться к отпору и нанесли врагу поражение.

Подошла весна 1705 г. Русский Балтийский флот, насчитывавший свыше 40 кораблей, в том числе мелких, сосредоточился на фарватере между Котлином и Кроншлотом. На мысе острова Котлин, напротив Кроншлота, обосновалась русская пехота с двумя пушками. Командовал ею Ф. С. Толбухин. Как выяснилось впоследствии, шведы задумали нанести двойной удар по Петербургу: с моря на Петербург шел флот адмирала Анкерштерна, насчитывавший 22 корабля, а с суши двигался 10-тысячный отряд генерала Майделя. Оба шведских командующих на этот раз были уверены в успехе настолько, что уже условились о встрече в Петербурге.

4 июня шведский флот подошел к Кроншлоту и Котлину, чтобы прорваться в Неву. Русские корабли встали между Кроншлотом и Котлином, перерезав фарватер и закрывая путь флоту противника. Встреченные убийственным огнем пушек Кроншлота, шведы отошли, а на следующий день предприняли десантную операцию. Русские солдаты по приказу Толбухина укрылись за камнями, в кустах, за деревьями и, подпустив шведов на близкую дистанцию, открыли огонь из ружей и стали осыпать шведов картечью из двух пушек. Понеся большие потери, шведы погрузились в шлюпки и отплыли к своим кораблям. 6 июня шведский флот подверг Кроншлот усиленному обстрелу, но и на этот раз противник не добился успеха.

Вскоре адмирал К. Крюйс получил подкрепление из Петербурга. Это дало возможность русским 10 июня не только отогнать шведский флот, открывший огонь по русским кораблям, но и напасть на шведские суда. Шведский флот еще несколько раз появлялся у Котлина и Кроншлота, но на сколько-нибудь активные действия не решался.

Войска генерала Майделя начали боевые действия почти одновременно с флотом. 19 июня шведы подошли к Неве. Русские возвели укрепления по берегу Малой Невки. Один отряд расположился на левом берегу Невы против Ниеншанца. 23 июня шведы форсировали Большую Невку и дошли до Каменного острова. Но к утру они были выбиты с острова русскими. Боевые действия русских войск против шведов генерала Майделя развернулись у Ниеншанца и Шлиссельбурга. Шведы переправились через Неву у Шлиссельбурга и готовились устремиться на юг, в глубь России, отрезав Петербург от страны. Это была серьезная угроза. Однако Майдель в нескольких сражениях потерпел поражение, вынужден был форсировать Неву в северном направлении и отступить к Выборгу.

В июле 1705 г. шведский флот Анкерштерна предпринял еще одну попытку овладеть Котлином и прорваться к Петербургу. В боях 14 и 15 июля шведы потерпели поражение. Новая десантная операция на Котлин обошлась им в 600 человек убитыми, утонувшими и плененными. До осени 1705 г. паруса шведских судов виднелись у Котлина, но Анкерштерн не решался возобновить боевые действия.

Шведы долго не могли примириться с утратой земель по течению Невы и взморья у ее дельты. Почти непрерывные и активные действия шведов в районе Петербурга свидетельствовали о том, что угроза Карла XII отобрать у России новый город отражала его действительные намерения. Но Петербург отвечал на каждый удар ударом такой силы, что отбрасывал неприятеля далеко от крепости на Заячьем острове и от деревянных стен Кроншлота.

Последний раз шведы угрожали Петербургу незадолго до исторической Полтавской баталии. В августе 1708 г. шведские войска под командованием генерала Либекера, сменившего Майделя, направились из Выборга в поход на Петербург. 22 августа шведы перешли реку Сестру и 27 августа достигли Колтушей, а оттуда повернули к Неве. Они дошли до места впадения в нее реки Тосны и начали переправу через Неву. Русские войска под командованием Ф. М. Апраксина, значительно уступавшие шведам в численности, вынуждены были отходить и «за малолюдством» не вступать в решающие бои. Между тем шведы двинулись к Дудергофу. Но вскоре острая нужда в продовольствии и массовое дезертирство вынудили Либекера отказаться от агрессивных планов в отношении Петербурга и отойти к побережью, где у впадения Луги в Финский залив стоял флот Анкерштерна.

Либекер просил адмирала посадить его солдат на суда. Анкерштерн согласился, но потребовал оставить на берегу обоз и лошадей. Шведы вынуждены были перебить 5 тыс. лошадей, оставить обоз и начать погрузку на суда. Но русские не дали им завершить эту операцию. Они разгромили 5 шведских батальонов, остававшихся на суше. Корабли Анкерштерна подняли паруса и направились к Бьерке (Койвисто). Так бесславно закончился последний поход шведов на Петербург.

Вести боевые действия против Петербурга шведы уже не могли, они были способны лишь на диверсии. Например, зимой 1711 г. небольшой шведский отряд совершил ночную диверсию на Гончарный двор в Петербурге, расположенный у «Большой першпективы». Но это был налет — и не больше.

Русские корабли, созданные на многочисленных верфях, покачивались на волнах у Кроншлота, оберегая Петербург с моря.

9 августа 1704 г. после ожесточенного штурма была взята Нарва. Разъяренные упорным сопротивлением шведов, русские солдаты никому не давали пощады. Петр обрушил свой гнев на командующего шведским гарнизоном генерала Горна, по вине которого (Горн отверг предложение о сдаче Нарвы) пролилось много крови. Бессмысленное упрямство Горна обошлось дорого и русским, и шведам. Петр кричал Горну: «Упрямец хищный!.. Не будет тебе чести от меня» и приказал провести его через весь город пешим в тюрьму.

Петр писал о взятии Нарвы: «Где перед четырьмя лет господь оскорбил, тут ныне веселыми победителями учинил, ибо сию преславную крепость через лестницы шпагою в три четверти часа получили!».

Не одна Петропавловская крепость была призвана служить охране устья Невы, возвращенного России ее храбрыми войсками. Воздвигались и другие оборонительные сооружения. Еще в декабре 1706 г., направляясь в Нарву, Петр приказал «по сошествии льда тотчас Кронверк делать с полезным поспешанием», с тем чтобы к лету его закончить. Зачем Петру понадобился Кронверк, расположенный у самых стен Петропавловской крепости? Дело в том, что от Березового острова крепость отделяла узкая протока. Шведы могли установить артиллерийские орудия невдалеке от протоки и вести отсюда огонь по крепости. Кронверк должен был занять эту свободную территорию.

Оборонительные сооружения и орудия Кронверка были ориентированы в том направлении, откуда можно было ожидать врага. С востока Кронверк оставался открытым, и это давало возможность защитникам крепости наносить врагу существенный урон огнем из орудий. Строительство Кронверка началось весной 1707 г. В августе того же года возвели земляные валы, покрытые дерном, и установили на них 78 орудий. Гарнизон Кронверка разместился в 80 казармах-блиндажах. Кронверк служил защитой русским судам, обычно зимовавшим в протоке между Заячьим и Березовым островами. Петропавловская крепость и Кронверк составляли как бы единое оборонительное сооружение Петербурга. Но город имел и вторую крепость — ею стало Адмиралтейство.

Проект Адмиралтейства — «чертеж» был составлен Петром 5 ноября 1704 г. Адмиралтейство, как требовало того само название, предназначалось для «строения кораблей». Олонецкая верфь находилась далеко от моря, а, «став при море», Россия должна была у моря строить суда.

Верфь следовало строить внутри территории Адмиралтейства. Выбор места для «Адмиралтейского дома» пал на деревушку Гавгуево из пяти дворов, лежавшую против Васильевского острова на небольшой возвышенности среди болот. Характерно, что в те времена застройка Петербурга начиналась там, где находились какие-либо поселения. Это вполне понятно: выбирали наиболее сухие, надежные, обжитые места. Строительство Адмиралтейства должно было производиться «государственными работниками или подрядом».

Проект застройки площади, отведенной Адмиралтейству (250×130 метров), сначала предусматривал создание лишь судостроительной верфи с сараями, амбарами и жилыми помещениями. Но появление шведских войск Майделя на левом берегу Невы заставило изменить первоначальный проект. Адмиралтейство должно было являться одновременно и судостроительной верфью, и крепостью, причем в качестве последней на нее возлагалась оборона левого берега Невы с юга, востока и севера против противника, который мог прорваться к Петербургу, наступая по левому берегу Невы. Кроме того, обращенное и к суше и к Неве, оно могло открыть действенный огонь по неприятельскому флоту, если бы тому удалось пройти мимо Кроншлота и войти в Неву. При этом огонь с укреплений Адмиралтейства можно было открыть еще до того, как заговорят пушки Петропавловской крепости. Окруженное с трех сторон укреплениями, Адмиралтейство оставалось открытым со стороны Невы. Здесь должны были спускать корабли на воду. Строительством Адмиралтейства ведал Меншиков и его помощники — обер-комендант Петербурга Брюс и олонецкий комендант Яковлев.

Строительство развернулось в следующем, 1704, году. Начали с возведения палисада и насыпки земляного вала и рва, обнесенного фашинами (корзины с землей). Забивали в землю 7-метровые сваи, возводили бастионы. Всего бастионов возвели пять: три — в южной части Адмиралтейства и два — у берега, по бокам коротких куртин. Посреди длинной южной куртины находились ворота, украшенные высоким, обитым жестью шпилем, и большой подъемный мост, перекинутый через ров. Через год, осенью 1705 г., строительство Адмиралтейства, верфи и крепости было завершено.

Первый гарнизон Адмиралтейства состоял из экипажей судов, приведенных глубокой осенью 1705 г. из Кроншлота в Петербург на зимовку. Офицеров и матросов разместили в избах, построенных на территории Адмиралтейства, а снятые с кораблей сто пушек установили на его укреплениях.

Адмиралтейство не могло довольствоваться земляными укреплениями. На смену им возводились каменные. Более 2 тыс. огромных свай вбили в землю, укрепили их брусьями. Они стали как бы основанием каменных больверков высотой более 2,5 метров. Мощные каменные бастионы с многочисленной артиллерией, валы и рвы делали Адмиралтейство неприступной крепостью. С самого начала внутри Адмиралтейского двора строились «светлицы» (дома) для «поклажи корабельных припасов». Поставили длинный канатный сарай, пеньковый амбар, амбары для хранения зерна и муки, кузницы.

У самого берега Невы выстроили 10 эллингов и стапелей, на которых можно было закладывать и строить корабли длиной по 20–25 метров. Уже в 1706 г. Адмиралтейство спустило на воду своих первенцев — 18-пушечный корабль «Прам» и яхту «Надежда».

Значение Адмиралтейства как судостроительной верфи непрерывно возрастало, особенно после Полтавской битвы. Не случайно в декабре 1709 г. на Адмиралтейском дворе заложили первое большое судно «открытого моря» — 54-пушечную «Полтаву». Верфь росла и расширялась. Один за другим спускались на воду боевые корабли. По сути дела, именно эти корабли составили грозный русский Балтийский флот.

Первыми судостроителями являлись присланные в Петербург олонецкие мастера, имевшие большой опыт. Среди них выделяются замечательные русские кораблестроители Федосей Окляев, Гаврила Меншиков, Щербачев, Батаков, Окупаев, Пальчиков, мастера парусного, мачтового, блокового дела Тихон Лукин, Иван Кочет, Анисим Моляр, Фаддей Попов.

В помощь Адмиралтейству в 1712 г. основали Галерный двор, где строили галеры и полугалеры, ходившие не только под парусами, но и на веслах, что было так необходимо для военных действий против шведов в шхерах Финского и Ботнического заливов.

Вскоре стала спускать на воду небольшие суда расположенная против Летнего сада на Фонтанке Партикулярная верфь. Она строила небольшие речные суда, предназначенные для частных лиц и учреждений. Адмиралтейству принадлежали Смоляной двор, лесопилка на Ижоре, кирпичные заводы.

Адмиралтейство являлось колыбелью русского флота. Около половины линейных кораблей русского флота первой четверти XVIII в. — 23 из 48 — сошло со стапелей Адмиралтейства. Галерный двор построил 203 из 305 галер. Среди судов, спущенных на воду Адмиралтейством, были такие гиганты, как 90-пушечный линейный корабль «Лесное» и 92-пушечный «Гангут». Россия входила в силу не только на суше, но и на море.

Современники — русские и иностранцы, причем даже недоброжелательно относившиеся к России, признавали высокое качество русских судов — быстроходных, маневренных и остойчивых. По выражению Петра, русские суда от иностранных отличались так же, как родные сыновья от пасынков. Иностранные суда, даже английские, хотя Англия и являлась владычицей морей, по сравнению с русскими были более тихоходны и «зело тупы на парусах».

В экономической жизни России в первые десятилетия XVIII в., в развитии ее промышленности и торговли значение Петербурга непрерывно и очень быстро возрастало. Петербург развивался как крупнейший экономический центр страны. Он являлся портом и крепостью одновременно, и поэтому, естественно, среди его промышленных предприятий особо выделялось Адмиралтейство — самое крупное предприятие города.

Вначале строили мелкие и средние суда, но после Полтавской «баталии» наступили времена многопушечных боевых кораблей большого тоннажа. Строился флот «открытого моря». Численность рабочих Адмиралтейства непрерывно росла. Если в 1709 г. число их не достигало и тысячи человек, то к 1715 г. на верфях Адмиралтейства было занято свыше 2700 человек, а в 1721 г. — 5 тысяч 300 плотников, столяров, кузнецов, конопатчиков, пильщиков, парусных мастеров. Число же «работных людей», обслуживавших Адмиралтейство, было значительно большим. Так, в 1715 г. на разных предприятиях Адмиралтейства трудилось около 10 тысяч человек. Большинство их составляли крестьяне, присланные царскими указами «в Санкт-Петербург на Адмиралтейский двор бессрочно». И все же рабочих не хватало. Поэтому приходилось нанимать на некоторое время «повольною ценою» вольнонаемных рабочих, в первую очередь плотников. Вольнонаемные рабочие обходились государству дороже.

Адмиралтейство одно не могло справиться с делом создания Балтийского флота. Строительство крупнотоннажных судов с многочисленной артиллерией большого калибра, с множеством больших парусов побудило перенести постройку мелких и средних парусно-гребных судов — галер, полугалер, скампавей в другое место. Позднее их стали закладывать в устье Мойки на верфи, получившей название Скампавейного двора (позднее — Новая Голландия). В районе Скампавейного двора прорыли канал, который соединил Мойку с Невой. Ежегодно на Скампавейном дворе закладывали по нескольку десятков скампавей и галер, а когда последние стали преобладать, Скампавейный двор начали именовать Галерным двором, или Галерной верфью.

Адмиралтейство расширялось, постепенно распространяясь к Галерной верфи (Красная улица — бывшая Галерная). С 1711 г. деревянные и мазанковые дома Адмиралтейства стали сменяться каменными. Построили каменные здания канатного завода, инструментальной мастерской, мастерской для изготовления фитиля и др.

В 1723 г. создали огромный, облицованный камнем эллинг, расположенный на территории вблизи современного Исаакиевского собора.

Адмиралтейство располагало большим числом всевозможных вспомогательных предприятий, среди них: Смоляной двор, водяная пильная мельница на реке Ижоре, ветряные пильные мельницы, вначале расположенные на Васильевском острове (примерно на территории современного Центрального военно-морского музея), а затем перенесенные на Мойку, несколько кирпичных заводов, построенных на берегу Невы. Адмиралтейство имело на Охте свой гонтовый завод, изготовлявший дранку для крыш, в Петербурге и Дудергофе — пергаментные заводы, на реке Ижоре — восковый завод, в Красном Селе и в Петербурге — бумажные мельницы. Адмиралтейство завело свои сухарные и пивоваренные заводы, пиво тогда считалось хорошим противоцинготным средством, и, наконец, даже водочный завод. Адмиралтейство со всеми своими подсобными предприятиями представляло собой крупный промышленный комплекс.

Русские судостроители были искуснейшими мастерами. По общему признанию, русские суда «превосходны по конструкции и по добротности материалов». Англичанин Джефферис писал, что в Петербурге «корабли строятся… не хуже, чем где бы то ни было в Европе».

«Враг не словами, а оружием побеждается», — говорил Петр. Это оружие поставлял прежде всего Литейный, или Пушечный, двор, основанный на Московской стороне, у просеки, давшей начало Литейному проспекту. Это было второе по величине государственное промышленное предприятие Петербурга. Ведал постройкой Пушечного двора выдающийся инженер В. И. де Геннин, а затем генерал-фельдцехмейстер Я. В. Брюс. Уже в 1713 г. на Пушечном дворе отлили первые пушки. К тому времени «анбар» Литейного двора оброс мастерскими — слесарной, токарно-лафетной, столярной, паяльной, кузнечной и др. В начале нынешнего Литейного проспекта по обеим его сторонам располагались Старый пушечный двор и Новый пушечный двор. На Литейном дворе отливали медные пушки, вначале с готовым каналом ствола, а позднее «глухие пушки», высверливая канал в готовой отливке, изготовляли ядра, гранаты, фитили для пушек и т. п. Сверлильные станки приводились в движение конной тягой. Вся эта совокупность дворов, мастерских и «анбаров» в середине 1720-х годов стала именоваться Арсеналом.

Сюда же переводили отовсюду на «вечное житье» литейщиков, кузнецов, медников, слесарей и других мастеровых. Переселяли и тульских оружейников. Вначале, в 1714 г., на Пушечном дворе работали всего 37 человек. В 1720-х годах число людей возросло до 200, причем среди них были рабочие 25 специальностей. Многие из них имели высокую квалификацию, как, например, плавильный мастер Григорий Леонтьев, пушечный мастер Филипп Шпекла, мастер медного дела Семен Терентьев. На Литейном дворе с 1717 г. работали и каторжники.

Первым пороховым заводом в Петербурге являлся Зелейный завод, построенный на Березовом острове, по дороге к Кронверку. На нем применялась конная тяга. А несколько позднее, в 1715 и 1716 гг., два пороховых завода поручили строить Мокею Гусеву на Охте. Они имели водяные двигатели («мельницы»), установленные у плотин.

В 1719 г. по приглашению Петра в Петербург приехал пороховых дел мастер Петр Шмидт, который был обязан организовать производство пороха улучшенного качества. Но Шмидт не открыл русским пороходелам своих производственных секретов и вскоре умер, передав их лишь жене Валентине де Вель. Она была взята на службу в качестве «пороховой мастерицы» и прослужила 40 лет. Валентина де Вель открыла производственные тайны русским пороходелам Ивану Леонтьеву и Афанасию Иванову.

В 1720 г. Охтинские пороховые заводы возглавил талантливый механик сержант Яков Батищев. Он перевел ряд производственных процессов с ручного на механический труд. В частности, специальные приспособления, так называемые «грохоты», приводимые в движение водой, применялись при зернении пороха. Батищев построил новый пороховой завод на Охте, на котором установил вместо каменных жерновов тяжелые медные полые жернова, залитые внутри свинцом.

Основную массу рабочих трех пороховых заводов Петербурга составляли специалисты-пороходелы и их ученики, переведенные из Москвы. Численность их была невелика. В 1721 г. «мастеровых людей и прочих служителей» насчитывалось всего 125 человек. Поэтому до самого конца царствования Петра I по количеству произведенного пороха Петербург уступал Москве.

Петропавловская крепость с Кронверком, Адмиралтейство, Кроншлот укрепили Петербург, сделав его неприступным для врагов. Но огонь по противнику открывали только пушки Кроншлота. Ни Петропавловская крепость, ни Адмиралтейство не выпустили по неприятелю ни одного ядра, ни одной гранаты, ни одного заряда картечи: успехи русских войск и флота отодвинули театр военных действий на суше и на море далеко от устья Невы.

Система укреплений Петербурга была новой и опрокидывала традиционные представления и практику возведения крепостей в Западной Европе и России.

Сущность традиции заключалась в том, что вокруг города создавалась единая система укреплений. Она состояла из стен, рвов и других сооружений, опоясывающих город. Разрушение противником этого кольца в одном месте приводило к тому, что враг оказывался внутри укреплений и овладевал ими. Создание же на подступах к городу трех крепостей, одна из которых стояла на пути противника, угрожавшего Петербургу с моря, рассредотачивало силы врага, вынуждало отказаться от обычного прорыва, делало оборону прочной и устойчивой. В фортификации, военно-инженерном искусстве это был большой шаг вперед. Не за горами было то время, когда Петербург смог отодвинуть далеко на север от Невы свои новые форпосты — Корелу и Выборг.

Перед Адмиралтейством располагалась открытая площадь — гласис. Городская застройка разрешалась лишь по окраинам гласиса: перед крепостью должно было расстилаться открытое пространство, чтобы строения, деревья, кусты не могли стать укрытием для противника. Впоследствии на этом пустыре, обычно называвшемся Адмиралтейским лугом, разбили сад, названный Александровским в честь царя Александра II (ныне Сад трудящихся имени А. М. Горького). Дома строили, начиная лишь от реки Мьи, как тогда называли Мойку.

Невдалеке от Адмиралтейства, у Зимней канавки с 1711 г. стоял маленький домик «на голландский манер», построенный «для зимнего пребывания царя». Ближе к Адмиралтейству располагались дома Ф. М. Апраксина и А. В. Кикина. Там, где сейчас раскинуло свои крылья здание Главного штаба, стоял небольшой дом вице-президента Адмиралтейств-коллегии адмирала К. Крюйса. Рядом начиналась «Большая першпективная дорога» — будущий Невский проспект.

Продолжалось укрепление Петропавловской крепости. С весны 1706 г. там начали возводить каменные бастионы. В 12-метровых сложенных из кирпича стенах прорезали Петровские, Невские, Васильевские, Никольские и Кронверкские ворота. Над Царским бастионом (Государевым раскатом) направо от ворот развевался большой желтый флаг с двуглавым орлом, державшим в когтях четыре моря — Белое, Черное, Каспийское и Балтийское.

По свидетельству современника, зимой и летом с этого бастиона три раза в день раздавалось три выстрела: на рассвете, «в 11 часов перед полуднем» и, наконец, «вечером на солнечном закате».

Строители Санкт-Петербурга

Петербург, особенно после Полтавской битвы, рос со сказочной быстротой. Еще в те майские дни 1703 г., когда закладывалась Петропавловская крепость, Петр и его единомышленники хорошо знали, что надо строить не только крепость, но и город. Поспешность, с которой строился и заселялся Петербург, объяснялась необходимостью поскорее укрепиться в устье Невы.

Тем не менее первые два-три года «городовая работа шла зело медленно». Но уже в 1703 г. на Березовом острове, на правом берегу Невы, стоял маленький бревенчатый домик Петра, уцелевший до наших дней. Дом выстроили солдаты всего за несколько дней. Он не имеет фундамента. Обтесанные сосновые бревна дома раскрашены под кирпич. Высокая крыша покрыта гонтом в виде черепицы. В доме семь окон разной величины со свинцовыми переплетами. Они закрывались на ночь ставнями и запирались болтами. Потолки в комнатах низкие — два с половиной метра. Низкие и двери. Самая высокая из них была ниже роста Петра. Входя в дверь, царь (его рост был 2 м 4 см) пригибался, чтобы не удариться лбом о притолоку. Низкие потолки не смущали Петра. Он не любил хоромы с высокими потолками, и если по необходимости ему приходилось останавливаться в таких домах (особенно часто это бывало во время поездок за границу), он приказывал натягивать над кроватью какую-либо материю. Дом не имел ни печей, ни дымохода: Петр жил в нем только летом.

Позднее Петр перестал пользоваться этим домом, так как в 1711 г. на левом берегу вырос Летний дворец и зазеленел Летний сад с фонтанами, вода для которых подавалась из небольшой, рядом протекавшей речки, получившей название Фонтанки. Выстроили и крытый черепицей Зимний дворец.

Строительство города пошло по берегам Невы. На Адмиралтейском острове, которым называли в те времена пространство, ограниченное с северной стороны Невой, а с южной — рекой Мьей, в 1705 г. выстроили 100 изб для морских офицеров. Затем здесь образовались многолюдные Морские слободы, положившие начало Большой и Малой Морским улицам (ныне улица Герцена и улица Гоголя). Застраивался также Березовый, или Городской, остров (ныне Петроградская сторона). Там, недалеко от дома царя (ныне музей «Домик Петра I») стояли дома Я. В. Брюса, Н. Зотова, И. Бутурлина. На Троицкой площади (ныне площадь Революции), являвшейся центром стройки на Березовом острове, высилась деревянная Троицкая церковь, заложенная в 1704 г. и располагался деревянный Гостиный двор, представлявший собой скопление лавочек — помещений без печей и окон.

По свидетельству современника немца Гюйсена, рынок на Березовом острове «заключал в себе несколько сотен брусчатых лавок». Между ними были узкие проходы, через которые пройти было очень трудно. Рынок носил название «ростовские ряды» — многие торговцы были выходцами из Ростова Великого. Рынок сгорел в 1710 г., и на его месте мелкие торговцы построили шалаши-лавчонки. Это был первый так называемый «толкучий рынок» Петербурга, прозванный «татарским табором».

В 1713 г. выстроили новый Гостиный двор, представлявший собой длинное мазанковое, крытой черепицей двухэтажное здание с галереей. Внизу, на первом этаже помещались лавки, а наверху, на втором этаже — склады. Гостиный двор принадлежал государству, и за пользование его помещениями торговцы платили казне. Гостиный двор охранялся солдатами.

Троицкая площадь открывалась к Неве. Здесь был порт. К пристани причаливали, выгружались и грузились иностранные корабли. В глубине Березового острова в землянках и шалашах ютились рабочие, строившие Петербург. У подъемного моста, ведущего с Березового острова на Заячий, в Петропавловскую крепость, стояла двухэтажная мазанковая «Австерия четырех фрегатов» — трактир, основанный в 1705 г.

Появились первые строения и на Васильевском острове.

По сути дела, в устье Невы в первые годы основания Петербурга вырастали два города — один на Березовом острове, под защитой Петропавловской крепости, а другой — на Адмиралтейском острове, охраняемый пушками Адмиралтейства. Особенно быстро шла застройка Березового острова.

Хотя правительство и не могло уделять много внимания собственно строительству города, Петербург разрастался. Возводила свои палаты знать, строили дома офицеры и служащие разных канцелярий, иностранцы, мастеровые. Рыли землянки и разбивали шалаши работные люди — подкопщики. Образовывались слободы, давшие впоследствии названия улицам Пушкарской, Ружейной, Посадской, Монетной, Зелейной (позднее — улица Зеленина). Знать селилась вдоль берегов Невы и Большой Невки. Возникли Большая и Малая Дворянские слободы.

Город в целом представлял собой несколько слобод с кривыми немощеными улочками и переулками, пустырями, маленькими домиками. Мостов почти не было. Берега рек и каналов еще не укреплялись, не стали набережными. В первые годы город целиком был деревянным. Среди его зданий выделялся дворец петербургского губернатора А. Д. Меншикова, вначале построенный из дерева, а потом из камня.

На левом берегу Невы, там, где позднее был поставлен памятник Петру I — Медный всадник, стояла деревянная церковь Исаака Далматского. За ней тянулись болота и заболоченные луга.

Расположенный на малонаселенных низких берегах и островах Невы, город нуждался в хороших подъездных путях. Еще в 1703 г. началось строительство гужевых дорог и водных путей. Расширялась старая дорога, которая вела из Новгорода к Невскому Устью, к Канцам. В пределах современного Ленинграда она шла примерно по Лиговскому проспекту к площади Восстания, к Кирпичной улице. Здесь она разделялась на три дороги: одна шла к Спасскому селу (оно стояло на месте Смольного), другая — к деревне Севрино, а третья, вдоль Невы по берегу — к деревне Первушкиной, стоявшей в устье Невы.

Но сухопутные дороги не могли удовлетворить потребности города-порта, города-крепости. Надо было использовать водные пути, многочисленные реки и озера северо-запада России. В 1703 г. приступили к прокладке Вышневолоцкого канала, который должен был соединить Неву с Волгой. В 1709 г. этот канал был достроен, а через девять лет начались работы по прокладке Ладожского канала, значение которого в истории Петербурга трудно переоценить.

Петр убедился в необходимости прокладки канала еще в 1704 г., когда в октябре шел с флотилией с Сяси в Петербург и попал в страшный шторм на Ладожском озере, продолжавшийся шесть дней. В Шлиссельбурге на своем корабле он долго поджидал остальные суда, разметанные бурей. Тогда и возникла идея прорыть канал вдоль берега бурного, особенно в осенние штормы, Ладожского озера с его крутой, сильной волной. Ладожский канал (ныне Старо-Ладожский канал) десятки лет обеспечивал прохождение потока грузов по воде в Петербург и из Петербурга.

И все же Петербург в первые годы своего основания был невелик. В районе Адмиралтейства он занимал площадь от Невы до Мойки, а на Петербургской стороне — у Смольного, на Выборгской стороне — у Литейного проспекта стояли отдельные поселения. Всюду еще шумели леса, зеленели болотные топи, расстилались луга. Петербург рос, но особенно быстро он стал развиваться после Полтавской победы.

Строили Петербург тысячи простых русских людей. Первыми, кто вбивал сваи, наспех рубил первые дома, возводил укрепления весной 1703 г., были солдаты и «работные люди», направленные из разных мест в Шлиссельбург. Оттуда уже в конце июля они были переведены в дельту Невы. Как сообщал А. Д. Ментиков в своем письме Петру, «работные люди из городов уже многие пришли и непрестанно прибавляются».

К осени 1703 г. на строительстве Петербурга было занято около 20 тысяч подкопщиков (т. е. землекопов). Уже через год по указам царя на строительство Петербурга ежегодно в принудительном порядке их должно было являться со всех концов России 40 тысяч. Подкопщиков брали среди крестьян и посадских людей по одному человеку от девяти — шестнадцати дворов.

Подкопщики являлись в Петербург на одну смену, продолжавшуюся два месяца. В году было три смены. Работы начинались с 25 марта и продолжались до 25 сентября. Затем перешли на две трехмесячные смены. В первую смену, с 25 марта, приходили подкопщики из-под Старой Руссы, Торопца, Ржева, Великих Лук, Холма, Ростова Великого, Переславля-Залесского, Суздаля, Шуи. После прекращения работ в Нарве в Петербург в первую смену стали направлять также из Вологды, Романова, Рузы, Звенигорода, Углича, Кинешмы. Во вторую смену, с 25 мая, приходили подкопщики из-под Смоленска, Дорогобужа, Рославля, Вязьмы, Можайска, Брянска, Курска, Орла, Рыльска, Трубчевска, Мценска, Кром. И наконец, третью смену, с 25 июля по 25 сентября, составляли направляемые из поволжских и прикамских земель, из Алатыря, Казани, Керенска, Касимова, Нижнего Новгорода, Арзамаса, Свияжска, Симбирска, Самары, Сызрани, Саратова, Уфы.

Петербург строила «миром» чуть ли не вся Россия. Только поморский Север, Сибирь и самые южные области не участвовали в строительстве. Шли на берега Невы пешком издалека, шли долго. Путь был нелегким. Дорога от дома до Петербурга в расчет не принималась. В пути подкопщики питались «своим хлебом».

Только в Петербурге рабочие начинали получать хлебное и денежное жалованье из расчета по полтине в месяц.

Деньги на эти два вида жалованья — примерно сто двадцать тысяч рублей в год — должны были давать те дворы, которые не поставляли подкопщиков. Либо работай в Петербурге, либо плати за содержание работающего. Другого выхода не было.

Требуя ежегодно 40 тысяч подкопщиков, Петербург фактически никогда их не получал, и на строительных работах обычно работало лишь 12–18 тысяч человек и лишь изредка до 35 тысяч. Повинность подкопщиков справедливо считалась очень тяжелой. От нее всячески стремились уклониться. Нередко для того, чтобы сохранить взрослых — кормильцев семьи, жертвовали «детьми и братьями своими малыми».

Что делать с этими малолетками — в Петербурге не знали. Одних отправляли обратно, других кое-как пристраивали «к делу». Огромное количество крестьян и посадских людей, назначенных на работу в Петербург, скрывалось, пропадало в пути. Часто в бегах числилась чуть не пятая часть отправленных. Поэтому «работных людей» вели в Петербург закованными в кандалы, под наблюдением многочисленных проводников, выполнявших обязанности стражи.

На постройке города использовали солдат-дезертиров и пленных шведов. Позднее, после Полтавской битвы, когда нужда в рекрутах перестала быть острой, часть из них посылали на строительство Петербурга, вместо того чтобы направлять в полки. Этот труд был очень тяжелым. Не случайно и беглых солдат били кнутами и ссылали «на каторгу в новопостроенный город Санкт-Петербург». Но «каторжных невольников» и пленных шведов на строительстве Петербурга было немного. Основную массу строителей Петербурга составляли подкопщики.

Жилось подкопщикам тяжело. Хлебное жалованье иногда выдавали с перебоями, а прокормиться на денежное жалованье в Петербурге было очень трудно: цены на съестные припасы были очень высокие. Поэтому нередко подкопщики не видели хлеба и перебивались капустой и репой. Современник немец Гюйсен писал: «Бедным людям очень трудно пропитаться, так что они употребляют в пищу больше коренья и капусту, хлеба же почти в глаза не видят».

Вначале Петербург снабжался из Новгорода, где находилось провиантское управление, а также из «магазейнов» — складов в Шлиссельбурге и Новгороде. Покрыть потребность Петербурга в хлебе они не могли. О жилищах для работных людей никто не заботился. Подкопщики жили в вырытых своими руками землянках, шалашах или просто под навесами. Рабочий день продолжался от восхода до заката солнца. Петербургские белые ночи делали рабочий день мучительно долгим. За провинности штрафовали, вычитая однодневное жалованье или жалованье за неделю. Среди подкопщиков свирепствовали болезни, особенно дизентерия («маялись животом») и цинга. В качестве лекарства от них по высокой цене продавалась водка, настоенная на еловых шишках.

Недоедание, голод, непривычный климат, сырость, болезни делали свое страшное дело: смерть среди подкопщиков была частым явлением. На строительстве Петербурга гибли тысячи людей.

Бегство из Петербурга приняло массовый характер. Правительство жестоко преследовало беглых. Их били кнутом, батогами, вырывали ноздри, клеймили, бросали в тюрьмы их семьи. Прекратить уход людей из гиблого места было невозможно.

Но кроме подкопщиков Петербургу нужны были и мастера строительного дела. По указу Петра на вечное житье в Петербург в принудительном порядке стали направлять из разных мест России мастеровых людей. Это были так называемые переведенцы с семьями — кузнецы, кирпичники, каменщики, гончары, столяры, плотники. Переведенные в Петербург мастеровые получали от казны по двенадцать рублей и по десять рублей в год на хлеб, а также муку, крупу и соль для себя и членов семьи. Деньги на содержание мастеровых собирались по стране и направлялись в Петербург.

Мастеровые упорно сопротивлялись переселению. Наряды на переведенцев выполнялись лишь в небольшой доле. Вместо 2–2,5 тысяч человек мастеровых в Петербург прибывали 1,2–1,5 тысяч. Приходилось набирать мастеровых среди рекрутов. Петербургу в первую очередь нужны были каменщики и кирпичники, верфь особенно нуждалась в плотниках.

По указу Петра создано было своего рода сословие вольных плотников. Особенно ценились плотники, которые уже бывали «у судовых работ». Вольные плотники были прикреплены к Адмиралтейству и обслуживали его, но имели право наниматься на работу к кому угодно. Им давали избы, нарезали землю под усадьбы и огороды, давали ссуду деньгами и хлебом. Если вольного плотника, крепостного какого-либо помещика, забирали в Петербург, государство платило за него барину — по сути дела, покупало его. За свою работу в Адмиралтействе вольные плотники получали жалованье.

Со временем правительство перестало насильно посылать крестьян и посадских людей на строительные работы в Петербург. Высокая смертность среди подкопщиков, низкая производительность труда, большие трудности их доставки в Петербург, огромное число беглых побудили правительство заменить подневольный труд работой по вольному найму.

Рост Петербурга, куда уже добровольно стремилось на заработки и где «кормилось» множество крестьян-отходников, дал возможность отказаться от трудовой повинности. Вместо нее ввели денежный налог в триста тысяч рублей на строительство Петербурга. С 1718 г. указ закрепил за Петербургом тех подкопщиков, которые работали в городе, но запретил использовать труд «отходников».

Строительные работы в Петербурге стали проводиться людьми, привлеченными по вольному найму. В подавляющем большинстве это были крепостные крестьяне, отпущенные барином на оброк. «Покормежные письма» давали им право уходить на отхожие промыслы. Большая их часть «кормилась» в Петербурге, где все время ощущалась нужда в рабочей силе. Немало там жило и беглых крестьян. Правительство Петра, искоренявшее самую мысль о свободе, издавало жестокие указы, принимало меры для поимки беглых крестьян и возвращало их помещикам. Но, постоянно нуждаясь в рабочих руках, оно «не замечало» трудившихся в Петербурге беглых и попустительствовало тем, кто принимал их у себя и ставил на работу.

Руками всех этих русских людей — солдат и матросов, подкопщиков, переведенцев, вольных плотников, немногочисленных коренных жителей невских берегов и строился Петербург. Строился на костях многих людей, погибавших от непосильного труда, недоедания, болезней, тяжелых бытовых условий.

Иностранцы определяют число погибших на строительстве Петербурга (1703–1717 гг.) в 60, 80 и даже 100 тысяч человек. Но учета погибших не велось, ни о какой статистике в те времена не могли и помышлять. Зачастую из года в год в списках получавших жалованье, хлебное и денежное, а затем только денежное в размере 1 рубля в месяц, встречаются одни и те же имена. Это заставляет думать, что иностранцы приводят значительно преувеличенные данные. Но нет сомнения в том, что земля будущей столицы покоила в себе не один десяток тысяч ее созидателей.

Армия строителей работала по плану, по чертежам и указаниям талантливых зодчих.

Среди них в первую очередь следует назвать Доменико Трезини. Итальянец, служивший в Дании, фортификатор, впоследствии талантливый градостроитель и архитектор, Трезини нашел в России свою вторую родину. Здесь он стал Андреем Трезиным. С его именем связано создание Петропавловской крепости, ее Петровских ворот, собора и его колокольни со шпилем, Летнего дворца и Александро-Невской лавры, Гостиного двора и здания Двенадцати коллегий на Васильевском острове, «образцовых домов». Наконец, Трезини разработал первый генеральный план Петербурга. Он фактически руководил Канцелярией от строений, во главе которой были поставлены Сенявин и Черкасский. С 1703 по 1716 г. Трезини был единственным зодчим в Петербурге. Вклад его в создание невской столицы трудно переоценить.

Замечательный русский зодчий Михаил Григорьевич Земцов был одним из «птенцов гнезда Петрова», современником Доменико Трезини. Посланный Петром для обучения архитектуре и строительному делу за границу, Земцов впоследствии выдвигался Петром, который поручал ему ответственные стройки, постепенно заменяя иностранных архитекторов русскими. Земцов завершал строительство кунсткамеры на Васильевском острове и строил Подзорный дворец в устье Фонтанки, создавал павильоны, каскады и фонтаны Петергофа, спроектировал и почти построил Аничков дворец, участвовал в составлении чертежа дворца в Стрельне и в выработке планов застройки Петербурга.

Труд иностранцев ценили очень высоко. Чтобы побудить их поехать или переехать в Россию, надо было много платить. Трезини же получал не очень много — тысячу рублей в год, и деньги эти он отрабатывал не за страх, а за совесть. В пять раз больше его получал известный европейский архитектор Ж.-Б. Леблон.

Русские зодчие получали меньше Трезини. Так, М. Г. Земцов имел скудное жалованье — 60 рублей в год, затем 120 рублей и, наконец, как «подмастерье архитектурного художества» и зодчий, руководивший возведением царских дворцов и разбивкой парков, — 180 рублей в год.

В создании новой столицы принимали участие многие замечательные русские зодчие, современники, ученики и преемники Трезини и Земцова — Тимофей Усов, Иван Устинов, Федор Васильев, Иван Матвеев, Михаил Иванов, Иван Зарудный, Петр Еропкин, Иван Коробов. Они внесли свой ценный вклад в создание Петербурга, в архитектурный облик невской столицы.

Таковы были люди, строившие Петербург и «наблюдавшие» за его строительством.

Первыми поселенцами Петербурга были солдаты, матросы, обитатели русских и финских — «чухонских» — деревень в дельте Невы, строители города — подкопщики и мастеровые, офицеры и чиновники.

Не все подкопщики становились постоянными жителями Петербурга. Многие из них погибали, подорвав здоровье в петербургских болотах и топях. Не они составили подавляющее большинство коренного населения Петербурга. Основу его составили переведенцы, т. е. переведенные в принудительном порядке «на вечное житье» в Петербург мастеровые и «работные люди» — каменщики, кирпичники, плотники, слесари, медники, столяры, пильщики, паяльщики, бочары, портные, купцы, канцеляристы, торговый и прочий люд.

На путь в Петербург и на первое время проживания переведенцев снабжали всем миром односельчане. По указу Петра в Петербурге им строили дома, чаще всего одну избу на две семьи. Возникали переведенческие слободы. Строительство не поспевало за потоком переведенцев, и на новом месте они чаще всего должны были заботиться о себе сами.

Переведенцы имели, как уже говорилось, годовое денежное и хлебное жалованье. Дети же получали ежемесячно «хлебную дачу» мукой. Попадавшим в ведение Канцелярии городовых дел платили лишь половинное жалованье. Таких было большинство. Несколько лучше устроились переведенцы на Охте. Им всем дали в Петербурге муку, деньги на постройку избы, отвели огороды. Большинство охтинцев должны были работать на Партикулярной верфи, они считались вольными плотниками, и предполагалось, что в Петербурге они не останутся без заработка. А когда потребуется — их направят на работы в Адмиралтейство, причем за свой труд они будут получать «заработные деньги». Большинство вольных плотников были помещичьими и монастырскими крестьянами. Но создать охтинские поселения было не так-то легко: прибегали не только к вольной записи, но и к набору.

По указу 1713 г. в Петербург переселяли ямщиков, в которых город очень нуждался. Так, из «ямщиков лучших и семьянистых и лошадиных добрых и прожиточных» сложилось население петербургской Ямской слободы, расположенной у Московской дороги. Земли под пашни и луга для покоса ямщики получали вокруг деревень Волковой и Купчино.

Большинство переведенцев являлись крепостными крестьянами. Чтобы не затрагивать интересы помещиков, было указано засчитывать переведенца за рекрута или выплачивать за него барину 25 рублей за человека.

Из переведенцев, переселенных на вечное житье в Петербург и составлявших основное его население, вербовались рабочие для промышленных заведений столицы.

По численности, по трудовому вкладу в создание столицы переведенцев можно было бы по праву назвать петербуржцами в большей мере, чем многих петербургских вельмож, не вложивших в его развитие ни своего труда, ни энергии.

Трудно жилось «работным людям» Петербурга. На его самом крупном предприятии — Адмиралтействе рабочий день весной и летом, с 25 марта по 15 сентября, начинался в пятом часу утра, «рано поутру, как станут звонить в шабашный колокол», а заканчивался в девять часов вечера. Порой рабочий день продолжался неопределенно долго, до «вечерней пушечной стрельбы». Осенью и зимой, в короткие петербургские дни и долгие ночи начинали работу позже — в шесть утра и работали до шести вечера. В одиннадцать утра наступало время обеда и отдыха, продолжавшееся зимой час, весной и осенью два часа, а летом три часа.

За опоздание на работу, за час прогула высчитывали однодневный заработок, за день прогула — недельный. Малейшая провинность каралась телесными наказаниями — били кнутом.

К Адмиралтейству приписали многие крестьянские дворы в Петербургской и Архангельской губерниях. Приписанные крестьяне обязаны были направлять работников в Петербург, где они трудились обычно четыре месяца в году. Направленным в Адмиралтейство по указу платили «кормовые деньги» — по три копейки в день в среднем и выдавали хлеб и соль. Наиболее «навычные в деле», знавшие судовое строение, получали, кроме того, жалованье 10–12 рублей в год.

Нанимали для работ в Адмиралтействе «повольной ценой охочих плотников». Им платили гораздо больше: четыре рубля в месяц, но к вольнонаемному труду прибегали в экстренных случаях, на непродолжительное время, так как от вольного найма «казне чинится многий убыток». Трудности найма и относительно высокая заработная плата привели к тому, что указом 1720 г. предписывалось набрать тысячу вольных плотников и поселить их в казенных избах на Охте. Но желающих нашлось мало — всего 124 человека.

Охтинских вольных плотников закрепили за Адмиралтейством, заставили «вечно жить» на Охте и превратили в государственных крепостных. Дети рабочих, трудившихся на Адмиралтейских верфях, закреплялись за Адмиралтейством.

Таким образом, крупнейшее государственное предприятие Петербурга — Адмиралтейство, насчитывавшее к 1721 г. более 5300 плотников, кузнецов, пильщиков, столяров, конопатчиков и прочих рабочих основных судостроительных специальностей, стало типичным крепостническим предприятием. Тяжкий принудительный труд на Адмиралтейской верфи народ запомнил и запечатлел в своем устном творчестве. В одной из песен поется:

Как на матушке на Неве-реке,

На Васильевском славном острове,

Как на пристани корабельныя

Молодой матрос корабли снастил

О двенадцати тонких парусах,

Тонких, белыих, полотняныих,

Что из высока нова терема,

Из косящетого окошечка,

Из хрустальные из конечка

Усмотрела тут красна девица,

Красна девица, дочь отецкая,

Усмотревши вышла на берег,

На Неву-реку воды черпати,

Почерпнув, ведры поставила,

Что поставивши, слово молвила:

«Ах ты, душечка, молодой матрос,

Ты зачем рано корабели снастишь,

О двенадцати тонких парусах,

Тонких, белыих, полотняныих?»

Как ответ держит добрый молодец,

Добрый молодец, молодой матрос:

«Ах ты гой-еси, красна девица,

Красна девица, дочь отецкая!

Не своей волей корабли снащу,

По указу ли государеву,

По приказу адмиральскому».

Принудительным порядком набирались и рабочие для Арсенала, Литейного, или Пушечного, двора. Здесь трудились опытные мастера из Москвы, в частности работавшие ранее на Литейном дворе в Москве, в Олонце и Туле. Все это были люди, «сведущие» в «оружейном и кузнечном деле». Условия труда на Литейном дворе были хуже, чем на Адмиралтействе, а рабочий день первое время не был нормирован.

Число рабочих, набираемых из рекрутов, непрерывно возрастало. Вместо полка или батареи рекрут теперь попадал в Арсенал или в Адмиралтейство.

Становились петербуржцами солдаты, переселяемые в невскую столицу для работы на казенных кирпичных, стекольных, полотняных мануфактурах.

На промышленных предприятиях Петербурга царила страшная теснота. Рабочие вынуждены были трудиться, «уместясь как возможно». Нередко, особенно летом, работы производились либо в сараях, либо под открытым небом. Постоянно нуждались в дровах для отопления мастерских, в которых зимой за ночь нередко наметало сугробы снега. Маленькие, холодные, полутемные «мастерские избы», рабочий день продолжительностью до тринадцати часов и больше, телесные наказания, «смотря по вине», дороговизна, задержки с выдачей рабочим казенных предприятий съестных припасов, неопределенность в размере и сроках их выдачи на частных фабриках, задержка заработной платы и многое другое чрезвычайно отягощали положение рабочих.

На казенных предприятиях жалованье обычно выдавали три раза в год — в январе, мае и сентябре. Только своевременная выдача муки, крупы и соли могла спасти мастеровых от голода. Но нередко не только денежное, но и хлебное жалованье им давали не в установленные сроки. Рабочие приходили «в скудость» и, не имея «дневной пищи», искали выхода в бегстве.

Жизнь рабочих на заводе и дома протекала под неусыпным наблюдением начальства, которому предписывалось «не давать воли им ни в чем». Рабочим запрещалось отлучаться из своих слобод даже в праздничные дни, пускать на ночлег посторонних людей и бродячих торговцев. Только в определенные часы, даже в пределах своей слободы, рабочие имели право ходить друг к другу в гости, в кабак, развлекаться игрой в карты. О каждой купленной вещи они должны были докладывать начальству. Без его разрешения рабочий не мог ни продать, ни заложить принадлежавшую ему вещь. Собираться можно было лишь в церкви и кабаке. Чтобы мастеровые не «скучали», кабаки открывали повсюду. Бани рабочие любили и часами парились в них. Несмотря на преследования со стороны полиции, играли не только в карты, но и в кости, вели кулачные бои. Ходили в лес по грибы и ягоды, устраивали игры, пели песни. Посещение церкви являлось обязательным, что подтверждается указами. Церковьь учила «богобоязни», а для обучения мастерству «богобоязненство зело потребно».

«К смотрению над мастеровыми» приставили солдат и унтер-офицера. Они должны были строго следить, чтобы рабочие не собирались в «сообщества», не «колобродили», не «озоровали». Более того, среди самих рабочих создали фискальную систему, поделив их на десятки, в которые входили один мастер первого класса, три — второго и шесть — третьего класса. Из тех же мастеровых выбирали десятников и командиров.

Дети мастеровых начинали рано трудиться, нередко с 8–10 лет. Работали до полной потери трудоспособности, а наступала она рано. Непосильный труд, скудное питание, болезни, увечья на работе приводили к тому, что к 50–55 годам мастеровой становился инвалидом. Запомнили русские люди прокладку Ладожского канала. И ее, эту тяжкую «канавную» работу, запечатлели в песне:

Поутру то было раным-рано,

На заре то было утренней,

На восходе красного солнышка,

Что не гуси, братцы, и не лебеди

Со лугов-озер поднималися,

Поднимались добрые молодцы,

Добрые молодцы, люди вольные,

Все бурлаки понизовые,

На каналушку на Ладожскую,

На работу государеву.

Провожают их, добрых молодцев,

Отцы-матери, молодые жены

И со малыми со детками.

Канал не только копали, его вели через болота, насыпая валы, осушали участки, покрытые водой, рыли канавы. На строительстве Ладожского канала было много крепостных и «колодников». Невероятно тяжелые условия труда, болезни, недоедания уносили тысячи жизней. Дорого обошелся русским людям Ладожский канал.

Вольных людей было немало в Петербурге. Они были отпущены на отхожий промысел своими господами, выдававшими им особые свидетельства, так называемые «покормежные письма», замененные впоследствии паспортами. Некоторые из них, посылая деньги барину, постоянно проживали в столице и постепенно превращались в ее жителей. Из этих крестьян-отходников вербовалось большинство наемных рабочих. Среди людей, работавших в петровские времена по вольному найму, свободных в полном смысле слова было немного. Наемный рабочий, как правило, являлся чьим-либо крепостным.

Под конец первой четверти XVIII в. среди наемных рабочих Петербурга стали встречаться дети солдат, переведенцев и фабричных. Это были отдаленные социальные предшественники петербургского пролетариата, ставшего революционным авангардом рабочего класса России уже в XIX столетии.

Потянулись в Петербург и ремесленники. Переселялись из Новгорода и Вологды, Ростова Великого, Костромы и Романова, Пошехонья, Кашина, Твери и Москвы. Устремлялись на жительство в Петербург пирожники и хлебники — ярославцы, рыбаки — осташковцы, сапожники — из Кимр и Кашина, портные, мясники и пр. Ярославцев и москвичей насчитывалось больше других. Часть ремесленников входила в цехи. Цехи были организованы по видам ремесла, по профессиям, чрезвычайно дробным и многочисленным. Вначале в Петербурге насчитывалось 44 цеха, но потом число их сократилось до 24. Зачисление в цех не было обязательным.

Большинство зарегистрированных петербургских цеховых ремесленников являлись выходцами из крепостных крестьян. Их насчитывалось более половины. Некоторые из них становились вольными. На втором месте стояли горожане — посадские люди, на третьем — иностранцы и, наконец, выходцы из солдат, стрельцов, казаков.

Значительную часть населения Петербурга составляли также солдаты гарнизона и матросы Балтийского флота. Матросы находились в лучшем положении, чем солдаты и мастеровые, их лучше кормили и одевали. Часть матросов и солдат прирабатывала в свободное от службы время ремеслом. Нередко их привлекали на разные работы, и тогда им платили денежное жалованье.

Этот мастеровой, «работный люд», подкопщики и ремесленники, отходники и наемные вольные люди строили Петербург, работали на верфях и мануфактурах, рыли каналы, перебрасывали мосты, покрывали булыжником улицы столицы, кормили, поили, обували и одевали его многочисленное население, воздвигали дворцы и «палаты каменные» знати, разбивали парки, рубили лес, прокладывали дороги и «першпективы». Творческая мысль русских мастеров обгоняла технику своего времени. Алексей Бурцев, мастер Партикулярной верфи, предложил в 1713 г. проект колесных судов, которые могли ходить «без замедления и без всякой остановки» не только по ветру, но и против ветра. Ефим Никонов, плотник Адмиралтейства, построил «потаенное судно». Эта первая русская подводная лодка была повреждена при спуске ее на воду в 1724 г., а на ремонт ее денег не отпустили. Трофим Буйнаков, Филат Кадышев, Иван Кобыляков ткали прекрасные гобелены — «Полтава», «Купидон» и др. Изготовляли «зелье» — порох для орудий армии и флота пороходелы Иван Леонтьев, Афанасий Иванов, Яков Батищев.

Немало оседало в Петербурге на постоянное жительство иностранцев — голландцев, немцев, англичан, датчан. Это были главным образом морские офицеры и матросы, мастеровые, ремесленники (особенно золотых дел мастера и парикмахеры), врачи, аптекари, учителя. Многие из них навсегда оставались в России.

Купцы и дворяне переселялись в Петербург весьма неохотно. Богатых и именитых купцов, опытных в коммерческих делах, которые могли быть советниками правительства по торговым и таможенным делам, с трудом удавалось заставить уехать из Москвы или Архангельска и перенести свой дом и свою торговлю в новую столицу.

Тем не менее в Петербурге все же оседали на время или навсегда купцы из Москвы, Ярославля, Каргополя, Калуги, Тулы и других городов. Среди них выделялись московский купец, вице-президент Петербургского магистрата Илья Исаев, купцы Матвей Евреинов, Иван Микляев, Иван Дмитриев, Иван Веселовский, Андрей Болотин, Семен Панкратьев, Иван Филатьев, Михаил Гусятников. Это были все богатые, многоопытные купцы-оптовики с огромным оборотным капиталом, скупавшие и продававшие большие партии кожи, пеньки, льна, сала, воска и холста.

Мелкие купцы, торговавшие в розницу, переезжали в столицу по своей воле. Купцами становились и некоторые петербургские ремесленники. Те, кто не сумел пустить корни и наладить торговлю, возвращались с берегов Невы домой. Возвращение разрешалось указом 1719 г.

Строжайшим указом предписывалось переселяться в Петербург дворянам. Приговор Сената 1712 г. установил список дворян, числом более 1 тысячи 200 человек, которым надлежало переехать в Петербург. Дворянам предлагалось обзаводиться здесь домами и усадьбами и считать себя коренными жителями столицы. Многие дворяне под большим нажимом расставались со своими вотчинами в глубине России и переселялись в невскую столицу.

В 1713 г. царским указом повелевалось «царедворцам и прочих чинов людям» строить дома в Петербурге. Переселением дворян ведал Сенат, купцов — Коммерц-коллегия, ремесленников — Мануфактур-коллегия.

Петр I сделал многое для устройства жизни городского населения, в частности в Петербурге. Еще в 1699 г. Петр, заботясь об улучшении управления торгово-промышленным населением городов, учредил в Москве ратушу, а по другим городам — земские избы. Избирало в ратушу и земские избы все население города, и каждый мог быть избран членом-бурмистром. Земская изба ведала торговлей, ремеслами, городскими промыслами, тяжбой по торговым делам, городскими сборами.

В 1720 г. было создано новое городское управление — так называемые магистраты. В Петербурге учреждается Главный магистрат. Создание магистратов преследовало цель расширения торговли, ремесла, промышленности и улучшения городского управления. Горожане были разделены на две категории — «регулярные» (купцы, художники, врачи, ремесленники) и «нерегулярные», или «подлые» (городские низы). «Регулярные» горожане составляли две гильдии. В первую входили крупные купцы, врачи, аптекари, художники, зодчие, богатые ювелиры, во вторую мелкие торговцы и ремесленники. Ремесленники имели свои особые организации — цехи.

Магистрат — бурмистров и ратманов (т. е. выборных в городское управление), ведавших сбором налогов и судом, выбирало уже не все население города, а только «первостатейные» люди, т. е. богачи (купцы, промышленники). Магистраты городов подчинялись Главному магистрату. Новая реформа была на руку только городским богачам.

Купцы входили в силу. Петр прислушивался к их голосу, «радел» о торговле и купеческом сословии. Указом 1711 г. купцы получили право «в чем где какая обида» жаловаться в Сенат. Купцам предоставлялись льготы, оказывалась денежная помощь, передавались на выгодных условиях казенные заводы, создавались торговые компании. Нередко купцы выступали советчиками Петра по вопросам торговли и промышленности. Купечество привыкало к Петербургу. Ощущая покровительство царя, сулившее им большие прибыли, купцы навечно поселялись в новой столице.

Таким образом, с течением времени необходимость в крутых мерах по обеспечению роста численности населения отпала. Возросшая роль Петербурга в экономической и политической жизни страны, стабилизация его положения как столицы привели к тому, что численность населения стала быстро расти. Все большее число людей переселялось сюда «своей волей». К 1725 г. в городе насчитывалось уже свыше 40 тысяч жителей (более 6 тысяч дворов), что составляло Vs часть всего городского населения России.

Так «из тьмы лесов, из топи блат» поднялась «Северная Пальмира» — Петербург. Город рос. В морозные зимние ночи на «першпективах» еще раздавался волчий вой, и не один поздний прохожий был растерзан серыми обитателями лесов. Во мраке улиц пока лишь редкими звездочками светились плошки и едва слышалась заунывная перекличка часовых. Но снова наступала весна, и грохот свай, стук топоров, визг пил, перестукивание молотков говорили о том, что Петербург строится и растет, Петербург — столица, Петербург — будущее.

Восточная политика Петра

Прорубая «окно в Европу», Петр отнюдь не оставлял забот об укреплении положения России на Востоке.

Если в Европе Петр стремился на север, то в Азии — на юг. К богатым Хиве и Бухаре, с которыми издавна торговали русские купцы, были обращены взоры петровского правительства. Однако не только Средняя Азия привлекала к себе внимание царя: Петр мечтал и о путях в Индию.

В 1714 г. по приказу Петра на поиски золота и удобного пути в Индию отправился вверх по Иртышу отряд Бухгольца. Но ни одной из этих задач отряду решить не удалось.

В 1716 г. Петр послал из Астрахани разведывательный отряд князя Александра Бековича-Черкасского, которому было поручено склонить хивинского хана «к верности и подданству» русскому царю, а бухарского хана — к дружбе с Россией.

Во время первого своего похода Бековичу-Черкасскому удалось только заложить две крепости на туркменском берегу Каспийского моря: Александровскую и Красноводскую.

Спустя год, в 1717 г., уже сухим путем через Гурьев и Эмбу Бекович-Черкасский с четырьмя тысячами драгун, казаков и пехоты направился вглубь Средней Азии. От него вскоре отделился отряд поручика Тевкелева, двинувшийся в Индию. Однако за Астрабадом Тевкелев был арестован и посажен в темницу. Поход в Индию не удался.

Между тем в 120 верстах от Хивы, у урочища Карагач, Бековича-Черкасского встретило 24-тысячное войско во главе с хивинским ханом. В бою хивинцы, которые численностью в шесть раз превосходили русских, были разбиты. Хан начал «мирные» переговоры, под предлогом которых он заманил Бековича-Черкасского с пятьюстами людьми в Хиву и уговорил разбить остальное войско на 5 отрядов (будто бы для удобства их прокормления). Воспользовавшись доверчивостью русских, не ожидавших вероломства, хивинцы напали на разрозненные отряды Бековича-Черкасского, убили его самого и истребили его войско чуть ли не до последнего человека.

Успешней было продвижение русских на юге Сибири. Экспедиции Бухгольца, Лихарева, Ступина и других отодвинули границу России на юг. В южной Сибири выросли русские города: Омск (1716), Железнинская и Ямышевская крепости (1717), Семипалатинск (1718), Усть-Каменогорск (1720) и др.

Таким образом, при Петре попытка проникнуть в Среднюю Азию, а через нее проложить дорогу в Индию не удалась. Эта неудача заставила Петра обратить свое внимание на другие пути торговли с Востоком, издавна, знакомые русским купцам, — на берега Каспийского моря, где владычествовала Персия. Обстоятельства сложились благоприятно для возникшего у Петра замысла — завоевать для России Каспийское море. Русский посол в Персии Артемий Волынский в своем письме доносил, что правление персидского шаха Хусейна вызывало в стране волнения и недовольство и что «редко такого дурачка можно сыскать».

Хан афганского племени гильзаев Махмуд поднял против Хусейна афганские племена. Карталинский царь Вахтанг VI, стремясь освободить свою страну от ига персидских правителей, тяжко угнетавших грузинский народ и насильственно обращавших его в магометанскую веру, обратился к Петру за помощью. Вахтанг обещал выставить против персов сорокатысячное грузинское войско. Армяне, не менее грузин страдавшие под гнетом персидского шаха, также просили о помощи. Глава армянской церкви патриарх Исайя снаряжал против персов двенадцатитысячное войско.

Россия готовилась к войне, надеясь на поддержку порабощенных персами христиан. Поводом к войне было нападение лезгинских подданных шаха на русских купцов в Шемахе.

Русские располагали двадцатью двумя тысячами пехоты, девятью тысячами регулярной конницы, сорока тысячами казаков и калмыков и шестью тысячами матросов, обслуживавших многочисленный флот. Начальствование над всеми вооруженными силами взял на себя Петр.

18 июля 1722 г. Петр отправился из Астрахани в персидский поход. Вскоре Петр был уже на Тереке, а 27 июля русские высадились на берегу Аграханского залива. 12 августа пали Тарки, за ними — Дербент. Петр легко справлялся с разрозненными войсками противника. Тарковский шамхан и многие другие восточные князья подчинились ему. Но поход был «зело труден от бескормицы лошадям и великих жаров».

Из Дербента Петр намеревался идти на соединение с армянами, но недостаток продовольствия и фуража вынудил его отказаться от этого намерения. Оставив начальствование над войсками генералу Михаилу Афанасьевичу Матюшкину, царь 11 декабря вернулся в Москву.

Стоявшие под Ганджей армянские и грузинские войска отступили. Грузинский царь Вахтанг ушел в Тбилиси, армяне — в горы, где начали партизанскую войну.

Россия продолжала военные действия. Отряд Шипова вступил в Гилян и взял Решт. Жители Гиляна, Решта, Баку, опасаясь нападения афганцев и лезгин, сами призывали русские войска. Матюшкин занял Баку.

Петр живо интересовался Персией. Шипов должен был разыскать, «где родится сахар», а Матюшкин «белой нефти выслать тысячу пуд» и сыскать медь.

В сентябре 1723 г. шах заключил военный договор с Россией. Персия уступала России западное и южное побережье Каспийского моря с городами Дербентом, Баку и Астрабадом, с провинциями Ширван, Ленкорань, Азербайджан, Гилян и Мазендаран. Цель войны — завоевание побережья Каспийского моря, важнейшего в торговом и стратегическом отношении, была достигнута.

Для завершения истории завоеваний и присоединения к России земель при Петре необходимо упомянуть также о походе казака-«землепроходца» Владимира Атласова, который еще в 1697 г. достиг Камчатки, где вскоре был построен Верхне-Камчатск. В 1711 г. были открыты и Курильские острова.

На много тысяч верст раскинулась русская держава — от берегов Тихого океана до Балтики, от холодных вод Студеного моря и затерявшегося среди тундры Печенгского монастыря до знойного Астрабада.

Реформа сословного устройства русского общества

Петр видел отсталость сословного устройства России и устройства ее государственных учреждений. В ходе Северной войны ему стала ясна необходимость внутренних преобразований.

Петр ставил себе целью создание могущественного дворянского государства. Для этого нужно было поставить дворянство на такую высоту, какой оно никогда не достигало в Московской Руси.

Нужно было распространить среди дворян знания, повысить их культуру, сделать дворянство подготовленным и пригодным для достижения тех целей, которые ставил перед собой Петр, а эти цели совпадали с интересами дворянства как класса.

Между тем дворянство в большинстве своем было не подготовлено к пониманию и осуществлению тех целей, которые ставил перед ним Петр. Только столичное московское дворянство представляло собой исключение. Эти люди правили страной, имели соответствующие знания, опыт, считали «государеву службу» своим правом, своим призванием.

Выходец из крестьян, выдающийся экономист Посошков писал о дворянах: «Людей на службу нагонят множество, а если посмотреть на них внимательным оком, то кроме зазору ничего не узришь. У пехоты ружье было плохо и владеть им не умели, только оборонялись ручным боем, копьями и бердышами, и то тупыми и меняли своих голов на неприятельскую голову по три и по четыре и гораздо больше. А если на конницу посмотреть, то… клячи худые, сабли тупые, сами скудны и безодежны, ружьем владеть никаким неумелые; иной дворянин и зарядить пищали не умеет, а не то что ему стрелять по цели хорошенько. Попечения о том не имеет, чтобы неприятеля убить; о том лишь печется, как бы домой быть, а о том еще молится богу, чтоб и рану нажить легкую, чтобы не гораздо от нее поболеть, а от государя пожаловану б за нее быть, и на службе того и смотрят, чтоб где во время бою за кустом притулиться, а иные такие прокураты живут, что и целыми ротами притуляются в лесу или в дому. А то я у многих дворян слыхал: дай бог, великому государю служить, а сабли из ножен не вынимать».

Петр добивался того, чтобы все дворянство считало «государеву службу» своим почетным правом, своим призванием, умело править страной и начальствовать над войсками.

Чтобы сделать дворян пригодными для достижения тех целей, которые поставил перед ними, чтобы вырастить из них государственных деятелей, военачальников, флотоводцев, Петру нужно было прежде всего распространить среди дворян образование.

И вот Петр установил новую обязанность дворян — учебную. С 10 до 15 лет дворянин должен был учиться «грамоте, цифири, и геометрии». Обучались и в специальных школах: «цифирных», «навигацких», артиллерийских, фортификационных и др.

С пятнадцати лет дворянин должен был идти служить. Две трети дворянской семьи шли на службу в армию и флот и только одна треть оставалась в гражданских учреждениях.

Прохождение несложного курса науки было обязательным для дворянина. Без справки о «выучке» дворянину не давали «венечной памяти» — разрешения жениться.

Указами 1712, 1714 и 1719 гг. был установлен порядок, по которому «родовитость» не принималась во внимание при назначении на должность и прохождении службы. И наоборот, выходцы из народа, наиболее одаренные, деятельные, преданные делу Петра, имели возможность получить любой военный или гражданский чин. Не только «худородные» дворяне, но даже люди «подлого» происхождения выдвигались Петром на видные государственные должности.

Этот порядок был закреплен в особой «Табели о рангах» 1722 г., по которой все должности в армии, во флоте и в гражданских учреждениях были разделены на 14 рангов, начиная от фендрика до генерал-фельдмаршала (в армии), от корабельного комиссара до генерал-адмирала (во флоте) и от коллежского регистратора и комиссара до канцлера (в гражданских учреждениях). Все чины можно было получить только за свои личные качества и за службу, «хотя бы и низкой породы были».

Поэтому среди видных деятелей петровских времен мы видим и сына придворного конюха царского денщика — Александра Даниловича Меншикова, и литовского свинопаса — генерал-прокурора Ягужинского, и крещеного еврея — приказного Шафирова, и других выходцев «из самого подлого рода». Меншиков стал «светлейшим» князем, Ягужинский — графом и крупным заводчиком, Шафиров — бароном. Все они, получив невиданные до того времени звания, сливались со столбовым дворянством, становились владельцами обширных поместий и множества крепостных крестьян, смотрели уже свысока на свою родню, отрывались от народа, забывали о его нуждах, грабили и угнетали его.

Петр уничтожил существовавшее до того времени внутри господствующего класса деление на окольничих, бояр, дворян и т. д., на наследственно владевшее землей боярство и на служилое дворянство. Все стали дворянами, «шляхетством». Изданным в 1714 г. указом о единонаследии было уничтожено различие между наследственными землями — вотчинами и поместьями, которые давались царем дворянам за службу. Все земли стали полной собственностью дворян, их «имениями», «недвижимой собственностью».

Указ 1714 г. устанавливал, что отныне поместие может передаваться по наследству лишь одному сыну в семье. Указ преследовал троякую цель: предотвратить раздробление дворянских земель, дабы не «охудевали» знатные роды; предотвратить падение платежеспособности крестьянства, которое при дроблении имений подвергалось большому угнетению и разорялось; заставить нести «государеву службу», торговать, заниматься промышленной деятельностью часть дворян, для которых отныне источником существования должно было стать «государево жалованье», доходы от промышленности и торговли. Те, кто не получил имений, «не будут праздны, ибо принуждены будут хлеба своего искать службою, учением, торгами и прочим».

Указ 1714 г. многим дворянам пришелся не по душе. Среди русского дворянства было много людей отсталых, закосневших в стародедовском «обычье», не желавших никаких новшеств. Они не понимали, для чего это царь, которому полагалось медленно и величаво выступать в пудовом, шитом золотом платье в сопровождении бояр в длинных горлатных шапках, в простом платьишке, в фартуке и стоптанных башмаках носился по верфи, рубил, строгал, вечно торопясь, прислушиваясь к окрикам иноземных шкиперов и куря «табачище». С недоумением и злобной завистью наблюдали эти ревнители старины, как царь окружал себя иноземцами да «худородными», отставив родовитых людей.

Среди русского дворянства было много людей, недовольных тяготами нескончаемой «службы государевой», постоянными войнами, непривычно напряженной деятельностью, людей, которые рады были бы сбросить с себя кафтаны и парики и засесть безвыездно в своих поместьях.

Многие дворяне не хотели учиться, боялись «цифири» и «навигации». Думая спастись от этих ненавистных наук, иные записались в Заиконоспасское духовное училище. Но и стены монастырской школы не спасли этих дворян. Петр перевел их в Петербургскую морскую школу да еще в наказание заставил их вбивать сваи на Мойке.

Петр сам производил смотр и «разборку» дворян, устанавливал кому и где служить. В 1704 г. он «разобрал» около шестисот недорослей «знатных самых персон»: Голицыных, Хованских, Лобановых-Ростовских, Черкасских и др. Вызывал к себе Петр и взрослых дворян, проверяя, как они несут службу.

Петр, сам беззаветно «служивший» России, требовал и от дворянства службы напряженной, тяжелой, невиданной в Московской Руси. Петру некогда было доказывать непонимающим и несогласным необходимость преобразований. Петр и не доказывал, а принуждал. Уклонявшихся от службы, так называемых «нетчиков», жестоко преследовали. В имения за «нетчиками» посылали особых людей — «посылыциков». Указ от 11 января 1722 г. подвергал «нетчика» «шельмованию» — гражданской казни, объявляя его вне закона. Каждому, кто укажет на скрывающегося «нетчика», будь это даже его крепостной, была обещана половина его имущества.

Петр не считался с интересами каждого дворянина в отдельности, он поставил своей целью укрепить дворянство в целом. Он решал задачи, стоявшие перед дворянским государством, а не перед отдельным дворянином.

Петр заставил дворянство для его же пользы приниматься за непривычное дело, полагая, что так же, как гвардеец всегда был «на месте» и мог решать любую задачу, так и дворянин должен «уметь все», боролся с косностью дворянства, с его приверженностью старине, поддерживал в дворянстве все передовое, все способное к полезной деятельности.

Петр был дворянским государственным деятелем, но с ясным умом, который позволял ему видеть то, что для большинства дворян его времени было еще подернуто пеленой грядущего, он отличался неистощимой способностью к деятельности, которая позволяла ему преодолевать все препятствия на пути к намеченной цели. Он приучал дворян не бояться «нового», когда это новое было им на пользу.

Петр требовал от дворян «прямой службы» дворянскому государству, но не все дворяне сразу поняли это и служили за страх, а не за совесть. Пришло время, и они поняли, куда ведет их Петр — царь, «полковник» и «отец Отечества».

И в конце концов, несмотря на жалобы и ропот, на заговоры и недовольство, Петр создал могучую дворянскую империю.

Заботясь о возвышении дворянства, Петр Великий сделал многое также и для купечества.

Петр предоставлял купцам льготы, оказывал им денежную помощь, передавал им на выгодных условиях казенные заводы, создавал торговые компании. Нередко купцы выступали советчиками Петра по вопросам торговли и промышленности. Под покровительством царя действовали такие крупные промышленники, как основатель и владелец Уральских железных заводов Никита Демидов, в прошлом простой тульский кузнец.

Петр, однако, был не купеческим, а дворянским царем, только лишенным дворянской ограниченности и хорошо понимавшим значение промышленности и торговли для благосостояния и могущества государства. Именно поэтому царь стремился приобщить к торговле и промышленности дворянство и протягивал руку купцам.

И если деятельность Петра вела, с одной стороны, к возвышению дворянства и развитию купечества, то, с другой стороны, она вела к еще большему угнетению народа.

Северная война, продолжавшаяся с перерывами двадцать один год, война с Турцией, продолжавшаяся с перерывами шестнадцать лет, строительство флота, Санкт-Петербурга, Вышневолоцкого и Ладожского каналов, устройство железных заводов и другие дела Петра тяжким бременем легли на плечи народа. Особые чиновники — «прибыльщики» придумывали все новые налоги и поборы. Брали за все, за что только можно было брать: за соль, за ульи, за продажу огурцов. Обложили налогом все, что только можно было обложить: до кваса и сусла, до дубовых гробов и бород включительно. Налоги и поборы возросли в несколько раз. Различного рода повинности еще больше отягощали участь крестьянства. Рекрутские наборы выхватывали из сел десятки тысяч крестьян. Чаще всего рекрут навеки отрывался от семьи и уже не возвращался в родной дом.

Крепостные крестьяне, помимо государственных налогов, платили еще и оброк своему хозяину-дворянину, а кроме государственных повинностей несли вдобавок тяжелую барщину. «Государева служба», отвлекая крестьян от их хозяйства, разоряла их. Свои же «господа»-дворяне, расходы которых непрерывно возрастали, ускоряли и усиливали разорение крестьян.

Единицей обложения до петровских реформ был крестьянский двор. С приростом населения средний состав «тяглого» двора увеличивался, но при подворном обложении этот прирост для казны пропадал. Поэтому для повышения доходов казны в 1718 г. правительство решило заменить подворное обложение поголовным — ввести «подушную подать». Все крестьянское население мужского пола, независимо от возраста, было обложено податью. Была произведена перепись всего «тяглого» населения, а вслед за ней ревизия. Так появились «ревизские списки» и «ревизские души».

Число плательщиков выросло. К 1727 г. было учтено пять миллионов четыреста тысяч плательщиков. Каждый крепостной крестьянин должен был платить государству семьдесят четыре копейки в год, т. е. примерно 10 рублей золотом на деньги начала XX в. Так как государственные крестьяне и посадские люди — горожане не платили своим владельцам, то государству они должны были платить больше — по одному рублю двадцати копеек. Введение подушной подати увеличило доход казны в четыре раза, но и «тяготы» крестьянские возросли в три раза. Крестьянство разорялось и зачастую не в силах было платить подать. Правительство направляло в деревни и села воинские команды, которые нещадно взыскивали недоимки. Прокормление этих команд во время их постоя в деревне и чинимый их начальниками произвол довершали разорение крестьянства.

Введя подушную подать, Петр нивелировал все социальные низы, слил их в единый класс, подобно тому, как ликвидацией категорий внутри дворянства он сплотил господствующий класс. Это усиливало классовую дифференциацию.

Для Петра крестьянин был прежде всего его подданным — плательщиком подати, рекрутом, работным человеком. Деньги, жизнь и труд его принадлежали в первую очередь государству. Затем, уже во вторую очередь, крестьянин являлся в глазах Петра крепостным помещика. Поэтому Петр восстановил права крестьянина перед судом, отменил ответственность крестьянина за долги помещика, запретил помещикам вмешиваться в личную жизнь и в браки крестьян, понимая, что это разрушает «тягло». Петр в одном из своих указов даже рекомендовал (!) помещикам прекратить позорный торг людьми или по крайней мере при продаже крестьян не разбивать семьи. (Этот указ, изданный 15 апреля 1721 г., может служить примером недейственности петровских указов о крестьянах.) Петр также запретил помещикам отдавать крестьян «в зажив» (т. е. в наем, когда плату за отданного в наем крестьянина получал помещик) и переводить их из имения в имение, обязал владельцев прокармливать своих крестьян, установил право помещичьих крестьян заниматься торговлей, отменил «правеж» (т. е. материальную ответственность) крестьян за долги их хозяев. Но он же запретил крестьянам отлучаться из поместий без письменных отпусков и роздал помещикам 305 тысяч крестьянских душ.

Петр превратил деревню в источник рабочей силы промышленности. Крестьян приписывали к заводам. В 1721 г. правительство разрешило покупку крестьян для работы на промышленных предприятиях. Крестьянин, ранее прикрепленный к земле, теперь становился «крепок» помещику, владельцу.

Росла торговля помещиков сельскохозяйственными товарами, а вместе с ней росло и угнетение крестьян. Царь брал у крестьянина свое, барин — свое. «Со времени Петра началась внешняя торговля России, которая могла вывозить лишь земледельческие продукты. Этим было вызвано угнетение крестьян, которое все возрастало по мере роста вывоза, ради которого оно совершалось…»[15]

«Прибыльщик» Курбатов писал Петру: «От правежей превеликой обходится всенародный вопль, а паче в поселянах, яко не точию (не только) последнего скота, но иные беднейшие и домишков своих лишаются».

Только богатые крестьяне, становившиеся купцами и промышленниками, пользовались покровительством Петра.

Тяжелые государственные повинности и налоги, гнет и произвол помещиков вызывали крестьянские волнения.

К концу царствования Петра крестьянство было совершенно разорено. Накопились огромные недоимки, и крестьяне уплатить их были не в состоянии. Из-за податей и поборов, из-за тяжелых повинностей, из-за рекрутчины, оброков и помещичьей барщины разорялись и опустошались целые области. Крестьяне погибали на войне, вымирали от голода и эпидемий, гибли от непосильной работы на прокладке дорог и каналов, на строительстве городов и крепостей, в рудниках и на заводах. Многие бросали родные места и спасались бегством.

Уходили в Башкирию, Сибирь, на Дон, на Яик, на север.

Страшной тяготой легла на плечи народа созданная его трудом и потом Российская империя.

Реформа государственных учреждении, армии и флота

Уже нарвское поражение, как мы видели, заставило Петра приняться за преобразование государственных учреждений. С течением времени выявилась необходимость дальнейших преобразований.

Постепенно прекратила свою деятельность Боярская дума, которую Петр назвал было «консилией». Хотя бояре уже не «сидели вверху о делах», как в XVII в., а съезжались в «консилию», но Петр не очень-то высоко ценил это отмирающее учреждение и все меньше считался с ним. Чего стоит один указ 1707 г., которым боярской «консилии» предписывалось вести протоколы заседаний, которые должны были быть подписаны всеми ее членами, «ибо сим всякого дурость явлена будет!».

Неудивительно, что Петр и его сподвижники были озабочены преобразованием русских государственных учреждений и даже ездили за границу, чтобы ознакомиться с государственными учреждениями европейских стран. Старые московские Приказы заменялись канцеляриями. Боярская «консилия» отмирала. Настал, наконец, и час ее кончины.

22 февраля 1711 г., отправляясь в Прутский поход, Петр оставил вместо себя комиссию в составе девяти человек, которую назвал Правительствующим Сенатом. Сенат, по мысли Петра, был создан не только как временное учреждение, но и как постоянно функционирующий высший правительственный орган. Отсюда и его название «Правительствующий». Сенат должен был ведать финансами, торговлей, заботиться об увеличении доходов, следить за действиями высших чиновников и учреждений, наблюдать за судопроизводством, а также разрабатывать проекты новых законов, которые должны были поступать на утверждение царя.

Сенаторами были назначены Мусин-Пушкин, Стрешнев, Голицын, Долгорукий, Племянников, Волконский, Самарин, Апухтин, Мельницкий, а обер-секретарем Сената — Анисим Щукин. «Сенату, — писал Петр, — всяк да будет послушен так, как нам самому».

Но и господам сенаторам Петр не очень-то доверял. Присмотр за ними был поручен сначала генерал-ревизору Василию Никитичу Зотову (сыну первого учителя царя), а затем — обер-секретарю Сената Щукину. Однако Щукин благодаря своим двойным обязанностям оказался в двусмысленном положении: как начальник канцелярии Сената он подчинялся сенаторам, над которыми ему был поручен надзор.

Убедившись в непригодности Щукина для этой цели, Петр установил постоянные дежурства обер-офицеров гвардии на заседаниях Сената. Петр привык полагаться прежде всего на свою гвардию, выпестованную им в Преображенском. Гвардейцам, приставленным надзирать за деятельностью высшего правительственного учреждения России, Петр наказывал: «А ежели кто из сенаторов станет браниться или невежливо поступать, то такого арестовать и отвесть в крепость».

Наконец, в 1722 г. надзор за Сенатом стал осуществлять генерал-прокурор Павел Иванович Ягужинский — «око государево». Генерал-прокурор назначал прокуроров, обязанностью которых был надзор за чиновниками и деятельностью учреждений. С 1722 г. при Сенате была учреждена должность генерал-рекетмейстера, которому подавались жалобы на чиновников. При Сенате же действовали генерал-фискал и обер-фискал, которым были подчинены провинциальные и городские фискалы. Они следили за злоупотреблениями чиновников и главным образом за взяточничеством. Но искоренить взяточничество в чиновничье-дворянском государстве было невозможно. Сам обер-фискал Нестеров был публично казнен за взятку.

Петр во время своих частых отлучек оживленно переписывался с «Господами Сенат», как именовал он созданное им высшее правительственное учреждение. Петр внимательно следил за деятельностью сенаторов, требовал от них скорейшего рассмотрения дел и проверки выполнения сенатских указов. Царь помогал сенаторам, но и распекал их за «дела, смеха достойные», жестоко бранил за взяточничество.

Петр писал об обязанностях Сената: «Никому в Сенате не позволяется разговор иметь о посторонних делах, которые не касаются службы нашей, тем менее заниматься бездельными разговорами или шутками, понеже Сенат собирается вместо присутствия его величия собственной персоны».

Создание верховного управления нового типа вызвало необходимость дальнейших преобразований. В 1718 г. были уничтожены Приказы и канцелярии и вместо них учреждены коллегии. Коллегиальное управление привлекало Петра тем, что в «коллегиумах» все дела решаются «сообща», так как «все лучшее устроение через советы бывает». Петр сравнивал «коллегиумы» с часами, в которых колеса взаимно приводят в движение друг друга.

Тремя важнейшими были коллегии: Иностранных дел, Воинская и Адмиралтейская. Затем следовали коллегии, ведавшие финансами страны: Штатс-контор-коллегия, ведавшая расходами; Камер-коллегия, ведавшая сбором доходов; для надзора за ними была учреждена Ревизион-коллегия. Промышленностью ведала Мануфактур-коллегия, горным делом — Берг-коллегия, торговля находилась в ведении Коммерц-коллегии. Судом ведала Юстиц-коллегия, поместными делами — Вотчинная коллегия.

Во главе коллегии стояли президент и вице-президент. В коллегии заседали советники и асессоры. При каждой коллегии была учреждена канцелярия, скрипели перьями секретарь, актуариус, канцеляристы, копиисты. Коллегии возглавлялись близкими Петру людьми. Так, например, Воинскую коллегию возглавлял Меншиков, Адмиралтейскую — Апраксин, Иностранных дел — Головкин, Берг- и Мануфактур-коллегию — Брюс. Президенты коллегий вначале были введены в состав Сената, но так как Сенат должен был осуществлять верховный надзор за деятельностью коллегий, то Петр впоследствии вывел президентов коллегий (кроме троих) из состава Сената.

На правах коллегии действовали также: главный магистрат, управлявший городовыми магистратами, которые были учреждены вместо прежних земских изб и ведали делами торгово-промышленного населения городов, и Синод — высшее правительственное учреждение, ведавшее делами церкви.

Петр превратил в чиновничью канцелярию управление церковью, видя недружелюбное отношение к своим преобразованиям со стороны духовенства. После смерти патриарха Адриана (в 1700 г.) царь оставил патриаршее место незамещенным (был лишь «местоблюститель» — Стефан Яворский), а в 1721 г. вовсе отменил патриаршество, учредив Синод во главе с президентом.

«Духовный регламент» был написан образованным епископом Феофаном Прокоповичем и отредактирован самим Петром. Первым президентом Синода был Яворский. По смерти его Петр не назначил ему преемника, а установил для надзора за деятельностью Синода должность обер-прокурора.

Так было создано верховное управление дворянско-чиновничьей империи Петра. Появилась огромная армия чиновников дворянского и недворянского происхождения, которая стала играть большую роль в управлении страной. Так создавались высшие звенья чиновной машины петровского абсолютизма.

Для укрепления дворянско-чиновничьей власти, для удержания народа в повиновении нужно было создать и новое областное управление. Еще в 1708 г. Петр учредил 8 губерний: Московскую, Петербургскую, Киевскую, Смоленскую, Архангельскую, Казанскую, Азовскую и Сибирскую. Затем были учреждены еще 3 губернии: Нижегородская, Астраханская и Рижская, а прежняя Смоленская губерния была упразднена. Во главе губернии стоял губернатор. В руках его была не только гражданская, но и военная власть, так как он располагал воинскими частями. Губернатора замещал вице-губернатор. Судебными делами ведал ландрихтер, а сбором хлебных запасов — обер-провиантмейстер. В 1713 г. при губернаторе был учрежден совет («Консилия») из выборных от местных дворян. Эти выборные назывались ландратами. На деле, правда, ландраты выбирались редко и влияния на губернатора не имели. В 1719 г. в губернии был учрежден надворный суд, а должность ландрихтера уничтожена.

Во главе губерний стояли люди, близкие к Петру: Ментиков, Апраксин, Голицын, Стрешнев. Петр держал их в «ежовых рукавицах». За недосылку рекрутов губернаторы подвергались штрафу (по рублю за человека). Царь грозил губернаторам, что за нерадивость они будут наказаны, «яко изменники и предатели отечества».

Мы уже видели в Сенате петровских гвардейцев, приставленных надзирать за правителями Российской империи. В губерниях мы видим все тех же всесильных гвардейцев, которым Петр поручал «быть» при губернаторах и «непрестанно им докучать и побуждать их в сборе денег». А лейб-гвардии поручик Карабанов даже был однажды отправлен в Киев с приказом: все губернские власти «сковать за ноги и на шею положить цепь».

В 1719 г. деление России на 11 громадных губерний, которыми было трудно управлять, заменяется делением на 50 провинций. Во главе провинций стояли воеводы, назначаемые часто из местных дворян. Воевода возглавлял земскую канцелярию. Сбором доходов ведали земский камерир и рентмейстер, а сбором хлебных запасов — провиантмейстер. Леса были в ведении вальдмейстера.

Провинция делилась на дистрикты, которыми управляли комиссары из местных дворян. После введения подушной подати по всей России были расквартированы войска. Появились полковые дистрикты, которые должны были следить за сбором податей и подавлять волнения крестьян.

Царь, однако, не был удовлетворен деятельностью созданных им верховных и областных учреждений. Петру постоянно приходилось бороться с «неправдой» и «дуростью» (т. е. злоупотреблениями и головотяпством), которых, как он заметил однажды, «нигде в свете так нет, как у нас было, а отчасти и есть и зело тщатся всякие мины чинить под фортецию правды».

В одном из указов царь писал, что если начальник станет «лакомства ради грешить» — брать взятки и вымогать, то из страха, что подчиненные его выдадут, он и их привлечет к взяточничеству, а тогда уж ни за какие преступления не сможет их наказывать и сам окажется в зависимости от своих подчиненных, «отчего государству может быть не точию бедство, но и конечное падение».

Однако ни «кривду», ни «волокиту» Петру искоренить не удалось. Петр повесил сибирского губернатора Гагарина, колесовал обер-фискала Нестерова, приговорил к смертной казни (но помиловал на эшафоте и сослал в Сибирь) вице-канцлера Шафирова, отдал под суд асессора коллегии иностранных дел Курбатова, не раз «учил» Меншикова своей знаменитой дубинкой. Но все-таки очистить от скверны авгиевы конюшни чиновничьей державы не мог даже такой геркулес, как Петр. Как-то в гневе Петр сказал Ягужинскому: «Напиши указ, что всякий вор, который украдет настолько, чего веревка стоит, без замедления должен быть повешен». Ягужинский ответил: «Всемилостивейший государь, разве хочешь ты остаться императором один, без подданных? Все мы воруем, только один больше и приметнее другого».

Борьба Петра за «правду» зачастую приносила и прямой вред, ибо Петр поощрял доносы, а по доносам нередко подвергались жестокому наказанию невинные, между тем как виновные, выступая в роли доносчиков, избегали наказания.

Петр понимал несовершенство созданных им учреждений и незадолго до своей кончины мечтал о создании особой коллегии, которая занималась бы улучшением государственного управления. Но чиновничье-крепостническое государство Петра не могло быть иным, чем было.

Кроме того, введение учреждений европейского типа не всегда соответствовало потребностям Русского государства. Механическое перенесение на русскую почву иноземных учреждений без учета русской действительности приводило к тому, что неудовлетворенный деятельностью этих учреждений, Петр их совершенствовал, вводил новые, нагромождал одну канцелярию на другую, удорожая и без того дорого стоивший государственный аппарат, создавал сложную бюрократическую машину, носился с разнообразными «прожектами».

С именем Петра, как мы уже знаем, связано также создание регулярной русской армии, основанной на началах рекрутской повинности. К 1725 г., не считая гвардии, в России было 126 кавалерийских и пехотных полков. К ним следует прибавить 100 тысяч нерегулярной конницы — казаков и калмыков.

К концу царствования Петра Россия обладала и мощным флотом, насчитывающим 48 больших линейных парусных кораблей и 787 галер с 28 тысячами матросов, навербованных главным образом из крестьян-поморов и жителей сел, расположенных по берегам больших рек.

Создание централизованного государственного аппарата, регулярной армии и флота имело положительное значение. Оно помогло защитить территорию Русского национального государства и обеспечило независимое существование русского народа.

Но вместе с тем государство Петра было крепостническим. Оно держало народ в угнетении и невежестве. Содержание дорого стоивших государственных учреждений всей своей тяжестью ложилось на плечи народа. Вымогательства, взяточничество, произвол «сильных людей» и волокита сохранялись и процветали, несмотря на то, что Петр деятельно боролся с ними. Злоупотребления проистекали из самого существа военно-чиновничьего государства.

Вот почему подчас сдавала железная воля Петра, и он жаловался, что не имеет помощников. Вот почему Петр с горечью признавался, что «дожил… до своих Тюреннов, но Сюллия еще у себя не вижу».

Крепостнической была и армия Петра. Помещики часто пользовались «рекрутчиной» для того, чтобы сдавать в солдаты неугодных им «озоровавших» крестьян. Насилие и жестокость сопровождали каждый рекрутский набор. Плакали жены, матери, дети, провожая своих мужей, сыновей и отцов на «службу царскую». Плакали, как по покойникам. Создался даже особый вид народного эпоса — «рекрутские плачи», повествующие о том, как молодой рекрут «зубы рвет, в службу царскую нейдет». Шли служить «на вечно», не рассчитывая вернуться домой: солдатская служба была фактически пожизненной. За малейшую провинность наказывали солдат нещадно. Кормили их зачастую плохо. Бегство из армии было распространенным явлением.

Тем не менее преобразования Петра были шагом вперед в развитии Русского государства. Они превратили отсталую Московскую Русь с ее Боярской думой и приказами, воеводами и дьяками, с ее войском, сражавшимся «стародедовским обычаем», в Российскую империю с Сенатом и коллегиями, губерниями и дистриктами, с сенаторами, тайными и статскими советниками, генерал-фельдмаршалами и адмиралами, с сильнейшей в Европе армией и мощным флотом.

Развитие торговли и промышленности

Петр уделял торговле особенное внимание. Он считал, что «торговля — верховная обладательница судьбы рода человеческого».

Реформы и завоевания Петра привели к расширению внутренней и внешней торговли России. Повсюду росли «ярманки», «гостиные дворы», биржи, торговые пристани, прокладывались каналы. Еще в 1698 г. была сделана попытка прорыть канал между Доном и Волгой. В 1709 г. Вышневолоцкий канал соединил Волгу с Невой. В 1718 г. начали постройку обходного канала вокруг бурного Ладожского озера. Учреждена была особая Коммерц-коллегия, ведавшая русской торговлей.

Поощряя торговлю, особенно торговлю «складом» (компаниями), Петр предоставлял купечеству огромные ссуды. Так, например, компания Апраксиных получила 40 тысяч рублей, Докучаев — 30 тысяч.

Главным городом, через который шла торговля с Европой, стал Петербург. В навигацию 1722 г. в петербургском порту побывало 116 иностранных купеческих судов, а в 1725 г. в устье Невы бросили якорь уже 914 торговых кораблей.

Для получения сведений о внешнем рынке и для развития внешней торговли в крупных городах Европы были открыты русские консульства. Ежегодно для изучения торгового дела и коммерческих наук в Италию и Голландию ездило на казенный счет по 12–15 молодых купцов из Архангельска и Москвы.

Расширились и торговые связи с Востоком. Петр заключил выгодный торговый договор с Персией, развернулась торговля с Китаем через Кяхту, возобновилась ранее прерванная походами Бековича-Черкасского торговля со Средней Азией.

Заботясь о расширении внешней торговли России, Петр стремился к тому, чтобы вывоз русских товаров за границу превышал ввоз иностранных товаров в Россию. Для сокращения ввоза в Россию иностранные товары были в 1724 г. обложены высокими пошлинами, составлявшими 37,5 % стоимости товаров.

Усилия Петра привели к тому, что вывоз значительно превысил ввоз. Под конец царствования Петра русский ввоз составлял 2 миллиона 100 тысяч рублей, вывоз — 4 миллиона 200 тысяч рублей, т. е. ровно в 2 раза больше.

Петровская экономическая политика преследовала цель — накопление внутри страны драгоценных металлов. Эти средства предназначались для решения основной задачи отечественного хозяйства — создания в России промышленности, без которой не могли обойтись русская армия и русский флот, нуждавшиеся в пушках и парусах, в сукне и железе, в лесе и меди.

В России XVII в. уже существовали крупные промышленные предприятия, но они не могли удовлетворить потребности страны в промышленных изделиях. Слабое развитие промышленности в России приводило к тому, что она находилась в зависимости от Запада.

Между тем Петр имел ясное представление о природных богатствах России. «Наше Российское государство пред многими иными землями преизобилует и потребными металлами и минералами благословенно есть, которые до нынешнего времени без всякого прилежания искали», — писал он.

Петр хотел, чтобы «божие благословение под землей втуне не оставалось». Как рачительный хозяин, Петр принялся служить своей Родине на поприще торговли и промышленности с тем прилежанием и с той настойчивостью, с какими он служил ей и на других поприщах.

Во всех концы необъятной страны всех чинов людям летели его письма и грамоты то с советом, то с приказом, то грозные, то ободряющие. «И указал великий государь» искать железную и медную руду, серебро и свинец, заводить заводы, посылать «рудознатцев» на Урал и в Забайкалье, на далекие Зерентуй и Шилку, лить железо и чугун, ткать полотно и парусину, сучить канаты для кораблей.

Побуждая «торговых людей» вложить свои капиталы в промышленное производство, Петр заботился о том, «дабы ласково им в том деле промышлять было». Он приказывал своим вельможам и чиновникам всячески промышленникам «вспомогать наставлением, машинами и всякими способами», чтобы «видя государеву милость, всяких чинов и народов люди с вящей охотой и безопасно в компании вступали».

Купцы, строившие заводы и фабрики, получали ссуды, льготы и монополии. Так благодаря покровительству Петра стал крупнейшим уральским заводчиком бывший тульский кузнец Никита Демидов. Так разбогател владелец многих заводов Баташев.

Но, зная косность русских «торговых людей», стремившихся заниматься торгом по-старинке, Петр для создания промышленности вынужден был прибегнуть не только к поощрительным, но и к принудительным мерам. «Хотя что добро и надобно, а новое дело, — писал он, — то наши люди без принуждения не сделают».

Прошло уже много времени с той поры, как заработали первые петровские заводы, уже действовала Мануфактур-коллегия, уже многому научились благодаря царю Петру русские промышленные люди, а Петр все еще вынужден был предписывать Мануфактур-коллегии, чтобы с предпринимателями действовали «не предложением одним, но и принуждением».

Так, например, в 1712 г. Петр основал казенные суконные фабрики, ибо заветной мечтой его было «не покупать мундиру заморского». Эти фабрики затем было предложено отдать компании торговых людей, «а буде волею не похотят, хотя в неволю».

Петр подчинял производство строго установленным правилам, требовал определенного качества изделий, вмешивался в способы производства. Такую же опеку правительство установило и по отношению к ремеслу и кустарной промышленности (так, например, Петр требовал от кожевников обработки кожи ворванью, указал ткать полотно определенной ширины).

Покровительствуя развитию отечественной промышленности, Петр не останавливался перед тем, чтобы запретить ввоз в Россию таких товаров, которые стали выделываться на русских заводах. Так, сенатским указом в 1721 г. был запрещен ввоз сахара, который стал производиться на заводе Вестова.

Создание и рост многих предприятий были вызваны главным образом нуждами войны. В связи с азовскими походами и строительством воронежского флота был расширен Боринский железоделательный завод, были построены у Воронежской верфи Липецкий (доменный) и Кузьминский (молотовый) заводы. В Тульском железоделательном округе были основаны пять новых заводов. На Оке выросли Дугненский (доменный) и Мсньшевский (орудийный) заводы. В начале Северной войны Петр обратил особое внимание на деятельность олонецких заводов. Возник Петровский завод (Петрозаводск), Повенецкий, Кончезерский и др. К ним было приписано для заготовки дров и угля 12 тысяч крестьянских дворов. Заводы должны были лить и ковать пушки и якоря. Затем были основаны Пушечный двор в Петербурге, Сестрорецкий завод, где выделывали пушки, ружья, якоря, гвозди, проволоку. На Сестрорецком заводе работало 629 человек.

Начали добывать и обрабатывать железную руду на Урале. Посланный на Урал Андрей Виниус писал: «Та магнитная руда, — сказали опытчики, — такова богата, что из ста фунтов руды выходит тридцать или сорок фунтов самого доброго железа». Из Голландии, где производилось исследование уральской руды, сообщали, что железо такое, что «лутче быть не возможно». Мастера считали русское железо «лучше шведского».

Еще в 1697 г. на Урале началась закладка огромного Невьянского завода — первенца уральской промышленности. Затем железоделательные заводы стали возникать один за другим: Каменский, Уктусский, Алапаевский, Екатеринбургский. С 1712 г. на Урале появляются медеплавильные заводы. В 1725 г. число уральских заводов доходит до одиннадцати. Уже в 1718 г. на русских заводах было выплавлено более шести с половиной миллионов пудов чугуна и несколько тысяч пудов чистой меди (13 % было выплавлено казенными заводами, а 87 % — частными, что свидетельствует о создании благоприятных условий для промышленного развития в России).

На Нерчинских заводах в Сибири добывали свинец и серебро.

Для снабжения армии и флота, для продажи на внутреннем рынке и вывоза за границу были основаны 15 суконных и шерстяных, 11 полотняных и парусных, 14 кожевенных, 9 шелковых, 6 бумажных, много пороховых, канатных и ряд других мануфактур.

Всего к концу царствования Петра в России действовало 221 промышленное предприятие, из них 86 металлургических, металлообрабатывающих, оружейных, пушечных и т. п. предприятий, причем свыше 40 железоделательных, чугунолитейных и медеплавильных заводов были очень крупными.

Из этих 221 предприятия только 21 было основано до Петра и продолжало действовать при нем. Кроме того, ряд предприятий, возникших в 1726–1730 г., проектировался еще при Петре.

По правильному замечанию В. О. Ключевского на современников-наблюдателей деятельность Петра в области народного хозяйства производила большое впечатление. «Россия представлялась им как бы одним заводом; повсюду извлекались из недр земных сокрытые дотоле сокровища, повсюду слышен был стук молотков и топоров; отовсюду текли туда ученые и всяких званий мастера с книгами, инструментами, машинами, и при всех этих работах виден был сам монарх, как мастер и указатель».

Петр понимал нужды отсталой в промышленном отношении России. Он видел то, что сокрыто было от взоров его современников. Так, он предсказывал великое промышленное будущее ковыльной донецкой степи и о найденном там каменном угле говорил, что «сей минерал если не нам, то нашим потомкам пригодится».

Однако не все, созданное Петром, вытекало из естественного развития производительных сил России, не все, возникшее по его повелению или совету, оказывалось прочным и жизнеспособным. Некоторые из основанных при Петре промышленных предприятий оказались тепличными растениями, которые существовали лишь за счет субсидий из казны и скоро захирели. Так, например, закрылась шелковая мануфактура «птенцов гнезда Петрова» Шафирова, Толстого и Меншикова. Но Петр своим практическим умом понимал, что без «приневоливания», без субсидий и льгот, неизбежно предрасполагающих к появлению дутых предприятий, промышленности в отсталой сельскохозяйственной стране не создать.

Развивались также и ремесла, и кустарные промыслы. Появились промыслы, обслуживавшие крупную промышленность (например, производство основы для сукон и бичевы для канатных фабрик). Для ремесленников введены были цехи, которые выбирали старост, следивших за качеством товаров. У цеховых мастеров были ученики, обучавшиеся семь лет.

Бурно растущая промышленность предъявляла большой спрос на рабочую силу. Первое время к петровским заводам и мануфактурам прикрепляли всевозможного рода «гулящий люд», «татей», «мошенников», «винных баб и девок», «колодников», беглых солдат и нищих. Завод в петровские времена в сущности представлял собой род тюрьмы или в лучшем случае заведения для «исправления» «винных людей». Но такого рода «работный люд», конечно, не мог содействовать развитию производительности предприятий. Число же «вольных» людей, нанимавшихся на заводы, было невелико. Чаще всего «вольные» «работные» люди вербовались из числа крепостных крестьян, отпущенных на оброк и уходивших на отхожий промысел, и из разорившихся посадских людей. Обычно при найме «вольных» начинались большие затруднения — не хватало «охочих».

И в крепостнической стране вышли из создавшегося затруднения чисто крепостническим образом. Началось использование рабочей силы народа в принудительном порядке. К 11 уральским заводам Петр прикрепил 25 тысяч казенных крестьян, к олонецким — 12 тысяч. Часто приписывались к заводам казенные крестьяне из отдаленных мест. Они должны были работать на заводах бо́льшую часть года, тратя еще много времени на дорогу. Позднее они почти все время проводили на заводе, получая лишь на короткий срок отпуск для сельскохозяйственных работ. «Приписные» крестьяне находились в чрезвычайно тяжелом положении.

Указом 1721 г. промышленникам и купцам разрешено было покупать для своих предприятий крепостных крестьян. Эти крестьяне получили название «посессионных». Они считались «крепкими» не владельцу, а заводу; завод, а не купец, был их хозяином, и их можно было продать только вместе с заводом. Идя навстречу купцам-предпринимателям, Петр, однако, подчеркивал, что они не дворяне и крепостными крестьянами владеть не могут.

На крупных предприятиях начиная с 1711 г. учреждались ремесленные школы. Сыновья «церковников» и «мастеровых людей» шли «в учение к мастерам разных дел». При уральских горных заводах существовали школы «рудознатцев», литейщиков и других мастеров. Каждый иноземный мастер, работавший на русском заводе, должен был обучить нескольких русских людей.

Батоги, кандалы, каленое железо ждали строптивых. Наготове стояли заводские воинские команды. Слабые гибли сотнями от изнурительной работы и заразных болезней. Спасались бегством в Сибирь, на вольный Яик, на север, в тайгу.

Начались первые волнения «работного люда». В 1715 г. поднялись крестьяне Ребольского погоста, приписанные к Олонецким заводам, и их пришлось усмирять войсками. В 20-х годах заволновался и забастовал «работный люд» «Суконного двора» в Москве, где работало семьсот тридцать человек. В 1724 г. возмущение охватило приписных крестьян липецких и кузьминских заводов.

«Работный люд» того времени почти ничем не отличался от крестьянства, а стихийные волнения «работного люда» — от стихийных крестьянских восстаний.

Заботясь о развитии производительных сил страны, правительство Петра способствовало также улучшению сельского хозяйства. Особым указом была введена уборка хлеба косами вместо стародедовской жатвы серпами. Распространялись новые культуры: виноград, лекарственные травы, табак. Разводились новые породы скота: овцы-мериносы, холмогорский рогатый скот.

В 1715 г. правительство издало особый указ для поощрения посева льна и пенькового промысла. Для надзора за лесами введены были вальдмейстеры, и была основана школа лесничих. В 1723 г. учредили особую контору «для наблюдения за хлебопашеством и продовольствием народа хлебом во время неурожаев».

Однако в области земледелия и скотоводства слабее действовала такая мощная пружина развития народного хозяйства, как нужды армии и флота. Кроме того, не надо забывать, что основой производства оставался подневольный труд крестьянина на маленьком участке земли. Поэтому преобразовательная деятельность Петра в области земледелия и скотоводства была гораздо менее успешна, нежели в промышленности.

Условия для роста промышленности и торговли были созданы ходом развития России еще в XVII в., но деятельность Петра дала мощный толчок, ускоривший этот рост. К концу царствования Петра промышленность и торговля выросли значительно. В общей массе русского вывоза изделия составляли уже 52 %, а сырье — только 48 %. Огромные прибыли поступали в карман купечеству, дворянству, шли в казну.

Подводя итоги своей деятельности, Петр говорил: «Не все ль неволей сделано, а уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел».

Основное значение деятельности Петра заключалось в том, что он стремился преодолеть вековую отсталость России. Но эта попытка не могла увенчаться полным успехом, так как насаждаемая Петром промышленность была крепостнической, не способной разрешить эту задачу, вследствие ограниченных возможностей самой феодальной системы.

Народные движения в начале XVIII в.

Мы уже видели, каково было положение народа при Петре. Крестьянство изнемогало под бременем поборов и повинностей. Тяжко жилось и ремесленному люду, также задавленному налогами и находившемуся в кабале у крупных купцов. Непосильный труд, нищенская плата, жестокие наказания вызывали недовольство «работных людей». Беглые крестьяне, «работные люди», солдаты и казаки со знаменами, копьями, пищалями, пистолетами и рогатинами бродили по русской земле. Недовольство нарастало. Восстания стали неизбежными.

В 1705 г. вспыхнуло восстание в Астрахани.

Астрахань начала XVIII в. была большим торгово-промышленным городом и важной крепостью, в которой стоял большой гарнизон из солдатских полков. Немало было здесь и стрельцов.

В бойкой торговой Астрахани постоянно жили и торговали бухарские, армянские и персидские купцы — «кызылбаши». Появлялись «заморские гости» и из далекой, сказочно богатой Индии. Здесь же процветали различные промыслы: рыболовный, соляной, селитряный и др. На пристанях и промыслах работал многочисленный беглый и гулящий «работный люд».

Начало XVIII в. ознаменовалось ухудшением положения астраханских солдат и стрельцов, посадских и «работных людей». Лучшие рыболовные участки были захвачены крупными купцами, монастырями и воеводами. Астраханский воевода Ржевский произвольно устанавливал налоги, и без того повышенные Петром. Брали с бань, с погребов, с пива, с браги. Почти в два раза был повышен налог на соль, что поставило под угрозу рыболовный промысел. Начался застой в промыслах и торговле. Промысловый и «работный люд» голодал. Привыкший к беспредельному произволу, грубый и жестокий, отрезавший бороды «с кровью», воевода Ржевский стал ненавистен всем «черным людям» Астрахани.

По городу ползли слухи о том, что царь Петр «подменен» и что новые бедствия должны обрушиться на Астрахань. И вот в ночь на 30 июня 1705 г. вспыхнуло восстание.

Спрятавшийся в курятнике воевода Ржевский был убит. С ним вместе было перебито триста «начальных людей» — офицеров, чиновников, иноземцев. Восставшие стрельцы и солдаты, посадские, промысловые и «работные люди», бурлаки и всякий «гулящий люд» избрали свое управление — «старшйну», в состав которой вошли Шелудяк, земский бурмистр Гаврила Ганчиков, стрелец Иван и купец Яков Носов.

Восставшие астраханцы подняли соседние города: Черный Яр, Красный Яр, Гурьев и Терский городок на Северном Кавказе.

Однако попытка поднять восстание среди донских казаков не удалась: астраханцы отправили своих доверенных людей не к верховьям Дона, где было много казачьей «голытьбы» из беглых, а на низовья — в Черкасск, где казацкие старшины, служившие правительству, арестовали астраханских посланцев.

Попытка астраханцев продвинуться вверх по Волге также встретила отпор: в сентябре отряд Андрея Хохлова был отброшен от Царицына. Не удалось пробиться к Астрахани и шедшему на соединение с повстанцами отряду восставших башкир во главе с Димейкой Ишкеевым.

Но весть об астраханском восстании пронеслась по всей стране. Волновался «черный люд» Москвы. В Москве подновляли стены, готовились к обороне, прятали ценности.

По приказу Петра на Астрахань двинулся подкупленный правительством калмыцкий хан Аюк со своей 20-тысячной конницей. Вскоре к стенам мятежной Астрахани подошли с несколькими полками Апраксин и Хованский.

Между тем в Астрахани начался раскол. Купцы и стрелецкая верхушка отошли от движения. Смещен был Ганчиков. Беглый и «гулящий люд», городские «низы», стрельцы и солдаты, во главе которых стояли казак Елисей Зиновьев, Иван Шелудяк, Прохор Носов и др., «раздуванили» имущество астраханской знати и намеревались захватить склады купцов. Купеческая верхушка, примкнувшая было к восстанию, отправила в Оршу к Петру посланцев с повинной. Купцы и духовенство во главе с митрополитом Самсоном открыто высказывали свои верноподданнические чувства. Раскол среди самих астраханцев облегчил подавление восстания.

В марте 1706 г. Шереметев и Аюк подошли к Астрахани. Пали Терки, Черный Яр, Красный Яр, Гурьев. После упорного сопротивления 12 марта восставшие астраханцы сдались. Начались казни…

Прошло лишь полтора года после подавления астраханского восстания, как поднялось восстание на Дону.

После завоевания Азова и появления регулярных войск в Азове, Троицком и Таганроге вольный Дон оказался между двух огней. Теперь царские воеводы угрожали ему и с севера — из Воронежа, и с юга — из Азова. Старинным казацким вольностям приходил конец. Кончалось то время, когда тихий Дон «У Москвы как жить не спрашивал». Царь Петр беспрерывно воевал и требовал от казаков постоянной службы. Тяжела была служба государева. И где только не белели кости лихих донцов!

Издавна тихий Дон давал приют и убежище всякому беглому люду, спасавшемуся от тяжких государевых поборов и повинностей, от притеснений воевод и приказных дьяков, от алчности и лютости бояр и дворян. Старый неписаный закон гласил: «С Дона выдачи нет».

В петровские времена приток беглых на Дон усилился, в верховьях Дона выросли городки «новопришлых» казаков. Здесь гуляла донская казацкая «голытьба».

Южные помещики жаловались, что в казачьих городках живут их беглые «людишки» и «холопы». Скоплением беглого и «гулящего» люда на Дону было обеспокоено и правительство.

И вот по царскому указу к верховьям Дона были посланы отряды для поимки и возвращения беглых: тысячи беглых угоняли на север. «Новопришлые» казаки почуяли беду. Царь нарушал старый закон — требовал, чтобы вольный Дон выдал свободолюбивых сынов своих.

Темной осенней ночью 9 октября 1707 г. на отряд гвардии майора князя Ю. В. Долгорукого, расположившийся у Шульгина-городка, напал со своими «голутвенными» казаками бывший бахмутский атаман, казак Трехизбянской станицы Кондратий Афанасьевич Булавин. Весь отряд Долгорукого был уничтожен.

Начался «сполох». На призыв Булавина откликнулся верхний Дон. «Прелестные письма» бахмутского атамана поднимали станицу за станицей. Но на реку Айдар, где действовал со своей казацкой «голытьбой» Булавин, уже спешил по приказу правительства черкасский атаман «всевеликого войска Донского» Лукьян Максимов со своими низовскими «дюжими» казаками. Передовые отряды Булавина были рассеяны. Сам Булавин отступил на реку Миус. Но восстание ширилось, и вскоре Сечь Запорожская слушала речи бахмутского атамана. Казацкие «дуки» отказались помочь «голутвенному» казачеству донскому, гетман Мазепа требовал у запорожцев выдачи «бунтовщика Кондратия Булавина», но запорожские «гультяи», «ирома» пошли с Булавиным на Дон. Их насчитывалось до трех тысяч человек[16]. Среди запорожских «гультяев» особенно выделяется отряд Тимофея Кардиака[17].

Восстание Булавина подняло не только казаков. Поднялись «работные люди» на воронежских верфях. Вслед за ними восстали воронежские и козловские крепостные крестьяне. Восставшие убивали помещиков и «начальных людей», выбирали на «казачьем кругу» атаманов и есаулов и шли на Дон, к Булавину.

С марта 1708 г. движение приобрело еще больший размах. Ставкой Булавина стал Пристанский городок на Хопре. На призыв Булавина не пахать государственной пашни, расправляться с помещиками, воеводами и «прибыльщиками» откликнулась вся юго-восточная окраина России. Поднялись тамбовские, борисоглебские, валуйские, поволжские крестьяне. На Дону полыхало зарево пожаров. Горели помещичьи дома и дворы, истреблялись «начальные люди».

Но в тылу у Булавина оставался Черкасск с его враждебной восставшим казацкой «старшйной»… Для того чтобы обезопасить себя с тыла, Булавин двинулся на Черкасск. Навстречу ему шли отряды атамана Максимова и полковника Васильева. 9 августа 1708 г. булавинцы и верные царю казаки сошлись на реке Лисковатке. Рядовое казачество из отряда Максимова перешло на сторону Булавина.

Встречаемый во всех станицах по пути хлебом-солью, Булавин 28 апреля 1708 г. подошел к Черкасску. После непродолжительных переговоров 1 мая черкасские казаки перешли на сторону восставших и сдали город Булавину. «Старшйна» была арестована. Через несколько дней арестованные во главе с Лукьяном Максимовым были казнены. 9 мая 1708 г. на войсковом кругу Булавин был избран атаманом «всевеликого войска Донского».

Захваченная в Черкасске царская казна была разделена между казацкой «голытьбой», беглыми и «гулящими людьми». По дешевой цене были распределены между «голытьбой» хлеб и соль. Но беглые и «гулящие люди» не были этим удовлетворены. Они требовали расправы с «низовскими» богатыми казаками и раздела их имущества.

Признавшее Булавина «низовское» казачество, озлобленное и напуганное поведением «голытьбы», замкнулось и ожидало лишь удобного случая, чтобы с ней разделаться.

Между тем Булавин потребовал приостановить наступление правительственных войск на Дон, угрожая уйти со всем войском донским к туркам, на Кубань. Продвижение правительственных войск к Черкасску было приостановлено.

Воспользовавшись этим, Булавин послал несколько отрядов «поднимать встань» в разных местах. Атаман Семен Драный двинулся к слободско-украинским казачьим полкам, Лоскут ушел под Воронеж, а на Волгу, захватив Царицын, вышли отряды «рулящих людей» Павлова и Некрасова.

Сам Булавин с запорожцами и донцами двинулся к Азову. Булавинцы разбили войско, высланное против них из крепости, но не выдержали огня крепостных и корабельных орудий и отступили.

Неудачей Булавина воспользовались низовские «дюжие» казаки. Заговорщики-казаки окружили домик в Черкасске, в котором жил Булавин. Атаман долго отстреливался. Видя, что сопротивление бесполезно и не желая живым отдать себя в руки озверевших врагов, Булавин пустил последнюю пулю себе в висок.

Так умер славный вождь народного восстания, казак Трехизбянской станицы Кондратий Булавин.

Еще 1 июля был разбит у Кривой Луки Семен Драный. Разгромлены были и запорожцы. Вскоре пали Бахмут и Черкасск. Казацкая «старшйна» на коленях, со склоненными знаменами просила прощения у князя Василия Долгорукого, начальствовавшего над войсками, посланными для усмирения восставших. Через некоторое время астраханский губернатор Петр Матвеевич Апраксин разбил повстанцев в Поволжье и взял после ожесточенного сопротивления занятый «гулящими людьми» Царицын. Отчаянно сопротивлялись отряды Никиты Голого, Некрасова и Павлова, но и они были разбиты у Паншина-городка Петром Ивановичем Хованским. Некрасов ушел со своими казаками на Кубань к туркам[18]. Никита Голый с остатками приверженцев продолжал борьбу против правительственных войск до ноября 1708 г. Наконец, окончательно разгромленный у станицы Решетовской, он едва спасся бегством с кучкой казаков.

Так покончено было с восстанием на Дону.

На Булавинское восстание откликнулись многие области русской земли. Волновалось слободско-украинское казачество в городках Острогожске и Коротояке. Шумело Запорожье. Поднималась Волга. Вспыхивали стихийные крестьянские восстания у Смоленска, Нижнего Новгорода, Киевщины. 43 уезда были охвачены крестьянскими восстаниями. Но все эти движения были стихийны, не были связаны друг с другом и поэтому не могли окончиться победой восставших.

Расправа с восставшими была очень жестокой. «Верховские» городки сжигались, мужское их население почти полностью истреблялось. Верховья Дона были включены в состав Воронежской провинции, и здесь установилось крепостное право. Донские казаки попали в полную зависимость от царя.

Третьим крупным восстанием петровских времен было восстание башкир в 1705–1711 гг.

В царствование Петра положение башкирского народа ухудшилось. Когда в предгорьях Урала возникли заводы, у башкир стали отбирать лучшие угодья и земли. Насильственное крещение башкир, тяжелая повинность, которую они должны были нести на лесных разработках, обилие налогов, угон лошадей — все это усиливало возмущение свободолюбивого народа.

Толчком к восстанию послужило появление в Башкирии царских «прибыльщиков», которые установили семьдесят два налога, в том числе налог… на черные и серые глаза! На черные — два алтына, на серые — восемь алтын.

Башкиры поднялись. К повстанцам, которыми предводительствовали Дюмей и Иман-Батыр, примкнула и башкирская знать, в том числе князья Алдар и Кусюм. Вскоре эти князья встали во главе восстания.

Алдар и Кусюм мечтали об образовании башкирского мусульманского государства, которое находилось бы под покровительством Турции и Крыма. Для переговоров с крымским ханом и турецким султаном был послан один из руководителей восстания — Мурат. На обратном пути Мурат поднял восстание на Северном Кавказе. Чеченцы осадили Терский Городок, но воевода Вельяминов отбил горцев, а захваченный им в плен Мурат был казнен.

Освободительное движение захватывало все новые народности. Восстали татары, мари, удмурты, чуваши. Башкирское восстание стало общенародным. Башкирская знать — батыры, мурзы и муллы испугались размаха движения и стали искать сближения с правительством. Хованский, действовавший со своим войском у Казани, вступил с ними в переговоры. В 1708 г. башкирская знать, в том числе Кусюм, отошла от освободительного движения.

После того еще долго продолжали действовать отдельные небольшие отряды повстанцев. К 1711 г. правительству удалось окончательно подавить восстание башкир.

Таковы были крупнейшие народные движения начала XVIII в. Крестьянство, казаки, угнетенные народы России поднимались против непосильных государственных поборов и повинностей, против притеснений и произвола царских воевод и чиновников, против того перенапряжения всех сил народа, которое стало обычным при Петре. Народ восставал против такого порядка, при котором с него сдирали три шкуры, — против самодержавного и крепостнического гнета, против национального угнетения.

Но эти восстания отнюдь не были направлены против петровских новшеств и преобразований. Восставшие не отстаивали реакционных московских порядков. Народные движения начала XVIII в. ни в коем случае нельзя сравнивать со стрелецкими восстаниями и с заговорами бояр против Петра.

Враги преобразований

Трудным делом было преобразование Русского государства. Чем больше крепла новая Россия, тем яростнее становились ее враги. Цепко держались за жизнь осколки старого, ветхозаветного. Льстивший царю в глаза и ненавидевший его втайне двуличный вельможа, вернувшись из дворца в свои хоромы, скинув с себя «иноземное обличье» и в сердцах сорвав парик, давал волю душившей его ярости. В монастырях злобно шептались ненавидевшие Петра и ненавистные ему, «поедавшие чужие труды» монахи, настоятели, игумены. «Юродивые» и нищие распространяли нелепые слухи о царе-самозванце, подмененном в «Стекольном» (Стокгольме). Творя двуперстное крестное знамение, московский купец-раскольник призывал громы небесные на царя-антихриста — Петра. В дебрях глухой северной тайги, в скитах сжигали себя раскольники. Заветной мечтой ревнителей старины было убийство царя.

Общим знаменем врагов петровских преобразований стал царевич Алексей Петрович, сын Петра от первой жены Евдокии Лопухиной, родившийся в 1690 г.

Петру, занятому в первые годы после женитьбы «марсовыми делами» да «нептуновыми потехами», а в последующие — войнами, поездками за границу, государственными делами, некогда было заниматься своим сыном. Алексей рос в тереме, воспитываемый мамками да матерью, поклонницей старозаветной московской жизни. Ограниченная, мелочная и злобная, но честолюбивая и властная недоброжелательница Петра, Евдокия не могла простить своему 17-летнему мужу ни его увлечений «потехами», ни его постоянных отлучек от семьи, не понимала и не разделяла его стремлений. Муж и жена не понимали друг друга. Петр искал друга — находил врага. Евдокия хотела старозаветной, размеренной жизни московской царицы, Петр «потчевал» ее «марсовыми делами» да «нептуновыми потехами». Разлад рос. Такие взаимоотношения между родителями не могли не отразиться на сыне. Алексей должен был стать на чью-то сторону, но отцу было не до него, а мать внушала мальчику неприязнь к отцу, к тем, кто его окружал, к его делам.

«К отцу моему непослушания и что не хотел того делать, что ему угодно, причина та, что с младенчества жил с мамою и с девками, где ничему иному не обучился, кроме избных забав, а больше научился ханжить, к чему я от натуры склонен», — признавался накануне смерти сам Алексей.

Когда ему исполнилось 6 лет, мамок сменил воспитатель Никифор Вяземский, человек ничтожный, которого не уважал и сам царевич, не раз впоследствии дравший своего дядьку за волосы.

Когда Евдокия Лопухина была пострижена в монахини, воспитанием Алексея стали ведать сестры Петра. В это время царевича окружали «кавалеры» — Вяземские (Никифор, Сергей, Лев, Петр), Нарышкины (Василий, Михаил, Алексей), Абрам Лопухин, попы Яков Игнатьев и Леонтий Меншиков — люди старомосковского склада, недоброжелатели Петра.

Петр приставил учителем и воспитателем к царевичу барона Гюйссена. Новый учитель стал было обучать царевича языкам, истории, географии, фортификации, артиллерии, навигации. Но Алексей не взлюбил учения, ибо оно ему «зело противно и чинил то с великой леностью, только чтобы время в том проходило, а охоты к тому не имел». Зато у него все больше росла охота «конверсацию иметь с попами и чернецами».

Враги петровских преобразований объединились вокруг царевича. Реакционные бояре и священники, сплотившиеся вокруг Алексея, составили настоящий кружок заговорщиков с «циферной азбукой» (шифром), прозвищами и т. д. Алексей продолжал поддерживать отношения со своей матерью, заключенной Петром в монастырь. В 1707 г. Алексей посетил Евдокию Федоровну. Петр узнал об этом свидании.

Петр неоднократно пытался направить Алексея на верный путь, заставить его отойти от «скверны», воспитать в нем государственного деятеля и достойного себе преемника. С этой целью он давал ему поручения, старался втянуть сына в свое большое дело, заинтересовать его, пробудить в нем полководца и государя.

В 1707–1708 гг. Алексей по поручению отца собирал хлеб и войска в Смоленске, ездил в Борисов и Минск, наблюдал за укреплением Московской фортеции, отсылал в Петербург шведских «полонянников». В 1709 г. он приводил полки к отцу в Сумы. Однако Алексей служил своему отцу и государю со все растущей неохотой и нерадивостью и заслужил упреки Петра. Письма отца к сыну и сына к отцу становились все реже, зато оживилась переписка царевича с друзьями.

Среди духовенства и боярства, окружавшего Алексея, открыто говорили о том, что смерть Петра явилась бы сущим благодеянием. Алексей вслух мечтал о том, как, став царем, он разрушит Петербург, отдаст море шведам, распустит армию, уничтожит флот, вернется к порядкам, заведенным дедом, зимой будет жить в Москве, а летом — в Ярославле.

Разлад отца с сыном рос. Петр с беспокойством следил за поведением Алексея.

Желая примирить Алексея со своим великим делом, со своими нововведениями, Петр в 1709 г. вызвал наследника за границу, в Дрезден, где повелевал ему жить «честно» и «прилежать больше к учению, и именно языкам, которые уже учишь, немецкий и французский, геометрии и фортификации, также отчасти и политических дел».

Но Алексей, как бы олицетворявший собой уходящую в прошлое старомосковскую Русь, в отличие от отца, любил богословие, священные книги, «деяния отцов церкви», схоластику и терпеть не мог положительные знания и науки, математику, черчение, артиллерию, фортификацию. Неразвитый и ленивый, но злобный Алексей трусливо, но упрямо шел против воли Петра, стремившегося воспитать наследника, который был бы достоин его. Алексей ссылался на то, что он «памяти весьма лишен и весьма силами умными и телесными от различных болезней ослаблен и не потребен стал к толикого народа правлению».

Стараясь сблизить сына с иноземцами, Петр еще в 1707 г. решил женить Алексея на немецкой принцессе Шарлотте Вольдфенбюттельской. Алексей встретился с Шарлоттой в 1710 г. в Шлакенберге и не взлюбил принцессу с первого же взгляда. Царевич просил предоставить ему возможность выбора между несколькими невестами, но Петр был непреклонен, и 14 октября 1711 г. в Торгау (Саксония) брак был заключен.

Супруги были чужими друг другу людьми. Шарлотта даже не знала русского языка. В 1715 г. у них родился сын Петр (будущий император Петр II), а через несколько дней Шарлотта умерла.

После смерти Шарлотты взаимоотношения между отцом и сыном обострились еще больше. «Не токмо дела воинские и прочие отца моего дела, но и самая его особа зело мне омерзела», — писал он об отце. Алексей ненавидел и боялся Петра. Являться к отцу, разговаривать с ним для Алексея было хуже каторги.

Когда он вернулся из-за границы и Петр хотел ему, как и всем молодым людям, учинить экзамен, царевич, чтобы избавиться от этой неприятной для него процедуры, выстрелил себе в руку из пистолета и опалил ее порохом.

Видя явное несочувствие сына своему делу, Петр решил объясниться с сыном прямо. Он вручил сыну письмо — «Объявление сыну моему», в котором требовал, чтобы Алексей изменил свое поведение, ибо «лучше будь чужой добрый, чем свой непотребный». Алексей ответил отказом от престола. Петр ему не поверил. Он понимал, что приверженное старине боярство будет считать Алексея законным наследником, а, вступив на престол, Алексей вернет старые порядки. Взоры царевича были обращены не в будущее, а в прошлое.

Петр попытался еще раз воздействовать на сына и написал ему второе письмо — «Последнее напоминание еще». В ответ Алексей просил разрешения ему уйти в монастырь. Но в искренность сына Петр снова не поверил и был прав. Приятель Алексея Кикин говорил царевичу: «Ведь клобук не прибит к голове, можно его и снять».

Когда же в 1716 г. Петр, находившийся в это время за границей, потребовал, чтобы царевич либо приехал к нему, либо шел в монастырь, угрожая в противном случае поступить с ним, как со «злодеем», Алексей поехал за границу, но не к Петру, а в Вену — просить помощи у императора против отца. Путь измены Родине был уже знаком Алексею — до этого он вел секретные переговоры с шведским министром Герцем.

Император Карл VI взял его под свое покровительство и предоставил ему приют в неаполитанском замке Сент-Эльмо, где Алексей поселился вместе со своей любовницей Ефросиньей. Сюда, в Неаполь прибыли посланные царем Александр Румянцев и Петр Толстой. Несмотря на страх, который царевич испытывал перед отцом, Толстому удалось уговорить его вернуться в Россию. В январе 1718 г. Алексей был уже в Москве, а 3 февраля произошло первое свидание отца с сыном.

Петр обещал Алексею «милость», если он назовет своих сообщников. Алексей назвал Кикина, Вяземского, царевну Марию Алексеевну. Арестовали Якова Игнатьева, Абрама Лопухина и др. Привлечена была к розыску и Евдокия Лопухина, и близкие к ней архиепископ Досифей и майор Глебов. Глебов после пытки кнутом, раскаленным железом и углями был посажен на кол. Кикин и Досифей были колесованы. Многих придворных дам били батогами. Вскоре начался допрос любовницы Алексея — Ефросиньи и, наконец, самого Алексея. В Петергофе Алексея и Ефросинью тайно допрашивал сам Петр. Царевич был заключен в Петропавловскую крепость. Уличенный Алексей показал, что «ежели бы бунтовщики меня когда-нибудь позвали», он бы возглавил заговор. Виновность царевича была установлена.

Петр тяжело переживал измену сына. В Петре боролись два человека — отец и государь. Алексей был его единственным сыном, плотью от плоти его, он был «свой», но «свой непотребный». Пощадить сына — значило пощадить государственного преступника, казнить преступника означало убить сына, пусть «непотребного», не оправдавшего надежд, принесшего Петру одни разочарования, но все же родного. Кто победит в Петре — царь или отец?

И победил царь.

Особая комиссия в составе 127 человек вынесла царевичу смертный приговор за то, что он «намерен был овладеть престолом через бунтовщиков, чрез чужестранную цесарскую помощь и иноземные войска, с разорением всего государства».

26 июня 1718 г. царевича Алексея не стало. Тело его лежало в Трубецком раскате Петропавловской крепости, в одном из казематов, куда он был заключен.

Мы не знаем обстоятельств смерти Алексея. Был ли приведен в исполнение приговор над царевичем, как и кем была совершена казнь, кто присутствовал при ней, умер ли царевич Алексей до исполнения приговора — все это неизвестно. Среди современников ходили слухи о том, что царевичу сам Петр отрубил голову, толковали о том, что ему открыли вены. Никто из современников не считал его смерть естественной. Правительственное сообщение гласило, что царевич скончался при чтении приговора от удара. Сохранилось письмо Александра Румянцева, из которого следует, что царевич Алексей был задушен подушками автором письма, Бутурлиным, Толстым и Ушаковым.

Устрялов, первым опубликовавший материал о деле Алексея Петровича, сообщает, что царевич скончался вследствие пыток, которым его подвергли в 8 часов утра 26 июня.

По странной иронии истории Петропавловская крепость, воздвигнутая Петром для того, чтобы «грозить шведам», никогда крепостью не была, а превратилась в тюрьму, первым заключенным которой стал сын ее основателя и строителя.

«Гнездо Петрово»

Нелегко было царю Петру совершать свои великие дела. Мы уже видели, какое противодействие встречал Петр среди близких к престолу боярских и дворянских кругов и даже в собственной семье. Нелегко было преодолеть косность русского дворянства. Недаром Иван Посошков говорил: «Наш монарх на гору еще самдесять тянет, а под гору миллионы тянут». Петр жаловался Екатерине: «Левшею не умею владеть, а в одной руке принужден держать шпагу и перо а помощников сколько, сама знаешь». Тем более заслуживают внимания те, кто, несмотря на трудности, по мере сил помогали Петру в его преобразованиях.

Сподвижниками Петра были люди различного происхождения. Его окружали и старинные боярские роды, правившие Русью еще в XVII в.: Долгорукие, Голицыны, Головины, Шереметевы, Бутурлины, Ромодановские. Среди «птенцов гнезда Петрова» было немало и новых людей из столичных дворянских родов: тут и знаменитый историк Василий Никитич Татищев; тут и искуснейший дипломат, «умнейшая голова в России» (как отозвался о нем французский посол Кампредон) граф Петр Толстой; тут и известный русский адмирал граф Апраксин, сват и друг царя, но тайный враг его преобразований и многие другие. Немало иноземцев стали влиятельными людьми и ближайшими соратниками Петра.

Чувствуя недостаток в деятельных, умных и преданных делу людях из дворянства и никогда, в отличие от своих предков, не придавая значения «породе», Петр приближал к себе людей и «из самого подлого рода».

Среди этих приближенных незнатного происхождения особенно выделяется торговавший в детстве пирожками сын придворного конюха Александр Данилович Меншиков — президент Военной коллегии, губернатор и «светлейший» князь. Высокого роста, худощавый, с красивым лицом, Меншиков сразу же обращал на себя внимание. Умный, деятельный, ловкий, отличавшийся ясностью речи и мысли, исключительно храбрый (стоит вспомнить его действия во время штурма Нотебурга, в битве на Неве, в Полтавской «баталии»), преданный царю Меншиков был ближайшим помощником преобразователя. Головокружительная карьера Меншикова от царского денщика до «светлейшего», его честолюбие многим очень не нравились, и «всесильного голиафа» (так называли «светлейшего») ненавидели и боялись. Полководец и государственный муж, Меншиков был вместе с тем любимым другом Петра. Петр души не чаял в своем «Алексашке», хотя не раз поколачивал его и грозил всеми карами за казнокрадство и взяточничество в мирное время и за грабеж во время войны. Возмущенный действиями Меншикова, Петр однажды писал Екатерине: «Меншиков в беззаконии зачат, во грехах родила мать его и в плутовстве скончает живот свой». И все-таки это был самый близкий Петру человек, правая рука Петра.

Среди «птенцов гнезда Петрова» было немало и других людей из сословия «ниже шляхества». Сын музыканта, в детстве пасший свиней, — впоследствии генерал-прокурор, буйный и сварливый Ягужинский. Крещеный еврей, сын пленного, «сиделец» в лавке — впоследствии посол и канцлер, умный и сдержанный Петр Шафиров. Бывший юнга португальского корабля — петербургский генерал-полицмейстер Девьер. Бывший дворецкий Шереметева — обер-инспектор московской ратуши, архангельский вице-губернатор Курбатов. В прошлом крестьянин — обер-фискал Нестеров. Посадский человек — обер-секретарь Макаров и многие другие.

Среди деятелей петровской поры особо стоит «прибыльщик» Иван Тихонович Посошков — ученый-самородок, ремесленник из крестьян, развивший в своей «Книге о скудости и богатстве» своеобразный замысел всестороннего переустройства Русского государства. Посошков выступал против помещиков, требуя перевода всех крестьян на положение государственных. Он обосновывал свое мнение тем, что «крестьянам помещики не вековые владельцы, того ради не весьма их берегут, а прямой их владелец Всероссийский Самодержец». Забота правительства, по мнению Посошкова, должна была быть направлена на разработку отечественных природных богатств. «Когда у нас разовьется собственная промышленность, тогда иноземцы будут к нам ласковее, прежнюю свою гордость всю отложат и за нами станут гоняться». Среди толпы царедворцев и близких царю людей, среди «птенцов гнезда Петрова» разной степени ума и предприимчивости, разных понятий о долге, честности, преданности делу, но, так или иначе, в меру сил своих и способностей помогавших царю «тянуть» Россию «на гору», выделяется величавая фигура самого Петра.

Петр I как воспитатель русского общества

Изучивший ряд наук, в совершенстве владевший «уметельными науками» — ремеслами, беспрестанно, как ни один государь в мире, разъезжавший по чужим странам, Петр острее, чем кто-либо из его современников — русских людей конца XVII и начала XVIII в., чувствовал отсталость России.

Невежество сочеталось в русской знати с нежеланием отходить от стародедовских обычаев как в большом, так и в мелочах. Русская знать не только боялась «наук» и «латинства», но не хотела сбросить с себя длинное и тяжелое старинное платье с рукавами до колен, остричь бороду и усы.

Для Петра же старорусская одежда и борода были признаком «ревнителя» старины, которую он так ненавидел. И Петр, вернувшись из-за границы в 1698 г., заставил русских людей остричь бороды, а если кто с ней не желал расстаться, то с тех царь приказал «имать по штидесят рублей с человека».

Особыми указами 1700–1701 гг. Петр установил ношение верхнего платья венгерского, саксонского и французского образца. Сапоги, башмаки и шапки вводились немецкие. Женщины же должны были носить все немецкое: платья, юбки, башмаки и шляпы.

Русские люди начали носить короткие камзолы и кафтаны, ботфорты, напудренные парики. С привычным платьем и бородой расставались неохотно. Но портным было запрещено шить одежду русского образца, купцам за торговлю русским платьем грозили кнутом и каторгой, а за ношение русского платья и бород штрафовали на улицах караульные. Был введен особый знак для тех, кто хотел носить бороду и заплатил налог: на железной дощечке изображена была борода и выбита надпись — «деньги взяты». Только духовенство и крестьян не трогали — им бороды оставили.

Петр боролся со всем старым и вводил все новое, не задумываясь над тем, нужно ли было упразднять это старое.

И если часть русского боярства упрямо держалась старины и в большом и в мелочах, то так же упрямо вводил новое и в крупном, и в ничтожном государь Петр Алексеевич, не пытаясь разобраться в том, целесообразны ли его «заморские» нововведения.

В самом деле, изменились ли образ мысли, натура и привычки какого-нибудь старого боярина Буйносова от того, что он остриг бороду и, кряхтя, отдуваясь и ворча, облачился в иноземное узкое платье? Ничем.

Петр до конца своей жизни так и не мог «очистить пшеницу от плевел» и, европеизируя Русь, вводил и то, что было необходимо для ее дальнейшего развития и укрепления, и то, что было бесполезно и чужеродно и вызывало законное недоумение и недовольство.

Недаром А. К. Толстой в своей шуточной «Истории государства Российского» писал о Петре, о его поездке за границу:

Вернувшись оттуда,

Он гладко нас обрил,

А к святкам, так, что чудо,

В голландцев нарядил.

Засоряя иноземным русский быт и русский язык, Петр задал трудную задачу потомкам. В общественных верхах привились и иноземное платье, и «политес», и «заморское язычие» голландское, французское, немецкое, и очисткой русского языка должны были заниматься и Ломоносов, и Тредиаковский, и Сумароков, и Пушкин.

«Кашица», заваренная, по образному выражению А. К. Толстого, из «заморских круп» государем Петром Алексеевичем, так как свои крупы были «сорные», оказалась и «солона», и «крутенька», а расхлебывать ее пришлось «детушкам».

Петр, правда, говорил, что Западная Европа ему нужна на десять лет, а потом он повернется к ней спиной и провозгласит: «Да будет отныне в России все русское», но это были слова, мало вязавшиеся с действительностью.

Со времен Петра берет начало так иронически встреченное русским народом (о чем, как мы увидим дальше, говорит русское народное творчество) и так глубоко укоренившееся среди русской знати то самое «чужебесие», преклонение пред всем «иноземным», «заморским», против которого в царствование «Тишайшего» так ратовал верный сын славянства Юрий Крижанич.

Именно оно привело к тому, что все свое, русское казалось грубым, «варварским», «низким», а на все «заморское» взирали с обожанием; с отвращением относились к родному языку и заменили свою замечательную, богатую и красивую русскую речь «язычием» вначале голландско-немецким, потом французским; позволили приезжим чужестранцам сомнительного происхождения и с темной биографией, «заморским» и своим, «истинно-русским», как они сами себя называли, немцам из потомков остзейских баронов сесть на шею народу.

И если грозного царя Петра вся эта иноземная свора боялась и не решалась действовать открыто, то, когда на престоле оказались его бездарные преемники, «напасть немецкая» развернулась вовсю и своей деятельностью во всех порах Российского государства ввела режим страха и угрозы, безначалия и казнокрадства, насаждая культ преклонения перед всем иностранным.

С 1700 г. Петр ввел в России принятое в европейских странах летоисчисление «от рождения Христова» вместо летоисчисления «от сотворения мира», принятого в древней Руси. Новый год начинался теперь с 1 января, как во всем мире, а не с 1 сентября, как это было на Руси до реформы.

В 1703 г. сперва в Москве, а затем в Петербурге стала издаваться первая русская газета «Ведомости», которую редактировал сам Петр. Неудобный старый церковно-славянский шрифт Петр заменил своего же изобретения латинизированным шрифтом, которым, с небольшими изменениями, мы пользуемся сейчас. В 1710 г. этот гражданский шрифт был введен повсеместно.

С 1704 г. были установлены определенные правила градостроительства. В Москве, в Кремле и Китай-городе было разрешено строить только каменные дома. В Петербурге строились дома определенного образца. Введено было мощение улиц булыжником и уличное освещение.

В 1702 г. в Москве начала работать «Комидиальная деревянная храмина» — первый постоянный театр, где подвизалась выписанная из Данцига труппа Куншта. При труппе было театральное училище, где учились дети подьячих.

Петр настойчиво изменял быт дворянства и купечества. Внешне русские дворяне уже ничем не отличались от своих западноевропейских собратьев. Одевались они в иноземное платье, пудрили свои парики, в их языке было много иностранных слов и оборотов речи. В своем обращении друг с другом дворяне руководствовались трижды издававшейся по приказу Петра книгой «Приклады, како пишутся комплименты разные», в быту — книгой «Юности честное зерцало», где глубокомысленно советовалось: «Обрежь свои ногти, да не явится, якобы оные бархатом обшиты… Не хватай перьвой в блюдо и не жри, как свинья… Не сопи, когда яси… Ногами не мотай, не облизывай перстов, не грызи костей. Зубов ножом не чисти… Ешь, что перед тобой лежит, а инде не хватай… Над ествой не чавкай, как свинья, и головы не чеши… Часто чихать, сморкать и кашлять не пригоже… Около своей тарелки не делай забора из костей, корок хлеба и прочего».

26 ноября 1718 г. был обнародован указ об ассамблеях. «Ассамблеи, — говорилось в указе, — слово французское, которого на русском языке одним словом выразить невозможно, но обстоятельно сказать: вольное в котором доме собрание или съезд делается не для только забавы, но и для дела; ибо тут может друг друга видеть и о всякой нужде переговорить, также слышать, что где делается, при том же и забава. А каким образом оные ассамблеи отправлять: то определяется ниже сего пунктом». Далее следовали подробно разработанные правила устройства ассамблей.

Ассамблеи устраивали поочередно знатные люди. В одном зале танцевали, в других комнатах пили, курили, играли в шашки, шахматы, карты, вели деловые разговоры. Танцевали да упаду, пили тоже до упаду, особенно когда в дело вступал знаменитый «кубок большого орла» — огромный бокал, который должен был выпить провинившийся в нарушении ассамблейных правил. Часто этот бокал преподносил виновнику сам Петр — большой любитель ассамблей. Когда хмель ударял в дворянскую голову, наспех нанесенная позолота европейского «политеса» слетала, «благородные» дворяне валялись пьяные, ругались и дрались. Девицы и дамы, осовелые, тупо поглядывали по сторонам, не произнося ни слова, или танцевали так же молча и деловито, до полного изнеможения.

С таким же рвением, с каким он заставлял русских людей стричь бороды, надевать парики и камзолы и танцевать на ассамблеях, Петр старался приобщить русское общество к просвещению европейских стран.

Всюду, куда бы ни приезжал Петр, он прежде всего со свойственным ему страстным влечением ко всем отраслям знания знакомился с учеными, посещал академии, музеи, университеты, лаборатории, искал «раритеты», «монстры», «куриозите».

В Амстердаме он подружился с бургомистром Витзеном, географом и этнографом, и связь между ними не прекращалась и в дальнейшем. Немало различных «куриозите», минералов, рукописей получил Витзен от не забывавшего его русского царя. Здесь же Петр посетил кабинет знаменитого анатома, изобретателя способа сохранения анатомических препаратов — доктора Райша и очень интересовался его трудами.

В Лейдене Петр осматривал университет и знакомился с его анатомическим театром. В Дельфе Петр впервые заглянул в микроскоп, показанный ему Левенгуком. Заинтересовавшись ботаническими садами Амстердама, Петр завел собственную коллекцию.

В Англии Петр посетил Королевское общество, Оксфордский университет, монетный двор, директором которого был великий математик Исаак Ньютон, Гринвичскую обсерваторию, где беседовал с известным математиком и астрономом Раллеем.

В 1711 г. Петр познакомился с Лейбницем, который еще за несколько лет до того составил по просьбе царя докладную записку о развитии наук и просвещения в России.

Любя и ценя науку, Петр гордился избранием его в 1717 г. членом Французской Академии Наук. Он знал истинную цену; знаниям и был польщен подобной оценкой составленной им карты Каспийского моря.

Петр любил прежде всего точные науки, так как это были знания, приложимые в тех делах, которые его интересовали больше всего, — в артиллерии, кораблестроении, фортификации. Позднее Петр увлекся естественными науками, из которых его больше всего привлекли анатомия и лекарственная ботаника — знания, легко приложимые к делу.

Петр не был чужд и гуманитарным наукам, хотя и здесь он искал прежде всего пользу. Вот почему его больше всего привлекали юридические и политические науки, необходимые для государственного управления и суда, а также для воспитания подданных.

Заботой Петра о воспитании в его подданных любви к отечеству объясняется его интерес к исторической науке, редактирование им «Истории Свейской войны», его предписания о сборе летописей и грамот для составления отечественной истории. «Он усиленно занят был также составлением истории собственного царствования и в это дело вносил немало личного труда», — замечает академик М. М. Богословский.

Петр деятельно вводил науку в жизнь. Была отправлена экспедиция на север для отыскания северного пути в Индию. На восток готовилась экспедиция Беринга, которому было поручено выяснить, соединяется ли Азия с Америкой. В 1723 г. предполагалось отправить экспедицию в Индию через остров Мадагаскар. Составлялись первые карты природных богатств России, ее путей и дорог. В петровскую кунсткамеру собирались редкие вещи. В Сенат свозились жалованные грамоты и другие древние рукописи. Переводились и печатались книги по кораблестроению, артиллерии, фортификации, архитектуре, математике. При «навигацкой школе» в Москве была учреждена первая в России астрономическая обсерватория.

Были открыты инженерная и медицинская школы в Москве, Морская Академия в Петербурге, школа для подьячих, ремесленные школы при крупных предприятиях.

В 1705 г. в Москве на Покровке была основана «гимназия» ученого пастора Глюка, где учили географии, политике, латинскому, греческому, древнееврейскому, французскому, немецкому языкам, верховой езде, танцам. Среди учеников гимназии наряду с князем Барятинским и Бутурлиным учились дети солдат и посадских, получавшие от государства «жалование», размер которого зависел от успехов в учении. Существовала Славяно-греко-латинская академия в Москве, где обучались языкам, риторике, богословию.

Пытаясь ввести и более широкое народное обучение, Петр открывал в провинциальных городах так называемые «циферные» школы, где обучали письму, арифметике и географии. Но заставить родителей отдавать своих детей в эти школы было не так легко. Учителя, бывшие питомцы московской математической школы, приезжая на место, не находили учеников. Воеводы отправляли особые воинские команды набирать учеников, но посадские всячески старались уклониться от «циферной» повинности, боясь, что их дети, попав в школу, отвлекутся от ремесла и торговли.

Таким настроениям потакало духовенство. Правда, епископов заставляли открыть свои, епархиальные школы (к 1725 г. существовало 46 епархиальных школ), но духовенство не могло отрешиться от недоверия к светской науке.

Учеников, набранных в школу, держали, как в тюрьме, боясь побегов, которые случались неоднократно. Дисциплина была жестокая, палочная. Даже в дворянской Морской Академии в каждом классе во время занятий стояли отставные солдаты с хлыстами в руках, готовые в любое мгновение «навести порядок».

Грубо и жестоко искоренял Петр косность и отсталость в науке, в быту — изменял даже внешней облик русских людей, «не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства»[19].

Несмотря на сопротивление, которое оказывалось просветительной деятельности Петра, несмотря на косность и приверженность старине, школьное образование в России привилось и распространилось. Для учеников различных школ по приказу государя составлялись и печатались учебники и учебные пособия. Начало народному просвещению было положено.

При Петре развернулась деятельность первых русских ученых. Среди них особенно выделяются: первый русский писатель по вопросам народного хозяйства Иван Посошков, о котором мы уже говорили выше; математик Магницкий, написавший первый русский учебник по математике, по которому учился Ломоносов; переводчик, историк и астроном Копиевский; Скорняков-Писарев, которому принадлежит первое напечатанное на русском языке сочинение по механике; даровитый изобретатель, токарь, механик и писатель Нартов; историки, филологи, философы и физики братья Лихуды, Иоанникий и Софроний; филолог и историк Поликарпов; Макаров, кабинет-секретарь Петра, написавший под его редакцией «Историю Свейской войны», географ, краевед, историк и зодчий Ремезов; блестящий оратор и писатель, богослов, правовед, крупнейший общественный и церковный деятель, страстный поборник петровских реформ Феофан Прокопович; Василий Никитич Татищев, «отец русской истории», основатель государственных горных заводов на Урале и первых горнозаводских школ, дипломат и государственный деятель.

Нельзя забывать также имя Петра Васильевича Постникова, первого русского, получившего ученую степень. Падуанским университетом, в котором он воспитывался, Постникову была присуждена степень доктора философии и медицины. Впоследствии этот истинный ученый, ученый по призванию совершенствовался в Пражском и Лейденском университетах.

Бывший холоп Шереметева Курбатов замышлял учреждение в Петербурге и Москве «Академии свободных наук» по примеру европейских, а молодой «птенец гнезда Петрова» Федор Салтыков предлагал открыть во всех восьми русских губерниях «академии», т. е. университеты, и учредить при них особые библиотеки по образцу Кембриджской и Оксфордской.

Эти замыслы вскоре начали осуществляться. Перед самой смертью Петр подписал указ о создании Академии Наук, а при ней — университета и гимназии (открыты они были уже при Екатерине I).

Заслуга Петра в деле развития русской науки и просвещения заключалась в том, что он дал возможность шире развернуться гению русского народа, создал условия, при которых веками накопленные знания, опыт и народная мудрость могли дать больший эффект, так как были освобождены от мертвящей опеки церкви и богословия.

Петр развивал светскую науку, полезную стране, и поощрял смелые мысли и действия, если они, конечно, не противоречили интересам дворянского государства. Он шире открыл дорогу в науку людям из «породы» ниже «шляхетства». И его преобразования послужили величайшим толчком в развитии русской науки.

Полководческое и флотоводческое искусство Петра I

Петр Великий, воин по призванию, был широко образованным полководцем, прекрасно изучившим все отрасли современного ему военного искусства.

С детства он был частым посетителем Оружейной палаты, где его интересовали то «винтовальная пищаль», то «пищаль завесная», то двухствольное ружье. В тринадцать лет Петр уже прочитал «Книгу огнестрельную». В дальнейшем он прошел хорошую выучку и у русских военачальников — Головина и Ромодановского, и у генералов-иноземцев — Гордона и Менезиуса, в «потехах» изучил на опыте приемы воинского искусства.

Любя военное дело до самозабвения, «делая непрестанно экзерцицию», Петр, по словам А. А. Матвеева, «начав от барабанщичья чина, солдатские чины прямыми заслугами своими прошел». Только в 1691 г. царь надел на себя «сержантовский кафтан». В продолжение всего Азовского похода мы видим Петра «бомбардиром» и только в конце похода — «капитаном». Во время беломорского плавания 1694 г. Петр — скромный «шипгер» (шкипер) и только после Полтавской победы получает чин «адмирала», в котором однажды ему отказали.

Все свои чины Петр «заслужил», как любой из его военачальников.

Петр был настойчив, не терялся при первых неудачах, трезво оценивал положение и силы врага. Вера в себя, неизменное присутствие духа, неутомимая воля к обновлению во всем — от мундира до пушки, от порядка набора войск до приемов стратегии — все эти черты отличают Петра как великого полководца-преобразователя. Совершенствуя русское военное искусство, Петр исходил из воинского опыта народа и особенно высоко ценил ратное искусство Ивана Грозного. Петр поставил русское военное искусство на значительную высоту, внеся в него много такого, что спустя более чем полвека было новинкой в Западной Европе, и создал русскую военную школу, которую блестяще продолжил и развил «архирусский (по выражению Энгельса) генерал» Александр Васильевич Суворов.

Стратегические и тактические принципы Петра можно свести к следующим положениям, вошедшим в «Устав воинский». Бой — средство войны. Цель его — уничтожение противника. Успех боя зависит от согласованных действий всех видов оружия. В основе его лежит маневр.

Петр не придерживался классической линейной тактики, полагая, что линейное построение войск в бою отнюдь не обязывает ни к равномерному распределению сил, ни к прямолинейному движению на противника. Петр требовал такого построения для боя, которое было бы наиболее целесообразно в данных условиях. От артиллерии требовалось, чтобы она маневрировала совместно с пехотой и конницей, что для того времени было нововведением.

Петр готовился к бою, как к «зело опасному делу», и подготовка к нему отличалась исключительной тщательностью. Деятельное использование одержанной победы завершало успехи на поле боя.

В каждой военной кампании у Петра был подробно разработанный стратегический план, который он неуклонно выполнял до полного разгрома или капитуляции врага.

Противник кордонной системы, Петр стремился к сосредоточению сил в одном месте для нанесения решающего удара. В наступлении Петр достигал исключительной маневренности, в обороне всегда был активен и стремился как можно скорей нанести противнику ответный удар. Для него оборона была способом подготовки наступления.

Венцом стратегии и тактики Петра является Полтавская битва. В кампанию 1708–1709 гг. Петр завлек Карла на необъятные русские равнины, «оголодил» шведов, измотал «малой войной», избегая «генеральной баталии», и, накопив силу, в благоприятный час искусно подготовленным ударом уничтожил непрошенных пришельцев.

По идее, Полтавское сражение близко подходит к знаменитому сражению при Каннах (216 г. до н. э.). Петр, так же как и Ганнибал, имел дело с противником, превосходящим его в стройности маневрирования на поле сражения, оба они ставили себе задачу ослабить этот неблагоприятный для себя фактор, и если Ганнибал достиг этого, сдавив боевой порядок римлян клещами, устроил из своей армии мешок, в котором они не имели возможности использовать выгоды манипулярного легиона, то Петр достигает того же, заставляя шведов расстроиться на атаке передовых укреплений, а затем уже наносит главный удар. Прекрасная инженерно-фортификационная подготовка поля боя уменьшила долю случайности и, несмотря на то, что битва произошла ранее, чем предполагал Петр, и наступление велось шведами, все эти неблагоприятные обстоятельства были сведены к нулю. Полтавское сражение является классическим образцом мирового военного искусства. Известный французский военный писатель Роканкур писал о Полтавском бое: «Сделанные им (Петром) распоряжения не были ли предупреждением и уроком для других наций? Следует отметить в этом сражении новую тактическую и фортификационную комбинацию, которая была реальным прогрессом и для той и для другой. Петр, отстранив рутину, которая с давних времен принуждала армии оставаться неподвижными за ретраншементами в длинных линиях, прикрыл фронт своей пехоты редутами, отделенными значительными интервалами… Этим способом, до тех пор не употреблявшимся, хотя одинаково удобным для наступления и обороны, должна была быть уничтожена вся армия авантюриста Карла XII».

Сам отличавшийся неизменной находчивостью и смелостью мысли, Петр требовал и от офицеров «рассуждения», т. е. уменья применять устав, а не держаться его, «яко слепой стены, ибо там порядки написаны, а времен и случаев нет» (так гласили дополнительные статьи 1722 г. к «Уставу воинскому» 1716 г.).

Командир должен был быть «доброго жития и смелого сердца», «знать солдатское дело с фундамента», «рассудок между солдат иметь добрый».

От офицеров требовались положительные знания и постоянное их совершенствование. Такие офицеры «от других, которые в таковых науках неискусны, отменяются и скорее чин получат».

Старшие офицеры должны были проверять младших «на поле», в действии, в боевой обстановке и не останавливаться перед тем, чтоб «верхнего сводить на низ, а нижнего на верх».

Офицер должен был действовать по собственному разумению («как бог вразумит»), а не уповать исключительно на старших начальников, быть сообразительным, деятельным, стойким! и «себя при знамени дать на части разрубить, нежели знамя оставить».

Военачальник должен был воспитывать армию в духе «подвигов воинских», «привлекать к себе все сердца всея армии как офицеров, так и рядовых», быть одновременно и строгим к подчиненным, и заботливым к ним, воодушевлять, поощрять и поддерживать их, «добрые дела их похвалять, за худые же накрепко и со усердием наказывать».

Примеры применения на деле этих положений устава мы находим в действиях самого Петра. Так, за халатность им был строго наказан после «конфузии» под Головчином Репнин, но когда «запечалился» после неудачного сражения у Мур-мызы Шереметев, на котором «вины» не было, Петр его утешал: «Не извольте печальны быть… понеже всегдашняя удача многих людей ввела в пагубу» и просил его прежде всего «людей ободрять».

Петр требовал от офицеров «недреманного попечения» о солдатах, приказывал не перегружать их церемониями и караулами, заботиться о «целости солдат», так как «все воинское дело в том состоит».

Для великого преобразователя солдат был душой армии. «Солдат есть имя частное: от последнего рядового до первого генерала всякий есть солдат».

Высоко ценя личные заслуги и способности, Петр заботливо следил за тем, чтобы «которые солдаты ис простых людей и долго служа свою ваканцию получили прямою службою» продвигались и в дальнейшем «по достоинству».

Личные обращения Петра к солдатам, награды и поощрения, на которые он не скупился, создавали ему популярность среди солдат, делали его героем солдатских песен, сказок и поговорок.

Борясь с бегством солдат из полков, от тягот военной службы, Петр воспитывал в солдатах чувство воинской чести, верность присяге и добился больших успехов.

Петр считал, что «надлежит непрестанно тому обучать, как в бою поступать». Он воспитывал, а не муштровал солдат, развивая в них чувство долга, товарищества, любви к отечеству, находчивость, предприимчивость, выносливость, смелость. «Устав воинский», составленный им, требовал от солдата, чтобы он «знал свою должность и обязан был своим званием и неведением не отговариваться».

Как это напоминает знаменитое суворовское правило: «Каждый воин должен понимать свой маневр!». Петр говорил: «Больше побеждает разум и искусство, нежели множество!». Не отсюда ли позаимствовал Суворов свое выражение: «Воевать не числом, а уменьем»?

Введя рекрутскую повинность, Петр определил и состав русской армии: отныне она состояла из народа. Тем самым Петр вдохнул в армию все те нравственные качества, которые отличают русский народ: мужество, стойкость, любовь к Родине и народную смекалку. Регулярная армия, созданная Петром, в дальнейшем породила героев Кунерсдорфа и Берлина, Измаила и Фокшан, Рымника и Италийского похода.

Национальная регулярная армия Петра превратила Россию в грозную силу. «Мощью собственного гения, почти без сторонней помощи, он достиг успехов, превосходящих всякие ожидания, и вскоре, конечно, возведет свое государство на степень могущества, грозного для соседей», — писал еще в марте 1705 г. английский резидент Чарльз Витворт статс-секретарю Гарлею.

Сравнивая военное искусство Петра с современным ему западноевропейским, поражаешься величию его гения. Созданное им русское военное искусство опередило Европу на целое столетие. Петр по праву занимает почетное место в ряду величайших полководцев мировой истории.

Но Петр прославил свое имя «викториями» не только на суше. С самого детства не только «марсовы дела», но и «нептуновы потехи» занимали Петра. Став у руля правления государством, он уделял очень много внимания молодому русскому флоту.

Созданный «кумпанствами» многочисленный и сильный линейный флот (35 кораблей от 45 до 80 пушек), предназначенный для Азовского и Черного морей, после неудачного Прутского похода сгнил в тихих водах Дона, но зато Балтийский флот сделал Россию могучей морской державой, и именно на Балтике, в тяжелой борьбе со шведским флотом развернулся блестящий флотоводческий талант Петра.

Петр был оригинален и самобытен на море так же, если даже не в большей степени, как и на суше. Воюя со «шведским палладином» на море, он так же использовал воинские традиции и боевые качества русского народа, как и в сокрушивших мощь Карла битвах на суше. И в этом была сила Петра-флотоводца, в этом был залог его успехов.

От отца и деда он не унаследовал ни флота, ни «матрозов», но с присущим ему чутьем он использовал опыт и славные мореходные традиции отважных русских «казаков-землепроходцев», поморов и казацкой вольницы, с незапамятных времен бороздивших на своих утлых кочах, чайках, челнах и расшивах воды великих русских рек, Азовского, Черного, Каспийского и Белого морей, Ледовитого и Тихого океанов.

С детства влюбленный в водную стихию, чувствовавший себя на палубе корабля так же спокойно и уверенно, как на твердой земле, Петр знал море, любил его и правильно оценивал значение флота для будущего России, долженствующей стать великой морской державой.

Знаток корабельного дела, замечательный корабельный мастер, Петр умело выбирал типы судов для русского флота. Выйдя на широкие просторы Балтики и, как всегда, прекрасно учитывая особенности театра военных действий, он начал со строительства мелкого гребного и парусного флота, способного вести разведку боем, оборонять отвоеванные невские берега, приспособленного к действиям в шхерах, подвижного и быстроходного, универсального по своему применению.

Недооценка этого типа флота пагубно отразилась на Швеции.

Петр на Балтике начал не со строительства линейного многопушечного флота «открытого моря», а с постройки 40-пушечных бригантин «русского» типа, шняв, галер, скампавей, галиотов, буеров и т. д.

Лишь после Полтавской «баталии», готовясь к боям с линейным шведским флотом в открытом море, закладкой 54-пушечной «Полтавы» он начал строительство «надежного» линейного флота. В 1714 г, был заложен 90-пушечный корабль «Лесное», а в 1723 г. начались работы по строительству 100-пушечного корабля.

Над Петром не довлели традиции европейской морской науки, он не признавал ее иссушающих догм. Он смело посадил своих молодых «матрозов» и солдат на галеры, и вскоре они сделались для русского солдата столь же привычными, как и его «фузея», смело возродил абордаж, применив при этом новейшую технику («местки»), что вызвало в Европе много толков, так как было невиданным новшеством, смело использовал опыт русских «мореходцев». Интересно отметить, что в создании галерного флота Петру помогали не английские и голландские моряки русской службы, а далматинские офицеры — славяне и греки.

Смелость и новаторство Петра, отбросившего европейскую рутину, были причиной его постоянных конфликтов с адмиралом Крюйсом, очень опытным и знающим моряком, но не выходившим за рамки европейских канонов морской науки, заключавшихся в том, чтобы маневрировать, производить искусственные диверсии, но не «азардовать», не втягиваться в бой, беречь свои корабли и отнюдь не стремиться к уничтожению флота противника. Крюйс хотел насадить эту мертвящую и бесплодную теорию в молодом русском флоте, и, хотя за его спиной был европейский авторитет, Петр, несмотря на личные качества и честность Крюйса, отставил его, и старый адмирал впоследствии выступал только в роли вице-президента Адмиралтейств-коллегии.

Отличительными чертами петровской морской тактики являются ее гибкость, тесное взаимодействие флота с пехотой, умелое и немедленное использование всякой перемены в обстановке, продуманность плана и тщательность, последовательность в подготовке к его выполнению, блестяще поставленная и непрерывно проводимая оперативно-тактическая разведка, высокое качество боевой подготовки людского материала, упорство и настойчивость в достижении поставленной цели.

Петр создал свою «морскую науку», свою форму войны. Чуждый рискованного «азардования», он в то же время был сторонником активных действий на море и шел «не под лапу, а в самый рот неприятелю».

Как флотоводца Петра характеризует уменье отказаться от «безмерного опасения», столь характерного для современной ему европейской рутинной военно-морской стратегии, и в то же самое время «не азардовать», использовать особенности театра военных действий, накапливать и держать свои силы сосредоточенными и наносить удар в нужное время.

Яркий стратегический и тактический талант Петра проявился и в том, что он высказал мысли об использовании преимуществ ведения боя на ветре и под ветром, о необходимости нахождения флагмана на отдельном корабле, не участвующем в сражении, а только им управляющем, о тренировке и воспитании личного состава, о маневре, приводящем к рассредоточению сил противника. Эти мысли, развитые учениками и последователями Петра — Наумом Сенявиным, Григорием Спиридовым, Ушаковым и Дмитрием Сенявиным, привели к созданию русской национальной школы военно-морского искусства, к созданию маневренной морской тактики, к Чесме и Патрассу, Очакову и Фидониси, Калиакрии и Корфу — к мировой славе русского военно-морского флота.

Назначение Петра командующим сводным русско-англо-датско-голландским флотом, о чем говорилось выше, явилось признанием русского государя и адмирала Петра крупнейшим, выдающимся флотоводцем.

Петра смело можно назвать и выдающимся кораблестроителем своего времени.

Еще в 1697 г., только что приехав в Голландию, он обратил внимание на отсутствие точных знаний и расчетов у голландских мастеров, строивших свои корабли на основе опыта, «на глазок». Он видел, что голландцы далеки от «совершенства геометрического» и даже «на чертеже показать не умеют», а «ведают» лишь «некоторые принципии» и сильны лишь своей «долговременной практикой».

Стремясь к установлению единообразия кораблей, Петр сам составлял чертежи и инструкции для корабельных мастеров, требуя соблюдения «доброй пропорции» не только от русских, но и от иноземных мастеров, которым он заказывал суда.

На корабельной верфи он выступал не просто плотником, но прежде всего конструктором и организатором с ясной мыслью и замечательным чутьем. «Сочиненный» Петром и построенный по его указаниям шестидесятичетырехпушечный корабль «Ингерманланд» являлся верхом совершенства даже для парусных кораблей XIX в. и по мореходным качествам, скорости хода, маневренности и остойчивости не знал себе равных.

«Ингерманланд» не был исключением. Вот почему французский офицер Шарье с восторгом отзывался о русских кораблях и рекомендовал приобрести их для Франции, а один англичанин писал, что «если какие-либо суда в мире могут нанести нам вред, то особенно стоят в таких условиях русские… они обладают отличными качествами как мореходные суда» и способны «по постройке состязаться с лучшими судами Европы».

Петр был прав, когда некоторые купленные им за границей корабли называл «приемышами». Он как-то писал Апраксину: «Смотрел покупные корабли, которые нашел подлинно достойными звания приемышей, ибо подлинно столь отстоят от наших кораблей, как отцу приемыш от родного сына; ибо гораздо малы перед нашими, хотя и пушек столько же числом, да не таких и не таким простором; а паче всего, что французские и английские зело тупы на парусах…» Характерно, что на эти недостатки английских судов известный английский адмирал Норрис указал лордам адмиралтейства лишь спустя тридцать лет!

Петр заботился о создании кадров русских моряков. Недаром первой из военных школ была учреждена Навигацкая школа.

Труды его не пропали даром — «молодые матрозы» русские вскоре перестали уступать в знаниях и выучке старым «морским волкам», а командующие русскими эскадрами и офицеры флота Головин, Апраксин, Сенявин, Змаевич и другие превратили русский флот в достойного соперника флота «владычицы морей» Англии. Особенно следует отметить Апраксина, талантливого флотоводца, сумевшего усвоить «морскую науку» Петра и овладевшего его принципами войны на море.

В 1720 г. был выработан специальный Морской устав. Одной из характерных его особенностей являются статьи о питании корабельной команды, впервые в истории попавшие в Устав.

Созданный Петром первоклассный флот, выпестованные им русские адмиралы и матросы, оригинальная, смелая и прогрессивная морская стратегия и тактика Петра — все это дало России такие преимущества на море, что к концу Северной войны Россия стала наиболее могущественной державой не только на суше, но и на море, и конечный успех России был завоеван «ничем иным, токмо флотом», так как если Полтава вывела Швецию из ранга великих держав и обусловила ее конечный разгром, то вынудили шведов подписать мир Гангут и Гренгам.

Петр говорил, что только тот «потентат» обе руки имеет, который обладает и армией и флотом. Петр был именно таким правителем, имеющим обе руки и, надо отдать ему справедливость, одинаково хорошо ими владеющим и одинаково сильно разящим ими врагов.

Петр I как дипломат

Рано начал Петр свою дипломатическую деятельность. Когда в Кремлевский дворец входили иноземные послы и начиналась длинная и скучная церемония представления их царям Ивану и Петру, старший брат Иван безучастно слушал витиеватые речи гостей и ответы своих бояр и дьяков, в то время, как младший брат Петр с живостью, поражавшей напыщенных иноземных посланцев, расспрашивал их даже о многом таком, что никогда не привлекало внимания коронованных особ.

Петр тогда был проникнут еще детским любопытством к «заморским диковинам», но позднее он уже с серьезным интересом выпытывал у иноземцев Немецкой слободы в Москве, у заезжих негоциантов и шкиперов сведения о государственном и общественном устройстве, о быте и воинском искусстве их стран. И когда он начал не только царствовать, но и управлять, у него уже имелись определенные навыки в общении с иностранцами.

Но и в зрелые годы Петр не был дипломатом в обычном смысле этого слова. Обычные приемы — лесть, заигрывание, длинные церемонии были ему чужды. Он не понимал и не признавал светского лоска.

Так, например, в 1713 г., во дворце прусского короля Петру с трудом удалось соблюдать «приличествующий сему месту» церемониал. Во время ужина Петр еще был достаточно учтив, но когда он сопровождал королеву к ее покоям и она, рассчитывая на его галантность, обратилась к нему с просьбой освободить находившегося в плену у русских шведского генерала Рейншильда, царь резко отказал королеве и, даже не попрощавшись с ней, вернулся к королю.

Петр, не стесняясь, бросал в лицо датскому королю Фридриху горькие упреки в мотовстве и беспутстве, и тому приходилось терпеть их.

Однажды (это было в 1716 г.) Фридрих пригласил Петра посетить придворный театр. Петр ответил, что не знает, придет ли. Комедию отменили. В девять часов вечера, решив смотреть комедию, Петр явился в королевский замок и был крайне раздражен, когда узнал, что комедия не идет. Он немедленно потребовал, чтобы его провели к Фридриху. Один из придворных, взяв Петра под руку, начал вежливо выпроваживать его из замка, уверяя, что Фридрих уже спит. Но Петр проник в покои короля и, застав его бодрствующим в окружении сановников, разгневался. Фридриху пришлось извиняться и успокаивать царя.

Когда в 1717 г. в Париже французская знать просила разрешения «визитировать» Петра, он прямо посоветовал «жантильомам» сидеть по домам.

Дипломатическая деятельность Петра протекала зачастую в весьма необычной обстановке. Петру случалось принимать иноземцев и даже послов у токарного станка, за обедом, на верфях и здесь беседовать с ними по важнейшим вопросам.

Но если Петр проявлял так мало заботы о внешних приемах дипломатии, то во всем, что касалось ее существа, он показал себя истинным дипломатом, умеющим правильно оценить и использовать международное положение.

Петр получил в наследство от своих предшественников на русском престоле две неразрешенные проблемы: турецкую — черноморскую, и шведскую — балтийскую. Идя по стопам своих предшественников, Петр принялся прежде всего за разрешение первой проблемы. В союзе с Австрией, Венецией и Польшей (которые почти не помогали России) Петр начал войну против Турции и присоединением Азова расширил границы Русского государства. Но уже тогда выяснилось, что для продолжения войны за овладение выходом к Черному морю необходимо было заключить более действенный военный союз. Как мы уже знаем, политическая обстановка в Европе не позволила Петру добиться этой цели.

Тогда Петр, проявив исключительную дальновидность в оценке международного положения, круто изменил направление внешней политики России и, поставив перед собой новую цель, достижению которой политическая обстановка благоприятствовала, решил воевать не с Турцией за Черное море, а с Швецией за Балтику.

Фридрих Энгельс говорит о Петре, что он первый оценил изумительно благоприятную для России ситуацию в Европе, ясно видел, наметил и начал осуществлять основные линии русской политики по отношению к Швеции, Турции, Персии, Польше, Германии[20].

Петр уже раньше добился того, что польский престол достался его ставленнику Августу II. Доброжелательно по отношению к России держался и Бранденбург (Пруссия). Дания также склонилась на сторону Петра. С Турцией был заключен мир. Лучшего положения нельзя было ожидать, и Петр смог на другой день после обнародования мира с Турцией двинуть свои войска против Швеции.

В 1706–1707 гг., потеряв своего союзника — Польшу, Петр вел переговоры о союзе против Швеции с Голландией, Францией, Англией.

Во многих переговорах Петр принимал личное участие. Им было заключено соглашение в Раве Русской в 1698 г., положившее начало союзу против Швеции. Им же был заключен и Амстердамский договор 1717 г. с Францией и Пруссией. Этот договор, который представлял собой выдающийся успех русской дипломатии, показал, насколько возросла роль Петра на международной арене.

Дипломатия Петра сочетала дальновидную расчетливость с высокой честностью. Честь данного слова («гонор пароля»), говорил Петр, «дражае всего есть». Договорам и союзникам Петр был неизменно верен. На слово русского дипломата петровской поры можно было положиться, и прежде всего на слово самого Петра. Особенностью деятельности русских дипломатов и самого Петра в первую очередь было умение сосредоточиться на главном и этому главному подчинить все остальное. Основные принципы дипломатии были намечены самим Петром, и он следовал им неуклонно.

Для осуществления обширных планов внешней политики нужны были новые дипломатические приемы, новые дипломаты — умные, изощренные, образованные, нужны были и новые дипломатические учреждения. Прежде всего были введены должности «чрезвычайных и полномочных послов» и «министров», т. е. постоянные представительства Русского государства за границей. В крупнейших городах Европы были открыты консульства. Сперва в Москве, а затем в Петербурге были учреждены также и постоянные представительства европейских и восточных стран в России.

Петр руководил деятельностью своих послов и, отправляя их за границу, давал им подробные наставления о том, как себя держать. Так, отправляя своих послов в 1718 г. на Аландские острова, Петр советовал им быть осторожными, ласковыми, добиваться дружбы, дабы «баланс в Европе содержать».

Сначала в созданной наряду с Посольским приказом «походной Посольской канцелярии», а затем с учреждением Коллегии, в Коллегии иностранных дел сосредоточилась вся внешняя политика России. Деятельность этой важнейшей Коллегии протекала под наблюдением и при участии Петра. Петр часто «высокой особой в коллегии присутствовать изволил».

Русской дипломатии дипломатия всего мира обязана введением и оформлением посольского права и установлением неприкосновенности дипломатов. Поводом к этому послужил эпизод, произошедший с русским послом в Англии Матвеевым, который был арестован и подвергся оскорблениям и побоям.

С течением времени русские дипломаты петровской поры овладели трудным искусством вести сложную внешнюю политику на благо своей отчизне. Русские послы научились распутывать интриги иноземных дипломатов, приобрели необходимую выдержку и сноровку. Они сумели создать в чужой стране благоприятное для России общественное мнение, разоблачить ложь и распространить правду о своем отечестве, умели использовать на благо России противоречия между европейскими державами.

Наиболее выдающимся среди деятелей петровской дипломатии был уже известный нам Петр Толстой. Ум и дипломатическое искусство сделали Толстого, участника майских событий 1682 г., пришедшего к Петру из вражеского лагеря, человека, отталкивающие нравственные свойства которого заслужили ему от современников прозвище «Иуды Толстого», одним из наиболее приближенных к царю и влиятельных лиц. Петр говорил ему: «Голова, голова, не была бы так умна, срубить бы тебя надо было бы».

К старшему поколению петровских дипломатов относятся дьяки Украинцев и Возницын, деятельность которых связана с азовскими походами, «Великим посольством» и переговорами с Турцией.

К младшему поколению русских дипломатов петровской поры, выросших вместе с ним и им воспитанных, принадлежали: широко образованный, знавший несколько иностранных языков, переводивший с латинского «Анналы» Барония Андрей Артамонович Матвеев, деятельность которого связана с русско-английскими отношениями; свояк Петра Борис Иванович Куракин, один из просвещеннейших русских людей своего времени, писатель и историк Петра, ловкий и опытный дипломат, один из участников заключения Амстердамского договора и подготовки Аландского конгресса; автор знаменитого «Рассуждения о причинах войны» (со Швецией), проницательный, ловкий и деятельный Петр Павлович Шафиров, сначала управлявший Посольским приказом, в дальнейшем вице-канцлер и сенатор, заключенное им во время неудачного Прутского похода Петра соглашение не было таким проигрышем для России, каким оно могло бы быть; подписавший вместе с Брюсом Ништадтский мир со Швецией и заключивший выгодный для России торговый договор с Персией Андрей Иванович Остерман, о котором прусский король Фридрих II отзывался как об «искусном кормчем». Михаил Петрович Бестужев-Рюмин, в 1723 г. добившийся признания Швецией Российской империи, а в 1724 г. заключивший оборонительный союз между Россией и Швецией; Волков, один из первых петровских послов за границей; осторожный и умный Веселовский, одно время исполнявший обязанности русского резидента в Лондоне.

Если дипломатические победы облегчали действия русской армии и сохраняли тысячи солдатских жизней, то, в свою очередь, грозные русские штыки помогали дипломатам в их нелегкой деятельности в Гааге и Париже, Лондоне и Копенгагене, на Аландских островах и в Ништадте. Когда для того чтобы отстоять интересы и честь отчизны, за один стол вместе с друзьями и врагами садился русский дипломат, за его спиной незримо появлялась тень русского солдата.

Вряд ли можно переоценить успехи внешней политики и дипломатии Петра. К концу своего царствования Петр с удовлетворением мог оглянуться вокруг и вспомнить пройденный путь.

Московская Русь с ее протазанами и бердышами, «стародедовским обычьем» и бесконечными пустыми церемониями, с постоянным «по здорову ли, государь…» в Посольском приказе отошла в область преданий. На тысячи верст раскинулась Российская империя. Шагали по улицам Петербурга овеянные славой гвардейцы, стояли на якорях русские корабли, в коллегии Иностранных дел готовили «прожекты» и планы, соглашения и договоры.

Укрепившись на Балтике и победоносно завершив войну, Россия стала сильнейшей державой. К голосу Петербурга прислушивались Лондон и Париж, Гаага и Мадрид. Далеко на Востоке укреплялись торговые и дипломатические связи со Срединной империей (Китаем).

Петр воевал за моря: Азовское, Черное, Балтийское, Каспийское.

К концу царствования Петра I международное значение России выросло неизмеримо. «…В Европе оставались лишь три державы, с которыми приходилось считаться: Австрия, Франция, Англия… И вот, лицом к лицу… с этими тремя великими державами, раздираемыми вечными ссорами в силу своих традиций, экономических условий, политических или династических интересов или завоевательных устремлений, постоянно стремившимися друг друга перехитрить, — стояла единая, однородная, молодая, быстро возвышающаяся Россия, почти неуязвимая и совершенно недоступная для завоеваний…»[21]

Смерть и завещание Петра

Дело царевича Алексея и ранняя смерть сыновей Петра от второй жены Екатерины заставили Петра установить новый порядок престолонаследия, по которому государь мог назначать себе преемника по своему усмотрению. Новый закон, изложенный и истолкованный Феофаном Прокоповичем («Правда воли монаршей во определении наследника державы своей») был обнародован в 1722 г.

Вторая жена Петра Екатерина была дочерью крестьянина родом из Литвы Самуила Сковоронского, или Скавронского, и носила прежде имя Марты. Переселившись в детстве вместе с матерью в Лифляндию и рано оставшись сиротой, она служила прислугой и нянькой в семье мариенбургского пастора Глюка. Хотя здесь она и выучила катехизис, но оставалась неграмотной.

В шестнадцать лет это была веселая и пышная светловолосая красавица. Пастор Глюк выдал ее замуж за шведского драгуна Крузе, который на другой день после свадьбы ушел на войну и пропал без вести. Марта осталась у пастора Глюка.

В 1702 г. Мариенбург был взят войсками Шереметева. Вместе с семьей Глюка попала в плен и Марта. От какого-то русского драгуна она досталась самому фельдмаршалу Шереметеву, у Шереметева ее отнял Меншиков, а у Меншикова — Петр.

В 1711 г. Марта Скавронская, превратившись в Екатерину, оставалась только фавориткой Петра. Но с течением времени «матка», как называл ее в своих письмах Петр, все больше и больше привязывала к себе, «хозяина», как именовала она Петра.

Необразованная, но от природы неглупая, вссслая и нетребовательная, ласковая и добрая, Екатерина была полной противоположностью Евдокии Лопухиной. Она вошла в жизнь мужа и жила его интересами. Его горести были ее горестями, его радость — ее радостью. В задушевной беседе Петр делился с ней всеми своими заботами, зная, что всегда найдет у нее горячий, дружеский отклик, ласку и утешение. Она жила его интересами и хотя не понимала многого из того, что делалось вокруг нее, но раз это делал «хозяин», «матка» ни в чем ему не перечила.

Вот почему Петр был так нежен в обращении с нею, называл ее «Катеринушкой, другом сердечным». Вот почему уже немолодой Петр шлет из Ревеля букет цветов, некогда посаженных ею, а она посылает ему за границу то бутылку «крепыша», то свежепросольных огурцов. Вот почему только Екатерина могла утешить Петра в горе и успокоить его в гневе.

В 1711 г., отправляясь в Прутский поход и беря с собой Екатерину, Петр перед домашними открыто назвал ее своей женой, а через год, в 1712 г., сочетался с ней браком. В 1724 г. Екатерина была коронована и стала именоваться императрицей.

К концу жизни Петра вопрос о престолонаследии был неясен. Сыновья Петра и Екатерины умерли в малолетстве. Анну Петровну выдали замуж за герцога Гольштинского. Елизавета Петровна была еще слишком молода. Коронация Екатерины как бы предсказывала, кого считает Петр своим наследником.

Могучий организм Петра, подорванный постоянными перенапряжением и излишествами, сдавал. Точил недуг. Чудовищные лекарства, которыми он сам себя лечил (вроде мокриц и червей), могли только ускорить его гибель.

Глубокой осенью 1724 г. Петр, по пояс в воде, помогал снимать солдат с севшего на мель бота и простудился. Смертельно больной, он еще участвовал в ассамблеях, присутствовал на свадьбе своего денщика, на родинах и крестинах. Но он был болен и не только телом, но и душой. Чувствовалась безмерная усталость. Все один и один. За всем следи, обо всем подумай, каждого проверь, а не проверишь — и лучший друг окажется казнокрадом, лихоимцем, себялюбцем. Петр все чаще и чаще опускал руки, становился вял, задумчив. Окружающие видели в глазах царя усталость и столь чуждое ему раньше безразличие ко всему, а подчас и тоску. Петр испытывал неудовлетворенность всем сделанным, чувствовал собственное бессилие и невозможность завершить осуществление своих обширных замыслов.

«Из меня познайте, какое бедное животное есть человек», — говорил он незадолго до смерти. Эти слова так не вязались с Петром былых дней, но они отражали его душевнее состояние.

С тоской смотрел он вокруг себя, ища преемника. Кто довершит начатое им дело? Кто поведет отечество по пути, им намеченному?

16 января Петр слег и больше не вставал. 27 января он потребовал бумаги. Ослабевшей рукой царь успел написать «Отдайте все…», но тут силы оставили его. Кому собирался он «отдать все», кого намерен был назначить своим наследником — осталось неизвестным.

В Петропавловском соборе при огромном стечении народа Феофан Прокопович произнес надгробное слово. Оно было кратко, но продолжалось около часа, так как все время прерывалось рыданиями. «Что се есть? До чего мы дожили, о, россияне! Что видим? Что делаем? Петра Великого погребаем», — говорил Феофан. «Но дела Петра будут жить, — продолжал он свою речь. — Оставил нас, но не нищих и убогих… Сделал (Россию. — В. М.) врагам страшною, страшна и будет; сделал на весь мир славною — славная и быти не перестанет».

Умер великий преобразователь, но Россия стояла в зените своей славы и могущества.

Личность Петра

Петр ничем не походил на своих отца и деда — медлительных и нерешительных государей семнадцатого века. Мало походил он и на большинство своих современников.

Даже внешний облик Петра был необычен. Петр был почти трехаршинного роста, и в толпе самые высокие люди оказывались ему по плечо. Крупные черты его лица были красивы, но щека постоянно подергивалась тиком — след страшных стрелецких бунтов.

Петр обладал огромной физической силой. Ему ничего не стоило сломать подкову или согнуть в трубку серебряную тарелку. Движения его были резкие, угловатые.

Вечно он спешил. Ходил он быстро, на ходу размахивал руками. Чтобы поспевать за царем, его спутникам приходилось бежать.

Петр любил разъезжать. Повсюду, и в России, и в Европе он ездил в легкой маленькой двуколке. Он любил бешеную скачку. По ночам, не зажигая фонарей, он гнал лошадей во весь дух, вселяя ужас в сопровождавших его лиц.

Снимался с места царь легко, без сборов отправляясь даже в самые дальние поездки. У себя в «парадизе» он за день успевал побывать в различных концах города, и его двуколка усердно тарахтела по кочкам и булыжникам санкт-петербургских «першпектив».

Полжизни Петр провел в дороге: в маневрах, походах, поездках. Где только ни побывал он! В Азове, Дербенте, Архангельске, в германских государствах, в Австрии, Франции, Англии, Голландии появлялась его высокая фигура, раздавались торопливые шаги «царя россов».

Петр был необыкновенно трудолюбив, вечно занят. Беспокойная, нетерпеливая натура и деятельный ум Петра заставляли его заниматься множеством разнообразных дел одновременно.

Вставал царь рано, обычно в пять часов. Обедал в одиннадцать — двенадцать часов, затем отдыхал. Ложился поздно.

Петр работает. Исчеркав своим неровным, неразборчивым почерком проект нового закона, Петр откладывает его и берется за редактирование «Истории Свейской войны». Бросив перо, внимательно слушает гонца с далекого Урала от Демидова, и на лице его появляется довольная улыбка. Принимается за шутливое письмо к «матке» и выводит своим ужасным почерком: «Катеринушка, друг мой сердешненький». Утверждает чертежи нового корабля. Принимает чопорного и важного иноземного посла, с каждой минутой все сильнее раздражаясь его медлительностью и стремлением соблюсти все правила дипломатического церемониала Версаля и Сан-Суси в рабочем кабинете «царя московитов» с низеньким потолком, токарным станком и целой коллекцией топоров. Ушел посол, и Петр углубляется в чтение книги, но новый порыв — и вот уже государь стремительно несется в Адмиралтейство, где так приятно пахнет смолой и пеньковым канатом, где слышится милый его слуху стук топоров. Петр сам берется за топор и принимается за любимое дело — кораблестроение.

Петр любил физический труд и гордился этим. «Видишь, братец, я и царь, — говорил он Неплюеву, — да у меня на руках мозоли, а все оттого: показать вам пример и хоть бы под старость видеть мне достойных помощников и слуг отечеству».

Петр знал 14 ремесел. Ему привычно было держать в руках топор, пилу, долото. Петр мог легко выхватить из горна и положить на наковальню многопудовую раскаленную добела железную полосу, мог сам смастерить и спустить на воду шняву, мог выточить на токарном станке тончайшие узорные украшения паникадила:

То академик, то герой,

То мореплаватель, то плотник,

Он всеобъемлющей душой

На троне вечный был работник.

(Пушкин)

Эту любовь Петра к труду запечатлел русский народ в своих исторических песнях. Недаром, вспоминая о пребывании Петра на Олонецких заводах, крестьяне и работные люди того края говорили: «Вот царь — так царь! Даром хлеб не ел, пуще бурлака работал».

Труд для Петра — не тягостная необходимость, а условие общественного и личного благоденствия. «Последую я слову божиему, бывшему к праотцу Адаму, трудимся, что чиним, не от нужды, но доброго ради приобретения», — писал Петр.

Страстно любя труд, Петр так же страстно любил веселиться.

Петровские забавы были грубые, варварские. «Сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор» пил и безобразил на всю столицу по специальному уставу, разработанному самим Петром с неменьшей серьезностью и тщательностью, чем какой-либо из его «прожектов».

Петр и его собутыльники забавлялись «диковинками», «монстрами», «куриозите» и «шутили» друг с другом так, что нередко от этих «шуток» люди заболевали и умирали.

Петр был весьма расположен к «посошнику» (носящему посох) князь-папы «неусыпаемой обители дураков» Стефану Медведю, носившему странное прозвище «Вытащи». Петр игрывал с ним в шахматы, возил с собой за границу. Это нисколько не мешало царю, когда «Вытащи» испустил дух, разбившись при падении с лестницы, участвовать во вскрытии его и с интересом «смотреть анатомии».

«Побоища с Ивашкой Хмельницким» (попойки) продолжались целыми днями, и после них иные из собутыльников Петра «богу душу отдавали». Сам Петр, однако, не был пьяницей, каким хотели представить его многие мемуаристы, историки и писатели.

Горячительные напитки не были непреодолимой потребностью Петра. Но как истый русский человек, широкая натура и хлебосол, он любил угостить в том смысле этого слова, которое вкладывалось в него в позапрошлый «осьмнадцатый» век, т. е. напоить до полусмерти, а иногда и до смерти. Петр заставлял гостей пить, а сам частенько уходил к себе и мирна почивал. Проснувшись, он совершенно трезвый снова шел к захмелевшим гостям и снова потчевал их из своих рук, да так, что самые крепкие не выдерживали.

Самое важное дело Петр умел сочетать с забавой, и переход от одного к другому совершался незаметно для Петра и его близких, хотя очень бросался в глаза людям «старомосковской» складки, чинным и важным, и иностранцам, привыкшим к церемониалу европейских дворов.

Петр не любил церемониала и формальностей, ненавидел пышность и чопорность. Самый могущественный и богатый монарх в Европе, он в личной жизни был менее взыскательным, чем любой дворянин. Стоптанные башмаки, штопаные чулки, старенький халат из простой китайской нанки, простенький кафтан из грубого сукна отечественного производства, узенькие кружева составляли обычный гардероб Петра.

Двор Петра был одним из самых скромных в Европе. 10–12 молодых незнатных дворян составляли всю царскую прислугу. Содержание двора обходилось всего лишь в тысячу рублей в год.

Царь не любил просторных зал и высоких потолков. Если даже по необходимости Петру случалось ночевать в комнате с высоким потолком, то над ложем натягивали полог. Крошечный домик Петра на Петроградской стороне дает представление о его любви к скромным, небольшим помещениям.

Два маленьких дворца, которые он позднее построил в Петербурге: летний и зимний, были так малы, что официальные приемы и балы устраивали либо у Меншикова, либо в Сенате, а то и просто под открытым небом в Летнем саду, наполненном призрачным светом петербургской белой ночи.

Петр был неприхотлив и в пище, не любил сладкого, обожал редьку и соленые огурцы.

Он не любил обращать на себя внимание и, будучи душой всякого предпринятого им дела, сам постоянно стремился остаться в тени. Не обладая придворными манерами, Петр в обществе — на балах и в гостях — держался непринужденно, требуя от каждого присутствующего лишь одного, чтобы «лишнего не врал и не задирал».

За столом он зачастую занимал самые неподходящие для государя места, например с корабельными мастерами, общение с которыми доставляло ему большее удовольствие, чем разговор с каким-либо сановником. Мастера обычно «толковали с ним безо всяких церемоний». На свадьбе Головкина с Ромодановской царь взял на себя роль распорядителя и, так и не присев за стол, наспех закусывал у буфета.

Петр был исключительно честен и правдив и превыше всех качеств человека ставил правдивость. Как-то на пиру флотский лейтенант Мишуков сказал Петру, что после смерти царя царевич Алексей «все расстроит», потому что «глуп». В ответ на эту дерзость Петр только заметил насмешливо: «Дурак! Этого при всех не говорят».

Однажды Неплюев опоздал к Петру. Вначале он думал солгать, но затем решил выложить все начистоту: «Виноват, государь, вчера в гостях засиделся». Петр подошел к нему и сказал: «Спасибо, малый, что говоришь правду. Бог простит. Кто богу не грешен, кто бабе не внук?!».

Петр не раз без гнева выслушивал горькую для себя правду от прямого и честного Якова Федоровича Долгорукого, но «кривда» выводила Петра из себя. Он терпеть не мог хвастунов и болтунов. Одному иноземному офицеру, чрезмерно разболтавшемуся, Петр, не выдержав, плюнул в лицо.

Петр ценил просвещение и искусство. Он знал толк в живописи, архитектуре, скульптуре. Его коллекции картин и статуй положили начало Эрмитажу.

Сам Петр оставался сыном своего грубого века. За обеденным столом он нередко «обходился» пальцами, которыми орудовал лучше, чем вилкой. Часто на пиру чьи-нибудь неосторожные слова вызывали со стороны Петра вспышку дикой ярости. Куда девался радушный хозяин или веселый гость! Лицо Петра искажалось судорогой, глаза становились бешеными, плечо подергивалось, и горе тому, кто вызвал его гнев!

Петр охотно принимал участие в розыске, пытках и казнях. В нем причудливо сочетались веселый нрав и мрачная жестокость. Он мог совершенно непостижимо соединять веселье с кровопролитием. 26 июня 1718 г. в сыром, мрачном каземате ушел в небытие его единственный сын, а на следующий день Петр шумно праздновал годовщину Полтавской «виктории», и в его саду все «довольно веселились» до полуночи.

И вместе с тем Петр был добр и отзывчив. 28 октября 1724 г., как мы уже упоминали, он бросился в воду спасать тонущих солдат.

Присутствуя при опыте, который доктор Арескин производил над ласточкой, поместив ее под стеклянный колпак воздушного насоса, Петр увидел, как затрепетала, забилась лишенная воздуха птичка и остановил доктора: «Полно, не отнимай жизнь у твари безвредной, она не разбойник». Зато, если Петр видел перед собой «разбойника», рука его обагрялась кровью.

Однажды на пожаре Петр увидел, как солдат взял кусок сплавившейся меди (а Петр жестоко преследовал воровство). Одним ударом Петр уложил на месте рослого молодца. Если бы нашелся смельчак, который стал бы упрекать царя в убийстве, Петр попросту не понял бы упрека: он покарал преступника, вот и все.

Ударов петровской дубинки не раз отведывали «птенцы гнезда Петрова» и все, навлекшие на себя гнев государя. Припадки царского гнева были поистине страшны. Одна только Екатерина была способна успокоить Петра. При ласковых звуках ее голоса Петр утихал. Екатерина брала его голову и, поводя рукой по волосам, усыпляла мужа. Во время его сна Екатерина оставалась недвижимой. Через два-три часа Петр просыпался бодрым, веселым и, смеясь, чокался чашей вина с тем, кого совсем недавно чуть было не покалечил.

Петр сам знал, что он скор на расправу, и говаривал своим близким: «Знаю я, что я так же погрешаю и часто бываю вспыльчив и тороплив; но я никак за то не стану сердиться, когда находящиеся около меня будут мне напоминать о таковых часах, показывать мне мою торопливость и меня от оной удерживать».

Недостатки Петра с избытком покрывались его достоинствами. Петр готов был отдать всего себя государству. «О Петре ведайте, что ему жизнь недорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благосостояния нашего», — говорил Петр, и говорил правду. «За мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею», — писал он, и писал правду.

Часто в литературе заслуга воспитания Петра как государственного деятеля приписывается влиянию иностранцев.

Но были ли действительно учителями и поводырями Петра те иноземцы, которые окружали его в России? Нет. Брандт и Зоммер, Лефорт и Тиммерман были консультантами, слугами и товарищами Петра, но не учителями, которые развили бы мировоззрение своего ученика и подчинили бы его своему влиянию. «Дебошан» Лефорт отлично устраивал балы, Зоммер хорошо стрелял, Брандт искусно спускал на воду знаменитый бот. Но деятельность этих иноземцев не могла определить задач, стоявших перед Русским государством, и заметно повлиять на развитие его промышленности и просвещение.

Петр учился у иноземцев и за границей — в Голландии, Англии, в Митаве и Кенигсберге. Он изучал там ремесла, стал «совершенным художником» в «уметельных науках», приобрел познания в области точных наук, привез на Русь много «заморских» безделок и ввел много ненужной «иноземщины», но кто может отрицать его стремление приспособить иноземное к русской действительности и, европеизируя Русь, русифицировать европейское?

Петр был воспитан русской действительностью. Задачи, стоявшие перед ним, достались ему в наследство от его предшественников. Условия для его деятельности были подготовлены всем ходом развития России в предшествующие десятилетия и века.

Зачастую видят только иноземных помощников Петра, но почему-то забывают о Борисе Голицыне, Петре Толстом, Шафирове, Меншикове, Апраксине, Неплюеве, Волынском, Курбатове и других «птенцах гнезда Петрова»! Ищут иноземных «прожектеров» и ученых, но забывают о Посошкове и Прокоповиче, о Татищеве и Нартове, о Магницком и Копиевском, о Лихудах и Поликарпове, о Скорнякове-Писареве и Макарове, о Ремезове и многих других.

Преобразования Петра носили глубоко прогрессивный характер. Они являлись смелой попыткой преодолеть отсталость России. Все, что мешало делу преобразования, Петр жестоко и неумолимо сметал со своего пути. «В звериной лапе его была будущность России», — писал А. И. Герцен.

Петр был именно таким человеком, который сумел правильно понять условия, существовавшие к началу его кипучей деятельности, и понять, как надо изменить эти условия на благо родной страны.

Фридрих Энгельс, считавший Петра «действительно великим человеком», сравнивал его, разумеется, не с вождями народных движений, выразителями требований народа (таким вождем Петр никогда не был и быть не мог), а с государями, по сравнению с которыми он был действительно великим человеком[22].

Величие Петра было величием русского народа, и прав был В. Г. Белинский, когда писал: «Из ничтожного духом народа и не мог бы выйти такой исполин, как Петр: только в таком народе мог явиться такой царь, и только такой царь мог преобразовать такой народ… Петр Великий есть величайшее явление не только нашей истории, но и истории всего человечества»[23].

Петр I в оценке современников и потомства

Величественная фигура Петра, его кипучая деятельность, размах его преобразований, бранные дела — все это получило страстную и весьма противоречивую оценку современников и потомства. Для одних современников Петра он — антихрист, для других — земной бог.

«Антихрист, антихрист сидит на престоле», — с пеной у рта проповедовал раскольничий старец, и в тон ему твердили чернецы и бояре, уцелевшие от казней стрельцы и ревностно придерживавшиеся ветхозаветной старины торговые люди посадов Русской земли.

Немало находилось людей, которые не боялись говорить про государя «поносные речи», и не раз в Преображенском приказе слышался треск ломаемых на дыбе костей исступленных глашатаев «старой веры», проклинавших «пьянчужку царя».

А иной раз прямо в покой Преображенского приказа, где восседал сам великий заплечных дел мастер князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский, шел безвестный старец для того, чтобы заявить: «Государево дело за мной такое; пришел я извещать государю, что разрушает он веру христианскую». И фанатизм, горящий в глубоко запавших глазах, говорил о том, что этого ревнителя старины не испугает ни дыба, ни плаха, ни дым костра раскольничьей «гари» и «за крест святой, за молитву, за свою браду честную, за свою веру христову» он готов пойти на любые муки и смерть.

Но так думали и говорили только те, кто в преобразованиях Петра видел конец родной старине, кто видел, как ведомая царем страна устремилась в новое, неведомое, страшное, кто упрямо и злобно цеплялся за старый уклад жизни.

Среди врагов Петра мы найдем представителей разных слоев тогдашнего русского общества. Тут и старица-кликуша, и юродивый, вопящие на церковной паперти об антихристе, и угрюмый, упрямый стрелец, и лукавый боярин, и, наконец, сам царевич Алексей. За ним пошло немало и всякого «черного», «подлого» люда русских сел и городов. Но если для монахов, для стрельцов, для бояр борьба с Петром была борьбой с новшествами, борьбой за незыблемость прадедовских обычаев, то посадские люди и крестьяне выступали против усилившегося при Петре феодального гнета, поборов и тягот, установленных им в целях укрепления дворянской, крепостнической державы.

Если бояре, стрельцы, староверы, тщетно цеплявшиеся за отживший старомосковский уклад, несправедливо чернили Петра, то среди сподвижников, последователей и поклонников царя личность его, его дела получили высокую, а подчас и преувеличенно высокую оценку.

Вышедший из крестьянской семьи Посошков всячески восхвалял Петра и превозносил его дела. Нартов, вышедший из посадской среды, называл Петра «земным богом». Преподнося Петру титул императора, канцлер Головкин говорил, что русские «из небытия в бытие произведены» только трудами Петра. Ему вторили Неплюев, утверждавший: «На что в России не взгляни, все его началом имеет», и Феофан Прокопович, говоривший, что Петр «всю Россию, каковая уже есть, сделал и создал» и, уйдя от мира, «дух свой оставил нам».

Один из первых биографов и историков Петра Крекшин, восторженно отзывавшийся о нем и заявляющий, что он «не достоин отрешить и ремень сапога его», обращался к Петру: «Отче наш, Петр Великий! Ты нас от небытия в бытие произвел».

Михаил Ломоносов, восхищенный размахом деятельности Петра и любовью государя к наукам, говорил о Петре: «Ежели человека, богу подобного по нашему понятию, найти надобно, кроме Петра Великого не обрести». И в одной из своих од писал: «Он бог твой, бог твой был, Россия!».

Писали свои «вирши» и «поэмы», посвященные Петру, русские поэты, составлял свой «Плач» Тредиаковский, писал «Петриду» Кантемир.

«Отец русской истории» Татищев говорил, что всем, а главным образом «разумом», он обязан Петру.

Деятельность Петра, подобно удару колокола в тихий вечер, разбудила Русь. Так говорили многие его современники. Но она произвела такое сильное впечатление не на них одних.

В мрачные годы «бироновщины», в царствование Анны Ивановны и Ивана Антоновича, в годы немецкого засилья европеизатор Петр, одевший Россию в «немецкое» платье, стал уже символом русского, национального. Ведь иноземная форма русских гвардейцев была освящена в народном сознании Полтавой и Гангутом. Вот почему в годы бироновского лихолетья взоры народа обращаются к Петру, вот почему честные русские люди, выступая против чужеземного насилия, противопоставляют образу немецкого злого тирана образ Петра:

Ты ударь в набат, громкий колокол,

Простони кругом, мать сыра-земля,

Распахнись-ка ты, золотой покров,

Ты откройся-ка, гробова доска,

Из гробницы встань, русский Белый царь,

Ты взгляни-ка, царь, радость гвардии,

Как полки твои во строю стоят,

Опустив на грудь свои головы!

Что не царь нами теперь властвует

И не русский царь отдает приказ,

А командует, потешается

Злой тиран Бирон из Неметчины.

Встань-проснись, царь, наше солнышко,

Хоть одно слово полкам вымолви,

Прикажи весь сор метлой вымести

Из престольного града Питера.

В царствование Елизаветы, во времена Екатерины II, Павла I авторитет Петра в глазах потомства продолжает расти. Но уже тогда, в конце XVIII в. из уст представителей дворянства вырывались первые упреки в адрес его вчерашнего «земного бога».

Так Карамзин, восхвалявший Петра в «Письмах русского путешественника» позднее, напуганный Французской буржуазной революцией и первыми признаками грядущего кризиса крепостнической системы, стал отрицательно относиться к тому, что ранее хвалил в Петре, и в «Записке о древней и новой России» писал: «Мы стали гражданами мира, но перестали быть в некоторых случаях гражданами России. Виною Петр».

Критикует Петра за односторонность известный деятель просвещения екатерининских времен Бецкий. Болтин сетует на то, что Петр заставил Россию «сделать то в несколько лет, на что потребны века» и отчего пошло «повреждение нравов», которые «совсем переменились» в дурную сторону. С дворянских позиций раздраженно критикует преобразователя княгиня Дашкова, возмущаясь стремлением Петра заставить дворян, «белую кость», трудиться и допускать в свои ряды «чернь». Она не жалеет красок для того, чтобы обрисовать Петра как «блистательного тирана», «невежду», честолюбца, которого только по глупости или недобросовестности можно назвать создателем могучего государства. Любовь Петра к труду вызывает особенные нападки с ее стороны.

Ей вторит сильно задетый «табелью о рангах», петровским принципом превосходства службы над «породой», реакционно настроенный князь Щербатов. Он высказывается против «самовластия» царя, против отмены местничества, так как, ничем его не заменив, «никаким правом знатным родом, истребили мысли благородной гордости во дворянах». По мнению Щербатова, Петр, борясь с суевериями, затронул и религию, отчего люди русские «в разврат стали приходить».

Такое отношение к Петру было обусловлено стремлением напуганного Французской революцией дворянства сохранить общественный порядок в неприкосновенности, боязнью всяких реформ. Монарх правит, дворянство господствует, народ безропотно несет тяготы. Никаких преобразований!

Дворянская аристократия в лице Дашковой и Щербатова не только обвиняла Петра в том, что дела его вызвали «повреждение нравов» и потрясали устои дворянского быта, но, стремясь к расцвету «прав и вольностей дворянских», предъявляла такие требования к самодержавной власти, которые не вязались с обычными и особенно укоренившимся при Петре представлением о дворянстве как о «служилом состоянии». Те, кто в скором времени провозгласят своим девизом: «Дворянином нельзя стать, дворянином можно родиться», не могли простить Петру «засорения» дворянства выходцами из «черни».

Совершенно иную позицию по отношению к Петру заняли представители передовой русской общественной мысли. В «Письме к другу, жительствующего в Тобольске» первый русский революционер Радищев называет Петра «мужем необыкновенным, название великого заслужившим правильно». По мысли Радищева, главная и великая заслуга Петра заключается в том, что он привел в движение и повел за собой вперед по пути прогресса громадную Россию.

Но вместе с тем Радищев первый увидел в Петре крепостника, обратил внимание на такие черты его деятельности, которых не могли заметить его восторженные хвалители из дворянского лагеря, но навеки запомнил русский народ, запечатлев в своем фольклоре. Радищев подчеркивает, что Петр был бы еще славнее, а дела его — еще величественнее, если бы он «утвердил вольность частную», т. е. свободу личности, освободил бы миллионы своих подданных от уз рабства и сложил бы с себя добровольно неограниченную власть.

Вот почему Радищев так бичует тот гнев, который пал на плечи народа в петровские времена. Не «вольность частную», а угнетение народа и окончательное закрепощение крестьян утвердил царь Петр.

Высоко оценил Петра Чаадаев, полагавший, что его преобразования сняли угрозу превращения России в шведскую провинцию.

В сочинениях великого русского революционного просветителя и критика Белинского мы находим исключительно высокую оценку Петра. «Нужна была полная коренная реформа — от конечностей тела до последнего убежища человеческой мысли; а для произведения такой реформы нужен был исполинский гений, каким являлся Петр», — так писал Белинский о Петре. «Петр Великий есть величайшее явление не нашей только истории, но истории всего человечества; он божество, вызвавшее нас к жизни, вдунувшее душу живую в колоссальное, но поверженное в смертную дремоту тело древней России». «Петру Великому мало конной статуи на Исаакиевской площади; алтари должно воздвигнуть ему на всех площадях и улицах великого царства Русского».

Чернышевский отдавал должное памяти Петра, подчеркивал значение его дел и высоко оценивал его личные качества, называя его «великим человеком». «Русский должен быть патриотом в том смысле, в каком им был Петр Великий», — писал он, отмечая исключительную любовь, которую питал Петр к своей стране, и указывал на «беспредельное желание благ Родине, одушевляющее всю жизнь, направляющее всю деятельность этого великого человека».

Добролюбов говорил о Петре, что он «разрешил вопросы, давно уже заданные правительству самой жизнью народной, — вот его значение, вот его заслуги. Напрасно приверженцы старой Руси утверждают, что то, что внесено в нашу жизнь Петром, было совершенно несообразно с ходом исторического развития русского народа и противно русским интересам. Обширные преобразования, противные народному характеру и естественному ходу истории, если и удаются на первый раз, то не бывают прочны. Преобразования же Петра давно сделались у нас достоянием народной жизни, и это одно уже должно заставить нас смотреть на Петра как на великого исторического деятеля, понявшего и осуществившего действительные потребности своего времени и народа».

Добролюбов подчеркивал, что реформы Петра, несмотря на западноевропейскую форму его преобразований, были направлены на благо России и не были насилием и указывал на значение не иноземных, а русских соратников Петра. Вместе с тем Добролюбов подчеркивал, что, несмотря на свою «матросскую куртку», Петр был настоящим самодержцем. «В матросской куртке, с топором в руке, он так же грозно и властно держал свое царство, как и его предшественники, облеченные в порфиру и восседавшие на золотом троне, со скипетром в руках», — писал Добролюбов. Петр, по мнению Добролюбова, был прежде всего государственным человеком. Он «заглушил самые нежные чувства отца для гражданского блага своей родины, предвидя в своем сыне личность, вредную для государства».

Высоко ставил Петра Герцен, писавший: «К концу XVII века на престоле царей появился смелый революционер, одаренный обширным гением и непреклонной волей — это деспот по образцу комитета общественного спасения».

Так оценивали деятельность Петра представители передовой русской общественной мысли XIX в., видя в нем не «земного бога», а человека, понявшего и осуществившего действительные потребности своего времени и своей страны.

Большое внимание уделила Петру русская историческая наука. Выходившие в XVIII в. труды Голикова, посвященные «деяниям» Петра, представляют собой собрание материалов, опубликованных автором без проверки фактов, с многочисленными ошибками в чтении рукописей. Чувство беспредельного благоговения перед Петром лишило Голикова возможности критически разобраться в привлекаемых им источниках.

Изданный в середине XIX в. труд Устрялова носит повествовательно-описательный характер. Внимание автора обращено исключительно на факты биографии и внешней политики Петра, которым он не дает научного толкования.

В сочинениях С. М. Соловьева мы видим уже глубоко продуманную концепцию. Соловьев полагал, что реформы Петра были обусловлены всем предшествующим развитием России. Обстановку, сложившуюся в России накануне реформ, он определяет следующими словами: «Народ поднялся и собрался в дорогу, но кого-то ждали, — ждали вождя; вождь явился». Соловьев высоко оценивал деятельность Петра и полагал, исходя из идеалистических позиций, что со времен петровских преобразований русский народ стал руководствоваться не чувством, а мыслью. «Петр оставил судьбу России в русских руках», — замечает он.

В. О. Ключевский, ученик Соловьева, создал свою оригинальную систему взглядов на Петра и его преобразования. Ключевский писал, что «она (реформа. — В. М.) усвоила характер и приемы насильственного переворота, своего рода революцию». И вот это-то обстоятельство заставляет Ключевского, одного из идеологов русской буржуазии, выискивать слабые места в деятельности Петра. Ключевский, отказывая Петру в способности руководствоваться в своей деятельности продуманным планом, полагает, что реформы, первоначально всецело обусловленные нуждами Северной войны, производились на скорую руку, диктуемые только сегодняшним днем. Многое, по мнению Ключевского, не удавалось Петру потому, что народные массы были инертны и не воспринимали самое существо преобразований.

Так оценивали Петра наиболее видные представители буржуазной исторической науки — Соловьев и Ключевский.

Рост революционного движения в России в конце XIX — начале XX в. заставил идеолога русской империалистической буржуазии профессора истории П. Н. Милюкова резко отрицательно отнестись к преобразованиям Петра, так как всякая реформа, всякая ломка общественной жизни даже в дали веков казалась ему святотатством. Для Милюкова реформы Петра — это реформы без реформатора, преобразования без преобразователя, результат слепого, стихийного творчества. Да и лучше-де ничего не могло быть в России. «Страна получила такую реформу, на которую только и была способна», — говорит он.

По правильному замечанию крупного русского историка конца XIX — начала XX в. Н. П. Павлова-Сильванского, автора фундаментальных трудов по истории древней и удельной Руси, работа Милюкова — «не обвинительный акт, а желчный памфлет», не имеющий ничего общего с исторической действительностью.

Таким образом, в досоветской, дворянской и буржуазной исторической науке петровские реформы не получили должной оценки.

В советской исторической науке благодаря господству одно время взглядов М. Н. Покровского также имели место неверные представления о преобразованиях и об эпохе Петра I. М. Н. Покровский утверждал, что реформы Петра были вызваны «торговым капитализмом», который совершил «набег» на дворянскую Россию. И в то же самое время, противореча сам себе, утверждал, что в царствование Алексея Михайловича и Петра II для развития капитализма в России были более благоприятные условия, чем при Петре I. К внешней политике Петра Покровский относится отрицательно, а в самом преобразователе видит лишь неудачливого кутилу, дебошира и развратника. «Смерть преобразователя была достойным финалом этого пира во время чумы», — заявляет М. Н. Покровский, считая, что за смертью Петра последовал крах его реформ.

В современной советской историографии вопрос о петровских реформах, о его внешней политике разрешается на подлинно научной основе, на базе марксистско-ленинской теории. Нет еще пока больших сводных работ советских историков, подводящих итоги всей деятельности Петра в целом. Вышли три тома монументального исследования академика М. Богословского, посвященные детству и юности Петра I и началу его деятельности, опубликованы исследования Б. Б. Кафенгауза и Т. К. Крыловой — по истории внешней политики Петра I, академика Е. В. Тарле и Н. В. Новикова — о русском флоте петровских времен, П. П. Епифанова — о военной реформе, Б. Сыромятникова — о государственной реформе, В. И. Лебедева — о народных движениях в царствование Петра I, А. В. Предтеченского, Панова и других — о Полтавской «баталии», академика В. Струмилина, П. Г. Любомирова и Е. Н. Заозерской — о промышленности, Г. Анпилогова — о государственных учреждениях петровских времен и целый ряд других исследований, брошюр и статей.

В конце 40-х — начале 50-х годов опубликованы «Законодательные акты Петра I», хрестоматии, составленные в научных и учебных целях.

Советские ученые по-новому, смело и остро, ставят вопросы, связанные с оценкой деятельности Петра, воздавая ему должное, но в то же время указывая на ограниченность его стремлений и возможностей.

Мы говорили о том, как расценили деятельность великого преобразователя его современники и соратники, «птенцы гнезда Петрова», вельможи и «пииты», почитатели и хулители.

Мы ознакомились в самых общих чертах со взглядами на Петра представителей различных течений русской общественной мысли и исторической науки.

Но как отнесся к Петру сам русский народ, как оценил он деятельность царя, запомнил ли Петра, добрым или худым словом поминает его в своих песнях и сказаниях? Как писал Байрон,

Порой историк вводит в заблужденье,

Но песнь народная звучит в сердцах людей.

Памятен русскому народу царь Петр, памятен его облик, не забылись дела его. Петр — это целый период в истории русского народного творчества. С его именем связано возникновение солдатской песни. И пусть переносит она на петровские «баталии» черты древних битв русских воинов, но важно, что народ воспел в своем творчестве рождение регулярной русской армии.

Суров и строг царь Петр, но не чуждается он простого народа и слушает его советы.

Воинские дела, «славные баталии» Петра вызывают одобрение народа. В русском фольклоре Петр — «первый император на земле».

Простой инвалид, один из многих, деливших с Петром и трудности походов, и лавры побед, держал портрет Петра среди икон и зажигал перед ним свечу. Уличенный в этом архиереем, инвалид ответил, что Петр защищал страну от врагов, ел солдатскую кашу, обращался с солдатами, как равный, как отец. «Сам бог прославил его победами, не допустя коснуться до него смерти и раны, а ты говоришь: не должно образу его молиться!». Для этого инвалида Петр был одновременно и «полковником», с которым он вместе «ломал» службу солдатскую, и «великим государем».

Особенно ценит народ в Петре его уменье слушать простых людей и приближать их к себе. Героями былей петровского цикла выступают именно простые люди — солдаты, крестьяне, «голь кабацкая». И царь Петр хорош и умен, и дается ему все, и во всем он одерживает верх, в любом «бореньице» именно потому, что умеет ценить народную мудрость, совет простых людей. И спасает царя на чужбине простой человек — то «Бутман Колыбанович, голь кабацкая», то крестьянин.

Слушает царь Петр солдата, ибо солдат — его «силушка», ибо «брана шведская пашня солдатскими ногами», полита «горячей солдатской кровью». Любят солдаты матушку-Россию, и хоть труден их подвиг ратный, но стоят они насмерть, бьются с ворогом «не на живот, а на смерть». Послушал царь Петр солдат, которые, «как пчелы, зашумели», услышав о том, что генералы советуют Петру снять осаду Шлиссельбурга, и только поэтому овладел неприступной крепостью.

Нет в Петре злости-зависти. Справедлив царь Петр. «У дворца государева» в «великом бореньице» одолел царя простой драгун. Всяк бы на месте царя осерчал и наказал бы дерзкого, но не таков Петр. «Благодарю тебя, молодой драгун, за бореньице», — говорит он своему победителю. Так повествует о Петре былина «Царь Петр и драгун». Народ отмечает, что чувство справедливости иногда берет верх в Петре даже тогда, когда речь идет о борьбе народа с обидчиком-дворянином. В былине «Жалоба солдата Петру I на князя Долгорукого» поется о том, как выдает Петр солдатам их обидчика князя Долгорукого.

По достоинству оценил народ и любовь Петра к труду. Особенно хорошо запомнил Петра не знавший крепостного права Русский Север. Трудолюбивому, суровому и стойкому помору-грамотею, крестьянину далеких северных «печиш», начетчику и сказителю внушал уважение образ «царя-плотника». «Вот царь был, так царь, — говорили о Петре крестьяне Олонецкого края, — даром хлеба не ел, пуще бурлака работал».

Даже ревнителям старины, уходившим в дремучие северные леса, чтобы сохранить свой восьмиконечный крест, свое сугубое «аллилуйя», свои церковные книги «старого письма», даже им, фанатикам Повенецких, Олонецких, Выгских и прочих скитов нравились в Петре его трудолюбие, настойчивость, стойкость. Хуля его за преследование Алексея, отстаивавшего «верушку старинную», обитатели бескрайних северных лесов да берегов «Студеного моря» отдавали должное Петру. И на чаше весов русского помора, распевавшего свои «старины» длинными зимними вечерами под вой ветра-«полуночника» при лучине, бросавшей робкий свет на суровые лица, положительная оценка деятельности Петра перевешивала отрицательную.

Вот почему бог не карает «царя-антихриста», вот почему даже в устах далеких потомков тех, кто последовал за протопопом Аввакумом и Никитой Пустосвятом, с течением времени меняется оценка Петра.

Но не слепо обольщается народ царем Петром. Знает он ему цену, знает, чьи интересы блюдет царь. Народ не забыл того, что Петр драл с него три шкуры, и не простил царю непомерной «тяготы». Даже «земля сырая» плачет от тяготы народной. Тяжело строить Петербург, трудно прокладывать Ладожский канал, горька доля солдатская, и горек хлеб его, непомерно тяжел путь солдата, велики его испытания. И пошли в петровское время гулять по матушке-России первые рекрутские «плачи».

Не мирится царь Петр с «волей», не любит он «вольного» люда. Вот уже переводит он на Волге «гулящий люд», ту волжскую вольницу, «голь перекатную», которая с Ермаком ходила в Сибирь, «дуванила» с Разиным добычу персидского похода и поднимала вместе с крестьянством «встань» в селах поволжских, грозясь идти на Москву.

Вот уже добрался царь до тихого Дона, и вольный тихий Дон осуждает Петра за то, что «разорил» он старинные, саблей завоеванные, кровью политые вольности казацкие.

И лежит на петровской песне отпечаток мрачности, суровости. Чувствуется в ней горе народное, невыплаканные слезы, затаенная печаль:

Не плачь, не плачь, трава-мурава;

Не одной тебе в чистом поле тошненько,

И мне еще того тошнее.

Разоряет царь-государь «чернят», «сподобляет» «больших господ», плачет народ. Жесток царь Петр, крут на расправу, и, не прощая царю «тяготы» непомерной, народ принимает сторону его жертв, видя в их протесте нечто, созвучное его гневу.

Различны пути народа и стрельцов, пути «черного люда» и царицы Евдокии Лопухиной, но они против Петра, и народ — за них.

В их уста вкладывает народ свой протест, заставляет их думать по-своему, поступать так, как поступили бы простые люди, составители и слушатели «старинок» и песен.

Народ идеализирует тех, кто осмелился перечить царю Петру, и если в солдатских песнях, в былинах о справедливости Петра царь расходится с генералами, князьями, боярами, то во многих былинах царь заодно со знатью, с господами, с вельможами, с «сильными людьми».

Вот почему эпос возвеличивает стрельцов, которые не согнули перед Петром свои «буйные головушки». От народа они заслужили мученический венец, а от царя — «перекладину кленовую» да «петельку шелковую». В одной из песен Голицын изображен народным заступником. Он говорит Петру:

Ох, ты батюшка, государь-царь, православный.

Ты зачем, государь-царь, чернят разоряешь?

Ты зачем больших господ сподобляешь?

В получившей широкое распространение лубочной картине осуждена издевка над народом — клеймение рекрутов, насильственное плетение лаптей. Но характерно, что собственно государственную деятельность Петра этот лубок не затронул.

Претила народу и «иноземщина», немецкое засилье. В лубочной картине «Как мыши царя погребают» народ с беспощадной иронией заклеймил иноземные новшества (брадобритие, курение табака и т. п.). В картинах «Как Баба-Яга дерется с крокодилом», «Немка верхом на старике» и других проявлялось отрицательное отношение к иноземке Екатерине.

Проходит время, и во многом меняется отношение народа к новшествам, введенным Петром. Пошли по Руси поговорки: «Погиб, как швед под Полтавой», «Мудрость в голове, а не в бороде», «Борода выросла, а ума не вынесла», — поговорки, осуждающие ветхозаветную старину и одобряющие петровские нововведения.

В народных песнях, преданиях и сказаниях все реже и реже слышится старобрядческое, раскольничье осуждение Петра-«антихриста», и все чаще и чаще народ посвящает свое творчество «православному царю Петру Алексеевичу», «Петру Первому Великому», «полковнику Преображенскому, капитану бомбардирскому». Военные подвиги Петра все отчетливее и отчетливее выступают на первый план.

И хоть идут солдаты

Во неволюшку — службу царскую,

Во всегдашнюю во заботушку,

тем не менее они

Рады государю послужити

И один за одного умерети.

И в солдатских «плачах» о Петре слышится задушевная печаль:

У того ли дворца государева,

У крыльца бело выкрашенного,

Молодой сержант на часах стоял.

Признобил он резвы ноженьки по сапоженьки самы

Белы рученьки по самые костыньки,

Стоючи-то он призадумался.

Призадумавшись, горько плакать стал…

«Вы подуйте с гор, ветры буйные,

Разнесите с небес снежки белые.

Растолкните, ветры, бел горюч камень

Расшатайте-ка мать сыру-землю.

Вы на все четыре стороны

Расколите, ветры, гробову доску,

Разверните вы золоту парчу,

Распахните вы бел-тонкий саван!

Уж ты встань, проснись, православный царь,

Православный царь, Петр Алексеевич!

Подыми ты свою буйную головушку.

Посмотри на свою силушку:

Твоя силушка во строю стоит,

По-военному обучается,

Во строю стоит — не шелохнется,

На войну она отлучается».

В солдатских «плачах» звучит искреннее сожаление о смерти Петра:

Без тебя мы осиротели,

Осиротев, обессилели.

Что ты крепко спишь — не проснешься,

Не проснешься, не пробудишься,

Вся наша силушка побитая,

Побитая, порастеряна.

Петр все может. Он — символ могущества.

В преданиях Северного края Петр выступает повелителем стихий. Он вызывает бурю, и буря губит его врагов, топит «лодки свейские».

О Петре в народе складывались сказки. В этих сказках «работный люд» рассказывает о пушечном мастере, который посоветовал царю снять колокола с церквей; о том, как Петр отдал в молотобойцы «жирного монаха», подчеркивая этим, что царь всех заставил работать.

Среди колодников ходил сказ о воре Барме, который, «наущаемый» переодетым Петром, отказался ограбить государеву казну, чем и вызвал благодарность царя.

Отношение народа к Петру проявилось и в том уважении, которое питал к нему Емельян Пугачев. Вождь восставшего русского крестьянства почтительно писал о «блаженном богатыре Петре Алексеевиче», который во время персидского похода якобы приказал раскопать могилу Разина, дабы узреть останки народного героя. Это высшая похвала, которую способен был воздать царю Петру вождь Крестьянского восстания.

И тем не менее в народном творчестве о Петре нет той отличительной черты, которой отмечены песни о Грозном: нет мотива борьбы с реакционными князьями и боярами, в которой народ безоговорочно на стороне царя против его социальных врагов, нет социальной симпатии к царю. Осуждает народ Петра и за приверженность к «иноземщине».

Серьезно и строго подошел народ русский к памяти Петра, справедливо оценив его яркую, своеобразную личность, его деятельность, полную внутренних противоречий, положительные и отрицательные стороны его преобразований.

Заключение

Значение преобразований Петра Великого в истории России и в мировой истории очень велико. Результатом его деятельности явилось создание сильнейшей в Европе могучей русской регулярной национальной армии и первоклассного флота. Россия была «возведена в ранг» сильнейших государств мира и из сухопутной страны превратилась в могущественную морскую державу. Петровские реформы государственного аппарата явились оформлением абсолютизма и увенчались созданием чиновничье-бюрократической империи со «служилыми сословиями, с отдельными периодами „просвещенного абсолютизма“»[24], что в те времена было значительным шагом вперед.

В царствование Петра были заложены основы промышленности, интенсивно развивались внутренняя и внешняя торговля. Правительственная экономическая политика, покровительствующая торговле и промышленности, способствовала росту народного хозяйства страны.

В области науки и просвещения, образованности и культуры Россия достигла больших успехов. Русские люди петровской поры овладели современной им наукой и техникой и во многом превосходили своими знаниями и опытом специалистов западноевропейских стран.

Усилились связи России со странами Европы и Азии, установились регулярные сношения и общение, неизмеримо возрос ее авторитет в решении судеб всего тогдашнего цивилизованного мира, окрепло международное положение.

В ходе Северной войны Россия отвоевала Прибалтийские земли, восстановив давние и естественные экономические и культурные связи Прибалтики с Русью, и пробила «окно в Европу», что было абсолютно необходимо для естественного развития и России, и народов Прибалтики.

Таковы важнейшие результаты деятельности великого преобразователя — Петра I.

Но эти успехи были достигнуты ценой страшного перенапряжения сил народа, путем жесточайшего угнетения и эксплуатации народных масс, на плечи которых пали тяготы и войн и преобразований.

«Европеизируя» Россию, Петр не только использовал знания и опыт иноземцев, но своим отношением к «заморскому» способствовал тому, что господствующие сословия на Руси стали жить «с манера немецкого» и отвернулись от своего, русского, предпочитая ему все западноевропейское. В широко распахнутое Петром «окно в Европу» пахнул не только ветер европейского просвещения, но и тлетворный смрад «чужебесия».

Несмотря на свои обширные замыслы, решительность и настойчивость, Петр вследствие узости классовых интересов дворянства, которое он возглавлял, из-за ограниченных возможностей государственного и общественного строя и хозяйственного уклада самодержавно-крепостнической России не смог последовательно разрешить задачи преодоления отсталости нашей страны.

Тем не менее Петр был патриотом, любил Россию и честно «служил» ей на троне. Он видел ее слабые стороны, ее отсталость, понимал, насколько опасны они и какими серьезными последствиями грозят стране. Он знал, что если Россию не «поднять», не укрепить ее обороноспособность, стране и народу угрожает потеря независимости.

Классовая борьба и общественно-политическая мысль в России в XVIII в.

Раздел I

Классовая борьба в России 1725–1773

Лекция 1

Введение. Бегство крестьян. Крестьянские челобитные

Классовая борьба трудового народа играла огромную роль в жизни крепостной России. Она влияла на форму и норму эксплуатации, на эволюцию государственного строя и развитие общественно-политической мысли, оказывала воздействие на внутреннюю, а порой и внешнюю политику правительства. Все явления общественной жизни России в эпоху феодализма не могут быть оторваны от классовой борьбы. Она принимает различные формы: бегство и отказ от выполнения феодальных повинностей, неповиновение господам и их слугам, челобитные и ереси, «разбой» и восстания и, наконец, крестьянские войны. Классовая борьба то обострялась, то ослабевала, то вновь вспыхивала с еще большей силой.

В. И. Ленин писал: «По учению социализма, т. е. марксизма (о немарксистском социализме нельзя теперь и говорить серьезно), действительным двигателем истории является революционная борьба классов…»[25]

Классовая борьба народных масс оказывала воздействие на борьбу внутри господствующего класса. Помимо борьбы за власть, уходящую корнями в седую даль веков, столкновение между отдельными группировками господствующего класса феодалов все больше обусловливалось подходом каждой из них к крестьянскому вопросу. С середины XVIII в. в развитии общественно-политической мысли в России все явственнее выступает стремление если не разрешить, то хотя бы поставить крестьянский вопрос в самой разнообразной форме. Классовая борьба являлась порождением крепостнической системы, а формы ее определялись уровнем и спецификой развития феодальных отношений на данном этапе эволюции общества. Классовую борьбу, формы, в которые она вылилась, остроту социальных противоречий обусловливало положение народных масс. Специально не занимаясь этим вопросом, ибо это — тема особого курса, мы в самых общих чертах охарактеризуем экономическое и правовое положение трудового люда России[26].

Появление и развитие во второй четверти XVIII в. капиталистического уклада, складывание и расширение всероссийского национального рынка привели к усилению феодальной эксплуатации, а вместе с тем и обострению классовой борьбы в стране.

Развитие ремесел и крупного промышленного производства, рост численности городского населения, расширение промыслов создавали условия для эволюции сельского хозяйства, получившего непрерывно растущий внутренний рынок. Со второй половины XVIII в. возрастает экспорт хлеба.

Помещики стремятся, не изменяя социальной структуры своих имений, оставляя незыблемыми старые крепостнические устои, повысить доходность имений, изыскать новые источники обогащения. Они торгуют хлебом и другими сельскохозяйственными продуктами, занимаются винокурением, нещадно сводя леса, строят сукноделательные заводы, пытаются заводить новые культуры, составляют обширные, продуманные до мелочей инструкции управляющим и т. д. Но так как основой производства оставался труд крепостных крестьян, то фактически все дворянское предпринимательство, даже самых образованных! и передовых помещиков, сводилось лишь к усилению эксплуатации крестьян.

Характеризуя барщинное хозяйство крепостной России, В. И. Ленин писал: «…условием и следствием описываемой системы хозяйства было крайне низкое и рутинное состояние техники, ибо ведение хозяйства было в руках мелких крестьян, задавленных нуждой, приниженных личной зависимостью и умственной темнотой»[27]. Поэтому в русской деревне безраздельно господствовала соха, которую тащила малорослая и слабая лошаденка, навоза не хватало, урожаи не превышали сам 3–4, хлеба до «новины» нередко недоставало, неурожаи и связанный с ними голод были довольно частым явлением, деревня оставалась нищей, и, естественно, доходы с поместий либо росли очень медленно, либо чаще всего оставались на прежнем уровне.

А между тем потребности дворянства непрерывно возрастали. Не только крупные помещики, вельможи, придворная петербургская и московская знать, но и дворянство средней руки все больше и больше отказывалось от стародедовских копчений и солений, браги и меда, домотканных сукон и полотен, предпочитая им деньги. Деньги нужны были для приобретения вошедших в обиход дворян «заморских» вин и пряностей, парфюмерии и галантереи, тонких сукон и полотен, кружев и бархата. Дорого стоила жизнь в Петербурге, недешево обходились служба в гвардии, поездки за границу, балы и маскарады, входившие в моду усадьбы и парки, крепостные театры и хоры, излюбленная псовая охота. И деньги брали с крестьян.

Правда, на помощь дворянству приходило самодержавие, раздавая государственные и дворцовые земли вместе с населявшими их крестьянами, одаривая ценными подарками, ссужая деньгами через банки и кассы. Но этого было недостаточно. Полученные деньги дворяне просто проживали, считая пожалования, субсидии и займы лишь средством для поддержания привычного уровня жизни. И снова за все расплачивались крестьяне.

Источники середины и начала второй половины XVIII столетия рисуют мрачную картину чудовищного бесправия, произвола, забитости, безудержной эксплуатации и нищеты крестьян.

Особенно трудно жилось помещичьим крестьянам, составлявшим большинство сельского населения. Непрерывно росли барщина и оброк, в первую очередь денежный. Барская запашка поглощала все большее количество крестьянских земель, и размеры крестьянских наделов, всецело зависящие от произвола помещика, сокращались. Особенно характерным данное явление было для черноземных уездов.

Крестьянин трудился на барской запашке 3–4 дня в неделю, но иногда барщина достигала 6 дней в неделю, и для работы на своем клочке земли у него оставались лишь ночи да праздничные дни.

Часть барщинных крестьян помещики перевели на «месячину». Такие крестьяне не имели ни своих наделов, ни рабочего скота, работали все время на барина и либо получали месячное содержание продуктами, либо вовсе находились на «застольной пище» у господ. Немало крестьян помещики переводили в число дворовых и домашних слуг. Дворовые, «дворня», жили в «людской», пребывая все время на глазах у своих бар, подвергались всяческим надругательствам и истязаниям.

Крестьяне теряют остатки своих прав. Ряд указов 20–40-х годов XVIII в. необычайно урезал остатки жалких прав крестьян и ограничил их хозяйственную инициативу. Указ 1726 г. подтвердил, что крестьяне имеют право передвигаться по стране только при наличии у них «паспортов» или «покормежных писем», выданных помещиками. Указы 1731 и 1732 гг. запрещали крестьянам брать подряды, торговать в портах, заводить фабрики, а указ 1747 г. запрещал вырабатывать промышленные товары всем, кроме «настоящих фабрикантов».

Эти и другие указы были направлены против «безуказной» промышленности, т. е. мелких предприятий крестьян. В 1727 г. указом отменили право крестьян записываться в солдаты без согласия помещика, а по манифесту Елизаветы от 25 ноября 1741 г. крестьяне фактически оказались лишенными гражданских прав: их перестали приводить к присяге, полагая вполне достаточной присягу, которую приносят за них их господа — помещики.

В царствование Петра III и Екатерины II специальные указы разрешили помещикам по своему усмотрению ссылать своих крестьян на поселение (1760 г.), на каторгу (1765 г.) и запрещали крестьянам жаловаться на своих господ (1767 г.). Крестьяне превращались в «крещеную собственность». Их дарили, продавали и покупали, проигрывали в карты, меняли на породистых собак и курительные трубки. Крестьянки пополняли крепостные гаремы, кормили грудью щенят из псовой охоты барина, «услаждали» господ, участвуя в крепостных хорах и театрах. Крестьян морили на непосильной барщине, истязали на конюшнях, травили борзыми. Господа вмешивались в личную жизнь своих «людей», разрушали семьи, отделяя родителей от детей, жен от мужей, препятствуя бракам или заключая их против воли крестьян.

Жестокость и самодурство помещиков не знали предела. Такие звери, как знаменитая помещица «Салтычиха» (Дарья Салтыкова), обвиненная даже царскими властями в смерти 75 своих «людей» и собственноручно замучившая 38 человек, или орловский помещик Шеншин, имевший целый штат палачей и разнообразные орудия пытки, отнюдь не были редким исключением.

Ф. Энгельс отмечал непрерывный рост крепостничества в России, «пока Екатерина не сделала этого угнетения полным и не завершила законодательства. Но это законодательство позволяло помещикам все более притеснять крестьян, так что гнет все более и более усиливался»[28].

Такова была общая тенденция в развитии крепостного права в России, которое во второй половине XVIII в. «ничем не отличалось от рабства»[29].

Конечно, не все крестьяне находились в таком ужасном положении, не все бедствовали. Если у крестьян-бедняков на дворе стояла тощая лошаденка, бродила свинья и несколько кур, зачастую не хватало хлеба до нового урожая, то среди крестьян, отпущенных барином на оброк, встречались «первостатейные», «прожиточные», «капиталистые», которые «между мужиками богачами могут почесться» и «богаче многих дворян». Большесемейные («семьянистые»), богатые, деятельные, они владели стадами крупного и мелкого рогатого скота, десятками лошадей, отарами овец и т. п. Они арендовали земли, нанимали работников, давали деньги под проценты, торговали, порою даже имели своих крепостных. Но и их, «первостатейных», душило крепостное право, связывало им руки, сковывало их хозяйственную инициативу, препятствовало обогащению. Вот почему, когда «было крепостное право, — вся масса крестьян боролась со своими угнетателями, с классом помещиков…»[30]

К помещичьим крестьянам примыкали крестьяне духовных феодалов: монастырские, церковные, архиерейские. Вместо старых, натуральных, монастыри вводили денежные повинности, увеличивали денежный оброк, захватывали крестьянские пашни, сенокосы, леса, пустоши и т. д. Боясь секуляризации, монастырские власти стремились урвать с крестьян как можно больше.

Дворцовые крестьяне принадлежали царю. Они платили и работали меньше, чем крестьяне на помещичьих землях, но и здесь натуральный оброк заменялся денежным, а с ним росла эксплуатация крестьян.

Государственные крестьяне зависели от одного «господина» — самого крепостнического государства, требовавшего несения повинностей и уплаты денежного оброка. Среди государственных крестьян были формально свободные — потомки черносошных крестьян, наиболее многочисленные на Севере, однодворцы — потомки мелких «служилых. людей по прибору» (стрельцов, пушкарей, пахотных солдат и пр.), а также «ясачные инородцы» — татары, мордва, марийцы, удмурты и другие, платившие особый налог — ясак и несшие ряд повинностей в пользу государства.

Государственные крестьяне отличались от частновладельческих тем, что их хозяйственная инициатива была менее ограничена. Но большая часть государственных крестьян, и русских и нерусских, была приписана к казенным и частным заводам.

В России XVIII в. насчитывалось несколько категорий рабочего люда, трудившегося на промышленных предприятиях. Среди них и крепостные работники, мастеровые и работные люди, занятые непосредственно на производстве, и «отданные» заводчикам по указам, и купленные, так называемые посессионные, и приписанные к заводам государственные крестьяне. На предприятиях трудился и наемный люд, в подавляющем большинстве случаев крепостные крестьяне, отпущенные барином на оброк, и очень немногочисленные свободные наемные работники. Этот пролетариат феодальных времен[31] не был еще пролетариатом капиталистического общества. Тесные нити связывали его с деревней. Но все больше и больше рабочий люд отрывается от сельского хозяйства. Приписанных к предприятиям крестьян, являвшихся сюда на определенное время партиями («партичных»), переселяют на заводы. Работные люди отрываются от земли, от сельского хозяйства или ремесла, и «задельная плата» для многих из них становится источником существования. Растет число крепостных работных людей: купленных, отданных на заводы по особым указам, переведенных на заводы и т. д. Так пополнялись ряды мастеровых и работных людей, составлявших кадры квалифицированной рабочей силы. Этот процесс особенно характерен для Урала, являвшегося в XVIII в. центром металлургии России.

В. И. Ленин подчеркивал, что «крепостное право служило основой высшего процветания Урала…»[32]. Приписанные к заводам Урала крестьяне трудились на предприятии от 70 до 160 дней в году и более, отрабатывая за больных и престарелых. Заводская администрация заставляла их брать хлеб и другие продукты в заводских лавках по высокой цене, отвечать за инструменты, выплачивала нищенскую заработную плату, подвергала наказаниям. Рабочий день продолжался от 10 часов зимою, до 14–15 летом («от зори до зори»). Принудительным путем использовали труд женщин и детей.

Условия труда были очень тяжелыми: холодные, грязные, полутемные помещения, страшная жара в литейных и кузницах, сквозняки и угар. Цены на продукты непрерывно росли, а оплата труда десятки лет оставалась неизменной. Батоги, кнуты, палки, плетки, кандалы, тюрьмы грозили за каждую мелочь, за каждое «ослушание» и «нерадение». Все это не могло не обострить на Урале, как и по всей стране, классовые противоречия между трудовым людом, занятым на промышленных предприятиях, и их владельцами.

Но это еще отнюдь не была борьба пролетариата с капиталистами: работные люди мало, а то и вовсе ничем не отличались от крестьян, а предприниматели чаще всего были фактически феодалами, даже в том случае, если были выходцами из купечества.

Еще в худшее положение попали «ясачные» — трудовой люд нерусских народностей Поволжья, Прикамья, Урала. У мордовских, марийских, удмуртских, чувашских и татарских крестьян помещики, заводчики и монастыри отбирали земли и угодья, леса и покосы. Многих из них приписали к заводам, к Казанскому адмиралтейству, где они трудились плечом к плечу со своими русскими социальными собратьями. На нерусское население Поволжья и Приуралья падали строительная, подводная, постойная и другие повинности, охрана, рубка и доставка корабельного леса, подушная подать, рекрутская повинность. Произвол властей, беззаконие, взяточничество, поборы, граничившие с грабежом, надругательства ухудшали и без того тяжелое положение «ясачных инородцев».

От светских властей не отставали церковные. Православная церковь действовала очень энергично, притесняя мусульман и язычников и грабя «новокрещен». Духовенство бесчинствовало, уничтожая языческие святилища и кладбища, мусульманские мечети, вымогая и грабя, преследуя «новокрещен» за недостаток «усердия» и отбирая последнее на церковные «требы».

Тяжело пришлось и трудовому населению Башкирии. Строительство заводов и крепостей, появление помещичьих владений сильно сократило башкирские земли. В. И. Ленин писал: «…„колонизаторы“ сводили корабельные леса и превращали „очищенные“ от „диких“ башкир поля в „пшеничные фабрики“».[33] На рядовых башкир падали различные денежные и натуральные повинности, становившиеся совершенно «несносными» в результате злоупотреблений чиновников.

Царское правительство вело наступление и на калмыков, оттесняя их с территории лучших кочевий и подчиняя особой, специально выработанной системе управления.

И если башкирские, татарские, калмыцкие феодалы находили общий язык с русским дворянством, с царизмом, богатели и процветали, то трудовой, «ясачный», люд приходил «в разорение и крайнюю гибель», в «крайнее изнеможение». Естественно, что в конечном счете ему оказалось по пути с русским трудовым народом, а не со своей единоверной и единоязычной социальной верхушкой.

Добралось царское правительство и до казачества. Донское и украинское, яицкое и волжское, терское и сибирское казачество являлось порождением простого народа, в первую очередь крестьянства.

Подавляющее большинство казаков являлось потомками беглых крестьян, уходивших на окраинные, вольные, но полные опасности земли. Не каждый беглый, стремившийся на Дон, в Запорожскую Сечь, на Яик или Терек, достигал этих обетованных в его представлении земель, не каждый становился казаком. Для этого нужна была решительность, смелость, отвага, здоровье, сила и удача. Но когда беглый становился казаком, он, казалось, достигал своего идеала: вольный человек на вольной земле. Но проходило время, и он понимал, что жестоко ошибался. Из Петербурга на Дон и Яик, на Волгу и Терек надвигалось «регулярство» с его постоянной и трудной службой, ограничениями и притеснениями, постепенной ликвидацией старинных, добытых кровью и саблей казацких прав.

Казацкая старшина теснила казацкую бедноту, подчиняла ее своей власти, ревниво оберегала свои старые привилегии и добивалась у царизма новых, верой и правдой служила царю, стремясь к чинам и дворянскому званию, превращаясь в казачье дворянство.

В таких условиях жило трудовое население России, и они не могли не толкать его на классовую борьбу.

Конечно, крестьянство пыталось улучшить условия своего существования. Оно уходило на заработки, на отхожий промысел, пыталось «выбиться в люди», но последнее удавалось редко, а отходничество все чаще и чаще напоминало просто нищенство. Легальным путем улучшить свое положение крестьянство не могло. Оставался единственный выход — бороться, бороться всеми средствами, находившимися в распоряжении крестьян, от бегства до восстания.

Правительство порой поднималось до понимания необходимости сохранения какого-то жизненного уровня крестьян, ибо в противном случае крестьянин переставал быть плательщиком податей, рабочей силой и рекрутом. Поэтому то устраивались хлебные магазины на случай недорода, то закупали хлеб для голодающих крестьян, то посылали комиссии на заводы, где волновался рабочий люд, то брали в опеку имения садистов-помещиков и даже отдавали их под суд. Но это было каплей в море. К тому же правительство быстро спохватывалось и било отбой, и общая тенденция развития шла в одном определенном направлении: крепостное право усиливалось, росла феодальная эксплуатация. Чем это грозит, понимали не многие представители социальных верхов. И надо было быть Екатериной II, чтобы понять, что «бунт всех крепостных деревень воспоследует»[34].

Одной из форм классовой борьбы крестьян в XVIII в., как и ранее, являлось бегство. Бегут от «тяжких поборов» и «нападок», от побоев и «скудости», от подушной подати и рекрутчины, от «тиранства» и голода. Бегут в «степные города» и на Дон, на Волгу и Яик, в Сибирь и Башкирию, на Украину и Каспий. Уходили в города, на заводы, к новым владельцам-помещикам. Уходили за «польский рубеж», в Персию и на «Бухарскую сторону», скрывались по старообрядческим скитам на Севере и в Заволжье, на Украине и Иргизе. Уходили сюда не только для того, чтобы креститься не тремя, а двумя перстами, петь сугубую «аллилуйю», молиться иконам «старого письма», а прежде всего для «единой вольности». Шли «за пропитанием» на промыслы, уходили в бурлаки на Волгу. Искали новых, «добрых» хозяев, вольных земель, но последних становилось все меньше и меньше, а «добрых» бар найти было вовсе невозможно.

Бегство во второй и третьей четвертях XVIII в. принимало такие размеры, что запустевали деревни, села, целые волости. В некоторых поместьях бежали все «без остатка», в других — оставалось не более одной трети жителей. Верховный тайный совет уныло констатировал, что если и впредь так будет продолжаться, то скоро не с кого будет брать подати, некому будет идти в рекруты. Иногда бегство ослабевало. Обычно это было связано с тем, что на новых местах, где-нибудь под Астраханью, Оренбургом или в Сибири, беглых переставали преследовать, не вынуждая их этим самым к новым побегам, и оставляли их на новых местах: правительство должно было заселять полупустынные края.

Зачастую беглые уходили не так уж далеко от своих родных сел и деревень. Во второй четверти XVIII в. это явление характерно для Московской, Нижегородской, Новгородской и Смоленской губерний. Московские и нижегородские крестьяне бежали в Пензенский, Симбирский, Свияжский, Алатырский, Казанский, Темниковский, Верхнеломовский, Курмышский и Шацкий уезды Казанской и Воронежской губерний, и только часть беглых уходила на Урал, в Башкирию, в Сибирь, на Волгу, в Астраханскую губернию: Саратов, Астрахань, Царицын. Из Смоленской и Новгородской губерний бегут на Украину, «на тихие воды, на ясные зори», в Польшу, в Прибалтику (Остзейский край). С начала 50-х годов особенно усиливается поток беглых в Астраханскую губернию.

Кто из крестьян оказывался «в бегах»?

Иногда «в бегах» числились довольно богатые крестьяне. Покинуть родные края их заставляла не нужда, а стремление избавиться от сковывавших уз крепостничества, мешавших развертыванию их хозяйственной инициативы. Они уходили со скарбом и скотом. Часть из них на новых местах выбивалась «в люди», превращаясь в «первостатейных» и нередко пользуясь трудом своих социальных собратьев — «беглых». Но чаще всего к бегству как форме социального протеста прибегала крестьянская беднота или крестьяне «средней прожиточности». «Мелкостатейных» крестьян к бегству понуждала бедность, нищета. Так, например, крестьяне Вормской вотчины Шереметевых, братья Чихреевы, в своих челобитных, написанных на имя барина, так объясняли причины, заставившие их покинуть свою деревню: «Бежали… от наших неимуществ и совершенных скудостей… кормиться нам, сиротам вашим, в тогдашние времена, кроме милости, было нечем».

Что ждало беглых на новых местах? Некоторым из них удавалось встать на ноги и обзавестись крепким хозяйством. Так, например, крестьяне, бежавшие из Алатырской вотчины помещика Языкова, в селе Чистое Поле обзавелись хозяйством от трех до десяти лошадей, от трех до пяти коров и т. д. Беглец из Арзамасской вотчины Шереметевых Степан Крюков в Пензенском уезде имел в хозяйстве трех лошадей. Таких примеров можно было привести не так уж мало. Но большая часть беглых, уходивших, в частности, на Волгу, превращалась в людей, единственным источником существования которых была работа по найму в бурлацких и рыбацких ватагах, на промыслах и фабриках, в сельском хозяйстве, нередко у «первостатейных крестьян». «Беспашпортные», преследуемые, вынужденные скрываться и от власти, и от своих помещиков, они подвергались безжалостной эксплуатации. В том случае, если беглые, оседая на новых местах, продолжали крестьянствовать, они ненамного и ненадолго улучшали свою судьбу. Кроме того, над беглыми постоянно дамокловым мечом висела угроза быть возвращенными на старые места, что означало не только разорение, но всякого рода кары и экзекуции.

Но стремление к воле, к свободе господствовало над всем. Так, например, крестьянин Панинской вотчины Шереметева Иван Волков от «скудости своей», от того, что «прокормиться и подати платить не мог», бежал со своей семьей, состоявшей из жены и шести детей. На новом месте в Симбирском уезде их ждали тяжелые испытания. Им приходилось скитаться «между дворами» и кормиться «мирским подаянием». Вскоре Волков был схвачен и возвращен в Панино, но, «не стерпя своей скудости», похоронив жену, снова бежал с детьми в «низовые места». Здесь все семейство ютилось в землянке и кормилось «ходя ж по миру». Вторично возвращенный в Панино, Волков снова бежал с детьми, жил в землянке, трудился «внаймы, в работы» в страдную пору. Спустя некоторое время, в 1774 г., потеряв почти всю семью, Волков был в третий раз возвращен из бегов.

Побег был делом нелегким, чему способствовала введенная паспортная система. Чтобы успешно осуществить побег, нужны были энергия, решительность, настойчивость, здоровье и физическая сила. Сочетание всех этих факторов встречалось не так часто, и путь от бегства из дома до благополучного оседания на новом месте был очень далек. И на новые места вел крестьянина тернистый путь. Вот почему в 30–40-х годах чаще встречаются побеги в одиночку или вдвоем, и лишь в 50 — начале 60-х годов распространяется иная форма бегства крестьян. Бегут семьями, а нередко целыми деревнями и селами. Так, на юг, в Астраханские степи, нередко прорывались целые отряды в сто и более человек с семьями, со скотом, зачастую с захваченным у помещиков имуществом.

Стремясь уйти на новые земли, чтобы жить «без помещичьих поборов, свободно», крестьяне не останавливались перед насилием по отношению к помещикам и приказчикам. При побегах они все чаще «самих помещиков и приказчиков… бьют до смерти», «чинят грабительство, разбой и смертное убийство». Дворовый человек помещика Вяземского Петров «приехал ночью многолюдством», с целым отрядом людей, взял с собой свою семью, оставшуюся в деревне после его бегства, захватил лошадей и угрожал помещичью усадьбу «разорить и выжечь». Остановленные прокурором Лосевым беглые, переселявшиеся целой партией, грозили ему «колами и навязанными на шесты косами и дубьем», от «поимки отбивались» и хотели его «убить до смерти». Отсюда был уже один шаг от бегства к восстанию.

Правительство вело борьбу с массовым бегством, которое для российского дворянства принимало характер настоящего социального бедствия. С 1727 по 1742 г. бежало 327 046 душ мужского пола, т. е. 5 % всех ревизских душ Российской империи. Но нужно было считаться с тем, что в неурожайные годы (а недород чуть ли не каждый год отмечался то в одном, то в другом месте России) крестьяне вынуждены были покидать свои насиженные места, ибо «хлеба нет никаково», «есть нечево» и «купить не на што». В таком случае правительство вынуждено было идти по пути ослабления борьбы с бегством. Так было в 1733–1735 и в 1747–1748 неурожайных годах. Но как только на полях начинала колоситься рожь и в закромах у крестьян появлялся хлеб, правительство, опекая помещика и преследуя свои интересы, немедленно издавало один за другим строгие указы о сыске беглых и их возвращении к прежним владельцам. Только за один урожайный 1736 год было издано 12 указов о возвращении беглых крестьян, а всего за вторую четверть XVIII в. правительство разразилось сотней подобных указов. Тон указов становился все более строгим, кары — все более жестокими. Беглым грозили кнутом и каторгой, рекрутчиной и галерами, их клеймили и вырывали ноздри, поселения беглых разоряли «до основания». По указам 1733 г. и другим отвечали и те, кто укрывал беглых, и отвечали не только деньгами — платили штраф от 50 до 100, а позднее до 200 рублей, — но и своим имуществом и жизнью.

Борясь с массовым бегством, правительство размещало по «рубежам» целые воинские части, устанавливало заставы, рубило леса, направляло в места скопления беглых воинские команды.

Не довольствуясь деятельностью правительства по розыску беглых, феодалы сами принимались за розыски. Нередко им приходилось вести упорную борьбу. Так, например, у князя А. М. Черкасского в 20–30-х годах «в бегах» числилось 11 467 крестьян обоего пола, т. е. 16 % всех крестьян, ему принадлежавших. Большинство беглецов осело в Казанской и Воронежской губерниях. Среди них были и «скудные» (44,2 %), и «среднестатейные» (46 %) и «первостатейные» (9,8 %) крестьяне. На новых местах, в новых поселениях их ожидала вовсе не райская жизнь. Они оставались крепостными крестьянами, только меняли хозяев. Поиски обошлись Черкасскому дорого — на содержание сыскных команд он истратил около 5 тыс. рублей и вернул 11 тыс. человек, но 3 тыс. снова сбежали и увлекли за собой еще 2 тыс. семейств. Наследница Черкасского, графиня Шереметева, прекратила борьбу и попросту приобрела земли Воронежской и Казанской губерний, где обосновались беглые Черкасского. Таким способом Шереметева намеревалась стать полновластной хозяйкой беглых, но затея ее не увенчалась успехом: крестьяне снова разбегались.

Повторяя правительственные указы в особых инструкциях, Шереметевы и Голицыны, Пазухины и Самарины, Куракины и Румянцевы и многие другие феодалы строжайше запрещали укрывать беглых, а для того чтобы воспрепятствовать бегству, устанавливали утренние и вечерние проверки всего населения своих вотчин, назначали старших, несущих ответственность за членов своей семьи, вводили круговую поруку, устанавливали штрафы и телесные наказания за укрывательство и проводили ряд других мер, направленных к розыску и возвращению беглых.

Несмотря на совместные действия правительства и помещиков, крестьяне снова обращались в бегство, уходили все дальше и дальше, направлялись в края, где, по их мнению, не могла достать рука барина и карающая Немезида властей. И хотя по-прежнему беглые стремились обосноваться поближе к своим старым обжитым местам, оставаться там становилось все опаснее. Приходилось вновь искать «землю обетованную».

Бегство крестьян имело огромное значение в истории России. Трудно переоценить воздействие его на умы русских дворян, хоть сколько-нибудь возвышавшихся над уровнем провинциального шляхетства. Не случайно именно бегство крестьян побудило государственных деятелей второй четверти XVIII в. А. П. Волынского и А. Бутурлина заговорить о необходимости снижения повинностей крестьян и оставлении беглых на новых местах; не случайно вопрос о беглых и о борьбе с бегством стал стержнем деятельности Екатерининской комиссии по составлению Нового уложения.

Широко распространенной формой борьбы против крепостнической системы, к которой прибегали различные группы крестьянства, была подача челобитных. Подача жалоб и челобитных отражала наивный монархизм крестьянства, но и этот «бунт на коленях» должен быть учтен при рассмотрении различных форм классовой борьбы феодальной России.

Помещичьи, дворцовые, монастырские крестьяне верили в справедливость верховных властей, в «доброту» царей и цариц, были убеждены в том, что все несправедливости, горести и беды обусловлены дурными качествами их непосредственных властей, жестокостью и алчностью их господ. Жаловались в Сенат и Синод, пытались вручить челобитные в руки императрице. Крестьяне верили в то, что их жалобы будут рассмотрены, а законные требования удовлетворены. Подавая свои челобитные, они были твердо убеждены, что они правы и добьются правды. И дело было не только в том, что правда, по мнению крестьян, была на их стороне, потому что это была именно их, крестьянская правда. Они твердо верили в то, что выступают в интересах всего государства. В этом сказывалась, пусть еще неясно сформулированная, но овладевавшая умами крестьян, мысль о том, что именно они являются основой государства.

Свои челобитные крестьяне рассматривали как акты, направленные не только на улучшение собственного положения, но и на поправление дел государства. Поэтому своих владельцев и управителей, чиновников и вельмож они рассматривали как противников не только своих собственных, но и самого государства. Единственным, кто может им помочь осуществить их крестьянскую правду, был, по их мнению, царь, который должен быть заинтересован в благополучии крестьянства, ибо оно — «дело государственное».

Поэтому к подаче челобитных относились как к большому, серьезному, ответственному делу. Для выработки челобитных собирались всем «миром», избирали «лучших людей» из своей же среды. Искали грамотея и нередко сыскивали его среди самих крестьян. Собираясь «всем миром», «учиняли присягу», целовали крест, клялись друг друга не выдавать, «всем стоять за одно». Собирались «мирские деньги», которые вручались челобитчикам. Челобитчики, особо доверенные лица крестьянского мира, направлялись в Москву или в Петербург.

Не так легко было пробиться в «первопрестольную» Москву или в Петербург. Челобитчиков ловили и «власть предержащие», и приказчики, на них устраивались засады. Приходилось идти кружным путем, пробираться лесом, болотами, оврагами. В столице надо было где-то приискать кров, найти «верных людей» (ими нередко были крестьяне-отходчики, часто даже земляки), «сыскать писчиков», установить связь с пославшими их крестьянами.

Нелегко жилось в столице «мирским выборным», «мирским челобитчикам». Их разыскивали власти, им угрожали всякими карами. Вынужденные скрываться, они списывались с пославшими их, информировали о своих успехах (редко) и неудачах (гораздо чаще), просили денег на оплату писцов, подкуп чиновников, просто на «прожитье».

С точки зрения властей, челобитчики — «заводчики», «пущие злодеи», достойные, как и составители и переписчики челобитных, кнута и плетей, а их жалобы — «предерзости», «пасквили».

Преследование челобитчиков со стороны правительства становилось все более ожесточенным. 5 сентября 1765 г. Сенат издал указ о наказании крестьянина Васильева за подачу челобитной Екатерине II. Уже в этом указе большая часть текста заключает в себе общие рассуждения о порядке подачи челобитных, который де нарушается «невеждами». Логическим итогом борьбы с потоком челобитных, заваливших Сенат и Синод, явился указ от 22 августа 1767 г. «О бытии помещичьим людям и крестьянам в повиновении и послушании у своих помещиков и о неподавании челобитен в собственные ее величества руки», в категорической форме подтвердивший указы, данные ранее по этому поводу. Указ требовал от крестьян беспрекословного повиновения помещикам и запрещал жалобы на них, приравнивая жалобы к «изветам», т. е. ложным доносам, обвиняющим в государственной измене. Но прекратить подачу челобитных было невозможно.

Содержание челобитных многообразно. Монастырские крестьяне жаловались на обременительные повинности, высокий оброк, на замену старых натуральных повинностей денежным оброком, на притеснение со стороны игуменов, жестокие телесные наказания. В челобитных на своих господ помещичьи крестьяне жаловались на тяжелые барщинные работы, на произвол приказчиков, побои и притеснения. Приписные и заводские крестьяне жалуются на чрезвычайную эксплуатацию, снижение расценок, рост «уроков», расстройство и упадок их собственного хозяйства, на бедственное положение, переселение на заводы, насилие и произвол заводских властей.

Часто в челобитных встречаются требования о возвращении к старому хозяину, ибо, как рассуждали крестьяне, если при старом жилось плохо, то уж от нового, как показывал опыт, лучшего нельзя было ждать.

Все чаще в челобитных начинает звучать лейтмотив перестать быть помещичьими и заводскими и стать государственными крестьянами. «Желают быть государственными» и приписные, и переселенные на заводы крестьяне, и переселенцы-украинцы, помнившие о казацком прошлом отцов и дедов, и монастырские, и даже частновладельческие, помещичьи крестьяне. Все чаще последние стараются убедить власти в том, что они «не Шереметевы», «не Воронцовские», а «государевы», «государственные волостные».

Подача челобитных имела большое значение в развитии классовой борьбы в крепостнической России XVIII в. Крестьяне всех категорий постепенно приучались формулировать свои ранее не всегда им самим ясные социальные чаяния и требования, облекать их в стройную и четкую систему, в «законную» оболочку, привыкали к действиям «миром» в обстановке разветвленной системы господства и подчинения русского абсолютизма.

Поскольку за челобитными крестьян следовали аресты, наказание плетьми, кнутом, каторгой, вырванными ноздрями, смертью, по мере того как крестьяне теряли надежду на справедливое, «законное» разрешение спора с господином, кем бы он ни был и как бы ни назывался, подача челобитных все чаще стала перерастать в открытое неповиновение феодалам и властям, в местные крестьянские вооруженные восстания.

Провал подачи челобитных в высокие инстанции открывал крестьянам глаза на многое: на их положение в государстве, на отношение к ним властей вплоть до самого царя, на тесную связь царя с феодалами, все более убеждая их в том, что найти управу на «сильных» и «сыскать правду» невозможно.

Конечно, крестьяне не скоро потеряют веру в «хорошего царя». Эта вера пройдет через весь XIX век. Но протест крестьян против феодальной системы, выражавшийся в подаче челобитных, хоть медленно, но подводил крестьян к мысли о необходимости иных, более действенных форм борьбы с крепостничеством.

Лекция 2

Действия отрядов беглых

В материалах 30–40-х годов часто встречаются упоминания о действиях «разбойных партий», «воровских людей». Гибнут помещики, приказчики, горят усадьбы, уничтожаются крепостнические акты и кабальные записи, грохочут пушки, «фузеи» и пистолеты «разбойников», делящих имущество господ.

Но было бы большой ошибкой, идя вслед за составителями официальных реляций, рапортов, инструкций и указов и пользуясь их терминологией, усматривать во всех выступлениях «разбойных партий» действия «рыцарей большой дороги», уголовных элементов. Официальная терминология не должна закрывать от исследователей истинный смысл рассматриваемых социальных явлений. «Ворами», «разбойниками» в представлении господствующего класса были и те, кто действительно были ими, и те, кто шел за Болотниковым и Разиным. Этим официальным версиям противостоит та оценка, которую дает своим предводителям сам русский народ в своем устном творчестве, вложивший в уста разинцев в ответ на обвинение их в разбое слова: «мы не воры, не разбойники, Стеньки Разина работники».

Особенно много разноречивых мнений высказано о знаменитой волжской «понизовой вольнице». Участники ее нередко представляются как сборище подлинных разбойников, превративших грабеж и убийство не только в профессию и средство наживы, но и в источник удовлетворения своих низменных наклонностей. В лучшем случае они выступают типичными «молодцами» с кистенем в руках, забубенными, озорными, вечно пьяными головами, не лишенными добрых чувств, легко переходящими от жестокости к добродушию, от жадности к щедрости, от буйного веселья к тяжелому похмелью.

Ни та, ни другая оценка «понизовой вольницы» не является отражением действительности. Конечно, среди «понизовых молодцов» было немало подлинных разбойников, но даже и в этом своем качестве «понизовая вольница» выступает порождением определенных социальных условий. Надо учесть также и то обстоятельство, что в таком «молодце» говорило его социальное прошлое, и он не только протягивал руку помощи своему брату — беглому крестьянину, но когда поднимала восстание забитая и нищая деревня, нередко тут же рядом, а то и среди самих восставших, оказывался «разбойник», т. е. тот же крестьянин, только вынужденный уйти в леса, камыши, топи, пещеры и нашедший в себе достаточно мужества и сил для продолжения борьбы, хотя и в такой своеобразной форме, как действия «разбойных партий».

Чем же были «разбойные партии», отряды «воровских людей», так досаждавшие помещикам и приказчикам, заводчикам и купцам, властям и «первостатейным» крестьянам? В советской исторической литературе они именуются «отрядами беглых», «мелкими вооруженными группами крестьян», «партизанскими отрядами».

Как бы мы их ни именовали, совершенно очевидно, что действия вооруженных отрядов беглых крестьян, дворовых, солдат, работных людей, направленные против феодалов, их слуг и властей, отрядов, именуемых в правительственных документах, челобитных дворян и в мемуарах того времени «разбойными партиями», «воровскими людьми», «разбойниками», являются одной из форм открытой активной борьбы с феодализмом.

Эта форма борьбы отнюдь не является порождением лишь XVIII в., но в 30–40-х годах этого столетия она усиливается и в отдельных случаях, в Поволжье, в Прикамье, выливается в крестьянскую войну 1773–1775 гг.

Как беглые собирались в отряды, как эти отряды начинали активные действия против феодалов, что побуждало власти и помещиков именовать их «воровскими шайками», «разбойными партиями», рассказывают жалобы в Сенат помещиков Пензенского, Самарского, Симбирского, Алатырского, Саранского, Арзамасского уездов, поданные в 1728 г. В них говорилось, что в тех уездах, в «низовых вотчинах», «живут многие всякие беглецы… всякого много набродного народа… и живут в горах и земляных избах, и в лачугах… в лесах; а иные вновь селятся в пустых разоренных деревнях и по другим урочищам… и те беглецы ездят станицами, многолюдством и с огненным оружием» и помещиков «до смерти побивают и пожитки их, и скот грабят».

Из жалоб поволжских помещиков явствует, что так называемые «разбойные партии» складывались из беглых, и поэтому действия «воровских партий» следует считать действиями отрядов беглых: крестьян и работных людей, солдат и рекрутов, — продолжавших борьбу с феодалами, но уже иным путем, прибегая не к бегству, а к оружию.

Нередко, поселяясь на новых местах, крестьяне сопротивлялись попыткам «свести их на старые места», брались за оружие и оказывали упорное сопротивление. Такая борьба, например, развернулась в 1727 г. на реке Белой.

Если крестьян все же удавалось сорвать с новых мест, они снова «ударялись в бега», разбредались, собирались вновь, создавали отряды, вооружались, нападали на окрестных помещиков и уже в этом своем новом качестве попадали в официальные документы и жалобы помещиков под названием «разбойных людей».

Конечно, при этом следует отделять деятельность такого рода «разбойных партий» от действий уголовных элементов, разбойников без кавычек. А их было тоже немало.

Следует вспомнить, что 30-е годы, годы широкого распространения «разбойных шаек», — это время «тиранства», время ненавистной «бироновщины», когда у крестьян отбирали «живность и хлеб», применяя при этом «ужасные бесчеловечия», «забирая под караул и каждый день поставляя всех рядом разутыми ногами на снег, бия по щиколоткам и по пяткам палками и сие повторяя делать ежедневно, пока выплатят всю недоплату… По деревням повсюду был слышен стук ударений палочных по ногам, крик сих мучимых, вопль и плач жен и их детей, гладом и жалостью томимых».

Э. Миних, далекий от понимания бед и нужд народа, в своих записках подчеркивал, что «непрерывные брани, алчные и ничем не обузданные лихоимства Бироновы, неурожаи хлебные в большей части России привели народ в крайнюю нищету. Для принуждения к платежу недоимок употребляли ужасные бесчеловечия, приводящие в содрогание и помышляющих об оных: уныние, стоны, слезы, вопль распространились по всей империи».

Но и позднее, в царствование Елизаветы Петровны и Екатерины II, положение крестьян не изменилось, и политика по отношению к крестьянству и Елизаветы и Екатерины II оставалась по-прежнему крепостнической, пока, наконец, «Екатерина не сделала этого угнетения полным»[35].

Ответом крестьянства было усиление бегства. Часто беглые скрывались недалеко от поместья, уходя в соседние уезды, иногда пробирались в далекие места и оседали в Поволжье. Беглые крестьяне вместе с беглыми солдатами, рекрутами нападали на усадьбы помещиков, заставляя их вооружаться, вооружать верных дворовых и даже обзаводиться пушками, которые позднее оказывались трофеями «разбойных шаек».

В 30–50-х годах XVIII столетия действия отрядов беглых отмечены в 54 уездах, 10 губерниях Российской империи, главным образом в центре, на юге страны и в Поволжье. Отряды беглых, именуемые «разбойными шайками», наводили страх на уездные власти и помещиков в Тульском и Алексинском, Серпуховском и Каширском, Калужском и Арзамасском, Алатырском и Тамбовском уездах. В постоянном страхе перед «воровскими шайками» пребывали московские, воронежские, казанские, самарские, петербургские и тарусские помещики.

Следует отметить одну очень характерную черту в деятельности так называемых «разбойных людей». Там, где, казалось, следовало ожидать именно массовых «разбоев», наоборот, деятельность «разбойных партий» не отмечена. В Сибири, например, было много уголовного, деклассированного, аморального элемента. А между тем в те годы, когда по европейской России, заселенной помещичьими и монастырскими крестьянами, прокатывается волна выступлений «разбойных людей», в Сибири ничего подобного не наблюдается. Действия «разбойных партий» имели место только там, где существовало помещичье землевладение. В Сибири и в Оренбургской губернии, в Астрахани и Вятке, в Архангельске и Мезени не было «разбойных партий», а «разбои и смертные убийства», о которых упоминают документы, «происходили не от крестьян». Не то наблюдалось в центре и на юге России, в Поволжье, в областях, давно освоенных феодалами, с максимальной плотностью крестьянского населения. Дворянство этих земель непрерывно жалуется на «воров и разбойников» из крестьян, «которые великие злодеяния чинят пожогом, грабежом, денным разбоем и лишением нас жизни». Все это дает нам основание с полной уверенностью говорить об антифеодальной классовой направленности действий отрядов беглых, т. е. так называемых «разбойных партий».

Остановимся на характеристике действий некоторых «разбойных партий».

В 1732 г. в Тарусском и Алексинском уездах действовал отряд беглых крестьян, бурлаков и работных людей во главе с доменным мастером Соболем. Этот отряд, насчитывавший 53 человека, состоял из уроженцев Тарусского и Алексинского или соседних уездов. Беглые совершали нападения на усадьбы помещиков Незнамова, Дашкова и других, причем «наводчиками» выступали беглые дворовые, крепостные этих помещиков Сергей Митрофанов и Иван Дубака. Участники отряда сжигали или уносили с собой «крепостя и письма», утверждавшие крепостное состояние крестьян, захватывали оружие.

В мае 1736 г. нападению беглых крестьян подверглась усадьба помещика Вырыпаева в Коломенском уезде. Совершившие нападение беглые Иван и Николай Гурьевы, Панфил Савельев были крепостными Вырыпаевых. Когда они появились в Морозовке, односельчане охотно примкнули к ним, ворвались в помещичью усадьбу, убили владельца и его жену, забрали оружие, деньги и ушли в Нижегородский край.

В 1737 г. отряд беглых крестьян и бурлаков напал на усадьбу помещика Дохтурова в селе Семеновском Серпуховского уезда. К ним сейчас же примкнули крестьяне села Семеновского. Отряд захватил имущество и деньги Дохтурова, но крестьяне его, выступившие вместе с беглыми бурлаками, не взяли ничего из имущества своего барина. Отряд «разбойных людей», возглавляемый крепостным крестьянином Алексеем Евсеевым, продолжал еще долгое время действовать в прилегающих уездах.

Нередки были случаи многократных нападений отрядов беглых крестьян на помещичьи усадьбы. Так, отряд беглого рекрута Федора Пискули несколько раз совершал нападение на усадьбу помещика Писарева в Верейском уезде. Около десяти нападений на усадьбы в Каменском, Коломенском и Переяславль-Рязанском уездах совершил отряд беглых крестьян и бурлаков, возглавляемый крестьянином Федором Ильиным, «в бегах» — Власом Ивановым. Отряд Ильина, насчитывавший около сорока человек, пользуясь поддержкой крестьян и горожан, «на реке Оке в разных деревнях разбивал помещиков».

В середине 30-х годов повсюду — в Нижегородском, Алатырском, Пензенском, Курмышском уездах помещиков «разбивали в разных жительствах». Из Шацкой, Тамбовской и Рязанской провинций сообщают, что по Оке и Мокше сухопутным путем явились «разбойнические компании», «чинят великие разбои». «Разбойнические компании» действовали в Керенском, Серпейском, Вяземском, Коломенском, Дорогобужском уездах.

Группы вооруженных беглых крестьян, работных людей, солдат и бурлаков, насчитывавшие по 30–40 человек, в середине 30-х годов разгромили усадьбы помещиков князя Черкасского, Ермолова, Скавронской и других в Нижегородском, Арзамасском, Симбирском, Балахнинском уездах.

Князь Мещерский в своей жалобе сообщал, что в 1739 г. ночью в его усадьбу ворвался отряд беглых, который забрал у него «всякие пожитки», а также «на земли выписи и на людей, на крестьян крепости и отпускные, платежные описи и паспорта», а его самого «топтали, мучили и били смертным боем».

В 40–50-х годах борьба крестьян в форме действия отрядов беглых не только не ослабевала, но в некоторых местах даже усиливалась. Только центрами «разбойных партий» становятся главным образом западные и северные районы страны и Поволжье. В Брянском уезде «разбойные люди» отрядами в 30–40 человек нападали на помещичьи усадьбы, убивали их владельцев, делили имущество. В Старорусском и Новгородском уездах «воровские шайки» разграбили несколько усадеб помещиков и разделили их имущество. Разбивали «помещичьи дома», убивали помещиков и приказчиков в Серпейском уезде (1752 г.), в Московском уезде, где действовала «партия» во главе с атаманом Кнутом (1744 г.). Большой отряд хорошо вооруженных беглых численностью до 150 человек действовал в Воронежской губернии, где были разгромлены и сожжены вотчины Хованского и Шереметева. В Пензенском и Петровском уездах наводил ужас на помещиков еще более многочисленный отряд беглых, насчитывавший более 150 человек. В Тамбовском уезде действовал большой отряд во главе с атаманом казаком Овсовым.

Если нападения беглых на помещичьи усадьбы в самом центре России были столь часты, а мы привели только отдельные примеры действий «разбойных партий», то, естественно, их выступления в Поволжье были еще активнее. Активизация деятельности «разбойных партий» падает на 60-е годы XVIII в., причем причины этой активизации следует искать в тех самых явлениях, которые послужили основой для обострения классовых противоречий в целом. Нижегородский, воронежский и казанский губернаторы отмечали особенный рост числа «разбойных партий» с 1768 г.

Нельзя не поставить в связь рост «разбоев» с необычайной дороговизной хлеба, имевшей место в 1768 г., стремительным повышением цен на хлеб, сопровождавшимся катастрофическим падежом скота. Все это ухудшало положение крестьянства, и движение беглых крестьян охватывало все районы России.

Архаигелогородский губернатор сообщал в Сенат, что по донесению из Вологодской канцелярии численность беглых, скопившихся в провинции, особенно в Пошехонском уезде, превышает 2 тыс. человек. Беглые совершили нападение на вотчины полковника Дубровского, помещицы Моложениновой (1771 г.).

Об активизации действий «разбойных партий» сообщали из Ярославского, Лихвенского, Борисоглебского, Веневского, Юрьевского уездов, из Уфы, Пензы, Воронежа, Алатыря.

В 1766 г. на реке Суре появилась «разбойническая партия». Эта «партия» приехала от города Саратова, «как только вскрылась река и кончился ледоход». Отряд был хорошо вооружен ружьями, пистолетами, бердышами, рогатинами и имел даже три медные пушки. Численность его колебалась от 48 до 60 человек. Отряд выделял небольшие группы, совершавшие нападения на помещичьи усадьбы. Средством передвижения «разбойных людей» служили лошади и лодки. В течение двух весенних месяцев — апреля и мая — этот отряд прошел по дворянским гнездам Пензенского края. Непрерывно пополняясь за счет беглых крестьян, дворовых и работных людей, пользуясь их всемерной поддержкой, отряд превратился в грозную силу. В его ряды вступали все те, кто не имел уже сил оставаться в деревне и терпеть нищету и надругательство. И многих крестьян в «разбойную партию» привело чувство ненависти к своим барам, страстное желание им отомстить. Так, например, взятый в плен участник этого отряда крестьянин села Трубетчино Пензенского уезда Иван Петрович Шаталин заявил, что в отряд его привела ненависть к помещице, жестоко с ним обходившейся, что и побудило его поставить своей целью, примкнув к «партии», убить ее.

В Пензенском крае в 1766–1767 гг. действовал отряд «разных беглых полков солдат и разных уездов крестьян», во главе которого стоял атаман яицкий казак Роман Карманов. Все попытки расправиться с этим отрядом путем посылки большой воинской части не увенчались успехом.

Еще больший размах, еще более яркую социальную антикрепостническую направленность имели действия отряда беглых в 1768 г., во главе которого стоял посадский человек из города Наровчата Иван Колпин. Деятельность отряда Колпина протекала в Симбирском уезде. Прекрасно вооруженный, быстро передвигавшийся по краю в лодках и кибитках, отряд действовал энергично и умело, оставляя на своем пути трупы помещиков, помещиц, приказчиков, старост. Вскоре весь Симбирский уезд познакомился с отрядом Колпина. Помещиков охватывал ужас и «крайнее уныние». Опасались даже нападения «разбойных людей» на Самару, Сызрань, Симбирск. Успехи «разбойных» были столь велики, что их слова: «Пусть-де нас ищут в городе Сызрани, у воеводы, а то и в Самаре с воеводой повидаемся», многим казались совершенно реальной угрозой.

Большинство участников отряда Колпина состояло из беглых крестьян, солдат, дворовых, работных людей, однодворцев. Для многих из них участие в отряде было лишь достижением цели — мести своему мучителю-барину. Так, например, встретив работных людей у деревни Шиловки Симбирского уезда, «разбойники» похвалялись «быть в городе Симбирске и с одного края зажечь, а с другова разбои учинить, и знаем-де, что все помещики из деревни в город выбираютца, то не оставят их и в городе». Беглый гайдук коллежского асессора Мясникова просил передать его барину, «что он ево в городе посетить не оставит и за мучения его в пятипудовой цепи отомстит смертию».

Отряд Колпина быстро рос. Уже в июне 1768 г. он насчитывал 70 человек, вооруженных ружьями, пистолетами, палашами, тесаками и пиками: отряд располагал четырьмя пушками.

Правительство и местные власти принимали самые решительные меры для борьбы с «разбойными партиями», но искоренить их было очень трудно. Велась суровая борьба с укрывателями «разбойных людей», так называемыми «становщиками» и «пристанодержателями». Указ 1733 г. за укрывательство «разбойников» грозил «смертною казнью без всякой пощады». Рассылались грозные указы о том, что крепостные люди должны защищать своих помещиков от «разбойников», высылались многочисленные воинские команды, посылались подробные инструкции о борьбе с «разбойными людьми», но ничто не помогало. Не помогало потому, что «разбои» порождала сама крепостническая система, и питательной средой «разбойных партий» был обездоленный, подавленный гнетом и нищетой, обобранный и ограбленный трудовой люд.

Не прекратилась, а, наоборот, вновь усилилась в начале 70-х годов, особенно на Востоке, в Поволжье, активная деятельность отрядов беглых. Одной из крупнейших операций против помещиков и властей, предпринятых в то время «разбойными партиями», было нападение, совершенное ночью 10 мая 1771 г. отрядом беглых на двор помещика Осокина у города Балахны. «Разбойники» численностью в 30 человек, хорошо вооруженные, «с пушками», приплыв в лодках, стали забирать деньги и имущество помещика. В Балахне ударили в набат, забили в барабаны. Вспомнили угрозу «разбойных людей» ворваться в город, где отсиживались убежавшие из деревень от страха перед «разбойниками» помещики. Сбежался вооруженный чем попало купеческий люд, выстроилась местная воинская команда, взяли в руки оружие даже монахи. Начался настоящий бой, во время которого и с той, и с другой стороны было немало раненых и убитых. Бой под Балахной, данный отрядом «разбойных людей», вынуждена была признать «отважным злодейским предприятием» сама Екатерина II, направившая под Балахну многочисленную воинскую команду.

Начиная с 1769 г. по Оке действовал хорошо вооруженный отряд Рощина, насчитывавший 60 человек. Рощин пытался освободить заключенных в Шацком остроге. А когда войска «набеглого царя» — Пугачева вступили в Поволжье, отряд Рощина влился в пугачевское воинство и продолжал действия в Арзамасской провинции в 1775 г.

В 70-х годах развернулись действия и «понизовой вольницы» Поволжья. «Понизовая вольница» состояла из беглых крестьян, дворовых, рекрутов, солдат, посадских и работных людей, бурлаков. Среди ее атаманов были знаменитый Кулага, «славный разбойник», которого так именовали даже официальные документы, в прошлом — беглый крестьянин Нижегородской вотчины княгини Голицыной Константин Васильевич Дудкин, атаман Иванов, Иван Семенников, Наум Филиппов, Иван Кирпишников, Дмитрий Посконнов (Легионный). Большинство из них впоследствии приняло участие в восстании Пугачева. И это понятно, ибо в ряды «понизовой вольницы» привела атаманов и участников их отрядов не просто жажда наживы и приключений, а тяготы подневольной жизни, жестокость помещиков, горькая доля солдатская. Вот почему, как только восстание Пугачева докатилось до Волги, атаманы «понизовой вольницы» оказались среди «пугачей». Когда же у Сальниковой ватаги прогремел последний выстрел пугачевской Главной армии, их стихией снова стали косные лодки и волжские берега.

В чем же заключались специфические особенности такой своеобразной формы классовой борьбы крестьянства и других слоев трудового люда против крепостничества, какими являлись «разбойные партии», «воровские шайки»?

«Разбойные движения» преследовали две цели: во-первых, отомстить помещикам и их прислужникам за гнет, произвол, жестокость и грабеж и, во-вторых, уничтожить различного рода крепостнические документы, хранившиеся у бар, ибо, как полагали беглые, уничтожение крепостнических актов, запечатленных на бумаге, ликвидирует и их крепостное состояние.

Характерен состав «разбойных партий». Это — прежде всего беглые помещичьи и дворцовые крестьяне, дворовый люд, работные люди, рекруты и солдаты. Последние две группы играли немаловажную роль в создании и деятельности «разбойных партий». Нелегко приходилось солдату русской армии. Не случайно в рекрутском плаче поется, как молодой рекрут «зубы рвет, в службу царскую нейдет». Солдат муштровали, подвергали жестоким телесным наказаниям, обирали, превращали в прислугу «для домовой своей работы», в даровую подневольную рабочую силу в офицерском хозяйстве. «Доля солдатская» была столь горька, что нередко доведенные до отчаяния солдаты заявляли за собой «слово и дело государево», прекрасно понимая, какое суровое наказание их ждет, если они заявят «ложно», что чаще всего и бывало. Ненависть к порядкам, существующим в армии да и в крепостной стране в целом, выливалась в бегство рекрутов и солдат, уходивших из своих воинских частей. По лесам и болотам, по степным буеракам, на необозримых берегах больших русских рек скиталось немало беглых солдат. Встречаясь со своим социальным собратом, беглым крестьянином, работным человеком, солдат нередко брал на себя инициативу в организации «разбойных партий», учил таких же беглых, как и он сам, нередко, может быть, своих земляков воинскому строю и обращению с оружием. Но основную массу участников «разбойных партий» составляли все же беглые крестьяне.

Вот почему действия так называемых «разбойников» мы расцениваем в первую очередь как действия беглых помещичьих крестьян и дворовых, работных людей и бурлаков. Живучесть такой формы социального протеста, как действия «разбойных партий», обусловлена была тем, что они — эти партии — непрерывно пополнялись, и разгром одной из «воровских шаек» в конечном счете приводил к тому, что появлялись нередко тут же рядом другие «разбойные партии». Питательной их средой являлась в основном русская деревня.

Местные власти доносили в Сенат, что подавляющее большинство так называемых «разбойников» состоит из крестьян, которые, собираясь в «партии», действуют против помещиков и их слуг, прибегая к «пожогам, грабежам и убивствам». «Разбойные партии» пополнялись беспаспортными беглыми крестьянами и работными людьми «казенных и партикулярных заводов». И сколько правительство не принимало мер к ликвидации «разбойных партий» и предотвращению их дальнейшего появления (указы, угрожавшие всеми карами укрывателям беглых, подробные инструкции о борьбе с «разбойными людьми»), все они были неэффективными. Отряды «воровских людей» почти непрерывно пополнялись за счет беглых крестьян, дворовых и работных людей и пользовались с их стороны всемерной поддержкой. «Разбойники» охотно принимали беглых крестьян в свои отряды.

Казанский губернатор фон Брандт со скорбью отмечал, что в случае нападения «разбойников» «работные люди хозяев и приказчиков и всякую поклажу не будут охранять», а либо примкнут к «разбойникам», что чаще всего и бывало, либо разбегутся.

Крестьяне снабжали «разбойников», информировали их о помещиках, о действиях властей и отрядов войск, укрывали их и оказывали другие услуги. Рассчитывать на помощь своих людей (крестьян или дворовых) в случае нападения «разбойников» помещики не могли. Так, например, когда в сентябре 1769 г. «воровские люди» напали на дом помещика Пазухина в селе Араповке Алатырского уезда и захватили самого Пазухина, то никто из крестьян и даже караульных не откликнулся на звон деревенского колокола, призывавшего крестьян выручить своего барина, уведенного нападавшими в поле, где они совещались, отрубить ему голову или отпустить домой.

Крестьяне, дворовые, вступившие в «разбойные партии», часто приводили своих товарищей в усадьбу к барину для того, чтобы совершить акт мести. Более того, нередко можно проследить непосредственную связь между восстаниями крестьян и работных людей и действиями «разбойных партий». Так, в 1752 г. в деревне Поминовой в ответ на попытку прапорщика воинской команды схватить жену одного «разбойника» 2 тыс. крестьян выступили с оружием, отбили арестованную и другого участника «партии».

Во время волнений приписанных к демидовским заводам крестьян Ромодановской волости в июне того же 1752 г. власти и воинские команды больше всего опасались слияния движения работных людей с действиями «разбойных отрядов», хорошо вооруженных и многочисленных.

Весной и летом 1765 г. во время восстания крестьян села Ивановского Пензенского уезда поручик Дмитриев, возглавлявший воинскую команду, очень опасался действовавших вблизи села «воровских и разбойных партий», которые были связаны с восставшими крестьянами и могли с ними соединиться.

В июле 1771 г., когда было разгромлено восстание крестьян Кижского погоста, несколько активных участников движения — братья Соболевы, Родион Марков, отбившись от заводских властей и старост, ушли в леса. Их отряд оставался неуловимым и действовал около двух лет. Крестьяне-«пересказители» информировали своих земляков обо всем, что предпринималось или замышлялось против них. Так незаметно Кижское восстание в период своей агонии перешло в «разбойничество» наиболее активных и стойких повстанцев, не желавших покориться и предпочитавших лес и ружье извинениям и подписке о покорности.

Вот почему помещики так опасались того, что их крестьяне, «будучи в такой противности, не согласились бы с воровскими партиями».

Действия «разбойных партий» были направлены в первую очередь против помещиков, но не только против них, а вообще против всех тех, «кто деньги имеет». Страдали от действия «разбойных партий» приказчики, старосты, «первостатейные» крестьяне. «Разбойники» заявляли громогласно, что «будут помещиков и богатых мужиков… разбивать». Это вполне понятно, так как имущественное расслоение, довольно далеко зашедшее в русской деревне в XVIII в., побуждало крестьян, которых крепостническая действительность изгнала из деревни и привела в ряды «разбойников», выступать и против «богатых мужиков», «капиталистах», «первостатейных» крестьян.

Отряды беглых, врываясь в помещичьи усадьбы, обычно сжигали крепостнические документы, этим самым еще раз подчеркивая социальную направленность своих действий. В 1749 г. напавшие на усадьбу помещика Тербеева в Шацком уезде беглые «письма, склав в огонь… пожгли все без остатку». В 1753 г. в селе Федотово Арзамасского уезда в усадьбе помещика Кошкарева «воровские люди» уничтожили «всякие вотчинные крепости, писцовые и межевые выписи», документы «как на людей, так и на крестьян… сел и деревень, записи и купчие…» Повсеместно «разбойные люди» «всякие письма… на огне жгли».

Беглые наводили страх на целые области. «Разбойники» грозили барам расправой и осуществляли эти угрозы, угрожали ворваться в города и врывались в них, направляли помещикам и властям «подметные письма». Все это, подкрепленное успешными действиями «разбойников», приводило помещиков в ужас.

Участники «воровских партий» были, как правило, хорошо вооружены. У них имелись ружья, пистолеты и даже небольшие пушки, сабли, копья, рогатины, бердыши и другое «огненное» и «язвительное» оружие, которыми они владели очень неплохо.

Особый состав «разбойных партий», отличный от участников местных деревенских крестьянских восстаний, обусловливал наличие определенных форм организации. Отряды имели своих выборных атаманов и есаулов. В большинстве своем это были беглые солдаты, рекруты, матросы. Отряды действовали решительно и быстро. Их подвижность объяснялась наличием лодок, которыми они пользовались очень умело, лошадей, повозок. «Разбойная партия», совершив нападение, быстро переходила в другое место. Помощь, которую ей обычно оказывали крестьяне, делала «разбойную партию» трудно уловимой. Отряды беглых действовали главным образом весной и летом, когда сами условия благоприятствовали их борьбе против помещиков, властей и воинских команд. Зимовать нередко уходили в города или прятались в землянках, в недоступных лесах и оврагах. По весне снова собирались в отряды.

Отряды были, как правило, сравнительно немногочисленные: от 20 до 70 человек. В источниках встречаются упоминания и о более крупных «разбойных партиях»: в 100, 130, 150 и даже в 300 человек. Но такие многочисленные отряды были скорее исключением, чем правилом.

Хорошее вооружение, опыт борьбы, довольно строгая стройная организация, умелая и действенная тактика внезапных ночных нападений, мобильность — все это делало «разбойные партии» страшной угрозой для крепостников и местных властей.

Подводя некоторые итоги, следует отметить, что «разбойные люди» вели такую же активную борьбу против помещиков и их слуг, против «первостатейных» крестьян, как и их социальные собратья крестьяне, оставшиеся в деревнях. Но «разбойные люди» уходили из родных сел и деревень и объединялись в «партии», а их родственники и соседи оставались в деревнях, и их классовая борьба выливалась в форму различных «противностей», волнений и восстаний, «бунтов». Поэтому «бунтом» официальные документы именуют выступления крестьян данного помещика против него самого, а «разбоем» — действия беглых крестьян, объединившихся в «партию» и выступавших против разных помещиков, в первую очередь против господ кого-либо из участников данной «партии».

Вступивший в «разбойный отряд» крестьянин вначале освобождался лично и мстил за себя. Об этой форме борьбы, отражающей слабость крестьянского движения, несознательность его, говорил В. И. Ленин, отмечая как ее особенность, «когда воюющий мстит врагу, не имея силы уничтожить, раздавить врага»[36]. Но потом крестьянин, ставший участником «разбойной партии», начинал мстить за другого, за своего знакомого или незнакомого социального собрата, такого же крестьянина, как и он сам, только не имевшего мужества ни поднять восстания, ни уйти в «партию», ни даже оказать неповиновение. Он превращался в народного мстителя. При этом «разбойный человек» даже не пытался создать какие-то новые отношения в деревне, учредить свою власть, организовать сопротивление на территории, освобожденной от классового врага. Никаких созидательных целей он не ставил. Он мстил, добивался мимолетного успеха и уходил, укрываясь в лесах и камышах, растворяясь в массе бесчисленного работного люда, готовя новое нападение.

Лекция 3

Восстания помещичьих крестьян

Одним из наиболее ярких проявлений классовой борьбы являлись восстания крестьян: помещичьих и монастырских, дворцовых и государственных. Эта форма классовой борьбы в деревне как бы непосредственно предшествует крестьянской войне и поддерживает ее. Высшая форма классовой борьбы крестьянства — крестьянская война сама в значительной мере является результатом роста и слияния в единый всероссийский пожар отдельных очагов крестьянских восстаний.

Остановимся прежде всего на выступлении дворцовых и государственных крестьян. Положение их, особенно государственных, было несколько лучше, нежели крестьян монастырских и тем более помещичьих. Но тем не менее государственные крестьяне находились под гнетом феодального государства, а дворцовые — в зависимости от царя, выступавшего в данном случае не только государем, а и господином — феодалом.

Защищая свои интересы от произвола местных властей и царских управителей, от соседей-помещиков, государственные и дворцовые крестьяне в 40–50-х годах XVIII в. широко прибегали к подаче челобитных в различные учреждения и даже самой императрице Елизавете Петровне. Но так как подача челобитных рассматривалась властями как неповиновение, то вполне естественно, что крестьянских выборных — ходоков, челобитчиков «бьют плетьми и батожьем тирански и мучают в тяжких оковах под крепким караулом купно, что злодеи. И за тем разорением и мучением никто о том и бить челом не смеет».

Подача челобитных была делом трудным. Нужны были средства на содержание челобитчиков, на ведение дела и пр. Нужны были энергия, настойчивость, упорство, для того чтобы пытаться сыскать управу на чинивших произвол служителей. И тем не менее государственные крестьяне упорно продолжали борьбу. Особенно ожесточенно они сопротивлялись переводу их в разряды помещичьих и монастырских крестьян, поскольку это неизбежно влекло за собой значительное ухудшение их положения, рост всяких повинностей, усиление эксплуатации во всех видах и окончательное превращение их в «крещеную собственность». Государственным и дворцовым крестьянам приходилось вести упорную борьбу с соседями-помещиками, стремившимися захватить их земли и угодья.

Особенность этой формы сопротивления государственных и дворцовых крестьян заключалась в том, что им приходилось выступать против своих же братьев — помещичьих крестьян, захватывавших угодья и земли государственных крестьян не только с ведома и разрешения своих бар, но чаще всего и по их инициативе. Так, например, в 1753 г. крепостные графа Шереметева из деревни Роговой и села Лесунова, подстрекаемые своим барином, напали на соседей — дворцовых крестьян и захватили их имущество и земли.

Нельзя не отметить, что дворцовые крестьяне чрезвычайно редко обращались за помощью к своим управителям, естественно считая, что те найдут скорее общий язык с помещиком, нежели с ними. Но государственные и дворцовые крестьяне не оставляли без ответа поползновений помещиков захватить их землю и угодья. Всем миром, стихийно, вооруженные топорами, дрекольем, они защищали свои земли, хозяйство, нередко сами переходя в наступление и захватывая угодья помещиков. Приказчик князей Нарышкиных жаловался на крестьян из разных сел Козловского и Тамбовского уездов, рубивших помещичий лес, косивших траву, убиравших хлеб, увозивших сено, в общем «пустошивших всякое угодье его барина». Нередко крестьяне выступали и против своих управителей.

В 1732 г. развернулось мощное движение дворцовых крестьян в Тамбовском крае. Они подали управителям челобитную, жалуясь на взяточничество. Челобитчиков схватили. В ответ 3 тыс. крестьян разогнали воинскую команду, освободили челобитчиков и оказали упорное сопротивление присланным войскам.

Почти восемь лет, с 1733 по 1741 г., продолжалось движение дворцовых крестьян Хатунской волости, «чинивших мятеж». В 1743 г., собравшись «многолюдством», дворцовые крестьяне Смоленской губернии расправились с управителем. Не повиновались властям и отказались выполнить повинности дворцовые крестьяне Клушинской волости Можайского уезда в 1751 г.

В конце 40-х — начале 50-х годов значительно участились мирские сходы дворцовых крестьян, собиравшихся без ведома управителей. Крестьяне изгоняли неугодных им управителей, отказывались высылать лошадей и подводы, перевозить хлеб, выполнять различные работы.

Усилившееся сопротивление дворцовых крестьян побудило правительство в 1758 г. издать указ, по которому управители дворцовых вотчин могли сдавать в рекруты «всяких гуляков и противников», но искоренить «всяких гуляков и противников» было трудно. Правда, поскольку степень эксплуатации, форма зависимости государственных и даже дворцовых крестьян была иной, нежели помещичьих и монастырских, им жилось и дышалось легче, и не было тех пут в хозяйственной деятельности, какими характеризуется положение помещичьих и монастырских крестьян, постольку и классовая борьба государственных и дворцовых крестьян, несмотря на то, что она выливалась в открытое неповиновение, и даже восстания, все же не была столь обостренной и не принимала такого размаха, как это имело место на землях помещиков и монастырей.

К движению государственных крестьян непосредственно примыкало волнение однодворцев. Однодворцы, потомки «старых служб служилых людей» в XVIII в., оказались в чрезвычайно тяжелом положении. Когда-то они действительно отличались от крестьян, ибо несли на окраинах Русского государства в непосредственной близости от «Дикого поля» военную службу. В XVIII в. они оказались в далеком тылу, и значение их как пограничной стражи Русского государства ушло в область преданий. Они по-прежнему не считались крепостными и, более того, сами могли иметь крепостных, несли военную службу в ландмилиции, но распространение на них подушной подати, дополнительных сборов и бесчисленных повинностей в пользу государства превращало их фактически в государственных крестьян, эксплуатируемых феодальным государством. К этому следует прибавить характерное для подавляющего большинства однодворцев, не знавших общинного передела земель, хроническое и непрерывно растущее малоземелье, решительное и энергичное наступление помещиков на однодворческие земли. Среди однодворцев, особенно курских и воронежских, лишь единицы имели крепостных крестьян и сдавали землю в аренду. Гораздо многочисленнее были группы однодворцев, не имевших «пашенных земель и никаких пристанищ». Эти однодворцы вынуждены были идти внаем к соседним помещикам или своим же односельчанам — однодворцам, а семьи их жили «христовым именем» и скитались «между дворами».

Самым опасным врагом однодворцев был помещик. Несмотря на запрещение, помещики скупали землю у обедневших однодворцев, а чаще всего дворяне просто силой захватывали их земли и угодья. Попытки взывать к правосудию оставались безуспешными, заставляя однодворцев каждый раз с горечью убеждаться в справедливости русской пословицы: «С сильным не борись, с богатым не судись». Поэтому многие однодворцы, «не стерпя бывших на них нападков от находящихся при делах начальников и помещиков», спасались бегством. Но далеко не всегда спор с богатыми помещиками и всесильными властями однодворцы решали путем бегства. Многие брались за оружие. В течение четырех лет (с 1761 по 1764 г.) однодворцы села Вишневое Козловского уезда Воронежской губернии совершали нападение на деревню Редькину титулярного советника Андрея Редькина, обосновавшегося на фактически принадлежавших вишневским однодворцам землях и угодьях.

В 1760 г. произошло волнение однодворцев и украинских крестьян-переселенцев в Павловском уезде Воронежской губернии. Восставшие отказались «быть в подданстве у помещиков» и упорно сопротивлялись высланным против них воинским командам.

Через два года в Козловском уезде вспыхнуло восстание однодворцев во главе с Трофимом Клишиным. Козловская воеводская канцелярия сообщала, что «разных сел однодворцы, самовольно собравшись в многолюдственном числе», дворянские усадьбы и хутора разорили, строения разломали, вытоптали хлеба на полях и вырубили заповедные рощи.

Вступая в острый классовый конфликт с феодалами, светскими и духовными, бывшие государственные и дворцовые крестьяне, приписанные к заводу или отданные помещику, основным требованием, как правило, выдвигали возвращение их в исходное положение казенных, государственных, черносошных или дворцовых крестьян. Можно подумать, что такое возвращение к состоянию status quo отвечало их социальным стремлениям. Но было бы неправильно полагать, что возвращение в состояние государственных крестьян, не знавших «господина», «барина», кем бы он ни был, как бы он ни назывался, носил ли на голове напудренный парик или монашескую скуфью, действительно было пределом стремлений мятежного крестьянства, достигнув которого крестьяне, вновь став собственностью «царя-батюшки» и обязанные повинностями только в пользу государства, успокоились бы и прекратили «озорство», «противности», «разбои» и «бунты». Речь шла не только о возвращении к минувшим временам, которые всегда казались лучше, чем сегодняшний день. Минувшие времена были только наименьшим злом.

Если бы положение черносошных крестьян и близких к ним категорий сельского населения, таких, как однодворцы, действительно было бы столь заманчивым, то не было бы той ожесточенной борьбы и против феодального государства, и против наступающих на них светских и духовных феодалов, примеры которой мы привели выше.

Особо пристального внимания исследователей, интересующихся классовой борьбой крестьянства, заслуживают восстания помещичьих и монастырских крестьян.

Классовая борьба помещичьих крестьян, выливавшаяся в форму открытого неповиновения и восстания, не прекращалась в стране никогда. Она то усиливалась, то ослабевала, то вновь принимала все более грозный для помещиков и властей характер. С течением времени, а особенно в 60-е годы, волнения крестьян принимали все более хронический, затяжной характер, заставивший, в частности, Екатерину II, вступив на престол, заняться подсчетом числа крестьян, находившихся в «мятеже» и «неповиновении».

За 30–50-е годы XVIII столетия в Московской, Нижегородской, Белгородской, Воронежской, Казанской, Новгородской и Архангельской губерниях имели место 37 восстаний помещичьих крестьян, а в 60-е годы только за восемь лет (с 1762 по 1769 г.) вспыхнуло 73 восстания. Примерно половина всех крестьянских выступлений в 30–50-е годы была обусловлена тяжелым хозяйственным положением крестьян и полной невозможностью выполнять непосильные повинности в пользу помещика и государства. Крестьяне отказывались подчиняться помещикам и приказчикам, расправлялись с ними, захватывали урожай и имущество помещиков, делили скот и оказывали, как правило, сопротивление воинским командам, присланным на усмирение. Другая половина крестьянских восстаний 30–50-х годов обусловлена была теми же самыми причинами, но участники этих волнений решительно требовали перевода их в разряд либо дворцовых, либо, что гораздо чаще, в разряд государственных крестьян. В большинстве случаев они в прошлом и были таковыми.

Восстание, как правило, вспыхивало в тот период, когда происходила передача поместья от одного владельца к другому. В этом сказывалось представление крестьян о том, что они «крепки» только данному помещику, данной помещичьей семье. Нередко восстания происходили в селах и деревнях с резким имущественным расслоением крестьянства, с высокоразвитыми товарно-денежными отношениями. Эти восстания являлись более упорными, длительными, продолжительными и сопровождались порой неплохо организованным вооруженным сопротивлением крестьян.

Те же самые явления характерны и для восстаний помещичьих крестьян 60-х — начала 70-х годов, но при этом следует отметить общую тенденцию волнений: они становились все более упорными, ожесточенными и длительными.

Начиная с 1729 г. волновались оброчные крестьяне вотчины Нарышкина в Шацком уезде. В челобитной на имя императора Петра II крестьяне жаловались на увеличение оброка, на рост барщины, на издевательства и грабеж со стороны приказчика Клима, в результате чего большая часть крестьян «пришла в великую совершенную скудость». Попытки крестьян обратиться с жалобой к самому Нарышкину не увенчались успехом, и теперь, обращаясь к императору, крестьяне просили числить их отныне дворцовыми, «дабы не помереть голодной смертью». Подвергнутые жестокой экзекуции, крестьяне не прекратили сопротивления. Наиболее активная часть ушла в леса, создав «разбойную партию», которая весной 1735 г. сожгла дом Нарышкина и убила приказчика в селе Конобееве, разгромила дом помещика Чаадаева и дом бурмистра в Елатьме, а в Муромском уезде разбила кабак и купеческие лавки.

Борьба помещичьих крестьян за «отбытие от помещиков» продолжалась и в 30-е годы, но особенно обострилась она начиная с 40-х годов. Четыре года отказывались подчиняться новому хозяину помещику Дохторову крестьяне деревни Семеновской Дмитровского уезда, заявляя, что «они-де Дохторова и впредь слушать его не будут». Вооруженные дубинами, топорами, кольями и рогатинами, крестьяне несколько раз изгоняли из деревни команды Сыскного приказа, и только многочисленному воинскому отряду удалось подавить восстание.

Не менее упорной была борьба крестьян вотчины графа Бестужева в Псковском уезде, конфискованных в 1743 г. и отписанных на императрицу. Считая себя с этого момента государственными, крестьяне отказались уплатить свою задолженность графу. Вспыхнуло восстание. Двухтысячная толпа вооруженных крестьян, возглавляемая избранным крестьянами управляющим Трофимовым, оказала упорное сопротивление воинской команде. Разразился настоящий бой. Только убитыми крестьяне потеряли 55 человек. Арестованный Трофимов дважды уходил из тюрьмы и ухитрялся подавать челобитную Елизавете Петровне. Только заключение в далеком Рогервике вынудило его отказаться от борьбы. 112 крестьян были биты кнутом как «заводчики», и 311 человек подверглись наказанию плетьми. Следует отметить, что «прожиточные крестьяне» не только не принимали участия в этом восстании, но и оказывали помощь воинской команде.

Упорно сопротивлялись и отказывались подчиниться помещику Нармоницкому крестьяне деревень Улемы и Астрахани в Казанском уезде. Движение это продолжалось два года (1754–1755). Крестьяне не хотели признать его господином, так как считали себя «выморочными», ибо их помещики, за которыми они были записаны по ревизии, умерли. Нармоницкого они считали просто узурпатором. Вооружившись, крестьяне разделили все припасы и пожитки, взятые из амбаров, погребов и дома помещика, и приготовились к обороне своих деревень. Десять ходоков они направили в Москву с челобитными, излагавшими их просьбу «за помещиком не быть». С большим трудом власти подавили это волнение.

В 60-х годах XVIII в. численность волнений помещичьих крестьян значительно возрастает. Государственные и дворцовые крестьяне, ставшие помещичьими, частновладельческими, сразу же испытали на себе все тяготы, связанные с переменой владельцев, и быстро и решительно реагировали на эти перемены.

В 1765 г. вспыхнуло восстание крестьян села Васильевского в Тамбовском уезде. Васильевское было когда-то дворцовым селом, и крестьяне неоднократно «били челом» императрицам Елизавете и Екатерине II, прося вернуть их в ведение дворцового ведомства и избавить от помещика. Их просьбы заканчивались лишь репрессиями. Доведенные до отчаяния крестьяне села Васильевского «с деревнями» в 1765 г. «учинили бунт» против помещика Фролова-Багреева и «при помощи дворцовых, волостных крестьян дом его разграбили». В Васильевском развернулись военные действия. Когда воинская команда все же «одолела» плохо вооруженных крестьян, часть из них ушла в лес, а другая долгое время скрывалась у своих соседей — дворцовых крестьян.

В 1766 г. в Воронежской губернии «от послушания владельцам своим отказались и чинили противности» крестьяне слобод Петровской, Воронцовки, Александровки, Михайловки, Фасановки и Ковальской, принадлежавшие разным владельцам. «Непослушные крестьяне» были украинцы («черкасы»), потомки переселившихся сюда активных участников освободительной войны на Украине 1648–1654 гг. Волнение «малороссиян» продолжалось длительное время, перебросившись из Воронежской в Белгородскую губернию. Восставшие «черкасы» заявляли, что они не будут слушаться и повиноваться помещикам, с земель своих никуда не уйдут, считают себя обязанными только государю и государству, а «за нынешньгми владельцами, так и за другими, за кем в подданстве быть не желают».

К чему стремились и чего требовали восставшие крестьяне — «малороссияне»? Из рапортов командующих воинскими частями следует, что они «желают быть государственными, волостными или в службу их определять». Потомки украинских казаков, поселившихся в России в «слободах», где они не знали ни «послушенства», ни барина, «черкасы» Воронежской и Белгородской губерний стремились стать вновь, как и их предки, государевыми людьми, подданными государства. Либо государственный крестьянин, либо служилый военный человек — таково то требование, с которым «черкасы» обращались к властям, считая свое крепостное состояние и свои повинности по отношению к господам великой несправедливостью. «Малороссиянам» предлагали или дать подписку — слушаться своих господ, или уходить куда угодно. Но крестьяне не хотели ни давать такой подписки, ни уходить с насиженных земель. Движение «черкас» приняло грозный для помещиков и властей характер. Толпы восставших численностью до 2–3 тыс. человек были вооружены ружьями, копьями, бердышами, топорами. Воинским командам с трудом удалось подавить их выступление.

В 1762 г. отказались «от послушания» помещику Шереметеву крестьяне сел Никольского и Архангельского с деревнями в Волоколамском уезде. На сходах, собравшись «многолюдством», «сот до пяти», вооруженные дубьем, рогатинами, топорами, крестьяне приняли решение о неповиновении барину. Они кричали: «Мы-де не Шереметева, а государевы». Восставшие захватили в житницах помещика хлеб, разделили его, начали рубить заповедную рощу. Вооруженному отряду дворовых, присланных барином, они заявляли: «Скажите господину своему, что когда-де на нас волоса не оставят, тогда мы и послушными будем».

Нет ни возможности, ни надобности перечислять все восстания помещичьих крестьян, но следует отметить некоторые характерные черты крестьянских восстаний 60-х годов.

Крестьяне не только делят имущество помещиков, но забирают и уничтожают их «письма», т. е. документы о своем крепостном состоянии, как это имело место, например, во время восстания крестьян Старицкой вотчины помещика Новосильцева.

Восставшие крестьяне стремятся заручиться поддержкой своих соседей. В 1762 г. крестьяне Пошехонской вотчины помещиков Полякова и Чертовицына, «пригласив к себе в помощь разных вотчин крестьян», угрожали расширением восстания. Стремление восставших крестьян выйти за пределы вотчинной изоляции, найти в соседнем, а то и дальнем селе помощь и поддержку и, в свою очередь, помочь ему сочетаются с живым и активным откликом на события, происходившие в других вотчинах. Крестьяне слышали и знали, что везде неспокойно, что «противности» и «неповиновение» чинят их братья по классу по всей необъятной России, и, стремясь не отстать от них, побуждаемые примером других, поднявшихся на борьбу за землю и волю, сами начинают восстание. Так, например, в июне 1762 г. крестьяне и дворовые Старицкой вотчины помещика Змеева из села Балкова с деревнями ворвались к нему во двор и в дом с криком, что «они от сего времени… подвластными быть не хотят». При этом крестьяне ссылались на то, что они далеко не первыми отказываются от повиновения помещикам. «Многие наши братья уже от господ своих отказались вовсе, и в Петербург, чтоб и впредь не быть за помещиками, а жить при своей воле, бить челом пошли». И вот крестьяне Змеева стремились не отстать от других, наверстать упущенное и добиться такого порядка, при котором они смогут зажить «при своей воле».

Некоторые восстания помещичьих крестьян отличались исключительной силой. Крестьяне имений Татищева и Хлопова в Тверском и Клинском уездах, числом до 1500 человек, предводительствуемые отставным подьячим Иваном Собакиным, в ожесточенном сражении взяли в плен 64 солдата, хотя и сами потеряли трех человек убитыми и несколько человек было ранено. На подавление восстания пришлось бросить целый кирасирский полк.

Выступление крестьян Татищева и Хлопова нашло отклик среди крестьян соседних помещиков, в частности крестьян Волоколамской и Тверской вотчин князя Мещерского. Они отказались повиноваться барину и направили в Петербург челобитчиков с жалобой. Особенную активность проявили «челобитчик» Михаил Пахомов и составитель челобитной грамотный дворовый человек Моисей Родионов.

Весной 1765 г. вспыхнуло восстание крестьян села Ивановского в Пензенском уезде. Поводом к восстанию послужила продажа села князем Одоевским коллежскому секретарю Шевыреву. У восставших крестьян было «всякое огненное и студеное оружие»: ружья, косы, дубины, луки со стрелами, кистени, колы, топоры, рогатины и багры, предназначенные для стаскивания всадников с седла. Воинская команда из солдат и казаков, прибывшая на усмирение восставших и располагавшая даже двумя пушками, оказалась в затруднительном положении. Командир команды поручик Дмитриев столкнулся с пассивным сопротивлением крестьян всех окрестных сел и деревень — Карабулака, Голицыно, Новаковки, Матюшкино, Алексеевки и др.: соседи укрывали имущество и семьи восставших, не продавали воинской команде «не только съестных припасов, но и хлеба», стремясь «за одно село Ивановское регулярную и нерегулярную команду с голоду поморить», не давали понятых. Крестьяне этих сел, составляя «конные партии», разъезжали в районе Ивановского. Опасался поручик Дмитриев и «разбойной партии», действовавшей у села Голицыно. Боясь открытого сражения, Дмитриев уговаривал крестьян послушаться нового барина. Но те и слышать об этом не хотели, послали ходокой в Москву к старому барину Одоевскому, а сами деятельно готовились к обороне: изготовляли, собирали и покупали оружие, запасались порохом, укрепляли село, «улицы все загородили и немалые крепости в ночное время утвердили». Восставшие крестьяне разделились на три отряда. Наиболее многочисленный и хорошо вооруженный отряд готовился принять лобовой удар и сражаться в самом селе. Второй отряд укрылся в лесу и должен был напасть на воинскую команду с тыла, а третий стоял у плотины. Возглавили восстание выборные Андрей Терников, Петр Громов и др. Петру Громову помогал отставной солдат Сидор Суслов. Восставшие «все согласились, чтоб всем вместе помереть, а не здаваться». Только после получения подкрепления воинская команда перешла в наступление на Ивановское. 7 и 8 мая разыгралось ожесточенное сражение. Когда в ход против восставших была пущена артиллерия, крестьяне зажгли село и ушли с семьями в лес, куда еще до этого они угнали скот и унесли имущество. Только к осени властям удалось расправиться с «ослушными» крестьянами.

Восстание в селе Ивановском отличается стойкостью, смелостью, известными элементами организованности (попытка придать стройность войску мятежного села, установление связи с соседями, предварительная эвакуация имущества, укрепление села, сбор и изготовление оружия).

Иным по характеру было восстание крестьян села Аргамаково с деревнями в Верхнеломовском уезде Воронежской губернии, происшедшее в 1768 г. Крестьяне отказались повиноваться своему барину Шепелеву. 16 августа в село Аргамаково вступили два эскадрона гусар. Около тысячи крестьян, вооруженных рогатинами, дубинами, жердями, цепами и топорами, встретили команду «неистово». Они кричали, что готовы «хоть все умереть, но под Шепелева не пойдут». Когда гусары начали окружать крестьян, те сами бросились в атаку. Не обращая внимания на потери, крестьяне неслись на солдат. Гусары открыли огонь и начали поджигать дома. Крестьяне отошли в лес, но туда же немедленно устремились гусары. «Зачинщиков» схватили.

Восстание в Аргамаково — сильная, но мимолетная вспышка гнева помещичьих крестьян.

Вообще, как правило, все крестьянские восстания на помещичьих землях не отличались продолжительностью, и только отдельные восстания длились довольно долго. Так, например, более трех лет (1756–1759) крестьяне села Никольского Ливенского уезда чинили «всякие противности» и оказывали упорное сопротивление своему барину Смирнову. Крестьяне села Павловского Московского уезда и «тянувших» к нему 19 деревень четыре года находились в «неповиновении». «Отписанные на государя» крестьяне отказались платить оброк. Они посылали ходоков в Петербург, подавали челобитные, уходили целыми толпами в Москву просить о «милостивом суде». Их «ставили на правеж», пороли, сажали в тюрьму, заключали в колодки, посылали в деревни воинские команды, сурово взыскивали недоимки, но упорство, мужество, настойчивость и стойкость крестьян завершились прекращением взыскания недоимок и выводом воинской команды из села Павловского и деревень.

Характерно, что в восстаниях часто участвуют не только «среднестатейные» и «скудные» крестьяне, но также и «прожиточные», «лутчие», «первостатейные», «капиталистые» крестьяне. Так было, например, в 1765–1766 гг. в селе Знаменском, Симбирской вотчине Шереметевых, когда в волнении крестьян приняли активное участие, с одной стороны, «прожиточные» крестьяне Аника и Кузьма Зайцевы, Матвей Ильин, Вакуров, Колодезнев, арендовавшие земли у своих односельчан, нанимавшие батраков, торговавшие и пр., а с другой — бывший бурлак Ф. Булыгин, батрак Ф. Козел, «скудный» крестьянин Ларион Вехов, одно время числившийся «в бегах», и др.

Во время волнений крестьян сел Борисоглебского и Архангельского Пензенской вотчины Куракиных в 1771–1772 гг. среди восставших были и «прожиточные», и «скудные» крестьяне. Из этого следует вывод, что чаще всего крестьяне независимо от «достатку» и «прожиточности» боролись против своих бояр, против крепостничества.

В. И. Ленин писал: «Когда было крепостное право, — вся масса крестьян боролась со своими угнетателями, с классом помещиков…»[37]. Он подчеркивал: «…крепостное право стесняло одинаково всех — и крепостного бурмистра, накопившего деньжонок и желавшего пожить в свое удовольствие, и хозяйственного мужика, ненавидевшего барина за поборы, вмешательство и отрывание от хозяйства, и пролетария-дворового и обедневшего мужика, которого продавали в кабалу купцу»[38].

Лекция 4

Движение монастырских крестьян

Немаловажное значение в классовой борьбе крестьян в XVIII в. имели восстания монастырских крестьян. Монастырские крестьяне в 30-х — начале 70-х годов XVIII в. прибегали к разным формам борьбы против духовных феодалов: бегству, подаче челобитных, восстаниям, причем все эти три формы социального протеста сочетались и нередко сливались. Тем не менее все же следует признать, что если для 30-х годов наиболее распространенной формой борьбы было бегство, то для 40-х характерны челобитные, для 50–60-х годов — восстания, а начало 70-х годов ознаменовалось борьбой экономических крестьян с соседями-помещиками.

О возрастании роли восстаний среди прочих форм социального протеста монастырских крестьян свидетельствуют следующие данные: в 1730-х годах было 8 восстаний крестьян духовных владельцев, в 1740-х — 17 и в 1750-х годах — 32. Характерно что, в отличие от помещичьих крестьян, нередко во время восстаний монастырских крестьян «лутчие», «прожиточные», «достаточные» крестьяне оказывались на стороне не своих мятежных односельчан, а монастырских властей.

1730-й год ознаменовался несколькими большими волнениями монастырских крестьян. Отказались платить оброк, нести повинности и изгнали приказчиков и нарядчиков крестьяне Никитского монастыря Переяславль-Залесского уезда. «Противились» и «находились в ослушании» крестьяне Усть-Шехонского и Саввин-Сторожевского монастырей. На подавление крестьянских волнений пришлось бросать воинские команды.

Особенно значительным было выступление боровенских крестьян Воскресенского монастыря Мосальского уезда. Крестьяне отказались выполнять какие-либо повинности в пользу монастыря, «во всем учинились ослушны» и требовали от Синода «быть особливо» от монастыря. Волнения крестьян продолжались три года. Посылка небольших воинских частей только усиливала сопротивление крестьян. В 1733 г. в «непослушные» села и деревни была направлена многочисленная воинская команда. Часть крестьян, склонная к «послушанию», прекратила сопротивление, но часть ушла в леса и дала отпор солдатам. Однако разобщенность в действиях крестьян сделала свое дело: засвистали батоги и кнуты.

Жестоко расправились власти с мятежными крестьянами села Смородинного Курского Знаменского монастыря, которые «били смертно дубьем» монастырских слуг и воинскую команду (1736 г.). 11 крестьян повесили, 10 — сослали в Оренбург на вечные работы, а остальных били кнутом и плетьми. Упорно сопротивлялись протопопу Муромского Рождественского собора крестьяне деревень Новашино и Малышево Муромского уезда. Как правило, восстания монастырских крестьян в 30-х годах были обусловлены тяготами и произволом монастырских властей. Только боровенские крестьяне требовали перевода их в разряд государственных крестьян («быть особливо»).

В 40-х годах в восстаниях монастырских крестьян все чаще встречается требование перевода в разряд государственных крестьян. Так было в 1743 г. в селе Новом Покровского монастыря во Владимирском уезде, где крестьяне заявили, что «в послушании у игумена быть не хотят», в 1748 г. в селе Сокольском Луховского уезда, принадлежавшем Крестовоздвиженскому монастырю, крестьяне объявили себя «неподсудными» монастырю и «присланных указов не слушали». В 1749 г. крестьяне Хлыновского и Котельничского уездов Вятского Успенского монастыря и вятского архиерейского дома, Кырчанской и Сунской вотчин отказались от повиновения своим духовным феодалам и объявили себя черносошными.

Обострение классовой борьбы монастырских крестьян в 50–60-х годах явилось следствием все большего втягивания монастырского хозяйства в товарно-денежные отношения и усиления феодальной эксплуатации, наступления монастырей на собственность и труд крестьян, наконец, неуверенности монастырских владык, один раз уже напуганных секуляризацией, хотя и временной, монастырских владений при Петре I, в сохранении за ними земель, что побуждало их к хищнической эксплуатации крестьян.

Наиболее крупными проявлениями обострившихся классовых противоречий на землях духовных феодалов были восстания крестьян Саввин-Сторожевского, Ново-Спасского и Далматовского монастырей («дубинщина»).

Весной 1760 г. из разных сел и деревень Звенигородского и Рузского уездов крестьяне Саввин-Сторожевского монастыря собрались на сходку в деревне Ягунино и «всем миром», «со всего мирского согласия» выбрали для челобития «лутчих» крестьян во главе с Иваном Никифоровым. Ему было поручено дойти до самого святейшего Синода, но добиться правды. Попытка крестьян обратиться к властям для защиты от монастырской администрации не увенчалась успехом. «Мирских челобитчиков» схватили, отобрали у них челобитные, указы и деньги, собранные крестьянами для содержания челобитчиков и ведения дела, били плетьми, а Ивана Никифорова заковали в цепи и бросили в тюрьму. В села и деревни Саввин-Сторожевского монастыря вступила воинская команда. Узнав о скоплении крестьян невдалеке от монастыря на Турицынском лугу, где собралось до 2 тыс. крестьян, возглавлявший воинскую команду капитан Титов потребовал от крестьян явки в монастырь для слушания «печатного указа» сената. Следует отметить (и это характерно для многих восстаний крестьян, и в первую очередь монастырских), что восставшие не верили письменным указам и распоряжениям и требовали печатных типографским способом указов императрицы или сената. Приказа Титова крестьяне не выполнили и в монастырь не явились, заявив, что и так они уже шестой день стоят на одном месте по вызову монастырских властей и ожидают их распоряжения, не имея права уйти. Титов пытался схватить «пущих противников» и перешел к угрозам. Возмущенные крестьяне схватились за то подручное оружие, которое всегда оказывалось в руках мятежников: камни, дубины, палки, вилы, топоры. Первая шеренга солдат выстрелила в крестьян пыжами, но восставшие не только не отступили, а, наоборот, усилили натиск. Крестьяне «стали бить смертно», и разыгралось «совершенное сражение». Титов отдал солдатам приказ открыть огонь. Но свист пуль не остановил крестьян, и под их натиском, «устрашась многолюдства», воинская команда начала отходить. «Ретирада команды» превратилась в бегство. Воинская команда укрылась за стены монастыря и оказалась в осаде. 13 человек солдат были ранены, трое крестьян убиты и 30 ранены.

В состоянии «ослушания» и «противности» крестьяне Саввин-Сторожевского монастыря находились в течение всего лета и осени 1760 г. Только в декабре в деревни Саввин-Сторожевского монастыря была направлена команда, насчитывавшая 200 человек «мушкетеров, гренадеров и драгунов», и расквартирована по крестьянским избам. Крестьянам заявили, что солдаты станут жить за их счет до тех пор, пока не возобновятся работы на монастырь. Одновременно начались аресты «зачинщиков» и «возмутителей». Восстание было подавлено.

Исключительным упорством, стойкостью, энергией отличалось восстание крестьян сел Спасского, Веденского, Козмодемьянского, расположенных в Замошенском стане Шацкой провинции Воронежской губернии, принадлежавших Ново-Спасскому монастырю. Волнение крестьян села Спасского имело место еще в 1744 г. «Возмутителями» были Федор Котельников и Михаил Мирзин (Мерзин). Спустя 9 лет, в 1753 г., волнение крестьян возобновилось и на этот раз приняло очень грозный характер. 28 марта крестьяне всех трех сел — Спасского, Веденского и Козмодемьянского собрались на сход и заявили монастырскому управителю о своем отказе нести повинности и платить оброк монастырю. Возглавил новое выступление крестьян «известный возмутитель» Михаил Мирзин. Его пытались схватить, но восставшие не дали в обиду своего предводителя. Крестьяне стали собираться по домам и днем и ночью, избрали «мирских челобитчиков» — Петра Батицына, Ивана Касаурова и др., начали сбор «мирских денег». Челобитные следовали одна за другой. Среди «мирских челобитчиков» особенно выделяется Петр Алексеевич Батицын, объявленный властями «возмутителем», «лжесоставщиком». Батицын был человеком грамотным, знавшим законы и порядки, энергичным, мужественным и стойким. Он прожил в Москве три года, но постоянно находился в связи с «миром» и в переписке с Мирзиным. Вначале крестьяне подавали челобитные в Синод, но когда они увидели, что их жалобы возвращаются монастырским властям, «мирские челобитчики» направились сами в Москву и Петербург. Для того чтобы добиться успеха, крестьяне не жалели средств — «мирские деньги» собирались часто.

Крестьяне посягнули на монастырскую собственность. Они разобрали изгороди, отгораживавшие монастырские земли и угодья от крестьянских участков, принялись рубить монастырскую рощу, скосили монастырский луг. Все попытки призвать их к умиротворению не увенчались успехом. Ничего не смогли сделать с восставшими крестьянами и присылаемые воинские команды. Ни артиллерийский огонь, открытый по селам, ни плети не сломили восставших, наоборот, движение все больше разгоралось. Волнением было охвачено более 2 тыс. человек. К восставшим примкнули крестьяне села Урай.

Михаил Мирзин, руководитель восставших крестьян села Спасского, этот, по характеристике официальных источников, «первый возмутитель», был выдающимся человеком. Умный, «грамоте писать умеющий», знавший законы и порядки, «лжезаконник», Михаил Мирзин собственноручно писал обстоятельные челобитные, инструктировал «мирских челобитчиков», живших в Москве и Петербурге, переписывался с ними, давал советы, подбадривал их, сообщал о ходе восстания, призывал быть твердыми, непреклонными, стойкими. В своем письме к Батицыну с замечательным народным красноречием он обращался к «мирским челобитчикам», призывая их не забывать о своей почетной, высокой обязанности посланцев народа, о том, что от их деятельности зависит скорбь или радость пославших их крестьян. Дом Мирзина в селе Спасском, постоянно охраняемый караулами крестьян «с ружья, с копьи и со всяким деревянным оружием», был местом сходок и совещаний крестьян.

«Прожиточные» крестьяне, добровольно взявшие на себя роль осведомителей монастырских властей, на эти собрания не допускались.

Три брата Шикины, «первостатейные» крестьяне села Спасского, не хотели быть в «согласии» со своими восставшими односельчанами, не признавали приговоров мирских сходов, к которым они «рук не прикладывали». За эти «противности» Мирзин обложил их двойным побором на нужды «мирских челобитчиков», а когда «первостатейные» стали еще энергичнее противиться решениям «мира», по приказу Мирзина Андрея Шикина заковали в колоду.

Восставшие решительно сопротивлялись. Небольшие воинские команды, появлявшиеся в селах, они просто изгоняли. В августе в села была направлена многочисленная команда во главе с капитаном Северцевым и прапорщиком Касаткиным. 22 августа в селе Спасском развернулось сражение. Бой с драгунами стоил жизни нескольким крестьянам, зато вся команда была пленена, разоружена и посажена в монастырский двор. Разъяренные гибелью односельчан, крестьяне приковали Северцева и Касаткина к трупу убитого крестьянина Дмитрия Ильина. В таком положении на базарной площади села Спасского они простояли четыре дня. Крестьяне кричали в лицо убийцахм: «Всех бы бояр перевести, чтобы и на свете не было». Крестьяне готовились к отпору, договаривались о совместных действиях, собирали сходы, на которых приняли решение «стоять крепко», угрожая «ослушным» карой, готовили оружие — дреколья, рогатины и прочее, укрепляли свои села завалами, рогатками, валами.

В ноябре 1756 г. снова развернулись военные действия между восставшими крестьянами и воинской командой. Дружные действия всех трех сел привели к тому, что ни в Спасское, ни в Веденское воинская команда так и не вступила. Несмотря на большое число убитых и раненых, крестьяне не падали духом и продолжали собирать, изготовлять оружие и готовиться к новому отпору. В феврале 1757 г. во владения Ново-Спасского монастыря ввели три роты пехоты, две роты гренадер с артиллерией, и снова развернулись боевые действия. Когда солдаты вступили в село Спасское, их взору предстали пустые избы, трупы убитых крестьян, стонущие тяжелораненые. Почти все крестьяне ушли в лес или в соседние села. На этот раз воинская команда победила. «Зачинщики» были арестованы, Петр Батицын умер в тюрьме, схватили «первовозмутителя» Михаила Мирзина, направленного под караулом в Москву. Но крестьяне продолжали упорно сопротивляться. Только в 1761 г. они согласились платить монастырю денежные подати, но при этом заявили, что фактически ничего платить не могут, так как пришли в «крайнюю скудость». Дорого обошлось крестьянам сел Спасского, Веденского и Козмодемьянского их упорное сопротивление. В разное время находилось под караулом около 800 человек крестьян. Погибло в сражениях и умерло в тюрьме более 100 человек.

Волнение крестьян Ново-Спасского монастыря характеризуется удивительной стойкостью, упорством, целеустремленностью, настойчивостью. Крестьяне принимают решение «всем миром», посылают ходоков в Москву и Петербург и поддерживают с ними связь, собирают и изготовляют оружие, укрепляю? свои села, стремятся действовать сообща с соседями, помогают друг другу, обращаются за помощью к крестьянам других владельцев, укрывают у них свои семьи и имущество. Это является попыткой преодолеть обычную узость крестьянских восстаний. Восставшие понимают, что полной свободы они могут добиться лишь тогда, когда «переведут» всех бояр. Усмиренные воинскими командами, они продолжают глухо сопротивляться, работая так, что монастырские поля больше напоминают пустоши, чем возделанную землю.

С большой силой восстание крестьян вспыхнуло в вотчинах Далматовского монастыря. Оно получило название «дубинщины». Осенью 1762 г. крестьяне отказались повиноваться монастырю и работать на него. Возглавил восстание бывший монастырский служка Кузьма Мерзляков — грамотный, начитанный человек, знавший законы и указы, постоянно составлявший крестьянам челобитные, человек энергичный и стойкий. Весной 1763 г. в деревни Далматовского монастыря вступила воинская команда. Ей удалось схватить некоторых руководителей движения, но Мерзляков, ходатайствовавший в это время по крестьянским делам в Оренбурге, остался на свободе. Команда грабила, насиловала, безобразничала, стараясь нагнать страх на крестьян. Но сломить их сопротивление не удалось. В июне 1763 г. крестьянское восстание вотчин Далматовского монастыря разгорелось с новой силой. Началась «дубинщина». Крестьяне изготовляли оружие — рогатины, копья, остроги, шесты с косами, чинили ружья. Отряды восставших перерезали дороги и окружили монастырь. Всюду были устроены завалы, стояли секреты и передвигались разъезды конных вооруженных крестьян. Крестьяне забирали монастырское имущество, увозили хлеб, угоняли скот, рубили лес. Так прошла зима. Пассивность их оборонительной тактики сыграла свою роль: весной 1764 г. драгунский полк подавил «дубинщину». Мерзлякову удалось уйти, и он принял участие в движении чебаркульского казака Федора Каменщикова, выдававшего себя за «сенатского фурьера». Некоторые активные участники «дубинщины» (Лобов, Жерняков) впоследствии приняли участие в восстании Пугачева.

В конце 50-х — начале 60-х годов имело место более 60 восстаний монастырских крестьян. Эти движения отличались упорством и стойкостью, известными элементами организованности, тенденцией выйти за рамки обычной территориальной ограниченности. Руководство восстаниями нередко берет на себя нарождающаяся крестьянская интеллигенция (Мирзин, Батицын, Мерзляков и др.). Однако восстаниям монастырских крестьян 50-х — начала 70-х годов присуще и все то, что характеризует выступления помещичьих крестьян: наивный монархизм, стремление перейти в разряд государственных крестьян, стихийность, обусловливавшая то подъем, то спад энергии сопротивления крестьян, разобщенность их выступлений, т. е. все те черты, которые определяют собой классовую борьбу русских крестьян в крепостной России, когда они «боролись, как умели и как могли»[39]. Но тем не менее классовая борьба монастырских крестьян побудила правительство предпринять ряд мер, долженствующих предотвратить и прекратить эту борьбу, столь опасную и для монастырских властей, и для правительства. 21 марта 1762 г. по указу Петра III монастырские крестьяне вместе со всеми землями церковных феодалов были переданы в ведение Коллегии экономии. Все земли перешли к крестьянам, которых отныне обязали платить 70 копеек подушной подати и рубль оброка с тягла. Этот указ был положительно расценен крестьянами духовных феодалов. Духовенство же отнеслось к нему, что вполне естественно, весьма отрицательно. 12 августа 1762 г. Екатерина II издала указ о возвращении монастырям отобранных у них земель, а следовательно, и крестьян. Крестьянство ответило массовым неповиновением духовным феодалам и отказом признать этот указ императрицы. Новый указ от 8 января 1763 г. потребовал от крестьян беспрекословного повиновения. Тем не менее волнения крестьян не только продолжались, но и нарастали. Указ от 12 мая 1763 г. передавал все монастырские церковные владения в ведение Коллегии экономии, которая вскоре дала инструкции об управлении землями монастырей и церквей. И, наконец, 26 февраля 1764 г. был издан указ о секуляризации церковного имущества. Все эти правительственные акты явились в первую очередь результатом классовой борьбы монастырских крестьян. После секуляризации церковного имущества волнения бывших монастырских крестьян пошли на спад, но классовая борьба отнюдь не прекратилась. Только теперь наиболее характерной формой ее проявления являлся захват экономическими крестьянами земель и угодий соседних помещиков.

Следует отметить, что волнения помещичьих крестьян, принимавшие подчас очень острую форму, не имели таких последствий, какими характеризуются движения монастырских крестьян. Они не вызвали никаких правительственных актов, и только в Комиссии по составлению Нового уложения массовое бегство и ослушания крестьян стали предметом активного обсуждения.

Подводя некоторые итоги, следует подчеркнуть, что против феодальной эксплуатации и крепостного права боролось все крестьянство, независимо от «прожиточное™». Но «прожиточные» крестьяне, опасавшиеся потерять свое имущество и боявшиеся бедных односельчан в силу того, что сами становились объектом их справедливого гнева как «мирские кровопивцы», иногда выступали против них. Как собственники они боялись мятежных крестьян, как подневольные помещиков и монастырей, сковывавших их хозяйственную инициативу и налагавших на них свою тяжкую длань, они выступали против своих владельцев. И в зависимости от конкретной обстановки среди «капиталистах» крестьян одерживало верх то одно, то другое начало.

Восстания дворцовых, помещичьих, монастырских крестьян являли собой типичную картину решительной, отчаянной, но в целом неорганизованной, разобщенной борьбы трудового люда деревни против отдельных феодалов и стоящих за их спинами властей, и только кое-где восставшие поднимались до сознания необходимости борьбы против всех господ («всех бояр»), всех феодалов на территории всей огромной Российской империи. При этом само понимание освобождения от власти «бояр» у крестьян было своеобразным. Крестьяне, как правило, выдвигали требование перевода их в разряд государственных. По их мнению, это — уже свобода, так как полной свободы, свободы даже от власти крепостнического государства они себе, видимо, не представляли. Конечно, такая свобода есть: это казачество, это казацкий строй на вольных землях. Но для того чтобы добиться ее, надо покинуть родной край, надо уйти в казаки на Дон, а если оставаться в родном селе, то тогда надо добиваться перевода в государственные крестьяне. Без государства и государя, при сохранении старого местожительства крестьяне не представляли себе существования. Не случайно поэтому во время Пугачевского восстания в манифестах вождя крестьянской войны зазвучит мотив «верноподданничества». Пугачев обещает мятежным крестьянам, своим «верным рабам», своим «верноподданным рабам», освобождение от всяких «отягощениев и разорениев», но они должны были оставаться у него «в подданстве», быть «верноподданными рабами», правда, только «собственной нашей короны». В этих знаменитых пугачевских манифестах, в частности в июльском, который справедливо назван «жалованной грамотой крестьянству», как бы переплетаются две особенности идеологии крестьянства той далекой поры: наивный монархизм и стремление стать государственными крестьянами.

Лекция 5

Волнения работных людей и приписных крестьян

Одним из наиболее ярких проявлений классовой борьбы в России XVIII в. были волнения работных людей. Им присущи многие характерные особенности, свойственные крестьянским движениям вообще. Объяснение этого явления следует искать в том, что подавляющее большинство рабочих, занятых на промышленных предприятиях, по своим социальным чаяниям и стремлениям, по своей идеологии оставались крестьянами. Вместе с тем следует отметить, что все более теряя связь с землей, переставшей быть «кормилицей», и все чаще попадая в положение, при котором заработная плата, получаемая на предприятиях за труд, превращалась в главный, а порой и единственный источник существования, навечно врастая в заводскую жизнь, работный люд России середины XVIII в. вносил в свою классовую борьбу нечто новое, отличное от обычных требований восставшего крестьянства, что свидетельствовало о появлении в стране предпролетариата.

Волнения работных людей имели место и в предшествующем, XVII, веке, в частности, когда поднялись в 1672 г. приписные крестьяне Соломенской волости, работавшие на Ведьминском железоделательном заводе. Но работные люди времен «Тишайшего» стремились только «хоромы сжечь и пепел развеять и заводы разорить». Социальные их чаяния не шли дальше возвращения в деревню, к крестьянскому хозяйству. Они хотели — и желаемое ими выдавалось за действительное, — чтобы «государь нас пожаловал от заводов», и только.

Во времена «казанской помещицы» социальные чаяния и требования рабочих промышленных предприятий, сохраняя в основном стремление к возвращению в деревню, нередко носят характер профессиональных требований, обусловленных и заработной платой, и условиями жизни и труда на заводе и т. д., а это свойственно предпролетариату.

Во второй четверти XVIII в. в результате концентрации работного люда и роста его эксплуатации сопротивление работных людей растет и ширится. Прежде всего работные люди протестуют против потери ими той известной независимости, которая была обусловлена прежним их состоянием, не связанным с подчинением предпринимателям. Крестьяне, приписанные к заводу, вначале отвечают на рост эксплуатации просто бегством, а затем их сопротивление активизируется. Отказ от работ и требование изменения условий и оплаты труда становятся массовым явлением.

Характерным для того периода является волнение посессионных крестьян деревни Маскиной Темниковского уезда, переросшее в вооруженное восстание. Деревня когда-то была дворцовой, затем стала собственностью князя Хилкова, а позже была у него куплена заводчиком Миляковым. Крестьяне наотрез отказались от заводской работы, многие разбежались. В 1727 г. они подали жалобу в Сенат, требуя возвращения деревни в число дворцовых.

Усмотрев в действиях жителей Маскиной «бунт и неповиновение», власти начали с ними расправу. Мирского челобитчика Родионова схватили и били батогами. Но крестьяне не смирились. Через два года «мир» вторично послал Родионова и еще трех крестьян с челобитной на Милякова. Волнение крестьян переросло в восстание, в ход пошли «огненный бой» и «всякое дреколье». Обе стороны — и восставшие, и усмирители — имели потери убитыми и ранеными. Но и «огненный бой» не смирил крестьян. В 1731 г. крестьяне Маскиной встретили воинскую команду хорошо подготовленными и вооруженными. Деревня была окружена рогатками и завалами, стояли две чугунные пушки, в руках у крестьян были ружья, сабли, луки, рогатины, цепы, вилы, дубины. С большим трудом войскам и властям удалось подавить движение крестьян деревни Маскиной. В данном случае мы сталкиваемся едва ли не с самой первоначальной формой социального протеста работных людей: они просто хотят вернуть свой социальный status quo, и отказ побуждает их взяться за оружие.

Но тогда же имели место волнения работных людей иного порядка. Одним из наиболее характерных проявлений специфической классовой борьбы работных людей явились волнения на Московском суконном дворе. Снижение расценок и установление новых форматов сукна в 1737 г. послужили причиной забастовки. Остановились и бездействовали с 22 марта по 17 мая более 200 станов. Работал только 21 стан. Более тысячи рабочих из 1700 занятых на Суконном дворе прекратило работу. Заводские выборные Родион Дементьев и Петр Егоров подавали челобитные в разные инстанции, адресовались к императрице, наивно веря в «царскую милость» и считая причиняемые им убытки ущербом государству. Власти грозили рабочим всякими карами, а хозяева Суконного двора не давали им работы, подвергали наказаниям, обрекали на голодовку. В петербургской тюрьме умерли их ходоки Дементьев и Егоров. Но рабочие не сдавались. Приходили к властям «многолюдством», «с великим криком», отказывались подписывать новые условия, диктуемые предпринимателями. Их борьба привела к известным уступкам со стороны властей. Сенат признал вину фабрикантов, самовольно снизивших зарплату, и потребовал от них уточнения размера удержаний.

Волнения все же продолжались. В июне 1749 г. они приняли особенно острую форму. Свыше 800 человек работных людей прекратили работу и разошлись. Волнения на Московском суконном дворе и на этот раз были вызваны «обидами, чинимыми от фабрикантов», «непрестанными жестокими наказаниями» и нежеланием властей рассматривать их жалобы. С большими трудностями разыскали и вернули на мануфактуру 381 человека, но 127 человек из них отказались приступить к работе, а 586 работных долгое время числились в бегах.

В 1762 г. работные люди Московского суконного двора снова выступили, жалуясь на некачественное сырье, снижавшее их заработок, на несвоевременную выдачу платы за работу, вычеты и т. д. И на этот раз свое выступление они мотивировали тем, что некачественное сырье («негодные хлопья») не только снижает их заработок, но и наносит прямой вред государству. Они не отделяли себя от государства и свято верили в то, что, защищая себя, преследуя свои интересы, они беспокоятся об интересах государства. Вот почему один из работных людей — Федор Андреев, считая действия предпринимателей государственным преступлением, заявил «государево слово и дело».

Волнения работных людей Московского суконного двора свидетельствуют о том, что профессиональные требования (оплата труда, выдача заработной платы, вычеты, условия работы и т. д.) выступают на передний план, и это вполне понятно, если учесть то обстоятельство, что заработная плата была единственным источником существования московских суконщиков и Суконный двор определял условия их жизни и быта.

Аналогичное движение имело место в Казани. Волнение работных людей на суконной мануфактуре Дряблова началось в 1737 г. Причиной выступления рабочих в Казани, как и в Москве, послужило снижение расценок и повышение вычетов за инструменты. Волнение началось с подачи челобитной, а кончилось тем, что работные люди забастовали, отказываясь и от работы, и от заработанных денег впредь до расследований их жалоб. Мануфактура остановилась на несколько месяцев. Рабочие собирались «многолюдством», «кричали необычайно и невежливо». Так продолжалось длительное время. Только в 1741 г. после ареста 100 человек движение на Казанской суконной мануфактуре пошло на убыль.

Такой же профессиональный характер носили требования, предъявленные работными людьми и мастеровыми Липецкого, Козьминского и Боринского заводов, расположенных близ Воронежа. Эти заводы когда-то были казенными, затем в 1755 г. казна передала их князю Репнину. Как обычно бывало в таких случаях, передача государственных заводов частному владельцу резко ухудшила положение работных людей и мастеровых. По своему происхождению большинство из них были мещанами и однодворцами. Они не могли смириться не только с ухудшением своего материального положения, но прежде всего с потерей той известной независимости, которая характеризовала их былое социальное положение. Они упорно отказывались признать себя в «вечном владении» Репнина, настаивали на возвращении «в казну» на старых правах однодворцев. Эти требования составляли основное содержание челобитной, поданной ими в 1760 г. Но, кроме того, работные люди жаловались на снижение расценок в два раза, выдачу заработной платы за труд не деньгами, а продуктами, изделиями и товарами, на вычеты, сдачу в рекруты, запрещение уходить в отхожий промысел в период остановки заводов и т. д.

Содержание челобитной свидетельствует о том, что работные люди и мастеровые Липецкого, Козьминского и Боринского заводов не просто хотят порвать с заводом и вернуться к земледелию; они сознают, что заводская работа их кормит, и поэтому, естественно, в первую очередь они озабочены оплатой и условиями труда; они не требуют «увольнения от завода», а лишь возвращения их «в казну». Обеспокоенные своим правовым и материальным положением на заводе, они полагают, что все изменится, если они станут, как и раньше, однодворцами, мещанами, т. е. людьми, зависимыми от государства, а не от «персоны».

Борьба мастеровых и работных людей Липецкого, Козьминского и Боринского заводов отличается длительностью, остротой и упорством. С особой силой она вспыхнула в 1761 г. В октябре этого года явилась воинская команда поручика Ермаковского, которой поручено было привести работных «в послушание». При первой же попытке наказать зачинщиков движения работные не только освободили арестованных, и в первую очередь Григория Куприянова, возглавившего выступление, но и расправились с поверенным Репнина. Заводы остановились. Григорий Куприянов подал челобитную на имя Петра III, но никакой «милостивой резолюции» получить не удалось. Волнение работных людей принимало все более грозную для властей форму. Восставшие объявили заводскую контору «хлевом», «воровской избой» и создали свой орган управления — «станичную избу». «Станичная изба» была органом восставших. Она собирала средства на организацию борьбы, выдавала отпускные свидетельства и письма, наказывала изменников. Во главе ее стоял Григорий Куприянов. Несмотря на все попытки подавить восстание, на массовые аресты, ссылки в Нерчинск, куда отправили и Куприянова, властям не удавалось прекратить движение. Работные люди и мастеровые категорически заявляли, что они считают себя государственными крестьянами или однодворцами, на Репнина работать не будут и требуют возвращения завода в казну. Нельзя не отметить упорство, стойкость, энергию и настойчивость восставших, сочетающиеся с попыткой создать свою организацию, свое управление. Все это дало возможность работным людям в какой-то мере достичь своей цели: в 1769 г. заводы были взяты «в казну».

Аналогичные выступления имели место на полотняной и бумажной мануфактуре Гончарова в Малоярославецком уезде. Волнения эти продолжались длительное время. Начались они в 1746 г., когда остановилось много станов «за недовольством мастеровых и работных людей». Мастеровые и работные люди состояли в основном из крестьян, купленных Гончаровым. Крестьяне не могли смириться со своим положением, и волнения нарастали. В 1748 г. рабочие собрались «многолюдством» и отказались работать. Они предъявили Гончарову ряд требований и категорически заявили, что они «вольные» и ему «не крепки». Этого же требовали рабочие гончаровской мануфактуры и позднее, во время новой вспышки волнений в июне 1752 г., когда они говорили, что они не купленные крестьяне, а «разных чинов люди»: дети солдат и матросов, посадские люди, дети низшего духовенства и т. д. Правда, эти заявления скорее относились к области воспоминаний, так как к 1752 г. работные гончаровской мануфактуры фактически уже оказались прикрепленными к ней рабочими. В той же челобитной 1752 г. работные люди жаловались на скверное качество пеньки, что снижает их заработок, на снижение расценок и оплаты труда, штрафы, на использование квалифицированных рабочих на черной работе без дополнительной оплаты и т. д.

Такого рода требования работных людей в значительной степени отличаются от требований крестьян и свидетельствуют о выработке своеобразной идеологии предпролетариата. Конечно, нельзя преувеличивать эти отличия, ибо рабочие промышленных предприятий середины XVIII в., как правило, считали себя крестьянами, силой случая и злой волей барина или властей временно превращенными в работных людей. Их идеалом являлось возвращение в исходное состояние, «во крестьянство», в деревню. Поэтому придет пора (она уже не за горами), и «набеглый царь» — Пугачев поднимет горнозаводский Урал, привлекая на свою сторону работный люд теми же манифестами и «именными указами», которые были обращены к крестьянству. В манифестах «Третьего императора» нет никаких особых «пожалований», специально предназначенных для работных людей. Но, поскольку завод «кормил» работных людей и их материальное благополучие зависело от условий и оплаты труда на заводе, они, естественно, стремились его улучшить.

Не приходится говорить о тех рабочих, которые не имели связи с деревней и для которых заработная плата была единственным средством существования.

Волнение работных людей на мануфактуре Гончарова в 1752 г. явилось одним из наиболее значительных проявлений классовой борьбы. Оно находилось в определенной связи с выступлением приписных рабочих Ромодановской волости, которая была центром движения работных людей в 1752 г., и нашло отражение на мануфактуре Лугинина. Восставшие работные гончаровской мануфактуры захватили из амбаров оружие, пять небольших чугунных пушек и вынудили воинскую команду укрыться в барском дворе. Возглавили движение работные люди Иван Моисеев — автор челобитных, Тихон Куликов, Яков Витошников, Иван Соловьев, Захар Кувяткин, принимавший участие в волнениях еще в 40-х годах, Иван Суханов и Анисифор Хряпкин. Работные люди действовали гораздо активнее и энергичнее крестьян. «Оные люди против крестьян со многим преимуществом к дракам весьма склонны», — писали присланные на мануфактуру Гончарова в 1752 г. воевода Хвощинский и секретарь Неронов.

Весьма мощным было движение крестьян Ромодановской волости Калужской провинции. Ромодановская волость была куплена Демидовым у Головкина. На перемену владельца крестьяне ответили восстанием, вспыхнувшим вскоре после покупки в 1741 г. Доведенные до отчаяния бесчеловечной эксплуатацией и жестокостями демидовской администрации, крестьяне восстали и разгромили воинскую команду. На усмирение вынуждены были бросить целый батальон с артиллерией. В апреле 1752 г. волнения возобновились. Крестьяне прекратили работу, выпустили воду из пруда. Дугненский, Брынский, Выровский заводы остановились. Вооруженные ружьями, рогатинами, камнями и всяким дрекольем, крестьяне отразили наступление четырех рот рижского драгунского полка. 24 мая между драгунами и крестьянами, отряд которых насчитывал около полутора тысяч человек, разыгралось настоящее сражение. Несмотря на большие потери, крестьяне победили. Поле битвы осталось за ними, и их трофеями оказались 210 ружей, десятки пистолетов и шпаг. В плен к крестьянам попал сам командир рижского драгунского полка полковник Олиц. Победа воодушевила крестьян. Восставшим сочувствовали и помогали горожане Калуги, купцы, но особо активную поддержку восставшие получили со стороны крестьян окрестных деревень. Они собирались в отряды, которые официальные источники именуют «разбойными», укрывали работных людей демидовских заводов после разгрома восстания правительственными войсками. «Разбойные партии», состоявшие из крестьян, мастеровых, работных людей, солдат, матросов, были весьма многочисленными, насчитывая до 300 человек, вооруженных огнестрельным и холодным оружием. В июне 1752 г. во многих уездах, примыкавших к демидовским заводам — Медынском, Мосальском, Мещовском, Серпейском, Брянском, «умножились многолюдные воровские и разбойнические партии». Крестьянство этих уездов находилось в «непослушании». Волнения перекинулись на мануфактуры Гончарова и Лугинина. На подавление восстания было брошено несколько полков. И только 19 июня, форсировав Оку, правительственные войска приступили к усмирению Ромодановской волости.

Для движения крестьян Ромодановской волости, работавших на заводах Демидова, характерны различные формы борьбы: и подача челобитных, и уход с работы, т. е. стачка, и вооруженное выступление. Следует отметить стремление преодолеть изолированность восстания. Оно перебрасывается в среду окрестных крепостных помещичьих крестьян, в села и деревни, принадлежащие другим предпринимателям, встречает полную поддержку со стороны «разбойных людей». Выступление работных людей Демидова и Гончарова характеризуется типичным наивным монархизмом, сочетавшим как челобитные, преисполненные верой в добрую волю царя, так и восстание с оружием в руках.

Большое волнение охватило крестьян Суздальского уезда, приписанных к полотняной и шелковой мануфактурам Данилы Земскова. «По возмущении» старосты села Крапивны Леонтия Афиногенова в ноябре 1761 г. крестьяне собрались на сход и «потаенно» решили «отбыть» от Земскова. Приписные крестьяне требовали, чтобы им, «как на прочих фабриках, без всякого задержания» и сполна выплачивали все заработанные деньги, особенно за рубку дров и за строительные работы. Связанные с землей и не желавшие порывать этой связи, они, кроме того, требовали, чтобы их отпускали с мануфактуры «для пашни». Волнения продолжались несколько месяцев. Когда весной 1762 г. Земсков попробовал вызвать крестьян из разных приписных к нему сел и деревень, те не явились, отчего на Купавинских фабриках «учинилась остановка и убытки». Оставшиеся на фабрике обученные рабочие и мастеровые, действуя весьма дружно, прибегли к иной форме борьбы: «инструменты ими умышленно все повреждены». Направленная в Крапивну воинская команда не смогла справиться с работными людьми и удалилась. Волнения на фабрике Земскова продолжались еще долгое время и улеглись только тогда, когда предприниматель вынужден был пойти на некоторые уступки.

Характерной особенностью волнений квалифицированных рабочих и мастеровых на мануфактурах Земскова является порча инструментов — своеобразный луддизм на русской почве.

Широкая волна выступлений приписных к заводам крестьян прокатилась по Северу России. В Заонежье они начались еще в царствование Петра I и, то затихая, то разгораясь, продолжались почти все 30–40-е годы. В 1749–1750-х годах волнения охватили большинство поселений приписных крестьян в Заонежье. Начало им положила челобитная от крестьян Толвуйского погоста, поданная в декабре 1747 г., в которой приписные говорили о том, что повинности в пользу завода не дают им возможности платить недоимки. Действия направленной в Толвуйский погост воинской команды привели только к тому, что многие «малоимущие» и «беспашенные бобыли» разошлись из родных поселений куда глаза глядят.

Весной 1747 г. волнения усилились в связи с требованием администрации завода заготовить огромное количество дров. Жители Толвуйского погоста категорически отказались рубить и поставлять дрова. К ним присоединились приписные крестьяне Фоймогубской, Кузондерской и Вырозерской волостей. На сельских сходах они выносили приговоры, согласно которым крестьяне сами себя освободили от заготовки дров и высылки людей на работу в страдное время. Небольшая воинская команда, посланная в район волнений приписных крестьян, ничего поделать с ними не могла и вынуждена была вернуться в Петровскую слободу. Прибегнуть к сколько-нибудь массовым репрессиям администрация завода опасалась, и дело ограничивалось тем, что челобитчиков Толвуйского погоста Василия Кириллова «с товарищи» подвергли наказанию батогами.

Подошла зима 1749/50 г. Приписные крестьяне по-прежнему отказывались заготовлять дрова и вывозить уголь из леса на заводы. В Москву был направлен челобитчик Степан Петров. Ему удалось добраться до Москвы. В начале 1750 г., подав прошение на имя императрицы Елизаветы, Петров вернулся в Заонежье. Продолжительные волнения крестьян Заонежья возымели определенное действие: в начале 1750 г. заготовка так называемых «двойных дров» была отменена. Тем не менее с целью сохранения престижа заводские власти вместе с воинскими командами подвергли аресту и наказанию 374 человека приписных крестьян, участвовавших в волнениях.

Движение приписных крестьян Заонежья возобновилось спустя 20 лет, и на этот раз оно приняло характер вооруженного восстания. Центром волнений стал Кижский погост. Возглавил движение Клим (Климентий) Алексеевич Соболев. Грамотный, бывалый, не раз ходивший на отхожий заработок в Петербург, общительный, деятельный, стойкий Соболев был очень популярен среди своих земляков — олонецких крестьян. Приписные крестьяне Кижского погоста отказались работать на заводах и ломках мрамора. Работы прекратились. Волнения перебросились из Кижского погоста в Великогубскую, Кондопожскую, Вырозерскую и другие волости, в Остреченский и Шуйский погосты, охватили селения Карельской трети, Святозерской и Сямозерской волостей. Крестьяне собирались на «всенародные» собрания, на «суемы» и обсуждали челобитные. Работы прекратились повсеместно. Мирские челобитчики были арестованы, но олонецкие крестьяне продолжали борьбу. Крестьяне Кижского погоста и других мест двинулись на Петровский завод. 9 июня начались сходки приписных крестьян у Петровского завода.

Следует отметить, что на этом этапе движение олонецких крестьян, направленное против заводских властей, в то же самое время оборачивалось против местных богатых крестьян, выступавших в роли подрядчиков, поставщиков рабочей силы и т. д. Богатые крестьяне на сходках, «суемах» пытались уговорить крестьян возобновить работы, сообщали властям о намерениях крестьян, помогали заводскому начальству и т. д. Их деятельность, направленная против односельчан — простых, рядовых приписных крестьян, привела к тому, что в начале 1771 г. все они были отстранены от «мирских постов». В январе 1771 г. Клим Соболев, бежавший из тюрьмы Петровского завода, пробрался в Петербург и сумел вручить челобитную самой императрице. Вернулся он из Петербурга в феврале и сразу же развернул кипучую деятельность. Этот «всенародный возмутитель» разъезжал по погостам и селениям Заонежья, выступал с речами на «суемах», заверяя, что будет стоять за общее дело до последней капли крови. 9 февраля его попытались арестовать, но крестьяне, вооруженные рогатинами и дубинами, разгромили команду и освободили Соболева. Через некоторое время 30 крестьян-челобитчиков во главе с Соболевым ему одному известными тропами глухих лесов пробрались к Петербургу. Уходя в столицу с очередной челобитной, Соболев наказывал крестьянам не слушать старост, ни на какие работы не ходить, оказывать вооруженный отпор воинским командам. Крестьяне готовились к боям, вооружались дубинами, рогатинами, ружьями, колами, устраивали засеки и завалы, ставили караулы. В земской избе установили круглосуточное дежурство конных крестьян. Более ста человек вооруженных крестьян находилось в распоряжении старосты Кижской трети Семена Костина.

Особое значение на этом этапе Кижского восстания приобрели крестьянские сходы, «суемы». Они составляли и обсуждали челобитные, выбирали старост, направляли их деятельность, отклоняли распоряжения властей, боролись с их агентами, устанавливали контакт между отдельными погостами и волостями и собирали межпогостные и межволостные «суемы». Часть богатых крестьян, тяготившихся заводской работой, мешавшей их хозяйственной и торговой деятельности, примкнула к движению, как и жившие в Петербурге «прожиточные» земляки — заонежцы, у которых скрывался Клим Соболев, но в основном местные богатые крестьяне выступали против своих мятежных земляков.

Заводские власти спешили принять меры с целью прекращения волнений приписных крестьян. Отменены были работы на мраморных разработках, многих крестьян запугали, и территория, охваченная движением, сокращалась. Центром волнений продолжал оставаться Кижский погост. 30 июня в Кижи вступила многочисленная воинская команда с двумя пушками. Утром 1 июля в Кижах сосредоточилось около 2 тыс. крестьян, поднятых ходоками и направившимися из Кижей в соседние погосты и волости. Артиллерийский огонь, открытый воинской командой, сделал свое дело. Восстание кижских крестьян было подавлено, а его руководители арестованы. Соболев, Костин и другие руководители движения были сосланы в Нерчинские рудники на каторгу.

Этим движение кижских крестьян не закончилось. Сыновья Клима Соболева — Григорий и Анкудин, выбранный восставшими старостой Родион Марков ушли в леса и здесь возглавили отряд «разбойных людей», состоявший из крестьян заонежских погостов и беглых солдат, действовавший вплоть до 1775 г. против властей, купцов и богатых крестьян.

Лекция 6

Движение работных людей и приписных крестьян Прикамья и Урала

Основным районом волнений и восстаний работных людей являлся Урал. Обострение классовой борьбы на Урале было обусловлено ростом промышленности и увеличением объема работ приписных крестьян, число которых оставалось почти неизменным. Промышленные предприятия Прикамья, Приуралья и Западной Сибири сосредоточили большую часть различного рода категорий работных людей. Волнения охватили Ижевский и Боткинский заводы, принадлежавшие Шувалову. В 1761 г. приписные крестьяне направили своих челобитчиков в Казань и просили разрешить им по-прежнему вносить подушную подать самим, а не отрабатывать ее на заводе. Считая, что сам акт подачи челобитной освободил их от заводской повинности, крестьяне 13 деревень первыми «совсем отказались от работы». Их примеру последовали крестьяне других сел и деревень. Все попытки властей убедить крестьян вернуться к работе ни к чему не приводили. Крестьяне заявляли, что «работать никогда не будут». Центрами волнения оказались село Костенеево и деревня Нижняя Тойма. Летом 1761 г. до 2 тыс. человек, собравшихся в Костенееве, вооруженных ружьями, луками, стрелами, копьями, бердышами, не пустили воинскую команду, и только после ожесточенного сражения, потеряв убитыми и ранеными более 20 человек, крестьяне ушли в лес. Сильный бой произошел у деревни Нижняя Тойма, где крестьяне ружейным огнем и стрелами вывели из строя много солдат. На усмирение крестьян ушла вся зима. Руководители восстания Знаев, Хлопов и Дьячков подверглись жестокому наказанию, но тем не менее волнения в Тойминской, Шилкинской и других сотнях имели место и в следующем, 1762 году.

Широким размахом, упорством, социальной остротой отличаются волнения приписных крестьян Каслинского, Верхне- и Нижне-Кыштымских заводов Н. Демидова. Поводом к восстанию послужила отправка крестьян на строительство нового завода. Весной 1760 г. крестьяне Масленского острога и Барневской слободы, расположенных у Шадринска, отказались идти на строительство и заявили, что работать на Демидова больше не будут. Восставшие крестьяне вооружились топорами, косами, ружьями, дубинами, луками и бердышами. Они готовились к обороне, производили учение, организовали караульную службу, создали специальный конный отряд в 100 человек, вооруженных ружьями и пистолетами. Малочисленные воинские команды, направляемые в Масленский острог, справиться с ними не могли. К осени властям удалось сосредоточить здесь воинские части численностью около 900 человек с орудиями. В декабре 1760 г. в районе Масленского острога, Барневской слободы и села Воденикова развернулись ожесточенные бои. Восставшие крестьяне упорно сопротивлялись, защищая мирскую избу, ставшую центром их движения. Но превосходство в вооружении и организации правительственных войск сказалось: восстание было подавлено. Начались репрессии. Более 300 крестьян ушло «в бега». В конце 1764 г. волнения крестьян Масленского острога и Барневской слободы возобновились, а в начале 1765 г. в село Охлупьевское прибыл выдававший себя за «сенатского фурьера» казак Чебаркульской крепости Федор Каменщиков (Слудников, «Алтынный глаз»). Человек очень деятельный, настойчивый, преданный делу простого люда, правдолюбец Каменщиков проявил себя непримиримым врагом всех угнетателей. Уже несколько лет он заступался то за обиженных старшинами своих земляков — казаков, то за жителей Буткинской слободы, что и привело его в тюрьму Троицкой крепости. Пользуясь помощью стражи, он вызвал к себе руководителя знаменитой «дубинщины» — восстания крестьян Далматовского монастыря — Кузьму Мерзлякова. Сюда же приехал крестьянин Буткинской слободы Никита Телминов. С сидевшим в Троицкой крепости Каменщиковым сносились, прося его о помощи и поддержке, крестьяне села Охлупьевского, Масленского острога, Барневской и Буткинской слобод. В апреле 1765 г. Каменщиков бежал из Троицкой крепости в Буткинскую слободу. С появлением здесь Каменщикова крестьяне и работные люди приобрели деятельного и преданного вождя. Каменщиков организовывал сходы крестьян, составлял челобитные, грозил властям, а затем двинулся под именем «сенатского фурьера Резцова» по направлению к Петербургу. Торжественно встречаемый крестьянами, которым он обещал расправиться с их помещиками, Каменщиков с челобитной прибыл в Петербург, но здесь был схвачен властями, подвергнут жестокому наказанию. Волнение крестьян улеглось.

В 1762 г. вспыхнуло восстание на Невьянском заводе Прокофия Демидова. Работные люди, мастеровые, приписные крестьяне прекратили работу, создали «по своему своеволию» мирскую избу, которая стала своего рода органом власти восставших, избрали старостой Маркела Молева, а «мирским писчиком» — токаря Романа Олонцева. Мирская изба выполняла самые разнообразные функции, выступая в роли органа восставших. Она привлекала к ответственности и наказывала прежних выборных, предателей, «несогласных», вела переговоры и переписку с заводским начальством, предъявляя ему разные требования. Работные считали себя государственными, приписными и решительно протестовали против причисления их к крепостным крестьянам. Восставшие соглашались отрабатывать подушную подать, вносимую за них в казну владельцем предприятий, зато за все остальные работы требовали «справедливой оплаты». Восставшие держались так уверенно, организованно и стойко, что заводчик Прокофий Демидов и власти вынуждены были пойти на уступки. Работным выплатили деньги, а часть из них по-прежнему стала считаться государственными крестьянами, а не крепостными Демидова. И летом 1763 г. рабочие Невьянского завода возобновили работу.

В ноябре 1762 г. начались волнения на Нижне-Тагильском заводе Никиты Демидова. Приписные крестьяне села Покровского в течение трех месяцев оказывали вооруженное сопротивление. В июне 1763 г. восстание охватило Нижне-Тагильский завод, где была также создана мирская изба. Возглавили восстание работные люди Крюков и Салеутин. Работные люди захватили ружья и пушки заводской команды. Восстание прекратилось только тогда, когда прибывший на завод А. Вяземский признал всех, кто был записан в переписи 1722 г., государственными крестьянами.

Мощное движение работных людей охватило Авзяно-Петровские заводы. Началось оно в 1760 г. сразу же после приписки к заводу крестьян из Казанской губернии. Центром волнения стало Чистое Поле, большое, богатое, многолюдное, оживленное село на Каме. Вторым очагом волнения оказалась Котловка, тоже большое торговое село. Крестьяне посылали челобитные, сопротивлялись воинским командам. Направляемые в «партии», они уходили в свои деревни, возвращались домой. В 1760 г. Авзяно-Петровские заводы перешли от Шувалова к Евдокиму Демидову, что послужило поводом к новой волне выступлений работных людей. В этих волнениях приняли участие не только приписные крестьяне, целью которых было освобождение от заводских повинностей, но и мастеровые, работные люди. Началось с массового бегства с заводов «партичных» и переселенных крестьян. Оно приняло такой характер, что в октябре оба Авзяно-Петровских завода остановились. Началось восстание, во главе которого встали Панфил Степанов и Андрей Катков. В селе Котловке во главе восстания стоял будущий активный пугачевец Карп Карасев и очень храбрый, настойчивый, умный, грамотный крестьянин Борис Алексеевич Тонгусов.

Горели заводские строения, подожженные восставшими, крестьяне уходили по домам, избивая заводских приказчиков. Волнения продолжались несколько лет. Характерно, что мастеровые и работные люди Авзяно-Петровских заводов требуют не только прекращения переселений на завод, т. е. превращения крестьян в работных и мастеровых людей, но и повышения оплаты труда, прекращения избиения работных людей, издевательств со стороны заводских властей и т. д.

Основным требованием всех челобитных является полное освобождение от заводских работ. Но уж если придется на заводе оставаться, то нужно создать более сносные условия труда и существования. Руководители восстания Тонгусов, Дехтярев, Карасев и другие сумели поднять восстание на высокую ступень. Они являлись подлинными вожаками работных людей. С большим трудом властям и заводчикам удалось прекратить волнения. В 1767 г. Дехтярева и Тонгусова навечно сослали на Колывано-Воскресенские заводы.

Волнения приписных крестьян охватили много других уральских заводов. В 1755 г. отказались выполнять заводские работы жители сел Архангельское, Большой Толкиш и Хмелевское, приписанные к Воскресенскому медеплавильному заводу Сиверса. Волнения продолжались 8 лет. С 1759 г. были охвачены волнением приписные крестьяне Полевского, Северского и Сысертского заводов, принадлежавших А. Турчанинову. Началось с того, что государственные крестьяне, ранее знавшие только повинности в пользу государства, отказались повиноваться Турчанинову и признавать себя приписными к его заводу. Наибольшей активностью отличались приписные Багарякской слободы и Колчеданского острога, во главе которых стоял крестьянин Дмитрий Скориков. Вооруженные «огненным ружьем, луками, стрелами, саблями» крестьяне численностью около 2 тыс. человек оказывали длительное сопротивление воинским командам. Все дела восставшие решали на сходах и в мирских избах. Они помогали друг другу и соседям. Волнения продолжались четыре года.

Различного рода и характера волнения работных людей в 60-е годы XVIII в. имели место на Петропавловском заводе Походящина, Алапаевском, Гороблагодатском, Кушвинском, Сылвинском, Юговских и других заводах. Многие из этих волнений перерастали в открытые вооруженные восстания.

Какой же характер носила классовая борьба различных категорий работного люда?

Основным требованием работного люда, и в первую очередь приписных крестьян, являлось требование освобождения от каких бы то ни было повинностей и всяких заводских работ и возвращения в родные села и деревни. Этого требовали приписные крестьяне Масленского острога и Барневской слободы, приписанные к Каслинскому и Кыштымскому заводам, приписные Авзяно-Петровских и Ижевского заводов, крестьяне Ромодановской волости и другие, которым их крестьянское прошлое казалось каким-то утраченным раем. Но по мере того, как усиливалась связь с заводом, как крестьянство все более понимало, что навеки отрывается от сохи и прикрепляется к заводу или руднику, все чаще в челобитных звучал новый мотив, а именно требование повышения расценок и улучшения условий труда. Оторванные от земли и переселенные на заводы крестьяне попадали в полную зависимость от заводчиков, и заработная плата полностью определяла их существование. Они по-прежнему хотели бы в первую очередь освободиться от заводских работ и вернуться в разряд «государственных», «чернопахотных крестьян», но, попадая в зависимость от заводских работ, они, естественно, были заинтересованы в повышении оплаты своего труда, которую и стремились подтянуть до уровня оплаты труда наемных рабочих. Переселенные на завод крестьяне и «партичные» по мере отрыва от земли не прочь были выступить в качестве наемных рабочих, но не больше. В такое же положение попадали купленные крепостные крестьяне, переселяемые на заводы. Не приходится говорить о тех наемных работных людях из обнищавшего населения, для которых заработная плата была единственным источником существования. Следовательно, заинтересованность в заработной плате и условиях труда характеризует не только наемных рабочих, но и работных людей, находившихся во внеэкономической зависимости от предпринимателей, переселенных на заводы приписных и купленных крепостных крестьян. Такого рода требования являются требованиями профессиональными. Они отличаются от требований крестьян. Однако все категории заводских работников не только не противопоставляли себя крестьянам, но вообще не отличали себя от них. Поэтому требования крестьян им были понятны и близки, ибо они были прежде всего их собственными требованиями, поскольку, имея тесную связь с деревней, приписные «партичные» настолько себя еще чувствовали крестьянами, что единственным их стремлением было вернуться в родные деревни и села и освободиться от завода. Но переселенные на заводы работные люди, составлявшие основные кадры квалифицированных рабочих, мастеров, вынужденные порвать с сельским хозяйством, думали уже о другом, а именно: как лучше прокормиться от заводской работы и как легче прожить на заводе. Поэтому классовая борьба мастеровых и работных людей, т. е. постоянных, кадровых, квалифицированных рабочих, несколько отличалась от типичных проявлений крестьянского антифеодального движения. Как боролся наемный люд? Напрасно было бы думать, что наемные рабочие были наиболее активной, революционной силой среди всех групп рабочего люда, занятого в промышленности. Никаких особых новых форм и средств борьбы они не вносили в общую классовую борьбу работных людей. Они, конечно, не собирались жечь заводы или уходить в деревню, с которой давным-давно порвали связь, если она и была когда-то. Но их борьба ничем принципиально не отличалась от борьбы работных людей, находившихся во внеэкономической зависимости от предпринимателей.

Следует отметить нарастание профессиональных требований в процессе роста и развертывания классовой борьбы работных людей 30-х — начала 70-х годов XVIII в. Среди требований работных людей, наряду с лейтмотивом — возвращение в прежнее крестьянское состояние, все больше звучит и другой мотив — профессиональных требований, которые отличают классовую борьбу работного люда от классовой борьбы крестьян. Чисто крестьянским движением назвать волнение работных людей в рассматриваемый период времени нельзя. Следует учитывать и такие обстоятельства, как чувство «локтя соседа», вырабатывавшееся у рабочих на крупном производстве, почти не известное крестьянину, несколько больший кругозор, свойственный работному люду по сравнению с крестьянством, и т. д. В то же самое время надо отметить, что в формах, проявлениях классовой борьбы крестьян и работных людей очень много общего. Деревня приносила даже на промышленные предприятия свои крестьянские методы борьбы с угнетателями: бегство, подача челобитных, отправка ходоков. И крестьянам, и работным людям в одинаковой мере был свойствен наивный монархизм с его глубокой, наивной и нередко трагической верой в справедливость и доброту царя, в какие-то особые царские указы. Даже высшее проявление классовой борьбы трудового люда в феодальной России — восстание и то нередко до мельчайших деталей совпадает и у работных людей, и у крестьян. Одни и те же мирские сходы решали различные мирские нужды, вводили мирское управление и т. д., что вполне естественно, так как тогда «мир был силою, когда среди крестьян почти не было батраков и рабочих, бродящих по всей России за заработком, когда не было почти и богатеев, когда всех давил одинаково барин-крепостник»[40]. Не надо забывать, что в рассматриваемую нами эпоху «о выделении рабочего класса из общей массы крепостного, бесправного, „низшего“, „черного“ сословия не могло быть и речи»[41]. Но при этом надо отметить, что у работного люда и мастеровых, у приписных крестьян имелось в руках еще одно оружие, которым крестьяне владеть не могли, ибо это оружие порождалось самими условиями работы на крупных промышленных предприятиях. Речь идет об отказе от работы или уходе с работы, что вызывало «остановку» промышленных предприятий, т. е. о стачках, забастовках. Подчеркивая преемственность борьбы рабочего класса России, В. И. Ленин указывал на то, что стачки имели место еще в дореформенной России[42].

Следует сказать, что волнения работных людей, в отличие от мятежей крестьян помещичьих и монастырских, характеризует большая настойчивость, сплоченность, упорство, элементы организованности, обусловленные совместной работой в большом заводском коллективе, трудом в многолюдных «партиях», общностью интересов, которая проявлялась в повседневной жизни, ежедневной и совместной борьбой с заводской администрацией и т. д. Эти элементы организованности и сознательности присущи были всему трудовому люду крепостной России, одним его слоям в большей, другим — в меньшей мере.

В. И. Ленин писал: «…„стихийный элемент“ представляет из себя, в сущности, не что иное, как зачаточную форму сознательности. И примитивные бунты выражали уже собой некоторое пробуждение сознательности: рабочие теряли исконную веру в незыблемость давящих их порядков, начинали… не скажу понимать, а чувствовать необходимость коллективного отпора, и решительно порывали с рабской покорностью перед начальством. Но это было все же гораздо более проявлением отчаяния и мести, чем борьбой»[43]. К. Маркс в «Нищете философии» писал: «Феодализм тоже имел свой пролетариат — крепостное сословие…»[44].

Поэтому нельзя пройти мимо тех элементов сознательности, имевших хотя бы зачаточную форму, которые характеризуют классовую борьбу крестьянства в крепостной России.

Лекция 7

Волнения в городах. Самозванство. Восстания трудового люда нерусских народностей

Характерной особенностью классовой борьбы в XVIII в. является почти полное отсутствие проявлений таковой в городах. После астраханского восстания 1705–1706 гг. ушел в прошлое «бунташный» XVII век с его «соляным» и «медным» бунтами. Сколько-нибудь ярких проявлений социальных противоречий в городе Россия XVIII в. не знала, если, конечно, не считать волнений работных людей в городах. Так, например, волнения работных людей имели место в Москве, Казани, в столице Российской империи Петербурге.

В движении работных людей «невской столицы» весьма существенное значение имели требования профессионального характера. Рабочие Красносельской бумажной фабрики Хлебникова отказывались повиноваться хозяину и приказчикам, бросали работу, подавали коллективные челобитные, требуя повышения хлебного и денежного жалования и сокращения рабочего дня. Работные люди канатной фабрики Крампа саботировали распоряжения приказчиков, требовали повышения оплаты труда. Казенные ученики ситцепечатной мануфактуры Лимана отказались работать и потребовали увеличения заработной платы. Такого же рода требования предъявляли мастеровые предприятий Шейдемана и Гетте, ситцепечатной мануфактуры Козенса.

Несмотря на наличие в Петербурге мощного военного и полицейско-административного аппарата, волнения работных людей в столице, отличавшиеся стойкостью и упорством участников, принимали хронический, устойчивый характер, выливаясь то в скрытое, глухое «ослушание» и бегство, то в открытое столкновение с предпринимателями.

Но такого рода выступления в городах Российской империи представляли собой одно из звеньев в цепи классовой борьбы предпролетариата крепостной России.

Нас должно интересовать участие в классовой борьбе не просто живущих в городе, а собственно горожан.

Купечество русских городов, в отличие от третьего сословия стран Западной Европы, не было активной силой, выступавшей против крепостнической системы. Конечно, в городах было неспокойно. То владельцы мелких «безуказных» предприятий — «мастерок» выступали против крупных промышленников, пользовавшихся дарованными правительством особыми привилегиями, как это имело место во время «набегов» воинской команды на подмосковное село Покровское в 1764 и 1766 гг.; то жители Тихвинского посада «скопом» совершали «дневно-разбойнические нападения» на монастырь, пытавшийся вернуть свои владельческие права на посад, и «творя непристойное озорничество», добивались победы; то, спасая свои усадьбы и окружавшие их заборы от действий воинской команды, преследовавшей укрывшихся в Брянске беглых работных людей (1749 г.), горожане оказывают ей упорное сопротивление, таким образом объективно становясь союзниками беглых; то калужское купечество, выступая против демидовских приказчиков, оказывается «в сообществе и в согласии» с мятежными крестьянами Ромодановской волости, отнюдь не собираясь им помогать, а используя их выступление только для достижения своих целей, чем и вызвана была доброжелательная позиция и Главного магистрата и Сената по отношению к «оговорным калужским купцам».

Но все эти выступления незначительны по масштабу действий и не являются отражением основного классового антагонизма крепостной эпохи.

Единственным крупным городским восстанием был так называемый «чумной бунт» — восстание в Москве в 1771 г. Поводом к восстанию послужила эпидемия чумы, вспыхнувшая в Москве и принявшая летом 1771 г. угрожающий характер. Смерть косила москвичей, а меры борьбы с эпидемией, которые предприняли власти, носили такой характер, что напугали жителей Москвы и вызвали их подозрительность. В страхе покидало «первопрестольную» дворянство, бросая на произвол судьбы свою голодную дворню, купечество спешно закрывало мануфактуры, оставляя без средств к существованию вольнонаемных рабочих. Без работы, без куска хлеба, а порой и крова «фабришные» бродили по Москве. Численность «фабришных», оказавшихся в отчаянном положении, по свидетельству современника, доходила до 75 тыс. человек. По городу распространялись неведомо где родившиеся и неведомо кем распускаемые слухи о «повестке на бунт».

«Чумной бунт» был самым стихийным из всех крупных восстаний XVIII в. В нем нельзя обнаружить ни «зачинщиков», ни организаторов и руководителей движения. Конечно, «зачинщики» были, но они оставались только зачинателями восстания, но не его руководителями.

В народе, возбужденном до предела, говорили, что надо быть готовым к «бунту» и когда ударят в набат — спешить с «орудиями» к Кремлю, но кто и когда ударит в набат — оставалось неизвестным. Набатный звон действительно раздался в 8 часов вечера 15 сентября. Восставшие ворвались в Чудов монастырь и разгромили его. Утром они убили архиепископа Амвросия, скрывавшегося в Донском монастыре, разгромили много домов московской знати, грозили всему «государству… потрясением разорительным». Встреченные у Спасских ворот артиллерийским огнем, восставшие рассыпались, но 17 сентября снова собрались у Спасских ворот и «лезли на штыки без боязни». Открытый солдатами огонь вынудил их отступить. 18 сентября власти подтянули в Москву войска с артиллерией, и волнение пошло на убыль. Началась расправа. Троих дворовых людей — В. Андреева, А. Леонтьева, Ф. Деянова и купца И. Дмитриева повесили и около 200 человек наказали плетьми, кнутом и розгами.

Хотя в восстании принимали участие купцы, ремесленники, крестьяне, пришедшие в Москву на заработки, отставные солдаты и «всякие разночинцы», наиболее активной силой «чумного бунта» являлись дворовые и «фабришные». Среди последних выделяются рабочие полотняных фабрик Матвей Шапкин и Лука Родионов, Московского суконного двора Иван Тихонов и Степан Иванов, призывавшие с оружием в руках к «возмущению» и принимавшие участие в восстании.

Несмотря на специфические причины, обусловившие восстание в Москве осенью 1771 г. (эпидемия чумы и связанные с ней мероприятия властей и отношение к ним народа), оно, несомненно, является своеобразной формой отражения социальных противоречий, своеобразным проявлением классовой борьбы.

В классовой борьбе народных масс в крепостной России особое место занимает самозванство. Оно отражало ту простодушную веру в «хорошего царя», которая характеризует присущий русскому крестьянству наивный монархизм. Самозванство, столь широко распространившееся в России в начале XVII в., во время «великого московского разорения» в период «смуты», первой в истории России крестьянской войны и польско-шведской интервенции с сопутствующим ей «всеконечным разорением», проходит через весь XVII в., переходит в наследство от «бунташного» XVII в. следующему, «осьмнадцатому», веку. В России XVIII в. действовали самозванные сыновья Ивана Алексеевича и Алексея Петровича, самозванные «Петры II» и «Петры III».

Самозванцы, претендующие на русский престол, «объявлялись» и за рубежом: «дочь Елизаветы», «принцесса Владимирская», «княжна Тараканова» в Италии, «Стефан Малый» — «Петр Федорович» в Черногории, «сын Ивана Алексеевича» Федор Иванов в Турции. Но эти авантюристы никакого отношения к русскому народу не имели.

Сколько-нибудь серьезных последствий не вызвали и действия многих самозванцев в самой России: Ивана Евдокимова, выдававшего себя за Петра II, многочисленных «Петров Федоровичей»: Николая Колченко, Николая Кретова и др. Но выступления некоторых самозванцев обусловили сильную вспышку классовой борьбы и имели определенное значение в ее развертывании.

В 1732 г. беглый драгун Нарвского полка Ларион Стародубцев, действовавший на Дону, объявил себя сыном Петра I Петром Петровичем. В своих указах и письмах, обращенных к казакам и народу, он призывал к себе «голутвенных людей», «бесприютных бурлаков» и «всю чернь», обещая «постоять» за них и за «старую веру», суля волю и «легкую службу». Выступая против бояр, которым царь «льготы дал», Стародубцев грозил приближением конца их господству. «И льгота им будет во времю». Характерна мысль, высказанная Стародубцевым в одном из писем: царь и бояре выступают сообща против «черни», народа, и их интересы едины. Он писал: «Император совокупно с боярами… и такоже чернь свою разогнал боярам, над ними…боярам власть дал».

Его отряд («ватага») состоял из беглых крестьян и солдат, казаков, однодворцев, бурлаков. Своей целью Стародубцев ставил поход на Москву для свержения «властников» — правящих страной вельмож. Стародубцева предали, пытали в Тайной канцелярии в Москве, казнили, а труп сожгли.

Поблизости, в Тамбовском уезде, действовал отряд связанного со Стародубцевым «царевича Алексея Петровича» — беглого крестьянина Тимофея Труженина.

В 1738 г. в Подесенье выступил новый «царевич Алексей Петрович», работный человек Иван Миницкий. Обещая всем волю, он собрал отряд из крестьян, казаков, работных людей и солдат. Миницкий, солдат Осип Стрелков и другие участники движения были схвачены и подвергнуты мучительной казни.

Таковы были первые в интересующее нас время выступления самозванцев, представлявшие собой своеобразную форму классовой борьбы.

Особого внимания заслуживает выступление самозванного «Петра III» — Богомолова, оставившего большой след и непосредственно связанного с восстанием Пугачева. Выдававший себя за «фурьера Резцова» из Петербурга, Каменщиков («Алтынный глаз») явился руководителем восстания работных людей и, по показаниям пугачевцев, был участником крестьянской войны 1773–1775 гг.

В 1765 г. беглый ландмилицкий солдат из однодворцев Гавриил Кремнев, действовавший в Воронежской губернии в однодворческой среде, объявил себя Петром III. Он обещал освободить однодворцев от «чажолых податей» и рекрутских наборов, заменить подушную подать натуральными поборами, разрешить винокурение, наградить чинами и даже одарить деревнями и крестьянами.

В том же 1765 г. неподалеку, в Изюмской провинции, выступил еще один «Петр III» — беглый солдат Петр Чернышев.

Все эти выступления были кратковременными и локальными, все кончались арестом самозванца.

Характерно, что самозванцы появлялись и пользовались популярностью в определенной социальной среде. Это были в первую очередь однодворцы, потомки «старых служб служилых людей», составлявшие довольно большой процент населения на юге и юго-востоке Европейской России. Служившие ранее, в XVII в., «по прибору» фактически так же, как дворяне, служили «по отечеству», они в своей массе все больше сближались с государственными крестьянами, все более ощущали на себе тяжкую длань крепостнического государства и все чаще сталкивались с перешедшим на них в наступление дворянством. Но недавнее их «служилое» состояние еще было свежо в памяти, и многие из однодворцев еще думали сохранить хотя бы правовой status quo.

Отсюда узость социальной базы их движения. Так, например, ориентировавшийся на однодворцев. Кремнев имел в виду лишь их интересы, проходя мимо чаяний и стремлений крестьян, которыми он даже обещал одаривать своих приверженцев.

Выступления самозванцев и сама идея самозванства возникали и развивались на определенной социальной почве, и их питательной средой, кроме однодворцев, были главным образом рекруты, солдаты, сержанты, капралы, казаки — донские, волжские, исетские и пр. Объяснение этого явления следует искать в том, что эти «служивые» люди, привыкшие к «службе государю», прежде всего были носителями идей наивного монархизма, облекаемых в реальную оболочку действий «правильных», «настоящих», «хороших царей» из своей среды. Не случайно придет пора, и казацкий эпос запечатлеет самозванного царя «Петра Федоровича», тогда как крестьянство и работный люд будут помнить в первую очередь не «Петра Федоровича», а именно Пугачева.

Самозванство в своей основе было хотя и специфическим, но все же проявлением классовой борьбы народных масс против своих угнетателей. Не случайно и последняя в истории крепостной России крестьянская война была также связана с самозванством, ее предводитель был очередным, не первым и не последним, «императором Петром III».

Классовая борьба в России в XVIII в. принимала и такие своеобразные формы, как «богохульство» 60-х годов, от которого ведут свое начало духоборы и молокане. Возникшее вереде тамбовских и воронежских однодворцев, оно охватило впоследствии работных людей и часть низшего духовенства. Несмотря на уродливую, религиозную оболочку, «богохульство» с его отрицанием официальной церкви, суда, рекрутчины, государства, с его осуществляемой на практике идеей общности имущества и братства являлось движением не просто антицерковным, но и антикрепостническим.

Вместе с тем следует отметить, что, в отличие от многих стран средневековой Западной Европы, в которых классовая борьба народных масс, и прежде всего крестьян, принимала религиозную оболочку, в России религиозные мотивы сами по себе не являлись стержнем классовой борьбы.

Русский крестьянин и работный человек, казак и солдат находили союзника не в лице «еретиков», не ревнителей «старой веры», толковавших «от евангелия» и призывавших вернуться к «апостольским временам», к идеям раннего христианства. Этим союзником был трудовой люд нерусских народностей царской России, как православных, так и мусульман, буддистов и язычников.

Классовая борьба крестьян и работных людей Поволжья, Прикамья и Приуралья — татар, мордвы, чувашей, марийцев, удмуртов, мишарей (мещеряков) — по своим формам мало чем отличалась от той борьбы, которую вели русские крестьяне и работные люди. Несколько отличались формы социальной борьбы трудового люда, характерные для башкир, калмыков и казахов, что было обусловлено спецификой их хозяйства и политического устройства. При этом следует иметь в виду чрезвычайно важную особенность классовой борьбы нерусского населения востока и юго-востока европейской части России и прилегающих к ней степей: антифеодальная, антикрепостническая борьба нередко переплеталась с национальной, освободительной. Поэтому часто в освободительной борьбе, особенно в начале рассматриваемого нами периода, в Башкирии на авансцену выступали интересы феодальной или полуфеодальной, полупатриархальной верхушки, выступавшей под национально-реакционными лозунгами. С течением времени характер освободительной борьбы менялся, социальные мотивы начинали играть решающую роль.

Трудящиеся массы коренного населения Поволжья, Прикамья и Приуралья все больше сближались с переселявшимся сюда, быстро растущим и к 60-м годам XVIII в. уже численно превосходившим местное население трудовым русским людом.

Царские власти, чиновники и офицеры, духовенство и купечество, дворяне и заводчики несли татарам и башкирам, чувашам и мордве, удмуртам и марийцам гнет и бесправие, поборы и притеснения, нищету и тяжелые повинности, что нередко сочеталось еще и с насильственным обращением в православие.

В свою очередь «инородческая» верхушка либо обрусевала, пополняя ряды русского дворянства, либо, что наблюдалось гораздо реже, сохраняла верность своему языку, своей культуре и религии и все же вливалась в феодальную знать Российской империи. Так, например, постепенно шел процесс слияния русских и татарских феодалов в Поволжье и рядом с вотчинами Голицыных и Куракиных, Нарышкиных и Бутурлиных, Урусовых и Шереметевых (кстати, татарского и мордовского происхождения) лежали земли татарских феодалов Девлет-Кильдеевых, Еникеевых, Шахмаметовых, Акчуриных и др. Вместе с тем служилые татары и мурзы шли по тому же пути, что и потомки русских «служилых людей старых служб», — однодворцы, некогда несшие «службу государеву» с оружием в руках, как и дворяне и дети боярские, а затем оказавшиеся на положении государственных крестьян. Служилые татары и мурзы, положенные в подушный оклад, стали «ясашными инородцами», и только небольшая часть их, приняв православную веру, избавилась от превращения в одну из категорий государственных крестьян.

Но была и иная, определявшая положение основной массы населения сторона крепостнической системы в России XVIII в.

Русские крестьяне и работные люди, казаки и горожане селились в Поволжье и Прикамье, на Урале и за Уралом, по соседству с татарскими, мордовскими, удмуртскими, марийскими крестьянами. Трудовая деятельность и жизнь рядом все больше сближали русский и нерусский трудящийся люд. Сближалось и их правовое положение, их место в классовом обществе крепостной России. Ясак, различные повинности в пользу государства (корабельная или лашманская, строительная, подводная, постойная и др.), приписка к заводам и тяжелые заводские работы, захват земель и угодий, полное закрепощение и усиление эксплуатации, различного рода «нестерпимые» поборы, произвол, вымогательства и издевательства властей, раздача части «ясашных крестьян» заводам, монастырям, помещикам — все это делало положение нерусских крестьян едва ли не худшим, чем русских.

Современники писали о татарах, что их жизнь является «жалостным примером нищеты» (Н. П. Рычков), подчеркивали, что чуваши пришли в «большую скудость» (И. Лепехин), а приписанная к поташным заводам мордва влачит нищенское существование, так как получаемого за труд едва хватает на подати и кормить семью не на что. Крестьяне-«инородцы» в своих челобитных жаловались, что пришли в разорение и крайнюю «гибель», в «крайнее изнеможение», а «многие безвестно распропали». К этому следует прибавить насильственную христианизацию чувашей, мари, удмуртов и мордвы. Татары и башкиры имели сильную мусульманскую церковь, и поэтому число «новокрещеных» среди них было невелико, а часть принявших православие татар вернулась снова к исламу. Иное дело — языческие верования других народностей Поволжья и Прикамья. Они не могли устоять против той насильственной христианизации, которая началась в 40-х годах XVIII в., придя на смену политике стимулирования принятия православия путем предоставления «новокрещеным» ряда льгот (подарки, освобождение от рекрутчины, от налогов на три года, от помещиков-нехристиан, работы в корабельных лесах и пр.), и сопровождалась насилиями и грабежом. Основанная в 1740 г. в Казани Контора новокрещеных дел больше рассчитывала на воинские команды, нежели на убедительные речи миссионеров, и деятельность ее носила такой характер и так ожесточила «инородцев», что в 1764 г. ее ликвидировали.

Вот почему в классовой борьбе в России 1725–1773 гг. русский крестьянин и работный человек сражались плечом к плечу с крестьянами и работными людьми — татарами и чувашами, мордвой и мари, удмуртами и мещеряками. Больше того, некоторые крупные волнения и восстания, направленные против помещиков, заводчиков, монастырей и властей, были, по сути дела, выступлениями либо нерусского трудового люда, либо совместными действиями и тех, и других. Так, например, упоминавшееся нами ранее волнение крестьян деревни Маскиной Темниковского уезда, купленных Миляковыми к своему железоделательному заводу, было именно такого рода выступлением, а во главе его стоял «человек мордовской породы» Дмитрий Родионов.

В отличие от мордвы, марийцев, чувашей и удмуртов, у башкир, как и у татар, имелась могущественная феодальная знать (князья, тарханы, баи, муллы), хотя еще сильны были пережитки патриархально-родовых отношений. Росло число туснаков — башкирских бедняков, вынужденных идти в кабалу к феодалам. На своих землях феодальная знать сажала «припущенников» — татар, чувашей, марийцев, мишарей (мещеряков), мордву, русских, выступавших в качестве зависимых и эксплуатируемых бобылей и тептярей.

Растет задолженность башкир своим феодалам, растут и поборы со стороны башкирских старшин и сотников, обман и злоупотребления с их стороны. Возрастают различного рода повинности и поборы: денежные, натуральные, отработки и пр. Сущим бичом для Башкирии являлось строительство заводов, к которым переходили обширные земли, а также грабительские сделки с помещиками и заводчиками на продажу земель, настоящей цены которой башкиры не знали, получая за десятину от 0,1 до 0,01 копейки. «Партикуляция» земель сопровождалась самым бессовестным обманом, спаиванием, надувательством. Вымогательства, насилия, надругательства, грабеж со стороны властей достигли невероятных размеров. Об этом периоде в истории Башкирии, как мы уже упоминали, В. И. Ленин писал: «…„колонизаторы“ сводили корабельные леса и превращали „очищенные“ от „диких“ башкир поля в „пшеничные фабрики“. Это — такой кусочек колониальной политики, который выдержит сравнение с какими угодно подвигами немцев в какой-нибудь Африке»[45].

Широко распространенной формой борьбы нерусских крестьян Поволжья, Прикамья и Приуралья являлось бегство. Бежали в одиночку, семьями, целыми деревнями в Закамье, в Башкирию. В 30-х годах «казанские, симбирские, темниковские и прочих тамошних уездов ясачные татары большая половина в башкиры перешли, к тому же и прочие иноверцы: мордва, чуваши, черемисы, вотяки целыми селами и деревнями туда же перешли».

Росла численность населения Башкирии. На места беглецов селились русские крестьяне. Беглые оказывали упорное сопротивление всяким попыткам вернуть их на старые места. Крестьяне-татары деревень Мордвинкино и Балтасево, принадлежавших помещику-татарину бригадиру Тевкелеву в 1744 г., ушли в лес, поселились по реке Селеуше, откуда стали нападать на владения и усадьбу барина. Воинская команда не смогла арестовать не только всех беглецов, но даже и «атамана» Хабибуллу.

Нередко беглые крестьяне — татары, чуваши, мордва — составляли «разбойные партии», действовавшие так же, как и «разбойные партии» из русских беглецов. В Поволжье отряды беглых, «разбойные партии» по своему составу были многонациональными. Они состояли из русских, татар, чувашей, мордвы. Отряды беглых нападали на помещиков, купцов, заводчиков, чиновников, духовенство, богатых крестьян, русских и нерусских.

В 1744 г. беглые разгромили винокуренный завод, расположенный у чувашских деревень Баишево и Асаново в Симбирском уезде.

Через год «разбойная партия» в 30 человек разгромила дворы двух богатых крестьян чувашей (пуянов) и забрала их имущество.

В марте 1756 г. большой отряд чувашских крестьян «с рогатинами и стрелами на лошадях» ворвался в Алатырь и разгромил магистрат. В том же году в настоящем сражении с отрядом беглых у Козьмодемьянска воинская команда понесла тяжелые потери и отступила.

Повсеместно на востоке Европейской части России вспыхивали восстания крестьян нерусской национальности. Чаще всего восстания крестьян обусловливались ростом налогового бремени и насильственным обращением в православие.

В 1743 г. чувашские крестьяне деревни Кашки-Чурашево Цивильского уезда, вооруженные рогатинами, цепами и дубинами, прогнали «протопопа и цепами били».

«Разбойные» и «дерзновенные нападения» чувашей Чебоксарского, Ядринского, Курмышского, Свияжского, Кокшайского и Козьмодемьянского уездов против духовенства продолжались в течение 1743–1746 гг. Характерно, что православных миссионеров нередко не пускали не только в «некрещеные», но и в «крещеные» чувашские села и деревни. Особенно выделяется выступление чувашских крестьян Чебоксарского уезда, имевшее место в январе 1744 г. Жители многих окрестных деревень во главе с крестьянином Охадером Томеевым ночью вошли в Чебоксары, заняли Архангельскую церковь и ударили в набат. Через несколько дней чуваши всех деревень Чебоксарского уезда, категорически отказавшиеся креститься, избрали челобитчиков во главе с Охадером Томеевым. Челобитчики прибыли в Москву и подали прошение в Сенат, требуя отмены насильственной христианизации и назначения управления из трех лиц: Томеева и двух русских чиновников для управления чувашами и проповедования христианства. Результатом прошения были только новые преследования.

В июле 1768 г. жители села Аликово Курмышского уезда во главе «с новокрещенами» Саваскеем Ормаевым и Торзаем Отласкиным «с дубьем и другими опасными орудиями» прогнали проповедника и сопровождавших его людей.

Чувашские крестьяне боролись против светских и духовных феодалов. В 1745 г. крестьяне-чуваши, вооруженные «топорами на долгих топорищах», упорно сопротивлялись свияжскому помещику Кольцову, пытавшемуся «отмежевать» их земли.

В 1767 г. «отложились» от помещика Сергеева и находились «в прекрайнем ему непослушании» крестьяне чувашских деревень Пущино в Кокшайском и Сергеевки в Чебоксарском уездах. Восставшие крестьяне прогнали воинскую команду, а когда все же солдаты вступили в деревню Сергеевку, она была покинута жителями, нашедшими приют у крестьян окрестных деревень.

В 1762–1764 гг. по землям Чувашии прокатились волнения монастырских крестьян. «Ослушны и противны» монастырским властям оказались крестьяне Чебоксарского, Троицко-Свияжского, Богородского, Козьмодемьянского, Спасо-Юнгинского монастырей.

Вступали в борьбу и работные люди из чувашей. В 1755 г. выступили чуваши, работавшие на Нязепетровском заводе. Хозяин завода Мосолов завербовал их на один год еще в 1752 г., но даже по прошествии трех лет он не только не отпускал их, но не выплачивал заработанных денег. В феврале 1755 г. десятки чувашей направились в Красноуфимск с жалобой на Мосолова. Направленная в погоню воинская команда догнала их. 9 человек солдаты убили и 27 ранили. Мосолов вынужден был отпустить крестьян-чувашей, но денег им так и не заплатил.

Классовая борьба крестьян нерусских национальностей выражалась так же, как и у русских крестьян, в отказе признавать помещиков собственниками земель, которые крестьяне считали своими. Так, в 1756 г. татары-крестьяне во главе с Тимофеем Кармышевым, Тимофеем Ишмаевым и Алексеем Акбулатовым явились во двор помещика Переплетчикова, обзывали его вором, присвоившим себе их земли, и не дали ему посеять озимый хлеб. Упорно сопротивлялись приписываемые к заводам крестьяне удмуртских деревень. В 1758 г. подняли восстание крестьяне-удмурты села Ильинского, приписанного к строющемуся Боткинскому заводу. Присланную на усмирение воинскую команду восставшие встретили градом стрел и камней.

В 1761 г. восстали крестьяне-удмурты нескольких «сотен» и деревень, приписанных к Гороблагодатским заводам, крестьяне Чердынского и Соликамского уездов, приписные крестьяне Шувалова. Удмурты принимали участие в волнениях приписных крестьян Ижевского завода в 1762 г. Два мальчика-удмурта распространяли подложный «манифест», в котором «значилось», что «крестьянам нигде и ни у кого под заводами не быть».

«Чинили противности» управителю Ижевского завода крестьяне приписанных к заводу деревень Рождественской волости в 1765 г.

Ожесточенная классовая борьба охватила мордовскую деревню. Именно здесь вспыхнуло самое крупное восстание в Поволжье, так называемый «Терюшевский бунт» 1743 г. Поводом к выступлению мордвы Терюшевской волости послужило распоряжение епископа нижегородского и алатырского об уничтожении священных языческих рощ, кладбищ и мусульманских мечетей и о насильственном крещении «иноверцев». Началось восстание в селе Сарлей, жители которого не дали миссионерам разрушить священное кладбище. Восставших крестьян мордовской Терюшевской волости поддержали русские и мордовские крестьяне множества соседних сел и деревень, а также «разбойные партии» из беглых русских крестьян, солдат, работных людей и бурлаков, действовавшие повсюду на Волге, Оке и Суре.

Восстание охватило Нижегородский, Ардатовский и Арзамасский уезды, перебросилось в Казанскую и Воронежскую губернии. Поднимались помещичьи и дворцовые крестьяне. Многочисленные, насчитывавшие по нескольку сот человек отряды восставших крестьян наводили ужас на власти, помещиков и монастырское начальство. Опасались всенародного восстания, ибо «прочих мест некрещеныя народы… мордва и черемиса, и чуваши все от того возмутится и воссвирепеть могут». Во главе восстания стоял мордвин, крестьянин села Большое Сеськино Несмеян Васильев Кривой и его соратники: Котрянка Андрюшкин, Пумрас Семенов, Шатреска Плакидин и Дружинка Цанаев.

Терюшевское восстание представляло, по сути дела, сумму отдельных местных восстаний, слабо, а то и вовсе не связанных друг с другом, которыми было охвачено до 6 тыс. вооруженных крестьян.

Посылаемые правительством воинские команды первое время успеха не имели, а в боях у деревень Борцово и Романихи они дважды терпели поражение. Жестокая расправа с восставшими и насильственное их крещение приводили к обратным результатам: восстание не утихало, а разгоралось. Только глубокой осенью 1743 г. в бою у деревни Лапшихи восставшие были разбиты, и началась расправа. Несмеяна Васильева Кривого приговорили к публичному сожжению заживо в селе Сарлей, где началось восстание.

Но прошло лишь два года, и снова заволновалось мордовское крестьянство Терюшевской волости, отказываясь платить подати и недоимки. Опасаясь повторения «бунта», правительство ввело на постой многочисленные войска. И позднее не раз выступала против феодалов мордовская деревня.

В 1756 г. вооруженные рогатинами и копьями крестьяне мордовских сел Дубровка и Чиндяново Алатырского уезда самовольно сажали рожь на землях графа Шереметева. Крестьяне села Пестровки Саранского уезда грозились угнать «господскую всякую скотину».

В 1759 г. имели место волнения крестьян мордовской деревни Тумолейки в связи с передачей ее Саввин-Сторожевскому монастырю.

Незадолго до восстания Пугачева новая полоса волнений прошла по мордовской деревне.

Лекция 8

Восстания трудового люда нерусских народностей

Особый характер носили восстания башкир. Край с весьма пестрым хозяйственным бытом, в котором сочетались кочевое скотоводство и оседлое земледелие, со сложными социальными отношениями, представляющими собой разные стадии перехода от патриархально-родовых к развитым феодальным отношениям, Башкирия пользовалась в составе Российской империи наибольшей самостоятельностью. Башкирская феодальная знать (князья, бии, тарханы, старшины), используя родовые институты, держала в повиновении рядовых башкир, башкирскую бедноту — туснаков. На землях башкирских феодалов садились «припущенники» из «чужеродцев» — татар, чувашей, мишарей (мещеряков), марийцев, удмуртов, мордвы и русских. Среди них также рождалась и крепла феодальная верхушка — мурзы и старшины, но большинство «припущенников» составляли крестьяне, тептяри и бобыли.

Трудовое население Башкирии платило различные налоги и несло разнообразные повинности: ясак, конскую пошлину, ямские деньги, оброк с мельниц и т. п., выполняло различные работы на казну, поставляло подводы, заготовляло дрова, содержало проезжающих чиновников и т. д.

Башкиры теряли земли, захватываемые государством для казенных и частных заводов и крепостей. Массу земель башкиры потеряли в результате «продажи» их русским помещикам по смехотворно низким ценам.

Правительство все более вмешивалось во внутреннюю общественно-политическую жизнь башкир, запрещая им съезды, ограничивая свободу передвижений, назначая угодных ему старшин.

Восстания в Башкирии не раз вспыхивали в XVII в. Ими ознаменовалось и XVIII столетие (восстания 1705–1711 гг., 1735–1740 гг.). Но характерной особенностью восстаний башкир явилось то, что протестом народных масс против гнета, носителем которого были прежде всего правительство и русские феодалы — чиновники, офицеры, заводчики, — пользовалась башкирская феодальная верхушка. Она стремилась оторвать Башкирию от России, подчинить ее единоверной мусульманской Турции или кому-либо из ханов, кочевавших в степях Казахстана и Средней Азии, с тем, чтобы утвердить свое безраздельное господство над соплеменниками и «чужеродцами», поселившимися в Башкирии. Поэтому восстаниям в Башкирии в XVIII в., поднятым угнетенными народными массами, феодальная знать придавала реакционный характер.

Но по мере обострения социальных противоречий в Башкирии восстания широких масс трудового люда — башкир и «чужеродцев» принимали отчетливую форму антифеодальной борьбы.

В июле 1747 г. в Башкирии вспыхнуло восстание тептярей, бобылей и мишарей, противившихся введению нового налога. Первыми поднялись крестьяне деревни Мелегесь, а за ними деревень Обдеево и других, расположенных на Сибирской, Осинской и Казанской дорогах. Среди восставших были татары, марийцы, мещеряки, чуваши, удмурты и русские.

Многонациональный состав участников восстания свидетельствует о превалировании классовых интересов над национальными. Во главе движения стояли татары Сабонай Ураев и Абдулла Сюллеев, чуваши Черебай Катикеев и Батырша, марийцы Ишперт Телебеев и Кинзебай Ильборисов. Особенно выделяется русский Петр Плотников, возглавивший восстание удмуртов и мишарей Казанской и Осинской дорог. Этот грамотный и энергичный бунтарь, читавший восставшим указы, сплачивавший повстанцев и призывавший их к стойкости и мужеству, пользовался большим авторитетом.

С трудом подавили регулярные войска и отряды башкирских и мишарских старшин это первое в Башкирии крупное восстание, направленное против гнета со стороны крепостнического государства, которое башкирская феодальная знать не смогла направить в нужное ей русло.

В башкирском восстании 1755 г. хотя и по-прежнему переплетаются феодально-мусульманское реакционное начало и борьба народных масс, показателем новых явлений, связанных с борьбой трудового люда Башкирии, следует считать выступления против отдельных, наиболее ненавистных башкирских и мишарских старшин. Так, например, несколько лет рядовые башкиры Терсятской волости вели борьбу со старшиной Даутом Екалиным и, видя бесплодность своих попыток добиться от правительства его смещения, в 1756 г. сожгли дом, изгнали его самого, угрожая смертью.

В 1771 г. правительство провело две мобилизации башкир для погони за калмыками и для похода в Польшу. Эта мера вызвала острое недовольство среди башкир, и в 1772 г. был раскрыт «замысел башкир к бунту».

Тяжелые испытания выпали и на долю калмыков. Прошло то время, когда «вольный сын степей — калмык» (А. С. Пушкин) на новых землях, в России, сохранял еще нерушимым свой старый, полупатриархальный, полуфеодальный общественный строй.

Усиливается гнет и со стороны царизма, и со стороны калмыцких феодалов. Правда, часть калмыков, поселенных у Ставрополя на Волге и принявших православие, была превращена в калмыцкий Ставропольский корпус, на который распространили казацкие привилегии. Но и эти привилегии даны были калмыкам в весьма урезанной форме. Они получали от казны казацкое жалованье, огнестрельное оружие, несли казацкую службу в качестве иррегулярного войска «на линии» и во время войн, но казацкого круга у них не было, и управлялись они, согласно правилам «калмыцкого суда», своей феодальной верхушкой. Кроме того, сама военная структура калмыцкого Ставропольского корпуса, разбитого на роты, напоминала «регулярство».

Часть калмыков была приписана к яицкому и оренбургскому казачеству. В большинстве своем это были либо беглые, «полоняники», бежавшие из плена, или, что встречалось гораздо реже, приписанные в казацкие войска по указу властей. Основная масса калмыков кочевала в степях Нижнего Поволжья.

Немало калмыков находилось в прямой зависимости от богатых казаков, в том числе и калмыцкого происхождения, выступая в качестве их дворовых.

Калмыцкая знать обращала своих соплеменников в рабство, и торговля людьми в кочевьях калмыков приобретала характер подлинного народного бедствия. В 40–60-х годах обнищание калмыков быстро растет. До 30 % калмыцких семей не имели скота и вануждены были наниматься на различные работы. С 1705 г. правительство начало массовую продажу русским помещикам земель, расположенных на левом берегу Волги. Калмыков стали оттеснять на пески и солончаки, чиня им «крайние обиды». Недостаток кормов угрожал подорвать скотоводство, являвшееся их основным. занятием. Наместник калмыцкого ханства тайцзы Убаши протестовал, власти обещали помочь калмыкам, но дальше обещаний дело не шло.

И вот в феврале 1771 г. калмыки торгоуты, кочевавшие в районе Рын-песков, под руководством Убаши прорвались через пограничную укрепленную линию и двинулись на свою родину, в далекую Джунгарию. Попытка правительства бросить регулярные части в степь на поимку калмыков потерпела фиаско. Оренбургский губернатор Рейнсдорп обратился за помощью к казахскому («киргизскому») хану Нуралы (Нур-Али) и обещал ему полную свободу действий в отношении калмыков. Властям удалось натравить один народ на другой. Казахи бросились вслед за уходящими все дальше на восток калмыками. Тяжел был путь беглецов. Голод, бескормица, холод сопутствовали им. В степях осталось немало падшего скота, брошенного имущества. Погибло очень много людей. В пути калмыки оставляли трупы погибших, отставших, раненых и больных. Казахские феодалы шли за ними по пятам, убивая, грабя, уводя в плен. Только часть рядовых казахов и некоторые старшины выступали за то, чтобы «жить с калмыками в миру». До Джунгарии дошла лишь небольшая часть калмыков.

Уход в Джунгарию был целиком задуман и осуществлен калмыцкой феодальной знатью. Рядовые калмыки пошли за Убаши и его сторонниками потому, что в «прежнем отечестве», далекой, родной Джунгарии, им обещали тот земельный простор, которого не стало на Волге. Они двинулись в путь на восток по своей воле, но не по своей инициативе. Калмыцкая феодальная знать хотела в Джунгарии сохранить и укрепить старые, разрушаемые в Поволжье устои социальной жизни.

Оставшиеся в России калмыки подверглись новым притеснениям со стороны правительства. Указ от 19 октября 1771 г. отменил звание калмыцкого хана и наместников и передал управление калмыками в руки владельцев улусов, полностью подчиненных астраханскому губернатору.

Калмыки притихли, но это было затишьем перед бурей. Росли социальные, классовые противоречия в полупатриархальном, полуфеодальном обществе казахов («киргизов») Младшего, Среднего и Старшего Жузов («Киргиз-Кайсацкой орды»), присоединившихся к России в 30–40-х годах XVIII в.

Хотя пастбищами по традиции, в силу обычного права пользовался весь род в целом, фактически ими распоряжались казахские феодалы: ханы, баи, султаны, бии и батыры. Рядовые казахи — шару а, числившиеся юридически независимыми общинниками, находились фактически в феодальной зависимости, отдавая феодалам за право кочевать по их землям часть скота, а в земледельческих районах — часть урожая. Все чаще беднота обращалась за помощью к феодалам, которые охотно оказывали эту «помощь» сородичам и соплеменникам, опутывая их кабальными обязательствами. Беднота (малаи и консы) вынуждена была кочевать с феодалами, выполняя обязанности пастухов, работников и слуг, питаясь тем, что даст феодал, и одеваясь в то, что он подарит. Под видом «опекунства» бедных родственников и сирот росла еще одна форма феодальной эксплуатации. У казахских феодалов были и рабы (кулы), хотя рабский труд особой роли не играл.

Ханы, султаны, бии, муллы, хаджи использовали в своих целях родовые обычаи и законы, прибегали к силе, опираясь на свои отряды джигитов. Тяжело отражались на положении казахов постоянные опустошительные усобицы их ханов и султанов.

Все это порождало обострение классовых противоречий, принимавшее самые различные формы классовой борьбы. Оно выливалось в бегство, причем нередко беглецы устремлялись в пограничные русские земли, селились среди русских и даже записывались в яицкое казачество. Нередко беднота прибегала к такой форме борьбы, как угон скота.

Все это были изначальные формы классовой борьбы, свойственные полупатриархальным, полуфеодальным общественным отношениям, господствовавшим у казахов.

Борьба народных масс Казахстана с растущим феодальным гнетом обусловила создание законодательства, призванного укрепить положение феодальной верхушки. С этой целью она использовала и обычное право (адат), и мусульманский шариат, и созданные для укрепления феодальных отношений в начале XVIII в. «Законы хана Тауке».

С присоединением Казахстана к России противоречия между казахскими феодалами, с одной стороны, и русскими властями, помещиками и яицкими казацкими старшинами — с другой, отнюдь не ослабели. Казахи стремились пасти свой скот на «внутренней стороне», т. е. на правом берегу Яика, но туда с 1756 г. их перестали пускать. Если же власти делали исключение для отдельных султанов, то они тотчас использовали предоставленное им право для подчинения себе казахов, направлявшихся на правый берег Яика.

На границе с казахскими кочевьями имели место непрерывные столкновения: казахи нападали на русские поселения, забирали пленных и т. п., в свою очередь, русские воинские команды совершали походы на казахские аулы, мстя за потравы, набеги и т. д.

Но вместе с тем шло сближение трудового русского и казахского люда. Русские поселялись в казахских степях, обзаводились «кунаками», овладевали казахским языком, обучали казахов земледелию и ремеслам. Казахи оседали в русских селениях, записывались в казаки, принимали православие, начинали говорить по-русски. Русские и казахи встречались на торгах, на соляных промыслах. Все это сближало русских и казахов, создавая условия для общей борьбы в недалеком будущем.

Следует отметить различный характер борьбы нерусских народностей Поволжья, Прикамья, Приуралья, Казахстана. В то время как у одних народов — чувашей, мордвы, марийцев, удмуртов, мишарей национальная феодальная знать либо вовсе отсутствовала, либо была представлена очень слабо и сколько-нибудь большой роли не играла, нередко быстро обрусев, у других, как, например, у татар, особенно у калмыков, башкир, казахов, она, наоборот, была многочисленна, сильна, влиятельна.

Правовое положение, жизнь, быт чувашского, марийского, мордовского, татарского и удмуртского крестьянина мало чем отличались от юридического положения и жизни русского крестьянина, а если и отличались, то чаще всего в худшую сторону. Хотя крепостных, помещичьих крестьян нерусской национальности в Поволжье было меньше, чем русских, они так же работали на барина или заводчика, платили подати, несли повинности и т. п., как и русские крестьяне. Их социальная жизнь, их место в обществе, степень их феодальной зависимости, нормы и формы эксплуатации почти полностью соответствовали тому, что характерно было для русских крестьян. Отсюда близость, а порой и идентичность форм классовой борьбы русского и нерусского крестьянина на востоке европейской части России.

Другое дело — казахи, калмыки, башкиры со своей сложившейся феодальной верхушкой, которая либо упорно и долго противопоставляла себя русским властям и стремилась установить свое безраздельное господство, как это имело место в Башкирии, либо сохраняла еще достаточную независимость от царизма, лишь de jure подчиняясь Петербургу, как казахские ханы, либо служила царизму, как калмыцкие феодалы, но не забывала своей, не так давно ушедшей в прошлое независимости и стремилась сохранить господство над своими соплеменниками.

На характере и социальных противоречиях в полукочевом и кочевом обществе, на освободительной борьбе, борьбе с гнетом самодержавия и царских властей сказывались пережитки патриархально-родовых отношений. Своеобразные особенности собственности, заключенной в скорлупу племенных, родовых отношений, различного рода формы помощи сородичам, которые вуалировали подлинную эксплуатацию рядовых общинников, кочевников или полукочевников, простор степей, обусловливавший то, что «у них между собою… никакого раздела нет и споров не бывает» (П. И. Рычков), использование знатью — ханами, тарханами, биями, баями, мурзами и другими древних родовых институтов для подчинения себе соплеменников и сородичей — все это в совокупности исключало на данном этапе проявление классовых противоречий в таком масштабе и в такой форме как у чувашей, мордвы, татар и т. д.

Классовая борьба у кочевников и полукочевников, выступая в самой ранней, начальной форме, по сути дела представляла собой межплеменную борьбу. Поэтому нередко в восстаниях и выступлениях в Башкирии, калмыцких или казахских степях народные массы идут за своей единоверной и единоязычной знатью, порой слепо ей веря, не видя, что их используют в своих целях, и классовые противоречия внутри общества этих народов отчетливо начнут ощущаться позднее.

В предстоявших великих социальных битвах классовая борьба переплеталась с национально-освободительным движением нерусских народов России, представлявших собой союзника русского крепостного крестьянства, работного люда и казачества.

Классовая борьба крестьян охватила всю Россию: от Западной Сибири до побережья Рижского и Финского заливов.

Крестьянство в Прибалтике, в Эстонии и Латвии, вошедших со времен Северной войны и Ништадтского мира в состав Российской империи, жило в особых условиях, отличных от тех, которые характеризовали русскую деревню. Это было обусловлено многовековым владычеством немецких, шведских и польско-литовских феодалов. Однако крепостническая действительность и феодальная эксплуатация со стороны прибалтийских феодалов, в большинстве своем немцев по происхождению, порождала в латвийской и эстонской деревне те же самые формы классовой борьбы, что и в русской.

Бегство крестьян, которое каралось жестокими наказаниями (беглых клеймили, отрезали нос и уши), подача жалоб, убийство помещиков и управителей, поджоги усадеб в 30–40-х годах наблюдались по всей Прибалтике.

Но классовая борьба в Эстонии и Латвии принимала и специфические формы. Широкое распространение получило движение гернгутеров — религиозное течение, направленное против протестантизма, который в Прибалтике принимал характер религии, служившей немецким феодалам средством угнетения латвийского и эстонского крестьянства. Участники движения гернгутеров боролись против протестантской церкви и протестантского духовенства, которое само выступало в качестве крепостников.

Гернгутерское движение в Прибалтике носило определенные демократические черты: приходы возглавляли не пасторы, а старшины, богослужение проводилось в «домах сходок», создавались «братские общины», где устанавливалось некое равенство — «братство». За редким исключением, каким явился, например, проповедник Паап Таллима из Рыуге, выступавший против помещиков, гернгутеры не призывали к борьбе с феодальной системой, но их деятельность оказывала влияние на крестьян-латышей и эстонцев. В 1742 г. имели место выступления эстонских крестьян в Хаанья и Вана-Казаритсе, с трудом подавленные властями. Через год, в 1743 г., организацию гернгутеров запретили по всей Прибалтике. Тогда движение гернгутеров ушло в подполье, отчего оно стало не менее, а более опасным. И Екатерине II в 1764 г. пришлось узаконить гернгутерские организации. Но так как лютеранское духовенство игнорировало указ 1764 г., гернгутерское движение возобновилось и вскоре, в 1771 г., переросло в открытые крестьянские восстания в районе Валмиера, Цесиса, Вастсе-Нурси, Отепя и др. Феодалы и протестантское духовенство вынуждены были спасаться от гнева крестьян в городах Валмиере, Цесисе и др. Крестьяне действовали большими, хорошо вооруженными отрядами. У восставших было много охотничьих ружей и пистолетов. Движение крестьян удалось подавить с трудом.

Иной характер носила классовая борьба в той части Украины, которая входила в те времена в состав Российской империи. И собственно русские земли, Великороссия, и земли украинские стояли на одном и том же уровне социально-экономического развития. Никаких особых, существенных отличий между положением трудового народа России и Украины не было. При этом следует учесть, что освободительная война украинского народа 1648–1654 гг., в которой решающую роль сыграло украинское крестьянство, украинские «хлопы», боровшиеся и против «ляха», и против «пана», против национально-религиозного и феодального гнета одновременно, завершившаяся воссоединением Украины с Россией, не могла не отразиться и на характере социальных отношений на Украине, и на положении ее трудового люда: крестьянства, мещанства и казачества. Того «послушенства», которое страшной тяжестью легло на украинских селян, сделав их «крипаками» Потоцких и Вишневецких, Конецпольских и Калиновских, не стало. Оно было «скасовано» казацкой саблей.

Пройдет много времени, целое столетие, прежде чем Екатерина II, раздарив «панам» «край родимый», «степ широкий», распространит на Украину крепостное право и феодальные привилегии в той форме, в какой они существовали в великорусских губерниях.

Но и на Гетманщине (Левобережная Украина), и в Слободской Украине дело шло именно к этому: росло «послушенство», росли феодальные привилегии казацкой старшины, вливавшейся в ряды русского дворянства, росли «панщина», оброк и пр., распространялось все шире феодальное землевладение, а над одним из старейших казацких войск — запорожским казачеством навис дамоклов меч.

На территории Слободской Украины запретили переходы крестьян, а всех «перехожан» возвращали господам. В казацких полках Левобережной Украины выделили зажиточных казаков, «выборных», освобожденных от повинностей и несших военную службу, а остальных казаков превратили в «подпомощников». «Подпомощников» обязали нести крестьянские повинности, только облегченные, и снабжать «выборных» оружием, лошадьми и пр. Выборность старшины уходила в область преданий. Старшинские должности оказались в руках «бунчуковых» и «значковых товарищей» не в результате выборов, а по праву сильного. В руках старшины сосредоточивались в огромном количестве земли и крепостные крестьяне, отданные в вечное и потомственное владение. Вчерашние казаки сегодня оказывались крепостными крестьянами.

Правительство вело медленное, постепенное, но все усиливавшееся наступление на остатки самостоятельности Украины, на казацкий «присуд», на вольности казаков. Гетманство то отменялось, заменяемое Малороссийской коллегией, то восстанавливалось (1727 г.), то во времена «бироновщины» преобразовывалось в Правление гетманского уряда, то вновь возрождалось на Глуховской раде в 1750 г., когда гетманом Украины оказался брат фаворита Елизаветы Петровны Кирилл Разумовский, распространивший свою власть не только на Гетманщину, но и на Запорожье. В 1764 г. гетманство снова было ликвидировано, и на этот раз навсегда.

Через год началось составление «описи» населения, целью которой правительство ставило рост казенных доходов. В том же 1765 г. были ликвидированы казачьи полки Слободской Украины. Их превратили в регулярные гусарские полки. Не вошедших в состав гусар слободско-украинских казаков записали в «войсковые обыватели» и обложили высоким налогом. Часть казацких полков Гетманщины преобразовали в пикинерные полки, превратив тем самым казаков в солдат, что означало одновременно переход их в разряд государственных крестьян. Украинцам, привыкшим к своему казацкому состоянию, теперь не только казачество стало казаться утраченным раем, записанные в пикинеры или в «войсковые обыватели» завидовали даже гусарам.

Войсковые знамена, печати, пушки Екатерина II потребовала доставить в Петербург, чтобы впредь ничто не напоминало казакам об их былом «присуде».

В такой обстановке развернулась на Украине ожесточенная классовая борьба. В 1758 г. жители села Клишинцы Жовнинской сотни Лубенского полка подали жалобу на генерального судью Федора Лысенко, пытавшегося их, казаков, превратить в своих «подданных», т. е. крепостных. Ответом на жалобу была экзекуция. Тогда казаки перешли в наступление. В 1761 г. они захватили и запахали отнятую у них Лысенко землю, и многие его «подданные» снова записались в казаки. В 1763 г. в Клишинцах появилась специальная комиссия, созданная для расследования дела. Как и следовало ожидать, комиссия решила дело отнюдь не в пользу казаков и «подданных», которые, конечно, считали себя тоже казаками. Но клишинцы не сдавались и никого не пускали на поля и луга, считая их своей собственностью. На протяжении нескольких лет они оказывали упорное, ожесточенное вооруженное сопротивление воинским командам, неоднократно посылаемым в село. Стоявшие во главе своих мятежных односельчан Афанасий и Сергей Вороны, Григорий и Прокоп Былимы, Нищетный, Гаврила Головченко, Густой, Петренко и другие превратили Клишинцы в хорошо укрепленный лагерь. Вооруженные ружьями, «киями», «списами» и косами клишинцы, использовав опыт отцов и дедов, укрепили село окопами, возами с землей и не раз не только отбивали атаки воинских команд (июнь и август 1767 г., май 1768 г.), но и захватывали трофеи, в том числе пушки.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что в ходе боев казаки из правительственных отрядов отказывались идти на восставшее село, покидали воинскую команду, сами ходили к «бунтовщикам» и, наконец, «возмутились», отказавшись от выполнения приказов, и самовольно разъехались по домам. В конце концов в сентябре 1770 г. воинская команда ворвалась в Клишинцы. В боях, тюрьмах, на каторге погибло много клишинцев. Экзекуции после захвата села воинской командой опустошили его окончательно. Клишинцы обезлюдели.

Много лет боролись со своим паном бунчуковым товарищем Даровским бывшие казаки села Кулаги и деревни Суботовичи Новоместной сотни Стародубского полка, которых Даровский считал своими крепостными. Восстание вспыхнуло в 1748 г. Возглавил его Лазарь Синченок. Восставшие укрыли семьи, скот и имущество в лесу или у соседей и приготовились к обороне. Высланную против них воинскую команду жители Кулаги и Суботовичей встретили ружейным огнем. Укрывавшие их семьи жители соседних сел Казаричей, Лопатни, Поповщины и других находились под большим влиянием восставших.

Разорительные постои и тяжелая жизнь в лесу на время сломили кулажцев и суботинцев, но в 1760 г. восстание вспыхнуло с новой силой, причем в ходе его восставшие возродили старое казачье самоуправление и выбрали сотником Шостаковского, а есаулом — Лазаренко. Когда брошенная на подавление восстания воинская команда стала приближаться, восставшие обратились за помощью к солдатам, присланным из Киева рубить лес. Солдаты охотно откликнулись на их призыв и помогли прогнать воинский отряд.

В 1761 г. воинской команде все же удалось захватить села и схватить Шостаковского. Крестьяне ушли в леса, откуда продолжали нападать на команду, или разбрелись по окрестным селам. Волнение крестьян села Кулаги и деревни Суботовичи возобновилось в 1769 г., когда вернулся домой бежавший из тюрьмы Шостаковский.

Стремясь вернуть захваченные у них земли, в 1758 г. восстали казаки села Шмидлевка Лохвицкой сотни, а в 1762 г. — сел Новаки, Тарандинцы и Высший Булатец первой Лубенской сотни.

Преобразование казачьих полков в гусарские и введение подушного оклада явилось поводом к восстанию в 1765–1766 гг. на территории Слободской Украины. Бывшие казаки, жители слобод Балаклеи, Соколово, Левковки, Николаевки, Танюшевки, Белокурино, Александровки, Яблочковой, Волчьей, Георгиевки, Зимовенки, Беленькой, Козьмодемьянской в Изюмской и Белгородской провинциях и в Валуйском уезде восстали. Они отказались платить подушную подать и брать «пашпорты печатные», «каковые… крестьянам даются», требовали «отписать» их от владельцев и вернуть в былое, казацкое состояние. В связи с образованием в 1764 г. на юге Украины Новороссийской губернии правительство приступило к созданию пикинерских полков, в состав которых насильственно включали казаков Левобережной Украины. Превращение казаков в пикинеров значительно ухудшало их положение. Волнения среди пикинеров начались в связи с выборами в Комиссию по составлению Нового уложения. Жители районов, входивших в состав Кременчугской и Власовской рот Днепровского пикинерского полка, отказались избирать депутатов в Комиссию по существующим правилам и вместе с другими ротами того же полка выбрали депутатом Павла Денисенко, который и отправился в Москву. В своем Наказе, повезенном Денисенко, пикинеры жаловались на то, что у них отобрали земли по оба берега Днепра, присоединили их сотни к Новороссийской губернии, их самих превратили в пикинеров и обременили службой, постоями, поборами, повинностями. Пикинеры требовали возвращения в «казачье звание» «в единстве с народом малороссийским».

Денисенко приехал в Москву и все время держал связь со своими земляками. Арестованный в Москве, он бежал по дороге из Батурина в Киев и ушел в Сечь. Когда началась война с Турцией, пикинеры отказались носить мундиры, грозились в походе перебить старшину, заявляли, что не будут нести службу. В начале 1769 г. отказались нести службу пикинеры Царичанской роты Донецкого полка, а за ними эскадроны Тимченко, депутата Комиссии по составлению Нового уложения от Днепровского, Донецкого и Луганского пикинерских полков. В октябре 1769 г. вспыхнуло восстание пикинеров Донецкого и Днепровского полков. Восстание началось в Соколке, но вскоре охватило Нехворощу, Китайгород, Маячку, Орлик и Царичанку. Сотни пикинеров ушли в Сечь, откуда вместе с запорожцами нападали на воинские команды, высланные против них властями. В начале 1770 г. правительство жестоко расправилось с восставшими пикинерами.

Таким образом, основным требованием восставших крестьян, гусар и пикинеров, ранее числившихся казаками и пользовавшихся казацкими правами, являлось возвращение их в былое казацкое состояние. Но сделать это было невозможно. Приходил конец не только слободскоукраинским и левобережным казачьим полкам: смертельная опасность нависла над Запорожской Сечью.

Запорожье, эта «христианская казацкая республика»[46], в период Новой Сечи (1734–1775) раздиралось социальными, классовыми противоречиями. Рос антагонизм между казацкой сечевой верхушкой и серомахой — работниками, рыболовами, наймитами, служившими за своих хозяев в войске, работавшими у них в качестве чабанов, чумаков, батраков на зимовниках, и т. п. Это была «голота», пополнявшаяся за счет разного рода пришлого люда, прежде всего беглых крестьян и запорожской бедноты казацкого и неказацкого, «посполитого» происхождения.

Первое восстание серомахи в Сечи имело место в 1749 г., когда на Раде «серома» изгнала богатых казаков и избрала войсковым судьей Водолагу, а есаулом — вовсе безымянного серомаху, «не имущего на себе даже одежды».

В 1754 г. волнение охватило запорожцев Калмиусской паланки, куда вошла специальная команда для розыска гайдамаков.

Спустя семь лет в селах Каменском и Романкове Кодацкой паланки казаки и крестьяне («посполитые») под руководством Голуба, Савка, Рахмодило, Брегуя и Комянченко подняли восстание, разбили высланный из Кодака карательный отряд казацкой старшины, пытавшийся искоренить гайдамачество.

«Немалые грабительства имущества и обиды причинили» богатым казакам зимовники, рыболовы и бедные казаки в Великом Луге в 1764 г.

В декабре 1768 г. серомаха с целью «достойных казаков всех побить до смерти» подняла восстание в самой Сечи. «Серома» разгромила дома богатых казяков, освободила из тюрьмы гайдамаков. Восстание удалось подавить скоро, но спустя несколько месяцев серомаха уже жгла зимовники богатых казаков в степи, а еще спустя некоторое время началось волнение Корсунского куреня в Сечи.

Как видно, в движении запорожской серомахи все время сквозит мотив защиты гайдамачества и гайдамаков. Чем же было гайдамачество, кто такие гайдамаки?

Чаще всего гайдамаки являлись выходцами из запорожской серомахи, но немало среди них было беглых крестьян и солдат. Во главе гайдамацких отрядов — «ватаг» — обычно стояли запорожцы. «Ватаги» гайдамаков то собирались, то рассыпались, то снова собирались, не имея ни постоянного состава, ни определенного места действия. «Гайдамаччина» охватила Волынь и Подолию, Гетманщину и Слободскую Украину.

Движение гайдамаков было антифеодальным. Гайдамаки выступали против любого феодала, любого пана, на каком бы языке он ни говорил: украинском, польском, русском. В движении гайдамаков много общего с действиями «разбойных партий» в России. Поэтому-то в официальной переписке они именуются «ворами», так же как и их русские братья по классовой борьбе.

Гайдамацкое движение трудно было искоренить польским и русским властям и запорожской старшине потому, что оно порождено украинским народом, пользовалось его поддержкой и в народе черпало силы для борьбы. Гайдамак знал, что в любой крестьянской хате он получит кусок хлеба, приют, одежду. Почти каждый серомаха побывал в гайдамаках или ждал случая, чтобы уйти в гайдамаки. Гайдамацкие «ватажки» Донец, Варакута, Бурило, Байдак пользовались огромной популярностью. Особенно популярным был гайдамацкий вожак Семен Гаркуша, чьи отряды действовали на территории Левобережной и Слободской Украины с 1768 по 1784 г.

Большой активностью отличалось гайдамацкое движение в 60-х годах на территории Изюмского и Ахтырского полков Слободской Украины. В 1766 г. в районе Змиева и Водолаг действовал гайдамацкий отряд Носа, через запорожца Ковтуна связавшийся с местным крестьянством. Когда в 1768 г. вспыхнуло крупнейшее гайдамацкое движение — колиивщина, охватившее всю Правобережную Украину вплоть до границ собственно Польши, напугавшее не только польских панов, но и екатерининских вельмож, в нем приняли участие беглые русские крестьяне, солдаты, посадские люди, донские казаки — Максим Поздняков, Иван Тимошин, Иван Сурмин, Илья Чистяков, Григорий Данилов и др. В свою очередь, разбитые «колии», спасаясь от невероятных жестокостей панов, потянулись в Россию. В 1770 г. на Иргиз пришли гайдамаки Цыган и Стороженко, угрожавшие перебить у себя на Украине всех панов, после чего они «и москаля (т. е. русского помещика. — В. М.) не забудут».

В 1772 г. на том же Иргизе запорожец Дударенко вспоминал, как «колиев» «российское начальство на кобылу клало», в ответ на что услышал от казака Заброды: «Всех российских людей, да и казаков донских, також и яицких, буде одной мыслью бунт учинят, на кобылу не положишь».

Заброда был прав. Придет пора, когда поднятое яицкими казаками восстание перерастет в крестьянскую войну, в которой примут участие не только казаки — сыны Седого Яика, но и Дона, Волги, Днепра.

Лекция 9

Движение среди казачества. Восстание яицких казаков

Начиная с первых лет XVII в. в классовой борьбе в России огромную роль играло казачество. Казачество выступало застрельщиком всех трех крестьянских войн. Это обусловливалось и происхождением, и социальной природой казачества. Казаки — плоть от плоти и кровь от крови простого народа, крестьян и работных людей, бурлаков и солдат, посадских людей, потомков «старых служб служилых людей». Казачество породил беглый люд и в первую очередь беглое крестьянство.

Далеко не каждый беглый, устремлявшийся в казацкие земли, на Седой Яик и Терек, на «ясные зори, тихие воды», в Запорожскую Сечь и на Тихий Дон, приют основной массы беглых русских людей, достигал этих обетованных краев, где он мог, наконец, зажить той вольной, казацкой жизнью, о которой мечтал в родной деревушке; не каждый становился казаком.

Но когда все испытания оставались позади и пройден был тернистый путь от какой-нибудь воронежской или тверской деревушки до верховых казацких городков и станиц, вчерашний беглый становился казаком. Здесь он заставал веками складывавшийся казацкий строй, видел претворенный в жизнь свой крестьянский социальный идеал — вольный человек на вольной земле. Правда, на Дону, как и в Запорожье, подлинного равенства вольных людей не было и деление на «дюжих», «домовитых» казаков, «дуков», старшину, с одной стороны, и «голытьбу», «голоту», «нетяг», «серому» — с другой, отражало, как в миниатюре, деление на классы в России или на Украине, но для того чтобы это узреть, понять и почувствовать, вчерашнему крестьянину прежде всего необходимо было сегодня стать казаком. И только тогда, спустя известное время, потомок помещичьего или монастырского крепостного, «хлопа» уже на другой территории и в других условиях — на Дону и Яике, на Тереке и Днепре — продолжал ту борьбу за землю и волю, которую вел его отец, дед, прадед где-то в России или на Украине. Этим и объясняется общность социальных чаяний и стремлений крестьянства и порожденного им рядового, трудового казачества.

В борьбе за волю казачество выступало в своей крестьянской ипостаси, отличаясь от породившего его «мужика» из «Расеи» только тем, что считалось вольным, ревниво, хотя и не всегда успешно, отстаивало свою вольность от покушений со стороны царизма и старшины. Оно было вооружено, имело прочную, традиционную военную организацию и, ведя полную опасностей пограничную жизнь, вырабатывало в себе качества, свойственные его образу жизни: свободолюбие, мужество, независимость, чувство собственного достоинства, инициативу, смелость, настойчивость, складываясь в своего рода профессиональную гвардию трудового народа.

Казаки — не только «бессменная стража на крайних пределах» России, они — «славянские витязи, витязи-мужики, странствующие рыцари русского черного народа».

Но постепенно уходили в прошлое вольности казачества. Не только яицкое, терское, но даже многочисленное и сильное старейшее русское донское казачество все больше подпадало под гнет царских властей и своих старшин. После разгрома восстания Кондратия Булавина Дон притих. С середины XVIII в. правительство усилило организованный нажим на Дон, опираясь на старшину — «домовитых» казаков, превращавшихся в офицерство и чиновничество, награждаемое чинами, званиями и дворянством. Нарождавшееся донское казачье дворянство захватывало земли и угодья, обзаводилось крепостными крестьянами. Землю донского войска разделили на несколько округов, где учреждался сыскной надзор, порученный «верным» казакам: правительство и старшина стремились положить конец бегству на Дон. В казаки стали зачислять беглых только в том случае, если они были «прожиточными». Все казачье население Дона резко отделили от неказаков, обложив их подушной податью, тогда как казаки освобождались от налогов, обязанные государству лишь военной службой. Служба рядового донского казака становилась все обременительней, притеснения со стороны старшин непрерывно возрастали. И снова, как и встарь, «помутился Тихий Дон».

В своих манифестах («ярлыках»), адресованных и донским казакам, и всему народу, он призывал к себе «голутвенных людей», «бесприютных бурлаков» и вообще «всю чернь», обещая им постоять «за старую веру и за чернь», суля казакам облегчение службы.

Одной из форм борьбы донского казачества с крепостнической системой, распространявшей свои порядки на Дои, было уклонение от службы и нарядов и даже бегство. Из беглых казаков, крестьян, работных людей, бурлаков и солдат в землях донского казачества складываются такие же «разбойные», «воровские партии», как в центре России, в Поволжье и т. д. Особенной активностью действий таких казацких «разбойных партий» отличаются 30-е годы XVIII в.

В июле 1737 г. донские казаки Березовской и Малодельской станиц Иван Миренин, Осип Овсов, Иван Шишка и Василий Шаров возглавили отряд «разбойных людей» численностью в 60 человек, состоявший из донских и волжских казаков, беглых крестьян и бурлаков. Старшинским отрядам удалось разгромить отряд. Овсов с 26 товарищами ушел в Россию, где стал нападать на помещичьи усадьбы в Шацком, Козловском и Тамбовском уездах. Отряд Овсова правительственные войска разбили, сам Овсов погиб, но небольшая группа нашла прибежище на реке Медведице, вела себя очень активно и даже распространяла какие-то «ложные письма». Только спустя полтора месяца старшйна разгромила и эту группу.

В мае 1738 г. в Медведицких лесах появились отряды атамана Растегая и Ивашки Журавля, похвалявшиеся идти «на русские поселки» и «разбивать» помещиков. Искоренить «разбои» самих же казаков на Дону оказалось нелегким делом.

В 50–60-х годах «разбоев» на Дону не было, но «отягощения и непорядки» от старшин обусловили «возмущения, побеги и шатости». Среди казаков ходили «возмутительные письма». Казаки жаловались, что их «из лесу с работы не отпускают», что они «оголели и разорились», остается только уйти с Дона, и «все в сомнение пришли».

В 1753 г. на Дон для «секретного следствия» по указу генерал-прокурора был направлен бригадир И. В. Павлов.

Он получил приказ «наискорее забирать» «возмутительные письма», разыскать и арестовать зачинщиков волнений, пресечь «возмущения и шатости». Большинство зачинщиков оказались «люди худого состояния», а некоторые из них, как, например, Подтяжкин, пользовались у властей худой славой как укрыватели беглых. Энергичные действия и жестокость Павлова возымели действие: хотя «казаки все в сомнение пришли», но «шатость» удалось прекратить.

Волнение донских казаков с особой силой вспыхнуло в 1772 г. в связи с требованиями со стороны правительства выслать тысячную команду в действующую армию. Выступление казаков в своих личных целях использовал атаман Войска Донского Ефремов, опасавшийся репрессий со стороны правительства. Когда на Дон приехал с особыми полномочиями генерал Черепов, Ефремов отказался ему повиноваться.

Казачество волновалось, опасаясь «регулярства», т. е. распространения на Дон обязанностей регулярного войска. Поговаривали, что Черепов начнет Дон «делить». Нужно сказать, что выбор кандидатуры Черепова нельзя назвать удачным, даже с точки зрения правительства: Черепов прославился своей жестокостью по отношению к яицким казакам. Казаки кричали: «Это-де не Яицкое — войско Донское!».

Черепова избили, не стали слушать даже Ефремова, выступившего в роли защитника интересов казачества. Казаки укрепляли свои станицы, готовились к сражениям с правительственными войсками. С большим трудом старшинам удалось уговорить казаков принять войсковую грамоту, осуждавшую «бунтовщиков». Черепов приступил к допросам, применяя батоги и розги. В ответ осенью 1772 г. волнение вспыхнуло с новой силой, и лишь события крестьянской войны побудили правительство отказаться от преследования их участников.

Еще в худшем положении оказалось созданное в 30-х годах волжское казачье войско, образованное из переселенных на Царицынскую крепостную линию донских казаков и украинцев, проживавших на Дону.

На Царицынскую линию послали самых бедных казаков. Они голодали, жили в ужасных условиях, в холодных землянках, с трудом находя корм для своих лошадей. С большим трудом осваивали казаки новые места.

В 1770 г. еще одно испытание выпало на долю нищего волжского казачества: правительство переселяло 517 семей волжских казаков в Моздок. Едва успевшие обжиться на Волге казаки должны были бросать все и уезжать в далекие края. Начались волнения.

В 1772 г. беглый крестьянин Федот Иванович Богомолов, проживавший в центре волжского казачества Дубовке и здесь зачислившийся в Московский легион, объявил себя чудесно спасшимся Петром III. Несмотря на то, что Богомолов был совершенно не похож на покойного императора («отменен»), многие признали его таковым — сказывался присущий народу той поры наивный монархизм. Среди волжских казаков еще за год до Богомолова распространился слух, что среди записавшихся в легион находится Петр III. Этим и воспользовался Богомолов. К нему стали сходиться волжские и донские казаки. Вскоре у «Петра Федоровича» — Богомолова появился и «государственный секретарь» — донской казак Спиридон Долотин, записавшийся в легионную команду.

Поводом к волнениям послужила задержка жалованья казакам. Когда казак Буренин потребовал жалованья, офицер Терский ответил ему «обидными словами». Началось восстание. Энергичные действия офицеров и растерянность казаков привели к аресту Богомолова и Долотина, направленных под караулом в Царицын. Но и под арестом Богомолов не смирился и установил связь со своими «доброжелателями» донскими и волжскими казаками Иваном Семенниковым, Иваном Серединцовым, Максимом Семеновым, Фомой Турченковым, приписным Пятиизбенской станицы украинцем Степаном Певчим и др. Заговорщики рассчитывали склонить на свою сторону казацкую пятисотенную команду, горожан и тут же на месте в Царицыне, провозгласить Богомолова императором. Выступление назначили в ночь на 25 июня, но казаки не пришли. Власти узнали о заговоре и Богомолова перевели на гауптвахту. Арестовали и помогавшего ему священника Григорьева. Когда их везли, арестованные обратились к «миру» за помощью. И «миряне» откликнулись. Разобрав лавчонки и шалаши на «дреколья», солдаты, рекруты, «чернь» бросились их выручать. Царицынский комендант полковник Цыплетев приказал открыть огонь. Толпа отхлынула. Восстание, не успев разгореться, было подавлено.

Не зная о событиях в Царицыне, «доброжелатели» Богомолова пытались поднять казаков. Семенников приехал в Трехостровянскую станицу и убеждал казаков двинуться на Царицын, а препятствовавших им старшин уничтожить. Семенникова арестовали, но под давлением казаков вынуждены были освободить. По дороге к Царицыну 2 июля Семенников и Серединцов узнали о переводе Богомолова в неизвестное место и вернулись в Трехостровянскую станицу. Семенникову удалось скрыться. Между тем Степан Певчий действовал весьма энергично в Пятиизбенской станице. Ему удалось многих казаков привести «в сомнение» и привлечь на свою сторону станичного атамана Максима Слепова. Но в станицу направили большой отряд, арестовавший Слепова, Певчего и многих «станишников». Самого Богомолова отправили в Сибирь, но по дороге где-то между Царицыном и Астраханью он умер.

Прошло немного времени и «доброжелатели» Богомолова Певчий, Серединцов и священник Григорьев приняли участие в движении очередного «Петра III» — бежавшего с нерчинской каторги бывшего «разбойного» атамана Григория Рябова. Отпущенные из-под ареста после разгрома отряда Рябова, они позднее признали «Петра III» — Пугачева. Сосланные в Тобольск после поражения восстания Пугачева, они приняли участие в попытке освободить казаков-пугачевцев, за что подверглись мучительному наказанию.

Росли социальные противоречия среди русского казачества на Тереке — терского семейного казачьего войска и гребенских казаков. У богатой казацкой верхушки были свои холопы из числа выкупленных из плена или выменянных у горцев. Вместе с тем в казацких поселках увеличилось число «байдаков», бедных казаков, не имевших коней и не участвовавших в походах. Они служили работниками у богатого казачества. Казакам запрещали перевод из одного войска в другое, а с середины XVIII в. прекратилась выдача казакам паспортов даже для временной отлучки. Рядовое казачество оказалось положенным «в тягло» старшиной. Ревнители старой веры (а таких среди казаков на Тереке было немало) подвергались гонениям. Многие казаки-старообрядцы бежали к своим единоверцам-некрасовцам на Кубань. Так в форму борьбы за «старую веру» облекался социальный протест казачества против наступления на казацкие вольности правительства и официальной православной церкви.

Социальный протест выливался в побеги, причем бежали не только к ушедшим на земли, подвластные Турции, раскольникам-некрасовцам, но и на Дон, Каму, Волгу.

В 1770 г. имели место волнения среди донских казаков, переселенных на территорию моздокского полка и на новом месте оказавшихся в чрезвычайно тяжелом положении.

К середине XVIII в. очень многое изменилось к худшему и в положении рядового яицкого казачества. Давно уже ушли в прошлое те времена, когда казаки считали Яик «золотым донышком с серебряной покрышечкой». Яицкие казаки вели главным образом промысловое хозяйство, занимались рыболовством, скотоводством и добычей соли. Теперь рыбная ловля на Яике и добыча соли в озерах были объявлены государственной монополией. Государство сдавало рыболовные угодья в аренду. На низовьях Яика появились учуги, препятствовавшие рыбе подниматься вверх по течению. Среди арендаторов все больше становилось богачей, нередко из пришлого люда.

Старшина входила в силу. Она скупала у рядовых казаков рыбу, перепродавая ее приезжим купцам, присваивала казенное жалованье, выдававшееся казакам, собирала с них поборы, перекладывала на их плечи всю тяжесть службы, захватила в свои руки суд. Служба казацкая становилась год от года тяжелей. Казаки чувствовали, что надвигалось «регулярство», чего они боялись больше всего. Былым вольностям яицкого казачества приходил конец. Атаманов назначало правительство, Военная коллегия ведала делами Яика, казаки стали подсудны царским судьям и подвергались телесным наказаниям. В результате часто проводимых «чисток» яицкого казачества от беглых многие казаки распрощались со своим казацким состоянием и направлялись в солдаты. На территории Яицкого казачьего войска возводились крепости, а с севера грозил Оренбург с его губернатором, большим гарнизоном, послушным правительству оренбургским казачеством, чиновничеством. Отсюда, из Оренбурга, исходили всяческие «обиды войску» Яицкому. И вот яицкое казачество раскололось на два враждебных лагеря: казаков «войсковой руки», или «непослушную сторону», состоявшую из рядового казачества, и «послушную сторону», старшину, представлявшую собой опору правительства.

Волнения на Яике начались с 1752 г. Будучи атаманом Яицкого войска, Андрей Бородин расхищал деньги, собранные казаками для внесения в качестве арендной платы за рыбные промыслы по Яику, налагал на казаков произвольные поборы, а всех пытавших потребовать от него отчета «яко озорников и людей мятежных» наказывал плетьми. Атаман Сакмарского городка Иван Логинов, действуя из личных побуждений, направил жалобу в Военную коллегию. Присланная на Яик комиссия констатировала факт злоупотреблений, но не склонна была сместить Бородина. Возглавлявший ее генерал-майор Брахвельд выдвинул идею назначить атаманом Яицкого войска какого-нибудь штаб-офицера из Оренбурга. Вторая комиссия, возглавляемая генерал-майором Потаповым и присланная на Яик по жалобе казаков Ульянова и Копеечкина, подала рапорт в Военную коллегию. Военная коллегия сместила Бородина, приняла некоторые решения в пользу казаков, но в то же самое время назначила атаманом Яицкого войска премьер-майора драгунского полка Новокрещенова. Новокрещенов открыто помогал старшине. На жалобы казаков правительство ответило присылкой третьей комиссии во главе с генерал-майором Череповым, действовавшим решительно и жестоко. В 1767 г. атаманом избрали Тамбовцева, на кандидатуре которого сошлись обе группировки казаков. Но Тамбовцев вскоре целиком перешел на сторону старшины. А тяготы казацкой службы росли. Казаки категорически отказывались идти в Московский легион или на службу в Кизляр, перестали в виде протеста косить сено и ловить рыбу, что уже напоминало голодовку заключенных. Правительство отказалось от попыток привлечь казаков к службе в легионе. Но борьба казаков с правительством не прекращалась. В Петербург почти непрерывно ездили с челобитными посланцы «войсковой руки» Иван Портнов, Иван Кирпичников и др.

Решив не привлекать казаков к службе в легионе, правительство не отказалось от своих намерений послать их в Кизляр, и на этой почве имели место стычки вплоть до вооруженных столкновений.

К концу 1771 г. в Яицкий городок был прислан генерал-майор Траубенберг, действовавший быстро и решительно. Но «войсковая сторона» в свою очередь перешла в наступление. 13 января 1772 г. у дома Толкачевых на Кабанкиной улице собрались казаки. Их вожаки во главе с Максимом Шигаевым, Афанасием Перфильевым и вернувшимся из Петербурга Иваном Кирпичниковым совещались в доме. Казаки пытались договориться с капитаном Дурново, возглавлявшим очередную комиссию, направленную на Яик. В ответ Траубенберг приказал открыть огонь из орудий. Более 100 человек погибло, раненых насчитывалось еще больше. В ответ казаки бросились на пушки, перебили расчеты, открыли орудийный и ружейный огонь по правительственным войскам. Траубенберга, Тамбовцева и других старшин убили, Дурново тяжело ранили, более 70 человек старшин, в том числе Мартемьяна Бородина, арестовали.

Утром 14 января, собравшись на казачий круг, восставшие выбрали новых старшин — «поверенных» Трифонова, Лабзенова, Неулыбина, Сенгилевцева, приняли решение о казни «врагов войска» — дьяка Суетина и писаря Июгунова. Восстание носило антикрепостнический характер. Все крепостные богатых казаков были отпущены на волю и многие из них записаны в казаки. Записали в казаки работных людей и поселенцев, проживающих на Яике. У богатых казаков «послушной стороны» восставшие отбирали оружие, деньги, сено. На форпосты Нижнего Яика они направили старшинами А. Чапова, А. Перфильева и С. Фомичихина из числа казаков «непослушной стороны». Казахам и калмыкам были возвращены захваченные у них пленники и скот.

Свои действия казаки «войсковой стороны» считали законными, не чем иным, как исполнением «воли» императрицы. В этом опять-таки сказывался наивный монархизм, присущий крестьянству и казачеству. Казаки во всем обвиняли Траубенберга, Тамбовцева, старшин, о чем и писали 15 января в своей жалобе в Военную коллегию. Пока Военная коллегия рассматривала жалобу, оренбургский губернатор Рейнсдорп действовал. В мае 1772 г. из Рассыпной крепости выступили войска под командованием генерала Фреймана. 28 мая в Яицком городке собрали казачий круг. Большинство казаков настаивало на том, чтобы оказать вооруженное сопротивление и в случае победы двинуться в глубь России, «возмутить помещичьих людей на побег и принимать их в свое войско».

Для предотвращения кровопролития казаки выслали навстречу Фрейману своих представителей: Афанасия Перфильева, Курбетева и Дюбина. Фрейман требовал выдать зачинщиков. «Мы все виновны», — отвечали казаки. Фрейман шел вперед. 3 июня у реки Ембулатовки казаки потерпели поражение — сказалось превосходство правительственных войск в артиллерии и предательская деятельность старшин. Фрейман двигался на Яицкий городок. В городке началось смятение.

7 июня Фрейман вступил в Яицкий городок и назначил комендантом полковника Симонова. Город окружили войска. Всюду стояли пикеты. Войсковой круг был упразднен. Шли аресты. Все тюрьмы и гостиные дворы были переполнены арестованными. Казаки разбегались по степным хуторам. Яицкий городок запустевал. Велось следственное дело о «бунте». В июле 1773 г. приговор был объявлен. 85 человек казаков были биты кнутом, клеймены и с семьями отправлены в Сибирь. На участников восстания наложили огромную контрибуцию. Правительство считало Яик «замиренным». Но это был не эпилог, а пролог народного движения. На Яике уже появился «набеглый царь» — Емельян Иванович Пугачев, будущий предводитель Крестьянской войны.

Раздел II

Борьба господствующих группировок за власть

Лекция 10

Борьба придворных группировок за власть после смерти Петра I. Верховный тайный совет

Глубокой осенью 1724 г. во время наводнения, когда волны разбушевавшейся и вышедшей из берегов Невы заливали Петербург, Петр, по пояс в воде, помогал снимать солдат с бота, севшего на мель у Лахты, и простудился.

Петр еще присутствовал на ассамблеях, на торжествах и празднествах, но уже давно его «точил недуг», и надорванный организм не мог справиться с новым заболеванием. 16 января 1725 г. Петр слег и больше уже не встал. Силы оставляли царя. За несколько часов до смерти, когда он уже потерял дар речи, слабеющей рукой Петр успел написать только два слова: «отдайте все». Но кому он завещал свое дело, кому он передавал российский престол, осталось неизвестным.

Дело царевича Алексея и ранняя смерть сыновей Петра от его второй жены Екатерины заставили Петра установить новый порядок престолонаследия, согласно которому государь мог назначить себе преемника по своему усмотрению. Новый закон («Устав о наследии престола»), изложенный и истолкованный Феофаном Прокоповичем в «Правде воли монаршей во определении наследника державы своей», был обнародован 5 февраля 1722 г.

Закон о престолонаследии предполагал наличие завещания, но Петр не успел составить его при жизни.

28 января 1725 г. Петр скончался. И с этого момента русский престол становится объектом борьбы между различными группировками придворных, в которой огромную роль играет русская гвардия. Начинается время дворцовых переворотов, «темные годины русской истории»[47].

Что представляла собой та полоса дворцовых переворотов, которой ознаменовалась история Российской империи с 1725 по 1762 г. и даже позже (убийство Павла I)?

В трудах В. И. Ленина имеются ценнейшие указания на эволюцию самодержавия в России. Он подчеркивает, что «русское самодержавие XVII века с Боярской думой и боярской аристократией не похоже на самодержавие XVIII века с его бюрократией, служилыми сословиями, с отдельными периодами „просвещенного абсолютизма“»[48], что «монархия XVII века с боярской думой не похожа на чиновничьи-дворянскую монархию XVIII века»[49]. В. И. Ленин определяет русское самодержавие XVIII в. как чиновничье-дворянскую монархию с бюрократией и служилыми сословиями. Создание этой монархии, оформление абсолютизма, истоки которого восходят ко второй половине XVII в., является результатом преобразований в царствование Петра I. Период «просвещенного абсолютизма» в России падает на время Екатерины II, хотя элементы «просвещенного абсолютизма» характерны и для Петра I. Поэтому нельзя говорить об эпохе дворцовых переворотов как о чем-то принципиально отличном от предшествующего и последующего этапа в истории самодержавного строя в России.

Конечно, почти четыре десятилетия, отделяющие смерть Петра от восшествия на престол «преемницы Петра»[50] Екатерины II, представляют особый период в истории Российской империи, период, заключающий все элементы, которыми В. И. Ленин характеризует самодержавие XVIII в. в целом, период, наполненный политическими событиями большой важности. В течение XVIII в. имели место дальнейшая (по сравнению с петровским абсолютизмом) эволюция самодержавия: времена Верховного тайного совета как попытка известного умаления самодержавия в пользу феодальной олигархии, «затейка» «верховников» начала 1730 г., преследовавшая целью поставить у власти феодальную аристократию и путем «кондиций» ограничить монарха, безвременье «бироновщины», когда немецкая придворная камарилья Анны Ивановны оптом и в розницу торговала интересами России, обирала и грабила, угнетала народы Российской империи, наконец восшествие на престол «дщери Петровой» Елизаветы, стремившейся идти по стопам отца и всей своей деятельностью подготовившей расцвет «прав и вольностей дворянских» во времена Екатерины II и ее прославленных «орлов».

В течение всего этого периода шла борьба за власть между отдельными группировками «шляхетства», «верховниками» и «шляхетством», вельможами и рядовым дворянством, между различными группировками придворной знати. Но так как во времена дворцовых переворотов дворянская природа самодержавия не менялась, то «перевороты были до смешного легки, пока речь шла о том, чтобы от одной кучки дворян или феодалов отнять власть и отдать другой»[51].

Борьба за власть между различными группировками господствующего класса феодалов не могла существенно изменить ни природу самодержавия, ни формы политической жизни общества (т. е. тех же феодальных верхов) России. Таково политическое значение дворцовых переворотов в истории России.

Не успел смежить веки первый русский император, как вопрос о том, кто наследует его престол, стал предметом горячих споров. Давно уже при дворце сложились две группировки правящей знати. Одна состояла из вельмож, хотя и титулованных, но в большей своей части не родовитых, не знатного происхождения. Своими титулами и чинами, своим богатством и влиянием, своим местом в обществе, короче говоря, всем они были обязаны Петру. Вместе с ним они шли от Нарвы к Полтаве, от Полтавы к Ништадтскому миру, вместе с ним они учреждали бомбардирские школы и Морскую академию, ездили за рубеж, заседали в коллегиях, «присутствовали» в Сенате. Среди этих вельмож — Александр Данилович Меншиков и Петр Андреевич Толстой, Гаврила Иванович Головкин и Федор Матвеевич Апраксин, Павел Иванович Ягужинский и Иван Иванович Бутурлин.

Вторая группировка знати, представленная Голицыными во главе с Дмитрием Михайловичем, Долгорукими, Никитой Ивановичем Репниным и другими, состояла из вельмож, отцы и деды которых составляли ту самую боярскую аристократию, которая заседала в боярской думе в царствование деда и отца Петра I, Михаила Федоровича и «Тишайшего» — Алексея Михайловича и правила русской землей по привычному правилу: «Царь указал, а бояре приговорили». Они были далеки от того, чтобы, подобно Хованским и Соковниным, таким же представителям боярской знати Московской Руси XVII в., как и их отцы и деды, цепляться за ветхозаветную старину; они понимали, что колесо истории повернуть вспять не удастся, да и незачем. Поэтому обученные Петром жить «с маниру немецкому», одетые в новое платье европейского покроя, с обритыми бородами и в париках, они не только не были чужды петровским нововведениям, но сами проводили их.

Если вельможи, составлявшие первую группировку придворной знати, отчетливо сознавали, что своими титулами «светлейшего князя» или «графа», своей «недвижимой собственностью», своей карьерой они обязаны Петру, петровским порядкам, в основе которых лежал дух «Табели о рангах», то знать, входившая в состав второй группировки, считала свое право управлять Россией наследственным, завещанным отцами вместе с вотчинами правом, основанном на «породе» и передаваемом из поколения в поколение опыте «службы государевой».

Первые были порождением ими же проводимых реформ, вторые — и без петровских реформ, если бы все оставалось в том же положении, что и во времена «Тишайшего», — правили бы русской землей. Если для первых основой их положения в правящих кругах была милость самодержца, который, выражаясь старой русской пословицей времен Московского царства, «из грязи может сделать князя», то вторые считали себя в праве занимать свои посты и владеть своими богатствами в силу одного лишь происхождения. Эта феодальная аристократия с презрением смотрела на таких, как Меншиков, сделавшего карьеру от царского денщика до светлейшего князя, петербургского губернатора и президента Военной коллегии, не говоря уже о выскочках «породы самой подлой», куда «ниже шляхетства», которым «Табель о рангах» открывала доступ к высоким чинам, должностям и в ряды привилегированного дворянского сословия. Если бы это было в силах Голицыных, Долгоруких и им подобных, то ни Меншиков, ни Толстой, а тем более Ягужинский никогда не стояли бы у власти. Вполне естественно, что последние, в свою очередь, ненавидели «бояр», апеллировали к Петру, а после смерти государя — к памяти Петра, решительно отстаивали завоеванные при Петре позиции. Они считали себя законными и монопольными продолжателями дела Петра, «птенцами» его «гнезда», его ближайшими помощниками и сподвижниками, ревниво отстаивая это право и чувствуя свою силу, заключающуюся в том, что их имена связаны с именем самого Петра.

Смерть Петра, даже больше того, приближение его кончины вызвала столкновение и борьбу этих двух группировок правящей верхушки. Спор разгорелся по вопросу о наследнике Петра… В покоях дворца, где умирал творец закона о престолонаследии, началось усиленное обсуждение духа и буквы этого закона. Сопоставляя его с указом о единонаследии, говорили о возможном наследовании престола (при отсутствии сыновей) дочерьми. В данном случае наследницей престола становилась старшая дочь Петра Анна. Но она еще в 1724 г. и за себя, и за мужа, и за свое потомство отказалась от притязаний на русский трон. Следовательно, престол должен был перейти ко второй дочери Петра Елизавете. Меньше всего прав на престол и по старым русским обычаям, и по указу о единонаследии, который мог считаться аналогом указа о престолонаследии, имела вдова Петра Екатерина. Но ее кандидатуру выдвинули и упорно отстаивали неродовитые вельможи: Меншиков, Толстой, Апраксин и др. Для них она была своим человеком, прошедшим сложный путь от служанки пастора Глюка до императрицы, путь, во многом напоминавший их собственный, являясь символом той петровской породы, которая сделала их вельможами.

«Тотчас по оной печальной ведомости (о кончине Петра. — В. М.) сенаторы вси, и от Синода четыре персоны, сколько на тот час во дворце ночевало, а кроме тех и генералитет, и нецыи из знатнейшего шляхетства в едину комнату в палатах собрались, и прежде всего о наследнице произошло слово».

Сторонники восшествия на престол Екатерины, и в первую очередь Петр Толстой, доказывали ее права, ссылаясь на то, что коронацией Екатерины в 1724 г. Петр как бы наметил ее себе в преемники. Кто-то «вспомнил» о том, что Петр «четырем из министров, двоим из Синода персонам» якобы говорил, что хочет передать престол жене, чтобы «всякая вина мятежей и смущений благовременнее пресечена быть могла бы». Один за другим находились аргументы в пользу Екатерины.

Но противники Екатерины и ее друзей были не менее активны. Дмитрий Михайлович Голицын и другие знатные вельможи выдвигали на престол малолетнего сына казненного Алексея Петровича Петра. Они рассчитывали превратить беспомощного мальчика в марионетку, править так, как им хотелось, отстранив от управления Меншикова, Толстого и других неродовитых вельмож. Для этого можно было использовать и «дело» царевича Алексея, обернув его против таких ярых врагов царевича, как Меншиков и Толстой.

Споры шли, шло и время. Но пока в словесном диспуте оттачивали оружие красноречия Толстой, с одной, и Голицын, с другой стороны, Меншиков действовал. Приведенные им к смертному одру Петра офицеры гвардейских полков попрощались со своим «полковником» а оттуда прямо отправились в покои к «полковнице» Екатерине для того, чтобы, возбужденно, прерывая друг друга, поклясться ей в верности, в том, что, пока они, гвардейцы, живы, на престоле российском будет она, делившая с их «полковником», да и с ними, радости и невзгоды, «ломавшая» походы и осушавшая за здоровье гвардейцев не один бокал вина.

Екатерина не была пассивным зрителем происходящих событий. Когда стала очевидной близкая кончина Петра, она поручила Меншикову и Толстому действовать в ее, а следовательно, и в их интересах. Почти полтора года не получавший жалованья петербургский гарнизон и другие полки получили, наконец, деньги, обещаны были и другие денежные выдачи, войска возвращались с работ на отдых и т. п. Но прежде всего Екатерина стремилась укрепить свои связи с гвардией — гвардии предстояло сказать решающее слово.

Еще во времена Петра гвардия, детище Петра, играла особую роль в политической жизни страны. Гвардейские полки были не только ядром созданной им регулярной национальной армии; они были душой дворянства, его цветом, его авангардом.

Ревностные поборники нововведений, гвардейцы из наиболее видных и влиятельных дворянских семей, были опорой и надеждой Петра. Беззаветно преданные делу своего «полковника», гвардейцы казались Петру способными решать любые, самые важные государственные дела, официально выходившие далеко за пределы их компетенции. Полицейско-политическая служба и надзор за губернаторами и даже «господами сенат», розыск и суд по делу царевича Алексея и прием иностранных представителей, выполнение дипломатических заданий и рекрутский набор, — все это поручалось гвардейским офицерам и солдатам. Поручив какое-либо дело гвардейцу, Петр успокаивался, будучи убежден в том, что гвардеец «все умеит». И вот теперь эти всезнающие и всемогущие гвардейцы — передовой отряд русского дворянства — стали решать судьбу русского престола так же, как некогда они решали задачи, поставленные Петром.

В зал дворца, где собрались сенаторы, генералитет и духовенство из Синода, начинают проникать один за другим гвардейские офицеры. Они внимательно слушают Толстого, который доказывает права Екатерины на престол, а когда говорят сторонники Петра Алексеевича, из их рядов раздаются угрозы в адрес «бояр», которым они грозятся «разбить головы», если они хоть пальцем тронут Екатерину, «матушку». Через некоторое время командир Семеновского полка Иван Иванович Бутурлин привел ко дворцу оба гвардейских полка, с барабанным боем выстроившихся под ружье. Когда фельдмаршал Никита Иванович Репнин спросил, по чьему приказу приведены полки, Бутурлин внушительно ответил, что они пришли сюда по приказу императрицы, которой все должны подчиняться, «не исключая и тебя».

Демонстрация гвардейцев сделала свое дело. Сперва согласился признать Екатерину законной наследницей Репнин, за ним, когда выяснили окончательно у статс-секретаря Макарова, что никакого завещания Петр не оставил, и другие вельможи.

Вопрос о преемнике был решен еще до кончины Петра. Решив его, знать отправилась в комнату, где Екатерина закрыла глаза скончавшемуся супругу, а через некоторое время в зале из уст Апраксина она узнала о своем избрании на престол.

Так в верхах решался вопрос о судьбах русского престола. Победила группа неродовитых вельмож, сподвижников Петра.

Как же реагировали на смерть Петра в широких массах народа?

Екатерина и ее ближайшее окружение боялись проявления недовольства со стороны народа. Классовая борьба в царствование Петра I не прекращалась: она то разгоралась, когда поднималась мятежная Астрахань и «гулял» по Дону Кондратий Булавин, то затихала, но не было ни одного года, когда бы в том или ином городе, в том или ином уголке русской земли не раздавались бы «поносные речи» на государя, вельмож да бояр, не скрипели бы дыбы и не свистал кнут, вырывая у «бунтовщиков» признание. Опасались, что и на этот раз может вспыхнуть мятеж. Боялись «шалостей». Вот почему ночью 28 января по петербургским «першпективам» и улицам ходили отряды пехоты, получившие приказ пресекать всякие волнения, вдвое была усилена стража.

В эти тревожные для Екатерины дни и часы то там, то тут арестовывали простых людей, которые отказывались присягать императрице-иноземке, напустившей «порчу» на своего супруга. Поговаривали о том, что царь «вручил свое государство нехристианскому роду». Русские люди видели, как в последнее время иноземцы проникают к кормилу правления, и это побуждало действовать против иностранцев в памятную январскую ночь. Поговаривали о том, что на петербургских улицах нападают на иноземцев, сводя с ними счеты за «притеснения» и «гордыню», и даже такие влиятельные иноземцы, как Остерман и Ягужинский, готовились к отъезду из России. Дегтярных дел мастер говорил, что придет настоящий царь Петр и начнется на Руси новая жизнь. Говорили о жестокости царя Петра к народу, о том, как прежде «всю землю вязали бояре», так и теперь мучают «черных людишек». Так народные массы — работные люди, «черный люд» городов, крестьяне реагировали на тяготы, падавшие на их плечи во времена царствования Петра.

В народе было неспокойно. Особенно опасались «шалостей» в Москве. Но принятые правительством меры не дали народному недовольству вылиться в формы, более отчетливые и опасные для дворянской верхушки.

Через несколько дней после воцарения Екатерины стали готовиться к похоронам Петра. 8 марта пышная процессия следовала за гробом первого русского императора. Тело Петра переносили в Петропавловский собор, в ту самую Петропавловскую крепость, которая должна была стать оплотом России на берегах Невы и цитаделью новой столицы.

С кафедры собора Феофан Прокопович произнес речь, короткую и выразительную: «Что се есть? До чего дожили мы, о россияне! Что видим? Что делаем? Петра Великого погребаем». «Оставил нас, — продолжал он, — но не нищих и убогих; безмерное богатство силы и славы его, которое… делами его означилося, при нас есть. Какову он Россию свою сделал, такова и будет, сделал добрым любимую, — любима и будет; сделал врагам страшною, — страшна и будет; сделал на весь мир славною, — славная и быти не перестанет».

Вступив на престол, Екатерина продолжала осыпать «милостями» гвардейцев. Она еще носила траур, не позволявший ей присутствовать на свадьбе дочери Анны, выходившей замуж за герцога Голштинского, как уже явилась на парад, пила за здоровье гвардейцев, восторженно встретивших свою «полковницу», раздала жалованье, повысила в чинах. С течением времени всем стало ясно, что управлять она не может, не будет и не собирается, а развлечения ее в саду Летнего дворца с лицами, находящимися при дворе, в первую очередь с гвардейцами, когда, как во времена Петра, в воздухе пахло вином и «угощались оным до изумления», продолжавшиеся до 4–5 часов утра, отнимали у нее все время. Естественно, что за спиной Екатерины стояли вельможи, вначале фактически правившие за нее, а затем и юридически закрепившие за собой верховную власть в стране.

Среди сановных вельмож не было единства. Каждый хотел власти, каждый стремился к обогащению, славе, почету. Все опасались «светлейшего». Боялись, что этот «всесильный Голиаф», как называли Меншикова, пользуясь своим влиянием на императрицу, станет у кормила правления, а других вельмож, познатней и породовитей его, отодвинет на задний план. Опасались «всесильного Голиафа» не только вельможи, но и дворянство, шляхетство. Еще стоял в Петропавловском соборе гроб Петра, а уже Ягужинский обращался к праху императора громко, чтобы все слышали, жалуясь на «обиды» со стороны Меншикова. Сплачивались влиятельные Голицыны, один из которых, Михаил Михайлович, командовавший войсками, расположенными на Украине, казался особенно опасным для Екатерины и Меншикова. Меншиков открыто третировал Сенат, а сенаторы в ответ на это отказывались собираться. В такой обстановке действовал умный и энергичный Петр Андреевич Толстой, добившийся согласия Меншикова, Апраксина, Головкина, Голицына и Екатерины (роль которой в этом деле фактически сводилась к нулю) на учреждение Верховного тайного совета. 8 февраля 1726 г. Екатерина подписала указ о его учреждении. Указ гласил, что «за благо мы рассудили и повелели с нынешнего времени при дворе нашем как для внешних, так и для внутренних государственных важных дел учредить Тайный совет…» В состав Верховного тайного совета указом 8 февраля вводились Александр Данилович Меншиков, Федор Матвеевич Апраксин, Гаврила Иванович Головкин, Петр Андреевич Толстой, Дмитрий Михайлович Голицын и Андрей Иванович Остерман.

Через некоторое время члены Верховного тайного совета подали Екатерине «мнение не в указ о новом учрежденном Тайном совете», которое устанавливало права и функции этого нового высшего правительствующего органа. «Мнение не в указ» предполагало, что все важнейшие решения принимаются только Верховным тайным советом, любой императорский указ заканчивается выразительной фразой «дан в Тайном совете», бумаги, идущие на имя императрицы, снабжаются также не менее выразительной надписью «к поданию в Тайном совете», внешняя политика, армия и флот находятся в ведении Верховного тайного совета, равным образом как и коллегии, их возглавляющие. Сенат, естественно, теряет не только былое свое значение высшего органа в сложной и громоздкой бюрократической машине Российской империи, но и титул «правительствующего». «Мнение не в указ» стало для Екатерины указом: она со всем согласилась, кое-что только оговорив. Созданный «при боку государыни», Верховный тайный совет лишь милостиво считался с нею. Так фактически в руках «верховников» сосредоточилась вся власть, а правительствующий Сенат, оплот сенаторской оппозиции Меншикову и его окружению, став просто «высоким», надолго потерял свое значение, не перестав быть средоточием оппозиции «верховникам».

Обращает на себя внимание состав Верховного тайного совета, он целиком отражает то соотношение сил, которое сложилось в правительственных кругах. Большая часть членов Верховного тайного совета, а именно четыре из шести — Меншиков, Апраксин, Головкин и Толстой, принадлежала к той неродовитой знати или примыкала к ней, как Головкин, которая выдвинулась на первый план при Петре и благодаря ему заняла руководящие посты в управлении государством, стала богатой, знатной, влиятельной. Родовитая знать была представлена одним Дмитрием Михайловичем Голицыным. И, наконец, особняком стоит Генрих Иоганович Остерман, немец из Вестфалии ставший в России Андреем Ивановичем, интриган, беспринципный карьерист, готовый служить кому угодно и как угодно, энергичный и деятельный бюрократ, покорный исполнитель царских повелений при Петре и правитель Российской империи при Анне Ивановне, «лукавый царедворец», благополучно переживший не один дворцовый переворот. Его появление в составе Верховного тайного совета предвещает то время, когда вслед за кончиной Петра, которого «заморские» авантюристы, смотревшие на Россию как на кормушку, хотя они и были приглашены в далекую Московию именно им, боялись и не решались действовать открыто, на русском престоле оказались его бездарные преемники, и «напасть немецкая» развернулась во всю, проникнув во все поры Российского государства. Таким образом, состав Верховного тайного совета при Екатерине I в феврале 1726 г. отражал победу петровских питомцев и их опоры и «надёжы» — гвардейцев в январе 1725 г.

Но править Россией они собирались совсем не так, как Петр. Верховный тайный совет представлял собой кучку аристократе (а «верховники» действительно были феодальной аристократией, все без исключения, независимо от того, кем были их отцы и деды в Московском государстве), стремившихся сообща, маленькой, но могущественной и влиятельной группой править Российской империей в личных интересах.

Конечно, включение в состав Верховного тайного совета Дмитрия Михайловича Голицына отнюдь не означало его примирения с мыслью о том, что он, Гедиминович, имеет такое же право и основание править страной, как и царский денщик Меншиков, «худородный» Апраксин и др. Придет время, и противоречия между «верховниками», т. е. те же противоречия между родовитой и неродовитой знатью, которые вылились в события у гроба Петра, найдут отражение и в деятельности самого Верховного тайного совета.

И суд «верховников» над реформами Петра I был скор и суров. Началась ломка государственных органов, созданных Петром. Ранее говорилось, как «верховники» поступили с Сенатом, отняв у него не только былые права и функции, но и титул «правительствующего», лишив даже особой сенатской роты, которой он распоряжался. Упразднена была должность генерал-прокурора. Ссылаясь на дороговизну содержания государственного аппарата, на то, что Петр I учредил «во множестве правителей и канцелярий», а это привело «к великой тягости народной», на колоссальный дефицит государственного бюджета, завещанный Петром своим преемникам, на трудность, даже вернее невозможность взыскать с разоренных плательщиков подушную подать, накопившуюся за несколько лет недоимку, «верховники» принялись закрывать петровские канцелярии, преобразовывать и ликвидировать созданные Петром учреждения. Особенно пострадали те петровские коллегии, «коим надлежало» ведать промышленностью: Берг и Мануфактур. Выдвинув на первый план Коммерц-коллегию, что диктовалось прежде всего интересами феодальной аристократии, финансовыми трудностями, нажимом со стороны иностранных купцов и дипломатов, «верховники» низвели первые две до уровня второстепенных канцелярий. Впоследствии они были слиты с Коммерц-коллегией. Коллегиальность управления, введенная Петром и сыгравшая определенную положительную роль, отходит на задний план, уступая место единоначалию.

Ликвидация Главного магистрата и подчинение органов городского самоуправления — ратуш и городских магистратов губернаторам и воеводам больно ударило по интересам горожан.

Учрежденная в 1727 г. для «правежа доимок» Доимочная канцелярия беспощадным выколачиванием недоимок снискала себе худую славу в народе, а Канцелярия конфискаций, ведавшая имениями, конфискованными за политические преступления их владельцев, «поносные речи» и т. п., наводила ужас на дворян.

Верховный тайный совет стремился подчинить и держать в своих руках нити управления сложным и громоздким государственным аппаратом, который он хотел упростить и удешевить, сокращая число учреждений и чиновников.

При Петре II «верховники» пытались восстановить патриаршество и прочили в патриархи архиепископа ростовского Георгия Дашкова. Поэтому реакционное духовенство поддерживало «верховников». Поговаривали даже о законных правах на престол первой супруги Петра и яростного врага всего его дела постриженной в монахини Евдокии Лопухиной.

Все эти мероприятия «верховников» подрывали устои петровского абсолютизма, заменяли принцип коллегиального управления принципом единоначалия, специфика которого заключалась в том, что он должен был служить интересам олигархов. Это тем более понятно, если учесть, что во времена царствования Петра II состав Верховного тайного совета резко изменился и решающую роль в нем играли Голицыны и Долгорукие, т. е. сыновья и внуки тех представителей боярской аристократии, которые правили государством при первых Романовых.

В то же самое время «верховники» проводили политику укрепления централизованного начала на местах, в губерниях и уездах. Начиная с 1728 г. («Наказ губернаторам и воеводам», 12 сентября 1728 г.) была введена новая система организации власти на местах. Созданное при Петре I трехстепенное деление: губерния, провинция, уезд (вместо дистрикта) — осталось, но вся власть в губернии сосредоточилась в руках губернатора и губернской канцелярии. Губернская канцелярия, возглавляемая губернатором, имела функции и административные, и судебные, и финансовые, и хозяйственные. В провинциях и уездах действовали всесильные воеводы со своими канцеляриями — полновластные хозяева, обладавшие всеми правами и выполняющие все функции государственной власти.

Надо подчеркнуть, что все ссылки «верховников» на необходимость ломки петровских учреждений, обусловленной тяжелым состоянием бюджета страны, не могут скрыть от глаз то обстоятельство, что подлинным содержанием их действий в этом направлении является стремление закрепить за собой власть и установить олигархический, аристократический образ правления.

Действия «верховников» не могли не вызвать недовольства и тех представителей правящей знати, которые были ими обойдены, не попали не только в состав Верховного тайного совета, но и в число лиц, близких к нему, и среди обиженного и оскорбленного генералитета и сенаторов, и среди шляхетства. Это последнее убеждалось, что худшие его опасения осуществились. Не один «всесильный Голиаф» — Ментиков, а целых шесть таких «голиафов» в лице «верховников» сели им на шею. Они — вельможи, правители, знать, плотной стеной окружившие престол и отстранившие от него рядовое дворянство, свысока смотрели на дворян и в свою среду, в свою семью не пускали рядовых дворян.

При государе Петре Алексеевиче такой рядовой дворянин мог рассчитывать обратить на себя внимание, выдвинуться, стать приближенным царя, сделать карьеру не хуже, чем сам «светлейший»; во времена Верховного тайного совета нечего было и мечтать об этом. Больше того, «верховники» больно ударили по интересам дворянства, возложив ответственность за сбор подушной подати с крестьян на самих помещиков. Таков был смысл указа 24 февраля 1727 г., гласившего, что «ту положенную на них подать сами помещики, а в небытность их прикащики и старосты и выборные платить принуждены будут». Правда, этот же указ, возлагавший материальную ответственность за сбор подушной подати с крестьян на дворян, значительно усиливал власть последних над крестьянами.

Тенденция превращения помещика не только в хозяина, барина, но и в государя, поскольку государство передавало ему в известной области (финансово-налоговой) свои функции, непрерывно усиливается, пока, наконец, в царствование Екатерины II помещик не станет полным «государем» по отношению к «подданным» — крестьянам. Но все это лишь в перспективе, а пока что реальной была ответственность помещика за сбор подушный.

Естественно, что недовольство «верховниками» росло. Их ненавидел Ягужинский, генерал-прокурор петровской поры, «всевидящее око государя», отброшенный «верховниками» куда-то на задворки политической жизни двора, Матвеев, Мусин-Пушкин и другие видные государственные деятели, которые никак не могли примириться с тем, что правят не они, а кто-то другой. Многочисленные сенаторы открыто враждовали с «верховниками». Тяготилось государственной службой дворянство. Оно видело, что послабления в службе ждать от «верховников» нечего, а тягот прибавлялось, да к тому же олигархи все больше отстраняли шляхетство от престола. Вот почему среди дворян растет недовольство Верховным тайным советом; в застенках тайной полиции пытают то каких-то неосторожных болтунов из офицеров, то двух знатных дам, «привезенных из Москвы в кандалах», то где-нибудь в церкви священник провозгласит здравие Петра Алексеевича (внука Петра I), то наказывают, привязав к столбам, «дерзкого», написавшего пасквиль на императрицу. По столице распространялись «подметные письма». Их было так много, что правительство вынуждено было издавать строгие указы и выпускать от имени Верховного тайного совета специальные воззвания. Составители «подметных писем» выступали против «верховников» и Екатерины и высказывали сомнение в ее правах на престол. Вот почему воззвания Верховного тайного совета, выпущенные 24 февраля и 21 апреля 1726 г., сопровождались опубликованием «Правды воли монаршей» Феофана Прокоповича, в которой доказывалась логичность и законность петровского указа о престолонаследии. «Верховники» надеялись своим провокационным воззванием к «простосердечному читателю» обнаружить авторов «подметных писем». В своих обращениях «верховники» обещали 2 тыс. рублей тому, кто укажет составителей так напугавших правительственные круги «подметных писем», при этом объявлялось, что деньги, предназначенные для награды, будут положены в фонари: 1 тыс. рублей в фонарь у Троицкой церкви и 1 тыс. рублей в фонарь у церкви Исаакия.

Но в дураках оказались «верховники», а не «простосердечные читатели», которые прекрасно понимали, что история с деньгами — ловушка и где-то у фонаря алчного доносчика ждет караул. Поэтому они никак не реагировали на призывы Верховного тайного совета.

Издание указов «о наказании за непристойные и противные разговоры против императорского величества» не достигали цели, пасквили и «подметные письма» продолжали ходить по Петербургу.

И пасквили, и «подметные письма» исходили не от широких народных масс. Не случайно Меншиков видел в них происки своих врагов и врагов «верховников» вообще. Но из этого вовсе не следует, что простой ремесленный и работный люд, мелкое купечество и прочие «разных чинов люди» оставались инертными, попугав Екатерину в памятную ей январскую ночь.

Опасались поджогов с политической целью, боялись «прелестных писем» и действий со стороны ревнителей «старой веры» — раскольников, «ревность» которых «старой вере» и старым порядкам была тем более опасна, что народ «породы самой подлой» свято верил в то, что в старину жилось и дышалось легче.

Вот почему пошел на казнь несовершеннолетний сын солдатский Аристов, обвиненный в поджоге, а Военная коллегия, возглавляемая Меншиковым, издала указ, строго преследовавший ношение бороды и платья русского покроя в Петербурге; вот почему в апреле 1726 г. был учрежден отряд телохранителей Екатерины в количестве 73 человек, положивший начало кавалергардам.

В столице империи было неспокойно. Было отчего прийти в отчаяние начальнику Преображенской канцелярии — тайной полиции тех времен — Ивану Федоровичу Ромодановскому, сыну «князя-кесаря», возглавлявшего в свое время Преображенский приказ.

И пока заседал то в «апартаментах Иностранной коллегии», то в «Летнем его императорского величества дворе», то в домах у Головкина или Меншикова Верховный тайный совет, и гвардейских казармах и в домах петербургской знати и дворян говорили о «верховниках» «поносные слова», обсуждали вопрос о том, как бы положить конец их владычеству, и пили за здоровье маленького великого князя Петра Алексеевича.

Лекция 11

«Затейка верховников» и борьба шляхетских группировок в 1730 г.

6 мая 1727 г. Екатерина I скончалась. Снова встал неразрешенный вопрос о наследнике престола. Вокруг него еще при жизни императрицы шла борьба двух группировок «верховников». Екатерина и Меншиков хотели, чтобы престол перешел к Елизавете, большинство же считало, что законным наследником является только внук Петра великий князь Петр Алексеевич. Спор затягивался. Его пытались решить по-всякому. Остерман предлагал женить двенадцатилетнего Петра на его семнадцатилетней тетушке Елизавете. Незадолго до своей кончины Екатерина составила завещание («тестамент»), отменивший указ Петра I о престолонаследнии. Завещание устанавливало такой порядок наследования престола: Петр Алексеевич, Анна и Елизавета Петровны и Наталья Алексеевна, сестра Петра.

7 мая на престол вступил Петр II Алексеевич.

Завещание Екатерины являлось результатом соглашения между Меншиковым и Остерманом — Андрей Иванович «входил в силу». Меншиков вел азартную, но опасную игру и упорно шел к намеченной цели, «всесильный Голиаф» стремился единолично управлять государством. За кого и как — должно было подсказать время. Он убрал со своего пути наиболее опасного соперника, умного и деятельного Толстого, сосланного в далекий Соловецкий монастырь, а Остерман казался ему не опасным. Пока еще Остерман производил впечатление ревностного служаки, без которого трудно обойтись, всезнающего и трудолюбивого, того самого «немца», на которого со времени Петра I стали смотреть как на человека, который «все умеит».

И у Меншикова родился план: прибрать к рукам юного царя, женив его на своей дочери Марии. Меншиков устраняет Анну Петровну, вынужденную вместе с мужем уехать в Голштинию. Но в борьбе за власть «светлейший» просчитался. Когда-то он был фактически лидером или уже во всяком случае наиболее влиятельным и могущественным членом группировки неродовитых вельмож. В погоне за властью он лишился поддержки таких, как Толстой; других не стало; отошел от дел и вскоре скончался Апраксин. Изменился состав Верховного тайного совета. При помощи Меншикова в его состав вошел Алексей Григорьевич Долгорукий, за спиной которого стояла многочисленная фамилия Долгоруких, людей богатых, влиятельных, знатных, деятельных и властолюбивых. Дмитрий Михайлович Голицын, стоявший головой выше Долгорукого, тем не менее опирался на него. На их сторону перешли Остерман и Головкин. Меншиков оставался в опасном одиночестве.

Зная это, он форсировал события. На гвардию Меншиков уже не мог положиться. Гвардия отражала настроения дворянства, а оно было против «верховников» даже в том случае, если им, «верховником», выступал такой в свое время близкий дворянству и гвардии человек, как Меншиков. Пока еще гвардия не доросла до открытого противопоставления себя «верховникам», как это будет позднее, через три года, но сажать себе на шею Меншикова она не была расположена. Кроме того, у гвардии были и другие любимцы, в частности Михаил Михайлович Голицын. Был смысл поддерживать Меншикова в январе 1725 г., когда он и Екатерина, казалось бы, олицетворяли дело Петра I, милое сердцу гвардии, и были гарантами продолжения дела «полковника». Когда же стало ясно, к чему клонят «верховники», гвардейцы совершено справедливо не видели для себя особой разницы между Меншиковым и Голицыным. И Меншиков должен был рассчитывать на себя и только на себя. Достигнув высшей власти, он теперь стремился удержать ее, что в условиях нараставшей оппозиции было делом нелегким. Для этого надо было завоевать Петра.

И Меншиков начинает действовать. Прежде всего он поставил царя под неусыпный контроль, взяв на себя роль воспитателя, хотя формально главным воспитателем Петра числился Остерман. Для этого Меншиков перевез Петра с Адмиралтейской части, из Летнего дворца, где первое время жил Петр, в свой дом на Васильевском острове, который велено было называть Преображенским.

Здесь 25 мая было провозглашено обручение Петра с княжной Марией Александровной Меншиковой. Но расчет Меншикова не оправдался. Летом 1727 г. он тяжело заболел. Этим воспользовались его противники и соперники. Родовитая знать, Голицыны и Долгорукие, перешла в решительное наступление. Один из Долгоруких, молодой князь Иван Алексеевич, вошел в доверие к Петру, заслужил его расположение организацией охотничьих развлечений, до которых тот был большой любитель, пирушек и игр; когда Меншиков выздоровел, то оказалось, что Петр его не слушает и не признает и не только не считает «отцом», как писал в своих письмах к Петру Меншиков, но врагом. Все попытки Меншикова примириться с Петром ни к чему не привели. «Я покажу, кто император: я или Меншиков», — заявил Петр. Проведя лето под Петербургом, Петр II в начале сентября вернулся в Петербург, но уже не в дом Меншикова, а в Летний дворец, куда были привезены и его вещи, до той поры находившиеся в доме Меншикова на Васильевском острове.

6 сентября Петр II объявил указ Верховному тайному совету, подчеркнув свое единодержавие. 7 сентября он «непочтительно» встретил свою «невесту» Меншикову, а на следующий день утром гвардии майор Семен Салтыков арестовал Меншикова. Карьера «светлейшего» кончилась. Ораниенбург (Раненбург) — дальнее имение, а затем заброшенный в глубь сибирской тайги Березов — последние этапы жизненного пути некогда всесильного Меншикова. Здесь, в Березовке, Меншиков и умер в 1729 г.

При Петре II продолжалась ломка петровской государственной системы, и основные «деяния» Верховного тайного совета, направленные на ликвидацию созданного Петром I, были совершены именно в царствование императора Петра II, в 1727–1730 гг.

Прежде всего следует коснуться экономической политики Верховного тайного совета. Превращение России в морскую державу в результате победоносного окончания Северной войны, присоединение Прибалтики, создание Петербурга с его портом — все это имело очень большое значение для развития внешней торговли России. Покровительствуя торговле и купечеству, Петр I одновременно регламентировал и направлял деятельность купечества, насаждая промышленность, привлекая в нее купеческий капитал льготами и понуждая силой. Петр широко развертывал систему меркантилизма, покровительствуя вывозу промышленных изделий. Стремясь создать в России «сразу торговлю и промышленность», он мечтал о том, чтобы «не покупать мундиру заморского». С этой целью Петр I привлекал к промышленной деятельности купцов. Зная косность русского купечества, он вынужден был прибегать не только к поощрительным, но и к принудительным мерам: «буде волею не похотят, хотя в неволю». «Хотя что добро и надобно, а новое дело, — писал он, — то наши люди без принуждения не сделают».

И петровская торгово-промышленная политика дала весьма положительные результаты. Подводя итоги своей деятельности в этом направлении, Петр говорил: «Не все ль неволей сделано, а уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел».

Верховный тайный совет произвел изменения в торговой и промышленной политике. «Верховники» не стремились к расширению самостоятельной внешней торговли России, не смогли и не собирались отстаивать интересы русской торговли, на которые покушалась Англия, ликвидировали консульства и торговые агентства в Испании и Франции, с которыми Петр стремился, и не без успеха, завязать торговые сношения. Идя навстречу голландским купцам, Верховный тайный совет разрешил им ездить для торговли «во все порты Российского государства, також к городу Архангельскому, куды похотят».

При этом интересно отметить, что в мае 1726 г. Екатерина заступилась за «парадиз» своего супруга, потребовав, чтобы точно было установлено, какие товары пойдут в Петербург, а какие в Архангельск; она не хотела, «чтобы все купечество снова обратилось к одному городу Архангельскому, а здешнее остановилось».

Но такой прыти ей стало ненадолго, и уже 31 октября было решено в Верховном тайном совете о свободном «у города Архангельского по-прежнему торге и о тарифе», а в декабре в Архангельск уже спешил курьер, посланный Меншиковым, сообщить, что с 1727 г. «торговать всем» позволено «невозбранно».

Созданный Петром I петербургский порт, игравший огромную роль во внешней торговле России, был предметом его постоянных забот. Начиная с 1713 г. рядом решительных мероприятий он переключал внешнюю торговлю с Белого моря, из Архангельска, на Балтику, в Петербург. Строились Ладожский и Вышневолоцкий каналы, труды Миниха и Сердюкова «радовали сердце» Петра, спускались на воду новые, совершенные типы торговых судов. И с 1718 г. почти весь поток товаров, предназначенных для экспорта, устремился в петербургский порт. «Верховники» возрождали Архангельск. Действия их в этом направлении, равно как и в целом ряде других случаев, когда речь шла о промышленности и торговле, отнюдь не означали того, что Петр создал Петербург как порт искусственно. Если бы это было так, то Архангельск расцвел бы во времена Верховного тайного совета и позднее. Но этого не произошло. Следовательно, мероприятия «верховников» в отношении архангельского порта являются стремлением с их стороны «послабить», «полегчить», «уволить торговлю», ослабить напряжение, предоставить все естественному ходу, успокоиться, избавиться от тягот и трудностей, обусловленных целеустремленной и настойчивой политикой Петра. Отсюда политика послабления регламентирования со стороны государства, желание дать купечеству «волю ездить туда с товарами, куда ему способно».

Исходя из интересов дворянской знати, и своих собственных в первую очередь, «верховники» «ольготили тариф», отказавшись от петровского протекционистского тарифа, снизив пошлины на вино, сыр, масло, галантерею и т. п., которые поступали из Голландии и Франции. Не веря в возможности русской промышленности удовлетворить запросы внутреннего рынка, «верховники» стимулировали ввоз промышленных изделий из-за рубежа путем значительного снижения таможенных пошлин на импортные изделия.

Это было большим ударом для отечественной промышленности, и наиболее дальновидные русские промышленники расценивали действия «верховников» как направленные к тому, чтобы «или заморские фабрики наполнить или через отпуск здешние опровергнуть». В результате торговый баланс ухудшился. И если в 1719 г. ввоз составлял 31 % вывоза, то в 1726 г. — 50 %.

Специальная Комиссия о коммерции, возглавленная Остерманом, поставила русских купцов в России в более затруднительное положение, чем иноземцев, и предоставила последним право транзитной торговли с Востоком.

Таким образом, торговая политика Верховного тайного совета преследовала целью, с одной стороны, фискальные соображения вечно нуждавшейся в деньгах казны, с другой — интересы феодальной знати.

Деятельность «верховников» была обусловлена стремлением к «увольнению» промышленности, промыслов и т. п. Особенно развернулась она с лета 1727 г. Промышленная политика Верховного тайного совета сводилась к ослаблению покровительства со стороны государства промышленным предприятиям России. Сокращались льготы и привилегии, даваемые предпринимателям, уменьшались субсидии, Мануфактур-коллегия превратилась в Мануфактур-контору с очень суженными правами, усиливалась борьба с «безуказной» мелкой крестьянской промышленностью и т. д. Из-за скудости финансирования срывались работы казенных заводов, казенные предприятия раздавались купцам, которые, кстати сказать, охотно их брали, что свидетельствует о живучести петровских мануфактур.

Крепостнические мероприятия «верховников», ставших на сторону помещика в споре дворянства и промышленников за рабочую силу, привели к тому, что беглых возвращали с предприятий владельцам, помещики отпускали своих крепостных на отхожий промысел, оговаривая в паспорте, «чтоб на фабрике не держать», отходники нанимались на предприятие только на короткий срок, и совершенно невозможно было обучить их какой-то заводской профессии. Все это создавало условия для большего распространения в промышленности различных форм подневольного труда, заменявшего труд вольнонаемных.

Конечно, остановить промышленное развитие России было невозможно, да «верховники» и не стремились к этому, но они, в отличие от Петра I, интересовались промышленностью главным образом в фискальных целях и способствовали отливу средств из промышленности в торговлю. Если они и оказывали какую-то поддержку, то только известным видам торговли и промыслам.

Таким образом, к суду «верховников» была привлечена и экономическая политика Петра. Как и следовало ожидать, она была осуждена, хотя из фискальных и личных соображений «верховники» не отказывались от развертывания торговли. В их действиях сказалось то же стремление «послабить», «облегчить», «уволить», т. е. избавиться от того напряжения, которым сопровождалось развитие промышленности и торговли в первой четверти XVIII в. В то же самое время следует отметить, что толчок, данный экономическому развитию России торгово-промышленной политикой Петра I, был столь силен и в такой мере совпадал с направлением ее хозяйственной эволюции, что мероприятия «верховников» не нанесли существенного ущерба народному хозяйству страны. Примером, как это мы покажем ниже, является судьба петербургского порта. «Неволя» Петра соответствовала интересам России, «увольнение» «верховников» противоречило им. Будущее оправдало экономическую политику Петра.

Петербургское купечество не могло не реагировать на экономическую политику правительства. Уже 7 июня 1725 г. был издан указ, по которому иностранным послам разрешалось ввозить «личные для их надобности» товары в неограниченном количестве, не уплачивая таможенных пошлин. Этим правом иностранные послы, как и следовало ожидать, немедленно и широко воспользовались, а в царствование Анны Ивановны эта привилегия превратилась, попросту говоря, в контрабанду. Указ 7 июня 1725 г. был первым ударом по петербургскому купечеству. За ним последовали другие: от 21 июня 1726 г. и 20 апреля 1727 г., предоставившие право английским купцам свободно торговать в Петербурге. Все это, наряду с возобновлением деятельности архангельского порта, с разрешением приезжим торговать съестными продуктами по постоялым дворам в Петербурге, затрагивало интересы петербургского купечества, ставило его в невыгодное положение по отношению к конкурентам — иноземным купцам, прежде всего к английским негоциантам, выполнявшим дипломатические поручения, и английским дипломатам, занимавшимся торговлей.

Ущемляла интересы петербургских купцов и конкуренция других русских торговцев. Ущерб, причиненный петербургскому купечеству, понуждал его писать челобитные в Коммерц-коллегию, в Комиссию о коммерции с жалобами на ухудшение своих дел. Так как никаких мер по челобитным Верховный тайный совет не предпринимал, а затем, после того как в январе 1728 г. Петербург перестал быть столицей, купечество петровского «парадиза» начало покидать свои дома и лавки на берегах Невы и разъезжаться по разным городам. Понадобились крутые меры 1729 г. для того, чтобы вернуть их в Петербург. «Переведенцев» — купцов и ремесленников возвращали «с женами и с детьми» «из всех городов» в Петербург и при этом под страхом конфискации имущества, ссылки навечно на каторгу с них брали подписку в том, «чтобы они… вперед бы без указу собою из Санкт-Петербурга отнюдь никуда не разъезжались».

Это был кнут. Но был и пряник. Издан был «Вексельный устав», дававший возможность более свободного обращения средств, разрешено было беспошлинно строить корабли и т. д. Купечество вернулось в Петербург. «Увольнение коммерции», о чем так ратовал Верховный тайный совет, отмечая, что «и купечество воли требует», отвечало интересам каждого купца в отдельности и заставляло примиряться с некоторыми особенностями экономической политики «верховников».

В конце 1727 г. началась подготовка к переезду двора из Петербурга в Москву. Указ 18 сентября 1727 г. учреждал в Петербурге воеводство. Воевода «с товарищами» ведал делами Петербурга как простого города, а не столицы. Петровский «парадиз» ожидала горькая участь. Переезд двора означал и перенесение столицы государства с берегов Невы на берега Москвы-реки, возвращение белокаменной Москве ее былого значения. Как и когда переезд двора в Москву стал бы означать перенесение в Москву столицы — никто не мог сказать. Но кто мог сказать, когда Петербург стал столицей?

Переезд двора в Москву был продиктован интересами родовитых вельмож, которые считали себя в Петербурге на бивуаке, имели дома и дворы в Москве, а вокруг Москвы и вблизи нее — свои многочисленные владения. Москва для них была старым, привычным, насиженным гнездом. Поэтому среди родовитых дворян весть о решении Петра II, вернее Верховного тайного совета, о переезде в Москву вызвала радостный отклик. Наоборот, те, кто считал дело Петра Великого своим делом, желал видеть Россию могущественной мировой морской державой, для кого Петербург был символом победы преобразований, очень болезненно восприняли решение царя.

В январе 1728 г. двор выехал в Москву и 4 февраля торжественно въехал в первопрестольную. Управление Петербургом было возложено на Миниха. Все, что было в дворянстве самым консервативным и отсталым, приветствовало переезд двора. С радостью встречала внука первая жена Петра и ярый враг его дела Евдокия Лопухина. Триумф Долгоруких был полным. В Верховном тайном совете заседали князья Алексей Григорьевич и Василий Лукич Долгорукие, Василий Владимирович Долгорукий стал фельдмаршалом. Иван Алексеевич пожалован в обер-камергеры.

Москва снова стала политическим центром страны. Сюда переезжали одно за другим правительственные учреждения. Переехал и монетный двор. Под страхом смертной казни воспрещалось говорить о возможности возвращения в Петербург.

«Я не хочу ходить по морю, как дедушка», — говорил Петр II и этой фразой подчеркивал навеянное ему Долгорукими и Голицыными свое отношение к Петербургу.

И в самом деле, унаследовав от деда престол, имя и отчество, Петр II ничем не походил на Петра I времен потешных игр в Преображенском и Семеновском.

Петербург запустевал. И хотя «верховники» своей экономической политикой не смогли убить его как порт, и даже приняли решения о прокладке почтового тракта между Петербургом и Архангельском, о построении летучих мостов через Неву, о благоустройстве порта и Гостиного двора, тем не менее переезд двора и правительственных учреждений был тяжелым ударом для города.

Город являл собой печальную картину. Многие каменные дома на Васильевском (Преображенском) острове стояли недостроенными и зияли мрачными провалами незастекленных окон. Недостроенные дома без крыш, потолков, дверей виднелись и в других частях города. «Благородное» российское шляхетство, загнанное в город на Неве Петром I, покидало его и охотно меняло его прямые «першпективы» на кривые улочки Москвы.

Тяжелые времена переживал русский Балтийский флот, еще недавно прославивший себя Гангутом и Гренгамом. Правда, длившаяся 21 год Северная война закончилась и, казалось бы, исчезла надобность в дорогостоящем флоте. Но именно Северная война сделала Россию великой морской державой, и сдавать свои позиции Россия не могла. Между тем, попав в ведение Верховного тайного совета, русский флот сразу же почувствовал «руку» вельмож. Даже некогда деятельный адмирал Апраксин, подстегиваемый энергичным Петром, отошел от морских дел, предался своим личным интересам и боролся не за флот, а за свое место при дворе и в политической жизни страны. Во флоте на командных должностях появились лица, ничего общего не имевшие с флотом и ничем себя на морской службе не проявившие. Флот клонился к упадку. О кампании 1725 г. на Балтийском море Апраксин писал, что «мало не все корабли шли непорядочно и своему командиру не следовали», капитаны малосведущи и неопытны и «шли не так, как по морскому искусству довлеет». Суда устарели, ветхи, рангоут слаб, такелаж негоден, вид матросов плачевен, многие не имеют не только мундира, но «даже и рубашек… наги и босы», денег на флот нет. Новый глава русского флота (Апраксин скончался в Москве в ноябре 1728 г.) Петр Иванович Сивере ничем не изменил положение дела. Верховный тайный совет не отпускал денег и провианта, во всем приказывал «обождать», далеко не плавать, не дальше Ревеля, Любека, Данцига, строить одни галеры. Флот «открытого моря» приходил в «прямое разорение», офицеры переводились в сухопутную армию.

Работы в петербургском порту, в Рогервике и Кронштадте шли чрезвычайно медленно. Для поддержания флота нужны были энергичные меры. Верховный тайный совет и не думал их предпринимать. Упадок флота как бы олицетворял собой упадок всего дела Петра Великого.

А тем временем в Москве «предводительствуемый» своим обер-камергером Иваном Долгоруким юный император развлекался охотой, кутежами и ночными похождениями. Долгорукие шли к власти, и шли старым, проторенным еще Меншиковым путем: 19 ноября было объявлено, что Петр вступает в брак с княжной Екатериной Алексеевной Долгорукой, а 30 ноября состоялась помолвка.

Действиями Алексея Григорьевича Долгорукого, сосватавшего царю свою дочь, были недовольны даже в многочисленной семье Долгоруких. Фельдмаршал Василий Владимирович, умудренный опытом «прегордого Голиафа» Меншикова, опасался, что этот шаг заставит Долгоруких разделить его судьбу и кончить дни жизни в лучшем случае воеводами где-нибудь в дальних краях. Последующие события, связанные с попытками Долгоруких прибрать к рукам «венценосного монарха», свидетельствовали о прозорливости фельдмаршала.

7 января 1730 г. Петр II заболел оспой, а в ночь на 19 января он скончался на шестнадцатом году своей бурно начавшейся беспутной жизни. Смерть царя застала Долгоруких врасплох. Алексей Григорьевич Долгорукий показывал какое-то письмо, якобы завещание Петра, по которому он передавал престол своей невесте — княжне Екатерине Алексеевне Долгорукой. По-видимому, оно было составлено Иваном Алексеевичем Долгоруким, который умел подделывать подпись Петра. С мыслью возвести на престол свою дочь Алексей Григорьевич поделился в кругу родственников еще за несколько дней до кончины царя, но не встретил сочувствия. Опасались, что беспрецедентный случай — восшествие на престол невесты царя — вызовет выступление против Долгоруких. Никто даже не посмотрел на это «завещание».

В Москве тем временем развертывались события, получившие у современников название «затейки верховников». В ночь смерти царя в Лефортовском дворце состоялось заседание Верховного тайного совета. На нем присутствовали Дмитрий Михайлович Голицын, Головкин, Остерман, два Долгоруких — Алексей Григорьевич и Василий Лукич и приглашенные — сибирский губернатор Михаил Владимирович Долгорукий, фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын. Интересно отметить, что присутствовавшие во дворце Ягужинский, Дмитриев-Мамонов, Измайлов и другие не были приглашены на этот «осьмиличный совет».

Обсуждалась кандидатура нового государя. Д. М. Голицын выдвинул кандидатуру вдовствующей герцогини Курляндской Анны Ивановны, дочери Ивана Алексеевича, племянницы Петра. Его поддержал В. Л. Долгорукий.

«Воля ваша, кого изволите, — бросил фразу Голицын, — только надобно себе полегчить».

«Как это полегчить?» — задал вопрос Головкин.

«Так полегчить, чтобы воли себе прибавить», — ответил Голицын.

Голицын продолжал настаивать на своей идее, и когда все договорились пригласить на престол Анну Ивановну, он добавил: «…надобно, написав, послать к ея величеству пункты».

В другой зале Лефортовского дворца тем временем ожидали результатов совещания «верховников», «особы из Сената и генералитет». Вышедшие к ним «верховники» не очень-то собирались делиться с ними властью и на просьбу Ягужинского «прибавить нам как можно воли» ответили уклончиво. Генералы и сенаторы стали расходиться. Но, боясь их выступлений, Д. М. Голицын бросился их возвращать. Вернулись немногие. Остальные ушли недовольными. Не были довольны «затейкой» и те, кого Голицын вернул во дворец для того, чтобы обсудить с ними создавшееся положение. Узелок был завязан.

Что собой представляли «пункты» или «кондиции», предъявленные Анне Ивановне? Они предусматривали, что государыня должна будет править совместно с Верховным тайным советом, без его согласия не объявлять войн и не заключать мира, отказаться от командования гвардией и армией, которые поступают в ведение «верховников», своей властью не производить в «знатные чины» — от полковника и выше и «к знатным делам никого не определять», не расходовать государственных средств, никого из дворянства (шляхетства) не лишать жизни, «имения и чести» без суда не отнимать и не жаловать вотчины. Кроме того, Анна Ивановна обязывалась не вступать в брак и не назначать себе преемника. Анна Ивановна должна была обещать также, что если она нарушит «кондиции», то «лишена будет короны российской». «Кондиции» были чисто аристократическим политическим документом, утверждавшим господство феодальной олигархии.

19 января поздно вечером В. Л. Долгорукий повез «кондиции» в Митаву к Анне. Вслед за ним через день поскакал в Митаву отправленный Ягужинским к будущей государыне Петр Спиридонович Сумароков. В письме и на словах он должен был сообщить Анне, чтобы она не верила всему тому, что скажет ей Долгорукий, и истинную правду она узнает лишь в Москве.

Пока вершились дела в Митаве, несравненно более важные события происходили в Москве. Начиная с ноября 1729 г. в Москву непрерывно съезжались провинциальное шляхетство, генералы и офицеры армейских полков и т. п. Ехали на празднества, а оказались на похоронах императора.

Слух о том, что «верховники» хотят добиться от государыни каких-то уступок в свою пользу, «воли себе прибавить», дошел не только до генералов и сенаторов, но и до рядового шляхетства, собравшегося в Москве. Шляхетство живо реагировало на то, что делалось в Верховном тайном совете. Все дворянство, собравшееся в Москве, занялось «политикой». Правда, далеко не все дворяне разбирались в различного рода «прожектах», но зато они имели свою искушенную в политике верхушку — сенаторов и генералитет. Когда дворянство вступило в переговоры с «верховниками», прося их не забывать свою «меньшую братию», оно уже твердо знало, чего хотело. Но власть была еще в руках «верховников», и с ними приходилось считаться. Опасаясь того, что «верховники» могут договориться с Анной Ивановной и достигнуть своего, забыв о них, руководителе шляхетства решают немедленно добиться соглашения и уступок шляхетству со стороны Верховного тайного совета.

Шляхетство 1730 г. отличалось от шляхетства 1725 г. также точно, как гвардия времен кончины Петра Великого не походила на гвардию, обсуждавшую «кондиции». Петр ставил своей задачей создание могущественного дворянского государства. Для этого надо было поставить дворянство на такую высоту, какой оно никогда не достигало ранее. Нужно было распространить среди дворян знания и сделать его подготовленным к достижению тех целей, которые ставил Петр, а эти цели совпадали с интересами дворянства как класса.

Сам беззаветно «служивший» России, Петр I требовал и от дворянства «прямой службы», службы напряженной, тяжелой, невиданной. Многим дворянам это не нравилось, и не скоро пришло то время, когда они поняли, к чему привел их Петр — «царь», «полковник» и «отец отечества».

Прошло пять лет. Дворянство никогда не расставалось с мыслью избавиться от тягот обязательной службы или хотя бы облегчить ее. Еще Посошков писал о немалом числе дворян, которые мечтают о том, как бы «великому государю служить, а сабли из ножен не вынимать». Но в царствование Петра I нечего было и думать о том, чтобы «притулиться» где-то в сторонке, в своем родовом поместье и отсидеться вдали от вихря петровских войн и преобразований.

Опыт показал, что шляхетство складывается в силу, что цвет его и авангард — гвардия становится вершителем судеб престола. Январско-февральские события 1730 г. и представляли собой удобный случай для того, чтобы шляхетство заявило о своих правах и заговорило полным голосом.

«Служилые люди» государя, они теперь осознали себя силой, способной определять политическую жизнь страны. В авангарде шла гвардия. Гвардейцы — вчера еще только боевая сила, решавшая исход сражений под Нарвой и у Орешка, под Полтавой и на берегах Невы, вчера еще «доверенные» люди Петра I, сегодня уже говорили от имени шляхетства и представляли его интересы. Придет время, когда гвардия перестанет появляться на поле сражений и будет расценивать всякие попытки использовать ее на поле брани как удар по своим интересам, по интересам дворянства в целом, как оскорбление и «потрясение основ». Все отчетливее станет проявляться тенденция шляхетства превратиться в сословие, имеющее все права и ни одной обязанности по отношению к государству. Придет пора, и дворянство заявит о своем стремлении получить власть на местах (по выборам, из своей среды, из местных дворян, а не по назначению из Петербурга), создать свою сословную политическую организацию, учредить нечто вроде дворянского представительства в центре, подчинить своему контролю самодержавную власть. Но все это в будущем, все это начнет сказываться в царствование Елизаветы, а осуществится только во времена Екатерины II.

Пока что рядовое дворянство, как правило, не шло дальше стремления освободиться от обязательной службы или хотя бы «полегчить» ее. О выборности Сената говорили лишь некоторые далеко идущие в своих требованиях идеологи шляхетства. А пока что шляхетство волновалось, спорило, говорило, кому-то недвусмысленно угрожало, и «верховники» отлично знали, что угрозы по их адресу. Они понимали свое одиночество и знали, что для того чтобы сохранить главное — власть, надо идти на уступки. Кому? Генералитету и сенаторам: Ягужинскому и Татищеву, Черкасскому и Трубецкому, за спиной которых стояло взволнованное шляхетство. В конце января Д. М. Голицын выдвигает проект ограничения самодержавия, предусматривающий привлечение к власти генералитета и сенаторов, возглавлявших дворянскую оппозицию, и в то же время обезвреживание их. Проект Голицына намечал создание трехстепенной системы центральных правительственных органов. Высшим органом оставался Верховный тайный совет, куда вводились четыре новых члена из представителей верхушки оппозиционных сановников, но их голоса должны были тонуть в стройном хоре «верховников». Затем следовал Сенат, состоявший из 36 человек. Это была подачка шляхетской оппозиции и оплот ее в правительстве. Подлинной опорой «верховников», по мысли Голицына, должны были стать две палаты, составлявшие нижний этаж правительственного здания: палата дворян, состоящая из 200 представителей, и палата горожан, состоящая из представителей городов (по 2 от каждого города). Завоевать сердца этих представителей Голицын полагал путем предоставления кое-каких прав и льгот. Так родился аристократический проект «верховников».

Контрпроектом был проект Василия Никитича Татищева, одного из лидеров шляхетской оппозиции. Татищев удовлетворялся двумя палатами. Верховная палата, «вышнее правительство», состояла из 21 человека — это были сановники из числа врагов «верховников», нижняя — из 100 человек. В нее должны были войти сенаторы, генералы, высшие чиновники и т. д. Простому шляхетству и купечеству Татищев представительства в палатах не отводил, полагая, что оно и не нужно. Им Татищев предполагал сократить срок службы до 20 лет, освободить шляхетство от службы в низших чинах, отменить указ о единонаследии, завести шляхетские училища, записать «в особую книгу» старинное дворянство, отделив его от нового, получившего дворянство за заслуги, предоставить некоторые права купечеству и духовенству и т. п. Опасаясь появления новых фамилий всемогущих «верховников», Татищев запрещал участие родственников в управлении.

Были и другие проекты: Сената и генералитета, составленный князем А. М. Черкасским, И. И. Дмитриева-Мамонова, С. Секиотова, Алабердеева, Максима Грекова, И. А. Мусина-Пушкина, С. А. Колычова, М. А. Матюшкина и самый радикальный — «проект тринадцати».

Беспокоясь о том, что власть в государстве перейдет из рук «верховников» к «общенародию», т. е. ко всему шляхетству, последнее подчеркивало, что народ — это шляхетство, и только шляхетство является народом. Шляхетство считало, что лучшим гарантом от произвола фаворитов и «верховников» является распространение порядка, введенного Петром Великим по отношению к низшим государственным органам на местах, где представительствовали дворяне, избираемые местным дворянством в центральные органы власти. Шел спор о формах участия представителей шляхетства в управлении страной, причем надо сказать, что споры эти были не по существу, так как особых отличий принципиального характера в шляхетских проектах не было и распределение занявшихся политикой дворян по группам («компаниям») являлось чисто случайным, обусловленным личными связями и знакомствами. Шляхетство осознавало себя особым сословием, претендующим на сословное устройство, имеющим особые права, добивающимся непосредственного участия в управлении страной и имеющим на это право.

Но разобраться в «политике» было трудно, и потому-то один и тот же дворянин подписывал в эти бурные дни сразу несколько проектов. Такая неразборчивость некоторых (их было больше 100 человек, т. е. около одной четвертой части всех дворян, подписавших проекты) объясняется не только их нежеланием разбираться в «прожектах» и «мнениях», которые часто мало отличались по существу друг от друга, но, кроме того, многие из шляхетства, обсуждая проекты и ставя под ними свои подписи, в душе думали другое. Не случайно в проекте Секиотова, собравшем множество подписей, причем в подавляющем большинстве представителей низшего, неродовитого, служилого шляхетства, речь идет о сокращении срока службы дворян до 20 лет, об отмене службы в низших чинах, об улучшении быта офицеров и об исправной выдаче им жалованья в установленные сроки. Такие требования могли быть выдвинуты шляхетством как «служилым сословием», а русское самодержавие XVIII в. В. И. Ленин определяет именно как чиновничьи-дворянскую монархию со «служилыми сословиями»[52]. Так рождалось то «служилое» шляхетство, для которого средством существования было жалованье. Андрей Тимофеевич Болотов писал о своем отце, деятельность которого началась при Петре Великом и протекала в 30-е годы: «Вся сия долговременная служба не принесла отцу моему много прибыли. Он принужден был жить одним почти жалованьем, ибо от малых своих деревень, получаемых в наследие от отца своего, а моего деда, не мог он получить знатных доходов; а сверх того не имел никогда и случая жить в них, а приезжал временно и на самое короткое время в деревню, следовательно, не имел способа о приведении оных в лучшее состояние стараться».

Мелкое рядовое «служилое» шляхетство (а его в Москве собралось немало) помышляло прежде всего о службе, об облегчении и сокращении ее, о жалованье; и шляхетское «общенародие» как форма правления казалась тем журавлем в небе, которого лучше всего сменить на синицу в руках. Вот почему рядовое шляхетство одинаково прохладно отнеслось и к проекту Голицына, и к проекту Татищева. Оно прекрасно понимало, что самодержавие — это та форма организации государственной власти, которая больше всего соответствует его интересам, что самодержавие ищет и находит опору в нем, шляхетстве. Оно великолепно учитывало, что, даже не участвуя ни в каких представительных органах власти, а являясь просто «служилым сословием», оно все равно фактически будет у власти, будет играть решающую роль. И дворянство сегодня еще подписывало «прожекты» (их было девять, и они собрали более 1118 подписей 416 человек), а завтра уже открыто требовало реставрации петровского абсолютизма.

На этом противоречии между рядовым дворянством, желавшим возрождения самодержавия, и сановниками из оппозиции, выдвигавшими проекты ограничения самодержавия в той или иной форме и степени, пытались сыграть «верховники», но потерпели неудачу. Им не удалось поссорить шляхетство ни с Трубецким, ни с Черкасским, ни с Татищевым. В свой адрес «верховники» слышали упреки в том, что они выступают против «общенародия», т. е. господства всего дворянства, не стремятся укрепить «достоинство и преимущество всего шляхетства». «Несогласиями» и «междоусобными бранями» между «верховниками», этими «осьмью приватными особами», вполне резонно пугали взволнованное шляхетство В. Н. Татищев и Феофан Прокопович. Число сторонников возрождения традиционных форм самодержавия быстро росло.

10 февраля Анна Ивановна приезжает в Москву, а 12 февраля на приеме гвардии во Всесвятском вопреки духу и букве «кондиций» объявляет себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардов, нарушив тем самым 4-й пункт «кондиций». Дворянство продолжает бушевать, и «верховники» чувствуют, как инициатива ускользает из их рук. Энергично действуют сторонники восстановления самодержавия — сенаторы Салтыков и Трубецкой, генералы Барятинский, Чернышев и Юсупов. С ними сближаются сторонники ограничения самодержавия — Татищев, Черкасский и др. 23 февраля в доме у Барятинского на Моховой и в доме у Черкасского на Никольской собрались обе группировки шляхетской оппозиции. В конце концов они договорились о совместных действиях. Антиох Кантемир написал набело челобитную о восстановлении самодержавия. 24 февраля ушло на сбор подписей под челобитной, а 25 утром во дворце собралось свыше 200 человек! и попросили у Анны Ивановны аудиенцию. Вначале была зачитана челобитная, составленная В. Н. Татищевым, и Анна Ивановна с изумлением услышала, что речь в ней идет о том, чтобы «собраться генералитету, офицерам и шляхетству… и форму правления государству сочинить и вашему величеству к утверждению представить». О восстановлении самодержавия речи не было. Тогда Анна Ивановна попросила шляхетство еще раз обдумать свое прошение.

После некоторых дополнительных обсуждений и доработок Антиох Кантемир прочитал челобитную, в которой шляхетство просило «всемилостивейше принять самодержавство таково, каково ваши славные и достохвальные предки имели, а присланные Вашему величеству от Верховного совета и подписанные вашего величества рукою пункты уничтожить» и восстановить «один правительствующий Сенат, как и при его величества блаженной памяти дяде вашего императорского величества Петре Первом было…» «И те пункты ея величество при всем народе изволила, приняв, изодрать». Так были возрождены привычные формы самодержавной власти. Не стало Верховного тайного совета. «Затейка верховников» потерпела крах. Шляхетство восстановило пошатнувшееся самодержавие.

Лекция 12

«Ученая дружина». «Бироновщина». А. П. Волынский и его «конфиденты»

Кто же возглавлял шляхетство в эти бурные дни, кто вел его за собой, кто был душой шляхетской оппозиции «верховникам»? Мы называли уже имена Ягужинского и Черкасского, Трубецкого и Мусина-Пушкина, но, отвечая на поставленный вопрос, нельзя не упомянуть «ученую дружину», представлявшую настоящую политическую группу духовных вождей и идеологов шляхетства, связанную общими политическими интересами и идущую в авангарде шляхетства. Три человека, составляющие «ученую дружину», определяли ее деятельность: Феофан Прокопович, Антиох Дмитриевич Кантемир и Василий Никитич Татищев.

Замечательный ученый и государственный деятель петровской поры, идеолог петровского абсолютизма, законовед и государствовед, поэт и публицист Феофан Прокопович был последовательным и ревностным поборником самодержавия и яростным, непримиримым врагом «верховников». Сторонник преобразований и новшеств, он ненавидел «верховников» за их «суд» над реформами Петра I, за их реакцию на дело великого преобразователя России, ненавидел их так, что даже тогда, когда они ушли с политической сцены, он все еще выискивал, где «того гнезда сверщки сидят в щелях и посвистывают». Ослепленный своей ненавистью к «верховникам», он превозносил всех их врагов вплоть до Бирона, не только поладив с «бироновщиной», но даже приукрашивая ее.

Антиох Кантемир, сын молдавского господаря Дмитрия Кантемира, союзника и друга Петра I, переселившегося с семьей в Россию, был образованнейшим человеком своего времени. Изобличитель святош и невежд, реакционеров и олигархов, Кантемир был крупным писателем, поэтом, дипломатом и ученым-просветителем. Обширные познания в области литературы и лингвистики, философии и истории, физики и математики, астрономии и географии сделали его одним из наиболее популярных людей в России и Европе. «Пиит» и сатирик, он своим пером обличал отсталость и невежество. Кантемир сблизился с Феофаном Прокоповичем еще в 20-х годах, после смерти Петра I. Воспитанный отцом в духе преклонения перед императором, Кантемир нашел общий язык с Феофаном Прокоповичем, имевшим большое влияние на своего молодого единомышленника. Еще в 1729 г. Кантемир выступил с сатирой против невежества, против врагов «ученой дружины». Как и Феофан Прокопович, Кантемир был поборником самодержавия и ярым врагом «верховников».

В отличие от Феофана Прокоповича, будучи уже за рубежом, на дипломатической службе, Кантемир прислал Бирону поздравительное письмо, но сделал это таким способом, что оно своевременно не было вручено адресату.

И, наконец, третий член «ученой дружины», «отец русской истории», Василий Никитич Татищев — типичный представитель петровской эпохи, передовой общественно-политической мысли в пору безвременья, в мрачный период дворцовых переворотов второй четверти XVIII в. Политические взгляды Татищева сводились к тому, что он не считал себя противником «общенародия», подразумевая под народом, конечно, шляхетство, но полагал, что в условиях России единственная приемлемая форма правления — абсолютизм. Враг реакционной олигархии, так же как и его друзья по «ученой дружине», он был сторонником самодержавия в том смысле этого слова, которое вкладывалось в это понятие «птенцами гнезда Петрова». Этот предтеча «просвещенного века» Екатерины II полагал, что просвещение может развиться лишь тогда, когда «вольные дружины с безопасным учреждением устроятся».

Ученым был и Дмитрий Михайлович Голицын, но его сближали с «дружиной» лишь научные интересы, тогда как других ее участников связывали общие политические взгляды и интересы.

«Ученая дружина» выдержала натиск реакции во времена «верховников», в царствование Петра II. В январско-февральские дни 1730 г. Феофан Прокопович, Татищев, Кантемир, возглавив шляхетство, перешли в решительное наступление на «верховников». И исследователей не должно смущать то обстоятельство, что Татищев писал проект, предусматривающий ограничение самодержавия, как не должно смущать и то, что записка, прочитанная Анне Ивановне, не говорила о безоговорочном восстановлении самодержавия: как и всегда, Татищев учитывал конкретную обстановку. Такова была «ученая дружина», перекинувшая мостик между эпохой преобразований Петра I и «просвещенным абсолютизмом» Екатерины II, предтеча общественно-политических деятелей дворянства второй половины XVIII в., злейший враг «верховников».

Каково же место Верховного тайного совета в русской истории? Мы уже показали, что торгово-промышленная политика «верховников», действия их в отношении государственного аппарата были шагом назад по сравнению с петровскими временами. Это было время господства знати, а во времена Петра II — старой, родовитой знати, потомков боярской аристократии XVII в. Верховный тайный совет уже через год после своего возникновения стал фактически органом двух старинных аристократических фамилий — Долгоруких и Голицыных, игравших огромную роль в политической жизни страны в XVII в., фамилий, родословная которых уходила в далекую старину.

Вся политика «верховников» была направлена к тому, чтобы усилить свою власть, власть феодальной олигархии. Это прекрасно понимал Феофан Прокопович, писавший, что «верховники» совсем не думали учинять «народное владетельство, кое обычно вольною республикою называют, но всю крайнюю силу осьмиличному своему совету учреждали», и вводили аристократический образ правления, «тиранию… или насильство, которая олигархия у еллинов именуется».

В условиях крепостнического строя в России система организации государственной власти господствующего класса, характеризуемая правлением феодальной олигархии, была шагом назад по отношению к петровскому абсолютизму.

Время Верховного тайного совета следует рассматривать как такой отрезок русской истории, когда власть оказалась в руках аристократов, поставивших страну на служение своим фамильным интересам, превративших ее в арену борьбы за власть. Олигархия в лице, по сути дела, двух старинных и родовитых фамилий, казалось, возрождала времена феодальных смут и ссор, «ко́торы» и «нестроения».

В этом отношении справедливо и второе замечание Феофана Прокоповича, что «сколько их (олигархов. — В. М.) есть человек, чуть ли не столько явится атаманов междоусобных браней, и Россия возымет скаредное оное лице, каковое имела прежде, когда, на многия княжения расторгнена, бедствовала».

Действительно, господство олигархов означало бы ослабление России как единого государства, ослабление единого руководства и единого управления, в чем была ее сила, превращение ее в государство типа Речи Посполитой Польской, шляхетской республики, где вечно враждующие между собой можновладные паны превратили страну в некий конгломерат воеводств, в страну вечных рокошей, элекций, бескоролевья, liberum veto и прочих особенностей политического устройства, которые дали возможность появиться известной поговорке: «Польша стоит беспорядком». Этот порядок был лучшим средством для разрушения Польши и привел к тому, что аристократы погубили Польшу[53]. Между тем самодержавие как форма организации государственной власти несравненно больше обеспечивало прогрессивное развитие и усиление военной мощи страны.

Глубоко был прав А. С. Пушкин, когда в своих «Заметках по русской истории XVIII века», говоря о событиях 1730 г., не сочувствует «борению аристократии с деспотизмом», утверждая, что победа «аристократии» привела бы Россию к «чудовищному феодализму» и способствовала бы сохранению крепостного права. Он писал: «Если бы гордые замыслы Долгоруких и проч. совершились, то владельцы душ, сильные своими правами, всеми силами затруднили бы или даже вовсе уничтожили способы освобождения людей крепостного состояния, ограничили б число дворян и заградили б для прочих сословий путь к достижению должностей и почестей государственных».

Характерно, что политические убеждения «верховников» в значительной мере представляли собой результат ознакомления их с устройством государственных учреждений и сословий за рубежом. С одной стороны, они тяготели к старине, хорошо знали свои родословные, уходившие ко временам Рюрика и Гедимина, ревниво составляли «Бархатную книгу», занося в нее родословные росписи бояр, как это делал В. Д. Долгорукий, гордились делами своих отцов, дедов и прадедов, третировавших «рабо-царя» Бориса Годунова, «обиравших» на престол на Земском соборе первого Романова, подавлявших восстания Степана Разина и Кондратия Булавина; с другой — они совсем не собирались вновь заходить «стопно», в горлатных шапках, отпускать бороды, заседать в боярской думе. Они были уже приобщены к «чужебесию». Князь Яков Федорович Долгорукий, знаменитый «правдолюбец», человек консервативных убеждений и ярый враг многих новшеств, изучал в Швеции государственное устройство, законодательство и историю. Его брат, Григорий, восемнадцать лет был послом в Польше и нагляделся польских аристократических порядков. Дмитрий Михайлович Голицын замечательно сочетал в себе любовь к родной московской старине, к старинным русским обычаям с европейским образованием, с сознанием того, что реформы неизбежны, как неизбежно введение наук и новых политических порядков. Человек бывалый и многоопытный, он был типичным аристократом и сторонником аристократического образа правления. Не случайно в селе Архангельском он собрал большую библиотеку, в которой немаловажное место занимали книги по истории шведской и английской аристократии.

Все это нашло отражение в «кондициях», в проекте Д. М. Голицына. Таким образом, представители старинных русских боярских фамилий — «верховники» не отворачивались от «заморского», если оно помогало им претворять в жизнь свои олигархические замыслы. Не случайно Англия все время внимательно следила за успехами и неудачами «старорусской партии», как англичане называли Голицыных, Долгоруких и их окружение, стремясь, и не без пользы для себя (достаточно вспомнить экономическую политику «верховников»), опереться на нее и извлечь из этих связей все возможное.

Если без новшеств не обойтись, так уж лучше брать пример с аристократии Англии, Швеции и Польши, чем, как Петр I, окружать себя «худородными» дворянами, устраивать «фамилиярите» с иноземными негоциантами и шкиперами, бомбардирами и плотниками.

Аристократический дух «верховников», их неверие в русский народ, игнорирование и презрение не только к людям «породы самой подлой», «ниже шляхетства», но и к «худородным» дворянам — все это и продиктовало политику «верховников», во всем направленную по линии наименьшего сопротивления. С. М. Соловьев совершенно справедливо писал: «Люди, оставленные России Петром, не имели его веры в способности русского народа, в возможность для него пройти трудную школу, испугались этой трудности и отступили назад… Программа преобразователя показалась слишком обширна; на первый раз отступили от нее».

Какие же события происходили в оставленном двором Петербурге? Оставленная на попечение Бурхарда Христофора Миниха невская столица, естественно, перестала быть центром политической и общественной жизни империи. Экс-столица жила «малыми делами». То Миних устраивал иллюминацию, то показывал «весы без стрелки». А город хирел. Разъезжалось шляхетство, торговля в петербургском порту нарушалась, отпускались мастеровые-строители, свирепствовала полиция, под предлогом борьбы с «корчемством» хватая правых и виноватых, вымогая взятки.

Бурные январские события 1730 г. прошли мимо Петербурга. Ни одна весточка не проникла сюда из окруженной заставами Москвы. Только 16 февраля «Санкт-Петербургские ведомости» сообщили о манифесте и о прибытии Анны Ивановны во Всесвятское. Однако, вероятно, кто-то из властей был информирован об избрании Анны Ивановны еще раньше, так как 3 февраля Петербург праздновал день ее именин пушечной пальбой.

Возвращения двора Петербург дождался не скоро. Лишь 16 января 1732 г. двор переехал в Петербург. На Невском, близ дома В. Н. Татищева, у специально выстроенной триумфальной арки императрицу встретил Миних, поздравляя с возвращением в Петербург и докладывая о состоянии невской столицы.

Не сразу сложились все те качества правления Анны Ивановны, которые закрепили за ним название «бироновщины». Получив «самодержавство» из рук шляхетства, Анна Ивановна вначале пошла на уступки ему. 9 декабря 1730 г. был отменен петровский указ о единонаследии, учрежден (29 июля 1731 г.) Кадетский корпус, который должен был избавить попавших в него молодых дворян от службы солдатами, указом от 31 декабря 1736 г. срок службы дворян сокращался до 25 лет (введение в действие этого указа отсрочивалось до конца 1740 г., он так и не был реализован за смертью Анны Ивановны), созданы два новых гвардейских полка — Измайловский и Конногвардейский.

Казалось бы, требования шляхетства удовлетворялись, и гвардия не ошиблась в своих расчетах, когда, настороженно встретив во Всесвятском новую императрицу, была приятно поражена ее действиями и тостами за гвардию, полагая, что вернулись времена «полковницы». Но просчитались и гвардия, и шляхетство в целом. Царствование Анны Ивановны обернулось ненавистной «бироновщиной».

Мрачная фигура действительно состоявшего «при боку» вдовствующей герцогини Курляндской Эрнста-Иоганна Бирона давно уже смущала правящие круги России. Не случайно одним из требований «верховников», предъявленных ими Анне, был отказ от Бирона. В Москву въезд ему был строго воспрещен. Но когда было восстановлено самодержавие Анны, Бирон прибыл в Россию. Хитрый и злобный, лукавый и мстительный, жадный и честолюбивый, вкрадчивый и расчетливый Бирон делал карьеру и шел к богатству, не стесняясь в средствах достижения цели. Орудием своей карьеры он избрал Анну Ивановну, которая не чаяла души в своем фаворите. Полуграмотный невежда, он даже на родном немецком языке читал очень плохо, а говорил на курляндском наречии. Единственно, в чем он знал толк, были лошади. Берейтор, неожиданно оказавшийся у власти, он никакой государственной должности не занимал, да и не собирался заниматься государственными делами. Ему хватало его придворного чина обер-камергера и безграничного влияния на императрицу. Права он получил, обязанности должны были пасть на других лиц из окружения императрицы. По этим соображениям («чтобы не читать ея величеству прошений, донесений и других бумаг») и глубоко презирая Россию, он даже не хотел учиться читать и писать по-русски.

Азартный игрок и страстный любитель лошадей Бирон требовал денег, и деньги вместе со званиями сыпались на него, как из рога изобилия.

Под стать фавориту была и императрица. Дочь незаметного Ивана Алексеевича, одно время соправителя Петра I, она осталась при дворе дяди и стала герцогиней Курляндской благодаря своей матери, деятельной и настойчивой царице Прасковье Федоровне. Про двор своей невестки Петр говорил, что это «госпиталь уродов, ханжей и пустосвятов».

В загородном доме матери Прасковьи Федоровны на Фонтанке, у Лештукова переулка прошла юность Анны Ивановны. Набожная, суеверная, неразвитая, необразованная Анна Ивановна отличалась самодурством и строптивостью, любила низкопробные развлечения, шутих и карликов, юродивых и скоморохов. Императрица то смотрела «дивих» людей, то затевала чехарду, то отправлялась на «машкерад», то устраивала фейерверк, то глядела на слонов, то стреляла из ружья ворон. На все ей хватало времени и сил. Не хватало только на «резолюции», на государственные дела. До 37 лет просидевшая у себя в Митаве, в Курляндском захолустье, она теперь стремилась наверстать упущенное.

Чуждая России, Анна Ивановна, опасаясь «верховников» и шляхетства, приблизила к себе импортированных ею курляндских и прочих немцев.

Немцы, прибывшие из европейского медвежьего угла, каким в те времена была Курляндия, стали играть большую роль. «Не доверяя русским, Анна поставила на страже своей безопасности кучу иноземцев, навезенных из Митавы и из разных немецких углов», — совершенно справедливо писал В. О. Ключевский.

Так «августейшая пустота» — Анна Ивановна подготовила «бироновщину».

Чем же было обусловлено засилье немцев при дворе Анны Ивановны, рост их влияния на политическую жизнь страны? Сказалась та неразборчивость в деле приглашения иноземцев на службу в Россию и то отношение к «заморскому», которое характеризует Петра I. «Кашица», по образному выражению А. К. Толстого, «заваренная» государем Петром Алексеевичем из «заморских круп», оказалась и «солона», и «крутенька», и вот пришлось ее расхлебывать «детушкам». Пока был жив Петр I, Миних копал Ладожский канал, а Остерман скрипел пером в Иностранной коллегии и неплохо выполнял поручения императора. Когда Петр скончался, сдерживающее начало отпало, верхушка дворянства уже привыкла смотреть на иноземное как на отличное, превосходящее свое, отечественное, русское, а на иностранцев — как на людей всесведущих. Сказалось и стремление знати «послабить», «облегчить», «уволить» — пусть немцы трудятся в коллегиях и канцеляриях, пишут бумаги, записки и т. д. Надо «отдохнуть» от треволнений и энергичной деятельности петровской поры. Немаловажное значение имело и то обстоятельство, что внутри господствующего класса дворянства шла борьба между «верховниками» и шляхетством. Ею и воспользовались иностранцы для того, чтобы влиять на правительственные круги и использовать государственную машину в личных целях. «Если бы мы все, русские, меж собою любовь хранили и содержали, то ничего бы у нас иноземцы сделать не могли», — подчеркивал кабинет-министр Анны Артемий Петрович Волынский. «Нам, русским, хлеба не надо; мы друг друга едим и тем сыты бываем», — говаривал он.

Вот почему, по образному выражению Ключевского, «немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении. Этот сбродный налет состоял из „клеотур“ двух сильных патронов, „канальи курляндца“, умевшего только разыскивать породистых собак, как отзывались о Бироне, и другого канальи, лифляндца, подмастерья и даже конкурента Бирону в фаворе, графа Левенвольда, обер-шталмейстера, человека лживого, страстного игрока и взяточника. При разгульном дворе, то и дело увеселяемом блестящими празднествами, какие мастерил другой Левенвольд, обер-гофмаршал, перещеголявший злокачественностью и своего брата, вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа».

Гвардия и шляхетство могли скоро убедиться в том, что они жестоко просчитались. Вновь созданный Измайловский гвардейский полк, названный так по любимому подмосковному селу императрицы Измайлову, попал под командование не Михаила Михайловича Голицына, навербовавшего в него 2 тыс. солдат из украинской шляхты, а обер-шталмейстера Левенвольда, который стал его полковником. Подполковником в Измайловский полк был назначен наемник-профессионал, шотландец Кейт, перешедший в русскую армию из испанской. Офицеров набирали «из лифляндцев, эстляндцев и курляндцев и прочих наций иноземцев». Ни один русский дворянин в первое время существования полка не попал даже в его солдаты. Таков был Измайловский гвардейский полк, своими «светлицами» (казармами), домами и службами занявший целый район Петербурга с его Измайловским проспектом и улицами-ротами. То же самое имело место и при создании конной гвардии, в офицерских квартирах и «светлицах» которой, построенных у Смольного, слышалась не столько русская, сколько немецкая речь. В Кадетском корпусе более четверти учеников были все те же вездесущие лифляндские и эстляндские немцы, а учебные занятия характеризовались тем, что русскому языку обучалось 18 человек, а немецкому — 237, многие кадеты знали польскую и всеобщую историю «до короля Магнуса», а русскую историю знал… один кадет (!). Указ о сокращении службы дворян остался на бумаге.

Содержание двора Анны Ивановны обходилось в огромную по тем временам сумму — в 2 млн. рублей золотом в год. Для сравнения отметим, что на содержание Академии наук и Адмиралтейской академии тратилось 47 тыс. рублей в год, а на Медицинскую канцелярию — 16 тыс. Безумная роскошь при дворе, когда балы сменялись маскарадами, маскарады иллюминациями, иллюминации снова балами и т. п., требовала колоссальных затрат от дворян, которые были «приняты ко двору». «Машкарадное платье всегда переменялось», нужны были драгоценности, наряды, парфюмерия, все это стоило денег, и очень больших.

Для того чтобы не ударить лицом в грязь, нужно было шить роскошные платья, держать лошадей, заказывать дорогие кареты. Приходилось продавать и закладывать деревеньки. И дворянство вздыхало, вспоминая простоту и скромность двора Петра Великого.

Иностранные дипломаты писали, что трудно себе представить роскошь, которая царит при дворе русской императрицы. «Я был при многих дворах, — писал один из них, испанский посол де Лириа, — но могу уверить, что здешний двор своей роскошью и великолепием превосходит даже самые богатейшие, не исключая и французского». Английский резидент Рондо, отмечая фантастическую роскошь двора, подчеркивает, что императрица «не думает ни о чем ином, как о том, чтобы собрать вокруг Бирона и его брата богатства и почет». Чего стоили одни январско-февральские празднества 1740 г., завершившиеся знаменитой свадьбой шутов — князя Голицына и вдовы Бужениновой в Ледяном доме, построенном академиком Крафтом из льда на Неве между Зимним дворцом и Адмиралтейством. Ледяные палаты и гроты, ледяной слон, извергающий из хобота горящую нефть, изваяния из льда — всюду лед, лед, лед. И среди ярких огней, переливавшихся уральскими самоцветами на льдинах тридцатипятисаженного Ледяного дома, горели костры и жались жалкие фигурки согнанных велением императрицы из разных концов страны самоедов и лопарей, чувашей и татар, черемисов и мордвы и других «инородцев», составлявших свадебный поезд шутов. А где-то на набережной, в стороне, взирали на веселье господ толпы «простонародья».

Анна не жалела денег для себя и для своего окружения. Ее развлечения, стоившие громадных средств, продолжались целыми неделями, а затем вся придворная жизнь превратилась в непрерывный и довольно-таки непристойный «машкерад». Заказав себе корону, украшенную двумя с половиной тысячами бриллиантов, она засыпала бриллиантами и жену своего фаворита Бирона (и тайного агента, приставленного им к императрице), подарив ей драгоценных камней более чем на 2 млн. рублей. Левенвольд получил единовременно в подарок имение стоимостью в 40 тыс. рублей и 25 тыс. наличными деньгами. Казна была непрерывно пуста, хотя и непрерывно пополнялась за счет налогов, выколачиваемых из народа.

Взяточничество и казнокрадство, произвол и фаворитизм, доносы и бесшабашный разгул — черты, характерные для «бироновщины». Всей своей тяжестью «бироновщина» легла прежде всего на плечи широких народных масс России. Росли поборы с крестьян; естественно, росли и недоимки. Через два года после вступления Анны Ивановны на престол они составляли 15 млн. рублей — сумму огромную. Недоимки выколачивали нещадно. Снова по русским деревням были расквартированы воинские команды, чаще всего во главе с иноземными офицерами, взыскивающие недоимки неумолимо и жестоко. За неуплату подушной подати крестьян подвергали самым зверским преследованиям. Казнили, ссылали, били плетьми, вырывали ноздри, отрубали руки, отправляли в далекую Сибирь, заживо замораживали, обливая на морозе водой, подвергали пытке огнем. Действия воинских команд поощрялись свыше. Государыне были нужны деньги и для выписки породистых жеребцов из Испании, Англии, Германии, Неаполя, Персии, Турции, Аравии: Бирон учреждал конские заводы (отсюда такая забота Анны об устройстве Конюшенных улиц, выходивших на Невский проспект), и для приобретения бриллиантов жене Бирона («ни у одной королевы Европы не было бриллиантов в таком изобилии, как у герцогини Курляндской», — писал Миних), идля устройства Ледяного дома. И по всей русской земле слышалась воинская команда, свист плетей, плач и стон — выколачивали недоимки.

Жестокая муштра в армии, палочная дисциплина, введенная Минихом, воровство интендантов, засилье немецких офицеров — все это приводило к недовольству солдат. Пошли по русской земле рекрутские «плачи». В них пелось о том, как молодой рекрут «зубы рвет, в службу царскую нейдет». Среди солдат распространяется «плач» о Петре Великом, в котором русская армия обращается к своему создателю и просит его встать, посмотреть, как над ней издевается «злой тиран Бирон из Неметчины».

Изданы были указы о неукоснительном сборе недоимок, и предлагалось «командирам иметь крепкое смотрение, чтобы в поступлении штрафов никакой доимки отнюдь последовать не могло».

По всей стране было «смятение». Волновались и поднимали восстания не только нищая и забитая русская деревня, ограбленные и угнетенные национальные окраины России, — неспокойно было и в столице империи.

Для выявления политически неблагонадежных лиц, тайных раскольников, отпавших от православия, и вообще всех подозрительных, с целью строгого полицейского надзора в Петербурге были введены «исповедные росписи». Священники ходили по домам и вели точную запись, не пропуская домов неправославных обитателей столицы, которые отмечались особо. Если кто-либо из петербуржцев уезжал на время с места своего временного жительства, он должен был представить соответствующую справку.

Росло обнищание петербургской бедноты, а строгости Доимочной канцелярии, введение метрик, новые повинности, поборы и «подмоги» вызывали рост недовольства трудового люда столицы.

6 июня 1737 г. на чердаке дома Линзена, соседствующим с дворцом Елизаветы Петровны, на Красном канале, была обнаружена бочка с порохом и горючими веществами. Сенат сейчас же издал указ о переписи всех жителей столицы и их дворов, причем строго допрашивали: кто, откуда, чем занимается, имеет ли паспорт и т. п. Искали «злоумышленников». И то ли в результате действий недовольных, то ли по другим причинам, в ночь на 24 июня 1737 г. в городе начался страшный пожар, уничтоживший здания на Дворцовой набережной, Миллионной и Мойке. Правительство принимало меры по разысканию «злодеев», учредило караулы и патрули, строго проверяло наличие патронов у солдат, взыскивая и за недостаток их и за наличие лишних, справедливо предполагая, что порох в бочке на чердаке дома Линзена мог быть получен от солдат. И, несмотря на принятые меры, Тайная канцелярия все время допрашивала «разных чинов» людей, заподозренных в «лихих» умыслах или делах.

В своей ставке на Анну Ивановну шляхетство просчиталось. Оно тоже стало бороться с «бироновщиной», но эта борьба не выходила за рамки борьбы внутри одного и того же феодального лагеря, борьбы между русским дворянством и иноземным окружением императрицы. Отчетливо представляя силу шляхетства и в первую очередь гвардии, чувствуя непрочность своего положения в стране, Анна, Остерман и прежде всего Бирон создали целую систему доносов и террора. Доносы были развиты чрезвычайно. Процветало «слово и дело». Без устали работала Тайная канцелярия, где сидел всесильный Андрей Иванович Ушаков. Никто из дворян не был уверен в том, что проснется у себя в постели и сон его не прервет посланник Ушакова. До 20 тыс. человек было отправлено в Сибирь, а в чем были их «вины» — можно судить по указу Сената от 28 марта 1740 г., запрещавшему высылать из Петербурга невинно наказанных, что предполагало широкую практику обратного.

Режим страха и кнута, созданный Бироном, Анной и их окружением, вызвал недовольство дворянства. Наиболее ярким проявлением его было дело Артемия Петровича Волынского. Один из «птенцов гнезда Петрова», умный, образованный, энергичный и способный Артемий Петрович Волынский был настоящим русским вельможей той поры: властным и честолюбивым, алчным и жестоким, крутым и скорым на расправу. Деятель петровской поры, он не мог примириться с тем маразмом и развратом, с той политикой «малых дел», «скудоумием» и «небрежением», которые характеризовали деятельность правительства Анны Ивановны. Русский патриот, он возненавидел бездарных иноземцев, игравших столь большую роль при дворе императрицы, возненавидел «бироновщину».

Волынский стал кабинет-министром Анны как «креатура» Бирона, не испытывавшего никакой симпатии к нему, но захотевшего противопоставить Волынского Остерману.

Видя, какой вред приносит государству «бироновщина», Волынский составил свой проект «Об исправлении государственных дел» — один из пяти его проектов. Волынский был сторонником неограниченного самодержавия. Он ставил своей целью положить конец засилью иностранцев в России и создать все свое, «природное», что, несомненно, носило прогрессивный характер. Его «Генеральный проект» предусматривал создание «умноженного Сената», который должен был стать сословно-представительным органом дворянства и гарантом его прав. Для того чтобы иметь своих «природных министров» из русских, образованных и сведущих, Волынский предлагал ряд мероприятий в области просвещения. Вопросам просвещения он вообще уделял много внимания, понимая, что засилье иноземцев в России обусловлено укоренившимся мнением, что иноземец «все умеит», а наш, русский, «не обучен». Волынский и на практике был сторонником просвещения, вводя у себя в поместьях и возглавляемом им Конюшенном ведомстве обучение грамоте, ремеслам, открывая школы для подготовки из крестьян писарей, старост, мастеровых и т. д. «Генеральный проект» направлен был и на ликвидацию «бедности в государстве». Волынский думал достичь этого «размножением» промышленных предприятий, пересмотром таможенных пошлин, поощрением отечественной торговли, учреждением магистрата и т. д.

Социальный смысл «Генерального проекта» — шляхетский. Волынский больше всего был озабочен судьбами российского шляхетства и старался возвысить его. Он позаботился даже о винной монополии шляхетства. По мнению Волынского, все должности должны быть заняты только дворянами, ибо от «подлых людей» «надежды нет в делах». Заботясь о своем сословии, Волынский не затрагивал крестьянский вопрос. Его только смущало страшное разорение крестьян во времена «бироновщины», что отражалось на положении и дворянского государства, и самого дворянства.

Волынский не был одинок. Его окружали близкие друзья и единомышленники, составлявшие ядро его «кружка»: Д. Ф. Хрущов, П. М. Еропкин, Ф. И. Соймонов, П. И. Мусин-Пушкин и др. Это были «конфиденты» Волынского. К ним примыкали Урусовы, Нарышкин, Новосильцев, Трубецкой, Шаховской, Апраксин, офицеры Глебов, Толстой, Ушаков, Постников, Чичерин, Сабуров, Салтыков, Желябужский и др. Близки были к Волынскому, вхожи в его дом и разделяли его взгляды Василий Никитич Татищев и Антиох Кантемир. «Кружок» Волынского стал складываться еще в 1738 г. В него вошли не случайные люди. «Конфиденты» Волынского были образованными, умными, деятельными людьми.

Обер-прокурор Сената Федор Иванович Соймонов был исключительно умным и образованным человеком. «Муж умный и искусный в латинском, немецком и голландском языках, а также в астрономии, физике и других науках». Соймонов был автором множества научных работ, выходивших в ежемесячных сочинениях Академии наук. Его перу принадлежат «История Петра Великого», «Краткое разъяснение об астрономии» и др. Современник Петра I, сопровождавший его во многих походах, Соймонов в мрачные годы «бироновщины» подготовил ряд проектов, пытался ими поправить дела, а накануне ареста выступил с проектом преобразований во флоте. Человек исключительной честности, прямой и правдивый, Соймонов был уважаем всеми, знавшими его. В «кружке» Волынского он играл большую роль, выступая нередко своего рода консультантом Волынского. Его «Сочинение об Адмиралтействе» целиком вошло и проект Волынского.

Наиболее образованным «конфидентом» Волынского был Петр Михайлович Еропкин. Архитектор по специальности, трудившийся над созданием архитектурных сооружений в столице имеете с Доменико Трезини, Еропкин в совершенстве владел несколькими европейскими языками, имел обширную библиотеку, занимался русской историей. Он выступал не только в роли советника Волынского, но и соавтора его проекта, в котором он «листа два написал».

Андрей Федорович Хрущов, горный офицер, занимался русской историей, помогал «отцу русской истории» В. Н. Татищеву в бытность его на Урале управлять заводами, а позднее служил в Адмиралтействе. Он был главным редактором «Проекта» Волынского, в котором «подбирал и поправлял пункт за пунктом».

Платон Иванович Мусин-Пушкин, президент Коммерц-коллегии, был советником Волынского по экономическим вопросам.

Таковы были «конфиденты» Волынского, люди большого ума и способностей, по-своему честно служившие России. Их взгляды и деятельность дают возможность сделать вывод, что в развитии общественно-политической мысли в России они сыграли большую роль, чем сам Волынский, и только связующая и организующая роль Артемия Петровича в движении против иноземного засилья во времена «бироновщины», официальное служебное положение выделили его и привели к тому, что фигура аннинского кабинет-министра заслонила его «конфидентов».

Собрания («сборища») в доме у Волынского на углу Большой Конюшенной и Волынского переулка (у Волынского был еще большой «двор» на Фонтанке у Обуховского моста, один дом на Мойке и один на Невском. Возможно, что некоторые собрания проходили во «дворе» Волынского на Фонтанке) происходили два-три раза в неделю. Играли в карты, вели «партикулярные» разговоры, весьма опасные для иноземцев, читали и обсуждали «Генеральный проект». Члены «кружка» Волынского выпускали памфлеты, тенденциозно изменяли тексты исторических документов, направляя их против иноземного засилья. Говорили о том, что иностранцы в России «делают великий ущерб», что они «вникнули в народ, яко ядовитые змеи, гонящие народ к великой нищете и вечной погибели», что «всем… правит герцог курляндский». Волынский не терпел Анну, говоря, что она «ленится», что она «дура и, как докладываешь, резолюции от нее никакой не добьешься».

«Кружок» Волынского смотрел на государство русское времен «бироновщины» с позиций Петра I, но не прощал Петру его действий, приведших к засилью иноземцев, и хотел расширения прав шляхетства, предупреждая Щербатова. Деятельность умного и решительного Волынского становилась опасной для иностранцев. Забеспокоились Остерман и Бирон. К Волынскому стали придираться. В заседании кабинета Волынский, не соглашаясь платить Польше за убытки, причиненные во время войны, чего требовал Бирон (как герцог Курляндский, он был вассалом польского короля), записал свое особое мнение. Это был уже «состав преступления». Бирон и Остерман подали челобитные на Волынского императрице. На этот раз они, соперники, действовали вместе. У них был общий враг — русский вельможа Волынский, ярый противник «бироновщины». 12 апреля 1740 г. Артемий Петрович был арестован. За ним были арестованы «конфиденты», родственники, знакомые, канцеляристы Иолынского и т. д. Началось «дело Волынского». Арестованные попали к начальнику Тайной канцелярии Ушакову и были заключены в Петропавловскую крепость. За ходом «дела» следили Остерман и Бирон. Судьи, их ставленники, вели «дело», как им приказывали. Собирали доносы. Дворецкий Волынского Кубанец за обещанную награду городил одну небылицу на другую. Состряпали «обвинение». Волынский оправдывался, но откровенно говорил, что он был против Бирона, Остермана, Миниха, Левенвольда. Этого было достаточно, чтобы пойти на плаху. 20 июля был вынесен приговор. Характерно, что подписать его заставили многих вельмож, посещавших Волынского: Новосильцева, Нарышкина и др. Приговор гласил: Волынскому отрезать язык и посадить на кол, Хрущова, Мусина-Пушкина, Соймонова и Еропкина четвертовать и отсечь головы, Эйхлера колесовать и отсечь голову, Суде — отсечь голову. Анна «смягчила» приговор. 27 июня 1740 г. за Петропавловской крепостью была совершена казнь. Волынский взошел на эшафот с повязкой на губах (накануне ему «урезали» язык). Одна рука висела как плеть, она была вывихнута в застенке. Ему отрубили сперва руку, а потом голову. Затем обезглавили Хрущова и Еропкина. Соймонов, Эйхлер и Суда были биты кнутом и плетьми, Мусину-Пушкину «урезали» язык. Оставшихся в живых «конфидентов» Волынского сослали: Соймонова — в Охотск, Мусина-Пушкина — в Соловки, Эйхлера — в Якутию, Суду — на Камчатку. Волынский, Еропкин и Хрущов были похоронены у церкви Сампсония на Выборгской стороне. Дома и «двор» Волынского на Фонтанке и все его имущество были конфисконаны, семья сослана.

Многие хорошо информированные современники считали, что число «согласников» Волынского неизмеримо больше числа лиц, наказанных по суду. Видимо, правительство опасалось, что «дело» Волынского выявит массу недовольных. В этом и была слабость Волынского и его «конфидентов»: они не опирались на многочисленных «согласников», не знали их и не пытались выявить. Далеки они были и от гвардии, штыков которой так им не доставало.

Казнь Волынского и ссылка его «конфидентов» не успокоили ни Бирона, ни Остермана, хотя и враждовавших друг с другом, но опасавшихся реакции со стороны русского дворянства (два ли не в одинаковой степени. Террор усилился. Хватали по первому подозрению, под пыткой люди оговаривали кого и как угодно. После ночи, проведенной в застенке Тайной канцелярии, где в стены заживо замуровывали людей, не спал по ночам в своем доме на Фонтанке даже видавший виды Ушаков.

Но чем мрачнее была ночь «бироновщины», тем ярче горели звезды. Как ни старался Бирон искоренить дух сопротивления, как ни свирепствовала Тайная канцелярия, общественно-политическая мысль столицы и страны являла образцы замечательного творчества и дерзновения, национальной и социальной борьбы; как ни оскорбляла, ни иссушала самую душу русского народа ненавистная «бироновщина», Витус Беринг и Алексей Чириков совершали свои великие географические открытия, описывал землю Камчатскую Степан Крашенинников, уезжал работать и учиться за рубеж двадцатипятилетний Михайло Ломоносов, наш «первый университет», «солнце науки русской», Кантемир писал свои сатиры, Татищев — «Разговор», Тредиаковский трудился на благо отечественной поэзии и науки, а в онемеченном и пропитанном мертвящей муштрой шляхетском Кадетском корпусе обучались или служили Сумароков и Елагин, Херасков и Олсуфьев, Нартов и Шишкин, Порошин и Мелиссино.

В октябре 1740 г. Анна Ивановна занемогла и слегла в горнице своего Летнего дворца. Больше она уже не вставала. Заговорили о наследнике престола. Им должен был стать родившийся 12 августа 1740 г. в том же Летнем дворце внук Анны Ивановны Иван Антонович. Это был сын принца Антона-Ульриха герцога Брауншвейг-Люнебургского и Анны Леопольдовны Мекленбургской, племянницы Анны Ивановны, дочери Екатерины Ивановны. 6 октября Анна Ивановна объявила внука наследником, а 16 октября под нажимом немцев — Миниха, Менгдена и других, откровенно говоривших, что «если герцог регентом не будет, то мы, немцы, все пропадем», назначила Бирона регентом. Через день она скончалась. Последнее ее слово «не бойсь» было обращено к Бирону. Прощаясь с миром, она думала только о нем.

23 октября Бирон двумя манифестами известил о своем регентстве. Отныне он стал правителем России уже не только de facto, но и de jure. За несколько дней до этого, перевозя двухмесячного императора из Летнего в Зимний дворец, он подчеркнул свое отношение к Анне Леопольдовне обидной нарочитой почтительностью.

Хотя на путь правления страной в качестве регента Анна Ивановна благословила Бирона своим выразительным «не бойсь», тем не менее «каналья курляндец» имел все основания бояться: бояться вельмож, гвардии, шляхетства, народа, всего, что носило название русского. Он пытался спасти себя, и для этого готов был на все. В манифестах он обещал «иметь суд во всем повсюду равный и правый», простил осужденных по ряду дел, освободил заключенных в тюрьмы за долги, снизил на 17 копеек подушную подать на 1740-й год, выплатил жалованье офицерам и чиновникам и в порядке борьбы с роскошью запретил ношение платья из материала дороже четырех рублей аршин.

Но Бирон больше рассчитывал на другие меры: усиливались полицейские мероприятия в столице. Всюду стояли рогатки, караулы, которым, расщедрившись, Бирон приказал выдать шубы. Ушаков докладывал о брожении в гвардии. По питейным заведениям хватали неосторожных болтунов.

Офицеры гвардии возбуждены были до крайности. Поручик Преображенского полка Петр Ханыков, стоявший на карауле и Летнем дворце в день кончины Анны Ивановны, решительно заявил, что правление герцога курляндского незаконно. Спустя несколько дней у него уже оказались единомышленники-преображенцы: сержант Алфимов, офицер Аргамаков. Капитан Бровцын, собрав на Васильевском острове группу солдат, сокрушался, что «Бирон учинен регентом». Подполковник Пустошкин объединил вокруг себя многих офицеров Семеновского и Преображенского полков и пытался использовать для борьбы с регентом отставленного Бироном Головкина и Черкасского, но был выдан последним.

Нередки были случаи отказа от присяги. Так, под влиянием разговоров с преображенцами отказался присягать матрос Максим Толстой. Даже принесшие присягу гвардейцы ворчали, вспоминая «орла» Петра I и намекая на то, что единственный отпрыск семьи «полковника» Елизавета должна быть на престоле. Капрал Хлопов, кивнув головой на дом Елизаветы на Мойке у Невского близ Зеленого моста, спросил недвусмысленно: «Не обидно ль?». Отказывались присягать и мелкие служилые люди, вроде писаря Ладожского канала, «веровавшего Елизавет Петровне».

Так вела себя гвардия. Бирон чувствовал себя, как на вулкане. На случай открытого выступления гвардии в столицу спешно ввели 6 армейских батальонов и 200 драгун. Бирон начал поговаривать об упразднении гвардии: нельзя ли послать «благородных» гвардейских солдат в армейские полки офицерами? На улицах было неспокойно. По ночам собирались толпы из простых горожан, разгоняемые разъездами драгун. В ответ на грозные окрики драгун из толпы слышались возгласы: «Вон Бирона!», «Злодей!».

Если учесть все это, становится понятным, почему так решительно действовала Анна Леопольдовна, склонившая на свою сторону Миниха, который в ночь на 9 ноября явился в покои к Бирону в Летнем дворце и арестовал вчера еще всесильного регента. При этом солдаты избили сопротивлявшегося «каналью курляндца», связали его и отвезли на гауптвахту Зимнего дворца. Когда Бирона днем увозили оттуда в Александро-Невскую лавру, толпы простого народа с бранью и проклятиями провожали его дормез.

Карьера Бирона кончилась. Регентом стала Анна Леопольдовна, а первым министром — Миних. Анна Леопольдовна была нисколько не лучше своей покойной тетушки. Правительница целые дни проводила у себя в будуаре, нечесанная и полуодетая, в таком виде принимая сановников и иностранных послов. Вскоре отставлен был и Миних. Опальный, он все же был еще грозен. Остался один Остерман. «Остерман и теперь настоящий царь всероссийский», — писал о нем французский посол Шетарди, в гиперболизированной форме отмечая роль Остермана в государственном аппарате.

Жалкая деятельность этого правительства не оставила никаких следов.

Лекция 13

Возведение гвардией на престол Елизаветы Петровны. Петр III. Дворцовый переворот Екатерины II

В такой обстановке созрел заговор Елизаветы. Живая и веселая, беззаботная и бесшабашная, неглупая, но необразованная, вспыльчивая, но отходчивая Елизавета странно сочетала в себе благочестивую старину с изысканным французским «политесом». Дочь во многом пошла в отца, и это вместе с законными правами на престол сделало ее душой гвардейского заговора. Для гвардейцев она стала символом отца — «полковника», «Великого Петра», их «надежей», с ней они связывали свое будущее, на нее рассчитывали, на нее уповали. Трудный путь, пройденный ею, когда мать старалась поскорее сбыть дочерей замуж, когда Анна Ивановна готовила ей то монастырь, то какое-то немецкое захолустье, а Анна Леопольдовна грозила еще худшим, сблизили ее с чувствовавшими себя обиженными гвардейцами.

«Дщерь Петра» стала избранницей русской гвардии. Вокруг нее образовался кружок верных друзей и помощников. Это были люди из второго поколения «птенцов гнезда Петрова» — Александр и Петр Шуваловы, Михаил Воронцов и др. Среди окружавших Елизавету людей был и ее фаворит Алексей Разумовский, черниговский казак, певчий в прошлом.

Организации заговора способствовали французский посол Шетарди, обещавший денежную помощь Елизавете, и шведский посол Нолькен, предлагавший за возвращение Прибалтики Швеции вооруженную помощь. Но Елизавета осталась глуха к посулам этих лукавых дипломатов. Влияние ее в гвардии росло. Росло и нетерпение гвардии. Однажды экипаж Елизаветы, ехавший по Летнему саду, был остановлен гвардейцами, которые окружили его с криками: «Матушка, когда прикажешь начинать?»

О близости Елизаветы к гвардии, о ее переговорах с Шетарди Анна Леопольдовна не могла не узнать. 22 ноября 1741 г. между ней и Елизаветой имел место крупный и неприятный разговор. Правительница упрекала Елизавету в переговорах с Шетарди и Нолькеном, грозила. Елизавета поняла, что надо спешить, тем более, что на следующий день был отдан приказ о выводе гвардии из Петербурга под предлогом переброски ее на театр военных действий (началась война со Швецией).

В ночь на 25 ноября Елизавета в кирасе выехала на санях из своего дворца на Марсовом поле и в сопровождении Воронцова, Шварца и семи гренадер явилась в казармы гренадер, расположенные в полковом Преображенском дворе на Невском проспекте, у берега Фонтанки. Отсюда во главе роты гренадер Преображенского полка, поклявшихся умереть за нее, она отправилась в Зимний дворец. Ее сани были окружены гвардейцами. На Невском проспекте в собственном доме они арестовали Менгдена, а затем послали гренадер арестовать Миниха, Левенвольда, Остермана. На этот раз «лукавый царедворец» не успел во время «заболеть» и благополучно пережить очередной дворцовый переворот. Солдаты-гренадеры дали волю (поим чувствам, и все арестованные иноземцы были порядком-таки избиты.

В конце Невского проспекта Елизавета сошла с саней, и гренадеры понесли ее на руках. Не встретя сопротивления в караульном помещении Зимнего дворца, она с гренадерами прошла во внутренние покои, вошла в спальню к Анне Леопольдовне и разбудила ее словами: «Сестрица, пора вставать».

Заговор Елизаветы осуществился. Брауншвейгская фамилия была арестована. Император — ребенок Иван Антонович был направлен во дворец Елизаветы, в свой первый путь, закончившийся в казематах Шлиссельбургской крепости.

Так вступила на престол дочь Петра Великого Елизавета. Гвардия совершила свой очередной переворот. «Бироновщина» кончилась. Миниха сослали в Пелым, Левенвольда — в Соликамск, Брауншвейгскую фамилию — в Холмогоры. Не уцелел даже всесильный «Андрей Иванович» — Остерман, угодивший в Березов.

Не стало ненавистных иноземцев, чьи имена были связаны с «бироновщиной». Другие люди, русские, окружили Елизавету: Черкасские, Трубецкие, Шуваловы, Чернышевы, Куракины, Разумовские, Нарышкины, Юсуповы, Бестужев-Рюмин и др. Они заседали в восстановленном в своих правах Сенате и в коллегиях, входили в состав возникшей в 50-х годах Конференции при «высочайшем дворе». Это не означает, что иноземцы перестали играть какую бы то ни было роль при дворе, но влияние их на политическую жизнь страны значительно уменьшилось.

В армии и народе восшествие на престол Елизаветы считали началом изгнания иноземцев с важных государственных постов, ликвидацией их влияния на судьбу России. Вот почему 18 апреля 1742 г. солдаты гвардейского Семеновского полка на Адмиралтейской площади с яростью избивали оскорбивших их офицеров-иностранцев, а собравшиеся люди из петербургских мастеровых, приказчиков кричали: «Надобно иноземцев всех уходить». По-прежнему гвардия пользовалась случаем, чтобы начать расправу с ненавистными офицерами-иноземцами.

Дворцовый переворот Елизаветы отличался от предшествующих тем, что, посадив на престол «дщерь» своего «полковника», «куму» и «матушку», шляхетство и гвардия не собирались выпускать ее из-под своего влияния. Да Елизавета и сама не собиралась порывать связи с гвардией и шляхетством.

Гренадерская рота Преображенского полка была переименована в лейб-кампанию, получившую особые привилегии. Это была своего рода «гвардия гвардии». Каждый солдат лейб-кампании при переходе в армию получал офицерский чин, офицер — чин более высокий. Участникам переворота пожаловали большие имения. Все рядовые стали потомственными дворянами. Капитаном лейб-кампании была сама Елизавета. Капитан-поручик лейб-кампании равнялся полному генералу, поручик — генерал-лейтенанту, подпоручик — генерал-майору и т. д. Так Елизавета отблагодарила гвардию, помогшую ей овладеть престолом.

Но не так отблагодарила она народ, который страдал от «бироновщины» и ненавидел иноземцев, обиравших Россию и помыкавших русскими людьми не меньше, а неизмеримо больше, чем дворяне.

Весть о том, что на престоле дочь Петра, быстро разнеслась по России. Вспомнили указ Петра, разрешавший крестьянам и холопам записываться в солдаты и тем освобождаться от своих бар. Распространился слух, что и теперь крестьянам можно добыть «вольную», записавшись в солдаты. Сотни и тысячи крестьянских челобитных с просьбой взять в солдаты посыпались на имя Елизаветы. Крестьяне толпами убегали от помещиков, уходили в города, в Петербург записываться в солдаты. Но их надежды не оправдались. «Виновных» били кнутом, плетьми, батогами, зачинщиков навечно ссылали на Уральские казенные заводы.

Никакой дворцовый переворот, даже совершенный во имя национальных интересов России, поскольку он оставался переворотом, происходившим внутри самого дворянства, не мог изменить положение народных масс и не ставил перед собой этой цели. Конечно, возведение на престол дочери Петра I, несмотря на всю ее популярность среди дворянства, отнюдь не исключало ни продолжения борьбы между различными группировками дворянства, ни тем более возникновения различных заговоров, направленных против Елизаветы.

Заговоры эти преследовали порой интересы очень малочисленных группировок, кружков и даже отдельных лиц. Так, например, в 1742 г. камер-лакей Александр Турчанинов, прапорщик Преображенского полка Петр Ивашкин и сержант Измайловского полка Иван Сновидов составили заговор против Елизаветы, как «прижитой» Петром Великим вне брака. Заговорщики преследовали своей целью убийство Елизаветы и возведение на престол Ивана Антоновича. Заговор раскрыли. Турчанинову отрезали язык, вырвали ноздри и сослали в Сибирь. Остальных заговорщиков били кнутом и также сослали.

Через год был раскрыт более многочисленный кружок противников Елизаветы и сторонников Ивана Антоновича. В состав кружка входили подполковник И. С. Лопухин, Ф. Лопухин, князь И. Путятин, подпоручик Н. Акинфов, поручик И. Мошков, А. Зыбин, Н. Ржевский, А. Г. Бестужева и Н. Ф. Лопухина. Заговорщики подверглись суровым наказаниям.

Оба заговора вряд ли имели корни в широких слоях дворянства.

Иной характер носит заговор подпоручика Иоасафа Батурина, раскрытый в 1758 г. Сама фигура Батурина заслуживает внимания. Еще в 1749 г. он, тогда подпоручик Ширванского пехотного полка, содержался под арестом в Военной коллегии, как «праздношатающийся», т. е. беглый, что было в офицерской среде большой редкостью. 1753 год застал его подпоручиком Бутырского полка. Обремененный долгами игрок, Батурин решил поправить свои дела сыграв ва-банк: арестовать Елизавету и возвести на трон ее племянника Петра Федоровича. Когда летом 1753 г. Елизавета и Петр Федорович приехали в Москву, Батурин стал искать случая встретиться с наследником престола. С этой целью он познакомился с егерями из царской охоты и пытался добиться встречи с Петром Федоровичем на охоте. Тот вначале уклонялся, а затем дал согласие на встречу. И вот однажды в лесу эта встреча состоялась. Батурин клялся Петру в верности, говоря, что, кроме него, он императором никого не признает. Перепуганный Петр скрылся, а через некоторое время Батурин был арестован.

На следствии выяснилось, что Батурин привлек на свою сторону прапорщика Ржевского, вахмистра Урнежевского, подпоручика Тыртова, гренадер Кетова и Худышкина и суконщика Кенжина. Заговорщики рассчитывали на расквартированный в Москве батальон преображенцев. Гвардейцы всегда были основной военной силой дворцовых переворотов, и расчеты заговорщиков на преображенцев понятны, хотя Батурину далеко было до Меншикова, лейб-кампанейцев или Орловых, и вряд ли преображенцы согласились бы связать свою судьбу с безвестным подпоручиком. Но, видимо, в планах Батурина и его единомышленников решающая роль в осуществлении заговора отводилась не преображенцам, а «фабришным». Ставка на «фабришных» резко выделяет Батурина и его сообщиков от других дворян-заговорщиков.

Зная, что в Москве неспокойно и работные люди, особенно рабочие Суконного двора, доведенные до отчаяния эксплуатацией и притеснениями, находятся в таком состоянии, что следует каждую минуту ожидать новых волнений, которые, впрочем, почти не прекращались, то затихая, то возобновляясь, Батурин рассчитывал на них как на главную силу переворота в пользу Петра Федоровича. По его плану «фабришные» должны были ворваться во дворец, захватить Елизавету, арестовать весь ее двор и убить ее фаворита Алексея Разумовского. Об этом Батурин говорил суконщику Кенжину, обещая выдать всем работным людям Суконного двора заработанные ими и незаконно задерживаемые деньги и, кроме того, наградить деньгами дополнительно. Для расплаты с рабочими Суконного двора он просил у купца Ефима Лукина 5 тыс. рублей взаймы. Замысел Батурина был единственным в истории дворянской России замыслом дворцового переворота, который должен был совершиться при помощи работных людей.

Конечно, заговор Батурина был чистой авантюрой даже во время дворцовых переворотов. Заговор был раскрыт. Батурина заключили в Шлиссельбургскую крепость, Тыртова и Кенжина сослали в Сибирь, а Худышкина и Кетова — в Рогервик.

Но все эти выступления против Елизаветы не отражали отношения к ней, вернее к олицетворяемой ею сословной политике правительства, основной массы дворянства. Больше того, время Елизаветы можно считать подготовкой того расцвета «прав и вольностей дворянских», который падает на царствование Екатерины II. Отменен был указ Петра I о недорослях. В обход указа об обязательной службе дворяне записывали своих детей в полк при рождении, в 10–12 лет они были уже сержантами, в 13–14 — поручиками и т. д., и когда наступала пора служить действительно — приходили в полк офицерами. Таким образом, дворяне избавлялись от службы солдатами и сокращали срок службы вообще. Дворянин из барина по отношению к своему крепостному превращался в государя, вольного творить суд и расправу. В 1760 г. был издан указ о разрешении дворянам своей властью ссылать крестьян в Сибирь. Помещики стали сами создавать специальные своды законов, которые действовали на территории их земель. Даже снижение подушной подати и уменьшение нормы рекрутского набора преследовали своей целью облегчить положение помещика, отвечавшего за уплату подушной и нуждавшегося в рабочей силе. Царствование Елизаветы было тем периодом, в течение которого русское дворянство, осознав свою силу в 1730 г. и пережив безвременье «бироновщины», перестала быть только государевыми служилыми людьми, как их деды и прадеды. Русское шляхетство начало осознавать себя хозяином страны не милостью монарха, не в силу верной службы ему, а в силу своего происхождения и положения. Дворянин теперь был полновластным хозяином богатств страны и государем над своими подданными — крепостными крестьянами; он становился слугой самодержавного государя не в результате своих обязательств по отношению к нему, а в порядке добровольного служения «царю и отечеству».

Так менялось хозяйственное и служебное положение дворянства в России, так изменялась его идеология. Появилось неслужилое шляхетство, сидевшее в своих поместьях в длительном отпуске после выслуги. Хозяйственные дела все более привлекали внимание дворян. Всеми правдами и неправдами, используя указы Анны Ивановны и Елизаветы Петровны, направленные к укреплению и усилению дворянства, и собственные свои качества — настойчивость, хитрость, пронырливость — шляхетство добивается таких изменений в службе, что многим дворянам удается заняться своими поместьями. Государство и в этом отношении пошло им навстречу, учредив в 1754 г. Дворянский банк, где под залог «недвижимой» собственности — имения дворянин мог получить ссуду в 10 тыс. рублей с уплатой 6 % годовых, с рассрочкой на 3 года, пыталось провести генеральное межевание земель, что, преследуя интересы дворянства в целом, воскресило и обострило старые споры помещиков о межах, ложках и лужках, рощах и выпасах и т. п., облекло помещиков судебно-полицейской и административной властью, предоставив монопольное право на обладание крепостными крестьянами.

Но этого дворянству было мало. Все громче раздавались голоса, настойчиво твердившие, что дворянином нельзя стать, дворянином можно только родиться. Указами 1730, 1740, 1758 гг. потомственные дворяне были отделены от личных, которым запрещалось владеть землями и крестьянами. В 1761 г. с особой тщательностью и строгим отбором начали составлять новую родословную книгу. Получив все эти права, дворянство все больше осознает свои классовые сословные интересы, стремится создать свою сословную политическую организацию, становится силой, диктующей свои условия. Первым основным требованием дворянства было освобождение от обязательной службы.

Эту восходящую линию в возвышении дворянства во времена Елизаветы Петровны отражала жизнь столицы. Город быстро рос. Недавние пустыри застраивались особняками знати. По Фонтанке, в нескольких сотнях сажен от Невского, тянулись уже загородные дома Елизаветинских вельмож: Чернышева, лейб-медика Лестока, Романа Воронцова, построенный Кваренги, и др. На Невском, у Мойки, высился дом Строгановых, построенный Растрелли, на Садовой — Воронцова, на углу Невского и Садовой — Шувалова. Поражали роскошью дома Разумовского, Орлова. При Елизавете же были выстроены Зимний дворец, Смольный монастырь, на месте памятного ей по событиям ночи 25 ноября 1741 г. Преображенского двора — Аничков дворец, пожалованный ею Алексею Разумовскому.

Дворцы и загородные дома знати, парки и сады как бы подчеркивали в архитектуре Петербурга расцвет дворянства.

Двор Елизаветы и дома вельмож поражали роскошью и великолепием. В течение всего царствования Елизаветы придворная жизнь представляла сплошную цепь балов и спектаклей, куртагов и маскарадов, опер и комедий. Елизавета развлекалась, считая, что в этом ее основная обязанность и право.

В царствование «веселой императрицы Елизаветы» дворянство отдыхало от тревожного безвременья «бироновщины», веселилось, развлекаясь французскими комедиями, английскими контрдансами, итальянскими певцами, все больше отходя от своего русского.

Это были те времена, когда русская придворная знать слушала французские комедии, смотрела представления французских жонглеров, училась писать «belles lettres», знакомилась с Мольером, Корнелем, Расином, начинала «обожать» Вольтера и понимать толк в шампанском. Однако следует отметить, что елизаветинские вельможи далеко ушли от «клеатур» «канальи курляндца». Среди них — Иван Шувалов, дом которого на углу Невского и Садовой был местом собраний выдающихся поэтов и ученых своего времени. Здесь бывали Дашкова и Оленин, Костров и Сумароков, Державин и Богданович, Петр Шувалов — глава русской артиллерии, прославившийся тем, что возглавил деятельность замечательных конструкторов, создателей знаменитых «шуваловских единорогов» — длинных гаубиц, заимствованных всеми странами мира и находившихся на вооружении почти сто лет, и, наконец, сам Михайла Ломоносов, творивший во времена Елизаветы свои замечательные дела и «служивший науке российской».

Но елизаветинские вельможи — это не только полководцы и ученые, но прежде всего крепостники. Среди них граф Воронцов, автор записки о вольности дворян и все тот же Петр Шувалов, с именем которого связаны не только изобретения в артиллерии, но и реформы финансовой и налоговой системы, учреждение банков, ликвидация внутренних таможенных пошлин и великое разорение народа косвенными налогами.

Вступление на престол Елизаветы, умело ускользнувшей в период подготовки дворцового переворота от пут французской и шведской дипломатии, и первые ее шаги обескуражили иностранных дипломатов. «Трудно решить, какую из иностранных наций она предпочитает прочим, — писал о Елизавете француз Лафермлер. — По-видимому, она исключительно, почти до фанатизма любит один только свой народ, о котором имеет самое высокое мнение, находя его в связи с своим собственным величием».

Но государственные интересы требовали активной внешней политики. У России были враги, надо было иметь союзников. Канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин придерживался «системы Петра Великого», заключавшейся в признании врагами — Турции, Польши, Швеции, обычно выступавших пособниками Пруссии и Франции, а союзниками — Англии, Голландии, Австрии и Саксонии.

Петр Иванович Шувалов придерживался иной точки зрения, полагая необходимым укреплять союз России с Францией. Когда в 1757 г. началась война с Пруссией, при дворе и в верхах дворянства обозначились две группировки. В одной из них, пропрусской, находились наследник престола Петр Федорович (тайно) и его супруга Екатерина Алексеевна (явно). Военные действия против агрессивной Пруссии Россия вела в союзе с Австрией и Францией, а за спиной прусского короля Фридриха II стояла Англия.

Тонкая дипломатическая игра перемешивалась с дворцовыми интригами. В результате этого во главе русской дипломатии оказался Бестужев-Рюмин, а во главе русской армии, начавшей военные действия против Пруссии, абсолютная бездарность в военном деле, честолюбивый и ловкий дворцовый интриган, сибарит и льстец Апраксин. Прислушиваясь к придворным толкам, больше интересуясь состоянием здоровья Елизаветы, чем боевыми операциями на фронте, Апраксин вел военные действия вяло, с оглядкой на пруссофильски настроенного наследника, а затем и вовсе отдал приказ об отступлении из занятых русскими войсками земель в Восточной Пруссии. Стали поговаривать об измене.

Апраксин был арестован и предан суду. Та же участь в феврале 1758 г. постигла и канцлера Бестужева, ярого противника Пруссии, но друга Англии, который никак не мог примириться с мыслью хотя бы о временном союзе с Францией. Во главе русской дипломатии становится Воронцов, а главнокомандующим русской армией назначается вначале Фермор, а затем Салтыков. Под командованием последнего русская армия нанесла сокрушительный удар пруссакам в августе 1759 г. под Кунерсдорфом, а осенью 1760 г. русские войска вступили в Берлин.

Еще до этого, в зимнюю кампанию 1757/58 г., Восточная Пруссия была присоединена к России, а Кенигсберг торжественно встречал русские войска. Ключи от города были отвезены в Петербург, население Кенигсберга — обыватели, чиновники, студенты и профессора университета, среди которых находился Эммануил Кант, были приведены к присяге на верноподданство России. Кенигсберг вошел в состав России, а Восточная Пруссия стала русской губернией, которой управлял отец Александра Васильевича Суворова Василий Иванович.

Победы русских войск столица отмечала торжествами. Известие о взятии Берлина вызвало огромную радость в Петербурге. Все иностранные послы, кроме английского, обратились к канцлеру с поздравлениями. Вольтер писал Александру Шувалову: «Ваши войска в Берлине производят более благоприятное впечатление, чем все оперы Метастазио».

В 1761 г. пал Кольберг. Силы Пруссии были исчерпаны. Положение Фридриха стало отчаянным, и, предвидя неизбежность краха Пруссии, он носил с собой яд, чтобы в критическую минуту покончить с собой. Но яд так и остался неиспользованным. Произошло «чудо бранденбургского дома».

25 декабря 1761 г. во дворце на Мойке у Зеленого (Полицейского) моста Елизавета скончалась. На престол вступил ее племянник Петр III Федорович. Это был внук Петра Великого, сын Анны Петровны, герцогини голштинской, Карл-Петр-Ульрих, «голштинский чертушка», которого так опасалась Анна Ивановна. Хилый и скудоумный, он был окончательно испорчен голштинским воспитанием и на всю жизнь остался каким-то умственным и нравственным уродом, ребенком, который так и не стал взрослым, даже достигнув солидного возраста. Вспыльчивый и упрямый, лживый и пустой, ограниченный и вздорный, он был круглым невеждой. И даже Елизавета, наивно полагавшая, что из Петербурга в Лондон можно проехать в карете, не выходя из нее и не замочив ног, и та поражалась невежеству племянника. Карла-Петра-Ульриха привезли из его голштинского захолустья в Россию уже четырнадцати лет и здесь наскоро превращали в русского, в Петра Федоровича, смывая с него «люторство».

Но все усилия сделать его русским были тщетны. Став Петром Федоровичем, он все же упорно оставался голштинцем, превыше всего ставящим Пруссию. В его крошечном мозгу не укладывались масштабы России, и идеалом его жизненной карьеры был не русский престол, нет, а нечто, по его мнению, несравнимо более величественное и почетное — чин генерала в прусской армии.

И волею судеб скудоумный «голштинский чертушка» со вкусами ландскнехта, кругозором немецкого капрала и понятиями провинциального бюргера, мечтавший командовать полком прусских драгун, взрослым человеком игравший в оловянных и крахмальных солдатиков, вешавший крыс «за уголовные преступления» и показывавший язык во время торжественного богослужения «ликам святых», должен был стать русским императором. Ему, мыслившему масштабами полка, в «этой проклятой стране», как он говорил о России, нужно было стать императором. Было от чего прийти в отчаяние и озлобиться.

Петр не любил Россию и боялся ее. В России он окружил себя голштинцами и другими иноземцами подчас с весьма темными биографиями, превыше всего ставил солдатские порядки родной Голштинии, считая, что основное достоинство солдата — выкуривать массу трубок и выпивать несчетное количество кружек пива. Будущий император вел себя так, что с уст Елизаветы нередко срывалось: «Племянник мой урод, черт его возьми».

Вступив на престол, Петр III как бы нарочито делал все от него зависящее для того, чтобы восстановить против себя правящие круги. Началось с того, что «милостью» государя были возвращены из ссылки все вельможи-иноземцы: Миних, Бирон, Менгден и другие, а единственный сосланный елизаветинский вельможа из русских Бестужев остался в ссылке. Это было симптоматично. В Совете, стоявшем над Сенатом и действовавшем под руководством самого Петра III, заседали его голштинские родственники, получившие высокие чины, должности и огромные деньги. Петр восстановил против себя русскую церковь, отобрав церковные земли, которыми стала ведать Коллегия экономий, предложив духовенству «по-лютерски» очистить церкви от икон, одеть светлое платье, остричь волосы. Он устраивал настоящие обструкции в церквах, открыто показывая свое пренебрежение к духовенству. Петр восстановил против себя дворянство, и в первую очередь гвардию, которой боялся и которую ненавидел. Начал Петр с того, что распустил лейб-кампанию. Прусская форма с ее вычурным, неудобным и узким мундиром, украшенным всякими «баляндрясами» и очень дорого стоившим (мундир, как и все вообще обмундирование, гвардейцы должны были шить на свои средства), прусский устав, прусская муштра и шагистика, плацпарады и учения, когда с утра заставляли вышагивать на Дворцовой площади не только солдат, но и таких дряхлых стариков, как подполковник гвардии Никита Трубецкой, — вот во что вылился «воинский дух» царя. Ничто не спасало от экзерциций, артикулов, плац-парадов. Гвардия попала в «ежовые рукавицы». Во главе ее были поставлены все те же голштинские родственники Петра, способные нести лишь капральскую службу, и то в Пруссии, где со времен Фридриха II началом и концом муштры и единственным пособием обучения солдата была капральская палка. Петр ненавидел «янычар», как он называл гвардейцев, готовя им на смену свои знаменитые ораниенбаумские батальоны, построенные по голштинскому, т. е. прусскому, образцу и набранные из подонков немецких армий. За такое отношение к себе императора гвардия платила ему сторицей.

Зная непопулярность Петра III, его окружение, Воронцовы, связавшие свою судьбу с ним (Елизавета Романовна Воронцова была фавориткой царя), пытались смягчить впечатление, производимое его сумасбродными выходками и открыто выражаемой антипатией ко всему русскому. С этой целью был издан знаменитый манифест 18 февраля 1762 г. «О даровании вольности и свободы российскому дворянству», по которому дворянство освобождалось от обязательной службы. Ошеломленные сенаторы в благодарность собирались даже установить Петру памятник. Но это, пожалуй, все, что сделало правительство Петра III для того, чтобы поддержать его престиж.

Манифест о вольностях дворянства на умы некоторых дворян произвел ошеломляющее впечатление. А. Т. Болотов писал в своих мемуарах о манифесте: «Не могу изобразить, какое неописанное удовольствие произвела сия бумажка в сердцах всех дворян нашего любезного отечества. Все вспрыгались почти от радости и, благодаря государя, благословляли ту минуту, в которую угодно было ему подписать указ сей». Вот почему устами известной части шляхетства, которая превыше всего ставила свою вольность, тот же Болотов назвал время царствования Петра III «навеки достопамятным», хотя, приехав из Кенигсберга в Петербург, он узнал, что столичное дворянство взволновано, ожидая от Петра III «не столько добра, сколько неприятного, что, к истинному сожалению, и действительно оказалось», — меланхолически заканчивает свое суждение поклонник манифеста о вольностях дворянских, едва не ставший поклонником подписавшего его государя. Правда, деятельность окружавших Петра вельмож создала ему славу и в широких кругах. Он прекратил преследование раскольников, упразднил Тайную канцелярию, отписал часть приписанных к заводам крестьян в казну, отобрал земли крестьян у монастырей, что послужило одной из причин появления в свое время множества самозванцев, выдававших себя за Петра III. Но крестьянство угнеталось не меньше, чем раньше, и классовая борьба обострялась.

Недовольство росло. Как и во времена Бирона, заговорили о роспуске гвардии, о распределении гвардейцев по армейским полкам. Государственная машина трещала по всем швам; Петр давал указ, отменял его, назавтра опять подтверждал, чтобы послезавтра снова отменить. Царь носился из Зимнего дворца в Ораниенбаум, командовал на экзерцициях, пил «аглицкое пиво», курил «кнастер», прыгал на одной ножке, играл в песочке, устраивал дебоши. Видя все это, гвардия, как и раньше, встарь, готовилась к выступлению. Каплей, переполнившей чашу терпения дворянства, была внешняя политика Петра III.

На следующий день после восшествия на престол Петр закончил «чудом бранденбургского дома» войну с Пруссией. Поклонник Фридриха, целовавший его мраморный бюст и становившийся на колени перед портретом «скоропалительного короля», Петр немало выболтал государственных секретов и военных тайн еще при жизни Елизаветы. Теперь он свел на нет блестящие победы русского оружия в Пруссии, спас Фридриха от неизбежного разгрома и позора в тот момент, когда уже ничто не могло спасти незадачливого и воинственного «старого Фрица», отца прусской военщины и казармы.

Разбитый русскими, готовый без спора отдать России занятую русскими Восточную Пруссию, Фридрих оказался победителем. Мало того, шестнадцатитысячное русское войско готово было помочь ему в войне против вчерашних союзников России — австрийцев. Наконец, преследуя интересы своей родины — Голштинии, Петр III затевал войну с Данией, ненужную для России, нелепую войну. Недовольство усиливалось. Армия выражала резкий протест против пагубной внешней политики царя.

Петр, не считаясь с силами своих противников, переоценивая свои возможности, шел, очертя голову, напролом, к концу. Фридрих опасался за своего обожателя, голштинское ничтожество на русском престоле, верой и правдой служившее Пруссии. Он знал, какую ненависть питают к нему русские дворяне. Исключением были немногие царедворцы, лично связанные с Петром: Воронцовы, Волков, «голубица» Фридриха и верный слуга Петра Гудович и некоторые другие. Как ни сокрушался об этом Фридрих, но русские упорно не хотели верить, что «судьба послала им счастье» в лице Петра III. В ответ прислужники царя искали заговорщиков. Повторялась «бироновщина». Гвардия готовилась к выступлению. Зрел новый заговор — заговор Екатерины.

Софья-Фредерика-Августа, принцесса Ангальт-Цербстская, дочь генерала прусской службы была избрана Елизаветой в качестве невесты племянника. Приехав в Россию, она приняла православие и стала Екатериной Алексеевной. Честолюбивая и умная, она быстро разобралась в придворной обстановке. Подозрительная переписка ее с английским послом стала известна Елизавете. У Елизаветы с Екатериной произошел неприятный разговор, но Екатерина принесла в доказательство своей невиновности несколько писем, не содержащих в себе ничего предосудительного, которые она нарочно сохранила. Разыграв оскорбленную невинность, она довела Елизавету до слез. В своих горницах дворца Екатерина чувствовала себя одиноко. Рождение Павла Петровича в 1754 г. не изменило дела. Поговаривали о том, что Елизавета в обход «проклятого племянника» собирается передать престол внуку. Это еще больше раздражало Петра, а гнев его обрушивался на Екатерину.

Настойчивая и сдержанная Екатерина, учтя обстановку, прежде всего старалась привлечь к себе симпатии придворных, гвардии, дворянства. Это казалось тем более легко сделать, что рецепт был готов: надо было поступать диаметрально противоположно тому, как поступал Петр. Екатерина старалась поскорее обрусеть, свято блюла русские обычаи, обряды православной церкви, держалась скромно, но с достоинством. Обладая великолепной памятью, она знала всех влиятельных лиц, их родственные связи, привычки, слабости, играя на этом, привлекая к себе своим желанием добиться расположения. Это тем более ей удавалось, что она была обойденной, обиженной. И кем же? Ненавистным царем Петром Федоровичем. Петр грозил жене монастырем, поносил ее, не стеснялся бранить при всех на официальных приемах. Набожность Екатерины, ее старание стать русской, ум, знание (Екатерина все время сидела за книгами или писала — «просвещение» было в моде), стремление угодить русскому дворянству, положение униженной — все это импонировало придворным кругам, гвардии. И Екатерина стала «матушкой» раньше, чем императрицей. Решающую роль и на этот раз сыграла гвардия.

Екатерининский кружок заговорщиков состоял из елизаветинских вельмож Никиты Панина и Кирилла Разумовского, княгини Дашковой, гвардейцев-преображенцев Бредихина и Пассека, измайловцев Ласунского и Рославлевых, конногвардейцев Потемкина и Хитрово и, конечно, в первую очередь братьев Орловых, Григория, фаворита Екатерины, и Алексея. Перед осуществлением переворота, по подсчетам самой Екатерины, в заговор было посвящено около 40 офицеров и тысячи солдат гвардии.

Подошло лето 1762 г. Петр сумасбродничал. То пугал духовенство, сравняв в правах все христианские вероисповедания и отбирая крестьян у монастырей, то угрожал гвардии отправкой в Померанию для военных действий против Дании, то вовсе приводил в ужас всех и вся при дворе, собираясь устроить грандиозный развод и для примера самому развестись с Екатериной и жениться на Елизавете Воронцовой. Царь жил в своем излюбленном Ораниенбауме, где вышагивали на плацу, не сгибая ноги в коленях, полторы тысячи голштинцев, развлекался скаканием на одной ножке, играл на скрипке, наводя страх на окружающих дикими звуками, пьянствовал и куролесил, ничего вокруг себя не видя и не подозревая.

Если и ожидал он удара, то другого — от «шлиссельбургского узника» Ивана Антоновича. С целью выяснить, насколько он опасен, Петр приказал тайно доставить его в Петербург. Свидание с экс-императором успокоило Петра — Иван Антонович помешался. «Своя своих познаша».

27 июня по доносу был арестован Пассек. Надо было спешить. Рано утром 28 июня в Петергоф, в Монплезир, где жила Екатерина, явился Алексей Орлов. Екатерина торопливо собралась и в карете отправилась в Петербург. По дороге их встретили Григорий Орлов и Барятинский. Кортеж Екатерины направился прямо в казармы Измайловского полка. Измайловцы с восторгом присягнули. Оттуда Екатерина направилась к семеновцам, где повторилась та же сцена. В Казанской церкви, на Невском, присягнули Екатерине опоздавшие преображенцы и конногвардейцы. В новом здании Зимнего дворца Екатерину уже ждали Сенат и Синод. Вся Дворцовая площадь была запружена гвардейскими и армейскими полками. Екатерина стала императрицей. Гвардия совершила свой последний переворот. 28 июня в гвардейском мундире петровского покроя Екатерина в сопровождении гвардии направилась в Петергоф. Там уже давно рвал и метал Петр, по возвращении из Ораниенбаума нашедший Монплезир пустым. Только на полу валялось бальное платье Екатерины.

Через некоторое время Петру подали записку, переданную через слугу канцлером Брессоном, где рассказывалось о событиях в Петербурге. Посылаемые Петром в Петербург сановники: Воронцов, Измайлов. Шувалов и другие присягали Екатерине и оставались в столице. Петр попытался найти поддержку в Кронштадте, но когда его суда подошли к рейду, им предложили ретироваться. Не спасло и извещение, что прибыл «сам император». Ему ответили, что в России нет императора, а есть императрица. Адмирал Талызин предупредил Петра и привел к присяге Екатерине Балтийский флот. Миних и Гудович советовали Петру уйти на веслах в Ревель, а оттуда в Померанию, в Румянцевскую армию, двинуть ее на Петербург, но Петр не решался на такой шаг. Повернули обратно в Петергоф. Петр пытался помириться с Екатериной, но с ним уже никто не считался. Пришлось подписать составленное Тепловым отречение от престола, которое гласило, что хотя и недолго он процарствовал, но и за это короткое время убедился, что это «тягость и бремя, силам… несогласное», а посему он почел необходимым отказаться от престола. Он просил только оставить ему Елизавету Воронцову, собаку, арапа и скрипку. Дав ему собаку и скрипку, отправили в Ропшу этого «случайного гостя русского престола», который «мелькнул падучей звездой на русском политическом небосклоне» (В. О. Ключевский). А 6 июля Екатерина получила из Ропши письмо от Алексея Орлова, что «урод» убит в пьяной драке приставленными к нему гвардейцами.

Дворцовый переворот завершился восшествием на престол ставленницы гвардии, но это не означало, что Софья-Августа Ангальт-Цербстская, ставшая в Петербурге Екатериной Алексеевной, могла почивать на лаврах, преподнесенных ей гвардейцами, уповая на свою популярность среди дворянства, для которого она стала «матушкой» задолго до памятного дня 28 июня, и на свой природный, практичный, цепкий ум, отшлифованный усиленным чтением во времена «18 лет скуки и уединения», т. е. замужества.

Конечно, после кратковременного царствования архинепопулярного среди русского дворянства Петра III стать популярной ставленнице гвардии Екатерине II было не так уж трудно, но все же имелось достаточно оснований для того, чтобы «самодержица всероссийская» первые годы своего пребывания на престоле с тревогой оглядывалась по сторонам, опасаясь то «шлиссельбургского узника», то крикунов из гвардейских казарм, вчерашних участников ее заговора, то знатных и влиятельных многоопытных представителей аристократической фронды. Она знала, что многие влиятельные лица при дворе считают, что царствовать должен ее сын Павел, а ей следует довольствоваться регентством, что она, по сути дела, является в истории самодержавия в России случайностью, такой же случайностью, как и ненавидимый ею супруг, убийство которого в Ропше не имело никаких последствий для дворянства, вызвав к жизни в народе десятки самозванных Петров Федоровичей, пока, наконец, «Петр III» из Зимовейской станицы не потряс всю империю от Яицкого городка и до Екатеринбурга, от Челябинска до Алатыря.

Понимала Екатерина и то, что участники июньских событий, возведшие ее на престол, знают ее зависимость от них, претендуют на многое, держатся независимо, охотно вспоминают о своих заслугах, готовы дать ей совершенно неприемлемые «рекомендации», вмешаться даже в ее личную жизнь.

Екатерина нервничала. На второй же день после воцарения она отдала распоряжение об устройстве свидания с Иваном Антоновичем. Убедившись в том, что ужасные условия заточения в Шлиссельбурге давно лишили экс-императора рассудка, оставив в качестве какой-то неясной, неуловимой мысли, невесть каким образом запавшей в его голову, смутное представление о том, что он — государь этой страны, Екатерина позаботилась лишь о том, чтобы его «из рук не выпускать, дабы всегда в охранении от зла остался», поручила его неусыпному надзору Н. И. Панина, приказала убедить его принять монашество и подыскать ему подходящий, отдаленный, глухой монастырь где-либо в Коле или «посреди муромских лесов». К Ивану Антоновичу приставили капитана Власьева и поручика Чекина, которые стали усиленно уговаривать его постричься в монахи. Умалишенный претендент на русский престол соглашался, но не хотел принимать в монашестве имя Гервасия, предпочитая имя Феодосия и изумляясь, как все это может произойти, если он «бесплотный».

«Шлиссельбургский узник» был не страшен, страшны были для Екатерины те, кто мог воспользоваться его именем. А такие были. Вскоре после вступления на престол Екатерины раскрыли заговор в пользу Ивана Антоновича. Среди заговорщиков, стремившихся «восстановить Иванушку», были офицеры братья Гурьевы — Семен, Иван, Петр — и Петр Хрущов. Так как дело было несерьезное, «все это вранье», участники кружка заговорщиков отделались ссылкой на Камчатку и в Якутск.

Спустя два года Екатерине пришлось столкнуться с новым заговором. Подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Яковлевич Мирович являлся внуком Федора Мировича, переяславского полковника, вместе с Мазепой изменившего Родине и перешедшего на сторону Карла XII. Потомки изменника попали в тяжелое положение. Василий Мирович тяготился своим положением обер-офицера, вечными материальными затруднениями, а попытки его возвратить конфискованные земли деда и выхлопотать пенсии для сестер не увенчались успехом. Обойденный, обозленный Мирович затаил обиду и ждал удобного случая для того, чтобы добиться реванша. Его взоры устремились к Шлиссельбургу, где его полк нес караульную службу, и он решил попытаться пойти по стопам многих своих предшественников-гвардейцев, возводивших на престол и свергавших с него русских императоров. На гвардию положиться Мирович не мог — скромному пехотному подпоручику можно было рассчитывать только на солдат. Его единственным единомышленником был такой же неизвестный и незнатный офицер, поручик Великолуцкого пехотного полка Аполлон Ушаков. Вскоре не стало и его: Ушаков утонул. Мирович решил действовать один. Подговорив солдат, в ночь на 5 июля он поднял их по тревоге, велел зарядить ружья пулями и присягнуть Ивану Антоновичу, арестовал коменданта Шлиссельбурга. Между караулом гарнизонной команды, возглавляемой Власьевым и Чекиным, и отрядом Мировича завязалась перестрелка. Мирович приказал установить против внутренних ворот крепости шестифунтовую пушку. Гарнизонная команда сдалась. Но когда Мирович ворвался в камеру, Власьев и Чекин исполнили указ. Иван Антонович был ими убит. Мирович велел солдатам отпустить офицеров. «Они правы, а мы виноваты», — сказал он и попрощался с убитым. 15 сентября Мировича казнили на Обжорном рынке Петербургской стороны. Затея Мировича не что иное, как авантюра в полном смысле этого слова, поскольку он действовал только в собственных интересах, не опираясь хотя бы на немногочисленную прослойку дворянства. Поэтому и отзвук на события в Шлиссельбурге был самым незначительным.

Больше пугали Екатерину события иного характера. Слухи и сплетни ползли по невской столице и по «первопрестольной», распространялись по стране, занимали умы в гостиных вельмож и в гвардейских казармах. Многое из того, о чем говорили и шептались, было малоприятным для Екатерины. И хотя в июне 1763 г. императрица издала знаменитый манифест «о молчании», а за свои резкие суждения о ней Арсений Мацеевич был переименован в Андрея Враля, лишен «монашеского чина», расстрижен и направлен «к неисходному содержанию в Ревель», Екатерина знала, что среди петербургского дворянства есть не только ее сторонники, но и противники.

Поговаривали о том, что надо императрицу выдать замуж, выступали против Орловых, которым она так многим была обязана. Бывшие участники переворота: Хитрово, Ласунский, Рославлев — слишком откровенно подчеркивали ее зависимость от них, за что поплатились отставкой и ссылкой в свои имения. Даже среди своего ближайшего окружения Екатерина встретила людей, стремившихся подчинить ее своему влиянию и провести в жизнь свои идеи. В их ряду первым стоит Никита Иванович Панин, воспитатель цесаревича Павла, склонный передать престол своему воспитаннику, оставив матери лишь регентство, сторонник учреждения в России аристократических форм правления, аналогичных шведской монархии, инициатор учреждения постоянного Совета при императрице, в какой-то мере долженствующего продолжить традиции Верховного тайного совета. Н. И. Панин навлек на себя немилость Екатерины; и только «заслуги» его брата, Петра Ивановича Панина, жестокого «усмирителя» Крестьянской войны 1773–1775 гг., «первого враля» и «персонального оскорбителя» Екатерины, заставили ее примириться со старым вельможей.

Среди таких «отдаляемых» Екатериной II от себя участников июньских событий 1762 г. была и племянница Никиты Панина, девятнадцатилетняя Екатерина Романовна Дашкова, урожденная Воронцова, родная сестра фаворитки Петра III Елизаветы Воронцовой. Пожалованная за «отменные заслуги к Отечеству» 24 тыс. рублей и орденом Святой Екатерины, Дашкова, считавшая себя чуть ли не душой «революции», возведшей Екатерину на престол, понимала, что та, перестав в ней нуждаться, стремится отделаться от умной, тщеславной и энергичной своей соперницы по влиянию на умы. Екатерина не хотела делить с кем-либо власть и славу.

Так начался «просвещенный абсолютизм» Екатерины II. Не вдаваясь в его анализ, что не входит в задачу нашего курса, хотелось бы лишь привести замечательно меткую характеристику, данную А. С. Пушкиным и самой Екатерине II, и русскому самодержавию той поры: «…со временем история оценит влияние ее деспотизма на нравы, откроет жестокую деятельность… под личной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия — и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России»[54].

Раздел III

Крестьянский вопрос в общественно-политической мысли 1725–1773 гг. как отражение классовой борьбы

Лекция 14

Крестьянский вопрос в науке, публицистике и литературе

Классовая борьба, то усиливаясь, то ослабевая, но только для того, чтобы вновь усилиться, непрерывно потрясала Российскую империю XVIII столетия.

Медленно, очень медленно, с трудом преодолевая закостеневшие представления об общественном устройстве, крестьянский вопрос пробивал себе дорогу в общественно-политическую мысль феодальной России, нашедшую отражение в памятниках литературы.

Однако если в них шла речь о смердах и закупах, сиротах и крестьянах, то они фигурировали лишь в качестве бессловесных статистов, выступая в роли той аморфной массы, существование которой само собой подразумевалось, было чем-то абсолютно необходимым, но если и достойным внимания князей и бояр и окружавших их «книжных» людей, то только для того, чтобы подчеркнуть им свое презрение.

Такое отношение к крестьянству нашло яркое выражение в знаменитом ответе Олега Святославича («Олега Гореславича» «Слова о полку Игореве») Владимиру Мономаху — «несть мене лепо судити… смердом», и в той характеристике, которую дали бояре старых городов Суздальской земли Ростова и Суздаля жителям Владимира, назвав их своими смердами и холопами.

В такой обстановке «смердолюбие», даже в том его значении, которое связывают с политической и законодательной деятельностью Владимира Мономаха, заботившегося о том, чтобы обезопасить смерда от стрел и арканов половцев, выглядело исключением. Лишь в XVI в. в памятниках литературы, отражающих идеологию феодалов, появляется нечто новое, заставляющее признать, что именно в это время наиболее передовые люди задумались о судьбе крестьян. Замечательный русский мыслитель времен Ивана Грозного Ермолай-Еразм в своем сочинении «Благохотящим царем правителница и землемерие» провозгласил: «Вначале же всего потребна сут ратаеве, от их бо трудов есть хлеб, от сего же всех благих главизна». Эта основное положение: крестьянин — основа общества — заставило Ермолая-Еразма заговорить о великих тяготах, падающих на крестьян, об их бедственном положении, которого в других «царствах» он «не видехом», выдвинуть проект ограничения повинностей крестьян в пользу их господ одной пятой всего, добываемого трудом крестьян, освобождения крестьян от денежного оброка и налога деньгами в пользу государства.

Гораздо дальше Ермолая-Еразма пошли не оставившие своих сочинений его современники Матвей Башкин, отрицавший холопство и отпустивший своих холопов на волю, и Феодосий Косой, сам в прошлом холоп, проповедовавший полное равенство всех людей. Но это были «еретики», выступавшие против самих основ феодального общественного строя и поэтому подвергнувшиеся преследованиям. Что же касается громадного большинства русских бояр и дворян, то философские вопросы были им чужды, «общественные язвы» неведомы, а те немногие, которые задумывались над вопросами социальной жизни страны, мыслили по «Домострою», в лучшем случае призывавшему не разорять своих крестьян, или являлись единомышленниками Зиновия Отенского, страшно боявшегося «злобы рабия», поскольку «от нея же земля трясется, внегда рабу воцаритися».

Интерес к крестьянскому вопросу вновь пробудился лишь в петровские времена. В «Книге о скудости и богатстве» Иван Тихонович Посошков, ремесленник, выходец из оброчных дворцовых крестьян подмосковного села Покровского, констатировал крайнюю «скудость» крестьянства и ставил вопрос о ее причинах. Ответ на вопрос он искал в «помещичьем насилии» над крестьянами, в «небрежении их» помещиками, в «бременах неудобноносимых», накладываемых помещиками на своих крестьян, не дающих им возможности в страдную пору работать на себя «единого дня» в неделю. Этим Посошков объяснял массовое бегство крестьян в «понизовые места… украенные… и в зарубежные».

Такое отношение помещиков к своим крестьянам, уподобляющихся человеку, подрубающему сук, на котором он сидит, по мнению Посошкова, обусловлено тем, что помещики владеют крестьянами временно. Подлинным владельцем крестьян является государь. «Царю они всегда вековые, и крестьянское богатство — богатство царственное, а нищета крестьянская — оскудение царственное». И чтобы неразумные и алчные помещики не разорили бы крестьян окончательно, чем был бы нанесен непоправимый ущерб государству, царь должен «помещикам учинить распоряжение указное, по чему им с крестьян оброку и иного чего имать и по колику дней в неделе на помещика своего работать и иного какого изделия делать, чтобы им сносно было государству подать и помещику заплатить и себя прокормить без нужды». Если же помещик станет брать лишнее, то у него следует отобрать землю и крестьян, которые обязаны доносить государю о злоупотреблениях своих господ. Целям борьбы с притеснениями со стороны помещиков и чиновников должно служить обучение крестьянских детей грамоте. Весьма важным является проект Посошкова об отделении крестьянской земли от помещичьей и уплате самими крестьянами государственных налогов.

Некоторые взгляды Посошкова были широко распространены среди крестьянства. Крестьяне считали себя государственными, а, следовательно, поскольку крестьянству присущ наивный монархизм, — государевыми, а отнюдь не помещичьими людьми, во владении которых они пребывают лишь временно. В этом отношении Посошков сформулировал лишь то, что владело умами крестьян не только в XVIII в., но, видимо, и ранее, и позднее, хотя в сохранившихся и дошедших до нас источниках идея принадлежности крестьян государству, и только ему, выступает отчетливо лишь в XVIII в.

Но Посошков далек от того, чтобы отражать интересы крестьян. Идеолог купечества, он заботился о крестьянине как подданном государя. Возлагая ответственность за побеги крестьян на помещиков, он прежде всего думал о том, что «интерес царского величества умножитца», а это приведет к тому, что «купеческие промыслы расширятца».

Посошков считал необходимым бороться с «леностью» крестьян, не задумываясь над тем, что представляет собой эта «леность» и чем она вызвана, ввести паспортную систему с целью воспрепятствовать бегству крестьян.

Прогрессивные, передовые взгляды, отражающие стремление положить конец «скудости» крестьян и создать условия, при которых им «было не тягостно», уживаются у Посошкова с непоколебимой верой в необходимость сохранения крепостнических отношений в деревне. Ему не приходила мысль о возможности коренных преобразований во взаимоотношениях крестьянина и дворянина.

Неизвестно, какие именно «важные и секретные государственные дела» привели в 1725 г. И. Т. Посошкова в Петропавловскую крепость, где он и скончался спустя пять месяцев, были ли они связаны с идеями, развиваемыми им в «Книге о скудости и богатстве», или нет. Пожалуй, первое предположение вероятнее второго, но во всяком случае взгляды Посошкова далеко опережали мышление даже передовых людей поры петровских преобразований.

Современник И. Т. Посошкова, автор знаменитых «Препозиций» Ф. С. Салтыков ни словом не обмолвился о крепостном крестьянстве. Даже этому «прожектеру», передовому человеку России первой четверти XVIII в., «птенцу гнезда Петрова» крепостническая система не только казалась незыблемой, но и совершенной.

Другой представитель «гнезда Петрова» — А. П. Волынский не прошел мимо крестьянского вопроса. В его «Инструкции дворецкому Ивану Немчинову о управлении дому и деревень», написанной в 1724 г., немало места уделено крестьянству. Составить эту инструкцию его побудили не общегосударственные интересы, хотя позднее он писал, что «лучшее все изобретение и главные доходы государства российского происходят от земледельства», а стремление как можно целесообразнее организовать свое хозяйство с целью получения максимально высоких доходов. Волынский не ставил и не мог поставить вопрос о крепостном праве, так как в его представлении это было естественное и вечное состояние крестьян. Все «устроение», предусмотренное в «Инструкции», было направлено к тому, чтобы вышколить, выдрессировать крестьян. Согласно «Инструкции» крестьянин должен находиться под повседневным контролем приказчика, старосты и десятского. Поездка на торг, покупка и продажа, любая отлучка из дома — все регламентировалось, на все крестьянин обязан был испрашивать разрешения. Даже со двора своего «для нужды», по дрова, на свой участок, крестьяне не могли отлучаться без позволения десятского. Более того, каждое утро и каждый вечер десятские должны были обходить вверенный им десяток домов и проверять, все ли на месте, нет ли «прибылых посторонних».

Волынский требовал от Немчинова жестокой борьбы с «леностью», которой якобы подвержены все крестьяне, погрязшие в «замерзелой грубости» и «нерадетельности».

Больше всего опасался Волынский «противности» крестьян и, стремясь держать их в страхе, приказывал «ослушных» заковывать в цепи, сажать на хлеб и воду, подвергать телесным наказаниям, «ибо бесстрашие, да к тому ж еще пьянство всякому непотребному и богу противному делу корень».

Если учесть все это, то станет ясным, что заботы Волынского о крестьянском тягле, о скоте и посевах крестьян, об обучении крестьян грамоте с целью назначения из их числа писцов, о престарелых и убогих и т. п. ставили своей задачей укрепить крестьянское тягло, что вместе со строгим контролем за всей хозяйственной деятельностью, жизнью и бытом крестьянина обеспечило бы ему постоянные доходы при сохранении незыблемыми крепостнических порядков и в вотчине, и в государстве.

Даже тогда, когда Волынский выступал в качестве не вотчинника, а крупного государственного деятеля, и в своих проектах рассматривал вопрос о причинах бегства крестьян и мерах борьбы с ним, он предлагал не возвращать беглых крестьян их владельцам, а отдавать последним освоенные крестьянами на новых местах земли, так как, о чем свидетельствует опыт многих лет, только таким образом владельцы могли вернуть своих беглых. Следовательно, и «Инструкция», и «Мнение» А. П. Волынского являются произведениями, отражающими идеологию крепостника.

«Отец русской истории» и видный член «ученой дружины», ярый враг «верховников» и активный участник январско-февральских событий 1730 г., возглавивший дворянскую оппозицию «аристокрации» во времена «затейки» «верховников», В. Н. Татищев также считал крепостное состояние крестьянства естественным и необходимым. В своих «Кратких экономических до деревни следующих записках» он отмечал бедственное положение крестьян, которые нередко «чем сеять не имеют». Он заботился о создании крепкого крестьянского тягла, стремился обучить крестьянских детей ремеслам, но интересовало его крестьянство только потому, что оно являлось основой благосостояния помещиков.

По мнению Татищева, крестьяне «ленивы» и «нерадивы», чем и объясняется их хроническая бедность, и поэтому заслуживают поощрения лишь богатые, «рачительные» крестьяне, которым и следует отдавать «в батраки без оплаты» «ленивцев».

Татищев — сторонник систематической, жестокой эксплуатации крестьян, долженствующих работать круглый год по 16 часов в сутки. Вся жизнь и деятельность крестьян, по его мнению, должна быть регламентирована и находиться под постоянным контролем вотчинных властей, которым надлежит применять по отношению к ним самые строгие наказания.

Но как историк Татищев знал, что крестьяне не были извечно крепостными, что до Бориса Годунова и Василия Шуйского они имели право перехода «от обычая», утраченное при этих царях. Но он был далек от того, чтобы протестовать против крепостного права, утвердившегося в России. Наоборот, он считал, что дворянин «по природе судия над своими холопи и рабами и крестьяны». Но «судией» дворянин стал не сразу, его сделало таким государство. Татищев полагал, что если польза общая требует, то законы могут быть изменены, хоть «и не все вдруг… а окончание в секрете до времени держать».

Трудно сказать, могло ли в его представлении, хотя бы и в очень отдаленном будущем, выступить в качестве такого закона, который для «пользы общей» следует отменить, крепостническое законодательство, но несомненно одно, что он хорошо представлял себе опасность, которая угрожала помещикам со стороны обобранного, угнетенного, но озлобленного крестьянства. Как историк, изучавший времена Ивана Грозного и «смуты», как современник астраханского восстания и восстания Кондратия Булавина, он не мог пройти мимо вопросов классовой борьбы в прошлом, его волновала возможность повторения «гили», «мятежей», «бунтов». Справедливо полагая, что восстания исходят от народа, «что редко когда шляхтич в такую мерзость вмешался», Татищев подчеркивает, что на «бунт» поднималась «подлость», т. е. простой народ. Это были холопы Болотникова и Баловня, казаки Заруцкого и Разина, стрельцы и «чернь». Они поднимались на борьбу с правительством и господами в силу своей «подлости», т. е. в силу своего социального положения, с которым они не хотели мириться, в силу своего «невежества», ибо «никогда никаков бунт от благоразумных людей начинания не имел».

Профилактической мерой, должной предупредить народные движения, является обучение крестьян, их просвещение. И в этой связи следует обратить внимание на одну очень важную проблему. Постановка крестьянского вопроса в XVIII в. и в значительной мере в XIX столетии обусловливалась обстоятельствами двоякого характера. Заняться крестьянским вопросом русское дворянство вынуждали явления экономического порядка. Развитие буржуазных отношений в крепостной России, возникновение и развитие капиталистических форм производства в промышленности, расширение национального всероссийского рынка, вовлечение помещичьего хозяйства в товарно-денежные отношения и т. п., т. е. все то, что определяло собой разложение феодальной системы в стране, ставило перед дворянством проблему повышения доходности поместий, а с ней вместе и проблему рабочей силы. Но имели место и другие факторы, вынуждавшие российское шляхетство XVIII в. заинтересоваться вопросом о крепостном крестьянстве: это — классовая борьба крестьян.

У одних дворян, задумывавшихся над крестьянской проблемой (а таких было в те времена еще очень мало), на авансцену выступали экономические, хозяйственные соображения, других же пугал образ мятежного крестьянина с дубьем и топором. Нередко оба эти начала переплетались воедино. На одном этапе социально-экономического развития России правящие верхи считали необходимым поставить крестьянский вопрос в прямую зависимость от перемен в экономике страны, на другом — на первый план выступали опасения народных восстаний. Характерно, что постановка идеологами дворянства и купечества крестьянского вопроса в первой половине XVIII в. имела существенное отличие от его постановки во второй половине столетия.

Начавшееся разложение крепостнической системы, развитие буржуазных элементов и обострение классовых противоречий в стране побудили наиболее передовых представителей общественно-политической мысли в царствование Екатерины II поставить крестьянский вопрос столь остро и в таких формах, которые были просто немыслимы в первой половине XVIII в.

Но, не затрагивая весь круг явлений, породивший такую остроту крестьянского вопроса во второй половине XVIII в., остановимся на зависимости крестьянской проблемы от классовой борьбы в стране, на отражении ее в общественно-политической мысли в России XVIII в. Вот почему заслуживающей нашего внимания является идея Татищева о создании сельских школ, где бы обучали грамоте и арифметике не только с целью подготовки из числа крестьян людей «умных и ученых», необходимых для пополнения вотчинной администрации, для удовлетворения потребностей государства в грамотных рекрутах, но прежде всего для предупреждения «ересей» и «бунтов», так как причину их следует искать в «невежестве» народа. Образованный крестьянин бунтовать не станет.

Предотвратить крестьянские восстания путем коренного изменения положения крестьян Татищев и не помышлял. Не думал об этом и другой член «ученой дружины» — А. Д. Кантемир, сочувственно относившийся к крестьянину, который «надсаживается» на барской работе, «жиреет на мякине», несет все добытое «в поклон» барину, мучается «на правеже» за недоимки.

Даже М. В. Ломоносов, вышедший из самой гущи народных масс, крестьянин-помор, так много заботившийся «о размножении и сохранении российского народа», высоко ценивший его трудолюбие, знавший хорошо тяжелую участь русского крестьянина, и тот не пошел дальше осуждения «отягощениев»; и ни в одном его произведении нет прямых высказываний против крепостного состояния крестьянства.

Классовая борьба крестьян во всех формах и проявлениях побуждала наиболее умных, дальновидных и прозорливых представителей господствующего класса искать средств для ее предупреждения. Прежде всего их интересовала проблема изыскания действенных мер против массового бегства крестьян. И если большинство тех, кому этим вопросом надлежало ведать, считало панацеей крутые меры и жестокие наказания, то находились люди, гораздо глубже вникавшие в дело. А. Бутурлин, ведавший пограничными форпостами, долженствующими удерживать поток беглых, устремлявшихся в Польшу, в записке 1735 г. указывал, что единственный способ задержать беглых или вернуть их из-за рубежа, это «подать сбавить».

О «бессовестных помещиках», непомерно отягощающих своих крестьян, говорил обер-прокурор Сената времен «бироновщины» А. Маслов, считавший нужным установить норму оброка и барщины и этим прекратить бегство крестьян.

Не принадлежавший к дворянской России, но пытавшийся излечить ее недуги, в том числе и такой, как множество «живых покойников», как называл он беглых крестьян, Ломоносов считал нужным требовать от помещика «поступать с кротостию» с крестьянами.

В 60-х годах XVIII в. представители общественно-политической мысли в России и передовой, прогрессивной, и реакционной ставят крестьянский вопрос в таком масштабе и в таких формах, которые были немыслимы ни при Елизавете Петровне, ни во времена «бироновщины» и «верховников». Одни предлагают те или иные способы решения крестьянской проблемы, те или иные изменения в деревне, призванные обеспечить ее хозяйственное развитие и смягчить противоречия между помещиками и крестьянами; другие яростно защищают необходимость сохранения незыблемыми крепостнических устоев в деревне и в государстве в целом. Нет никакого сомнения в том, что так быстро пробудившийся интерес к крестьянскому вопросу был обусловлен обострением классовой борьбы. Поэтому круг лиц, обеспокоенных крестьянским вопросом в стране, быстро расширялся. Среди них оказалось, как и следовало ожидать, немало «власть предержащих». Задумалась над ним, едва вступив на престол, Екатерина II.

Екатерина писала о первых годах своего царствования: «…внутри империи заводские и монастырские крестьяне почти все были в явном непослушании властей, и к ним начинали присоединяться местами и помещичьи…» Императрица подсчитала, что «бунтующих» заводских крестьян насчитывалось 49 тыс., монастырских — 100 тыс., помещичьих — 50 тыс. человек. Умная и дальновидная, она предчувствовала «грядущую беду», представляя ее в виде «бунта всех крепостных деревень», который «воспоследует», если все сохранить по-старому. Вот почему в своем знаменитом «Наказе», обращенном в Комиссию по составлению Нового уложения, Екатерина выступает против «жестокостей», «зла безмерного», за ограничение помещичьего произвола и поборов и т. п. Императрица считала такие меры необходимыми потому, что они помогут смягчению «ожесточения» крестьян против «порядка установленного» и прекращению «обороны рабов», т. е. классовой борьбе крестьян. В письме генерал-прокурору А. Вяземскому она писала: «Если мы не согласимся на уменьшение жестокостей и умерение человеческому роду нестерпимого положения, то и против нашей воли сами оную возьмут рано или поздно».

Значит ли это, что Екатерина думала о каких-то серьезных изменениях в положении крестьян? Конечно, нет. Но она, во-первых, тем самым платила дань своему «просвещенному веку», снискивая себе популярность среди передовых умов России и Западной Европы, и, во-вторых, добивалась путем неизбежного распространения слухов о ее словах, намерениях, стремлениях среди народных масс славы о себе как государыне, заботящейся о народе. Но многие принимали всерьез звонкие слова «Тартюфа в юбке», «философа на троне», считали их «аксиомами, разрушающими стены», и, будучи допущенными к обсуждению, «вымарывали» отдельные места в «Наказе».

Между тем следует признать, что, несмотря на кажущиеся разногласия, хор окружавших Екатерину вельмож звучал довольно монотонно. Явно реакционно настроенные приверженцы незыблемости крепостной системы А. П. Сумароков и Е. Р. Дашкова также выступали против тиранов-помещиков, «доморазорителей», которых Дашкова называла просто сумасшедшими, так как они не понимают, что источником их богатства являются крестьяне. Но такие взгляды нисколько не помешали ей в разговоре с Дидро указать на всю пагубность освобождения крестьян, поскольку, по ее мнению, освободить крестьян можно только в том случае, если они будут просвещенными, а просвещенный крестьянин, как думала предшественница Андрея Болконского из «Войны и мира», осознает весь ужас своего положения, который просто недоступен умственному взору забитого, ограниченного, темного, неграмотного крестьянина.

Таким же решительным противником освобождения крестьян выступает и А. П. Сумароков, в одном из писем рисовавший идиллическую картину мирной жизни господ в своих вотчинах и их безмятежного сна, на что умная и циничная Екатерина заметила: «И бывают отчасти зарезаны от своих».

Не приходится говорить о М. М. Щербатове, который так же, как и Дашкова, считал, что свобода крестьян вредна не только для дворянства, но и для крестьян, а всякие попытки крестьян добиться облегчения своего положения следует подавлять самым жестоким образом.

Сторонники относительно прогрессивных идей также оставались приверженцами сохранения незыблемой всей крепостнической системы. Так, например, П. И. Панин полагал, что следует учредить надзор над жадными и жестокими помещиками, ввести норму крестьянских повинностей и запретить продажу в одиночку членов крестьянской семьи, что, по сути дела, не шло дальше известного указа Петра 1721 г., осуждавшего продажу крестьян «врознь», «как скотов», «отчего не малой вопль бывает», но отложившего запрещение такого рода торговли людьми до сочинения нового Уложения, которое так и не было выработано.

С. В. Гагарин считал необходимым разрешить помещичьим крестьянам выкупаться на волю за 250 рублей. Но это могло быть доступно только горстке крестьян; да и выкупаясь крестьянин лишался земли и становился безземельным арендатором.

Ни Панин, ни Гагарин, не останавливаются подробно на мотивах, побудивших их прийти к таким мыслям, но эти мотивы нельзя не связать с «противностями» крестьян.

Гораздо определеннее говорит о причинах, заставивших заняться крестьянским вопросом, И. П. Елагин, в 1766 г. предложивший предоставить землю помещичьим крестьянам в постоянное пользование и ограничить барщинные работы и оброк. Он считал, что таким образом помещики обезопасят себя от справедливого гнева своих крестьян, ибо «истребится в них дикая суровость» и «умалятся разбои и грабительства».

Я. Е. Сивере в своем сочинении «Экономический закон» в связи с кижским восстанием и под непосредственным его влиянием писал, что «не должно налагать на подданного более того, что он может выполнить». Прекрасно понимая значение сопротивления крестьян, крестьянских «бунтов» и «мятежей», Сивере советовал дворянам самим изменить положение крестьян, ибо если крестьяне в процессе борьбы будут добиваться: каких-либо уступок, то это приведет их к мысли о необходимости усиления борьбы с целью дальнейшего улучшения своего положения; и, таким образом, помещики, идущие навстречу крестьянам по инициативе крестьян, а не своей, окажутся сами виновниками «бунтов».

Несколько особняком стоит Д. А. Голицын. В сочинении «О духе экономистов» (1796) и в письмах к А. М. Голицыну (1760–1784) он развил свои воззрения на крестьянский вопрос в России. При этом на первый взгляд кажется, что Голицын не касается вопроса о классовой борьбе русских крестьян как о факторе, побудившем его взяться за перо для составления проекта преобразований русской деревни. Он исходит как будто из явлений чисто экономического характера. Причину «лености» крестьян он видит в крепостном праве и отсутствии у крестьян собственности на землю. Низкая производительность труда («леность») крепостных крестьян, по его мнению, есть следствие незаинтересованности крестьян в результатах своего труда, принадлежащих не им, а помещикам. Д. А. Голицын убежден, что бедность деревни, слабое развитие ремесла и торговли обусловлены крепостным состоянием крестьян. Он полагал, что, «пока существует крепостное право, русская империя и наше дворянство… останутся бедными». В его представлении фундамент благосостояния государства — собственность.

Пожалуй, Голицын шел дальше всех своих современников в понимании причин отсталости России, слабого развития экономики и перспектив исторического развития страны, связывая все это с крепостнической системой и отмечая, что прогресс во всем связан с «правом собственности и свободы» крестьян. Д. А. Голицын возвысился над уровнем своих современников… Правда, под влиянием писем А. М. Голицына он постепенно отказывался от своих первоначальных радикальных мыслей; придя в конце концов к выводу о вредности «общего и повсеместного» проведения преобразований и сведя последние к постепенному освобождению крестьян без земли.

Но было бы ошибкой полагать, что классовая борьба не играла никакой роли в проектах Д. А. Голицына. Он понимал значение социальной борьбы народных масс и боялся се, как и все другие, даже самые передовые его современники, идеологи дворянства. Но, проведя большую часть жизни за границей, в Париже и Гааге, он, естественно, больше был знаком с событиями французской буржуазной революции, нежели с восстаниями русских крестьян.

Примкнув к физиократам, Голицын считал, что их учение обеспечит «алтарь, трон, собственность, одним словом, принципы наиболее осмысленные», попранные французской революцией, когда хозяином страны стал «глупый народ», установивший «беспорядок и анархию» и даже такие «крайности» как «неограниченную свободу» и «абсолютное равенство». И дабы ничего подобного не произошло в России, Д. А. Голицын предлагал провести ряд преобразований, которые он изложил в книге «О духе экономистов», где суммировал все то, что писал о крепостном праве на протяжении 36 лет.

Нельзя не отметить, что не принадлежавший к вельможам, к правящим кругам А. Я. Поленов, один из авторов ответа на «задачу» о крестьянской собственности, опубликованную Вольным экономическим обществом в 1766 г., считавший крепостное право «строгим и бесчеловечным», а крепостных крестьян — лишенными «прав человечества», требовал не отмены крепостного права, а только закрепления за крестьянами земель в их. владение. И то он подчеркивал необходимость такого шага потому, что «конечное угнетение не только вредно для общества, но и опасно», ссылаясь на Польшу, которая «великий урон от крестьян притесненных потерпела» во времена казацких восстаний. Он считает, что бедный и забитый русский крестьянин не заинтересован в сохранении существующих общественных порядков и готов, «не видя конца своим бедствиям», выступить против бар. Следовательно, и Поленова прежде всего пугал образ мятежного крестьянина. И свой проект, который, кстати сказать, он не считал обязательным, а только рекомендовал дворянству, он составлял опять-таки из опасения «грядущей беды». Интересно отметить, что сочинение А. Я. Поленова члены Вольного экономического общества удостоили премии, но опубликовать не решились, и оно вышло из печати спустя столетие.

На позициях, сходных с теми, которые занимал Поленов, стоял депутат Комиссии по составлению Нового уложения Я. П. Козельский. Он считал необходимым провести ряд преобразований в деревне: предоставить крестьянам право наследственной собственности на обрабатываемые ими помещичьи земли, регламентировать повинности крестьян, установить контроль властей над взаимоотношениями помещиков и крестьян и др. Но при этом он прямо ссылался на то, что все это должно служить «предупреждению причин непослушания рабов против господ», ибо благодарные крестьяне перестанут убивать своих бар.

Когда Вольное экономическое общество премировало сочинение Беарде де Л’Абея, предлагавшего постепенно, исподволь предоставить крестьянам право на движимое и недвижимое имущество, оно, конечно, соглашалось с ним в том отношении, что сохранение существующего положения в деревне опасно и, выражаясь словами самого Беарде де Л’Абея, лучше иметь «ласковую собачку» (свободного крестьянина), нежели «злого медведя» (крепостного крестьянина). Но следует отметить, что, премировав сочинения Беарде де Л’Абея и Поленова, Вольное экономическое общество заботилось о том, чтобы их идеи не имели широкого распространения.

«Грядущей беды» — «бунта всех крепостных деревень» боялось все дворянство. Радищев, призывавший к крестьянской революции, Огарев, который хотел бы быть адъютантом у Пугачева, Чернышевский, не боявшийся ни крестьянского мятежа, ни «пьяных мужиков», — все это люди далекого будущего. Даже самое передовое дворянство, представлявшее всю важность крестьянского вопроса, одновременно давало себе отчет и ю всей опасности его для себя. Депутат от дворян Козловского уезда в Комиссию по составлению Нового уложения Г. С. Коробьин, считавший, что «причиной бегства крестьян по большей частью суть помещики, отягощающие толь много их своим правлением», требовавший ограничения помещичьего произвола над крестьянами, государственного регулирования их повинностей, не только не выступал за отмену крепостного права, ко боялся, как бы его предложения не помогли крестьянам «своевольничать», и, наконец, под давлением своих критиков из лагеря убежденных крепостников, выступил с оправдательной речью.

Коробьина поддержали некоторые депутаты Комиссии по составлению Нового уложения: Я. П. Козельский, депутат от пахотных крестьян И. Жеребцов, депутат от черносошных крестьян И. Чупров и другие, но их голоса потонули в хоре крепостников, обрушившихся на Коробьина и даже не попытавшихся разобраться в том, где лежат истоки выступления депутата козловского дворянства, всерьез принявшего «Большой наказ» Екатерины II и сделавшего из него далеко идущие выводы.

Коробьин не знал ни сущности «просвещенного абсолютизма», типичным представителем которого была императрица Екатерина II, ни ее натуры — двойственной, лицемерной и циничной, ни ее притворства и фиглярства. Она сама могла изрекать «аксиомы, разрушающие стены», но за подобного рода мысли, за «просвещение» «Новиков перешел из рук Шешковского в темницу, где и находился до самой ее смерти. Радищев был сослан в Сибирь. Княжнин умер под розгами, и Фонвизин, которого она боялась, не избегнул бы той же участи, если бы не чрезвычайная его известность»[55].

Немногие из «вольнодумцев» тех времен могли себе представить, как можно писать о «рабах», которым «законы могут утвердить полезное для собственного имущества и привести их в такое состояние, чтоб они могли купить сами себе свободу», о необходимости замены «жестокости» по отношению к крестьянину «умеренностью», как можно поставить своей целью «все устраивать ко благу всех вообще и всякого особо», предлагать «задачу» о собственности крестьян и т. п. и в то же самое время издавать указы о праве помещиков ссылать своих крестьян на каторгу, запрещении жалоб на помещиков и превращать крестьян в «крещеную собственность», а помещиков — в неограниченных и всесильных владык.

Ф. Энгельс, давая оценку дипломатии русского царизма времен Екатерины, писал: «Ей… разрешается быть в одно и то же время легитимистской и революционной, консервативной и либеральной, ортодоксальной и просвещенной»[56]. Эту характеристику Ф. Энгельса можно распространить и на внутреннюю политику царизма той поры, когда «монархи то заигрывали с либерализмом, то являлись палачами Радищевых»[57], когда Екатерина II провозглашала целью своего царствования всеобщее благо и в то же время своим законодательством обусловила то, что в России крепостное право «приняло наиболее грубые формы» и «ничем не отличалось от рабства»[58].

Бросается в глаза еще одна особенность крестьянского вопроса в России в XVIII в. Дворяне-предприниматели, чьи хозяйства все в большей степени втягивались в товарно-денежные отношения, были далеки от радикальной постановки крестьянского вопроса. Более того, они его не ставили вовсе.

Казалось бы, кто, как не они, рачительные хозяева и первые русские агрономы, заводившие у себя «коппельное» (многопольное) хозяйство и конструировавшие сельскохозяйственные «махины», сеявшие «китайское суходольное пшено» и горчицу, картофель и томаты, строившие сукновальные «фабрики» и винокурни, должны были задуматься о положении крестьян, хотя бы в связи с проблемой производительности труда крепостных крестьян.

Ничего подобного не наблюдалось. Даже такие передовые представители дворянской экономической мысли, как П. И. Рычков, А. Т. Болотов, были очень далеки от попыток увеличить доходность своих имений за счет повышения производительности труда крестьян, для чего нужно было в деревне что-то изменить, что-то перестроить, преобразовать.

П. И. Рычков выступал в роли ревностного поборника помещичьего барщинного хозяйства со строгим полицейским надзором за поведением и «домостроительством» крестьян, со всякими карами для «непокорных». Дальше трехдневной барщины и воскресного отдыха для крестьян как «разумных» мер, обеспечивающих сохранение крестьянского тягла, он не пошел. Этот предшественник Павла I, из опасения перед новой «пугачевщиной» издавшего пресловутый указ 1797 г. о трехдневной барщине, недалеко ушел от Волынского и Татищева.

А. Т. Болотов, ученый, агроном и пропагандист агрономических знаний, практик и теоретик дворянского предпринимательства, и не помышлял о каких-либо изменениях в положении крепостного крестьянства.

Нельзя не прийти к выводу, что даже эти передовые умы «просвещенного века» были так же далеки от мысли о каких-либо преобразованиях в деревне, как и составители инструкций своим управителям П. Б. Шереметев, Н. Г. Строганов, С. Гагарин, Ф. Удолов, М. М. Голицын, которые, наверное, с удивлением узнали бы о самой возможности существования какого-то крестьянского вопроса.

Следовательно, в интересующее нас время русских помещиков хоть в какой-то мере заняться крестьянской проблемой заставляла не столько экономическая необходимость, «леность» крестьян, сколько их «непослушание», «буйство» и опасения «грядущей беды». В те времена еще не было дворян, понимавших, что крепостная система предназначена для людей «тупых и недельных головой».

Обращает на себя внимание тот факт, что во второй половине XVIII в. даже промышленники — заводчики из купцов и крестьян, а тем более из дворянства — были не только далеки от попыток широкого применения вольнонаемного труда, но больше всего хлопотали о расширении крепостнических привилегий.

Крестьянский вопрос оказывал определенное влияние на передовые умы Эстонии и Латвии. В 1764 г. И. Г. Эйзен, пастор в Торпа (Эстония), выступил со своей работой «Наказ управителю» («Проект устройства господских имений в России…»), направленной против крепостничества, заявляя, что оно приносит вред и государству, и дворянству. Он полагал, что крестьянам надо предоставить личную свободу и передать землю, которую они обрабатывают. По мнению И. Г. Эйзена, крестьян следует перевести на денежную аренду и предоставить им право передачи своих усадеб по наследству; что же касается имений дворян, то их следует обрабатывать, прибегая к наемному труду.

Но Эйзен был далек от стремления к каким-либо радикальным изменениям, от решения вопроса о путях развития общества самими крестьянами. Все преобразования, по его мнению, должны быть проведены сверху, по инициативе самих помещиков.

Владелец имения Айзкраукле ландрат барон К. Ф. Шульц побывал в Петербурге и понял, каким ветром дует на берегах Невы в первые годы воцарения «ученицы» французских просветителей Екатерины II. В 1764 г. он выпустил для своих крестьян книгу на латышском языке «Законы для крестьян имений Айзкраукле и Римани», в которой установил нормы барщины, разрешил крестьянам подавать жалобы и после расчета с барином продавать продукты. Но это была лишь дымовая завеса, дань «просвещению» и просветителям, в частности Монтескье, на которого Шульц ссылался. Ландтаг 1765 г. хотя и призывал к «человечности» по отношению к крестьянам и восставал против тирании помещиков, но книгу Шульца расценил как дерзкий выпад против всего остзейского дворянства и ландтага, и Шульц поспешно отменил свои «Законы для крестьян».

Нельзя обойти молчанием то обстоятельство, что идеологи купечества также не могли пройти мимо вопроса о крестьянах, но их взгляды ничем не отличались от взглядов идеологов дворянства.

Отмечая тяжелое положение крестьян, причину этого М. Д. Чулков видел все в той же «лености» крестьян и считал необходимым строгий контроль барина над жизнью и деятельностью крестьян, а И. И. Голиков указывал, что просвещение крестьян вредно, так как образованные крестьяне «станут не такие послушливые», как темные, неграмотные, и резко выступал против обсуждения вопроса о возможном освобождении крестьян.

Но хотя даже «рачительные» хозяева, как правило, вряд ли представляли себе необходимость каких-либо серьезных изменений в положении крестьян, крестьянский вопрос все больше завоевывал умы. Он становится центральным в деятельности Комиссии по составлению Нового уложения. Он проникает в Московский университет, где весной 1768 г. И. А. Третьяков собирался читать лекцию на тему «Происходит ли наибольшая польза в государстве от рабов или от людей свободного состояния, от уничтожения рабства», а С. Е. Десницкий в «Слове о прямом и ближайшем способе к изучению юриспруденции», «говоренном» в июне того же года, указывал на косность и рутинность крепостнических порядков, на необходимость закрепления за крестьянами обрабатываемой ими земли в собственность (во второй половине XVIII в. это означало наследственное пользование крестьянами обрабатываемой ими помещичьей земли, de jure остающейся полной собственностью помещиков) и т. п.

Обращают на себя внимание несомненные элементы буржуазной идеологии, характерные для выступлений некоторых представителей «просвещенного века», стремившихся поставить и посильно разрешить крестьянский вопрос.

Считая право собственности на землю крестьян основой благосостояния государства, Д. А. Голицын связывал с ним расцвет науки и искусства в стране. Он горячо поддержал проект С. В. Гагарина, предлагавшего освобождать крестьян за выкуп в 250 рублей. Эта операция была под силу только состоятельным крестьянам, тем, «кто в силах покупать». Только они могли приобретать землю в собственность или брать ее в аренду.

Беарде де Л’Абей также подчеркивал огромное значение крестьянской земельной собственности, которая обусловит трудолюбие крестьян, привяжет их к земле, к хозяйству, будет способствовать хозяйственной инициативе крестьян и т. п.

Среди поступивших в связи с опубликованием «задачи» о собственности крестьян в адрес Вольного экономического общества сочинений имеются два (№№ 71 и 99), авторы которых предлагали буржуазный путь развития деревни. Один из них (№ 99) рекомендовал представить наследственную собственность на землю только крестьянам «хорошего состояния», имеющим полноценное хозяйство, а другой (№ 71) развивал мысль о том, что крестьянам надо передать в собственность землю уже хотя бы потому, что каждый человек о «собственном больше попечения имеет, чем об общем», и если не утвердить собственность, то люди не будут работать, «надеясь один на другого», ибо ничто так не стимулирует деятельность, «как имя и надежда собственности».

Идея собственности крестьян, характерная для Голицына, Поленова, Козельского и других, в туманной, смутной форме отражала зарождение элементов буржуазной идеологии.

Крестьянский вопрос проникает в литературу самых различных жанров. Писатель-разночинец М. И. Попов пишет «Анюту» (1772), М. Д. Чулков — «Пересмешника, или Славянские сказки» (1766–1769), В. И. Лукин — «Щепетильника» (1765) и «Задумчивую», Ф. А. Эмин — «Речь о существе простого народа» и «Адскую почту», Д. И. Фонвизин — «Кориона», «Послание к слугам моим Шумилову, Ваньке и Петрушке». В них речь идет о тяжелом труде и горькой участи крестьян, об их бесправии, о крестьянине — кормильце и защитнике отечества, об уме, терпении, выносливости, доброте, мужестве и трудолюбии крестьян.

Особое место в русской литературе той поры, отразившей столь жгучий крестьянский вопрос, занимает творчество Н. И. Новикова. В «Копиях с отписок», «Письмах к Фалалею», «Отрывке путешествия в ***» Новиков изобличает жестоких, алчных, тупых, спесивых, невежественных помещиков и противопоставляет им скромных и трудолюбивых, обобранных и униженных крестьян. С нескрываемой теплотою и симпатией он пишет о крестьянах, но даже у Новикова крестьяне полны смирения и кротости и очень далеки от понимания необходимости борьбы с крепостничеством.

По своему отношению к крестьянству к Н. И. Новикову примыкает украинский философ Г. С. Сковорода. Сын казака с полтавщины, он заявлял: «А мой жребий с голяками». В своих произведениях Сковорода бичевал дворянство и казацкую старшину, купцов и ростовщиков, духовенство и судей, обличая их в жадности, бессердечии, беззаконии, вымогательстве, «идолопоклонстве». Он всецело на стороне обездоленного и бесправного народа, труд которого является основой общественного благополучия. Но Сковорода был далек от призывов к борьбе с существующей социальной системой, с «рабским игом» и полагал, что изменения могут произойти только в результате морального совершенствования человека и человечества. Поэтому в творчестве Сковороды нет откликов ни на Колиивщину, ни на восстание Пугачева.

Характерно, что авторы большинства проектов по крестьянскому вопросу, аргументируя тот или иной способ его решения, те или иные перемены в положении крестьян, исходили при этом из интересов государства и помещиков, а не крестьян, и если упоминали о пользе каких-либо преобразований для самих крестьян, то только потому, что это может дать положительные результаты для государства и дворянства. Защитников преобразований, ставящих целью изменения в деревне для пользы самой деревни и только деревни, в лагере тех, кто возглавлял Российскую империю, составляя в ней правящие круги, или примыкал к ним, в те времена не было. И лишь в отдельных случаях носители передовой общественной мысли в крепостной России возвышались до понимания справедливости возмездия крестьян. Так, Мирон в «Анюте» Попова с угрозой говорит:

…И помни то, что такжо и хрестьяне

умеют за себя стоять, как и дворяне.

В «Речи о существе простого народа» Эмин считает естественную реакцию крестьянина, набрасывающегося на своего обидчика, «как дикий зверь», актом самозащиты и оправдывает его.

Брат депутата екатерининской Комиссии по составлению Нового уложения Я. П. Козельского, тоже Я. П. Козельский, в своих «Философских предложениях» (1768) развивает мысль о том, что причиной ярости крестьян являются «обидчики», т. е. их господа. Крестьяне, «великими обидами утесняемы будучи от высших себя», не выдерживают и «как только найдут удобный случай», так и «истощают наружу свою досаду», а поэтому в данном случае «по справедливости почесть их можно почти за невинных».

До А. Н. Радищева дальше Я. П. Козельского в этом отношении никто не пошел, но первый русский революционер и республиканец был отправлен в Сибирьь и впоследствии покончил с собой, а у депутата Я. П. Козельского передовая теория разошлась с крепостнической практикой: в 1770 г. он вместе с Семеном Кочубеем обратился в Сенат с просьбой разрешить если не стереть с лица земли мятежные Клищинцы, то хотя бы всех участников восстания отправить на работы в крепость Святого Дмитрия, а затем отослать их на поселение.

За призыв к восстанию, обращенный к крестьянам, Радищева сослали в Илимский острог; Козельский же сам ходатайствовал о ссылке восставших крестьян.

Не только для «власть предержащих» екатерининских времен, но и для всех, от кого зависело наложить veto на тот или иной способ решения крестьянского вопроса или популяризировать его, характерны колебания, двойственность и в конечном счете страх не только перед крестьянством, но и перед крестьянской проблемой.

Именно этот страх, преодолевающий понимание необходимости каких-то перемен в русской крепостной деревне, где убивают бар и приказчиков, жгут усадьбы и крепостнические акты, где в бегах числятся сотни тысяч крестьян и хозяйничают «разбойные партии», побуждал Екатерину II преследовать всякое «вольнодумие», заправил Вольного экономического общества — класть сочинение Поленова в архив, университетскую конференцию — запрещать лекцию Третьякова и т. п.

Более того, придет пора, когда тот же страх перед мятежным крестьянством приведет прогрессивно мыслящих дворян даже в тайные общества. В «Эпилоге» бессмертного произведения «Война и мир» Л. Н. Толстой вложил в уста Пьера Безухова слова о членах тайного общества, консерваторов, отнюдь не враждебных правительству: «Мы только для того, чтобы Пугачев не пришел зарезать и моих и твоих детей…»

Вышеизложенное дает основание утверждать, что до Радищева в русской передовой общественно-политической мысли, независимо от того, кем были ее носители: дворянами, разночинцами, вельможами, учеными и т. п., решение крестьянского вопроса даже самыми радикально настроенными умами мыслилось как решение его прежде всего в интересах государства и дворянства, и лишь попутно, поскольку решалась эта первая, важнейшая задача, в интересах крестьян, но при этом обязательно без их участия. Только Радищев признал права крестьян на революционное, с оружием в руках, решение крестьянского вопроса.

Лекция 15

Крестьянский вопрос в творчестве народных масс — челобитных, наказах, подпольной политической литературе и в фольклоре

Классовая борьба народных масс в Российской империи облекалась в различные формы, принимала различную оболочку.

Социальные чаяния и стремления крестьян и работных людей, казаков и однодворцев, их политические настроения находили отражение в челобитных и «пасквилях», в устном народном творчестве и наказах, в немногочисленных произведениях художественной литературы, порожденных народом, и в «богохульстве».

В бесчисленных челобитных помещичьих, монастырских, приписных и ясачных крестьян, адресованных в разные инстанции от воеводских канцелярий до Сената и Синода, императоров и императриц, выступает полная трагизма и безысходности жизнь крестьянина, бесправного, обобранного, замученного тяжелой работой, но верящего в справедливость и пытающегося «сыскать правду».

В крестьянских челобитных проходит мысль о том, что их, крестьян, дело есть дело государственное. Ища «правду», крестьяне заботятся не только о себе, а и о государстве. Так, пусть еще не в очень ясной форме, но умами крестьян начинает овладевать убеждение в том, что именно они являются основой государства, и все, что вредит им, вредит и государству. Отсюда твердое убеждение крестьян в том, что истинными виновниками всех бед и зол являются помещики и управители, монастырские власти и чиновники, но отнюдь не сам царь, который просто не знает о горестях народных, а узнав, все изменит в пользу крестьян.

Вот почему «мирские челобитчики» годами ждали удобного случая, чтобы вручить челобитную императрице Екатерине I или Анне Ивановне, Елизавете или Екатерине II, стоически перенося лишения и голод, тюрьмы и плети, преследования и ссылку.

Чувствуя за своей спиной силу крестьянского «мира», который всегда прав просто потому, что он — «мир», «мирские челобитчики» готовы были на любые жертвы для того, чтобы оправдать его доверие. Наивный монархизм русских крестьян побуждал их при этом обращаться к памяти Петра Великого. Забыты были и рекрутская повинность, и тяжелые работы, и обременительная подушная подать, и многое другое, связанное с именем и деятельностью Петра. Перед умственным взором крестьянства вставал царь, который «даром хлеба не ел, пуще бурлака работал» и рассматривал крестьянина прежде всего как подданного, а затем уже как собственность помещика.

В безвременье «верховников», в мрачную годину «бироновщины», в царствование Елизаветы и особенно в век «екатерининских орлов» крестьяне все больше переставали быть гражданами империи, превращаясь в «крещеную собственность». Отсюда и нередкие в крестьянских челобитных обращения к памяти Петра, ссылки на петровские указы.

Выражая эти настроения, дворовый человек Андрей Цывелов говорил (1750): «При прежнем-де государе все было хорошо, а ныне не то».

Челобитные — это «бунт на коленях», не больше. Но они имели большое значение, так как, формулируя требования? крестьян, отражали их социальные чаяния, их настроения, сплачивали крестьян, укрепляя в них веру в силу «мира», в силу крестьянства и, наконец, что также очень важно, постепенно внушали крестьянам мысль о тесной связи властей и господ, государства и феодалов, о невозможности «сыскать правду» и «управу» на «обидчиков», о взяточничестве и продажности чиновников. Правда, вера в царя, вернее в возможность вмешательства «хорошего царя» в дела в пользу крестьян, не исчезала еще многие десятки лет, вплоть до начала XX в., но все чаще раздавались голоса о том, что ныне царствующий государь далек от идеального «хорошего царя». Так, например, дворовые женщины помещика Яковлева были казнены за то, что называли Анну Ивановну «мироедкой… переевшей крестьян». Государственный крестьянин Сидор Рекунов, «озлоблясь зато, что в народе она, государыня (Анна Ивановна. — В. М.), сделала плач великий», говорил: «…дай-де бог государыне нашей умереть», за что и был сослан на заводы. Работный человек из однодворцев Г. И. Истомин весной 1739 г. отказался пить за здоровье Анны Ивановны, которая «нас разоряет».

В 1735 г. нескольких крестьян — А. Елисеева, И. Матвеева, Н. Иванова, В. Пороховщикова — били кнутом и сослали «навечно в работу» в дальние города Сибири за отказ праздновать день восшествия на престол Анны Ивановны.

«Государыню бранил» крестьянин И. Герасимов, работавший на кронштадских каналах, Ф. Уткин и другие, а крестьянин М. Тимуков заявил: «…собака-де она, не Анна Ивановна, взял бы да ее тут же изрубил».

Понятно, почему именно в «бироновщину» русские крестьяне высказывали свои чувства к Анне Ивановне, «собаке» и «мироедке», в царствование которой даже «хлеб перестал родиться» и всем стал управлять «злой тиран Бирон из Неметчины».

Восшествие на престол Елизаветы народ встретил положительно, естественно связывая ее имя с именем, а следовательно, и деяниями Петра I.

Народ обманулся в своих надеждах. И вскоре Канцелярия тайных разыскных дел привлекла к ответственности солдата А. Верещагина, назвавшего Елизавету «канальей бабой», дворового человека Г. Еремеева, крепостного крестьянина П. Прокофьева, солдата Г. Шадрина и других, порицавших Елизавету за фаворитизм и распутство, Разумовского и Шуваловых за «разорение» крестьян, работных людей и солдат.

Конечно, все эти выступления против Анны или Елизаветы отнюдь не означали перемены в политических настроениях народа. Нет, речь могла идти лишь о недоверии к царствующей персоне, а не к царизму как форме государственного строя в стране. Иного строя, не монархического, республиканского, русский крестьянин просто себе не представлял. Как в семье без главы, без отца, как в деревне без старосты, так в государстве без царя не обойтись — так рассуждало и долгое время еще будет рассуждать русское крестьянство.

Другое дело, каков царь. Царь может быть «плохим» и «хорошим». И крестьянство ищет этого «хорошего» царя, уповает на него, надеется, ждет чего-то от вступающего на престол, обманывается, продолжает верить для того, чтобы снова обмануться.

Появляются вышедшие из народа, порожденные народом и служащие ему самозваные «государи», исчезают в царских тюрьмах или погибают в далекой Сибири, на смену им приходят другие. И наивный монархизм по-прежнему характеризует настроения широких народных масс.

Социальные стремления и политические настроения различных категорий трудового населения отразились в наказах, которые привезли их депутаты в Комиссию по составлению Нового уложения.

Наказы депутатов от черносошных и ясачных крестьян, однодворцев и других «старых служб служилых людей», государственных крестьян, приписанных к заводам, и казаков содержат в себе материалы, ярко рисующие настроения и чаяния народа.

Все нечастновладельческие крестьяне жаловались на малоземелье, на захват их земель помещиками, монастырями, заводчиками, на ограничение их ремесленной и торговой деятельности, беззаконие, взяточничество и притеснения со стороны властей и т. д.

Ясачные крестьяне — мордва, татары, чуваши и др. — требовали прекращения захватов и покупки заводчиками, помещиками и монастырями земель и угодий, возвращения этих земель крестьянам и прекращения раздачи заводчикам и помещикам государственных земель. «Инородцы», приписанные к заводам, просили «отставить» их от заводов, вернуть им былое положение государственных крестьян, прекратить приписку к заводам.

В наказах ясачных содержатся требования прекращения повышения налогов и повинностей, ликвидации практики переноса их с новокрещен на язычников и мусульман, устройства особого суда на национальном языке, снятия ограничения в торговле и т. п.

Весьма важными и интересными являются наказы государственных крестьян, приписанных к заводам. Всего известно 80 наказов, в свое время изученных В. И. Семевским. Многие из них до сих пор не опубликованы. Изучение наказов работных людей из числа приписанных к заводам государственных крестьян имеет большое научное значение.

Следует отметить, что весть о созыве Комиссии по составлению Нового уложения они встретили с «великой радостью». В наказах в первую очередь отразились требования работных людей, составлявшие насущную необходимость сегодняшнего дня. По мнению приписных крестьян, их следовало удовлетворить даже при условии сохранения всех существующих порядков, в том числе и главным образом их приписного к заводам состояния. Некоторые наказы шли гораздо дальше и требовали изменения всей существующей системы взаимоотношений государства и крестьян, приписанных государством к заводам.

Депутаты от приписных крестьян — Ф. Полежаев (от Пермской провинции), С. Тимофеев (от Камских заводов), Ф. Ермаков (от Нижне-Тагильских заводов), Мелкомуков (от Чердынского уезда), Кандалинцев (от Казанских железоделательных заводов) и другие привезли наказы, содержавшие требования повышения оплаты за работу на заводе, за «проходные дни», т. е. дни, когда приписные шли на завод или возвращались с завода, снижения подушного оклада, повышенного в 1761 г. от 1 рубля 10 копеек до 1 рубля 70 копеек, прекращения отработок за увечных и малолетних, беглых и умерших. Эти требования приписных, изложенные в наказах, из которых, кстати сказать, на заседаниях Комиссии огласили только наказы от Кунгура и Исетской провинции, содержали профессиональные требования, свойственные работному люду второй половины XVIII столетия, предпролетариату крепостной России.

Но в наказах приписных содержатся требования и иного порядка, свидетельствующие о том, что предпролетариату до пролетариата еще далеко, что приписные к заводам оставались еще крестьянами.

Приписные крестьяне жалуются, что заводы надолго отрывают их от сельского хозяйства и этим доводят до нищеты и разорения, на малоземелье, на захват их земель, лесов и угодий заводчиками и т. д.

Требования, изложенные в наказах, и профессионального характера, свидетельствующие о растущих связях приписных крестьян с заводами, и характеризующие их прежде всего как крестьян, не порвавших связь с деревней, далеко не отражали их помыслы.

Пределом социальных чаяний и стремлений приписных крестьян являлась полная свобода от всяких обязательств по отношению к заводчику, полный разрыв с заводом и возвращение в исконное состояние сидящих на земле или занимающихся каким-либо «промыслом» государственных крестьян, знающих лишь одного хозяина — государство.

Так, приписные к разным частным заводам крестьяне Кунгурского уезда заявляли в своем наказе, что «ежели за каковыми совершенными невозможностями нас… от заводов отписать не можно, то хотя бы повысить оплату труда…»

Наказ крестьян Пермской провинции, привезенный Ф. Полежаевым, заключал предложение освободить от заводских работ всех крестьян, приписанных к частным заводчикам, а приписанных к казенным заводам уравнять в оплате труда с вольнонаемными.

При выборе депутата на заводах Воронцова приписные дали ему наказ, «чтобы им при заводах не быть». «Не быть на заводах» — вот в чем заключался основной смысл требований всех приписных крестьян. Если бы это требование было удовлетворено, естественно отпадала бы и необходимость формулировать какие бы то ни было другие требования. Но так как большинство приписных крестьян сознавало, что поскольку решение вопроса зависит от правящей верхушки, которая и созывает Комиссию по составлению Нового уложения, и их основное требование вряд ли будет удовлетворено, то они выставляют другие требования, направленные на улучшение их положения в условиях сохранения системы приписки государственных крестьян к заводам. А как решили бы эту проблему сами приписные крестьяне, если бы все зависело от их воли, покажет восстание Пугачева.

Характерны наказы однодворцев, пахотных солдат, потомков «старых служб служилых людей», служилых людей «по прибору». В одних наказах, как, например, в наказе рыльских однодворцев, хорошо помнивших еще службу «по прибору» на окраине Русского государства своих дедов и прадедов, именно на основании традиций государственной службы, роднившую их с дворянством, требовалось приравнение однодворцев к дворянам, разрешение владеть крепостными и т. п. Но такого рода чаяния были просто утраченной иллюзией, приятным воспоминанием о временах, когда так было или во всяком случае могло быть. В начале второй половины XVIII в. эти помыслы являлись просто социальной утопией. Большинство однодворцев отчетливо представляло себе весь трагизм своего положения и считало нужным в наказах в Комиссию требовать обуздания помещиков, захватывавших земли и угодья однодворцев, протестовало против беззакония и произвола властей, против явно обозначившейся тенденции превратить их в государственных крестьян. Стремление этой группы однодворцев наиболее отчетливо сформулировано в наказе, привезенном в Москву белгородским депутатом А. Д. Масловым.

Но государственные крестьяне, «ясачные инородцы», казаки, однодворцы, пахотные солдаты и прочие «старых служб служилые люди» все же находились в условиях, весьма отличных от тех, в которых пребывали частновладельческие, помещичьи крестьяне. В екатерининскую Комиссию по составлению Нового уложения по обстоятельствам вполне понятным и с точки зрения правящих кругов не требующим никаких пояснений их не привлекали, ибо они были скорее подданными помещиков, нежели государыни. Но вопрос о помещичьих крестьянах оказался в центре внимания Комиссии, и нетрудно объяснить, почему выступление Коробьина, против которого решительно и энергично ополчились дворянские депутаты Щербатов, Похвиснев, Опочинин, Чаадаев, Волков, Муравьев, Бровцын, Кондырев, Нехлюдов, Глазов, Протасов и другие, встретило сочувственный отклик среди депутатов, посланных в Комиссию тем трудовым людом, который хорошо знал нужды крепостных крестьян, их стремления и чаяния и знал именно потому, что во многом был им близок.

В исключительной по силе обличительной речи, произнесенной в Комиссии 27 мая 1768 г., белгородский однодворец А. Д. Маслов нарисовал страшную картину насилия, произвола, самодурства, жестокости помещиков, нищеты и бесправия крестьянства. Поддержали Коробьина депутат от черносошных крестьян Архангельской провинции И. Чупров, считавший, что закон должен взять под свое покровительство помещичьих крестьян, депутат от пахотных крестьян Нижегородской провинции И. Жеребцов, подчеркнувший, что причиной бегства крестьян являются действия не только помещиков, но и их приказчиков и управителей, которых следует заменить старостами, избираемыми самими крестьянами, депутат от донских казаков Хоперской крепости А. Алейников, решительно отвергавший претензии казацкой старшины легализовать свое право владеть крепостными крестьянами и требовавший разрешить крепостным жаловаться на всех господ.

Но даже наиболее близкие по положению и по своим взглядам и настроениям к крепостному крестьянству депутаты не ставили вопрос о личной зависимости крестьян от помещиков как причине бедственного положения большей части сельского населения России. Крепостное право оказалось тем Рубиконом, который не решился перейти ни один самый радикальный депутат Комиссии по составлению Нового уложения.

Крепостное крестьянство, больше всех заинтересованное в ликвидации крепостного права, не было допущено в Комиссию и должно было решать крестьянский вопрос не речами своих депутатов, а с топором и дубьем в руках. И даже та часть трудового люда, которая послала своих депутатов, для достижения своих целей вынуждена была пользоваться не этой ничтожной отдушиной, а прибегать к иным, более действенным средствам.

Не случайно среди активных участников крестьянской войны 1773–1775 гг. оказались депутаты Комиссии: яицкий казак, пугачевский полковник Т. Падуров, астраханский казак В. Горский, депутат от ясачных крестьян бугульминского ведомства Г. Давыдов, полковник пугачевского войска, депутат от уфимских мещеряков А. Максютов и депутат от башкир, сартов и калмыков Исетской провинции Б. Юнаев.

«Фарса наших депутатов, столь непристойно разыгранная»[59], не дала крепостному крестьянству возможности хотя бы сказать о своих нуждах и требованиях. Но вскоре в пугачевских манифестах оно грозно заявит об этом.

Политические настроения народных масс проявлялись в «подметных письмах», «пасквилях». Старец Семен в 1731 г. был казнен за распространение «тетрадей» с призывом «для возмущения на государя». Осенью 1762 г. заводский крестьянин Куликов и дьячок Кузьмин составили подложный манифест о вступлении на престол Екатерины II, якобы провозгласившей освобождение монастырских и заводских крестьян и перевод их в разряд ясачных. Через год в обеих столицах распространялся подложный указ Сената, обвинявший дворян в бедствиях народа. Такой же «пасквиль» в 1767 г. отобрали у дворового человека А. Крылова в Ярославле.

Некоторые «подметные» письма, эти типичные образцы подпольной политической литературы, были составлены столь убедительно, что быстро овладевали умами простых людей. Так, например, прочитав подложный указ об отписке крестьян на государство «за тягчайшими от помещиков оброками, каких платить крестьяне не в состоянии», частновладельческие крестьяне в 1766 г. обратились в Главную дворцовую канцелярию с челобитной.

Анализ содержания «подметных писем», «пасквилей» времен «верховников» и «бироновщины», с одной стороны, и екатерининских — с другой (хотя о времени Екатерины II мы судим по официальным изложениям, а не по подлинникам), свидетельствует об изменении в сторону более яркого отражения недовольства широких народных масс существующими в стране социальными и политическими порядками.

«Пасквили» конца 20–30-х годов XVIII в., видимо, зачастую имели в виду не социальных врагов, а политических противников и конкурентов, и порождала их определенная социальная среда, далекая от народа. «Подметные письма» 60-х годов писали те, кто знал нужды и чаяния народа, кто вышел из гущи народных масс, кто видел в дворянах своих классовых врагов, виновников того, что «российский народ осиротел», кто угрожал им: «Ею же меру мерите, возмерится и вам».

Гнев и ненависть к дворянству накапливались. Это должно было вылиться в какие-то формы, и одним из проявлений ее была подпольная политическая литература. Характерно, что она почти сходит на нет после 1775 г., т. е. после поражения народных масс в Крестьянской войне.

Идеология крестьянства и близких к нему слоев населения нашла отражение в рукописной литературе, вышедшей из народа. В рукописных книгах 60-х годов «Дело о побеге петуха от куриц из Пушкарских улиц» и «Апшит, данный от хозяина серому коту» в юмористической аллегорической форме, говорится о побегах и об «апшите», который крестьяне от своего барина никогда не получат.

Отношение народа к помещикам и чиновникам, духовенству и офицерству, к властям и судьям, к церкви и проповедуемым ею догматам, к существующим порядкам, ко всем формам и проявлениям крепостнической системы нашли яркое отражение в устном народном творчестве.

Значение фольклора в общественно-политической жизни России трудно переоценить. Старины (былины) и песни, сказы и сказания пробуждали патриотические чувства, берегли память о далеком и славном прошлом русского народа, преисполняли чувством гордости, формировали мировоззрение и национальное самосознание, воспитывали лучшие чувства, прививали вкус к прекрасному, вырабатывали чувства долга перед народом, перед Родиной.

В то же самое время устное творчество русского народа беспощадно изобличало неправду и пороки, социальное зло, несправедливость, беззаконие, насилие, распутство и роскошь и не просто роскошь как отвлеченное понятие, а в виде реальных социальных носителей всякой несправедливости. Так было и в далекие времена Киевской Руси, и в эпоху Московского царства, и в период Российской империи.

Вот почему господствующая общественная верхушка не жаловала многие формы устного народного творчества и самих их носителей. Недаром с давних пор она усвоила истину: «Смеха бойся удалого скомороха». Преследуемая, гонимая властями и церковью, но популярная в народе «удалая скоморошина» прошла через сотни лет полуподпольного существования. Скоморохов видел в детстве еще В. Н. Татищев, но ко времени «ученой дружины» их уже не стало. Можно было ликвидировать скоморохов, но нельзя было убить фольклор.

А. М. Горький писал: «От глубокой древности фольклор неотступно и своеобразно сопутствует истории». Он указывал, что «подлинную историю трудового народа нельзя знать, не зная устного народного творчества», так как оно является «отражением социальной жизни в широких художественных обобщениях»[60]. Особенно ярко в устном творчестве народа отразилась его классовая борьба. Именно поэтому социальный фольклор расценивался господствующими верхами как нечто предосудительное и опасное. А. М. Горький отмечал: «Восстание Степана Разина, пугачевщина, бесчисленные крестьянские бунты, убийства помещиков — все это было устранено из области идеологии и отодвинуто в область уголовного суда…»[61]. На эту особенность русского народного творчества обратил внимание В. И. Ленин. В. Д. Бонч-Бруевич сообщает, что в связи с изучением литературы, посвященной этнографии и фольклору, В. И. Ленин говорил ему: «Какой интересный материал. Я бегло просматривал все эти книжки и вижу, что не хватает, очевидно, рук или желания все это обобщить, все это просмотреть под социально-политическим углом зрения. Ведь на этом материале можно было бы написать прекрасное исследование о чаяниях и ожиданиях народных»[62].

Русский фольклор 20–70-х годов XVIII в. является подтверждением мысли В. И. Ленина. Какие же чаяния и ожидания народных масс он отразил? Прежде всего следует отметить чрезвычайное его разнообразие и богатство. Поговорки и пословицы, повести и лубочные картинки, сказки и песни во всем своем многообразии отражают социальные чаяния и стремления, политические настроения и ожидания народа.

Русский народ, и в первую очередь крестьянство, делает объектом своей острой сатиры, презрения и насмешки дворян, вельмож, чиновников, духовенство, присущие им пороки: паразитизм, тунеядство, роскошь, мотовство, беспутство, жадность, тупость и чванство.

В крестьянской «Повести Пахринской деревни Камкина» бродячий ремесленник из крестьян Янька Наумов, остроумный, разбитной и находчивый балагур, кормит крестьян барским хлебом. Другая крестьянская повесть «Сказание о деревне Киселихе» подвергает насмешкам жадного управителя и тупоумного сына крестьянина-богача.

В народных лубочных картинках-карикатурах высмеивается щегольство дворян, их кичливость, хвастовство своими изысканными манерами, прикрывающие их нравственное, умственное и физическое убожество.

Этот же мотив звучит в народных сказках середины и второй половины XVIII в., в которых трудолюбие, находчивость, деятельность, смелость и сметливость крестьян (особенно часто остроумными и сметливыми выступают в сказках солдаты, но это те же крестьяне, только в военной форме) противопоставляется жадности, лености, жестокости, спеси дворян.

Отношение народа к барам-дворянам, чиновникам, духовенству отразилось в метких, ярких, образных пословицах и поговорках. Не нуждаются ни в каких комментариях такие поговорки и пословицы: «Закон, что дышло: куда повернул, туда и вышло», «С сильным не борись, с богатым не судись», «Жалует царь, да не милует псарь», «Белые руки чужие труды любят», «Крестьянскими мозолями бары сыто живут», «Не будет лапотника, не станет и бархотника», «До неба высоко, до царя далеко», «Воля всего лучше», «Где поп, там не надобен черт», «Хитрых — в тюрьме, мудрых — в кабаке, а глупых искать в попах», «На бога надейся, а сам не плошай», «Терпя и камень треснет». Они все были записаны до 1700 г., но имели широкое распространение в народе и в XVIII в. и позднее.

В солдатских стихах и песнях, написанных в период русско-турецкой войны 1768–1774 гг.: «Солдатской челобитной» («Челобитная к богу от крымских солдат») и «Горестном сказании», вышедших из среды драбантов, т. е. офицерских денщиков, содержатся жалобы на тяготы солдатской службы, на «отцов-командиров», превращающих солдат в рабочую силу, в крепостных. В сказке «Солдат и черт» солдат продал свою душу черту, который согласился нести за него солдатскую службу. Но даже черт не вынес ее тягот и сбежал со словами: «Как вы это терпите?».

Но устное творчество русского народа по своему содержанию выходит за пределы изобличения и сатиры, жалоб на бар и презрения к ним, оно поднимается до призыва на борьбу с ними.

Духом ненависти к барам и жаждой мести пропитаны народные сказки «Барин и собака», «Барин и плотник». Устная народная драма «Лодка» заканчивается призывом атамана: «Жги, пали богатого помещика». Особое место занимают в фольклоре «разбойные» песни, отражающие в первую очередь идеологию той части крестьян, которая приняла участие в действиях «разбойных партий» и, по сути дела, в образе беглых крестьян, солдат, рекрутов, бурлаков и работных людей породила их. Конечно, среди «разбойных людей» в XVIII в., как ранее и позднее, были и подлинные разбойники, деклассированный уголовный люд. То же самое можно сказать и о «разбойных» песнях, которые распевали у костров в лесах и оврагах, в камышах широких рек, на косных лодках не только беглые крестьяне и работные люди, бурлаки и солдаты, «складывшиеся» в отряды, в «разбойные партии», но и рыцари большой дороги, грабители и убийцы, герои ножа и кистеня.

Но и в этой области фольклора выступает социальный протест и выступает в активной форме. Он отразился в популярной в народе песне «Что пониже было города Саратова», посвященной понизовой, волжской вольнице, в песне «Не шуми, мати, зеленая дубравушка», по преданиям, любимой песни Пугачева, в которой поется о добром молодце, крестьянском сыне, который «разбойничал» с четырьмя товарищами и должен был перед царем «ответ держать».

Замечательно ярким отражением классовой борьбы крестьянства в форме «разбойных партий», заключающим в себе память о действительных событиях, является сатира «Духовное завещание». В этом произведении речь идет об Елистрате Ивановиче Шибаеве («шибаями» в те времена называли разбойников), атамане, действовавшем в лесах под Муромом и Угличем и по Касимовской дороге. Он обращается к «нищей братии», завещая ей «шесть возов собственной казны рождественского самого белого сыпучева снега» и на десятки верст медвежьих и заячьих следов, награждая своих товарищей «любезной и тихой думой» да каменными застенками и кнутами.

Действительно, «разбойные» атаманы отрядов беглых крестьян и работных людей не могли оставить после себя богатства, и единственно, что ценного оставляет своим «приятелям» Елистрат Шибаев, — это «Земля Свято-Русская».

В «Предании о Сидоркином кургане» говорится об отряде беглых крестьян, собравшихся из разных мест: Тулы, Воронежа, Рязани, действовавшем в районе Воронежа и Липецка вплоть до границ Слободской Украины. Борется Сидорка против тех, от кого «народу тягота была». «Ни купцу, ни боярину проезда от него не было». Зато крестьян он не трогал, а, наоборот, «награждал… казной, дарил хлебом и одеждой, да с почестью по домам распускал…» И не слышно было в районе действий его отряда «плача хрисьянского». Ополчились на Сидорку «князья да бояре, да главные управители». Но собранное «с-под Тулы, Рязани, Вороньжа» по «охотушке» его крестьянское воинство отбивает одну за другой воинские команды, пока, наконец, против него не бросают целую армию.

В бою ранил Сидорка своего родного брата — солдата, который не мог ослушаться царского приказа и пошел на брата. Умирая, Сидорка говорит, что будет лежать до тех пор, пока «не пройдет на Руси беззаконие да неправда, не станет брат руку поднимать на родного брата». Сидорка с удовольствием слушает обращенные к нему слова приехавшего в Воронеж Петра Великого, но от царских наград отказывается, ибо «казны у меня больше твово, сила моя сильней твоей: твоя сила — неволюшка, моя силушка — охотушка». Умер царь Петр, и «пошел с той поры всякий недогляд, да недозор, да неправда — один Сидорка у себя на Хаве, да на Вороньжи правдиво живет, хрисьян в обиду не дает».

В «Предании о Сидоркином кургане» ярко запечатлелись и такая своеобразная форма классовой борьбы, как действия «разбойных партий», и замечательные качества их атаманов — «благородных разбойников», и царистские иллюзии крестьян. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что народный эпос выступает не против собственной вообще, а против барской, господской, феодальной собственности. Его герои — крестьяне стремятся разбогатеть и добиваются своей цели.

Другим не менее ярким проявлением социальных стремлений народных масс является набор народных картинок-аллегорий середины XVIII столетия «Бык не захотел быть быком да и сделался мясником». В 14 картинках в форме аллегорий (обмен местами быка и мясника, нищего и богатого, принимающего милостыню от первого, осла и мужика, овцы и пастуха, которого стрижет овца, и т. д.) нашло выражение стремление крестьян расправиться с барами и судить своих судей. Не только в XVIII в., но и в первой половине XIX столетия эти картинки в кругах дворянства и чиновников считались предосудительными.

Замечательным произведением устного народного творчества является «Плач холопов». Автор его, дворовый человек какого-то петербургского барина, с ненавистью говорит о крепостном праве, о свирепости господ, которые «нами, как скотом, привыкли обладать»:

Боярин умертвит слугу, как мерина, —

Холопьему доносу и в том верить не велено.

Автор «Плача холопов» жалуется на отсутствие у крестьян права собственности на личное имущество:

О! Горе нам, холопам, от господ и бедство!

А когда прогневишь их, так отъимут и отцовское наследство,

Что мы сами наживем, — к в том нет нам власти…

Он хорошо знает о деятельности Комиссии по составлению Нового уложения (тем самым устанавливается дата создания «Плача холопов» — 1767–1768 гг.):

В свою ныне пользу законы переменяют,

Холопей в депутаты затем не выбирают.

«Пройди всю вселенную — нет такова житья мерзкова», — восклицает автор «Плача холопов». Дороже всего ему воля. Добиться ее он намерен в «солдатской службе», «в дружбе», для чего следует «согласиться нам царю служить».

Автор «Плача холопов» тоже наивно верит в царя и беду видит в том, что «злые господа к царю нас не пущают». Как дворовый, видимо, давно порвавший с деревней, он не хочет «ни земли, ни поля» и мечтает только о том, чтобы «учинилась воля». Он видит приближение социального взрыва:

Как холопям на них (бар. — В. М.) не сердиться?

Я думаю, скоро с досады станут беситься.

И мечтает о том, что настанет пора и «холопы», объединившись в «дружбе» на «солдатской службе»,

Всякую неправду стали выводить

И злых господ корень переводить.

Подводя итоги социальным стремлениям народных масс, и в первую очередь крестьянства, мы должны констатировать, что крестьяне лишь в силу сложившихся условий вынуждены были иронизировать, насмехаться, просить, «бить челом», жаловаться, выдвигать «законные», по их мнению, требования, протестовать, что находило отражение в сказках и песнях, челобитных и наказах, но заветной их мечтой, отразившейся в подпольной литературе, в устном творчестве, была земля и воля, добывать которую они были готовы с оружием в руках.

Под знаменем Крестьянской войны

Глава 1

Жизненный путь Пугачева до Крестьянской войны

Полная нужды и забот, тяжелого труда и испытаний, обид и тревог, жизнь Пугачева подготовила и привела его к борьбе не столько за старые казацкие, сколько прежде всего за элементарные человеческие права трудового люда. Пугачев по праву мог говорить, что «во всей России чернь бедная терпит великие обиды и разорения», ибо он прошел большую часть своего жизненного пути как один из представителей этой «черни», обобранного и бесправного многомиллионного трудового люда. «Где да где уж я не был и какой нужды не потерпел! Был холоден и голоден, в тюрьмах сколько сидел — уж только одному богу вестимо», — говорил Пугачев. Он хорошо знал и понимал нужды, горести и чаяния крестьян и казаков, работных людей и «ясачных инородцев», а его манифесты и указы, написанные ясным и образным языком, будили в сердцах простых людей самое сокровенное. С «чернью бедной» свела Пугачева его судьба рядового казака. И она нарекла его, умного, деятельного, ищущего правды, света, вольной жизни, настойчивого донского казака, не только Петром III, но и «батюшкой», своим, крестьянским «хорошим» царем.

Емельян Иванович Пугачев родился в 1742 г. в «доме деда своего» в станице Зимовейской на Дону, в той самой, где за сто лет до него родился Степан Тимофеевич Разин. Отец и дед Пугачева были рядовыми («простыми»), бедными казаками: С детства Пугачев «боронил за отцом землю», в 17 лет он начал казацкую службу, а через год женился на казачке Софье Дмитриевне Недюжевой. Через неделю она провожала мужа в поход. Пугачев участвовал в войне с Пруссией, где проявил «отменную проворность». За эту проворность полковник Денисов взял Пугачева к себе в ординарцы. Но однажды ночью во время стычки с неприятелем в суматохе ночного боя Пугачев упустил одну из лошадей Денисова. Не спасла и «отличная проворность» — по приказу полковника Пугачев был бит «нещадно плетью». Надо полагать, что эта первая обида не могла пройти бесследно для Пугачева. Три года Пугачев находился в действующей армии. Он побывал в Торуне, Познани, Шермицах, участвовал во многих сражениях, но пуля и сабля щадили его, и, по словам самого Пугачева, он был «ничем не ранен».

В 1762 г. Пугачев вернулся в Зимовейскую станицу, где и прожил около полутора лет.

В 1764 г. в составе казачьей команды Пугачев некоторое время находился в Польше, затем возвращается домой и иногда направляется куда-либо в составе казачьих «партий».

В 1768 г. началась война с Турцией. И вот Пугачев снова в походе. В команде полковника Е. Кутейникова он получает за храбрость младший казацкий офицерский чин хорунжего. Пугачев принимает участие в ряде сражений с турками, в том числе и в бою под Бендерами под началом П. И. Панина, того самого Панина, который станет грозным усмирителем повстанцев во главе с Пугачевым, не так давно безвестным хорунжим! Правда, уже в те времена Пугачеву «отличным быть всегда хотелось». Однажды, показывая товарищам свою действительно хорошую саблю, он заявил, что она подарена ему крестным отцом… Петром Великим! Не тогда ли у него родилась та неясная мысль «отличиться», которая со временем сделает «крестника Петра Великого» «императором Петром Федоровичем»?

На зимних квартирах в Голой Каменке у Елизаветграда (ныне Кировоград) Пугачев тяжело заболел — «гнили у него грудь и ноги» — и вскоре вернулся домой, где ждала его семья: жена, сын Трофим и дочери Аграфена и Христина. Он приехал в Черкасск и пытался уйти в отставку, но его не отпустили и предложили лечь в госпиталь. Пугачев отказался, предпочитая лечиться «на своем коште». Из Черкасска он направился к сестре Федосье. Она с мужем, казаком С. Н. Павловым, жила в Таганроге, куда Павлов с другими казаками был направлен на постоянное жительство. Служба в Таганроге была тяжелой, и многие казаки числились в бегах. И вот два казака задумались. Жить тяжко. Что делать? Надо уйти, бежать. Но куда? На Русь? — поймают. В Запорожскую Сечь? — без жены соскучишься, а с женой и там схватят. В Прусь? — не попадешь. Казалось, что единственно, куда можно бежать, — это казачье войско на Тереке. Они знали, что даже за перевоз на левый берег Дона грозила смерть. Пугачев перевез Павлова, но, не найдя дороги, Павлов с товарищами вернулся, был арестован и указал на Пугачева, перевезшего его на «ногайскую сторону». Зная, что́ ему грозит, Пугачев бежал в степь. Затем он поехал в Черкасск, чтобы снять с себя обвинение в бегстве, но был арестован, бежал, скрывался в камышах, потом вернулся домой, справедливо рассудив, что здесь искать его не будут. Во всех этих поступках сказывается натура Пугачева, свободолюбивая, упорная, настойчивая, храбрая, осторожная.

Пугачев не оставляет своей мечты перебраться на Терек. И январь 1772 г. застает его в станице Ищерской. На Тереке жило немало переведенных сюда донских казаков. Они получали меньшее жалованье, чем коренные терцы. Казаки-новоселы волновались. На сходе нескольких станиц они избрали Пугачева ходатаем по своим делам перед Государственной военной коллегией. По дороге в Петербург, в Моздоке, Пугачев был арестован, но, сумев привлечь на свою сторону караульного солдата, бежал и в скором времени оказался в Зимовейской. Его арестовали, но, взятый на поруки казаком Худяковым, он снова бежал. Так Пугачев становился для властей фигурой одиозной, бунтарем и беглецом, человеком опасным, за связь с которым следовало строго наказывать. Затем Пугачев уходит на Украину. Здесь он искал встреч со староверами. С ними его сближало чувство социального протеста. Само их название — «раскольники» в те времена означало «расколовшийся», «отколовшийся» от официальной церкви и стоявшего за ее спиной правительства. Пугачев формально был «никонианцем», т. е. принадлежал к официальной православной церкви, а старообрядцы привлекали его только своим духом протеста по отношению к церкви и правительству. В Черниговке Валуйского уезда, по дороге в Бендеры, в Цареве, Крюкове, под Стародубом на Украине Пугачев встречался с раскольниками Иваном Кавериным и Осипом Коровкой. Вместе с Коровкой Пугачев пришел в слободу Ветку, под Гомелем в Белоруссии, входившей тогда в состав Польши. В Ветке собралось много староверов, бежавших из России от преследований властей и церкви. В Ветке Пугачев пробыл всего неделю. Недалеко от Ветки, на Добрянском форпосте, царские власти организовали прием возвращающимся из Польши в Россию беглым. Пугачев воспользовался этим, явился к коменданту Добрянского форпоста, назвался своим именем, но указал, что он уроженец Польши. Вместе с беглым солдатом А. С. Логачевым Пугачев был направлен в карантин.

Еще до бегства в Ветку Пугачев узнал, что Яик «помутился» и казаки «бунтовали и убили генерала». Слух о волнении яицкого казачества он не оставил без внимания. На Добрянском форпосте у Пугачева родилась мысль объявить себя Петром III.

Как только классовая борьба в России стала выливаться в грандиозные крестьянские войны, их руководители начали выступать от имени царя. Болотников назвал себя воеводой царя Дмитрия Ивановича, под именем которого действовали самозванцы, являвшиеся ставленниками польских панов. Разин выступал от имени царевича Алексея Алексеевича. Пугачев не выступал от имени царя — он был сам «царем», «третьим императором».

Самозванство, широко распространенное в России XVII–XVIII вв., отражало присущий русскому крестьянину того времени наивный монархизм, его патриархальную веру в «хорошего царя», веру в то, что царь-то хорош, но плохи бояре и дворяне. Ф. Энгельс писал: «Русский народ… устраивал, правда, бесчисленные разрозненные крестьянские восстания против дворянства и против отдельных чиновников, но против царя — никогда, кроме тех случаев, когда во главе народа становился самозванец и требовал себе трона. Последнее крупное крестьянское восстание при Екатерине II было возможно лишь потому, что Емельян Пугачев выдавал себя за ее мужа, Петра III, будто бы не убитого женой, а только лишенного трона и посаженного в тюрьму, из которой он, однако, бежал»[63].

Пугачев отнюдь не был первым самозваным Петром Федоровичем — семь его предшественников именовались Петром III и один — Петром II.

На первых допросах, желая отвести от себя обвинение в инициативе присвоить себе имя покойного императора, Пугачев сослался на купца Кожевникова, солдата Логачева, казака Долотина, Коровку и других, которые якобы заметили в нем сходство с Петром III и посоветовали взять его имя. Впоследствии Пугачев, однако, заявил, что на всех этих людей он «показал ложно». На очной ставке с Логачевым Пугачев подтвердил, что последний «никакого моего алого умысла не знал». «Злым умыслом» и была идея самозванства, овладевшая Пугачевым.

Было время, когда Пугачев выдавал себя за крестника Петра Великого. Но тогда это вызвало лишь смех. Придет пора, и, взяв имя внука Петра I, «рожак» (уроженец) Зимовейской станицы Емельян Пугачев вызовет у своих врагов не усмешку, а ужас.

12 августа 1772 г., после окончания карантина, Пугачеву получил паспорт и вместе с Логачевым отправился в Малыковскую волость (Малыковка — ныне город Вольск Саратовской области). Ехали через Глухов, Черниговку, станицу Глазуновскую на Дону, через Саратов и, наконец, добрались до Малыковки. По пути Пугачев распространял слух, что он богатый купец, побывавший в Царьграде (Константинополе) и в Египте. Из Малыковки надо было ехать в Симбирск «записаться» у властей. Пугачев со своим спутником попросил разрешения остаться в Малыковке. Получив его, Пугачев направился к старообрядческому игумену Филарету в Мечетную слободу (ныне город Пугачев Саратовской области). Встретиться с Филаретом ему советовали раскольники Кожевников и Коровка. Пугачев рассказал Филарету о том, что он думает предложить яицким казакам уйти на Кубань, как некогда при Петре Великом ушли участники восстания Булавина — донские казаки под водительством Игната Некрасова («некрасовцы»). Это был решительный шаг: земли Кубани тогда принадлежали Турции. Уйти на Кубань означало тогда уйти из России. Это был своего рода жест отчаяния. Надо было искать другой выход. Филарет поддержал план Пугачева. «Яицким казакам великое разорение», и «они с тобой с радостью пойдут», — говорил он Пугачеву.

Беседа с Филаретом укрепила Пугачева в его намерении. Он убеждается, что на Яике «скорей, чем в другом месте, его признают и помогут».

Пугачев направился в Яицкий городок (ныне город Уральск Казахской ССР). Не доезжая 60 верст до городка, Пугачев! остановился на умете (постоялом дворе) пехотного солдата Степана Оболяева по прозвищу Еремина Курица. Выдавая себя за купца, Пугачев стал интересоваться, как живут яицкие казаки. Оболяев нарисовал мрачную картину. Пугачев спросил, не пойдут ли за ним яицкие казаки к «некрасовцам» на Кубань. Получив утвердительный ответ, он попросил познакомить его с казаками. Вскоре на умет пришли братья Закладновы. Они сказали Пугачеву, что яицкие казаки собираются «всем войском бежать в Астрабад», в Персию. Закладновы охотно откликнулись на предложение Пугачева уйти на Кубань. Решили держать все в секрете.

22 ноября 1772 г. Пугачев с попутчиком Филипповым приехал в Яицкий городок и остановился в доме у казака-старовера Дениса Степановича Пьянова.

Яицкий городок жил тревожной, напряженной жизнью. Жестокие репрессии обрушились на восставшее казачество. Ждали новых, более тяжких кар (царица должна была утвердить приговор участникам восстания).

В такой обстановке, когда казаки переходили от отчаяния к надежде, по Яику распространились слухи об «объявившемся» в Царицыне «Петре Федоровиче». Им был беглый крестьянин Федот Богомолов. Одни говорили, что «Петра Федоровича» схватили в Царицыне и засекли, другие утверждали, что он скрылся. Этими слухами Пьянов поделился с Пугачевым. Пугачев, смекнув, заявил, что «государь» спасся и в Петербурге; и в Царицыне. Он говорил Пьянову: «Как вам, яицким казакам, не стыдно, что вы терпите такое притеснение…» и советовал казакам уйти в «турецкую область», на реку Лабу, обещая каждому по 12 рублей. На вопрос изумленного Пьянова, где он добудет столько денег, Пугачев ответил, что он торговый человек и в деньгах не нуждается. Пьянов заверил своего собеседника, что казаки охотно уйдут на Кубань, где давно уже обосновались казаки-староверы. Увидев в Пьянове единомышленника, Пугачев решил рискнуть: «Вот, слушай, Денис Степаныч, хоть поведаешь ты казакам, хоть не поведаешь, как хочешь, только знай, что я — государь Петр III». Так Пугачев впервые назвался царем. На вопрос изумленного Пьянова, как же он спасся, Пугачев ответил, что его спасла гвардия, взяв «под караул, а капитан Маслов отпустил».

Пьянов поговорил «с хорошими людьми». Решили подождать до рождества, когда казаки соберутся на багренье (лов рыбы). Тогда они и «примут» (признают) Пугачева. Пугачев отправился в Малыковку, где по доносу Филиппова был схвачен. Его обвинили в намерении увести яицких казаков на Кубань. Пугачев категорически отрицал свою вину, заявив, что он только рассказывал, как некогда увел на Кубань донских казаков Игнат Некрасов. Из Малыковки Пугачева отправили в Симбирск, оттуда в Казань, где в январе 1773 г. заключили в тюрьму. Пугачеву удалось установить связь с купцом-старообрядцем Василием Щелоковым, которого ему рекомендовал Филарет. Щелоков навестил Пугачева. Зная приверженность к «старой вере» своего будущего покровителя, Пугачев сказал ему, что сидит в тюрьме по ложному доносу и за старообрядческий восьмиконечный крест и бороду, которую запретил носить Петр I, и просил заступничества. Щелоков обещал помочь ревнителю «старой веры» из донских казаков, но особой активности не проявил. Вскоре Пугачев заболел, с него сняли ручные кандалы и заменили тяжелые ножные кандалы легкими. Во второй половине марта Пугачева в сопровождении солдата отпускали бродить по городу «для прошения милостыни». Потом колодников стали посылать работать на Арское поле. У Пугачева возникла мысль о побеге.

В трезвом, спокойном, сдержанном, смиренном колоднике, пострадавшем за «крест и бороду», вряд ли кто мог увидеть будущего вождя Крестьянской войны. Казанский губернатор фон Брандт в своем письме в Сенат расценивал разговоры Пугачева с Филипповым о планах в отношении яицкого казачества как пьяную болтовню невежественного казака и считал возможным наказать его кнутом и направить на постоянное жительство в Сибирь.

Петербург санкционировал предложение казанского губернатора. По именному указу Екатерины II приказывалось наказать Пугачева плетьми, отправить в Пелым, «где употреблять его в казенную работу… давая за то ему в пропитание по три копейки в день». Письмо генерал-прокурора Вяземского с «именным повелением» императрицы Брандт получил 3 июня, но исполнить приказ не смог. 29 мая Пугачев и его товарищ по заключению Дружинин, подговорив одного солдата и напоив допьяна другого, бежали в кибитке. Это был четвертый побег Пугачева.

О бегстве Пугачева Брандт не торопился сообщить в Петербург, но, когда эта весть все же пришла в столицу, в Петербурге лучше, чем в Казани, поняли, какую опасность представляют действия уроженца Зимовейской станицы, беглого донского казака Емельяна Пугачева.

Пока шла переписка о беглецах, Пугачев через Алат, Котловку и Сарсасы по Каме вернулся на юго-восток, проехал мимо Яицкого городка и повернул на Таловый Умет. В конце июля или начале августа Пугачев был уже у своего старого знакомого Оболяева.

Пугачев приехал на Таловый Умет в кибитке, запряженной парой лошадей. «Платье на нем было крестьянское, кафтан сермяжный, кушак верблюжий, шляпа распущенная, рубашка крестьянская, холстинная, у которой ворот вышит был шелком, наподобие как у верховых мужиков, на ногах коты и чулки шерстяные белые».

До сих пор он искал воли, хорошей жизни, искал благодатный край, землю обетованную. Она ему мерещилась на Тереке и в Бессарабии, в Белоруссии и на Иргизе, на Кубани и на Лабе, в «турецкой стороне», как некогда, за сто лет до этого, пытался разыскать ее в «персидской стороне», у «кызыл-башей» его земляк Степан Тимофеевич Разин.

Поисками вольной, свободной жизни в годы странствий и скитаний Пугачев отдал дань той форме социального протеста трудового люда, его борьбы с крепостнической системой, которая находила проявление в бегстве, стремлении уйти от этой системы в такие края, где можно было бы укрыться от ее тяжелого бремени. Но именно эти годы скитаний убедили Пугачева в том, что таких земель нет, что «по всей России чернь бедная терпит великие обиды и разорения». Уйти некуда: всюду чиновники и офицеры, суды и тюрьмы, всюду полуголодная жизнь, нищета, страх, неуверенность в завтрашнем дне, всюду насилие, ложь, всюду изломанные, исстрадавшиеся люди, потерявшие веру в справедливость и честность. Пугачев стал понимать, что уйти от этого мира гнета и нищеты некуда, и единственный способ добиться воли — это бороться с этим миром и ниспровергнуть его.

У Пугачева нашлось достаточно мужества, смелости и умения для того, чтобы поднять и возглавить крестьянское восстание.

Глава 2

Первый период Крестьянской войны. Осада Оренбурга

Слухи о том, что на Таловом Умете скрывается государь, ползли по Яику. Они нашли благодатную почву: по приговору Военной коллегии яицкие казаки — участники восстания — должны были быть жестоко наказаны, а на все казачье войско накладывалась громадная контрибуция. К Пугачеву стали тайно стекаться казаки. Пришли Иван Зарубин-Чика, Тимофей Мясников, Максим Шигаев, Борис Караваев и др. Пугачев показал им «царские знаки» — шрамы от перенесенной болезни. Обещая восстановить казацкие права, он просил «подправить сизому орлу крылья». Пугачев «жаловал» казаков «рекою Яиком и всеми притоками, рыбными ловлями, землею и угодьями, сенными покосами безданно и беспошлинно; я распространю соль на все четыре стороны, вези кто куда хочет, и буду вас жаловать так, как и прежде государи, а вы за это мне послужите верою и правдою».

Близкие к нему казаки знали, что Пугачев простой казак, но продолжали уверять других в противоположном и выдавали его за государя Петра Федоровича. Караваев говорил Зарубину-Чике: «Это не государь, а донской казак, и вместо государя за нас заступит, — нам все равно, лишь быть в добре». Мясников и Горшков впоследствии показали, что решили назвать Пугачева «покойным государем Петром Федоровичем, дабы он нам восстановил все прежние обряды…» Цель их была — «бояр всех истребить». Они надеялись, «что сие наше предприятие будет подкреплено и сила наша умножится от черни, которая тоже вся притеснена и вконец разорена».

Выступив против феодалов, казаки во главе со своим предводителем с самого начала понимали, что успех их борьбы за старые казацкие права и «обряды» заключается прежде всего в той поддержке, которую они надеялись получить со стороны «черни», т. е. широких масс трудового народа. Пугачев знал, что «во всей России чернь бедная терпит великие обиды и разорения», и говорил: «Для нее-то я хочу теперь показаться, и она ко мне пристанет».

В судьбе Пугачева произошел перелом. Он уже не был скитальцем, упорно, но в одиночку боровшимся с крепостнической системой, с царскими властями. Теперь он чувствовал за собой силу народа и готовился к решительной борьбе. Ему помогали казаки: русские — Иван Почиталин, Иван Харчев, Кузьма Фофанов, Сидор Кожевников и др.; башкиры, татары, туркмены, калмыки — башкир Идыр Баймеков, его приемный сын туркмен Болтай, калмык Сюзюк Малаев, татарин Барын Мустаев и др.

Старики казаки из «войсковой стороны» советовали Пугачеву подождать с выступлением до начала багренья (рыбной ловли).

Но не дремали и власти. Комендант Яицкого городка полковник И. Д. Симонов усиленно разыскивал самозваного «государя». Пришлось уехать с реки Усихи, где одно время обосновались Пугачев и его сподвижники. По дороге Пугачев приказал своему первому секретарю казаку Ивану Почиталину составить манифест: «Ну-ка, Почиталин, напиши хорошенько». Неграмотный Пугачев не мог подписать манифест, но обычная находчивость не изменила ему. Он приказал Почиталину подписать манифест, так как ему, «государю», «подписывать невозможно до самой Москвы», а почему — «в этом великая причина» (секрет). Тут же Почиталин зачитал манифест. Всем казакам он «пондравился больно», и они в один голос говорили, что «Почиталин горазд больно писать».

В ночь на 16 сентября прибыли на хутор Толкачевых. Здесь утром перед казаками выступил Пугачев. Он призывал казаков послужить ему верой и правдой, обещал «восстановить их вольность» и обеспечить всем «благоденствие».

Пугачев приказал Почиталину прочесть манифест. Все слушали «весьма прилежно». В манифесте выражались основные социальные чаяния и стремления яицкого казачества. Пугачев жаловал казаков «рекою с вершин и до устья, и землею, и травами, и денежным жалованьем, и свинцом, и порохом, и хлебным провиантом». Сила этого, как и последующих пугачевских манифестов, заключалась в том, что он знал стремления народных масс и обещал им то, о чем они мечтали и за что вели ожесточенную борьбу.

Пугачев спросил: «Что, хорошо ли?». Казаки хором ответили, что хорошо, и обещали служить верно.

Утром 17 сентября на хутор Толкачевых собралось человек шестьдесят казаков, калмыков и татар. Снова зачитывали манифест. Этот манифест, помеченный 17 сентября 1773 г., дошел до нас. В этот день войско Пугачева двинулось на Яицкий городок.

Началась Крестьянская война.

Поражает та исключительная смелость, с которой действовали Пугачев и его соратники. Надо было свято верить в правоту своего дела, в активную поддержку со стороны казачества, трудового люда нерусских народностей, «всей черни бедной», для того чтобы с таким малочисленным отрядом бросить вызов всей крепостнической России.

Восставшие двинулись на Яицкий городок. Впереди ехали знаменосцы. Отряд Пугачева быстро рос: через день он насчитывал уже 200 человек.

Пугачев вел переговоры с казахским ханом Нуралы (Нур-Али), просил помощи, но хитрый хан выжидал.

К вечеру 18 сентября пугачевцы заняли Бударинский форпост (5 верст от Яицкого городка). Навстречу восставшим комендант Яицкого городка полковник Симонов выслал отряд пехоты и казаков под командованием секунд-майора Наумова и казацкого старшины Окутана. Пугачев избегал кровопролития и приказал Почиталину написать новый именной указ, в котором жаловал казаков «крестом и бородою, реками и морями, денежным жалованьем и всякою волностью». Старшина отказался прочесть его, и в ответ более 50 казаков, в том числе Андрей Овчинников, Яков Почиталин, Кузьма Фофанов, ускакали к Пугачеву.

Перешел к Пугачеву и отряд Андрея Витошнова из 100 казаков. Симонов пригрозил казакам Яицкого городка, что если «непослушные» уйдут, то он расправится с их женами и детьми, как с «сущими злодеями». Угроза подействовала, но уход казаков к Пугачеву продолжался поодиночке.

Гарнизон Яицкого городка более чем вдвое превышал отряд восставших. Не имея ни одного артиллерийского орудия, пугачевцы не смогли взять Яицкий городок штурмом. Повстанцы двинулись вверх по Яику, ставя своей целью захват Оренбурга. У озера Белые Берега, чтя старые казацкие обычаи, собрали круг, на котором избрали Овчинникова атаманом, Лысова — полковником, Витошнова — есаулом. Принесли присягу.

Пугачев шел по Яику, не встречая сопротивления. Казаки и солдаты переходили на его сторону, гарнизоны и жители встречали его хлебом-солью, колокольным звоном.

Вскоре восставшие овладели Илецким городком и двинулись дальше, взяли Рассыпную, Нижне-Озерную и Татищеву крепости, где захватили большое количество амуниции, провианта, соли, пороха, ядер и 13 пушек. Здесь на сторону восставших перешел отряд казака Тимофея Подурова. В Татищевой крепости Пугачев пробыл три дня. В руках восставших оказались Гниловский, Рубежный, Генварцовский, Кирсановский, Иртекский форпосты и Сакмарский городок.

Успешное продвижение отряда Пугачева в немалой степени объясняется тем, что командиры крепостей имели свои хутора, которые обслуживали солдаты. Отношения между командирами и солдатами почти не отличались от отношений между барином и крепостным. Солдаты фактически выступали не против офицера, а против барина. Пугачевцы «верстали» солдат в казаки, стригли их по-казацки.

Следует отметить, что в начальный период восстания Пугачев считал возможным компенсировать потери дворян. Пройдет совсем немного времени, и он призовет крестьян «ловить, казнить и вешать» дворян. В Илецком городке во время молебна в церкви Пугачев публично заявил: «А у бояр-де села и деревни отберу, а буду жаловать их деньгами». Чьей собственностью должны были стать отобранные у дворян земли, было совершенно очевидно — собственностью тех, кто на них жил и их обрабатывал, т. е. крестьян.

Пугачев обращался с манифестом к казакам, солдатам, татарам, калмыкам, казахам, башкирам, награждая их «землями, водами, лесами, жительствами, товарами, реками, рыбами, хлебами, законами, пашнями, телами, денежным жалованьем, свинцом и порохом, как вы желали… и даю волю детям вашим и внучатам вечно». «Мухаметанцев» (магометан) он награждал «землею, водою, солью, верою и молитвою, пажитью и денежным жалованьем».

Пугачевские именные указы распространялись на русском, арабском, татарском языках. Сохранился манифест, правда, более поздний, даже на немецком языке. Десятки и сотни распространителей пугачевских воззваний делали свое дело на обширной территории от яицких степей до Башкирии, от Урала до Поволжья. Повсюду Пугачев «рассеивал листы свои» и «поколебал» множество людей. Его именные указы были обращены к «регулярной команде», «рядовым и чиновным солдатам», которым он жаловал деньги, чины и «первые выгоды… в государстве».

Первые именные указы Пугачева были обращены к казакам и солдатам регулярной армии, к татарам, башкирам, калмыкам, казахам. В них он видел тех, кто поддержит его с оружием в руках.

Придет пора, и Пугачев обратится к крестьянству — основной массе той «черни бедной», без активного участия которой он не представлял себе восстания против «бояр».

Манифесты и указы Пугачева, представлявшие собой «удивительный образец народного красноречия» (А. С. Пушкин), затрагивали у простого люда самые чувствительные струны души.

Между тем власти Оренбурга лихорадочно готовились к обороне города. 30 сентября во всех церквах было прочитано обращение оренбургского губернатора И. А. Рейнсдорпа. В обращении говорилось, что Пугачев — самозванец, что он якобы был наказан кнутом и на его лице палач выжег знаки и поэтому он никогда не снимает шапки. Эта явная ложь губернаторской канцелярии была только на пользу Пугачеву: никаких знаков на лице у него не было, и он мог смело заявлять, что генералы и чиновники императрицы лгут и вводят в заблуждение народ, уверяя, что он не император Петр Федорович, а донской казак Емельян Пугачев.

На первом этапе Крестьянской войны идет исключительно быстрый рост ее вширь: огромное пространство от Яицкого городка до Башкирии, от Поволжья до Западной Сибири оказалось охваченным восстанием. Самые важные события развернулись в районе Оренбурга. Осада города продолжалась с 5 октября 1773 г. по 23 марта 1774 г. Здесь, под Оренбургом, сражалась Главная армия восставших, заседала их Военная коллегия, сюда сходились из разных мест крестьяне и заводские работники, башкиры и татары, казаки и беглые служить «Петру III»; здесь, в слободе Берде, была ставка Пугачева.

Оренбург был оплотом царизма на юго-востоке страны, главным городом огромной губернии, большой и сильной крепостью, устрашающей казаков и башкир, казахов и калмыков. Оренбург был обнесен крепостным валом, достигавшим в высоту в среднем 12 футов (примерно 3,6 м), и рвом глубиной до 12 футов и шириной до 35 футов (примерно 11 м). Крепостные сооружения Оренбурга имели 10 бастионов и 2 полубастиона. В город можно было войти через четверо ворот: Самарские, Сакмарские, Орские и Яицкие. На крепостных стенах стояло 68 пушек, 1 гаубица и 1 мортира.

И современников и историков интересовал вопрос о том, какую роль в Крестьянской войне сыграла осада Оренбурга.

Вопрос этот сложный и спорный. Одни считали осаду Пугачевым Оренбурга ошибкой, грубым просчетом с его стороны, другие придавали ей в ходе Крестьянской войны большое значение, третьи не отводили осаде Оренбурга сколько-нибудь существенной роли ни для той, ни для другой стороны. Сама Екатерина II полагала, что «можно почесть за счастье, что сии канальи (пугачевцы. — В. М.) привязались целых два месяца к Оренбургу и не далее куда пошли». Считая это признание Екатерины II отражением оценки данного события правящим лагерем, многие историки расценивали осаду Оренбурга как ошибку Пугачева. В то же самое время возглавлявший в январе 1774 г. действия правительственных войск против Пугачева генерал-аншеф А. И. Бибиков полагал, что Пугачев многое выиграл, сосредоточив свои силы под Оренбургом.

На самом деле осада Оренбурга не была ни результатом осуществления Пугачевым заранее намеченного им плана, ни ошибкой предводителя Крестьянской войны. Когда Пугачев начал восстание, он еще не знал, ни куда он двинется, ни как развернутся события. Сказывалась та стихийность, которая присуща крестьянским войнам. Намерения руководителей восстания нередко были неопределенны и противоречивы, а их поступки обусловливались объективным развертыванием войны. Еще готовясь к восстанию, Пугачев говорил, что «пойдет со своими силами прямо к Москве». В другой раз он заявил: «…надо же прежде взять Оренбург, а там будет другое дело. Пойду на Казань, оттуда на Москву, приму там царство…» Не раз он подчеркивал, что, только «взяв Оренбург, пойдет на Москву».

Пугачев — донской казак, но он был «надежей» яицких казаков в той же мере, в какой они были его опорой. Именно они в первую очередь должны были «подправить крылья сизому орлу». В представлении же яицкого казачества Оренбург был источником всех зол и бед, обрушивавшихся на Яик. Отсюда надвигалось и «регулярство», смысл которого заключался в том, чтобы казаков заставить служить так, как служат солдаты регулярной армии, отсюда исходили указы и судебные постановления, направлялись карательные войска и офицеры, долженствующие заменить выборных старшин. И прежде чем идти на Москву, а о ней Пугачев заговаривал еще на хуторе Кожевниковых и по дороге на хуторе Толкачевых, надо было взять ненавистный Оренбург. Так думали яицкие казаки, так должен был поступить Пугачев. Оставшийся в тылу у повстанческого войска Оренбург грозил восставшим ударом в спину.

Пугачев понимал свою зависимость от яицкого казачества, отчетливо сознавал, что «улица моя тесна» и сделало ее такой его ближайшее окружение — яицкие казаки. Что же касается «черни бедной», а ее было «как песку», ради которой он «поднялся», то она ждала похода своего «царя» на Москву. Но «чернь бедная» была завтрашним днем восстания, а яицкие казаки — сегодняшним, поэтому и надо было, пройдя по Яицкой линии, двигаться на Оренбург. И только оттуда «третий император» собирался идти на Казань и Москву или прямо на Москву, а потом уже двинуться на Петербург.

В Оренбурге длительное время не знали о событиях, развернувшихся под Яицким городком. Оренбургский губернатор И. А. Рейнсдорп по приказу Петербурга еще безуспешно искал бежавшего из казанской тюрьмы Пугачева, а вчерашний беглец (сегодняшний «Петр III») уже стремительно продвигался к Оренбургу. Более того, когда 21 сентября илецкий казак привез Рейнсдорпу весть о появлении «Петра III» и о переходе на его сторону казаков, это известие хочли фантазией. 22 сентября Рейнсдорп по случаю дня коронации Екатерины II устроил бал. Но во время бала пришли письменные подтверждения о продвижении Пугачева к Оренбургу. Рейнсдорп понял, что медлить нельзя. Навстречу Пугачеву направляется отряд бригадира Билова в 700 человек при 6 орудиях. 27 сентября под Татищевой крепостью пугачевцы разбили отряд Билова. Сам Билов погиб. Путь на Оренбург был открыт.

В городе лихорадочно готовились к обороне. Выделили специальные команды, укрепили вал, очищали ров, жгли мосты, кроме моста у Сакмарского городка. Гарнизон Оренбурга насчитывал 2988 человек, в том числе пехотинцев, кавалеристов, казаков, артиллеристов и саперов было 1104, остальные были «нерегулярными»: отставные солдаты, гарнизонные служители, рекруты. 4 октября в Оренбург прорвался весьма боеспособный отряд майора Наумова (около 700 человек при 3 орудиях). Продовольствия и фуража в городе было мало, губернские власти не сумели вовремя подвезти хлеб из соседних селений. Это обострило положение осажденных.

Большое беспокойство оренбургским властям причиняли пленные поляки-конфедераты. Некоторые исследователи склонны были считать их даже зачинщиками восстания Пугачева. Однако эти предположения далеки от истины. В восстании Пугачева участвовали только отдельные шляхтичи (Заболоцкий, Лунин-Барковский и др.). Конфедераты из мещан, надворных казаков и прочие, действительно, в течение всей Крестьянской войны отказывались вступать в ряды правительственных войск, действовавших против Пугачева, и нередко переходили на сторону восставших. Так, еще 28 сентября 1773 г. в Оренбурге имело место выступление польских конфедератов, которые «согласились к содействию с злодейскими шайками Пугачева». Оренбургские власти, переоценивая возможности пленных поляков и явно опасаясь их, прежде всего стремились избавиться от конфедератов. Поляков-конфедератов из числа надворных казаков, мещан и мелкой шляхты разослали из Оренбурга по крепостям и форпостам, но это не только не помешало, но помогло им перейти к пугачевцам. 22 декабря 1773 г. поляки во главе с Кульчицким, Раткевичем и Чужевским подняли восстание в Таналыкской крепости. В январе 1774 г. неоднократно переходили на сторону восставших башкир поляки из батальона, оборонявшего Кизильскую крепость. Под Оренбургом несколько поляков-конфедератов, перешедших в стан Пугачева, обслуживали орудия и стреляли по городу. Но участие поляков-конфедератов в восстании, обусловленное и ненавистью к царскому правительству, и социальной близостью к повстанцам, отнюдь не было решающим. Оно не могло оказать сколько-нибудь существенного влияния на ход восстания. Поляки, участвовавшие в восстании, по словам самих пугачевцев, «не исполняли должностей, а служили наряду с прочими казаками».

Между тем жителей Оренбурга охватывало все большее и большее волнение. Немалое «смущение» внес в их умы пугачевец сержант Иван Костицын, пробравшийся в Оренбург, чтобы склонить его жителей на сторону восставших.

Рейнсдорп, в свою очередь, послал в лагерь Пугачева А. Т. Соколова — Хлопушу. Полагая, что за обещанные свободу и деньги скитавшийся по тюрьмам и каторгам, битый плетьми и клейменный Хлопуша сделает все, Рейнсдорп дал ему указы, адресованные яицким, илецким, оренбургским казакам и самому Пугачеву, и приказал, если удастся, схватить Пугачева и доставить его в Оренбург. Но опознанный своим старым знакомым — яицким казаком Максимом Шигаевым, с которым он вместе сидел в оренбургской тюрьме, Хлопуша сам все чистосердечно рассказал и отдал Пугачеву указы Рейнсдорпа. Пугачев пожаловал его деньгами. Как «бедного» и «проворного» человека Пугачев приблизил к себе этого будущего «над заводскими крестьянами полковника».

Замысел Рейнсдорпа не удался. Пугачев с отрядом в 2460 казаков, солдат, башкир, калмыков и татар при 20 орудиях приближался к Оренбургу. Пугачев отправил Рейнсдорпу письмо, предлагая сдать город без боя, но получил отказ. 5 октября пугачевцы стояли уже у слободы Берды, в 5 верстах от Оренбурга. Началась осада города.

Современник — свидетель осады Оренбурга П. И. Рычков писал, что если бы Пугачев, «не мешкав в Татищевой и Чернореченской крепостях, прямо на Оренбург устремился, то б ему ворваться в город никаких трудностей не было, ибо городские валы и рвы в таком состоянии были, что во многих местах без всякого затруднения на лошадях верхом въезжать было можно».

Пугачев не был достаточно осведомлен о подготовленности города к обороне и действовал нерешительно. Посланные тайно Пугачевым в Оренбург разведчики поручения не выполнили: один был схвачен, а другой, после возвращения, ввел Пугачева в заблуждение, заявив ему, что город будет стойко обороняться, так как жители не хотят переходить на сторону восставших. Пытаясь избежать кровопролития, Пугачев 5 октября направил в город манифест. В ответ со стен Оренбурга грянули первые орудийные выстрелы. Пугачевцы не ответили и отошли. На следующий день отряд под командованием майора Наумова предпринял вылазку. После двухчасового боя солдаты отступили. Пугачев решил штурмовать город. В ночь с 6 на 7 октября восставшие открыли по городу сильный артиллерийский огонь, пытаясь калеными ядрами вызвать пожар. Пугачевцы подъезжали к валу и открывали частый и меткий ружейный огонь. Однако ответный артиллерийский и ружейный огонь вынудил пугачевцев отойти.

7 октября военный совет, собранный Рейнсдорпом, решил сочетать оборону с вылазками, которые должны были подорвать силы осаждающих. Со своей стороны Пугачев принимал меры к полной блокаде города. Крепости и редуты вокруг города занимались восставшими, гарнизоны их присягали «Петру III». Положение осажденных ухудшилось, что не могло не отразиться на настроении гарнизона. Среди солдат наблюдались недовольство и ропот, что заставляло Рейнсдорпа неоднократно переносить срок большой вылазки. Наконец, 12 октября отряд оренбургского гарнизона попытался прорвать кольцо осаждающих. Но пугачевцы, заранее получившие сведения о готовящейся вылазке, заняли высоты, окружавшие город, установили на них орудия и сильным артиллерийским огнем расстроили ряды отряда Наумова. Отряд вернулся в город, потеряв 150 человек убитыми, ранеными и перебежчиками. В результате Рейнсдорп окончательно перешел к обороне, ожидая помощи извне. Инициативу захватили пугачевцы. Правда, им не удалось полностью изолировать Оренбург, и осажденные посылали из города фуражиров под охраной немногочисленных разъездов. Стычки между ними и пугачевцами не прекращались. Но они не могли повлиять на ход военных действий под Оренбургом, все больше и больше принимавших характер артиллерийской дуэли.

Зима наступила рано. Морозы начались уже с середины октября. 18 октября Пугачев приказал разбить лагерь повстанцев между Бердой и Маячной горой, в 5 верстах от Оренбурга, людей разместить по домам и сараям и вырыть землянки.

Зная, что на выручку оренбургскому гарнизону идут правительственные войска, Пугачев спешил. 22 октября начался сильный артиллерийский обстрел города. Осаждавшие произвели более тысячи выстрелов. Крепость ответила интенсивным огнем. И на этот раз действия артиллерии восставших не дали должного результата: вызвать пожар в городе, который должен был послужить началом общего штурма, не удалось. Сказалось неумение повстанцев штурмовать крепости. Восставшие стремились плотнее блокировать город. Они вступают в решительные схватки с фуражирами, открывают по ним артиллерийский огонь. Интенсивно готовится штурм города: подвозятся лопаты, кирки, топоры, возводятся укрепления. Пугачев в случае успешного штурма обещает всех щедро одарить.

2 ноября начался штурм. Вел восставших на приступ Пугачев, и его храбрость служила примером для наступавших. Пугачевцы ворвались на вал. Началась рукопашная схватка. Штурм сорвала егерская команда: меткие стрелки-егеря зашли в тыл к пугачевцам и открыли убийственный огонь. Одновременно осажденные ринулись с вала в штыковую атаку. Пугачевцы отошли.

5 ноября Пугачев увел свое войско в Берду, оставив на старом месте лишь башкир и калмыков. Установилось известное затишье. Морозы крепчали. «Третий император» поселился в доме Ситникова. Караул в доме нес отряд яицких казаков, «называемых гвардией».

Во время этого относительного затишья в Берду и Оренбург пришла весть о движении отрядов правительственных войск под командованием генерала Кара и полковника Чернышева.

Получив 14 октября первые сведения о восстании на Яике, правящие круги сначала плохо представляли себе размах движения, возглавляемого Пугачевым, считая его «искрой» казацкого «бунта», «замешательством» — и не больше. Но, понимая, что искра может разжечь пламя, правительство Екатерины II старалось держать в секрете и от русских людей, и от иностранных дипломатов сам факт народного восстания. «Глупая казацкая история» (так называла восстание Пугачева императрица) выходила за рамки «оренбургских замешательств», грозя превратить юго-восточную окраину России в очаг Крестьянской войны. Вскоре по Москве пошли тревожные для дворян слухи об успехах «самозванца»; «разглашатели» распространяли «возмутительные слова» о Пугачеве на Смоленщине и под Калугой, в Воронежской провинции и Петербурге. Находившиеся в разных местах страны солдаты гвардейских и иных полков, ранее расквартированные в Петербурге и переведенные в другие районы, разглашали вести о Пугачеве. Солдаты петербургских полков, проходившие через Москву, поговаривали о «Петре Федоровиче», «настоящем государе», заявляя, что если «он сюда будет», то «они драться не станут и ружья положат».

Весть о восстании дошла до Петербурга и проникла в прессу. Правительственные круги, сначала не придававшие большого значения начавшемуся на Яике движению, потом сознательно старались преуменьшить размах движения и опасность его для дворянства. И хотя Петербург был далек от тех областей страны, где развернулось восстание Пугачева, тем не менее вельможный Петербург нервничал. По малейшему подозрению «разглашатели» попадали в Тайную экспедицию к знаменитому кнутобойцу Шешковскому, который, по выражению Екатерины II, и «возился с ними».

Английский посол Роберт Гуннинг сообщал, что в Петербурге многие арестованы за то, что пили за здоровье самозваного «Петра Федоровича» — Пугачева. Еще раньше, 23 октября, замещавший его поверенный в делах Ричард Оке писал, что восстание очень опасно для правительства. Правительство и само стало сознавать, что восстание Пугачева отнюдь не «глупый фарс», как вначале его называли в столице.

На восток стягивались войска, командование ими было поручено генерал-майору В. А. Кару, который самоуверенно считал, что восставшие «разбойники, сведав о приближении команд, не обратились бы в бег, не допустя до себя оных». Кар предполагал, что он со своим трехтысячным отрядом легко и быстро расправится с Пугачевым. 30 октября Кар прибыл в Кичуевский фельдшанец, расположенный в 432 верстах от осажденного пугачевцами Оренбурга. По мере приближения к Оренбургу Кар все отчетливее представлял себе сложившуюся обстановку. Он видел «колеблемость» не только жителей, которые целыми семьями уходили к Пугачеву, но и солдат местных команд и все больше убеждался в том, что «весь здешний край в смятении». Войска оказались очень ненадежными; калмыки, посланные ему на помощь, разбегались, волновались мещеряки, башкиры готовы были присоединиться к Пугачеву, да и татары могли перейти на сторону восставших; солдаты из числа горнозаводских команд и поселенцы из отставных солдат, а также экономические и дворцовые крестьяне были плохо обучены. Увещевательный манифест Екатерины II не оказывал на население никакого действия, так как все были убеждены в том, что «их (восставших. — В. М.) манифесты правее». Однако, несмотря на то что «люди не тверды», Кар все еще продолжал рассчитывать на легкую победу. 6 ноября его отряд дошел до деревень Мустафиной и Сарманаевой. Кар решил дождаться прибытия артиллерии и роты 2-го гренадерского полка. К Оренбургу стягивались войска бригадира Корфа, Деколонга, фон Фегезака и других с целью окружить восставших и превратить пугачевцев из осаждающих в осажденных. К Татищевой крепости двигался отряд полковника Чернышева, он стремился отрезать пугачевцам путь к отступлению. Кар плохо разбирался в обстановке и не имел сведений не только о пугачевцах, но и о правительственных войсках. Попытки послать разведчиков к пугачевцам обычно кончались тем, что последние переходили к восставшим. Но вот Кар получил сведения, что посланный Пугачевым на Урал Хлопуша. возвращается с Авзяно-Петровского завода и идет к Оренбургу с большим отрядом и орудиями. Кар решил перехватить Хлопушу, и авангард его отряда занял деревню Юзеевку, в 92 верстах от Оренбурга.

В отличие от генерал-майора Кара, Пугачев располагал хорошей информацией. Он знал и о выступлении Кара, и о состоянии и передвижении его войск. Добровольных информаторов у него было много. «Незнаемо откудово приезжий мужик» сообщил войсковому атаману А. А. Овчинникову, что «к Сакмаре идет генерал Кар с командою». На вопрос, «велика пи команда», он ответил, что и не велика, и не мала. Овчинников немедленно сообщил об этом Пугачеву. Навстречу Кару Пугачев выслал разведывательный отряд под командованием казака Я. Пономарева. Определив численность правительственных войск, Пономарев попросил подкрепление. Навстречу Кару двинулся отряд в 500 человек под командованием Овчинникова и Зарубина-Чики. Отряд имел 4 пушки и 2 единорога. По дороге к отряду присоединились башкиры под командованием Идора Баймекова и горнозаводские рабочие из отряда Хлопуши. Вскоре повстанцы заняли Биккулову, а оттуда двинулись к Юзеевке. Здесь авангард Кара был неожиданно атакован отрядом Зарубина-Чики. В бою на сторону пугачевцев перешло много татар. Но Зарубин-Чика все же отошел, и 8 ноября в Юзеевку вошел отряд Кара. Вскоре Кар получил известие, что к нему должна присоединиться рота 2-го гренадерского полка. Но об этом узнал и Овчинников. Ночью пугачевцы окружили роту гренадер, спавших в санях. Восставшие склонили их перейти на свою сторону. Перешли на сторону Пугачева и два офицера, в том числе поручик М. А. Шванович, игравший впоследствии видную роль и выступивший в роли атамана и переводчика. Гренадер привели к Пугачеву в Берду, и здесь они принесли ему присягу. Два гренадера даже «признали» в Пугачеве «императора Петра Федоровича», что было для него очень важно, так как «мужики верят более солдатам, чем казакам».

Ночью, услышав ружейные выстрелы у себя в тылу и опасаясь быть отрезанным от Казани, Кар приказал войску утром 9 ноября покинуть Юзеевку, и идти на соединение с ротой гренадер. Генерал не знал, что гренадеры уже потеряны для него. По выходе в поле он был окружен восставшими в количестве до 1 тыс. человек при 9 орудиях и атакован. Пугачевцы под командованием Овчинникова и Зарубина-Чики действовали стремительно и умело. Их артиллерия превосходила артиллерию Кара и подавила ее метким огнем. Иван Шишка, канонир из горнозаводских рабочих, вывел из строя единственный единорог Кара. Энергичные атаки пугачевской конницы, артиллерийский огонь, переход на сторону восставших экономических и дворцовых крестьян, угрозы солдат, что и они бросят ружья, сделали свое дело. Отряд Кара был разбит и отступил. Восемь часов пугачевцы преследовали его и не добили только потому, что, по словам Овчинникова, «не достало у нас картузов» (зарядов). Кар понимал, что ему нужны подкрепления, и не в виде команд, а целых полков. Понял он и основную причину своих неудач, которую усматривал в том, что «люди не тверды». 10 ноября Кар отправил курьера к полковнику Чернышеву, но тот был перехвачен пугачевцами. О движении Чернышева к Оренбургу, кроме того, сообщил Пугачеву один казак. 13 ноября у самого города отряд Чернышева был окружен повстанцами под командованием самого Пугачева. Ставропольские крещеные православные калмыки и казаки сразу же перешли на сторону восставших, а через четверть часа их примеру последовали и солдаты. Чернышев пытался скрыться в одежде простого возчика, но был опознан и повешен вместе с другими офицерами.

Видя, что весь край в «генеральном колебании», Кар передал командование, а сам, сославшись на болезнь, уехал в Казань, а затем в Москву, чем вызвал страшное смятение и переполох среди дворян.

Правительство уже не могло скрывать всей серьезности событий на востоке страны. Так закончилась полным провалом первая попытка правительства одним концентрированным ударом разгромить Пугачева. Кар не оправдал доверия правительства и дворянства и не только не «изловил» Пугачева, но сам бежал от него.

29 ноября командование войсками, действовавшими против Пугачева, Екатерина II возложила на искусного дипломата и энергичного генерала, проявившего себя «с самой лучшей стороны» при подавлении волнений заводских крестьян, А. И. Бибикова.

Бибиков был облечен неограниченной властью. В его ведение поступала особая Секретная комиссия. В середине января в распоряжении Бибикова было: около 3 тыс. солдат и офицеров при 16 орудиях; отряд Фреймана, насчитывавший 1754 человека при 11 орудиях; отряд Деколонга, состоявший из двух полевых легких команд, трех гарнизонных, одной губернской роты и 150 казаков; 500 донских казаков под командованием Грекова; Казанское, Сибирское, Пензенское и другие дворянские ополчения и местные гарнизоны.

Правительство готовило решительное наступление.

Из Петербурга в Оренбург были направлены яицкие казаки Петр Герасимов и Афанасий Перфильев с целью уговорить казаков схватить или убить Пугачева. Но Перфильев перешел на сторону Пугачева, стал активным участником Крестьянской войны, сотником яицкого казачьего войска, пугачевским полковником и генерал-аншефом, одним из его ближайших сподвижников, который «у самозванца в полной власти был», и пошел на плаху вместе с Пугачевым.

В бессильной злобе Екатерина II приказала расправиться с семьей Пугачева. Жена и дети Пугачева, сын Трофим и дочери Аграфена и Христина, бедствовавшие и бродившие «между двор», были арестованы и отправлены в тюрьму в Казань. Дом Пугачева, купленный одним казаком и свезенный в другую станицу, перевезли на старое место в Зимовейскую станицу, сожгли вместе с плетнем и садом и развеяли пепел по ветру. Место, где стоял дом Пугачева, окопали рвом «для оставления на вечные времена без поселения». Конечно, семья Пугачева не представляла для властей никакой угрозы. Бибиков понимал, что «не Пугачев важен», важно «всеобщее негодование». А «всеобщее негодование» росло, и Крестьянская война охватывала все новые и новые районы.

Получив известие о разгроме войска Кара и Чернышева, Рейнсдорп одновременно узнал о продвижении к Оренбургу корпуса бригадира Корфа. Но об этом марше узнал и Пугачев. Рейнсдорп, беспокоясь, чтобы Корфа не постигла участь Чернышева, выслал на помощь ему отряд. Пугачев, в свою очередь, послал для разведывания численности отряда Корфа Зарубина-Чику с пятью казаками. Но весть о появлении Корфа пришла в Берду с опозданием. «Пооплошал» и сам Пугачев, дав приказ своим людям обедать. Когда спохватились, было уже поздно: отряд Корфа под прикрытием полевой гарнизонной команды, отстреливаясь от разрозненных групп пугачевцев, входил в город.

На следующий же день, 14 ноября, Рейнсдорп предпринял вылазку отрядом в 2500 человек при 22 орудиях. Он пытался захватить Берду, прорвать блокаду Оренбурга и разгромить войска восставших.

Утром 14 ноября войска под командованием генерал-майора Валленштерна вышли из города, но сразу же натолкнулись на отборные отряды пугачевцев из казаков, заводских работных людей и башкир. 40 пугачевских пушек открыли огонь по правому флангу противника. Валленштерн приказал отступить. На помощь отряду Валленштерна Рейнсдорп бросил казаков во главе со старшиной Бородиным. Замелькали копья. Началась рукопашная. Потеряв много убитыми и ранеными, Валленштерн вернулся в город. Успешное отражение всех трех вылазок окрылило восставших. 17 ноября Пугачев направил Рейнсдорпу указ с требованием сдать город. Одновременно Пугачев решил во избежание потерь больше штурмов не предпринимать, а голодной блокадой добиться успеха. Пугачевцы повели еще более решительную борьбу с фуражирами и отрядами, высылаемыми из Оренбурга. Кроме того, зная, что могут подойти правительственные войска, Пугачев приказывает укреплять подступы к городу. Прежде всего Пугачев и его Государственная военная коллегия решили овладеть Ильинской и Верхне-Озерной крепостями и тем самым отрезать Оренбург от Сибири. Кроме того, Пугачев рассчитывал на пушки, порох, ружья, ядра, продовольствие и деньги, хранившиеся в этих крепостях.

18 ноября для овладения Ильинской крепостью направляется отряд илецких казаков, заводских работных людей под командованием Хлопуши, по пути к ним присоединяются ногайские татары и башкиры. 20 ноября с ходу они овладевают Ильинской крепостью. 23 ноября восставшие подошли к Верхне-Озерной, обороняемой отрядами правительственных войск под командованием полковника Демарина, но штурм сорвался. Хлопуша сообщил о неудаче в Берду. Пугачев с отрядом поспешил к Верхне-Озерной. 26 ноября состоялся штурм. Но и на этот раз пугачевцев постигла неудача. Пришлось отступить. В это время Пугачев получает известие о движении правительственных войск. Пугачев идет им навстречу, но батальон под командованием секунд-майора Заева уже вступил в Ильинскую крепость. 29 ноября Пугачев вновь овладел крепостью. Батальон Заева потерял 200 человек убитыми, погиб и сам Заев, а остальных солдат постригли по-казацки и увели в Берду.

Победы пугачевцев имели огромное значение. Весть о разгроме Билова, Кара, Чернышева, Заева, осаде Оренбурга набатным звоном прокатилась по Прикамью, Башкирии, Уралу, Западной Сибири.

Воспользовавшись прекращением активных боевых действий под Оренбургом, Пугачев решил овладеть Яицким городком, за стенами крепости которого отсиживался полковник Симонов.

В сентябре 1773 г. Пугачеву не удалось с ходу овладеть Яицким городком, и он двинулся вверх по Яику к Оренбургу. Но яицкие казаки не могли смириться с тем, что в центре их земли, в Яицком городке, засел ненавистный им комендант полковник Симонов — олицетворение того гнета и тяжкой службы, который несли на Яик царские власти. Пугачев должен был пойти навстречу желаниям яицких казаков и овладеть Яицким городком — важным опорным пунктом Нижнеяицкой укрепленной линии, протянувшейся более чем на 500 верст на север от Гурьева, расположенного на берегу Каспийского моря. Пока Пугачев вел осаду Оренбурга, Симонов деятельно готовился к обороне. Подновили обветшалые укрепления Яицкого городка, построили окруженный валом и рвом ретраншемент, в церкви устроили склад пороха и снарядов, на особые помосты, сооруженные на колокольне, поставили две трехфунтовые пушки. В конце декабря 1773 г. на Яицкий городок из-под Оренбурга, присоединяя к себе по пути казаков и гарнизонных солдат, двинулся отряд, который вел казак Михаил Толкачев. Узнав о движении пугачевцев вниз по Яику, к ним перешли казахи. Поговаривали о скором присоединении отряда восставших башкир.

В ночь на 30 декабря произошло первое столкновение между казаками Толкачева и отрядом старшины Н. Мостовщикова, высланным Симоновым навстречу пугачевцам. Казаки перешли на сторону восставших, и только 4 человека во главе с Мостовщиковым вернулись в крепость. Симонов приказал ударить в набат, но казаки не вышли из своих домов. Симонов должен был рассчитывать только на гарнизон крепости. Рано утром 30 декабря повстанцы появились на виду у города. Их радушно встретили казаки. Яицкий городок был занят за четверть часа. Однако, несмотря на меткий огонь казаков, штурм городской крепости не увенчался успехом. Пришлось перейти к осаде. Осаждающие возводили баррикады и завалы, пристраивали к избам вторые стены, непрерывно обстреливали крепость, держа ее все время под ударом, но не хватало артиллерии. Осада затягивалась. В Яицком городке была создана особая канцелярия восставших во главе с Иваном Харчевым и Андреем Кожевниковым. Пугачев прислал на помощь Толкачеву отряд А. А. Овчинникова с тремя пушками и единорогом, а 7 января 1774 г. сам прибыл в Яицкий городок. Понимая, что артиллерии мало, Пугачев отдает приказ сделать подкоп, чтобы подложить мину. Руководили работой Я. Кубарь и М. Ситников. 20 января рано утром произвели взрыв, но он оказался неудачным: только в одном месте осел вал и засыпало ров. Отсюда и ринулись на штурм. Осажденные яростно сопротивлялись. Ядра, картечь, пули, горящая смола вынудили пугачевцев отступить. Девятичасовой штурм не увенчался успехом. Повстанцы потеряли убитыми 400 человек. Пугачев собрал казачий круг, на котором избрали атаманом Н. Каргина, а сотниками — А. Перфильева и Н. Фофанова. Осаждающие стали рыть второй подкоп, под колокольню.

Между тем 26 января Овчинников вступил в Гурьев-городок. Он назначил атаманом Е. Струняшева. Прихватив пушки, ядра и порох, он со своим отрядом, в который влилось много гурьевских казаков, через несколько дней явился в Яицкий городок.

Пугачев отправился на несколько дней в Берду. В это время яицкие казаки, стремившиеся упрочить свое положение в настоящем и будущем, настоятельно уговаривали Пугачева жениться. Теперь «Петр Федорович» должен был стать не только их «казацким царем», но и породниться с яицкими казаками. «Ты как женишься, так войско яицкое все к тебе прилежно будет», — уговаривали они его. Выбор пал на молодую казачку Устинью Петровну Кузнецову. Свадьбу сыграли быстро. Молодые отправились на парадный обед в дом Толкачевых, где присутствующие поздравили «благоверную императрицу». Женитьбу Пугачева на Устинье Кузнецовой многие не одобряли. Осуждали Пугачева — «Петра Федоровича» — за женитьбу при «живой» жене, кроме того, сомневались, чтобы подлинный император женился на простой казачке.

17 февраля Пугачев собрал круг, на котором приняли решение произвести на следующий день второй взрыв и броситься на штурм Яицкой крепости. Но Симонова предупредили о готовящемся взрыве. Он приказал вынести порох из колокольни, разобрать кирпичный пол, прорыть бороздку. Все эти меры должны были ослабить силу взрыва. Так и произошло. Колокольня тихо осела. Штурм не состоялся. Получив сведения о движении правительственных войск к Оренбургу, 19 февраля Пугачев уехал из Яицкого городка. «Всеавгустейшая, державнейшая великая государыня императрица Устинья Петровна», сомневавшаяся в императорском происхождении своего супруга, осталась поджидать мужа в доме старшины Андрея Бородина.

Осада крепости продолжалась. Восставшие под руководством атамана Каргина выстройли новую батарею, вели земляные работы, окружая крепость окопами и завалами. Положение осажденных становилось крайне тяжелым: не было пищи, дров, свирепствовали болезни. Казаки составили письмо с предложением о сдаче и привязали его к бумажному змею и пустили в крепость. Но Симонов держался упорно. 13 марта солдаты последний раз получили еду. Пугачевцы готовились к новому штурму…

Поражение под Татищевой и снятие осады Оренбурга резко изменили обстановку. На помощь Симонову спешил генерал Мансуров. 15 апреля он разбил вышедший ему навстречу отряд Овчинникова и Перфильева. 16 апреля правительственные войска вступили в Яицкий городок.

В то время, когда велась осада Яицкого городка, продолжалась и осада Оренбурга. Положение осажденных становилось все более и более тяжелым. Приход в Оренбург корпуса бригадира Корфа усилил гарнизон, который достиг теперь 6095 человек, но скудные запасы продовольствия стали таять быстрее. С декабря, опасаясь волнений в городе, хлеб выдавали не только солдатам, но и населению. Казакам, солдатам и рекрутам, а затем чиновникам и разного рода служителям увеличили денежное жалованье, выдали мясо. Но голод усиливался. Конину ели все. Недовольство жителей и гарнизона росло. Росло и дезертирство, особенно во время вылазок за фуражом. Воспользовавшись отъездом Пугачева в Яицкий городок и ослаблением лагеря пугачевцев в Берде, откуда многие ушли к Яицкому городку, захватив боеприпасы, Рейнсдорп готовит вылазку. 13 января рано утром три колонны войск — 12 тыс. человек при 26 орудиях — вышли из Оренбурга. Их вели Валленштерн, Корф и Наумов. Кроме того, в Оренбурге поставили под ружье всех на это способных мужчин. Из безлошадных казаков, калмыков и разночинцев сколотили отряд в 400 человек под командованием атамана Могутова для обеспечения тыла всех трех колонн. Начался бой. Наумов пробился вперед, но повстанцы, установив орудия на высотах, открыли сильный огонь и бросились навстречу противнику. Валленштерн и Корф, боясь быть отрезанными от Оренбурга, приказали повернуть. Отход войск расстроил боевой порядок и превратился в паническое бегство. Гарнизон понес значительные потери. 271 человек были убиты и пленены, 123 человека ранены. Восставшие захватили 13 орудий.

Голод в осажденном городе принимал угрожающие размеры. Цены на продукты росли катастрофически быстро. В пищу пошли кожа, кора. Оренбургские власти принимали решительные меры. С середины февраля Рейнсдорп разрешил тем, кто не участвовал в обороне Оренбурга, покинуть город, но только без денег, имущества и провианта. Из города стали уходить татары, башкиры, мещеряки, калмыки, семьи казаков из Чернореченской крепости и Берды. В результате власти Оренбурга смогли удержать в повиновении его гарнизон и жителей.

Для укрепления своих позиций Пугачев отправил Хлопушу занять крепость Илецкую Защиту. 16 февраля Хлопуша с отрядом в 400 человек при 2 пушках почти без сопротивления овладел Илецкой Защитой, где присоединил к себе сакмарских казаков и каторжников, работавших на соляных копях. Трофеями Хлопуши стали порох и пушки.

Пугачев считал, что Оренбург доживает последние дни, и на 27 или 28 февраля был назначен штурм города, но штурм не состоялся. Пугачев искренне переживал несчастье горожан и говорил: «Жаль мне очень бедного простого народа, он голод великий терпит и напрасно страдает». Жалея оренбуржцев и не желая проливать кровь, Пугачев еще раз 23 февраля обратился с письмом к Рейнсдорпу, именуя его «бестией» и «мошенником», «сатаниным внуком» и «дьявольским сыном» и угрожая, в случае если он не сдаст город, повесить на мочальной веревке.

Но к Оренбургу уже двигались правительственные войска. Пугачев выступил им навстречу.

Глава 3

Крестьянская война охватывает огромную территорию

Как брошенный в воду камень вызывает концентрические круги расходящихся волн, так и действия Главной армии Пугачева, осаждавшей Оренбург, обусловливали распространение восстания на север и юг, на запад и восток от эпицентра Крестььянской войны, заливавшей неудержимым валом Поволжье и Прикамье, Урал и Западную Сибирь.

Восстание, поднятое Пугачевым, всколыхнуло и степи Казахстана: кочевья казахов начинались совсем недалеко от Усихи и хутора Толкачевых, от Талового Умета и Яицкого городка. До нас дошли известия о том, что еще до начала восстания Пугачев побывал у хана казахского Младшего Жуза Нуралы и вел с ним какие-то переговоры. Уже 18 сентября Пугачев в манифесте, обращенном к казахам, жаловал их «землею, водою и травами», обещал им волю и ждал от них присылки «двухсот человек военных людей». Нуралы колебался, но брат его Дусалы-султан прислал к Пугачеву отряд джигитов во главе со своим сыном Сайдалы-султаном, принявшим участие в действиях восставших против правительственных войск. Между тем казахи начали набеги на окраинные форпосты с целью захвата пленных и угона скота. Опасаясь роста социального брожения среди казахов, Нуралы, а за ним и другие ханы стали откочевывать в глубь степей, подальше от районов Крестьянской войны. Но и эти меры не помогли. Нуралы жаловался, что подданные его не слушают, «а причиною тово злодей, именующий себя императором Петром III».

Самое активное участие принимали в Крестьянской войне башкиры. На исходе сентября Пугачев в своем манифесте пожаловал их «всем тем, что вы от единаво бога просите». В первые же дни осады Оренбурга к Пугачеву пришли многочисленные башкирские отряды, в том числе отряд Кинзи Арсланова. Верный соратник Пугачева возглавил башкир, входивших в состав пугачевского войска, осаждавшего Оренбург. В начале ноября у деревни Юзеевки на сторону восставших перешел большой отряд под предводительством Салавата Юлаева.

Поднялся трудовой люд всех четырех дорог Башкирии: Казанской, Сибирской, Ногайской, Осинской. Восстали мищари (мещеряки), татары и др. Восстание поддерживали целые волости, нередко во главе со старшинами, которые, выступив против царских властей и заводчиков, думали таким образом вернуть себе захваченные ими земли. Если старшины не примыкали к восстанию, рядовые жители деревень и волостей действовали самостоятельно. К середине ноября под Оренбургом насчитывалось более 5 тыс. повстанцев-башкир под руководством Кинзи Арсланова. Тогда же в Берду прибыл мещерский сотник Канзафар Усаев, деятельный предводитель, умевший «по-татарски и по-русски грамоте читать и писать». В ставку Пугачева явился и сотник Качкин Самаров. Получив приказы от Пугачева и Кинзи Арсланова, они направились в Башкирию, где успешно действовал самый молодой полковник повстанческого войска двадцатилетний Салават Юлаев.

Однако часть старшин осталась верной правительственному лагерю. Разжигалась и национальная вражда. Нередко русские, башкирские и мещерские отряды армии Пугачева действовали разрозненно. Пугачев направил в Башкирию яицкого казака Ивана Никифоровича Зарубина-Чику. Берда находилась далеко от Уфы, и нужен был новый центр восстания. Участник восстания яицкого казачества 1772 г., стойкий, энергичный, умный, он должен был взять в свои руки руководство восстанием в Башкирии. Зарубин-Чика сделал своей ставкой деревню Чесноковку под Уфой, куда еще в ноябре подошел отряд башкир, татар и марийцев. Здесь он развернул энергичную деятельность и вскоре фактически стал руководителем Крестьянской войны в Приуралье, на Урале и в Западной Сибири, а Чесноковка превратилась во вторую Берду со своим штабом, выпускавшим приказы и наставления, снабженные печатями «графа Чернышева», как именовал себя Зарубин-Чика. Всюду устанавливалась новая власть, избирались атаманы и есаулы. Они должны были выполнять приказы Пугачева и Зарубина-Чики, пополнять ряды повстанцев, ведать казной, творить суд и т. д. Во всем чувствовалась твердая рука «графа Чернышева».

К Чесноковке сходились башкиры, мищари, татары, чуваши, удмурты, русские дворцовые, помещичьи и экономические крестьяне, работные люди уральских заводов, табынские и нагайбакские казаки, беглые солдаты. Численность войск восставших под Уфой доходила до 12 тыс. человек. Зарубин не раз обращался к властям Уфы с предложением сдать город. Получив отказ, 23 декабря 1773 г. и 25 января 1774 г. повстанцы пытались штурмом овладеть Уфой, но неудачно.

Жители Уфы, испытывая острую нужду в хлебе, соли, топливе, в результате вылазок войска гарнизона добывали необходимое, так как полной изоляции города не было, хотя кольцо осады стягивалось все туже.

На огромной территории, охваченной Крестьянской войной, Зарубин-Чика организовывал органы власти восставших, посылал своих атаманов в разные края, к нему присоединялись все новые отряды, приходившие из разных мест и земель. В Чесноковку приходили работные люди Боткинского и Рождественского заводов, из-под Казани, Перми и Западной Сибири. Отряды Салавата Юлаева, мищарского старшины Канзафара Усаева, Батыркая Иткинова стали действовать по его непосредственным распоряжениям. Назначив табынского казака Ивана Степановича Кузнецова «главным российского и азиатского войска предводителем», Зарубин-Чика направил его в район Красноуфимска, подчинив ему все русские и башкирские отряды. Иван Никифорович Грязнов, «Главной армии полковник», получил приказ идти в Исетскую провинцию. Казак Торнов (Персиянинов) возглавил силы восставших, действовавших в районе Нагайбакской крепости.

Зарубин-Чика умело ликвидировал трения между отдельными отрядами восставших, укреплял их органы власти, стремился добиться единства действий отрядов, боролся с недисциплинированностью, держал крепкую связь с Бердой. Грабежи трудового люда, притеснения и распри карались. Красноуфимский есаул Матвей Чигвинцев получил приказ, чтобы «обывателям никаких обид, притеснений… грабительства чинено не было».

Трудно переоценить значение участия различных групп работных людей, в первую очередь Урала, в Крестьянской войне. Уже 12 октября 1773 г. поднялись работные люди Воскресенского завода на Южном Урале. Заводские крестьяне и работные люди восставали порой задолго до того, как у них появлялись манифесты Пугачева, обещавшие им волю. Работные люди и заводские крестьяне выбирали из своей среды атаманов, есаулов, урядников и прочих «выборных». На заводах функционировали станичные избы, сносившиеся с другими заводами, ведавшие казной и продовольствием, снабжавшие всем необходимым войска пугачевских полковников, собиравшие и вооружавшие отряды, направлявшиеся либо в Берду к самому Пугачеву, либо под Уфу в Чесноковку к Зарубину-Чике, либо под Челябинск к Грязнову.

Иван Никифорович Грязнов был направлен Военной коллегией Пугачева в Челябинск. Грязнов укрепил дисциплину в отрядах повстанцев, к ним присоединились сотни работных людей Саткинского и Златоустовского заводов. Восстание охватило всю Исетскую провинцию. Отряды крестьян и работных людей, созданные властями для борьбы с восставшими, переходили на их сторону. К Грязнову, шедшему на Челябинск, присоединились башкиры. 5 января 1774 г. Грязнов занял Чебаркульскую крепость. В тот же день вспыхнуло восстание в Челябинске — главном городе Исетской провинции, центре Зауралья. В город удалось проникнуть посланцам Грязнова. Здесь они нашли благодатную почву — казаки, горожане и согнанные в город крестьяне ждали появления «третьего императора». Возглавили восстание в Челябинске атаман Уржумцев и хорунжий Невзоров. Им удалось схватить воеводу, разгромить дома чиновников, но под угрозой пушек восставшие были вынуждены покинуть город. Началась осада Челябинска. Из своего стана Грязнов посылал «увещевания», адресуясь то к властям, то к горожанам. В них излагались стремление восставших и содержался призыв прекратить междоусобия. 8 января пугачевцы пошли на штурм Челябинска. Потерпев неудачу, 10 января Грязнов снял осаду. В Челябинск вошли правительственные войска.

Обстановка в Исетской провинции продолжала тревожить власти: восставшие осадили Далматов монастырь и Шадринск, заняли Миасскую и Бродокалмыцкую крепости, действовали по всей территории Исетского, Окуневского и Куртымышского уездов. 8 марта восставшие заняли Челябинск.

Самое активное участие в Крестьянской войне приняли крестьяне и работные люди Южного Урала — Воскресенского, Богоявленского, Архангельского, Преображенского, Вознесенского и других заводов. Хлопуша поднял восстание на Авзяно-Петровских заводах. Заводские отряды нередко были весьма многочисленными. Обслуживавшие заводы работные люди, особенно заводские крестьяне и наемные, покидали заводы и расходились по домам, выступая в роли зачинателей восстания в своих краях. Наоборот, переселенные на завод приписные и крепостные крестьяне, а нередко мастеровые были самыми активными участниками восстания на заводах, где они жили и трудились. Среди них особенно выделяются Григорий Туманов, Дорофей Загуменнов, Иван и Яков Рыловы, Нефед Голдобин, Василий Баженов, Павел Колесников и Терентий Жаринов. Всех «заводских жителей» манили призывы Пугачева, обещавшие им самое дорогое и заветное — волю и все «крестьянские выгоды». Слабым местом в действиях восставших крестьян и работных людей явилось отсутствие постоянной связи между отдельными заводами, а также между заводами и центрами Крестьянской войны — Бердой, Чесноковкой и Челябинском.

В начале октября весть о восстании дошла и до Среднего Урала. Власти Екатеринбурга, центра Уральского горного ведомства, пытались организовать оборону, но уже в январе 1774 г. на западе края действовали отряды восставших под руководством И. Н. Белобородова и Канзафара Усаева. Повстанцы занимают Суксунский, Бисертский, Ревдинский заводы и Ачитскую крепость. Призывы Пугачева делали свое дело. Заводские крестьяне «всем миром» переходили на сторону восставших. Уничтожались конторские книги и бумаги, конфисковывались деньги и хозяйственное имущество, выбирались «править заводами» новые власти, заводские крестьяне и работные люди вливались в войско Пугачева. На Кыштымском и Каслинском заводах также появились манифесты повстанцев, а 3 января сюда пришел отряд восставших со Златоустовского завода (Косотурского). Заводы поднялись. Восставшие избрали правителями завода Ивана Селезнева и Андрея Наседкина. Вскоре набранный из добровольцев обоих заводов отряд в 400 человек действовал под Челябинском.

Повстанцы подошли к Екатеринбургу. Заводчики, чиновники и духовенство, опасаясь расправы, спасались бегством. Полковник В. Бибиков готовился к эвакуации и составил «Обращение» к жителям города, мотивируя свой предполагаемый уход из города их «неверностью».

Но восставшие не решились на штурм Екатеринбурга, обошли город и двинулись на северо-запад, к Шайтанским и Билимбаевским заводам, вскоре занятым отрядом Белобородова. После нескольких приступов 11 февраля отряд Белобородова штурмом овладел Уткинским заводом. К этому времени восстание охватило 20 заводов Екатеринбургского горного ведомства, а отдельные отряды пугачевцев появились в пяти верстах от Екатеринбурга. Больших успехов добились отряды Оски Оскина, Семена Варенцова (Верхоланцева) и Егавара Азбаева, возглавивших русскую, башкирскую и марийскую сотни. У Белобородова сложился свой штаб: Максим Негодяев, Герасим Степанов, Петр Гусев, Измаил Иманов, Сергей Швецов. Штаб составлял и рассылал наставления, указы, ордера и т. п., подписанные Белобородовым, руководил действиями отдельных отрядов. В конце января Белобородов направил своих гонцов в Берду под Оренбург к Пугачеву. Они привезли весть о том, что «подлинно государь» назначил Белобородова своим атаманом.

И. Н. Белобородов обладал исключительными организаторскими способностями. Из нестройной толпы кое-как вооруженных людей он создал отряды, своей дисциплиной и «воинским порядком» мало чем уступавшие регулярным войскам.

Но силы все же были неравными. С середины февраля правительственные войска под командованием секунд-майора Гагрина и Фишера переходят в наступление. Ожесточенные бои развернулись за Уткинский и Каменский заводы и Багарякскую слободу. 12 марта Белобородов вынужден был отступить от Каслинского завода и уйти на Саткинский завод.

Слухи о восстании, о людях, боровшихся за волю, быстро дошли и до далекого от Яика Пермского края и до Сибири. Всюду (под Кунгуром, на Тулве, у Красноуфимска) поднимались работные люди, заводские, дворцовые и экономические крестьяне, пахотные солдаты, казаки, татары, башкиры. Центром движения в декабре 1773 г. становится Осинская волость. За Осинской поднялись Сарапулская и Сивинская волости, Рождественский и Аннинский заводы. В Осу вступили пугачевские полковники Батыркай Иткинов и Абдей Абдулов. Осинская земская изба восставших развернула кипучую деятельность. Она ведала продажей вина и соли, доходами «государя», приводила к присяге ему, судила, рапортовала в Главную армию, поставляла в войска провиант и фураж, создавала вооруженные отряды, выдавала удостоверения («билеты»), контролировала дорогу на Казань, оберегала свою волость от правительственных войск, опираясь на местные повстанческие отряды, помогала и наставляла другие «мирские избы» Кунгурского уезда, охраняла крестьянскую собственность и т. д.

В конце декабря отряд в тысячу человек из русских мастеровых и работных людей с Юговского, Иргинского, Ашанского и других заводов, приписных крестьян, башкир, татар во главе с Батыркаем Иткиновым подошел к Кунгуру. Оплотом «походного войска», стоявшего под Кунгуром, стал Юговский завод. Возглавил отряд Гаврила Ситников. Как и на Южном Урале, работные люди изготовляли ядра и картечь, ковали копья и сабли, делали рогатины. Всюду на заводах набирали в «казаки», в повстанческое войско. Как правило, работные люди неохотно уходили с заводов, считая, что заводы прекратили работу только «по указу».

Батыркай Иткинов обратился к кунгурцам с манифестом, обещая землю и волю, и вступил в переговоры с властями о сдаче города. Когда увещевания не помогли, 2, 5 и 9 января последовали один за другим приступы. Овладеть городом не удалось, вскоре отряды Иткинова и Абдулова ушли. Начались репрессии.

К середине января в Кунгурском уезде действовали отряды Канзафара Усаева, Ивана Васева, Ивана Наумовича Белобородова и Салавата Юлаева. Последний занял Красноуфимск и под Кунгуром присоединился к Усаеву и Васеву. Салават Юлаев действовал очень энергично, старался снабдить повстанцев оружием, подавлял сопротивление казачьей старшины, налаживал связь с Пугачевым.

19 января в село Троицкое под Кунгуром вошел со своим отрядом следовавший от Зарубина-Чики «главный российского и азиатского войска» предводитель табынский казак Иван Степанович Кузнецов. Кузнецов пытался объединить действовавшие в этом уезде отряды повстанцев. Ему энергично помогал Гаврила Ситников. К 23 января войско Кузнецова под Кунгуром насчитывало 3400 человек. В ночь на 23 января Кузнецов и Салават Юлаев пытались взять город штурмом, но боеприпасов было мало (под конец боя стреляли из пушек… палками). Гарнизон Кунгура под командованием Гагрина ожесточенно сопротивлялся. Штурм успеха не имел. Вскоре Кузнецов уехал в Чесноковку, а раненый Салават Юлаев — в Башкирию. Через несколько дней Гагрин разбил повстанцев под селом Орда.

В Сибири «разгласителями» о событиях на Яике выступили яицкие казаки, сосланные сюда за участие в восстании 1772 г. Первым поднялось население Исетской провинции. В январе и феврале 1774 г. восстали Ялуторовский и Краснослободский дистрикты, Тюменский, Туринский и Верхотурский уезды. Во главе движения стояли местные крестьяне А. Тюленев, Я. Кудрявцев, С. Новгородов, Ф. Завьялов. Они установили связь с Пугачевым, Зарубиным-Чикой и Грязновым. В феврале Грязнов прислал на помощь восставшим отряд русских, башкир, татар и мещеряков во главе с Иликаевым, который занял Утецкую и Иковскую слободы под Кунгуром. Поднялись и другие селения. Особенно активно действовали жители Багарякской и Заиковской слобод, повстанческие отряды Паклина, Оконишникова, Мурзина, Таскаева, Сергеева и др. Восставшие овладели Курганом, но в ожесточенных многодневных боях у Иковской слободы потерпели поражение. Отряд Иликаева ушел. Новгородов и многие другие руководители отрядов повстанцев были схвачены.

В середине октября весть о борьбе за волю дошла до Казанской губернии. Манифесты Пугачева распространялись на сходах, базарах, в трактирах, церквах. В ноябре в губернии все чаще и чаще стали появляться пугачевские отряды. Крестьяне толпами уходили к Пугачеву в Берду и в Чесноковку к Зарубину-Чике. Всюду действовали отряды восставших крестьян и заводских людей: русских, татар, удмуртов. В начале декабря в Казанском крае и междуречье Камы и Вятки появились местные повстанческие отряды. Немаловажную роль сыграли приписные крестьяне и работные люди, которые вернулись с заводов в свои села и деревни (они были лучшими агитаторами, действовавшими в пользу повстанцев). Восстание охватило Мамадышский, Сарапулский, Чистопольский и большую часть Казанского уезда.

Наиболее крупным из местных отрядов был отряд приписного к Казанскому адмиралтейству татарина Мясогута Гумерова. За три недели отряд вырос с 30 до 3 тыс. человек и даже смог по приказу Пугачева выделить часть своих сил для похода на Мензелинск и Елабугу. В окруженной лесом деревне Камышлы Гумеров создал укрепленный лагерь, откуда думал двинуться на Казань. Однако, когда восставших крестьян оторвали от своих сел и деревень и отправили под Мензелинск, они стали разбегаться, уходить домой. Сказывалась локальность крестьянского восстания — характерная черта всех крестьянских выступлений. В Казанском крае действовал еще один крупный отряд в 1700 человек, состоявший главным образом из крестьян, приписанных к Ижевскому заводу. Возглавил его Андрей Носков. 1 января Носков занял Ижевский завод. 6 января восстал Боткинский завод, вскоре занятый отрядом Носкова и Федора Калабина. Как и в других местах, работные люди и приписные крестьяне присягали «Петру Федоровичу», слушали его манифесты, жгли конторские книги, избирали из своей среды атаманов и есаулов, создавали свое повстанческое управление.

Отряды восставших действовали и в Елабуге — Кузьмы Ишменева, и в Мамадышском уезде — Абзелима Сулейманова, и в Казанском — солдата Андрея Сомова и удмурта Ильи Богданова и др.

Хотя в Нижегородской губернии к началу восстания Пугачева «беспорядков никаких не было замечено», но слухи о «государе Петре III», о его обещаниях и действиях восставших, распространявшиеся посланцами Пугачева или крестьянами, участвовавшими в восстании и вернувшимися в свои края, подняли крестьянство и этой губернии. Крестьяне отказывались нести повинности, громили барские имения.

Из Пензенско-Воронежского края к Пугачеву потянулись ходоки, но пробиться в оренбургские степи было нелегко. В марте под влиянием слухов, что «царь Петр Федорович» «у помещиков крестьян отнимает и дает волю», вспыхнуло восстание крестьян села Кавресс Арзамасского уезда, во главе которого стояли крестьяне Макар и Аврам Алексеевы и Никита Ефимов. В Шацком уезде крестьяне запахивали помещичьи земли, рубили заповедные леса, заявляя: «Все теперь наше, царь жалует нам всю землю». Повсюду говорили, что «государь Петр Федорович… крестьян хочет от бояр отобрать».

«Приклонилось» к Пугачеву и трудовое население Нижнего Поволжья и Заволжья. В октябре — ноябре 1773 г. в Петербург сообщали, что в районе Самары и Ставрополя «поднялась… чернь» и «дворян разоряет». 17 октября в село Ляховку в Заволжье прибыл отряд пугачевцев — казаков, калмыков и чувашей. Началось восстание, охватившее много сел. Повстанцы направили к Пугачеву ходоков во главе с Леонтием Травкиным, вскоре вернувшимся с «милостивым указом». Травкин утверждал, что Пугачев приказал ему не щадить дворян, и, «если кто помещика убьет до смерти и дом его разорит, тому дано будет жалованья — денег сто рублей, а кто десять дворянских домов разорит, тому тыща рублев и чин генеральский».

На Волге стали возникать местные отряды. Большое значение имело появление яицких казаков, посланных «из армии… государя Петра Федоровича разорять помещичьи дома и давать крестьянам свободу». Казаки строго-настрого приказывали крестьянам «…на помещика не работать и оброков никаких не платить». Восстали казаки и солдаты Бузулукской крепости. Поднялись ставропольские православные калмыки. Хорошо вооруженные и по устройству своего войска напоминавшие казачество, но без казачьего «круга» (схода) и выборности командиров, они представляли собой грозную военную силу, умноженную еще и тем, что с ними «вся чернь… согласилась». Они «деревни и села дворянские все без остатку… грабят» и творят суд над помещиками. Немало добытого у помещиков имущества калмыки отправили под Оренбург Пугачеву. Много калмыков во главе с Федором Ивановичем Дербетевым сражались в составе Главной армии.

На Волге появился и отряд беглого крестьянина Ильи Федоровича Арапова, направленного пугачевской Государственной военной коллегией на Самарскую укрепленную линию. В отряд Арапова устремилось множество крестьян. Арапов занял Бузулук, 25 декабря вступил в Самару, но долго удержаться не смог. 29 декабря правительственные войска под командованием майора Муфеля вынудили повстанцев оставить город. В ночь на 20 января калмыки Дербетева вступили в Ставрополь — главный город края, но вскоре покинули его и ушли к Пугачеву в Берду.

Правительство очень боялось, что с низовьев Волги восстание перебросится на Дон. Для изоляции донского казачества оно предприняло ряд мер. Но и на Дон проникли слухи о «государе», а кое-где казаки стали «сумневаться» в правоте своего начальства и «обольщаться» призывами Пугачева.

Крестьянская война охватила обширный край от Гурьева на берегу Каспийского моря и до Екатеринбурга, Ирбита и Кургана, от Шадринска до Самары и Ставрополя. «Чернь бедная» разных народностей и вероисповеданий с оружием в руках добывала себе волю и землю.

В январе 1774 г. правительство предприняло новое наступление на обширной территории. Одна группа правительственных войск вела наступление на Оренбург от Самарской укрепленной линии до Елабуги. Войска, действовавшие от Мензелинска до Сарапула, шли на Уфу, а расположенные между Кунгуром и Красноуфимском направили свой удар в район Екатеринбурга.

Муфель и Гринев оттеснили пугачевские отряды из Ставрополь-Самарского края, Ю. Бибиков разбил восставших при Каюках и Тубе. 17 января под ударом войск Бибикова и Кардашевского пал Заинек. За ним правительственные войска заняли Мензелинск, Елабугу, Нагайбак. Восставшие потерпели поражение под Кунгуром, Красноуфимском, Бугурусланом, Бузулуком.

Новому наступлению правительственных войск Пугачев не мог противостоять. Его отряды были разбросаны на огромных пространствах. Осада Оренбурга отняла у Пугачева самое дорогое — время. Это отметила Екатерина, назвав осаду Оренбурга «счастьем». Правительство стягивало войска.

Главнокомандующий регулярными войсками, действовавшими против Пугачева, генерал-аншеф А. И. Бибиков был хорошо осведомлен о силе и огромной мощи народного движения, охватившего Поволжье, Приуралье, Сибирь. Не доверяя солдатам и крестьянам, горожанам и «инородцам», даже сельскому духовенству, власти надеялись только на регулярную армию. К концу января под командованием Бибикова против восставших действовали отряды Фреймана, Деколонга, Муфеля, Кардашевского, Ю. Бибикова, Гагрина, Голицына, Мансурова, Михельсона. На восставших двигалась армия, которая могла помериться силами с армией любого государства. Дворянство, купечество, татарские феодалы, мурзы и купцы формировали надежные отряды.

Восставшие отходили к Чесноковке, где стоял Зарубин-Чика, под Оренбург, в Берду, к Пугачеву. Вести приходили в Берду все более и более тревожные. В начале марта Пугачев перешел в наступление, но потерпел поражение от войск Голицына у деревни Пронкиной. Войска восставших, насчитывавшие около 9 тыс. человек, концентрировались у Татищевой крепости, где Пугачев намеревался дать генеральное сражение. Однако, имея значительное превосходство в силах, он рассредоточил свои войска. Оставив под Оренбургом большую часть артиллерии и войска, Пугачев не смог собрать под Татищевой достаточно войск для того, чтобы, используя численное превосходство, нанести удар по противнику.

Пугачев отдал приказ подготовить крепость к обороне, насыпать снежный вал, вкатить на него пушки. Все дистанции были измерены, намечены цели, наведены пушки. Крепость замерла. Пугачев рассчитывал на то, что Голицын посчитает крепость незанятой и поставит свои войска под губительный огонь 36 орудий. Но разведка чугуевских казаков сорвала этот план. Два уцелевших в стычке чугуевца донесли, что крепость готова к обороне. Вскоре началась артиллерийская дуэль, продолжавшаяся почти 4 часа. Войска Голицына начали штурм, но пугачевцы предприняли вылазку. Долгое время шло ожесточенное сражение. Голицын ввел в бой части Долгорукого, Аршеневского, Ю. Бибикова, Мансурова, Фреймана. Повстанцы бились мужественно и упорно. В первых рядах сражался сам Пугачев. Но натиск регулярных войск трудно было сдержать. 22 марта в бою под Татищевой крепостью восставшие были разбиты. Пугачев уехал в Берду, 23 марта он ушел из Берды, а через несколько дней войска Голицына вступили в Оренбург. Овчинников и Дехтерев со своими казаками и заводскими рабочими отошли в Яицкий городок. Пугачевцы потеряли около 2 тыс. убитыми, 4 тыс. ранеными и пленными, орудия и обоз. Бой у Татищевой крепости был первым крупным поражением восставших. 24 марта под Чесноковкой были разбиты Зарубин-Чика и Салават Юлаев. Под Екатеринбургом потерпел поражение Белобородов. Бой под Сакмарским городком 1 апреля закончился новым поражением Пугачева.

Потери восставших были велики. Пушки достались врагу. По приказу Пугачева сожгли дела его Военной коллегии. В сражениях с правительственными войсками в плен попали Зарубин-Чика, Почиталин, Подуров, Мясников, Кожевников, Толкачев, Горшков. Пропал без вести Витошнов. Схватили Хлопушу, пытавшегося спасти свою семью. Сотни повстанцев были захвачены в плен.

Глава 4

Второй период Крестьянской войны. Взятие Казани

Поражения под Оренбургом и Уфой вовсе не означали победы лагеря феодалов. Лишь несколько затихнув на короткое время, Крестьянская война разгоралась с новой силой, только перемещался главный ее очаг.

С отрядом в 500 казаков, работных людей и заводских крестьян, башкир и татар Пугачев ушел на Урал. Начался второй этап восстания. Пугачев не терял присутствия духа. Он говорил: «Народу у меня, как песку, и я знаю, что вся чернь меня с радостью примет». Движение отнюдь не было разгромлено. В Оренбургском крае действовали калмыки; Салават Юлаев с 3 тыс. башкир шел на помощь к Пугачеву; Белобородов занял Саткинский завод. На новом этапе базой восстания становятся заводы Южного Урала и Башкирия. Народ поддерживал повстанцев.

В первой половине апреля Пугачев пришел на Вознесенский завод, откуда двинулся на Авзяно-Петровский завод, где к нему присоединилось 400 заводских работных людей. Они составили отдельный полк. Так начался поход Главной армии по Уралу. Около трех недель Пугачев оставался на Белорецком заводе. На Белорецком заводе в Авзянский полк влились еще 300 человек заводских крестьян. Во главе полка был поставлен заводской крестьянин Дорофей Загуменнов.

На заводах Южного Урала Пугачев развернул кипучую деятельность. Снова заработала Государственная военная коллегия, секретарями которой были назначены исетский казак Иван Шундеев и «заводский работник» Григорий Туманов. Большую помощь оказывал Пугачеву Кинзя Арсланов. Башкирские старшины и заводские приказчики отовсюду посылали Пугачеву вооруженных людей. Вскоре Главная армия восставших, стоявшая на Белорецком заводе, выросла до 2 тыс. русских и башкир. Пугачев собирал силы. Еще 4 апреля Белобородов, стоявший на Саткинском заводе, получил от Пугачева приказ собрать отряд из русских, башкир и марийцев. 2 мая Пугачев ушел из Белорецкого завода и направился к Магнитной, куда приказал явиться и Белобородову. 6 мая, не имея ни одной пушки, Пугачев с четырехтысячным войском штурмом овладел Магнитной. Пугачев сражался в первых рядах и получил ранение картечью в правую руку. Исетские казаки и солдаты, составлявшие гарнизон Магнитной, перешли на его сторону.

Вслед за Пугачевым на Урал двинулся отряд казаков под предводительством А. Овчинникова (прикрывавший отход Пугачева от Татищевой крепости) и отряд Перфильева (отошедший от Яицкого городка после захвата его правительственными войсками). Потерпев поражение от войск генерала Мансурова 15 апреля на реке Быковке между Генварцовским и Рубежским форпостами, отряды Овчинникова и Перфильева, непрерывно пополняемые заводскими крестьянами, подошли к Кананикольскому и Вознесенскому заводам. 7 мая Перфильев и Овчинников пришли в Магнитную с отрядом в 500 казаков и заводских крестьян.

На этом этапе Крестьянской войны базами и опорными пунктами восставших стали уральские заводы. На Симском заводе находились башкиры Салавата Юлаева. Саткинский завод стал базой Белобородова, на Кыштымских и Каслинских заводах находились отряды Грязнова и Туманова. Многочисленные отряды восставших занимали Троицкий, Воскресенский и другие заводы.

Численность Главного войска Пугачева достигла 5 тыс. человек. Пугачев не собирался оставаться на заводах, занятых Главным войском и другими отрядами. Его целью являлся Челябинск, который находился в руках восставших. Челябинск, посылал гонцов к Пугачеву, а они, возвращаясь, сообщали, что «государь» «следует с толпою к Челябе». Путь Пугачева лежал через Вознесенский, Авзяно-Петровский и Белорецкий заводы, находившиеся на дороге к Челябинску. В Главном войске Пугачева продолжала свою деятельность Военная коллегия, повытчиком которой стал Григорий Туманов, а секретарем — Шундеев. Василий Михайловский принимал меры для обеспечения войска восставших провиантом и фуражом на всем его пути к Челябинску.

Пугачев спешил к Челябинску еще и потому, что на заводах, занятых восставшими, не оказалось ни пушек, ни достаточного количества боеприпасов. Они были очень слабо укреплены и долго сопротивляться регулярным войскам не могли. Пугачев отдавал приказы с требованием собрать в его войско «многочисленное число человек», поставлять провиант и фураж, но он не столько рассчитывал на усиление своего войска в пути, сколько на Челябинск. Но вскоре Григорий Туманов привез Пугачеву весть о поражении восставших 10 апреля и падении Челябинска. Пугачев меняет маршрут.

Теперь все надежды Пугачев возлагал на отряд Белобородова, стоявший на Саткинском заводе. Но Белобородова связывала его договоренность с Салаватом Юлаевым об обороне Симского завода, а также необходимость руководства действиями восставших южнее Екатеринбурга.

Положение усугублялось тем, что некоторые башкирские старшины после поражения повстанцев под Оренбургом и Уфой колебались, другие открыто перешли на сторону правительства. И только в мае начался новый подъем движения в Башкирии. Энергично действовал Салават Юлаев. По его приказу Бахтиар Канкаев набирал людей в свой отряд. Салават Юлаев занял Симский завод (поставленный заводчиком Твердышевым на земле его отца Юлая Азналина), затем овладел Катав-Ивановским и Юрезанским заводами. Салават Юлаев уничтожил на Симском заводе только имущество заводчика Твердышева, все остальное башкиры не тронули. И Салават Юлаев, и его отец стремились установить добрые отношения с жителями, не допускать национальной розни между русскими и башкирами. Отряд Салавата Юлаева насчитывал около 3 тыс. башкир и работных людей Симского завода. 8 мая войска Михельсона нанесли поражение Салавату Юлаеву, и 23 мая он вынужден был покинуть Симский завод, перед уходом предав его огню.

Кроме отряда Салавата Юлаева в Бишкирии весной 1774 г. действовали отряды Канзафара Усаева и Караная Муратова.

В первый период Крестьянской войны Южный Урал, освобожденный от правительственных войск, являлся базой восставших. Теперь, весной 1774 г., в близлежащих к заводам районах действовали многочисленные воинские части генералов Фреймана и Деколонга, подполковника Михельсона и др. Именно поэтому заводы уже не представляли собой надежной опоры для пугачевцев. Будучи не в состоянии удержать за собой заводы и опасаясь, что они будут использованы регулярными царскими войсками и властями как опорные пункты в борьбе с восставшими, Пугачев, покидая заводы, сжигал их и уводил с собой жителей. Так было на Авзяно-Петровском, Белорецком, Вознесенском, Воскресенском и других заводах. Башкиры, на землях которых заводчики построили эти предприятия, видели в них своих заклятых врагов. Жгли заводы и делали это тем охотнее, что сам «Петр Федорович» приказывал заводы «до пошвы выжечь».

Пугачев пытался восстановить связи с казахами, писал Аблей-хану, стремился привлечь на свою сторону откочевавших в далекую Джунгарию калмыков.

Из Магнитной через посланцев-казахов Пугачев приказал «киргизцам» (казахам) все «крепости разорить, ничего не опасаясь». Овладев Губерлинской крепостью, казахи разорили ее, затем напали на Таналыцкую и Орскую крепости, Каленовский и Кашяницкий и другие форпосты. Действия рядовых казахов заставили казахскую верхушку — Нуралы-хана и Айчувак-султана — откочевывать под защиту царских властей. Властям они писали, что «своевольные» казахи «вам и мне злодеи».

Силы восставших быстро росли. Выйдя из Магнитной, обойдя Верхне-Яицкую крепость, где стояли войска Деколонга, 8 мая вечером Пугачев двинулся по Оренбургской укрепленной линии. За 10 дней восставшие овладели Карагайской, Петропавловской, Степной и Троицкой крепостями. В отряды Пугачева вливались казаки и солдаты. Повстанцы забирали пушки, порох, провиант, деньги. Чтобы затруднить преследование, они жгли крепости, разрушали мосты и запруды. 21 мая под Троицкой крепостью войска Деколонга разбили 8-тысячную Главную армию Пугачева. Погибла артиллерия, попали в плен Шундеев и Туманов. Новым секретарем Государственной военной коллегии Пугачев назначил Алексея Дубровского (Трофимова). Главная армия Пугачева была плохо вооружена: в желающих «служить государю» не было недостатка, но только исетские казаки были хорошо вооружены, заводские крестьяне имели лишь холодное оружие; пушек было мало, да и те часто становились добычей врага. Овладев Чебаркульской крепостью, Саткинским и Златоустовским заводами, Пугачев сжег их. Стараясь оторваться от царских войск, Пугачев шел быстро. Долгое время (с апреля) сведения о нем у правительства были самые неопределенные.

Михельсон упорно и неотступно шел по пятам Пугачева. Догнав у деревни Лягушиной повстанцев, Михельсон разбил несколько отрядов Пугачева. Через несколько дней в деревне Киги к Главной армии восставших присоединился 3-тысячный отряд башкир во главе с Салаватом Юлаевым, выдержавшим уже не один бой с Михельсоном. Пожаловав Салавата Юлаева чином бригадира, а отца его Юлая Азналина назначив «главным атаманом над всеми жителями Сибирской дороги», Пугачев двинулся к Красноуфимску. По всей Башкирии распространялись манифесты, обещавшие всем «свободную вольность», освобождение от податей и «великих тягостей», от крепостной зависимости, призывавшие истреблять «бояр и зависцов несытого богатства», набирать «достаточное число войск», которые должны смело и решительно действовать «противу злодейских партий», как именовали восставшие правительственные войска, награждая их тем же эпитетом, каким в крепостническом лагере называли отряды восставших.

Манифесты и указы, составленные в Государственной военной коллегии Иваном Твороговым, секретарем Алексеем Дубровским и повытчиком заводским крестьянином Герасимом Степановым, направлялись «главному полковнику» «над мещеряками» Канзафару Усаеву, башкирскому старшине Магдею Менарову, марийскому старшине Юкею Егорову и др. Пугачев призывал их народу «напрасно никаких бед не чинить», не допускать насилия, не облагать налогами, беречь и охранять собственность простых людей, собирать армию, а уж если кто-нибудь окажется «в противлении и ослушании», не пойдет на службу к «государю» или окажется повинным «в худых поступках», тех не жалеть, поступать с ними, как с изменниками.

Восстание продолжало нарастать, охватывая все новые и новые районы Прикамья. В Пермском крае, в районе Юговских заводов, Осы, Тулвы, действовало несколько крупных повстанческих отрядов: Ивана Тарасова, Степана Кузнецова, Семена Волкова. В этих отрядах сражались плечом к плечу русские крестьяне и работные люди, башкиры и мищари. Они наносили сильные удары по правительственным войскам. Отряды Салавата Юлаева и мищарского полковника Бахтиара Канкаева 4 июня овладели Бирском. 11 июня под Красноуфимском Белобородов разбил, вынудил отступить правительственные войска под командованием подполковника Попова и овладел городом. Но за Главной армией неотступно и упорно следовал Михельсон, нанося ей один за другим чувствительные удары. Пугачев терял артиллерию, оставляя на поле сражения много убитых, немало восставших оказывалось в плену у Михельсона.

Однако размах Крестьянской войны в Прикамье расстроил планы командования правительственных войск. Михельсон потерял след самого Пугачева и повернул к Уфе. Главная армия оторвалась от противника и двинулась к Осе. Численность войска Пугачева доходила до 9 тыс. человек. 18 июня Пугачев подошел к Осе. Он обратился к осажденным с манифестом, но, видя, что увещевания не помогают, приказал начать штурм города. Неоднократные приступы прошли неудачно. В бою были ранены Белобородов и Салават Юлаев, отпущенный Пугачевым для извлечения в Башкирию. Казаки и башкиры, гарцевавшие у стен Осы, призывали открыть ворота крепости и тем самым избежать кровопролития. Наконец, это подействовало, чему способствовала и новая попытка овладеть крепостью. Из Осы в стан Пугачева явился направленный властями старик — отставной сержант, который когда-то видел в лицо государя Петра III. Пугачев решил воспользоваться случаем, чтобы укрепить свой авторитет «подлинного императора». Он переоделся в простое казачье платье и встал в одну шеренгу с другими казаками. Привели старика. Отставной сержант стал обходить выстроившихся казаков, внимательно вглядываясь в каждого. Дошла очередь и до Пугачева. Находчивость Пугачева помогла ему. «Што, старик, узнал ли ты меня?», — спросил он. «Бог знает, — отвечал старик. — Как теперь признаешь! В то время был ты помоложе и без бороды, а теперь в бороде и постарел». Пугачев не отступал: «Смотри, дедушка, хорошенько, узнавай, коли помнишь!». Старик долго глядел на него и, наконец, произнес: «Мне-де кажется, што вы походите на государя». Тогда, облегченно вздохнув, Пугачев сказал старому сержанту: «Ну так смотри ж, дедушка! Поди, скажи своим-то, чтоб не противились мне, а то я всех предам смерти». Старик явился на следующий день и заявил во всеуслышание: «Теперь я узнаю, што ты подлинна наш надиожа-государь».

21 июня Оса сдалась без боя, а майора Скрипицына, командовавшего гарнизоном, Пугачев назначил «главным командиром»[64]. Дорога на Казань была открыта, и 5-тысячная Главная армия Пугачева лавиной двинулась на запад.

22 июня Главная армия стояла уже на берегу Камы у Рождественского завода. Пугачев еще 19 июня ездил к Каме, для того чтобы найти место переправы. По его приказу через болота настилали гати, чинили мосты и дороги, а жители села Сундырь получили распоряжение готовить лодки и плоты для переправы войск повстанцев через Волгу.

Восставшие шли на Казань. Пугачев использовал и отрыв своих войск от регулярных команд Михельсона, сдерживаемых отрядами восставших башкир, и ошибку правительства, перебросившего регулярные войска в Башкирию и на Урал и обнажившего Казань, и поддержку Главной армии народом, что обеспечивало постоянное ее пополнение. 23 июня заводские крестьяне переправили войска «государя» на другой берег Камы.

Вместе с Пугачевым шел на Казань прославившийся своими действиями в Пермском крае один из выдающихся предводителей Крестьянской войны — Иван Белобородов. Пугачев сумел сохранить и провести сквозь суровые испытания закалившееся ядро своего войска. Оно непрерывно пополнялось башкирами, крестьянами, мастеровыми, работными людьми. Некоторые из них «сначала были к возмущению первые», а многие «в зимнее время в народе составляли смятение», не раз поднимали оружие против заводчиков и приказчиков, были «в бегах» во время карательных экспедиций, бежали в мае к самому Пугачеву, в первых рядах с башкирами «обирали домы» господские и приказчичьи, бились за Осу и вошли в нее с победой, а затем уже двинулись с Пугачевым под Казань.

Переправившись вместе с Главной повстанческой армией через Каму, Пугачев держал направление на Казань, но, пройдя несколько верст, свернул в сторону Боткинского и Ижевского заводов, так как понимал, что, поскольку они находятся в руках правительства, их нельзя оставлять у себя в тылу.

Узнав о приближении повстанческой армии, купцы и заводские чиновники спешно покинули заводы. Заводские власти создавали отряды для борьбы с восставшими. Но Пугачев сумел их опередить. 24 июня армия восставших показалась на дороге к Боткинскому заводу. Встречали Пугачева все бывшие в этот день на заводе крестьяне и мастеровые. Завод подожгли, и в огне сгорели здания, конторы, церкви. Вскоре вся армия восставших во главе с Пугачевым появилась у Ижевского завода. 27 июня восставших встретили звоном колоколов, и весь народ — крестьяне, работные люди и даже духовенство с крестом и иконами — приветствовал Пугачева.

Взятие Боткинского и Ижевского заводов обеспечивало Пугачеву беспрепятственное движение к Казани и значительно укрепило армию восставших.

Успешное движение Главной армии восставших к Казани во многом было предопределено повстанческим движением в Казанском крае, которое началось задолго до прихода в этот район Пугачева. Восстание крестьян Казанского края, разгоревшееся зимой 1773/74 г., в марте — апреле было жестоко подавлено карателями. Но вскоре в связи с первыми известиями об успехах Пугачева в Башкирии и на уральских заводах и в еще большей степени при вступлении самого Пугачева на территорию Казанского края оно снова разгорелось.

В армии восставших было много приписных к уральским заводам крестьян — выходцев из Казанского края. От них-то сюда и проникали слухи о новых успехах Пугачева. Крестьяне тайно собирались на сходки и обсуждали эти известия. Наибольшую активность проявляли работные люди, приписанные к заводам, помещичьи крестьяне и крестьянство нерусских национальностей, которое испытывало классовый, национальный и религиозный гнет. В Казанском крае действовал отряд удмурта Чупаша, мещеряка Бахтиара Канкаева, татарина Мясогута Гумерова и др.

Крестьянство с нетерпением ждало прихода войск Пугачева, чтобы с их помощью навсегда разделаться с крепостниками. Переправа Пугачева через Каму привела к повсеместному массовому восстанию в Казанском крае. Сюда прибыли люди Пугачева с его манифестами и указами.

Здесь энергично действовали пугачевские полковники Дорофей Загуменнов, Григорий Филинков, атаманы Андрей Носков, Федор Калабин (Шмота) и Карп Степанов (по прозвищу Карась) — активный участник и руководитель восстания приписных крестьян Авзяно-Петровского завода еще в 1761–1762 гг.

Крестьянское восстание в Казанском крае принимало характер, все более и более грозный для помещиков, заводчиков и царских властей. Крестьяне уничтожали помещичьи усадьбы, расправлялись с помещиками, старостами и приказчиками, пытаясь таким образом обрести свободу и получить землю. Чем ближе Пугачев подходил к Казани, тем быстрее росла его повстанческая армия. Отовсюду спешили к нему или его посланцам на конях и пешком приписные к заводам, помещичьи, экономические, ясачные и государственные крестьяне, русские и нерусские: татары, марийцы, удмурты. Они уже знали: Пугачев идет на Казань — центр эксплуатации и порабощения народов Заволжья и Прикамья, оплот заводчиков и помещиков.

Войска повстанцев взяли Трехсвятское (Елабугу), Сарапул, Агрыз, Заинек, Мензелинск, Мамадыш. Пугачева всюду встречали колокольным звоном, хлебом-солью. Если под Осой у Пугачева было около 5 тыс. человек, то на пути от Осы до Казани к нему «пристало татар и русских мужиков до семи тысяч человек». В сражениях у села Новокрещенского и под Казанью Пугачев разбил правительственные войска. Новый главнокомандующий войсками, действовавшими против Пугачева, Ф. Ф. Щербатов, сменивший умершего в апреле Бибикова, пытался сконцентрировать свои силы в одном месте и преградить восставшим путь на Казань. Отряды Голицына, Попова, Жолобова, Обернибесова, Гагрина и Михельсона спешили к Казани. Но восставшие башкиры своими действиями отвлекали правительственные войска от решения главной задачи, и даже энергичный Михельсон был задержан военными действиями башкир. Несколько дней Михельсон не имел никаких сведений о Пугачеве и переправился через Каму только 3 июля.

Казань являлась большим, многолюдным городом, важным административным центром. В городе царила паника. Дворянство разбегалось, а оставшиеся в городе дворяне, чиновники, духовенство и купцы лихорадочно готовились к обороне. Гарнизон Казани насчитывал около 2 тыс. человек и имел многочисленную артиллерию. До 6 тыс. вооруженных жителей Казани и ее окрестностей должны были усилить гарнизон. Под ружье встали дворяне, чиновники, купцы и даже гимназисты. Согнали окрестных татар и чувашей. Но не все это воинство было надежным. Не приходится говорить о дворовых, ремесленниках, мастеровых, с нетерпением ожидавших прихода пугачевцев.

Оборону Казани возглавил П. С. Потемкин. Возводились полевые укрепления, земляные батареи, ретраншементы, ставились рогатки. Оборонительные сооружения разделили на три части. Каждому указали место, где он должен был стоять в случае нападения.

Тем временем Главная армия Пугачева, насчитывавшая уже около 20 тыс. человек при 12 орудиях, подходила к Казани. 10 июля пугачевцы разбили высланный против них отряд правительственных войск под командованием Толстого. Утром 11 июля Пугачев уже стоял лагерем у Троицкой мельницы, в 7 верстах от города. Вечером он отправил в Казань три своих манифеста, требуя покориться. Сам Пугачев с 50 казаками объехал город и осмотрел его укрепления. 12 июля он собрал совет, на котором присутствовали Белобородов, Перфильев, Идыр Баймеков, Чумаков, Творогов, Давилин и Леонтьев. На совете обсуждался план штурма и планы действия Главной армии в дальнейшем. После взятия Казани Пугачев намеревался «пройти в Москву и тамо воцариться и овладеть всем Российским государством».

Пройдя Арское поле, где был разбит пугачевский лагерь, восставшие ринулись на Казань одновременно несколькими колоннами, которыми командовали Пугачев, Овчинников, Белобородов и Минеев. Главные силы пугачевцев двинулись на приступ от Арского поля. Отряд под командованием пугачевского полковника Минеева шел на штурм Казани на правом фланге, а на левом фланге боевыми действиями восставших руководил Белобородов. Использовав возы с сеном и соломой, пугачевцы вначале овладели двумя батареями, прорвались через рогатки, потом в нескольких местах подожгли форштадт, через овраги и сады ворвались в город и овладели им.

Восставшие с разных сторон хлынули в город, опрокидывая, преследуя, забирая в плен тех, кто не успел укрыться в крепости. Несмотря на то, что повстанцы были плохо вооружены, они сумели быстро овладеть Казанью. Это была их самая значительная победа за весь период Крестьянской войны 1773–1775 гг., и одержана она была потому, что пугачевцы использовали наступательную тактику, проявили находчивость и военную смекалку.

Важным фактором, повлиявшим на темпы овладения повстанцами Казанью, было то, что городские низы оказали им большую поддержку. Как только первое укрепление Казани оказалось в руках повстанцев, дворовые, ремесленники, мастеровые, с нетерпением ожидавшие прихода Пугачева, присоединились к восставшим. В церкви Покрова пресвятой богородицы был отслужен молебен о победе «государя». Полностью овладев городом, казанцы вместе с армией Пугачева начали расправляться с администрацией и знатью. На сторону пугачевцев перешла часть солдат, татары и чуваши.

Но крепость взять не удалось. В Казанском кремле укрылись войска, чиновники, помещики, духовенство, купцы. Город горел. Огонь приближался к кремлю. Загорелись и деревянные дома крепости. Пугачев и Минеев били из пушек, установленных в Гостином дворе и Покровском монастыре, по крепости перекрестным огнем. Положение укрывшихся в крепости, казалось, было безнадежным. Вот-вот должен был пасть и этот опорный пункт правительства в Казанском крае. Но в разгар боя за овладение крепостью Пугачев получил сообщение о приближении к городу отряда правительственных войск под командованием подполковника Михельсона.

Штурм крепости был отложен. По приказу Пугачева восставшие вышли из города через Арское поле, остановились в 7 верстах от Казани, у села Царицына, и стали готовиться к бою. Разыгралось кровопролитное пятичасовое сражение. Упорство и отвага восставших вначале поколебали ряды карателей, но в конечном итоге хорошо вооруженные царские войска, имевшие большой военный опыт, взяли верх. Потеряй 800 человек убитыми и 373 пленными, Пугачев отошел на реку Казанку и стал на поле в 20 верстах от Казани. Пополнив свое войско окрестными крестьянами и доведя его численность до 25 тыс. человек, 15 июля Пугачев вновь двинулся на Казань, по словам Михельсона, «с таким отчаянием, коего только в лутчих войсках найти надеялся». Но на Арском поле восставшие снова потерпели неудачу. Несмотря на численное превосходство пугачевцев, силы были неравны. Правительственные войска были хорошо вооружены и имели опытных военачальников. В армии Пугачева только часть заводских крестьян, казаков и башкир имела ружья, а большинство были вооружены пиками, саблями и дубинами. Кроме того, у восставших не было воинской дисциплины, так как их армия росла так быстро, что Пугачев не имел времени заняться обучением крестьян.

Потери восставших были очень велики и составляли убитыми и пленными свыше 7 тыс. человек. В плен попали Иван Белобородов и Федор Минеев. Пугачевцы потеряли пушки, зарядные ящики, знамена.

Во время боевых действий в Казани на одной из улиц города среди выпущенных из тюрьмы колодников Пугачев встретил свою семью: жену Софью и детей — Трофима, Аграфену и Христину. Трофим крикнул: «Матушка! Смотри, батюшка ездит!». Пугачев приказал посадить их на телегу и сказал, что это семья его друга казака Пугачева, замученного за него в тюрьме.

После поражения под Казанью Пугачев двинулся по Волге.

Глава 5

Третий период Крестьянской войны. Взятие Саратова

18 июля у села Сундаря на Кокшайском перевозе остатки Главной армии переправились через Волгу. Трудно сказать, сколько повстанцев осталось в ее рядах. Сам Пугачев говорил на следствии разное. Вначале он утверждал, что когда перешел Волгу, то у него насчитывалось «людей сот пять», а позднее показывал, что «собралось на первый стан человек до тысячи конных». Большинство пугачевцев показывали, что через Волгу переправились «верхи на лошадях» только 300–400 человек.

Отряд Пугачева состоял в основном из яицких, илецких и прочих казаков. Уже меньше было в Главной армии уральских горнозаводских рабочих, почти не осталось башкирской конницы.

Повстанческая армия пополнялась за счет вооруженных топорами или дубинами, рогатинами или косами русских, татарских, чувашских и мордовских крестьян. Начался третий этап Крестьянской войны.

На всех этапах восстания крестьянство являлось главной его движущей силой. Но первоначальные действия Главной армии, возглавленной Пугачевым, развертывались на окраинах Российской империи в землях казаков, башкир и мещеряков, удмуртов и татар, работных людей, приписанных к заводам, купленных и прочих заводских крестьян. На третьем этапе Крестьянской войны Главная армия Пугачева вошла в земледельческий край, край настоящих «дворянских гнезд» и нищих деревень. И основную массу повстанцев на Правобережье Волги составлял не работный люд из крестьян, как это было на первом и втором этапах Крестьянской войны, а помещичьи крестьяне, крестьяне-земледельцы, крестьяне-пахари. Это усилило в Пугачевском восстании черты, типичные для крестьянских войн: стихийность, неорганизованность, локальность.

Потеряв заводы Урала и Башкирию, теперь еще в большей степени Пугачев рассчитывал на «чернь бедную», в первую очередь на крестьян. Хотя это все был «люд нерегулярный», незнакомый с военным делом и плохо вооруженный, но только он мог теперь «подправить крылья сизому орлу». А для этого надо было призвать к вооруженной борьбе, к восстанию всех находившихся «прежде в крестьянстве и в подданстве помещиков», т. е. крепостных крестьян, составлявших основную массу населения Правобережной Волги. На смену полкам Главной армии с их более или менее четкой структурой все чаще и чаще приходили отряды бесчисленных «пугачей». Это дало повод некоторым исследователям Крестьянской войны говорить о третьем ее периоде как о «пугачевщине без Пугачева». Но это неверно. Оставались и Главное войско, и возглавлявший его Пугачев, и повстанческая Военная коллегия.

Установить какой-то порядок в повстанческой армии было трудно не только из-за разрозненности и разобщенности крестьян, но и потому, что, преследуемый по пятам регулярными войсками, Пугачев совершал большие и стремительные переходы и ему просто не хватало времени на проведение каких-либо мероприятий, направленных на обучение войска и приведение его в порядок. Вскоре, начиная от Алатыря, он вынужден был отказывать в приеме всем пешим крестьянам.

Из-под Казани вместе с Пугачевым на правый берег Волги ушли верные его сподвижники А. Овчинников, А. Перфильев, Кинзя Арсланов, секретарь Алексей Дубровский, повытчик Герасим Степанов и др. Переправив свое войско через Волгу, Пугачев двинулся на запад, на Цивильск. После поражения под Казанью казаки говорили Пугачеву, что «время идти в Москву и принять престол!». Пугачев отвечал: «Нет, детушки, нельзя! Потерпите! А когда будет, так и я сам без вашего зову пойду. Но я-де теперь намерен идти на Дон, — меня там некоторые знают и примут с радостью».

Почему же Пугачев, заявлявший, что, «взяв Оренбург, пойдет на Москву, примет там престол», и подтвердивший свое намерение после взятия Казани «пойти на Москву и там воцариться и овладеть всем Российским государством», теперь, выйдя на дорогу к Москве, от которой его отделяло 650 верст, путь, ненамного больший, чем от Красноуфимска до Казани, не пошел на Москву?

Сказался нараставший натиск правительственных войск; войско восставших состояло из «люда нерегулярного», плохо вооруженного, над которым нависла угроза голода после неурожайного года. Пугачев знал, что сила его заключается в поддержке народа, прежде всего крестьянства, но считал, что без помощи казаков, хорошо вооруженных, знавших военное дело и привыкших к войнам, ему не обойтись. И Пугачев двинулся на юг, на Дон.

Вести о боях под Казанью дошли до Москвы. Дворянство и купечество, чиновники и духовенство, давно уже с тревогой следившие за действиями восставших, замерли в ужасе.

Правительство полагало, что «Пугачев прокрадывается к Москве». Потемкин писал: «…приближение его к Москве весьма опасно». Английский посол Роберт Гуниннг сообщал, что «московские тюрьмы положительно переполнены огромным количеством бунтовщиков, арестованных в последнее время». Хотя московские власти «употребляли надежных людей» для подслушивания, но в кабаках простой люд пил за здоровье «Петра III» — Пугачева, а в оглашаемых манифестах Екатерины II «О бунте казака Пугачева» выискивал лишь то, что его интересовало. Хватали всех подозрительных и неосторожных. В тюрьму посадили приверженцев «Петра III» — дворовых людей Пустынина, Чижова, Данилова и др.

В своих воспоминаниях дворянин Андрей Болотов писал о Москве тех дней: «Мысли о Пугачеве не выходили у всех нас из головы, и мы все уверены были, что вся подлость и чернь, и особенно все холопство и наши слуги, когда не вьявь, так в тайне сердцами своими были злодею преданы, и в сердцах своих вообще все бунтовали и готовы были при малейшей возгоревшейся искре произвести огонь и полымя».

Опасались волнений тульских оружейников. Чтобы предупредить их выступление, Екатерина II заказала им 90 тыс. ружей — «работа года на четыре».

В Москве готовились к обороне: ввели военное положение, установили усиленные дозоры, у правительственных зданий поставили орудия, выставили охрану у дома генерал-губернатора.

Казанское, нижегородское, пензенское и московское дворянство формировали из своих дворовых отряды «улан». Создавали в помощь правительственным войскам свои отряды и купцы. Но дворянские «уланы» были не надежны. В своих воспоминаниях Болотов, в те времена управлявший имением Бобринского в селе Красавке Московской губернии, рассказывает о том, как, производя смотр этим «дворянским уланам», он обратился «к самому ражему и бойкому из всех» со словами: «Вот этакому как бы не драться, один десятерых может убрать». В ответ ошеломленный Болотов услышал: «Да! Стал бы я бить свою братью! А разве вас, бояр, так готов буду десятерых посадить на копье сие».

Правительство направило на защиту Москвы драгунские и пехотные полки, верных казаков, артиллерию. Наперерез Пугачеву спешил обласканный Екатериной II после казанских боев, произведенный в чин полковника Михельсон.

Правительство готовилось к решительной расправе с восставшими. 10 июля в Кючук-Кайнарджи был заключен мир с Турцией, что дало возможность перебросить новые части войск в Поволжье. Против повстанцев направили 7 полков и 3 роты пехоты, 9 легких полевых команд, 18 гарнизонных батальонов, 4 полка донских казаков, 1 тыс. украинских казаков. 30 июля Екатерина II писала П. И. Панину: «Противу воров столько наряжено войска, что едва не страшна ли такая армия и соседям была». Но ничто не могло остановить лавину Крестьянской войны. «Пугачев бежал, но бегство его казалось нашествием» (А. С. Пушкин).

28 и 31 июля Пугачев обратился к народу с манифестами, в которых жаловал «всех находящихся прежде в крестьянстве и в подданстве помещиков» «вольностью и свободою и вечно казаками», освобождал их от «рекрутских наборов, подушных и прочих денежных податей», награждал «владением землями, сенокосными угодьями и рыбными ловлями, и соляными озерами без покупки и без оброку» и освобождал от «всех прежде чинимых от злодеев дворян и градцких мздоимцев-судей крестьянам и всему народу налагаемых податей и отягощениев». Манифест «повелевал» всех дворян в их поместьях как «разорителей» крестьян «ловить, казнить и вешать» и сулил народу «тишину и спокойную жизнь».

Эти манифесты по справедливости названы «Жалованной грамотой крестьянству». В них наиболее полно отражались социальные стремления крестьянства — ликвидация крепостнической системы, феодального землевладения, истребление крепостников-дворян, переход всех земель и угодий в руки крестьян, ликвидация сословий (все — «казаки»), государственных повинностей и рекрутчины.

Весть о том, что по Волге идет «Третий император», обещающий всем волю и землю и призывающий к расправе с ненавистными дворянами и чиновниками, опережала движение Главной армии Пугачева. Навстречу ему посылали ходоков и целые отряды, добивались манифестов и указов, готовили торжественные встречи с колокольным звоном, хлебом-солью, просили прислать им полковников, везли дворян на суд «Петра III», чинили мосты, заготовляли провиант и фураж. Отряды повстанцев, рассыпавшиеся по Поволжью, несли в села и деревни Арзамасского, Курмышского, Свияжского, Алатырского, Симбирского, Ядринского уездов пугачевские манифесты. Всюду поднимался крестьянский люд и возникали отряды «пугачей». В Арзамасском уезде действовали пугачевские полковники А. Суходольский, А. Разуваев и работный человек Петр Рощин, отряды которых состояли из русских, мордовских, чувашских и татарских крестьян.

Появление пугачевцев в Арзамасском уезде, вынудившее Михельсона устремиться туда, чтобы прикрыть им путь на Москву, страшно напугало нижегородское дворянство. Нижегородский губернатор А. Ступишин с ужасом писал в Москву, что город «готовится к участи Казани». Но Пугачев не пошел дальше на запад, а в начале августа в бою у Сучкино Хорин разбил отряды повстанцев, действовавших в Арзамасском уезде.

Огнем восстаний была охвачена вся Чувашия: чувашские отряды Мирона Негея, Матвея Матутьки, Михаяра, Тимофея Томейды, Полоха сражались энергично и мужественно, вместе с русскими и татарами громя помещиков, чиновников, духовенство, стражников, сотников и богатых крестьян. Но в Чувашии Пугачев не задержался. 20 июля он уже был под Курмышем. На берегу реки Суры, не доезжая Курмыша, Пугачева ожидала многотысячная толпа горожан и окрестных крестьян, встречавшая его хлебом-солью. В Курмыш Пугачев въехал под колокольный звон. Здесь Главная армия задержалась недолго. Раздав тысячи пудов соли и много медных денег и оставив в городе воеводой казака Ивана Яковлева с 60 горожанами, записавшимися в казаки, Пугачев уже вечером вышел из города и двинулся к Алатырю. За ним шло много русских, чувашских, марийских крестьян «по охоте своей». Всюду действовали отряды восставших русских и чувашских крестьян, подымавшихся против бар и властей.

Под селом Оринино произошел большой бой между правительственными войсками и отрядом восставших. У деревни Моргауши двухтысячный отряд чувашских и русских крестьян под руководством Тодерека и Резвана бился с командой капитана Дурново. Возглавляемые Герасимом Васянкой, сражались крестьяне-чуваши под селом Пандиково. Отряды восставших подходили к Ядрину, но взять город не смогли. Стихийные выступления плохо вооруженных крестьян не могли противостоять регулярным войскам.

23 июля Пугачев занял Алатырь. Здесь, как и в Курмыше, он раздавал соль и медные деньги. Крестьяне приводили к нему помещиков и приказчиков на суд, советовались, как поступить с барским добром, обращались с челобитными.

Классовая борьба крестьян в Алатырском уезде отличалась исключительной остротой. Из всех уездов Нижегородского края именно в Алатырском уезде было больше всего казнено дворян и чиновников, разорено и сожжено дворянских усадеб. 23 июля Пугачев выступил из Алатыря и направился к Саранску.

Крестьянская война охватила Пензенский край.

На подходе к Саранску у Пугачева было 8 сотен казаков Главной армии и 7 тысяч кое-как вооруженных крестьян. Состав этой «толпы» — так именуют войско восставших, не входившее в состав Главной армии, правительственные документы, — непрерывно менялся. Изменения в составе этого воинства были обусловлены тем, что очаги крестьянских восстаний то включались, то выключались из района действий Главной армии Пугачева, а отряды восставших крестьян то вливались в войско «Третьего императора», то возвращались в свои деревни. Ядром этого аморфного и текучего крестьянского воинства, доходившего до 10–13 тыс. человек, оставалась Главная армия, возраставшая за счет «охочих» и «набираемых» в «казаки» и по-прежнему делившаяся на полки. Снова развернула свою деятельность Военная коллегия, занимавшаяся набором войска и снабжением его лошадьми, хлебом, фуражом, пушками, порохом, ядрами и пр.

27 июля хлебом-солью, колокольным звоном встретил Пугачева Саранск. Ночью 30 июля Пугачеву стало известно, что к городу подходят правительственные войска под командованием секунд-майора Меллина, и Главная армия покинула город.

В полдень 1 августа авангардный отряд казаков прискакал в Пензу. Жителям зачитали манифест. На следующий день Пенза торжественно встречала Пугачева.

В Саранске и Пензе восставшие забрали казну, часть которой поступила в распоряжение Военной коллегии, а часть была роздана. Народу раздали соль, захватили имущество бежавших дворян, чиновников, освободили колодников. Отовсюду вели на суд «Петру III» своих господ окрестные крестьяне. Так восставшие крестьяне претворяли в жизнь призывы своего «царя» — чинить своим господам и чиновникам то, что они в свое время, «не имея в себе христианства, чинили с… хрестьянами». Крестьяне были убеждены в том, что дворян «время прошло» и «нет им прощения».

Забирая с собой «охочих» и «набранных», пушки, порох и ядра, Главная армия двигалась все дальше и дальше на юг. 3 августа Пугачев покинул Пензу и 5 августа под колокольный звон вступил в Петровск. Здесь к восставшим перешли его земляки — 60 донских казаков. Пугачев пожаловал медалями сотника Мелихова и хорунжего Калабродова, а всех казаков наградил деньгами.

Восстание на Правобережье Волги разрасталось. Керенский, Арзамасский, Алатырский, Нижнеломовский, Верхнеломовский, Темниковский, Моршанский, Цивильский, Чебоксарский, Кирсановский, Борисоглебский и другие уезды Нижегородской и Казанской губерний, Шацкая, Пензенская и Тамбовская провинции Воронежской губернии были охвачены восстанием. Крестьянское восстание начиналось до того, как в данный район приходила Главная армия Пугачева. Оно катилось волной перед войском «набеглого царя». Повстанческая армия была еще далеко, а уже брались за рогатины и топоры русские и мордовские, татарские и чувашские крестьяне, православные и язычники, «новокрещеные» и мусульмане. В Поволжье действовало множество отрядов восставших русских, татарских и мордовских крестьян: Зиновьева, Акаева, Маркова, Родиона Филиппова, Петра Львова, Мусая Ишмаметова, Аделяева, Степана Репина, Мартына Андреева, Марка Петрова и др.

Дворовый человек из Инсара Петр Евсевьев (Евстафьев, Евстигнеев) со своим многочисленным отрядом взял Троицк, Наровчат, Краснослободск и Темников. Савелий Мартынов, литейщик Инсарского железоделательного завода, во главе почти трехтысячного отряда занимал один за другим железоделательные заводы (Сивинский, Рябкинский, Атарский и др.) и присоединял к себе работных людей, уходивших к нему в отряд «в казаки» добровольно. Четырехтысячный отряд инсарского однодворца Михаила Евстратова (Елистратова) действовал успешно и долго и был разбит только 3 сентября в ожесточенном бою у Наровчата, самом крупном сражении из всех, какие давали отдельные отряды восставших. Отряд дворцового крестьянина Якова Иванова занял Нижний и Верхний Ломов, где он соединился с отрядом Михаила Евстратова. Потерпев поражение под Нижним Ломовом, где в сражении погиб Яков Иванов, отряд ушел на юг, к Дону. Здесь у Баланды действовал отряд, насчитывающий 2 тыс. русских и украинцев. Им командовал украинец из Острогожска И. Каменский. К Каменскому на Дон, Ворону и Хопер стекались остатки отрядов многих «пугачей», разбитых на севере, в Поволжье. Трехтысячный отряд крепостного крестьянина Ивана Иванова, располагавший 15 орудиями, вел боевые действия у Пензы, а затем у Саратова. В Шацкой провинции, по Хопру активно действовал отряд И. И. Коренева, в Арзамасской провинции — отряд донского казака А. Суходольского, занявшего село Болдино, принадлежавшее деду А. С. Пушкина Л. А. Пушкину. Длительное время расправлялся с помещиками отряд крестьянина Марка Петрова.

В августе и сентябре 1774 г. все Поволжье было охвачено восстанием. Отряды «пугачей» брали и отдавали города, снова овладевали ими, сходились и расходились, возникали, росли и распадались, одерживали победы и терпели поражения. Отряды возникали повсеместно, «самопроизвольно». Таких отрядов было много, и численность их участников превосходила численность Главной армии. В действиях отрядов «бунтующих мужиков», «господских людей» заключалась и слабость и сила Крестьянской войны. Погашенное в одном месте ее пламя вспыхивало с новой силой в другом. «Разделяясь на самые мелкие части», повстанцы действовали повсеместно, затрудняя деятельность карателей. П. М. Голицын, разбивший Пугачева у Татищевой, признавался, что едва «воинские партии… успевают восстановить тишину в одном месте, тот час должны стремиться для того же самого в другое». Ему вторил нижегородский губернатор Ступишин, писавший, что восставшие крестьяне «уже без Пугачева делают разорения, ловят и грабят помещиков». По дорогам Поволжья разъезжали «казаки» и «набранные» в отряды пугачевских полковников и атаманов крестьяне, «понятые» и «подводчики», помогавшие «казакам» и составлявшие сопровождавший их обоз. «Казаки», которыми становились главным образом крестьянская беднота, дворовые, батраки, представители низшего церковного причта и другие, провозглашали крестьянам свободу, «чтобы они не были у господ своих в послушании, а были бы вольные».

Возглавлявшие отряды полковники пытались как-то организовать движение: назначали новые власти, проводили реквизиции, вели перепись, требовали ответов на свои бумаги, заводили канцелярии, имели своих секретарей, как, например, Иван Безгин в отряде Якова Иванова, но попытки эти были малоуспешны хотя бы потому, что стремительный натиск правительственных войск не давал возможности укрепить органы власти восставших.

Расправляясь с дворянами и чиновниками и захватывая их имущество, отряды восставших не только не трогали крестьян и свято блюли неприкосновенность крестьянской собственности, но громили отряды псевдо-«пугачей», грабившие крестьян. Так, например, Иван Иванов расправился с «полковником» Саврасовым, беглым канцеляристом, грабившим крестьян.

В развертывании Крестьянской войны на Правобережье Волги немаловажную роль сыграли многочисленные волжские бурлаки и население городов, нередко выступавшие весьма активно и совместно с крестьянами. Это обстоятельство в значительной мере определялось тем, что в этих городах жило много ремесленников, да и сами купцы, «не весьма зажиточные, торгуют мелочными товарами, а наиболее всего питаются от хлебопашества».

Летом 1774 г. в Поволжье кроме Главной армии действовало много десятков отрядов повстанцев, очень плохо вооруженных, не знавших воинского дела, слабо или вовсе не связанных друг с другом и с Главной армией. Они не выдерживали сражения не только с регулярными войсками, но даже с «уланами» дворянских ополчений.

Следует отметить, что если отряды мятежного крестьянства составляли большинство воинства восставшего народа, то ядром его оставались Главная армия Пугачева, Государственная военная коллегия и т. д., т. е. все то, что являло собой известные элементы организованности. А во главе Крестьянской войны оставался Пугачев, к которому как к крестьянскому «хорошему царю» стихийно тянулось все крестьянство независимо от национальной принадлежности и вероисповедания.

Размах Крестьянской войны в Поволжье обусловил выступление крестьянства и в других районах страны. Волновалось и ждало «Петра Федоровича» рязанское, калужское, курское крестьянство. Крестьяне не выполняли распоряжений властей, не высылали «уланов» в помощь регулярным войскам, не доставляли подвод, продовольствия и фуража. Зная это, Пугачев пытался поднять восстание западнее Поволжья, для чего посылал своих людей в Корочанский, Рыльский, Старооскольский уезды.

Неспокойно было и на Украине.

В августе 1774 г. украинец Утвенко и другие пугачевские «разгласители» в разных местах Левобережной Украины, на Гетманщине и Слободской Украине призывали идти под знамена «Петра Федоровича», суля всем волю. Отряды восставших крестьян, предводительствуемые запорожской беднотой («серомахой»), гайдамаками, беглыми, громили усадьбы, изгоняли помещиков и старшину, расправлялись с феодалами. Нередко предводители отрядов, особенно к концу Крестьянской войны, именовали себя «Пугачевым»: подлинное имя Пугачева — предводителя восставших стало не менее популярным и привлекательным, чем самозваный титул «царя Петра III».

Летом 1774 г. группы беглых украинских крестьян через Курск и Козлов пробивались в Поволжье, в главный очаг Крестьянской войны, где действовала Главная армия, предводительствуемая Пугачевым. Долгое время на Украине уже после разгрома Главной армии действовал пугачевский полковник Василий Журба, привезший на Украину как святыню пугачевское знамя.

Взяв Петровск, Пугачев вступил на территорию Нижнего Поволжья и с трехтысячным войском двинулся на Саратов — крупный город Поволжья. В распоряжении коменданта Саратова полковника Бошняка имелось около 800 человек солдат и офицеров, 13 пушек. Главная армия включала 13 отрядов («полков»): артиллерийский под командованием Ф. Чумакова и А. Овчинникова; казацкие полки А. Перфильева, И. Казмина и И. Федулова; крестьянские полки Е. Медведева, П. Тимофеева и И. Курочкина; полк А. Тюрина, отряд Кинзи Арсланова, полк Загуменного; полк уральских работных людей Ходина, догнавший Пугачева.

6 августа трехтысячная Главная армия с 20 орудиями подходила к Саратову. Навстречу ей были направлены волжские казаки, которые перешли на сторону восставших. Многие давно уже ожидали Пугачева. Ждали его русские и украинские крестьяне, поселившиеся в Поволжье, в частности в слободах под Саратовом, ждали бурлаки, низшее духовенство и колонисты — немцы (их было большинство), швейцарцы, французы, шведы, занимавшиеся земледелием и ремеслом.

Комендант Саратова полковник Бошняк пытался организовать сопротивление пугачевцам, которые подошли к Саратову по Московской дороге и поставили батареи на Соколовой горе. Желая избежать кровопролития, Пугачев отправил Бошняку указ с предложением не оказывать сопротивления, но Бошняк разорвал указ. Не ответил он и на второй указ. На Соколовой горе, где установили пушки, находился сам Пугачев. С горы он видел, что гарнизонные войска готовятся к бою, а жители, не двигаясь, стоят на валу. Не получив ответа на свое второе письмо, Пугачев приказал стрелять. На валу началось движение, народ повалил в город, а конные — к Пугачеву. Гарнизонные войска не двигались. С их стороны раздалось лишь несколько ответных выстрелов. Пугачев приказал А. Овчинникову перейти Глебучев овраг, чтобы поставить пушки как можно ближе к противнику. Затем ударили пушки из пугачевского обоза, и пошли в атаку казаки. Бошняк подпустил их на пушечный выстрел и приказал поручику Буданову стрелять из мортиры. Но Буданов, умышленно сделав выстрел малым зарядом, заклепал мортиру и ушел к Пугачеву. Однако и этот выстрел заставил наступавших казаков изменить направление и выйти на Симбирскую дорогу. В этот момент пошла в атаку пугачевская пехота. Атака решила дело: саратовские солдаты и фузелеры во главе с офицерами перебежали на сторону повстанцев. Пугачевцы ворвались в город через ворота, открытые им солдатами, и рассыпались по улицам. Бошняк с остатками гарнизона в 68 человек вынужден был отступить по Волге в Царицын.

В 7 часов вечера 6 августа войско восставших овладело всем городом. Пугачев не остался в городе, а вывел свое войско в открытое поле за Соколовой горой. На следующий день саратовцы торжественно присягали «Петру III». Полковником в Саратове Пугачев назначил своего старого знакомого купца Я. Уфимцева. Пугачевцы раздавали населению муку, соль, медные деньги, вершили суд над дворянами и чиновниками, набирали «по спискам» «охотников» в свое войско.

Войско Пугачева росло быстро, в него шли крестьяне из помещичьих и дворцовых сел, бурлаки, колонисты, саратовские и волжские казаки. Многие крестьяне просили у Пугачева «указов о наборе в его толпу людей», и он давал такие указы. Украинец Михаил Гузенко привел в Главную армию около 900 человек конных и пеших из населенной украинцами Покровской слободы (ныне город Энгельс). 8 августа пришел в Саратов полк П. Трофимова. 9 августа Главная армия выступила из Саратова. Обращения Пугачева с указами к колонистам дали результаты — к восставшим примыкали и «саксоны» — так именуются в пугачевских манифестах немецкие колонисты Поволжья. Таких «охотников… набралось в его толпу пятьсот человек». Волжское казачество, самое бедное и угнетенное из всех казачьих сословий, все без исключения «пристало» к Пугачеву. Около тысячи повстанцев, главным образом бурлаки и колодники, плыли по Волге на судах. На борту судов установили пушки. Во главе повстанческой флотилии стоял Д. Закомлистов и пугачевский полковник Андрей Иванов.

В Саратовском уезде действовало много мелких повстанческих отрядов (Никиты Ленина, Ефима Иванова, Михаила Иванова, Фирса Иванова) и множество других «партий», чьи атаманы остались неизвестны.

11 августа Главная армия, не встречая сопротивления, вступила в Дмитриевск (ныне город Камышин). Украинцы («черкасы», «малороссияне») Николаевской слободы во главе с Михаилом Молчановым присоединились к Пугачеву. 13 августа повстанцы направились далее вниз по течению Волги, где все волжские казаки «принимали его с великой охотой».

Недалеко, между Волгой и Доном, лежали уже кочевья калмыков-буддистов. Пугачев стремился привлечь их на сторону восставших. Калмыцкие отряды князя Дундукова действовали против пугачевцев, но часть калмыков перешла к повстанцам. Тихий Дон был уже совсем близко.

15 августа Пугачев в манифесте казакам Березовской станицы, обращаясь к «природному Донскому казачьему войску», указывал на «крайнее разорение и истребление» яицкого, донского и волжского казачьих войск, на то, что «христианский закон совсем нарушен и поруган», и заявлял о своем намерении всех от «злодейского тиранства освободить и учинить во всей России вольность», обещал милости и пожалования.

В манифесте, обращенном к донцам, Пугачев не прибегал к обычным преувеличениям и подчеркиванию своего подлинного «императорского звания». С земляками он держался осторожно. Однако для казаков «подлинность» «царя» имела весьма существенное значение. Верность старшины правительству была обусловлена зависимостью от поставок хлеба властями, и, что очень важно, надвигался второй неурожайный год. Донцы то присоединялись к Пугачеву, то через день-два уходили от него. Дон колебался.

Утром 16 августа Главная армия, которая насчитывала более 4 тыс. человек и имела много орудий, подошла к реке Пролейке. В бою на берегу реки восставшие разбили правительственные войска и отряд калмыков Дундукова, овладели 9 пушками, казной, лошадьми. Сотни донских и волжских казаков, калмыков и солдат перешли на сторону восставших. Пугачев «поверстал» их в «казаки» и «конницу». Это была последняя большая победа восставших.

17 августа Пугачев занял Дубовку — центр волжского казачьего войска, где простоял три дня. Здесь к нему присоединились 3 тыс. калмыков под начальством Цедена. Калмыки пробыли в Главной армии недолго. Они стали проситься домой, и Пугачев отпустил их на время. Войско Пугачева росло. Подходили отряды казаков, «партии» бурлаков.

20 августа Главная армия двинулась к Царицыну. По дороге, на реке Мечетной, она дала бой, не принесший победы восставшим, хотя им удалось захватить много пленных донских казаков во главе с полковником Кутейниковым. 21 августа восьмитысячное войско Пугачева подошло к Царицыну. Перед городом Пугачев встретился с донскими казаками и вступил с ними в переговоры, стремясь побудить их перейти на сторону восставших. Переговоры шли вяло, а тут еще какой-то казак, узнав Пугачева, крикнул: «Здорово, Емельян Иванович!». «И сын его здеся!», — нашелся Пугачев. Только 5 казаков перешли к Пугачеву. Пришлось начинать бой.

С высоты Мамаева кургана 6 пугачевских батарей открыли огонь по городу. 5 часов продолжался артиллерийский обстрел, но в разгар сражения Пугачеву сообщили, что подходят войска Михельсона. Главная армия спешно отошла от Царицына. 22 августа к городу подошли суда пугачевцев. На больших судах стояли пушки. 2 тыс. пугачевцев, главным образом бурлаки и работные люди ахтубинских заводов и мануфактур, завязали бой, продолжавшийся до 25 августа. В этот день последние повстанцы из отряда А. Иванова ушли на левый берег Волги.

В покинутом жителями поселении колонистов Сарепте Пугачев, чтобы поднять дух войска, жалует Овчинникова чином генерал-фельдмаршала, Перфильева — генерал-аншефа, Чумакова — генерал-фельдцехмейстера, Дубровского — обер-секретаря.

25 августа у Сальникова завода, близ Черного Яра, Главная армия вступила в бой с правительственными войсками. На поле боя осталось 2 тыс. убитых повстанцев, 6 тыс. было пленено, они потеряли 24 орудия. Армия Пугачева, насчитывавшая 9–10 тыс. человек, была разбита войсками Михельсона, в три раза малочисленнее ее. Но превосходство в вооружении, организации, тактике регулярных войск имело определяющее значение. Войска Михельсона потеряли всего 16 человек убитыми и 74 ранеными.

В кровопролитном сражении у Сальникова завода пропали без вести Андрей Овчинников, Идыр Баймаков, попали в плен Алексей Дубровский, полковник Акаев, «дежурный» Давилин и др. Среди 6 тыс. пленных оказались и обе дочери Пугачева. Сам он с двумя сотнями яицких казаков, с преданными ему до конца татарином Садыком Сеитовым и башкиром Кинзей Арслановым, с женой Софьей и сыном Трофимом в 17 верстах от Черного Яра вплавь переправился на остров, а затем на левый берег Волги, в безлюдные степи. В этом отряде были и будущие предатели — яицкие казаки Чумаков, Федульев, Творогов, Бурнов.

Пугачев не первый раз оказывался в таком положении. Он считал, что восстание можно возродить. Окружавшим его яицким казакам Пугачев предлагает один план за другим: идти на Терек, к терским казакам, у которых он побывал в свое время; на Яик, чтобы потом уйти через Туркменский край в Персию; к запорожским казакам, в Сечь; на Каспийское море «подымать орды»; в Сибирь или к калмыкам. Но, ссылаясь на оставленные дома семьи, яицкие казаки звали его на Яик. «Воля ваша, хоть головы руби, мы не пойдем в чужую землю! Что нам там делать?», — говорили они.

Яицкие казаки Бурнов, Федульев, Чумаков, Творогов, Железнов и другие не случайно отказывались уходить куда-либо. У них уже давно зрел план предательства, они хотели спасти свои жизни, выдав правительству Пугачева. Казаки эти пользовались большим влиянием, а Творогов был еще и очень богат. Они считали себя, и только себя, руководителями Главной армии, стремились держать Пугачева под своим контролем, высокомерно относились к неказакам и «чернь содержали в презрении». Примкнули они к восстанию и, более того, даже начали его с единственной целью — стать «первым сословием в государстве». Теперь уже не могло быть и речи о «первом сословии», о «казацком царстве». Впору было сохранить собственные головы.

Заговор зрел.

Между тем Пугачев со своим отрядом шел на Узени, которых и достиг на двенадцатый день тяжелого пути. Заговорщики стремились изолировать Пугачева, так как далеко не все казаки были с ними «в сговоре». Воспользовавшись удобным случаем, когда Пугачев поехал к бахчевникам за дынями, с ним отправились и все главари заговорщиков. Чумаков заговорил первым: «Что, ваше величество? Куды ты думаешь теперь идти?» «А я думаю, — отвечал Пугачев, — идти по форпостам и, забрав своих людей, двигаться к Гурьеву городку. Тут мы перезимуем, и, как лед скроется, то, севши на суда, поедем на Каспийское море и тамо подымем орды, они, верно, за нас вступятся». «Иван, что задумал, то затевай!», — крикнул Федульев Бурнову. Бурнов схватил Пугачева за руки. «Что это вы вздумали? На кого руки подымаете?!», — закричал Пугачев. На него набросились, отобрали оружие. Пугачев вырвался, вскочил на лошадь, понесся к камышам, но его перехватили и связали. В дороге, когда его на время развязали, он схватил шашку и пистолет, направил его в грудь Федульева, но курок дал осечку. Пугачева сбили с ног, связали и вместе с женой и сыном посадили в телегу.

14 сентября на Бударинском форпосте заговорщики выдали Пугачева сотнику Харчеву. В ночь на 15 сентября он был доставлен в Яицкий городок. Бесследно пропали Садык Сеитов и Кинзя Арсланов. Возможно, их убили заговорщики, как чуть не убили они защищавшего Пугачева казака Моденова. В руки властей попали жена и сын Пугачева.

16 сентября капитан Савва Маврин начал допрос Пугачева. 1 октября в специальной клетке его доставили в Симбирск. В пути Пугачева охраняли целые воинские части. 2 октября в Симбирск прибыл Панин. На вопрос Панина: «Как же смел ты, вор, назваться государем?», Пугачев, играя словами, ответил: «Я не ворон, я вороненок, а ворон-то еще летает». Панин набросился на Пугачечва, избил его в кровь, и вырвал клок бороды.

В октябре тюрьму, где содержался Пугачев, посетил Михельсон. Он вошел в темную камеру и спросил: «Емельян, знаешь ли ты меня?» — «А кто ваша милость?» — «Я Михельсон». Пугачев молчал. Михельсон пошел к выходу, и Пугачев бросил ему вслед: «Попросить мне было у него одну шубу, ему много их досталось», а затем в сердцах добавил: «Где бы этому немцу меня разбить, если б не проклятый Чумаков тому причиной». Пугачев считал, что его армия потерпела поражение под Сальниковым заводом потому, что командовавший артиллерией Чумаков неудачно «расположил лагерь за рытвиною», и, если б не это, «утер бы я нос у этого немца».

В ноябре Пугачева привезли в Москву и посадили в Монетном дворе, находившемся в Охотном ряду. Здесь Пугачева допрашивал знаменитый кнутобоец Шешковский. 9 января вынесли приговор: Пугачева и Перфильева четвертовать; Шигаева, Торнова и Подурова повесить; Зарубину-Чике отрубить голову и насадить ее на кол в Уфе; Почиталина, Горшкова, Караваева, Закладнова, Канзафара Усаева высечь кнутом, выжечь на лице «воровские знаки», вырвать ноздри и сослать на каторгу; Оболяева, Толкачева, Кожевникова и еще 7 человек высечь кнутом, вырвать ноздри и отправить на поселение. Предатели удостоились «высочайшего помилования» и были сосланы в Лифляндскую губернию.

10 января в Москве на Болотной площади состоялась казнь Пугачева и его верных соратников. По тайному приказу Екатерины II палач сразу же отрубил Пугачеву голову. В Уфе казнили Зарубина-Чику. Еще раньше, в июне 1774 г., в Оренбурге был казнен Хлопуша, а в сентябре — Белобородов. Салавата Юлаева и его отца Юлая Азналина нещадно били кнутом и с вырванными ноздрями сослали в Рогервик.

Правительство торжествовало победу. Тысячи пугачевцев были казнены, запытаны или умерли в тюрьмах, тысячи подверглись телесным наказаниям. Тюрьмы были забиты до отказа. Всюду стояли виселицы, свистели кнуты. Станицу Зимовейскую переименовали в Потемкинскую, реку Яик — в Урал, а яицкое казачество — в уральское. Волжское казачество было ликвидировано и переведено на Кавказ. Та же участь постигла Запорожскую Сечь. Запретили упоминать даже имя Пугачева, преданного церковной анафеме. Поражение Главной армии восставших, пленение и казнь предводителя Крестьянской войны и его соратников отнюдь не означали прекращения в стране классовой борьбы. Крестьянская война не прекратилась сразу и внезапно после нескольких сокрушительных ударов, нанесенных народным массам в Прикамье и Поволжье.

До конца 1774 г. продолжалась борьба восставших башкир. Ушел на Украину пугачевский полковник Василий Журба. В разных местах Слободской Украины он продолжал сколачивать повстанческие отряды. Все лето 1775 г. у Нижнего Новгорода и Саратова, Пензы и Шацка, Елатьмы и Касимова действовали отряды «пугачей» — братьев Ивана и Алексея Ивановых, Петра Рощина, Никиты Ленина, Фирса Иванова и др. Повсюду, по Дону и Медведице, Хопру и Вороне, Суре и Царице, Волге и Ахтубе, наводили страх на помещиков и чиновников хорошо вооруженные отряды беглых крестьян, работных людей, бурлаков и казаков. Только что вернувшиеся на свои пепелища помещики снова спасались бегством. Власти посылали против отрядов повстанцев крупные воинские соединения.

В низовьях Волги, у Астрахани, действовали атаманы «понизовой вольницы» Заметайло (Запрометов), Кулага, Филиппов, Сучков. На косных лодках они ходили по Волге и Каспию, внушая ужас купцам, чиновникам и воинским командам одним своим кличем: «Сарынь на кичку!» и удивляя даже А. В. Суворова своими «дальновидными политическими злонамерениями». Только в начале XIX в. правительству удалось искоренить «понизовую вольницу».

Повсюду, в Петербурге и Москве, Воронеже и Омске, Пензе и Курске, Самаре и Златоусте, на Алтае и Урале в 70-х — начале 80-х годов выступали «разгласители», утверждавшие, что «Петр III» — Пугачев жив и продолжает борьбу за народ. Среди них — пугачевский атаман Петр Хрипунов, донской казак) Максим Ханин, яицкий казак Оружейников, запорожец Дмитрий Попович, однодворец Иван Сергеев, заводский крестьянин Попов, мещанин Соколов.

Лишь постепенно, к концу XVIII столетия имя «Петра III» в представлении народных масс перестает ассоциироваться с «хорошим царем», исчезает вера в него, и самозванство сходит на нет.

Долгое время еще ощущался накал классовой борьбы, достигшей апогея в годы Крестьянской войны. Отголоски ее докатились до Петербурга и Томска, Иркутска и Новороссии, даже до Архангельска и Соловецких островов. Под влиянием Крестьянской войны в 1774–1776 гг. крестьянские восстания вспыхивали во многих уездах России: Дорогобужском, Ливенском, Пензенском, Порховском, Сапожковском и других, в разных местах Украины: у Бровар, Дымерки, Пен.

Волнения охватили работных людей Авзяно-Петровских заводов, Красносельской и Копнинской бумажных мануфактур, кирпичных заводов.

Классовая борьба крестьян и работных людей, продолжавшаяся и после поражения восстания, возглавленного Пугачевым, свидетельствовала о том, что народ не сломлен. Страх перед возмездием народа заставил Екатерину II требовать от генерал-прокурора Вяземского «быть весьма осторожным… дабы не ускорить… грозящую беду», которая ей представлялась как «бунт всех крепостных», так напугавший дворянство и венценосную «казанскую помещицу» в годы «набеглого царя» — Пугачева.

Глава 6

К чему стремилось восставшее крестьянство

Вопрос о сущности и классовой направленности Крестьянской войны 1773–1775 гг., о социальных стремлениях восставших имеет очень важное значение.

Анализ материалов, вышедших из лагеря пугачевцев, сколь они ни малочисленны, имеет огромное значение для характеристики этой войны.

Говоря о классовой борьбе крестьянства России в крепостную эпоху, В. И. Ленин указывал: «Когда было крепостное право, — вся масса крестьян боролась со своими угнетателями, с классом помещиков, которых охраняло, защищало и поддерживало царское правительство»[65]. Главной целью восставшего крестьянства, подчеркивал далее В. И. Ленин, явилось «изгнание помещиков и захват помещичьих земель»[66].

Эту цель ставили перед собой и народные массы, поднявшиеся на борьбу под предводительством Е. И. Пугачева. Уже в период осады Оренбурга четко определился антикрепостнический характер восстания. И хотя застрельщиками восстания явились яицкие казаки, основным содержанием указов и манифестов восставших были социальные чаяния крестьянства.

За год до того, как Пугачев появился на Яике, в 1772 г., во время восстания яицкого казачества («войсковой», «непослушной стороны») некоторые казаки стремились поднять крепостных крестьян и принять их в свое войско. Пугачев еще в сентябре 1773 г. говорил яицким казакам о необходимости совместной с крестьянством борьбы против гнета и насилия. Это понимали и многие казаки из окружения Пугачева, отчетливо сознавая, что «сила» их «умножится от черного народа», с которым у них общий враг — дворянство. В дошедшем до нас первом манифесте от 17 сентября 1773 г., обращенном к яицкому казачеству, Пугачев жалует казаков всем тем, чего жаждали яицкие казаки и за что они энергично, но безрезультатно боролись. Пугачев обещал «любить и жаловать яицкое войско» и «оставить» его «при прежней… вольности», «жаловать всякой вольностью и деньгами», а когда сядет в России на престол, то «яицких казаков производить будет в первое достоинство». Они станут «первыми людьми» в государстве, «и не истечет» их слава «казачья от ныне и до веку».

В своих манифестах Пугачев обращался ко всем угнетенным. Он жалует казахов («киргизское войско») «землею, водою и травами, и ружьями и провиантом, реками, солью и хлебом, и свинцом». Обращаясь к башкирам, он жалует их «землями, водами, лесами, жительствами, травами, реками, рыбами, хлебами, законами, пашнями, денежным жалованьем, свинцом и порохом, как вы желали, так пожаловал жизнь вашу… И даю волю детям вашим и внучатам вечно». В манифесте Пугачева, адресованном башкирам и калмыкам, говорится, что он жалует их «землею, водою, солью, верою и молитвою, пажитью и денежным жалованием». Зная о приверженности к «старой вере» и старинным обычаям многих яицких казаков и наличии многочисленных староверов в Заволжье, на Урале, по Иргизу, в Зауралье, которые преследовались правящий («никонианской») церковью, он обещал им «крест и бороду», «древний крест и молитву». Пугачев говорил, что если «бог велит мне царством владеть», то он прикажет «старую веру держать, платье носить русское, бород брить не велю и прикажу волосы стричь по-казачьи».

При этом не следует преувеличивать роль старообрядчества в восстании Пугачева. Сам Пугачев не был старовером. Хотя раскольничий, старообрядческий восьмиконечный «крест» встречается в его манифестах не так уж редко, но это объясняется тем, что он обращался к населению тех районов, где раскол имел известное распространение. «Старая вера» была для Пугачева средством привлечения на свою сторону, а свободной «верой» он жаловал и мусульман-башкир, и буддистов-калмыков и др. Религиозные мотивы не играли сколько-нибудь заметной роли ни в Крестьянской войне, ни в манифестах ее предводителя. Борьба Пугачева против церкви и духовенства была борьбой против феодалов и верных слуг правительства. Что касается яицкого и донского казачества, среди которого было немало староверов, то для них раскол был не столько вероучением, сколько символом их старых казацких прав.

Стремясь расширить социальную базу восстания, Пугачев пытался, и не без успеха, привлечь на свою сторону низшее духовенство. Бесправное, нищее сельское духовенство нередко встречало Пугачева хлебом-солью и молилось за «царя Петра Федоровича». Высший правительственный орган по делам церкви — святейший Синод в своих грозных обращениях к духовенству предупреждал тех лиц духовного звания, которые перейдут на сторону восставших, что их ждут всевозможные кары.

На первом этапе восстания Пугачев еще готов был сохранить дворянство, лишив его феодальной земельной собственности, намеревался превратить его в служилое сословие. Но неумолимая логика Крестьянской войны, не знавшей компромиссов, жестокость враждебного мятежному народу лагеря крепостников привели к тому, что Пугачев вскоре призывает «ловить, казнить и вешать» всех дворян.

Уже 24 сентября 1773 г., т. е. через три дня после выступления в Яицком городке, Пугачев жаловал «всякого звания людей», прежде всего крестьян, «вечной вольностью». Все чаще и чаще в манифестах Пугачева говорится обо всех «крестьянских выгодах», в первую очередь о «вечной вольности». Атаманы пугачевцев, разъясняя крестьянам манифесты и указы, говорили, чтобы «крестьяне помещиков своих не слушали, ибо им дается воля», чтобы они на помещика не работали и никаких оброков ему не платили.

Свою борьбу с помещиками крестьяне понимали как их физическое истребление, в результате в руки крестьян автоматически переходили земли и угодья, усадьбы и леса, все имущество помещиков.

Сочетание вольности с истреблением помещиков привело бы к ликвидации всех форм феодального землевладения и передаче всех видов земли и угодий в руки крестьянства. Крестьянство не представляло себе воли без земли. В манифестах Пугачев жалует их самым необходимым — землею.

Очень характерен манифест Пугачева от 1 декабря 1773 г. Манифест прежде всего подчеркивал, что крестьянство жалуется землями и водами, лесами и угодьями, причем все это является крестьянским по праву, ибо все земли обрабатывались трудом крестьян. А раз так, то они и составляют крестьянскую собственность. Было время, когда вся жизнь крестьян была сплошным «отягощением и разорением», зато помещикам «было… веселие». Теперь настает время «разорения» для помещиков и «веселия» для крестьян, которые вправе за все свои страдания «лишать… жизни» помещиков, «а домы и все их имение брать себе в вознаграждение».

И наконец, настоящей жалованной грамотой крестьянству явились июльские (1774 г.) манифесты Пугачева, много раз переписанные и широко распространенные среди крестьян. В этих манифестах Пугачев жаловал «всех находившихся ранее в крестьянстве и в подданстве помещиков быть верпоподданными рабами собственной нашей короне и награждаем древним крестом и молитвою, головами и бородами, вольностью и свободою и вечно казаками, не требуя рекрутских поборов, подушных и прочих денежных податей, владением землями, лесными, сенокосными угодьями и рыбными ловлями и соляными озерами без покупки и без оброку и освобождаем всех прежде чинимых от злодеев дворян и градских мздоимцев — судей крестьянам и всему народу налагаемых податей и отягощениев». В манифестах отразились социальные чаяния и помыслы крестьянства — освобождение от крепостного права, передача крестьянам всех земель и угодий, освобождение от всех повинностей, вольное самоуправление на казацкий лад.

Нельзя не отметить, что в дошедших до нас манифестах Пугачева, обращенных к различного рода категориям работных людей (приписным государственным, партичным и переселенным на заводы, купленным крепостным, посессионным рабочим, мастеровым, вольнонаемным), заключены те же пожалования, что и в манифестах, адресованных крестьянам. И это вполне понятно, так как рабочий класс еще не выделился из общей массы крепостного сословия. Социальные стремления работных людей той поры — тех, кто жег уголь на заводах или сверлил канал орудийного ствола, почти ничем не отличались от социальных стремлений крестьян. Поэтому, когда Пугачев обещал горнозаводскому люду Урала «все крестьянские выгоды», т. е. прежде всего все ту же вольность, следовательно, освобождение от тяжелых работ на заводах, это полностью соответствовало социальным чаяниям и стремлениям работных людей. В то же время они понимали, что для борьбы с ненавистными заводчиками и властями нужно было лить пушки и ядра, доставлять повстанцам казну и порох, сколачивать отряды и посылать их в Главную армию или в войска полковников «Третьего императора». Они верили, что, когда не станет дворян и заводчиков, можно будет использовать обещанные «все крестьянские выгоды». Поэтому, придя в октябре 1773 г. на Авзяно-Петровский завод, «над заводскими крестьянами полковник» А. Т. Соколов (Хлопуша) привел «всему миру» манифест Пугачева, где говорилось не о рабочем дне и «задельной» плате, не о расценках и условиях труда, а провозглашалась «всякая вольность» и обещались земли и реки, травы и моря, т. е. «прямые крестьянские выгоды», в одинаковой мере составлявшие социальный идеал и помещичьего крестьянина, возделывавшего барские земли, и переведенного на завод крепостного или государственного крестьянина, стоявшего у плавильной печи.

На Рождественском заводе все работные люди были уверены в том, что «Третий император» приказал «заводы все запечатать». На Аннинском казенном заводе крестьяне-пугачевцы Тарасов и Кухтин говорили им, что «заводы все постановятца и вы работать не станете-де, и будет вам вольность».

Вместе с тем следует отметить, что работа плечом к плечу, под одной крышей, повседневная борьба с заводским начальством за свои права, организующая роль самих заводских работ делали горнозаводских рабочих наиболее стойкой частью войска восставших. Оренбургская секретная комиссия сообщала императрице: «Что касается до заводских крестьян, то они были всех прочих крестьян к самозванцу усерднее, потому что им от него также вольность обещана, тож и уничтожение всех заводов, кои они ненавидят в рассуждении тягости работ и дальних переездов».

В своих манифестах Пугачев обращался и к «рядовым и чиновным солдатам регулярной команды», справедливо видя в них представителей трудового люда, обещал им денежное и хлебное жалованье, чины и «первые выгоды… в государстве».

Трудовому населению России — независимо от национальности и вероисповедания — Пугачев обещал волю и землю, ко многим его слоям он обращался с особыми указами, учитывая в какой-то мере конкретные нужды, национальные особенности, специфические формы хозяйственной жизни и т. п. Лозунги Пугачева были более четкими и зрелыми, чем у Болотникова, Разина, Булавина.

В своей классовой борьбе крестьянство стремилось «смести до основания и казенную церковь, и помещиков, и помещичье правительство, уничтожить все старые формы и распорядки землевладения, расчистить землю, создать на место полицейски-классового государства общежитие свободных и равноправных мелких крестьян…»[67].

В пугачевских манифестах отразилось стремление трудового народа стать полным собственником того, что обрабатывалось его трудом. Жалуя тружеников землями и лесами, лугами и реками, озерами и степями, Пугачев обещал им «спокойную в свете жизнь», «общий покой» без какого бы то ни было «отягощения».

Крестьянская война 1773–1775 гг. являлась гражданской войной. Это определение базируется на определении, данном В. И. Лениным крестьянской войне в Германии. Он подчеркивал: «Эти гражданские войны проходят через всю историю существования классового общества… Вы все знаете примеры подобных многократных восстаний крестьян против помещиков-крепостников и в России»[68]. Восстание Пугачева и являлось такой гражданской войной крестьян против помещиков-крепостников в феодальной России.

Говоря о классовой борьбе крестьянства в России XVIII столетия, Ф. Энгельс отчетливо разграничивал «бесчисленные разрозненные крестьянские восстания» против дворян и отдельных чиновников и «последнее крупное крестьянское восстание при Екатерине II»[69], как назвал он Крестьянскую войну под предводительством Пугачева.

В процессе развития Крестьянской войны 1773–1775 гг. шла борьба не за уступки крестьянам со стороны феодалов, а за ликвидацию крепостнической системы в масштабе всей страны. Везде, где действовали восставшие, не оставалось ни одного помещика, чиновника или офицера. Некоторые офицеры сохраняли свою жизнь только потому, что «присягали Петру Федоровичу» — Пугачеву.

Крестьянская война, как война гражданская, является борьбой за власть, хотя власть эта представлялась восставшим в привычной для того времени форме — монархии. Борьба шла не против монархии, а за нее, но во главе со своим «хорошим», «мужицким» царем, что было типичным проявлением наивного монархизма.

Крестьянская война под предводительством Пугачева была именно такой борьбой за власть в России. Ни о каких переговорах между восставшими и правительственным лагерем крепостников не могло быть и речи. Восставшие создавали свои центральные органы власти и органы власти на местах везде, где проходила Крестьянская война.

Общенациональный характер Крестьянской войне 1773–1775 гг. придавала не только и не столько территория, ею охваченная, — а охватила война Поволжье, Яик, Прикамье, Урал и Зауралье, — сколько стремление восставших ликвидировать феодальную систему по всей стране.

Что же касается государственного устройства России после победы восставших, то манифесты Пугачева содержат очень туманные предположения на этот счет. Будущее России представлялось Пугачеву в виде какого-то идеального казацкого государства, где все население стало бы казаками. В этом вольном казацком государстве — социальном идеале казачества, крестьянства, работных людей и др. — не должно быть ни неправедного суда, ни продажных взяточников-судей. Не будет ни подушных, ни других податей, не будет ненавистного рекрутского набора.

Как при таких порядках может существовать подобное государство? Пугачев весьма неопределенно отвечал на этот вопрос. Он считал, что средства найдутся, ибо «казна сама собой довольствоватца может». Как это будет происходить, откуда будут браться деньги, оставалось неизвестным. Что касается войска, то на смену рекрутам придут добровольцы («вольно желающие»), как приходили они в Берду и Чесноковку, в войска Пугачева, Зарубина-Чики, в отряды Белобородова и Салавата Юлаева. Конечно, достичь этого возможно лишь тогда, когда «каждый восчувствует прописанную вольность и свободу», т. е. сознательно отнесется к своей обязанности с оружием в руках защищать свои социальные идеалы. Государственная монополия, в частности на соль, должна быть ликвидирована, и установится свободная торговля — «вези кто куда хочет». Таким представляли себе восставшие грядущее «мужицкое царство» во главе с «хорошим царем» — «Петром III».

Смутные мечты, выражавшие заветные чаяния крестьянства о равенстве и справедливости, о воле и свободном труде, нашли отражение в пугачевских манифестах и указах, в обращениях его полковников и атаманов, в фольклоре. В них говорилось о «равных» для всех «пожалованиях», о нетерпимости «худых дел», о помощи всем «заблудившимся» и «изнурительным», «нуждным» и «печальным». Все равны: «рядовые казаки», «деревенские старики», «малые и большие», «обыватели», «регулярные солдаты, рядовые и чиновные», «все находившиеся прежде в крестьянстве и в подданстве помещиков», «содержащиеся в тюрьмах и у прочих хозяев имеющиеся в невольности люди» и «прочия все» — «вся чернь бедная». А сам Пугачев — «больших и меньших в одном классе почитатель, скудных обогатейших государь и милостивый царь». Все равны, все дети «Третьего императора», «как россияне, так и иноверные… вровне»: «мухаметанцы и калмыки», «киргисцы» (казахи) и башкиры, татары, мещеряки и «поселенные на Волге саксоны», все «народы разного звания».

В ходе Крестьянской войны 1773–1775 гг., как, впрочем, и в других случаях острых классовых столкновений в крепостной России, крестьяне выступали с идеей равенства, уравнительности. В. И. Ленин отмечал: «При борьбе крестьян с крепостниками-помещиками самым сильным идейным импульсом в борьбе за землю является идея равенства, — и самым полным устранением всех и всяких остатков крепостничества является создание равенства между мелкими производителями»[70]. Что же представляет собой этот идейный импульс борющегося крестьянства? В силу того, что «крестьянское хозяйство, свободное от всяких средневековых стеснений… не реакционно, а прогрессивно»[71], то и «идея равенства — самая революционная идея в борьбе с старым порядком абсолютизма вообще — и с старым крепостническим, крупнопоместным землевладением в особенности» — «законна и прогрессивна у мелкого буржуа-крестьянина, поскольку она выражает борьбу с неравенством феодальным, крепостническим»[72]. В. И. Ленин подчеркивал, что «крестьянские идеи об уравнительности — реакционные и утопичные с точки зрения социализма — революционны с точки зрения буржуазного демократизма»[73].

Стремясь к новым формам общежития, крестьянство «относилось очень бессознательно, патриархально, по-юродивому, к тому, каково должно быть это общежитие, какой борьбой надо завоевать себе свободу, какие руководители могут быть у него в этой борьбе…»[74]. В. И. Ленин писал: «…века крепостного гнета и десятилетия форсированного пореформенного разорения накопили горы ненависти, злобы и отчаянной решимости» у русских крестьян, но в то же самое время «вся прошлая жизнь крестьянства научила его ненавидеть барина и чиновника, но не научила и не могла научить, где искать ответа на все эти вопросы»[75]. Политическое сознание у крестьян в те времена отсутствовало. И В. И. Ленин это подчеркивает, указывая на то, что в эпоху крепостничества крестьяне в России не были способны «ни на что, кроме раздробленных, единичных восстаний, скорее даже «бунтов», не освещенных никаким политическим сознанием…»[76].

Подчеркивая стихийный, не проникнутый политической сознательностью характер классовой борьбы крестьянства, В. И. Ленин указывает, что политическое сознание присуще лишь организованному революционному движению. Он отмечает: «Наличность революционных элементов в крестьянстве не подлежит… ни малейшему сомнению. Мы нисколько не преувеличиваем силы этих элементов, не забываем политической неразвитости и темноты крестьян, нисколько не стираем разницы между «русским бунтом, бессмысленным и беспощадным», и революционной борьбой…»[77].

В Крестьянской войне 1773–1775 гг. большую роль сыграло движение нерусских народностей Поволжья и Приуралья. Колоссальный размах Крестьянской войны обусловлен самым активным участием в ней башкир, калмыков, татар, чувашей, марийцев, мордвы, мишарей, удмуртов. Причины, побудившие разные социальные слои нерусских народностей Поволжья, Прикамья, Урала примкнуть к восставшим, самые различные. Также различны степень их участия в ней, цели, которые преследовали, с одной стороны, удмуртские и чувашские, татарские и мордовские крестьяне, а с другой — башкирские старшины и казахские султаны и ханы. Но, несомненно, нерусские народности придали еще более грозный характер мощному движению русских народных масс.

Социальное, классовое расслоение среди нерусских народностей приводило к тому, что феодальная или полупатриархальная-полуфеодальная верхушка угнетенных народностей России в ходе Крестьянской войны колебалась, а нередко и активно действовала против восставших, находясь в лагере русских феодалов и правительства. Что же касается нерусского трудового люда Поволжья, Прикамья, Приуралья и Зауралья, то он сражался против властей, регулярных войск, заводчиков плечом к плечу с русским крестьянством, казачеством и работными людьми.

Манифесты Пугачева, обращенные к нерусским народностям, отражали их стремления к ликвидации какого бы то ни было национального, социального и религиозного угнетения, ликвидации царской администрации, к предоставлению возможности жить и управляться по своим национальным традициям, к возвращению им земель и угодий, захваченных феодалами.

В манифестах Пугачева подчеркивалось, что все религии имеют право на существование — православная, мусульманская, буддийская, языческая, протестантская, старообрядческая. Следует отметить, что лозунги «креста», «молитвы» и «бороды» по силе своей и значимости не шли ни в какое сравнение с социально-политическими призывами. В восстании Пугачева выступали на авансцену не религиозные и даже не национальные мотивы, а социальные. И сводились они к стремлению ликвидировать крепостническую систему в России в целом: уничтожить крепостное право, передать земли и угодья крестьянам, т. е. осуществить лозунг «земли и воли», о котором В. И. Ленин говорил, что это «распространеннейший лозунг крестьянской массы, забитой и темной, но страстно ищущей света и счастья…»[78].

Глава 7

Войско и органы власти восставших

Войско восставших, особенно на первом этапе Крестьянской войны — от начала восстания до марта 1774 г., не было просто механическим соединением отдельных отрядов. Конечно, и на первом этапе восстания немалая часть повстанческого войска состояла из отдельных отрядов, слабо связанных друг с другом. Тем более это характерно для третьего этапа — для лета 1774 г. Но связующим и цементирующим началом в Крестьянской войне, основной военной силой восставшего народа было Главное войско, или Главная, Большая армия. Она имела довольно стройную структуру, в основу которой была положена казацкая военная организация. Армия делилась на полки, возглавляемые полковниками. Казацкие полки насчитывали обычно 500 (501) человек. Полки («части») делились на роты примерно по 100 человек, во главе которых стояли сотники, есаулы и по два хорунжих на роту. Командиры избирались на круге (сходе) «с общего согласия». Пугачев или кто-либо из высших командиров только предлагал кандидатуру, которая или принималась, или отвергалась. Кроме того, Пугачев дал право своим полковникам по достоинству и заслугам «жаловать» в сотники и есаулы.

Полки и подразделения подбирались по социальному, национальному или территориальному признаку. Так, например, войсковой атаман Андрей Афанасьевич Овчинников командовал полком яицких казаков; Тимофей Иванович Подуров — полком, состоявшим из оренбургских казаков и казаков, перешедших к восставшим из крепостей и форпостов; Муса Алиев и Садык Сеитов возглавляли полки, в которые входили татары; Кинзя Арсланов командовал башкирским полком; Федор Иванович Дербетев — полком ставропольских православных калмыков; Афанасий Тимофеевич Соколов (Хлопуша) был «над заводскими крестьянами полковник».

Во всем войске устанавливались казацкие порядки. Солдаты, перешедшие на сторону восставших, объявлялись «государственными казаками» и стриглись по-казацки. Уходили в казаки заводские работные люди и крестьяне.

Точный учет состава войска отсутствовал. В некоторых полках и отрядах все же заводили списки «служивых казаков», но в силу текучести состава попадали в список только командиры. Правда, в некоторых полках и отрядах все же заводили списки «служивых казаков». Слабая дисциплина оставалась больным местом. Пресечь дезертирство и установить строгую дисциплину в армии восставших было очень трудно, хотя какие-то попытки в этом направлении и предпринимались. Так, например, лагерь пугачевцев под Оренбургом был окружен пикетами, дозорами, караулами, но пароля не было. Достаточно было откликнуться одним словом «казаки», и дозор беспрепятственно пропускал пришедших.

Обучение военной сноровке больше напоминало соревнование в стрельбе, скачках, рубке и т. д. Артиллерийской стрельбе часто обучал сам Пугачев, мастерски стрелявший из орудий, либо канониры из солдат, перешедших на сторону восставших.

Особенно отличался канонир Волков, за ревностную и верную службу получивший от Пугачева денежное вознаграждение и воинское звание сотника. Подъем и отбой в лагере восставших в Берде под Оренбургом производился в одно и то же время выстрелом из «вестовой» пушки. Тревогу объявляли звоном в набатный колокол.

Пугачев, Государственная военная коллегия и полковники повстанческого войска, стремясь укрепить дисциплину, требовали от сотников и есаулов «воинскую команду содержать в великой строгости и вам послушании». Дезертирство всячески преследовалось. Государственная военная коллегия ввела написанные на бумаге или жестяные «билеты», выдававшиеся освобожденным от службы в повстанческом войске или получившим отпуск. Войско получало денежное жалованье, но нерегулярно. Ведавший казной Максим Шигаев выдавал то по рублю, то по 5–6 рублей на человека. У Пугачева была своя гвардия — «непременный караул» из 25 яицких казаков, потом он был увеличен до 50 человек. Пугачев собирался одеть их в мундиры из зеленого сукна, наподобие мундиров преображенцев.

Кроме Главной армии войско восставших состояло из больших отрядов, длительное время действовавших почти самостоятельно и возглавлявшихся деятельными и способными военачальниками. Среди них особенно выделялись полковник Иван Никифорович Зарубин-Чика, полковники Иван Никифорович Грязнов, Афанасий Тимофеевич Соколов, командир «сибирского корпуса» Иван Наумович Белобородов, «главный российского и азиатского войска предводитель» бригадир Иван Степанович Кузнецов, вожди восставших башкир «походный полковник и бригадир» Салават Юлаев, Кинзя Арсланов, Батыркей Иткинов, мишари Канзафар Усаев и Бахтиар Канкаев, калмык Федор Дербетев, татары Садык Сеитов и Мясогут Гумеров.

Среди командного состава войска восставших были казаки (52 человека), крепостные крестьяне (38 человек), заводские крестьяне и работные люди (35 человек), украинцы, башкиры, татары, калмыки, мещеряки, чуваши, удмурты.

На первом этапе Крестьянской войны связь между Главной армией и отдельными отрядами была более или менее постоянной и регулярной, на втором и особенно на третьем ее этапах она все больше и больше нарушалась.

Войско восставших было основано на добровольных началах. Зная отношение народа к ненавистной, страшной царской рекрутчине, Пугачев в своих манифестах объявлял о ликвидации рекрутских наборов. В армию Пугачева, в войска его полковников, в отряды «пугачей» шли добровольно. «В службу» Пугачеву набирали «охотников». Народ шел в войско «Третьего императора» «охотою», «самопроизвольно», «вседушно», «стар и млад». Оставалось только собрать его в отряды и вооружить. Это уже было труднее. Пугачев на следствии говорил: «Я и так столько людей имел, сколько для меня потребно, только люд нерегулярный», т. е. необученный, невоенный, плохо вооруженный. Лишь в отдельных случаях прибегали к принудительному набору, что отнюдь не являлось насилием по отношению к крестьянам и работным людям, так как в представлении восставших за народное дело должны были сражаться все способные носить оружие.

Нередко к крестьянам и работным людям, добровольно уходившим «в казаки», предъявлялись определенные требования. Брали молодых людей, «хороших доброконных и вооруженных ребят», «хорошего состояния». Кроме казаков, активных пугачевцев из крестьян, работных людей, солдат, которых правительство отличало от «подлинно воинских казаков», в войсках восставших принимали участие «понятые» и «подводчики», которых набирали или для придания законного характера действиям казаков («понятые») или для перевозки имущества («подводчики»). По мере того как летом 1774 г. Большая армия вынуждена была все стремительнее уходить от противника, в нее могли вступить лишь конные или имеющие повозки.

Так «самопроизвольно» создавалось войско восставшего народа. Повстанцы придавали большое значение «регалиям» — знаменам, медалям, орденам, а также чинам, которые как бы подтверждали и утверждали права войска Пугачева на звание «армии», «войска» и ставили его выше обычных отрядов восставших крестьян. Наличие знамен как в Главной армии, так и в отдельных отрядах придавало соединениям восставших характер подлинного войска, войска «императора». (Не случайно и название этой книги — «Под знаменем Крестьянской войны».) Еще готовясь к выступлению, Пугачев заботился о знаменах. Их привозили из Яицкого городка, шили из закупленной материи и жены яицких казаков, и жены работных и посадских людей. Одно из таких знамен более 100 лет назад видел в арсенале Преображенского полка академик живописи П. П. Соколов: «Это была простая длинная, толстая палка… с навернутым на нее грубым куском полотна довольно широких размеров, походившим скорее на простыню, чем на знамя. На этой-то простыне были написаны толстой кистью, обмокнутой, вероятно, в жидко разведенный деготь, слова, из смысла которых нетрудно догадаться, что это была одна из тех прокламаций, которые высылал вперед Пугачев, когда приходил к какому-нибудь городу или крепости перед их штурмом».

Конечно, агитационное значение такого знамени было очень велико. В Государственном историческом музее в Москве хранится пугачевское знамя, представляющее собой холстинное полотнище, прикрепленное к черному древку. Полотнище четырехугольное, в середине из темно-красного, более тонкого холста, пересеченного двумя перекрещивающимися полосами серого грубого холста, из которого сделана и кайма. На большинстве пугачевских знамен был вышит один восьмиконечный раскольничий крест. Встречались знамена с изображением Николая-чудотворца или Христа. В Главной армии Пугачева имелось даже знамя голштинского Дельвигова драгунского полка, входившего в состав русской армии при Петре III. Оно было отбито у повстанцев Михельсоном в бою под Царицыном. Этот факт очень напугал Екатерину II: знамя могло помочь Пугачеву подтвердить «подлинность» императорского звания. Петр III был голштинцем по происхождению (его отец был герцогом Голштинским).

В Главном войске Пугачева были утверждены награды за отличия и заслуги. Пугачев «дарил» медали. Медали делались из рублевиков с портретом Петра III. К медалям приделывали ушки, в которые вдевали ленты. Были медали серебряные и позолоченные, размерами поменьше и побольше. 50 лет назад в Саратове у одного коллекционера хранилась медаль Пугачева с изображением восьмиконечного раскольничьего креста с надписью: на одной стороне — «Божиею милостью мы Петр III», а на другой — «Жалую сию полтину за верность». Наградой был и восьмиконечный латунный крест с надписью: «Царь Петр Федорович жалует тебя крестом, бородой и волей казацкой 1774». Эта надпись подтверждает лозунги пугачевских манифестов. Медали делали мастера из Саранска, Пензы, Алатыря. Кроме того, Пугачев награждал медалями «За Франкфуртскую и Пальцигскую баталии», учрежденными еще при императрице Елизавете во время войны с Пруссией.

Очень важным является вопрос о вооружении войска восставших. Большое значение имела артиллерия. Артиллерийские орудия разных калибров, систем и назначения появились в войске Пугачева либо в результате захвата в форпостах, крепостях, на заводах и у полевых войск в качестве трофеев, либо изготовлялись на заводах, работавших на восставших. Пугачев прекрасно понимал значение артиллерии. Отсутствие артиллерии не дало ему возможности овладеть Яицким городком, а огонь 70 орудий Оренбурга помешал ему «с хода» взять город и вынудил приступить к осаде. Поэтому повстанцы прежде всего стремились овладеть пушками, отремонтировать их (у первых захваченных орудий часто не было лафетов), обеспечить себя боеприпасами. На захваченных заводах налаживалось производство орудий, в первую очередь тяжелых, осадных, и боевых припасов к ним. Так появились орудия «злодейского литья» из «красной меди» (бронза с малым содержанием олова), изготовленные на Воскресенском заводе, среди них семи- и трехпудовые мортиры, «дробовики» с конической каморой (для стрельбы «дробом» — картечью), орудия с эллипсоидным каналом ствола. «Дробовики» «злодейского литья» с коническими каморами стреляли отнюдь не только картечью, но и гранатами. Что касается орудий Пугачева овального сечения, то в них следует усматривать «голубицы» «гаубицы», или «секретные голубицы» «злодейского литья». Они были сконструированы по принципу знаменитых шуваловских «секретных гаубиц». Сущность этой артиллерийской системы заключалась в том, что орудийный ствол имел эллипсоидный, расширяющийся к вылету канал, что должно было способствовать разлету картечи веером больше по горизонтали, чем по вертикали, чем значительно увеличивалась площадь поражения по сравнению с картечным выстрелом полевых гаубиц с обычным круглым сечением канала ствола. Введенные в армии совсем недавно, во время войны с Пруссией, эти гаубицы были засекречены и на ствол надевалась кожаная покрышка. Высокие качества «секретных гаубиц» были хорошо известны и Пугачеву, и его артиллеристам, и мастерам уральских заводов. Их производство и наладили мастера Воскресенского завода. Всего было произведено 15 орудий «злодейского литья» из «красной меди». Кроме того, на Авзяно-Петровском заводе была отлита семипудовая чугунная мортира. На заводе изготовляли и боеприпасы: бомбы, ядра, гранаты, картечь.

Пугачев посылал на заводы своих полковников Хлопушу, Зарубина-Чику, Максима Шигаева, но они были только организаторами, а «умельцами», изготовлявшими боеприпасы и лившими орудия на Урале, выступали Павел Колесников, Терентий Жаринов, Дмитрий Попов, Давыд Федоров и др. В Берде орудийной мастерской руководил Степан Калмыцкой.

Память о том, как работные люди лили пушки Пугачеву, сохранил фольклор рабочих Урала. В песне «Уж ты ворон сизокрылый» поется о девушке, которой ворон отвечает на вопрос о ее милом:

А твой милый на работе,

на литейном на заводе,

не пьет милый, не гуляет,

медны трубы выплавляет,

Емельяну помогает.

Старики-рабочие Белорецкого и Баймакского районов Башкирии еще в недавнем 1938 г. рассказывали и вспоминали о своих предках — работных людях Авзяно-Петровского завода, которые лили пушки и ядра во времена Пугачева. Но большинство артиллерийских орудий восставших было трофейным или доставлялось с заводов. На третьем этапе Крестьянской войны вся пугачевская артиллерия была трофейной. Только под Оренбургом у Пугачева к концу декабря 1773 г. насчитывалось около 100 орудий. Имели немало орудий и другие отряды восставших. У Зарубина-Чики под Уфой и у Грязнова под Челябинском было по 25 орудий. В многочисленных отрядах пугачевцев насчитывалось от 2 до 18 пушек. Всего в разное время в руках у пугачевцев побывало до 400 орудий разных калибров. Несколько пугачевских пушек дошло и до наших дней. В Музее артиллерии, инженерных войск и войск связи в Ленинграде хранятся три пугачевские пушки. Одна из них двухфунтовая, отлита в 1724 г. (такая же пушка хранится и в Оренбургском краевом музее), другая (калибра ¾ фунта) установлена на самодельном деревянном лафете с санными полозьями, третья пушка представляет собой длинную восьмигранную пищаль.

Пугачевцы изготовляли и переделывали лафеты, укорачивая их для установки на сани (зима 1773/74 г. была очень снежная), приделывали к саням колесо с вертлюгом, на котором устанавливался орудийный ствол, и добивались таким образом кругового обстрела. Умельцы из работных людей изготовляли даже пушки из чугунных и окованных железом деревянных труб. Пугачевские артиллеристы умело пользовались мешками с песком, плитняком, устраивали снежные валы, укрепляли подступы рогатками, укрывали орудия в лощинах, при наступлении на крепости использовали возы с сеном и соломой. По отзывам противника, пугачевцы-артиллеристы, «действуя весьма проворно», мастерски стреляли, нанося большие потери врагу. В роли артиллеристов выступали перешедшие к восставшим солдаты-канониры, казаки и заводские люди. Число артиллеристов доходило до 600. Прекрасными артиллеристами были И. Н. Белобородов, в прошлом канонир, Хлопуша, Степан Калмыков (Калмыцкой), Тимофей Коза, но «лутче всех знал правило, как в порядке артиллерию содержать», сам Пугачев. Во главе артиллерии Главной армии стоял яицкий казак полковник Федор Федорович Чумаков.

На втором и особенно на третьем этапах Крестьянской войны артиллерия по-прежнему играла большую роль, но сам характер боевых действий — стремительный «марш» Пугачева — исключал возможность регулярного снабжения войска восставших орудиями и боеприпасами, исключал возможность вести и длительную осаду городов. На Урале и в Поволжье повстанцы легко и быстро приобретали пушки, но так же быстро и легко теряли их в бою, вновь захватывали и снова теряли. В большинстве своем это были орудия небольшого калибра, а то и вовсе легкие и даже салютные пушки, захваченные в барских усадьбах.

Сравнительно немногие повстанцы имели ручное огнестрельное оружие. Ружья были у казаков, солдат, перешедших на сторону восставших, у ставропольских православных калмыков. У яицких казаков и ставропольских калмыков кроме гладкоствольных кремневых ружей были еще сравнительно малокалиберные (10–12 мм) ружья и винтовки персидской и турецкой работы («турки») с дамасковыми стволами. Они отличались относительной дальностью и меткостью огня. У казаков встречались винтовки с полигональной сверловкой ствола и треугольным каналом («троицы»). Винтовки эти заряжались медленно, но зато из гладкоствольных ружей казаки стреляли быстро. Казаки, особенно «гулебщики» (охотники), были меткими стрелками. Они не признавали бумажных патронов с порохом и пулей, распространенных в регулярной армии, и носили порох в пороховницах. У казаков были и пистолеты, как казенные, так и турецкой, персидской и кавказской работы. Пистолеты имели длинный ствол небольшого калибра (10–13 мм). Они отличались легкостью, удобством, изящной отделкой. Прицел и мушка, как правило, отсутствовали.

Что касается ружей солдат, перешедших на сторону восставших, или захваченных повстанцами в виде трофеев, то это были или тяжелые длинноствольные «фузеи» петровских времен, либо ружья образца 1760 г. с укороченным до 1 м стволом. Эти гладкоствольные ружья с кремневым замком имели калибр 7–8 линий (17,5–20,5 мм). Заряжались они круглой пулей, дальность действительного огня не превышала 150–200 шагов. Скорость стрельбы — 1 выстрел в минуту. Некоторые крестьяне тоже имели ружья, которые добывали в помещичьих усадьбах. Бывшие барские егеря становились великолепными стрелками, например Василий Белозеров. Башкиры и калмыки владели мастерски луком со стрелами, посылая прицельную стрелу на 100–150 м. От оружия противника башкир защищали панцири из холста и жестяные латы.

Некоторые отряды повстанцев не могли пожаловаться на недостаток ручного огнестрельного оружия, но большинство имели лишь холодное оружие: луки, стрелы, сабли, копья разной длины, бердыши, тесаки, рогатины, топоры, косы, вилы, ножи, кистени, обитые железом цепы, палки со штыками, колья, обожженные для крепости на огне, просто дубины. Вступая в бой с прекрасно вооруженными правительственными войсками, многие повстанцы «окромя дубин, ничего при себе не имели».

Такого типа оружие имелось чуть ли не в каждой русской, чувашской, татарской избе, в башкирской и калмыцкой юрте, делали его и на некоторых заводах, в мастерских. Так, например, на Ижевском заводе переделывали на сабли казенные косы, в Дубовке изготовляли копья и дротики. Это оружие, грозное в рукопашном бою, было бессильно в сражении, в котором регулярные войска открывали огонь из ружей и пушек по восставшим с большого расстояния.

В арсенале Преображенского полка немногим более столетия назад еще хранилось оружие пугачевцев. Оно представляло собой пеструю смесь топоров, дреколий с наконечниками наподобие пик и просто дубин. В Историческом музее в Москве хранится подобного рода оружие восставших крестьян.

Что касается осадного и военно-инженерного искусства, то повстанцы применяли те же методы боя, что и регулярные войска: лестницы, подкопы, мины, возы с сеном и соломой, снопы и т. п. При штурме городов и крепостей восставшие применяли стремительный бросок, часто действовали ночью, стремились вызвать пожары. Так, при осаде Яицкого городка у крепостных стен были устроены завалы из бревен, в которых прорезали бойницы, возводили и взрывали мины. В войске восставших были искусные, опытные минеры: русский Матвей Ситников, мордвин Яков Кубарев, казак Матвей Толкачев. Подкопом под крепостные стены Яицкого городка руководил сам Пугачев.

Тактика пугачевского войска в значительной мере определялась его составом, идеологией восставших, их моральными качествами, вооружением.

Ядро Главной армии составляло казачество, имевшее боевой опыт и свою исторически сложившуюся военную организацию. Хорошо вооруженные, имевшие верховых коней, умело владевшие оружием, казаки шли в бой массой, лавой, затем они продолжали бой в рассыпном строю. При таком строе каждый казак сражался в отдельности, применяя все виды оружия и все приемы боя.

Башкирская конница стреляла на скаку, засыпала противника тучей стрел, сходилась вплотную, рубилась на саблях. Нападая внезапно на противника, нанося ему большие потери, «чиня всякие пакости и смертные убийства», башкиры, «как ветер по степи, рассеиваются», — отмечали военачальники правительственной армии.

Пугачевская артиллерия выработала свою тактику. Очень подвижная, она обычно быстро открывала огонь по неприятелю, расстраивала его порядки, после чего казаки шли в атаку. В бою, стремясь избежать атаки на орудия, артиллеристы часто меняли свои позиции. Генерал Кар рапортовал о непрерывных маневрах пугачевских артиллеристов, «что весьма проворно делают и стреляют не так, как от мужиков ожидать должно было». Ему вторит полковник Михельсон, сообщавший, что пугачевцы встретили правительственные войска такой артиллерийской и ружейной «стрельбою, какой я, будучи против разных неприятелей, редко видывал».

На втором и третьем этапах Крестьянской войны большое значение в сражениях против правительственных войск приобрели боевые действия отдельных отрядов, в большинстве состоявших из крестьян и работных людей. Отдельные отряды, как, например, отряд И. Н. Белобородова, являли собой образец порядка, дисциплины, строгой и стройной организации. Этот отряд так шел на марше, что его принимали за регулярную воинскую часть. Большинство же отрядов «пугачей» отличались от «подлинно воинских казаков» не только вооружением, но и неумением воевать. Но действия этих отрядов, нередко стремительные и дерзкие, их исключительная храбрость были опасны и грозны для правительственной армии в силу своей массовости и всенародного характера.

Тактика восставших меняется к третьему этапу войны. К ее концу хоть какое-то оружие имела лишь треть повстанцев. Ружьям, штыкам, саблям, пистолетам регулярных войск, их линейной тактике восставшие могли противопоставить лишь рогатины, топоры и дубины, свою неистребимую ненависть к господам, что помогало им даже с таким оружием наносить поражения частям регулярных войск.

Таково было войско «набеглого царя» — Пугачева, его полковников, бесчисленных «пугачей», войско восставшего народа.

Одной из особенностей Крестьянской войны 1773–1775 гг., в отличие от предшествующих крестьянских войн под предводительством Болотникова и Разина, было то, что в ней проявились значительно сильнее, чем когда-либо ранее, элементы порядка и организованности. Это объясняется в первую очередь тем, что действия восставших до некоторой степени направлялись единым центром, а именно Государственной военной коллегией восставших, созданной в самом начале Крестьянской войны Пугачевым и его соратниками и просуществовавшей до последних дней восстания. Впервые в истории крестьянских войн был создан руководящий и направляющий повстанческий центр, который выполнял функции главного штаба и верховного суда, ведал снабжением войска восставших и выступал в качестве органа управления властью на территории, освобожденной от помещиков, чиновников и царских войск. Создание Государственной военной коллегии было обусловлено размахом Крестьянской войны, требовавшей руководства действиями отдельных отрядов восставших со стороны единого центра движения, разнообразными и сложными задачами, которые стояли перед Пугачевым и его ближайшим окружением. Яицкие казаки усматривали в Государственной военной коллегии орган не только коллективного руководства восстанием, но и надзора за Пугачевым. Наконец, в этом проявилось стремление создать вместо ненавистной Государственной военной коллегии Екатерины II свою коллегию с тем же названием. Казаки и сам Пугачев понимали необходимость создания такого штаба как органа власти восставших. Учреждение Военной коллегии произошло в Берде, в ставке Пугачева, 6 ноября 1773 г. Возглавил коллегию казак Андрей Витошнов — войсковой атаман, первый заместитель Пугачева по командованию Главным войском; в состав ее вошли «словесные судьи» — яицкий казак Максим Шигаев, второй заместитель Пугачева, илецкий казак и пугачевский полковник Иван Творогов и яицкий казак Данила Скобычкин. Секретарем Государственной военной коллегии Пугачев назначил Максима Горшкова, думным дьяком — Ивана Почиталина, автора первых манифестов, а в качестве повытчиков выступали казаки Семен Супонов, Иван Герасимов, Игнатий Пустоханов и заводской писарь Иван Григорьев. Составлением документов на иностранных языках ведал взятый в плен и перешедший на сторону восставших прапорщик Михаил Шванович. Идыр Баймеков и его сын Болтай несли обязанности толмачей (переводчиков). Болтай составлял манифесты на арабском, персидском и «турецком» языках и переводил документы с русского языка на восточные.

Кроме Государственной военной коллегии восставших действовала и Походная канцелярия, во главе которой стоял атаман Главного войска казак Андрей Овчинников. Он непосредственно руководил боевой деятельностью Главного войска во время отсутствия Пугачева, когда тот водил из-под Оренбурга отдельные его части в походы.

Государственная военная коллегия развернула кипучую деятельность: давала наставления командирам отдельных отрядов восставших, рассылала именные указы Пугачева и свои распоряжения, заботилась о провианте и фураже, творила суд и расправу, создавала на местах органы власти восставших, заботилась о снабжении Главного войска пушками, порохом, снарядами, ружьями и холодным оружием, ведала конфискованным имуществом и казной и т. п.

Естественно, что в отдельных отрядах восставших имелись свои повытчики и писари. Войсковой писарь был у Ивана Кузнецова, а в корпусе Ивана Белобородова всем делопроизводством ведал повытчик Максим Негодяев. В отрядах, состоявших из башкир, татар и других, роль писарей чаще всего выполняли муллы. В деревнях и на заводах, в слободах и городах обязанности писцов брали на себя грамотные крестьяне и работные люди, низшее духовенство, а нередко в городах — офицеры, чиновники и купцы, по разным причинам и в силу разных обстоятельств примыкавшие к восстанию.

Прежде всего Государственная военная коллегия восставших стремилась расширить районы восстания, поднять на борьбу новые слои трудового люда разных народностей. С этой целью во все стороны направлялись именные указы и повеления «Петра III» — Пугачева, указы «Из Государственной военной коллегии», ее постановления и увещевательные письма и т. п. Эти указы имели самое широкое распространение в народе. Содержание их не только передавали из уст в уста, но чаще всего их переписывали, размножали и, в свою очередь, рассылали в разные места.

Назначенный после Кара командующим правительственными войсками, действовавшими против восставших, Бибиков вынужден был признать, что «Пугачевские дерзости и его сообщников из всех пределов вышли: всюду посылают манифесты, указы, приводя тем самым в возмущение население». Всем бумагам, как данным от имени «императора Российского», «сасодержавного императора», «великого государя Петра Федоровича», так и «указам его императорского величества самодержавца Всероссийского из Государственной военной коллегии», придавался вид официальных бумаг того времени. Они скреплялись подписями и специальными печатями, которыми повстанцы обзавелись в декабре 1773 г. Печатями в пугачевском войске служили фамильные дворянские и заводские печати, а также печати из серебра и меди, специально сделанные для скрепления манифестов и указов Пугачева и Государственной военной коллегии. Эти печати наряду с внешним оформлением пугачевских бумаг являются подтверждением стремления и самого Пугачева, и лиц, возглавлявших отдельные отряды восставших, придать всем своим действиям законный, государственный характер.

Обязанности, падавшие на Государственную военную коллегию, были многочисленны и разнообразны. Они не были одинаковыми на отдельных этапах войны.

На первом ее этапе, во время осады Оренбурга Главным войском Пугачева, Государственная военная коллегия была штабом и административным центром на территории, освобожденной восставшими, органом снабжения войск и высшей судебной инстанцией. Она занималась распространением призывов и идей восставших, комплектовала войско, ведала казной и имуществом, отобранным у классовых врагов, стремилась установить в войске порядок и дисциплину. Прежде всего надо было начинать с организации Главного войска. Повытчики Государственной военной коллегии и писцы отдельных отрядов стремились завести реестры, т. е. списки личного состава. В реестрах «служивых казаков» кроме имен встречаются указания на то, откуда прибыл тот или иной казак, кто «выбежал из плена», кто «пошел в службу охотно», кто ранен или болен.

Все вступавшие в войско приносили присягу: «Я… обещаюсь и клянусь всемогущим богом, перед святым его евангелием, в том, что хочу и должен всепресветлейшему, державнейшему, великому государю Петру Федоровичу служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, в чем да поможет мне господь всемогущий».

Присяге придавали большое значение. Кто «моей присяге не верит, тот злодей», — считал Пугачев, — и тем надлежит, как и неприятелям, «головы рубить и пажить (имущество) разделить». Пугачев и Государственная военная коллегия стремились установить и поддерживать в войске строгую дисциплину: за непослушание командирам наказывали плетьми, за дезертирство угрожали смертной казнью и нередко приводили свою угрозу в исполнение, вводили для отлучающихся «отпускные билеты», требовали «вернуть всех отлучившихся без билетов» и т. д.

С мародерством и грабежом боролись решительно. Пугачев говорил: «От меня никакого приказа такого не было, чтоб делать обывателям обиду». За мародерство и убийство по приказу Пугачева был казнен «полковник» Лысов. Кроме наград медалями и крестами Пугачев «жаловал» отличившихся воинов деньгами, одеждой, сукном, а местным жителям, имевшим семьи, раздавал хлеб, соль, деньги.

Главное войско нуждалось в хлебе, мясе, фураже. Государственная военная коллегия взяла на себя организацию снабжения войска всем необходимым. Она установила надежную охрану провианта и фуража, захваченных в крепостях. Более того, некоторые крепости, как, например, Ильинская и Илецкая защита, были взяты главным образом для того, чтобы овладеть большими запасами продовольствия, в них сосредоточенными. Для питания Главного войска, стоявшего у Оренбурга, наладили выпечку хлеба в Сеитовской слободе (Каргале) и в Чернореченской крепости. Каждые два дня в Берде раздавали хлеб — по два каравая на 10 человек. Кроме того, на рынке в Берде хлеб продавался по ценам, установившимся здесь еще до восстания. Сюда же сгоняли скот. Но так как окрестности Оренбурга не могли прокормить Главное войско, начиная с декабря 1773 г. из Берды в разные стороны посылались отряды, которые захватывали хлеб у помещиков и в городах, на воинских складах и заводах. Система обеспечения Главного войска провиантом дала определенные результаты. Даже когда Пугачев вынужден был снять осаду Оренбурга, в Берде, Сакмарском городке и в Чернореченской крепости оставалось много хлеба.

Атаманы отдельных повстанческих отрядов, если не хватало провианта, требовали для своего отряда с населения муку и мясо, овес, сено или переходили на крестьянский «харч», чаще всего «безденежно». Но, если деньги были, они за все расплачивались «по обыкновенной цене». Население охотно снабжало повстанцев провиантом и фуражом, и они, как правило, не испытывали нужды ни в том, ни в другом.

Государственная военная коллегия ведала и финансами — государственной казной, находившейся в распоряжении Максима Шигаева. Деньги в нее поступали из касс заводов, правительственных учреждений, крепостей, воинских команд. Их брали в городах, помещичьих усадьбах; наконец, получали от продажи соли и вина населению, что было монополией «казны» Пугачева. Деньги были нужны для уплаты войску жалованья, покупки хлеба и прочих съестных припасов, выплаты заработной платы работным людям, пожалований и т. п. Войска получали различное жалованье: канониры по 5 копеек, яицкие и илецкие казаки — по 3 копейки в день, все прочие и «пленники», т. е. солдаты, перешедшие на сторону Пугачева, — по рублю в год. «Казакам» из крестьян и работных людей в год полагалось «на конных по шести рублей, а на пеших по пяти рублей каждому». Но в отдельных отрядах повстанцев никакого положения о жалованье не было и выдавали его, «как деньги случаются». Выдавая заработную плату работным людям уральских заводов, И. Н. Зарубин-Чика приказывал заводским атаманам и есаулам деньги между работными «разделить по ровному количеству». Если до создания Государственной военной коллегии Пугачев сам судил своих «неприятелей», то после ее учреждения функции суда перешли к ней. Специальным указом запрещался суд на местах и вменялось всем в обязанность «впредь никому смертной казни не чинить, но посылать виновных в Берду». Нарушающих указ предписывалось посылать под караулом в Государственную военную коллегию. Судили «словесным судом».

По мере того как расширялась территория, охваченная восстанием, и росло число отрядов восставших, появилась острая потребность в установлении связи с ними и с отдаленными от Берды районами Крестьянской войны. Кроме ямской связи была создана «подводная гоньба» и «нарочная связь», или «нарочная почта». Связь была быстрой и надежной — гонцы делали 60–70 верст в день.

Пугачев и его приближенные стремились создать в занятых восставшими городах, крепостях и на заводах, в станицах, селах и деревнях свои повстанческие органы местного самоуправления и администрации. Но и у Пугачева и у его соратников не было достаточно определенных суждений и намерений относительно форм местных органов, органов власти восставших. Поэтому в ходе Крестьянской войны руководители ее использовали для создания повстанческих органов местного правления старые формы органов власти еще петровских времен, введенные в 1699 г. и просуществовавшие до 1721 г., однако насыщены они были новым содержанием. В частности, в основу их деятельности был положен казачий принцип схода («круга») и выборности. В волостных центрах создавались выборные органы местного самоуправления в виде волостных земских изб, а в крупных населенных пунктах — станичных изб. На заводах также создавались земские избы и с «мирского согласия» выбирались атаман и есаул; в деревнях и слободах ограничивались выбором старост (есаулов и десятников), а для общего руководства и контроля над их деятельностью назначался атаман. Эти органы местного самоуправления и выборные власти привлекали восставших тем, что их деятельность основывалась на коллективном руководстве. В основе лежал «мир» с его решениями («приговорами») и избранными начальниками. В. И. Ленин указывал на большое значение «мира» в крепостной России. Он писал: «Мир был силою, когда среди крестьян почти не было батраков и рабочих, бродящих по всей России за заработком, когда не было почти и богатеев, когда всех давил одинаково барин-крепостник»[79]. Однако, в отличие от земских изб времен Петра I, Пугачев и его соратники наделяли их более широкими полномочиями и значительно расширяли круг их обязанностей. Так, при каждой волостной земской избе создавалась воеводская канцелярия. Для контроля за деятельностью членов волостной земской избы повстанческой Государственной военной коллегией или ближайшими соратниками Пугачева назначался волостной атаман и в помощь ему атаман и два есаула. Все дела в земской избе исполняла учрежденная при ней воеводская канцелярия, в которую избирали «на валовом мирском сходе со всего мирского согласия» старосту волости, казачьих писарей и земских писарей («писчиков»).

Государственная военная коллегия повстанцев и атаманы отдельных крупных отрядов пытались в ходе Крестьянской войны выработать определенный перечень обязанностей для создаваемых ими органов самоуправления на освобожденной от противника территории. Волостная земская изба должна была заниматься организацией обороны волости от правительственных войск, поддерживать связь с действовавшими на территории волости повстанческими отрядами и оказывать им всемерную помощь в пополнении их личным составом, лошадьми, в обеспечении продовольствием и фуражом, исполнять функции волостного суда, собирать установленные повстанческой Государственной военной коллегией налоги и другие доходы для войсковой казны. В ее обязанности входили связь со всеми освобожденными восставшими населенными пунктами волости, распространение среди населения манифестов и указов Пугачева и его Государственной военной коллегии, выделение из имеющихся казенных средств и поступающих доходов части денег для выплаты жалованья работным людям на заводах, занятых восставшими. Волостная. земская изба была обязана писать для атаманов повстанческого войска специальные рекомендации на кандидатов в командиры отдельных отрядов и, наконец, ведать казною и продажей соли.

Примерно такие же обязанности, только более конкретизированные, возлагались Государственной военной коллегией и атаманами на станичные и заводские земские избы и на деревенских атаманов, есаулов и старост. Они должны были исполнять функции местного суда, разбирать ссоры и «малейшего грабительства и разорения не допускать», проводить народные собрания, выдавать жителям провиант, «смотря по семейству», и пропуска для выезда в другие районы, собирать для повстанцев амуницию, следить за работой кузниц по изготовлению оружия, наблюдать за работой мельниц. Их обязанностью было не допускать «своевольств, грабительств и озорничества» вплоть до наказания плетьми уличенных в неблаговидных поступках, защищать жителей «от обид, налогов и разорений», рапортовать атаманам и полковникам ближайших повстанческих отрядов и в земскую волостную избу о своих действиях, проводить набор в армию восставших среди местных жителей, перехватывать правительственную нарочную почту, правительственных чиновников и разведчиков и пересылать их в Берду, к Пугачеву или к его атаманам, собирать ядра, порох и оружие и передавать в повстанческое войско.

Создавшиеся в ходе Крестьянской войны местные органы власти восставших, обладавшие широким кругом обязанностей и столь же широкими правами, служат подтверждением достаточно смелых попыток со стороны повстанцев расширить восстание и закрепить его успехи в борьбе с правительственными войсками и царскими властями.

Однако повстанцам не удалось создать такие органы самоуправления повсеместно на всей освобожденной территории. Одной из главных причин этой неудачи являлась быстрая текучесть событий, подвижность войска восставших, его неудачи в борьбе с регулярными войсками.

Новые органы повстанческой власти зачастую либо не успевали складываться и развернуть свою деятельность, либо просто уничтожались правительственными войсками, едва успев возникнуть. Но те зачатки государственности, которые создавали повстанцы, сыграли немаловажную роль в Крестьянской войне. Восставшие хотя и не создали каких-то новых форм государственной власти на местах, однако, используя старые формы правления, они насыщали их совершенно новым содержанием, отвечавшим интересам народа.

Дни поражений и неудач пугачевского войска в марте — апреле 1774 г. были днями испытаний и для Государственной военной коллегии. В бою под Татищевой крепостью погиб судья Скобычкин, а после поражения под Сакмарским городком в плен к правительственным войскам попали почти все ее деятели: главный судья Витошнов, судья Шигаев, думный дьяк Почиталин, секретарь Горшков, повытчик Пустоханов. Пропали без вести повытчики Супонов, Герасимов, Григорьев. Сдался в плен Шванович. Уцелел один Творогов, судья Государственной военной коллегии, впоследствии ставший изменником и предателем, выдавший Пугачева правительственным войскам.

1 апреля 1774 г. Государственная военная коллегия с ее сложными и разнообразными функциями перестала существовать. Но прошло немного времени, и на втором этапе Крестьянской войны она возродилась на Урале. Теперь круг ее обязанностей сузился, и она больше напоминала Походную канцелярию первого периода Крестьянской войны. Уменьшилось число судей и повытчиков. Главным судьей стал Творогов, секретарем — Шундеев, повытчиком — Седачев, которого вскоре сменил Григорий Туманов, бывший крестьянин заводчика Твердышева, умный, энергичный человек, хорошо знавший русскую и татарскую письменность, один из видных атаманов, возглавлявших отряд, действовавший у Миасса и Челябинска. В бою у Троицкой крепости Шундеев и Туманов были взяты в плен. После их пленения секретарем Государственной военной коллегии Пугачев назначил Ивана Трофимова (Алексея Дубровского), а повытчиком — Герасима Степанова. В последнем бою пугачевского Главного войска Дубровский был схвачен правительственными войсками, а Степанов пропал без вести.

В условиях маневренной войны под натиском непрерывно наступающих правительственных войск Государственная военная коллегия на втором и третьем этапах Крестьянской войны занималась главным образом мобилизацией сил и средств для укрепления Главного войска. Она еще могла на пути создавать местные органы повстанческого управления, но руководить ими, а также действиями отдельных отрядов была не в состоянии. И тем не менее рассылаемые ею манифесты и указы, отражавшие чаяния народа, подняли весь Урал, Башкирию и Правобережье Волги. Именно на этом этапе Крестьянской войны были изданы, неоднократно подтверждаемые, манифесты от 28 и 31 июля 1774 г., наиболее ярко отразившие чаяния и стремления крестьянства, социальную сущность и направленность Крестьянской войны. Но Крестьянская война шла на спад. Правительственные войска теснили восставших. В августе Главная военная коллегия издала свои последние указы казакам и калмыкам, а вскоре под Сальниковым заводом прогремели последние выстрелы пугачевского Главного войска.

До нас дошло немного документов Государственной военной коллегии: Пугачев «сжег все бывшие в злодейской его коллегии дела». Но и сохранившихся материалов достаточно для того, чтобы высоко оценить ее деятельность. Государственная военная коллегия повстанцев была тем важнейшим руководящим органом власти восставших, создание и деятельность которого свидетельствуют о наличии известных элементов организованности в Крестьянской войне 1773–1775 гг.

Глава 8

Пугачев и пугачевцы

«Люди сами творят свою историю…»[80], — писал В. И. Ленин.

Кто же были те люди, которые творили историю народов России в грозные годы Крестьянской войны?

Во главе восставшего народа стоял Емельян Иванович Пугачев. Он был отважен, решителен, храбр. Это отмечали и друзья и враги. Даже Екатерина II должна была признать, что он «человек чрезвычайно смелый и решительный». Пугачев всегда был «сам на переди, не мало не опасался стрельбы ни из пушек, ни из ружей», подавал пример прочим. Когда ему советовали быть осторожней и поберечь свою жизнь, он, усмехаясь, говорил: «Пушка царя не убьет! Где это видано, чтоб пушка царя убила». Но безрассудная отчаянность была чужда Пугачеву: в бою он «всегда надевал на себя платье худое, для того чтобы его не признали». По свидетельству очевидцев, он лучше всех знал и «как в порядке артиллерию содержать», и как «правильно палить из пушек». Очень часто он сам наводил орудия на цель и «указывал всегда сам канонирам». Кроме того, он великолепно владел ружьем, саблей, пикой. На постоянно устраиваемых в Берде учениях и соревнованиях в стрельбе и скачках он на всем скаку на предельном расстоянии пробивал пулей из ружья набитую сеном кольчугу или попадал в шапку, поднятую на пике.

Не случайно, отправляя в подарок Денису Давыдову свою «Историю Пугачевского бунта», А. С. Пушкин писал знаменитому поэту-партизану, герою Отечественной войны 1812 г.:

Вот мой Пугач — при первом взгляде,

Он виден: плут, казак прямой!

В передовом твоем отряде

Урядник был бы он лихой.

Но Пугачев не просто лихой казак-рубака, герой Семилетней и русско-турецкой войн, получивший за храбрость первый казачий офицерский чин хорунжего, он — предводитель Крестьянской войны. В организации Государственной военной коллегии восставших, на которую были возложены все функции руководства армией с ее довольно сложной и четкой структурой, со знаменами и наградными знаками, с жалованьем и различными формами набора в войско, в создании власти на местах и, наконец, в пропаганде самих идей восстания, изложенных в многочисленных манифестах и именных указах «Третьего императора», в указах, письмах и обращениях его полковников и атаманов, поднявших на восстание народные массы от Гурьева до Екатеринбурга, от Кургана до Керенска — во всем этом немалая заслуга самого Пугачева.

Пугачев был военным человеком. Предводитель мятежного казачества и крестьянства, он был и оставался казаком. Возглавив борьбу против угнетателей «всей черни бедной», он понимал, что трудно победить, если основная масса восставших плохо вооружена и не умеет сражаться. Вот почему на следствии Пугачев говорил, что он имел людей «сколько для Меня потребно, только люд нерегулярный». Когда он потерпел поражение под Татищевой крепостью, то оставил при себе казаков, а «оставшейся же толпе… большей частью из мужиков» сказал, «чтоб они убирались, кто куда хочет». В этом сказалось отношение каказов к крестьянству. Сами выходцы из него, они уже утратили кровные связи с крестьянством. Полная опасности жизнь казаков на окраинах земли русской сделала из них отважных воинов, они создали свою военную организацию. Многие казаки свысока относились к крестьянам, вооруженным лишь топорами, копьями, а чаще просто дубинами. В устном творчестве яицких казаков это нашло отражение в рассказе о том, что под конец восстания у Пугачева была большая рать, «да все из крестьян. Что толку-то? С такой ратью ничего не поделаешь, хотя бы и совсем ее не было», ибо «российский народ не воин».

Пугачев на следствии подчеркнул, что «надежными в его полке», т. е. способными, по его мнению, сражаться, были яицкие казаки. Но именно яицкие казаки его и выдали.

Пугачев обладал живым и веселым характером. Любил шутку, крепкое, соленое словцо, песню. Предание говорит, что Устинья Кузнецова тем и остановила на себе выбор Пугачева, что сложила о нем песню, которую и исполнила на смотринах. Песня была «такая жалостная, все насчет него, как он страдал за правду и как бог незримо за добро его навел на добрых людей, которые рады жизни свои за него положить». Народное предание говорит о том, что Пугачев будто бы очень любил песню «Не шуми, мати, зеленая дубравушка».

Среди пугачевцев была популярной песня-поговорка: «Ходи браво, гляди прямо, говори, что вольны мы…». Яицкие казаки певали песню, составленную ими в честь Пугачева, величая его «государем». Любил Пугачев и музыку, часто слушал игру на скрипке.

Пугачев умел поговорить и говорил хорошо, живо и убедительно, пересыпая речь поговорками, пословицами. Говорил он на наречии донских казаков: «робята», «здеся», «сюды», «откель ты?», «погоди трохи» и т. п. К словам Пугачев прибавлял «та»: «чем нам по хвостам-то хватать, так хвоста-та…». Пугачев легко и быстро возбуждался, был вспыльчив и отходчив, обладал живым умом. Он был удивительно находчив: не растерялся, когда на улице горящей Казани его узнал и окликнул сын Трофим, а спустя некоторое время называл по имени и «признавший» его донской казак. Он, несомненно, рисковал, когда под Осой, став в одну шеренгу с другими казаками, умело заданными вопросами заставил старика гвардейца, знавшего в лицо Петра III, признать в нем «государя».

Пугачев был добр и отзывчив к горю каждого и народа в целом. Человек, которому дворянство приписывало все смертные грехи, именуя его «тигром», «извергом», «ехидной», «бунтовщиком» и «разбойником», «кровопийцей» и т. п., чтобы избежать ненужного кровопролития, рассылал повсюду свои манифесты и указы, «увещевая» губернаторов и комендантов крепостей, чиновные власти и духовенство «добровольно приклониться» ему. Если так и происходило, он не только не трогал ни офицеров, ни чиновников, но «жаловал» их и зачислял себе «в службу». Герой «Капитанской дочки» А. С. Пушкина Гринев явился литературным прототипом многих дворян-офицеров.

Пугачев карал за измену, за ложь, за предательство, не прощал мародерства. За насилие над простым людом виновного ожидала смерть. Пугачев любил правду. Он простил Хлопушу и Перфильева, подосланных к нему властями и чистосердечно все ему рассказавших, сделал их полковниками в своем войске. Пугачев был гостеприимным, хлебосольным хозяином, но сам он «от излишнего питья воздерживался и употреблял редко».

Мятежная и ищущая натура Пугачева оторвала его от семьи, но семью он свою любил и, случайно встретив ее в Казани, несмотря на то, что это могло привести к его разоблачению, как мог, старался ей помочь. Его женитьба на Устинье Кузнецовой была скорее результатом активного вмешательства яицких казаков, стремившихся теснее связать судьбу «Петра Федоровича» с интересами казачества, лелеявшего мечту стать «первым сословием».

Пугачев обладал завидной физической силой, здоровьем и выносливостью. Он мог по двое суток не сходить с седла, переносить холод и жару, голод и жажду. Ходил он легко и быстро. Любил лошадей и хорошую конскую сбрую. Надевая на себя дорогое платье, делал это отнюдь не из щегольства, но прежде всего потому, что «императору» не пригоже было ходить в простом обычном казачьем одеянии.

До нас дошло несколько портретов Пугачева, написанных с натуры современниками, и много описаний его наружности. Паспорт, выданный Емельяну Пугачеву в августе 1772 г. на Добрянском форпосте, так характеризует внешний облик Пугачева: «…росту два аршина четыре вершка с половиной… волосы на голове темно-русые и борода черная с сединой, от золотухи на левом виску шрам…». Первая жена Пугачева, Софья Дмитриевна Недюжева, о наружности своего мужа на следствии говорила следующее: «Росту среднего, долголиц и сухощав, волосы на голове русые, а борода черная, с проседью, клином, глаза карие…». По показанию Максима Шигаева, Пугачев был «среднего росту, лицом продолговат, смугл, глаза карие, волосы темно-русые, пострижены по-казацки. Борода черная, с сединою, плечист, но в животе тонок». Стройную фигуру Пугачева подметил и корнет Пустовалов: «В плечах хотя и широк, но в пояснице очень тонок, лицо имеет смуглое, но чистое, глаза острые…». Верхоланцев вторит ему: Пугачев был «среднего роста, корпусной, в плечах широк, смугловат, борода окладистая, глаза черные, большие». Уральская казачка, видавшая Пугачева, рассказывала: «Как теперь на него гляжу: мужик был плотный, здоровенный, плечистый, борода русая, окладистая, ростом не больно высок и не мал». Некоторые люди, знавшие Пугачева, к этому согласному описанию его наружности добавляют, что у него «лицо… смуглое и сухощавое, нос с горбом… левый глаз щурит и часто им мигает».

А. С. Пушкин, ездивший на Урал собирать фольклор о Пугачеве, много общавшийся с казаками и казачками, знавшими и видевшими его, создает обаятельный, правдивый образ предводителя мятежного народа: «Он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной бороде его показалась проседь; живые большие глаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское. Волосы были острижены в кружок…». П. И. Чайковский хотел написать музыку к задуманной им опере «Капитанская дочка», но опасался вмешательства цензуры, ибо писать по Пушкину, давшему объективную и благожелательную характеристику Пугачеву, значило вывести Пугачева «удивительно симпатичным…».

Среди многочисленных полковников и атаманов Главной армии восставшего народа выделяются ближайшие соратники Пугачева: Иван Никифорович Зарубин-Чика, Афанасий Тимофеевич Соколов-Хлопуша, Иван Наумович Белобородов, Иван Никифорович Грязнов, Григорий Туманов, Алексей Иванович Дубровский (Трофимов), Салават Юлаев, Кинзя Арсланов и Максим Григорьевич Шигаев.

Яицкий казак Иван Никифорович Зарубин, по прозвищу Чика, являлся активным участником восстания яицких казаков в 1772 г. Когда на Таловом умете появился Пугачев, среди первых казаков, примкнувших к нему, был Зарубин. Он сразу понял, что имеет дело с простым человеком. И все же энергичный и смелый бунтарь Чика безоговорочно пошел за «государем» из донских казаков, «ибо всему войсковому народу то было надобно». Смелый, решительный, инициативный, умный и наблюдательный, стойкий и прямолинейный, горячий и беззаботный, лихой наездник и хороший организатор, Зарубин был «любимцем и первым пособником Пугачева». Чика буквально опекал Пугачева в трудные первые дни восстания, связал с надежными казаками из Яицкого городка, привез в отряд восставших первое знамя. Зарубин вместе с Овчинниковым руководил повстанческими отрядами, разбившими регулярные войска под командованием генерала Кара, организовал производство пушек на Воскресенском заводе, возглавлял действия восставших в Башкирии и осаждал Уфу. Ставка «графа Ивана Никифоровича Чернышева» в Чесноковке под Уфой стала второй Бердой. Проявив недюжинные организаторские способности, настойчивость, гибкость и политическую прозорливость, Чика умело ликвидировал намечавшиеся национальные конфликты между башкирами и русскими в повстанческих отрядах, действовавших в Башкирии, формировал войско из «охочих людей», создавал органы власти восставших, распределял деньги, вооружение и продовольствие, боролся с мародерством, рассылал письма и манифесты, указы и «наставления», на которых красовалась «графа Ивана Чернышева печать», посылал повсюду своих эмиссаров, стремясь сцементировать отдельные отряды восставших, расширить территорию, охваченную восстанием, наладить управление ею.

Арестованного в Табынске после поражения 24 марта Зарубина привезли в Уфу, затем в Казань и, наконец, в Москву. Зарубин держался стойко и мужественно, несмотря на пытки, отказывался давать показания. Зарубина приговорили к смерти. В день казни Пугачева его привезли на Болотную площадь, где палач показал народу отрубленную голову Пугачева. 10 февраля 1775 г. в Уфе под топором палача прервалась жизнь Ивана Никифоровича Зарубина — одного из верных соратников предводителя Крестьянской войны.

«Над заводскими крестьянами полковник» Афанасий Тимофеевич Соколов, по прозвищу Хлопуша, был крепостным крестьянином тверского архиерея из сельца Машкович Тверского уезда. Жизненный путь оклеветанного, битого кнутом, прогнанного сквозь строй, с вырванными ноздрями и с выжженными на лбу и щеках клеймами, побывавшего в ссылке и на каторге, не раз значившегося «в бегах» Хлопуши, был нелегким. Октябрь 1773 г., когда Пугачев подошел к Оренбургу, застал его в тюрьме, закованным в кандалы.

Губернатор И. А. Рейнсдорп решил взять Хлопушу «на службу», т. е. передать через него письма яицким, илецким и оренбургским казакам и таким образом оторвать их от Пугачева и попытаться «свесть Пугачева в город Оренбург». Хлопуша же пошел «служить» к Пугачеву. Однако доверие он заслужил не сразу. Не в меру ретивый Иван Творогов чуть было не повесил будущего «над заводскими крестьянами полковника», обвинив его в том, что тот якобы получил 2 тыс. рублей «для изведения государя». Но Максим Шигаев отстоял своего знакомца, и в скором времени Хлопуша уже ехал на Авзяно-Петровский завод. Испытав на себе всю тяжесть крепостной неволи, самодурство и жестокость господ и властей, Хлопуша целиком отдался борьбе с ними. Боевой путь Афанасий Соколов начал с Авзяно-Петровского и Воскресенского заводов, затем следовали Биккулово, Сакмарский городок, Каргала, Берда, Озерная крепость, Илецкая защита, снова Берда. После поражения под Татищевой Хлопуша попросил у Пугачева разрешения проводить свою жену и сына в Сакмару. Тот разрешил. Когда Хлопуша с семьей прибыл в Каргалу, он был опознан и схвачен каргалинскими татарскими старшинами. Допрашивали его 10 мая 1774 г., а 18 июля казнили в Оренбурге.

Умный, энергичный, хороший организатор и в то же время любящий муж и отец, Хлопуша целиком отдал себя делу восставшего народа. Ему было уже шестьдесят лет. Казалось бы, жизнь ожесточила Хлопушу, но он пощадил капитана Лопатина, так как жители просили за него как за доброго человека. Заклейменный кличкой «вор», он не взял ни копейки из того, что повстанцы конфисковывали на заводах и в крепостях. Перед арестом он передал жене только 80 рублей, пожалованных ему Пугачевым, но и эти деньги отняли у нее конвойные, когда везли ее в Оренбург.

Около 8 месяцев был Афанасий Тимофеевич Соколов верным соратником Пугачева. Деятельность «над заводскими крестьянами полковника» оставила после себя заметный след. В биографии Хлопуши важно не то, с чего он начал, а то, чем он кончил.

В один ряд с И. Н. Чикой-Зарубиным и А. Т. Соколовым-Хлопушей можно поставить Ивана Наумовича Белобородова. Он работал на медеплавильном заводе, был рекрутом, солдатом-артиллеристом, потом работал на Охтинском пороховом заводе, заболел, попал в госпиталь, возвратился домой в Кунгурский уезд, где занялся мелкой торговлей, — так сложилась жизнь Белобородова. Годы солдатской службы и работы на пороховом заводе не прошли для Белобородова бесследно. С одной стороны, они научили его ненавидеть гнет и бесправие, с другой — выработали в нем сметливость, дисциплинированность, выдержку, силу воли, расширили его кругозор. Он обучился военному делу и мастерству.

В первых числах января 1774 г. Белобородов был уже сотником в одном из отрядов восставших. Умный, решительный, настойчивый, непримиримый, дисциплинированный, расчетливый, обладавший большой силой воли, Белобородов был одним из наиболее выдающихся руководителей восставшего народа. «Главный атаман и походный полковник», Белобородов создал стройное организованное и дисциплинированное войско. Он умело объединял действия русских и нерусских повстанцев, подобрал и сгруппировал вокруг себя энергичных и сметливых людей. Наставления, указы, ордера, подписанные Белобородовым, являвшиеся образцом народной мудрости, ясной и простой народной речи, ставили целью наладить органы власти восставших и создать сильное, боеспособное, дисциплинированное войско. Эти призывы сыграли свою роль, и возглавленный им «сибирский корпус» действительно выделялся в войске восставших своей выучкой и дисциплинированностью. Все добытое на заводах и в крепостях Белобородов делил поровну между населением и своим отрядом, нещадно карал за насилия, бесчинства, грабеж, измену, за попытки склонить к переходу на сторону властей. После поражения под Казанью Белобородов несколько дней вместе с семьей, повсюду его сопровождавшей в походах, скрывался в лесу. Вынужденный явиться в Казань (ему «податься» было некуда), он был опознан, схвачен и 5 сентября казнен.

Иван Никифорович Грязнов из отдельных разобщенных отрядов создавал «войско» восставших, боролся с недисциплинированностью и проявлениями национальной вражды. Он был не только выдающимся военачальником, возглавившим боевые действия восставших на заводах Урала, осаду и взятие Челябинска — главного города Исетской провинции, но и одним из идейных вождей мятежного крестьянства, его идеологом, чьи воззвания по силе и яркости, по своей убежденности нисколько не уступают манифестам Пугачева.

Возможно, что некоторые воззвания, подписанные Грязновым, были созданы походным атаманом и «предводителем письменных дел походной канцелярии» его войска Григорием Тумановым. Приписной крестьянин заводчика Твердышева Туманов был избран на мирском сходе рабочих Воскресенского завода посланцем в лагерь восставших. Вернулся он на Воскресенский завод уже в составе отряда Грязнова. Так начался боевой путь Туманова, который вскоре стал помощником Грязнова, а с февраля 1774 г., после ухода Грязнова из взятого восставшими Челябинска, возглавил восстание в Исетской провинции. Образованный, умный, решительный, смелый, твердый в своих решениях, умело организовавший снабжение своих отрядов, Туманов обратил на себя внимание Пугачева, когда на втором этапе Крестьянской войны в районе Вознесенского завода он со своим отрядом влился в состав Большого войска восставших. Хорошо зная и «российскую грамоту», и татарский язык, в мае 1774 г. Туманов становится секретарем («повытчиком») пугачевской Государственной военной коллегии. Под Челябинском Туманов был «главным и вящще Грязнова предводителем», а будучи повытчиком Государственной коллегии, стал «Пугачеву важным сообщником». В бою под Троицкой крепостью Туманов попал в плен. Его отправили под конвоем в Оренбург, но в степи он был отбит казахами, сочувствовавшими восстанию. Дальнейшая судьба Туманова неизвестна.

Среди предводителей восставшего народа выделяется Иван Степанович Трофимов, он же Алексей Иванович Дубровский, сын мценского купца, вольнонаемный рабочий Златоустовского завода, сыгравший большую роль на последнем этапе Крестьянской войны. Дубровский начал борьбу в башкирском повстанческом отряде, а завершил свой путь как «великий грамотей» секретарем Государственной военной коллегии восставших. Написанные им указы и письма отличаются пафосом, яркостью изложения, доходчивостью. Не случайно П. И. Панин писал Екатерине II, что «он был всех умнее», а когда Дубровский умер в Саратове, видимо, не снеся пыток, П. С. Потемкин, недовольный тем, что один из виднейших сподвижников Пугачева так и не был доставлен в Казанскую секретную комиссию «и тайны нужные с ним вместе погребены», потребовал объяснений от царицынского коменданта Цыплетева.

Выдающимся полководцем Крестьянской войны являлся башкир Кинзя Арсланов. Он был муллой, но не духовным лицом. В те времена муллами часто называли тех мусульман, которые хорошо были знакомы с догмами своей религии, а потому и особо почитались. Недаром Кинзю называли абызом, т. е. учителем. Когда началась Крестьянская война, он был уже пожилым человеком, имел взрослого сына, также активного участника восстания.

Популярный и уважаемый человек, Кинзя Арсланов прошел с Пугачевым весь трудный, славный путь. С первых дней восстания и до трагедии в заволжских степях, закончившейся выдачей Пугачева властям, он являлся одним из его ближайших соратников и был верным другом.

В октябрьские дни 1773 г. Кинзя Арсланов развернул кипучую деятельность. Он писал обращения, воззвания и письма к башкирам. Его письма вызвали «великую колебимость» в Башкирии, выросшую в мощное восстание. Кинзя Арсланов принимал самое активное участие в боевых действиях, командуя башкирским полком в Большом войске Пугачева. После поражения под Татищевой крепостью и Сакмарским городком Кинзя Арсланов собрал двухтысячный отряд башкир, укрыл Пугачева и обсудил с ним план дальнейших действий. Он был единственным башкирским полковником, перешедшим с Пугачевым на правый берег Волги и сопровождавшим его до последнего момента. В руки властей он не попал. Дальнейшая его судьба неизвестна.

В памяти башкирского народа живет образ пугачевского «походного полковника» и бригадира, батыра и поэта Салавата Юлаева. Сильный, мужественный, отличный наездник, прекрасно владевший оружием, Салават Юлаев умел читать и писать «по-татарски». Его манифесты, повеления, наставления, увещевания и письма, наконец, его действия сыграли большую роль в организации вооруженной борьбы в Башкирии, формировании и вооружении отрядов восставших, в предупреждении национальной розни между русскими и башкирами, в объединении их действий.

После ранения под Осой Салават Юлаев вынужден был оставить Пугачева и вернуться в Башкирию для лечения. Но борьбу он не прекратил даже тогда, когда Пугачев был выдан царским властям. Более того, осенью 1774 г. Салават возглавил восстание башкир Сибирской дороги. Мужественный и непримиримый, он отверг предложение П. С. Потемкина прийти с повинной для того, чтобы заслужить прощение. В конце ноября он был схвачен, но и во время следствия не признал за собой какой-либо вины. Неоднократно наказанный кнутом, с выжженными на лбу и на щеках клеймами, с вырванными ноздрями Салават Юлаев вместе с отцом Юлаем Азналином был направлен на вечную каторгу в Рогервик (ныне город Палдиски Эстонской ССР), где и скончался.

«Главный российского и азиатского войска предводитель» и бригадир Иван Степанович Кузнецов, табынский казак, действовавший в районе Кунгура и Красноуфимска, автор замечательных увещеваний и наставлений, преисполненных народной мудрости и красноречия, с которыми он обращался к жителям и «главнокомандующим» Кунгура, также является одним из выдающихся полководцев Крестьянской войны. Его приказания, рапорты и наставления четки, ясны и преисполнены заботой о нуждах повстанцев, об общем народном деле.

Немаловажную роль в восстании Пугачева сыграл Максим Григорьевич Шигаев. Он являлся участником восстания 1772 г., сидел в тюрьме, но наказания избежал. Шигаев — главный «словесный судья», казначей и интендант. Он был фактическим руководителем Государственной военной коллегии восставших на первом этапе Крестьянской войны, несмотря на то, что возглавлял Военную. коллегию А. Витошнов. Шигаев был «всех замысловатее и любимее» у Пугачева, и тот нередко следовал его советам. Шигаев был при Пугачеве «первенствующая особа».

Таковы были руководители Крестьянской войны. Им были свойственны недостатки и слабости, ошибки и заблуждения, но «исторические заслуги судятся не по тому, чего не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно с своими предшественниками»[81].

Глава 9

Историческое значение Крестьянской войны

В представлении дворянских и буржуазных историков, за редчайшим исключением, восстание под предводительством Пугачева рассматривалось как бессмысленный и беспощадный мятеж, пронесшийся по Поволжью и Уралу, унесший множество жизней, уничтоживший материальные ценности и дорого обошедшийся самому крестьянству, которое за свое «буйство» заплатило большой кровью. Правительство и дворянство не простили восставшим, что они посмели встать под знамена «набеглого царя». «После дикой и страшной оргии началось столь же страшное похмелье». Так характеризовали Крестьянскую войну 1773–1775 гг. писавшие о ней дворянские и буржуазные историки, публицисты и писатели Н. Дубровин и Д. Анучин, П. Струве и С. Булгаков, Е. Салиас и Г. Данилевский. Такая оценка восстания Пугачева обусловливалась классовой позицией историков, их социальными симпатиями и антипатиями, их ненавистью к восставшему крестьянству и страхом перед ним.

Советские историки объективно и всесторонне осветили бурные и трагические события тех далеких лет, рассказали об историческом значении Крестьянской войны 1773–1775 гг. Непосредственным ее следствием была дворянская реакция. Репрессии по отношению ко многим тысячам повстанцев, деятельность Секретной комиссии, ликвидация волжского казачества, реакционные преобразования яицкого казачества, губернская реформа, жалованная грамота дворянству — все это характеризует политическую обстановку в стране после восстания Пугачева. Правительство прибегало не только к репрессиям, так как только этими мерами нельзя было восстановить «порядок» в стране. Имели место и некоторые изменения в области правительственной политики. Так, Крестьянская война 1773–1775 гг. побудила правительство предпринимать некоторые шаги на пути форсирования экономической политики. Оно идет навстречу «капиталистам», «первостатейным» крестьянам и помогает им «выбиться в люди», издав манифест от 17 марта 1775 г. и указ от 22 ноября 1779 г. об отмене монополий и о разрешении всем и каждому свободно заниматься промыслами, ремеслом и торговлей. Правительство обращалось ко всем беглым, предлагая возвратиться и обещая прощение. К такого же рода законодательным актам относится указ 1784 г. о поощрении развития промышленности, городовое положение 1785 г., разрешавшее «уездным обывателям», т. е. главным образом крестьянам, торговлю своими изделиями в городах.

Эти законодательные меры стимулировали развитие крестьянской промышленности, кустарных промыслов, отходничество, торговлю, что, несомненно, влияло на развитие производительных сил. Так правительство стремилось одновременно и создать в лице «капиталистах», «первостатейных», «прожиточных» крестьян опору себе и помещику в деревне, пополнить свою казну и повысить доходность дворянских поместий. В то же время положение помещичьих крепостных крестьян оставалось беспросветно тягостным, в нем ничего не изменилось. Режим «самовластия и неограниченной суровости» был несколько ослаблен лишь в отношении дворцовых, государственных и экономических крестьян, а также близких к ним однодворцев. Чтобы как-то удовлетворить потребности государственных крестьян в земле по закону 1778 г., была прекращена продажа свободных государственных земель. В течение 1783 г. были изданы два указа о наделении государственных крестьян и однодворцев минимумом земли.

Опасаясь новых выступлений различных категорий работных людей, правительство пошло на некоторые уступки и им. Манифестом от 31 марта 1775 г. правительство стало выдавать ссуды («вспоможения») жителям районов, охваченных восстанием, для восстановления «недвижимых имений» и дворов, в том числе мастеровым и работным людям Урала. Они стали получать плату за работу в праздники, хлеб по определенной норме и цене, рекрутчина заменилась взносом деньгами. Манифест 21 мая 1779 г. определил обязанности приписных, повысил оплату их труда.

Правительство и дворянство панически боялись повторения выступления крестьян. Осенью 1775 г. Екатерина II писала генерал-прокурору А. А. Вяземскому, что жестокость по отношению к крестьянам может вызвать «бунт всех крепостных деревень», положение «помещичьих крестьян таково критическое, что окромя тишиной и человеколюбивыми учреждениями ничем избегнуть невозможно… прошу быть весьма осторожну… дабы не ускорить… грозящую беду… если мы не согласимся на уменьшение жестокости… то против нашей воли сами оную (волю. — В. М.) возьмут рано или поздно».

Екатерина II — «философ на троне» и в то же время «казанская помещица» — «исторгала» эти признания, так как была основательно напугана. Размах народного возмущения, гиканье казацкой лавы, гром пугачевских пушек, огонь пожарищ дворянских усадеб, колокольный звон церквей, приветствующих «набеглого царя», сделали свое дело. Страх перед возможностью новой грозной «пугачевщины» постоянно висел дамокловым мечом над русским дворянством.

Историческое значение Крестьянской войны под предводительством Пугачева заключалось в том, что классовая борьба, и особенно такой ее взрыв, как восстание Пугачева, накапливала у крестьянина «горы ненависти, злобы и отчаянной решимости»[82]. Она «научила его ненавидеть барина и чиновника»[83], научила бороться за землю и волю, вспоминать о Разине и Пугачеве. Как ни старались «верхи» террором, преобразованиями государственного аппарата и армии заставить «низы» смириться, они не смирились. Крестьяне не забывали и не могли забыть, как некогда «гуляли» по Дону и Волге мятежные атаманы со своей «вольницей», как горели барские усадьбы, как добывались трудовым людом воля и «казацкая жизнь».

В этом отношении огромную роль сыграло устное народное творчество, пугачевский фольклор. В песнях, сказаниях и преданиях о Пугачеве и возглавляемом им восстании русские крестьяне, работные люди и казаки, трудовой люд нерусских народностей сохранили память о Крестьянской войне, когда народ устремился «на слом» крепостнической системы. Восстание Пугачева настолько запечатлелось в умах, что долгое время счет годам на Урале и в Поволжье вели от того года, когда «подымался Пугач». Только в устном творчестве яицких казаков Пугачев — царь, подлинный «Третий император». В фольклоре крестьян и работных людей Прикамья, Урала, Поволжья, русских и нерусских, Пугачев — близкий народу свой человек, ничем особенно не отличающийся от простого крестьянина или казака. Он «просто Пугачев», «казак Амельянушка», который «бьется за нужду народную». Он воюет с барами, дворянами-супротивниками, а народу несет свободу и льготы, выслушивает жалобы простых людей и одаривает их. Поэтому, когда погиб «Емельянушка», «сама земля застонала», реки под землю ушли.

Оценка пугачевского восстания в устном народном творчестве одинакова независимо от того, на каком языке пелись о нем песни или рассказывались сказы. А. М. Горький подчеркивал, что «от глубокой древности фольклор неотступно и своеобразно сопутствует истории» и «подлинную историю трудового народа нельзя знать, не зная устного народного творчества».

Воспоминания о том времени, когда народ поднялся на войну с дворянами и правительством, ничто искоренить не могло, и память о Пугачеве — вожде мятежного крестьянства вселяла народу веру в свои силы.

Классовая борьба крестьянства, в частности, и в первую очередь крестьянские войны имели огромное значение в развитии общественно-политической мысли в России.

Многие декабристы усматривали в Пугачеве «великую историческую личность», «русского Спартака», человека из народа и для народа, который «стоял за свободу» (А. В. Поджио), вождя народного движения, очень, опасного для правительства (В. Ф. Раевский), руководителя восставшего народа — народа, лишенного собственности и гражданских прав (П. Г. Каховский).

Революционные демократы А. И. Герцен, В. Г. Белинский, Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добролюбов, Н. П. Огарев высоко оценивали восстание Пугачева. Идеологи крестьянской революции — революционные демократы, которых не могли испугать «ни грязь, ни пьяные мужики с дубьем, ни резня» (Н. Г. Чернышевский), с глубоким интересом и сочувствием относились к Крестьянской войне, возглавленной Пугачевым.

В России времен декабристов и революционных демократов объективных работ, посвященных истории восстания Пугачева, быть не могло, так как само упоминание его имени строжайше запрещалось.

В XIX в., особенно в предреформенный период, по словам Н. Г. Чернышевского, «литература… сосредоточивает почти всю умственную жизнь народа»[84]. Естественно, что пугачевское восстание привлекло внимание выдающихся русских писателей. О нем писал в своем «Вадиме» М. Ю. Лермонтов, Т. Г. Шевченко в «Москалевой кринице» и в повести «Близнецы», писатель-демократ Д. Н. Мамин-Сибиряк, создавший свое яркое произведение «Охонины брови». В нем Мамин-Сибиряк, «писатель воистину русский» (М. Горький), в произведениях которого «рельефно выступает особый быт Урала, близкий к дореформенному, с бесправием, темнотой и приниженностью привязанного к заводам населения»[85], реалистически, правдиво и ярко рисует пугачевское восстание на Урале. В. Г. Короленко, этот «прогрессивный писатель»[86], писатель-гражданин, писатель-демократ, собирал пугачевский фольклор и писал своего «Набеглого царя» и «Пугачевскую легенду на Урале».

В течение длительного времени, вплоть до того, как идеи марксизма проникли и завоевали умы лучших и передовых людей России, место общественного деятеля нашей страны, ученого, писателя, художника, публициста в развитии общественно-политической мысли, его мировоззрение и творческая деятельность определялись отношением к крестьянству, к классовой борьбе крестьянства, к восстанию Пугачева. В. И. Ленин указывал: «Нельзя забывать, что в ту пору, когда писали просветители XVIII века… все общественные вопросы сводились к борьбе с крепостным правом и его остатками»[87]. Эта борьба с крепостничеством и царизмом в той или иной форме находила отражение в различных проявлениях общественно-политической мысли.

К. Маркс, Ф. Энгельс и В. И. Ленин создали и развили теорию о роли классовой борьбы крестьянства во всемирной истории, в том числе и в истории России, посвятив ей специальные работы и отдельные разделы работ.

Какой характер носила классовая борьба крестьян в феодальной России?

«Вся прошлая жизнь крестьянства, — писал В. И. Ленин, — научила его ненавидеть барина и чиновника, но не научила и не могла научить, где искать ответа на все эти вопросы»[88].

Нельзя думать, что крестьянство совершенно не представляло себе цели своих выступлений и не пыталось в отдельных случаях преодолеть присущую крестьянскому движению локальность. В. И. Ленин указывал, что «„стихийный элемент“ представляет из себя, в сущности, не что иное, как зачаточную форму сознательности», что даже «примитивные бунты выражали уже собой некоторое пробуждение сознательности…»[89]. Особенно характерно это явление для Крестьянской войны под предводительством Пугачева. Но в единоборстве с феодалами в эпоху феодализма конечная победа остается не за крестьянами. «Крестьяне не могли объединиться, крестьяне были тогда совсем задавлены темнотой, у крестьян не было помощников и братьев среди городских рабочих, но крестьяне все же боролись, как умели и как могли»[90].

Говоря о том общественном строе, который смутно представлялся крестьянству и к которому оно стремилось, В. И. Ленин подчеркивает, что крестьянство «относилось очень бессознательно, патриархально, по-юродивому, к тому, каково должно быть это общежитие, какой борьбой надо завоевать себе свободу, какие руководители могут быть у него в этой борьбе…»[91]. Отсюда и вера в «хорошего царя», столь характерная для крестьян в России.

В. И. Ленин останавливал свое внимание на Разине и Пугачеве. В статье «О чем думают наши министры?», написанной для газеты «Рабочее дело» еще в 1895 г., но вышедшей из печати только в 1924 г., он сообщал о совершенно доверительном письме министра внутренних дел Дурново обер-прокурору святейшего Синода Победоносцеву от 18 марта 1895 г. по поводу воскресных школ. У преподавателя одной из воскресных школ при обыске было отобрано письмо. «В письме говорится о программе исторических чтений, об идее закрепощения и раскрепощения сословий, упоминается о бунте Разина и Пугачева.

Должно быть, эти последние имена и напугали так доброго министра: ему сейчас же померещились, вероятно, вилы»[92].

Для русского дворянства восстание Пугачева сказалось подлинным пугалом, а память о нем была — еще свежа в царствование и Николая I и Александра II.

Выступая в 1842 г. на заседании Государственного совета, Николай I говорил: «Пугачевский бунт показал, до чего может дойти буйство черни». Ему вторил поборник «исторического православия» реакционный историк М. Погодин, в годы Крымской войны заявивший: «Мирабо для нас не страшен, но для нас страшен Емелька Пугачев».

И не только поражение в Крымской войне, не только развитие в стране капиталистических отношений, но и «призрак пугачевщины», который «вечно стоял в глазах нашего дворянства и, как грозное momento mori, напоминал о необходимости покончить с крепостным правом в интересах помещиков», побудил Александра II заявить о необходимости освободить крестьян «сверху» для того, чтобы они не начали свое освобождение «снизу».

Говоря об огромном значении классовой борьбы, В. И. Ленин писал: «Мы всегда учили и учим, что классовая борьба, борьба эксплуатируемой части народа против эксплуататорской лежит в основе политических преобразований и в конечном счете решает судьбу всех таких преобразований»[93].

Чем объяснить поражение восставших в ходе Крестьянской войны 1773–1775 гг.? Стихийность движения, которую так до конца и не могло преодолеть восставшее крестьянство, его неорганизованность, хотя восставшие пытались преодолеть и ее, локальность движения, плохое вооружение, отсутствие воинской выучки и опыта, опыта управления, скудость денежных средств — все это не могло не сказаться на Крестьянской войне. Но при анализе причин ее поражения следует учесть не только слабые стороны восставших, но и силу лагеря крепостников.

В. И. Ленин подчеркивал: «Начиная с средневековой «крестьянской войны» в Германии… мы видим бесчисленные примеры тому, как более организованное, более сознательное, лучше вооруженное меньшинство навязывало свою волю большинству, побеждало его»[94].

Восстание Пугачева было последней в истории России крестьянской войной. Причины этого следует искать прежде всего в укреплении самодержавно-полицейского аппарата, «освоении» царизмом полунезависимых от него земель, в насаждении повсюду чиновников, бюрократического аппарата, гарнизонов, полиции, суда и пр., что исключало возможность накапливания сил повстанцев, сосредоточения их в районах, где был слаб контроль со стороны государственной машины крепостников. Но имел место еще один чрезвычайно важный фактор, объясняющий причину того, почему восстание Пугачева было последней крестьянской войной в России.

Все крестьянские войны начинали казаки.

В лице казаков — яицких, волжских, терских, оренбургских и особенно донских — крестьянство получало как бы свою народную гвардию. Но после разгрома восстания Пугачева казачество стало утрачивать свое значение детонатора социального взрыва — крестьянской войны.

Казачество подверглось страшному разгрому. Запорожское и волжское казачества ликвидировали, на яицкое казачество, переименованное в уральское, обрушились беспощадные репрессии, искоренившие в казачестве все мятежное. Царское правительство через казачью старшину, офицерство, получавшее дворянское звание, стало прибирать казаков к рукам, превращая казачество в привилегированное военное сословие, верой и правдой служившее самодержавию и несшее полицейскую службу. Казаков из застрельщиков крестьянских войн превращали в царских опричников.

Говоря о крестьянах, К. Маркс отмечал: «Они не могут представлять себя, их должны представлять другие»[95].

В. И. Ленин писал: «…организованность, политическую сознательность выступлений, их централизацию (необходимую для победы), все это в состоянии дать распыленным миллионам сельских мелких хозяев только руководство ими либо со стороны буржуазии, либо со стороны пролетариата»[96].

Но слабая, малочисленная буржуазия в России была не способна повести крестьян на штурм крепостничества, да и не хотела этого, опасаясь восставшего крестьянина не меньше, чем боялся его помещик.

В. И. Ленин указывал на то, что, стремясь ликвидировать крепостничество и установить новый общественный строй, крестьянство совершенно не представляло себе, «какие руководители могут быть у него в этой борьбе…»[97]. Этим руководителем у крестьян в условиях России могли быть только городские рабочие. В. И. Ленин подчеркивал, что в крепостной России «у крестьян не было помощников и братьев среди городских рабочих»[98], пролетариат в России еще не сложился, а именно он, только он один, мог привести крестьянство к победе и над остатками феодализма, и над капитализмом.

Руководимые бессмертными идеями марксизма-ленинизма, ведомые В. И. Лениным, рабочие и крестьяне России, победив в дни Октября 1917 г., отдали должное своим далеким предшественникам — мятежным крестьянам и их вождям — Степану Разину и Емельяну Пугачеву. Среди полков прославленной дивизии Чапаева был первый имени Емельяна Пугачева полк, впоследствии развернутый в Пугачевскую бригаду.

Действовавшая на петроградском фронте в годы гражданской войны башкирская кавалерийская дивизия издавала свою газету «Салават».

Город Николаевск, бывшая Мечетная слобода пугачевских времен, был переименован в город Пугачев. Именем Пугачева названы бывшая Полевая улица в Калининском районе Ленинграда и бывшая улица Галкина и Савинский переулок в Москве. Имя сподвижника Пугачева Салавата Юлаева носит молодой, основанный в 1948 г. город Башкирской АССР, город строителей и нефтяников — Салават. В центре города, в парке, высится памятник национальному герою башкирского народа. В музеях Москвы и Ленинграда, а также в некоторых краевых музеях бережно хранятся реликвии, связанные с восстанием Пугачева, открыты специальные отделы, экспозиции, стенды, выставки. Пугачевское восстание нашло свое отражение в художественной литературе, о нем рассказывается со сцены, экрана, средствами изобразительного искусства, музыки.

Советская общественность в январе 1925 г. широко отметила траурную годовщину 150-летия гибели Емельяна Ивановича Пугачева. К этой дате были изданы специальные работы, публикации и исследования, а также ряд общих и популярных статей в журнале «Красная нива». 27 января 1925 г. в «Правде» была помещена статья М. Н. Покровского «К полуторастолетию смерти Емельяна Ивановича Пугачева».

В годы Великой Отечественной войны имя Емельяна Пугачева носил партизанский отряд. Капитан Советской Армии А. Г. Емельянов бежал из фашистского плена и на территории Чехословакии создал партизанский отряд из чехов, русских, словаков, украинцев и поляков, назвав его именем вождя мятежного крестьянства. Партизаны звали своего командира «Алеша Пугачев». Емельянов погиб в июле 1944 г., но отряд «пугачевцев» продолжал борьбу с гитлеровцами. В Пражском музее антифашистских борцов хранится боевое знамя партизанского отряда имени Емельяна Пугачева. В городе Гуменне высится обелиск с надписью: «Капитан Алексей Гаврилович Емельянов (1910–1944 гг.). Командир и организатор партизанского отряда имени Пугачева. Спи сладко в земле чужой!».

В 1952 г. башкирский народ торжественно отметил 200-летие со дня рождения своего национального героя Салавата Юлаева. В период Великой Отечественной войны имя Салавата носили танк, самолет и бронепоезд, построенные на средства, добровольно внесенные трудящимися Башкирии. В газетах Башкирской краснознаменной ордена Ленина кавалерийской дивизии печатались боевые песни, созданные Салаватом Юлаевым.

Район, где родился Салават Юлаев (деревня Текеево бывшей Шайтан-Кудейской волости), носит его имя. Его именем названы колхозы Советской Башкирии, улицы, парки, театры. Выпущены почтовые марки с изображением Салавата Юлаева.

Восстание Пугачева нашло яркое отражение в советской художественной литературе. «Пугачев» Сергея Есенина и «Вьюга» Н. Асеева, «Золотой клюв» Анны Караваевой, «Пугачевщина» Сергея Ауслендера явились свидетелем того интереса к «набеглому царю» — Пугачеву и возглавленной им Крестьянской войне, который проявили в 20-х годах советские писатели. В 30–50-е годы обогатили советскую литературу произведения М. Зуева-Ордынца «Хлопушин поиск», Евгения Федорова «Челяба» и «Каменный пояс», Ольги Форш «Казанская помещица», Степана Злобина «Салават Юлаев», широким историческим повествованием Вячеслава Шишкова «Емельян Пугачев». Крестьянскую войну 1773–1775 гг. и ее предводителя Пугачева запечатлели на своих полотнах М. И. Авилов («Рабочие привозят Емельяну Пугачеву пушки», «Помощь уральцев Пугачеву»), С. В. Герасимов («Восстание Пугачева»), П. П. Соколов-Скаля («Емельян Иванович Пугачев»); отразили на экране Н. Зархи и Ю. Тарич («Пугачевщина»), П. Петров-Бытов («Емельян Пугачев»); поставил на сцене театра К. Тренев («Пугачевщина»); положил на музыку М. Коваль («Емельян Пугачев»).

200-ю годовщину Крестьянской войны 1773–1775 гг. советская общественность отметила научными сессиями, проводимыми в Москве и Ленинграде, Оренбурге и Казани, Уфе и Уральске и других городах. Ленинградский университет выпустил трехтомное исследование «Крестьянская война в России в 1773–1775 гг. Восстание Пугачева». Вышли в свет специальные исследования А. И. Андрущенко, И. Г. Рознера, Р. В. Овчинникова и других, посвященные восстанию Пугачева. В пятом томе «Сборника материалов по истории СССР», в журнале «Вопросы истории» опубликованы документы Крестьянской войны.

Почтовые марки с изображением Пугачева, новые театральные представления, книжные выставки, специальные занятия на исторических факультетах университетов — все это говорит о глубоком уважении и внимании советских людей к памяти героев Крестьянской войны под предводительством Пугачева.

Иллюстрации

Литература

А. А. Нечто о Пугачеве и о пугачевском бунте. Исторические материалы // Астраханский справочный листок. № 137, 139.

Абсолютизм в России (XVII–XVIII). Сб. статей / Под ред. Н. М. Дружинина. М., 1963.

Агапова Т. Из истории классовой борьбы на Алтайских горных предприятиях в XVIII в. // Краеведческие записки Алтайского краевого музея. Барнаул, 1956.

Аксаков Н. Ф. Город Курмыш в XIV–XVIII вв. // Известия общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете. 1893. Т. II.

Александров А. А. Ижевский завод. Ижевск, 1957.

Александров А. А. Участие народных масс Южного Урала в Крестьянской войне под руководством Е. И. Пугачева. Челябинск, 1957.

Алексеев. Предания о временах Пугачева // Саратовские губернские ведомости. 1860. № 5.

Алеференко П. К. Классовая борьба, политическая жизнь и общественная мысль Москвы 1725–1800 гг. // История Москвы: В 2 т. Т. 2. М., 1953.

Алеференко П. К. Чумной бунт в Москве в 1773 г. // Вопросы истории. 1947. № 4.

Алеференко П. К. Крестьянское движение и крестьянский вопрос в России в 30–50-х годах XVIII в. М., 1958.

Алеференко П. К. Социально-политические воззрения В. Н. Татищева // Вопросы истории. 1951. № 10.

Алимов С. X. Татары Среднего Поволжья в Пугачевском восстании. Казань, 1973.

Андреев А. Экспедиция Беринга // ИВГО. 1943. Т. 75. Вып. 2.

Андреевский А. А. Киевские смуты середины прошлого столетия. Киев, 1886.

Андронников П. Окружное послание преосвященного Симона к Костромской пастве по случаю появления на Волге Пугачева // Казанские губернские ведомости. 1862. № 51.

Андрущенко А. И. Классовая борьба яицких казаков накануне крестьянской войны 1773–1775 гг. // История СССР. 1960. № 1.

Андрущенко А. И. Крестьянская война 1773–1775 гг. на Яике, в Приуралье, на Урале и в Сибири. М., 1969.

Анисимов Е. В. Податная реформа Петра I. Л., 1982.

Аренбашев П. Записки моего отца // Современник. 1959. Т. LXXVII.

Аристов Н. Я. Казнь Пугачева // Северное сияние. 1884. Т. III.

Аристов Н. Я. Народные предания об исторических лицах и событиях // Исторический вестник. 1880. Т. III.

Арнольдов М. Действия самозванца Пугачева и его шаек в пределах нынешней Симбирской губернии // Сборник исторических и статистических материалов Симбирской губернии. Приложение к памятной книжке на 1868 г. Симбирск, 1868.

Арсеньев А. В. Женщины пугачевского восстания // Исторический вестник. 1884. Т. XVI.

Артемьев А. Казанская гимназия в XVIII в. СПб., 1874.

Архангельский Н. И. Материалы по истории города Троицка (1743–1891) // Труды Оренбургской архивной комиссии 1900. Вып. 6.

Архангельский М. Преосвященный Вениамин (Пуцек-Григорович) митрополит Казанский и Свияжский // Странник. 1866. № 1.

Б. Из эпохи пугачевщины // Минувшие годы. 1908. Декабрь.

Баженов Н. Казанская история, Казань. 1847.

Балабанов М. Очерки по истории рабочего класса в России: В 3 ч. Ч. 1. М., 1926.

Балагуров Я. А. Кижское восстание 1769–1771 гг. Петрозаводск, 1951.

Барсуков А. Князь Григорий Григорьевич Орлов // Русский архив. 1873. Кн. 2.

Бах И. С. Я. А. Поленов (философские, общественно-политические и экономические взгляды) // Исторические записки. 1948. Т. 26.

Бах И. С. Дмитрий Алексеевич Голицын // Там же.

Бах И. С. Общественно-экономические взгляды И. А. Третьякова // Вопросы истории. 1954. № 9.

Бах И. С. С. Е. Десницкий — выдающийся русский социолог // Вопросы философии. 1955. № 9.

Бах И. С. Я. П. Козельский // Вопросы истории. 1947. № 1.

Бахрушин С., Сказкин С. Дипломатия европейских государств в XVIII в. Внешняя политика Петра I // История дипломатии: В 3 т. / Под ред. В. П. Потемкина. Т. 1. М.; Л., 1941.

Башуцкий А. П. Панорама Санкт-Петербурга. Ч. 1–3. СПб., 1834.

Беликов Т. И. Участие калмыков в Крестьянской войне под руководством Е. И. Пугачева (1773–1775 гг.). Элиста, 1971.

Беликов Т. И. Ф. И. Дербетев — сподвижник Е. И. Пугачева. Элиста, 1978.

Белявский М. Т. Зарождение просветительства в России // Научные доклады высшей школы. Исторические науки. 1958. № 3.

Белявский М. Т. Ломоносов и основание Московского университета. М., 1955.

Белявский М. Т. Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е. И. Пугачева. Формирование антикрепостнической идеологии. М., 1965.

Белявский М. Т. Обсуждение крестьянского вопроса накануне Крестьянской войны под предводительством Е. И. Пугачева // Ежегодник аграрной истории России за 1960 г. Киев, 1962.

Беляев И. Пугачевский бунт в Краснослободском уезде // Пензенские губернские ведомости. 1869. № 4–9. Часть неофициальная.

Березнеговский С. Замечания на некоторые места «Исторического описания Тамбовской губернии» // Тамбовские губернские ведомости. 1860. № 33. Часть неофициальная.

Берже А. Пугачев на Кавказе в 1772 г. // Русская старина. 1883. Т. XXXVII.

Бернадский В. Н. Движение приписных крестьян в 50–70-х годах XVIII в. // Вопросы истории. 1953. № 8.

Бернадский В. Н. Очерки истории классовой борьбы и общественно-политической мысли России в третьей четверти XVIII в. // Учен. зап. Ленингр. пед. ин-та. 1962. Т. 229.

Берх В. Жизнеописание первых российских адмиралов: В 2 ч. СПб., 1831.

Берхгольц Ф. Дневник камер-юнкера Берхгольца. 1721–1725 гг. Ч. I–IV. Б. м., 1902–1903.

Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в.: Очерки. М., 1958.

Благодарственная речь императрице Екатерине II, говоренная в Казанском дворянском собрании 1 февраля 1774 г. // Казанские губернские ведомости. 1844. № 52.

Благой Д. Д. История русской литературы XVIII в. Л., 1952.

Богословский М. М. Быт и нравы русского дворянства в первой половине XVIII в. 2-е изд. Пг., 1918.

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии: В 5 т. М., 1940–1945.

Богословский М. М. Петр Великий и его реформы. М., 1920.

Богословский М. М. Русское общество и наука при Петре Великом. Л., 1926.

Богословский М. М. Петр Великий (характеристика) // Три века: В 5 т. Т. III. М., 1912.

Богоявленский С. Хованщина // Исторические записки. № 10.

Богуславский Г. Битва при Гренгаме 27 июля 1720 г. / Исторический журнал. 1940. № 8.

Божерянов И. Н. Невский проспект (1703–1903). Культурно-исторический очерк двухвековой жизни Санкт-Петербурга. Т. 1–2. СПб., 1901–1903.

Божерянов И. Н. С.-Петербург в Петрово время. Иллюстрированный исторический очерк. Вып. 1–3. СПб., 1901–1903.

Борисов А. М. Волнение крестьян вотчин Ново-Спасского монастыря // Учен. зап. Великолукского пед. ин-та. 1958. Т. 3.

Бочкарев В. Дворянство и крестьянство при Петре Великом // Три века. Т. III.

Бранденбург Н. Е. Материалы для истории артиллерийского управления в России. 1701–1720. СПб., 1876.

Брикнер А. Г. Иван Посошков. СПб., 1876.

Брикнер А. Г. Иллюстрированная история Петра Великого: В 2 т. Т. I–II. СПб., 1882, 1903, 1913.

Брикнер А. Г. Пугачев. Критический очерк // Вестник Европы. 1886. Кн. 3.

Бруин К. де. Путешествие через Московию Корнелия де Бруина / Пер. с франц. // ЧОИДР. 1873. Кн. 7.

Буганов В. И. Крестьянские войны в России XVII–XVIII вв. М., 1976.

Буганов В. И. Об идеологии участников крестьянских войн в России / Вопросы истории. 1974. № 1.

Буганов В. И. Пугачев. М., 1984.

Буйвид Г. Описание городов. Чудный город Камышин // Саратовские губернские ведомости. 1860. № 22. Часть неофициальная.

Булавинское восстание (1707–1708 гг.). М., 1935.

Бумаги графа Петра Ивановича Панина о Пугачевском бунте // Сб. РИО. СПб., 1871. Т. 4.

Бумаги императрицы Екатерины II // C6. РИО. Т. 1–5.

Бурлуцкий И. Пугачев в Пензе // Домашняя беседа. 1874. № 4.

Бутков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа: В 3 ч. Ч. II. СПб., 1869.

Бухина В. А. Волнение работных людей на Малоярославской фабрике // История пролетариата СССР. 1933. № 2.

Вагина П. А. Волнения приписных крестьян на Авзяно-петровских заводах в 50–60-х годах XVIII в. // Учен. зап. Свердловск, пед. ин-та. 1955. Вып. II.

Васильчиков А. Семейство Разумовских // Осьмнадцатый век. Кн. 1–4. М., 1868–1869.

Вейдемейер А. Двор и замечательные люди в России во второй половине XVIII столетия: В 2 частях. Ч. I. СПб., 1846.

Веселаго Ф. Краткая история русского флота: В 2 вып. Вып. 1. СПб., 1893.

Веселаго Ф. Очерки русской морской истории. Ч. 1. СПб., 1875.

Витевский В. Н. И. И. Неплюев и Оренбургский, край в прежнем его составе до 1758 г.: В 4 т. Казань, 1897.

Витевский В. Н. Предание о Пугачеве среди уральских казаков // Труды IV археологического съезда. Т. 2. Казань, 1884.

Витевский В. Н. Яицкое войско до появления Пугачева // Русский архив. 1879. Кн. 1, 2.

Владимиров В. Историческая записка о Казанской гимназии: В 3 т. Т. 1. Казань, 1867, 1868.

Владимирский-Буданов М. Государство и народное образование в России. XVIII в.: В 1 ч. Ч. I. Ярославль, 1874.

Вологодский П. Предание о Пугачеве // Пермские губернские ведомости. 1866. № 92. Часть неофициальная.

Воронин Н. Н. Крестьянское движение в XVIII столетии во Владимирском крае // Из прошлого Владимирского края. Сб. 1. Владимир, 1930.

Воскресенский Н. Законодательные акты Петра I: В 1 т. Т. 1. М.; Л., 1945.

Воспоминания И. М. Снегирева // Русский архив. 1905. Кн. 2.

Воспоминания М. А. Паткуль // Исторический вестник. 1902. Т. LXXXIX.

Выдрин Р. Об участии дворян и духовенства в Пугачевском бунте // Голос минувшего. 1914. № 2.

Выписки из Архива канцелярии Прибалтийского генерал-губернатора. По Пугачевскому бунту // Осьмнадцатый век. Кн. 1–4.

Гаврилов И. Страницы из истории Казани // Казанский календарь на 1869 г. Казань, 1868.

Гайсинович А. Пугачев. М., 1937.

Гараничев В. А. Волнения работных людей на липецких заводах кн. Д. И. Репнина в 60-х годах XVIII в. // Учен. зап. Смоленского пед. ин-та. 1953. Вып. 2.

Гвоздикова И. М. Салават Юлаев. Уфа, 1982.

Гентшке Л. В. Некоторые данные о положении приписных к заводам государственных крестьян и работных людей в 60-х годах XVIII в. // Труды Среднеазиатского ун-та. Новая серия. Вып. XIV. Гуманитарные науки. 1953. Кн. 5.

Гентшке Л. В. Черносошные крестьяне в 60-х годах XVIII в. По материалам наказов от государственных крестьян законодательной комиссии 1767 г. // Там же. Вып. XXIII. Гуманитарные науки. 1951. Кн. 4.

Георги И. Г. Описание российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга… СПб., 1794.

Георгиевский Г. Мазепа и Меншиков // Исторический журнал. 1940. № 12.

Гернет М. Н. История царской тюрьмы: В 5 т. Т. 1. М., 1951.

Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 1. М., 1954; Т. 6. М., 1955; Т. 7. М., 1956; Т. 8. М., 1956.

Гессен В. Ю. Нападение беглых крестьян на помещичьи вотчины в 20–30-х годах XVIII в. // Вопросы истории. 1954. № 12.

Гилленкрок. Современное сказание о походе Карла XII в Россию // Военный журналист. 1884. № 6.

Гиппинг А. И. Нева и Ниеншанц. СПб., 1909.

Глазатова Е. И. Восстание крестьян Казанского края на первом этапе Крестьянской войны (конец 1773 г. — начало 1774 г.) // Учен. зап. Читинского пед. ин-та. 1957. Вып. 1.

Глебов (Гнедич) С. И. Емельян Пугачев (по преданию киргизов). СПб., 1900.

Голиков И. И. Деяния Петра Великого: В 12 т. М., 1788–1789.

Голиков И. И. Дополнения к деянию Петра Великого: В 18 т. М., 1790–1797.

Голикова Н. Б. Астраханское восстание. 1705–1706 гг. М., 1975.

Голикова Н. Б. Очерки по истории городов России конца XVII — начала XVIII в. М., 1982.

Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. По материалам Преображенского приказа. М., 1957.

Голицын М. Материалы для истории Пугачевского бунта, почерпнутые из бумаг, оставшихся после князя Михаила Никитича Волконского // Москвитянин. 1845. Ч. V. № 9.

Голобутский В. А. Гайдамацкое движение на Запорожье во время «Колиевщины» и Крестьянской войны под предводительством Е. И. Пугачева // Исторические записки. Т. 55.

Голобутский В. А. Запорожское казачество. Киев, 1957.

Горбань Н. В. Движение крестьян духовных вотчин Тобольской епархии в XVIII в. // Учен. зап. Омского гос. пед. ин-та. 1949. Вып. 4.

Горбунов К. П. Эпизод из Пугачевщины // Исторический вестник. 1892. Т. 10.

Гордон П. Дневник, веденный им во время 1655–1661 г. и во время пребывания в России от 1661 до 1699 г.: В 2 ч. Б. м., 1892.

Горловский М. А., Пятницкий А. М. Из истории рабочего движения на Урале. Свердловск, 1954.

Готье Ю. История областного управления России от Петра I до Екатерины II: В 2 т. М., 1913–1914.

Готье Ю. В. Проект о поправлении государственных дел Артемия Петровича Волынского / Дела и дни. 1922. Кн. 3.

Градовский А. Высшая администрация России XVIII в. и генерал-прокуроры. СПб., 1866.

Граф Петр Иванович Панин / Русская старина. 1873. Т. VIII.

Гребенюк Н. Е. Артиллерия в Крестьянской войне под руководством Е. И. Пугачева // Сборник исследований и материалов артиллерийского исторического музея. Вып. 3. Л., 1958.

Громыко М. М. Западная Сибирь в XVIII в. Новосибирск, 1965.

Грузинцев В. Рубль Пугачева // Русская старина. 1914. Т. CLX.

Губерти Н. В. Известие о поимке Пугачева // Там же. 1876. Т. XVI.

Губерти Н. В. Один из портретов Пугачева // Там же. 1876. Т. XVII.

Гудина-Левкович П. Историческое развитие вооруженных сил в России до 1708 г. СПб., 1875.

Гуковский Г., Орлов В. Подпольная поэзия 1770–1800 гг. // Литературное наследство. 1933. № 9, 10.

Гуковский Г. А. Солдатские стихи XVIII в. // Там же.

Гуляев С. И. К истории Пугачевского бунта // Исторический вестник. 1881. Т. V.

Два частных письма из времен пугачевщины // Архив кн. Воронцова. Кн. 25. М., 1882.

Дворянская империя во второй половине XVIII в. Основные законодательные акты. Сб. документов / Сост. М. Т. Белявский. М., 1960.

Деларю Ф. Пугачевский бунт // Историческая библиотека. 1879. № 10.

Дело о поимке и истреблении известного вора и бунтовщика Пугачева (1773) // Казанские губернские ведомости. 1867. № 42. Часть неофициальная.

Дербов Л. Н. Общественно-политические и исторические взгляды Н. И. Новикова. Саратов, 1974.

Дипломатическая переписка прусских посланцев при русском дворе: В 3 т. 1878–1891 // Сб. РИО. Т. 72.

Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе. 1873–1916 гг. // Сб. РИО. Т. 15.

Дмитриев В. Д. История Чувашии в XVIII в. (до Крестьянской войны 1773–1775 гг.). Чебоксары, 1959.

Дмитриев Н. И. Заметки француза о Москве в 1774 г. // Древняя и новая Россия. 1875. № 11.

Дмитриев-Мамонов А. И. Чума и пугачевщина в Шацкой провинции // Исторический вестник. 1883. Т. XIII.

Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. М., 1951.

Добромыслов А. Заботы императрицы Екатерины II о просвещении киргизов // Труды Оренбургской ученой архивной комиссии. 1902. Вып. IX.

Добротворский Н. А. Пугачев на Каме // Исторический вестник. 1884. Т. XVIII.

Документы ставки Е. И. Пугачева и повстанческих властей и учреждений. 1773–1774 / Сост. А. И. Аксенов, Г. В. Овчинников. М., 1975.

Допросы Пугачеву // ЧОИДР. 1858. Кн. 2.

Дружинина Е. И. Кючук-Чайнарджийский мир. М., 1955.

Дубасов И. И. Очерки из истории Тамбовского края. Вып. I. М., 1883; Вып. III. М., 1884; Вып. IV. Тамбов, 1887; Вып. V. Тамбов, 1889.

Дубасов И. И. Тамбовские смуты // Наблюдатель. 1890. Ноябрь.

Дубровин Н. Пугачев и его сообщники. СПб., 1884.

Духовников Ф. В. К истории Пугачевского бунта. Выписки из воспоминаний А. М. Чевынаева // Труды Саратовской ученой архивной комиссии. 1893. Т. IV. Вып. 2.

Дьяконов П. Бедствия Шацкой провинции в 1784 г. Архивный очерк. // Известия Тамбовской ученой архивной комиссии. Вып. XXXIII. Тамбов, 1892.

Дьяконов П. Троицкий уезд в 70-х годах прошлого столетия. Архивный очерк // Там же. Вып. XXXIV. Тамбов, 1892.

Евреинов М. Прокопий Акинфович Демидов // Русский архив. 1873. Кн. 2.

Елагин С. История русского флота. СПб., 1864.

Емельян Пугачев. Сообщил Загряжный // Русская старина. 1873. Т. VIII.

Епифанов П. П. Ученая дружина и просветительство XVIII в. Некоторые вопросы истории русской общественной мысли // Вопросы истории. 1963. № 3.

Епифанов П. Воинский устав Петра I // Военная мысль. 1945. № 1–2.

Есипов Г. В. I. Показания о Пугачеве первой жены его Софьи Дмитриевой. II. Письма Пугачева ко (второй) жене // Древняя и новая Россия 1878. Т. 1.

Железнов И. И. Уральцы. Очерки быта уральских казаков: В 2 т. М., 1858.

Железнов И. И. Предания и песни уральских казаков // Русский вестник. 1859. Т. XX.

Жижка М. В. Емельян Пугачев. 2-е изд. М., 1950.

Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанная им самим для своих потомков: В 3 т. Т. 3. СПб., 1872.

Жизнь старинного русского дворянина. Записки Ивана Федоровича Лукина // Русский архив. 1865. Кн. 3.

Журнальная записка происшествия во время экспедиции князя Ю. В. Долгорукова в Черную Гору в 1869 г. // Там же. 1886. Кн. 1.

Загоскин Н. П. А. С. Пушкин в Казани // Исторический вестник. 1899. Т. LXXVI.

Записки Д. Б. Мертваго // Русский вестник. 1857. Т. VII — Перевод на немецкий язык был сделан в 1860 г. (см.: Ein Bild aus dem Pugatschewschen Aufstande. Riga, 1860).

Записки Донского атамана Денисова // Русская старина. 1874. Т. X.

Записки императрицы Екатерины П // Там же. 1906. Т. 127.

Записки княгини Дашковой // Там же. 1906. Т. 126.

Записки Мухамеда-Педжата-Эфенди, турецкого пленного в России в 1771–1775 гг. // Там же. 1894. Т. LXXXI.

Записка полковника Пекарского // Москвитянин. 1841. Ч. III. № 6.

Записки поручика Поспелова, современника пугачевщины // Оренбург-ский листок. 1876. № 39.

Записки сенатора П. С. Дуднича // Русская старина. 1870. Т. 2.

Заозерская Е. И. Рабочая сила и классовая борьба на текстильных мануфактурах России в 20–60-е годы XVIII в. М., 1960.

Заозерская Е. И. Мануфактура при Петре I. М.; Л., 1947.

Зерцалов А. О мятежах в городе Москве и селе Коломенском 1648, 1662, 1771 гг. М., 1890.

Зутис Я. Балтийский вопрос в политике великих держав: от Полтавской битвы до Семилетней войны // Историк-марксист. 1941. № 2.

Зутис Я. Остзейский вопрос в XVIII в. Рига, 1946.

Зырянов А. Предания об Улугушской крепости // Пермский сборник. 1859. Т. 1.

Зырянов А. Пугачевский бунт в Шадринском уезде и окрестностях его // Там же.

Иванов П. В. К вопросу о социально-политической направленности наказа Екатерины Н // Учен. зап. Курского пед. ин-та. 1954. Т. III.

Игнатьев Р. Воспоминания 25 марта 1774 г. // Уфимские губернские ведомости. 1876. № 12. Часть неофициальная.

Игнатьев Р. Историко-административные сведения о башкирском народе, составленные по приказанию графа П. И. Панина в 1775 г. // Па-мятная книжка Уфимской губернии. 1873. Ч. II.

Игнатьев Р. Материалы для истории Пугачевского бунта // Оренбургские губернские ведомости. 1868. № 33. Часть неофициальная.

Игнатьев Р. Осада г. Уфы (эпизод из истории Пугачевского бунта) // Памятная книжка Уфимской губернии. 1873. Ч. I, II.

Игнатьев Р. Осада г. Мензелинска в Пугачевский бунт // Там же. 1873. Ч. II.

Игнатьев Р. Хроника достопамятных событий Уфимской губернии // Там же. 1873. Ч. II.

Известие о злодейском нашествии на город Казань бунтовщика Емельяна Пугачева // Казанский вестник. 1830. № 26.

Из воспоминаний А. П. Кетова // Русский архив. 1904. Кн. 3.

Из дипломатической переписки России XIX в. // Русская старина. 1896. Т. LXXXVI (Записки иностранных резидентов Дюрана, Геринга и Гарриса).

Из истории Воронежского края. Воронеж. 1961.

Из записок Н. Данилова. Усмирение взбунтовавшихся против помещика крестьян // Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII: Время Екатерины II. М., 1914.

Из памятных тетрадей С. Н. Сухотина // Русский архив. 1894. Кн. 2.

Из письма Лугинина приказчика Семена Долгорукого из Оренбурга, присланного в Екатеринбург к приказчику Федору Ахматову // Москвитя-нин. 1841. Ч. I. № 1.

Иллерицкий В. Экспедиция кн. Черкасского в Хиву (1710–1717) // Исторический журнал. 1940. № 7.

Историческая заметка о Пугачевском бунте // Казанские губернские ведомости. 1864. № 25. Часть неофициальная.

Исторические песни XVIII в. Из сборника П. В. Шенко о Пуга-че // Русская старина. 1873. Т. VIII.

История Академии наук СССР: В 3 т. Т. 1. 1724–1803. М.; Л., 1958.

История военно-морского искусства: Учебник для высших военно-морских училищ / Отв. ред. С. Е. Захаров. М., 1969.

История дипломатии. 1-е изд.: В 5 т. / Под ред. В. А. Зорина и др. Т. 1. М., 1959.

История Латвийской ССР: В 3 т. Т. 1. Рига, 1952.

История Московского университета: 1755–1917: В 2 т. / Отв. ред. М. Н. Тихомиров. Т. 1. М., 1955.

История русского искусства: В 13 т. / Под общ. ред. И. Э. Грабаря и др. Т. 5. Русское искусство первой половины XVIII в. М., 1960.

История русской литературы: В 10 т. Т. 4. Ч. 1–2. М.; Л., 1947.

История русской экономической мысли: В 3 т. Т. 1. Ч. 1. М., 1955.

История Свейской войны. М., 1725.

История СССР с древнейших времен до наших дней: В 13 т. / Под общ. ред. Б. А. Рыбакова. Т. 3 / Отв. ред. Л. Г. Бескровный. М., 1967.

История Татарской АССР: В 2 т. / Отв. ред. X. Г. Гимади. Т. 1. Казань, 1957.

История Украинской ССР: В 2 т. / Под ред. А. К. Касименко. Т. 1. Киев, 1953.

История Эстонской ССР: В 3 т. / Под ред. А. Вассара. Т. 1. Таллин, 1961.

И. П. Главные пособники Пугачева: Очерки и рассказы // Русская старина. 1876. Т. XVI, XVII.

Калюжный И. В. Движение приписных крестьян Сысертских заводов в 1759–1763 гг. // Доклады на секциях музейно-краеведческого совета. Секция историческая. Свердловск, 1957.

Каптерев Л. М. Дубинщина. Очерки по истории восстания монастырских крестьян в XVIII в. 2-е изд. Щадринск, 1929.

Карасев А. Атаман Ефремов // Исторический вестник. 1902. Т. XXXIX.

Каратыгин П. П. Летопись петербургских наводнений 1703–1879 гг. СПб., 1889.

Кафенгауз Б. Б. Внешняя политика России при Петре I. М., 1942.

Кафенгауз Б. Б. История хозяйства Демидовых в XVIII–XIX вв. М.; Л., 1949.

Кафенгауз Б. Б. Очерки внутреннего рынка России первой половины XVIII в. М., 1958.

Кафенгауз Б. Б. И. Т. Посошков. М., 1951.

Кафенгауз Б. Б. Реформы Петра I в оценке М. Покровского. Против антимарксистской концепции М. Покровского: В 2 ч. Ч. 2. М.; Л., 1940.

Кафенгауз Б. Б. Россия при Петре Первом. М., 1955.

Кафенгауз Б. Б. Северная война и Ништадтский мир (1700–1721). М.; Л., 1944.

Кашинцев Д. История металлургии Урала. М.; Л., 1939.

Кидеветтер А. А. Исторические очерки. М., 1912.

Кидеветтер А. А. Посадская община в России XVIII столетия. М., 1903.

К истории событий на Украине в 1708 г. К 230-летию Полтавской битвы // Красный архив. 1939. № 4.

Кладо Н. Военно-морская история. Исторический очерк войны на море. СПб., 1895.

Клибанов А. И. Народная утопия в России. Период феодализма. М., 1977.

Ключевский В. О. Соч.: В 8 т. Т. 4–5. М., 1958.

Ковальченко И. Д., Литов Л. В. Всероссийский аграрный рынок XVIII — начала XIX в.: Опыт количественного анализа. М., 1974.

Коган А. Э. Распространение самозванства в русской деревне в период Пугачевского восстания // Учен. зап. Куйбышевского пед. ин-та. 1943. Вып. 7.

Коган Ю. Я. Очерки по истории русской атеистической мысли XVIII в. М., 1962.

Колотузов В. И. К истории пугачевщины // Исторический вестник. 1888. № 8.

Комендант Бошняк / Саратовский справочный листок. 1872. № 145.

Кондратенков А. А. Очерки истории крестьянских восстаний в Зауралье в XVIII в. Курган, 1962.

Кононов А. Два семейные предания // ЧОИДР. 1862. Кн. 3.

Копия письма яицких казаков кн. Г. Г. Орлову // Осьмнадцатый век. Кн. 1–4.

Корб И. Дневник путешествия в Московию. 1698–1699. СПб., 1905. Короленко В. И. Пугачевская легенда на Урале // Собр. соч.: В Ют. Т. 8. М., 1953–1956.

Костомаров Н. Исторические монографии и исследования: В 14 т. Т. 14. СПб., 1905.

Костомаров Н. Царевич Алексей // Собр. соч.: В 14 т. Т. XIV. Кн. 5. СПб., 1905.

Котков К., Вернер С. Очерки по истории мордовского народа в XVIII в. Саранск, 1943.

Кочубинский А. Сношения России при Петре Великом с южными славянами. М., 1872.

Краснобаев Б. И. Очерки истории русской культуры XVIII в. М., 1972.

Краснодубровский С. С. Материалы для истории Пугачевского бунта. Архив Астраханской духовной консистории // Труды Саратовской ученой архивной комиссии. 1889. Т. II. Вып. 2.

Крепостная мануфактура в России: В 5 ч. Л., 1930–1934.

Крестовский В. Четыре легкие полевые команды во время Пугачева / Военный сборник. 1873. № 3, 4.

Крестьянская война 1773–1775 гг. в России: Документы из собрания Государственного исторического музея. М., 1973.

Крестьянские войны в России XVII–XVIII вв.: Проблемы, поиски, решения / Отв. ред. Л. В. Черепнин. М., 1974.

Крестьянская война в России в 1773–1775 гг. Восстание Е. И. Пугачева: В 3 т. / Отв. ред. В. В. Мавродин. М., 1961–1970.

Кривоногов В. Я. Наемный труд в горно-заводской промышленности Урала в XVIII в. Свердловск, 1959.

Кулыгинский П. Н. Пугачевцы и Пугачев в Тресвятском-Елабуге в 1773–1774 гг. // Русская старина. 1882. Т. XXXIII.

Курмачева М. Д. Действия отряда Марка Петрова // История СССР. 1960. № 6.

Курмачева М. Д. Крестьянская война 1773–1775 гг. в Нижегородском крае. Горький, 1975.

Курочкин Н. Пугачев // Русский инвалид. 1847. № 146.

Крылова Т. Россия и «Великий союз» // Исторические записки. 1942. Т. XIII.

Крылова Т. Русско-турецкие отношения в эпоху Северной войны // Там же. 1941. Т. X.

Крылова Т. Франко-русские отношения в первую половину Северной войны // Там же. 1940. Т. VII.

Лаппо-Данилевский. Петр Великий — основатель Академии наук в Петербурге. СПб., 1914.

Лаппо-Данилевский. Русские промышленные и торговые компании в первой половине XVIII в.: Исторический очерк. СПб., 1899.

Лебедев В. Астраханское восстание 1705–1706 гг. // Ученые записки (Саратов). 1942. Т. XIII.

Лебедев В. Булавинское восстание 1707–1708 гг. М.; Л., 1934.

Лебедев В. Башкирское восстание 1705–1711 гг. // Исторические записки. 1937. Т. 1.

Леопольдов А. Исторический очерк пугачевщины в Саратове. Саратов, 1874.

Леопольдов А. Исторический очерк Саратовского края. М., 1848.

Леопольдов А. Разъяснение некоторых ошибок о городе Саратове и о пугачевщине. Саратов, 1870.

Лествицин В. Пугачевцы в Ярославле в 1774 г. // Ярославские губернские ведомости. 1875. № 60, 62, 64. Часть неофициальная.

Лимонов Ю. А., Мавродин В. В., Панеях В. М. Пугачев и пугачевцы. Л., 1974.

Литвинов М. Пугачев нашего края // Подъем. 1959. № 3.

Логинов М. Н. Несколько известий о первых пособниках Екатерины Великой // Осьмнадцатый век. Кн. 1–4.

Луппов С. П. История строительства Петербурга в первой четверти XVIII в. М.; Л., 1957.

Луппов С. П. Христианство у вотяков со времен первых исторических известий о них до XIX в. Вятка, 1901.

Любарский П. Сборник Казанской старины и других примечательных обстоятельств. Казань, 1868.

Любименок И. И. Просвещение и наука при Петре I и основание Академии наук // Известия АН СССР. Сер. истории и философии. 1945. Т. II. № 3.

Любомиров П. Г. Очерки по истории русской промышленности XVIII — начала XIX в. Л., 1930.

Ляликов Ф. Л. Предание о казни Пугачева // Русский архив. 1877. Кн. 2.

Мавродин В. В. Классовая борьба и общественно-политическая мысль в России в XVIII в. (1775–1790): Курс лекций. Л., 1975.

Мавродин В. В. Крестьянская война в России 1773–1775 гг. Восстание Пугачева: В 3 т. Т. 1. Л., 1961.

Мавродин В. В. Основание Петербурга. Л., 1978.

Мавродин В. В. Основание Петербурга. Л., 1983.

Мавродин В. В. Петр I и петровская эпоха в оценке нашего современника. Л., 1972.

Магницкий В. Заметка о Пугачевском бунте. Из народных рассказов. // Казанские губернские ведомости. 1866. № 17.

Макаров В. И. К вопросу о докапиталистической ренте в России во второй половине XVIII в. // Учен. зап. Ленингр. пед. ин-та. 1956. Т. XIII. Вып. 2.

Макогоненко Г. П. Николай Новиков и русское просвещение в XVIII в. М.; Л., 1951.

Максимов С. Сибирь и каторга: В 3 ч. Ч. III. СПб., 1871.

Малинин Д. И. Полотняный завод в XVIII в. Калуга, 1929.

Малинин Д. И. Отголоски пугачевщины в Мещовском уезде // Известия Калужской архивной комиссии. 1911. Вып. XXI.

Манифест Пугачева // Русский архив. 1873. Кн. 3.

Марков С. Сибирь, самозванцы, пугачевщина // Омская область. 1940. № 3.

Марченко М. И. Общественно-политические отношения в Сибири во второй половине XVIII в. накануне Пугачевского восстания // Учен. зап. Новосибирского пед. ин-та. 1945. Т. 1.

Материалы для истории Пугачевского бунта. Статья первая // Пермские губернские ведомости. 1841. № 15. Прибавление.

Материалы по истории Башкирской АССР. М.; Л., 1936.

Материалы по истории крестьянской промышленности XVIII и первой половины XIX в.: В 15 т. Т. 1. М.; Л., 1935.

Милов Л. В. Исследования об «Экономических примечаниях» к генеральному межеванию. М., 1965.

Милюков П. Н. Очерки русской культуры: В 3 ч. Ч. III. Вып. 1. СПб., 1901.

Милюков П. Н. Государственное устройство России в первой четверти XVIII в. и реформы Петра Великого. 2-е изд. СПб., 1905.

Минаев Д. Выписка из дела, начавшегося в 1774 г. 14 июня и производившегося в Шацкой провинциальной канцелярии о появившейся по городам Инсару, Наровчату и Шацку пугачевской партии // Тамбовские губернские ведомости. 1886. № 26. Часть неофициальная.

Минский А. С. Терское линейное казачество в середине XVIII в. // Учен. зап. Курганского пед. ин-та. 1959. Вып. 2.

Михайлов И. И. Вторжение Пугачева в пределы Астраханской гуибернии // Астраханские губернские ведомости. 1846. № 21, 25, 27, 30; 1847. № 10, 11.

Михайлов М. Уральские очерки // Морской сборник. 1859. № 9.

Михневич Н. П. История военного искусства. Изд. 2-е. СПб., 1896.

Мордовец Д. Л. Люди, их дела и слова // Труды Саратовской ученой комиссии. 1908. Вып. XXIV.

Мордовцев Д. Политические движения русского народа. СПб., б. г.

Мордовцев Д. Самозванцы и понизовая вольница: В 2 т. СПб., 1867.

Мрочек-Дроздовский П. Областное управление России XVIII в М., 1876.

Народы в Крестьянской войне 1773–1775 гг. Уфа, 1977.

Нартов А. К. Рассказы о Петре Великом. СПб., 1891.

Нащокин В. Записки. 1707–1759. СПб., 1842.

Недосекин В. И. Классовая борьба в Воронежской губернии в середине XVIII в. // Известия Воронежского пед. ин-та. 1956. Т. XXVI.

Недосекин В. И. Обострение борьбы за землю между помещиками и однодворцами Воронежской губернии в XVIII в. // Там же, 1955. Т. XIX.

Недосекин В. И. Попытка Е. И. Пугачева поднять восстание на Дону, Украине и в черноземном центре России в июле — сентябре 1774 г. // Из истории Воронежского края. Воронеж, 1961.

Неплюев И. Записки. 1693–1773., 1893.

Нефедов Ф. Д. Симбирские слободы // Русская мысль. 1882. Кн. 5.

Никифоров Л. А. Внешняя политика России в последние годы Северной войны. Ништадтский мир. М., 1959.

Никифоров Л. А. Русско-английские отношения при Петре I. М., 1950.

Николаев А. Предания о временах Пугачева // Саратовские губернские ведомости. 1860. № 14.

Николаенко А. П. Башкирия перед восстанием Пугачева // Сборник Музея революции СССР. М., 1950.

Никольский Н. Церковная реформа Петра I // Три века. Т. III.

Никульченков. Создание Азовской флотилии // Морской сборник. 1939. № 6.

Новиков Н. В. Гангут. Кампания 1713–1714 гг. на Финляндском театре. Гангутская операция и бои 27 июля 1714 г. М., 1944.

Новооткрытые письма императрицы Екатерины II к барону Гримму // Русский архив. 1878. Кн. 3.

Объявление жителям губерний Казанской, Нижегородской и Оренбургской от графа Панина // Заволжский муравей. 1854. № 12.

Овчинников Д. В. Манифесты и указы Е. И. Пугачева. М., 1980.

Овчинников Р. В. Над «пугачевскими» страницами А. С. Пушкина. М., 1981.

О гражданских начальниках… г. Уфы // Оренбургские губернские ведомости. 1852. № 41.

Окунь С. Б. Очерки по истории колониальной политики царизма в Камчатском крае. Л., 1939.

Описание внутреннего в нижней части России смятения и разорения от самозванца Емельяна Пугачева и его одномышленникам яицким, что ныне по переименованию и прочими всякого звания мятежными людьми, которое было 1774 года и от которого премилосердный господь бог избавил Саратовскую пустынь // Известия Тамбовской ученой архивной комиссии. 1904. Т. I. Вып. XLIX.

Опись архива Саратовской ученой архивной комиссии. Серия первая. Саратов, 1910.

Опись делам исторического архива, составленная правителем дел П. И. Дьяконовым // Известия Тамбовской ученой архивной комиссии. 1890. Вып. XXIV.

Опись делам, отобранным для хранения в историческом архиве членом комиссии А. А. Курбатовым // Там же. Вып. XXXVIII.

Опись делам исторического архива, составленная П. И. Пискаревым // Там же. 1890. Вып. XXVII; 1892. Вып. XXXIV; 1893. Вып. XXXVI; 1895. Вып. XXXIX; 1899. Вып. XLIII.

О поимке и бегстве Пугачева // Сборник статистических сведений о Ставропольской губернии. Вып. II. Ставрополь, 1869.

Определение Казанского дворянства о собрании конного корпуса войск из своих людей против Пугачева // ЧОИДР. 1864. Кн. 3.

Ордер Суворова Цыплятьеву (два ордена) // Русский архив. 1873. Кн. 1.

Ореус И. Иван Иванович Михельсон — победитель Пугачева // Русская старина. 1876. Т. XV.

Орлов П. Осада города Мензелинска в Пугачевский бунт // Памятная книжка Уфимской губернии. 1873. Ч. II.

Осада г. Уфы во время Пугачевского бунта // Оренбургские губернские ведомости. 1847. № 12, 15.

Осада Царицына Пугачевым // Саратовский справочный листок. 1872. № 102.

Отголоски Пугачевского бунта. По архивным материалам // Русская старина. 1905. Т. CXXXIX.

Очерки истории Ленинграда: В 4 т. / Отв. ред. С. С. Волк, В. Н. Вернадский. Т. 1. Период феодализма (1703–1861). М.; Л., 1955.

Очерки истории Свердловска. Свердловск, 1958.

Очерки истории СССР / Под ред. Б. Б. Кафенгауза. М., 1962.

Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия во второй половине XVIII в. / Отв. ред. А. И. Баранович. М., 1959.

Павленко Н. И. Наемный труд в металлургической промышленности России во второй, половине XVIII в. // Вопросы истории. 1958. № 6.

Павленко Н. И. Петр Первый. М., 1975.

Павлов-Сильванский Н. Проекты реформ в записках современников Петра Великого. СПб., 1897.

Павлов-Сильванский Н. Суд над реформой Петра Великого в верховном тайном совете // 0 минувшем. СПб., 1909.

Пажитнов К. А. Рабочее движение при крепостном праве. М., 1923.

Панов В. А. Петр I как полководец. М., 1940.

Папартопуло С. В. О двух Я. П. Козельских // Вопросы истории. 1954. № 8.

Пастырское увещание преосвященного Вениамина, архиепископа Казанского по случаю Пугачевского бунта 1774 г. // Оренбургские епархиальные ведомости. 1874. № 6.

Пачета В. Торговая и промышленная политика в Рог сии XVIII в. Книга для чтения по истории нового времени. М., 1911.

П. Б. Современные письма о Салтычихе. Примечание // Осьмнадцатый век. Кн. 1–4.

П. В. Дополнения к «Истории Оренбургской» П. И. Рычкова // Труды Оренбургской ученой архивной комиссии. 1916. Выи. XXXIII.

Пекарский П. П. Известия об уфимских дворянах Пекарских // Памятная книжка Уфимской губернии. 1873. Ч. II.

Пекарский П. П. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова. СПб., 1867.

Пекарский П. П. Любитель литературы екатерининских времен // Отечественные записки. 1856. Т. 105.

Пекарский П. Наука и литература России при Петре Великом. СПб., 1862.

Пекарский П. П. Сношения П. И. Рычкова с Академией наук. Торжественное собрание императорской Академии наук 29 декабря 1865 г. СПб., 1866.

Переписка Екатерины II с Московским главнокомандующим князем М. Н. Волконским (190 писем с ответами, в том числе подробным донесением о привозе в Москву Пугачева) // Осьмнадцатый, век. Кн. 1–4.

Переплет по повелению его высокографского сиятельства графа П. И. Панина о присылках его сиятельству о злодее Пугачеве ведомости // Казанские губернские ведомости. 1867. № 33. Часть неофициальная.

Персиц М. М. Из истории народного свободомыслия в России. Дела о «богохульстве» в первой половине XVIII в. // Вопросы истории, религии и атеизма. М., 1950.

Петербург Петровского времени: Очерки / Под ред. А. В. Предтеченского. Л., 1948.

Петр Великий: Сб. статей / Под ред. А. И. Андреева. М.; Л., 1947.

Петр Великий как просветитель России / Сост. Я. Грот. СПб., 1872.

Петров Л. А. Общественно-политические взгляды Прокоповича, Татищева и Кантемира // Труды Иркутского ун-та. 1959. Т. 20. Вып. 3.

Петров П. Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по Учреждениям о губерниях. 1703–1782. СПб., 1885.

Петров С. Пугачев в Пензенском крае. 1-е изд. // Вопросы истории. 1951. № 4.

Письма А. И. Бибикова к кн. М. Н. Волконскому (в пугачевщину) // Русский архив. 1867. Кн. 1.

Письма Астраханского губернатора Кречетникова Царицынскому коменданту Цыплятеву // Там же. 1873. Кн. 1.

Письма Вениамина, архиепископа Казанского к архимандриту Платону Любарскому во время пугачевщины // Там же. 1871. Кн. 4.

Письма 1806–1823 гг. Ивана Ивановича Дмитриева (1760–1837) к Александру Ивановичу Тургеневу (1786–1845) // Там же. 1867. № 7.

Письма графа П. И. Панина к брату его Никите Ивановичу и письмо к князю А. В. Куракину во время пугачевщины // Там же. 1876. Кн. 2.

Письма императрицы Екатерины II к А. И. Бибикову во время Пугачевского бунта // Там же. 1866. № 11, 12.

Письма императрицы Екатерины II к Гримму // Сб. РИО. Т. 23.

Письма императрицы Екатерины II к графу П. И. Панину // ЧОИДР. 1858. Кн. 2.

Письма императрицы Екатерины II к графу З. Г. Чернышеву // Русский архив. 1873. Кн. 1.

Письма и записки князя Италийского, графа А. В. Суворова-Рымникского // Там же. 1866. Приложение к № 11, 12.

Письма из Оренбурга 1833 г. // Там же. 1902. Кн. 2.

Письма князя Г. А. Потемкина к гр. П. И. Панину во время пугачевщины // Там же. 1876. Кн. 2.

Письма Михельсона к Цыплятеву. Два письма. // Там же. 1873. Кн. 1.

Письма П. А. Демидова к Михельсону // Там же.

Письмо графа Алексея Григорьевича Орлова Чесменского к князю Потемкину во время пугачевщины // Там же. 1876. Кн. 2.

Письмо Петра Ивановича Панина к князю Михаилу Никитичу Волконскому о Пугачеве // Москвитянин. 1841. Ч. II. № 1.

Планер Д. О мерах предосторожности, которые принимаемы были Пермскими заводами во время Пугачевского бунта в 1774 г. // Пермский сборник. 1859. Т. 1.

Платонов С. Лекции по русской истории. 3-е изд. СПб., 1913.

Платонов С. Петр Великий. Личность и деятельность. Л., 1926.

Плотников Г. Архимандрит Иакинф // Пермский сборник. 1860. Т. II.

Плотников Г. Далматовский монастырь в 1773 и 1774 годах, или Пугачевский бунт // ЧОИДР. 1859. Кн. 1.

Погодин М. Семнадцать первых лет жизни императора Петра Великого. 1672–1689. М., 1875.

Подлинные бумаги, до бунта Пугачева относящиеся, сообщенные М. П. Полуденским, архимандритом Макарием и И. Железновым // ЧОИДР. 1860. Кн. 2.

Полевой Н. История Петра Великого: В 4 т. СПб., 1843.

Поливанов В. Н. Пушкин в Симбирске // Исторический вестник. 1899. Т. LXXVI.

Полтава. К 250-летию Полтавского сражения: Сб. статей / Под ред. Л. Г. Бескровного и др. М., 1959.

Полтавская победа. Из истории международных отношений накануне и после Полтавы: Сб. статей / Отв. ред. И. Б. Греков, В. Д. Королюк. М., 1959.

Полуденский М. П. Выписка из произведенного в Оренбургской секретной комиссии следствия о первоначальном злодейском замысле и предприятии беглого донского казака Емельяна Иванова сына Пугачева // ЧОИДР. 1859. Кн. 1.

Полуденский Н. П. Письма А. И. Бибикова к А. М. Лунину // Русский архив. 1866. Кн. 11, 12.

Поляк на службе у Пугачева (польский анекдот о Пугачеве) // Там же. 1876. Кн. 2.

Пономарев А. М. Промышленность России в XVIII в. К вопросу о генезисе капитализма. Ярославль. 1980.

Портрет Пугачева // Русская старина. 1876. Т. XVI.

Послание Вениамина, архиепископа Казанского, к своей пастве // Православный собеседник. 1859. № 2.

Послание преосвященного Вениамина, архиепископа Казанского, как материал для истории Пугачевского бунта // Вятские епархиальные ведомости. 1863. № 11.

П. С. Потемкин во время пугачевщины. Материалы для истории Пугачевского бунта // Русская старина. 1870. Т. II.

Потемкинский ордер господину полковнику Степанову о сотнике Харчеве, поймавшем Пугачева // Русский архив. 1886. Кн. 1.

П. П. Князь Платон Александрович Зубов // Русская старина. 1876. Т. XVI.

Предтеченский А. В. Волнения рабочих в крестьянскую эпоху. М., 1934.

Предтеченский А. В. Полтавский бой в освещении современников-иностранцев // Учен. зап. Ленингр. пед. ин-та. 1940. Т. 5. Вып. 1.

Приветствие симбирского дворянства графу П. И. Панину // ЧОИДР. 1864. Кн. 3.

«Принцесса Владимирская» в Рагузе. Новые материалы из архива в Неаполе // Минувшие годы. 1908. Май — июнь.

Прокопович Ф. История императора Петра Великого от рождения его до Полтавской баталии и взятия в плен остальных шведских войск при Переволочне включительно. СПб., 1773.

Пронштейн А. П. Земля Донская в XVIII в. Ростов н / Д, 1961.

Против Пугачева. Из записок современника. Сообщил Д. Успенский // Русская старина. 1904. Т. CXVIII.

Проторчина В. М. Волнения воронежских однодворцев в XVIII в. Из истории Воронежской области. Воронеж. 1954.

Проторчина В. М. К истории воронежских однодворцев в XVIII в. // Известия Воронежского пед. ин-та. 1955. Т. XIX.

Пруссак А. Артиллерийские орудия «злодейского литья» // Военно-исторический журнал. 1940. № 9.

Пруссак А. Заводы, работающие на Пугачева // Исторические записки. Т. 8.

ПСЗРИ. Т. XIX. № 14 091, 14 230; Т. XX. № 14 233, 14 235, 14 259.

Пугачев в д. Агрызь (Сарапульского уезда). Сообщил М. М. Верещагин // Известия Сарапульского земского музея. Вып. IV. М., 1914.

Пугачевские листы в Москве // Русская старина. 1875. Т. XIII. № 6, 7.

Пугачевский бунт // Оренбургские губернские ведомости. 1869. № 26–28. Часть неофициальная.

Пугачевский полковник // Саратовский справочный листок. 1872. № 164.

Пугачевщина. Из архива П. И. Панина // Русский архив. 1876. Кн. 2.

Пузыревский А. К. Развитие постоянных регулярных армий и состояние военного искусства в век Людовика XIV и Петра Великого. СПб., 1889.

Путинцев Н. Самозванец Рябов. Объявление от генерал-поручика, лейб-гвардии премьер-майора, сибирского губернатора и кавалера Чичерина (ноябрь 1773 г.) // Русский архив. 1902. Кн. 2.

Пушкин А. С. История Пугачева // Собр. соч.: В 10 т. Т. 7. М., 1981.

Пыляев М. И. Старый Петербург. Рассказы о былой жизни столицы. 3-е изд. СПб., 1903.

Пыпин А. История русской литературы: В 4 т. Т. 3. 3-е изд. СПб., 1907.

Рапорт московского Архангельского собора протоиерея Петра Алексеева об исповеди и причастии Пугачева с товарищи // ЧОИДР. 1872. Кн. 1.

Рапорт Суворова Цыплятеву // Русскиц архив. 1873. Кн. 1.

Рапорт Харитонова Цыплятеву // Там же.

Рассказ девяностосемилетнего казака Малодельской станицы Антона Рябова о бывших на Дону пугачевских толпах // Донские войсковые ведомости. 1853. № 16.

Редкостная помещичья доверенность // Русский архив. 1868. Кн. 11.

Рескрипт императрицы Екатерины II Вениамину, архиепископу Казанскому 22 октября 1773 г. // Православный собеседник. 1859. № 2.

Речь благодарственная, произнесенная в казанском дворянском собрании в 1774 г. // Заволжский муравей. 1834. № 5.

Речь благодарственная, произнесенная в Казани Державиным в 1774 г. // Русский инвалид. 1860. № 69.

Ржига В. Ф. Крестьянские повести XVIII в. // Литературное наследство. 1933. № 9–10.

Рознер И. Г. Яик перед бурей. М., 1966.

Рознер И. Г. Казачество в крестьянской войне 1773–1775 гг. Львов, 1966.

Рознер И. Г. Социально-экономические отношения на Яике накануне Крестьянской войны под руководством Е. И. Пугачева // Научные зап. Киевского финансово-экономического ин-та. 1959. Т. VII.

Рознер И. Г. Яицкое казачество накануне Крестьянской войны 1773–1775 гг. // Вопросы истории. 1958. № 10.

Романов-Славатинский А. Дворянство в России от начала XVIII в. до отмены крепостного права. 2-е изд. Киев, 1912.

Россия в период реформ Петра I / Отв. ред. Н. И. Павленко. М., 1973.

Рубинштейн Е. И. Полотняная и бумажная мануфактура Гончаровых во второй половине XVIII в. М., 1975.

Рубинштейн Е. И. Рабочая сила на посессионной, мануфактуре Гончаровых во второй половине XVIII в. // История СССР. 1958. № 1.

Рубинштейн Н. Л. Крестьянское движение в России во второй половине XVIII в. // Вопросы истории. 1956. № 1.

Рубинштейн Н. Л. Сельское хозяйство во второй половине XVIII в.: Историко-экономический очерк. М., 1957.

Русская жизнь XVIII в. по романам и повестям // Русская старина. 1906. Т. CXXVI.

Рыбушкин М. Краткая история города Казани. Казань, 1843.

Рындзюнский П. Г. Антицерковное движение в Тамбовском крае в 60-х годах XVIII в. // Вопросы истории, религии и атеизма. Т. II. М, 1954.

Рябов И. Былина и временность нижнетагильских заводов, находящихся в Пермской губернии Верхотурского уезда и принадлежащих А. Н. и П. П. Демидовым // Учен. зап. Казанского ун-та. 1848. Кн. II.

Савельев Н. Крестьянская реформа 1861 г. на Алтае. Барнаул, 1950.

Садовников Д. П. Жигули и Усолье на Волге // Беседа. 1872. Кн. XI.

Садовников Д. П. Заметки о Пугачеве // Русская старина. 1878. Т. XXII.

Садовников Д. П. Народные рассказы. Пугачев в Симбирске // Там же. 1876. Т. XVII.

Салават Юлаев, башкирец Шайтан-Кудейской волости / Оренбургские губернские ведомости. 1847. № 4.

Самойлов А. Н. Жизнь и деяния генерал-фельдмаршала князя Григория Александровича Потемкина-Таврического // Русский архив. 1876. № 7.

Самсонов А. М. Антифеодальные народные восстания в России и церковь. М., 1955.

Санглен де Яков. Подвиги русских под Полтавой в 1709 г. М., 1831.

Сапожников С. М. Предания о временах Пугачева // Саратовские губернские ведомости. 1860. № 14.

Саратовская летопись // Саратовский край. Вып. 1. Саратов, 1893.

Сахаров А. М. Последние дни Е. И. Пугачева // Сахаров А., Троицкий С. Живые голоса истории. М., 1978.

Сведения о действиях губернатора Брандта в Казани // Москвитянин. 1841. Ч. V.

Селифонтов Н. П. Иван Константинович Бошняк, комендант города Саратова в 1774 г. // Русская старина. 1879. Т. XXVI.

Село Талига // Оренбургский листок. 1876. № 23.

Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII в. и в первой половине XIX в. СПб., 1888.

Семевский В. И. Волнения крестьян, приписанных к Олонецким заводам // Древняя и новая Россия. 1877. № 7.

Семевский В. И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II. СПб., 1901–1903.

Семенова Л. Н. Рабочие Петербурга в первой половине XVIII в. Л., 1974.

Сенюткин М. Военные действия донцов против крымского хана Довлет-Гирея и самозванца Пугачева в 1773–1774 гг. // Современник. 1854. Т. XLVI.

Сергеева Н. И. Крестьяне и работные люди Южного Урала в крестьянской войне 1773–1775 гг. // Учен. зап. Ленингр. библиотечн. ин-та. 1957. Т. 2.

Середа Н. Исетская провинция во время Пугачевского бунта и генерал-поручик Деколог // Оренбургские губернские ведомости. 1869. № 45, 46.

Середа Н. Пугачевский бунт по запискам современника и очевидца // Вестник Европы. 1870. Кн. 6.

Серно-Соловьевич М. Поляк-конфедерат в Сибири // Русский архив. 1886. Кн. 1.

Сивков К. В. Подпольная политическая литература в России в последней трети XVIII в. // Исторические записки. Т. 19.

Сивков К. В. Птенцы Петровы // Три века. Т. III.

Сидоренко Е. Г. О пугачевских орудиях // Сб. исследований и материалов артиллерийского исторического музея. Вып. IV. Л., 1959.

Скиндер А. Историческое развитие литейного дела в России / Артиллерийский журнал. 1863. № 4.

Случай из пугачевщины // Саратовский справочный листок. 1872. № 178.

Смирнов И. И., Мальков А. Г., Подъяпольская Е. П., Мавродин В. В. Крестьянские войны в России XVII–XVIII вв. М.; Л., 1966.

Соколов М. Е. Об участии духовенства в Пугачевском восстании в пределах Астраханской епархии // Труды Саратовской ученой архивной комиссии. 1908. Вып. XXIV.

Соколов М. Е. Предания о Стеньке Разине и Емельке Пугачеве // Там же.

Соловьев Н. И. История и судьба клетки Пугачева // Русская старина. 1914. Т. CLX.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен: В 29 кн. Кн. Ill, IV. СПб., 1896.

Соловьев С. М. Птенцы Петра Великого // Современник. 1861. Т. XXXIII.

Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. СПб., 1883.

Софонова А. В. Положение трудящихся Петербурга и их классовая борьба в 60–70-е годы XVIII в. // Учен. зап. Вологодского пед. ин-та. 1954. Т. 14.

Сочинения императрицы Екатерины II. Т. 1–12. СПб., 1901–1907 гг.

Спиридонова Е. В. Экономическая политика и экономические взгляды Петра I. М., 1952.

Список с рескрипта императрицы Екатерины II // Заволжский муравей. 1854. № 5.

Степанов В. Н. Движение крестьян в Арзамасском уезде в период крестьянского восстания под предводительством Е. И. Пугачева // Труды Московского историко-архивного ин-та. 1957. Т. 10.

Страдальческая кончина М. М. Путилова в 1773 Г. // ЧОИДР. 1870. Кн. 3.

Струмилин С. Г. Промышленный переворот в России. М., 1944.

Сулоцкий А. Материалы для истории Пугачевского бунта // ЧОИДР. 1859. Кн. 1.

Сыромятников Б. Регулярное государство Петра I и его идеология. М.; Л., 1943.

Тарле Е. В. Роль русского военно-морского флота во внешней политике России при Петре I // Московский сборник. 1946. № 10–12.

Тарле Е. В. Северная война. М., 1953.

Тельпуховский Б. С. Северная война. М., 1946.

Тимченко-Рубан Г. И. Первые годы Петербурга. СПб., 1901.

Титов А. А. Терюшевский бунт // Русское обозрение. 1893. Август — сентябрь.

Тихонов Ю. А. Помещичьи крестьяне в России. Феодальная рента в XVII — начале XVIII в. М., 1974.

Троицкий С. М. Россия в XVIII в.: Сб. статей. М., 1982.

Троицкий С. М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII в.: Сб. статей. М., 1982.

Туманский В. И. История государственного Совета // Русский архив. 1903. Кн. 3.

Увещевание митрополита Казанского Вениамина // Казанские губернские ведомости. 1844. № 37. Прибавление.

Уланов В. Оппозиция Петру Великому // Три века. Т. III.

Устряков Н. История царствования Петра Великого: В 5 т. СПб., 1859–1863.

Ушаков И. Ф. Работные люди Белорецкого завода в Крестьянской войне // История СССР. 1960. № 6.

Филов В. Отклики Пугачевского движения на Алтае // Краеведческие записки Алтайского краеведческого музея. Барнаул. 1956.

Фоккеродт И. Россия при Петре Великом // ЧОИДР. 1874. Кн. 2.

Фукс А. А. Александр Сергеевич Пушкин в Казани // Казанские губернские ведомости. 1844. № 2. Прибавление.

Фукс А. А. и К. Ф. Сказание казанского купца И. А. Сухорукова о пребывании Пугачева в Казани и о состоянии ее в это время // Там же. 1843. № 44.

Фукс К. Ф. и А. А. Сказание казанского купца Л. Ф. Крупенникова о пребывании Пугачева в Казани // Там же. 1843. № 51.

Фукс К. Ф. Сказание сторонников о пребывании Пугачева в Казани и о состоянии ее в то время. Казань, 1843.

Хитров А. Предания о Пугачевском бунте, сохранившиеся между жителями Ирбитского уезда // Пермские губернские ведомости. 1864. № 16.

Хованский Н. Ф. Очерки по истории г. Саратова и Саратовской губернии. Саратов. 1884.

Худяков И. Народные исторические сказки // ЖМНП. 1864. Ч. CXXI.

Черевань А. С. Из истории антикрепостнического движения накануне крестьянской войны под руководством Е. И. Пугачева (Воронежская, Белгородская, Слободская украинская губернии) // Учен. зап. Карельского пед. ин-та. 1956. Т. III. Вып. 1.

Черевань А. С. Крестьянское антикрепостническое движение в северной части Левобережной Украины в 50–70-х годах XVIII в. // Учен. зап. Пермского ун-та. 1953. Т. 8. Вып. 2.

Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. / Под ред. В. Я. Кирпотина. Т. 3. 1947; Т. 7. 1950.

Чистович И. Историческая записка о Совете в царствование императрицы Екатерины II. СПб., 1870.

Чунин Н. К. Член екатерининской горной канцелярии М. М. Башмаков и действия его во время пугачевщины // Пермские губернские ведомости. 1869. № 52, 53, 59, 60–62.

Шмаков И. Пугачев в Казани // Камско-Волжская газета. 1873. № 150.

Шмурло Е. Петр Великий в оценке современников и потомства. СПб., 1912.

Штранге М. М. Демократическая интеллигенция в России в XVIII в. М., 1965.

Штраух А. Стрелецкий бунт. 1682. М., 1928.

Шукминцев И. С. К истории Пугачевского бунта. Неизданные материалы // Труды Оренбургской ученой архивной комиссии. 1902. Вып. IX.

Щепетов К. Н. Крестьянское право в вотчинах Шереметевых. М., 1947.

Щипаков И. Я. Философия русского Просвещения второй половины XVIII в. М., 1971.

Юдин П. Л. По поводу статьи о пребывании А. С. Пушкина в Берде // Русский архив. 1900. Кн. 2.

Юль Юст. Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Великом. 1709–1711. М., 1899.

Языков А. И. Пугачевщина // Русская старина. 1874. Т. X.

Яковлев В. Петр I — основоположник военно-инженерного дела в России // Военная мысль. 1945. № 4–5.

Яковлев Н. О так называемом «завещании» Петра Великого // Исторический журнал. 1941. № 12.

Ястребов М. Материалы для историй Пугачевского бунта // Оренбургские губернские ведомости. 1852. № 13.

Ястребов М. Осада Троицка Пугачевым // Оренбургские губернские ведомости. 1851. № 48. Часть неофициальная.

Биографический указатель

Август II, король польский и курфюрст саксонский (Фридрих-Август I) (1670–1733) за громадную физическую силу прозванный «Сильным», второй сын саксонского курфюрста Иоанна Георга III. После смерти брата Иоанна Георга III получил саксонское курфюршество в 1694 г. Без особенного успеха сражался с французами и турками. После смерти Собесского избран в 1697 г. польским королем, для чего перешел в католичество. Восстановил в Саксонии католическую церковь. В союзе с Данией и Петром I начал войну против Карла XII, но действовал крайне неудачно: в 1702 г. разбит, в 1704 г. лишен польского престола, в 1706 г. по Альтранштадтскому миру подписал отречение, но после Полтавской битвы 1709 г. вновь восстановлен на престоле. Принимал участие в европейских войнах, но большей частью неудачно.

Адлерфельд — шведский военный писатель, сопровождавший Карла XII в походах от высадки у Копенгагена до Полтавской битвы, в которой и был убит. Дневник его издан сыном на французском языке.

Алдар — Башкирский князь. Руководитель восстания (так называемое «Алдар-Кусюмовское») 1705–1711 г.

Александр Ярославич Невский (1220–1263). Новгородский князь, второй, сын великого князя Ярослава Всеволодовича, правнука Мономаха. 15 июля 1240 г. на левом берегу Невы при впадении Ижоры разгромил шведов. 5 апреля 1242 г. наголову разбил немецких псов-рыцарей на льду Чудского озера. После шведов и немцев Александр обратил оружие против литовцев и целым рядом побед доказал невозможность набегов на русские земли. Став великим князем Владимирским, Александр продолжал быть охранителем русских земель от татар, как ранее от шведов и немцев. Александр умер 14 ноября 1263 г. Его прах по велению Петра Великого перенесен в 1724 г. в С.-Петербург в Александро-Невскую лавру.

Алексей Михайлович (1629–1676), отец Петра I, второй царь из дома Романовых, царствовавший с 1645 по 1676 г. В 1648 г. Алексей Михайлович женился на Марии Ильиничне Милославской, с которой имел 11 детей. Через 2 года после ее смерти, в 1669 г., Алексей Михайлович вторично женился на Наталии Кирилловне Нарышкиной, матери Петра I.

Алексей Петрович (1690–1718), царевич, старший сын Петра Великого от первого брака с Е. Лопухиной.

Апраксин Петр Матвеевич, граф, участвовал в войне со шведами (1700–1705), в 1708 г. склонил калмыцкого хана Аюку к подданству России. В том же году назначен Казанским губернатором и как таковой оказал большие услуги Петру I скорой доставкой, корабельных лесов, постройкой судов на Волге, доставкой лошадей для кавалерии и т. д. В 1718 г. был членом Верховного суда и подписал смертный приговор царевичу Алексею. С 1722 г. был президентом Юстиц-коллегии. Умер в 1727 г.

Апраксин Федор Матвеевич (1661–1728), граф, генерал-адмирал, один из ближайших к Петру людей, рос вместе с царем и принимал деятельное участие во всех его начинаниях. В 1697 г. ему поручен надзор за судостроением в Воронеже, с 1700–1707 гг. был начальником Адмиралтейства и в это время перестроил Азов, построил Таганрог, Павловскую крепость, доки в Воронеже, верфи в Таврове и проч. Во время шведской войны взял Выборг, Гельсингфорс, Борго и др. Защитил Петербург от генерала Любекера (1708), участвовал в морских сражениях, в том числе у Гангута. В 1717 г. назначен президентом Адмиралтейской коллегии, в 1718 г. состоял вторым по старшинству членом Верховного суда. В 1722 г. участвовал в Персидском походе. После смерти Петра назначен в 1726 г. членом Верховного тайного совета.

Баур Родион Христианович (1667–1717), генерал, один из виднейших участников Северной войны. Служил в шведских войсках, но в 1700 г. перешел на сторону русских и вскоре был назначен командиром Драгунского полка. Во время Северной войны отличился во многих битвах, при деревне Лесной содействовал поражению Левенгаупта. В Полтавской битве командовал кавалерией и после поражения шведов далеко преследовал остатки разбитых войск. В дальнейшем Баур взял остров Эзель, Ревель (Таллин), участвовал в действиях русской армии в Померании.

Бекович-Черкасский Александр, князь (до крещения Девлет-Кизден-Мурза), капитан Преображенского полка. В 1707 г. был отправлен в учение за границу, а в 1714 г. назначен начальником экспедиции на Аму-Дарью, поводом к которой послужили фантастические слухи о том, будто на Аму-Дарье имеется золотой песок и будто хивинцы, желая скрыть его от русских, отвели Аму-Дарью в Аральское море. Экспедиция кончилась печально. После удачных стычек с хивинцами около урочища Карагач в 120 км от Хивы в 1717 г. Бекович был предательски обманут хивинским ханом, заманившим его в Хиву, и убит, части его отряда были уничтожены.

Бестужев-Рюмин Михаил Петрович (1688–1760), видный русский дипломат. В 1708 г. был послан за границу, учился в Копенгагене и Берлине, после чего был прикомандирован к русскому послу в Дании в 1711 г., в дальнейшем занимал ряд крупных дипломатических постов.

Бецкий Иван Иванович (1704–1795), побочный сын фельдмаршала Ивана Юрьевича Трубецкого. Родился в Стокгольме, где его отец был в плену. Вырос и получил образование за границей. В русской армии дослужился до генерал-майора, после чего вышел в отставку в 1747 г. Позже, при Екатерине II, играл видную роль, был президентом Академии художеств, основателем ряда воспитательных домов и учебных заведений.

Болтин Иван Николаевич (1735–1792), русский историк. «Через многие лета в отечественной истории упражняясь», он собрал обширный! запас сведений о русской старине по летописям, грамотам и другим документам. Ему принадлежат два главных исторических труда: «Примечания на историю древния и нынешния России Леклерка» (в 2-х т., 1788 г.) и «Критические примечания на историю князя Щербатова» (в 2-х т., 1793–1794).

Божич Пантелеймон (1660–1729), полковник Сербского полка, переселился в Россию в 1704 г. Участник Полтавской битвы.

Брандт Карстен (ум. в 1693), корабельный мастер. Голландский уроженец, приехал в Россию в 1669 г. Был подмастерьем на корабле «Орел», построенном по повелению царя Алексея Михайловича в селе Дединове для Каспийского моря. Починил ботик — «дедушку русского флота» и научил Петра управлять им. Был первым учителем Петра в морском деле.

Бранкович Юрий II Иованович (1645–1711) — валашский господарь. Опасения чрезмерных честолюбивых замыслов со стороны Юрия побудили императора Леопольда обманом арестовать его в 1691 г. Умер в тюрьме в 1711 г. Здесь написал Сербскую историю, доведенную до его времени, впервые изданную в 1886 г.

Бредаль Петр Петрович (1688–1756), вице-адмирал русской службы. Родом из Норвегии, принят на русский флот по рекомендации Крюйса в 1703 г., где очень скоро выдвинулся и заслужил доверие Петра. В 1733 г. основал Архангельский порт, в 1735 г. создал Азовскую флотилию. В развернувшейся войне с Турцией содействовал операциям фельдмаршала Ласси. Один из лучших русских адмиралов Петровской школы.

Брюс Яков Вилимович (1670–1735). Генерал-фельдцейхмейстер, любимец и приближенный Петра I. Участвовал во многих походах, сопровождал Петра за границу. В 1717 г. назначен президентом Берг- и Мануфактур-коллегий, в 1721 г. получил графское достоинство. Был одним из просвещеннейших людей своего времени. По поручению Петра он перевел и издал много научных сочинений, под его надзором находилось все типографское дело в России. Особенно известен приписываемый ему календарь.

Булавин Кондратий Афанасьевич (1660–1708). Атаман казачьего войска. Родился в Трехизбянском городке, в семье станичного атамана, был сотником Бахмутской казачьей сотни. Возглавил восстание на Дону в 1707–1708 г. В этом восстании опирался на беглых людей, раскольников и казачью бедноту, звал их в Москву «губить бояр, мундирных солдат и немцев». Разбил высланного против него атамана Максимова, после чего на казачьем кругу был избран атаманом. После ряда неудач против него в Черкасске вспыхнуло восстание. Окруженный врагами, Булавин после отчаянного сопротивления застрелился 7 июня 1708 г.

Бутурлин Иван Иванович (1661–1738). Генерал-аншеф. В чине генерал-майора участвовал в 1700 г. в походе против шведов, был взят в плен, где оставался до 1710 г. Выпущенный в обмен на пленного шведского генерала Мейерфельда, Бутурлин вновь принял участие в Северной войне и после заключения Ништадтского мира был произведен в генерал-аншефы. После смерти Петра I стал на сторону Екатерины I, но впоследствии, при Петре II, вследствие происков Меншикова и Долгоруковых был лишен чинов, орденов и всех своих поместий и умер в ссылке.

Бухгольц Иван Дмитриевич. Подполковник, посланный Петром I в Бухару для разведок о местонахождении золотого песка на р. Эркети. Его экспедиция 1715–1716 г. не удалась из-за нападения калмыков. В память о ней остался г. Омск, основанный Бухгольцем в 1716 г. Позднее, в 1726 г., вел удачные переговоры в Кяхте с Китаем. Уволен в отставку в 1740 г.

Бухвостов Сергей Леонтьевич (1659–1728). Первый «потешный» Петра I. 24-х лет записался в потешные к 11-летнему Петру и дослужился до чина майора. Состоял в личной охране царя. Петр Великий, очень любивший Бухвостова, прозвал его «первым российским солдатом».

Ватранг. Адмирал шведского флота. Начальник шведской эскадры, преградившей путь в Абосские шхеры у мыса Гангут русскому гребному флоту в июне 1714 г. Был разбит Петром в Гангутском сражении.

Вахтанг VI Карталинский (1675–1728). Царь Грузии — писатель и законодатель. Правление его продолжалось восемь лет — с 1703 по 1711 г. В Россию переселился в 1724 г., но пока он ехал в Петербург, Петр уже скончался. В 1728 г. отправился на Кавказ, но по дороге в Астрахани заболел и умер.

Вейде Адам Адамович (1667–1720). Русский генерал, сподвижник Петра Великого. Службу начал в потешных. Участвовал в обоих Азовских походах, командовал сформированной им дивизией под Нарвой и был взят в плен, откуда в 1710 г. обменен на графа Штремберга. Участвовал в Прутском и Финляндском походах. Главный его труд составляет написанный в 1698 г. «Воинский устав», посвященный Петру.

Вильгельм III Оранский (1650–1702). Английский король и штатгальтер Голландии.

Вильруа Франсуа де Невиль (1644–1730). Французский маршал. Воспитывался вместе с Людовиком XIV. В кампании 1695–1696 гг. и особенно в войне за испанское наследство показал свою стратегическую бездарность.

Виниус Андрей Андреевич (1641–1714). Деятельный сотрудник Петра Великого, получавший от него разнообразные поручения. Уличенный во взяточничестве, был отправлен Петром в Малороссию для присутствия при гетмане Скоропадском.

Витворт Чарльз (ум. в 1724). Английский посланник, прибыл в Россию в 1705 г. и отбыл в 1710 г. Помимо депеш, написал содержательные мемуары. Впоследствии был посланником в Голландии и Пруссии, участвовал в переговорах об окончании Северной войны.

Витезович Павел (1650–1713). Хорватский писатель. Автор панегирика в честь Петра Великого.

Витзен Николай Корнелий (1641–1717). Амстердамский бургомистр. Голландский ученый, юрист и государственный деятель. Для России имел значение его труд «О странах Северной и Восточной Азии и Европы». Преклонялся перед Петром и выхлопотал ему разрешение работать на Ост-Индской верфи. Позднее доставлял учителей по мореплаванию и черчению.

Возницын Прокофий Богданович (1643–1703). Думный дьяк, был великим полномочным послом во время путешествия Петра Великого за границу. С 1681 г. был русским послом в Константинополе, где накануне Северной войны, 14 января 1699 г., заключил мирный договор с Турцией.

Волынский Артемий Петрович (1689–1740). Один из выдающихся русских людей XVIII в. В 1704 г. был зачислен солдатом в Драгунский полк, в 1711 г. был уже ротмистром и, вращаясь среди приближенных Петру лиц, заслужил его расположение. Состоял при Шафирове во время Прутского похода. В 1715 г. был назначен посланником в Персию, где показал себя прекрасным дипломатом, и позже заключил очень выгодный для России торговый договор. Был назначен губернатором вновь учрежденной Астраханской губернии. Вымогательства и взятки Волынского «познакомили» его с дубинкой Петра. С воцарением Екатерины I был назначен губернатором в Казань, где отличился и очень ценными административными мероприятиями, и хищениями и поборами, что и повело к учреждению над ним «инквизиции», но с воцарением Анны вышел из нее безнаказанным и был назначен воинским инспектором. В 1737 г. назначается кабинет-министром. Ему предстояло улучшить ведение дел в механизме государственного управления, расшатанного владычеством немцев, от которых Волынский думал впоследствии отделаться государственным переворотом (с возведением на престол Елизаветы). Написал при помощи Саймонова, Еропкина и Хрущева «Генеральный проект о направлении внутренних и государственных дел» — документ, где показал себя сторонником монархии, но с широким участием в правлении русского шляхетства при двухпалатной системе. Вступление его в борьбу с немецкой придворной партией погубило его. Бирон добился приказа об его аресте. После длительных пыток и следствия 27 июня 1740 г. Волынский и его «конфиденты» Хрущев и Еропкин были казнены. Политические замыслы Волынского представляют весьма важный факт в истории развития национального самосознания в русском обществе XVII в.

Вольтер Франсуа-Мари-Аруэ (1694–1778). Великий французский писатель и философ эпохи Просвещения.

Вяземский Никифор Кондратьевич (1664–1745). Царский дьяк и учитель царевича Алексея, сторонник Московской старой Руси. Привлеченный по делу царевича Алексея, был сослан в Архангельск, где и умер.

Вяземский Иван Андреевич (1722–1789). Сенатор.

Гагарин Матвей Петрович (1679–1721). Сибирский губернатор. За злоупотребление властью казнен в 1721 г.

Галлей Эдмунд (1656–1742). Английский) астроном. Директор Гринвичской обсерватории. Предсказал в 1682 г. появление новой кометы, по его расчетам, в 1759 г. Не надеясь дожить до этого года, Галлей завещал «беспристрастному потомству отметить, что первое предсказание появления кометы сделано им». С этих пор комета носит его имя.

Гарлей Роберт (1661–1724). Граф Оксфордский, английский государственный деятель. Спикер палаты в 1701 г., лорд-казначей. Судился по обвинению в измене. Его другом был известный английский писатель Джонатан Свифт.

Георг I (1660–1727). Английский король. В 1698 г. вступил на Ганноверский престол. В 1714 г. после смерти королевы Анны стал английским королем. Совсем не знал английского языка, а его министры не знали ни немецкого, ни французского, и он с ними объяснялся по-латыни. Покровительствовал возведшим его на престол «вигам».

Георг (1653–1708). Принц Датский. Храбро сражался против шведов. Со вступлением Анны Стюарт на английский престол сделался «великим адмиралом» Ирландии.

Голицын Борис Алексеевич (1654–1714). Воспитатель Петра I. Во время Азовского похода 1695 г. командовал всей «низовой конницей», принимал участие в постройке кораблей «кумпанствами», а на время отъезда Петра за границу, был назначен одним из управителей государства. После Нарвского разгрома Петр поручил ему набор и формирование драгунских полков. Назначенный затем воеводой и наместником Казанского и Астраханского царства, помогал Петру в его начинаниях, но за непредупреждение Астраханского восстания 1705 г. был отстранен от должности. Позднее принял монашество и умер в монастыре.

Голицын Василий Васильевич (1643–1714). Глава правительства при царевне Софье. Один из образованнейших и одареннейших людей своего времени. Молодые годы провел при царе Алексее Михайловиче. Майский переворот 1682 г. поставил Голицына во главе Посольского приказа. Ролью первого государственного человека в течение семилетнего правления царевны Софьи, помимо личных дарований, обязан близостью с последней. Вместе с Софьей попал в опалу и, лишенный боярства и всего имущества, был сослан.

Голицын Дмитрий Михайлович (1665–1757). Знаменитый «верховник». До конца жизни остался защитником старобоярских традиций, с презрением относясь к иноземцам и «случайным» незнатным людям. Не мог простить Петру его брака с Мартой Скавронской. Позднее как активный «верховник» был заключен и умер в Шлиссельбургской крепости. Обладал первой частной богатейшей библиотекой в России. В его селе Архангельском насчитывалось «на чужестранных диалектах» и на русском языке более 6 тыс. книг.

Голицын Михаил Алексеевич (1697–1775). Шут императрицы Анны Ивановны. Был послан Петром I учиться за границу. Занимался в Сорбонне, потом в Италии, где вступил тайно в брак с итальянкой и перешел в католичество. В царствование Анны Ивановны его вытребовали в Россию, развели с женою и обрекли на роль придворного шута.

Голицын Михаил Михайлович (1675–1730). Генерал-фельдмаршал. Участвовал в крупнейших сражениях Северной войны. Командовал гвардией под Полтавой и после боя первым настиг остатки разбитой, шведской армии под Переволочной и вместе с Меншиковым заставил «положить оружие». Находился с Петром в Прутском походе, участвовал в битвах при Гангуте и Гренгаме. Был назначен президентом военной коллегии. Позднее — член Верховного тайного совета.

Головин Автоном Михайлович (1667–1720). Генерал от инфантерии. Полковник лейб-гвардии Преображенского полка. Помогал Петру в устройстве регулярной армии, участвовал во взятии Азова. В сражении под Нарвой попал в плен. Обменен был только в 1718 г. Позднее принимал участие в устройстве армии.

Головин Иван Михайлович (1672–1737). Адмирал. Вместе с Петром изучал морское дело в Амстердаме и Венеции. Участвовал в Северной войне, командуя отдельными морскими отрядами. В 1722 г. сопровождал Петра в Персидском походе и позднее был назначен начальником Галерного флота.

Головин Федор Алексеевич (1650–1706). Генерал-адмирал русского флота. Замечательный деятель Петровской эпохи. При царевне Софье был послан на Амур для защиты Албазина от китайцев. В 1699 г. заключил с Китаем Нерчинский договор. Был вторым после Лефорта полномочным послом в «Великом посольстве». За границей нанимал иностранцев на русскую службу. После смерти Лефорта в 1699 г. стал генерал-адмиралом русского флота. Потом получил в заведование иностранные дела и занял первенствующее положение среди правительственных лиц. Головин замечателен тем, что действовал в новом духе тогда, когда другие сподвижники Петра еще только начали этому учиться. Петр, ценивший Головина, называл его «мой друг».

Головкин Гавриил Иванович (1660–1734). Первый в России государственный канцлер. Сопровождал Петра в первом путешествии за границу. С 1706 г. стал государственным канцлером и возглавил Посольский приказ, а позднее — коллегию иностранных дел. При Екатерине I — член Верховного тайного совета. Опекун малолетнего Петра II, после смерти которого сжег завещание Екатерины, по которому престол обеспечивался за дальнейшими потомками Петра Великого, и высказался в пользу Анны Ивановны. Искусный царедворец, сумевший сохранить свое значение в течение четырех царствований.

Гольц. Генерал. Бранденбургский уроженец, служивший в голландских и польских войсках. На русскую службу принят в 1707 г. После Полтавского сражения поставленный под начальство Меншикова, счел себя обиженным и не выполнил ряда приказаний последнего, за что был судим военным судом и приговорен к смертной казни. Петр помиловал его и выслал его за границу в 1711 г.

Гордон Патрик (1635–1699). Генерал. Ревностный католик, сторонник Стюартов. Он, однако, провел почти всю свою жизнь на службе чужим интересам: в 1655–1661 гг. сражался в войсках Швеции и Польши. В 1661 г. в чине майора был принят на русскую службу, где и нашел свою вторую родину. Способный, образованный, исключительно храбрый в битвах, опытный инженер и военный администратор, Гордон быстро выдвинулся среди других иностранцев, живших в России. Участвовал в Крымских походах Голицына. Открытый переход во время восстания 1689 г. на сторону Петра сделал его одним из близких Петру людей. В 1698 г. участвовал под начальством Шеина в разгроме мятежных стрельцов под Воскресенским монастырем. Оставил после себя дневник — очень ценный документ, охватывающий весь период его жизни.

Гюйссен Генрих (1660–1740). Барон, воспитатель Алексея Петровича. Доктор прав и дипломат. В 1702 г. был приглашен русским правительством для пропаганды своих взглядов в иностранной печати и назначен воспитателем царевича Алексея. Оставил после себя записки «Журнал государя Петра I».

Дашкова Екатерина Романовна (1743–1810). Княгиня. Президент Российской Академии. По ее инициативе издавался ряд журналов. Написала ряд статей, поэм, драм, комедий. Оставила интересные мемуары.

Демидов Никита Демидович (1656–1725). Родоначальник знаменитой демидовской династии уральских горнозаводчиков, основатель их богатств. Сын тульского кузнеца, он стал при Петре поставщиком оружия для войск во время Северной войны. Был одним из главных помощников Петра при основании Петербурга, жертвуя деньги, железо и проч.

Демидов Акинфий Никитич (1678–1745). Талантливый продолжатель демидовской династии. С 1702 г. управлял Невьянским заводом. Построил на Урале еще девять заводов и открыл знаменитые Алтайские серебряные рудники.

Державин Гавриил Романович (1743–1816). Знаменитый русский поэт.

Долгоруков Василий Владимирович (1667–1746). Генерал. В 1708 г. был послан на Дон для усмирения Булавинского восстания. В Полтавском бою командовал запасной конницей, участвовал в Прутском походе. В 1715 г. был председателем особой комиссии по исследованию подлогов и хищений в провиантской части, совершенных при участии Меншикова. Был послан Петром в Польшу «влиять себя для лучшего управления дел». В 1716–1717 гг. сопровождал Петра во втором заграничном путешествии. Несмотря на расположение к нему Петра, примкнул к сторонникам царевича Алексея. Был лишен чинов и сослан. Возвращен из ссылки в день коронации Екатерины I — 7 июня 1725 г. Занимал ряд ответственных должностей.

Долгоруков Владимир Дмитриевич (1612–1682). Начальник Стрелецкого приказа. Убит стрельцами во время кровавых дней мятежа 15–17 мая 1682 г.

Долгоруков Юрий Владимирович (ум. в 1708). Подполковник. Был послан Петром для поисков и возвращения беглых людей с Дона. Своей жестокостью дал повод к восстанию на Дону. Был убит Булавиным на р. Айдаре.

Долгоруков Яков Федорович (1639–1720). Сенатор, один из сотрудников Петра I. Участвовал в Азовских походах. В 1700 г. был помощником начальника приказа Военных дел. Под Нарвой попал в плен, где был до 1711 г., когда ему удалось бежать. Назначен сенатором. В 1717 г. назначен президентом Ревизион-коллегии и деятельно помогал Петру в государственном устройстве.

Драный Семен (1667–1708). Атаман, сподвижник Булавина по восстанию 1707–1708 г. Был послан последним в Запорожскую Сечь для более широкого развертывания восстания. Убит в сражении с правительственными войсками.

Дюмей. Вождь башкирских повстанцев.

Екатерина I Алексеевна (1684–1727). Императрица, жена Петра I.

Змаевич Матвей Христофорович (1667–1735). Адмирал. Принят на русскую службу в 1710 г. в чине капитана I ранга. Участвовал в Гангутском сражении. Строитель Галерной гавани в Петербурге. В 1730 г. за хищение казенных денег судим и сослан.

Зотов Никита Моисеевич (1647–1718). Подьячий, первый учитель Петра I, впоследствии тайный советник и генерал-президент ближней канцелярии.

Зотов Конон Никитич (1690–1745). Адмирал, сын учителя Петра I. Был послан Петром учиться за границу в 1704 г. Вернулся в Россию через 8 лет и участвовал в Гангутском сражении. Был послан во Францию, откуда вернулся в 1719 г. и участвовал в сражении у Гренгама. Один из составителей мореходного регламента.

Зотов Иван Никитич (1669–1723). Сын первого учителя Петра I. Учился во Франции. В 1705 г. участвовал при переговорах посла графа Матвеева с французским министром маркизом де Торси. Перевел с французского сочинение Бионделя «Новая манера укрепления городов».

Иван IV, Грозный (1530–1584). Московский царь. При Иване Грозном были проведены важные реформы и завершено создание централизованного государства. Опираясь на прогрессивное войско опричников, представлявших главным образом дворянство, Иван Грозный разгромил боярскую реакцию. Добился больших успехов в области внешней политики.

Иван V Алексеевич (1666–1696). Царь, брат Петра I и его соправитель. Слабоумный сын Алексея Михайловича от Милославской.

Иваненко Петрик (1666–1725). Полковник. Выходец из Валахии. Переселился на Украину в 1706 г.

Иман Батыр. Вождь башкирских повстанцев.

Ишкеев Димейка. Вождь башкирских повстанцев.

Кантемир Димитрий Константинович (1673–1723). Молдавский господарь, перешедший на сторону Петра I во время Прутского похода. Был вывезен Петром в Россию и не выдан туркам, несмотря на их настойчивые требования.

Кантемир Антиох Димитриевич (1709–1744). Сын молдавского господаря, писатель и дипломат.

Карамзин Николай Михайлович (1766–1826). Известный русский историк.

Карл XII (1682–1718). Шведский король, сын Карла XI и Ульрики-Элеоноры Датской. Вступил на престол 15-ти лет от роду в 1697 г. Почти всю свою жизнь воевал. После разгрома под Полтавой Карл бежал в Турцию и оставался там до 1714 г. Возвратившись в Швецию, был вскоре убит при осаде норвежской крепости Фредрикстен.

Карл-Фридрих (1680–1739). Герцог Голштинский. Муж дочери Петра — Анны и отец Петра III.

Карлович. Генерал, посланник Августа II.

Кинский. Граф, австрийский дипломат.

Конти Франсуа Луи (1664–1709). Принц Рош-сюр-Ион, претендент на польский престол. Частью польских магнатов был избран на престол в 1697 г., но отказался от короны, убедившись в силе своего соперника Августа Саксонского.

Копиевский Илья Федорович. Один из сподвижников Петра Великого по распространению просвещения в России. Издал учебник по навигации, арифметике и другим прикладным наукам. Переводчик, редактор, учитель наборщиков. В стихах восхвалял деятельность Петра, изображая трудности, стоявшие на пути великого преобразователя.

Корчмин Василий Дмитриевич (1670–1731). Генерал-майор. Первый русский военный инженер. Строитель известной засечной линии и других оборонительных сооружений. Участвовал в осаде Нарвы, взятии Нотебурга и Ниеншанца. Командовал батареей на Васильевском острове. В Персидском походе был генерал-квартирмейстером.

Крекшин Петр Никифорович (1684–1763). Новгородский дворянин, служивший при Петре в Кронштадте смотрителем работ, был обвинен в растрате и сослан, но затем оправдан и вновь принят на службу. С 1726 г. находился в отставке и занимался собиранием материалов по русской истории. В 1742 г. выпустил первый том своего сочинения о Петре Великом. После него осталось много летописей, актов и других бумаг, которыми пользовались Татищев, Голиков и Щербатов. До нас дошли три его рукописи, находящиеся в ГПБ.

Кроа Карл-Евгений. Герцог, потомок венгерских королей. Служил в датской и австрийской армиях. На русскую службу был принят в 1699 г. В сражении под Нарвой был взят в плен шведами и умер в неоплатных долгах, почему долгое время оставался непогребенным. Тело его лежало под стеклянной крышкой и было предметом любознательности путешественников.

Куракин Борис Иванович (1678–1727). Свояк Петра Великого. Дипломат Петровской эпохи.

Курбатов Алексей Александрович (1659–1721). Крепостной Б. Шереметева. В 1699 г. подал Петру проект введения гербовой бумаги и был сделан «прибыльщиком». В 1711 г. был назначен Архангельским вице-губернатором. Обвиненный в казнокрадстве и взятках, в 1714 г. отрешен от должности и предан суду. Умер до решения суда, сделавшего на него начет в 16 тыс. р.

Курбатов Петр Васильевич (1642–1747). Сын дьяка. Неоднократно сопровождал Петра Великого в его путешествиях по Европе, был асессором коллегии иностранных дел, позднее — советником Посольской канцелярии.

Кусюм. Башкирский, князь, один из руководителей Башкирского восстания.

Левенгаупт Адам-Людвиг (1659–1719). Шведский генерал. С 1706 г. Лифляндский и Курляндский губернатор. Осенью 1708 г. возглавил отряд, двигавшийся из Риги на Украину для соединения с Карлом XII. Был атакован Петром при деревне Лесной и разбит наголову. В Полтавском сражении командовал шведской пехотой. После Полтавы с остатками разбитой армии был настигнут у Переволочной и взят в плен, где и умер.

Левенгук Антоний (1632–1723). Нидерландский зоолог.

Лейбниц Готфрид-Вильгельм (1646–1716). Знаменитый математик. В 1700 г. по его инициативе в Берлине была открыта Академия наук, в которой он был первым президентом. Хлопотал об основании подобных Академий в Дрездене и Вене. В своих неоднократных свиданиях с Петром I беседовал с ним о распространении наук и просвещения в России. Подал совет основать Петербургскую Академию Наук.

Леопольд I (1640–1705). Германский император.

Лефорт Франц Яковлевич (1656–1699). Швейцарец из Женевы. Самый близкий человек юному Петру I, имел на него сильное влияние. Был «первым русским адмиралом». Начальник русского флота в Азовском походе.

Лиллье. Контр-адмирал шведского флота. Участвовал в Гангутском сражении 26 и 27 июня 1714 г.

Лихуды, Иоанникий (ум. 1717) и Софроний (ум. в 1730) — братья, греки родом из Кефалонии, получили образование в Падуанском университете. В Россию прибыли в 1685 г. и основали Славяно-греко-латин-скую академию.

Лопухина Евдокия Федоровна (1669–1731). Первая жена Петра I, дочь боярина Федора Авраамовича Лопухина. В 1698 г. Петр развелся с ней и заточил ее в монастырь. После так называемого «Кикинского розыска» по делу царевича Алексея была переведена в Ладожский Успенский монастырь. При Екатерине I была переведена в Шлиссельбург, а позднее поселилась в Новодевичьем, а затем в Воскресенском монастыре в Москве, где имела особый двор и большое содержание. Петр II и Анна Ивановна относились к ней как к царице.

Люберас фон Потт Анания-Христиан (ум. в 1720). Шотландец, барон. Прибыл в Россию в 1718 г. и был назначен вице-президентом Берг- и Мануфактур-коллегий. Настаивал на необходимости развития в России мореплавания и промышленности, по своим воззрениям типичный меркантилист.

Люберас фон Потт Иоганн-Людвиг (ум. в 1752). Сын Анания-Христиана. Инженер и дипломат. На русскую службу поступил раньше отца, изучив под руководством Геннина инженерное дело. При жизни Петра строил укрепления в Лифляндии, участвовал в сооружении Ревельского порта и Кронштадтского канала. В 1742 г. был назначен уполномоченным на Конгресс в Або, где явился виновником излишней уступчивости русских дипломатов.

Людвиг. Герцог Брауншвейг-Вольфенбюттельский. Отец Софьи-Шарлотты — жены царевича Алексея.

Людовик XIV (1638–1715). Король Франции, сын Людовика XIII и Анны Австрийской. Вступил на престол в 1943 г.

Людвик XV (1710–1774). Король Франции. Сын Людовика XIV, вступил на престол в 1715 г.

Магницкий Леонтий Филиппович (1669–1739). Автор знаменитой энциклопедии «Арифметика, сиреч наука численная». Этой книгой] более полувека пользовались во всех русских школах.

Мазепа Иван Степанович (1644–1710). Гетман Украины. Крупный феодал из Белоцерковской православной шляхты. Перед Полтавой изменил Петру I и перешел на сторону шведов. После поражения вместе с Карлом XII бежал в Турцию, где вскоре и умер.

Макаров Алексей Васильевич (1675–1750). Кабинет-секретарь Петра Великого. Незнатного происхождения. Всюду сопровождал Петра. По словам Бухгольца, заведовал делами, о которых не давалось знать Сенату.

Максимов Лукьян. Атаман «вседонского» казачьего войска. Представитель зажиточного казачества, выступил против поднятого Булавиным восстания на Дону. После ряда успехов был разбит восставшими, взят в плен и казнен ими 2 мая 1708 г.

Марфа Алексеевна (1652–1707). Царевна, сестра Петра I. Вторая дочь Алексея Михайловича от Милославской. В 1698 г. за участие в Стрелецком заговоре была сослана в Успенский монастырь и пострижена в монахини под именем Маргариты.

Матвеев Артамон Сергеевич (1625–1682). Один из главных представителей нарышкинской группировки. Управлял Малороссийским, а затем и Польским приказами. Человек исключительно образованный, написал несколько литературных работ, не дошедших до нас, преимущественно исторического содержания. После возвращения из ссылки был вскоре убит стрельцами во время майского переворота 1682 г.

Матвеев Андрей Артамонович (1666–1728). Сенатор и президент Юстиц-коллегии. Получил хорошее образование, знал многие иностранные языки. Чрезвычайный и полномочный посол в Голландии с 1699 по 1712 г. и Австрии с 1712 по 1715 г. В этот же период ездил с дипломатической миссией в Париж и Лондон. С 1715 г. возведен в графское достоинство, назначен сенатором и президентом Юстиц-коллегии. С 1724 г. — президент Московской сенаторской конторы. Вышел в отставку в 1727 г. Оставил описание Стрелецкого бунта 1682 г.

Милославская Мария Ильинична (1625–1669). Первая жена даря Алексея Михайловича.

Матюшкин Михаил Афанасьевич (1676–1737). Генерал-аншеф. Один из первых потешных Петра. В 1697 г. был командирован в Италию для изучения морского дела. Участвовал в битве под Полтавой и в Персидском походе. Член суда над Меншиковым, врагом которого он был всю свою жизнь. При воцарении Анны Ивановны представил проект ограничения власти императрицы, при помощи выборов от «общества» (генералитета и дворянства) новых членов в Верховный тайный совет.

Ментенон Франсуа д’Обинье (1635–1719). Маркиза, вторая жена Людовика XIV. В 1686 г. основала школу для 250 воспитанниц, дочерей бедных дворян в Сен-Сире, послужившую Екатерине II образцом для основания Смольного института.

Меншиков Александр Данилович (1670–1729). Генерал-фельдмаршал, самый близкий человек Петру I и его ближайший помощник во всех его начинаниях. Сын конюха села Преображенского. Рос вместе с Петром, был одним из первых потешных, денщиком Петра, а затем поручиком первых русских воинских формирований. Показал блестящие способности в военном деле и выполнял самые ответственные поручения Петра. Был возведен в княжеское достоинство, награжден множеством орденов, деревень и проч. За казнокрадство и взятки неоднократно «знакомился» с петровской дубинкой. После смерти Петра имел преобладающее влияние на все государственные дела при Екатерине I и в начале царствования Петра II, которого помолвил со своей дочерью. Петром II был произведен в генералиссимусы. Позднее попал в опалу и умер в ссылке в Березове.

Милорадович Михаил. Агент Петра в Сербии. В 1715 г. назначен Гадяцким полковником, где и служил в течение одиннадцати лет, возбуждая постоянные жалобы полчан, которых он теснил и мучал, вымогая у них деньги и земельные уступки.

Милославский Иван Михайлович (ум. в 1685). Боярин, один из инициаторов Стрелецкого бунта 15–17 мая 1682 г.

Монс Анна Ивановна (1682–1714). Немка, поселившаяся в Москве и благодаря Лефорту сблизившаяся с Петром I. Сумела привязать его к себе наружным блеском и лоском обращения. Была замужем за прусским посланником Кайзерлингом.

Морозов Борис Иванович (1590–1661). «Дядька», воспитатель и друг царя Алексея Михайловича. Все современники считали его умным правителем, но, как заметил С. М. Соловьев, он «не сумел возвыситься до того, чтобы не стать временщиком».

Мусин-Пушкин Иван Алексеевич (род. в 1649). Граф, боярин. Был воеводой в 1683 г. в Смоленске, потом в Астрахани. Во время Северной войны сопутствовал Петру I в походах и участвовал в Полтавской битве. В 1710–1717 г. был начальником Монастырского приказа. В 1711 г. назначен сенатором, в 1726 г. докладчиком Екатерины I, в 1727 г. заведовал Монетным двором. После коронации Петра II известий о нем нет.

Минаев Флор Минаич (1613–1700). Войсковой атаман Донского войска. В 1672 г. царь Алексей Михайлович отправил его в Крым для подкрепления князя Казбулата Черкасского. Разбив там огромное войско султана, он вернулся на Дон с большой добычей. Сопровождал Голицына в Крымских походах. Во время Азовских походов был одним из главных помощников Петра. В 1699 г. присутствовал при спуске Воронежского флота в Азовское море и был «почтен первым солдатом» по приказу царя, в Устроении Донского войска действовал в духе петровских реформ.

Нартов Андрей Константинович (1683–1756). Токарь Петра Великого. Член Академии Наук. Ему принадлежат «Достопамятные повествования и речи Петра Великого», которые ценны тем, что передают подлинные слова и мысли Петра I.

Нарышкин Лев Кириллович (1668–1705). Боярин, брат матери Петра I. Отправляясь в заграничное путешествие, Петр назначил его первым после Ромодановского членом Совета по управлению государством, а затем начальником Посольского приказа.

Нарышкин Афанасий Кириллович (ум. в 1682). Боярин, брат матери Петра I. Убит во время Стрелецкого бунта в 1682 г.

Нарышкина Наталья Кирилловна (1652–1694). Царица, мать Петра I. Вторая жена Алексея Михайловича.

Неплюев Иван Иванович (1693–1773). Дипломат, устроитель Оренбургского края. В 1720 г. блестяще сдал в присутствии Петра экзамен и был назначен командиром над всеми судами, строившимися в Петербурге. Впоследствии пользовался большим доверием Екатерины II, которая на время своего отсутствия в Петербурге поручала ему все столичные войска, вела с ним переписку и вверила его заботам наследника престола.

Ньютон Исаак (1643–1727). Знаменитый ученый.

Огильви Георг Венедикт (1644–1714). Шотландец, сподвижник Петра I. На русской службе с 1704 г. Командовал войсками, взявшими Нарву. В кампании 1705–1706 г. до назначения Шереметева командовал войсками, оперировавшими в Польше. Обиженный назначением Шереметева и встретя недоброжелателя в лице Меншикова, в 1706 г. покинул Россию.

Ордын-Нащокин Афанасий Лаврентьевич (ум. в 1680). Боярин. Заключил Андрусовское перемирие в 1667 г. Отстоял в 1670 г. Киев, который, согласно договору, должен был перейти к Польше. Был самым образованным и передовым человеком своего времени, постоянно указывавшим на необходимость реформ, многие из которых были впоследствии проведены Петром.

Остерман Андрей Иванович (Генрих-Иоанн) (1686–1747). Крупнейший дипломат и политический деятель первой половины XVIII в. В Россию приехал в 1704 г. в качестве секретаря адмирала Крюйса. В 1710 г. был уже секретарем Посольского приказа. Знал семь иностранных языков. Участвовал в Аландском Конгрессе. Заключил Ништадтский мир, после чего был вице-президентом коллегии иностранных дел. При преемниках Петра играл видную роль во всей внутренней политике. Был канцлером и вместе с Бироном проводником немецкого господства при Анне Ивановне. Падение Брауншвейгской фамилии прервало его служебную карьеру. Был арестован и приговорен к смертной казни, замененной ссылкой в Березов, где и умер.

Паткуль Иоганн Рейнгольд (1660–1707). Лифляндский дворянин, родился в Стокгольме. Не поладив с шведским правительством, бежал сначала в Саксонию, а затем перешел на русскую службу. Весь поглощенный мыслью о мести шведскому королю, был одним из инициаторов русско-польского союза против Швеции и беспрерывно торопил открытие военных действий. После поражения Августа был выдан Карлу XII, которым и был казнен.

Петр II Алексеевич (1715–1730). Император, сын царевича Алексея и принцессы Софьи-Шарлотты Вольфенбюттельской.

Пипер Карл (1647–1716). Шведский государственный деятель. Во время Северной войны вел дипломатические сношения. Под Полтавой был взят в плен и умер в Шлиссельбурге.

Племянников Григорий Андреевич (1658–1713). Один из первых сенаторов.

Поликарпов-Орлов Федор Поликарпович (ум. в 1731). Директор Московской типографии, ученик Лихудов в Славяно-греко-латинской академии. Автор многочисленных трудов, например: «Алфавитарь рекше букварь», «Славянская грамматика» и т. д.

Посошков Иван Тихонович (1652–1726). Писатель, автор знаменитой «Книги о скудости и богатстве». Происходил из простых крестьян, самоучка. Первое обширное полемическое сочинение написал против раскольников в 1708 г.

Постников Петр Васильевич (ум. в 1710). Первый русский доктор медицины и философии. В 1692 г. был направлен Петром в Венецию для расширения образования в Падуанский университет. В 1695 г. получил степень доктора медицины и философии. Впоследствии становится дипломатом, переводчиком при Посольском приказе и в русских посольствах в Австрии, Голландии, Италии и Франции.

Прозоровский Петр Иванович. Боярин. Во время отъезда Петра с Великим посольством был членом Совета по управлению государством.

Прокопович Феофан (1681–1736). Архиепископ Новгородский. Один из крупнейших общественных церковных деятелей и просвещеннейших людей своего времени, вице-президент Синода. Вокруг него группировался кружок представителей нового русского просвещения: Кантемир, Татищев, ученые иностранцы. Оставил глубокий след в истории первой четверти XVIII в.

Пушкин Матвей Степанович. Боярин, приверженец Милославских. За участие в заговоре был сослан в Енисейск.

Пушкин Федор Матвеевич. Боярин, сын предыдущего. За участие в заговоре казнен.

Раковица Михаил. Молдавский господарь.

Радищев Александр Николаевич (1749–1802). Русский революционный писатель, автор «Путешествия из Петербурга в Москву» — книги, проникнутой любовью к униженной крепостничеством и самодержавием родине, к русскому народу, воспринятой как «набат революции». Создал самостоятельную революционную концепцию политического и исторического пути развития России. Идеалом общественного строя он считал республику, полагая, что «самодержавие есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние». Был за эту книгу приговорен к смертной казни, замененной ссылкой в Сибирь на 10 лет. Возвращенный оттуда Павлом I, он, убедившись в бесплодности надежд на политическое обновление страны, покончил жизнь самоубийством.

Рейншильд Карл-Густав (1651–1722). Граф, генерал шведской армии. Командовал шведскими войсками при Нарве (левым крылом). В сражении под Полтавой взят в плен, из которого был освобожден в 1718 г.

Ремезов Семен Ульянович (род. в конце XVII в., ум. в начале XVIII в.). Тобольский боярский сын. Сибирский летописец и географ. Московское правительство поручило ему в 1696–1700 гг. составление чертежей. В 1701 г. составил «Чертежную книгу Сибири». Составил также краткую сибирскую летопись.

Ренне Карл-Эвальд (1669–1717). Генерал русской армии, участвовал в Северной войне, командуя различными соединениями кавалерии.

Репнин Аникита Иванович (1668–1726). Стольник царя, поручик «потешной» роты. Генерал-фельдмаршал и неразлучный сподвижник Петра I. Участник боев под Азовом, Шлиссельбургом, Ниеншанцем, Нарвою. Разбит Карлом XII при Головчине, за что был разжалован в солдаты, но за отличие в битве при Лесной восстановлен в прежнем чине. Под Полтавой командовал центром армии. Был Рижским генерал-губернатором. Участвовал в Прутском походе и в осаде Штецина.

Роканкур Жан-Тома (1792–1871). Французский писатель, профессор военного искусства и военной истории.

Ромодановский Федор Юрьевич. Князь-кесарь. Управляющий Преображенским приказом, начальник потешных и регулярных войск, после Кожуховского похода получил от Петра звание генералиссимуса. Во время отъезда с Великим посольством Петр вверил ему управление государством. Возглавлял следствие по Стрелецкому бунту. Был женат на Прасковье Федоровне Салтыковой и таким образом приходился свояком Петру. Петр относился к нему с большим уважением и в письмах к нему всегда подписывался «Вашего Величества нижайший подданный».

Румянцев Александр Иванович (ум. в 1752). Граф, отец фельдмаршала Петра Александровича Румянцева-Задунайского, близкое лицо к Петру I. Выполнял ряд дипломатических поручений. Вместе с Толстым обнаружил царевича Алексея в Неаполе и убедил его возвратиться к отцу. При Анне Ивановне за ненависть к немцам был лишен чинов и сослан в казанскую деревню, позднее был восстановлен в чине генерал-лейтенанта и назначен правителем Украины, а в 1740 г. — чрезвычайным полномочным послом в Царьград.

Рюйш Фредерик (1638–1731). Знаменитый голландский анатом. Всемирную известность получил его способ сохранения анатомических препаратов и метод бальзамирования трупов. Петр, будучи в Амстердаме, часто посещал анатомический театр Рюйша и присутствовал на его лекциях, а в 1717 г. купил его анатомический кабинет, находящийся и ныне в Академии Наук.

Сен-Симон Луи (1675–1755). Герцог, французский дипломат, один из наиболее смелых и глубоких составителей мемуаров. Его «Memoires» прославили его как «французского Тацита».

Серафим. Греческий посланец, иеромонах. Перевел евангелие на греческий язык. В период 1703–1706 гг., беспокоясь об освобождении греков, ездил в Англию, Голландию, Данию, Пруссию, Польшу. В конце 1731 г. прибыл в Москву, но был принят за шпиона и после следствия сослан в Охотский острог, где и умер.

Сильвестр (в миру Симеон Медведев) (1641–1691). Ревностный ученик Симеона Полоцкого, сопровождал Ордын-Нащокина в Курляндию и Андрусово при заключении мира. Принимал большое участие в исправлении богослужебных книг. В 1682 г. открыл школу в Заиконоспасском монастыре. За участие в заговоре Шакловитого был схвачен, лишен иноческого образа и после 2-летнего заключения в Троице-Сергиевом монастыре казнен.

Симеон Полоцкий (в миру Семен Емельянович Ситнианович-Петровский) (1629–1670). Знаменитый писатель. Воспитатель царских детей. Оказал огромное влияние на косную и неподвижную московскую жизнь, заботясь о расширении образования и просвещения. Оставил более 200 проповедей, множество стихотворений, три комедии. Имел множество последователей.

Сенявин Иван Акимович (ум. в 1726). Контр-адмирал, один из первых русских, обучавшихся за границей. Участник Северной войны.

Сенявин Наум Акимович (ум. в 1738). Вице-адмирал. Виднейший после Петра флотоводец, продолжатель его традиций. Командир Галерного флота и член Адмиралтейств-коллегии. Отличился в боях Северной войны.

Скорняков-Писарев Григорий Григорьевич (ум. в 1746). Обер-прокурор Сената. В 1696 г. служил бомбардиром, затем был послан на учебу в Италию и Германию. Заведовал циферными школами в ряде городов. В 1715 г. был профессором артиллерии в Морской академии в Петербурге. В 1717 г. назначен обер-прокурором Сената. Участвовал в суде над царевичем Алексеем. Позже, за участие в заговоре против Меншикова, был сослан на поселение в Сибирь. В 1742 г. возвращен в Европейскую Россию. Ему принадлежит первое напечатанное на русском языке сочинение по механике.

Софья Алексеевна (1657–1704). Старшая дочь царя Алексея Михайловича. Стрелецкий бунт в мае 1682 г. поставил Софью во главе правления, она стала регентшей при малолетних братьях. Внешняя политика, проводимая ею и В. В. Голицыным, подорвала ее авторитет и привела к падению в 1689 г. После заточения в монастырь пыталась поднять стрельцов на новый мятеж, но безуспешно.

Софья-Шарлотта (1668–1705). Прусская курфюрстина, дочь курфюрста Ганноверского Эрнста-Августа, «королева-философ». Жена Фридриха I.

Спафарий-Милеску Николай Гаврилович (1635–1709). Молдавский боярин греческого происхождения. Получил блестящее образование и владел восемью языками. Замешанный в заговоре против молдавского господаря, бежал в 1671 г. в Россию, где стал переводчиком Посольского приказа. Участвовал в так называемом «строении книг» — перевел и снабдил рисунками несколько книг и подарил их царю.

Стенбок, граф Магнус (1664–1717). Шведский генерал. Принимал участие в Северной войне, содействовал победе шведов под Нарвою. После поражения под Полтавой разбил датского короля Фридриха IV, высадившегося в Швеции. В 1713 г. был блокирован в крепости Теннинген объединенными русско-саксонско-датскими силами и был вынужден капитулировать; отвезен в Копенгаген и посажен в тюрьму. После неудачной попытки бежать терпел крайне суровое обращение в тюрьме до самой смерти.

Стрешнев Тихон Никитич (1644–1719). Боярин, первый «дядька» царевича Петра с 1679 г. Пользовался особенным доверием Петра Великого. Отправляясь с Великим посольством, Петр вверил ему вместе с князем Ромодановским высшее управление государством. С 1701 г. возглавил Приказ военных дел, а позже и Разрядный приказ. В 1708 г. стал московским губернатором, в 1711 г. — сенатором.

Сумароков Александр Петрович (1718–1777). Русский писатель, один из зачинателей дворянской литературы XVIII в. Первый русский драматург, директор первого русского театра, первый баснописец, автор первой русской оперы и издатель первого журнала. Значение его очень велико как в отношении полноты раскрытия им классового самосознания дворянства, так и в области литературы. Старался приблизить литературный, язык к разговорному.

Схельтема. Голландский историк Петра I.

Татищев Василий Никитич (1686–1750). Известный русский историк. Учился в Московской артиллерийской инженерной школе. Участвовал во взятии Нарвы, в Полтавской битве, Прутском походе. В 1720 г. был послан в Сибирь для постройки заводов. Положил начало Екатеринбургу (Свердловску). При заводах открыл две начальные школы. С 1724 по 1727 г. изучал заводы и рудники Швеции, откуда привез мастера, явившегося родоначальником гранильного дела. В событиях 1730 г. выступил противником «затей „верховников“», составил записку, подписанную 300 дворянами. В 1734 г. был снова назначен на Урал. Составил Горный устав. В 1745 г. вернулся в свое подмосковное имение, где закончил «Историю России», начатую им еще в 1724 г. по поручению Петра. Первые две ее части были изданы в 1768–1769 гг., остальные — в 1843 г.

Тиммерман Франц. Немец, живший в немецкой слободе в Москве, у которого бывал Петр I.

Толбухин Артемий Ильич (ум. в 1750). Один из первых русских моряков, учившихся морскому делу в Венеции. Прокурор Адмиралтейств-коллегии.

Толстой Петр Андреевич (1645–1729). Виднейший дипломат петровского времени. Связанный родственными отношениями с Милославскими, принимал участие в Стрелецком бунте в 1682 г., действуя на стороне Софьи. Позднее сблизился со сторонниками Петра, был послан воеводою в Великий Устюг в 1693 г., а через четыре года был отправлен Петром за границу для изучения морского дела. В 1701 г. назначен послом в Турцию, где оставался 12 лет. В 1717 г. разыскал скрывавшегося в Неаполе царевича Алексея и уговорил его вернуться на родину. Выполнял ряд других дипломатических поручений. После смерти Петра встал на сторону Екатерины и был назначен членом Верховного тайного совета. Борясь с честолюбивыми замыслами Меншикова, стремившегося сделать наследником Петра Алексеевича, поддерживал кандидатуру Елизаветы Петровны. За это был Меншиковым лишен чинов и состояния и сослан в Соловецкий монастырь, где и умер.

Тредиаковский Василий Кириллович (1703–1769). Выдающийся русский поэт. Переводчик и теоретик литературы.

Троекуров Иван Борисович. Начальник Стрелецкого приказа в 1689 г.

Трубецкой Иван Юрьевич (Большой). Прозванный так в отличие от своего племянника — президента Юстиц-коллегии (ум. в 1750). Генерал-фельдмаршал. Любимец Петра I, начал службу в Преображенском полку. В начале Северной войны был взят шведами в плен, где пробыл до 1718 г. Произведен в сенаторы и в 1739 г. назначен Московским генерал-губернатором.

Трубецкой Никита Юрьевич (1699–1767). Генерал-фельдмаршал. Вступив на службу в Преображенский полк, участвовал во всех войнах до 1740 г., состоял 20 лет генерал-прокурором Сената. Человек обширного и по своему времени просвещенного ума, друг Антиоха Кантемира и Хераскова, он в течение восьми царствований удерживал за собой занимаемый пост в ряду наиболее заметных государственных деятелей.

Украинцев Емельян Игнатьевич (ум. в 1708). Думный дьяк и дипломат при царях Алексее Михайловиче, Федоре Алексеевиче и Петре I. В правление Софьи был одним из руководителей Посольского приказа. Сыграл видную роль в установлении дипломатических отношений Московского государства с Австрией, Польшей, Венгрией, Данией. В 1700 г. заключил на 30 лет мир с Турцией.

Ульрика-Элеонора (1688–1744). Королева Швеции. В 1719 г. после смерти своего брата Карла XII вступила на престол и подписала новую конституцию, ограничивавшую монархическую власть в пользу Сената. В 1720 г. передала управление в руки своего мужа Фридриха.

Устрялов Николай Герасимович (1805–1870). Историк, профессор Петербургского университета, академик. Написал историю Петра Великого в 6-ти т., историю России в 5-ти т.

Федор Алексеевич (1660–1682). Царь, брат Петра I, сын Алексея Михайловича от Милославской. Воспитывался Симеоном Полоцким. Уничтожил местничество, заключил в 1681 г. перемирие с Турцией и Крымом на 20 лет, уступив все Заднепровье.

Фик Генрих (ум. в 1750). Автор проекта Коллегий, дал толчок губернской реформе Петра, поставил вопрос об устройстве Академии для подготовки гражданских и воинских чинов из «природных подданных». Перешел на русскую службу в 1715 г.

Фридрих III. Курфюрст Бранденбургский.

Фридрих-Казимир. Герцог Курляндский.

Херасков Михаил Матвеевич (1733–1807). Известный русский поэт. Происходил из валашской семьи, переселившейся в Россию при Петре I. Начал писать под руководством Сумарокова. В 1755 г. заведовал типографией вновь открытого Московского университета. В 1763 г. был назначен его директором. Типичный представитель псевдоклассической школы. Был близок с Новиковым и Шварцем.

Хованский Иван Андреевич (Тараруй) (1616–1682). Начал военную службу в царствование Михаила Федоровича в 1636 г. Принимал участие в войнах со шведами с 1657 г. и поляками в 1659–1660 гг. После первого Стрелецкого бунта 1682 г. был назначен начальником стрельцов и от их имени предъявил требование о провозглашении царями обоих братьев, Петра и Ивана. В это же время сблизился с раскольниками и стал играть роль посредника между ними и правительством Софьи. Опираясь на стрельцов и раскольников, делается все более и более заносчивым и своевольным, запугивая Софью угрозой бунта. Казнен Софьей без суда 17 сентября 1682 г. вместе со своим сыном Андреем.

Цыклер. Полковник Стрелецких войск. Участник мятежа стрельцов 1698 г. Казнен в 1699 г.

Шакловитый Федор Леонтьевич. Начальник Стрелецкого приказа. После Хованского сумел быстро обуздать стрельцов. Из худородного подьячего сделался одним из первых лиц в государстве. Глубоко презирал московское боярство, всеми силами поддерживал Софью, видя в ней продолжательницу дела царя Федора Алексеевича, отменившего местничество. Собирался поднять на мятеж стрельцов с целью венчания на царство Софьи. Августовские события 1689 г. положили конец этим замыслам. Казнен 12 сентября 1689 г.

Шарлотта-Христина-Софья (1694–1715). Дочь герцога Людвига Брауншвейг-Вольфенбюттельского. 14 октября 1711 г. вступила в брак с царевичем Алексеем, от которого родила дочь Наталию и сына Петра (12 октября 1715 г.), впоследствии императора Петра II.

Шафиров Петр Павлович (1669–1739). Крупнейший дипломат петровского времени. Службу начал в 1691 г. в Посольском приказе переводчиком. Выдвинул его, дав титул тайного секретаря в 1704 г., Головин, преемник которого Головкин присвоил ему звание вице-канцлера. В этом звании управлял Посольским приказом. Во времена Прутского похода блестяще вел дипломатические переговоры и сумел заключить исключительно выгодный мир. Позднее за взятки был приговорен к смертной казни, замененной ссылкой.

Шеин Алексей Семенович (1662–1700). Генерал-фельдмаршал, предводитель Азовских походов. Петр состоял при нем в звании капитана Преображенского полка. 18 июня 1698 г. Шеин разбил близ Воскресенского монастыря на берегах Истры взбунтовавшихся стрельцов.

Шереметев Борис Петрович (1652–1719). Первый русский фельдмаршал и тайный советник. При Петре I играл крупную роль на дипломатическом и военном поприще. В 1685–1686 гг. вел переговоры с Польшей и Австрией о союзе против Турции. В 1695 г. вместе с гетманом Мазепой взял у турок крепость на Днепре — Казыкермен. Во время Северной войны участвовал во всех крупных военных операциях, в завоевании Ингрии, Лифляндии и Эстляндии. Командовал центром армии при Полтаве.

Шипов Петр Михайлович (1686–1755). Сенатор, член комиссии о С.-Петербургском строении (1740), президент Штатс-конторы.

Шлиппенбах. Генерал шведской армии, сподвижник Карла XII. В начале Северной войны был трижды разбит Шереметевым в Лифляндии и взят в плен в битве под Полтавой. Позже поступил на русскую службу. Получил поместья в Курляндии и титул барона. Оставил любопытные материалы о Карле XII и боевых встречах с Шереметевым.

Щербатов Михаил Михайлович (1733–1790). Князь, известный русский историк и публицист, представитель крупного дворянства. Защищал идею «ограничения» монархической власти парламентом. Налет просветительной философии сочетается у него с идеологией крепостника. Написал 15-томную «Историю Российскую от древнейших времен», а также опубликовал «Царственную книгу», «Историю Свейской войны», «Летопись о многих мятежах» и проч.

Эреншильд. Контр-адмирал шведского флота. Был разбит и взят в плен в Гангутском сражении 27 июля 1714 г. Изобретатель астролябии.

Юшков Тимофей Борисович. Стольник царицы Натальи Кирилловны, «дядька» царя Петра I (1676–1692), окольничий.

Яворский Стефан (в миру Симеон, 1658–1722). Церковный деятель времен Петра I. С 1707 г. заведовал московской Славяно-греко-латинской академией, которую преобразовал по киевскому образцу. После смерти патриарха Андриана назначен местоблюстителем патриаршего престола, а затем президентом Синода. Не вступая в открытую борьбу с Петром, он постепенно отходит от группы его сторонников, крайне тяготясь своим положением президента Синода, вступает в сношения с реакционной группой, связанной с царевичем Алексеем. Процесс последнего и появление нового церковного ставленника Петра I — Феофана Прокоповича — кладет конец церковной деятельности Яворского. Его литературное наследие состоит из ряда панегириков, эллегий и проповедей, составленных в духе средневековой схоластики. Главное его полемическое (направленное против лютеранства) произведение — «Камень веры».

Ягужинский Павел Иванович (1683–1736). Государственный деятель петровской эпохи и последующих царствований. Происходил из семьи бедного литовского органиста, служившего в Немецкой слободе. Мальчиком попал в денщики к Петру I, сумел снискать его доверие. В 1722 г. был назначен генерал-прокурором Сената, в котором, по выражению Петра I, должен был быть «оком государевым». Исполнял ряд важных дипломатических поручений. Участвовал в замыслах Верховного тайного совета по ограничению власти императрицы Анны, но в последний момент перешел на ее сторону. В 1732–1735 гг. был послом в Берлине. Незадолго до смерти был назначен кабинет-министром.

Список сокращений

ГПБ — Государственная публичная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина.

ЖМНП — Журнал министерства народного просвещения.

ИВГО — Известия Всесоюзного Географического общества.

ПСЗРИ — Полное собрание законов Российской империи.

Сб. РИО — Сборник Русского исторического общества.

ЧОИДР — Чтения в обществе истории и древностей российских.

Примечания

1

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 17. С. 346; Т. 20. С. 121, 187.

2

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 22, С. 20.

3

Marx K. Secret Diplomatic History of the Eighteenth Century. London, 1899. P. 87.

4

Marx K. Secret Diplomatic History of the Eighteenth Century. London, 1899. P. 79.

5

Marx K. Secret Diplomatic History of the Eighteenth Century. London, 1899. P. 87.

6

Marx K. Secret Diplomatic History of the Eighteenth Century. London, 1899. P. 78.

7

Архив Маркса и Энгельса. Т. 8, М.; Л. 1946. С. 165.

8

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 10. С. 565.

9

Marx K. Secret Diplomatic History of the Eighteenth Century. London, 1899. P. 89.

10

Ibid. P. 82.

11

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 22. С. 17.

12

Marx K. Secret Diplomatic History of the Eighteenth Century. London, 1899. P. 89.

13

Ibid. P. 82.

14

Marx K. Secret Diplomatic History of the Eighteenth Century. London, 1899. P. 80.

15

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 645.

16

Булавинское восстание. М., 1938. С. 245–246.

17

Материалы по истории СССР. Т. 10. М., 1957. С. 520.

18

Потомки этих казаков, получивших название некрасовцев, вернулись в Россию лишь при Советской власти.

19

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 301.

20

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 22. С. 20.

21

Там же. С. 20–21.

22

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 22. С. 20.

23

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. 5. М., 1954. С. 124, 93.

24

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 17. С. 346.

25

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 263.

26

В данном курсе вопросы историографии почти полностью обходятся в связи с тем, что они частично разработаны в монографии: «Крестьянская война в России в 1773–1775 гг. Восстание Пугачева», т. 1. Л., 1974. В ней были опубликованы также некоторые материалы курса, относящиеся к классовой борьбе в России в 50-х — начале 70-х годов XVIII в.

27

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 185.

28

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 645.

29

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 70.

30

Там же. Т. 7. С. 194.

31

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 144.

32

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 485.

33

Там же. Т. 3. С. 253.

34

Осьмнадцатый век. Т. 1–4. СПб., 1868–1869. С. 390.

35

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 645.

36

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 319.

37

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 194.

38

Там же. Т. 1. С. 306.

39

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 194.

40

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 149.

41

Там же. Т. 25. С. 93.

42

См.: Там же. Т. 6. С. 29.

43

Там же. С. 29–30.

44

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 143.

45

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 253.

46

Архив Маркса и Энгельса. Т. 8. М.; Л., 1946. С. 154.

47

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. 5. М., 1954. С. 1550.

48

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 17. С. 346.

49

Там же. Т. 20. С. 121.

50

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 22. С. 20

51

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 443.

52

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 17. С. 346; Т. 20. С. 111.

53

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 22. С. 23; Т. 16. С 164.

54

Пушкин А. С. Заметки по русской истории XVIII века. Соч. В 16. т. Т. 11. М.; Л. 1949. С. 15–16.

55

Пушкин А. С. Соч.: В 16. т. Т. 11. М.; Л. 1949. С. 16.

56

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 22. С. 24.

57

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 30.

58

Там же. Т. 39. С. 70.

59

Пушкин А. С. Соч.: В 16 т. Т. 11. М.; Л. 1949. С. 17.

60

Горький А. М. О литературе. М., 1937. С. 456.

61

Горький А. М. История русской литературы. М., 1939. с. 50.

62

Бонч-Бруевич В. Д. В. И. Ленин об устном народном творчестве // Советская этнография. 1954. № 4. С. 118.

63

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 18. С. 547.

64

За измену и попытку выдать властям планы Пугачева Скрипицына повесили.

65

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 7, С. 194.

66

Там же. Т. 13. С. 319.

67

Там же. Т. 17. С. 211.

68

Там же. Т. 39. С. 77.

69

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 18. С. 547.

70

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 15. С. 226.

71

Там же. Т. 4. С. 235.

72

Там же. Т. 16. С. 213.

73

Там же. Т. 15. С. 340.

74

Там же. Т. 17. С. 211.

75

Там же. С. 210–211.

76

Там же. Т. 20. С. 174.

77

Там же. Т. 4. С. 228–229. — В. И. Ленин привел слова о «русском бунте», вложенные А. С. Пушкиным в уста Гринева в «Капитанской дочке».

78

Там же. Т. 11. С. 102.

79

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 149.

80

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 58.

81

Там же. Т. 2. С. 178.

82

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 17. С. 211.

83

Там же.

84

Чернышевский Н. Г. Избр. соч.: В 15 т. Т. 4. М.; Л., 1930. С. 345.

85

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 488.

86

Там же. Т. 15. С. 132.

87

Там же. Т. 2. С. 520.

88

Там же. Т. 17. С. 211.

89

Там же. Т. 6. С. 29–30.

90

Там же. Т. 7. С. 194.

91

Там же. Т. 17. С. 211.

92

Там же. Т. 2. С. 79.

93

Там же. Т. 9. С. 333–334.

94

Там же. Т. 34. С. 40.

95

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. С. 208.

96

Ленин В. И. Т. 34. С. 41.

97

Там же. Т. 17. С. 211.

98

Там же. Т. 7. С. 194.

Content

В. В. Мавродин
Рождение новой России

Петр Первый

Детство Петра

Стрелецкое восстание 1682 г.

Правление Софьи Алексеевны

Петр в Преображенском

Предпосылки петровских реформ

Петр в первые годы своего правления

Азовские походы

Великое посольство

Стрелецкий бунт

Подготовка к войне со Швецией

Начало Северной войны

Первые преобразования

Первые победы

Начало завоевания Прибалтики

Полтавская баталия

После Полтавы

Прутский поход

Окончание Северной войны

Новый бастион России

Оборона молодой столицы

Строители Санкт-Петербурга

Восточная политика Петра

Реформа сословного устройства русского общества

Реформа государственных учреждении, армии и флота

Развитие торговли и промышленности

Народные движения в начале XVIII в.

Враги преобразований

«Гнездо Петрово»

Петр I как воспитатель русского общества

Полководческое и флотоводческое искусство Петра I

Петр I как дипломат

Смерть и завещание Петра

Личность Петра

Петр I в оценке современников и потомства

Заключение

Классовая борьба и общественно-политическая мысль в России в XVIII в.

Раздел I Классовая борьба в России 1725–1773

Лекция 1 Введение. Бегство крестьян. Крестьянские челобитные

Лекция 2 Действия отрядов беглых

Лекция 3 Восстания помещичьих крестьян

Лекция 4 Движение монастырских крестьян

Лекция 5 Волнения работных людей и приписных крестьян

Лекция 6 Движение работных людей и приписных крестьян Прикамья и Урала

Лекция 7 Волнения в городах. Самозванство. Восстания трудового люда нерусских народностей

Лекция 8 Восстания трудового люда нерусских народностей

Лекция 9 Движение среди казачества. Восстание яицких казаков

Раздел II Борьба господствующих группировок за власть

Лекция 10 Борьба придворных группировок за власть после смерти Петра I. Верховный тайный совет

Лекция 11 «Затейка верховников» и борьба шляхетских группировок в 1730 г.

Лекция 12 «Ученая дружина». «Бироновщина». А. П. Волынский и его «конфиденты»

Лекция 13 Возведение гвардией на престол Елизаветы Петровны. Петр III. Дворцовый переворот Екатерины II

Раздел III Крестьянский вопрос в общественно-политической мысли 1725–1773 гг. как отражение классовой борьбы

Лекция 14 Крестьянский вопрос в науке, публицистике и литературе

Лекция 15 Крестьянский вопрос в творчестве народных масс — челобитных, наказах, подпольной политической литературе и в фольклоре

Под знаменем Крестьянской войны

Глава 1 Жизненный путь Пугачева до Крестьянской войны

Глава 2 Первый период Крестьянской войны. Осада Оренбурга

Глава 3 Крестьянская война охватывает огромную территорию

Глава 4 Второй период Крестьянской войны. Взятие Казани

Глава 5 Третий период Крестьянской войны. Взятие Саратова

Глава 6 К чему стремилось восставшее крестьянство

Глава 7 Войско и органы власти восставших

Глава 8 Пугачев и пугачевцы

Глава 9 Историческое значение Крестьянской войны

Иллюстрации

Литература

Биографический указатель

Список сокращений

Примечания