Клаус Фритцше

Юлия Нестеренко

«Волкодавы» Берии в Чечне. Против Абвера и абреков

Внучка: Дедушка, а кто такой вервольф?

Дед: Это оборотень, человек, который в полнолуние превращается в злобного волка.

Внучка: Но ведь после полнолуния он снова становится человеком?

Рассказывает автор Юлия Глухова:

— С этими двумя необычными боевыми друзьями я познакомилась в ростовском поезде около десяти лет назад. Тогда это были еще довольно моложавые старички, не утратившие ни военной выправки, ни боевого задора, ни своеобразного чувства юмора.

Ветераны любят рассказывать о своей юности, а в моем лице они нашли благодарного слушателя. Тем более что они оказались моими земляками из Грозного, и рассказ их касался событий, произошедших в Чечено-Ингушетии в 1942 году. Теперь Грозный и Чечня больше ассоциируются с другой, совсем недавней войной, но, как оказалось, между ними очень много параллелей.

Сергей Алексеевич, старший из дедов, так начал свой рассказ:

— С 1941 года я служил на Кавказе в 178-м мотострелковом батальоне оперативных войск НКВД. Сердца наши рвались на фронт, мы были нужны фронту, но наше спецподразделение вынуждены были держать в тылу. В январе 1942 года оно было развернуто в 141-й горнострелковый полк, предназначенный исключительно для операций против чеченских банд.

— Да, можно сказать, что в начале сороковых годов в чеченских лесах было не меньше банд, чем сейчас — в конце девяностых, — провел историческую параллель более молодой Павел Петрович. — Только вместо генерала Дудаева был бывший прокурор Чечено-Ингушетии Майрбек Шерипов, в феврале 1942 года поднявший антисоветский мятеж в Шатое и Итум-Кале. Даже полевой командир Байсаев был. Только его звали не Шамиль, а Мачек. Вместо Гелаева и Радуева были Хасан Исраилов и Расул Сахабов, а вместо арабов Хаттаба немецкие парашютисты.

— В то время, когда Красная Армия героически сражалась с фашистами, местные антисоветские элементы разжигали огонь вооруженного восстания в нашем тылу, — продолжил Сергей Алексеевич.

— Впрочем, сами повстанцы называли это «борьбой за национальную независимость от Советской империи» и утверждали, что ведут борьбу со сталинским деспотизмом и колониальной политикой Советской власти, — разъяснил мне Павел Петрович. — Их лидеры объявили своей целью создание Конфедерации свободных народов Кавказа — независимого горского государства под протекторатом Германии. Немецкая диверсионно-террористическая разведслужба абвер попыталась воспользоваться ситуацией. В ноябре 1941 года в лагере «Штранс» создали батальон «Бергман» («Горец») для подрывной работы на Кавказе. Сколоченные из личного состава этих спецподразделений группы перебрасывались в тылы советских войск для ведения шпионажа, разрушения коммуникаций, создания паники и пытались руководить деятельностью местных повстанцев. Но абверовцы ошиблись, посчитав, что все горцы готовы воевать на стороне фашистов. Я бы скорее сказал, что Шерипов и Исраилов пытались использовать наступление немецких войск в своих целях. Помните китайскую сказку о царе обезьян, который наблюдает сверху за дерущимися внизу тиграми?

— Ведь говорят, именно за содействие бандитам и немецким диверсантам Сталин приказал депортировать чеченцев? — неосторожно ляпнула я.

— К сожалению, именно на их полк НКВД возложили ответственность за проведение 23 февраля 1944 года операции «Чечевица» по выселению вайнахского народа, — уточнил для меня Павел Петрович.

Сергей Алексеевич аж стукнул кулаком по столу от возмущения: «Лично я был против изгнания стариков и детей из родных домов! Считаю, несправедливо за преступления отдельных отщепенцев выселять целый народ. Не все чеченцы были предателями и бандитами, так же как не все немцы были фашистами. У каждого народа были свои негодяи, но я как офицер НКВД точно могу сказать — процент таких был невелик! Сам видел, помню! У меня нет ненависти ни к чеченскому, ни к немецкому народу. У меня жена — чеченка, зять — немец, в жилах наших детей течет смешанная кровь! Среди моих друзей есть и евреи, и горцы, и русские, сам я украинец. Мы в Грозном всегда жили как одна большая интернациональная семья, и только враги пытались вбить клинья между народами! Так делали фашисты в 1942 году по принципу «разделяй и властвуй»!

— Расскажем ей, как на самом деле началась операция «Вервольф». Если не боишься, — он вызывающе сверкнул глазами на своего друга. — Только ты тоже расскажи ей все, а не ту сказочку, которую мы рассказали твоей будущей жене — моей сестре в сорок втором.

А теперь передаю слово нашим дедам. Они рассказали эту историю вместе, в два голоса, каждый от своего имени и со своей точки зрения. Когда замолкал и задумывался один, нить истории продолжал другой. И пусть как тогда зазвучат их живые голоса: густой резковатый бас Сергея Алексеевича — старшины Нестеренко и мягкий ироничный баритон Павла Петровича — его друга детства и юности — рядового Гроне. Они рассказывали о событиях той поры то обстоятельно и серьезно, и их голоса поднимались до патетики или подрагивали от тщательно скрываемых слез. Иногда они вспоминали свои ошибки и предубеждения, и тогда тон их рассказа становился язвительным и критичным. То вдруг вспоминали какие-то веселые подробности своей озорной юности, и они хохотали и хлопали друг друга по плечу как мальчишки.

ЧАСТЬ 1

Рассказывает Сергей Алексеевич — старшина 141-го горно-стрелкового полка НКВД Нестеренко

Далее просто: «Рассказывает старшина Нестеренко».

24 августа 1942 года начался штурм Грозного. Немецкие войска рвались к грозненской нефти, все моторы их многочисленной армады боевой техники остро нуждались в горючем; нефть была подобна черной крови, питающей ненасытные утробы вампиров войны — танков и самолетов. Но гитлеровское наступление захлебнулось под станицей Червленной, родиной моего деда, казачьего сотника Нестеренко. Немецкий генерал Руофф получил задание взять населенные пункты Наурскую и Мекенскую, чтобы ударом с севера отсечь и окружить грозненскую группировку, для чего под Наур были стянуты танковые и механизированные части вермахта. Советские войска были намного хуже вооружены, но у наших была сильнее воля к победе — ведь они защищали наши родные дома, своих жен и детей.

Однако наша часть НКВД, вместо того чтобы бить врага на фронте, была вынуждена охранять от бандитов тылы. Но разве нам было легче, чем фронтовикам?! Их враг был ясен и понятен, наш враг прятал свою подлую личину и нападал из-за угла, под покровом ночи. Националисты сколачивали банды из жителей горных аулов, которые громили сельсоветы, убивали коммунистов, нападали на советские государственные учреждения, отделы НКВД, а также на военные гарнизоны.

Уже несколько месяцев мы охотились за одной из банд, входящих в группировку Р. Сахабова. Мы знали, что они действуют в тесной связи с группой немецких парашютистов. Мы не раз устраивали на них засады, но эти дьяволы каждый раз умудрялись выскочить из капкана. Недавно они взорвали мост узкоколейки в Галашкинском районе, потом была попытка нападения на лесопильный завод в Мужичах. Правда, охрана оказалась на высоте, и диверсанты, потеряв в перестрелке одного из своих, вынуждены были отступить.

* * *

Не знаю, кой черт дернул меня на рассвете пойти одному на горный родник — наверняка это один Аллах ведает. Впрочем, могу признаться, что у этого черта была толстая черная коса до пояса, осиная талия и огромные карие глаза с пушистыми ресницами. Звалась эта чертовка Фатима и каждое утро, грациозно покачивая бедрами, спускалась к роднику за водой. Мне было всего 23 года, я был молод, беспечен и по уши влюблен.

Прыгая с камня на камень, как горный козел, я быстро спустился к роднику и, раздвинув густые заросли кизила, любовно прошептал: «Фатима…»

Впрочем, последняя буква ее имени буквально застряла в моей глотке. То, что я увидел, было совершенно не похоже на юную красавицу-горянку! Хотя тоже начиналось на слог «Фа».

В полутора метрах от меня сидел на корточках здоровенный малый в зеленом камуфляже, с закатанными по локоть рукавами, и набирал воду в армейскую фляжку. Черный «шмайсер» лежал в траве у его ног.

На пару секунд мы застыли, остолбенело глядя друг на друга.

Он прыгнул первым. Сильное тренированное тело распрямилось как сжатая пружина, кулак размером с пивную кружку летел мне в лицо. Я успел уклониться и, в свою очередь, влепил ему хук с правой.

Рассказывает Павел Петрович — рядовой вермахта Вольфганг Пауль Гроне

Далее просто: «Рассказывает рядовой Гроне»

Oh, mein Gott! Откуда на мою беду свалился этот русский амбал! Моей главной ошибкой стала моя самонадеянность. Видимо, прочно вдолбили нам в головы мысль о расовом превосходстве. Я чувствовал себя тогда этакой всемогущей белокурой бестией, сверхчеловеком… Но давайте ближе к делу.

Я не воспользовался автоматом, так как не хотел стрельбой поднимать лишнего шума. Все-таки я был специально обученный десантник и понадеялся справиться с советским солдатом голыми с руками. Это он мне потом сказал, что несколько лет занимался боксом в заводском клубе, был чемпионом района в тяжелом весе. Как сейчас говорят, «круто я попал…».

Представляете, что чувствует боксерская груша? Увесистые тумаки посыпались на меня со всех сторон, конечно, я тоже старался отвечать ударом на удар; но рефери бы сказал, что счет был примерно 10:6, и не в мою пользу. Затем нокаутирующий удар сшиб меня с ног. Изогнувшись как змея, я выхватил из-за пояса финский нож, в его руке блеснул кинжал. Острая сталь полоснула меня по правому плечу, я отчаянно завопил: «Hilfe, kameraden!» Но наши парни рванули с этой поляны как трусливые зайцы! Может, они подумали, что русских много. Scheisse! Думаю, если бы со мной был Гюнтер, он бы меня не бросил. Но в этот раз старшим с нами пошел ротенфюрер Хайнц.

Я лежал, обливаясь кровью, с ужасом ожидая смертельного удара кинжалом в сердце, а русский коленом прижимал меня к земле и деловито обыскивал мои карманы в поисках оружия. Он отобрал у меня пистолет, запасные обоймы и гранату.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Именно в этот момент, а не секундой раньше явились ребята из моего взвода. И Васька задал просто конгениальный вопрос! Причем не мне, а фрицу. Он спросил: «А ты что здесь делаешь?!»

— Не видишь, загорает! — вызверился я. — Быстро сообщите командиру, что надо прочесать лес. Несколько его дружков сбежали в сторону водопада.

— Говори, сколько вас было?

Дерзко блеснув белозубой улыбкой, он ответил:

— Ich verstehe nicht!

— Быстро отвечай, гад фашистский! Сколько?!! — я схватил пленного за грудки, резко приподнял.

Фриц молча, вызывающе вскинул на меня нагловатые зеленые глаза, но я чувствовал, как напряженно он дышит и как бешено молотится его сердце. Боится он нас, жутко боится, но изо всех сил старается выглядеть храбрецом. Все он понимает, гаденыш, я могу объясниться по-немецки, хотя и с сильным акцентом.

Я посильнее встряхнул фашиста и громко повторил вопрос. Он невольно охнул от боли в раненой руке.

Я выругался и швырнул немца на землю. Не буду же я бить раненого!

Но, думаю, парашютистов было двое или трое, иначе бы они не сбежали, а приняли бой.

Десяток более азартных ребят сразу рванули в погоню, более трусоватый Василий вызвался предупредить остальных.

И опять я остался с фрицем наедине. Отдышавшись от горячки боя, я смог рассмотреть его внимательнее. Теперь он показался мне гораздо моложе: просто ростом высокий, но видно, что еще пацан. Лицо сильно загорело на горном солнце, и на щеках явственно белеет не знавший бритвы легкий пушок; разбитые губы припухли совсем по-детски. Черты лица довольно красивые, но не по-славянски резкие, даже какие-то хищные. Что-то даже неуловимо знакомое чудится в его физиономии…

Ну да, точно! На волчонка пойманного чем-то смахивает. Так же сверкает зеленовато-золотистыми глазами из-под копны растрепанных пепельных волос, похожих на вздыбленную на загривке волчью шерсть. Только что клыки не показывает и не скулит. А ведь ему, наверное, больно. Вон на рукаве быстро набухает кровавое пятно.

Наклонился над ним, он отпрянул, прямо вжался в скалу.

— Да не трусь ты! Я просто рану посмотрю!

Рассказывает рядовой Гроне:

— Признаться, я его очень сильно боялся! Я знал, что нахожусь в полной его власти, а уж чего нам офицеры не рассказывали о жестокости большевиков! Вон какой он здоровяк: вылинявшая гимнастерка аж чуть не лопается на груди, в пудовых кулачищах мой автомат выглядит игрушечным. Мужик в самом расцвете сил: огромный, как медведь, будто топором рубленные черты лица, пышные каштановые усы. Тяжелый подбородок густо зарос коричневой щетиной (впрочем, женщины бы сказали «мягкой каштановой бородкой», от таких, как он, дамы без ума). Черные глаза угольями горят из-под нахмуренных густых бровей. Сначала все глядел на меня как зверь на добычу, потом резко встал и нагнулся надо мной. «Сейчас опять бить будет!» — с ужасом решил я.

Но он просто жестами показал мне, что надо расстегнуть мундир и спустить его с плеча. Потом осторожно, стараясь не причинять лишней боли, осмотрел рану и перевязал ее найденным у меня индивидуальным пакетом.

Я немного успокоился и стал думать о дальнейшем. Сразу меня пощадили, но так ли это хорошо, как кажется? В разведшколе нас предупреждали, что НКВД применяет на допросах изощренные пытки. А меня, конечно же, станут допрашивать!

Попробовать сбежать, пока вражеский солдат только один? Но у меня голова кружится от потери крови, и он легко догонит меня! Я обреченно вздохнул…

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Тем временем я стал рассматривать отобранные у вражеского десантника вещи. Среди них была завернутая в непромокаемый пакет пачка фотографий.

Довольно интересно! Вот несколько живописных горных пейзажей (похоже, парень неплохой фотограф, и у него хороший вкус, невольно подумал я). Дальше группа смеющихся подростков в форме гитлерюгенда. А вот симпатичная фрау средних лет и мужчина в пенсне по-родительски обнимают моего пленника. Стоп! Вглядываюсь в пожелтевшее фото внимательнее. Неужели это они? Тетя Клара и дядя Петер. В начале тридцатых годов он работал по контракту инженером на нефтепромыслах вместе с моим отцом. Наши семьи жили в соседних домах в Заводском районе. Это точно они! Вот на шее у женщины то самое жемчужное колье, которое так восхищало мою мать. Я еще помню, как дядя Петер занимательно рассказывал нам о ловцах жемчуга с тропических островов.

Показываю ему фотку, тычу пальцем: «Vater? Mutter?» Кивает головой.

Но тогда кто этот фриц?! У них было два сына — погодки. Кто он, Виктор или Пауль? Конечно, мне сложно было узнать милого пухлощекого мальчугана в сидящем напротив меня фашистском десантнике. Но мне вдруг на секунду показалось, что сквозь жесткие арийские черты лица внезапно проступило что-то наивно-детское и трогательное.

Собираю весь свой скудный запас иностранных слов и задаю контрольный вопрос:

— Wie heisst du?

— Ich heisse Wolfgang Grone.

Ну да, точно «Гроне». Их фамилия была Гроне, просто мы чаще переиначивали ее на свой лад — Тронов, Гроновы. Но имя? Может, Виктора по-настоящему звали Вольфгангом?

— Du bist Victor Gronoff?

Ошалело смотрит на меня, глаза скачут по моему лицу, словно пытаясь за что-то зацепиться.

Еще раз сую ему под нос фото: «Твою мать зовут Клара, а отца Петер Гроне?»

— Ja, ja, — медленно выдыхает он.

Сто процентов — это Витек!

— А я Серега Нестеренко, сын дяди Леши, из Грозного. Вспомнил меня?! Вы жили рядом с нами в Заводском районе. Отвечай, ты же понимаешь по-русски. Ты же в детстве неплохо болтал.

— Я тоже тебья вспоминайль! — наконец его прорвало. Он говорил взволнованно, с сильным акцентом, мешая русские и немецкие слова. — Мы есть приходить вам в гости! Твой папа работайт цузамен… вместе с мой! Ты иметь кляйн брудер — Семка!

— Витюха! — я уже почти с симпатией смотрел на этого фрица. Обалдеть, бывший друг детства… буквально с неба свалился. На парашюте.

— Но я не есть Виктор. Их бин Павлик.

— Как это?

Хватает свой зольдбух — солдатскую книжку. С трудом разбираю непонятную готическую вязь. Написано Вольфганг Пауль Гроне.

— Вольфганг есть трудни имя для русских. Поэтому мама называйт меня Пауль.

Оказывается, все-таки младший. Мы как-то больше с его старшим братом дружили, но я и этого хорошо помнил. Белобрысый такой шкет в коротких штанишках на помочах. Он по праздникам надевал белые гольфы до колен. В гости к моему младшему братишке ходил, они вместе марки собирали.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Tolles Ding! Оказывается, этот суровый русский солдат — Серега Нестеренко. Но немудрено, что я его сразу не узнал: мы ведь в последний раз году в тридцать пятом виделись, мне было тогда около двенадцати лет, а ему около шестнадцати. Просто тогда он носил буйный казацкий чуб, а сейчас его как всех красноармейцев остригли под машинку. Да и вырос под два метра, возмужал, усы вон отпускает.

Все-таки не зря на наших солдатских пряжках написано «Gott mit uns», хранит меня мой Бог, это старое знакомство все же шанс, соломинка. Но может, это спасет меня? Правда, я больше дружил с его младшим братом Семой, но все же… все же…

— В страшном сне не могло бы привидеться, что ты станешь фашистом! — Отстраняясь от меня, он качает головой.

Halt, стоп, кажется, разговор сворачивает на скользкую тему.

— Я не фашист. Фашисты есть только в Италии. А ваши называют так членов национал-социалистической партии. Но у меня посмотри — в документах партийного билета нет. И нагрудного значка НСДП нет. Значит, я не наци, — тараторю я, бурно размахивая руками. И думаю про себя: «Слава богу, что не успел ни в партию, ни в СС вступить. А то ведь была такая мечта в семнадцать лет. Трудно было бы объяснить русскому парню, что весь этот нацистский антураж: факельные шествия по унтер ден Линден, бравурные марши, эффектная красота черной униформы, клятвы на крови, мистика древних рун — обладали романтической притягательностью для мальчишеского воображения. Особенно парадная эсэсовская униформа, на которую как мухи на мед липли юные фроляйн из «Союза немецких девушек».

Хотя над историей, почему я не попал в СС, Серега наверняка бы посмеялся.

Я уже и справки о своем чисто арийском происхождении предоставил, и медкомиссию прошел, получив вторую расовую категорию, и по физической подготовке все тесты успешно сдал. Но однажды наш командир взвода — цугфюрер Хешке допек-таки меня своими придирками. Он уже в пятый раз раскидывал убранную мною постель и кричал, что если я даже койку не могу аккуратно заправить, то из меня не выйдет хороший солдат, на что я ответил, что он сам только лозунги нацистские хорошо может на собраниях орать, а в мишень на стрельбах попасть не может. Тогда он обозвал меня коммунистом, за что я его обложил отборнейшим русским матом. (Как раз Серега научил нас с братом ругаться. Шутки ради.) Наши разборки с Хешке закончились в кабинете начальства, где еще один воспитатель, член нацистской партии, припомнил, как я анекдоты про Геббельса травил в туалете.

Короче, меня с треском выгнали из элитной нацистской школы и сказали: ну, типа, недостоин я высокого звания эсэсмана. А так по всем параметрам проходил: рост, нордическая внешность, чистокровный ариец. Характер, видите ли, нельзя назвать «нордический, стойкий». Сказали, что для немецкого солдата главное качество — это беспрекословное послушание. А я просто по натуре своей не могу выполнять идиотские приказы каждого необразованного дебила, пусть и одетого в унтер-офицерский мундир. Я родился 27 апреля, а значит, по гороскопу Телец — упрямый и своенравный, и чуть что не по мне, сразу драться-бодаться лезу. И если чувствую, что прав, — иду напролом.

Я думал, отец будет ругать меня за вылет из школы. А он как-то странно посмотрел и ласково потрепал мои волосы.

Но теперь Серый прицепился к моей татуировке. Разглядел-таки, пока рану бинтовал. А чего к ней цепляться, пикантная такая татуировочка: обнаженная длинноногая девушка с крыльями сжимает в правой руке огромный меч, в левой — щит, слегка прикрывающий интересные места. На щите синие руны «SS». Понимаю, что проблема в буквах.

— А это что-о? — больно выворачивает мою здоровую руку и задирает рукав.

Ну вот, я так и знал, что ему не понравится. Нашему цугфюреру тоже не понравилось. Но по другой причине. Тому понравились буквы, но не понравилась девица. Сказал, что я опошляю идеалы национал-социализма.

— Это Валькирия, из древнегерманского эпоса. Вроде ангела. А это просто молнии.

Рассказываю про критику цугфюрера.

Серега ржет: «А мне баба нравится, особенно большие титьки. Только немного тоща».

Обсудив поистине выдающиеся достоинства германских женщин, он все-таки счел нужным продолжить свой допрос с пристрастием.

— Но ты все-таки был в гитлерюгенде! — как улику поднимает злополучную фотографию, где мы сняты с ребятами в летнем лагере.

— Ой, да что ты! У нас в гитлерюгенд всех подряд записывают, как у вас в пионеры.

Сравнил тоже мне! Пионеры и фашистский гитлерюгенд, — возмущается Серега, но больше не придирается. Кажется, ему самому хочется верить мне.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Склонясь голова к голове, продолжаем рассматривать фото.

Ага, вот Виктор. Тоже в военной форме и тоже десантник. Что ж удивляться, оба они ребята крепкие, почти двухметровые — таких только в десант. Интересно, где он сейчас? Ах, не воюет, так как был сильно ранен в ногу во Франции. В такт с Паулем киваем головами, что это хорошо. Не в смысле хорошо, что ранен, а в смысле хорошо, что в России не воюет.

— Да что же мы все обо мне да обо мне, — спохватывается Павел. — А как ваша семья? Где Сема, дядя Леша, тетя Тося?

— Папа на фронте, мама фельдшер в селе, сестренка Гуля окончила медучилище.

— Гуля медсестра? Помню, она еще в детстве постоянно кукол лечила.

— Да, да, особенно самую красивую — фарфоровую. Ту, что твоя мама подарила.

— Твоя сестренка и сама была красивая, как куколка.

— Видел бы ты ее сейчас! Невеста!

— А Сема? В армии или нет? — с неподдельным интересом ждет новостей о друге детства.

— Убили Семку-то… Под Москвой. Еще зимой похоронка пришла… — медленно проговорил я.

— О, nein, нет! — Пауль в ужасе обхватил голову руками. Несколько минут он молчал, горестно покачиваясь из стороны в сторону, затем глухо произнес: — И мой дядя Артур, мамин младший брат, тоже погиб под Москвой… Мама до сих пор не может успокоиться. Отец пишет, что плачет каждый день. Вынет его фотографию из комода и плачет…

— И наша мамка тоже плачет.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Я был в шоке. Сема погиб! Под Москвой, как и мой любимый дядя Артур! Возможно, они даже стреляли друг в друга! Ведь и Серега чуть было не убил меня! Как же все перемешалось в наших жизнях, будто злодейка-судьба нарочно потешается над нами, тасуя наши биографии как карточную колоду. И не понять сразу, сблизили наши души эти две смерти или же, наоборот, еще больше разъединили.

Тем временем вернулись остальные русские солдаты. Раздраженные, злые, вымазанные в грязи. Пленных с ними не было, но что это может значить? Из разговоров ничего не понять.

— Где мои камерады? Ваши их догнали, убили? — улучив момент, спросил я у Сереги.

— Конечно! — злорадно-насмешливо говорит сержант, но, увидев мое горестно вытянувшееся лицо, снисходительно бросает: — Да успокойся ты, убежали твои дружки. Вовремя ты их предупредил.

Он сам конвоирует меня, и мы идем как бы отдельно от остальной роты. Пока Нестеренко ничем не выдает давнее знакомство со мной, и я тоже это не афиширую.

Ротный приказывает отвести меня в медсанбат, зашить рану. Что ж, очень гуманно.

Заходим на медпункт. Фи, какое убожество! Никакого сравнения с нашими полевыми госпиталями. А это что висит? Они до сих пор стирают бинты и щипают корпию?!

Один угол отгорожен застиранной простыней, оттуда выходит заспанная санитарка в белом халате. Злобно взглянув на меня, начинает сварливо ругаться с Сергеем, затем кричит куда-то в глубь коридора: «Иосиф Моисеевич!» После изрядной паузы из полумрака выплывает чернявый доктор явно еврейской наружности. Verflucht (проклятие)! Чувствую, неприятности продолжаются. Похоже, не зря нам рассказывали жуткие истории о зверствах евреев и комиссаров.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Военный хирург Иосиф Моисеевич Фридман ворчливо приказал медсестре размотать бинт. Молоденькая медсестра неприязненно косится на фашиста, но ее руки споро и ловко делают свою работу.

— Повезло тебе, парень, рана неглубокая, ничего серьезного не задето.

— Доктор, так я его просто пугануть хотел, чтоб перестал сопротивляться.

— Раздеться до пояса и лечь на стол, — по-немецки скомандовал врач.

Поеживаясь то ли от холода, то ли от страха, пленный вытянулся на столе. Медсестра закрепила ему руки ремнями.

— Обезболивающего нет, — буркнул хирург, натягивая на руки перчатки. — Да ничего, так потерпишь.

Немец прикусил губу и напрягся в предчувствии боли.

Хирургическая игла сноровисто мелькала в опытных руках Иосифа Моисеича. Пауль выгибался и что-то шипел сквозь стиснутые зубы.

Как после выяснилось, он был уверен, что доктор-еврей нарочно хотел помучить его.

Но в медсанбате в самом деле не было морфия! Накануне банда Абдуллы напала на обоз, шедший к нам в Шатой, и именно в этом налете участвовали его камерады-парашютисты. Так кто же виноват в мучениях несчастного немецкого пленного?!

Рассказывает рядовой Гроне:

— Но как говорят русские, это были только цветочки. Ягодки были впереди, на допросе в штабе.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Неожиданно дверь в операционную резко распахнулась. На пороге, слегка покачиваясь, стоял старший лейтенант Джапаридзе. От него изрядно несло перегаром, но глаза были трезвые и злые.

— Нестеренко! — хрипло сказал старлей. — Говорят, ты утром бандита взял. Где он?

— Не бандита, а парашютиста, — как можно спокойнее ответил я.

— А какая, на хрен, разница?! Где он? Мне его допросить надо, я с ним потолковать хочу! — волосатый кулак Гии с размаху врезался в косяк.

Хирург обернулся: «Он здесь. Извините, но вас я попрошу покинуть операционную, вы мешаете. После старшина Нестеренко сам приведет его к вам».

— Так вы тут еще нянчитесь с фашистом! — Гия аж присел от возмущения. — Да по мне его сразу прирезать, и дело с концом.

«Как он будет вести допрос в таком состоянии?» — подумал я, заранее предчувствуя неприятности.

Я попытался уговорить старлея поручить вести допрос мне, но тот уж очень сильно хотел сам «перетолковать с проклятым фашистом».

В результате меня не взяли на допрос даже в качестве переводчика, так как пленный умудрился что-то вякнуть по-русски.

— А, так ты, оказывается, по-нашему здорово шпрехаешь! Так, может, ты из предателей, из эмигрантов?! Тогда сразу к стенке! — еще больше обозлился Гия и полез расстегивать кобуру.

— Nein! Я не предатель! — возмутился Пауль. — Просто в детстве я семь лет прожил в Грозном.

И наивный немецкий мальчик выложил старлею НКВД всю нашу историю.

Тот внимательно слушал, и улыбка на его лице становилась все более зловещей.

— Все с вами ясно! — торжествующе заключил он. — Папаша Гроне был шпионом, его сынок с дружками прислан совершить диверсию на заводе, а старшина Нестеренко сотрудничает с врагом, прикрывает их. Короче, я сейчас арестую тебя, как вражеского агента, завербованного еще в тридцатые годы!

Мой бедный немецкий приятель впервые столкнулся с логикой НКВД.

— Какая ерунда! Разве вы не понимаете, что в тридцатые годы Сергей был еще ребенком?! — он попытался противопоставить старлею свою классическую немецкую логику.

Но железная логика НКВД была сильнее.

— Вот! — обличающе вытянул палец Джапаридзе. — Он признался! Старшина Нестеренко, вы будете расстреляны за пособничество врагу.

— Да вы что?! Так даже в гестапо со своими не поступают! — Пауля понесло куда-то совсем не туда.

— Заткнись! — прорычал я, отвешивая пленному подзатыльник.

— А чего ты ему рот затыкаешь?! Сейчас выяснится, кто предупреждал банду о наших засадах. Давай, давай! Высказывайся! Вам все зачтется! — подзуживал старлей.

Тут уж нам стало совсем не по себе, как Гия вдруг Расхохотался дурашливым пьяным смехом и хлопнул меня по плечу: «Расслабься, старшина! Я знаю, ты у нас преданный коммунист. Но не стоит доверять врагу. Это он раньше был мальчик-колокольчик, а теперь матерый фашист. Втерся к тебе в доверие. Это потеря бдительности!

Ладно, Нестеренко, пока свободен. Я его сам допрошу. И станет ясно, благодаря кому бандиты еще не пойманы».

Рассказывает рядовой Гроне:

— По приказу своего начальника Сергей отвел меня в штаб, а сам покинул помещение. Я в смятении проводил взглядом его широкую спину, все-таки под его защитой я чувствовал себя намного спокойнее.

Офицер НКВД уселся за стол и разложил перед собой бланки допроса, я стоял перед ним, переминаясь с ноги на ногу.

— Имя, фамилия, из какой воинской части? — начал с традиционных вопросов Джапаридзе.

Свои личные данные я ему, конечно, назвал, но на вопросы, являющиеся военной тайной, отвечать отказался.

— Так, так, — тон чекиста, в котором и до того слышалась неприкрытая угроза, стал откровенно раздраженным и злым. — Значит, не хочешь колоться?! Ну, я еще и не из таких сопляков, как ты, умудрялся правду-матку вытряхивать! В НКВД на допросах генералы плачут как дети!

Я молчал.

— Собственно, мне от тебя осталось узнать совсем немногое. Тут один из ваших вел себя на допросе намного откровеннее тебя. Хочешь, я расскажу, что нам уже известно о вас?

«Один из нас? — стрелой пронеслись мысли у меня в голове. — Вероятно, он имеет в виду шарфюрера Хешке, плененного НКВД сразу после нашего приземления в Чечне».

Этот придурок не справился с парашютом и повис на скале; быстро снять его было невозможно, русские уже окружали нас. Командир десанта оберштурмфюрер Шмеккер приказал Гюнтеру прикончить Хешке, но тот нарочно промахнулся. Двоих парашютистов убили в перестрелке чекисты, остальные выскользнули из кольца, а Хеш попал в плен. Лучше бы мы его сразу пристрелили.

Благодаря болтливому краснобаю из гитлерюгенда наша миссия потерпела полный провал. Мы не смогли осуществить почти ни одной из запланированных диверсий, так как всюду натыкались на милицейские засады. Тут уж не до выполнения задания, лишь бы ноги унести! В конце июля застрелили специалиста-подрывника Ганса, в середине августа поймал свои свинцовые 9 граммов в сердце бывший белогвардеец Глуздов, затем курсант «Штранса» переводчик Ваха.

Шмек даже вслух сожалел, что группа лишилась самых идейных нацистов, а осталась наша четверка. Солдаты, конечно, хорошие, но… как он выражался, «не было в нас стальной национал-социалистической твердости духа».

Меня поразило, насколько много сведений смогли вытянуть из предателя Хешке в НКВД. Допрашивавший меня старший лейтенант Джапаридзе знал о нашей группе почти все! Он знал, что мы диверсанты из 804-го полка дивизии специального назначения «Бранденбург-800». Что наше подразделение называлось батальоном особого назначения «Бергман» и было сформировано в ноябре 1941 г. в Нойхаммере вторым отделом абвера. Чекист знал, что мы служили в Кавказско-магометанском легионе подразделения «Бергман» под командованием майора Риделя. В основном наша воинская часть состояла из выходцев с Кавказа: азербайджанцев, дагестанцев, чеченцев и ингушей. Их набирали из лагерей военнопленных, если они соглашались служить рейху. Курсанты-кавказцы принимали присягу фюреру, но у них были свои муллы. Обучали в «Бергмане» не только Диверсионной, но и пропагандистской работе, чтобы будущие диверсанты смогли умело разжечь националистические чувства своих соплеменников на Кавказе. Посланцы абвера должны были не столько сами воевать, сколько подстрекать других. Кавказцев обучали немножко немецкому языку, чтоб понимали команды. Обычно в Чечню забрасывалась группа, состоящая и из немцев, и из местных. Нашу группу забросили одной из первых.

Мы были сброшены, чтобы присоединиться к местным повстанцам в качестве немецких военных инструкторов. Мы должны были поддерживать регулярные контакты по рации с дислоцированной в г. Сталино абверкомандой-21 майора Арнольдта и наладить снабжение по воздуху повстанческих отрядов оружием, снаряжением и пропагандистскими материалами. Планировался ряд крупных совместных диверсий на нефтеперегонных заводах и железной дороге. То есть допрашивающий меня русский офицер НКВД знал почти все.

Он хотел выбить из меня только одно: где сейчас наш отряд.

Сначала он просто кричал, яростно дыша на меня перегаром, и размахивал пистолетом перед моим носом.

Я стиснул зубы и молчал.

Потом звонкая оплеуха обожгла мою щеку. Я закрылся руками, ожидая следующего удара, он резко оторвал мои руки от лица.

— Говори, тварь фашистская! Бандит недорезанный!

Я упорно твердил: «Ich bin kein Gangster, ich bin kein Faschist, ich bin ein deutscher Soldat!» (Я не бандит, я не фашист, я немецкий солдат!)

Вопросы и удары сыпались вперемешку. Размазывая по лицу кровь, я орал: «Не знаю!»

Объяснить почему?

Наивные романтические мечты о героических подвигах во имя рейха и железных крестах уже оставили меня. С недавнего времени я понял, что никого мы не освобождаем от большевистского ига. Мы делаем грязную работу вместе с грязными бандитами, а не борцами за веру.

Сам Шамиль и его головорезы вызывали у большинства наших солдат мало симпатии. У меня у самого кровь стыла в жилах от зверских расправ местных с ранеными красноармейцами. Честное слово, я хотел остановить джигита, вспарывавшего кинжалом живот молоденькому милиционеру, но наш командир оберштурмфюрер Шмеккер приказал не вмешиваться. Сам он кровью мараться не любит, зато с садистским удовольствием наблюдал за действиями этих восточных дикарей. Не меньшую неприязнь вызывал у меня и его подручный — гориллоподобный Хайнц. Меня чуть не стошнило, когда я увидел Хайнца, выдирающего клещами золотые коронки изо рта мертвой фельдшерицы.

Но мои остальные товарищи по оружию, наша знаменитая четверка — я и мои лучшие друзья: бывший студент Алекс, Кристиан со своею гитарой, мастер по альпинизму Гюнтер — конечно, тоже не безгрешные ангелочки. Все мы не раз нарушали христианскую заповедь «не убий». Но ведь это было в честном бою, и русские парни тоже палили в нас из автоматов. Тут уж кто первый успел…

Но если НКВД удастся захватить наших, то там вряд ли станут разбираться. Всех пленных расстреляют, а перед этим еще подвергнут мучительным пыткам! Но скоро немецкие войска возьмут Грозный, и все будут спасены…

Поэтому я молчу. Чекиста аж трясет от ярости в ответ на мое упрямство. Удары становятся все ожесточеннее. Неудивительно, что Хешке не выдержал подобного допроса. Но я не предатель! Ich bin ein deutscher Soldat!

Наконец русский офицер сам устал от многочасового допроса.

— Даю тебе срок до завтрашнего утра, — тяжело отдуваясь, сказал он. — Ежели, падла, не расколешься, то на рассвете пристрелю как собаку.

Меня заперли в каком-то вонючем хлеву, за перегородкой блеяли и толкались рогами в стенку бараны. Караулил меня незнакомый солдат с раскосыми глазами, а я наивно думал, что быть со мной опять прикажут Сереге. Теперь он вряд ли сможет помочь мне; скорее всего и не захочет.

Мой спаситель пришел ближе к полуночи. Покачал головой, увидев, как я сильно избит.

— Н-да, круто старлей с тобой обошелся. Злой он стал с перепоя, а пьет потому, что бандиты вырезали у него всю семью. Беременную жену и двоих маленьких детей.

«О боже! — подумал я. — Вот так сразу потерять всю семью! Какой ужас! Неудивительно, что у него столько ненависти. Столько зла накопилось за эту войну! Нам точно не стоит ждать пощады».

Сергей дал мне попить из медного кувшина и смазал мое разбитое лицо каким-то прохладным травяным отваром. Затем быстро провел руками по телу.

— Кости вроде целы, зубы на месте. У вас в гестапо сильнее бьют.

— В гестапо не был, а в НКВД мне не понравилось, — буркнул я.

— Сам виноват, — назидательно сказал он. — Зачем в несознанку пошел? Расскажи, все что знаешь, и тебя оставят в живых.

— А ты бы здорово болтал у нас в плену?

— Ну, ты это… вечно путаешь грешное с праведным. Советский боец не нарушит присяги! — презрительно процедил старшина.

— Так ведь и я давал присягу!

— Кому?! Своему бесноватому фюреру?! Вот и помрешь за него завтра геройской смертью!

Напрасно я пытался объяснить ему истинную причину моего молчания. Раздраженно швырнув мне узелок с принесенной едой, он хлопнул дверью.

Последними его словами были:

— Теперь уже и по тебе, дураку, тетя Клара будет рыдать!

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Да, я со злости сказал именно так! Но когда я представил себе эту картину: милая тетя Клара в домашнем передничке открывает дверь почтальону, а тот ей вручает похоронку. Или что там у них в Германии вручают? Как там они пишут в своих похоронках — «Геройски погиб за фюрера и рейх»?! Но все матери рыдают одинаково!

Тетя Клара! Такая красивая и добрая! Я помню, как вы перешивали моему братишке отцовские брюки и как угощали нас яблочным пирогом. Вы уже пережили смерть младшего брата. Только ради вас я не дам расстрелять этого недоделанного фашиста. Только потому, что он ваш ребенок… И еще ради своего братана Семки, убитого под Москвой.

Вот кто мне нужен — полковник Лагодинский! Лев Давидович! Он старший по званию и сможет отменить приказ. К тому же он хороший психолог, и, надеюсь, ему удастся переупрямить Пауля. Как назло, полковник уехал сегодня в другую роту. Придумав подходящую отговорку, взнуздываю коня и скачу в соседний аул, топот коня гулко разносится по ущелью. Только бы найти полковника, только бы убедить. И только бы не опоздать!

Оказывается, полковник Лагодинский даже не знает, что мы взяли пленного.

— Почему Джапаридзе не поставил меня в известность?! — разбушевался он. — Ты знаешь, кто твой пленник? Гроне — их радист! И он же — сын инженера Гроне. Ты понимаешь, что это значит? Нам в руки попала козырная карта. Хотя это только шестерка, но… Как можно разыграть эту карту! — хватает меня за рукав Лагодинский.

Все произошедшее далее и я, и Пауль приняли за чистую монету. Но теперь я начинаю потихоньку сомневаться: а не разыграл ли хитрый контрразведчик с нами тщательно срежиссированный душещипательный спектакль? Так сказать, «проверку на прочность». С него бы сталось, такой уж он был человек.

И вот мы с полковником скачем назад по крутой горной дороге, кони храпят, роняя пену из-под удил.

С поворота открывается скалистый утес, нависающий над излучиной Аргуна. На вершину поднимаются трое: первый слегка пошатывается, но старается ступать твердо, второй несет винтовку наперевес, на замыкающем ясно различима командирская портупея.

— Отставить! Старший лейтенант Джапаридзе, я приказываю вам отставить! — орет Лагодинский, пытаясь перекричать грохот реки.

По-моему, старлей нас прекрасно слышит и видит, но делает прямо обратное приказанному. Три фигурки на тропе ускоряют шаг и вскоре оказываются на вершине утеса, Пауля ставят на самом краю обрыва, конвоир поднимает винтовку, прицеливается… Пришпорив коня, я вылетаю прямо на него и ногайкой вышибаю оружие из рук. Гремит выстрел…

— Ты что, обалдел?! — с кулаками кидается на меня Джапаридзе. — Под трибунал захотел?!

— Нет, это вы под трибунал пойдете! — сквозь зубы цедит полковник. — За самовольный расстрел ценного «языка».

В это время «ценный язык» лежит на траве, обхватив голову руками.

— Посмотри, что с ним, — бросает мне Лев Давидович. Трогаю «расстрелянного» за плечо, и он вдруг начинает отчаянно рыдать. Прямо захлебывается от рыданий, аж трясется весь.

— Успокойся, успокойся, все уже позади, — шепчу я, поглаживая его по плечу. Как в детстве, когда он упал и до крови расшиб коленку.

Пауль потрясенно смотрит то на меня, то на полковника, по грязным щекам катятся крупные, как горошины, слезы.

Лагодинский усмехается: «Натерпелся…», — и протягивает флягу.

Пауль делает судорожный глоток и закашливается — во фляге не вода, а водка. Салага! Это он только корчит из себя крутого арийца, а на самом деле просто перепуганный и растерявшийся пацан.

Сажаю его сзади себя на лошадь, он крепко прижимается ко мне. Уже не плачет, но продолжает дрожать крупной дрожью, как захолодавший щенок. Или волчонок, оторванный от стаи. Часто охотникам удается воспитать из таких волчат верных охотничьих псов. Думаю, что это возможно и с человеком.

Рассказывает рядовой Гроне:

— К моему удивлению, полковник Лагодинский для начала предложил нам выпить и закусить. Шутит: «Война — войной, а обед по расписанию». Сели все вместе, невзирая на чины: полковник, старшина и рядовой. В вермахте так не положено, а тут Серега с ним запанибрата.

Серега мечет одну рюмку за другой, красный весь, вспотевший. Расписывает полковнику о жизни наших семей в Грозном с 1928 по 1936 год. Тот, слегка пригубливая из рюмки, внимательно слушает, изредка бросая взгляды в мою сторону, я тоже присматриваюсь к нему.

Лев Давидович уже немолодой человек и больше похож на школьного учителя, чем на офицера: у него интеллигентное лицо, высокий лоб с залысинами, старомодное пенсне на длинном горбатом носу; говорит вежливо, не повышая голоса, но очень аргументированно. Он даже чем-то отдаленно напоминает мне моего отца — то ли тем, что носит пенсне, то ли тихой рассудительной речью.

Я пока «не отошел от шока», старательно жую местные деликатесы, пить стараюсь поменьше. Надо держаться настороже.

Надо сказать, что мне ужасно стыдно за свою истерику на расстреле. Враги видели германского воина в слезах!

Вдруг полковник делает мне совершенно неожиданный комплимент — говорит, что я очень смело Держался на допросе у Джапаридзе.

— Любой немецкий солдат на моем месте держался бы так же, — заявляю я с набитым ртом. — Думаю, кое-кто еще бы и «Хайль Гитлер!» орал.

Тут вдруг они начинают хохотать, а Лагодинский сквозь смех говорит:

— Мне чаще на допросах приходилось слышать «Гитлер капут!».

Говорит, что обычно или сразу умоляют о пощаде, или раскисают после первого же удара.

Какой позор! Не может быть!

— Да вот, я пару месяцев назад допрашивал одного из вашей группы, некоего шарфюрера Хешке, — рассказывает Лагодинский.

— Ага, я лично на скалу залезал, снимал его, — говорит Серега. — Он чуть не обделался со страху, в ногах у меня валялся, сапоги лизал, просил не убивать. Его даже пальцем никто не тронул, а он все рассказал.

— Мы догадывались, откуда НКВД так много известно о разведгруппе! На допросе ваш Хешке такие сопли распустил, обещал сотрудничать с НКВД. Клялся, что его папа коммунист, — добавляет Лев Давидович.

— Нацист его папаша еще с 1933 года, а сам он… — выдаю его полную характеристику на русском матерном. — И эта мразь назвала меня тогда слюнтяем! — заканчиваю я гневно.

— И еще коммунистом, — полковник хитро прищуривает глаза. — Ты на него за это сильно обиделся?

— Это далеко не самое худшее оскорбление, — парирую я.

Потом полковник рассказал про нашего Шамиля. Оказывается, тот взял имя известного в XIX веке имама — святого человека. Настоящее его имя Абдулла, и он вовсе не бывший мулла, а вор и насильник. Говорит, что хадж в Мекку совершил, а сам в это время в тюрьме сидел.

— Наш Хайнц тоже из бывших уголовников, — вставляю я.

— Ну, вот видишь, сколько у них общего. Родные души! — иронизирует Серый.

— При Гинденбурге сидел за вооруженный грабеж, а при Гитлере за то же самое в России железный крест получил, — язвительно вторю я.

Оказывается, НКВД давно и небезуспешно охотится за бандой Абдуллы: их уже обложили, как волков, со всех сторон. Можно сказать, что последнее время абреков выручала только круговая порука, когда население чеченских аулов отказывалось сообщать о передвижениях бандитов властям, потому что в банде много их родственников. Но не все джигиты отпетые головорезы, многих Шамиль обманывает или загоняет в банду силой.

— Ну, ладно темные невежественные горцы. Они искренне думают, что ведут праведный джихад за свою веру и после смерти попадут к гуриям в рай, — говорит Лев Давидович. — Но ты-то умный парень из интеллигентной семьи. Ты за что сражаешься?

«Вот теперь уже не знаю, — не озвучиваю свои мысли я. — Получается, что мы уже сражаемся за свои собственные шкуры. Просто из страха поголовного возмездия».

— Абдулла гонит своих джигитов на убой, как стадо баранов. Ты ж не баран. Что ты делаешь в их стаде? Под нож ведь все вместе пойдете. Тебе оно надо?!

Точно — оно мне надо?! Будто мои мысли читает. Я как песчинка попал между страшными жерновами истории. С одной стороны, такие как оберштурмфюрер Шмеккер, Хайнц, Хешке и Абдулла, грязь, кровь и подлость. С другой — Сема, Серега, дядя Леша, тетя Тося, да все мои друзья и знакомые из солнечного грозненского детства! Но есть еще товарищи по другую сторону баррикад. Как же Алекс, Крис и Гюнтер? Я не могу отречься от них. Мы вместе прошли учебку в Лютцензее, вместе принимали присягу, делились последним кусочком хлеба на привале, прикрывали друг друга в бою.

А может, попробовать рассказать о них этому пожилому еврею с мудрыми глазами царя Соломона? Он должен понять! Ведь он сам сказал, что Сталин разделяет Гитлера и немецкий народ.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Вообще занимательно было послушать про этих трех персонажей. Обычно враги представляются какой-то безликой общей массой, как мишени в тире. Просто стреляй по ним и не вдавайся в подробности биографии. А тут… Пауль так эмоционально рассказывал обо всех своих камерадах, что я четко представил себе каждого из них и даже (черт побери!) проникся к ним какой-то долей симпатии.

Оказывается, Алекс — вообще не немец, а терский казак. Родился в станице Червленой в 1915 году, сын казачьего атамана. После Гражданской войны эмигрировали в Германию. Так что он по-настоящему Алешка Ростоцкий. И особняк у них был в Грозном, и дед где-то на грозненском кладбище похоронен. Сам Алексей всю жизнь мечтал вернуться на Родину, изучал в Берлинском университете русскую литературу.

Кристиан — немец только наполовину, его мать русская, а отец из обрусевших немцев. Родился в немецкой колонии Каны, это менее 200 километров отсюда, на Ставрополье, сейчас эта местность временно оккупирована врагом. Учился в Грозненском нефтяном техникуме. Еще молодой пацан, веселый, бесшабашный. Хорошо поет и играет на гитаре, сам сочиняет стихи и песни.

Вот Гюнтер действительно стопроцентный немец, но к нацистам относится более чем прохладно. Самый старший из троих по званию и по возрасту, ему почти тридцать. Достаточно взрослый и разумный человек, со своими принципами и понятиями о чести. Заядлый альпинист, с рюкзаком за плечами исходил весь Кавказ, поднимался на Эльбрус и Казбек, мечтал штурмовать Эверест. Увлекается фотоделом, именно его горные пейзажи я видел среди фотографий Пауля.

В общем, у всех есть какие-то российские корни, и все хорошо говорят по-русски. Неудивительно — их специально так в разведшколе подбирали, со знанием местности, языка и обычаев.

Оказывается, все четверо разочарованы в своей миссии, недовольны излишней жестокостью своего командира и его подручного.

Вообще хитрюга Лагодинский так здорово разговорил Пауля, что тот уже буквально жалуется нам на своего оберштурмфюрера, как школьник на несправедливого учителя.

Пылко, с обидой рассказывает, что Шмеккер был очень заносчив и высокомерен, сильно доставал их мелочными придирками и муштрой, часто унижал. Нередко в глаза называл Алекса русским тупицей, а Кристиана недоделанной грязнокровкой. Он откровенно не любил эту четверку, и они платили ему той же монетой. С эсэсовцем Хайнцем ребята тоже сильно не ладили, пару раз Гюнтер даже дрался с ним.

Шамиля и его абреков все четверо презирают, уверены, что НКВД вскоре накроет банду. Те, что постарше и поумнее, даже сомневаются в победе германского оружия и исходе войны в целом.

Надо заметить, что Пауль рассказал нам еще об одном эпизоде, после которого трещина в отношениях эсэсовцев и их четверки переросла в глубокую пропасть. Это случилось за пару дней до его пленения, после боя около села Шатили. Именно в тот момент рассказа полковнику пришла в голову мысль изменить свои планы в отношении его друзей. Первоначально Лев Давидович хотел просто убедить немцев, что в советском плену им ничего не грозит, и уговорить сдаться.

Рассказывает рядовой Гроне:

— После боя опьяневшие от пролитой крови абреки жестоко добивали раненых красноармейцев. Ну вы же знаете, ЧТО они сделали в Шатили! Нервы Кристиана не выдержали ужаса, творящегося на наших глазах, а тут еще оберштурмфюрер приказал нам «помочь» бандитам.

— Ах, вот как? И…

— У рядового Димпера случилась истерика. Шмеккер успокаивал его.

— Как успокаивал?

— А так. Дал пару раз по морде и сказал: «Du bist ein deutscher Soldat, du bist kein kleines Mädchen! (Ты немецкий солдат, а не сопливая девчонка!)

— Ценный педагогический прием!

Гюнтер схватил его за руку и заявил: «Вы не смеете бить Криса именно потому, что он немецкий солдат. И не смеете отдавать нам подобные преступные приказы. Мы посланы сюда не заниматься разбоем, а честно воевать. И вы никогда больше не поднимете руку ни на одного из моих друзей!»

— Да я просто расстреляю всю вашу четверку за коммунистическую пропаганду! — завелся эсэсман.

— Валяйте, расстреливайте! А мосты ваши неграмотные абреки сами взрывать будут?! За рацию Абдулла сядет?! Как вы с ними вообще без переводчиков разговаривать будете?!

— Однако! Бунт на корабле, — покачал головой полковник. — Вас спасло только то, что вы пока необходимы оберштурмфюреру. Но я думаю, он мстительный человек и выполнит свою угрозу, как только вы вернетесь в центр. Трибунал вам обеспечен. Если я правильно понял, эсэсовцев осталось всего двое, вас четверо. Почему вы позволяете им издеваться над собой?!

— Да мы с эсэсманами тогда чуть не перестреляли друг друга! Если бы можно было, мы оторвались бы от банды и до конца войны укрывались бы в горах, никого не трогая. Тем более что Алекс и Крис практически местные, а Гюнтер в горах как дома. Но это считается дезертирством, за это гестапо обрушит репрессии на наши семьи в Германии.

— А чем бы питались? Грабили местное население? — усмехается Лев Давидович.

— Зря вы так о нас думаете. Мы солдаты, а не разбойники. Охотились бы, рыбу ловили, в горах грибов-орехов-ягод полно.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— То есть они все продумали. Пауль говорил об этом с такой обескураживающей детской наивностью! Прямо книжка про Тома Сойера, сбежавшего из дома — охотиться, рыбу ловить. Залечь на дно, а где-то в верхних слоях океана пусть бушует шторм войны.

— То есть вам мешают наслаждаться горным отдыхом только оберштурмфюрер и Шамиль? — иронизирует майор. — Ну, так это поправимо! Вы помогаете нам поймать эсэсовцев и бандитов, а потом хоть охотьтесь, хоть грибы собирайте. Совершенно спокойно, ведь никто не сможет сообщить в абвер о вашем дезертирстве.

Мой бедный немецкий друг в полной прострации.

Это что — шутка?!

Вовсе нет. Если он уговорит своих друзей и они сдадут банду, советское командование гарантирует им жизнь и свободу.

— А наши семьи?

— Но откуда гестапо узнает правду?!

Рассказывает рядовой Гроне:

— Благодарю тебя, Господи! Это шанс, на который я даже не смел надеяться. Шанс выпутаться из этой кровавой передряги. Причем шанс выпутаться, не роняя своей воинской чести, не предавая Фатерланд. Шмеккер и Шамиль — кровавые маньяки, они по всем божеским и человеческим законам уже трижды заслужили смерть! А бандиты — вообще унтерменши, о них даже думать не стоит. Их цементирует железная воля предводителя, не станет его — полбанды сразу же разбежится по родным аулам, остальных легко переловят.

Ночью нам инсценируют побег. Мое разбитое лицо и окровавленная немецкая форма выглядят предельно живописно и всем своим видом подтверждают историю о пытках в НКВД. Легенда для оберштурмфюрера такова: русские заподозрили Нестеренко в сотрудничестве с абвером из-за старого знакомства со мной. Спасая нас обоих от расстрела, Серега бежит вместе со мной. Старшина должен убедить Шмека, что настроен антисоветски и готов сражаться за Великую Германию.

Сомневаюсь, что это очень правдоподобно, но без няньки меня не отпускают. Не доверяют.

ЧАСТЬ 2

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Задыхаясь от быстрого бега, ломимся через густые заросли боярышника, мокрые колючие ветви хлещут по лицу, сзади постепенно смолкают выстрелы ложной погони — как будто не догнали.

Когда останавливаемся отдышаться, Пауль оборачивается ко мне и просит: «Пожалуйста, не говори никому, что я на расстреле плакал».

— Да что ты! Я, наоборот, скажу, что ты, рванув на груди рубаху, кричал «Хайль Гитлер!».

— Не вздумай!

— Почему?

— Камерады примут меня за идиота.

Поднимаемся все выше в горы и к середине следующего дня доходим до сакли старого чабана. Навстречу выбегает пара здоровенных пастушьих овчарок, но, признав Пауля, начинают дружелюбно махать пушистыми хвостами: видимо, здесь он частый гость.

Седобородый аксакал гостеприимно поит нас чаем с чуреком, его внук-подросток тем временем режет барашка для шашлыка. Конечно, я и раньше знал о лояльном отношении местных к фашистам, но такая идиллия меня коробит.

— У деда сын в банде, — рассказывает мой друг.

Не успело подрумяниться мясо на угольях, как на огонек пришли еще двое.

Судя по описанию, Гюнтер и Крис. Радостно обнимаются с Паулем, хлопают по плечу. Заботливо переодевают его в запасную фуфайку из рюкзака.

Тот рассказывает о своих приключениях в плену у большевиков, но хотя говорит по-немецки, по тону чувствую: приукрашивает и привирает. Он и в детстве умел вдохновенно приврать — этакий юный барон Мюнхгаузен.

Затем из кустов выныривает Алекс — Алешка. Узнав, что я из Грозного, подает мне руку и говорит: «Здорово! Теперь у нас еще хоть один казак в отряде будет. А то я один среди фрицев».

— А как же Кристиан, он же вроде наполовину русский?

— Крис не еврей, чтобы определять нацию по матери, считает себя немцем. Я тоже не русский, а казак. Все мои предки по отцовской линии — терские казаки, мой прадед с генералом Ермоловым Кавказ усмирял, — уточняет свою биографию герр Ростоцкий.

— Дед усмирял, а ты баламутишь, — шучу я.

— Германия баламутит национальные чувства нохчей, чтобы те помогли немцам таскать каштаны из огня, — цинично ухмыляется Алекс. — Только вряд ли Гитлер после победы на Кавказе позволит им создать свое государство.

— Не для того мы кровь здесь проливаем, — вторит ему Димпер. — Кавказ будет наш. Мы тут уже двести лет живем, со времен Екатерины.

Пауль кидает кости одной из чабанских собак, оставшейся с нами. Это совсем молодой пес, любимчик всей четверки. Внезапно что-то почуяв, он начал беспокойно лаять в наступающий полумрак.

— Что это? — насторожился Крис.

— Успокойтесь, камерады, — усмехнулся Гюнтер. — Это просто шакалы. Они нам не опасны.

Алексей разливает по стаканам слабенький немецкий шнапс.

— Ну, за знакомство!

Сидим у костра, едим шашлык, дружески болтаем, периодически поднимая тосты.

Ловлю себя на мысли, что с трудом воспринимаю их как фашистских солдат: в пляшущем свете костра они выглядят как туристы на привале. Сходство усиливает гитара Криса и то, что они одеты не в привычную полевую форму вермахта и короткие сапоги, а в какие-то брезентовые ветровки и горные ботинки со шнуровкой.

Вот только пьют они не по-нашему, уж больно маленькими дозами.

— Давай, Серега, тяпнем по-нашему, по-русски! — вдруг предлагает мне Ростоцкий. Наливаем граненые стаканы до краев и пьем залпом, без закуски.

— О! — восхищенно тянут трое немцев и качают головами.

Потом пью с каждым на брудершафт.

После выпивки затягиваем песни: Крис аккомпанирует на гитаре, у него и у Пауля приятные мелодичные голоса. А вот Ростоцкому медведь не просто наступил на ухо, а даже изрядно там потоптался. Ревет как пьяный извозчик.

Позже Пауль осторожно выкладывает своим предложение Лагодинского: те потрясены, но быстро соглашаются. Еще о чем-то шушукаются и укладываются спать.

Мне не спится. Если бы еще пару дней назад кто-нибудь бы сказал, что я проведу ночь высоко в горах один с четырьмя пьяными фрицами, — я б его обсмеял. Вон они храпят, развалившись возле догорающего костра, рядом лежат заряженные черные «шмайсеры». Немецкие десантники, которых мы два месяца ловили. Обалдеть!

— Ахтунг, ауфштеен! — будит нас на рассвете сдавленный голос Гюнтера. Примерно таким тоном кричат «Атас!» мальчишки при появлении милиции. Вскакиваем, стукаясь лбами.

К нам приближаются две темные фигуры, у одного на плечах тускло поблескивают серебристые погоны, в петлицах руны «СС». Догадываюсь, что это оберштурмфюрер Шмеккер. Рядом с ним тяжело шагает гориллоподобный детина с туго набитым рюкзаком за спиной, это верный подручный Хайнц.

Фрицы вытягиваются в струнку, слегка разведя локти, и щелкают каблуками. У меня так не получается да и не очень стараюсь, я ж не дрессированный медведь!

— Кто это? — эсэсовец подозрительно буравит меня ледяными глазами-иголочками.

— Это русский перебежчик, оберштурмфюрер, — докладывает Пауль и излагает нашу легенду.

— Ненавижу комиссаров и советскую власть. Я с детства восхищаюсь всем немецким. Вы великая нация, и я мечтаю служить фюреру, как мой лучший друг рядовой Гроне, — вдохновенно вру я.

Не прокатило! Может быть, он и большая сволочь, но не дурак. Быстро наводит на меня свой пистолет.

— Вы идиоты! Большевистский шпион втерся к вам в доверие и проник в наш отряд, а вы напились как свиньи…

Все-таки у немецких десантников отличная реакция. Два выстрела сливаются в один: вытаращив глаза, падает прошитый автоматной очередью Шмек, рядом грузно оседает Хайнц.

Пауль и Гюнтер опускают дымящиеся стволы «шмайсеров».

— Спасибо! — выдыхаю я.

— Не за что, — спокойно отвечает Гюнтер. — Мне было самому приятно прикончить эту тварь.

Он достает фотоаппарат и начинает деловито снимать трупы в разных ракурсах.

Я немного шокирован: «Это еще зачем?»

— Нам же надо отчитаться перед вашим командованием. Или НКВД предпочитает, чтобы мы принесли в мешке их отрубленные головы?! Джигиты отчитывались перед Абдуллой именно так.

Ничего себе черный юмор! Но отвечаю ему в тон:

— НКВД предпочитает свежие скальпы.

— О’кей, шериф! Завтра скальп Абдуллы будет висеть в вашем вигваме! — шутит в тему неунывающий Пауль.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Да уж! Изо всех сил стараюсь вести себя как ни в чем не бывало, пытаюсь шутить, а у самого такое смятение на душе! Смотрю на Криса, у него тоже глаза ошалелые какие-то, и уголок рта нервно дергается. И сам я намертво вцепился в автомат, чтобы руки не дрожали, упорно отвожу взгляд от мертвецов. Конечно, оба покойничка при жизни были большие сволочи. Но когда я договаривался с Лагодинским, то не думал, что придется самому их вот так в упор застрелить. Просто Шмек как-то резко наставил пистолет на Серегу, и я знал, что он вот-вот убьет моего друга, который только что меня от расстрела спас. Вроде все правильно, я просто долг чести вернул. Но все равно тоскливо. Рубикон перейден.

— Чего вы с Крисом такие грустные, словно на похоронах?! — хлопает меня по плечу Сергей. — Выше голову! Вы все сделали отлично! Или, может, вас совесть замучила? Так ведь ваш Гитлер сказал, что освобождает арийцев от химеры, именуемой совестью. Как я понимаю, немецкий солдат должен убивать не моргнув глазом.

— Серый, ты издеваешься? — спрашиваю я.

— Отнюдь! Ни за что не поверю, что ты сейчас первый раз в жизни застрелил человека. Отчего же такие душевные муки на лице? О, конечно, большая разница: те, убитые тобою раньше, не были арийцами! Они принадлежали к низшей расе…

— Старшина, чего вы от нас хотите? — вмешался Гюнтер. — Чтобы мы мгновенно превратились в коммунистов?

— Да мы были уверены, что в 1941 году германские рабочие поднимут восстание против Гитлера и не станут воевать против своих классовых братьев.

— Ну, извините! Все намного сложней. И вообще лучше все вместе помогите оттащить трупы. И будем думать, что делать дальше.

Приступаем к планированию операции под кодовым названием «Скальп Абдуллы».

Младшим членам отряда дико нравится индейский антураж. Думаю, такие же парни, как они, изобрели потом гэдээровский вестерн. Пауль втыкает в свои волосы орлиное перо и вещает: «Отважные Сыновья Волка вырыли священный томагавк войны. Трепещите, грязные гуроны!» Крис, хлопая ладошкой по рту, издает боевой клич команчей.

— Дети, сущие дети! — вздыхает Гюнтер. — Они и в войну сначала играли, как в индейцев.

Странно, почему не возвращаются старик с внуком. На ночь они загоняли своих баранов в большую пещеру, чтобы тех не тронули волки. Пещера находится примерно в километре отсюда. Слава богу, что они не видели произошедшего, а трупы Гюнтер успел скинуть со скалы.

Мальчишка пригнал овец на пастбище один, утверждает, что дед должен был прийти к нам еще на рассвете, проводив эсэсманов. Удивительно, но мы его не видели.

Ростоцкий на ломаном чеченском языке объясняет мальчишке, что надо отвезти письмо Шамилю. Тот послушно вскакивает на лошадь и, пришпорив ее грязными пятками, скачет выполнять поручение.

Надо как-то заманить в ловушку главаря банды и его ближайших помощников. От имени Шмеккера бандитов приглашают срочно приехать к старому аулу якобы для совещания.

Собака опять ведет себя как-то беспокойно, что-то нашла в кустах. Иду за ней, она упорно пытается Раскопать нечто, полузарытое под ворохом веток. О боже! Перед моим взором предстает восковое лицо старого чабана, залитое кровью; папаха валяется Рядом, на выбритом до синевы темени чернеет глубокая рана.

Понимаю, что бандит отстал от эсэсманов только в последний момент, когда те подходили к догорающему костру. Мы его в полумраке не разглядели, но он наверняка все видел. Кто ж его так? Гюнтеру пришлось убрать нежелательного свидетеля? Но когда он успел?!

Шагаем по левому берегу бурной горной речушки. Каньон постепенно суживается, затем вновь расширяется, открывая взору небольшую поляну, на которой живописными руинами лепятся развалины средневекового чеченского аула. Это несколько сторожевых башен, сложенных из дикого камня и поросших мхом, в стенах оставлены узкие бойницы.

Залезаем в самую высокую из башен на второй этаж, ребята деловито размещают в бойницах два ручных пулемета МГ-34, готовят к бою немецкие ручные гранаты с длинными деревянными ручками. Мне взамен моей мосинской винтовки дали автомат Хайнца; обезоруженный в плену Пауль взял автомат Шмеккера.

— Как ты думаешь, сколько будет гостей? — небрежно интересуюсь я.

— Человек пять командиров и несколько охранников. Обычно они так ездят, — отвечает Ростоцкий. — Не бойся, управимся. Как говорится, «с нами Аллах и два пулемета».

— А по-нашему это звучит «Готт мит унс унд цвай «МГ-34», — это снова Пауль со своими шуточками.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Чуть позже назначенного часа на тропе появляется десяток всадников. В центре группы на черном жеребце восседает сам Шамиль. Это жилистый мужчина средних лет с жестоким и неприятным лицом. На голове белая чалма — знак паломничества в Мекку, сзади черными, как у демона, крыльями развевается по ветру темная бурка. Рядом скачут джигиты, все в лохматых папахах, с ног до головы обвешаны оружием немецкого производства. Наш фельдфебель, как старший по званию, «командует парадом»:

— Подпускаем поближе. Вы вдвоем стреляете именно по главарю, чтоб наверняка. Мы с пулеметов косим остальных.

Устроившись поудобнее перед узкой бойницей, навожу оружие на цель. Во время учебы в элитной нацистской школе я стабильно занимал призовые места на стрелковых соревнованиях. Вот и научили на свою голову! Ненадолго задерживаю дыхание и плавно жму на курок. В плечо мне бьет резкой отдачей, а на белоснежной чалме Абдуллы алой розой расцветает кровавое пятно — пуля угодила точно в середину лба.

— Фойер! Огонь!

Лай пулеметов вмешивается в цокот копыт, диковинными кустами вырастают взрывы гранат; лошади встают на дыбы, мечутся, сбрасывая и давя всадников.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Ура! — победно орем мы с Ростоцким (и Крис, кажется, тоже!).

— Hur-ra-a! — вторят нам Гюнтер с Паулем.

Но на месте убитых тут же появляются новые, в еще большем количестве, похоже, Шамиль зачем-то привел на встречу всю свою банду, а это около пятидесяти человек.

Обозленные смертью командиров, они кидаются на нас, как стая бешеных собак, пулеметные очереди косят их, но силы явно не равны: их просто намного больше, и запас патронов у нас ограничен.

«Приз достается поймавшему медведя, а не пойманному медведем», — всплывает в голове дурацкая Фраза. Но не озвучиваю ее, действительные и страдательные причастия русского языка — слишком сложная грамматика для немцев. Не поймут.

Зато прекрасно понимают, что это, возможно, их последний бой, но никто не трусит, продолжают вести огонь из всех стволов.

Гортанные выкрики на чеченском и гиканье многократным эхом отражаются от стен ущелья. Вокруг башни, как рой жалящих ос, кругами носятся конные бандиты, стреляют на скаку.

Вот охнул и схватился за грудь Крис, рикошетом ранен в ногу Гюнтер. Патроны на исходе. Переглядываемся, мысленно прощаемся.

— «Ich hat es erwischt» (меня задело), — говорит своим фельдфебель.

Хриплым, яростным голосом сын белого офицера Ростоцкий запевает «Варяг»:

Наверх вы, товарищи, с Богом, «ура!»

Последний парад наступает!

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!

Сначала к нему густым басом присоединяюсь я, затем в наш хор вливается звенящий тенор Криса (он помнит слова, ведь он вырос в СССР). С песней и помирать легче!

Этот хор звучит настолько жутко и зловеще, что недоумевающие бандиты на некоторое время прекращают пальбу.

Внезапно вершины окрестных скал оживают хлопками выстрелов: узнаю знакомый стрекот старого доброго «максима», частую дробь родных трехлинеек.

— Никогда не думал, что испытаю такой бешеный прилив счастья от появления отряда НКВД! — признается потом Пауль.

Нам навстречу из-за скалы выходит улыбающийся Лев Давидович.

— Молодцы! Герои! Покрошили их как капусту!

Еще не остывшая от горячки боя немецкая десантура настороженно здоровается. Русский полковник щедро сыплет комплименты их боевой выучке и тактической изобретательности. Похвалы приятны, но заметно, что больше бы устроила простая фраза: «Всем спасибо, все свободны».

— Ну, все, мы можем уходить? — первым не выдерживает Гюнтер. — Вы давали слово офицера, обещали нам свободу.

Он с опаской оглядывает плотное кольцо оцепивших остатки банды красноармейцев.

— Конечно. А пока я приглашаю вас вместе отметить удачное окончание операции. Вы не пленники — вы мои гости на этот вечер. К тому же раненым необходима медицинская помощь.

Гюнтер дергается, но Пауль что-то быстро шепчет ему на ухо по-немецки.

Сформировав из бандитов небольшую колонну пленных, красноармейцы гонят их по дороге, я с фрицами еду в кузове грузовика.

Постепенно их настороженность спадает, разряжаясь каким-то нервным весельем: возможно, этому способствует фляга с русской водкой, презентованная нам полковником. Фляга идет по кругу, и вот мы уже с хохотом вспоминаем подробности прошедшего боя. Слава богу, двое наших товарищей ранены не тяжело.

«Ничего себе я выразился о них — «товарищи», — запоздало соображаю я.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Сидим в качестве гостей Льва Давидовича во дворе под виноградной беседкой. Сочные янтарные грозди светятся прозрачным светом в лучах мягкого осеннего солнца. Мирно жужжат пчелы, садясь на сладкие ягоды, на земляном полу трепещут тени от резных виноградных листьев. Демонстрируя знаменитое кавказское гостеприимство, стол ломится от богатой выпивки и закуски.

Вскоре к нашей компании присоединяются еще двое. Один в гражданском, но с военной выправкой. Второй, несмотря на теплую погоду, носит каракулевую папаху. Здороваются с нами за руку, представляются: «Владимир Петров, Асланбек Чермоев». Петров с улыбкой рассказывает, какое впечатление произвел них наш сводный мужской хор, поющий «Варяг» на руинах чеченской башни. Еще бы — театр абсурда, трио: белогвардеец, энкавэдэшник и фашист, горланящие под горскими пулями русский военный марш.

«Выпьем за смелых парней, кто бы они ни были!» — именно так сформулировал свой тост один из наших новых знакомых.

Сидим дальше. Хорошо сидим!

Пока все больше походит не на допрос, а на дружескую беседу. Часто переходим на немецкий язык, который Владимир знает в совершенстве. Так же хорошо знает немецкую классическую музыку и поэзию.

Задают нам общие вопросы о родителях, о друзьях, о нашей жизни в Германии. Расспрашивают, кто из нас как попал в отряд «Бергман». Особого секрета тут нет: я пришел в поисках кавказских приключений, Ростоцкий стремился на Родину, Гюнтер не смог уклониться от призыва. История Кристиана Димпера чуть длиннее: он был гражданином СССР, но в первые же дни войны попал в окружение и был взят в плен как боец Красной Армии. Узнав, что он фольксдойч, немецкие офицеры стали вербовать его в вермахт, а потом как нефтяник и бывший грозненец он привлек внимание абвера.

Просят и нас произнести какой-нибудь тост. Слово берет Гюнтер, он среди нас самый старший по званию — фельдфебель.

— Выпьем за то, чтобы скорее кончилась эта ужасная война!

— Чьей победой? — обостряет ситуацию Асланбек.

Вновь появляется исчезнувшая было напряженность.

Нам стало еще больше не по себе, после странного тоста, произнесенного Львом Давидовичем: «Старшина Нестеренко спас друга от расстрела, так как не хотел причинить горе его матери. Выпьем за то, чтобы вашим матерям не пришлось плакать!»

Гюнтер попросил объясниться.

— Для своих родных в Германии вы умрете. Командование сообщит, что вы все убиты, ведь по рации перестали поступать донесения из отряда. Абвер пришлет сюда другой десант, их очень заинтересуют причины вашей гибели, и может всплыть правда. Тогда гестапо займется вашими семьями.

Но если рация не замолкнет, если вы не сообщите ни о смерти Шмеккера, ни об уничтожении банды… Ваше начальство будет регулярно получать от вас жизнерадостные донесения об успехах, а ваши родные — причитающиеся вам деньги и радоваться, что вы живы и здоровы.

— Но вы же обещали нам свободу…

— Не перебивать старшего по званию! Вы могли бы жить в горах свободно, как я и обещал. Однако лето кончается, а выжить там зимой непросто. Вас ждут жуткие морозы и снежные ураганы. Надеяться на хорошую охоту смешно — напуганная войной дичь ушла за перевалы. Вас ждет смерть от голода и холода. Но если абвер будет уверен, что вы работаете, вам регулярно будут сбрасывать помощь с самолетов.

— Вы опять стремитесь обмануть нас. Но я не так глуп, как эти наивные мальчики. Думаете, я не знал, что ваши из НКВД, отпустив Пауля, шли за ним по пятам? Я понял это еще у чабанского костра, собака учуяла чужаков! Именно поэтому я позволил мальчишкам напиться в ту ночь. Я знал, что, пока мы вам нужны, ваши солдаты нас не тронут.

— А как вам такой вариант — мы вас не обманывали, а страховали! Например, убрали нежелательного свидетеля чабана. И согласитесь, эта подстраховка здорово помогла, когда бандиты чуть не убили вас.

Так вот, оказывается, как действовал полковник. Беспроигрышная лотерея для него: я вывожу НКВД на парашютистов, а далее либо мы выполняем свою часть соглашения, либо нас расстреливают на поляне как кроликов. Слушайте, получается, что он Серегу тоже подставил?! Не доверял, думал, он в самом деле завербован?! Или Серый знал о «подстраховке»?! Черт их поймет. У меня полное впечатление, будто я сел играть в карты с профессиональными шулерами.

А Лагодинский упорно гнет свою линию: «И я лично в дальнейшем не оставлю вас своими заботами. Красноармейский паек, теплые вещи и безопасность гарантирую».

— Как вы добры! — перебил его Гюнтер. — Но если вы пришли к башням за нами по пятам, то почему сами сразу не перестреляли банду?

— Вашу песню хотели дослушать, — пытается скрыть истину за шуткой Лагодинский. — Уж больно душевно вы пели!

Но упрямый фельдфебель не сдается:

— А можно поподробнее о жизнерадостных донесениях?! Я полагаю, вы имеете в виду дезинформацию? Я не стану сотрудничать с врагом!

И он призывно оглядел остальных. Ростоцкий задумчиво курил, Крис растерянно водил глазами. Конечно, в словах русского полковника есть доля истины, но передавать дезу — это уже слишком!

— А вы уже начали сотрудничать с нами! — заявил тип в папахе. — Вы сыграли решающую роль в операции «Капкан». Если мы вас отпустим в горы, а хоть кто-то из чеченцев узнает о том, кто на самом деле покрошил банду Абдуллы, пожелания кавказского долголетия в ваш адрес будут выглядеть очень смешно! Вы знаете, что такое кавказская кровная месть?

— И вы собираетесь шантажировать, вы нарочно повязали нас кровью! — горько воскликнул Крис.

— Кажется, я не давал повода считать нас подлецами, — веско сказал Лев Давидович.

— Оставьте, на войне все средства хороши, — буркнул Гюнтер.

— Мы вас, наоборот, жалеем, идем навстречу. Рядовой Димпер бывший красноармеец и может быть расстрелян как перебежчик, а Ростоцкий сын врага народа и предатель, — начал давить Владимир.

— А мы с рядовым Гроне фашисты и диверсанты! Давайте, расстреливайте! — взбеленился наш фельдфебель и грохнул свой стакан на стол. — Не буду я с вами пить!

В общем, разговора не получилось. Начали за здравие, а кончили за упокой, как говаривала тетя Тося.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Пленных увели, и мы остались за столом вчетвером: полковник, майор Петров, капитан Чермоев и я, как курирующий немецкую группу.

— Получи, фашист, гранату! — грохнул кулаком по столу Петров. — Не вышла у тебя перевербовочка, Давидыч.

— Еще не вечер, — спокойно ответил Лагодинский. — Они у меня еще будут по струночке ходить. К тому же никакие они не фашисты. Обычные задуренные Гитлером немецкие мальчишки.

— Ага! Особенно этот здоровенный фельдфебель! Его сразу надо было от остальных изолировать. Расстрелять для острастки! Тогда сопляки сразу сломаются. А еще думаю, надо отыскать семейку Димперов в Караганде, посмотреть, что там за фашистские прихвостни.

— Не горячитесь, товарищ Чермоев! Вон Джапаридзе попробовал бить пленного, а Гроне чуть не начал на допросе нацистские лозунги орать. Зато со мной беседовал, как с родным папашей. Заметь, я своего добился, банда разгромлена!

Кстати, Аслан, спецоперация НКВД не место для сведения личных счетов. Я понимаю, что чабан Бельтоев был твоим кровником, так как его сын убил твоего брата. Сегодня ты попал в тему, но не злоупотребляй. А семейку Димперов найди мне на всякий случай, и по Ростоцким сведения уточни.

Откозыряв, Петров с Чермоевым удалились. А меня полковник попросил остаться.

— Ваше мнение, товарищ Нестеренко?

— Насчет Гюнтера не уверен. А Ростоцкий любит Россию. И Крис больше наш, и Пауля можно перевоспитать. Тем более с вашим-то педагогическим талантом.

— То есть ты веришь в лучшее в людях? — в голосе Льва Давидовича мне чудится скрытая ирония.

— А без такой веры сложно жить, — улыбнулся я.

Рассказывает рядовой Гроне:

— После допроса нас с камерадами разделили. Меня поселили в одной комнате с Серегой, на третьем этаже какой-то старой тюрьмы. Я так решил, увидев железные решетки на небольших окошках-бойницах. Сел на узкую койку, смотрю через квадраты решетки на вершины гор, где еще недавно гулял свободным, и на парящего в закатном небе орла.

— Сижу за решеткой в темнице сырой… — насмешливо декламирует пушкинского «Узника» Нестеренко.

Еще и издевается, вероломный! Прошу: «Замолчи! И так настроение паршивое! Halt die Fresse!»

Сам попался в ловушку как Grünschnabel (неопытный новичок), да еще и товарищей за собой потянул. Wo sind meine Kumpeies? (где мои друзья?). Was haben die Russen mit ihnen gemacht? (что русские сделали с ними?).

Особенно тревожусь за Гюнтера. Как поступят с ним русские после такого резкого отказа от сотрудничества?! Вполне могут выполнить свою угрозу и расстрелять!

Да, мы для русского полковника не более чем козырные карты: «шестерка», «девятка», «валет». А я тогда раскис, доверился ему. И Димпер тоже. Кто его за язык тянул рассказывать, что он был красноармейцем и попал в плен? Думал, русские расчувствуются, своим посчитают? А коварные комиссары напоили нас, притупили бдительность. Прямо какое-то Weiche Birne (вата в голове, размягчение мозгов) с нами случилось от их крепкой русской водки.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— По приказу Лагодинского немцев держат в отдельных помещениях, чтобы исключить их общение и влияние друг на друга.

Полковник поручил мне почаще вести беседы с Паулем, постепенно перетягивая его на нашу сторону. Что можно рассказать о наших разговорах: пока беседуем на общие темы, мой немецкий друг общайся с нами, как абсолютно нормальный парень, он весел, мил и остроумен. Но все наши политбеседы переходят в бурные споры, на любое мое слово он находит десять своих; вообще поведение Пауля уже начинает меня бесить. Я даже не предполагал, насколько этот парень оказался заражен нацистской идеологией. А ведь когда я только что его в плен взял и мы сидели у родника, врал мне, что не фашист!

Но как оказалось, в гитлерюгенде ему основательно запудрили мозги. Вот, например, попытался было я с ним побеседовать после допроса у Чермоева. Смотрю, он пришел с допроса такой растерянный, сел на койку, сжался весь, грустный-прегрустный, и глаза как у побитой собаки.

Мне его по-настоящему жаль стало, попытался его успокоить: «Радоваться надо, что в плен попал, война для тебя кончилась».

А он вдруг так резко вскинулся и со злостью в голосе говорит: «А ты бы радовался, попав в плен?! Тем более если бы тебя так обманули?! Что бы вы с нами ни делали, вам не удастся превратить нас во врагов собственного народа!»

Потом я думал, что упрямство остальных ребят было обусловлено влиянием Гюнтера, который казался мне воплощением настоящего фашистского вояки. Он и выглядел почти так, как их наши на плакатах рисуют: высоченный нордический блондин с угловатыми чертами лица и холодными стальными глазами. Шрам через всю левую половину лица только добавлял ощущение жестокости всего его внешнего облика. Гюнтер первые дни вообще отказывался общаться с нами, только презрительно вскидывал на допрашивающих свой тяжелый, как тонна свинца, взгляд.

— При чем тут Гюнтер! — отмахнулся Пауль. — У меня своя голова на плечах есть! Серега, я не виноват, что моя страна воюет с твоей. Может быть, я в Душе не одобряю некоторые действия нашего командования. Но родину, как и родителей, не выбирают. Меня призвали в армию, и я должен был выполнять свой воинский долг, я солдат, я давал присягу. Сергей, постарайся понять наконец, я не фашист, но я немец. Я не могу стать предателем, не могу вредить своей Родине.

А я русский! И меня беспокоит судьба моего родного края — сегодня на рассвете танковые соединения фон Клейста форсировали реку Терек в районе Моздока и развернулись для атаки на склон Терского хребта. До этого они почти целый месяц пытались перейти в наступление то у станицы Луговской, то у Мундар-Юрта; их передовые полки, как кровожадные волки, рыскали по левому берегу буйного Терека, пытаясь перебраться на южный. Истекая кровью в неравном бою, наши из последних сил сдерживали наступление фашистов. Бронированный кулак немцев был усилен дивизией СС «Викинг» и полком «Бранденбург». Прикрываясь густым туманом, противник загрузил заранее сцепленные понтоны танками и пехотой и развернул их по течению реки во время артподготовки. Буквально за десять минут снаряды гитлеровцев в щепки разнесли рощу, укрывавшую наши позиции. Затем вражеские автоматчики, словно клыки хищного зверя, вцепились в южный берег, наши атаковали с флангов, пытаясь любой ценой удержать их.

Над моей родной Чечено-Ингушетией нависла угроза фашистской оккупации: по дорогам потянулась бесконечная череда беженцев: кто на арбах и фургонах, кто пешком, изможденные дальней дорогой и ночевками под открытым небом. Люди нарочно шли не по открытым дорогам вдоль Сунженского хребта, они боялись налетов фашистской авиации. Жители казачьих станиц, чеченских и ингушских аулов встречали их, приглашали в дома поесть и отдохнуть, а сами с тревогой думали: не придется ли и им самим уходить в горы? На внеочередном заседании бюро райкома был отдан приказ перегонять на высокогорные альпийские пастбища колхозный скот, в партийных организациях спешно создавались списки будущих партизанских отрядов.

— А что! — хорохорились аульские и станичные старожилы, служившие в Гражданскую под начальством Кирова и Орджоникидзе, дравшиеся на этой земле с белогвардейцами Деникина и Бичерахова. — Наши кинжалы проведут кровавый след по вражеской груди! Не затупились еще дедовские шашки, рубившие головы басурман под Шипкой и Плевной!

— Фашистские танки в горы не пройдут, — вторили им с комсомольским задором совсем юные мальчишки. — А мы будем драться, как барсы!

Рассказывает рядовой Гроне:

— Желания играть в «добрячков» у чекистов хватило ровно на четыре дня. Им срочно нужно было заставить меня сесть за рацию, прервавшаяся на несколько дней связь с нашей группой неминуемо должна была возбудить подозрения у абвера, то есть каждый день задержки уменьшал шансы на успех радиоигры. Собственно, по постепенно меняющемуся тону бесед я чувствовал, что терпение Чермоева скоро лопнет, — и не ошибся. Капитан сорвался на крик; он орал, что достаточно насмотрелся на мои выходки, что чертовых фрицев бесполезно пытаться переубедить по-хорошему, но у него найдется способ сломить мое упрямство.

Следующую ночь по его приказу мне предстояло провести в подвале. Ночи в горах даже летом холодные, лечь на ледяной каменный пол не было никакой возможности, вдобавок целый день меня не кормили. Посреди следующей ночи Сергей в качестве конвоира вновь повел меня к Чермоеву.

Я стоял перед ними, измученный отсутствием сна, голодный и злой, а капитан, присев на край стола, с издевкой разглядывал меня в упор, не говоря ни слова; затем медленно встал, подошел ближе и взял меня за подбородок.

— Ну что, надеюсь, ты готов сесть за рацию? — вкрадчивым голосом поинтересовался он.

— Я все равно не знаю шифра, я только радист, — как можно правдоподобнее повторил я свою версию.

В ту же минуту сильный удар кулаком в лицо сшиб меня на пол.

— Мне надоело твое вранье! — гаркнул Чермоев.

— Но это правда! — настаивал на своем я. Так мне велел вести себя Гюнтер: постараться уверить русских, что только командир группы знал шифр и составлял радиограммы; я же, как радист, только передавал непонятный для себя порядок цифр. Но русские не приняли нашу выдумку на веру.

— Не понимаешь по-хорошему, буду действовать по-плохому! — угрожающе сказал капитан и… началось!

Это не было похоже на допрос у Джапаридзе: Чермоев бил не со злости, а с расчетливой жестокостью. Его лицо было презрительно и спокойно, но руки действовали как какой-то адский механизм, методично нанося удар за ударом. Периодически он останавливался и, сверля меня взглядом своих черных глаз, задавал один и тот же вопрос: «Ну что, ты одумался или мне продолжить?!»

Капитан успел уже довольно сильно избить меня, когда утром наконец пришел Лагодинский. Я сидел в углу комнаты на полу и, запрокинув назад голову, тщетно пытался унять льющуюся из носа кровь.

— Вставай, пошли, — ворчал, поднимая меня с пола, Серега. — Ну что, добился своего?! Здорово получил?! Или ты думал, что в НКВД с тобой в игрушки играть будут?!

В голосе моего бывшего друга детства звучит только раздражение и ни капли сочувствия; подталкивая прикладом в спину, он вывел меня на улицу; Лагодинский шел вместе с нами.

Сначала полковник приказал старшине Нестеренко умыть меня и переодеть — я весь перемазан кровью и грязью, моя форма изорвана. Стою голый у колодца, Серега поливает меня из ведра. Шрамы и ссадины немилосердно щиплет. Поеживаюсь от холодной воды и любопытных взглядов столпившихся вокруг молодых красноармейцев: они громко и насмешливо комментируют происходящее, не зная, что я понимаю все их колкости. Почти все, кроме «Пошел по шерсть, а вернулся стриженым». Как это?

Наконец Нестеренко уводит меня в комнату, перевязывает рану свежим бинтом и дает свою запасную чистую гимнастерку со штанами.

Возмущенно заявляю:

— Я не надену советскую форму!

— Слушай, фриц, ты уже допек меня своими фокусами! Щас слетаю домой в Грозный и притащу тебе гражданскую одежду! Или лучше напялю на тебя старое платье бабушки Сациты. Вон оно на чучеле в огороде висит!

Поняв, что это реальная угроза, послушно натягиваю его вещи. Гимнастерка мне великовата, брюки тоже падают.

Потом Сергей ведет меня в штаб. Насупившись, стою перед Лагодинским, он с притворным сочувствием разглядывает следы свежих побоев на моем лице, даже пытается сокрушенно качать головой. Кивает мне на стул, предлагая сесть (на допросах у Чермоева я стоял перед капитаном по нескольку часов). Затем спрашивает, не хочу ли я выпить кофе. Аромат свежезаваренного напитка щекочет мой расквашенный кулаком чекиста нос, вид хлеба и масла на столе вызывает бешеные спазмы в желудке (Чермоев продержал меня без пищи более двух суток).

— Знаем мы этот приемчик «плохой следователь — хороший следователь», — бурчу я. — Все равно вы от меня ничего не добьетесь. Лучше бы вы меня тогда на утесе сразу расстреляли.

— Пауль, ты можешь мне не верить, но мне искренне жаль тебя, — вздыхая, говорит полковник. — За что ты готов отдать свою молодую жизнь? За Родину? Но ни твоя напрасная смерть, ни смерть твоих товарищей ничего не изменит. Германия проигрывает эту войну, это стало ясно уже после поражения под Москвой. Сейчас вермахт застрял под Сталинградом, на Кавказе дела тоже складываются неудачно, фронт забирает тысячи солдатских жизней, но победить Россию вам не удастся! И великий Бисмарк, и создатель рейхсвера Ганс Сект предостерегали от войны с Россией. Гитлер втянул вашу страну в страшную авантюру, скажи мне — ради чего?

Ради завоевания жизненного пространства?

Сижу перед ним, опустив глаза, и молча прихлебываю кофе. Горячий напиток обжигает разбитые губы, но зато приятно бодрит. На этот раз молчу не из упрямства, мне действительно нечего возразить на слова чекиста. Насчет хода войны он абсолютно прав, вместо победоносного блицкрига Германия увязла в затяжной кровавой бойне. А русский тем временем продолжает заботливо, прямо по-отечески, намазывать мне маслом очередной бутерброд.

— Пауль, мне искренне жаль твоих родителей. Ты представляешь, каким горем для них будет твоя гибель? Разве мать рожала и растила тебя для того, чтобы ты погиб на чужой земле как захватчик?

Гроне, скажу честно, твоя твердость перед нами вызывает у меня невольное уважение, ты смелый парень. Так имей же мужество признать, что борьба за преступные цели Гитлера не стоит того, чтобы расстаться с жизнью! Имей смелость порвать с навязанными тебе фашистскими убеждениями!

Понуро опустив голову, я слушал слова полковника и все больше укреплялся в мысли, что выхода у меня нет. Я прекрасно понимал, что если даже мы сбежим в горы, то жить нам останется не более суток. Да еще и смерть нашу хитрый чекист наверняка обернет в свою пользу — ведь это такой прекрасный повод вбить клин между вермахтом и бандитами. Смотрите, они вероломно убили ваших! Ах, так они наших бьют!

Трудно выиграть у профессиональных картежников. Красиво проигрывать тоже надо уметь. Ладно, в конце концов, лучше иметь дело с играющим в добряка Лагодинским, чем с жестоким Чермоевым. Ведь, по логике игры «плохой — хороший следователь», при категорическом отказе от сотрудничества я наверняка опять попаду в руки Асланбека или грузина Джапаридзе. Петров тоже не производит впечатление добродушного человека. Пытается, конечно, но не слишком-то у него получается.

Решаю пока сделать вид, будто потихоньку поддаюсь на перевербовку. А там видно будет. Как говаривал ходжа Насреддин: «Либо ишак сдохнет, либо падишах».

Рассказывает старшина Нестеренко:

— После допроса я вместе с Паулем и группой красноармейцев отправляюсь к тайнику диверсантов. Настроение у моего немецкого друга сильно подавленное, он угрюмо шагает рядом со мной. «Чего такой хмурый, успокойся, все будет хорошо!» — пытаюсь подбодрить, положив руку на его плечо. Он негодующе дергается и сбрасывает мою руку. Один из красноармейцев с угрозой хватается за винтовку.

«Отставить! — командую я. Крепко беру пленного за руку повыше локтя: — Вперед!»

Пауль неприязненно косится на меня, но послушно идет рядом.

В небольшой пещере мы находим портативную коротковолновую радиостанцию батарейного питания, фиктивные документы военного образца со штампами и печатями стрелковых полков, дислоцированных на территории ЧИ АССР и 30 000 рублей советских денег.

С санкции самого начальника военной контрразведки B.C. Абакумова и под руководством 1-го отдела 2-го КРУ НКВД было решено начать с абвером радиоигру «Вервольф», основной целью которой были Дезинформация противника о положении в Чечне, легендирование успехов группы в разжигании повстанческого движения, возможное выявление и перехват других активных агентов, захват оружия и самолетов. Кроме того, через задаваемые противником вопросы наше командование надеялось узнать стратегические и тактические интересы немцев.

Тем временем на территории ЧИ АССР предпринимались дополнительные меры по предотвращению диверсий. Росло число бойцов истребительных батальонов, создавались дополнительные посты по охране заготпунктов и зернохранилищ, районных отделений госбанка, контор связи.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Оказывается, русские уже давно перехватывали наши радиограммы, и хотя не смогли их расшифровать, зато четко установили наш график выходов в эфир. Я должен был связываться с майором Арнольдтом каждые четыре дня, но время связи каждый раз было разным и подчинялось особой закономерности. Из-за не сразу выбитого у меня русскими согласия на сотрудничество пару сеансов связи была пропущена, это могло бы возбудить подозрения у абвера, но хитрый полковник обошел этот подводный камень. Как выяснилось, русский радист оба раза выходил в эфир якобы от моего имени, но имитировал помехи в эфире и невозможность нормальной радиосвязи.

Под контролем Лагодинского я составил короткую шифровку в центр: «Причина отсутствия нормальной связи была в окислении контактов. Рацию починил, но батареи садятся, прошу выслать новые. В следующий раз выйду в эфир по графику». Так как очередной сеанс связи должен был состояться не ранее пяти часов завтрашнего утра, полковник наконец отправил меня спать. Проведя более двух суток без сна, после жесткого допроса у Чермоева, я был сильно истерзан физически и морально и очень нуждался в отдыхе.

Рассказывает рядовой Гроне:

— За последующие несколько дней я постепенно начал успокаиваться и как-то примиряться со своим новым положением военнопленного. Оно больше не казалось мне таким ужасным: кормили меня хорошо, и я уже почти подружился с Серегой. Самое главное, Чермоев больше не трогал меня. Но как оказалось, пока не трогал.

Перед очередным сеансом связи капитан вновь появился на пороге моей комнаты, его лицо и настроение явно не сулили мне ничего хорошего.

— Старшина, выйдите! — резко скомандовал он Нестеренко.

Тот не мог ослушаться старшего по званию и, сочувственно кивнув мне, покинул комнату.

— Встать! — Асланбек рявкнул так, что звякнули стекла.

Я был еще довольно слаб после перенесенной болезни, но послушно встал с постели и вытянулся перед ним.

— Догадываешься, что случилось?! — Чермоев глядел на меня, как удав на кролика, а его руки медленно расстегивали кобуру на бедре.

Я медленно отвел глаза и хмуро уставился в окно. Конечно, я догадывался, что случилось. Но что он будет делать? Ведь не пристрелит же меня прямо здесь?! А впрочем, лучше бы пристрелил, я не в силах больше терпеть его издевательства. Изо всех сил стараюсь сохранять внешнее спокойствие, но внутри меня всего трясет при одном воспоминании о том, как он бил меня на прошлом допросе.

— Ты почему ничего не сказал про ту радиограмму из Центра, насчет самолета?! Ты ведь знал, что надо встречать самолет?!

Ну, точно, моя самая худшая догадка оказалась верной: русские контрразведчики перехватили и Расшифровали радиограмму, присланную абвером накануне моего пленения. В ней говорилось о том, что наша группа должна оборудовать площадку для посадки транспортного «Юнкерса».

— Продолжаешь обманывать нас?!

Вообще-то у меня была надежда, что из-за этого самолета планы русских с радиоигрой потерпят провал, что абверовское начальство как-то сопоставит перерыв в радиосвязи с нашей группой и отсутствие нормальной встречи самолета, ведь это обязательно должно было бы их насторожить! Черт, «Юнкере» должен прилететь этой ночью, для успеха моего плана не хватило буквально пары дней, я не рассчитывал, что русские так быстро расшифруют наши радиограммы! Но что они хотят сделать, перехватить самолет?! Мало того что я стал невольным виновником пленения моих товарищей, теперь НКВД хочет, чтобы я помог им в захвате самолета и экипажа?! Лучше бы Серега убил меня тогда на роднике, по крайней мере я бы погиб как солдат! Господи, за что ты ставишь меня перед таким выбором, за что посылаешь мне эти нравственные и физические мучения, господи, я слишком слаб, я не выдержу!

Грубо толкая стволом пистолета в спину, капитан повел меня в штаб, по пути ругаясь последними словами и живописно рассказывая, что бы он сделал со мной, если бы не доброта товарища полковника. Я прекрасно сознавал, что Чермоев вполне может осуществить свои угрозы, и тоже надеялся только на гуманизм Лагодинского.

Однако полковник встретил меня непривычно сердитым лицом и даже не предложил, как обычно, сесть, что явно было плохим знаком.

— Гроне, ты что, действительно думаешь, что тебе удастся обмануть нашу контрразведку?! Ты, глупый мальчишка, вообще соображаешь, куда ты попал и что мы можем с тобой сделать?! — обманчивая мягкость уступает в голосе Лагодинского металлическим ноткам. — В общем, так: или ты сейчас выполняешь все, что надо, или я ухожу и оставляю тебя с капитаном Чермоевым. Уверяю, у него есть способы заставить тебя подчиняться и делать все, что мы требуем!

Стою, молча кусая губы, полковник нарочито медленно разворачивается и идет к выходу, Чермоев насмешливо смотрит на меня, подходит ближе…

— Господин полковник! — кричу я вслед Лагодинскому. — Пожалуйста, не надо уходить! Я… согласен…

Полковник жестом отпускает Чермоева, а мне предлагает сесть за стол и быстро зашифровать радиограмму в Центр, где сообщается, что наша группа готова принять транспортный самолет завтрашней ночью в два часа, даются координаты посадки и подтверждается условный сигнал — четыре костра, выложенные ромбом.

После успешно проведенного сеанса связи к полковнику вновь возвращается его обычное благодушное настроение. Но мои моральные терзания продолжаются, я медленно сгораю в огне угрызений своей совести: мысли о судьбе летчиков, которые попадут в плен, а возможно, будут убиты из-за моего малодушия, не дают мне покоя.

Полковник приказывает накормить меня, ведь я с утра ничего не ел, а уже полдень; вслух удивляется, что у меня нет аппетита. Пытаюсь промямлить какую-то нелепую отговорку; а он, словно догадываясь о моих душевных муках, покровительственно улыбается: «К сожалению, мы будем вынуждены дать этому самолету благополучно вернуться обратно, чтобы не возбуждать у абвера лишних подозрений».

Я аж вздохнул от облегчения, слава богу, моим соотечественникам на этот раз ничего страшного не грозит, но… с другой стороны, можно ли доверять чекисту?! Ведь он уже однажды обманывал нас?! Я весь в сомнениях; однако беру со стола кусок черного хлеба, обильно намазанного смальцем, и чай, силы мне понадобятся; полковник хочет отправить меня с группой, встречающей самолет. Дело в том, что должен прилететь майор из абвера, лично знающий нас в лицо, плюс именно тот экипаж, который сбрасывал нас над Чечней пару месяцев назад. Лагодинский дает мне четкие указания о том, как вести себя с посланцем абвера и пилотами, что говорить, предупреждает, что все мои действия будут жестко контролироваться Чермоевым.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Ну, полковник, ну, знаток душ человеческих, — хохотал Асланбек, вернувшись ко мне в комнату. — Он ведь нарочно поручил именно мне привести твоего Гроне, чтоб я еще по дороге хорошенько пощекотал ему нервишки. Трогать-то фрица сегодня нельзя было, как бы он с разбитой мордой пошел бы самолет встречать?! Но говорят, иногда предчувствие боли страшнее самой боли. Мальчишку аж трясло от ужаса. Правильно, враг должен бояться!

Я молча слушал разглагольствования капитана и думал, что где-то в глубине души сочувствую Паулю, а его твердость на допросах даже вызывала невольное уважение. Но наши все равно смогли сломить его, сколько я помнил захваченных немцев — никто из них не выдерживал. Гюнтер, правда, еще держится.

Неожиданно вспомнилось, с каким настроением вернулся Пауль после одного из первых допросов Чермоева: бросился на кровать вниз лицом и, как мне показалось, я услышал сдавленные рыдания из-под подушки.

Сел к нему, спрашиваю: «Что случилось, капитан тебя сильно бил?»

— Нет, — сквозь всхлипывания отвечает он. — Чермоев сказал, что они Гюнтера расстреляли, за то что он отказался от перевербовки.

Вот уж кто из четверых захваченных фрицев не вызывал у меня ни малейшего сочувствия, так этот фельдфебель! Самый настоящий матерый фашист, как мне тогда казалось, и я был уверен, что он получил по заслугам! Не скрываю своих чувств перед Паулем, а тот сквозь слезы начинает меня убеждать в том, что Гюнтер был прекрасным товарищем, честным, смелым, благородным; рассказывает, как тот, рискуя собой, прикрывал их в бою под Чеберлоем.

— Ну да, — говорю я. — Так это он был тем пулеметчиком, что под Чеберлоем чуть половину нашего взвода не положил?! Меткий, гад! Если бы я его тогда поймал, сам бы лично пристрелил!

Пауль потрясенно замолкает, смотрит на меня полными слез глазами, видно, этот Гюнтер действительно был для него хорошим другом. Да уж, все мы прекрасные парни, только война нас плохими делает Думаю, сказать или нет рыдающему от горя немецкому мальчишке, что на самом деле его друг жив?! И что Чермоев просто хочет сломить его морально, поэтому сказал про расстрел Гюнтера.

Лучше промолчу, капитан и так постоянно ругает меня за излишне мягкое отношение к пленным, он говорит, что проклятые фрицы заслуживают только жестокого обращения, и ни к чему копаться в их душах.

— Ладно, хватит выть, — грубо говорю я Паулю. — А то я подумаю, что ты такой же неисправимый фашист, как и ваш Гюнтер.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Во дворе крепости стоят две полуторки с крытыми кузовами, в которые рассаживаются человек пятнадцать бойцов НКВД, переодетых в потрепанную гражданскую одежду; их специально подобрали чернявых и смуглолицых, чтобы достовернее изобразить для немецкого экипажа абреков из банды Сахабова. Как я заметил, в составе гарнизона настоящих русских не более половины: остальные — представители различных народностей Кавказа, поэтому подобрать нужный внешний типаж массовки не было проблемой.

Выводят Ростоцкого и Димпера, оба на всякий случай крепко связаны; замечаю, что следы побоев на лице у бедного Кристиана, как и у меня самого, тщательно загримированы, ночью в темноте они совершенно не будут заметны, и летчики вряд ли о чем Догадаются.

Димпер пытается что-то крикнуть мне, но сопровождающий его майор Петров сердито замахивается кулаком, Крис вздрагивает и замолкает. Майор подсаживает его в кузов, садится рядом, продолжая грубо ругаться по-немецки и по-русски, а Крис, глядя на чекиста снизу вверх, только виновато кивает в ответ: заметно, что его здорово запугали. Думаю, что скорее всего именно Димпер первый сознался на допросе насчет даты и места, выбранного покойным оберштурмфюрером для приземления самолета. Но я не осуждаю его, все-таки Крис еще совсем мальчишка, даже младше меня, и к тому же наполовину русский, у него нет никакой идеологической мотивации молчать на допросах.

Ко мне подходит Чермоев, на нем вместо военной формы горская черкеска и бешмет, на поясе красуется громадный кинжал, и у меня мелькает мысль, что выглядит бравый капитан НКВД как самый настоящий кровожадный бандит.

Асланбек веревкой туго стягивает мне руки за спиной и шипит на ухо: «Заранее предупреждаю, если ты опять хотя бы попытаешься выкинуть один из твоих фокусов — прирежу, как барана». Он демонстративно достает из ножен свой устрашающих размеров кинжал и проводит холодным лезвием по моей щеке, я невольно дергаюсь, а стоящие рядом красноармейцы взрываются грубым хохотом.

«Вот сволочь, попался бы ты мне, когда я был с оружием в руках», — мысленно шлю проклятия Чермоеву, но покорно сажусь в машину рядом с ним.

Старая полуторка медленно ползет по грунтовой дороге в гору, на особо крутых подъемах красноармейцы соскакивают и помогают толкать машину сзади. Наконец прибываем на обширное горное плато, где уже расчищена посадочная площадка; Чермоев приказывает своим бойцам заготавливать дрова для костров, а меня под охраной Нестеренко оставляет пока под высокой чинарой на краю поляны.

Немилосердно печет солнце, в горле пересохло и хочется пить, слишком туго стянутые за спиной руки ломит от боли. Мне повезло, что хоть Серега немного сжалился надо мной: незаметно для Чермоева он ослабляет веревку и дает напиться из своей фляги.

Меня развязывают только тогда, когда красноармейцы зажигают сигнальные костры. Разминаю затекшие руки, Чермоев орет мне в ухо последние инструкции о том, как я должен себя вести и что говорить. Димпер и Ростоцкий тоже находятся под жестким контролем чекистов.

Огромный «Юнкере», вынырнув из ночной темноты, делает круг над площадкой и, включив фары у самой земли, совершает посадку. Со всех сторон, как муравьи, к нему устремляются переодетые в абреков красноармейцы; ничего не подозревающий пилот выходит из кабины и приветственно машет нам рукой: ведь он уверен, что их встречают союзники.

Чермоев, изображая главаря банды, стоит рядом со мной; он обращается к майору абвера на ломаном русском языке с короткой приветственной речью, которую я синхронно перевожу. Какая-то высокопарная чушь о благородной помощи в освободительной войне и германских братьях по оружию; но я-то знаю, что под широкой горской буркой чеченец держит револьвер на взводе: если хоть что-то пойдет не по плану, тогда он и его люди просто изрешетят меня и летчиков пулями. Немецкий майор с натянутой вежливостью выслушивает бандита, затем зовет меня по имени и интересуется, как у нас дела. Ох, если бы он знал, как на самом деле плохи наши дела и каким предателем я себя сейчас чувствую! Если бы не твердые заверения Лагодинского в том, что немецкому экипажу дадут благополучно вернуться на базу… А если русский полковник опять не выполнит свое обещание?! Но в любом случае, что можно сделать?! Может, попытаться сорвать русским операцию… попытаться как-то предупредить пилотов?! Но как, ведь Чермоев сторожит буквально каждое мое движение! И чего я добьюсь, чекисты просто перестреляют всех нас! А так все-таки есть надежда… Все эти мысли вихрем кружатся у меня в голове, тем временем работа продолжается: Димпер и Ростоцкий послушно помогают джигитам Чермоева таскать ящики с оружием и боеприпасами; рядом со мной постоянно вертится Петров, он отлично понимает по-немецки и внимательно вслушивается в наш диалог с летчиками, то есть попытка сказать им что-то лишнее заранее обречена на провал.

Но вот разгрузка окончена, она заняла буквально двадцать минут, летчики даже не глушили моторы. Развернувшись против ветра, самолет отрывается от земли, набирает высоту, и я облегченно вздыхаю. Слава богу, хотя бы для этих немецких парней сегодня все кончилось благополучно!

Рассказывает старшина Нестеренко:

— «Юнкерс» взлетел, и у меня словно камень с души упал: все-таки это была очень рискованная операция, малейшая случайность могла все погубить. Но полковник, с санкции самого Берии, пошел ва-банк и не ошибся: все прошло без сучка без задоринки! Самым слабым звеном, конечно, было участие во встрече самолета пленных вражеских десантников, но они были подвергнуты настолько мощному физическому и психическому прессингу, что ни у кого из них даже мысли не возникло о сопротивлении.

Впрочем, даже в случае перестрелки с немецким экипажем НКВД не остался бы в проигрыше — нами был бы захвачен вражеский самолет, полный оружия и взрывчатки, а также один из офицеров абвера. У хитроумного Лагодинского даже для этого случая была отговорка для абвера заготовлена: ведь если самолет не вернулся, то свидетелей все равно нет, и можно попытаться радировать о трагической случайности при посадке (например, шасси в яму попало или на пенек какой наткнулись). Конечно, немцы наверняка бы выслали для проверки самолет-разведчик, хотя и эту проблему мы постарались как-нибудь решить.

Но, слава богу, все прошло по наилучшему варианту — экипаж уверен, что груз доставлен по назначению, майор абвера и капитан люфтваффе своими глазами видели повстанцев, их главаря и десантников, которых они лично знают в лицо. Переговоры были проведены, нужные договоренности достигну ты: теперь германское командование уверено, что в тылу Красной Армии немецкие агенты успешно формируют пятую колонну, готовую в нужный момент ударить в спину Советам.

Под наблюдением Петрова Гроне закидывает на дерево антенну и разворачивает рацию, в абвер летит доклад о благополучном прибытии груза и успешном взлете самолета. Радостный Петров чуть ли не обнимает радиста и грубовато-ласково треплет его по волосам. Я тоже в приподнято-счастливом настроении, пытаюсь разговорить Пауля, но он отвечает неохотно и невпопад, и я оставляю свои попытки.

Тем временем из-под деревьев выкатывают спрятанные полуторки, красноармейцы быстро закидывают в кузов ящики, но пускаться в обратный путь ночью опасно, дороги в темноте не видно, а ехать предстоит по извилистому горному серпантину. Поэтому решено дождаться рассвета, а пока майор Петров разрешает всем отдохнуть.

Красноармейцы устраиваются спать в копнах заготовленного колхозниками сена, я тоже облюбовал одну из копешек. Перед сном по приказу Чермоева вновь связываю пленному руки и ноги, Гроне глядит на меня жалобными глазами и просит не затягивать слишком туго. Ложимся рядом, поглубже зарываясь в мягкое сено: ночи в горах холодные, вон Пауль весь дрожит от холода. Накрываю его полой своей плащ-палатки, он прижимается ко мне поближе, и вскоре, пригревшись, засыпает. Под его мерное сопение сон одолевает и меня.

Рассказывает рядовой Гроне:

— На самом деле я дрожу не от холода, меня сотрясает сильнейшая нервная дрожь. Свистопляска мыслей в моей несчастной голове не прекращается: вот мне пришло на ум, что русские вряд ли просто так отпустят немецкий самолет, наверняка уже послали истребители на перехват. И что чекистам ни в коем случае нельзя верить, и неизвестно, что в следующий раз они заставят меня делать, но можно предположить, какие средства принуждения будут использованы против меня и моих камерадов. Перед моим мысленным взором всплывает усатое лицо Чермоева и его огромный кулак с набрякшими синеватыми жилами, потом холодное лезвие кинжала у щеки и презрительный смех красноармейцев: от этой картины меня начинает трясти, но не от страха, как самодовольно думает Асланбек, а от унижения и злости.

Какой уж тут заснуть; лежу, уставившись в летнее звездное небо, а Серега тихонько похрапывает под боком, усталость незаметно сморила его. Потихоньку отодвигаюсь подальше, медленно освобождаю от веревочных пут руки, а затем ноги. Осторожно поднимаю голову; вижу, что часовой курит, сейчас у него перед глазами яркий тлеющий кончик папиросы, и он в ближайшие секунды не в состоянии будет заметить что-либо в темноте. Меня охватывает непреодолимое желание сбежать. Умом я понимаю, что это неразумный шаг, но это на уровне какого-то почти животного инстинкта, я бегу не «куда», а «откуда», лишь бы подальше от Чермоева с его издевательствами.

Отползаю на край поляны, крадусь осторожно, но, верно, у караульного глаза в темноте видят не хуже, чем у кошки: заметив подозрительное шевеление, он поднимает тревогу, и мое отсутствие замечают. Но я уже добрался до ближайших деревьев, под их прикрытием встаю на ноги и бегу что есть сил, больно спотыкаясь о торчащие из земли корни, царапая лицо и руки о низкорастущие колючие ветви, поскальзываясь и падая на влажной после позавчерашнего дождя земле.

Красноармейцы, громко матерясь на весь лес, устремляются за мной в погоню, стреляют наугад, хотя Петров приказывает обязательно взять меня живым. Ну, правильно, я ведь нужен им для радиоигры.

— Какой, к черту, живым, — пересыпая свою речь крепкими выражениями, орет Асланбек. — Убежит ведь!

Похоже, он один не выполняет распоряжение майора, слышу за спиной отрывистые выстрелы чермоевского револьвера, и вдруг сильнейшая боль обжигает мне правое бедро. Задело! Теперь шансов у меня никаких! Наступать на ногу нестерпимо больно, боль пульсирует и разрастается, штанина быстро намокает теплой и липкой кровью, вероятно, задета крупная артерия.

Вот теперь я четко представляю себе, что чувствует попавший в западню волк, когда сила явно на стороне охотников и кольцо преследователей сжимается вокруг все туже и туже, неся несчастному зверю неминуемую гибель.

Из последних сил, подтягивая ногу и цепляясь руками за землю, заползаю в кусты, снимаю ремень, пытаясь перетянуть им бедро, как жгутом. Но в душе понимаю, что все это бесполезно: кровь уходит из меня вместе с жизнью, вытекая горячей, пульсирующей струей.

Мне суждено умереть здесь, посреди этих прекрасных, но так враждебно встретивших меня гор; на чужой земле, которую я мечтал покорить. Меня убили те, кто оказался сильнее нашей силы; на рассвете они найдут мое тело и закопают, как последнюю собаку, ведь они ненавидят всех нас, они считают меня грязным фашистом и бешеным зверем.

Моя бедная мать никогда не узнает, что со мной произошло на самом деле; ей сообщат, что я геройски погиб на задании; но я знаю, что ей не будет от этого легче. Она будет плакать обо мне долгими одинокими ночами, как плачет сейчас по убитому под Москвой дяде Артуру, проклиная эту жестокую войну, отнявшую у нее сына. Мама, мамочка, зачем все это, зачем я пришел сюда?! Мамочка, мне всего девятнадцать лет, я не хочу умирать!

В глазах у меня темнеет, все тело наливается свинцовой тяжестью, сознание, вертясь по спирали, устремляется по какому-то бесконечному тоннелю навстречу сияющей дымке вдалеке.

О, а это кто впереди, апостол Петр с ключами от рая?! Не хочет открывать мне ворота?! А что я сделал плохого в моей короткой жизни?!

Рядом со мной стоят другие молодые ребята, смерть сегодня собрала богатый урожай, особенно много тех, кто погиб под Сталинградом. На всех разная форма: русская, немецкая, румынская, итальянская…

Святой апостол, согласен, таким, как Шмеккер и Хейнц, самое место в аду, и уверен, что их души уже там: слишком многие прегрешения отягчают их совесть. Но другие наши солдаты, большинство из которых воевали, как честные бойцы, неужели всем нам придется отвечать за чужие грехи?!

Ведь тогда, по логике вещей, всех, кто когда-либо надевал военную форму и убивал своего противника в бою, надо отправлять прямиком в ад — ведь все они нарушили священную заповедь «не убий». Но разве это справедливо, не все они взяли в руки оружие по своей воле!

Что, я не расслышал, куда?! Нам не в рай и не в ад, но в чистилище, во искупление невольных грехов?!

Рассказывает старшина Нестеренко:

— В кромешной ночной тьме наши бойцы прочесывают лес, на всю роту всего несколько трофейных немецких фонариков. Продираемся через густые заросли колючего боярышника и дикого шиповника, ноги подворачиваются на невидимых округлых валунах. Чермоев шагает рядом со мной, дышит прямо в затылок и не переставая осыпает меня отборнейшей руганью. По его словам я — мягкотелый идиот, в лучшем случае давший обмануть себя коварному фашистскому шпиону, а в худшем — сам вступивший в сговор с вражеской разведкой.

Насчет последнего я бурно возражаю ему, хотя в глубине души сам остро осознаю свою вину. Да, я растяпа, наивный дурак, не уследил, и теперь из-за моей доверчивости под угрозой срыва вся операция. Капитан грозит мне военно-полевым судом.

Да, он прав, мой «дружок Гроне» здорово подставил меня, хитро сыграв на моей жалостливости. Ну, теперь пусть только попадется снова в мои руки! Отныне никакого снисхождения к проклятым фашистам! Как только поймаю, я сам этого фрица так отделаю, глаза будет бояться на нас поднять, чтоб даже мыслей не было о непокорности! Сам себя распаляю этой мыслью, кулаки наливаются недоброй свинцовой тяжестью…

На рассвете в кустах наталкиваемся на неподвижное тело, Пауль лежит лицом вниз, словно спит, но земля под ним вся пропитана кровью.

Чермоев склоняется над Гроне, переворачивает его, грубо трясет, орет, чтобы тот перестал притворяться и хлещет по щекам, пытаясь привести в чувство, но немец не подает никаких признаков жизни.

— Аслан, какого дьявола, я же приказывал не стрелять! Если он умрет, то пойдешь под трибунал вместе с Нестеренко!

Теперь майор орет на капитана, а тот пытается защититься: еще бы, ведь именно его пуля оборвала жизнь ценного пленного и поставила под угрозу всю затею с радиоигрой. Надо же, так удачно встретили самолет, и все пойдет теперь псу под хвост из-за смерти радиста! Обстановка крайне нервозная, все пытаются найти козла отпущения, и сто процентов, что этими козлами станем мы с Чермоевым.

Но если командиры сожалеют о Гроне лишь как о Ценном пленном, то меня при виде его распростертого окровавленного тела вдруг охватывает острое чувство жалости. Господи, ведь я его знал совсем ребенком, ласковым розовощеким малышом, он и сейчас просто упрямый немецкий мальчишка, обманутый изощренной нацистской пропагандой. Я не хочу, чтобы он умирал!

Петров берет руку Пауля, находит нитевидный пульс, распоряжается достать индивидуальные пакеты и сам перевязывает пленного, пытаясь остановить кровь. Затем приказывает мне взять немца на руки и нести к машине, шофер подгоняет полуторку поближе. Несу на руках легкое тело, голова и руки Пауля безжизненно болтаются в такт моим шагам, лицо его мертвенно-бледное с заострившимися чертами, и мне уже кажется, что тело медленно холодеет в моих руках. С помощью других красноармейцев осторожно кладем пленного в кузов, закутываю его в плащ-палатку, голову заботливо устраиваю на своих коленях. Димпер смотрит на нас круглыми от ужаса глазами; Петров уже не возражает, чтобы немец подошел к своему другу. Кристиан садится в кузове рядом с нами, всю дорогу держит Гроне за руку, по его круглому мальчишескому лицу не переставая льются потоки слез, кажется, что они смоют со щек все рыжие веснушки.

— Успокойся, все будет хорошо, — я пытаюсь успокоить одновременно и Криса, и себя самого, но в душе остается страх за жизнь Пауля.

— Скорее, скорее, — торопит шофера нервозный майор Петров.

Вот машину занесло на повороте, от резкого движения раненый слабо застонал. Чермоев пытается влить ему в рот несколько капель воды из фляги, но тонкая струйка стекает по сжатым бескровным губам.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Святой Петр, ты спрашиваешь, помню ли я, что говорил о прощении грехов наш Господь?! Помню, конечно, этот библейский текст, мама читала мне в детстве библию: «Когда Иисус умирал мучительной смертью на кресте, Он дал пример великой любви и прощения даже по отношению к тем, кто распял Его. О прощении для кого Он просил Бога? Лицемерных фарисеев и религиозных лидеров, осудивших Его на смерть? Нет! Они отлично знали, что делали, совершая это убийство! Иисус молился за несчастных, невежественных римских воинов, которые всего лишь выполняли приказы и действительно не знали, что происходит. За них Он молился: «Отче! прости им, ибо они не знают, что делают».

Святой апостол, ты говоришь, что Бог проявит ко всем грешникам милость и всепрощение, но я должен сначала отказаться от злых мыслей и поступков, раскаяться и попросить о прощении!

Да, я знаю, что на мне есть грех невольного убийства, и я искренне раскаиваюсь в нем.

Святой апостол, а можно спросить, куда попадут после смерти такие, как Чермоев?! Ах да, они же в Бога не верят. Но ты говоришь, что я все равно должен простить и Чермоева, и Джапаридзе, ибо Иисус говорил, что мы должны любить и прощать даже своих врагов.

Страж райских врат с доброй улыбкой смотрит на меня и… отправляет обратно на землю. Моя миссия в этом мире еще не закончена, мне предстоит еще очень долгая жизнь.

Моя душа возвращается в бренное тело — я лежу в санчасти; уже знакомый мне военврач озабоченно щупает мой пульс и качает головой: «Само ранение нетяжелое, пуля прошла сквозь мышцы бедра навылет, кость не задета, но он потерял много крови, необходимо срочное переливание».

Меня очень удивило, что долго доноров искать не пришлось, сразу несколько красноармейцев согласились отдать мне свою кровь. Они спасли мне жизнь, и я до сих пор благодарен им.

— Теперь в тебе есть не только арийская, но также украинская и грузинская кровь, — шутит Лев Давидович. — Но зачем ты сбежал, неужели не понимал, что это безнадежно?!

Говорю ему о Чермоеве, полковник сначала недоуменно слушает мой рассказ о пытках, которыми мне грозил Асланбек, удивляется, затем вдруг начинает заливисто хохотать.

— Пауль, неужели ты поверил во все эти дикие сказки? Однако фантазия у товарища Чермоева, как он обещал: на мелкие кусочки?!.

— А мне в тот раз смешно не было, — с обидой говорю я. Мое лицо пылает от стыда, надо же — я опять так глупо попался на удочку чекистов. Я ведь на самом деле поверил, что капитан сделает со мной ЭТО, я действительно очень сильно испугался!

— Гроне, согласись, что ваша пропаганда представляет большевиков как кровожадных зверей, поэтому ты так легко был готов поверить в любую чушь? — отсмеявшись, говорит Лагодинский. — Ладно, я вижу, что товарищ Чермоев немного перегнул палку. Обещаю, что если ты будешь нормально себя вести, то тебя больше никто пальцем не тронет.

И еще он сказал, что они не расстреляли моего друга Гюнтера, что тот внял голосу разума и дал-таки им согласие на сотрудничество. Несмотря на обиду за очередной обман, в моей душе преобладает все-таки чувство облегчения: я окончательно успокоился и убедился, что ничего страшного ни мне, ни моим товарищам в русском плену не грозит. Тем более что по приказу Лагодинского в госпитале очень хорошо заботятся обо мне.

Сам полковник почти каждый день навещает меня, мы подолгу разговариваем на разные темы, зачастую довольно далекие от политики. Ловлю себя на мысли, что с нетерпением жду его вечернего прихода, а весь день обдумываю сказанное им и готовлю свои аргументы. Полковник оказался интереснейшим, начитанным и высокообразованным человеком: как выяснилось, еще при царской власти он окончил университет. Особенно мне нравилось спорить с ним об истории, которой я очень увлекался в школьные годы, он много интересного рассказывал мне о революции в России и о первых годах советской власти. Очень хорошее впечатление производит то, что, несмотря на огромную разницу в возрасте и звании, он не пытался так явственно давить на меня и навязывать свое мнение, как это делал Серега. Он не повторял расхожие штампы коммунистических газет о пролетариате и классовой солидарности: полковник просто приводил такие весомые и разумные доводы, что я невольно соглашался с ним. Но самое главное, я чувствовал, что многие вещи он говорит искренне, что в нем нет ненависти ни ко мне, ни к немецкому народу. Полковник говорил, что понимает все мои сомнения, но что никто не заставляет меня действовать против интересов моей страны. Однако, спрашивает он, ведь ты и сам согласен, что с такими, как твой бывший командир Шмеккер, надо вести борьбу?! И я действительно начинаю понимать, почему нашему бывшему уголовнику Хейнцу так нравилась нацистская идеология: ведь она вполне оправдывала стремления таких, как он, к грабежам, насилиям и убийствам, прикрывая все это высокопарными словами о превосходстве германской расы.

Под влиянием разговоров с Лагодинским я стал задумываться: «А что я сам раньше находил в идеях нацистов? Ведь в конце тридцатых я с удовольствием горланил с камерадами «Хорста Весселя», и нам очень хотелось, чтобы наша страна была самой сильной в мире. Мы приходили в восторг, видя в кинохронике наши танки с крестами на башнях на парижских улицах; я вместе со всеми немецкими мальчишками радовался нашим молниеносным победам; я просто рвался на фронт и с нетерпением ждал того момента, когда коричневую форму гитлерюгенда на моих плечах сменит настоящая серая солдатская форма. Теперь мне смешно, но я боялся, что война закончится раньше, чем меня призовут в армию, и я не успею совершить подвиг и получить орден из рук самого фюрера!

Но ведь я попал в атмосферу фашистской Германии тринадцатилетним подростком, только начинающим находить свое место в мире, я тогда и не видел вокруг ничего иного, подобно губке впитывал все, чему нас учили в гитлерюгенде, принимая на веру самую беспардонную ложь. А теперь русский полковник открывал мне новую Германию, и я стал совершенно иначе воспринимать борьбу немецких коммунистов с нацистами. Лагодинский говорил о том, что Гитлер не сделал Германию сильной, он втянул ее в страшную войну на уничтожение, что против нас ополчился целый мир, и я понимал, что, к сожалению, русский полковник прав.

Я вспоминал, с каким настроением жарким летом сорок первого, надрывая глотку, мы пели «Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren» и маршировали в солдатской колонне мимо первых захваченных нами русских деревень, в полурасстегнутых мундирах с закатанными по локоть рукавами, потные и пропыленные, но полные молодого задора и бесконечной веры в несокрушимую силу вермахта. Я чувствовал себя непобедимой белокурой бестией, «Schnell wie ein Windhund, Zäh wie Leder, hart wie Krupp-Stahl» — быстрым, как борзая, и твердым, как крупповская сталь. Что осталось у меня от этого настроения сейчас, осенью сорок второго, после сокрушительного поражения под Москвой?!

Я так разоткровенничался с Лагодинским, что рассказал ему о том, как родители в марте 1942 провожали меня после краткосрочного отпуска обратно на фронт. Шел дождь, и по лицу моей матери катились дождевые капли, смешиваясь со слезами. Она держала меня за руку, как маленького, и все повторяла, что не переживет, если со мной что-то случится, уговаривала, чтобы я берег себя (как будто это возможно на фронте!). Я смотрел на ее родное лицо с преждевременно появившимися после гибели дяди Артура морщинами и думал, что, возможно, вижу ее в последний раз. Отец хмурился: я знал, что он давно уже не верит в победу Германии и недоволен тем, что я напросился воевать на Кавказе. Но вот паровоз загудел, до отправления оставались считаные секунды, тогда мама упала мне на грудь и разрыдалась, я сам был готов расплакаться, но я был солдат — как я мог проявить такую слабость на глазах у товарищей?! Я неловко прошептал ей пару успокоительных слов, поезд уже тронулся, я на ходу вскочил на подножку и долго-долго смотрел на оставшиеся на перроне фигурки двух самых дорогих для меня людей…

А вот о некоторых других подробностях моей фронтовой биографии рассказать русскому полковнику я не решился.

В сорок первом я представлял войну как захватывающее приключение, позже я понял, какое это кровавое и страшное дело.

Я не боялся встретиться лицом к лицу с любым врагом, никто не скажет, что я хоть раз струсил в бою, но я не был готов воевать теми методами, что требовал от нас оберштурмфюрер Шмеккер! Он постоянно ругал меня, называл сентиментальным слюнтяем и кричал, что если он отдаст такой приказ, то я должен буду стрелять, невзирая кто передо мной: ребенок, женщина или старик. «Славяне неполноценная раса, они должны быть безжалостно уничтожены», — внушал он мне. Но я знал, что перед нами не унтерменши, я много лет жил в этой стране, я понимал русский язык и уважал их культуру Я был в шоке от того, что позволяли себе в обращении с мирными жителями некоторые из моих однополчан, особенное отвращение вызывала беспардонная жадность и звериная жестокость шарфюрера Хешке и Хайнца. Много раз мои понятия о нравственном долге приходили в конфликт с требованиями командиров, особый ужас вызывали карательные акции. Я пытался изворачиваться, то напрашиваясь часовым, чтобы не принимать участия непосредственно в самом грязном деле, то вовсе прикидываясь больным, и меня оставляли в казарме, но я понимал, что постоянно так продолжаться не может, и рано или поздно меня вынудят к исполнению бесчеловечного приказа.

Поэтому я был рад, когда попал в составе разведгруппы «Бергман» в Чечню. Но этот поворот оказался всего лишь зловещей издевкой судьбы! Если в Белоруссии нам приходилось гоняться за партизанами, то в Чечне я сам попал внутрь своеобразного партизанского отряда и увидел, что в этих условиях самые жестокие методы войны достигли своего апогея! Не связанные более условностями воинского устава Шмеккер и Хайнц смогли проявить самые худшие черты своего характера, а нравы повстанцев вовсе этому не препятствовали. Я попал в тупик и не видел из него достойного выхода. Теперь слова русского полковника давали мне надежду на такой выход, они помогли мне на многое взглянуть иначе!

Рассказывает старшина Нестеренко:

— К середине сентября стало ясно, что сроки, поставленные гитлеровским командованием для взятия Кавказа, невыполнимы. Шестого сентября планировалось взять Грозный, шестнадцатого — Махачкалу. Но вермахт увяз в тяжелых боях под Моздоком и Малгобеком. Ежедневно мы собирались у плоской черной тарелки репродуктора и, затаив дыхание, слушали очередную сводку Совинформбюро. Сообщения внушали надежду и вселяли гордость за беспримерный героизм наших солдат.

ЧАСТЬ 3

Рассказывает старшина Нестеренко:

— В середине сентября германские войска начали наступление на Эльхотовском направлении, стремясь пробиться через так называемые Эльхотовы ворота и по долине реки Сунжа выйти к Грозному. Эти ворота — долина шириной 4–5 километров между двумя тянущимися параллельно реке Терек грядами невысоких лесистых гор, обильно изрезанных ущельями и оврагами. По правому берегу текущего по долине Терека расположено чеченское селение Эльхотово, через него проходят несколько автомобильных дорог и железная дорога Прохладный — Грозный. Бои в этом районе шли примерно до конца сентября, но гитлеровцы успехов не добились.

Полковник пока держит пленных фрицев у себя в старой казачьей крепости под предлогом того, что двое из них нуждаются в медицинской помощи.

Наша крепость очень похожа на ту, что описывал Лермонтов в бессмертном «Герое нашего времени». Правда, еврей-энкавэдэшник мало напоминает добрейшего Максима Максимыча, а я еще менее похож на Печорина. Впрочем, абреков, претендующих на роль Казбича, в горах хоть отбавляй.

Радист Гроне уже передал несколько радиограмм. Чтобы родные не волновались. Но без всякой дезы. Пишет: «Отряд преследуется частями НКВД, с трудом вырвались из окружения. Двое ранены. Вынуждены скрываться в горах. Работаем с местным населением. Пока нет возможности проводить диверсии».

Как говорится, пишет правду, одну только правду и ничего, кроме правды. Отряд действительно окружен НКВД: по приказу полковника Лагодинского мы окружили их «трогательной заботой». Я даже таскаю Гюнтеру в госпиталь сигареты и выпивку, хотя врач запрещает. И работу фрицы с местным населением действительно проводят. Особенно с нашими медсестрами. Те поначалу их чурались, а теперь глазки строят. А что, все они ребята симпатичные. Особой популярностью пользуются Крис со своей гитарой и бравый казак Ростоцкий. Забавно, что Кристиан ради прекрасных глаз медсестрички мгновенно перекрасился в русского. По маме нацию стал считать. Мол, по-настоящему меня не Димпером, а Костей Шаламовым надо звать. И немецкий акцент полностью исчез, и даже рыжая веснушачатая морда стала какой-то рязанской.

За каждую радиограмму фрицы торгуются как цыгане на базаре, до хрипоты оспаривая каждое слово. Наивные! Сначала Пауль даже шифр не выдавал.

Для зашифровки и расшифровки радиограмм Паулю служит специальная бумага в клеточку по горизонтали и вертикали. На первой строчке листа клетчатой бумаги размещаются строчки слова ключа полностью — они занимают по вертикали 31 клетку. Во второй строчке слова ключа повторяются с первой клетки и далее через одну клетку до 31-й клетки включительно. Таким образом, размещаем 16 знаков, оставшиеся 15 знаков начинаем размещать на этой же строчке также через одну клетку, но с той клетки по счету, в который месяц будем работать, указывая тем самым цифрой название месяца. На третьей строчке пишутся цифры под буквами, начиная с буквы «А». Таким образом, зашифровываются буквы цифрами — в порядке алфавита. Название местности и имена собственные абвер велит шифровать дважды.

Знаю, что Лагодинский не сразу выпускает тексты в эфир, а записывает на пленку и как-то колдует с ними, умудряясь добавлять что-то свое. Но ему этого мало, ведь на этот раз идет охота на дичь покрупнее, чем Абдулла.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Нас пока еще держат порознь и взаперти, даже еду носят с «доставкой на дом». «На прогулку» — на окруженный высокой стеной внутренний двор — моих камерадов выводят по очереди и только с конвоиром. Общение между нами невозможно, вижу друзей только издали. Но радуюсь, что все они живы, а раненые быстро выздоравливают.

И еще одно скрашивает мою серую жизнь: еду мне носит очень симпатичная девочка Наташа. Она маленькая и юркая как воробей, из-под красноармейской пилотки торчат в стороны две русые косички, у нее курносый нос на круглом лице и неизменная задорная улыбка на пухлых губах.

Но мы с ней не сразу так подружились. Видели бы вы, как она в первый раз вошла в мою комнату, где я лежал после ранения. Наташа молча поставила на табуретку перед моей кроватью красноармейский котелок с супом, ломоть черного хлеба и жестяную кружку с чаем, затем отошла подальше и стала в углу, насупившись и скрестив руки на груди. Я медленно зачерпывал ложкой густой жирный суп, а девчонка смотрела на меня с какой-то напряженностью и неприязнью, но в то же время с острым любопытством, которое тщательно старалась скрыть под маской безразличия. Ей-богу, так смотрят на диких зверей в клетке!

Внезапно я понял причину такого поведения, и мне стало так смешно, что я не удержался и тихонько рассмеялся.

— Еще и смеется, — пробормотала девчонка себе под нос и еще сильнее нахмурила свои бровки-ниточки. — Чего смешного-то увидел?!

— Да я просто подумал, что ты в первый раз видишь живого пленного немца, ведь я прав?

— А ты откуда догадался? — Наташа даже немного растерялась.

— Ну, ты так смотришь на меня, словно удивляешься, что у меня нет ни рогов, ни хвоста, как у черта. А когда я заговорил по-русски, у тебя глаза такие огромные и удивленные стали, как… как будто с тобой вдруг волк из клетки в зоопарке заговорил человеческим голосом.

Девчонка невольно прыснула со смеху, ледяная корка взаимной напряженности дала первую трещину.

— А ты хорошо говоришь по-русски, — отсмеявшись, сказала она. — Где так научился?

Я рассказал, что провел детство в Грозном, надеясь, что медсестричка тоже оттуда и мне легче будет завести с ней разговор. Но Наташа оказалась из эвакуированных, из-под Минска. Она вместе с матерью и старшей сестрой ехали в поезде подальше от фронта, на Кавказ. Эшелон разбомбили, осиротевшую девочку хотели отправить в детдом, но она соврала, что ей уже 16 лет. Тогда ее послали работать в госпиталь.

Наташа должна была не только приносить мне еду, но и делать перевязки. Рана располагалась довольно высоко на внутренней части бедра, почти в паховой области. В первый раз юная медсестра сама очень сильно стеснялась и, возможно, именно от этого была намеренно грубовата со мной, а я изо всех сил старался держаться перед ней и не показывать свою слабость. Она отдирала от раны присохшие бинты, а я, крепко вцепившись в железную спинку кровати, весь сжимался от боли, но старался, чтобы даже тени страдания не было на лице, я изо всех сил старался держаться достойно! Правда, когда Наташа особенно резко рванула сильно присохший бинт, я не выдержал и вскрикнул, и… «Ну потерпи, миленький», — прошептала она, как, видимо, привыкла говорить своим, русским раненым солдатам, и нежно погладила меня по руке. Мы оба опешили от этой неожиданной ласки, ее глаза на секунду встретились с моими. Потом, поняв, что именно и как она сказала врагу, Наташа вновь надела свою маску суровой тюремщицы и пробормотала сквозь зубы: «Ничего, фашист, потерпишь как-нибудь!» Я покорно отвернулся к стенке и, закусив губу, приготовился терпеть. Но как ни странно, ее руки стали мягче, и перевязка закончилась без лишних мучений.

В следующий раз, видя мое волнение перед очередной перевязкой, она усмехнулась и сказала, что постарается действовать поделикатнее, если «немецкий солдат такой неженка». Вот чертенок в юбке, все-таки нашла, чем меня достать, какой позор! Я лежал, весь красный от смущения, переваривая ее слова, а она, ловко бинтуя рану, искоса насмешливо поглядывала на мое лицо.

Мне было очень скучно сидеть целыми днями взаперти одному, я ведь по натуре общительный человек, и я решил сделать все возможное, чтобы расположить к себе эту русскую девочку. Первое время она вела себя со мной намеренно строго, стараясь сделать свой голос потверже и посуровей (видимо, такой стиль обращения с пленными рекомендовал ей капитан Чермоев), но постепенно наши отношения становились все более дружелюбными и человечными. Наташа перестала видеть во мне врага, а я видел в ней простую милую девчонку, из-за войны оторванную от школы и вынужденную заниматься тяжелым трудом в военном госпитале. Я видел ее натруженные, красные от постоянной стирки в кипятке руки, разъеденные незаживающими язвами от щелочи, и ее заплаканные глаза, когда в операционной умирал очередной красноармеец, смертельно раненный бандитской пулей. Я видел в окно, как маленькая хрупкая Наташа вместе с напарницей Надей таскала тяжеленные двадцатилитровые кастрюли в столовой и чистила целые горы картошки.

Как жаль, что она не может проводить со мной больше времени. Три раза в день с нетерпением жду ее легких шагов в коридоре и радуюсь как мальчишка!

Все чаще Наташа сама пытается заговорить со мной. Вот и сейчас, принесла мне еду и села напротив, устремив на меня свои карие глаза-вишенки, вздохнула и вдруг задала бесподобно-наивный вопрос: «Пауль, вот я смотрю, ты хороший парень. Зачем же ты против нас воевать пошел?»

Я чуть не подавился.

— Ну, знаешь, у нас ведь в армию призывают, даже если не хочешь, — отвечаю, осторожно подбирая слова. Не буду же я ей рассказывать, что на самом деле пошел на фронт добровольцем. Собственно, на это было два резона: первое — я свято верил, что Советский Союз сам собирался напасть на Германию, а наши войска просто нанесли упреждающий удар. Честное слово, большинство из нас шли защищать Фатерланд как патриоты и вовсе не считали себя агрессорами! Во-вторых, нам рассказывали, что русские сами страдают от большевистского террора, и я искренне считал, что силой оружия принесу на эту землю более справедливый порядок. В гитлерюгенде нам постоянно говорили, что Германия нуждается в завоевании жизненного пространства Лебенсраум. Для себя же я понимал это так: немцы будут вести себя на Кавказе как англичане в колониальной Индии, то есть принесут в дикую страну блага цивилизации. Помните, по Киплингу, «бремя белого человека»? Я был с детства влюблен в чарующую красоту Кавказских гор и я хотел жить в этом краю!

Впрочем, в том, чтобы пойти на фронт добровольно, а не дожидаться призыва, был еще один резон: доброволец мог выбирать, в каких войсках служить. Я выбрал десантную часть Fallschirmjäger, меня восхищала их бесшабашная смелость и сила! Это было воплощением мечты отчаянного немецкого мальчишки стать крутым солдатом…

— Но ведь ты мог отказаться идти на фронт.

— Меня бы расстреляли и всю семью тоже, — отнекиваюсь я. — Давай лучше поговорим о чем-нибудь повеселее. Хочешь, я расскажу тебе, какой у нас в Берлине отличный зоопарк?

— Хочу, — загораются ее глаза. — Ты так интересно рассказываешь.

Какая она все-таки еще наивная девчонка! Ей всего шестнадцать, а на вид и того не дашь. Искренне верит всей моей трепотне. Даже тому, что я с отцом охотился на акул. Где? На Балтийском море под Гамбургом! Скажете, брехня? Конечно! Но зато как она слушала, развесив уши, о моих подвигах! Вот есть у меня грех — люблю подшутить над людьми!

Еще Наташе очень нравится, как я рисую. Притащила мне бумагу и карандаш, я нарисовал ее портрет, девчушка была в абсолютном восторге!

Я много рассказывал ей о своей семье, о детских годах и школе, показывал фотографии. Вот только одну фотку мне стоило бы убрать, Наташа как увидела ее, аж отшатнулась от меня: «Так вот ты какой был!»

А собственно, что уж такого было на этой фотке?! Лично самому мне она очень нравилась, это была даже не фотка, а вырезка из нашей местной газеты. Я ясно помнил этот солнечный весенний день 20 апреля 1939 года, когда я и два моих школьных товарища гордо шагали на параде со знаменем в руках. Нас выбрали из остальных членов гитлерюгенда из-за хорошей военной выправки и строевой подготовки, нам оказали большую честь, и мы были безумно горды этим. Мы видели, что глаза всех девчонок из «Юнгмедль» с восхищением смотрят на трех высоких, загорелых, стройных юношей, мы просто купались в их восторженных взглядах. Мы знали, что нам очень идет форма: коричневая пилотка, дерзко сдвинутая на ухо, коричневая рубашка с черным треугольным галстуком, кожаная портупея с заветным кортиком на поясе и короткие коричневые шорты, обнажающие длинные мускулистые ноги в белых гольфах до колен и кожаных ботинках. Мы чеканили шаг под торжественную дробь барабанов, мое лицо на фотографии прямо-таки сияло от счастья, я шел во главе колонны вместе со своими товарищами, мои руки крепко сжимали древко знамени, а над нашими головами реял алый стяг с черной свастикой в белом круге.

«Wir werden weiter marschieren, wenn alles in Scherben fällt, denn heute gehört uns Deutschland und morgen die ganze Welt» — «Мы маршируем. Никто не остановит нас. Старый гнилой мир трещит по швам. Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра весь мир», — звучало в ушах, и сердце билось в такт военному маршу.

— Как тебе могли нравиться такие вещи! — Наташа с отвращением тычет в злополучную фотографию. — Ты же говоришь, что не был фашистом! А вот еще: тут вас целая команда в этой отвратительной коричневой форме, сидите у костра и явно горланите какую-то нацистскую песню, типа «Хорста Веселя».

— Ты ошибаешься Наташа, именно в тот момент мы пели:

Ja, aufwärts der Sonne entgegen,

mit uns zieht die neue Zeit.

Wenn alle verzagen, die Fäuste geballt,

wir sind ja zum Letzten bereit!

Эта песня звучала в фильме «Триумф воли» с участием нашей знаменитой киноактрисы красотки Лени Рифеншталь. Я со своими камерадами из Юнг-фолька бегал на этот фильм целых пять раз! И нам так хотелось быть похожими на этих бравых солдат с киноэкрана!

Und höher und höher und höher

wir steigen trotz Haß und Verbot…

Удивлению русской девочки не было границ, она уловила и подхватила знакомую мелодию:

— «Все выше, выше и выше стремим мы полет наших птиц!» Но это же наша песня! «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор!» Это мы ее пели у пионерских костров!

— А мы ее пели во время походов в летнем лагере в гитлерюгенде.

Это было незабываемое чувство: пляшущие языки огня, тесный круг товарищей, плечом к плечу, и песня, взлетающая к звездам ночного неба!

— А чем вы еще занимались в этих лагерях?! — с вызовом спросила Наташа. Неприятие моего «нацистского прошлого» тем не менее смешивалось у нее с обостренным интересом к тем годам, ей по-настоящему хотелось понять меня.

— Ну, огромное внимание уделялось физической подготовке: мы много бегали, прыгали, кидали гранаты, учились ориентироваться по компасу. В этом я был всегда одним из первых! Но больше всего мне нравилось играть в военные игры, пробираться, как разведчик, по «вражеской территории» и стрелять из малокалиберной винтовки.

— То есть вас готовили к захватнической войне! — обличающе говорит русская комсомолка.

— Ты права, — отвечаю я ей. — Но тогда для нас не это было главным. Главным была возможность ходить в походы, видеть новые места, быть частью дружного коллектива.

Наташа недоверчиво усмехнулась.

— В твоих воспоминаниях все выглядит так радужно, неужели все действительно вызывает только такие приятные воспоминания?!

Я улыбнулся и пожал плечами.

— Ну, почему же только приятные?! Была изматывающая муштра, всюду ходили только строем, да еще эти нудные политические лекции цугфюрера Хешке на обязательных «домашних вечерах».

— Домашние вечера? А это что такое?

— О, это означало, что каждую среду вечером все члены «камерадшафт» дружины Юнгфолька должны были собираться для изучения германских героических сказаний и легенд. Позже нам стали рассказывать о Фридрихе Великом и Бисмарке. Знаешь, я очень люблю историю, но то, как нам преподносил ее цугфюрер Хешке, вызывало отвращение!

Однако пропуски подобных мероприятий грозили крупными неприятностями. Мой дед, учитель истории, рассказывал мне все гораздо интереснее, но совсем по-другому. Однажды попробовал я поспорить с цугфюрером насчет личности Бисмарка. Ох, и влетело мне за это! Дискуссии были строго запрещены, занятие должно было идти строго по плану, утвержденному высшим руководством гитлерюгенда. Никакой критики не допускалось, все было организовано, как в армии: все строго по команде и строго по приказу! Мы должны были расти поколением, марширующим строем и в ногу, а я по своей глупой наивности попытался высунуться из строя и идти не в ногу. За что и получил по башке.

Но самое занудное на этих «домашних вечерах» было изучение биографии фюрера. Мой отец относился к «этому выскочке ефрейтору» с высокомерным презрением культурного человека, и я частично перенял у него это отношение.

Наташа смеется, довольная. Мне захотелось рассмешить ее еще больше.

— Хочешь, расскажу анекдот про Гитлера, из-за которого меня чуть в штрафбат не отправили?

— Хочу!

— Гитлер приехал в сумасшедший дом. Все больные выстраиваются в шеренгу, выбрасывают вперед правую руку в нацистском приветствии и орут «Хайль Гитлер!». И только один человек этого не делает. Гитлер спрашивает его: «Почему?!», а тот отвечает: «Я же не сумасшедший, мой фюрер. Я санитар».

Наташа сначала звонко хохочет, затем глубокомысленно замечает:

— Это ты сейчас в плену нарочно такие анекдоты рассказываешь. А тогда наверняка громче всех сам кричал «хайль».

— Ага, кричал шутки ради, на веселении, когда напивался пива и веселился с камерадами. Я клянусь тебе, что мы рассказывали подобные анекдоты, но, конечно, тайком от ярого нациста Хешке, чтоб он не наябедничал куда следует.

— Как ты сказал?! На веселении?! — Наташу смешат, а порой умиляют мои ошибки в русском языке, особенно ей почему-то нравится мое мягкое «л», я ведь выговариваю «поймаль, не зналь».

— А вот еще анекдот: «Представители новой арийской расы будут белокурыми, как Гитлер, стройными, как Геринг, и высокими, как Геббельс», — продолжаю веселение я.

— Вот ты даешь! Неужели немецкие солдаты могли позволить себе такой юмор?! У нас за подобный анекдот про Сталина знаешь что было бы!

— А у нас за это в тюрьму не сажали, отделались штрафом. Но слышала бы ты, какие вещи про наших нацистских бонз говорил Гюнтер! Вот уж у кого язычок был острее бритвы!

Наш развеселый разговор прервала тридцатилетняя санитарка Надя. Она стала на пороге, уперев толстые руки в крутые бока, и с раздражением в голосе заявила моей русской подружке:

— Опять ты с этим фрицем развлекаешься! Они тебя сиротой сделали, мать при бомбежке погибла! А она с ним хохочет, словно на деревенской гулянке! Совсем очаровал тебя этот белобрысый красавчик, постыдилась бы, шалава!

Наташа вскочила, как ошпаренная кипятком, и кинулась прочь из моей комнаты.

— Теть Надь, зачем вы так?! — попробовал заступиться я.

— Я тебе не тетя Надя!! Все вы в плену невинными овечками становитесь! Я была на фронте, видела!

Что я мог ей сказать?! Наташа рассказывала, что ее старшая подруга воевала с самого первого дня войны, а недавно получила похоронку на мужа. Дверь за Надей с треском захлопнулась, и я опять остался в одиночестве.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Посреди ночи я был разбужен хлопками выстрелов, где-то вдалеке шел бой: я явственно различил одиночные сухие щелчки русских трехлинеек, перемежающиеся с лаем немецких карабинов, затем все перекрыли длинные очереди из двух «МГ-34». Я вскочил с кровати и кинулся к окну, с высоты третьего этажа было четко видно, как на горизонте небо окрасилось в багровый цвет отблесками далекого пожарища. Серега, босой и в одних трусах, отпихнул меня от окна, прокричав: «Думаешь, что ваши сбросили очередной десант? Даже не надейся, что они смогут как-то освободить вас!»

Спящая крепость мигом ожила, поднятые по тревоге красноармейцы выскакивали во двор строиться, звучали громкие команды, ржали кони. Нестеренко матерно ругался, в спешке натягивая гимнастерку и застегивая на талии ремень с кобурой.

Через десять минут красноармейцы вскочили в седла и галопом поскакали в сторону села. Серега уехал с ними, предварительно заперев меня на ключ: толстые решетки в окнах все равно не оставляли надежды на побег. Да я и сам не стал бы больше пытаться — мне вполне хватило прошлого раза, нога еще не полностью зажила. Я быстро оделся и прилип к оконному стеклу, силясь понять, что же происходит в ауле по ту сторону реки. Бухнуло несколько разрывов гранат, выстрелы из «МГ» захлебнулись в частом сухом треске очередей из «Дегтярева»; даже на таком расстоянии до моего слуха донеслось раскатистое русское «Ура!». Потом все стихло.

На рассвете красноармейцы вернулись в крепость; вместе со всадниками во двор въехала запряженная понурой гнедой кобылой повозка, на которой можно было различить накрытые брезентом человеческие тела. Я с ужасом ожидал увидеть окровавленные трупы наших десантников, но… когда красноармейцы откинули брезент, я оторопел: на телеге лежали три мертвые женщины и мальчик лет четырнадцати. Судя по одежде, это были чеченцы, спутанные темные волосы женщин были покрыты запекшейся кровью и скрывали их лица, но можно было понять, что две из них еще очень молоды; и одна из них, судя по большому животу, беременна. Платья на них были изорваны, сквозь прорехи виднелись следы множественных пулевых ранений, можно было сказать, что они были буквально изрешечены пулями, кто-то явно стрелял прямо в упор.

— Нани! Вай, нани! (Мама! Ой, мама!) — на пронзительной ноте заголосила маленькая девочка. Она рвалась из рук Чермоева, а он крепко прижимал ее к себе, тщетно стараясь отвернуть голову ребенка от ужасной картины. Лицо Аслана почернело от горя, он стоял как каменный истукан, но не отводил пылающего взора от окровавленных тел. Наконец девочка вырвалась из его объятий и припала к трупу женщины, не переставая все это время кричать и плакать. Ее голос, как острый нож, разрывал мою душу напополам… Конечно, я не впервые видел смерть так близко, я уже почти привык к тому, что в бою гибли мужчины, но убийство беззащитных женщин и детей…

Позже выяснилось, что бандиты устроили налет на село, зверски убили семью офицера НКВД Байсултанова — близкого друга Чермоева, разгромили сельсовет и сожгли несколько домов сельских коммунистов. Несколько милиционеров и жители села, взяв в руки оружие, попытались оказать банде отпор, но если бы не своевременно подоспевшая рота красноармейцев, все могло бы кончиться намного хуже. Поняв, что сила не на их стороне, бандиты, яростно отстреливаясь, отошли в горы.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— В начале лета силами нашего 141-го горнострелкового полка была проведена успешная войсковая операция, в результате которой была ликвидирована крупная банда, возглавляемая Умаром Асуевым. Через несколько дней мы нашли во дворе крепости подброшенную кем-то листовку, в которой был опубликован приказ Центрального комитета Чечено-Ингушской ОПКБ (Партии кавказских братьев Хасана Исраилова). В листовке банда асуевцев называлась патриотами Кавказа и одной из лучших передовых кадровых бригад. Руководство националистического подполья сообщало далее об организации траурного митинга в честь павших «в неравных битвах с большевистской властью НКВД», давалось обещание не только восстановить уничтоженную бригаду № 13, но и рекомендовалось «усилить организацию и расширение новых бригад вооруженных боевых дружин ОПКБ в ответ на гибель братьев-асуевцев». Некоторых наших красноармейцев позабавил седьмой пункт листовки, в котором говорилось буквально следующее: «Бросать по всем главным дорогам в определенном месте камешки и прочее с чувством проклятия и презрения того окаянного мерзавца-сексота НКВД, по донесению которого бригада Асуева была окружена и физически уничтожена».

Но наши чеченские товарищи сказали, что следует ожидать терактов против отдельных работников внутренних органов и партийного аппарата.

Возможно, что во время ночного налета именно боевики из ОПКБ таким образом свели счеты с чеченским офицером НКВД, действительно принимавшим активное участие в бою с бригадой асуевцев.

По рассказам очевидцев, конные бандиты ворвались в село, на скаку стреляя по окнам; пятеро из них взломали дверь в доме милиционера Байсултанова, выволокли во двор его жену и дочерей. Сын-подросток кинулся на защиту матери и сестер, отчаянно молотя обидчиков схваченными в сарае граблями, но старший из бандитов обезоружил мальчишку и, яростно отшвырнув его к женщинам, дал по ним очередь из автомата. Спастись удалось только самой младшей из дочерей, которая от страха забилась под кровать и просидела там весь налет.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Бандиты совсем обнаглели, — комментировал произошедшее Серега. — Раньше они никогда бы не решились совершить нападение в непосредственной близости от крепости.

— Еще бы, — вторил ему Чермоев. — Ведь если раньше они стреляли в нас из дедовских берданок, то теперь гитлеровцы любезно снабжают их автоматами и пулеметами.

Что я мог ответить им на это?! Нас послали на помощь повстанцам, союзникам в борьбе со сталинской тиранией, но… все обернулось налетами на мирные села, грабежами и расправами над женщинами и стариками. Вместо борцов за свободу оберштурмфюрер связался с шайками дезертиров и уголовников, и нашим оружием эти подонки теперь творят зло на этой земле. Они не жалеют даже представителей своего народа… у меня в ушах до сих пор стоял отчаянный крик осиротевшей девочки-чеченки… как можно мстить беззащитным женщинам за то, что их муж и брат служит в НКВД?!

— Моя мать и сестра тоже чудом не погибли в эту ночь, во время налета они отсиделись в подвале, — говорит Нестеренко.

Сердце мое пропускает один удар, мне невыносима сама мысль о том, что переданное нами абрекам оружие могло бы послужить причиной смерти близких и дорогих мне людей! Дом добрейшей тети Тоси тоже могли сжечь, как дом семьи коммуниста!

Оружие… мы не успели передать абрекам все, большая часть присланного оружия и боеприпасов была пока спрятана нами до начала большого восстания. Там были не только автоматы, но даже гранатометы: точные координаты тайника знали только покойные Шмеккер и Хайнц, а также мы с Гюнтером. Но кто гарантирует, что бандиты случайно не натолкнутся на наш склад?

Что же делать? Добровольно отдать немецкое оружие врагу?! Против этой мысли восстает понятие солдатского долга, но… ведь для Красной Армии этот склад капля в море, тогда как, попав в руки бандитов, наше оружие может натворить много зла.

Я повинуюсь душевному порыву и рассказываю чекистам о складе. Лицо капитана недоверчиво вытягивается.

— Вы можете не верить мне и продолжать считать меня бездушным нацистом, — говорю я ему, — но я искренне сочувствую вашему горю.

— Ладно, — задумчиво говорит Чермоев, — покажи склад на карте.

Он достает из планшета карту-двухверстку и, разглаживая ее рукой, расстилает на столе. Ориентируясь по изгибам реки, я вожу пальцем по бумаге, но показать точное место затрудняюсь, такое впечатление, что карта не совсем соответствует местности. Нестеренко смущенно подтверждает, что скорее всего так оно и есть — их военные карты оставляют желать лучшего. Жаль, не сохранилась карта Шмеккера на немецком языке: перед войной наши альпинисты под видом туристов облазили весь горный Кавказ и составили подробнейшие карты. В составе нескольких таких экспедиций был и наш Гюнтер, вот почему он ориентируется в горах Чечни не хуже, чем на собственной кухне.

Аслан спрашивает, смогу ли я сориентироваться на месте? Да, смогу.

— Тогда выезжаем завтра утром, — решает капитан и идет отдавать приказание красноармейцам.

Просыпаемся на рассвете. Нестеренко кивает мне на висящий на спинке стула комплект гражданской одежды, которую он принес накануне из дома. Старые Семкины брюки и синяя рубашка, которые он носил до войны, мне почти впору. Сам Серега тоже надевает свою городскую одежду, чтобы не привлекать лишнего внимания местных жителей, наш отряд было решено замаскировать под геологоразведочную партию.

Во дворе крепости красноармейцы седлают лошадей, мне достается вороной конь с белой звездочкой во лбу. Ставлю ногу в стремя и пытаюсь по-молодецки, как видел в кинофильмах, запрыгнуть в седло. Оно, может, так и получилось бы, если бы проклятая лошадь стояла на месте! Но конь шарахнулся в сторону, нога запуталась в стремени, и я чуть не упал! Красноармейцы сами ржут, как жеребцы, и свысока поглядывают на мою «войну» с норовистым четвероногим. Конечно, они с детства в седле, казаки и джигиты, а я чисто городской житель и ездил только на велосипеде. Да еще нога раненая болит, неловко ступил на нее и чуть не заорал от боли. Посочувствовав моим мучениям, Нестеренко спешивается, подходит и рывком подсаживает меня в седло. Но, решив одну проблему, я тут же упираюсь в следующую: все тронулись, а мой вороной не хочет идти, он задумчиво жует листья на стоящем рядом дереве и косит на меня хитрым лиловым глазом.

Еще громче и настойчивее повторяю «Но, скотина!» и бью пятками по его крутым бокам, однако упрямое животное чувствует неопытного всадника и никак не желает подчиниться. Чермоев разворачивается, рысью подлетает к нам и стегает по крупу моего коня ногайкой. Конь от неожиданности приседает на задние ноги, затем резко берет с места в карьер, меня отбрасывает назад, я инстинктивно клещом вцепляюсь в гриву и роняю поводья. Меня спасает Петров, он укоризненно глядит на Аслана и берет мою лошадь под уздцы. Они с Нестеренко дают мне несколько уроков верховой езды, и дело постепенно идет на лад.

Однако непросто быть ковбоем! И как это они умудряются бодро скакать через прерии весь день напролет?! Уже через час такой езды у меня жутко болят ноги, да и вся нижняя часть тела, отбитая жестким казацким седлом, поэтому я даже радуюсь, когда при переправе через бурную горную речку приходится спешиться и вести коня в поводу.

Река течет по дну довольно глубокого каньона, на десятиметровой высоте натянут подвесной мост, он раскачивается, словно маятник, половина досок из настила отсутствует, сквозь прорехи виден ревущий внизу поток. Мой конь испуганно пятится, натягивает повод и упирается всеми четырьмя копытами. Аслан вздыхает, велит мне идти вперед, а сам ласково гладит коня по холке, шепчет ему на ухо что-то успокаивающее, и — о, чудо! — конь послушно следует за ним!

Далее тропа становится слишком крутой, чтобы ехать верхом, и мы следуем пешим порядком, растянувшись по склону длинной цепочкой. Чермоев ведет моего коня, а я шагаю без забот, любуясь окружающим пейзажем. После боя на башнях я просидел взаперти около месяца (поездка на горное плато для встречи самолета не в счет, я тогда ехал пленником со связанными руками). Теперь радуюсь относительной свободе, с наслаждением вдыхаю пряный горный воздух и с любопытством оглядываюсь по сторонам. Мы поднялись уже довольно высоко, под нашим взором с высоты птичьего полета открывается живописный вид на ущелье: внизу узкой серебристой лентой струится река с рассыпанными вдоль нее кубиками саманных домиков. От домишек вверх по склону уступами поднимаются террасы с посевами кукурузы — горцы выращивают ее вместо хлеба.

За месяц моего плена в горы успела прийти осень: листья пожелтели, но еще не опали, и лес стоит разукрашенный в различные оттенки от золотисто-желтого до багряного и светло-коричневого. В колючих зарослях созрела ежевика; на ходу срываю темно-фиолетовые, похожие на малину ягоды и смакую их вкус на языке. Вот и кизил, его удлиненные алые ягоды смотрятся на кусте как капли крови, а на вкус они кисло-сладкие. Остро пахнет прелой листвой и грибами, наверное, можно было бы легко набрать целую корзину. Но чеченцы грибов не собирают, говорят, что они от шайтана.

— А ну шагай быстрее, ты не на прогулке, — тычет меня в спину стволом автомата Чермоев.

Вспоминаю, как он только что ласково разговаривал с лошадью, и начинаю тихонько напевать старую песню, что слыхал от абреков:

«Уж лучше родиться б нам вольными конями, чем человеческими сынами: ведь даже злодеи берегут коней…»

В ответ на это капитан ухмыляется почти добродушно (вы можете себе представить добродушно ухмыляющуюся чабанскую овчарку? Такого огромного, лохматого волкодава с клыками почти по три дюйма? Но Аслан в своей мохнатой папахе вызывает именно такую ассоциацию!).

Наконец доходим до покинутого жителями высокогорного аула: его окрестности густо покрыты глубокими воронками от авиабомб, большинство домов разбито, от них остались только прямоугольные основания высотой не более полутора метров, сложенные из подогнанных друг к другу глыб дикого камня. Когда я очутился здесь впервые, то был очень удивлен. Зачем понадобилось люфтваффе бомбить этот затерянный в горах маленький поселок?! Но как оказалось, аул бомбила советская авиация, таким образом рассчитывали расправиться с бандитами. Заметно, как быстро развалины зарастают травой, и скоро эти уродливые шрамы на теле земли затянутся пышным ковром растительной жизни. Однако не скоро заживут раны в памяти народа.

Опираясь на запомнившиеся мне ориентиры, легко нахожу нужный дом и тайник в засохшем колодце. Красноармейцы под командованием довольного Чермоева извлекают замотанные в промасленные тряпки 5 ручных пулеметов, 10 автоматов, 56 винтовок, большое количество взрывчатых веществ и множество ящиков с боеприпасами.

— Вот это улов! А почему же вы сразу не передали это повстанцам? — недоумевает Петров.

— А наш командир так и не смог наладить связь ни с Шериповым, ни с Терлоевым, — отвечаю я. — Ведь наш самолет подбили, и десант был выброшен далеко от запланированного места. Шмеккер через переводчика нашего отряда Ваху, уроженца Чечни, связался с какими-то его родственниками в банде. Но мы с Гюнтером быстро поняли, что братья Вахи были обычными дезертирами и мародерами. Однако наш уголовник Хайнц быстро нашел с ними общий язык, и они вместе начали грабить мирное население, а Шмеккер тем временем бодро рапортовал в абвер о подготовке вооруженного восстания в тылу Красной Армии. Нам прислали оружие, но у нас не было завербовано столько сторонников! Впрочем, Гюнтер начал было налаживать какие-то связи с настоящим подпольем, но тут мы попали в плен.

Прежде чем пуститься в обратный путь, садимся перекурить: русские достают кисеты с махоркой и ловко крутят козьи ножки. Сидящий рядом со мной весельчак и балагур с украинской фамилией Чобот любезно предлагает закурить и мне, но я отказываюсь. Немецкие сигареты я изредка курил, но русский деревенский самосад — это нечто непереносимое! Табачный дым густыми кольцами поднимается вверх, русские солдаты негромко переговариваются между собой, сетуют на знойно палящее, стоящее в зените солнце. Меня тоже разморило на солнцепеке, прислоняюсь спиной к остаткам каменной стены и прикрываю глаза.

Неожиданно в полуденную тишину врывается тревожный крик часового и резко обрывается на высокой, звенящей ноте… буквально через секунду со всех сторон одновременно раздается оглушительный винтовочный залп, несколько бойцов НКВД сразу падают, сраженные наповал.

С хриплым воплем «Смерть неверным!» из-за кустов выскакивают бородатые мужчины с винтовками наперевес.

Рядом с нами корчится в пыли смертельно раненный красноармеец, меня спасло то, что Асланбек упал на меня, и, прижав всей своей тяжестью к земле, буквально своим телом прикрыл от пуль. Правильно, полковник строго-настрого приказал беречь радиста от всяких случайностей: ведь ненавистный Чермоеву фриц — ключевая фигура в радиоигре.

— Это ты завел нас в засаду, я предупреждал Петрова, что фашистам нельзя доверять! — орет на меня Чермоев.

— Как бы я смог сговориться с абреками, рассудите здраво! — пытаюсь оправдаться, а сам думаю: «Вот уж нашел приключение на свою задницу, сказав чекистам про склад. Теперь бандиты перестреляют всех: на мне русская гражданская одежда, я для абреков всего лишь один из ненавистных русских оккупантов».

Окружающие нас чекисты спешно отползают за подходящие укрытия и занимают круговую оборону. Капитан показывает мне глубокую воронку от бомбы, и мы вместе скатываемся в нее; там уже сидят ефрейтор Чобот и Нестеренко.

Благодаря часовому, ценой своей жизни предупредившему нас о нападении, врагам не удалось тайком подойти к нам вплотную. Сейчас их позиции от наших отделяет широкая полоса открытого пространства на месте сгоревшего кукурузного поля. Но бандиты пока не могут ее преодолеть, они залегли под огнем «дегтяря», из которого их яростно поливает один из чекистов.

Все это происходит у нас на правом фланге, мы находимся несколько выше по склону, и поэтому нам видно все как на ладони. Но вот один из абреков, пользуясь пересохшим арыком как естественным укрытием, ползком сбоку подбирается к пулеметчику и кидает в него нож… вскрикнув, красноармеец отваливается назад… бандит уже готов схватить ручной пулемет и направить его смертоносный огонь в нашу сторону, но меткая пуля Чобота срывает его намерения.

— Ребята, прикройте огоньком! — кричит Серега и кидается к «Дегтяреву». Он движется большими прыжками и перекатами, от развалин одного дома к забору другого, вражеские пули взбивают фонтанчики пыли под его ногами, но вот наконец он хватает пулемет и дает длинную победную очередь в сторону бандитов.

Отчаянный героизм Нестеренко отчасти спас положение, но до победы еще очень далеко, внезапная гибель пулеметчика сдвинула чашу весов не в нашу сторону: пока пулемет молчал, врагам удалось мелкими перебежками продвинуться вперед. Над нами свистят вражеские пули, абреки ведут огонь из развалин дома, стоящего метрах в тридцати от нас. Пытаюсь выглянуть и оценить обстановку, но капитан с силой прижимает мою голову к земле: «Лежи тихо и не Рыпайся! Помни, чуть что не так, я тебя пристрелю!»

— Не сомневаюсь! — огрызаюсь я. Прекрасно понимаю, если абреки будут одолевать чекистов, капитан пристрелит меня, чтобы пленный немец не попал обратно в банду. Получается, единственная моя надежда остаться в живых это… молиться за победу Русских!

Тем временем боевая обстановка вокруг накаляется, но пока Чоботу и капитану удается поддерживать довольно плотный огонь, бандиты не могут перейти в атаку на нашем участке, они вынуждены отстреливаться, прячась за развалинами дома. Но вот Чобот вскрикнул и, выронив оружие, схватился обеими руками за грудь, по левому карману гимнастерки стремительно расползалось алое пятно, на губах выступила кровавая пена.

— Плохо дело! — крикнул Чермоев, теперь он был вынужден один отбиваться от пятерых нападающих.

Я видел смуглые бородатые лица абреков, высовывающиеся из-под прикрытия стены, и понимал, что вот-вот они ринутся на нас в атаку.

Плохо еще и то, что капитан неэкономно расходует патроны в своем автомате: как только кто-то из абреков пытается высунуться, Аслан тут же начинает щедро поливать пространство свинцом. Да, ему удалось уже таким образом полностью вывести из строя одного из нападающих и подстрелить другого, но все равно я бы на его месте старался бы бить прицельными одиночными выстрелами. Только фокус в том, что наш немецкий «МП-40» не имеет переводчика стрельбы с очередей на одиночные выстрелы, и стрелять из него одиночными надо уметь!

Ну вот, как я и предсказывал: как раз в этот момент в магазине чермоевского автомата кончились патроны! Капитан вынул из-за голенища сапога новый рожок и стал суетливо перезаряжать, рыча что-то по-чеченски, но от спешки руки у него тряслись, и чертов рожок никак не хотел вставать на свое место!

Тем временем счет шел буквально на секунды: заметив замешательство с нашей стороны, нападающие выскочили из своего укрытия и со штыками наперевес ринулись на нас! Я видел их распяленные в крике рты и блестящие граненые жала штыков, жаждущие нашей крови.

Но это рассказ длится так долго, на самом деле все произошло почти мгновенно; я думал уже не головой, а руками: мои руки сами выхватили винтовку из-под ног погибшего красноармейца, я высунулся из воронки и почти в упор выпалил в подбежавшего ближе всех абрека.

Ах, если бы у меня в руках был мой верный «МП-40», я смог бы очередью положить сразу всех троих, но на перезарядку винтовки требовалось драгоценное время, которого у нас уже не было! Приятель убитого мною абрека с яростным воплем ринулся на меня со штыком, черт его знает, почему он не выстрелил, но это спасло мне жизнь. Я увернулся от штыка и прикладом выбил оружие из рук врага; впрочем, это мало охладило его пыл, чертяка ринулся в рукопашную. Мы упали на дно воронки, ожесточенно молотя друг друга кулаками, он был коренастый мужик лет сорока, сила его была примерно равна моей, но он дрался со свирепостью дикого вепря. Я отбивался как мог, но он навалился на меня всем своим весом, его пальцы клещами сомкнулись на моем горле, я силился оторвать их, но тщетно; я уже начинал хрипеть и задыхаться, как вдруг тело нападавшего обмякло — это Аслан, расправившийся со своим противником, пришел мне на помощь. Он изо всей силы ударил моего врага прикладом (его же винтовки) по голове и, кажется, раскроил ему череп, потому что тот более не подавал никаких признаков жизни.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Тем временем бой подошел к концу, часть банды была перебита, оставшиеся поспешно отступили и растворились в густом лесу. Мы пересчитали своих оставшихся в живых бойцов, оказали помощь раненым и осмотрели трупы убитых врагов.

Петров перевернул на спину тело убитого Чермоевым абрека и аж присвистнул от удивления.

— Аслан, ажа (гляди), узнаешь его?

— Вот шайтан, это же один из наших милиционеров, он еще с вечера отпросился в аул на поминки к Родне.

— Вижу теперь, какая у него милая родня, именно он навел на нас банду. Хорошо хоть предатель не знал точного места, не то бандиты бы опустошили тайник раньше нас! А так они дождались, пока мы любезно откопаем для них оружие, расслабимся после работы, и подло напали!

— Нет, но кто бы мог подумать, что этот малый окажется предателем: из бедной крестьянской семьи, член партии…

— Да, иной раз невозможно предсказать, чего стоит ожидать от человека! Вот наш фриц, например.

— Да уж, Гроне сегодня отличился! — потрясенно сказал Чермоев, обращаясь к пленному: — Честно говоря, когда ты схватил винтовку у Чобота, я подумал, что ты развернешься и выстрелишь в меня.

— Клянусь, и мысли такой не было! — ответ Пауля был абсолютно искренним.

Тогда капитан широко улыбнулся и спросил: «Как там будет по-вашему спасибо? Данке, геноссе, так?!»

— Я тоже говорю вам в ответ «Баркалла», ведь вы тоже сегодня дважды выручили меня! — улыбнулся в ответ немец.

С тех пор обстановка между ними начала постепенно разряжаться, хотя Чермоев все равно не был склонен полностью доверять бывшему противнику.

Рассказывает рядовой Гроне:

— После боя у заброшенного аула прошло уже два дня. Хотя на русских мое поведение в том бою произвело благоприятное впечатление, но все равно меня продолжают держать под замком.

Сижу один в комнате, от скуки смотрю в окно. На вышке томится разморенный летним зноем часовой, двое красноармейцев чинят упряжь, сидя в тени у коновязи, у их ног дремлет лохматый щенок. Нудно гудит над ухом муха, скучно, жара!

Внезапно часовой на вышке встрепенулся и что-то крикнул по-чеченски сидящим во дворе, они вскочили, отворили тяжелые кованые ворота, и во двор въехал всадник на вороном коне. Судя по реакции почтительно вытянувшихся перед ним красноармейцев, это был какой-то важный чин НКВД. Приехавший молодцевато соскочил с седла и, небрежно кинув повод подскочившему солдату, проследовал в штаб. Из дверей штаба навстречу ему уже вышел Чермоев, они дружески обнялись и расцеловались, как это делают кунаки-горцы. В этот момент они стояли совсем недалеко от моего окна, и я смог хорошо рассмотреть лицо приехавшего, которое показалось мне знакомым. Ну да, точно, эти лохматые сросшиеся брови и особенно родинка на крупном горбатом носу! Мы с Гюнтером уже дважды встречались с этим типом, но тогда он был одет не в форму НКВД, а в гражданский пиджак из добротного дорогого сукна, и нам представили его как одного из ведущих функционеров подпольной партии «Кавказских братьев». Если бы в последнюю нашу встречу мы пришли бы с ним к взаимному соглашению, то оружие из тайника было бы передано именно его людям. Я точно уверен, что это именно тот человек, который вел с нами переговоры от имени руководства ОПКБ, у меня хорошая память на лица!

— А ну слезь с окна! — это вошедший в комнату Нестеренко стаскивает меня с подоконника, схватив сзади за майку. — Чего там высматриваешь?

— Сергей, а кто это приехал?

— Начальник районного НКВД Эльмурзаев, а тебе это зачем знать? — спохватывается Серега. Мой конвоир изо всех сил старается выглядеть строгим, следуя указаниям капитана.

«Правильно, этот тип Гюнтеру тоже намекал на переговорах, что занимает немалый пост! — мелькает в моей голове. — Неужели двойной агент?! В принципе русские сами говорили, что среди местных кадров много предателей, но неужели даже на таком Уровне? И это друг Чермоева, а что, если и сам Чермоев?»

Выкладываю все свои подозрения Нестеренко, он с сомнением качает головой, но решаем доложить обо всем Лагодинскому.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Асланбек был поражен, узнав о попытках своего кунака наладить сношения с немецкой разведкой. Сначала он даже бурно негодовал и высказал подозрение, что Гроне либо обознался, либо нарочно оговаривает его друга Эльмурзаева, пытаясь таким образом опорочить заодно и лично Чермоева. В пользу старого чекиста говорил также его блестящий послужной список: он отличился еще в Гражданскую, когда дрался с казаками Бичерахова в составе чеченской Красной Армии, был членом партии с двадцать пятого года, участвовал в организации первых колхозов в Чечне.

Но Лагодинский после беседы с пленным дал тому возможность еще раз незаметно поподробнее разглядеть предателя, немец упорно настаивал на своем. После повторного допроса полковник все же пришел к выводу, что Гроне не врет. Особенно его убедили несколько слов, которые Пауль запомнил из разговора Гюнтера и представителя подпольщиков.

В тот раз фельдфебель спросил Эльмурзаева, почему он, которому Советы дали столь высокий пост и власть, все же решился принять участие в восстании? Эльмурзаев ответил, что его верность большевикам сильно поколебалась после массовых репрессий и особенно «генеральной операции по изъятию антисоветских элементов» в августе 1937 года, в ходе которой в Чечне было арестовано более десяти тысяч человек и уничтожено практически все национальное руководство республики. Еще полковника очень заинтересовали слова Пауля о том, что Шмеккер не успел лично встретиться ни с кем из ОПКБ, хотя договоренность о таких встречах была достигнута.

Возник вопрос о дальнейших действиях. Можно было бы сразу на месте арестовать двойного агента, но что бы это дало? Эльмурзаев стал бы все упорно отрицать, а улик против него, кроме свидетельских показаний диверсанта, не было! Выбить из предателя правду?! Но начальник райотдела НКВД был мужчина с характером, и были серьезные опасения, что даже при применении жестких методов воздействия он вряд ли бы выдал своих сторонников.

Тогда у полковника возник интересный план: а что, если пока оставить Эльмурзаева на свободе и через него попытаться арестовать все руководство подпольной организации «Кавказских братьев»? Задумка основывалась на том, что Чермоев, соблюдая секретность операции, не сообщил своему кунаку о захвате немецких диверсантов. Следовательно, хорошо знакомый Эльмурзаеву Гроне мог прийти к тому на явку и сообщить буквально следующее: «Мы передали германскому командованию ваши предложения, они были рассмотрены и частично приняты. Но необходимы дальнейшие переговоры о совместных действиях, которые будут уже вестись на более высоком уровне. На это уполномочен офицер СС, который желает встретиться со всем руководством ОПКБ в условленном месте. При положительном результате переговоров вам будет оказана всесторонняя поддержка».

Вот так бы НКВД и накрыло разом все осиное гнездо! Роль гитлеровского офицера должен был сыграть отлично владеющий немецким языком Петров.

— Товарищ полковник, извините, но мне эта затея кажется опасной, — гнет свою линию Чермоев. — Единственно, что можно добиться от этого гитлеровского щенка, чтобы он из-под палки передавал нужную нам дезинформацию. Человека вы из него все равно не сделаете, он все равно не будет воевать на нашей стороне, он только и ждет удобного момента, чтобы сорвать нам операцию.

— Я бы с удовольствием послал вместо ершистого Гроне более податливого и сговорчивого Шаламова-Димпера, а еще лучше нашего агента, — ответил ему на это Лагодинский. — Но, к сожалению, Эльмурзаев лично встречался только с Паулем и Гюнтером. Я знаю характер Эльмурзаева, это хитрый и осторожный человек, появление незнакомца может его насторожить. На кону у нас большой куш, и я рискну доверить немцу. Тем более что тот будет все время находиться под жестким контролем двух наших оперативных работников НКВД местной национальности. Ребята должны будут сыграть роли абреков из остатков разгромленной банды Абдуллы, чудом спасшихся и укрывшихся вместе с диверсантами в горах.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Ох, не зря говорила моя добрая матушка, что я всегда умудряюсь найти приключение на свою голову. На кой черт я сказал русским про этого националиста из «Кавказских братьев»!

Сегодня Чермоев брал меня на допрос, снова наорал на меня, слава богу, обошлось без методов физического воздействия. Полковник Лагодинский держит свое слово, он довольно резко одернул капитана, когда тот по привычке замахнулся на меня. Отослав Чермоева, Лев Давидович сам спокойно объяснил, чего они от меня требуют. Я должен буду просто передать письмо Эльмурзаеву, а потом сыграть роль сопровождающего для Петрова-Шмеккера. Почему бы нет?!

— Эй, фриц, ты готов? — это кричит через порог пришедший за мной Чермоев.

Мне очень не нравится эта презрительная кличка, меня аж передергивает, когда они нас так называют.

— У меня имя есть. Вы же знаете, что я Пауль Гроне, — как можно вежливее возражаю капитану.

Аслан в ответ лишь раздраженно хмыкает: «Для меня все вы фрицы одинаковые».

Вместе идем к Лагодинскому, там нас ждет уже переодетый в эсэсовскую форму капитан Петров. Н-да, вот как они представляют себе немецкого офицера, я в шоке! Репетируем наш диалог, и Владимир строит из себя преотвратнейшего персонажа: от него так и разит тупым прусским высокомерием и солдафонством. Он не говорит, а презрительно выплевывает немецкие фразы, и физиономия под фуражкой с высокой тульей настолько мерзопакостно похожа на русские пропагандистские плакаты про кровожадных фашистов, что у любого сразу появляется желание взять кирпич и залепить по ней! Не спорю, наш Шмеккер при жизни был неприятным человеком, но оберштурмфюрер в исполнении Петрова просто карикатура!

— Если господин капитан собирается играть роль нациста в театре с целью возбуждения ненависти к проклятым оккупантам, то он играет просто гениально, — говорю я, обращаясь к Лагодинскому. — Но на самом деле таких немецких офицеров не бывает. Пусть он лучше ведет себя как нормальный человек и держится с достоинством. А еще неплохо было бы побрызгаться одеколоном.

Петров багровеет от злости и заявляет, что «пленный фриц совсем обнаглел», зато Лагодинский хохочет и советует ему принять критику к сведению.

— Парень прав, от тебя за версту воняет махоркой, я же запретил курить эту дрянь!

Он лично поправляет портупею на капитане и велит до блеска начистить сапоги.

Еще до рассвета тайно, в закрытой машине покидаем крепость и едем в сторону Сержень-Юрта, там высаживаемся и пешком идем до условленного места. Владимир располагается под дубом, а я с «абреками» играю роль караульных. Мне даже вручили оружие — разряженный «МП-40». Сначала пытались дать немецкую винтовку системы «Маузер», но я сказал, что в момент пленения у всех нас были именно автоматы.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Собственно, началось все почти по придуманному Лагодинским сценарию: Гроне представил Эльмурзаеву переодетого в эсэсовскую форму Петрова, и чеченец ни на минуту не усомнился, что перед ним Действительно высокий абверовский эмиссар. Горец рассыпался в витиеватых восточных приветствиях, заверяя мнимого представителя германского командования в своем уважении и искренней преданности рейху.

Но далее Петрова ждал пренеприятнейший сюрприз. Оказывается, Эльмурзаев высказывался не от имени всего руководства ОПКБ, а только от своего собственного! Более того, он заявил, что ни господин Исраилов, ни господин Терлоев якобы не горят желанием сотрудничать с абвером и вовсе не разделяют идеи национал-социализма. Что якобы оба эти господина неоднократно высказывались в духе «хрен редьки не слаще», что надо понимать как одинаково неприязненное отношение и к Сталину, и к Гитлеру. Лицо Петрова под немецкой фуражкой вытягивалось от удивления все больше и больше, а высокопоставленный чекист продолжал: «Хасан сражается с большевиками, но он не хочет жить также и под властью нового немецкого порядка. Вам стоит сделать ставку на другого человека, имеющего не меньший авторитет, но более преданного вам». Эльмурзаев предложил свою кандидатуру! Сказал, что будет честно и верно служить новому порядку, если ему обещают пост начальника полиции!

Выяснилось, что ни о каком выходе через Эльмурзаева на руководство ОПКБ не может быть и речи, так как в его отношениях с братьями Исраиловыми давно уже пробежала черная кошка, принципиальные разногласия между ними стали непреодолимыми и всякие контакты давно прекращены.

Тогда оберштурмфюрер Петров поинтересовался, какие реальные силы может предоставить в распоряжение абвера сам Эльмурзаев. Выяснилось, что немного.

Итак, в тот день начальник районного НКВД был оставлен на свободе, но начались повальные аресты среди лиц, указанных им как готовых к сотрудничеству с немцами. Чуткий, как хищник, попавший в западню, Эльмурзаев заподозрил неладное и решил перейти на нелегальное положение. Его попытались арестовать в родном ауле, для его захвата были посланы двадцать человек из НКВД.

Темной, безлунной ночью крадущиеся черные тени окружили низенькую, стоящую на отшибе саклю; лохматый цепной пес попытался было зарычать на незваных гостей, но крепкая рука сдавила шею животному, и по горлу полоснул острый охотничий нож. Собака тихо взвизгнула и забилась в предсмертный конвульсиях; чекист небрежно отпихнул ее в сторону и вытер окровавленное лезвие о густую белую шерсть. Четыре пары кирзовых сапог перешагнули через еще дергающееся тело верного стража ворот и крадучись пересекли двор. В это же время четыре черных силуэта, прячась в тени дувала, мелкими перебежками достигли противоположной стены дома и затаились под окном, взяв оружие на изготовку.

Возглавляющий операцию махнул рукой — сигнал к атаке! Хлипкая деревянная дверь упала, выбитая мощным ударом кованого сапога, по комнате наугад полоснула автоматная очередь, следом окрик: «Всем лежать, иначе стреляю без предупреждения!»

Несмотря на предупреждение, один из спавших в комнате горцев вскочил со своего ложа и с яростным воплем ринулся на вошедшего; тускло блеснул занесенный для удара кинжал. Но чекистская пуля оказалась быстрее: пороховые газы ударили буквально в лицо нападавшему, пуля вошла почти в упор, сокрушая на своем пути лобную и затылочную кости. Отброшенный энергией выстрела горец завалился назад, сшибая при падении низенький столик со стоящими на нем медными кувшинами и подносами. В звоне посуды и треске выстрела никто не услышал щелчка взведенного Эльмурзаевым револьвера — бывший начальник райотдела НКВД хладнокровно выстрелил в одного из своих бывших подчиненных. Парень схватился за простреленное плечо, выронил свое оружие и отчаянно заругался — но его тело вместе с телом только что убитого им абрека перегородили дорогу атакующим чекистам; в дверях создалась мимолетная сутолока. Воспользовавшись этим, Эльмурзаев локтем вышиб окно и, обдирая бока об острые осколки стекла, протиснулся через узкую раму. Босые ноги словно обожгло о леденящий иней на прихваченной первым заморозком траве двора, но сейчас думать об этом было некогда. Пригнувшись, горец ринулся в сторону конюшни, где стоял верный конь, но навстречу ему из-за кукурузной сапетки поднялся молодой красноармеец в сдвинутой на левое ухо буденовке. Он попытался было преградить дорогу беглецу, но вторая пуля из эльмурзаевского револьвера ударила юношу в грудь; пуля из его собственной винтовки, запоздавшая лишь на долю мгновения, но уже бесполезная, ушла вверх из задравшегося в небо ствола винтовки; два выстрела и предсмертный крик слились в один звук и многократным эхом отразились в окрестных горах.

Горец вскочил на неоседланного коня и изо всех сил ударил его пятками по крутым бокам; хорошо обученный чистокровный жеребец, повинуясь хозяйской руке, привычно взял барьер: конь и всадник птицей взлетели над невысоким глинобитным забором, но… сразу несколько пуль понеслись в сторону столь хорошо видимой на фоне полной луны мишени. Две или даже три из них достигли цели, впившись в круп и брюхо; ноги коня подломились, и он грузно рухнул наземь, грозя придавить своим весом всадника. В последнее мгновение Эльмурзаев изловчился-таки соскочить с его спины и откатиться в сторону, затем он пружинисто вскочил на ноги и бросился к оставленным чекистами лошадям.

Кони заржали и отшатнулись от чужого человека, но сильные руки цепко схватили под уздцы молодую каурую кобылку; гибкое тело взвилось в седло, едва коснувшись стремени пальцами босой ноги. Кобылка сначала аж присела на задние ноги под весом незнакомого седока, но удар ногайки ожег ее бок, и она послушно взяла с места в карьер.

Ах, уходит, уходит, подлец! — чекисты выбегали со двора, беспорядочно стреляя на ходу и пытаясь поймать разбегающихся лошадей. Вот нескольким из них уже удалось оседлать своих скакунов; с гиканьем они кинулись в погоню по уходящей вверх по склону узкой дороге.

Низко пригнувшись к шее своего коня, Эльмурзаев мчался по серпантину горной дороги, вслед ему несся треск пистолетных выстрелов, пули тоненько взвизгивали над самым ухом. Он и сам пытался отстреливаться, выворачиваясь в седле, — вот от одного из его выстрелов конь преследователя словно споткнулся и упал на передние ноги, всадник кубарем покатился через его голову; скачущие сзади пару лошадей не успели притормозить и тоже завалились в общую куча-мала!

Эльмурзаев торжествующе захохотал и победно привстал в стременах, но в это мгновение чужая пуля перебила подпругу на его седле и оцарапала брюхо его коня. От боли перепуганное животное взвилось на дыбы, всадник не удержался и вместе со съехавшим назад седлом оказался почти под копытами собственного коня. Он чудом увернулся от мелькнувшей в сантиметре от лица подковы, но его нога прочно запуталась в стремени; испуганный конь понес… Комья грязи летели в лицо горца, его тело моталось, словно мешок, а голову било о придорожные камни. Некоторое время он пытался защитить голову поднятыми руками, но удар об очередной валун лишил его сознания…

Когда чекисты наконец поймали ошалевшую кобылу, тело Эльмурзаева уже превратилось в сплошной кусок ободранной плоти, с которого клочьями свисала окровавленная и вымазанная в грязи одежда; большинство костей были раздроблены, и уже даже родная мать не смогла бы опознать в этих останках своего сына.

Лошадь стояла, тяжело поводя боками и роняя с губ клочья желтоватой пены, матерящийся чекист высвободил ногу Эльмурзаева из стремени, замотал мертвеца в обрывок брезента и перекинул через седло своего коня. Конь покосился на страшную ношу и всхрапнул, высоко вскинув шею и шарахнувшись в сторону. Но чекист грубо дернул его за повод, почти разрывая губы железом удил, и животное покорилось.

Труп бывшего начальника был доставлен в его бывший райотдел НКВД, а затем без лишней огласки предан земле.

Жаль, конечно, но тонкая ниточка, потянув за которую полковник рассчитывал разом обезглавить повстанческое движение в Чечне, ни к чему не привела. Надо было срочно придумывать что-то другое. Мы чувствовали, что у Лагодинского постепенно зреет какой-то оригинальный план.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Вот здорово! Русские наконец-то разрешили нашей компании воссоединиться. Селимся вместе в просторном помещении на втором этаже, решеток на окнах уже нет. В комнате стоят шесть кроватей под грубыми солдатскими одеялами. Вместе с нами для присмотра будут жить Серега и Петров. Впрочем, они общаются с нами не как конвоиры, а по-дружески.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Все «русские» члены будущего отряда стараются побольше общаться со своими (надеемся) «немецкими» коллегами.

Вот мы с Асланбеком подсели к греющемуся на осеннем солнышке Димперу.

— Что-то у тебя слишком много имен. Крис, он же Костя, он же рядовой Димпер, он же Шаламов! У настоящего джигита должно быть только одно имя, и носить он его должен с честью! Так как же тебя по-настоящему зовут?

— Шаламов это фамилия по матери, а Димпер по отцу. Когда получал паспорт, взял мамину, так как с русской фамилией легче было в техникум поступить.

— То есть в Красную Армию ты пошел как Шаламов?

— Так меня же не успели призвать в Красную Армию. В июне 1941-го мне было только 16 лет, я поехал на лето к брату на Украину. Хельмут служил лейтенантом в пехотном полку в маленьком городке. Мы попали в окружение, еле вырвались, неделю наша рота скрывалась в лесах, двигаясь к уходящей на восток линии фронта. Потом мы с братом пошли в разведку, напоролись на крупную группу фашистов, завязалась перестрелка. У нас кончились патроны, тяжелораненый брат и я были захвачены в плен солдатами вермахта. Офицер сразу обратил внимание на наши нерусские имена и знание немецкого языка.

— И вы оба мгновенно перекрасились из Шаламовых в Димперов и заявили, что с радостью пойдете воевать на стороне фашистов!

— Зачем перекрашиваться? Хельмут всегда носил отцовскую фамилию и не скрывал, что он наполовину немец.

— Тем более! И какое же звание он получил у фашистов? Небось сразу штурмбаннфюрер?

— Нет, брат наотрез отказался сотрудничать с гитлеровцами и напомнил, что Бисмарк не советовал им воевать с Россией.

— Но ведь потом все-таки согласился. Где он сейчас?

— Не знаю. Сначала его отправили в немецкий госпиталь, но, немного подлечившись, он умудрился сбежать.

— Однако! Ну а ты все-таки почему пошел в «Бергман»?

— Я согласился вступить туда не сразу! — Крис явно не доволен таким поворотом разговора. — Я согласился, когда узнал о депортации российских немцев в Казахстан. Разве это справедливо? Чем мы были виноваты? Мой папа коммунист, он воевал красноармейцем в революцию. У нас был хороший Дом в Каново, мы много и честно работали, и все наши немецкие соседи тоже.

— Ну, извините! Это была вынужденная мера. В НКВД опасались, что ваши будут привечать фашистских диверсантов, поэтому и выселили, — с полным сознанием своей правоты возразил ему энкавэдэшник Чермоев.

— Короче, на всякий случай выселили. А кое-кто… — кажется, Крис хотел ляпнуть что-то насчет соплеменников Асланбека, но потом благоразумно решил промолчать.

Бедный Аслан! Кому ведомы пути господни, а тем более замыслы товарища Берия! Мог ли знать член компартии капитан НКВД Чермоев, что менее чем через два года, 23 февраля 1944 года, в арестантских вагонах поедут в тот же Казахстан его земляки. И никто не учтет ни заслуги в установлении Советской власти в Чечне его отца и дяди; ни боевые награды его братьев, полученные в боях под Киевом и Минском. Что я смогу спасти от депортации его сестру, женившись на ней. Но я ничего не смогу сделать ни для него, ни для других своих чеченских друзей, моих верных соратников по борьбе с бандитами, огульно и несправедливо обвиненных в предательстве. Даже в кошмарном сне не мог представить Асланбек, что по дороге в Казахстан умрет его двухмесячный сын Ханпаша, названный в честь героя Сталинградской битвы чеченского пулеметчика Ханпаши Нурадилова. Что его деда, уважаемого всеми муллу, не раз пытавшегося унять распоясавшихся абреков, похоронят не в родных горах, а в заснеженной степи под Павлодаром.

Но пока мы не ведали своей судьбы и со всей пролетарской принципиальностью осуждали Димпера. Мы оба члены партии и никогда не слышали библейского «Не судите, да не судимы будете!».

Рассказывает рядовой Гроне:

— Пару дней спустя полковник вызвал Димпера для приватного разговора. Крис вернулся к нам в каком-то странном смятении, прямо сам не свой.

— Что он тебе сказал? Русские все-таки хотят отдать тебя под трибунал как предателя? — кинулся к нему Гюнтер, предполагая самое худшее.

— Нет, вовсе нет. Полковник отдал мне письмо от отца.

— Но откуда?!

— Для НКВД нет ничего невозможного. Они разыскали мою семью в трудфронтовском лагере под Карагандой.

— И теперь будут угрожать тебе расправой с родными? Я знал, что этим кончится! Русским нельзя доверять.

— Да успокойся ты! Ни о чем таком даже речи не было. Лев Давидович просто отдал мне письмо от папы. Если хотите, я вам его прочту.

И он начал читать:

«Unser Lieblingssohn (наш дорогой сынок), вся наша семья счастлива, что ты не пропал без вести, как нам сообщили в июле 1941-го. Твой командир написал нам, что ты был ранен в боях с бандитами и находишься на Кавказе в войсках НКВД».

— Какой твой командир ему написал? Шмеккер? А чего радоваться, что ты в НКВД? — не понял Гюнтер.

— Так Лагодинский писал ему по-русски и построил фразу так, что было непонятно: схвачен я НКВД или сам служу в этих частях. Папа подумал, что служу. И слава богу! Отец у меня коммунист. Если бы он понял, что я служу в фашистской армии, он бы умер от стыда. А потом придушил бы меня собственными руками.

— Ну, именно в таком порядке ему бы это сделать не удалось, — пошутил я.

— Если папаша Димпера коммунист, то ему удалось бы, — хмыкнул Гюнтер. — По своему папику знаю. Они идейные.

— А что, твой тоже коммунист? — удивленно воскликнули мы.

— Да. Тельмановец. Только мама развелась с ним в 1934-м. Но я его все равно любил. Ну, так что там дальше в письме?

— Рассказывает, как они там устроились. Пишет, что гордятся мной. Чтобы я храбро сражался с бандитами. А если пошлют на фронт, чтобы так же храбро сражался с нацистами. Говорит, что бы там ни было, но наша Родина — Советский Союз. Наши предки верно служили российским царям, мы жили здесь лучше, чем крестьяне в Германии.

— Короче, благословляет на бой, — прервал его Гюнтер. — Наверное, мой сказал бы мне то же самое.

— А где он сейчас?

— Говорят, погиб в Испании. В интербригаде сражался с франкистами.

А что, интересно, сказал бы мой фатер? Они с мамой вообще к России очень хорошо относились, с удовольствием работали в Грозном (Кавказ нравился нам гораздо больше, чем туманный чопорный городишко под Гамбургом). Мы имели много русских друзей. Родители были в настоящем шоке, когда началась война с Советским Союзом, а еще больше расстроились, когда узнали, что я еду воевать на Кавказ. Я их успокаивал, что после победы Германии мы опять будем жить в Грозном. Я сказал, что просто тогда завод «Красный молот» будет принадлежать Круппу, а папа с Нестеренками будут работать как раньше, просто дядя Леша будет получать зарплату рейхсмарками. Мы ведь освободим русских от большевистского рабства. Дед Нестеренко был казак, а нам говорили, что все казаки против Советской власти. Наивный детский лепет. Ох, если бы я знал тогда, в какую кровавую мясорубку лезу, что никто не ждет нас как освободителей.

— Ну, я казак, — ухмыляется Ростоцкий. — Я шел в вермахт и надеялся, что Гитлер вернет казакам те земли, что отобрали красные. Уже тут узнал, что большевики отдали наши земли чеченцам. Немцы их отберут у них и снова вернут нам?! Вы когда-нибудь пробовали отобрать кость у собаки?!

Рассказывает рядовой Гроне:

— А на следующий день полковник принес нам вести, которые НКВД получил их от своих вездесущих агентов в тылу врага. Это касалось брата Кристиана, бывшего лейтенанта Красной Армии Гуго Димпера. Оказывается, сбежав из немецкого госпиталя, Гуго присоединился к партизанам, но, естественно, под своим русским именем Григорий Шаламов. Был отличным разведчиком, часто появлялся в украинских селах в немецкой форме. Но прокололся на слабом знании порядков в вермахте, был схвачен, снова получил предложение о перевербовке, отказался и был зверски казнен в гестапо.

— Нет! — от горестного крика Кости Шаламова дрогнули стены. — Сволочи, фашистские сволочи! Мой брат! Гришенька!

Он кричал по-русски и в бессильной ярости молотил кулаками по стене, мы с Гюнтером потрясенно молчали. Только Ростоцкий решился подойти и успокоить его.

— У тебя есть шанс отомстить фашистам за брата, встав на его место! — сказал полковник Лагодинский. — Красная Армия ждет тебя.

Перед сном Петров рассказал нам о некоторых интересных фактах. Оказывается, отец дал новорожденному сыну Асланбеку Чермоеву имя своего друга Асланбека Шерипова, впоследствии ставшего командиром Чеченской Красной Армии и героем революции.

— Он что, однофамилец нашего бандита Майрбека Шерипова? — заметили мы.

— Не однофамилец, а родной брат! — поразил нас майор.

— Как так?!

— А вот так. Один брат проливал кровь за установление Советской власти в Чечне, а Майрбек предал ее и память брата. Советская власть дала ему высшее образование и высокий пост. А он воткнул нож в спину.

— Но я знаю, что в конце тридцатых НКВД были расстреляны многие враги народа. Как же бдительные органы прозевали такого волка в овечьей шкуре? — задал логичный вопрос Ростоцкий.

— Так его действительно арестовали в 1938-м, а в 1939-м выпустили. И даже назначили председателем Леспромсовета ЧИ АССР в 1941-м. Но уже в октябре того же года он ушел в горы и стал сколачивать банды.

— Вам сейчас было бы намного легче, если бы ваши чекисты тогда его шлепнули.

— Вряд ли. Просто на его месте сейчас был бы другой. Перефразируя великого Маркса, можно сказать: «Призрак бродит по Чечне — призрак антисоветского мятежа».

— То есть местные в любом случае начали бы этот мятеж?

— Начали?! Да они его и не заканчивали толком со времен Ермолова. Они постоянно бунтуют. После революции у нас поднял мятеж имам Гоцинский. Кстати, один из его недобитых сторонников мулла Джавотхан сейчас сотрудничает с Шериповым. Майрбеку выгодно опираться на религиозные авторитеты.

— Чего же горцам не хватает? Мы часто заходили в аулы, живут они не бедно. Скажем так, получше белорусских крестьян, — заметил Гюнтер.

— Вы с вашим немецким уважением к законной власти это вряд ли поймете, — пожал плечами Петров. — По-моему, они готовы ненавидеть любое государство. Думаете, если Германия завоюет Кавказ, то они успокоятся?! Вон съезд горцев даже выпустил в июне 1942 года «Воззвание к чечено-ингушскому народу», в котором говорится, что «кавказцы ожидают немцев как гостей и окажут им гостеприимство только при полном признании ими кавказской независимости». И намекает, что если Германия не предоставит им самостоятельности, то получит только новый виток национально-освободительной войны». Точно тебе говорю — вы с ними передеретесь на этой почве. И потом наступит ваша очередь гоняться за ними по горам в составе батальона СС! И до-олго будете гоняться, лет сто!

— Зачем? Мы просто сожгли бы все аулы и точка! Не, ну мы бы лично в этом не участвовали! Чего вы все так на меня уставились! — поежился бравый фельдфебель. — А вот ребятки Гиммлера поступают с партизанами именно так.

— И как успехи?

— У них или у партизан? — ухмыльнулся я. — Честно говоря, с переменным успехом.

— Вот видишь! Вы не сможете справиться с местными в горах.

— Тогда для Германии выгоднее заранее руками НКВД придушить этих бандитов, — делает неожиданный вывод Гюнтер.

— Ладно, давайте спать! Шлафен зи битте!

Я послушно вытянулся под теплым одеялом, но сон ко мне не шел. Я лежал, уставившись в беленый потолок, и думал:

«Надо же, как символично: тезка погибшего революционера сражается с его братом-бандитом. И оба яростны и непримиримы в сознании своей правоты. Кровные враги, мстящие друг другу и по древним законам гор, и по законам классовой ненависти. Линия фронта в Чечне проходит не там, где окопы воюющих армий, и даже не между нациями. Линия фронта кровавой рваной раной проходит по сердцам людей. Вчерашние мирные соседи вдруг оборачиваются опасными врагами, глава сельсовета или начальник райотдела милиции оказывается главарем банды, за которой ему же и поручено охотиться. Сын на отца, брат на брата. Боже, в какое осиное гнездо мы попали! Кстати, Гюнтер прав. Почему бы нам в самом деле не помочь НКВД разобраться с бандитами?! Со своими мы воевать не собираемся, а эти двуличные союзнички в папахах, оказывается, и нам в спину нож готовят! Оказывается, вот какие планы были у их главарей!»

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Через неделю Лагодинский дает мне краткосрочный отпуск, чтобы съездить в Грозный и навестить родных. Советует взять с собой Владимира с Асланбеком и парашютистов, выделяет нам машину. Мы не опасаемся, что пленные убегут — это глупо. Они очень хотят побывать в городе, но просят выдать всем нормальную одежду: немыслимо ехать в фашистской форме — горожане их разорвут.

— «Нормальная» — это какая? — уточняю я. — Четыре гражданских костюма, да еще подходящих размеров, взять неоткуда. Но зато у нашего каптенармуса есть новенькие комплекты хэбэ.

Притаскиваю со склада четыре комплекта красноармейской формы, естественно, без знаков различия.

Ростоцкий надевает русскую форму с удовольствием, даже вертится перед зеркалом. Димпер-Шаламов одевается привычно, он ведь начинал службу в нашей армии.

Даже Пауль уже особых фокусов не выкидывает. Только скроил гнусную рожу перед зеркалом и показал тельмановское приветствие «Рот Фронт». Гюнтер хотел дать ему по шее, но шутник увернулся и спрятался за мою спину.

Ну, вот все готовы. Переоделись, такое впечатление, будто «сбросили лягушачью шкурку», как в сказке, и стали людьми. Сжечь бы эту самую шкурку, но даже в сказке волевые методы до добра не довели.

Час езды по разбитой горной дороге, еще полчаса по равнине, и наша полуторка подъезжает к окраине города. Всюду видны следы ужасного пожара.

Вспоминаю свои впечатления о первом массированном налете немецкой авиации на Грозный.

Около пяти вечера заревел сигнал воздушной тревоги, затем мы услышали натужный гул моторов. С юга-запада, под углом к Старопромысловскому шоссе, подходили несколько десятков бомбардировщиков «Юнкерсов» и «Мессершмиттов» — истребителей прикрытия. Захлопали выстрелы наших зениток, но все же большей части вражеских самолетов удалось прорваться к окраине города. На подходе к цели они разделились. Первая пара сначала круто взмыла вверх, а затем начала пикировать на заводские корпуса, следом за ней маневр повторили остальные. От их брюха отделились черные точки авиабомб.

Нефтяные промыслы превратились в море огня. Горело все: огромные открытые хранилища с сырой нефтью, цеха, мастерские, склады и даже сама земля, годами впитывавшая нефтепродукты. С адским грохотом взрывались многотонные резервуары с бензином и керосином. Это случилось около пяти часов вечера, то есть во время пересменки. Я думаю, время было выбрано не случайно, ведь именно в этот час на заводе сосредоточивается максимальное число рабочих, поэтому число жертв бомбардировки резко возросло.

С севера появились наши истребители, их было меньше, чем немцев, но сталинские соколы отважно вступили в бой. Несколько вражеских самолетов были подбиты и врезались в землю. Нервы у их оставшихся в живых коллег не выдержали, они спешно сбросили оставшиеся бомбы куда придется и ретировались восвояси. Благодаря отваге наших летчиков и зенитчиков часть германских стервятников не вернулась на свой аэродром.

Огонь тушили все: и городские пожарные команды, и воинские части. Но унять разбушевавшуюся стихию было невозможно. Густой черный дым окутал город, закрыв солнце, его шлейф достиг даже Гудермеса, находившегося в 40 км от Грозного. Огонь погас только через несколько дней.

Наша машина ехала по свежему пожарищу, выглядевшему как картины Дантова ада. Вокруг громоздились взорванные нефтебаки, исковерканные, выгнутые невообразимой силой в жарком пламени металлоконструкции, в воздухе витал неистребимый запах гари, даже почва была покрыта остекленевшей от высокой температуры коркой. Пустыми глазницами окон глядели почерневшие от копоти полуразрушенные корпуса зданий. Черными обгоревшими скелетами стояли вдоль дороги деревья.

Ребята были потрясены масштабами разрушений. Всем троим Грозный почти родной. Пауль и Алеша провели здесь детство, а Крис юность. Все трое помнят красивейший южный город, утопающий в зелени садов. А что с ним стало после налетов фашистской авиации! Пусть ощутят свою вину, возможно, их донесения тоже наводили самолеты на цели.

— Не ваши ли донесения наводили самолеты на цель? — обвиняющим тоном говорит Чермоев.

— Никаких донесений не нужно было. Цели назначали по воздушным фотографиям даже для ночных бомбардировок. Грозный бомбили днем, — пытается оправдаться Гюнтер.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Говорим о судьбе некоторых общих заводских знакомых. Боже мой, я-то думал, что гражданское население эвакуировано из города. Оказывается, наше люфтваффе бомбит не только заводы, но и жилые кварталы. Разбомбили дом в Заводском районе, где мы раньше жили. И дом напротив.

Скорбно стоим во дворе около нашего разрушенного дома.

— А помнишь?! Помнишь, как в этом дворе звучали наши детские голоса, звонко стучал футбольный мяч и азартные крики девчонок-болельщиц? А как по вечерам под старым тутовником на скамейке играл на аккордеоне и пел дядя Коля?

— Помню. На Рыжего, что у нас вратарем был, похоронку еще той осенью прислали. Шурка без вести пропал в первые дни войны.

— Может, не убит, а в плену? Есть надежда…

А Сергей продолжает медленно ронять горькие слова, словно гвозди в крышку гроба вбивает: «Ерофеевых всю семью — при бомбежке накрыло… Из Масловых только Дашутку вынули из-под развалин. На второй день в госпитале умерла. И дядя Коля из второго подъезда…

От развалин нашего дома движемся к центру города. Слава богу, церковь Михаила Архангела цела. Ее белые стены и аквамариновые купола высятся среди руин. В тишине раздаются мерные удары ее колокола, словно погребальный звон по погибшим.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— В комсомоле нас воспитывали как атеистов, но тут я чувствую, как колокольный звон проникает мне в самое сердце. Сняв шапку, Ростоцкий истово крестится, глядя на купола.

— Зайдем в церковь, — предлагает он всем.

— Но… мы как бы не вашей веры, — мнется Гюнтер.

— Ничего, БОГ — он для всех один, — веско отвечает Алеша. — Это люди придумали молиться ему по-разному.

Благоговейно, гуськом входим внутрь храма. Полумрак, густой запах ладана и горящих свечей, строгие скорбные лики православных святых на стенах. Сгорбленные бабульки, закутанные в черные платки до самых глаз, удивленно взирают на компанию молодых людей.

Пауль берет несколько свечей, зажигает их от лампадки и ставит перед самой большой иконой. Костя-Кристиан подсказывает ему русские слова: «За упокой души рабов божьих Григория, Семена, Дарьи, Николая… Артура…»

— А можно мне помолиться на немецком языке? Я лютеранин, — шепотом спрашивает у Леши Гюнтер.

— Бог слышит не слова, а язык души.

Они стоят рядом перед одной иконой: сын белого офицера и немецкий фельдфебель.

Их головы опущены, губы шевелятся. О чем они говорили с Богом в эти минуты?

Молили отпустить грехи, просили благословения?

Позже Алеша признался мне, что примерно так оно и было: он испрашивал у Христа разрешения на сотрудничество с безбожниками-коммунистами.

После идем на кладбище, чтобы разыскать могилу деда Ростоцкого — казачьего полковника. Еле находим ее среди обилия совсем свежих могил. Здесь похоронены жертвы вражеских бомбардировок. На нескольких замечаем дату 1941–1942. «Одна из бомб попала в ясли, некоторых малышей спасти не удалось», — скорбно объясняет Владимир.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Вы представляете, каково это — чувствовать себя убийцей невинных младенцев?! Конечно, не я сидел в кабине того бомбардировщика. Ни я сам, ни мои товарищи (клянусь честью!) ни разу не подняли руку на беззащитную женщину, старика или ребенка. Мы не насиловали, не пытали, не вешали, не жгли деревни. Но это делали солдаты в одной с нами вермахтовской форме. Или местные бандиты оружием, которое мы им привезли.

Господи, прости нас! Мы родились не в той стране и не в то время. Мы не вольны выбирать место своего рождения. Но мы вольны выбирать путь, по которому идем. И вольны покаяться в своих грехах или грешить дальше.

На обратном пути Сергей предлагает заехать к его матери и сестре, они уехали от бомбежек Грозного в село, находящееся буквально рядом с нашей крепостью. Тетя Тося работает на фельдшерском пункте, дочка ей помогает.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Хочу пригласить друга детства к себе домой, показать матери и сестре, но он вдруг упирается: «Не пойду. Мне стыдно. Что я им расскажу о себе?» Почему-то особенно стесняется мою младшую сестренку.

— Ну, давай я скажу, что ты немецкий коммунист, добровольно перешел на нашу сторону и выполняешь важное задание в разведке.

Его глаза загораются: «Точно, Гуле это понравится!»

Он видел у меня ее фотографию. Влюбился, что ли? Вспоминаю, что он еще в детстве трепетно относился к малютке Гулико.

Заезжаем в село, но сестра на дежурстве, дома одна мать. Конечно, ей врать в глаза мы не могли и рассказали всю правду.

Они стояли в полутемной кухне, на фоне заклеенных крест-накрест оконных стекол: мать погибшего советского солдата и пленный солдат фашистской армии. Пауль встал перед ней на колени и плакал, просил прощения за Сему. Она тоже плакала, называла его сыночком Павликом, гладила его светлые вихры, а он ловил и целовал ее руки.

Потом сказал, что будет работать с НКВД, что бы от него ни потребовали.

Позже, когда подошли Петров с Чермоевым, я рассказал им об этой сцене. На мое удивление, Аслан отреагировал очень бурно и негативно:

— Ну уж, Таисия Семеновна! Не ожидал я, что вы, мать погибшего красноармейца, станете разводить сантименты с фашистом.

— Аслан! — спокойно сказала моя мать. — А вам никогда не приходило в голову, что эти немецкие мальчишки тоже жертвы фашизма?

— Они сами?! Ну, это вы, товарищ Нестеренко, загнули!

— А разве нет?! Гитлер искалечил их души и судьбы. Их обманули, оторвали от дома, засунули в такую мясорубку и заставили участвовать в таких ужасах, что вон Крис даже до истерики дошел. Ведь им всего по 19 лет, так же как и вашему старшенькому.

— Мой сын сейчас героически дерется под Сталинградом как раз с такими «мальчиками», как они. И в истерики не впадает! — презрительно фыркнул Чермоев. — Это все ваши женские нежности.

— Вам трудно понять, — вздохнула мама. — Они европейцы, христиане, они немного иные. Ваши дети по-другому воспитаны, более закаленные, что ли, они тверже воспринимают жестокие стороны жизни. Я знаю Павлика, он крольчонка не мог убить.

— Вот и я говорю, что ваши Павлик и Кристиан сопливые трусы. Поэтому немцы проиграют войну.

— Асланбек, смелость и жестокость — разные вещи.

— Таисия Семеновна, нам надо идти. Гроне, где ты там шляешься? Не забывай, что ты в плену, а не у тещи на блинах!

— Сережа, Павлик, не забудьте свитера. Ночью в горах очень холодно, — крикнула нам на прощание мама Нестеренко.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Тетя Тося дала нам с Серегой два теплых свитера из козьей шерсти. Я помню, она всегда любила вязать и даже научила мою мать. Серегин свитер немного поношен, а мой меньшего размера и совсем новый. Он мне чуть широковат, но длина и рукава впору. «Господи, она же его для Семы вязала», — соображаю я. Но он погиб, ни разу не надев его. Прислоняю пушистую шерсть к лицу. Вы не представляете, что значил для меня Семка! Как у Пушкина, «мой первый друг, мой друг бесценный». Мы делили пополам все радости и горести, все детские тайны и секреты. Мы ни разу ни ссорились, но всегда заступались друг за дружку в драке с чужими мальчишками. Часто мы говорили посторонним, будто мы братья, и, представьте, нам верили. Мы были достаточно похожи внешне, Семен был намного светлее Сергея, этакий светлоглазый шатен.

Я сильно тосковал по Нестеренко, когда уехал в Германию. Среди немецких мальчишек у меня никогда больше не было такого друга. Даже сейчас ребята из нашей четверки все-таки немного не то. Я их очень люблю, я жизнью за них готов был рисковать, но Сема…

ЧАСТЬ 4

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Через рацию Пауля идет активная передача дезинформации для фашистского командования. Передаваемые материалы изготавливаются на самом высоком уровне, санкцию на передачу информации, кажется, дает сам Берия. Тексты радиограмм разрабатываются контрразведкой совместно с Генштабом Красной Армии, а особенно важные — даже со Ставкой Верховного Главнокомандования. Причем на 10–15 % эти сведения правдивы (иначе не вызовут доверия). Но что-то абвер все-таки беспокоит. Приходит указание «Немедленно новый шифровальный лозунг из 31 буквы: имя командира из «Бергмана», кличка его собаки, фамилия секретарши и девичья фамилия жены Шмеккера. Ну, фамилию своего начальника они на допросах нам назвали — доктор Оберлендер. Это был кадровый офицер разведки и крупный специалист по восточным вопросам, а звали его Теодор. Кличка собаки и фамилия секретарши тоже особого затруднения не вызвала. Но вот как звали в девичестве фрау Шмеккер, фрицы усиленно вспоминали всей группой. Четко помнят, что оберштурмфюрер частенько ругал своих тестя с тещей за жадность: якобы он женился на их толстухе Эльзе только ради богатого приданого, а пивной заводишко обанкротился в первый же год. Вспоминают почти как «лошадиную фамилию» по Чехову: то ли Зильберштейн, то ли Зильберштайн, то ли Зальдерштайн. После долгих споров останавливаются на втором варианте. Вроде прокатило!

Одно странно, наших фрицев абвер никак не информировал о высадке следующего десанта. Нашими постами ВНОС (службы войск наблюдения, оповещения и связи) было зафиксировано появление над Галашкинским районом вражеского транспортного самолета. Срочно вызванные с ассинского аэродрома истребители зажали «Юнкерс-52» в клещи и принудили к посадке. Экипаж самолета оказал вооруженное сопротивление прибывшим на место посадки чекистам, а затем немцы подожгли самолет. Почти все летчики были убиты, а тяжело раненный стрелок-радист был взят в плен.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Посреди ночи меня неожиданно подняли с постели.

— Что случилось? — быстро одеваясь, спросил я у конвоира.

— Придешь, узнаешь, — неопределенно буркнул он.

Как ни странно, идем не в штаб, а в госпиталь. Нас встречает печально знакомый мне старший лейтенант Джапаридзе: «Будешь переводчиком! Надо срочно допросить пленного летчика!» Вот это новость! Участвовать в допросе, да еще в паре с таким, как Гия! Он и сам сознает своеобразие момента и ухмыляется.

Захваченный летчик лежит в отдельной маленькой комнатушке: это молодой худощавый парень не старше меня, с бледным от пережитых страданий лицом, его голова и грудь наспех перевязаны, на бинтах запеклась кровь.

— Спроси, где они выбросили десант и сколько человек, — командует старлей.

Склоняюсь к раненому и повторяю вопрос по-немецки.

— Я не знаю. Я только бортрадист. Командир знал, — чувствуется, что парню трудно говорить, голос еле слышен от слабости, на лбу выступили капли холодного пота.

— Что он сказал?

— Он не знает.

— Не знает или не хочет говорить?! — кулаки Джапаридзе угрожающе сжались. — Я умею развязывать языки!

Господи, неужели он посмеет бить раненого!

— Он в самом деле не знает. В его обязанности не входит прокладка курса, — мой голос дрогнул. — Пожалуйста, не бейте его, он и так едва жив!

— Гроне, я, кажется, просил тебя быть переводчиком, а не адвокатом!

Старлей хватает меня за руку и вытаскивает в коридор. У меня полное впечатление, что сейчас тумаки, предназначенные летчику, достанутся мне. Гия резко разворачивает меня к себе лицом: «Ты что, и в правду считаешь меня зверем?! Думаешь, я бездушный садист?!»

Вот такого поворота событий я не ожидал! Потрясенно молчу.

— Ладно, извини, что я так обошелся с тобой на том допросе! Ты же знаешь, что я был сильно пьян. И у меня, черт возьми, была причина так напиться! Просто забудь о том случае!

— Уже забыл, — говорю я.

— Ладно, я уйду, а ты останься с летчиком. Попытайся разговорить его, может, он хоть что-то скажет. Но если у тебя не получится, тогда я вынужден буду расстрелять его. Эта сцена всегда производит сильное впечатление, не правда ли? Ты ведь и сам тогда сильно испугался?! — иронически улыбается Гия.

«Да уж, товарищ старлей, — думаю про себя, — вы мастерски умеете взвинтить человеку нервы». Тем не менее понимаю, что это максимально щадящий для пленного вариант.

Рассказываю летчику о нашей группе и обо всем, что сам знаю о жестокости и коварстве местных повстанцев, особо упирая на их «псевдосотрудничество» с германскими войсками. Он потрясен не меньше меня. «Восточным варварам нельзя доверять!» Парень рассказал, что был сброшен десант в количестве 15 человек.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Чуть позже мы перехватили радиограмму этой группы, фашисты просили своих о помощи. Абвер возложил эту задачу на группу Пауля.

При прочесывании территории около аула Аршты из леса навстречу нашим солдатам вышел один из диверсантов и бросил оружие. По дороге он охотно рассказал о себе: он чеченец из аула Шали, зовут Асухан. Первый день войны застал его в Брестской крепости; вместе с другими чеченцами (а их было достаточно много в составе гарнизона) отважно сражались, невзирая на голод и жажду. Раненным, в бессознательном состоянии был захвачен в плен. Когда в концлагерь пришли вербовщики из «Бергмана», то решил вступить в отряд ради того, чтобы потом попасть на родную землю. Охотно согласился сотрудничать с НКВД, клялся кровью смыть позор плена.

Конечно, у чекистов сначала были подозрения, что все это тщательно разыгрываемый спектакль. Но Асухан подробно рассказал им все, что знал о задании группы и о приметах ее членов. Так же обстоятельно он описал школу по подготовке диверсантов (причем он никак не мог знать, что все эти сведения мы можем легко перепроверить через «своих» немцев, они могли слышать ход допроса из-за тонкой перегородки). «Он не врет! — кивнул головой Гюнтер. — Горцев-диверсантов действительно готовят в рамках «предприятия Шамиль», или иначе «Предприятия доктора Ланге», а этот доктор на самом деле обер-лейтенант вермахта Герхард Ланге».

Но наше руководство интересовали еще пароли, коды, явки и шифры, которые Асухан как рядовой член группы знать никак не мог. Зато он сказал, что их группа решила двигаться в Веденский район для соединения с находящейся там бандой Мачека Байсаева.

Лагодинский уехал на несколько дней в Москву, на совещание с B.C. Авакумовым и начальником 3-го отдела Г.В. Утехиным. В его отсутствие операцией руководит майор Петров. Именно у него созревает следующий план (ведь ему обязательно надо захватить диверсантов живьем для допроса. Особенно его интересуют командир и оба радиста).

«Мы легко можем перестрелять их как кроликов, — сообщает он «нашим» фрицам. — Но если вы не желаете им напрасной смерти, может, попробуете уговорить их сдаться?»

Немцы нерешительно переглядываются. Предложение русского майора, с одной стороны, кажется проявлением гуманизма, но… они прекрасно понимают, что НКВД имеет в этом деле свой интерес.

«Ладно, — говорит Гюнтер, — мы с Паулем попробуем».

Рассказывает рядовой Гроне:

— Вечером вместе с Гюнтером едем на лошадях в сторону аула Харачой. С нами пятеро всадников-энкавэдэшников из местных во главе с капитаном Чермоевым, одетых в бешметы и папахи. Они должны изображать чеченских абреков из банды Сахабова. Прекрасно знаем, что за нами скрытно следует еще несколько спецгрупп НКВД. Как говорится, «шаг вправо, шаг влево карается расстрелом».

В нескольких километрах от села натыкаемся на часового, выставленного фашистской группой, обмениваемся с ним условным паролем, переданным нам и им по рации абвером. Знакомимся с остальными диверсантами. Среди них только трое немцев, так же, как и мы сами, курсантов «Штранса», и мы их прекрасно помним по учебке. Немецкие товарищи тоже узнают и радостно приветствуют нас, что окончательно снимает настороженность у командира группы — сорокалетнего кавказца Саида с погонами полковника вермахта. «Что-то уж больно высокий чин для такого дела», — шепчет мне фельдфебель. Но ничего странного нет, оказывается, Саид прислан как координатор деятельности всех бандформирований. После победы Германии должен занять в марионеточном правительстве Чечни пост начальника полиции. Он воевал в Гражданскую войну в Белой армии, потом эмигрировал в Турцию, где попал в поле зрения германских спецслужб. Кадровый сотрудник немецкой разведки. Остальные диверсанты тоже в основном кавказцы, среди них есть дагестанцы, осетины, ингуши.

Пытаемся потихоньку поговорить с немцами о добровольной сдаче в плен. «Ваша миссия бессмысленна и заранее обречена на провал. Чеченские мятежники обманывают Германию, обещая сотрудничество, а сами готовят вермахту кинжал в спину, — убеждает их Гюнтер. — Никому не нужна ваша геройская смерть. Подумайте о своих семьях».

Сначала парни в шоке и даже негодуют против самой мысли добровольно поднять руки, но потом понимают, что выхода нет. Возможно, на них подсознательно давит авторитет старшего по званию, и ребята постепенно соглашаются с ним.

— Но горцы на капитуляцию не пойдут, — убежденно говорит один из немцев, унтер-офицер Кетлер. — Они все из зондеркоманды, перед операцией их повязали кровью, заставив участвовать в карательных акциях в Краснодаре. К тому же все ярые мусульманские фанатики.

— Так уж и все?! — недоверчиво говорит Гюнтер. Впрочем, работать с кавказцами не наша задача. Надеемся, что наши чеченцы так же успешно уговорят своих, как и мы. Оказалось, зря!

Прямо перед рассветом над стоянкой диверсантов раздался громовой голос майора Петрова, усиленный рупором: «Вы окружены превосходящими силами Красной Армии. Сдавайтесь!»

Немцы послушно подняли руки, но большинство кавказцев похватались за оружие. Естественно, «наши» чеченцы тоже наставили на них свои автоматы. Горячие кавказские парни горели желанием драться, кровавая бойня казалась неминуемой, и шансов уцелеть при такой стрельбе в упор ни у нас, ни у них почти не было. Казалось, что сам воздух над поляной вокруг них наэлектризовался до предела и что вот-вот ударит молния и грянет гром.

Тогда Гюнтер согнутой рукой схватил Саида за горло, ткнул свой пистолет в его висок и, заслонившись его телом от бандитских выстрелов, громко прокричал: «Или ты сейчас же приказываешь своим псам сложить оружие, или я пристрелю тебя!»

Конечно, это был ход ва-банк, но ведь и другого выхода не было! На наше счастье, Саид оказался трусом. Побледнев от страха, он пробормотал требуемый приказ. «Громче, они тебя не слышат!» — прошипел ему на ухо наш фельдфебель. Почти все бандиты нерешительно начали бросать свои винтовки на землю. Из-за кустов вышли окружившие их бойцы НКВД.

И тут вдруг один из особо фанатичных бандитов с криком «Аллах Акбар!» выхватил из-за пояса гранату. Словно в замедленной съемке я видел как она, кувыркаясь в воздухе, летит в нашу сторону.

«Ложись!» — заорал Гюнтер и вместе с Саидом повалился на меня. С жутким грохотом граната рванула прямо у ног обер-ефрейтора. Нас с другом спасло то, что мы быстро легли, да еще огромный валун, отразивший осколки. Когда я встал, оглушенный взрывом и полузасыпанный землей, то увидел, что несколько абреков и один из немцев убиты срикошетившими осколками, а обер-ефрейтор сильно ранен.

«Zum Teufel mit diesem mohammedanischen Fanatiker!» (Черт побери этого фанатика!) Плохо соображая, что делаю, я поднимаю свой автомат и в ярости всаживаю длинную очередь в его ненавистную черную фигуру.

«Соца!» — орет на меня по-чеченски Аслан и сильным ударом сшибает меня на землю. Я роняю автомат, пытаюсь вскочить, но сильные руки Гюнтера прижимают меня вниз.

«Ruhig, ruhig, nicht provozieren!» (Спокойно, спокойно, не провоцируй их!) — шепчет он мне. Я трясу головой, постепенно приходя в себя.

Красноармейцы ходят среди бандитов, обыскивая их и собирая оружие, затем прикладами сгоняют на край поляны. Но Кетлера русские почему-то не трогают; он так и стоит рядом с нами, потрясенно глядя на своих убитого и раненого товарищей. По его собственному лицу тоже течет кровь, шальной осколок царапнул его по щеке, губы дрожат, пытаясь что-то выговорить.

— Эй, у тебя есть перевязочный пакет? — дергает его фельдфебель. — Надо перевязать раненого.

— Да пристрелить его, чтоб не мучался, все равно не жилец, — говорит Асланбек, но, натолкнувшись на обжигающий взгляд Гюнтера, машет рукой: — А, делай что хочешь!

Втроем кладем потерявшего сознание немецкого солдата на брезентовую плащ-палатку и несем в грузовик.

— А эти фрицы тоже с вами? — ошалело спрашивает у Петрова Саид.

— Ну, если ты с фашистами, то почему бы им не быть с нами?! — логично отвечает ему майор.

По прибытии в крепость командир отдает приказ хирургу срочно прооперировать раненого немца, но, несмотря на все старания, тот умирает. Хороним его у стен крепости, под ивой; после похорон рыдаю от горечи и опустошения. Господи, оба погибших немца были совсем молодыми парнями, ненамного старше меня. Одного из них я хорошо знал, он недавно женился. Как же так, мы ведь сделали все возможное, чтобы избежать ненужных жертв! Diese verfluchte Granate! (Эта проклятая граната!)

Рассказывает старшина Нестеренко:

— По-моему, «наши» фрицы переругались с Кетлером. Сначала они относились к нему очень дружелюбно, но после смерти раненого отношения резко ухудшились. Правда, и сам унтер-офицер менялся на глазах. Из тихого, покорного, буквально дрожащего в первые часы плена, он за пару дней превратился в нагловатого и высокомерного нацистского вояку.

Почувствовал, что нужен Лагодинскому, и стал буквально торговаться с ним за каждое слово. А после похорон немецкого диверсанта я стал свидетелем ссоры унтера с Паулем и Гюнтером. Гавкались о чем-то на своем языке, Гюнтер даже замахнулся на нациста, но потом ограничился длинной гневной тирадой. Спрашиваю у Пауля, чем его так задели слова Кетлера, но мой друг молчит.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Лагодинский был очень недоволен, что майор Петров посылал Пауля на задание. «Неужели вы не понимаете, что нельзя было рисковать жизнью радиста?» Они с майором усиленно допрашивают новых пленников. А в абвер летит шифрограмма: «Разведгруппа была окружена НКВД, героически оборонялась, но была почти полностью ликвидирована. Спастись удалось только командиру Саиду, Кетлеру и двоим кавказцам. Смогли воссоединиться с группой оберштурмфюрера. Первый просит ваших дальнейших указаний».

В душе руководства абвера, видимо, продолжают шевелиться червячки подозрений. Но формально группу лже-Шмеккера обвинить в чем-то сложно — они ведь даже не знали о прилете новой группы. Тем не менее Центр дает группе Шмеккера вопрос на засыпку: «Срочно сообщите свой первый пароль, с которого начали свою работу в Чечне». Пауль его прекрасно помнит и радирует «sagen sie nur die Wahrheit (По иронии судьбы, это фраза «Говорите только правду!»). И еще первые буквы имен всего первого состава группы, по старшинству, начиная с оберштурмфюрера. Последние четыре из них HWCA (Гюнтер, Вольфганг, Крис и Алекс). Такой ответ вполне удовлетворяет абвер, и командование отстукивает приказ: «Людям Саида пока присоединиться к вашей группе, и вы помогаете им выполнять их задание. Но командиром объединенной группы остается Шмеккер».

«Вот это да, — забавляются фрицы. — Неужели полковник вермахта будет подчиняться оберштурмфюреру, чье звание не выше общевойскового капитана?!» Исполнитель роли Шмеккера майор Петров ехидно ухмыляется, а Саид сидит как оплеванный.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Лагодинский велел мне и моим камерадам ежедневно навещать захваченного летчика. Полковник надеется, что разговоры с нами благотворно повлияют на Курта.

— Guten morgen, Kurt! — я захожу в комнату и сажусь рядом с ним. Летчик еще немного слаб после ранения, но довольно быстро идет на поправку. Молодой здоровый организм девятнадцатилетнего парня берет свое.

Приветствую его дружеским рукопожатием и с каждым днем ощущаю, как наливаются силой его руки.

— Что у нас сегодня на завтрак? Я голоден как волк, — улыбается он, блеснув крупными крепкими зубами. — Готов съесть целого мамонта!

— Мамонта не обещаю, есть хлеб, молоко и пшенная каша.

— Опять пше-енка! — хором, смеясь, тянем мы. Немцы терпеть не могут эту желтую разваристую массу, но русская повариха упорно готовит ее буквально через день. А вот хлеб у них в крепости пекут вкусный и молоко от своей коровы.

Приказ Лагодинского, конечно, закон для нас, но я и сам с удовольствием захожу к новому пленнику. Мы ровесники, с ним очень интересно поговорить на разные темы, и мы с ним как-то сразу подружились. Курт очень любит расспрашивать меня о Кавказе. Сам он из села в Центральной Германии, на Восточном фронте был всего несколько дней, и поэтому представления о России у него самые поверхностные. Мне же очень приятно похвастаться своими знаниями. Неважно, что многое я сам только недавно узнал от Петрова, о терских казаках любил поговорить Ростоцкий, что-то порассказал о колоритных местных обычаях Димпер.

«Кристиан говорит, что чеченский и ингушский языки похожи друг на друга даже больше, чем русский и украинский, поэтому объединяющее самоназвание этих двух народов вайнахи, а собственное название чеченцев нохчи, — поясняю я в ответ на вопрос Курта: — Точно так же, как русские называют нас немцами, но мы ведь Deutsch. Чеченцы очень любят говорить, что их не смогли покорить даже орды Батыя.

В Гражданскую войну казаки воевали на стороне белых, а чеченцы первое время сражались на стороне красных. Была даже так называемая «Чеченская Красная армия», которой командовал Асланбек — старший брат нашего главаря мятежников Шерипова. Вайнахов прельстили обещания чрезвычайного комиссара Юга России Серго Орджоникидзе отдать им земли «слуг самодержавия» — Терского казачества. После своей победы большевики насильственно выселили с родных станиц 70 тысяч терских казаков. Они стали первым кавказским народом, подвергнутым депортации. Казачьи земли действительно отдали вайнахам, образовали Горскую республику.

Но особой благодарности Москва от них не дождалась. Наоборот, чеченцы презрительно расценили такую уступку как слабость и потребовали поголовного выселения русских из Горской республики. Естественно, Сталин ответил на это отказом, и тогда один за одним в Чечне начали вспыхивать вооруженные мятежи. Руководили восстаниями местные религиозные авторитеты — шейхи и муллы. В сентябре 1920 года Нажмутдин Гоцинский и внук имама Шамиля Саид-бей подняли восстание в Горной Чечне и Северном Дагестане. Численность повстанцев достигала около трех тысяч пеших и шестисот конных. Малочисленные отряды Красной Армии были разбиты, а мирное русское население жестоко вырезано. Кстати, Англия и Турция занимались в то время тем же, чем абвер сейчас, — то есть присылали своих военных инструкторов для руководства мятежниками.

— Это неудивительно, — отозвался Курт. — Кавказ поистине лакомый кусочек для любой державы. Нефть — это черное золото. Я слышал, чеченцы были очень недовольны, что большевики закрывали их мечети и духовные школы медресе?

— Ну, так коммунисты и с христианских храмов кресты сбивали и православных попов расстреливали. Масла в огонь подлила также насильственная коллективизация. Масштабы горских восстаний были таковы, что Красная Армия в ходе спецопераций теряла тысячи своих бойцов. Шейх Али Митаев объявил Советской власти «джихад», священную религиозную войну, и собрал под свои знамена 12 тысяч мюридов.

Нашу интересную беседу прервала медсестра Наташа, пришедшая делать Курту перевязку. Вообще русские медики ухаживают за пленным летчиком не хуже, чем за своими ранеными, и он быстро выздоравливает. С Наташей Хансен уже вполне подружился, пытается разговаривать с ней на русском языке, часто спрашивает у меня, как сказать ту или иную фразу.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Беспокоясь о судьбе так и не вернувшегося из Чечни «Юнкерса», немецкое командование запрашивает диверсантов о нем. Наши фрицы отвечают: «По словам местных жителей, над Галашкинским районом сбит большой немецкий самолет. Члены экипажа выпрыгнули с парашютами. И мы, и русские усиленно ищем их. Вопрос в том, кто раньше найдет».

Лагодинский намеренно вводит абвер в заблуждение относительно судьбы летчиков. У него уже готова новая легенда. Якобы диверсантам удалось-таки отыскать радиста и бортмеханика со сбитого «Юнкерса». Смысл?! Оба радиста из группы Саида мертвы, но они успели передать в Центр сообщение о благополучной посадке. Полковник не хочет расстаться с идеей иметь второго радиста для радиоигры. Сообщения «разведданных» от двух групп могут взаимно дополнять друг друга и казаться более достоверными.

От имени Саида в Центр летит радиограмма: «Обер-фельдфебель Курт Хансен спасен, но при приземлении сломал руку и несколько ребер. По выздоровлении использую его в качестве радиста».

Русский врач действительно лечит Курта. Пока не выздоровела его мифическая сломанная рука, Лагодинский усиленно склоняет бортрадиста к сотрудничеству, и вроде даже есть позитивные сдвиги. А вот унтер-офицер Кетлер показал себя убежденным нацистом. Он прекрасно понял, что русские не расстреляют его, и наотрез отказался давать какие-либо показания. Проведя с ним несколько допросов, Лев Давидович решил отправить его в лагерь для военнопленных. Благо нужные ему сведения он уже успел вытянуть у самого командира группы Саида.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Кстати, полковник делал попытку через общение со мной повлиять на позицию обоих немцев. Но если в случае с Куртом эффект неплохой, то Кетлер, наоборот, начал отговаривать меня самого подчиняться русским.

— У тебя же должен быть какой-то условный сигнал, что ты работаешь под контролем, — убеждал он меня. — Тайно передай его абверу. Я понимаю, ты боишься, что чекисты расстреляют тебя. Но скорее всего наши сами попытаются начать свою Funkspiel с русскими.

Может, он и был убежденным нацистом, но мозгов у него явно было маловато. Все наши разговоры прослушивались чекистами. Хитрец Лагодинский еще и умудрился использовать двусмысленную ситуацию для того, чтобы проверить меня. Оказывается, я работал не в прямом эфире. Все мои радиограммы записывались на магнитофонную пленку и тщательно проверялись. Никакой лишней информации, даже точки я не мог передать просто физически. Впрочем, я даже не пытался, и полковник оценил это. Однажды он вызвал меня к себе и с улыбочкой объяснил, почему так внезапно прервал мои контакты с Кетлером.

«Даже не думайте обмануть меня, — мягким голосом, в котором, однако, четко проглядывали стальные нотки, предупредил он. — В той школе разведки, где вы все еще только учитесь, я уже давно преподаю. Есть у русских такая присказка. Я думаю, ты сам умный мальчик и все прекрасно понимаешь. Но честно скажу, если что, мне будет очень жаль отдать приказ о твоем расстреле. Ты мне очень нравишься и даже чем-то напоминаешь моего сына. Договорились?»

Рассказываю об этой истории Курту, он реагирует: «Да уж, я и сам понимал, что ваш полковник мягко стелет, да жестко спать». Естественно, подобные разговоры мы стараемся вести не в прослушиваемой комнате.

Летчик чувствует себя уже практически здоровым, и ему разрешили выходить на свежий воздух.

Как хорошо на воле, даже если свобода эта ограничивается стенами крепости! Стремительно взбегаем по крутой боковой лесенке на плоскую крышу трехэтажного строения, расположенного в самом центре двора. Оттуда открывается превосходный вид на горы. Покрытые густым лесом изумрудно-зеленые хребты вздымаются за стеною стена и словно застывшие волны тянутся к горизонту. Вверху небо невероятной синевы с клочьями белоснежных облаков, а внизу неумолчно шумит горная речка. Холодные хрустальные струи, пенясь, перекатываются через огромные валуны в узком месте, а там, где ущелье расширяется, распадаются на несколько потоков, струящихся по широкому ложе из гальки.

Мой новый друг просто заворожен величественным пейзажем. Некоторое время стоим в благоговейном молчании перед монументальной картиной матушки-природы.

— А на Вашхан-Дароевском водопаде еще красивее, — говорю я. — Мы были там, когда еще ходили вместе с абреками.

— Эй, вы на крыше, что ли? — раздался снизу голос Димпера, а затем его взлохмаченные рыжие волосы возникли над парапетом. Вместе с ним на крышу поднялись все остальные: Гюнтер, Ростоцкий и Нестеренко.

— Классное местечко вы себе выбрали, — одобрил он. — Обрыв, река и облака…

— Того гляди намнут бока… — продолжил я знакомую шутку.

— Это вы о чем? — не понял Курт. — Переведи.

— Да так, о своем, о девичьем, — заржал Серега. — Учите русский, чтобы понимать юмор! Яблоки будете? Тетя Тося передала со своего сада.

Он кинул нам каждому по крупному спелому яблоку, и мы с удовольствием вгрызлись в их румяные бока. Яблоки громко хрустели под нашими крепкими зубами, они были такие сочные и вкусные, словно вобрали в себя всю свежесть щедрой кавказской осени.

Господи, как хорошо сидеть так в компании друзей, любуясь наступающим закатом, и вдыхать пьянящий, настоянный на альпийских травах горный воздух! Словно и нет никакой войны, словно все мы просто мирные туристы на турбазе.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Внезапно со стороны заходящего солнца появились шесть черных точек. Они стремительно росли и быстро превратились в пару самолетов с черными крестами на крыльях. Их преследовали четыре краснозвездных «ястребка».

— «Ме-109» и «Як-1», — опытным глазом сразу определил Курт. — Или разведчики, или свободные охотники, попались на глаза русским из ПВО.

Немецким летчикам пришлось принять бой практически прямо над нашими головами.

Не, ну понятное дело — каждый болел за свою команду, как на футбольном матче. Впившись глазами в стремительные силуэты «мессеров» и «яков», мы громко комментировали происходящее. Бой оказался скоротечным. Буквально на первой минуте ведущему фашистской пары удалось зайти в хвост нашему «ястребку» и всадить пулеметную очередь в его хвостовое оперение. Но наш русский ведущий, горя желанием отомстить за товарища, сам перешел в атаку и поймал немца в прицел.

— Давай быстрее уходи из-под его выстрела! — кричал Пауль, подпрыгивая от возбуждения.

— Чего же уходи, — возмутился я. — Пусть он не успеет уйти, подлюка, ведь он только что чуть не убил нашего!

Но, видимо, фриц был матерым асом. Сделав крутой вираж, он все-таки выскользнул из-под прицела ведущего русской пары. Зато от нашего самолета, подстреленного фашистом, потянулся густой шлейф дыма. Теряя высоту, бедный «ястребок» устремился к земле. Слава богу, летчик успел выпрыгнуть с парашютом, белый купол медленно опускался над лесом за крепостью.

И тут точно как болельщики при забитом голе фрицы заорали свое «Гут гемахт, камерад!» (хорошо сделал, товарищ!).

На их лицах был такой восторг, словно они фанаты на стадионе и их любимая команда выиграла кубок!

Я медленно развернулся и от всей души влепил Паулю по роже. Он аж перекувыркнулся в полете и с ошалелыми глазами сполз по стенке. Немцы замолчали, как по команде. Курт даже опасливо отодвинулся от меня.

— Съешь хотя бы лимон, чтобы у тебя не была такая довольная харя, — крикнул я Паулю.

Пошатываясь, немец встал. Из носа хлестала кровь, заливая воротник мундира.

— Ты же не думал, что я буду болеть за ваших пилотов? — криво улыбаясь, спросил он.

— Но ты хотя бы держи свои чувства при себе, — сердито ответил я. — Возьми платок и уйми кровь.

Мы все немного отвлеклись от воздушного боя, а там тем временем наш летчик сумел-таки сравнять счет. Одна из вражеских машин задымила и свалилась в штопор. Маленькой куклой от него отделился пилот и на парашюте стал опускаться почти прямо на крепостные стены. Солдаты из гарнизона нашей крепости наперегонки рванули к месту его приземления.

Немецкий летчик был не слишком молод, среднего роста, с прямой осанкой и жестким волевым лицом. Слегка опустив голову, он стоял в плотном кольце красноармейцев. На шее у него красовался рыцарский крест. Матерый стервятник! По-моему, Курт что-то сказал своим по его поводу, возможно, он даже знал сбитого. Но нашим немцам не позволили даже приблизиться к летчику. Лагодинский с Петровым сами быстро допросили пленного и отправили на машине в Грозный.

После этого Петров возмущенно рассказывал нам: «Представляете, заявил, что он никакой не фашист и вся политика Гитлера ему по барабану. К русским он никакой ненависти не испытывает, но есть стремление увеличить — Abschusslieste — личный счет сбитых самолетов. Для него это как спорт, набирает очки».

— Понимаете, это действительно так. Большинство наших пилотов видят в войне настоящий мужской спорт и стараются воевать, как джентльмены, — тщательно подбирая слова, прокомментировал Курт.

— А мы деремся без правил, как в уличной драке. Когда в темном переулке на тебя нападает грабитель и убийца, все приемы хороши, — намеренно грубо заявил я.

— Как у Толстого: «Поднимается дубина народной войны и крушит врага до тех пор, пока ни одного не останется на нашей земле», — поддержал его капитан.

— Это точно, ваши дерутся с гораздо большей ненавистью и остервенением, — покачал головой Гюнтер.

— А вы чего ожидали? Приперлись на нашу землю как захватчики и думаете, вас хлебом-солью встречать будут? Знаешь, как в песне: «Пусть ярость благородная вскипает как волна!»

Фрицы молча переглянулись, но ничего не ответили. В воздухе повисла гнетущая тишина.

Рассказывает рядовой Гроне:

— …Но в голове у меня продолжали крутиться эти мысли, и я вспомнил одного из моих школьных друзей, ставшего впоследствии пилотом люфтваффе. Его звали Николас Шмидт, но в школе все звали его просто Ники.

Ники рассказывал мне, что пятилетним мальчишкой впервые увидел в небе самолет и буквально влюбился в авиацию. Все стены в его комнате были заклеены фотографиями летчиков и самолетов, с потолка на ниточках свисали изготовленные своими руками модельки, а сам хозяин комнаты с горящими глазами рассказывал о воздушном бое и тут же ладонями показывал фигуры высшего пилотажа — «бочку», «мертвую петлю», «штопор». Нам казалось, что он знал об авиации почти все, он был ходячей энциклопедией; он бежал на очередное занятие планеристов в гитлерюгенде, как другие ребята бежали на свидание с горячо любимой девчонкой… Он был настоящим фанатом авиации, впрочем, почти все мальчишки-планеристы были такими же влюбленными в небо. Ибо только бешеным фанатизмом можно было объяснить то упорство, которое они проявляли ради нескольких минут полета на собранном своими руками планере.

Первое время я тоже ходил с ними: они летали на планере с крутого склона горы, на небольшой высоте, и весь полет длился считаные минуты. Но ведь для этого им приходилось буквально на себе тащить разобранный планер на расстояние около восьми километров в гору! Прямо как по русской поговорке: «Любишь кататься — люби и саночки возить».

Конечно, «кататься» было обалденно: сказочное чувство свободного полета, стремительно несущаяся под ногами земля и чувство власти над крылатой машиной! Мы летели, и ветер свистел в ушах, опьяненные полетом, мы восторженно орали: «Und höher und höher und höher wir steigen trotz Haß und Verbot…» (Все выше, и выше, и выше стремим мы полег наших птиц…), и не было людей счастливее нас!

Но тащить этот тяжеленный планер подобно бурлакам туда и обратно, когда от тяжести ломит спину и ноют руки, когда ладони покрываются кровавыми мозолями от канатов — у Ники и остальных хватило мужества выдержать эти испытания, я же с тремя другими шалопаями «сошел с дистанции» и предпочел тяжелому, но благородному труду веселое времяпрепровождение с девочками из БДМ.

Мой друг прошел путь планериста до конца и в 1940-м добровольцем завербовался в люфтваффе. Сначала его не хотели брать из-за искривления носовой перегородки — незначительный дефект, но отбор в истребительную авиацию был очень строг. Ники пришлось перенести очень болезненную и кровавую операцию, но он мог бы пойти и на большие жертвы ради осуществления своей мечты! И он таки добился своего — стал пилотом на «Фокке-Вульфе»!

Правда, в боевую часть мой друг попал не сразу, после присвоения звания фельдфебеля его оставили инструктором для обучения молодых пилотов. Возможно, другой на его месте был бы рад отсидеться в тылу — но Ники был не таков! Он буквально завалил начальство рапортами об отправке на фронт, и вот в январе 1942-го я получил от него письмо: «Пауль, я счастлив! Меня наконец-то направили в боевую часть!!!» По соображениям секретности он не мог писать о точном месторасположении своей эскадрильи, но по отдельным деталям я мог судить, что он воюет где-то недалеко от меня на Южном фронте.

Про Ники говорили, что он родился с крыльями за спиной, он чувствовал самолет как продолжение собственного тела, у него была мгновенная реакция и острое орлиное зрение — все, что так необходимо «воздушному фехтовальщику». Это его собственное выражение — Ники воспринимал воздушный бой подобно благородному и честному поединку на шпагах, с поистине мушкетерским уважением к своему противнику. Он был спортсмен до мозга костей, пылкий, азартный, неистовый в бою, но великодушный к поверженному противнику…

Я так хотел рассказать эту историю русским, но не рискнул. Я побоялся, что Петров обвинит меня во вражеской пропаганде!

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Однако на этом история с разбитым носом Пауля не закончилась. Утром меня вызвал «на ковер» Лагодинский. Голос его был суров:

— Старшина Нестеренко, почему вы позволили себе избить военнопленного Гроне?

— Так, товарищ полковник, вы бы видели, как эти фашисты вопили от восторга, когда ихний стервятник нашего сталинского сокола подбил! Ну, душа моя этого не вынесла, я и… припечатал ему маленько.

— Товарищ Нестеренко! Вы не на базаре! Вы боец НКВД и выполняете серьезное задание по работе с перевербованными вражескими агентами. Вы же не ожидали, что они, как в сказке, моментально превратятся в верных бойцов за победу коммунизма? Процесс этот долгий и сложный, через коленку ничего ломать нельзя; и я требую, чтобы вы впредь сдерживали свои чувства. Тем более что вы сделали это на глазах у остальных. Вы хотите испортить всю проделанную мной работу? Посидите сутки на гауптвахте и подумайте о своем дальнейшем поведении.

И тут мне так обидно стало!

— Товарищ полковник, из-за какого-то пленного фашиста вы меня, бойца Красной Армии, на губу сажаете?! Волнуетесь, что они о нас подумают. А как же священная ненависть к врагу?!

— Проявляйте свою священную ненависть в бою! А бить военнопленных запрещено по приказу свыше.

— Да чего там я его ударил, так, слегка…

— Кругом! Двое суток гауптвахты!

Рассказывает рядовой Гроне:

— Однако отношения тут у вас. Как в пороховом погребе, не знаешь, когда рванет, — подобрал красочную метафору Курт.

— Да ты не пугайся. Вообще-то русские достаточно добродушные парни, и к пленным им приказано относиться гуманно. Просто иной раз бывают приступы ярости. А так обычно жалеют, особенно их женщины. Вон девчонки как за нашими ранеными ухаживали. Просто надо их убедить, что ты не фашист, на фронт тебя загнали насильно. Но ты совсем не успел повоевать и никого не убивал. Что ты просто еще мальчишка.

— И что, у вас это получилось? Вы же Fallschirm-jögere, по самой сути своей крутой спецназ, а не мягкие и сентиментальные мальчики. И вы воевали на стороне славящихся своей жестокостью повстанцев.

— Да уж, жестокости в этой войне хватает с избытком. К любой благородной идее, например к освободительной борьбе, всегда умудряется примазаться кучка негодяев, для которых война это повод Для грабежа или удовлетворения своих садистских наклонностей. Никогда не забуду слова одного из наших эсэсманов: «Не дождусь, когда попаду на фронт. Не терпится пострелять по живым мишеням». Когда мы летели в Чечню, то искренне верили, что Шерипов и Исраиловы пламенные борцы за освобождение чеченского народа от большевистского гнета.

— А вам близко пришлось сталкиваться с лидерами бандитов? Расскажите о них.

— Ну, с самим Исраиловым я пока не встречался, но наши кавказские коллеги из Бергмана кое-что Рассказывали о нем. Вот послушай, — начал свой Рассказ Гюнтер. — Если раньше во главе повстанцев становились в основном религиозные и тейповые авторитеты, то к сороковым годам ситуация изменилась. Старая вайнахская гвардия постепенно истреблялась чекистами, но, как у сказочного дракона, вместо одной отрубленной головы тут же вырастали две новые! Самое интересное, что зачастую мятежниками становились представители новой горской интеллигенции, воспитанные уже при Советской власти. Большевики проводили политику поддержки национальных кадров, посылали чеченских юношей в институты. Вот и выучили себе на беду! Есть такая русская поговорка: «Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит».

Такими новыми лидерами стали братья Исраиловы, Хасан и Хусейн, получившие высшее образование в советских вузах. Братья перешли на нелегальное положение и начали ездить по аулам, агитируя и создавая боевые группы. Они создавали свою боевую организацию по типу дерева из троек и пятерок, основным звеном были аулкомы. Исраиловы даже посылали своих представителей в соседние республики.

— А как получилось, что вас послали воевать вместе с бандитами? — спрашивает летчик.

— Когда наши германские войска начали войну с СССР, чеченцы решили использовать вмешательство третьей силы в собственных интересах. Сначала вооруженный мятеж планировалось начать осенью 1941-го. Но ты же знаешь, наш блицкриг захлебнулся, а у чеченцев вместо организованного мятежа получились разрозненные разбойные нападения. И тогда абвер решил поставить во главе восставших своих людей из «Бергмана», хорошо знакомых с местными обычаями и национальными противоречиями. Командиром особого батальона «Бергман» был назначен специалист по восточным вопросам профессор Кенигсбергского университета, кадровый офицер абвера обер-лейтенант Теодор Оберлендер, а его заместителем зондерфюрер Вальтер фон Кутченбах. Последний родился и вырос на Кавказе в Тифлисе, умеет говорить не только по-русски, но и по-грузински. Кстати, он дальний родственник Паулюса.

— Это того, что командует нашей шестой армией под Сталинградом?

— Точно, его самого. Брат нашего Кутченбаха Альфред женат на Ольге, старшей дочери Паулюса, и служит при его штабе переводчиком. Оба сына барона фон Кутченбаха отличные парни, без всякого прусского снобизма. Они всегда с удовольствием общались с нашими Volksdeutsche, выходцами с Кавказа. Вообще немцы, выросшие в России, несколько иные.

— Это точно, в Пауле с Кристианом очень заметен этакий восточный колорит, — улыбнулся Курт. — Горячие кавказские парни, белокурые джигиты арийской крови.

— Тогда уж скорее мы казаки, — встрял в разговор Димпер. — Ты ведь не знаешь, что казаки были не только русского происхождения. Были еще казаки осетинской, армянской или грузинской крови, как предки Нестеренко. Казаки — это не нация, это просто особая военная каста, получившая от царей земли на границах России. А мои немецкие родственники жили на Ставрополье в станицах, как казаки, и призывались в Красную Армию. Ведь начиная с XIX века Volksdeutsche несли службу в российской армии. И были отличными офицерами и генералами, смелыми, дисциплинированными солдатами.

— Говорят, чеченские повстанцы сами попросили вермахт о помощи, послав через линию фронта своих представителей?

— Лично ко мне никто с такими просьбами не обращался, — усмехнулся Гюнтер. — Кто уж там первый предложил такой брак: то ли невеста сама жениху навязалась, то ли как-то иначе было. Но безусловно, для пропагандистов Геббельса выгоднее именно такой вариант: коренные народы Кавказа ждут немцев как освободителей и наперебой предлагают сотрудничество.

— Но вас послали на помощь. И как вас встретили в Чечне?

— Ты знаешь, у местных есть священный обычай гостеприимства. Мусульмане считают, что каждый гость послан самим Аллахом. Поэтому жаловаться не буду: встречали нас вайнахи очень хорошо, кормили, укрывали от преследований НКВД. Вообще это щедрый, но гордый и свободолюбивый народ. Они живут по своим законам, многие из которых непонятны европейцам.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Господи, какая жара, даже не верится, что на дворе уже осень. На термометре около тридцати градусов. Фрицы весело плещутся у колодца. Разделись до трусов, Гюнтер весело окатывает Пауля и Криса ледяной водой. Хохот, брызги, вопли, беготня! По-моему, они просто не умеют вести себя тихо. От них троих шуму больше, чем от всей нашей роты. Причем они способны веселиться так даже абсолютно трезвые, а мы такими становимся только «приняв на грудь» грамм 200 неразведенного спирта. Максим замечает знаменитую татуировку Пауля. «Вот это девка! Я тоже такую хочу!»

«Кайне проблем! — любезно отзывается Пауль. — Если надо, сделаю. Любой ваш каприз». Вечером собираемся в нашей комнате, я достал иглы и все необходимое. Пауль неплохой художник, он берет химический карандаш и ловко рисует контур полуобнаженной красотки на плече у Максима. Только, естественно, вместо сдвоенной руны «зиг» выводит русские буквы НКВД, а вместо рогатого шлема рисует на голове девицы буденовку. Максим в восторге, майор Петров в трансе: «От похабники! У вас одно на уме, кобели!» А что у нас еще должно быть на уме?! Мы молодые здоровые парни с горячей кровью! Ходят слухи, что в столовой нам в компот подливают бром, но я что-то особого эффекта не чувствую. Правда, Пауль утверждает, что любое лекарство рассчитывается на килограмм веса, и просто дозы не хватает для такого слоняры, как я. Возможно, и так.

Я тут такую повариху нашел, прямо сдобная булочка! Мягкая вся такая, пышная, хохлушка-хохотушка! Горячая, как русская печка! Правда, немного постарше меня, ей уже под тридцать, вдова-солдатка. Но ничего бабы к этому возрасту только в раж входят. Вот жаль: сегодня она отпросилась навестить родственников в станице. Уехала, а я тут лежу, верчусь с боку на бок, еще и луна полная и круглолицая заглядывает в окно, спать мешает. Хоть бы поболтать об этом, хотя бы с фрицами.

— Эй, Пауль, Курт, расскажите, какие там у вас в Германии девчонки?!

Рассказывает рядовой Гроне:

— Мы все были еще так молоды, нам хотелось жить и говорить не о войне, а о любви!

Курт с загадочным видом полез в нагрудный карман униформы и вынул оттуда маленькую плоскую коробочку. В коробочке лежал локон мягких белокурых волос и небольшая фотография с надписью по-немецки «Дрезден 1942». С фото загадочно улыбалась юная девушка в форме БДМ, сам Курт держал ее под руку и аж сиял от счастья. Он стоял при полном параде, с галунами и кубарями на погонах, знаком бортрадиста на груди и выходным кортиком персонала ВВС на портупее, на желтых петлицах были закреплены знаки различия фельдфебеля — по три «птички» на каждой стороне.

— Это мы сфотографировались перед самой моей отправкой на фронт, — пояснил мой друг. — Знал бы ты, сколько я провозился со своей новой формой, Желая поразить свою подружку. Но ей были абсолютно безразличны изменения в моей униформе, а знаешь, как она отреагировала на мою радость по поводу скорой отправки на фронт? Обозвала меня «настырной скотиной»! Мне было так обидно!

— Бедненький Курт! Но она хотя бы дозволила тебе… — теперь выпитый накануне самогон вызывает у нас смешливое настроение, мы оба довольно-таки сильно пьяны: в ответ на мое предположение Курт, расхохотавшись, сталкивает меня с кровати, мы оба падаем и долго хохочем, сидя прямо на полу.

— Эй, а ну потише! — в дверном проеме возникает еле видимый в лунном свете силуэт Петрова. — Старшина Нестеренко, успокойте фрицев! Чтобы через минуту в казарме было тихо и все спали!

— Яволь! — хором отзываемся мы и, зажав рот ладонями, с трудом подавляем приступы хохота.

Я снова лезу на кровать и устраиваюсь под одеялом рядом с Куртом.

— Знаешь, Курт, что самое забавное? — теперь я уже говорю по-немецки и тихо, буквально ему на ухо. — Пару лет назад я мечтал об эсэсовской форме, мне казалось, что тогда все девчонки будут мои!

Курт улыбается в ответ.

— Знаешь, а я так же мечтал о форме люфтваффе. Все мальчишки мечтают о военной форме. Но ведь под любой униформой человек остается самим собой, и нельзя по мундиру судить, хороший человек или плохой.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Слушайте, этот Пауль мне все уши прожужжал насчет моей сестренки. Какая там радиоигра, какая война — у него на уме одна Гулька!

Буквально умоляет, чтобы я с ним сходил в село (ну, одному ж ему нельзя — только с конвоиром). Что ж, я не против лишний раз заглянуть домой.

Мама еще на работе, у сестры дежурство начнется вечером, пока она в доме одна. Застаем ее врасплох в домашнем халатике. Она визжит от неожиданности и кидается в заднюю комнату переодеваться. (Будто я ее никогда в затрапезном не видел. Или это она для Пауля так старается?!) Через пару минут выходит в нарядном платье и с новой прической. Ей идет, когда она так волосы подкалывает по бокам головы, словно киноартистка. За те несколько лет, что Пауль ее не видел, она из миловидной девочки превратилась в стройную девятнадцатилетнюю барышню!

Заметно, что оба очень сильно стесняются. Он, заикаясь, говорит какой-то комплимент и галантно целует ей руку. Гулька краснеет и смущенно хихикает.

Ее изящные тонкие руки ловко расставляют на столе фарфоровый сервиз. Округлое личико с ямочками на щеках горит смущенным румянцем, вьющиеся каштановые локоны оттеняют мраморную белизну кожи. Она украдкой бросает взгляды на своего старого друга, а он во все глаза глядит на нее.

Моя сестренка-комсомолка была в восторге от нашей сказочки. Еще бы, это так романтично — молодой немецкий коммунист (причем красавчик), рискуя жизнью, сбегает из гестапо (надо же нам было объяснить полузажившие шрамы и синяки на его лице), потом отважно сражается с бандитами (ну хотя бы последние 30 % рассказа правда). Он пел соловьем, расписывая, как они покрошили Шмеккера с Абдуллой. А я подпевал, поддерживая его новый имидж, втайне надеясь, что ему и вправду захочется стать таким.

Рассказывает рядовой Гроне:

«Гулико, Гуля, Гулечка!» — поет моя душа. Все мои мысли только о тебе! Как бы, ну как бы снова ее увидеть! И, о чудо! На следующий день Гуля появляется во дворе крепости. Приветливо машет мне рукой. О, я уверен, она пришла специально ради меня! Догоняю ее в укромном месте, прижимаю ее руку к своему бешено стучащему сердцу. Девушка руку не отдергивает, но нарочито возмущается: «Ты что, хочешь, чтобы весь полк знал, что я кручу любовь с немецким солдатом?! Не смей так открыто бегать за мной!»

— А если бы я был русским солдатом?! — дерзко спрашиваю я, глядя ей в глаза.

— Если бы да кабы во рту выросли грибы, — смеется она, но я же чувствую, что она не против! Короче, все упирается в конспирацию. Но уж тут я мастер, я же разведчик! Договариваемся увидеться ночью, у запруды, я уверен, что мне удастся улизнуть: с нами в комнате на втором этаже ночует только Серега (Петров куда-то уехал). Но мой друг сам по ночам бегает к симпатичной поварихе и хвастается, что у них все на мази. Приходит домой под утро, пахнет духами, и морда довольная, как у кота, наевшегося сливок.

Полдесятого, едва стемнело, как старшина бесцеремонно командует: «Всем спать!» Предупрежденные мною ребята послушно заваливаются и задают храпака. Через полчаса, воровато озираясь, Сергей покидает койку. Через пятнадцать минут после его ухода я натягиваю русскую форму, в которой ездил в Грозный, и бесшумно лезу через окно. Спускаюсь вниз, цепляясь за виноградные лозы, босые пальцы ног чутко нащупывают неровности стены (дом сложен из дикого камня). Часовой перед нашим домом — Esel (осел), даже не обернулся! Зато часовой у ворот окликает крадущуюся тень: «Стой, кто идет?!»

— Рядовой Саакян! — отзываюсь я, мастерски имитируя кавказский акцент. — Слюшай, туалэт иду, да!

Часовой смеется: «Вот засранец!»

Ухожу в тень, затем ловко перемахиваю через забор в том месте, где близко к нему растет развесистая шелковица.

До села примерно с километр. Бегу, нет — лечу, кажется, ноги едва касаются земли, на сердце невиданная легкость, хочется кричать от предвкушения счастья!!!

Естественно, я прибежал намного раньше срока. Сажусь «в засаду», прижимаюсь щекой к коре старой чинары, сердце рвется из груди, бухает, кажется, на весь лес. Но это не от одышки, в учебке я и по пять километров бегал с полной выкладкой. Минут через двадцать со стороны села появляется стройный девичий силуэт, доходит до чинары и с недоумением вертит головой. Выскакиваю из своей засады.

— Ох, чертяка, напугал! — хохочет она и грозит мне пальчиком.

— Гулечка, любимая! — притягиваю ее к себе, ныряю лицом в ее пушистые каштановые волосы. Девичье тело мягко и податливо, волосы пахнут солнцем и медом. Кажется, мое сердце на секунду остановилось. Ищу губами ее губы, нежно касаюсь их.

Но как в сказке, наше счастье продолжалось только три ночи. Как говорится, «es kommt doch endlich an die Sonnen». Перевести это можно по-разному, в том числе и как «шила в мешке не утаишь».

Наше третье свидание было прервано самым ужасным образом! Огромная кавказская овчарка выскочила из-за кустов и грозно зарычала, готовясь прыгнуть на нас. Схватив с земли толстый сук, я встал у нее на пути, готовясь защитить Гулю от злобной твари. Я замахнулся, пес прыгнул и яростно вцепился в палку.

— Назад, Борз! — подчиняясь хозяйскому голосу, собака подошла и села у ног Сергея.

— А ты у меня сейчас получишь за побег, — тон старшины не предвещал ничего хорошего. — Иди сюда, чертов фашист!

Он выхватил палку из пасти пса и недвусмысленно показал, ЧТО именно собирается ею сделать. Я чувствовал, что он не совсем трезв и очень зол.

— Сережа! — как можно более мирным тоном говорю я. — Ты прекрасно знаешь, что я не собирался бежать.

— И он не фашист! — пискнула за моей спиной перепуганная Гуля.

— Иди сюда! — тон Сергея был непререкаемым. — Ты сбежал, ты подставил меня перед Чермоевым, теперь ты получишь по полной программе!

— Сережа, ты же ему все кости переломаешь! — возмутилась Гуля.

— А ты, курва, заткнись! С тобой особый разговор будет. А ты, Гроне, иди сюда!

— Яволь, но ты брось палку, и спокойно вернемся в крепость.

Но мои слова только обостряют ситуацию. Старшина снимает с плеча автомат и целится в меня. Гулька с воплем кидается к нему, он отшвыривает ее в сторону. Сидя на земле, она потрясенно смотрит, как я делаю навстречу Сереге шаг, другой, третий. Застываю, глядя ему в глаза, жду удара; палка опускается мне на плечо и с треском ломается пополам. Потом на меня обрушивается дикий поток матерной ругани:

— Проклятый фашист, скотина, дурак, ты что, хочешь, чтобы меня упекли в штрафбат, а тебя расстреляли?! — Серега схватил меня за плечи и трясет как грушу.

— Но ты же знаешь, что я не собирался бежать.

— Да если бы собирался, я бы тебя до полусмерти избил! И не смейте больше встречаться! Идет война!

Накричавшись, отправляет Гулю в село, а меня тащит в крепость. Нас встречает ухмыляющийся Чермоев: «Сколь волка ни корми, он все в лес смотрит! Я же говорил, что фрицам нельзя доверять. Посиди тут, подумай о своей выходке! Ты в плену, а не на курорте!»

Он приказывает Сереге запереть меня в темном сыром погребе, где раньше хранили вино, а теперь размещается гауптвахта.

До рассвета еще далеко. Кое-как пристраиваюсь в углу на старых мешках, свернувшись клубочком от холода. Плечо, куда пришелся удар, опухло и немилосердно болит, но еще больнее на душе, буквально слезы готовы из глаз брызнуть. А я-то думал, что Сергей мне друг. Что я такого сделал?! Он же прекрасно знал, что я не собирался сбегать!

Только перед самым рассветом забываюсь тревожным сном. Будит меня какой-то странный звук: тихие, но четкие постукивания по стене. Отдельные удары сливаются в какое-то подобие ритма: точка, тире, тире, точка… «Что с тобой? Ответь!» Господи, это же морзянка, и стучать так может только Курт, это его почерк. Вот молодец, что пришел! Поднимаю с пола осколок кирпича и спешно выстукиваю ответ. «Ну ты попал!» — изумляется мой приятель и обещает поскорее информировать о происшествии Лагодинского. Конечно, надо успеть раньше Чермоева доложить полковнику нашу версию произошедшего.

Утром меня вызвал полковник Лагодинский.

— Военнопленный Гроне, вы отдаете себе отчет, что за повторный побег я могу вас или расстрелять, или отправить в такой лагерь, где вы сдохнете от голода и холода на лесоповале?!

— А на первом допросе вы говорили, что в русских лагерях хорошо кормят и гарантировали хорошее обращение, — нагло отвечаю я. Никуда он меня не отправит, я радист, ключевая фигура в радиоигре.

— Ну ты даешь, Ромео! — полковник красноречиво крутит пальцем у виска. — Неужели так сильно влюбился, что всю башню снесло?

Мне терять нечего. Рассказываю о том, что люблю Гулю еще с довоенной поры.

— А как же закон о чистоте крови?

— Was ist das? Чего?!

— Ну, в рейхе же существует закон о чистоте крови. Ариец не может любить девушку низшей расы?

Нет, этот еврей явно смеется надо мной.

— Но Гуля… Клянусь, я никогда не воспринимал русских как унтерменшей. В этот бред могут верить парни из Баварии, но я-то вырос в Чечне.

— А если бы твоя девушка была еврейкой и дело происходило в Германии?

— Да хоть цыганкой! Я люблю ее! Зачем такие вопросы?!

— От ведь Ромео и Джульетта! — усмехнулся полковник.

Короче, Лагодинский не только освободил меня из карцера, но даже дал понять, что будет сквозь пальцы смотреть на продолжение нашего романа.

Потом Гюнтер рассказал, что произошло при обнаружении моего отсутствия. От яростной ругани Чермоева содрогались стены. Это он заставил Нестеренко травить меня собакой, а ребята очень боялись, что чеченец, воспользовавшись ситуацией, просто-напросто пристрелит меня якобы при попытке к бегству. Моя жизнь действительно висела на волоске, и спасло только то, что я был нужен для спецоперации.

Оказывается, капитан сам весьма неравнодушен к красивой Серегиной сестренке.

— Боже мой, но он же женат, у него пятеро детей, один из которых Гулин ровесник, — изумился Курт.

— А у горцев другой менталитет, он мусульманин, и у них официально разрешено многоженство. Возьмет Гулико младшей женой в гарем, — засмеялся знаток местных нравов Димпер.

— Ты, наверное, шутишь?! Неужели семья Сергея согласится на такой брак?!

— Так дело даже не в этом, советским девушкам запрещено вступать в подобные отношения с немцами, и нарушения могут караться очень жестоко. К тому же Чермоев старше Нестеренко по званию и может давить на него.

Да уж, куда тягаться бесправному немецкому военнопленному с ревнивым капитаном НКВД. У того, как говорится, все козыри на руках. А у меня только моя горячая любовь и непреклонный характер. И еще уверенность, что Гулико неприятны ухаживания Чермоева, ведь он намного старше ее и женат. Да-да, вот еще этот пунктик насчет жены. Именно поэтому полковник Лагодинский недоволен действиями Асланбека. Будь тот хоть трижды мусульманин, но Советская власть запретила многоженство. После выясняется, что Сергей и тетя Тося тоже предпочли бы меня в качестве жениха для Гули, если бы… Господи, если бы не было этой проклятой войны, создавшей между двумя влюбленными сердцами бездонную пропасть из крови, слез, горя и ненависти!

— Вам с Гулей было бы лучше, если бы ты пришел в Грозный с немецкими войсками как победитель, — пошутил Курт.

— К сожалению, нет, — серьезно отвечаю я. — Наше руководство ни за что бы не дало мне разрешение на брак с девушкой неарийского происхождения. Мы действительно как Монтекки и Капулетти, и нам не видать счастья.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Вскоре после этого случая я вновь поехал по приказу полковника в Грозный. Выполнив все порученные мне дела, я решил разыскать своего двоюродного брата, семья которого жила в Сталинском районе, в так называемых двухэтажках, построенных для рабочих стоящего рядом нефтеперерабатывающего завода. До войны недалеко от дома брата находилась небольшая, но довольно живописная зеленая зона и Сталинский пруд, на который мы с ними по выходным ходили купаться.

Но теперь окружающая меня местность напоминала страшные картины ада! Мои ноги ступали по многометровому слою кокса, в который превратилась разлившаяся на землю нефть, вокруг стояли дочерна обгоревшие остовы пожарных машин, лежали искореженные трамвайные рельсы и металлические трубы.

Естественно, семьи брата я не нашел, но очевидец рассказал мне, что произошло в Сталинском районе во время бомбежки. Сам этот парень служил в пожарной части и был направлен на тушение пожара.

Примерно в семь часов утра, маскируясь в лучах восходящего солнца, к городу подлетели около двухсот самолетов «Юнкерс-88». До заводов им надо было пролететь над центром города. Сбросив бомбы на объекты в центре Грозного и заодно обстреляв из пулеметов толпу людей на центральном рынке, они подлетели к Сталинскому району, где находились нефтеперерабатывающие заводы, резервуарные парки и открытое нефтехранилище с запасом нефти емкостью в один миллион тонн. Там стервятники и приступили к основной «работе». Под градом сыпавшихся сверху бомб загорелись нефтеперерабатывающие установки, электростанция, склады, операторные, насосные станции, наливные эстакады, но наиболее жуткой ситуация стала после того, как часть бомб попала в пруд-миллионник и разрушила его обвалование. Горящая нефть, подобно раскаленной лаве из жерла вулкана, начала переливаться через край и потекла в сторону жилых домов пылающей полосой примерно в сто метров шириной! Только благодаря героическим усилиям местных жителей и пожарных был вырыт ров-траншея, остановивший смертоносный поток. Но множество принимавших участие в тушении пожара оказались в плену у горящей нефти и сгорели заживо. Мой брат и его жена, к которым я ехал в гости, были со страшными ожогами доставлены в госпиталь, где и скончались. Но я даже не успел посетить их могилу, так как должен был не позднее следующего дня вернуться в расположение своей части.

Рассказывает рядовой Гроне:

— После моего «мнимого побега» Чермоев все-таки настоял, чтобы свободное передвижение немецких пленных по крепости было ограничено. На некоторое время нас буквально заперли в нашей комнате, зато теперь переселили к нам Курта. Весь день мы сидели на кроватях, слушали рассказы нового приятеля о люфтваффе, лениво перекидывались в картишки, потом Крис взял гитару и стал наигрывать Эрику:

In der Heimat wohnt ein kleines Mägdelein

Und das heißt: Erika.

Dieses Mädel ist mein treues Schätzelein

Und mein Glück, Erika.

Вдруг дверь в комнату с шумом распахнулась, и вошел Сергей. Он с какой-то озлобленностью швырнул вещмешок на свою койку, вынул из него бутыль крепкого самогона, сделал несколько крупных глотков прямо из горла, затем в упор взглянул на меня.

— Гроне, не хочешь узнать, как я съездил в гости? Ты ведь помнишь моего двоюродного брата, мы ездили с вами купаться к ним на Сталинские пруды?! — каким-то странным мертвым голосом произнес он. И так же монотонно, словно в его душе все дочиста выгорело, как то пожарище, Сергей начал пересказывать нам то, что услышал от очевидца. Периодически голос его садился, тогда он вновь делал большой глоток мутного самогона и, промочив горло, продолжал свой жуткий рассказ дальше.

— А ведь жена моего брата была беременна, и в декабре должна была родить нам племянника. Вот что наделали твои дружки-стервятники! — затуманенные горем глаза старшины с гневом взглянули на Хансена.

Гюнтер подошел к Нестеренко и встал перед ним, загораживая своей крупной фигурой растерявшегося Курта.

— Поверь, Сережа, мы все тоже искренне сожалеем о смерти твоих близких. Война ужасна, но не мы, простые люди, начали ее. Политики не спрашивали ни у немецких, ни у русских солдат, желают ли они воевать. Политики считают, что дело солдата идти и умирать там, где ему прикажут! Мой родной город Кельн в начале июня тоже подвергся варварской бомбардировке. Причем британские ВВС намеренно бомбили дома промышленных рабочих! Моя жена и мать также погибли в страшном пожаре, двое маленьких детей после больницы попали в детдом. — В глазах большого, сильного мужчины блеснула слеза.

— Чтоб сгорел в аду проклятый Гитлер! — яростно выругался Серега и крепко сжал руку Гюнтера.

— Будь прокляты все те, кто начал эту войну! — с ненавистью произнес немец и предложил: — Давай вместе помянем тех, кто стал невинными жертвами этой кошмарной бойни.

Старшина протянул бутылку фельдфебелю, тот отхлебнул и протянул остатки самогона Крису.

— Да будет земля им пухом! — по русскому обычаю произнес Костя Димпер и, хлебнув обжигающую жидкость, перекрестился.

— Гитлер навлек беду и на нашу страну. Дай бог, чтобы скорее кончилась эта ужасная война! — произнес я и сделал глоток, думая одновременно и о трагической судьбе родственников Нестеренко, которых я достаточно хорошо помнил по довоенному прошлому, и о судьбе своей собственной семьи, оставшейся неподалеку от промышленных районов Гамбурга. Тогда я еще не знал, что и второму моему родному городу уготованы не менее страшные пожарища, чем Грозному.

Я не знал, что менее чем через год, в ночь на 28 июля 1943 года, во время ковровой бомбардировки Гамбурга погибнут мои мама и папа.

Около восьмисот самолетов обрушат свой смертоносный груз на мирно спящий город; от взрывов образуется раскаленный огненный смерч, и не было спасения от ураганной силы ветра, затягивающего людей в смертоносную пасть этого смерча. От адского жара горел асфальт; кто пытался искать спасения в бомбоубежищах, все равно задыхались или сгорали заживо: в ту страшную ночь погибли около сорока тысяч человек. Эту операцию командование английских ВВС назвало «Гоморра», прозрачно намекая на библейскую историю о божьем гневе, уничтожившем город нечестивцев. Но разве может генерал присваивать себе функции Господа Бога и решать покарать огненной смертью жен и малолетних детей вражеских солдат?!

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Итак, дерзкий замысел Лагодинского по созданию в горах ложного отряда парашютистов под командованием НКВД постепенно обретал плоть и кровь. Роли были расписаны, основные актеры и статисты найдены. Роль Шмеккера играл отлично знающий немецкий язык кадровый офицер разведки Владимир Петров (до сих пор не уверен, что это его настоящая фамилия.). Роль Хайнца предложили мне.

— А это ничего, что я плоховато говорю по-немецки? С явным рязанским акцентом, да и запас слов как у Эллочки-людоедки.

— Ничего, покойный при жизни не отличался особой болтливостью. К тому же для сельской местности сойдет. Ты ж будешь играть роль Хайнца в аулах, а не на сцене берлинского театра, — успокаивает меня Крис.

— Ты идеально подходишь на амплуа тупого косноязычного громилы, да еще и с садистскими наклонностями, — уточняет Пауль.

Ну, он у меня дошутится, фашист недорезанный!

Ужасно противно, но я подхожу по комплекции. Дело в том, что никто из других банд не видел Хайнца со Шмеккером лично, оберштурмфюрер боялся связываться с непроверенными людьми и посылал вместо себя младших членов отряда. Поэтому многие джигиты знали наших парней в лицо, а об этих персонажах имели только общее представление.

С легкой руки Пауля операция названа «Вервольф».

В отчетах числимся под оперативными псевдонимами: Лагодинский — «шериф», Петров «зверобой», я — «медведь», бандиты — «гуроны». Пауль с камерадами соответственно «вервольф-1», «вервольф-2», «вервольф-3». Но я шутливо называю Пауля волчонком.

Аслан играет роль Османа — чеченского эмиссара из абвера. Он внук муллы, его отлично знают в родном тейпе Эрсиной, не знают только, что с 1940 года он обучался в спецшколе советской разведки, а не немецкой. По легенде ему дали широкие полномочия из Берлина по координации деятельности банд: он эффектно появится позже, его сбросит с парашютом псевдонемецкий самолет, а мы организуем пышную встречу.

На «высочайшую аудиенцию» к такому представителю гитлеровского командования явятся все командиры бандформирований нашего района — ведь каждому не терпится обеспечить себе пост повыше в будущем правительстве «Независимой Ичкерии». Естественно, они предоставляют ему сведения о численности и составе своих людей. Когда все будет готово к «восстанию», НКВД накроет всех разом.

Да, все статисты набраны, но не хватает четвертого вервольфа. К сожалению, с ними нет фельдфебеля, он предпочитает отправиться в лагерь для военнопленных.

Я, конечно, не ожидал от Гюнтера такой твердолобости. Уж и так с ним говорили, и этак.

— Слушай, упрямый, как ишак! — возмущался наш чеченский друг. — Ну да шайтан с ним, возьмем на его роль какого-нибудь русского парня. Неужели в хозяйстве НКВД не найдется высоченного блондина, шпрехающего по-немецки?

— Ага, к тому же мастера по альпинизму и подрывному делу. Таких у нас хоть пруд пруди, — саркастически отзывается Лагодинский. — Не забывай, что их группе для поддержания имиджа придется устроить несколько диверсий. Но таких, чтоб много шуму и пыли, а разрушений никаких. Ты, что ли, этим займешься?! И сам к черту взлетишь, и объекты попортишь. Тут хороший спец нужен. К тому же, чем их больше, тем меньше подозрений у абвера и бандитов, ведь трудно представить себе, что перевербована вся команда.

Он слегка задумывается, потом обращается к Аслану: «Твоя сестра давно просится в отряд. Может, взять ее в качестве переводчицы вместо Юнуса? Там, где не смогли справиться атакой в лоб мужчины, могут победить женская хитрость и красота. А и того, и другого твоей малышке не занимать».

Лайсат появилась у нас на следующий день. Я, конечно, знал, что горянки очень красивы, но такого увидеть не ожидал. Асланбек был весь какой-то жилистый, с огромным орлиным носом и густыми черными бровями. Откуда у него в родне такая утонченная красавица?! Королева, нет — богиня!

Робкая Фатима из горного аула была мигом забыта мною, ибо в мое сердце ворвалась яркая, как шаровая молния, Лайсат Чермоева.

Хитрый Лев Давидович показал ей пацанов, когда они играли в волейбол во дворе старой крепости. Полковник и девушка стояли на террасе второго этажа, скрытые вьющимися по стенам виноградными лозами.

— Сможешь приручить этих диких зверей? — усмехнулся он.

Пыльный двор, жара, стук мяча, гортанные выкрики, голые по пояс, потные мускулистые парни, изо всех сил лупящие по мячу, гибко вытягивающиеся в прыжке, чтобы достать сложную подачу. В них действительно была какая-то тигриная грация, как у хищников на арене цирка, которые уже укрощены, но все равно выглядят опасными.

— Легко! Завтра они будут есть у меня с ладони, — блеснула жемчужной улыбкой Лайсат.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Вот так переводчица! Бедолага Гюнтер аж слюной подавился, когда впервые ее увидел.

Представляете, идет черноволосая девушка — невысокая, но вся какая-то точеная, словно древнеегипетская статуэтка Бастет — богини-кошка. Коротко остриженные волосы гладкие и блестящие, словно кошачья шерсть. И ступает мягко, по-кошачьи, и глаза чуть раскосые едва не горят в темноте. И имечко у нее ласковое, словно кошечка ластится, — Лайсат.

Но у этой киски оказались очень острые коготки — оказывается, она была мастером спорта по пулевой стрельбе и альпинизму.

— Я сразу понял, что вы снайперша, — шутливо приветствовал ее Серега. — Своими карими глазками вы с первого выстрела поразили меня прямо в сердце!

— Я счастлив, что мы теперь воюем на вашей стороне! Впрочем, и тогда, увидев такую очаровательную амазонку, мы бы охотно сдались в плен без боя! — вторил ему Гюнтер.

— Представляю себе картинку: прекрасная дама из НКВД пытает нашего Гюнтера, — подпустил шпильку я (естественно, по-немецки).

Он мечтательно отвечает мне на том же языке:

— От ее рук я вынес бы любые пытки.

— Мальчики, я готова начать хоть сейчас.

Короче, тогда еще не вышел на экраны фильм «Кавказская пленница», а то бы мы хором сказали «спортсменка, комсомолка, активистка… в конце концов, просто красавица».

Кстати, она и в самом деле до войны была секретарем комитета комсомола на факультете иностранных языков. В 1941-м ее взяли в разведшколу НКВД.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Ну, я вам доложу, это была еще та картинка! Представьте, двухметровый немецкий фельдфебель как на веревочке ходил за крошечной, едва достающей ему до плеча Лайсат. Он бы ее на руках всюду носил, но она не позволяла ничего лишнего. Это еще больше распаляло его.

Все дружески подшучивали над ними, одному мне было не до смеха. Лагодинский строго-настрого приказал мне не выдавать свои чувства.

— Вы агент разведки на задании, а не самец лося во время гона, — цинично заявил он мне. — Еще не хватало, чтобы вы сшиблись рогами с этим тевтоном. Пусть себе истекает слюной, а вы слюни соберите! Оба ничего не получите, она честная девушка. Мне не нужны ревность и ссоры в отряде.

К счастью, Паулю и Гюнтеру повезло, оба были ранены довольно легко и быстро шли на поправку. С одобрения Лагодинского все фрицы даже занялись какими-то военно-спортивными тренировками для поддержания формы.

Мы с Асланом и Петровым сначала с интересом наблюдали за ними, потом полковник сказал, чтобы мы занимались все вместе. Вообще, конечно, было очень интересно в плане передачи опыта: кое-что мы у них переняли, чему-то сами их научили. Майор Петров раньше служил на Дальнем Востоке и привез оттуда классные приемчики, сам он их называл кратко, но точно «пяткой в челюсть». Очень эффектно выглядят, выполняются в прыжке. Правда, там растяжка хорошая нужна, гибкость, прыгучесть, мы с Гюнтером были уже тяжеловаты для этих дел. Зато у Пауля с Крисом получалось на удивление легко и даже красиво. Это Лайсат так выразилась — «красиво», будто драка может быть красивой.

В спарринг-бой всегда становились так Пауль с Крисом, Алекс с Гюнтером. В крайнем случае между собой парами менялись, но с нами не дрались никогда.

Вот Чермоев и начал их подначивать, на слабо брать, «мол, боитесь, фрицы, с Красной Армией связываться». Да еще на глазах у Лайсат. Короче, стравил-таки меня с Гюнтером, каждому из нас хотелось повыделываться перед девушкой.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Зрелище о-го-го! Парни скидывают с себя гимнастерки и становятся друг против друга.

Русский стоит, как живая статуя Геракла. По-бычьи пригнул голову на мощной шее, под загорелой кожей буграми играют накачанные бицепсы, широко расставленные мускулистые ноги — словно узловатые стволы дуба, вросшие в землю. Непоколебим, как скала.

Гюнтер напоминает скорее римского гладиатора: гармонично сложенное тело, ни грамма лишнего жира, комок скрученных мышц, воплощенная энергия и напор. Стремительно переходит в атаку.

Ну, прямо битва титанов!

Делаем ставки: Курт и Крис ставят на нашего фельдфебеля, говоря: «Сейчас он быстро отомстит Серому за твое поражение на роднике».

Не думаю. И мыслей о «мести» у меня нет, и вообще в глубине души я уверен в Серегиной победе, и Даже желаю ее. Все эти геббельсовские измышления о превосходстве арийской расы — ерунда. Мой русский друг просто физически крепче и лучше тренирован. И как-то воля к победе у них сильнее, упорнее они, менее чувствительны к боли. Я тоже в детстве Семку только через раз побеждал, когда в шутку боролись.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Это вам не самоуверенный мальчишка Пауль, которого я на роднике довольно легко уделал. С фельдфебелем мне тяжелее пришлось, мы ж примерно в одной весовой категории, около 90 кг. Я, правда, чуть потяжелее буду, покоренастее. Зато он чуть выше, и руки у него длиннее, и реакция хорошая. Семь потов с обоих сошло, никто не хотел уступать.

Я работал кушаками как кузнечными молотами, у него тоже удар неслабый, и верткий сам как змея. Нокаутировать его я не смог, победил чисто по очкам. Так по крайней мере Лагодинский сказал, он появился как всегда не вовремя и засадил нас обоих на сутки на губу.

Потом заставил нас пожать друг другу руки.

— Не обижайся, что я тебя немного помял, — сказал я.

— В самом деле ни мне, ни всей немецкой армии не надо было ввязываться в эту авантюру, — ухмыльнулся Гюнтер. — Я же знал, что это добром не кончится.

Забавно, что Пауль потом сказал, что он и Ростоцкий за меня болели. Интересно, за кого болела Лайсат?

ЧАСТЬ 5

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Извините, товарищ полковник, — сказал Петров, — но мне кажется, что с Лайсат в роли переводчицы выйдет некоторый перебор. Безусловно, она яркая девушка. И если бы перед нашей группой стояла немецкая армия, она бы справилась с агитацией на пятерку — фрицы от нее штабелями бы падали. Но ей предстоит работать среди горских бандитов, фанатичных мусульман. Как бы это сказать, она слишком эмансипе, этакая освобожденная женщина гор, снявшая хиджаб и остригшая волосы. Слишком сильная, слишком независимая и дерзкая. Боюсь, на ее соплеменников это произведет скорее негативное впечатление. В горных аулах до сих пор придерживаются других взглядов на роль женщины.

— А мне как раз и нужен этот эпатаж! — удивил его Лагодинский. — Ее задача не нравиться, а наоборот, шокировать простых аульчан. Чтобы думали: «Вот так стерва, связалась с фашистами. После прихода немцев и наши девушки могут стать такими!» Да и твои фрицы пусть не церемонятся. Пусть ведут себя беспардонно и высокомерно, как высшая раса. Пусть простые джигиты поймут, что их считают за унтерменшей-недочеловеков.

— Да если я начну лапать горских девушек, то меня прирежут как шакала, — засомневался знакомый с обычаями соседей ставрополец Димпер.

— Не беспокойся, главарям банд очень нужно немецкое оружие и покровительство, поэтому они вынуждены уважать форму вермахта! — расхохотался Петров.

* * *

В середине октября наша группа была заново экипирована и ушла в горы. Всего семеро — счастливое число. Гюнтер помимо своих вещей тащил на себе рюкзак Лайсат и глядел на нее как преданный пес. Только что хвостиком не вилял за отсутствием оного.

Сначала мы шли по доцветающему альпийскому лугу, буйному горному разнотравью, пышные зонтики соцветий борщевика порой поднимались выше нашего пояса, колючие листья татарника цеплялись за одежду, его обломанные на ходу стебли источали тягучий млечный сок. Перешли вброд неширокую говорливую речушку: прозрачная студеная вода каскадами стекала по уступам из базальтовых глыб, брызги дробились в солнечном свете, рождая разноцветную радугу. Тропа прихотливым змеиным зигзагом ползла по горному склону: сначала она попетляла в зарослях дикого терна, затем нырнула в ореховую рощу, где на покрытой опавшими медными листьями земле лежали грецкие орехи, похожие в своей толстой зеленой кожуре на пасхальные яйца; затем провела нас мимо вековых чинар и вывела к развалинам старинного аула. Боевые чеченские башни мне были не в новинку, а вот лепящиеся тут и там небольшие четырехугольные каменные строения заинтересовали. Лайсат назвала их «солнечные могильники» и объяснила:

— Это сейчас, после принятия ислама, чеченцы стали хоронить своих мертвецов под землей и ставить сверху высокую вертикальную плиту с выбитой на камне арабской надписью. В стародавние времена вайнахи хоронили мертвых иначе, поэтому до сих пор на нашем языке труп называется «дакъа» — то есть «высушенный». Солнечный могильник — это открытый каменный склеп, труп высыхает там под воздействием солнца и сухого ветра, постепенно превращаясь в мумию.

Через остатки высоких каменных ворот мы покинули территорию «города мертвых» и, свернув на юг, углубились в неширокое мрачное ущелье. По дну его стремился прозрачный горный поток, берущий начало в тающих снегах на вершине, от ледяной воды ломило руки. Замшелые гранитные скалы почти смыкались над нашими головами, от повышенной влажности с них словно слезы постоянно падали капельки воды. Они даже были словно слезы солоны на вкус — мы приближались к заброшенным солеварням. Здесь из земли бил соляной источник, поэтому еще до революции богатый чеченец организовал в ущелье добычу поваренной соли. Более бедные соплеменники нанимались к нему на работу: одни рубили в лесу дрова и возили их на быках, другие поддерживали огонь под огромными чанами, в которых варили соль, третьи на ишаках возили ее на базар в соседний аул.

— Говорят, чтобы соль стала особенно белоснежной, в котлы добавляли бычью кровь, — рассказывала всезнающая Лайсат. — В начале века жизнь здесь кипела ключом, был целый поселок солеваров. А сейчас в их заброшенных хижинах живут только трое отшельников-вайнахов. Есть слухи, что они продолжают варить соль и обменивают ее на продукты для повстанцев.

Действительно, около ручья мы увидели бородатого чеченца лет шестидесяти. Завершив предписанное адатом омовение, он готовился к намазу, расстилая на прибрежной траве молитвенный коврик.

— Нельзя прерывать священную молитву! — остановила нас Лайсат. Не выходя из-за кустов, мы наблюдали, как мужчина тщательно обмыл в чистой воде лицо и руки, затем встал на колени, молитвенно воздел руки к небесам, затем согнулся и коснулся края коврика лбом.

— Аллаху акбар, аллаху акбар! Ла-иллаха-илла-ла! Мухамеди расурулла! — донеслись до нас негромкие слова по-арабски.

Молился он довольно долго, а мы терпеливо ждали, вышли из кустов только когда он уже сложил коврик. Заметив среди нас знакомые лица Гюнтера и Димпера, чеченец расплылся в приветливой улыбке, показав щербины на месте недостающих зубов, и захлопотал, собирая на стол. Вскоре в котелке над костром уже булькал калмыцкий чай; хозяин щедро сыпанул туда горсть соли и кинул бараний жир. Затем разломал кукурузную лепешку и достал миску с густым белоснежным берам, полутворогом-полусметаной. Угощение было дополнено баары — домашней колбасой, которую сделали из ливерного фарша, набив им тонкие бараньи кишки, и тщательно высушили на солнце. В углях костра испекли плоские коричневые каштаны — на вкус они были как сладкая картошка.

Особенно уважительно солевар обращался с Петровым, которого видел впервые, но принимал за большого немецкого начальника. Он пылко, постоянно клянясь могилой своего отца, рассказывал «эсэсовцу» о своих старых обидах на русских эпсаров-офицеров, притеснявших местное население; про царского пурстопа — пристава, приказавшего высечь его на виду у всего села, — а ведь для горца нет большего оскорбления. Затаив кровную обиду, чеченский бедняк ушел в горы, присоединился к абреческой шайке. Джигиты подстерегли пристава на горной тропе и убили. Тогда в село вошла казачья сотня, взяли заложников, потребовали выдать преступников. Аульчане отказались. Впрочем, в словах старого абрека я ощущал ненависть не только к российским чиновникам и полицейским, а вообще ко всему казачеству. Он хвастливо рассказывал о набегах своей шайки на русские станицы, прямо называл их жителей нечестивыми свиньями и искренне считал, что Аллах одобряет убийство неверных. Революцию он сначала принял по принципу «враг моего врага — мой друг», так как большевики воевали с казаками, и теперь можно было устраивать бандитские набеги на станицы под красным флагом. Потом «вольному сыну гор» больше по душе пришлись идеи анархистов.

Немного погодя к нам подъехали на ишаках, груженных хворостом, еще двое немолодых чеченцев.

Почтительно поприветствовав нас, они сели, скрестив ноги, на кошму и присоединились к нашей беседе. Пятидесятилетний Шовхал рассказал, как в тридцатых в горы понаехали уполномоченные из города, чтобы сгонять горцев в колхозы. Вчерашние рабочие с заводов и нефтепромыслов, убежденные коммунисты, но абсолютно незнакомые с чеченскими обычаями, пришельцы наломали немало дров и наплодили много новых обид. Свободолюбивые горцы не желали впрягаться в ярмо, брали оружие и уходили в горы. Стреляли в комбедовцев, в уполномоченных по заготовкам; Советская власть в ответ объявляла их врагами народа. Шовхал был арестован НКВД, несколько лет провел в гулаговских лагерях, окончательно озлобился и был готов зарезать любого встречного в ненавистной синей фуражке. Его впалую грудь постоянно бил кашель от приобретенного в сырых шахтах туберкулеза, он часто сплевывал на землю тягучую мокроту с прожилками крови, и я предпочел отодвинуться от него подальше.

Третий из них был по-настоящему глубоко верующим человеком, не расставался с жайна — маленькой книжечкой молитв из Корана, и никогда не пропускал намаз. Его возмущало то, что большевики закрывали мечети, проводили репрессии против мусульманского духовенства, призывали жен не слушаться мужей, а молодежь не уважать мнение старейшин тейпов.

— Валлаги, биллаги! Что творится на земле вайнахов! — сокрушался он, по-горски цокая языком. Его лицо и белки глаз были желтоваты от разлившейся желчи, что согласно народным приметам выдавало скверный и склочный характер. — Мой собственный сын стал комсомольцем, женился на русской девке! Позор на мою седую бороду и весь наш род! Я проклял его, он ушел из родного аула и теперь работает на нефтепромыслах. Вот шайтан, разве это занятие Для настоящего джигита?!

— Danke, Vater! — произнес в конце трапезы наш фельдфебель. Чеченец довольно закивал головой: видно было, что за долгое и тесное общение с немцами он уже начал понимать их язык.

Мы пробыли на соляных источниках два дня, ожидая приезда шейха. Вообще-то он считал себя очень важной птицей, этот потомственный горский князь и священнослужитель. Он метил не менее чем в падчахи — то есть на место монарха в будущем мусульманском государстве.

Впервые мы встретились с шейхом почти три месяца назад, Гюнтера свели с ним как с одним из вдохновителей прежнего антисоветского восстания.

— Старый дурак, — презрительно фыркнул наш покойный оберштурмфюрер, когда Гюнтер передал ему результаты своего первого разговора с честолюбивым святошей. — Он что, всерьез думает, что мы усеиваем подступы к Кавказу трупами немецких солдат только ради того, чтобы вернуть в горы старую власть и мусульманскую веру? Он сам и его люди нужны нам только в качестве мелкой разменной монеты. Впрочем, обещайте шейху все, что он ни попросит. Обещайте ему горы немецкого оружия — горцы боготворят оружие и символически поклоняются ему. Дайте ему много советских денег — они все равно скоро обесценятся.

Но реальному Шмеккеру так и не удалось встретиться с влиятельным представителем мусульманского духовенства, оберштурмфюрер был убит. Теперь его личность представлял наш майор Петров.

Шейх прибыл в сопровождении четырех вооруженных мюридов — учеников и телохранителей. Это был пожилой, но еще вполне крепкий мужчина с благообразной, как у любого святоши, внешностью; весьма талантливый актер, умеющий убедительно сыграть на публике верного слугу Аллаха. Он был сосредоточен, горделив и неприступен, его холеные руки постоянно перебирали янтарные четки, а губы шептали суры из Корана.

Шейх был старым и непримиримым врагом Советской власти, участвовал в антисоветских мятежах еще в двадцатых годах, разжигая ненависть местного населения против русских соседей; в тридцатых его проповеди толкали невежественных горцев сопротивляться созданию колхозов; я много слышал о нем и его грязных делах, но видел его впервые. Он был одет в тонкую шерстяную черкеску с серебряными газырями и цепочкой на груди, подпоясанную кавказским наборным ремешком. Под черкеской была надета чоха из изумрудно-зеленого шелка с застежкой из мелких пуговичек, на гордо посаженной голове красовалась дорогая каракулевая папаха, обмотанная белой чалмой. Пояс украшал длинный и широкий кинжал с самоцветами в рукояти. Под лохматыми седыми бровями таились хитрые глаза — черные и глубокие, словно омуты. Хищный орлиный нос, тщательно расчесанная, белая, как снега Эльбруса, длинная борода; мягкая, вкрадчивая поступь.

Он недовольно покосился на Лайсат, но все же принял ее в качестве переводчицы. Затем они с оберштурмфюрером приступили к переговорам, а мы заняли по краям поляны позиции караульных.

— Хитрая бестия! — ярился после отъезда шейха чекист. — Скользкий, изворотливый, словно змея. Так и хочет объегорить, словно барышник на базаре: поменьше дать и побольше взять. Гарантии ему подавай! Чует, старый хрыч, что дела у гитлеровцев на Кавказе идут плоховато. Ничего по существу не сказал, никакого с него толку!

Петров рассказал, что повстанцы во главе с шейхом сильно рассчитывали на вступление в войну против СССР турок, своих собратьев по вере. Турецкое правительство, в свою очередь, собиралось объявить войну русским только после успешного взятия немецкими войсками Сталинграда. Но гитлеровцы завязли под этим волжским городом в затяжных боях, успех которых становился все более сомнительным, и осторожные турки занимали пока выжидательную позицию. Шейх тоже выжидал, чья возьмет, поэтому был не очень щедр на обещания сотрудничества с абвером. К тому же выяснилось, что число его сторонников не так уж велико, поэтому Петров решил усиленно искать контакты с Шериповым. Мы покинули окрестности солеварни и двинулись выше в горы.

Создавалось впечатление, что мы двигаемся не только в пространстве, но и во времени — навстречу наступающей зиме. Чем выше мы поднимались, тем холоднее становились ночи, к утру на пожухлую траву оседала уже не роса, а белая кайма инея. Холодный ветер нес по ставшему ближе небу рваные клочья облаков, они цеплялись за острые пики скал, в расщелинах которых чудом лепились корявые сосны. Парящие орлы с удивлением взирали на цепочку путников с рюкзаками на плечах, словно муравьи карабкающихся по крутому склону.

К вечеру мы дошли до окрестностей горного аула Хайбах. На околице собирал хворост крепкий мужчина в лохматой папахе и бараньем полушубке. Он выпрямился и без малейшего удивления или боязни смотрел на шестерых вооруженных немецких парашютистов.

— Ассалям алейкум, — поздоровалась с ним по-чеченски Лайсат. — Прости, отец. Попали мы сюда нечаянно. Нельзя ли нам провести здесь ночь?

— Сам Аллах ведет путников в горах, и он же делает их гостями избранного им горца, — сказал чеченец довольно чисто по-русски и, пригласив нас в саклю, пошел вперед.

Наклонившись под низкую притолоку, мы по одному вошли в небольшую комнату, посредине которой прямо на полу горел самодельный керосиновый светильник. Оба окна, расположенные в той же стене, что и входная дверь, были завешены маленькими пестрыми ковриками, поэтому мы и не видели снаружи света в доме.

Мебели в комнате не было, только вдоль стен тянулись невысокие, но широкие возвышения, на которых громоздились целые горы подушек и ковров. Свернув ноги по-турецки, мы расселись на этих возвышениях. Хозяин занес и установил небольших размеров столик на коротких ножках, а вошедшие вместе с ним две женщины принесли деревянное блюдо с фруктами и поставили его на этот столик. Их лица почти до самых глаз закрыты темными платками, но судя по легкой походке и стройным фигурам, обе они были еще молоды и красивы. Петров пнул меня ногой. Чего он хочет?

— Ду бист ариец, веди себя соответственно, — тихо пробормотал он.

— А пусть фроляйн останутся и составят компанию бравым солдатам вермахта, — начал играть свою роль я. — Мы уже более месяца лишены приятного женского общества.

Но строгий муж махнул рукой, и жены молча удалились.

Хозяин переставил с пола на стол светильник и пригласил нас отведать принесенного угощения. Блюдо опустело за несколько минут. Фрукты только разожгли аппетит, тем более откуда-то потянуло жареным мясом. Вскоре те же самые женщины принесли большую миску дымящейся баранины, миску с лагманом и несколько лепешек из кукурузной муки. Упрашивать никого из нас не пришлось.

Мы за обе щеки уплетали вкуснейшее мясо молодого барашка и вполуха слушали рассказ хозяина о пропаже его сына. Я помнил, как в прошлом году военкомы мобилизовали местных жителей на строительство оборонительных сооружений. Ретивые чиновники решили перевыполнить план, бойцы НКВД буквально устраивали облавы по аулам, без разбору хватая на улицах не только крепких, работоспособных мужчин, но и стариков, и женщин, и несовершеннолетних.

— Моему сыну было всего пятнадцать, его схватили на улице и в товарном вагоне повезли к линии фронта. Вместе с ним было еще много наших аульчан, было очень тесно, кормили очень плохо. Когда прибыли на место, выяснилось, что такие работники не нужны, а только привлекают внимание немецкой авиации. Вскоре действительно налетели самолеты, многие погибли под бомбами, часть разбежалась. Не знающие русского языка, они с трудом смогли вернуться в Чечню; среди них был мой сосед. А моего мальчика с тех пор я не видел, — скорбно вздохнул чеченец.

— Бату! — окликнул он своего старшего сына. По обычаю вайнахи никогда не называют своего первенца настоящим именем; считается, что это помогает отвести злые пожелания и направить их по ложному пути. В саклю вошел здоровенный малый, что называется, «косая сажень в плечах», я еще подумал, что данная отцом кличка очень подходит ему «бату» означает бычок. По возрасту и по состоянию богатырского здоровья парню сейчас было бы самое место на фронте, но хозяин объяснил, что он и многие другие аульчане откупились от призыва, не желая, чтобы сыновья гибли за власть большевиков.

— Лично я отдал корову. Пусть круторогая служит вместо моего Бату! — шутил чеченец. — И наш военком взял мою корову с благодарностью. А что, начальство всегда любило бакшиш — то есть взятки. А вот приехавших недавно в аул заготовителей мы встретили пулями: отчего я должен отдавать своих баранов для нужд армии оккупантов?

Оккупантами наш хозяин называл русских и не скрывал своего сочувствия абреческому движению. По моим понятиям он был кулаком, так как на его кукурузном поле вместе с ним и его сыном работали наемные батраки. Сам себя он считал просто хорошим хозяином, который не хотел быть в одном колхозе с лодырями и бедняками.

Скрывая свои истинные чувства, я молча уставился в тарелку и сосредоточенно жевал, разговор поддерживали в основном «оберштурмфюрер» Петров и Гюнтер.

Когда с едой было покончено, те же безмолвные женщины убрали стол, расстелили ковры, разложили подушки. Ночлег был готов. Как самому почетному из гостей — большому немецкому эпсару Петрову постелили на единственной в комнате кровати с простынями. Перед сном нам захотелось покурить, я машинально достал пачку немецких сигарет «Аттика». По лицу хозяина пробежало облачко недовольства.

— Аллах не любит в доме плохой дым, — перевела Лайсат.

Пришлось всем курильщикам выйти на улицу. Мы сидели около перевернутой арбы и курили, пряча огоньки папирос в ладонях. Я негромко заметил, что вижу огромную разницу между отношением к Советской власти у горных чеченцев и у тех, кто жил с нами на равнинной части Чечни: в окрестностях Грозного и Ачхой-Мартана.

— На равнине еще с царских времен оставались так называемые «мирные» чеченцы, которые более лояльно относились к русским. Недовольные захватнической политикой России стремились уйти подальше в горы, — тихо рассказывала Лайсат. — В годы Советской власти большевики пытались переселять горских жителей на равнину, и опять-таки спустились те, кто доверял русским, кого смогли убедить рассказы коммунистов о новой лучшей жизни. Психология переселенцев изменилась, они стали работать бок о бок с русскоязычным населением в колхозах и совхозах, их дети пошли в школы, научились русскому языку, стали пионерами и комсомольцами. В горах же создался своеобразный заповедник старых нравов, Советская власть с трудом закреплялась в труднодоступных ущельях и на высокогорье. Именно там скрывались всяческие белогвардейские недобитки и мутили народ. Они вспоминали клятву, данную вайнахами еще во времена Шамиля. Тогда горцы поклялись до конца вести священную религиозную войну газават против неверующих в Магомета захватчиков-россиян.

— Так Шамиль уже лет сто как умер, — перебил ее я.

— Но клятва давалась Аллаху, поэтому она вечна! — улыбнулась чеченка. — И вот пока немцы успешно наступали на кавказском направлении, шейх ездил по аулам и рассказывал доверчивым верующим, что главный немецкий эфенди Гитлер родился с зеленой каймой вокруг живота, что является несомненным признаком мусульманской святости, называл его великим Гейдар-пашой.

— Звучит довольно глупо! — хмыкнул Пауль.

— Люди в аулах достаточно темные и невежественные, а авторитет религиозных деятелей очень высок! — покачала головой Лайсат. — Вайнахи в горах до сих пор живут по средневековым законам адата, но они смелы, самолюбивы и не прощают обид!

Рассказывает рядовой Гроне:

— Буквально на следующий день фельдфебелю и Лайсат через антисоветски настроенных жителей аула Хайбах удалось связаться с одним из джигитов Расула Сахабова. Наше долгое отсутствие объяснили тем, что вместе с бандой Абдуллы попали в засаду, еле вырвались, затем ушли высоко в горы, заметая следы. Якобы нашим проводником была Лайсат, встреченная в дальнем горном ауле. Никто не посмел усомниться в правдивости нашей истории. Как говаривали древние римляне: «жена Цезаря выше подозрений».

Расчет Лагодинского опять оказался точным. Горцам слегка не понравилось, что чеченская девушка шляется по горам в компании разухабистых солдат вермахта, но вслух никто ничего не сказал. Зато аульские кумушки наверняка ей все косточки перемыли, обсуждая, «с кем же бесстыжая спит на самом деле?». Женщины любой нации любят посплетничать. Тетушки, клянусь Аллахом, ни с кем! Даже не целовалась, была как кремень. Просто вертела Гюнтером, как хотела.

В полдень в аул вошла вся банда: с полсотни молодых, хищноглазых парней на горячих конях, почти у всех оружие советского производства.

«По-моему, это как раз те, что были мобилизованы в марте и должны были воевать с вашими на фронте. А они сбежали с эшелона и оружие прихватили», — злобно комментирует майор.

«Отлично, что не дошли. Их свирепый вид не вызывает большого желания столкнуться с ними в бою», — думаю я про себя. Вспоминаю, что именно рассказывал нам полковник о срыве мобилизации в Чечне И ПОЧЕМУ в апреле 1942 года Наркомат обороны был вынужден издать приказ об отмене призыва в армию чеченцев и ингушей.

Когда мы прибыли в Чечню, то были уверены, что абсолютно все вайнахи настроены против Советской власти и будут активно помогать нам. Но мы жестоко ошибались! Вайнахи вместе с другими нациями Советского Союза работали для победы на нефтепромыслах и заводах, строили оборонительные сооружения, принимали эвакуированных. Уже после войны я узнал, что тысячи чеченцев и ингушей геройски погибли на фронте, были награждены за подвиги орденами и медалями. Двое из них, подводник Магомед Гаджиев и пулеметчик Ханпаша Нурадилов, были посмертно удостоены звания Героя Советского Союза. Существовал чечено-ингушский кавалерийский полк, дошедший до Эльбы. Его командир майор Висаитов тоже был представлен к званию Героя. Но официально оно ему было присвоено только в 1989 году. Так случилось потому, что военнослужащие — чеченцы и ингуши — отзывались с фронта в трудовые армии, а по окончании войны они, «солдаты-победители», отправлялись в ссылку. Их судьбу разделили представители других народов, репрессированных в 1944 году. Это были калмыки, карачаевцы, крымские татары, а также соплеменники нашего Димпера — российские немцы. Вспомните, ведь его второй брат тоже служил в Красной Армии, воевал с фашистами с первого дня войны. Но был отозван прямо с фронта и отправлен в ссылку вместе со всеми из самого первого репрессированного народа. А было это 30 октября 1941 года.

Сели за дастархан, Лайсат с нами — единственная женщина за столом. Да еще по правую руку от фельдфебеля. Он сидит довольный, рдеет как маков цвет, а седобородые старики на нее косятся, чуть ли чуреком не давятся.

— У них не положено, чтобы баба за одним столом с мужиками, — шепчет мне на ухо Серега.

— Она же переводчица.

— Все равно не положено.

Сидим едим, вилок нет, выпивки тоже, зато баранины — завались. Жижиг-галныш — остро и вкусно, типа домашней лапши с чесночным соусом, мясом и бульоном.

Поели, развеселились, начались танцы.

О, лезгинка, это я обожаю! Я ведь тоже вырос на Кавказе.

Есть что-то в этом неистовом вайнахском танце, что глубоко затрагивает до самого дна даже мою европейскую душу, поднимает шторм таких ярких эмоций! Подчиняясь бешеному ритму, ощущаешь себя вольным как ветер, хочется раскинуть руки и парить в танце как свободная птица над горами!

«Орс-тох!» — звонкие возгласы летят к сияющим девственными снегами вершинам Кавказа.

Господи, как красива Лайсат в своей национальной одежде! Кружевная накидка на голове делает ее еще женственнее, длинное платье в рюмочку затянуто на узкой талии серебряным поясом. Молодые горские парни чертом вьются в танце вокруг плывущей белой лебедушкой Лайсат, подпрыгивают, встают на пальцы ног (как это у них получается?). Смуглые горбоносые лица горят румянцем, в зубах зажаты кинжалы, рукава черкесок хлопают как орлиные крылья. Невольно вспоминаются романтические образы вольных черкесов Лермонтова.

«Орс-тох!» Кажется, древние горы сейчас тоже пустятся в пляс.

Орс-тох! Орс-тох! Хлопают джигиты в такт барабанам, возбужденный Крис тоже в восторге отбивает ладонями ритм по обратной стороне своей гитары.

Даже бравый казак Ростоцкий, который утверждал, что у него в генах заложена неприязнь к чеченцам, и тот пританцовывает на месте и пылкими глазами следит за девушкой.

Орс-тох! Лайсат кружится в танце прямо передо мной, полы ее платья задевают мое разгоряченное лицо. Дразнишь?! Ну, давай!

Я тоже умею танцевать лезгинку, в Грозном научился. Захваченный бешеным темпераментом пляски, подскакиваю, присоединяюсь к Лайсат. Она делано ускользает, я преграждаю ей дорогу. Вечная игра мужского натиска и женского кокетства, воплощение силы и грации, ярости и нежности — яркая, бесподобная лезгинка, душа Кавказа!

Все другие танцоры покинули площадку, в широком кругу горцев танцуем только мы двое. Молодые джигиты в диком восторге. Вот это да! Немец и вайнахская девушка пляшут лезгинку, кто кого перетанцует?! Лайсат скользит по поляне, кажется, почти не касаясь земли, только длинное белое платье по траве стелется. Я резво начал, но уже потихоньку устаю, сдаю темп. Вот чертовка, откуда в ней столько энергии?! Карие глаза искрятся весельем, коралловые губы улыбаются мне. Нет, я не выдержу такого темпа, я сейчас упаду. Останавливаюсь, по-европейски склонив голову, благодарю ее за танец. Она шутливо приседает в реверансе. Молодые чеченцы громко хохочут. Знай наших! Старые не поймут: то ли иностранец оказал уважение их обычаям, то ли… О Аллах, где старые добрые времена, когда девушки были скромны, а ноги чужеземцев не ступало на священную землю вайнахов!

После танцев молодежь решает устроить джигитовку. Тоже хороший цирк! На обширной поляне выстраиваются конники и начинают показывать, кто во что горазд. Димпер проказливо улыбнулся и попросил одного из джигитов дать ему своего коня.

— Ва Дэла! Он расшибет тебэ, немцо! — качает головой джигит постарше. — Жэрэбец настоящий звэрь!

Однако Крису удалось-таки уговорить одного из парней помоложе. Горские парни гортанно хохочут, глядя на него в упор, видимо, им не терпится посмотреть, как этот чужеземец окажется в пыли, сброшенный норовистой лошадью.

Кристиан уверенной рукой берется за узду и легко, почти не коснувшись стремени ногой, взлетает в седло. Почуяв незнакомого седока, конь пятится, приседает, а затем резко бьет задом. Но наш ковбой без проблем удерживается в седле. Горцы слегка разочарованы, но надеются, что основной спектакль все же впереди.

Получив шенкелей, норовистый жеребец с ходу берет в галоп, вихрем проносится до края поляны и, развернутый крепкой рукой Димпера, устремляется назад. Около самой толпы всадник, натянув повод, резко поднимает его на дыбы. Конь оглушительно ржет и бьет воздух передними копытами. Наш отряд разражается аплодисментами.

— А вот так ты можешь? — выкрикивает какой-то совсем молодой, безусый джигит, отчаянно напоминающий мне лермонтовского Азамата. Пустив своего коня в галоп, мальчишка встает в седле во весь рост, недолго скачет так, а затем вновь опускается в седло.

— И так могу! — принимает вызов Димпер.

Гикнув по-казацки, он встает в седле на спине скачущего во весь опор коня и, раскинув руки, птицей летит над поляной.

— Э-ге-гей! — восторженно орем мы.

Лайсат кидает ему свой платок, и Крис, повиснув на стременах, ловко подхватывает шелковую ткань с земли.

— Ети его мать! — не выдерживает и восторженно матерится Петров. Хорошо, что никто из чеченцев не услышал, как чисто по-русски выговаривает эти фразы мнимый оберштурмфюрер Шмеккер.

Когда все разошлись по домам, багровый от недовольства майор шипел на нас по-немецки: «Что за цирк вы устроили?! Танцы с бандитами! Братья по оружию! Совсем ничего не соображаете?!»

— Слушайте, майор, у вас сейчас так классно получается играть роль оберштурмфюрера! — говорю я. — Вылитый.

— Рядовой Гроне, смирно! — брутальным фашистским голосом гаркнул майор. — Лечь, встать, упал, отжался!

— Jawohll, Obersturmführer!

— Лечь, встать. Шнеллер! Я вас всех, verfluchte Schweine, научу уважать начальство!

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Через пару дней Петров встретился и с самим Майрбеком Шериповым. Говоря словами расхожего газетного штампа, «беседа прошла в теплой, дружественной обстановке». Только что не лобызались. Мнимый оберштурмфюрер СС передал повстанцам горячий привет от германского командования, заверил во всесторонней поддержке и объявил о скором прилете «важного посланца из Берлина».

«Посланец абвера» Асланбек прибыл на обычном армейском парашюте, но корчил из себя по меньшей мере архангела Джабраила, присланного на грешную землю самим Аллахом. Он оглядел свою будущую «паству» взором мессии, которому поручено донести до избранного народа великие откровения Бога. Для придания большего авторитета Лагодинский навесил на его плечи погоны полковника вермахта. Правда, на мой взгляд, Аслан выглядел в немецкой форме (ну как бы это помягче сказать) как горный барс под кавалерийским седлом. Китель цвета фельдграу украшал кавказский пояс с огромным дедовским кинжалом, на каракулевой папахе красовался германский орел.

Однако ему удалось произвести нужное впечатление на горцев. Вот только сам Шерипов на него косится. Не хочет делить власть?! А власть немаленькая: Шерипов хвастается, что у него около 15 тысяч повстанцев под ружьем. Может, врет, а может, и нет… Наверняка сам хочет стать во главе правительства Чечни, а тут приперся какой-то Осман из абвера. Правда, обещает прислать гору оружия. Заметно, что Майрбек тип сам себе на уме, только и смотрит, как бы половчее нашего «засланца» вокруг пальца обвести. Шерипов пытается использовать немецкое наступление в своих сепаратистских целях, а германское командование хочет использовать бандитов в своих. И каждый искренне верит, что он всадник, а другой — послушно везущая его лошадка.

С другой стороны, Петров утверждал, что Шерипов не зря несколько раз менял названия для своей организации: «Общество спасения горцев», «Союз освобожденных горцев», «Чечено-ингушский союз горских националистов», пока наконец не счел, что имя «Чечено-горская национал-социалистическая подпольная организация» будет наиболее соответствовать немецким вкусам. В первом полугодии 1942 года он написал программу организации, в которой отразил мировоззрение, цели и задачи организации.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Вообще герр Шерипов произвел на нас впечатление очень умного и хитрого человека, хорошего организатора и изворотливого политика. Была у него, как сейчас сказали бы, этакая сильная харизма и умение увлечь за собой людей. И даже родство с братом-революционером Майрбек сумел повернуть так, что сам выглядел не предателем, а продолжателем его дела. Он говорил: «Мой брат, Шерипов Асланбек, в 1917 году предвидел свержение царя, поэтому стал бороться на стороне большевиков, я тоже знаю, что Советской власти пришел конец, поэтому хочу идти навстречу Германии». Безусловно, Майрбек был талантливым конспиратором: уже после войны выяснилось, что среди его агентов были люди самого высокого полета: начальники райотделов НКВД: Старо-Юртовского, Шароевского, Итум-Калинского, Шатоевского, начальники райотделов милиции: Итум-Калинского, Чеберлоевского, командир истребительного батальона Пригородного райотдела НКВД и многие другие. Умелой агитацией Шерипов сумел привлечь на свою сторону даже районных партработников. На дверях Итум-Калинского райкома впору было вешать объявление: «Райком закрыт, все ушли в банду!» Мы прекрасно помнили его недавние успехи: именно его люди захватили райцентр Шатоевского района Химой. А 20 августа 1942 года герр Шерипов во главе полуторатысячного отряда осадил Итум-Кале. Но небольшой гарнизон красноармейцев оказал ожесточенное сопротивление. Повстанцам занять село не удалось, а подоспевшее подкрепление из двух рот НКВД разорвало кольцо окружения и обратило повстанцев в бегство.

Вместе с Османом в качестве его свиты прибыли еще двое. Первый был ингуш Ахмет, он исполнял роль изменника — агента абвера. По виду — настоящий нарт из древних горских легенд, сильный, ловкий, смелый; по характеру — драчун и забияка.

Второй был его полной противоположностью. Невысокий худой очкарик из Московского института иностранных языков. Он должен был играть роль запасного немецкого радиста. По-немецки он говорил отлично, правда, с небольшим акцентом. Звали его Вячеслав. Наша четверка с ним сразу подружилась. Он был такой славный этот Славик. Этот студент был одним из немногих русских, кто не испытывал к нам ни малейшего предубеждения. Во всех остальных, с кем мы сталкивались в плену, все-таки ощущалась неприязнь: порой явная, порой тщательно скрываемая. Нет, мы не обижались на русских, мы все понимали правильно. И еще одна черта в характере нашего нового русского друга сразу заставила уважать его. В этом хрупком на вид теле таилась огромная сила духа.

«Суворов в детстве тоже был невысоким и болезненным, — говорил Вячеслав, поправляя на носу круглые очки, — но благодаря огромной силе воли он стал великим полководцем».

Если бы кто-то сказал тогда, что вскоре этот русский мальчик своим подвигом заставит нас сделать то, что сейчас нам кажется абсолютно невероятным, мы бы не поверили. Но это случилось.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— От настоящего абвера мы получили задание принять сброшенное с транспортных самолетов на парашютах оружие, деньги, запасные батареи для рации и т. п. Самое интересное, что рубли оказались не фальшивыми (вермахт захватил несколько советских банков). В качестве контейнеров для сброски с парашютом использовались корпуса авиабомб, которые чекисты метко окрестили «грузобомбами».

В контейнерах также оказались пропагандистские листовки на русском и чеченском языках и странного вида удостоверения.

Димпер зачитал их вслух:

«Кавказцы!

Если фронт приближается к вам, то знайте, что мы ведем войну не против вас, а исключительно против ваших угнетателей — большевистских заправил.

Мы несем вам:

Упразднение колхозов.

Свободу торговли и свободу производства.

Свободную жизнь на своей земле и собственный скот.

Свободу вероисповедания.

Школы и восстановление национальной культуры.

Но и вы должны принять участие в борьбе за ваше освобождение!

Сохраняйте спокойствие! Защищайте вашу собственность. Противодействуйте разрушению вашего хозяйства и ваших предприятий большевистскими бандами.

Не позволяйте угонять ваш скот. Препятствуйте преступному уничтожению и сожжению ваших зернохранилищ и продовольственных складов, ибо разрушения, производимые красными, наносят ущерб не Германской Армии, а исключительно вам.

Будьте наготове!

Мы наступаем и несем вам свободу и лучшую жизнь, достойную вас, свободолюбивые кавказцы!

Долой большевистских угнетателей!

Да здравствует свободный КАВКАЗ!»

«Удостоверение

Предъявитель сего горец-националист (фамилия) является сотрудником германской армии, ведущей кровавую победоносную войну с врагами всех горцев и всего человечества — с большевиками. Долг каждого кавказца оказывать ему приют и помощь. Кто осмелится ему помешать в его деле, будет рассматриваться германским командованием как изменник и предатель».

Бумажки мы оставили себе, а оружие «передали в дар» подъехавшим красноармейцам. Ну, как передали — талантливо разыграли сцену скоротечного боя. Мол, не повезло — отобрали посылочку плохие дяденьки из НКВД. Но конечно, в абвер фрицы об этом не сообщили, наоборот, бодро отрапортовали: «Все оружие раздали. Но к нам постоянно присоединяются новые джигиты. Шлите побольше! Пламя восстания разгорается!»

Победные реляции в таком духе Пауль слал почти до ноябрьских праздников.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Кстати, со вторым транспортным самолетом помимо оружия германское командование прислало железные кресты всем членам отряда.

«Сбылась мечта идиота» — грустно верчу в руках потерявший для меня притягательную силу угловатый кусочек металла. Теперь для меня это не более чем Blech — «жестянка». Зато Серега необычайно весел. Его ведь тоже наградили железным крестом, правда, как талантливого исполнителя роли эсэсовца Хайнца.

— Вот уж не думал не гадал получить нацистскую награду! — ржет мой русский приятель. — Как там у вас надо говорить, когда на грудь вешают эту железяку? У нас говорят: «Служу народу, старшине и пом-комвзводу».

Знаю, что он шутит, поэтому отвечаю в тон:

— Хальб Литтер! Пол-литра! Так мы говорили, когда было неохота настоящее «Хайль Гитлер» орать. По созвучию похоже, сразу не отличишь.

— Хальб Литтер! Наливай! — гаркнул Сергей во всю свою луженую глотку.

Обмывали награды все вместе, по русскому обычаю.

У нас хватило юмора сложить их все в одну жестяную кружку и залить русской водкой. Так и пошла кружечка по кругу, а на дне позвякивали пять железных крестов 2-й степени: мне, Гюнтеру, Алексу, Крису, Сереге в роли Хайнца и один первой степени для «оберштурмфюрера» Петрова.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— «Есть парочка принципов ведения психологической войны, — говаривал полковник Лагодинский. — Один из них — разделяй и властвуй, а второй — вовремя сыпь соль на свежую рану». В те времена еще не было понятия «технологии черного пиара», но наш чекист занимался именно этим.

Чтобы подорвать доверие соратников к Шерипову, было принято решение скомпрометировать его. Нескольким арестованным участникам его организации намекнули, что Майрбек сам сдал их в НКВД, не желая делиться властью. Бандиты всегда готовы перегрызться между собой, поэтому Байсаев и Хамзатов проглотили наживку и на свидании в тюрьме рассказали о виновнике своего ареста женам. Ну а дальше в дело вступил «бабий телеграф». Вскоре уже каждая собака в горном ауле знала о том, что Майрбеку опасно доверять. Как результат: местное население, опасаясь предательства, начало отдаляться от Шерипова и отказывать его людям в помощи и укрытии. Что и требовалось Лагодинскому!

Именно Лев Давидович сфабриковал ложное письмо Терлоева к «представителю германского командования» Осману, а один из наших по-дружески показал его шейху. В фальшивом письме «Терлоев», не стесняясь в выражениях, порочил своего сообщника перед абвером, называя его потерявшим зубы старым шакалом, и намекал, что пользы от него повстанческому движению никакой. Старый борец с Советской властью чуть не схватил инфаркт, читая этот пасквиль. Отныне он ездил по аулам и именем Аллаха проклинал безбожника Хасана и всех его сторонников. Насчет прославления главного немецкого эфенди Гитлера-паши он тоже заткнулся. По всей видимости, разочарованный провалом гитлеровского наступления на Кавказе святоша теперь решил ставить на другую лошадку и даже начал отнекиваться от своих связей с абвером. Старый шейх был сильно напуган арестом многих своих сторонников и пожелал спокойно дожить свой век, чтобы умереть в собственной постели, а не в камере НКВД. Окольными путями он даже попытался связаться с руководством республиканского НКВД и выторговать себе некоторые льготы при условии, что он сдаст адреса тех местных жителей, кто сотрудничает с Терлоевым и Шериповым.

Однажды Лагодинский признался, что одним из его любимых исторических персонажей был Игнатий Лойола, основатель ордена иезуитов. Полковника приводили в восхищение методы и результаты работы монахов ордена — истинных рыцарей плаща и кинжала. И мы замечали, что он творчески использует их опыт!

Так, Лагодинский умудрился в октябре 1942 года «убрать» командира банды Расула Сахабова руками его кровника Рамазана Магомадова. Полковник поступил по сценарию, уже успешно отработанному в случае с убийством Шмеккера членами его команды. В случае успешного устранения бандитского главаря Магомадову было обещано прощение его антисоветской деятельности. Братья Магомадовы окружили дом, где находился Сахабов, и расстреляли его из автоматов.

Рассказывает рядовой Гроне:

— В двадцатых числах ноября майор Петров сообщил нам об окружении 6-й армии под Сталинградом. Сказать, что мы сильно расстроились? Кто как: мы с Крисом просто не верили, что русские смогут удержать в кольце такую огромную и сильную группировку. Это ведь считалась лучшая, элитная армия вермахта. Сам Гитлер сказал, что смог бы штурмовать с ней небо. А ведь если задуматься, несколько двусмысленные слова. Ну, в плане того, что через пару месяцев после окружения эта армия действительно почти в полном составе попала на небо. В смысле души их вознеслись после смерти. Но пока мы уверены, что они вырвутся из смертельного кольца.

Только Гюнтер настроен менее оптимистично. Скажем так, от тех изощренных ругательств, которые он посылает в адрес фюрера, покраснел бы любой гамбургский извозчик. Петров сначала просто с восторгом слушал, потом стал записывать некоторые фразы в блокнотик.

— Надо же, — говорил он. — Я и не подозревал, что в немецком языке существуют такие яркие и точные выражения!

— Это еще что, — шепотом говорит ему Серега. — Послушать бы, как он будет материться, когда русские возьмут Берлин!

Энкавэдэшные мозги капитана Чермоева действуют несколько в ином направлении.

«Фельдфебель, — строго говорит он, — по-моему, вы не рады успехам Красной Армии?»

— Просто мне за державу обидно! — фельдфебель сказал это по-немецки, но майор Петров перевел именно так. И велел капитану: «Не цепляться к фрицам. Не видишь, у людей горе».

ЧАСТЬ 6

Рассказывает старшина Нестеренко:

— В конце октября Лагодинский поручил нам ликвидировать командира абреческого отряда Джохара по кличке Борз. Его отряд был, пожалуй, одним из самых малочисленных — менее десяти человек, — но за ними тянулась целая цепь кровавых преступлений. Ходили слухи, что Джохар мстит за расстрел своего старшего брата Исы и поклялся уничтожить за него тысячу безбожников-копаров. Мы знали, что приказ о расстреле его брата отдал лично майор Петров и он же лично командовал расстрелом. Само дело об убийстве брата Джохара было довольно темным, произошло это еще в конце тридцатых годов: наш Владимир говорил, что Иса скрывал у себя во дворе целый склад оружия и оказал сопротивление товарищам из НКВД, которые пришли это оружие конфисковать. Сами аулчане утверждали, что конфисковать хотели вовсе не оружие, а единственную лошадь Исы. Как бы то ни было, результатом конфликта стало то, что чекисты застрелили Ису прямо посреди аульской улицы и прямо на глазах его младшего брата Джохара, который видел все из окна собственного дома.

Таким образом Владимир Петров стал кровным врагом Джохара, а это!..

О! Горцы очень щепетильны в таких делах! Каждый уважающий законы адата считает своим священным долгом отомстить обидчику за пролитую кровь, кровная месть неумолима и беспощадна! Мститель преследует своего кровника, как волк преследует в горах оленя, кровная месть не гаснет целые годы и десятилетия.

Наш майор ходил буквально на волосок от гибели: сразу после этого случая начальство перевело его служить подальше от Чечни, и вернулся сюда он только осенью 1942-го. И пока его спасало то, что горец искал убийцу брата среди офицеров НКВД; он и подумать не мог, что обидчик скрывается под мундиром офицера СС. Но Джохар знал своего кровника в лицо, и если бы вдруг при случайной встрече все открылось… нашей миссии пришел бы конец.

Итак, Петров был лично заинтересован в устранении Джохара и его банды. Был применен испытанный прием — абреку назначили встречу в доме его кунака в одном из высокогорных аулов.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Поздним осенним вечером ничего не подозревающий горец в сопровождении двух своих нукеров подскакали к дому; стих топот подков и улеглась поднятая копытами лошадей пыль на аульской улочке. Лязгнул кованый засов на тяжелых деревянных воротах, и их створки со скрипом раскрылись, впуская всадников во двор. Наш Ахмет почтительно придержал стремя главного гостя, затем провел его в кунацкую. Пришельцы скинули чувяки и вошли в темную комнату, освещенную лишь одним тускло чадящим на столе светильником.

— Салям алейкум! — произнес Джохар, тщетно пытаясь разглядеть находящихся в комнате людей.

— И тебе салям! — отозвался насмешливый голос с явно не чеченским произношением. В ту же минуту чьи-то жесткие руки схватили троих гостей, выкручивая назад локти и не давая им шевельнуться, а в бритые затылки уперлись вороненые стволы револьверов. Поднятый невидимой рукой светильник поднялся со стола и поплыл вперед, освещая чье-то сухощавое лицо под фуражкой. На околыше немецкой фуражки зловеще сверкал серебряный череп со скрещенными костями, однако само лицо показалось Джохару странно знакомым.

— Узнаешь меня? — незнакомец еще сильнее приблизил горящий фитиль к своему лицу, и Джохар начал понимать, кто перед ним.

— Хотел встретиться со мной? — издевательским тоном продолжал офицер. — Ну, вот и свиделись! Конечно, не совсем так, как ты хотел…

Джохар видел совсем рядом его серо-стальные глаза, и изогнутые в ухмылке тонкие губы, и золотую коронку на ощерившихся зубах.

Злоба и обида на подлый обман захлестнули горца с головой, бешеная злоба придала ему силы — он рванулся из удерживающих его рук, словно пойманный волк из капкана, и прыгнул вперед. Его пальцы вцепились в горло кровника, словно когти дикого зверя, оба мужчины повалились на пол, увлекая за собой висящий за спиной майора ковер с прикрепленными на нем саблями и кинжалами. Враги барахтались, запутавшись в ковре, один из чекистов лупил прикладом по голове и спине горца, но от ярости тот почти не чувствовал боли; он только рычал и норовил дотянуться зубами до горла врага, где набухала и билась синеватая яремная вена. Петров уже начал багроветь и задыхаться, когда между лопаток Джохара по самую рукоять вошел кинжал Ахмета. Джохар выгнулся назад и хрипло заорал, его руки на шее майора ослабили хватку, и майор почувствовал, как на него горячим, липким потоком хлынула пузырящаяся чужая кровь. Владимир сбросил с себя тело умирающего противника и, пошатываясь, встал; у его ног бился в агонии горец, его стекленеющие глаза с ненавистью глядели на русского, а немеющие губы через кровавую пену пытались послать последние проклятия своему кровнику.

— Сдохни, собака! — в ярости выкрикнул чекист и, выхватив из кобуры револьвер, в упор выстрелил в искаженное злобой лицо абрека. Три выстрела подряд превратили лицо в кровавое месиво; когда пороховые газы рассеялись, горец был уже мертв. Владимир презрительно пнул его узким носком начищенного офицерского сапога, мертвец вяло колыхнулся, словно мешок.

— Лучше было бы взять живым, — буркнул я себе под нос, но обостренный слух майора уловил сказанное, Владимир круто развернулся и ткнул ствол своего еще дымящегося пистолета мне в скулу — ей-богу, у меня было полное впечатление, что, находясь в таком настроении, он способен пристрелить и меня!

— Поговори тут у меня, фашист! — прошипел он мне в самое ухо, и дуло револьвера вдавилось мне в щеку.

— Владимир, соца (уймись)! — Чермоев повис на его руке и осторожно отобрал взведенное оружие. — Конечно, жаль, что этот пес сдох, он мог бы рассказать нам немало интересного. Надеюсь, его дружки тоже кое-что знают.

Он кивнул в сторону двоих лежащих на полу лицом вниз нукеров; сидящие на их спинах чекисты уже сноровисто вязали им руки назад.

Пленников подняли и, толкая в спину, повели к выходу из сакли.

— Вы не дождетесь от меня ни единого слова, шакалы! — проходя мимо Петрова с Чермоевым и глядя им прямо в глаза, четко произнес один из пленников.

— В НКВД и не такие пели соловьями, ты просто не знаешь наших методов! — рявкнул майор и наотмашь ударил его в ухо затянутой в кожаную перчатку ладонью; голова пленника мотнулась, и из уха, из лопнувшей барабанной перепонки потекла тонкая струйка крови. Петров нагнулся, поднял с пола оброненную в драке эсэсовскую фуражку с черепом на околыше, тщательно отряхнул ее и аккуратно надел на голову, подровняв козырек. И меня вновь поразило его жуткое сходство с нашим покойным оберштурмфюрером, бывшим хозяином этой фуражки. В зловещем полумраке комнаты, в сполохах мигающего фитилька свечи мертвый эсэсман Шмеккер и живой майор Петров казались почти близнецами, как будто дух мертвеца продолжал жить в теле живого странной и полной злобной ненависти жизнью.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Но и у нас в отряде не обошлось без потерь. Один из бандитов тяжело ранил Алексея Ростоцкого. Он умер в госпитале, на руках у моей матери. Перед смертью просил похоронить его рядом с дедом, в родовом склепе. Командование разрешило выполнить его просьбу.

Осенью НКВД совместно с воинскими частями провело крупную операцию, в результате которой вооруженное восстание в Веденском и Чеберлоевском районе было подавлено. 7 ноября 1942 года главарь бандитов Майрбек Шерипов был убит. Чуть ранее, в октябре, был застрелен Расул Сахабов. Характерно, что убили его не чекисты, а чеченец Магомадов — его кровный враг. Лидера другой шпионской группы Дзугаева арестовали. Актив повстанческого формирования, созданный главарем банды Сахабовым, в количестве 32 человек был схвачен НКВД, остальных участников принудили сдать оружие и легализоваться.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Абвер решил продолжить помощь местным националистам. Ведь несмотря на успешно проведенную русскими операцию, в горах оставалось еще много бандитов: многие из бывших джигитов Шерипова и Сахабова сумели ускользнуть от НКВД и присоединились к бандам Терлоева.

Вечером мы попросили Петрова рассказать нам о Терлоеве.

— А что вам рассказывали о нем в «Бергмане»? — задал встречный вопрос майор.

— Ну, он образован, юрист, писатель. Создал национал-социалистическую партию горцев, их там вроде около пяти тысяч человек со своей программой. Идейный борец с Советской властью, хотя вырос при Советах, ему сейчас около сорока. Послал через линию фронта своего представителя к германскому командованию с просьбой о помощи, — хором перечислили мы.

— Точно! Он из богатой и известной семьи. Дед его был одним из наибов Шамиля, отец — абрек, приемный брат Зелимхана, убит при грабеже Кизлярского Казначейского банка. Родился он в 1903 году в селении Нашхой Галанчожского района Чечни. В семье из шести братьев он был самым младшим.

Хасан до революции посещал арабскую духовную школу, затем Советская власть выучила его на свою голову Учился в Комвузе в Ростове. Бывший комсомолец, даже член ВКПБ. Четко усвоил ленинское «дайте мне организацию революционеров, и я переверну Россию». Вот он и занялся партийным строительством — создал свою организацию «Кавказские братья». Кстати, ваш абверовский офицер Ланге обозвал его программу глупой.

— Нам рассказывали о нем как о талантливом самобытном писателе. Говорили, что в юности он писал стихи и пьесы, опубликовал две книги.

— Ага! Писатель, все пописывал антисоветские статейки в местной «Крестьянской газете», где рассказывал, как советские чиновники притесняют горцев. Фантазии у него было хоть отбавляй! За что и был арестован.

— А знаете, почему его в первый раз отпустили из тюрьмы?! — гордится своей осведомленностью Димпер. — Ведь выяснилось, что многие из этих чиновников действительно были ворами и взяточниками!

— Терлоева и в самом деле четыре раза арестовывали и даже приговаривали к смертной казни, но каждый раз он путем подтасовки фактов и подкупа (сам юрист!) умудрялся выходить на свободу. Публично раскаивался в 1933 г., был восстановлен в партии. Ему разрешили работать корреспондентом грозненской «Крестьянской газеты». Посылают его на учебу в Москву в Коммунистический университет, но он опять связывается там с антисоветским подпольем.

— А правду говорят, что он в Москве создал подпольную террористическую группу, дерзко ограбившую банк и убившую двух сторожей? А из их отрубленных рук и ног выложил две буквы «М», что обозначало «Мусульманские мстители»? — затаив дыхание, спрашиваю я.

— Где это вы читали? В «Фелькишер Беобахтер»? Гляди-ка, прямо как чикагского гангстера Хасана там расписали!

— А еще писали, что он бежал с сибирской каторги, убив охранника и двух собак. Вырезал «филе» и, пока скитался по тайге, питался этим мясом! — округляет от ужаса глаза Димпер.

— Чьим мясом: собак или охранника?! Я смотрю, вы любите страшные сказочки на ночь? Смотрите, чтоб ночью никто не намочил постель со страху, когда ему приснятся кровавые отрубленные руки, — иронизирует Петров.

— А они нам уже давно снятся, мы их в натуре видели. И головы отрезанные тоже, — жестко сказал Гюнтер. — Это не смешно, после боя на Аргуни Крис действительно несколько ночей кричал во сне.

— Герр фельдфебель, зачем вы позорите меня! Теперь чекисты будут считать меня истеричной барышней, — протестует Димпер.

— Нет, Кристиан! Именно после этого случая мы стали считать вас людьми! — кладет ему руку на плечо Серега.

Он знает, чем началась и окончилась эта история, я рассказывал ее на первом допросе у Лагодинского.

Но давайте вернемся к нашим баранам.

— А еще была какая-то романтичная история, что вместо прошения о помиловании Терлоев подал заявление со словами: «Я решил встать во главе освободительной борьбы моего народа!»

— Ага, романтик с большой дороги. Всюду распространял слухи, что Советская власть проводит политику геноцида кавказских народов. А на гербе своей партии изобразил горца, режущего шашкой свинью, да еще пояснил, что под свиньей имеются в виду русские гяуры!

Понабирал в свои банды дезертиров и уголовников, вот они и начали бороться за «святое дело свободы»: грабили магазины и сберкассы, вырезали русские и еврейские семьи, охотились на небольшие группы и одиночных военнослужащих.

— Тогда почему Советы не подавили это восстание в самом зародыше?

— У Терлоева всюду были свои люди. Его агентом был даже сам министр внутренних дел ЧИ АССР Албогачиев. Многие из руководства только делали вид, что преследуют бандитов, а на самом деле сотрудничали с ними. Помните, как 17 августа вы совместно с бандитами Шерипова легко разгромили Шароевский райцентр?

— Да, нас тогда просто поразило практически полное отсутствие сопротивления!

— Так вот, благодарить за свою легкую победу вы должны начальника отдела по борьбе с бандитизмом ЧИ АССР подполковника ГБ А. Алиева, лично приказавшего их роте (он кивнул на Сергея) накануне уйти из аула. И он же помешал нам поймать вашу группу.

В общем, биография Терлоева очень похожа на биографию Майрбека Шерипова. Надеюсь, и кончит так же! — закончил свой рассказ Владимир.

* * *

Беда подкралась незаметно. Вскоре мы получили из центра радиограмму, что надо готовиться к встрече очередного десанта абверовцев.

Встретим по всем канонам кавказского гостеприимства! Они получат свинцовое угощение, которое вряд ли смогут переварить! — расхохотался Ахмет. Мы не станем стрелять по своим! — сразу резко встал на дыбы Гюнтер. Даже если опять пришлют таких негодяев, как ваши Хайнц и Шмеккер? — прищурился Петров.

Мы должны сообщить в центр координаты для лучшей высадки десанта: место выбирает сам Лагодинский — это окрестности аула, недавно освобожденного красноармейцами от банды.

Примерно треть всех сброшенных с парашютами энкавэдэшники расстреляли еще в воздухе. Но большая часть диверсантов во главе с командиром сели в стороне и смогли выскользнуть из окружения.

Черт побери! Никогда не думал, что подобное сообщение так расстроит нас. Да не в плане того, что почти всех расстреляли. Все убитые при жизни были отменными подлецами, неоднократно участвовали в карательных акциях, и мы согласились со справедливостью возмездия. Нас больше беспокоили ускользнувшие. Они могли информировать Центр о произошедшем, и у командования вновь могли ожить подозрения по поводу нашей благонадежности. Чем грозило это нашим семьям в Германии, вы уже знаете. Ситуация была такова, что наши родные оказались в роли заложников. Причем эта карта была козырной не только в руках гестапо. Мы, конечно, старались не сомневаться в порядочности товарища Лагодинского. Страшно было сомневаться. Если бы он отдал приказ стрелять по десанту, мы бы его выполнили. Но он был мудрый человек и не стал испытывать нас на верность.

Однако через одно испытание мне все-таки пришлось пройти. Один из парашютистов схвачен, и вновь в роли переводчика предстоит быть мне. Конвоир вводит здоровенного детину в разорванной униформе ротенфюрера СС и с синяком под глазом.

— Спроси, как его зовут? — командует Чермоев.

Пленный настороженно вслушивается в мою речь и спрашивает: «Ты немец?»

— Да.

— Тогда какого черта ты здесь делаешь? Ты коммунист?

— Кончайте болтать между собой, — возмущается Чермоев. — Пусть отвечает на вопрос!

— Меня зовут Фриц Швейффер! — заявляет пленный. — Я солдат СС, член Национал-социалистической партии и больше ничего не скажу тебе, большевистская свинья!

Ничего себе экземплярчик! Ну и как это перевести?!

— Он сказал, что его зовут Фриц Швейффер и он солдат СС, — нахожу компромисс я.

Но Чермоев по тону явно чувствует, что тут что-то не так.

— А дальше что он сказал? — тянет он угрожающим голосом. — Вы что, оба собираетесь дурачить меня?!

— Ну, это непереводимый немецкий фольклор, — мнусь я.

— Переводи все! — орут мне оба на двух языках. Вот уж попал между двух огней!

Да пошел этот Фриц к черту. Хочет повыпендриваться перед чекистом — пожалуйста! Посмотрим, насколько его хватит. Монотонным голосом перевожу все их фразы и цветистые выражения. Стандартный набор: Чермоев матерно кроет Гитлера и фашистов, а эсэсман с непередаваемой гордыней говорит о силе германской армии, которая гнала РККА до Волги и до Кавказа.

Кстати, большей части десанта удалось оторваться от преследования НКВД именно благодаря Фрицу; он прикрывал отход своих, отстреливался до последнего патрона, затем сражался врукопашную с навалившимися на него чекистами.

— Сволочь, пятеро наших бойцов из-за него погибли! Своими бы руками придушил! — злится Чермоев.

А эсэсовец только смеется ему прямо в глаза, словно нарочно доводя чекиста до белого каления.

— Я же, — говорит, — не виноват, что вы погнали своих солдат прямо под мои пули! Что же вы, как грамотный командир, не послали их в обход с флангов!

А потом Аслан его чуть прямо в кабинете не пристрелил, когда ротенфюрер начал рассказывать о своих подвигах в борьбе против белорусских партизан. Кстати, по сути своего задания Фриц так ничего и не сказал.

К обеду вернулся из рейда Петров, и они с капитаном взялись за нациста уже вдвоем.

Майор сказал, что «это зрелище не для маленьких детей», и выпроводил меня. Через несколько часов я услышал два пистолетных выстрела в задней части крепости.

Я смог увидеть обоих чекистов только глубоким вечером. Они пришли в обнимку и слегка покачиваясь от выпитого. Но заканчивать пьянку пока не собирались. Послали Нестеренко сбегать к Никитичне еще за парой бутылок самогона и усадили нас пить вместе с собой. Потом к нам присоединились еще пара русских, притащили сало и вареную картошку на закуску.

— Не стесняйся, ешь, — резал мне толстые ломти хлеба и сала Петров, — ты еще пацан, тебе сил набираться надо.

Сами они пили много, закусывали мало.

— Давай, пей, Павел! — обнимал меня за плечи захмелевший Серега. — Пора тебе уже научиться пить как настоящий русский мужик.

— Да куда немчуре до нас! Кишка тонка! — пьяно хохотал один из пришедших по имени Андрей, наливая мне стакан доверху. — Пей до дна, если ты меня уважаешь.

Не помню как, но нетрезвый разговор перекинулся на сегодняшний допрос пленного ротенфюрера.

— Прикинь, этот эсэсовец еще разозлился, когда я назвал его фашистом, — возмущался Чермоев. — Орал, что он национал-социалист и сам презирает фашистов. Как это?

— Самое интересное, что сторонники Гитлера Действительно не любят это слово. Это понятие родилось в Италии. Партия Муссолини заимствовала название из истории Древнего Рима, — начал объяснять я. — Немцы называют себя наци.

— Да какая, к черту, разница, — отмахнулся капитан. — я считаю, что подонок, хвастающийся расправами над партизанами, именно фашист.

— Вы все-таки расстреляли Фрица? — решился спросить я у Петрова.

— А тебе что, жалко его? — подозрительно сощурившись, ответил вопросом на вопрос майор.

Я замялся и опустил глаза. Да, этот ротенфюрер был тот еще экземплярчик и на допросе проявил себя как ярый нацист.

— Немного да, — честно ответил я. — Я просто подумал о его детях, помните, он показывал двоих кудрявых малышей на фотографии. Теперь они остались сиротами.

— Да уж ангелочки-близнецы, — усмехнулся Андрей. — Мальчишки вырастут и станут такими же убийцами, как их отец.

— Зачем вы так говорите? — поежился я.

— Затем, что их папаша вряд ли бы пожалел русских ребятишек.

— Неудивительно, что Гроне жалеет фашиста. Ведь он и сам недавно был таким же. А может, в глубине души и остался? Просто пошел на сотрудничество ради спасения своей шкуры, — усмехнулся Чермоев.

Я просто онемел. Я знал, что Чермоев недолюбливал меня и моих немецких камерадов, но такое услышать не ожидал!

— Я никогда не был таким фашистом, как этот эсэсман! — четко отчеканил я. — Я не совершал никаких воинских преступлений. Я всегда считал, что воевать надо честно и на поле боя, а не с беззащитными стариками и детьми.

— Да, да, в плену вы все быстро учитесь кричать «Гитлер капут» и сразу все поголовно становитесь коммунистами. Мы и не ждали, что ты скажешь что-то иное, — продолжал чеченец. — Правильно, немчура боится — значит, уважает! Чуть что, я и тебя, Гроне, могу расстрелять. Уверяю, рука не дрогнет. Так что смотри мне!

— Я решил сражаться на вашей стороне не из-за страха, а потому, что искренне считаю Гитлера злом для моей Родины и хочу, чтобы поскорее кончилась эта война…

— Ладно, ладно, Гроне, раскипятился, — похлопал меня по колену Петров. — Успокойся, капитан просто пошутил.

— Зато я не шучу! — грохнул кулаком по столу чернявый Андрей. Его явно понесло. — Я прекрасно помню оголтелых молодчиков с закатанными по локоть рукавами, которые расстреливали наших пленных в сорок первом. Да, да, я был у вас в плену, и со мной не цацкались, как мы сейчас с твоими камерадами. Нас били коваными сапогами в зубы и морили голодом в Уманской яме. Как цинично заявил нам ваш эсэсовский офицер, чем больше сдохнет расово неполноценных славян, тем быстрее освободится жизненное пространство для арийского народа.

— Я никогда не считал никакой народ низшей расой, подлежащей уничтожению. У меня нет и никогда не было ненависти к русским…

— А я с удовольствием буду убивать проклятых фашистов, пока ни одного из этих выродков не останется на нашей земле! — яростно отчеканил Андрей.

Господи, за что они на меня так? Что я им еще могу сказать?!

— Оставь его, Андрей. — Сергей берет меня за плечи и выводит из комнаты, шепча: «Не бери в голову, разве ты не видишь, что они в стельку пьяны и несут невесть что».

Вы думаете, их извиняло то, что они был пьяны?! Но русская поговорка не зря говорит: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке».

Я пришел к себе в комнату, меня просто молотило и я долго не мог успокоиться. Возможно, мне стало бы легче, если бы я мог кому-то высказать свою незаслуженную обиду, но я прекрасно понимал, что ни Курту, ни тем более Гюнтеру говорить об этом не стоит.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Сегодня Лагодинский сообщил нам новости о второй половине сброшенных парашютистов. Они пытались совершить диверсию на нефтепроводе, но были обстреляны и сбежали. Вторая стычка произошла на железнодорожном мосту. Сейчас они действуют не в нашем районе, но нам дан приказ двигаться к ним на соединение. Причем одинаковые приказы из абвера и НКВД пришли почти одновременно. Потрясающее единодушие!

Вообще с появлением десанта относительному спокойствию в нашей жизни пришел конец. Они были как оторвавшийся болт внутри налаженного механизма — неизвестно куда залетит. Слава богу, при приземлении у них пропала рация.

* * *

Рядом с пещерой, которую мы облюбовали для жилья, находим следы архаров.

— Не желаете совместить приятное с полезным? — предложил Аслан. — Охоту на парашютистов с охотой на горных баранов?

— Это мысль! — оживился Ахмет. — Или тех баранов, или этих, глядишь, кого-нибудь подстрелим.

В шутку предлагает сшить из их шкур папахи для немцев.

— Хорош же Крис будет в папахе, рыжий чечен, — смеется Пауль.

— Настоящие вайнахи были рыжие. Даже ваш Гитлер говорит, что арийцы вышли с Кавказа.

— Гитлер не наш! — хором говорят фрицы.

Лайсат с Вячеславом остались в пещере, они «не желают смотреть на убийство несчастных животных». Все остальные члены отряда, одержимые охотничьим азартом, двинулись в сторону перевала.

Мы охотились целый день: бараны нам попались, даже двое, а вот парашютисты нет. Ребята сели свежевать туши и жарить шашлык. Пауля, как самого молодого, послали к пещере Лайсат со Славиком привести. Мы даже предположить не могли, что к тому моменту наш бедный товарищ был уже мертв.

Рассказывает рядовой Гроне:

— «Здрасьте, я ваша тетя!» Конечно, человек, встретившийся мне на узкой горной тропинке, произнес не эти слова. Вместе с клубами морозного пара он четко выдохнул условный абверовский пароль. Ясное дело, признал родню, у меня ведь под теплой одеждой еще можно различить немецкую форму и альпийские ботинки. Я со скрытой неприязнью оглядел небритого мужчину в бараньем кожухе и кирзовых сапогах. Надо же так опуститься всего за пару недель, а ведь, судя по выговору, стопроцентный ариец откуда-нибудь из-под Мюнхена.

Итак, он из остатков той, недорасстрелянной в воздухе группы. Их семеро немцев и восемь кавказцев — курсантов из «Штранса». Именно благодаря последним их укрыли от НКВД местные жители. Эсэсман очень рад, что встретил меня: теперь наши отряды соединятся, и они через нашу рацию свяжутся с абвером. Предлагает сразу идти навстречу с их группой, это недалеко, с полкилометра. По дороге трещит как заведенный: оказывается, они через местных родственников своего кавказца вышли на одну из банд, а через них узнали, где примерно искать нашу группу.

Дошли очень быстро. Звучат приветственные возгласы; нас окружают заросшие многодневной щетиной диверсанты, но в отличие от нашего отряда с целью маскировки они одеты по гражданке: в какие-то серые ватники или полупальто, на головах мохнатые шапки, некоторые горцы в овчинных тулупах и мохнатых папахах — вылитые разбойники с большой дороги. Мне почему-то неуютно в их компании, каким-то холодом веет между нами. Ладно, я тоже рад, что вы наконец-то нашлись: теперь вы под контролем. Ко мне, улыбаясь, подходит высокий немец со шрамом над левой бровью, пара стоящих рядом солдат вцепляются в мои руки, лишая возможности двигаться.

— Русская тварь! — Жесткий кулак с размаху врезается мне под дых. — Отвечай, большевистская зараза, где ваш отряд?!

Слушайте, прямо дежавю какое-то. Было уже нечто подобное, правда, тогда меня обзывали фашистской заразой.

— Да вы что, озверели? Я из группы Шмеккера.

— Гляди, этот унтерменш еще и по-немецки пытается разговаривать. Кого ты хочешь обмануть? Обрати внимание, Отто, какая типично дегенеративная русская рожа!

«Слушайте, вы свои рожи давно в зеркале видели?! Ломброзо отдыхает! Ночью такие хари приснятся, на всю жизнь заикой можно остаться!» Но все это оставляю при себе, вслух говорю:

— Мы спешили соединиться с вами, а вы меня так встречаете.

— Что вы сделали с группой оберштурмфюрера Шмеккера? Отвечай, русский ублюдок!

Ну и удар у него, чисто кувалда! Вдобавок он кивает своим солдатам, и все трое эсэсманов хором налетают на меня с кулаками. Я летаю от одного к другому, как волейбольный мяч, в башке гудит. Запоздало соображаю, ведь Серега был прав! Старлей Джапаридзе перед этими дойчмастерами сущий добряк. Эти мордуют умело, из любви к искусству. Скорее бы потерять сознание.

— Русише швайн, мы бы тебя с удовольствием убили и отомстили за группу оберштурмфюрера. Но ты должен помочь нам найти ваш отряд!

Итак, этот эсэсман в курсе, что группа Шмеккера провалилась. Но почему он и в третий раз называет меня русским? И вообще сначала орал на меня по-русски и только сейчас перешел на немецкий. Лучше пока помолчать и послушать, какие обвинения он может мне предъявить.

— Молчать бесполезно, мы все уже знаем. Мы уже имели честь познакомиться с тем, кто выдавал себя за радиста из группы Шмеккера. Это был русский солдат! Ты увидишь, как мы расправились с ним. Вы что, нас совсем за идиотов считаете?! Какая наглость — послать в горы отряд чекистов под видом немецких парашютистов. Посмотри на его рожу, — он хватает меня за волосы — чисто славянский тип.

Это у меня славянская рожа?! Да я стопроцентный ариец, ваши же эсэсовские врачи подтверждали мою расовую чистоту! Но об этом лучше молчать. Пусть лучше принимает меня за русского. И надо убедить его, что все остальные члены отряда советские солдаты. Зачем? Вячеслав мертв, игра с отрядом провалена. Но если, не дай бог, эсэсманы каким-то образом сообщат в абвер, что немецкие парашютисты были перевербованы НКВД и долго работали против рейха! Все наши родственники будут казнены! Надо срочно убедить офицера, что все настоящие парашютисты давно мертвы.

— Послушай, чекист, если ты честно ответишь на все наши вопросы, я как офицер вермахта гарантирую тебе жизнь, — говорит их командир.

Считают меня русским?! Хорошо!

Разыгрываю из себя русского партизана на допросе в гестапо, говорю презрительно, имитируя русский акцент. Кстати, мне не раз говорили, что из-за детства, проведенного на Кавказе, у меня странноватый для немца выговор.

— Наши переиграли абвер: Шмеккер убит, попавшие в НКВД расстреляны, так как на допросах не проронили ни слова. Ни один, кроме шарфюрера Хешке. Он стал двойным агентом, и именно благодаря ему создан ложный отряд.

Вот тебе, Хешке, получи! Теперь нас в Фатерланде будут считать героями, а тебя трусом и предателем, каким ты, собственно говоря, и являешься.

— А обер-лейтенант Менцель?

Как приятно сказать правду в глаза спесивым нацистам! Живописно рассказываю, как обер испугался толовой клизмы и послушно отстукивал пароли. Конечно, получаю по морде, но оно того стоило!

— А ты нахал, русский солдат! — хохочет эсэсман. — Но мне такие нравятся. Как тебя зовут?

— Павел Нестеренко! — выпаливаю я.

— А я Ганс Гольдвиц. Приятно познакомиться, — ерничает он. — Откуда ты, как попал на службу в НКВД?

Тяну время, по капле выдаю им мешанину из Семиной и Серегиной биографий (да простит меня мой погибший друг). Но я не опозорю их фамилию.

— Жить хочешь? — заманчивым голосом произносит нацист. — Нам нужна рация.

Тяну время: наши должны уже насторожиться после пропажи трех членов отряда, заранее предпринять меры безопасности. Их трудно будет взять врасплох.

— Хочешь посмотреть, что стало с твоим товарищем? Так вот, с тобой будет еще хуже!

Солдаты опять хватают меня и тащат на небольшую полянку, прежде скрытую от взора. То, что я там увидел, заставило меня в ужасе зажмурить глаза.

«Mach die Augen auf, sieh dir das an!» (Открой глаза! Смотри сюда!) — орет один из них, показывая на окровавленный труп моего русского друга.

Бедный очкарик Славка! Он был всего на два года старше меня, единственный сын у матери-вдовы. Мы недолго были знакомы с ним, но он всех нас покорил своим искренним дружелюбием, мягким характером, а особенно любовью к немецкой поэзии. Как он читал Гете! Какими надо быть выродками, чтобы так жестоко расправиться с этим беззащитным парнем. Он был самым интеллигентным и физически слабым среди нас, многие относились к нему снисходительно-покровительственно.

— Он сказал только, что вы оставили его в пещере дожидаться прихода роты НКВД, а сами ушли дальше. Куда?

А ведь он смог вынести все эти адские муки и не выдал нас. Иначе бы эсэсовские головорезы дождались весь отряд около пещеры и напали из засады. Про целую роту тоже удачная выдумка. Он надеялся, что угроза столкновения с многочисленным противником заставит эсэсманов уйти подальше. Но те не ушли, им позарез нужна наша рация. Оставили засаду у пещеры, натолкнулись случайно на меня. Теперь хотят, чтобы я сделал то, чего не добились от Славика. Молчать? Но они не отстанут от нашего отряда, они уже начали охоту на нас. Вон с неба сыплет предательский первый снег, они все равно обнаружат моих друзей по следам.

— Так ваши не собираются в ближайшее время вернуться к пещере?

— Нет.

— Но рация у них?

— Я точно не знаю, я не радист. Радиста вы убили.

— Но ты наверняка должен знать, где они. Ты не мог ходить по горам один, у вас наверняка назначено место встречи! Мы поняли, что убитый радист обманул нас, никакой роты НКВД поблизости нет! Есть только ваш отряд. Сколько вас человек?

— Двадцать, — немного привираю я, но эта цифра нацистов не смущает. Рассчитывают напасть внезапно.

— Завтра ты поведешь нас в свой отряд. Так, как будто все нормально и мы верим, что вы настоящие.

Что же мне делать? В случае отказа они станут пытать меня, этого только не хватало! Сознаться, кто я на самом деле? Бесполезно, они все равно убьют меня, как предателя. Сознаю, что у меня есть только один шанс попытаться остаться в живых и одновременно предупредить свой отряд.

— Что молчишь, скотина?! Соглашайся или…

Один из немцев поднял меня и, задрав мне голову, приставил к горлу нож. Ледяная сталь эсэсовского кинжала неприятно холодила кожу, врезаясь под подбородок.

— Хочешь, я тебя на кусочки порежу, мелкие-премелкие… — шипит солдат мне на ухо.

— У своих дружков-абреков научились головы людям отрезать, — прохрипел я. — Ладно, ваша взяла.

— Оставь его, — скомандовал Ганс Гольдвиц. — Русский все понял и больше не будет рыпаться. Он отведет нас к своим. Или, может, мне приказать солдату продолжить?

Острая сталь впилась мне в горло, проводя косой кровавый след.

— Перестаньте! Я же обещал отвести!

Что ж, отведу. А вот там посмотрим, кто кого! Вообще мне жутко сознавать, что эти звери в человеческом облике мои соплеменники. Я доведу их к нашему отряду, но наши наверняка настороже и выставили усиленное боевое охранение. Вот немного не доходя до наших часовых, я заору «Атас, это фашисты!» и кинусь в сторону. Наши будут сидеть за крупными скальными обломками и выше по склону, чужие вынуждены будут пройти обширное открытое пространство перед подъемом к пещере. Надеюсь, что наши перестреляют их, а мне под шумок удастся спастись.

В декабре в горах темнеет рано, к тому же тяжелая снеговая туча опустилась практически нам на головы и плотно окутала вершину горы. Из тучи срываются крупные хлопья мокрого снега, лепят все гуще и гуще, в нескольких шагах уже ничего не видно. В таких условиях ходить по горам опасно, тем более затевать ночной бой. Командир нацистов решает отложить это мероприятие на завтра, а пока дает команду располагаться на ночлег. Вражеские десантники достают теплые спальные мешки, по несколько человек устраиваются под скальными козырьками, где посуше и не так задувает ветер. Меня заталкивают под самый широкий из козырьков, это почти пещера. Крепко связывают по рукам и ногам, на входе сажают часового из горцев. Несмотря на все пережитое за прошедший день, все же умудряюсь заснуть.

Странно, но очнулся я от женского голоса. Трясу головой, с трудом открываю глаза, надо мной склонилась Лайсат. Связанная по рукам и ногам, она сидит рядом со мной в маленькой пещере, на выходе маячит силуэт охранника-горца. При слабом свете я еле-еле могу различить во тьме ее лицо.

— Говори по-немецки и тихо, — шепчет она мне и кивает на охранника, — этот балбес вряд ли поймет нас.

— Что с тобой случилось? — шепчу я в ответ.

— Через час после вашего ухода появились шестеро из того десанта. Сначала мы радостно поприветствовали друг друга, но потом они заподозрили, что Славик не тот, за кого себя выдает. Нас схватили, связали, притащили сюда, его допрашивали эсэсманы, а меня один из горцев.

То, как она описывала допрос бедного Славика, привело меня в настоящий шок!

— Лайсат, неужели они делали это?! Этого не может быть, я не верю! — мое сердце отказывалось верить услышанному, но я внезапно вспомнил про Менцеля.

— А ты думал, все, что пишут в газетах про зверства фашистов, красная пропаганда? Почти то же самое они сделали летом 1941-го с красноармейцем Гофманом, а ведь он был из поволжских немцев. Не надейся, что вас пощадят как перебежчиков. Я уже вижу, как по-родственному отметелили тебя соотечественнички.

Ясно, Лайсат боится, что я перейду обратно к немцам.

А хочу ли я сам вернуться назад, сбежать из плена и вновь воевать на стороне нацистов? Даже если не брать в расчет неизбежные при таком возвращении разборки с контрразведкой, даже если предположить, что нас с распростертыми объятиями примут назад, — все равно не хочу! Я многое понял здесь, в плену, мои взгляды изменились. Конечно, я не стал коммунистом, но я стал совершенно иначе смотреть на нацистов и их цели в этой войне. Я не могу вернуться к ним, не могу опять стать одним из них, как змея не может вновь натянуть сброшенную кожу. Я стал другим, поэтому отрицательно качаю головой.

— Лайсат, я прекрасно знаю, что обратной дороги У меня нет. Неужели ты думаешь, что я стану унижаться и просить у них пощады? Но у меня есть план.

— У меня тоже, — даже в темноте я чувствую, как чеченка улыбается. — Я ведь местная, облазила эти горы еще в детстве, залезала с друзьями и в эту пещеру, поэтому знаю, что здесь есть второй выход. Правда, это всего лишь узкий и низкий лаз, горизонтальная щель под скалой, но надеюсь, ты тоже пролезешь.

— Отлично, — отвечаю я. — Попозже постарайся зубами незаметно расслабить веревки у меня на руках.

Часам к пяти после полуночи охранник на входе начинает дремать. Лайсат, извиваясь, как червяк, подползает к моим связанным назад рукам и начинает теребить узлы веревок, но они завязаны опытными руками и поэтому поддаются с трудом, и ей лишь удается ослабить их. После часа напряженного труда девушка отваливается на спину и просит немного отдохнуть, потом обещает начать снова. Но тут просыпается охранник, мельком оглядывает нас, Слава богу, ему не приходит в голову проверить целость наших пут.

Через полчаса охрана сменяется, но через часок и сменщик начинает клевать носом. Одно плохо, уже потихоньку начинает брезжить слабенький зимний рассвет. Это затруднит побег, но выбора у нас нет — мы оба знаем, что нас все равно убьют, так уж лучше при попытке к бегству. Наконец Лайсат удается расслабить веревку настолько, что я могу с трудом вытащить правую руку; дальше дело идет уже веселее. Сам себе развязываю узлы на ногах, затем освобождаю девушку. Теперь наша задача избавиться от часового.

Чеченка начинает ворочаться, будит охранника и просит дать воды. Сочувствуя горянке, карачаевец поднимается, склоняется к ней и протягивает флягу с водой. И тут я неожиданно хватаю его за протянутую руку и, уперевшись ногой в его живот, резко перекидываю через себя. Горец с размаху врезается головой в камень у стены и наверняка ломает себе шейные позвонки. Отодвинув обмякшее тело часового и камень, о который он стукнулся, Лайсат указывает мне на еле заметный лаз. Она маленькая, худенькая и гибкая, поэтому без проблем проскальзывает в него, как ящерка. По договоренности она не ждет меня на выходе, а сразу пытается побыстрее скрыться. Потом я пытаюсь протиснуться в узкий лаз. Но я значительно крупнее девушки, шире в плечах; ноги пролезли, а верхняя часть туловища все еще в тисках. Раздирая об острые камни одежду, делаю последний рывок, бесшумно сделать это не выходит, из-под дергающихся ног с шумом осыпаются мелкие камешки, увлекая за собой вниз по склону другие, уже покрупнее.

Вот я на свободе, я вылез как бы сбоку от основного входа в пещеру; осматриваюсь: от поляны перед входом вдоль скалы идет узкая тропка, затем она спускается вниз по довольно крутому склону. Только собираюсь начать спуск, как из-за поворота тропы на шум кидаются проснувшиеся вражеские десантники. Вот черт, не повезло! Резко разворачиваюсь и бью подбежавшего ко мне горца снизу в челюсть. Неловко взмахнув руками, он падает без сознания. Второй, получив кулаком под дых, хватается за живот и, охнув, складывается пополам. Пока остальные из-за поворота тропы не могут видеть, что произошло, прыгаю вниз и, сгруппировавшись, скатываюсь вниз по крутому каменистому склону. При таком экстремальном способе спуска получаю несколько синяков, но это ерунда, главное, чтобы пули не задели. А они уже свистят над головой, сшибая кору и ветки с деревьев поблизости от меня.

— Прыгайте за ним, идиоты! — надрывает глотку Ганс Гольдвиц и буквально пинками сталкивает своих эсэсманов вниз, затем прыгает сам. Кавказцы нерешительно толпятся у края обрыва, затем тоже следуют за немцами. Растянувшись цепью, все вместе они пытаются поймать меня. Как-то не очень весело чувствовать себя в роли объекта охоты!

Я опередил их метров на пятьдесят, и если бы дело было летом и на деревьях была бы густая листва, способная укрыть меня от глаз преследователей, я бы наверняка смог оторваться от погони. Но лес стоял голый и прозрачный. Не теряя меня из вида, охотники с улюлюканьем бежали за мной, постепенно сокращая расстояние. В принципе я бегаю неплохо, но, вспомните, перед этим я был сильно избит и ослаб, а мои преследователи полны сил.

А вот это уже более чем неприятный сюрприз! Я уже догадывался по приближающемуся грохоту, что впереди река, и вот она, пожалуйста! Ревущий бурный поток, порожденный тающим ледником, стремительно несется, прокладывая себе русло между огромных валунов и истрепанных горными ветрами елей. Нельзя сказать, что речка широка, но бешеная сила бушующей воды внушает невольное опасение. Однако другого пути у меня нет! Собрав все силы, прыгаю с крутого берега, пытаясь достичь ближайшего из обкатанных водой скальных обломков, чей серый базальтовый бок округлой спиной бегемота выступает над поверхностью пенящейся воды. Хоп-ля! Удалось! Балансируя на скользкой поверхности, как эквилибрист на шаре, делаю следующий отчаянный прыжок. Преследователи палят по мне из всех стволов, их пули высекают искры из камней под моими ногами.

О черт! Очередной валун, как говорят альпинисты, оказался «живым» и предательски перевернулся у меня под ногой! Не удержав равновесия, падаю в ледяную воду, пытаюсь подняться, но неимоверная сила стремительного потока подхватывает меня и швыряет головой о следующий камень. С головой ухожу под воду, захлебываюсь, набираю полный рот воды, отплевываюсь и снова, влекомый горным потоком, боком налетаю на очередной валун. Каким бы человек ни был хорошим пловцом, но плавать здесь невозможно! Река играет моим телом, как сказочный великан, водяные струи оказываются плотными и жестокими, как мускулистые руки. Я уже почти захлебнулся, темнеет в глазах, однако осознаю, что озлобленные погоней диверсанты хотя бы перестали стрелять в меня, а просто с торжествующими воплями несутся вдоль реки. Но вот русло реки перегораживает естественным мостом упавшее толстое дерево. Из последних сил умудряюсь зацепиться за нависающий над водой сук и, как мокрая кошка, вскарабкиваюсь на ствол. Проползаю по скользкой коре несколько метров, отделяющих меня от противоположного берега, встаю на ноги и пытаюсь бежать дальше.

Но погоня также легко перебирается через реку по тому же пути! Радостно кричат, чувствуя, что добыча уже буквально у них в руках!

Вот они уже охватили меня кольцом, кто-то подставил подножку, и я кубарем покатился по земле.

«Все, мне капут, они больше не станут верить мне», — мелькает в моей голове.

И тут вдруг ближайший ко мне горец падает, скошенный метким снайперским выстрелом, за ним еще один.

Какое счастье, это наши услыхали погоню и пришли мне на помощь! Они стреляют из-за бараньих лбов на верху ущелья, враги зажаты на узкой полоске берега, и стрелять им вверх неудобно.

— Бей нацистов! — ору я по-русски и, выхватив автомат у замешкавшегося горца, в упор стреляю в него и стоящего рядом диверсанта, остальные в панике пытаются отступить. Они застигнуты на открытом месте, им негде залечь и укрыться от ведущегося сверху смертоносного огня, поэтому для них путь к спасению один — как можно быстрее добежать до деревьев.

Преследование небезопасно, но для нашего же блага лучше перестрелять всех, нам не нужно, чтобы легенда о наших подвигах дошла до гестапо. Несемся вслед, громадными прыжками перемахивая через кусты. Ахмет бежит первым, ломится как лось через заросли, вопит что-то грозное по-ингушски.

Однако, попав в густой подлесок, враги разбежались в разные стороны.

Я бегу за Гансом Гольдвицем, широкая спина нациста, обтянутая грязной телогрейкой, мельтешит всего метрах в десяти от меня, он перепрыгивает через неширокий ручей и начинает лихорадочно карабкаться вверх по склону. Теперь я охотник, а он добыча, роли поменялись! Но в моем автомате, который я отобрал у десантника, кончились патроны, очевидно, у хозяина и так был неполный рожок. Однако преследуемый тоже не может отстреливаться, его пистолет тоже пуст, и он выбросил его, как ненужную игрушку, чтобы не занимал руки. Руки нужны ему для подъема. Немец карабкается вверх, как таракан по стенке, цепляясь за ветви колючего кустарника, обдирая ладони до крови, комья земли сыплются из-под его сапог. Под немалым весом здоровенного нациста куст с корнем выдирается из влажной земли, и детина, скользя на пузе по грязи, скатывается вниз по склону прямо на меня.

И мы сцепляемся в смертельной схватке! Мы оба знаем, что живым из этого боя может выйти только кто-то один. Яростно вцепившись друг в друга, мы с рычанием катаемся по земле. Противник не выше меня ростом, но старше и коренастее, его руки длинны, как у гориллы, и сильны, как стальные тиски. Схватив меня за волосы, он начинает неистово бить меня головой оземь. Изловчившись, я ударом шипованного ботинка в живот отбрасываю его в сторону; враг, кряхтя, поднимается, в его руке возникает длинный нож. Делая им обманные движения в воздухе, нацист на полусогнутых ногах кружится вокруг меня.

Вот где пригодились ваши восточные боевые искусства, майор Петров! Распластавшись в прыжке, ногой вышибаю клинок из его руки; кувыркнувшись в воздухе, прекрасно отцентрованный нож втыкается на пол-лезвия в землю и стоит, подрагивая, метрах в трех от нас. Оба мы наперегонки кидаемся за оружием; нацист, к сожалению, стоял ближе, и приз достается ему. Яростно оскалив зубы, враг пытается достать ножом до моего тела, я перехватываю его руку, выворачиваю, и его собственный нож втыкается в его собственное горло. Эсэсман хрипит, его рот распяливается в жутком крике, а из его шеи фонтаном хлещет кровь. Зажав горло скрюченными пальцами, он в предсмертной судороге бьется по земле. Выстрел в упор из Серегиного автомата прекращает его мучения.

Я сижу на коленях рядом с трупом, из моих дрожащих рук друг вынимает окровавленный эсэсовский кинжал.

— Надо же, «Meine Ehre Heißt Treue!» (Моя честь зовется верность), — комментирует он надпись на лезвии. — Какая у такой падали может быть честь? А ты молодец, такого матерого фашиста завалил.

Господи! Мне хочется выть, выть в безысходном отчаянии, как волк на луну! Господи, я ненавидел этого нациста, я знал, что он бы безжалостно убил меня, если бы смог взять верх. Тогда почему же у меня такое смятение на душе?! Может, потому, что мне в первый раз в жизни пришлось убить человека ножом, и я весь залит человеческой кровью? Господи, человека ли?! Ведь это именно по его приказу убивали Славика? Господи, я отомстил за моего бедного русского друга! Я прав, я тысячу раз прав.

— Собаке собачья смерть! — заключает Нестеренко и, взяв меня за руку, уводит от трупа.

Меня всего трясет: и от нервных переживаний, и от холода — на мне насквозь промокшее после купания в реке обмундирование. Товарищи спешно раскладывают костер, Серега раздевает меня и, не жалея спирта из своей фляги, растирает мое тело жесткой рукавицей. Потом почти насильно вливает мне в горло остатки огненного пойла: «Это поможет тебе побыстрее успокоиться и не простудиться!» Снимает с себя теплый свитер, остальные товарищи тоже делятся своими вещами, и вот я одет и согрет не только теплом их вещей, но и теплом их искренней заботы обо мне.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Одного из тяжелораненых врагов нашим удалось захватить в плен, вот он сидит, привалившись спиной к дереву, Петров наскоро перевязал его раны и теперь готовится допросить его.

Пленный явно не немец: бритая голова, курчавая темная бородка. Игнорируя нас, антрацитовые глаза впиваются в Асланбека.

— Чермоев! — как змея шипит он. — Сколько лет я мечтал воткнуть кинжал в твое поганое сердце! Отомстить наконец за то, что после революции ты и твои дружки оскорбили и унизили наш древний род, отобрали у нас все богатства!

— Поверь, Рамзан, я не менее рад нашей встрече, — с леденящей душу любезностью отзывается наш чеченский друг. — А богатство принадлежит народу.

— Вместе с кяфирами оскверняешь наши горы, преследуешь честных мусульман?

— А кто здесь честный мусульманин? Не вижу таких, — картинно вертит головой капитан. — А кяфиры вроде с тобой вместе на парашютах с неба спустились?

— Ты и твои дружки продались Советам за чины и паек. Вы помогаете русским грабить вайнахов.

— Зато не грабим на большой дороге, как ваши бандиты.

— Ты предал свой народ! Опозорил своих предков!

О, прямо как беседа Пауля с Менцелем, только окрашенная в кавказский колорит и поэтому более живописная. А по сути, тот же диалог двух глухих. Наконец Петрову это надоедает, и он требует:

— Аслан, давай ближе к теме допроса. Нам желательно знать их планы и маршрут.

Но бандит не унимается, видно, ему хочется побольнее поддеть своего старого врага.

— И твоя сестра позорит честь женщины-горянки! — продолжает он.

— Что вы сделали с ней?! Отвечай, или я тебя зарежу как шакала! — рванулся к кинжалу Аслан.

— Твоя Лайсат была у меня в руках, в полной моей власти, — злобно расхохотался бандит. — Именно увидев ее с парнем, выдававшим себя за немецкого радиста, я заподозрил подмену. Я знал, что она комсомолка и твоя сестра. Она пыталась сопротивляться, но наши схватили их обоих.

— Клянусь могилой своего отца, я поганой твоей кровью смою позор со своего рода! — Аслан уже почти не в состоянии сдерживаться.

— Парни Гольдвица хотели позабавиться с ней, а потом убить. Но я не позволил. Все-таки она горянка. Я сказал, что она пригодится нам в качестве заложницы.

— Правда?! И на каких условиях?

— Вы отдаете нам рацию и не мешаете перебраться через линию фронта к своим.

— Ну, если первое теоретически возможно, то второе зависит не только от нас. Вас ловит несколько отрядов НКВД.

— От вас тоже! Вы сообщаете своим, что встретили нас совершенно в другом месте, скажем, километрах в сорока отсюда. Пока красные будут прочесывать лес там, мы успеем уйти далеко по направлению к линии фронта.

— Но теперь заложница сбежала от вас. Половина вашего отряда перебита. Значит, ваши тем более будут стараться вернуться обратно через линию фронта. Где по договоренности с абвером вы должны пересечь линию фронта?

— Не знаю.

— От него мало толку, — нахмурился майор. — Самое главное мы узнали — они не планируют больше никаких диверсий, а хотят просто унести отсюда ноги. Мы должны настичь их, а пленный будет нам только обузой. Аслан, кончай его!

Рассказывает рядовой Гроне:

— Через минуту удовлетворенный в своей мести Чермоев уже обтирал о снег кровь с длинного лезвия своего кубачинского кинжала, а мы с Кристианом широко открытыми от ужаса глазами взирали на перерезанное, как у барана, горло пленного. Лицо Криса стало белым, как мел, я на секунду решил, что он Упадет в обморок, и подхватил его под руку.

— Нет нервов, нет сердца, нет жалости — ты сделан из крупповской стали. Вспомните, что написано в «Памятке немецкого солдата», — с язвительной улыбкой цитирует Петров на языке оригинала. — У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сострадание, действуй решительно, без колебаний.

Я прекрасно понимаю, что русский майор издевается над нами, но неужели он сам не знает, что никакой подобной памятки у солдат вермахта не было? Клянусь, я впервые услышал эти жуткие слова именно от него и с удивлением узнал, что, по словам большевистских газет, подобные памятки были вложены в Зольдбух каждого немецкого солдата. Конечно, я не говорю об этом Петрову, наверняка его обидят и разозлят мои рассуждения.

Командир приказывает мне срочно передать координаты, где обнаружен вражеский десант, и вызвать подмогу. Раньше связью с остальными отрядами НКВД и Лагодинским занимался русский радист, мне не доверяли; я только посылал заранее составленные чекистами радиограммы под бдительным надзором Славика. Теперь работу погибшего друга предстоит делать мне, я послушно разворачиваю рацию, даю свои позывные, но в ответ тишина.

Чермоев ругается, подозревая саботаж; я обиженно объясняю ему, что в горах часто бывают зоны, где прием радиоволн невозможен.

— И что делать?! — не верит чеченец.

— Ну, можно попробовать закинуть антенну повыше.

Цепляясь за ветки, карабкаюсь на высокую сосну и, приладив антенну на ее верхушке, снова выхожу в эфир. И снова безрезультатно.

— Возможно, хотя бы они нас слышат, — высказываю слабую надежду. — Так может быть, когда только односторонняя связь.

— Ерунда, налаживай нормальную связь! — злится Аслан. — Надеешься, что после гибели нашего радиста тебя больше некому контролировать, и ты будешь как угодно обманывать нас?! Наверняка не хочешь, чтобы наши поймали твоих камерадов!

— Эти нацистские убийцы мне не товарищи, — говорю я, исподлобья глядя на капитана.

— Если бы он не убил того эсэсовца, я бы подумал, что он предал нас и вел врагов нас уничтожить, — шепчет он на ухо Петрову.

После еще одной неудачной попытки предлагаю перебраться в другое место, на гребень, но и оттуда связаться с подкреплением не удается.

Решаем пока сами преследовать остатки десанта, благо их осталось не так уж много, около восьми человек, и вроде бы некоторые из убежавших ранены. Если что, бой будет практически один на один, у врагов уже нет численного перевеса. Но зимний день в декабре короток. Так как преследование по темноте невозможно, приходится отложить мероприятие до утра, а пока возвращаемся в пещеру. Несем с собой истерзанный труп Славика: я довел отряд до места ночевки вражеского десанта, и мы забрали нашего бедного товарища, чтобы достойно похоронить. Все советские члены отряда возмущены жестокостью нацистов, Гюнтер и Крис тоже в шоке.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Кое — как ледорубами вырубаем неглубокую могилу в мерзлом твердом грунте, заворачиваем Славика в плащ-палатку, как в саван, и опускаем на место вечного упокоения. Заваливаем яму камнями, на самом большом из них, играющем роль надгробия, Петров выцарапывает штыком красноармейскую звезду и даты жизни: 1920–1942. Господи, как мало пожил наш бедный Славик! Затем мы все снимаем шапки, и командир произносит прочувствованную надгробную речь, заканчивая ее словами: «Мы отомстим за тебя, наш боевой друг!»

— Мы отомстим! — хором, как клятву, повторяем мы и даем прощальный залп в воздух. Разрывая траурную тишину, в темнеющее небо улетают огненные строчки трассирующих пуль.

Пауль рыдает, уткнувшись в мое плечо, у остальных тоже на щеках то ли слезы, то ли растаявшие хлопья снега.

Затем Гюнтер настаивает, чтобы похоронили и убитых врагов.

— Пусть эту падаль едят шакалы! — резко возражает Чермоев, но Петров досадливо машет рукой и дает свое разрешение.

Сначала немцы расстегивают на своих убитых одежду, находят смертные медальоны и разламывают их пополам. Мне это знакомо, у всех у нас тоже висят на шее эти овальные металлические штуковины с выбитыми буквами и цифрами. Естественно, Пауль носит свой собственный, а мне для полной аутентичности приходится носить медальон убитого Хайнца. Помню, когда я впервые ощутил прикосновение к своей груди этого холодного кусочка металла, то меня охватил какой-то почти мистический, леденящий душу ужас.

Без нашей помощи, вдвоем, Гюнтер и Гроне долбят яму для четверых немцев и троих горцев, потом за ледоруб берется Димпер, потом я. Злобно ворча что-то на своем языке, Чермоев с Ахметом оттаскивают трупы горцев в сторону: «Негоже мусульманам покоиться вместе с христианами». Их бормотание отдаленно напоминает мне зикр, который мне доводилось слышать на чеченских похоронах.

В конце концов скорбные труды закончены, и Гюнтер вырезает над могилой эсэсманов дату 1942 и странный знак: это тоже не христианский крест, больше всего пиктограмма напоминает треножник с длинной палкой наверху.

— Это древнегерманская руна смерти — тотен-руна, — неохотно объясняет фельдфебель. — У СС свои ритуалы, они возродили вместо христианских некоторые древние языческие обряды. Эта руна символизирует дату смерти, то есть дату ухода в «Чертог мертвых», так в древнегерманской мифологии назывался дворец бога Одина, куда попадали павшие в битве воины.

— Какой еще, к черту, дворец! — ругается Петров. — Я надеюсь, что их черные души уже на пороге ада!

Зимний день угас: возвращаемся в пещеру уже по темноте, тропа еле видна под ногами. Погода заметно портится, ледяной ветер нагоняет в ущелье целые стада беременных снегом туч.

Ночью грянул норд-ост. Прилетевший с холодных заволжских степей ветер выл и стенал за порогом нашего жилища, словно стая сорвавшейся с цепи нечистой силы. Он принес с собой пургу, и снежный заряд обрушился на Кавказ, за несколько часов покрыв горы почти метровым слоем снега. Вход в пещеру завалило, но мы не торопились выбираться наружу, откопав только небольшие отдушины для доступа воздуха. Несколько раз Лагодинский пытался связаться с нами по рации, но жуткие помехи напрочь забивали эфир. Впрочем, все равно никакое подкрепление до нас по такой погоде не добралось бы. Температура на воле упала на пятнадцать градусов ниже нуля, а может, и на все двадцать.

— А может, и на все двадцать пять, — шмыгнул покрасневшим носом Пауль. После купания в ледяной воде он жутко простудился и кашлял не переставая. Похожий на капусту, закутавшись во все, что только можно, поэтому лишь нос торчал из вороха теплой одежды, он тем не менее жутко мерз.

— Ты прямо как фриц в окопе под Сталинградом, — подсмеивался над ним майор.

— А я и есть фриц в окопе, — пробурчал Пауль. — Хотя, скорее, я в теплом блиндаже. А наши там действительно замерзают посреди холодной степи.

— Все-таки опять «наши»! — всплеснул руками Петров. — Уж фашисты его чуть на кусочки не порезали, а он все равно твердит «наши». Пора уже обрести пролетарскую сознательность и решить раз и навсегда, кто такие ваши-наши. Вспомни, что Ленин говорил о пролетарском интернационализме и о поражении в войне своего отечества. Он, правда, по поводу Первой мировой войны говорил, но эти слова актуальны и поныне.

— А ты вспомни, что Сталин сказал, — вежливо, но твердо перебил его Гюнтер. — Он считает, что война идет не против немецкого народа, а против фашизма. И мы так считаем, поэтому и согласились сражаться на вашей стороне. И мы искренне надеемся, что и вы так считаете.

— Да уж разумеется, мы согласны с товарищем Сталиным, — покачал головой Чермоев. — Но как вспомнишь этих ублюдков, убивших нашего боевого друга! Легкой все же смертью умерли эти гады, от пули, раз — и все! А надо бы заставить за каждую каплю его крови… эх!

Толстый дубовый сук с оглушительным треском переломился в мускулистых руках капитана.

— Неужели вы бы поступили с эсэсманами так же, как они поступили со Славиком?! — вздрогнул Кристиан и испытующе взглянул на чеченца.

Тот раздраженно швырнул обломки палки в костер, заставив взвиться целый сноп искр.

— Тише, тише, уйми свой пыл! — махнул на него рукой командир. — Ты нам сейчас пожар устроишь. А ты, Крис, не говори ерунды. Мы не фашисты, чтобы даже думать о таком способе мести, верно, Асланбек?

— Если они убьют мою сестру, я буду мстить им по законам гор! — хрипло пообещал Асланбек.

Пауль вновь жутко раскашлялся. Я снял с остывающих углей жестянку с травяным чаем и протянул ему. Медленными глотками он выпил теплый напиток, и я заботливо закутал его в одеяло. Что бы ни говорил этот парень насчет «ваши-наши», но он фактически спас всех нас вчера!

Рассказывает рядовой Гроне:

— На следующий день, когда основной удар стихии миновал, все же решаемся выйти наружу. Буквально неподалеку нами спрятана туша второго архара, и его мясо смогло бы существенно обогатить наш рацион.

Идти практически невозможно, тяжесть наших тел проламывает тоненькую корочку наста, и мы проваливаемся в пушистый снег почти по пояс.

— Горных стрелков в таком случае выручают лыжи, но где их взять? — сожалеет Гюнтер.

— А что, если сделать аджарские лыжи — тхеламури?! — находит выход Ахмет. Он жил на самой границе с Грузией и видел, как местные делают своеобразные снегоступы. Когда тхеламури были готовы, я заметил, что североамериканские индейцы делают нечто подобное — эти изделия отдаленно напоминают ракетки для большого тенниса — из гибкой ветки делается каркас, напоминающий по форме каплю, и переплетается, как сетка. Все это привязывается к ногам, ваш вес распределяется на большую площадь опоры, и вы больше не проваливаетесь в снег. Конечно, кататься на них нельзя, только ходить.

Надев на ноги тхеламури, мы выбрались из пещеры. Ветер уже перестал быть штормовым, но все равно остается достаточно резким, его порывы швыряют нам в лицо пригоршни колючих снежинок. Закрывая от них руками лица и пригибаясь почти к самой земле, мы продвигаемся к нашему тайнику.

— Я вот думаю, только бы волки тушу не тронули, — размышлял вслух Гюнтер. — А если, не дай бог, эти твари уже сожрали нашего барана…

— Тогда нам точно придется голодать в холодном снежном кольце так же, как тем гренадерам из шестой армии, — пробормотал я себе под нос по-немецки, но фельдфебель все равно услышал мои слова.

— Да, скоро большевики управятся с Паулюсом, освободят себе руки, и здесь, на Кавказе, вермахту придется несладко. Надо отводить войска, а Гитлер Упорно цепляется за каждый клочок, — раздраженно отозвался он. — А я думаю так, если откусил кусок, который проглотить не в состоянии, то лучше выплюнь, пока не подавился.

— Но может, они все-таки прорвутся из кольца?

— Как бы в такое же кольцо не попали и наши войска на Кавказе, — бурчал фельдфебель. — По мне, лучше бы все произошло примерно так: оставшиеся диверсанты пусть вернутся в абвер и сообщат, что отряд Шмеккера геройски погиб, а вместо него в горах действуют переодетые в немецкую форму ребята из местных фольксдойчей-коммунистов. Наши семьи будут скорбеть о нашей гибели, но зато гестапо не посмеет обрушить репрессии на их головы. Прекратится радиоигра, которая, как ни крути, наносила определенный вред вермахту, дезинформируя командование относительно истинного положения дел на Кавказском направлении. Но если диверсантам удастся вернуться назад, абвер наконец узнает правду о нежелании вожаков местных повстанцев сотрудничать с немцами. Возможно, это повлияет на решение командования отвести войска с Кавказа и спасет находящихся здесь немецких солдат от горькой участи сталинградцев. Да, этот вариант определенно устраивает и нас, и оставшихся в живых диверсантов.

— Тихо! — прервал нас Ахмет. — Как по-вашему, что это за звук?

Все трое насторожились и повернули головы. Сквозь завывание ветра действительно доносился какой-то слабый звук, напоминающий стон.

Мы пошли в направлении этого звука и буквально через полтора десятка метров натолкнулись на лежащего в яме под корнями поваленной сосны человека. Увидев нас, он дрожащими руками поднял пистолет и направил его себе в голову. Сухо щелкнув, пистолет дал осечку. Мы знали, что, боясь плена, диверсант оставил последний патрон для себя, нас ведь тоже в свое время на это настраивали.

— Что это ты задумал, парень! — прикрикнул на него Гюнтер и выхватил оружие из ослабевших рук.

Диверсант смотрел на нас ошалевшими от страха глазами, кадык на его худой жилистой шее конвульсивно дергался. Ну, правильно, он принимает нас за грозных солдат НКВД; впрочем, на всякий случай пока не стоит развеивать его ошибку.

Осматриваем и расспрашиваем своего пленника, он отстал от своих, был ранен в позавчерашнем бою в ногу, но нетяжело, сумел самостоятельно перевязать себя и, чудом не замерзнув, пережил снегопад в норе под корнями поваленного дерева.

По-прежнему принимая нас за чекистов, бурно клянется, что ни он, ни остальные оставшиеся в живых после боя немцы не принимали участия в издевательствах над Славиком. Заглядывает нам в глаза, истово крестится рукой в разорванной серой перчатке.

Голос диверсанта предательски дрожит, выдавая страх перед неизбежной местью чекистов, на лбу выступил холодный пот, и мы оба знаем, что боится он не напрасно.

Переглядываемся с Гюнтером, мы оба верим этому немецкому солдату. Мы не говорим об этом вслух, но у обоих всплывает перед глазами картина, как нас самих чуть не линчевали партизаны в сожженной отрядом СС деревне. А еще нас терзают смутные подозрения, что Петров вряд ли сумеет остановить настроенного на месть Чермоева.

Клянусь, если бы не присутствие Ахмета и немец не был ранен, мы бы просто отпустили его на все четыре стороны. Но прекрасно понимаем, что в одиночку перебраться к своим у него нет никаких шансов. Итак, выбора нет — только плен. Фельдфебель пытается успокоить перепуганного немца, что в плену ему ничего плохого не грозит, но разве сами мы на сто процентов уверены в этом? Перед глазами всплывает картина, как Чермоев добивал раненого; причем не немца, а своего соплеменника-чеченца.

— Вы не понимаете, это был его кровный враг, — пытается объяснить Ахмет. — По закону гор кровная Месть священна, кровная обида не прощается годами.

Делаем импровизированные носилки, кладем на них раненого и пускаемся в обратный путь.

Боже, как нам повезло! Пока нас не было, вернулась Лайсат. Если не считать легких обморожений, девушка вполне здорова и даже весела, весел и ее братец; он уже не так пылает жаждой мести и даже пытается шутить.

— Ничего себе барана принесли, — басом орет он при виде пленного. — Из него, что ли, я шашлык делать должен?!

Бедняга неплохо понимает по-русски и принимает высказывание буквально, ему чуть не становится дурно от страха: вид Асланбека, вынимающего из-за пояса кинжал, действительно не слишком забавен.

— Ничего страшного, господин капитан просто смеется, — шепчу я на ухо пленному и вспоминаю, как сам еще недавно реагировал на чермоевские шуточки.

Но мясо для шашлыка действительно необходимо: теперь Аслан и Нестеренко надевают тхеламури и отправляются за тушей архара, а мы остаемся с Петровым допрашивать пленного.

Немец отвечает на вопросы довольно подробно: рассказал, что их командир еще после того, как половину десанта перестреляли в воздухе, понял, что задание провалено, и решил двигаться в сторону линии фронта. Но по дороге заходил в аулы и пытался с помощью горцев из своего отряда вербовать сторонников. Однако разочарованные неудачами вермахта на Кавказе, даже антисоветски настроенные чеченцы на контакт шли неохотно.

— Мы даже боялись, что местные выдадут нас чекистам; но ингуш из нашего отряда объяснил нам, что в горах закон гостеприимства священен.

— Хозяин обязан защищать гостя, даже если тот конокрад или убийца. Если гостя убивают в принявшем его доме, то по адату позор падает на весь род хозяина. И вы подло воспользовались святостью древнего закона, — прокомментировала Лайсат.

— С другой стороны, по тому же адату хозяин несет ответственность за действия своих гостей, — С желчно отзывается Петров. Он тщательно записывает, в каких аулах побывали вражеские диверсанты и с кем из местных контактировали. Все эти люди будут «под колпаком» у НКВД.

Однако допрос допросом, а раненого нужно было как-то лечить: за то время, что он провел в берлоге под корнями, не перевязанная рана загноилась. Даже на ощупь чувствовалось, что у пленного сильный жар, голень в области раны распухла и стала синюшной, от нее шел неприятный гнилостный запах. Медика среди нас не было, но Чермоев заявил, что дед, бывший воин Шамиля, учил его врачевать боевые травмы.

Итак, нам предстояло поучаствовать в сеансе народной медицины. Зрелище получилось не для слабонервных! Аслан очистил от коры тонкий кизиловый прутик, намотал на него длинный черный волос, выдернутый из прически Лайсат; затем велел мне и Гюнтеру крепко держать пленного. Чермоев снял повязку и сдавил больную ногу; некоторое время прицеливался, а затем резким движением проткнул острым прутиком рану насквозь. Немец заорал от боли и чуть не вырвался из наших рук.

— Терпи! Или ты не мужчина?! — презрительно бросил ему Чермоев. — А ты, Гроне, держи покрепче, совсем, что ли, силы у тебя нет!

Из раны с обеих сторон ручьем хлынула темная грязная кровь, смешанная с гноем. Аслан своими заскорузлыми пальцами давил на рану со всех сторон, чтобы вышел гной, пленный буквально заходился от крика и извивался в наших руках.

— У меня уже в ушах звенит! Заткни ему рот или я не стану лечить! — не выдержал чеченец.

Он взял куски свежего бараньего жира и закрыл ими отверстия раны, затем перевязал разорванной трофейной нижней рубашкой, а поверх привязал баранью шкуру.

— А это точно поможет? Мне это больше напоминает средневековую пытку, чем врачевание, — с сомнением прошептал Димпер.

— Что ты болтаешь, идиот! — Петров все же услыхал его слова и потянулся, чтобы отвесить подзатыльник; Крис увернулся и отскочил в угол.

— Лучше возьми и вынеси эти окровавленные тряпки! — приказал майор.

Опасливо косясь на него, мальчишка приблизился и, быстро схватив ворох грязных тряпок, пулей вылетел из пещеры.

Охрипший от крика пленный затих, уткнувшись в мои колени, я укрыл его рваным одеялом и остался дежурить подле него.

— Я не верю, что этот гад не принимал участия в расправе над Славиком, — пробурчал Чермоев.

— Он поклялся нам! — возразил Гюнтер.

— Конечно, в плену он поклянется в чем угодно!

Потом я случайно услышал разговор Аслана с майором: они оба с удовольствием бы пристрелили пленного, но Петров опасался, что это сильно возмутит перевербованных немцев. Правда, майор сказал, что раненый является большой обузой для отряда и если нас так волнует его судьба, то и тащить его тоже должны мы сами.

В тот же день мне удалось связаться по рации с Лагодинским. Я кратко описал ему все случившееся; он сказал, что срочно вышлет две роты НКВД в наш квадрат с заданием прочесать окрестные горы и выловить остатки вражеского десанта. Нам же было дано указание возвращаться на базу.

ЧАСТЬ 7

Рассказывает рядовой Гроне:

— Этот разговор произошел примерно через неделю после боя у Итум-Калинского камня, когда мы уже вернулись на базу и Лагодинский предоставил всем нам несколько дней отдыха. Накануне вечером мы поминали бедного Славика, наутро все старшие члены отряда, не исключая Гюнтера, лежали в комнате с синдромом дикого похмелья. Мы с Димпером выпили меньше, но голова все равно сильно гудела, и мы решили выбраться на свежий воздух во внутреннем дворике крепости. Погода стояла промозглая и неприятная, горы вокруг были скрыты густой пеленой низкой свинцовой облачности, но пронизывающий влажный ветер хотя бы слегка охлаждал тяжелую после русской водки голову. Натянув на головы капюшоны белых зимних курток, мы сидели под навесом и молчали. Внезапно послышались чьи-то шаги, и на галерее, кутаясь в меховую летную куртку, появился Хансен.

— Привет, ребята, — сказал он. — У меня такое впечатление, что вы избегаете моего общества, уже Два дня как вернулись с задания, но никто из вас даже не зашел ко мне. И может, расскажете, по какому поводу у вас вчера была такая грандиозная попойка с Русскими?

— Расскажем, — переглянулись мы с Димпером и, вздохнув, начали свой рассказ.

По мере того как повествование дошло до ужасной гибели Славика, лицо Курта бледнело и вытягивалось все больше и больше.

— Но, Пауль, — спросил он, — неужели ты сам видел весь этот ужас своими глазами?!

— Слава богу, нет, о подробностях казни мне рассказала Лайсат, когда мы лежали связанные.

— То есть вы обо всем судите только на основе рассказа этой женщины?! — Хансен аж подскочил. — Все-таки сомневаюсь, что немецкие солдаты выдумали такое. Эти десантники находились в боевой обстановке. Откуда они взяли даже времени для совершения такого ужасного ритуала?

— К сожалению, у эсэсманов были и время, и злость, и необходимость в получении сведений о нашем отряде, — покачал головой Димпер.

— Если дело идет о пытках для получения информации о действиях карательных частей НКВД, то можно себе представить намного более простые методы. Пожалуйста, послушайте меня, неужели вы сами не видите явных нестыковок! В положении боевой готовности немыслимо мастерить крест, искать крупные ржавые гвозди, приколоть жертву к кресту, выкопать яму, поднять крест с живым Славиком и тогда только начать запрос, сопровождаемый телесной пыткой. Невозможно! Пауль, Крис, вы ведь не видели этого сами, почему вы доверяете рассказу Чермоевой?! — Хансен говорил горячо и страстно, отчаянно жестикулируя.

— Курт, клянусь, я сам был в шоке и верил с трудом! Но я видел окровавленный, истерзанный труп моего друга. Мне стало жутко от мысли, что это сделали мои соотечественники…

— Пауль, вы были с Лайсат пленниками эсэсманов и ей любым способом надо было настроить тебя против них, заставить тебя сражаться. Она очень хитра и знала, на что ты отреагируешь наиболее остро! Она могла намеренно сгустить краски! Меня тоже возмущает убийство Славика, но получается, что те немцы сами мстили русским из НКВД за гибель десанта Шмеккера! Они же не знали, что некоторые из вас остались живы и что перед ними находится настоящий немецкий радист из той захваченной НКВД группы. Ведь ты сделал все возможное, чтобы не разубеждать их в том, что ты такой же русский солдат, как Славик.

— Но, Курт, у меня были причины для этого! Неужели ты думаешь, узнав, что я немецкий перебежчик, они бы оставили меня в живых?!

Черт его знает, какая буря поднялась у меня в душе после этого разговора! Я со злостью швырнул злополучный эсэсовский кинжал в ближайшее дерево, вонзившись на половину лезвия, он застыл, тускло сверкая в лучах холодного зимнего солнца. На лезвии горели готические буквы «…Heisst Treue».

— Этот наци хотел убить меня этим кинжалом! И убил бы без сожаления, если бы я не оказался сильнее его.

— Пауль, помнишь, я говорил тебе о рассказах моего отца о стычках между правыми и левыми группировками в период между окончанием Первой мировой войны и приходом Гитлера к власти?! Мордобои тогда были обычным делом: текла кровь; были раненые и даже убитые. Немцы дрались с немцами, штурмовики и красные бригады… Большевики именно этого и добиваются…

— Хансен, прекращай эти разговоры! — замахал на него Димпер. — Ты хочешь, чтобы нас всех расстреляли?

— Нет, просто я хочу, чтоб вы не попадались так легко на удочку красной пропаганды.

— Кстати, насчет пропаганды. Петров показывал мне номер местной газеты «Грозненский рабочий», где описана героическая операция НКВД по обезвреживанию десанта и живописно описываются зверства фашистов, — сказал я.

— Ну конечно, им нужны эти жестокие сцены, чтоб русские солдаты злее воевали! И, наверное, опять пишут про варварские бомбардировки города? Пауль, я прекрасно понимаю твои чувства при виде вашего разбомбленного дома, но, клянусь, я летчик бомбардировочной авиации, и командир эскадрильи не отдавал нам приказ бросать бомбы на жилые кварталы. Но с высоты 2000–3000 метров трудно попадать в цель ограниченного распространения, особенно если тебя атакует вражеский истребитель!

Бог знает, до чего бы мы еще договорились, но внезапно подошел Петров, который, по счастью, услыхал только конец последней фразы.

— Что тут за сборище? — подозрительно спросил он. — Хансен опять утверждает, что в люфтваффе служат одни ангелы с непорочно белыми крыльями?!

И майор начал нам рассказывать, как «Мессершмитты» обстреливали с воздуха санитарные машины.

Но Хансен все-таки умудрился перебить его!

— Когда «Мессершмитт» на скорости 300–400 километров в час несется вдоль шоссе, по которому двигается колонна автомобилей, тогда меткость огня настолько низка, что отсортировать санитарные от военных машин абсолютно невозможно! — встрял он.

Майор НКВД Петров буквально обалдел от такой наглости военнопленного, что дало Курту возможность закончить свою мысль:

— Случайное попадание снаряда не исключено, когда санитарные машины едут в одной колонне с боевыми. Если по дороге ехала одиночная санитарная машина, то по ней никогда не стреляли.

Некоторое время майор озлобленно взирал на летчика, решая, что же с ним сделать. Димпер аж замер от нехороших предчувствий, он помнил, какие оплеухи доставались ему и за меньшие возражения. А Курт спокойно и с сознанием собственной правоты таращился на русского. Видимо, он еще не до конца осознал свое бесправное положение военнопленного или уж действительно был таким упорным правдолюбцем — кто его знает. По крайней мере, на всех нас слова и поведение нашего камерада произвело нужное впечатление. Я видел, что Петрову очень хочется проучить строптивого немца, но ударить его он не решился — приказ Лагодинского строго запрещал физические расправы.

— Ну, вот вы сами хоть один такой случай видели? — вопрошал у него летчик, упорно продолжая гнуть свою линию.

— Ну, не видел! Зато в газетах читал, что творят ваши фашистские изверги! — буркнул майор.

— Вот именно, в газетах! У нас тоже послушаешь Вохеншау…

— Ты что же, хочешь сказать, что все, о чем рассказывают наши советские газеты, неправда?!

— Господин майор, — попытался разрядить обстановку я, — может, какой-то один хулиган из люфтваффе когда-то и сделал нечто подобное. Но поверьте, большинство в немецкой армии воюют как честные бойцы. У нас в роте тоже были двое выродков, Хешке и Хайнц, но остальные-то были нормальные! Никто из нас не обижал мирное население на оккупированной территории! Вы называете нас насильниками и грабителями, но солдатам вермахта запрещали мародерство. А за изнасилование женщины вообще полагался расстрел!

— Конечно! Вон Эренбург пишет, что делают с евреями!

— А зачем Эренбург пишет, что у немцев зверство и садизм в крови?! Наши камерады не творили жестокостей по собственной инициативе, из хулиганства, как это описывается во многих репортажах с освобожденных территорий.

— Ну, просто отличные парни! — съязвил Петров. — у меня и без вас после вчерашней выпивки голова трещит, и во рту словно кошки нагадили, а тут еще фрицы со своими спорами!

Майор еще раз окинул нашу компанию не обещающим ничего хорошего взглядом и пошел к Никитичне за самогоном на опохмелку. Впоследствии он еще припомнил нам с Куртом этот спор.

Рассказывает старшина Нестеренко:

22 декабря, приехавший на несколько дней из Грозного, Лагодинский устроил для всех членов нашего отряда собрание, плавно перешедшее в грандиозную попойку. Конечно, прежде всего мы подняли тост за товарища Сталина, затем за Победу, не забыли помянуть павших.

Полковник отдельным тостом поблагодарил за проявленный героизм наших немецких товарищей и сказал, что они как настоящие интернационалисты влились в дело борьбы против фашизма. Лев Давидович также сообщил всем советским членам отряда, что мы будем представлены к наградам. Паулю, чью смелость он превозносил особенно высоко, пообещал «отпуск домой», что означало в семью Нестеренко, ведь моя мать давно называла его сыном, а я после боя в Итум-Кале назвал его своим младшим братом, так как Гроне фактически второй раз спас мне жизнь. Пауль попросил отпустить с ним хотя бы на католическое Рождество и остальных немцев, полковник согласился отпустить всех, кроме Курта, сославшись на то, что летчик не член отряда.

И вот, свежевыбритые и в начищенных до блеска сапогах, я и Пауль отправились в село. Правда, «свежевыбритые» про Пауля очень сильно сказано, я сначала даже бритву не хотел ему давать скоблить этот мяконький белый пушок на его щеках и верхней губе. Молокосос ведь еще, а туда же — мужика из себя корчит. Даже курить не умеет, недавно свернул ему для смеха козью ножку из махорки, так он после первой же затяжки чуть не задохнулся от кашля, и слезы на глазах. Умора! Верно Чермоев тогда сказал: «Что русскому хорошо, то немцу смерть». Ну, вот пожалуйста, Пауль слепил снежок и швырнул его в меня! Как будто детство в нем еще не отыграло!

Рассказывает рядовой Гроне:

— Но вот пришли в село: приземистые саманные домики с соломенными крышами лепились по пологому склону; окруженные плетнями огороды с торчащими из-под снега будыльями кукурузных стеблей спускались почти к самому бepeгy бурной, а потому даже в сильные морозы не замерзающей речушки. Из труб к зимнему блекло-голубому небу тянулись струйки дыма, хрипло брехали собаки и звонко перекликались с разных дворов петухи. С трудом открыв засыпанную снегом калитку, мы вошли во двор и постучали в крохотное, покрытое морозным узором окошко. Полотняная, вышитая крестиком занавеска на окне отодвинулась, и за ней мелькнули радостно-удивленные женское и девичье лица.

Тетя Тося, выскочив на порог дома, сначала порывисто обняла Сергея, затем меня.

— Сыночки, как я рада, что вы оба живы! — с чувством воскликнула она и утерла слезу.

Гулико кинулась сначала на шею брату, потом нерешительно глянула на меня.

— Да уж обними нашего героя! — поощрительно усмехнулся брат. — Видела бы ты, как он врукопашную сошелся с фашистом, как они лихо дрались! И Пауль молодец — ножом его!

— Здорово! — восхитилась Гуля, но я видел, как ее мать покачала головой.

Серый даже подтолкнул меня к сестре, и я смущенно, потому что на глазах у него, неловко обнял Гулю и по-родственному поцеловал ее в зардевшуюся щечку. Тогда она тоже, озорно взглянув на брата, покрепче обняла меня и, поднявшись на носочки, по русскому обычаю троекратно звонко чмокнула в обе щеки. Вот это да! О таком подарке на Рождество я даже мечтать не мог!

Скинув на пороге сапоги и шинели, мы прошли в жарко натопленную и довольно просторную горницу. На беленых стенах висели пожелтевшие фотографии многочисленной родни: усатые мужчины в буденовках или горских папахах, женщины в казачьей одежде с детишками на руках. В углу стояла главная драгоценность семьи — купленная еще до революции ножная швейная машинка «Зингер»; чисто выскобленные деревянные полы прикрывали полосатые домотканые половики. За занавешенным дверным проемом располагалась тесная спаленка с металлической кроватью и горкой заботливо вышитых девичьими руками подушек В красном углу висела икона с тлеющей лампадкой. «Мать все еще молится Богу, пережитки прошлого», — прокомментировал Сергей.

Согревшись и выпив чаю с козьим молоком и душистым, только что извлеченным из печи кукурузным лавашом, мы отправились в лес за елкой. Ели, правда, в этих местах не нашли, поэтому пришлось удовольствоваться маленькой пушистой сосенкой.

А потом мы с Гулей украшали «елку» самодельными игрушками из разукрашенной бумаги, и я украдкой все время норовил прикоснуться к ней, она смеялась и кокетничала, я вдыхал восхитительный аромат ее духов из довоенного прошлого, смешанных с ароматом сосновой хвои, и думал, что это самое лучшее Рождество в моей жизни!

— Господи, мог ли я даже предположить раньше, что свое самое счастливое Рождество проведу в русском плену, посреди войны, в суровом и страшном 1942 году, — кажется, я даже подумал об этом вслух, потому что Гулико, смеясь, возразила мне:

— Moй милый фриц, неужели тебе не нравится быть в плену у такой красивой девушки, как я?

— Очень нравится, — горячо заверил я ее, — но ты меня мучаешь.

— Как?

— Не даешь поцеловать.

Началась шутливая погоня по комнате, девушка притворно уворачивалась, звонко хохотала, в конце концов мы чуть не повалили елку! Пришедшая на шум тетя Тося понимающе покачала головой, но позвала Гулю на кухню лепить пирожки, а меня отправила к Сергею рубить дрова.

Попозже подошли Крис, Гюнтер и Лайсат. Вечер обещал удаться на славу!

Посреди стола зажгли четыре свечи в венке, сплетенном из сосновых веток и перевитом алой атласной лентой из Гулиной косы. Теплое, колеблющееся пламя освещало серьезные лица собравшихся и отражалось в маленьких граненых стаканчиках с рубиново-красным домашним вином.

— Stille Nacht, heilige Nacht… — тихим, проникновенным голосом запел Крис, немного погодя к нему присоединились наши с Гюнтером хрипловатые голоса.

Мы все были так тронуты, что тетя Тося специально для нас сделала фаршированного гуся (как еще в тридцатых научила ее моя мать). Вообще за столом Нестеренки очень тепло вспоминали о моих родителях и брате, мы даже пытались представить, как они встречают Рождество там, в далекой Германии.

— Им точно невесело, — вздохнул я. — Возможно, им уже сообщили о моей гибели или в лучшем случае их терзает неизвестность. Впрочем, говорят, материнское сердце способно даже на расстоянии чувствовать, жив ли ее сын.

Тогда тетя Тося по-матерински обняла меня своими мягкими, пахнущими сдобным тестом руками и сказала, что их семья отныне моя семья. У меня даже слезы на глазах выступили, и я с чувством назвал ее «муттер Тося».

— Ну, вот теперь и у Пауля, как и у меня, есть русская мама, — пошутил Крис. Он тоже был счастлив, его родители тоже через Лагодинского передали ему из далекого Казахстана большое и подробное письмо.

Сергей рассказал, как я на допросе у эсэсовцев назвал себя «Павел Нестеренко», Гуле это так понравилось, что она даже в ладоши от восторга захлопала, а потом тихо шепнула мне на ушко: «Павлик Нестеренко, ведь если мы поженимся, ты возьмешь нашу фамилию, ведь правда?! Ведь носит Крис русскую фамилию. И у нас родится такой же мальчишка-полукровка, как Костик, белокурый джигит, смелый и сильный, как ты».

— А я хочу девочку, беленькую как ангелочек, но похожую на тебя.

— Нет, у нас будет сын, и я назову его Виктор, победитель, в честь нашей будущей Победы. Представляешь, он будет Виктор Павлович Нестеренко, и он будет жить счастливо, потому что после этой, наверное, уже никогда больше не будет войн. Наш сын, наверное, уже будет жить при коммунизме!

Серый покрутил ручку старого, дребезжащего патефона, поставил черный диск пластинки, и по комнате полились чарующие звуки «Рио-Риты». В горнице было тесновато, и мы танцевали, тесно прижавшись к своим партнершам, но именно это было здорово! Я вальсировал с Гулей, а Серый с Лайсат, потом девушки пожалели сидящих в уголке Криса с Гюнтером и несколько танцев подарили им.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Внезапно за окном что-то сильно громыхнуло, на пол посыпались осколки выбитого взрывом стекла, затем щелкнуло несколько выстрелов.

— Боже мой, это бандиты! — крикнула мама.

Приказав женщинам спрятаться в доме, мы с немцами похватали оружие и кинулись во двор. На околицу, стреляя на скаку, ворвались человек десять абреков. Очевидно, они рассчитывали, что в селе только беззащитные мирные жители, и надеялись на легкую добычу. Но они жестоко просчитались, несколько наших метких выстрелов с ходу охладили их пыл. Будто споткнувшийся на полном скаку конь, упав на передние копыта, сбросил через голову седока, а второй конь с оглушительным ржанием поволок убитого горца, зацепившегося за стремя.

— Первое отделение, окружай гадов! Второе отделение, отсекай им пути отступления! — нарочно орал я во всю глотку, пытаясь создать у нападавших иллюзию находящегося в селе большого гарнизона. Рассредоточившиеся и стреляющие с разных сторон немцы создавали дополнительную панику, были наповал убиты еще трое бандитов; мечущиеся, перепуганные лошади давили упавших седоков. Поверив, что столкнулись с превосходящими силами, оставшиеся предпочли спешно отступить. Ведь скорее всего это были не «идейные борцы за независимость», а простые уголовники, и в их планы входило просто ограбить беззащитных жителей.

За нашими спинами занималось багровое зарево — горела соломенная крыша стоящего рядом с нашим дома, куда попала брошенная бандитами граната. Прибежавшая от соседки молодая казачка пыталась вбежать в горящий дом и громко голосила, что у нее там остался маленький сын. Мама и Гуля удержали несчастную женщину, а я, замотав лицо шарфом, кинулся в горящую хату. Внутри было полно дыма, и я не сразу разглядел забившегося под кровать мальчишку; я тянул его за ногу, а он отбивался и царапался, как котенок, видимо, совсем обезумев от страха. Наконец мне удалось справиться с упирающимся ребенком, и, накинув ему на голову полу своей шинели, я ринулся к выходу. Но тут прогоревшая потолочная балка рухнула вниз, осыпав нас целым снопом искр, одежда на мне загорелась. Тогда я ударом сапога вышиб оконный переплет и, уже почти теряя сознание от дыма и жара, протиснулся в узкое окошко. Ребята сбили пламя с моей горящей одежды, фельдшерица-мать рядом приводила в сознание несчастного мальчишку, затем мы вместе с остальными станичниками, похватав лопаты, стали кидать снег, пытаясь затушить пожар. Мы понимали, что этот дом нам уже не спасти, но был сильный ветер, уже загорелись сарай и копна запасенного на зиму сена, и огонь грозил перекинуться на соседние дома.

В крепости тоже услыхали звуки боя и увидели зарево пожара, майор прислал взвод красноармейцев на помощь. Примерно через полчаса огненная стихия была укрощена. Все перемазанные сажей, прокопченные, мы стояли в кругу из нескольких десятков женщин и детей.

— Слава богу, что сегодня в селе оказались вооруженные мужчины! — с чувством произнесла моя мать. — Иначе бы эти черти всех нас перерезали!

На следующий день майор Петров распорядился, чтобы в селе остались несколько красноармейцев, а мы вернулись в крепость. Приближался очередной сеанс связи с абвером.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Я вошел в комнату, Курта нигде не было, более того, я заметил, что в нашей комнате никто не жил несколько дней, такой в ней был холодный, нежилой дух. Первым моим страхом было, что mein Kumpel Kurt был отправлен в лагерь для военнопленных, и нам не дали даже попрощаться с ним. Естественно, я обратился с вопросами о судьбе приятеля к майору Петрову, и тот сказал мне буквально следующее: «Этому фашисту давно пора укоротить его длинный язык, чтобы поменьше занимался тут вражеской пропагандой». Но если в отношении Кетлера я вполне согласился бы с формулировкой майора, то тут я начал горячо возражать: «Да что же он такого говорил?»

— А ты не помнишь, что вы обсуждали под навесом?! — саркастически усмехнулся Петров. — Твой обер-фельдфебель Хансен сначала сам вместе с другими гитлеровскими стервятниками бомбил ваш родной город, а потом имел наглость, глядя тебе и Шаламову в глаза, утверждать, что бомбы на город упали случайно!

— Но, господин майор, Хансен не мог бомбить Грозный, его сюда просто не посылали!

— Это он в плену так сказал, в плену вы все прикидываетесь невинными овечками. Вообще я смотрю, ты тоже хочешь к нему на гауптвахту? Я могу это устроить! И надо разобраться, чем ты сам занимался до плена, в каких именно диверсиях принимал участие.

Ну, как прикажете разговаривать с таким человеком, разве ему можно что-то доказать?! Здраво рассудив, что продолжением спора я вряд ли помогу приятелю, но зато здорово наврежу себе, я счел за лучшее извиниться перед Петровым и торжественно заверить его, что все осознал и больше не буду поддаваться на нацистскую пропаганду. Тем более что самое главное я узнал: Курт не отправлен в лагерь, слава богу, он здесь, в крепости. Но когда я представил себе мрачный каменный мешок гарнизонной гауптвахты, насквозь промороженный в такую погоду, мне стало по-настоящему жутко. Там же можно если не замерзнуть насмерть, то уж точно на всю оставшуюся жизнь отморозить себе почки. Но кому пожалуешься? Лагодинский снова уехал в Москву на несколько дней, и самый старший по званию из оставшихся в крепости сам майор Петров.

У меня созрела мысль хотя бы навестить моего друга и принести ему что-нибудь из еды, ведь русский сказал, что посадил Хансена на хлеб и воду. Я обязательно должен сходить к нему, ведь Хансен не побоялся в свое время навестить меня на гауптвахте, когда я сидел там по приказу ревнивого Чермоева.

Итак, я запасся едой для моего друга, но идти туда надо было тайно, ночью, и лучше не одному; с тем, чтобы второй, если понадобится, смог отвлечь часового. Дело в том, что гауптвахта являлась как бы пристройкой к большому, сложенному из базальтовых глыб строению, где располагался оружейный склад, и, как правило, их охранял один человек. Как я знал, в ту ночь должен был дежурить рядовой Саакян, общительный низкорослый солдат-армянин. У нас с ним были неплохие отношения, и я был уверен, что даже в самом худшем случае проблемы вряд ли возникнут. Сначала я предложил Димперу пойти со мной, но в том, видимо, вовсю взыграла его русская кровь.

— А Петров по-своему прав, — заявил Крис, поджав губы. — Хансен сам нарвался из-за своего длинного языка. Знаешь, как говорили у нас в поселке своим детям немецкие матери: «Молчи, а то накличешь беду!»

— А большевики говорят, что тут, в СССР, свобода, — ляпнул я.

Крис только рукой махнул:

— Знаешь, в 37–38-х годах сколько наших из российских немцев было посажено в лагеря или приговорено к расстрелу за антисоветскую пропаганду? А уж с началом войны всех поголовно объявили фашистскими шпионами.

Тогда я попросил Гюнтера, наш alter Kampfer (старший), поворчав для порядка, согласился. И вот часа в два ночи мы вылезли из окна и по крышам добрались до самой гауптвахты.

Затаившись за трубой, мы с фельдфебелем наблюдали за красноармейцем, с винтовкой за спиной обходящим обширное строение вокруг.

«Вот Heimkriger (тюфяк), — подумал я. — Тоже мне охранник. Да его любой диверсант шутя снимет, мальчик даже пикнуть не успеет».

Я приготовился спуститься, как только Саакян завернет за угол и не сможет видеть меня, но вдруг заметил два вынырнувших из тени силуэта с горскими кинжалами в руках. Один из них остался у двери склада, другой крадучись двинулся за часовым. Я жестом показал на них камераду, он дал знак, что тоже заметил.

По команде моего друга мы одновременно сиганули с крыши прямо на головы бандитов. Прыжок Гюнтера можно было бы сравнить с прыжком уссурийского тигра — такой же молниеносный и смертоносный, тяжеленная лапища нашего фельдфебеля мгновенно оглушила абрека, и тот упал почти замертво. У меня не было такого явного физического превосходства над противником, и мне пришлось на несколько секунд дольше провозиться со своим врагом, но в конце концов я тоже заломил ему руку за спину и зажал рот. Бедный Саакян обернулся на нашу возню за своей спиной, сначала даже не сообразил в чем дело, потом заполошно, по-бабьи заорал: «Тревога!» На его вопли сбежались полуодетые бойцы, большая часть из них по приказу Петрова побежала осмотреть вокруг, нет ли других нарушителей, меньшая часть поволокла обоих абреков в штаб.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Каково же было наше удивление, когда в одном из нападавших мы опознали одного из красноармейцев нашего гарнизона, уроженца аула Чеберлой Идриса.

Оказывается, с ним связался один из его родственников, находящихся в банде, и попросил помочь украсть со склада боеприпасы, нехватка которых у бандитов ощущалась особенно остро, ведь вся направляемая для них абвером помощь попадала в руки чекистов.

И вот предатель стоит на допросе у Петрова, злобно сверкая черными глазами из-под насупленных бровей. Тело его напряжено, как у попавшего в западню хищника: кажется, вот-вот клацнет зубами и вцепится в глотку.

— Идрис, не ожидал я, что такой смелый джигит, как ты, предаст нас бандитам, — пытается по-хорошему говорить с ним Петров.

— Терлоев не бандит, а борец за свободу нашей родины! — запальчиво возражает тот.

— Идрис, ты же комсомолец, — говорю я. — Советская власть дала тебе все, выучила тебя, принесла в Чечню новую светлую жизнь.

— Вы не принесли нам новую жизнь! Вы только оскверняете землю наших дедов и убиваете моих братьев! — презрительно скривив губы, буркнул Идрис.

— Советская власть строит у вас школы, больницы, а вы подняли восстание…

— А что это нам дает, кто нуждается в этом? Вы бы лучше оставили нас в покое и не оскверняли нашу землю! — не дослушав, перебил его горец.

— Вы не сможете жить без помощи России!

— Мы всегда жили без вас и дальше будем жить!

— Но адат и шариат устарели, по ним нельзя жить в XX веке! — с полным сознанием своей правоты возражаю я.

— А за эти слова сам Аллах велит мне тебе язык отрезать! Мои прадеды воевали против вас, и я пойду по их пути! — взрывается бурной тирадой чеченец.

— Да. Проблесков коммунистической сознательности ты от него явно не добьешься, — констатирует Владимир.

— Истинные джигиты считают, что уважение и дань предкам — очень важное дело! — не сдается горец.

— Да ну его к черту! Уведите, пока я его прямо здесь не пристрелил! — не выдерживает майор.

Конвоиры подхватывают бывшего красноармейца под локти и выталкивают из штаба, обернувшись, тот орет:

— Шайтан заберет тебя и твоих кяфиров, мои братья еще перережут вам всем глотки!

— А ведь он сын начальника районного НКВД, причем от русской матери, поэтому до сих пор и держал его в гарнизоне, — вздыхает Петров. — Хотя чему удивляться, многие бывшие партийные и советские работники коренной национальности или уже ушли в банды, или тайно связаны с мятежниками. Даже среди работников НКВД есть оборотни. Вот недавно в селе Гухой один милиционер из местного райотдела освободил из КПЗ своих родных братьев, арестованных за дезертирство, прихватил оружие и скрылся.

— Ты не прав, — запальчиво возразил Чермоев. — Большинство чеченцев и ингушей ведут себя как патриоты! Многие вайнахи продолжают честно работать и даже дают вооруженный отпор бандитам. Вот недавно в селе Гуни бандиты хотели угнать колхозный скот. Так группа чеченских колхозников почти два часа вела с ними бой, но отогнала грабителей. Да и в селе Мехкеты в октябре нечто подобное произошло. В селах есть старики, которые в революцию были красными партизанами, они настраивают народ против абреков, призывают сражаться с фашистами и их прихвостнями.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Из Центра передали: ждать очередную посылку из абвера ориентировочно в ночь на 30 января, опять груз оружия, боеприпасов и новейшей модификации мин. Наш отряд должен передать наилучшие координаты для выброски груза и оборудовать площадку.

— Отлично, — потирает руки Лагодинский. — Даже не надо тайком добывать сведения на секретном заводе, образцы сверхсекретной продукции абвер сам любезно вышлет нам авиапочтой. Ну, и особая благодарность от меня майору Арнольдту за бесперебойное снабжение боеприпасами. Прямо впору писать на него представление к награде за бескорыстную помощь Красной Армии!

На следующий день наша команда выезжает на большое горное плато над аулом Сержень-Юрт и оборудует там площадку с кострами. Стаскиваем сухой валежник, складываем его в четыре большие кучи и обильно поливаем керосином. Повезло, что погода не очень морозная, и слава богу, на нас не хлипкие вермахтовские шинели, а добротные красноармейские полушубки, но дует холодный влажный ветер, и я все равно мерзну. Точнее, пока работаешь — еще ничего, согреваешься в движении, но стоит только присесть отдохнуть, как холод начинает пробирать до самых костей. Вон Сереге хорошо — настоящий русский мужик: по-молодецки машет топором, аж звон по всему лесу стоит, весь распаренный, красный, полушубок нараспашку, аж пар от него валит! Не отстает от него и Петров, еще и на нас с Куртом успевает покрикивать: «Давай-давай!»

После обеда появляются любопытные чеченские подростки и старик, тоже собирающие в лесу хворост. Мальчишки пытаются общаться с нами наполовину на ломаном русском, наполовину на языке жестов. Старик с косматой седой бородой и в грязном бараньем тулупе, подпоясанном веревкой, производит впечатление полоумного — ничего не говорит, только мычит, как глухонемой, и шарахается от нас. Преклонные года согнули его почти пополам, он опирается на суковатую палку, приволакивает левую ногу, но движется довольно бодро для своих лет. Угощаем чеченцев немецким шоколадом из пайка и просим никому не говорить, что видели нас здесь.

Как только стемнело, прекращаем работу и битком набиваемся в крытый кузов полуторки, жмемся Друг к другу, пытаясь хоть как-то согреться и хоть немного поспать. Прижимаюсь к теплому телу Гюнтера, кладу голову на его плечо, на моих коленях пристраивает свою рыжую кудлатую голову Крис. Надо обязательно поспать, посреди ночи нас вновь ждет тяжелая работа.

Ровно в четыре ночи по команде запаливаем костры. В ночном небе раздается гул невидимого самолета, Курт по звуку его двигателя подтверждает, что это действительно «Ю-52». Гюнтер и Крис стреляют из ракетниц, подавая условный сигнал: две зеленые ракеты и красная. Пилоты делают круг; смутная тень под вой моторов скользит в вышине, закрывая звезды, затем в воздухе раскрываются белые купола грузовых парашютов.

Под руководством Петрова грузим тяжеленные контейнеры в крытый кузов полуторки, затем мы с Куртом готовимся к сеансу радиосвязи.

Сегодня на ключе будет работать Хансен, так как по легенде для абвера именно он является радистом группы Османа. Помогаю приятелю развернуть полевую рацию, затем сажусь рядом и, подсвечивая обоим ярким лучом электрического фонарика, диктую цифры записанной на листке шифрограммы. Текст составили мы с Петровым, дело Курта просто передать, а мое дело проследить, чтобы все было передано точно. Кстати, Лагодинскому здорово повезло в том плане, что Хансен был очень хорошим радистом и владел скоростью передачи более 120 знаков в минуту, поэтому абвер даже не предлагал прислать ему замены из своих агентов (читатель понимает, что последний вариант был бы очень невыгоден полковнику).

Точка-точка-точка — тире — точка-тире, did-did-did — da — did-da (SK — Schluss Kamerad) — заканчивает свою песню морзянка. Курт переходит на прием и дыханием согревает озябшие пальцы. Абвер рекомендует исследовать возможности диверсий на вновь построенной Кизлярской железнодорожной ветке, поздравляет Шмеккера с представлением к очередному званию гауптштурмфюрера.

— О, завтра будем обмывать новые погоны Петрову! — потирает руки Серега.

— Вам бы только повод выпить! — возражает майор. — Скоро совсем сопьетесь.

На рассвете трогаемся в путь. Дорога скользкая, слегка подтаявший днем, а затем вновь примороженный за ночь снег превратился в гололед, и шофер с трудом удерживает машину на обледенелой дороге. Петров сидит в кабине рядом с водителем, остальные члены нашего отряда разместились в кузове, верхом на ящиках с боеприпасами. В голове нашей маленькой колонны едет трофейный мотоцикл с тремя красноармейцами и ручным пулеметом, сзади открытый «Виллис». Сидящие в нем четверо красноармейцев, держа оружие наперевес, настороженно оглядываются по сторонам.

Вот каменный мост перед подъемом к селению, подъезжаем к нему, но тут вдруг впереди со скалы обрушивается камнепад, заваливая дорогу перед нашей колонной. Едущих впереди мотоциклистов скашивает вражеская автоматная очередь, мотоцикл теряет управление, съезжает с дороги и вместе с мертвыми пассажирами, кувыркаясь, летит с крутого берега в горный поток. Почти одновременно за спиной раздается грохот, нас обдает взрывной волной и комьями мерзлой земли — это подорвался идущий сзади «Виллис», перегораживая путь назад. Выстрелы прошивают брезентовый верх кузова полуторки, только чудом не задевая нас. Водителю нашей машины повезло меньше — пуля, разбившая ветровое стекло, попадает ему прямо в лоб, он падает всем телом на руль, и машина, с треском смяв радиатор, врезается в скалу.

Понимаем — попали в засаду, быстро выпрыгиваем из кузова и занимаем более выгодную для обороны позицию под каменной аркой моста. Странно, но враги пока не стреляют. Вместо этого из-за завала раздается до странности знакомый хриплый голос, он громко кричит по-немецки:

— Камерады! Я Фриц Швейффер, ротенфюрер СС. Вы окружены превосходящими силами повстанцев и все будете убиты, если не прислушаетесь к голосу разума. Есть деловое предложение: вы четверо сейчас спокойно уходите, оставляя нам машину с боеприпасами и обоих русских…

— Это еще что за привидение? — я недоуменно гляжу на Сергея. — Вы же расстреляли Фрица? Если он восстал из ада, то весьма не вовремя и не к месту!

— Сбежал ваш Фриц по дороге в Грозный! — яростно сплевывает Нестеренко. — Чего он там каркает, переведи.

— Просит, отдайте, пожалуйста, патроны, ради нашего давнего знакомства, — ухмыляется Гюнтер.

— Ага, патроны и в придачу ключ от квартиры, где деньги лежат! Да я сейчас швырну гранату в машину, все сдетонирует к чертовой матери… — выдергивает из-за пояса гранату Сергей.

— Спокойно, я придумал лучшее применение этой гранате, — удерживает его руку майор.

— Пауль, Гюнтер, отвлеките пока ротенфюрера разговором; ты, Нестеренко, тем временем постарайся зайти к бандитам с фланга и достать их гранатой, а мы прикроем тебя выстрелами.

Дело в том, что нападавшие не могли видеть, сколько человек находится под мостом, но под прикрытием крутого берега была реальная возможность подобраться к ним на расстояние броска гранаты.

И вот мы с Гюнтером включаемся в активную полемику с ротенфюрером, а сами смотрим, как Серега ползет, прижимаясь к обрыву.

— Эй ты, бывший штурмовик! Забыл, как наши красные отряды били вас в гамбургских пивнушках! Но ничего, напомним! — сложив руки рупором, кричит Гюнтер.

— Мало гестапо вас в тюрьмы сажало, тельмановские ублюдки! — с полуоборота поддается на провокацию старый нацист.

Полемика превращается в поток взаимных оскорблений, но как только старшина подползает достаточно близко и нам нужно полностью отвлечь внимание на себя, диалог быстро переходит в перестрелку. Нестеренко встает, широко размахивается, граната по крутой дуге перелетает через завал и падает среди бандитов. Один из них пытается успеть отбросить ее назад, но она взрывается прямо у него в руках. Большинство из находившихся в засаде оказываются или сразу убиты наповал, или тяжело ранены. Конечно, есть еще несколько человек, засевших в окружении слева и сзади от нас, но численный и моральный перевес уже на нашей стороне. Продолжаем с ними перестрелку еще минут десять, причем нам удается подстрелить еще парочку бандитов. Относительно невредимы остаются только четверо из нападавших; поняв, что затея не удалась, они спешно покидают поле боя. На плечах у одного из них виден знакомый грязный бараний тулуп, в здоровенной фигуре другого мы узнаем ротенфюрера. Даем вслед еще несколько выстрелов, к сожалению, мимо, пули только подняли фонтанчики снега недалеко от их ног. Фриц оборачивается и орет, грозя кулаком: «Мы еще столкнемся с тобой на узкой дорожке, Гроне!» Мы тоже посылаем ему вслед парочку не менее добрых напутствий.

Быстро вызываем по рации подкрепление: прибывшие бойцы помогают разобрать завал, перегружаем ящики на другую машину и уезжаем.

— Все наш хваленый гуманизм, — возмущается по дороге Петров. — И Фрица еще в плену надо было пристрелить, и нежелательных свидетелей на поляне тоже; вы же поняли, что этот полоумный дед был не кем иным, как переодетым бандитом. Покрутился возле нас, все разнюхал. Там на плато, на открытом месте, они нападать побоялись, решили устроить засаду. А вы, ребята, молодцы, я было испугался, что вы поддадитесь на провокацию этого эсэсовца.

— Вернуться обратно в банду?! О чем вы говорите?! — отвечает за всех немцев Гюнтер.

Я по дороге прошу Нестеренко объяснить, как Удалось этому нацисту «воскреснуть». Как оказалось, история ничего общего с чудесами не имела.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Ну и фрукт оказался этот ротенфюрер, назвавший себя Фрицем. Хотя я был уверен, по-настоящему его имя было как-то иначе, но он же уперся, ничего не хотел говорить! Фанатизм потрясающий: смотрит нам в лицо и говорит о том, что славяне низшая раса и должны стать рабами арийской расы господ, а кто проявит непокорность, будет безжалостно уничтожен. Чермоев припечатал ему несколько раз по наглой рыжей морде, но и это не особо сбило с него спесь. Ни на один вопрос подлюка не стал отвечать! Мы уж его во двор выволокли, поставили к стенке, спрашиваем: «Будешь говорить?! Ведь сейчас пристрелим, как собаку!»

«Нет, — говорит, — я солдат фюрера, я присягу давал!»

Дали пару выстрелов поверх головы, он вздрогнул, упал, встал бледный как полотно, но один черт, молчит! С каким удовольствием я бы всадил в него пулю, но полковник строго-настрого приказал никого самосудом не расстреливать, а отправлять в Грозненский НКВД.

Погрузили мы его в кузов полуторки, я сел с оружием рядом с ним, поехали. Только выехали из ущелья на равнину, как на горизонте показалась парочка «мессеров» на свободной охоте. Летают, стервятники, почти как у себя дома; нагло пользуются тем, что у наших пока самолетов не хватает. Заметив с высоты нашу машину, фрицы спикировали и на бреющем обстреляли нас из пулемета; на первый раз промазали, но, как говорится, «обещали вернуться», вон гады уже разворачиваются и заходят на второй круг. Я приказал пленному выпрыгнуть из представляющей удобную мишень машины, и мы залегли в придорожных кустах. Лежим, наблюдаем, как гитлеровские асы расстреливают нашу беззащитную машину; очередь попадает в бензобак, и полуторка с оглушительным грохотом взрывается, а потом я вдруг получаю такой сильный удар по голове, что свет меркнет в моих глазах. Очнулся от воплей шофера: «Убег, убег ведь фриц проклятый!»

С трудом поднимаю тяжелые веки, ощупываю здоровенную шишку на затылке. Это ж надо, как он улучил момент и как сильно огрел меня! Ну, правильно, гитлеровец был хорошо обученный спецназовец, а не простой солдат.

— Я стрелял ему вслед, — оправдывается шофер, пожилой дядька в круглых очках. — Дак рази ж в него попадешь, петляет, как заяц.

— Петляет, как заяц, — передразнил я шофера. — А ты слеп, как крот, небось в корову с двух шагов промажешь!

Пару километров протопали пешком до ближайшего села, там реквизировали лошадей и на них добрались обратно в крепость. Я боялся доложить майору, что этот гад сбежал, поэтому и сказал, что в гитлеровца попала шальная пуля, и он сгорел вместе с машиной. Знал бы я, сколько неприятностей в будущем принесет нам этот «воскресший покойничек». Лучше бы мы его еще в крепости расстреляли!

Рассказывает рядовой Гроне:

— Когда мы по приезду в крепость вскрыли привезенные нами контейнеры, то обнаружили в них помимо огнестрельного еще и «идеологическое оружие».

Это была газета «Газават», как объяснил нам Петров, «издаваемая в Берлине антисоветски настроенными кавказцами под чутким руководством министерства пропаганды Геббельса».

— Обратите внимание на лозунг, под которым выходит газета, — продолжал майор. — Он более чем красноречив: «Аллах над нами — Гитлер с нами!»

— Да и черт с ними! — пошутил Крис, вынимая из контейнера очередную перевязанную шпагатом пачку пахнущих свежей типографской краской газет. — Отличную бумагу прислали, а то нечем в туалете подтираться! Пауль, сходи и повесь это на гвоздик в сортире.

— Хорошая бумага, на самокрутки тоже пойдет, а то бойцам махорку не во что заворачивать, — встрял старшина Нестеренко, пододвигая другую пачку поближе к себе.

— Я поражаюсь вашей политической недальновидности! — возмутился майор. — Вы что же, собираетесь распространять эти образцы фашистской пропаганды среди красноармейцев?! Не дай бог (он даже не заметил, как крамольное словечко «бог» выпорхнуло из его уст, а ведь наш Петров был убежденным коммунистом, а значит, должен был быть ярым атеистом!) вдруг до командования дойдет, ЧТО читают, сидя в сортире, советские солдаты! Вот, полюбуйтесь!

И он зачитал нам выдержку из передовицы: «Тысячи балкарцев, кабардинцев, карачаевцев и других народов Северного Кавказа уничтожены большевиками в 1941–1942 годах за то, что они желали поражения Сталина. Осенью 1942 года только в одном балкарском селе В. Балкария большевики убили 575 мирных жителей, причем убиты только старики, женщины и дети, которые не могли скрыться в горах. Их жилища дотла сожжены бандами НКВД…»

— А это про ту операцию, что наши ребята из… — начал было Серега, но майор грубо прервал его:

— Нестеренко, я знал, что ты дурак, но не до такой же степени! Живо отнести все экземпляры на задний двор и сжечь! И хорошенько поворошите бумагу, чтобы ни одной строчки из этого авторхановского бреда не осталось.

Мы стояли вокруг ярко вспыхнувшего, сложенного из газет костра, и в его полыхающих отсветах с интересом побыстрее дочитывали окончание статьи: «Когда же фронт приблизился к горам Кавказа, действия руководимых Кады Байрамуковым повстанцев настолько активизировались, что они смогли отрезать для красных все пути отступления, в частности Клухорский перевал, через который несколько тысяч красных пытались уйти в Сванетию (таким же образом немцам удалось захватить стратегически важные Санчарский и Марухский перевалы Главного Кавказского хребта). Сотни убитых комиссаров, тысячи пленных красноармейцев, большие отары отбитого у отступающих большевиков скота, огромное количество воинского снаряжения и оружия — таковы были трофеи повстанцев. При активной помощи карачаевцев германские войска заняли Карачай обходным движением без единого выстрела. По тропинкам, известным только сынам гор, вошли германские солдаты-освободители в аулы.

Во время пребывания германской армии в Карачае Кады Байрамуков организовал борьбу с большевистскими бандами, скрывающимися в лесах, и многие из них были целиком уничтожены…»

— Быстро прячь, майор идет! — толкнул меня под руку Серый.

Я швырнул газету в огонь и сделал вид, что старательно ворошу палкой золу.

— А ведь не все брешет этот Авторханов, — задумчиво сказал Гюнтер.

И тогда Курт спросил:

— А кто такой Авторханов?

— Еще один чеченский интеллигент, взращенный Советской властью и предавший ее! — прокомментировал Петров. — Сам Берия лично направил его к главарю чеченских мятежников с задачей либо убедить Исраилова сложить оружие, либо убить его в случае отказа. Вместо этого Авторханов остался с бандитами, а впоследствии как посланник чеченских повстанцев перешел линию фронта, чтобы передать германскому командованию предложение военного союза на условиях создания независимого чеченского государства под протекторатом Германии. Сначала его чуть не расстреляли как советского провокатора, но потом разобрались и предоставили оплачиваемую работу в отделе пропаганды Кавказского Фронта.

— А это правда, что он в подростковом возрасте сбежал из дома и Авторханов вовсе не его настоящая фамилия? — как всегда встрял с вопросами обожающий жареные факты Димпер.

— Да, эту фамилию ему дали в детдоме, — подтвердил майор. — А убежал он из своей семьи потому, что был исключен из медресе за чтение светской литературы. В юности он вступил в партию большевиков, и его послали в московский Институт красной профессуры, ковавший высшие теоретические кадры партии. Лекции в этом институте читал даже сам товарищ Сталин! Авторханов мог сделать головокружительную партийную карьеру, но вместо этого связался с Бухариным и «правой оппозицией».

— А я помню, что Авторханов работал зав. отделом народного образования в Чечне, — сказал живший до войны в Грозном Димпер. — Он даже организовал Чеченский драмтеатр. Представляете, как смешно: играть Шекспира на чеченском языке. «Хаволь, Джульетта на балкон!» Обхохочешься!

— А почему на немецком можно играть Шекспира, а на чеченском нельзя?! — не понял юмора Курт.

— Ну, это просто надо слышать! — махнул рукой Крис.

— Еще дополни к его заслугам то, что Авторханов был членом Союза писателей СССР и одним из авторов «Грамматики чеченского языка», — сказал майор. — В 1937 году Авторханов, как и многие другие чеченские партработники, был арестован по обвинению в измене Родине. К сожалению, несмотря на трехлетнее следствие по его делу, нашим товарищам из НКВД так и не удалось доказать его вину. Он выдержал все психологические пытки и даже имитацию расстрела. Но мы чувствовали, что он скрытый враг Советской власти, и не ошиблись в своих предположениях!

— Да уж, после их психологических пыток в НКВД любой станет врагом Советской власти, — тихо прошептал Курт, но Димпер все равно его услышал и так же тихо прошипел на ухо:

— Ты что, мало в карцере сидел, еще туда хочешь?!

Рассказывает старшина Нестеренко:

— После прошлого бандитского нападения в маленьком казачьем поселке возле крепости по приказу Лагодинского постоянно находились несколько вооруженных красноармейцев с целью защиты местного населения от абреков. В Новый год на это дежурство напросился наш отряд, и полковник дал добро. На этот раз с нами отпустили также Курта с медсестрой Наташей.

Однако провести новогоднюю ночь так весело, как хотелось бы, нам не удалось.

Мы знали, что бандиты намеренно могли спланировать нападение именно с 31-го на 1-е, так как рассчитывали, что русские солдаты выпьют и расслабятся. В самой крепости караулы тоже были удвоены.

За окном выла метель, а мы тревожно вслушивались, ожидая среди ее завываний различить тревожное ржание коней и гортанные голоса бандитов. Заряженное оружие висело на стене за нашими спинами, у разбитого при взрыве и наскоро заткнутого старой подушкой окна Гюнтер поставил ручной пулемет. Майор Петров распорядился, чтобы каждый час двое из нас попеременно отправлялись на пост около дровяного сарая и кукурузной сапетки (мой дом был крайним в поселке, и наш задний двор выходил непосредственно к реке, за которой начинался горный лес). С автоматами наперевес караульные вглядывались в темную мглу, и им уже начинали мерещиться черные всадники на черных конях.

Но я был доволен уже тем, что в этот день могу быть со своими родными. Из печи доносился аромат свежеиспеченного пирога с тыквой, вопреки всему пытаясь создать атмосферу домашнего тепла и уюта; мама и сестра суетились, расставляя на столе миски с квашеной капустой и тарелки с тонко нарезанными ломтиками розоватого домашнего сала. Майор Дополнил угощение вермахтовской консервированной колбасой в круглых жестяных банках, сброшенных с самолета для диверсантов. Эти консервы даже ножом вскрывать не надо было: покрутишь вставленный в крышку ключик, и банка вскрывается, обнажая вкусное содержимое.

— Вот только выпить на Новый год толком нельзя из-за проклятых абреков, — возмущались мы с Петровым.

Полковник Лагодинский строго-настрого приказал сохранять трезвые головы, и был поднят только один тост. Естественно, он прозвучал так: «Пусть в наступающем году кончится проклятая война!»

И мы все дружно подняли граненые стаканы и чокнулись ядреным русским самогоном, такая странная компания посреди войны: русские, немцы и чеченцы. Впрочем, я давно уже понял, что ни зло, ни добро не имеют национальности. И еще я подумал, что хорошо бы встретить следующий год в том же составе, желая, чтобы никого не убили в наступающем году. Хотя я прекрасно знал, что рассчитывать на такое везение в боевой обстановке очень сложно.

Из рассказа бортрадиста Хансена:

— Пожалуй, из всей компании самое хорошее настроение было у нас с Наташей, ведь мы сидели рядом, и я мог незаметно для всех гладить ее руку под столом. Изредка она наклонялась ко мне, и выбившийся из ее прически локон щекотал мою щеку. И еще, слава богу, за маленьким столом было тесновато, мы сидели на деревянных лавках плотно прижавшись друг к другу, и я сквозь тонкую ткань ситцевого платья ощущал тепло девичьего тела.

Изредка Наташа по хозяйским надобностям отлучалась на кухню, и я каждый раз норовил увязаться за ней, несмотря на косые взгляды Чермоева.

В полумраке маленькой кухоньки, освещаемой лишь тусклым пламенем из открытой дверцы печи, мы украдкой целовались, и я пьянел без вина от нашей недозволенной любви; я шептал ей, что мы теперь будем вместе всю жизнь, и уж если мы смогли встретиться вот так — посреди войны, то какая же сила сможет разлучить нас?! Она прятала свое пылающее лицо у меня на груди, ее руки лежали у меня на плечах, а сердце билось часто-часто и в такт вместе с моим.

Но мы не могли задерживаться на кухне слишком долго; сняв с печи чугунок с пареной картошкой, мы были вынуждены возвращаться в горницу.

Гюнтер смотрел на нас понимающими и грустными глазами.

— Пойдем покурим, — кивнул он мне.

Надо сказать, что я толком не курил, так просто изредка баловался сигаретами. Но я понял, что это приглашение к разговору, и вышел вслед за фельдфебелем во двор. Спрятавшись от ветра за стеной сарая, мы раскурили самокрутки с крепчайшим деревенским самосадом; я закашлялся от густого, дерущего горло дыма и предпочел выбросить в снег свою «козью ножку».

— Курт, ты в курсе, что большевики не одобряют контакты советских девушек с немецкими солдатами? — начал Гюнтер.

— Да, но ты же видишь, что сам Лагодинский смотрит на это сквозь пальцы, чего же нам беспокоиться?! — пожал плечами я.

Задумчиво пуская вверх колечки табачного дыма, Гюнтер медленно проговорил: «Знаешь, я понял, что Лайсат кокетничала со мной по приказу полковника. Лагодинский достаточно циничен, чтобы использовать любые средства для достижения своих целей. То, что для тебя священное чувство любви, — для него лишь средство держать тебя на коротком поводке. Подумай об этом! Даже ваш будущий ребенок, которого ты ждешь с таким нетерпением, может стать средством шантажа…»

— Какие ужасные вещи ты говоришь! — отмахнулся я. — я знаю, что Наташа искренне любит меня.

— Да, и чекисты искренне считают нас своими боевыми товарищами, — странным тоном продолжил фельдфебель.

— Ну, русские сами так нам говорят, и это действительно почти так. Но некоторые трения между нами неизбежны, я их прекрасно понимаю: ведь многие русские потеряли своих близких на этой войне.

— Ладно, не стоит продолжать этот разговор, — буркнул Гюнтер, растаптывая на земле окурок. — Пошли в дом.

Пригнувшись, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, мы вошли в хату и пробрались на свои места за столом. Вся компания с аппетитом уминала рассыпчатую, исходящую паром картошку и закусывала ее хрустящими бочковыми огурцами. Фитиль керосиновой лампы был прикручен почти до предела, чтобы свет не был виден с улицы и невозможна была прицельная стрельба по окнам, поэтому сидели практически в полной темноте. Патефон, периодически заедая, наигрывал: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…» Потом мелодия закончилась, и игла с тихим шипением сползла с пластинки.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Настала моя очередь идти в караул. Я вышел на улицу и занял свой пост возле кукурузной сапетки. Начавшаяся вечером метель постепенно стихала, но снег продолжал падать густой стеной, и уже в нескольких метрах ничего не было видно. Самая бандитская погодка! Я повыше поднял воротник полушубка, опустил уши у красноармейской шапки-ушанки и повернулся спиной к ветру.

Внезапно из-за плетня поднялась какая-то неясная тень.

— Нэ стреляй, я свой, — прохрипел слабый голос с явным чеченским акцентом.

Я на всякий случай передернул затвор и направил винтовку на приближающегося ко мне медленными шагами горца. Он шел, тяжело опираясь на суковатую палку и волоча по земле ногу. Чеченец был далеко не молод, даже скорее стар: его морщинистое лицо заросло клочковатой седой бородой, спина горбилась под коричневой сильно поношенной буркой.

— Не подходи близко! — крикнул я, угрожающе поводя в его сторону стволом винтовки. Конечно, сам он выглядит немощным стариком, но кто знает, каких пакостей можно ждать от коварных бандитов.

— Мине нужна ваша командира, — объяснил старик, дополняя свои слова жестами. — Я скакать сюда на коне, сказать в нашем аул спать немецкий диверсанты…

— А где же твой конь? — все еще не верил я.

К моему счастью, из хаты вышел Чермоев и быстро объяснился со стариком на родном языке. Оказывается, этот пожилой горец действительно ехал в крепость, чтобы сообщить о пришедших в их аул чужаках, но его конь упал в невидимую под слоем снега яму и сломал ногу; при падении тяжелая туша придавила и самого старика: тот еле выбрался и пришел в село за помощью. Со слов пришедшего, вчера вечером в их ауле разместилась банда, сколько их точно, он не знает, но среди них он четко отличил троих, выглядевших явно не как горцы и говорящих между собой на незнакомом языке.

Старика завели в дом, а я быстро взнуздал коня и поскакал в крепость за подмогой.

Буквально через полтора часа аул был окружен взводом НКВД. Капитан Чермоев, во избежание напрасных жертв со стороны мирного населения, попытался было договориться о выдаче бандитов, но старейшины ответили отказом, ссылаясь на то, что по горским законам для хозяев выдать гостей является бесчестьем. Асланбек попытался обратиться напрямую к бандитам, говоря, что джигитам позорно укрываться за спинами женщин и детей, но в ответ на его слова из ближайших домов раздалась пулеметная очередь. Тогда командир отряда приказал начать минометный обстрел аула.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Естественно, никого из немцев на эту спецоперацию не взяли, рассказ о ней мы услышали от Нестеренко. Помню, что меня жутко поразил его рассказ о минометном обстреле аула. Я знал, что при обнаружении партизан в белорусском селе подобные методы, не задумываясь, применили бы айнзатц-команды СС; но ведь как бы то ни было, речь шла об ауле, где жили граждане СССР, пусть даже не очень лояльные к Советской власти, и большинство из них были женщины, дети и старики. Я, кажется, даже что-то сказал по этому поводу (но, боже упаси, я не стал сравнивать взвод НКВД с айнзатцкомандой, я уже знал, чего не стоит говорить в присутствии наших друзей-чекистов). Но Петров все равно разразился длинной гневной тирадой:

— Здесь, на Кавказе, свои особенности. Я потомственный казак, в органах служу уже пятнадцать лет, имел дело с их абреками еще с конца двадцатых годов и прекрасно знаю их нравы: те мягкие меры, которые мы применяем, отнюдь не влияют на горцев так, как бы они влияли на цивилизованный народ. Наоборот, у них возникает впечатление о нашей слабости. Взять, к примеру, случай с изуродованным красноармейцем нашего полка, когда селение, жители которого замучили красноармейца, не понесло должного наказания, а выискивались отдельные виновники, которых селение укрыло. Данный случай они отнесли к нашей гуманности, которая им непонятна, по условиям их нравов и обычаев: ведь у них принята кровная месть, несоблюдение которой позорит весь род. У них, как ни у кого, круговая порука. У них нет случая, о котором не знало бы все население, и нет скрывающегося бандита, места которого не знает население. По их адатам ответственность несет не преступник-убийца, а весь род и поколение. Мы не разрушили еще этих взглядов, мы считаться с этим должны. А некоторые гнилые интеллигенты приезжают сюда из Москвы и разводят сопли, сетуя на «недостаточное проведение партийно-массовой и разъяснительной работы среди населения». Да бомбить эти аулы надо ковровыми бомбардировками! Вот товарищ Берия правильно понимает, что тут порядок надо наводить железной рукой!

Майор выстреливал слова, как пулеметные очереди, яростно размахивая руками, но я прекрасно понимал, чем обусловлена его досада: пока велись переговоры, основному составу бандитов удалось скрыться. Дело в том, что аул был окружен только с трех сторон, с четвертой стороны была пропасть; никому и в голову не пришло, что диверсанты воспользуются этим путем отступления. Но у профессиональных альпинистов было при себе специальное горное снаряжение, которым они не преминули воспользоваться.

Группа Ланге благодаря проводникам-чеченцам смогла перейти через фронт на оккупированную германскими войсками территорию. Вышли всего трое немцев и два проводника. Обер-лейтенант доложил в центр о «героической гибели группы Шмеккера», павшей в неравном бою с НКВД. Всех членов нашей группы «посмертно» даже наградили железными крестами. Вот так и получилось, что рядовой Вольфганг Гроне официально погиб. Но для меня это имело особый мистический смысл. Как будто действительно какая-то худшая часть меня умерла в 1942 году.

Тетя Тося уговорила меня покреститься в православие и сама стала моей крестной матерью. Она же выбрала день для совершения таинства — 25 января, день обращения святого Павла.

При крещении мне дали имя Павел. С одной стороны, оно было похоже на мое прежнее имя Пауль, а с другой — было тоже глубоко символично. Знаете историю апостола Павла? Сначала этот римлянин был среди гонителей Христа, но затем прозрел и стал одним из его верных последователей христианства. Тетя Тося хорошо знала Библию и сказала, что история моей жизни чем-то похожа на житие этого апостола.

ЧАСТЬ 8

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Новый 1943 год начался весьма неудачно для вермахта. На Южном фронте Красная Армия перешла в наступление. 3 января наши войска освободили города Малгобек и Моздок, 4 января было освобождено родное село Димпера Каново.

Один из моих одноклассников, участвовавших в этом наступлении, со смехом рассказывал: «31 декабря 1942 года, в самую новогоднюю ночь, наша часть с боем ворвалась в немецкие блиндажи. А там елка в гирляндах, столы накрыты к празднику. И тут мы вместо Деда Мороза со Снегурочкой появляемся! Фрицы, конечно, не ждали такого «новогоднего подарка».

Боясь нового «котла», подобного Сталинградскому, германское командование начало отводить войска с Кавказа.

Лагодинский думал, что двум нашим диверсионным группам будет тоже приказано вернуться через линию фронта, но вместо этого пришла следующая радиограмма: «Объединиться, подыскать зимние квартиры у надежных людей, приступить к вербовке и концентрации групп для активной подрывной, диверсионной деятельности в тылу у Красной Армии».

Из этого приказа было ясно, что абвер считает неудачи на фронте временным явлением и в будущем году рассчитывает вновь вернуться на Кавказ.

— Это они так считают, — язвительно улыбнулся Лагодинский. — А у меня для вас другой приказ. Ваша задача пройти по аулам и с прискорбием сообщить, что германские войска спешно отступают с Кавказа. Поэтому, с целью предотвращения напрасной траты сил, всем бандам надо временно прекратить активную деятельность и затаиться до условного сигнала. Основных главарей банд надо уверить, что вы можете переправить их на самолете для личной встречи с представителями германского командования. Для проведения этого этапа операции будет задействован трофейный немецкий самолет, в котором прилетит русский экипаж, переодетый в форму люфтваффе. Бандиты сядут в самолет, затем будут арестованы и перевезены в Москву.

Операция «Перелет» назначена на 13 января.

— Дурная примета, — шепчет Димпер.

Ей-богу, как в воду глядел! Но тогда нам казалось, что все у нас под контролем.

Для операции задействован трофейный «Хе-111».

— А почему «Хейнкель»? — недоумевает Курт. — Это же совсем ненатурально. Вряд ли в люфтваффе найдется идиот, который отправил бы такой самолет за линию фронта ради горстки бандитов.

— По легенде, они должны забрать еще и своих парашютистов, — поясняет Лагодинский. — А насчет типа самолета — извиняйте, мы не на ярмарке, особого выбора нет. Скажем так — это единственный исправный немецкий самолет, имеющийся у нас в наличии. Он сел на вынужденную посадку после того, как был подбит над Сталинградом; немцы пытались вывозить на нем своих раненых с аэродрома Гумрак. Наши техники подлатали его. А вообще, обер-фельдфебель Хансен, ваше дело просто изобразить бортрадиста экипажа, то есть самого себя. Вы просто выйдете из кабины к бандитам, поздороваетесь на чистом немецком языке и поможете им разместиться в самолете. К сожалению, русские пилоты, которые сыграют роли остальных членов экипажа, знают по-немецки не более десяти слов и вряд ли смогут убедить бандитов, что они настоящие немецкие летчики. Хотя пилотировать трофейную машину они научились неплохо.

Роли немецких пилотов будут исполнять двое наших асов с Моздокского аэродрома, они уже налетали на «Хейнкеле» более 30 часов и освоили вражескую машину: около десятка раз взлетали и садились вне аэродрома, отрабатывали даже ночную посадку.

10 января вместе с ними начинаем поиски площадки для приземления. Находим сначала на карте несколько подходящих мест, затем осматриваем их непосредственно на местности. Две первые площадки командир корабля бракует, третья приходится ему по вкусу. Это выгон для колхозного скота, прямоугольник длиной более тысячи и шириной около трехсот метров — вполне достаточно для посадки тяжелого «Хейнкеля».

— Главное, чтобы погода в назначенный день летная была, — говорит бортрадист. Он уже познакомился и почти подружился с русским экипажем; радовался, что его взяли в тренировочный полет.

— Кстати, мне очень понравился ваш немец, он отличный бортрадист, опытный и исполнительный, — командир корабля кивает в сторону Хансена. — С удовольствием бы забрал его у вас, вскоре нам предстоят разведывательные полеты за линию фронта. Нам нужен член экипажа, который будет отвечать по радио на запросы с немецких аэродромов и самолетов и хоть на некоторое время сбивать их с толку, чтобы они принимали нас за своих.

Дело в том, что радиосвязь самолета с землей и другими экипажами осуществляется азбукой Морзе, причем буквы по-русски и по-немецки разные, поэтому подготовить русского радиста практически невозможно.

— Пойдешь к нам? — второй пилот дружески хлопает Курта по плечу, тот растерянно переводит взгляд на остальных немцев.

— Кто ж вам его отдаст, — закругляет дискуссию Петров. — У него и здесь работы хватает.

Теперь дело отряда собрать валяющиеся по всей поляне крупные булыжники (чтоб, не дай бог, самолет не наскочил на них колесом), сровнять немногочисленные ямки и заготовить топливо для костров. Таскаем солому с крыши заброшенной овчарни, она займется сразу и будет гореть жарко. Хансена сажают в «Виллис» и увозят на ассинский аэродром, «Хейнкель» будет взлетать именно оттуда.

Но вот уже все давно готово и погода отличная, как на заказ: с ясного морозного неба, густо усыпанного звездами, сияет полная луна, заливая окрестности ярким серебристым светом. С нетерпением смотрим на фосфоресцирующие в темноте циферблаты трофейных часов.

— И бандиты наши пока не подъехали. Как бы не сорвалось, — бурчит Чермоев и нервно попыхивает папироской.

— Не каркай! — обрывает его майор. — Терлоев со своим штабом ухватились за эту идею. Уж больно им хочется лично перетолковать со своими германскими хозяевами.

— Чего же тогда Хасан не пожелал перетолковать лично с тобой, оберштурмфюрер Шмеккер?! — не преминул поддеть коллегу капитан. — Или чин твой для него маловат?!

— Я вел переговоры с его полномочным представителем, — парирует Петров.

Около пяти часов утра с северо-запада раздается характерный гул моторов, затем над поляной на небольшой высоте пролетает двухмоторный самолет; его силуэт четко виден на фоне огромного диска луны. Запаливаем костры, старая солома вспыхивает как порох, пламя взвивается вверх метра на два. Петров отстреливает зеленую ракету, она с шипением уносится в небо, описывает там параболу и рассыпается крупными искрами. Остальные члены отряда подают сигналы трофейными фонариками, направив их лучи вертикально вверх. Недалеко от посадочного костра в начале полосы стоит Петров с зеленым фонариком, метров через триста Гюнтер с белым, а через шестьсот метров мельтешит красный фонарик Пауля.

«Хе-111» кренится на левое крыло, делает резкий разворот и начинает посадку. Зажигаются посадочные фары, выходят шасси из-под брюха и тормозные щитки на нижней части крыла, меняется тональность моторов.

Слегка подпрыгнув, самолет касается колесами земли у первого посадочного костра и, прошелестев шинами по полю, останавливается к концу полосы. Открывается нижний люк, Курт и двое русских летчиков выходят наружу.

— И где же наши пассажиры? — с ходу интересуется командир корабля.

— Ждем с минуты на минуту! — отвечаю я, а сам с интересом рассматриваю пилота. На нем шлемофон и зимний комбинезон с тремя белыми полосами на левом рукаве, на шее Рыцарский крест.

Он перехватывает мой взгляд и хохочет:

— Да уж, пришлось нацепить эту цацку. Пусть, мол, бандиты думают, что Геринг прислал за ними одного из своих лучших асов. Честь имею представиться, барон фон дер Шток.

Парень делает серьезное лицо и отдает честь так, как это принято в люфтваффе.

— Отлично, все вполне натурально! — кивает майор.

Курт едва заметно морщится, у него явно другое мнение по этому поводу, но он держит его при себе.

Всех нас очень беспокоит отсутствие бандитов, кажется, что уже минул целый час с момента приземления, хотя реально прошло не более десяти минут.

Луна скрылась за набежавшей откуда-то тучей, вмиг стало темно так, что с трудом можно было разглядеть друг друга. Во тьме раздался цокот копыт и всхрапывание лошадей, рядом с нами спешиваются десятка полтора абреков с закутанными башлыками лицами.

— Ассалям алейкум! — громко приветствует их Лайсат.

— Ва алейкум, ва салам! — откликаются джигиты и по одному лезут в самолет.

В пассажирском отсеке освещение не предусмотрено, поэтому царит полная темнота, рассеиваемая только лучом от фонарика Курта; он суетится, руководит посадкой. Для создания более правдоподобного эффекта все указания отдает на немецком языке, а Лайсат переводит их на чеченский. В салоне пассажирского «Хейнкеля» всего 17 мест: нас семеро, бандитов пятнадцать человек — значит, полетим с перегрузкой, но иного выхода нет. Лишние пассажиры размещаются на полу в проходе. Погрузка заканчивается в считаные минуты, Курт велит всем пристегнуться. Сам он продолжает играть роль бортрадиста, поэтому устраивается в кресле позади второго пилота; Пауль пристраивается рядом с ним, самолет выруливает на старт.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Наращивая скорость, «Хейнкель» несется по импровизированной взлетной полосе; машину нещадно трясет и болтает, пилоты еле удерживают направление, чтобы не съехать в сторону — там пашня, и если самолет завязнет одним колесом, то катастрофа неминуема! Волнуюсь — хватит ли длины взлетной полосы, все же машина перегружена. Но вот наконец «Хейнкель» тяжело отрывается от земли, едва не чирканув брюхом по вершинам росших на краю выгона старых деревьев. Как десантник я кое-что понимаю в пилотировании и могу только аплодировать мастерству русских асов, поднявших чужую машину ночью с малоприспособленной поляны в горах.

Втянув шасси, пилоты резко начинают набор высоты, мне слегка закладывает уши, но я сглатываю, и неприятное ощущение проходит. Оборачиваюсь на Хансена, по его лицу скользит довольная улыбка: видно, что он наслаждается полетом и с интересом следит за работой приборов и действиями летчиков.

Сам тип самолета ему хорошо знаком; говорит, что когда учился на бортрадиста и летал в учебный полеты, то нередко удавалось упросить экипаж дать ему «порулить» в воздухе, и получалось у него весьма неплохо. Вообще наш Курт страстно мечтал стать пилотом: немало часов налетал на планере в гитлерюгенде и даже летал на маленьком «Арадо» (похожем на русский «кукурузник»), «Если бы на медкомиссии не подвело зрение, то я стал бы пилотом «Фокке-Вульфа», — вздыхал мой друг.

Самолет выскальзывает из облачности, набирает нужную высоту, и мы облегченно вздыхаем — основная часть операции выполнена. «Хейнкель» сделает несколько кругов над районом, чтобы создать иллюзию дальнего перелета, затем совершит посадку на ассинском аэродроме, где бандитские главари будут арестованы. Командир корабля ставит управление на автопилот, оборачивается к Хансену и велит ему связаться с аэродромом.

Но что это?! Бандиты вдруг накидываются на наших и быстро обезоруживают их! Трое из абреков во главе с командиром врываются в кабину и приставляют пистолеты к вискам пилотов! Запоздало узнаю в их главаре ротенфюрера Швейффера — ну правильно, куда же без него! Только в его арийской башке мог возникнуть такой безумный план!

— Fritz, du bist ein Idiot, но без тебя жизнь была бы скучна! Неужели ты действительно рассчитываешь на успех этой авантюры?! — пытается урезонить его наш фельдфебель.

— Мы сейчас все вместе перелетим через линию фронта к своим! — перебивает его ротенфюрер. — Клянусь, я не стану докладывать командованию о вашем предательстве, если вы поможете мне сейчас! Мы вернем люфтваффе исправную машину…

— Да я лучше расшибу самолет о скалы, чем повезу через фронт ваши поганые задницы! — взвивается со своего места командир корабля, но тут же падает, сраженный выстрелом в упор. На приборную доску брызжет кровь и что-то похожее на мозги.

— Так будет с каждым, кто осмелится оказать сопротивление! — истерично орет выстреливший бандит. Он то ли пьян, то ли обкурен, впрочем, большая ли разница?! Парни явно ведут себя неадекватно, чувствуется, что готовы разрядить свое нервное напряжение стрельбой на любое подозрительное движение.

Ротенфюрер под мышки выволакивает мертвое тело из кресла пилота и командует Хансену: «Setze sich! Du sollst das Flugzeug Fahren!» (Садись! Ты поведешь самолет!)

— Я не летчик! Я только бортрадист! — пытается возразить Курт, но черное дуло парабеллума недвусмысленно упирается в его спину, и он вынужден сесть на место пилота.

Уже потом, на земле, он признался мне, что был в состоянии, близком к шоковому: только что на его глазах убили человека, с которым он успел подружиться за последние пару дней (Курт впервые видел убийство так близко), засунули его в окровавленное кресло и, тыча в затылок пистолетом, заставили делать то, к чему он со своим уровнем летной подготовки был явно не готов! При виде размазанного по приборному щитку кровавого месива его чуть не стошнило, тело сводило судорогой, на лбу выступили крупные капли пота.

— Сейчас, подожди. Дай сообразить! — проговорил он в ответ на нетерпеливые понукания Швейффера.

Слава богу, самолет стоит на автопилоте, высота и время до посадки достаточные: есть время осмотреться и освоиться за штурвалом. Для начала Хансен оглядел приборную доску и рычаги управления, прошарил взглядом по приборам контроля работы двигателей, здесь вроде все нормально: давление масла, температура, обороты двигателей. Вообще на приборном щитке около тридцати различных приборов, глаза разбегаются, а ведь как-то придется одновременно бороться с капризами плохо управляемой машины и фиксировать взгляд на показаниях приборов. У опытного летчика это получается автоматически, к тому же обычно помогает второй пилот. Но ему стоит ли рассчитывать на помощь русского летчика?! Вон тот демонстративно сложил руки на груди и только с ненавистью косится на стоящего рядом с его креслом ротенфюрера.

— Давай, разворачивай на запад! — толкает под руку Швейффер.

Хансен с опаской снимает самолет с автопилота, берет управление в свои руки, плавно пытается лечь на другой курс.

Вот авиагоризонт, здесь не все в порядке, силуэт самолета не находится в горизонтали к линии на приборе. Куда крутить штурвал? Мысли путаются после только что пережитого смертельного страха и смотрящих в спину бандитских автоматов, а русский ас сидит рядом с каменным лицом, и только в глазах его мелькают огоньки злой иронии.

«А, буду экспериментировать! — решил Хансен. — В крайнем случае иван снова возьмет управление в свои руки, ведь он не самоубийца и не даст самолету разбиться?! А впрочем, кто поймет этих русских, они все фанатики-коммунисты».

Курт осторожно повернул штурвал вправо. Ой, нет, не попал, крен только усилился.

— Мать твою растак! Ты нас всех решил угробить! — русский перехватил управление. — И вообще, куда ты летишь?

Это было еще одно слабое место Хансена, работа навигационных приборов ему была практически не знакома. Конечно, как бортрадист он мог навигировать по пеленгам, но делать это и одновременно вести самолет абсолютно невозможно! Для себя он решил просто лететь по компасу в западном направлении.

— Надо забрать на несколько градусов правее, — говорит русский. — Ты не учитываешь боковой ветер, он сносит самолет к югу, к Черному морю.

— Предатель! Скотина! — яростно орет расслышавший его слова майор НКВД, но, получив от абрека удар по лицу, быстро замолкает.

Через некоторое время Хансен уже осваивается за штурвалом и, как ему кажется, вполне уверенно ведет машину по заданному курсу. Вот если бы еще склонившийся над пилотским креслом ротенфюрер не дышал бы прямо в затылок и не засыпал бы дурацкими приказами!

Однако Петров зря обвинил русского летчика в предательстве, скорее тот поступил как Иван Сусанин, он завел-таки нас в зону действия советских ПВО! Вот с земли, словно огненные стрелы, протянулись лучи зенитных прожекторов, пошарили по небу; затем один из них сумел-таки поймать наш самолет. Скорее всего мы сейчас где-то над Моздоком. Правильно, на ассинском аэродроме предупреждены о предстоящем появлении трофейного немецкого самолета, а моздокские зенитчики даже не подозревают о проводимой спецоперации НКВД, поэтому принимают наш «Хейнкель» за настоящий фашистский самолет и встречают соответственно!

Яркие лучи прожекторов сошлись в одной точке и намертво зафиксировали в своем перекрестье наш самолет! В кабине моментально стало светлее, чем в самый яркий солнечный полдень, мы закрыли глаза от слепящих лучей руками, летчики натянули темные очки-консервы — лягушачьи глаза.

Что же теперь будет?! У русских есть возможность полностью сосредоточить огонь всех своих зениток на одиночном вражеском самолете и спокойно сбить его. Надеяться нам абсолютно не на что, самолет практически беззащитен — висит в освещенном небе, как мишень в тире.

— Ну все, приехали! — русский летчик перехватил управление и, заложив крутой вираж, приготовился к посадке.

— Шайзе! — ротенфюрер размахивается и с яростью бьет его рукояткой пистолета по голове, случайно попадает по виску; иван всем весом валится назад и тянет за собой штурвал, самолет резко задирает нос, так что у всех ком подкатывается к горлу и закладывает уши.

— Что ты наделал, ты убил его! — в ужасе вопит Курт; «Хейнкель» чуть не входит в штопор, бортрадист изо всех сил тянет штурвал и чудом выводит машину из опасного положения. По его спине стекают струйки холодного пота, лицо дергается, руки намертво вцепились в штурвал, так что костяшки пальцев аж посинели.

Ситуация у нас сейчас хуже некуда — оба опытных пилота мертвы, самолетом управляет неопытный мальчишка. По нам явно ведут огонь из всех стволов: мы отчетливо различаем следы светящихся трасс от зенитных пулеметов, изредка вблизи рвутся крупнокалиберные снаряды, и тогда машину болтает от взрывных волн. Нас явно взяли в артиллерийскую вилку.

— Я не могу маневрировать, нас просто расстреляют в воздухе, изрешетят пулями, — кричит Хансен Фрицу. — Выхода нет, надо садиться!

— Черта с два! — ротенфюрер изрыгает непереводимые проклятия на головы русских, но все же не дает соглашение на посадку! — Лети, до линии фронта остались считаные километры! Передай сигнал о помощи на немецкий аэродром! Камерады, мы все вернемся домой героями!

«Как бы не так! — думаю я про себя. — «Дома» нас наверняка ждет теплая встреча в гестапо и расстрел, как предателей».

— Хочешь вернуться в рейх героем?! — обращаюсь я к нацисту, пытаясь перекричать вой моторов. — Посмотри на вещи здраво — твоя авантюра с угоном самолета провалилась! Ты готов отправить всех нас на тот свет ради своего фанатизма!

— Я лучше с честью погибну, чем сдамся в плен большевикам! — не слушает меня Фриц.

И тут вдруг Курт вопит: «Турбулентность!» — и резко дает штурвал от себя. Самолет клюет носом, ротенфюрера подкидывает вверх и со всей силы бьет головой об потолок кабины; затем Курт так же резко берет штурвал на себя, Швейффер с не меньшей силой шмякается об пол и теряет сознание.

Наш «Хейнкель» сразу же начинает экстренное снижение, заметив этот маневр, зенитчики прекращают огонь.

В пассажирском отсеке царит паника — ведь большинство бандитов не сидели на своих местах, а бегали по салону с оружием в руках. Наши, пристегнутые к креслам, не пострадали, зато бандиты в результате прыжков самолета просто покатились кубарем, многие получили травмы в виде сильных ушибов и переломов. Кроме того, все они жутко деморализованы: никто не может толком разобраться, что произошло, — всем кажется, что самолет подбит и гибель неминуема; кто-то громко молится, кто-то призывает кару Аллаха на голову втянувшего их в эту передрягу Швейффера.

Выхожу из кабины и пытаюсь убедить бандитов, что подбитый самолет идет на вынужденную посадку, но из-за турбулентности воздуха скачки повторятся в еще более худшем варианте. Во избежание травм всем лучше пристегнуться и оставаться на своих местах. Кроме того, беготня по салону сильно мешает управлять самолетом, а это грозит неминуемой авиакатастрофой! Сочиняю на ходу и нагло вру, но ведь никто из чеченцев не разбирается в авиации: все мои слова принимаются за чистую монету, и вот неудавшиеся террористы уже видят в нас с Куртом чуть ли не единственную надежду на спасение.

Пользуясь паникой, наши быстренько берут инициативу в свои руки и обезоруживают бандитов. Те уже думают не о сопротивлении, а о том, как бы благополучно приземлиться. Всем охота выжить в этой передряге; мы сейчас в одной лодке, и они понимают, что лучше эту лодку не раскачивать.

Я возвращаюсь в кабину, склоняюсь над начинающим приходить в сознание ротенфюрером и на всякий случай крепко связываю его. Мало ли каких пакостей от него можно еще ожидать. Он сидит, прислонившись спиной к стенке кабины, и ошалело вертит башкой; потом до него наконец доходит, что произошло, и от досады нацист начинает громко ругаться.

— Если ты не успокоишься, я выкину тебя на полном ходу! — грозится Нестеренко; он не понимает слов, но улавливает тон. Он хватает Фрица за шиворот и тащит его к люку.

— Серый, не надо так, — неожиданно вступается за Фрица наш фельдфебель. — В конце концов, он просто солдат и до конца выполнял свой долг.

Теперь надо как-то сажать поврежденную машину. У моего друга начинается тихая паника, но она скоро гаснет от сознания того, что самолет продолжает лететь без снижения и четко слушается штурвала. Теоретически он знал, как управляется самолет при посадке, но это требует хороших летных навыков. Но где взять эти пресловутые навыки?! Приходится постигать все на ходу, учиться на собственных ошибках, каждая из которых может стать роковой. Тем временем на востоке занимается рассвет, и Курт вслух радуется, что солнце будет светить с хвоста, и ему будет хорошо видно землю при посадке. Но есть еще одна проблема: теперь надо наблюдать за землей, не выпуская одновременно из поля зрения указатель скорости (обычно это делает второй пилот).

Курт жестом подзывает меня и просит сесть на место второго пилота, чтобы следить за спидометром и высотомером.

— Хорошо, камерад, — киваю я. — Главное, приземлись без происшествий.

Втискиваюсь на место убитого второго пилота, натягиваю на голову шлемофон, осведомляюсь, «который из этих приборов что», Курт тычет пальцем; стараюсь быстренько разобраться в делениях шкалы.

«Хейнкель» закладывает широкий круг: ищем, куда садиться. Вот вроде под нами проплывает большой участок сравнительно ровной земли рядом с какой-то деревушкой. По дымам из труб определяемся с направлением ветра. Разворот в сторону импровизированного аэродрома продолжается очень долго; первый раз Курт промахивается мимо полосы и идет на второй круг, но тут уж ничего не попишешь.

Дав штурвал от себя, Хансен ввел «Хейнкель» в предпосадочную линию снижения.

— Скорость четыреста, высота двести! — кричу я, стараясь перекрыть голосом гул моторов.

— Не вопи так, ты же в наушниках, нажми кнопку на правом роге штурвала и говори. Чтобы слушать меня, отпусти эту кнопку, — отзывается Хансен.

Потянув штурвал на себя, он выравнивает самолет и выпускает закрылки. Самолет как бы слегка подбрасывает, и он начинает клевать носом вниз. Инстинктивно хватаюсь за штурвал, как утопающий за соломинку.

— Отпусти штурвал, ты мешаешь мне! — голос Курта в наушниках оглушает, но одновременно отрезвляет меня, и я расслабляю руки. Штурвал на моей стороне движется словно сам по себе, ведь управление спарено.

— Какая скорость?

— Двести семьдесят!

Нам отчетливо видно, как внизу к месту посадки самолета устремляются машины, из кузовов горохом высыпают красноармейцы с оружием в руках. Значит, ПВО сообщили о сбитом «Хейнкеле» и для нашей встречи выслали истребительный отряд. С окраины станицы тоже бегут люди, в руках у них вилы и косы — по всему чувствуется, что нас ждет очень горячий прием!

Чувствую удар снизу.

— Что это, по нам опять стреляют?! Зачем?!! — Нервы Лайсат явно на пределе.

— Успокойся, товарищ, это у нас из-под брюха вышли шасси. Теперь главное не промахнуться с началом полосы, — говорит Курт, постепенно убавляя скорость до 200 км/час. Земля стремительно приближается, вот под выпущенными шасси пронеслись окраинные домики села; пилот резко сбросил газ до нуля и плавно потянул штурвал на себя. От удара о промороженную в камень землю «Хейнкель» тряхнуло так, что у нас чуть не повыбивало все зубы. Самолет вновь подпрыгнул в воздух (скозлил, как выражаются пилоты), пронесся метров пятьдесят над самой поверхностью, повторно ударился о землю, пассажиры кувырком покатились по салону.

Слава богу, мы уже на земле, но это еще не все: самолет продолжает нестись с бешеной скоростью, и Хансен вдруг с ужасом ощутил, что машину уводит влево. Но слева какой-то овраг, не хватало еще перевернуться при посадке! И здесь удача отвернулась от него! Какую педаль давить при левом уводе? В панике вместо нужной правой он надавил на левую, самолет еще больше потянуло влево. Поняв свою ошибку, бортрадист спешно начал давить на правую педаль, и самолет послушно вышел из левого уклона.

Теперь надо остановить самолет! Курт помнил, что резко тормозить ни в коем случае нельзя, надо как-то выключить моторы, где же выключатель зажигания?! Конец ровного поля приближается неумолимо, впереди чернеет пашня. Скорость на спидометре 100… 90… 80 км/час, надо попробовать тормозить. Плавно нажимая на педали, он все-таки умудряется погасить скорость, затем «Хейнкель» вязнет в грязи на краю посадочной полосы. В изнеможении от нервного и психического перенапряжения откидываемся на спинки кресел, по лицам струится потоками пот.

Неожиданно лежащий на полу второй пилот приходит в себя, приподнимается и ощупывает синяк на своей голове. Затем недоуменно оглядывается по сторонам и говорит Курту:

— Кто сажал самолет?! Ты?! Ну, ты даешь, фриц!!!

— Господи, я думал, эсэсман убил тебя, — выдыхает потрясенный Хансен.

— Не дождетесь, я еще полетаю и еще много ваших фашистских душ угроблю! — бурчит русский летчик и показывает ротенфюреру здоровенный кулак.

Тот только досадливо морщится и отводит глаза.

Тем временем самолет окружают бойцы НКВД и вооруженные местные жители. Настроены они явно недружелюбно — ведь они принимают нас за настоящих фашистских диверсантов.

— Выходить по одному с поднятыми руками! — командует их начальник. — При малейшем сопротивлении стреляем без предупреждения!

Первым с поднятыми руками выходит Чермоев, за ним все бандиты. Мы с Нестеренко замыкаем шествие, Петров помогает выбраться полуоглушенному пилоту; удар по голове не прошел без последствий — очевидно, у него сотрясение мозга.

— Весело, мы вроде уже в плену, а нас опять берут в плен, — тихо шепчу я Курту. Но на самом деле мне совсем не весело. Что же сейчас будет? На нас угрожающе смотрят дула винтовок и злые глаза стоящих вокруг советских людей.

На всякий случай прячемся за широкой спиной Нестеренко, но чем он может нас защитить — ведь его тоже принимают за фашистского диверсанта! В толпе местных жителей слышны негодующие выкрики, вспоминают недавние жестокие бомбежки, кто-то из мальчишек швыряет в Серегу камнем.

«Главное сейчас не провоцировать их, вести себя как можно спокойнее», — думаю я. Мне приходилось слышать о случаях расправ с немецкими летчиками, сбитыми над Чечней. К чертовой матери, я прекрасно знаю, на что способна такая вот взвинченная ненавистью толпа, пусть Петров скорее объяснит им, в чем дело!

— Я майор госбезопасности! — орет Петров, вырываясь из рук схвативших его красноармейцев. — Срочно сообщите о нас в Грозненский НКВД!

Но ему не верят! Как ни странно, русская речь еще больше распаляет ярость станичников!

— Наверняка бывший белогвардеец, раз так хорошо говорит по-русски, — делает вывод командир чекистов. Он прекрасно знает, что в составе так называемых немецких парашютных десантов, сбрасываемых на Кавказе, более половины обычно составляют предатели из местных жителей.

Петров получает удар прикладом по ребрам, у него перехватывает дыхание, и он замолкает.

За одно я благодарен командиру чекистов — он все же не допускает избиения нас местными жителями: вооруженные красноармейцы оттесняют агрессивную толпу назад, а нас грубыми пинками распихивают по машинам.

Ситуация проясняется только через несколько часов, когда в Моздок приезжает сам Лагодинский. Все русские члены отряда чуть ли не обнимаются с ним, однако по отношению к нам сквозит какая-то настороженность. Всех немцев (то есть нас вместе с ротенфюрером) отделяют от остальных, полковник молчит и только угрюмо посматривает на нашу компанию.

В крепости всю нашу немецкую компанию запирают в уже знакомый нам каменный мешок карцера. Размещаемся в тесноте на бетонном полу, в голове мельтешат мысли одна тревожнее другой. Затянувшееся молчание прерывает Швейффер.

— Ну, что?! Дождались благодарности от чекистов?! Завтра всем вам влепят по красному ордену на левую сторону груди! По кровавому красному ордену из русской винтовки!

— А пошел ты! — взрывается Гюнтер. — Ты кашу заварил, а нам теперь расхлебывать!

Признаться, меня несколько удивило то, что нас оставили вместе: обычно в таких случаях арестованных стараются держать и допрашивать поодиночке. Почему сделали иначе, я узнал только потом — оказывается, подвал прослушивался через отдушины в стенах. Сначала энкавэдэшники всерьез подозревали, что пленные немцы каким-то образом сговорились с ротенфюрером и вместе спланировали побег. Но из наших неприязненных разговоров с нацистом полковник сделал вывод, что мы все же не виноваты. Свою роль сыграли также показания русского пилота о том, что Швейффер заставил нашего Хансена управлять «Хейнкелем» только под угрозой пистолета.

Допросив каждого лично, Лагодинский освобождает нас из подвала, но продолжает держать в комнате, как под домашним арестом.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Поздним вечером в ворота крепости въехал очень колоритный персонаж, сразу напомнивший мне о лихих сынах гор, воспетых в кавказских поэмах Лермонтова. Гордый чеканный профиль с ястребиным носом; коротко подстриженная угольно-черная борода, цепкий взгляд из-под разлета темных бровей; обветшалая, но удивительно ладно сидящая на сухощавом теле черкеска. На фоне небогатой одежды обращал на себя внимание дорогой кинжал в чеканных серебряных ножнах — гордость каждого настоящего джигита, и шапка из белоснежного каракуля — завиток к завитку. Конь был под стать своему всаднику: с грациозной, по-лебединому выгнутой шеей; тонконогий, поджарый; со жгутами мышц, перекатывающихся под выхоленной, блестящей, как антрацит, шкурой. Жеребец нервно подрагивал и злобно косился налитым кровью глазом на вертящуюся под ногами косматую собачонку. Всадник ловко спрыгнул с седла и, отогнав плетью собаку, двинулся в сторону штаба. Навстречу ему уже спешили Чермоев и Лагодинский. Прибывший без всякого подобострастия, с достоинством поздоровался с высоким начальником из НКВД.

— Знаете, кто это? — говорит Лайсат. — В прошлом этот человек был одним из самых известных в Чечне абреков!

Некоторое время чеченка любуется потрясенными лицами своих немецких друзей, затем продолжает рассказ:

— Его зовут Майрсолт, приставка Майр по-вайнахски означает «смелый». Он рано остался сиротой, его взял в свой дом один из богатых братьев, сын его отца от старшей жены. Но мальчишка был в богатой семье не на положении родственника, а скорее на положении раба — выполнял во дворе самую грязную работу, а летом пас огромное стадо овец высоко в горах. Жил в коше — так называется темный сруб, топящийся по-черному. Кроме рваных, грязных вещей, еле прикрывающих худое тело, у юноши ничего не было. Зато он был смел, силен и ловок — укрощал необъезженных жеребцов из табуна; мог в поединке кинжалом убить волка, покусившегося на хозяйских овец; мог удержать за рога могучего горного тура. Он жил в горах и был частью этой дикой природы — безудержный и беспощадный, как сам Кавказ. Так бы и прошла его жизнь на самой границе вечных снегов, под грохот камнепадов и вой волков. Но в горы пришли большевики — ненавидимые вайнахами прусы». Они хотели отобрать овечьи стада и табуны лошадей у богатого брата и раздать их беднякам. Самому Майрсолту при дележе тоже бы досталось несколько овец, так же как остальным нищим аульчанам, — скотину предполагалось раздать по количеству едоков в семье. Но богатый брат встретил урусов выстрелами из ружья, рядом с ним сражался и голодранец Майрсолт, ибо так велит адат — во всем подчиняться воле старшего. И мысли не было у нищего горского юноши, что кажущиеся враждебными урусы защищают интересы кавказской бедноты. Сначала в неравной схватке погибли двое других батраков, затем упал сам богатый брат, изрешеченный пулями большевиков; Майрсолт смог скрыться в лесу и дал обет кровной мести.

Вскоре около водопоя он повстречал группу всадников на горячих конях — это были абреки. Юноша попросился в их банду: главарь назначил испытание. Майрсолт усмехнулся, разбежался, слегка коснулся босой ногой края огромного черного камня и словно птица взлетел на его вершину.

— Конах! Настоящий мужчина! — одобрительно отозвались о нем джигиты и приняли его в банду.

Главарем у них был ингуш Мусост. К тому времени ему уже перевалило далеко за пятьдесят, лицо и руки его были изуродованы следами старых ожогов.

Еще в юности русский офицер вывез его для охраны своего имения в Центральной России. И Мусост служил ему, как чабанская овчарка, помогая удерживать в узде повиновения забитых русских крестьян. Если помещик приказывал, горец безжалостно сек покусившихся на хозяйское добро нагайкой. Он не видел в русских крестьянах своих классовых братьев, — горько усмехнулась Лайсат. — Он видел в них родных братьев тех казаков, что согнали его народ с равнины в бесплодные горные ущелья и построили на месте их аулов свои станицы.

Но однажды терпение русских крестьян лопнуло. Страшен русский бунт, бессмысленный и беспощадный! Крестьяне спалили помещичью усадьбу вместе с ее хозяевами и их сатрапами — только Мусосту удалось спастись от адского пламени. Как зверь заползает зализывать свои раны в свою берлогу, так и бывший ингушский страж вернулся в родные горы.

Местные знахари залечили раны на его теле, но ничто не могло залечить раны в его душе. Лицо его, корявое от шрамов, с полузакрывшимся левым глазом и покривленной шеей, было ужасно, но еще более ужасна была его душа, черная и обугленная, словно головешка после пожара. Абреки были безудержны в своей мести: не одна голова проклятого уруса слетела от их острых сабель, не в одной казачьей станице голосили после налетов его шайки вдовы и сироты.

В одном из налетов был убит прежний главарь, Майрсолт стал ее новым главарем. Их ловили несколько отрядов красноармейцев, но казалось, сами горы спасали своих грешных сынов: по только им известным тропинкам абреки уходили через перевалы, затаивались в теснинах ущелий. Но однажды чекистам удалось настичь и окружить банду: большинство джигитов было перебито, раненый Майрсолт был захвачен и доставлен в городскую тюрьму. Но разве железные решетки и тюремные засовы способны удержать такого зверюгу! Он сбежал прямо из зала суда, разбив окно и спрыгнув со второго этажа. Его вновь поймали…

В тюрьме его посещал сам Орджоникидзе, чрезвычайный комиссар Юга России; с непримиримым абреком много беседовал следователь ЧК Лагодинский, который лично вел его дело. И постепенно в сумрачной душе горского бандита стало что-то сдвигаться: так чистые воды горных рек точат темные громады скал на своем пути и наконец обрушивают их. Майрсолт словно прозрел… Он понял, что между царскими эпсарами и пурстопами, ранее притеснявшими горские народы, и большевиками есть принципиальная разница!

— Да уж, у Льва Давидовича несомненный талант переубеждать врагов, — заулыбался Пауль.

— Потом Майрсолт сам вместе с чекистами ездил по аулам и убеждал соплеменников сложить оружие. Большинству рядовых членов банд была объявлена амнистия, — завершила свой рассказ Лайсат.

— Вот и теперь Лагодинский хочет, чтобы бывший абрек перетолковал со старейшинами тейпов, муллами и другими уважаемыми в горах людьми. Ведь у вайнахов тейповщина — куда качнется симпатия главы тейпа, туда и пойдет весь тейп, — пояснил немцам я. — И сейчас очень удобный момент для агитации: Красная Армия доказала свою силу и гонит врага с Кавказа. А горцы уважают силу!

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Однако с середины января операция «Вервольф» полковника начала трещать по всем швам: по горам поползли упорные слухи, что отряд немецких парашютистов — это просто очередная провокация НКВД. И придумано это коварными чекистами якобы для того, чтобы огульно обвинить пламенных борцов за свободу чеченского народа в связях с фашистской разведкой. Похоже, что автором этого слуха был сам Терлоев. Он наотрез отказался от встречи с нашим «представителем абвера» Османом, более того: люди Терлоева обстреляли наш отряд при попытке приблизиться к ним. В аулах теперь нас тоже встречали очень холодно, смотрели искоса. Мы могли догадаться, какими путями произошла утечка информации: с одной стороны, это наверняка шло от ротенфюрера Фрица. Он сумел-таки найти общий язык с одной из банд. Фриц видел на допросе в НКВД переводчика Пауля и видел перевербованных немцев в бою на горной дороге. С другой стороны, некоторое время по нашим тылам шлялись недобитые остатки десанта Ланге, которые точно знали, что наш отряд выполняет задание НКВД. Далее было еще хуже: группе Ланге удалось-таки пересечь линию фронта и сообщить эти сведения своему командованию. Лагодинский почувствовал это по изменению характера приходящих из абвера сообщений. У полковника появилось подозрение, что немецкая сторона пытается затеять с нами свою собственную радиоигру; и была мысль пойти на нее с целью дальнейшей дезинформации противника. Но Берия не поддержал его план, «наверху» были свои соображения, проводились какие-то меры по реорганизации структуры контрразведки. «Коней на переправе не меняют!» — возмущался Лев Давидович, но был вынужден подчиниться и свернуть радиоигру.

Естественно, возник вопрос о дальнейшей судьбе перевербованных немцев. Кто-то из сотрудников нашей разведки, из отдела по работе с военнопленными, предложил отправить их в советскую разведшколу с целью дальнейшего использования в тылу противника.

— Я знаю, абвер пытается делать то же самое с нашими военнопленными, особенно с кавказцами, — возразил Лагодинский. — Но нужного результата чаще всего не достигает; вспомните хотя бы добровольно перешедшего на нашу сторону чеченца Асу-хана. Я ничего плохого не хочу сказать про Гюнтера и его команду, но они просто морально не готовы воевать против своих. Еще многое должно перевернуться в их мозгах, чтобы они стали настоящими, боевыми антифашистами.

Как раз в это время, в начале февраля 1943 года, полковник Лагодинский встретил одного своего старого знакомого, майора госбезопасности Мазурина. Тот бурно возмущался, что его назначили комендантом лагеря для сдавшихся под Сталинградом немцев. Лагерь этот спешно строился на окраине Астрахани, и первые пленные должны были прибыть туда буквально на днях.

— Я боевой офицер, а меня заставляют возиться с пленными, — ворчал старый чекист. — Кадров для лагеря не дают: у меня элементарно нет нормальных переводчиков! Ну, скажи, Давидыч, как я стану объясняться с этими фрицами, лихоманка их забери!

— Павел Иванович, я дам тебе переводчиков, даже двоих, — оживился Лев Давидович.

— Странно, какой ты щедрый?! Да ведь такие кадры на вес золота! А они хорошо говорят по-немецки? — засомневался будущий комендант. — А то были у меня на фронте хвастуны, вызывались быть толмачами при допросе пленных. А сами, кроме «хенде хох», почти ничего сказать не могли.

— Будь спокоен, мои протеже говорят по-немецки лучше, чем по-русски! — засмеялся Лагодинский. — Особенно второй из них, Курт Хансен.

— Так они сами фрицы, — нахмурился его собеседник. — Ты считаешь, им можно доверять?

— Можно, я ручаюсь за них.

Так судьба Пауля и Курта была решена, им предстояло отправиться в лагерь в качестве переводчиков. «Ну и просто в качестве помощников лагерной администрации; если надо будет, помогут и в медпункте, и на кухне», — заранее обговорил их будущий начальник.

Из рассказа бортрадиста Хансена:

— От этого известия я был просто в шоке! Мне предстояло расстаться с моей любимой Наташей! А как же наша с нею любовь, я ведь жить без нее не смогу?! Но разве пленный — хозяин своей судьбы?

У меня нет никаких прав, даже заикаться о Наташе перед Лагодинским не стоит… как цинично сказал Петров: «Благодари бога, что тебе хотя бы оставили жизнь». Они с Чермоевым были готовы свалить неудачу с поимкой десанта Ланге и угон самолета на нас с Гюнтером, как на козлов отпущения.

Понурив голову, я собирал вещи в свой солдатский ранец. Много ли вещей у военнопленного?! Вот пуховый шарф, заботливо связанный нежными руками Наташи; вот ее фотография с наивной надписью «Пусть наша любовь будет вечной». Прижимаю дорогую фотографию к губам, на глаза наворачиваются слезы: от вечности нашей любви досталось всего несколько месяцев. Пауль молча сидит рядом со мной, я вижу, что он от души сочувствует моему горю, но не находит слов для утешения. Он был поверенным нашей любви; часто, прибежав с очередного свидания с Наташей, я восторженно делился с ним своей радостью: он завидовал мне. А теперь Пауль просто сочувственно вздыхает — ему тоже предстоит разлука с подругой и с тетей Тосей, ставшей ему практически второй матерью.

Гюнтер более прозаичен, его больше беспокоит, «как там будет, в этом лагере для военнопленных?». Оказалось, что в сорок первом он видел, как содержали русских пленных в концлагере, и до сих пор в ужасе от увиденного.

— А что, если большевики из мести поступают так же и с пленными немцами?! Ведь Сталин отказался подписывать конвенцию, — рассуждает наш фельдфебель.

— Не говори ерунды, когда сталинградцев уговаривали капитулировать, то в листовках описали даже нормы питания в лагерях, — пытается успокоить нас Сергей. — Мне запомнилось, там были перечислены даже сахар и томат; голодать точно не будете. Конечно, придется много и тяжело работать. А как вы хотели?! Вермахт разрушил — вермахт строй!

Забегая вперед, скажу: оба они оказались по-своему не правы — конечно, такого ужаса и намеренных издевательств над пленными, как в гитлеровских концлагерях, нам с Куртом видеть не пришлось. Но голодными ходить приходилось часто, исхудали сильно, несмотря на свое относительно привилегированное положение.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Наташка, узнав, что Курта отправляют в лагерь, тоже ревет не переставая. Хотела бежать к Лагодинскому, уговаривать его оставить летчика в крепости. Боже мой, какая она еще наивная девчонка, ничего не понимает! Пытался ей по-хорошему объяснить, что у полковника своих проблем из-за провала операции полно, что он еле-еле отбился от обвинений самого Берии. А если еще выяснится, что он потакал запрещенным взаимоотношениям военнопленных с гражданскими лицами! Да и у всей нашей семьи могут быть проблемы. Рассказываю, что сейчас творится в освобожденных от оккупантов районах: всех женщин, что имели любовные связи с немцами, будут осуждать, как за сотрудничество с врагом.

— Какая дикость! — говорит моя мать. — Вечно у нас перегибают палку!

— Я не верю, что наши советские девочки могли повлюбляться в настоящих фашистов. Скорее всего это были нормальные мальчики, такие же, как наши Пауль с Куртом. Ведь Гюнтер рассказывал, большинство солдат вермахта именно такие. За что же осуждать? — вторит ей Гуля.

— Будут осуждать только тех, кто связался с фашистами. Но ведь Павлик и Курт перевоспитались, ведь они стали совсем другими! — отвечает ей моя мать.

— Да кто там будет разбираться! — перебиваю я их бабьи рассуждения. Вот уж действительно женская логика, совершенно не понимают, что представляет собой карательная система НКВД. У нас же так: лучше покарать десять невиновных, чем пропустить одного врага народа.

Однако безудержные рыдания девчонки все же трогают мое сердце, и я обещаю устроить ей последнее свидание с Хансеном. Сам он прийти в село не может, после провала операции условия содержания пленных в крепости сильно ужесточили. Фактически немцы заперты в пределах крепостных стен.

Из рассказа бортрадиста Хансена:

— Боже мой, что это — сказочный сон?! Или мои стражи из НКВД действительно сжалились над двумя влюбленными сердцами?!

На пороге моей комнаты, словно белый ангел, возникает Наташа: ее пуховый платок и кацавейка обсыпаны мелкими колючими снежинками — на улице жуткий мороз. Пауль улыбается и деликатно выходит за дверь, а мы с любимой бросаемся в объятия друг другу, наперебой шепчем что-то бурное, неразборчивое, сквозь слезы и нервный смех.

— Meine Liebe, ты вся замерзла, — я снимаю рукавички и губами, дыханием согреваю каждый ее пальчик. Затем опускаюсь перед ней на колени, стягиваю валенки и пытаюсь согреть маленькие ступни в тонких чулочках. Она гладит мои волосы и прижимает голову к своей груди, я слышу, как перепуганной птичкой мечется ее сердечко.

Мое собственное сердце готово растаять от любви и признательности к этой хрупкой, но смелой русской девушке. Я понимаю, как сложно было добираться в крепость по такой погоде, я знаю, как опасно ходить по горам в снегопад. И понимаю, что главная опасность не в засыпанных снегом трещинах и не в рыщущих по ущелью голодных волчьих стаях. Главная опасность — люди из НКВД, те, что считают нашу любовь запретной!

Но сейчас эти несколько часов наши, мы отвоевали их у злой судьбы! Я подхватываю Наташеньку на руки и кружусь с ней по комнате, она крепко обнимает меня за шею… осознание, что это наша последняя встреча, придает особый сладостно-горький привкус всему происходящему.

Я бережно опускаю свою драгоценную ношу на постель и нежно-нежно целую каждую клеточку ее тела. Я стараюсь запомнить эти мгновения на всю жизнь; я буду представлять перед мысленным взором каждую мельчайшую подробность нашего свидания, лежа на нарах в бараке для военнопленных, под сонное дыхание своих измученных работой товарищей. Я буду засыпать на голых досках, кое-как укрывшись шинелью, и буду вспоминать кудрявую Наташину головку, доверчиво лежащую на моем плече, и ее шелковистые волосы, струящиеся под моими пальцами. Меня разбудит простуженный голос ротного, поднимающий невыспавшихся пленных на утреннюю поверку, он вырвет меня из волшебного сна, где любимая девушка ласкала меня своими нежными ручками и я сходил с ума от счастья и страсти. Я буду идти хмурым промозглым утром в колонне под грубые окрики конвоиров и тихо улыбаться своим воспоминаниям, в которых из тумана времени мне будут сиять лучистые Наташины глаза.

— Я буду писать тебе письма, нежные-нежные, каждый день, — обещает мне подруга.

Тогда мы еще не знаем, что это строжайше запрещено! Даже эту тоненькую ниточку между двумя влюбленными сердцами прервут строгие приказы из НКВД. Я тоже буду писать ей письма, мысленно… я буду беседовать с нею про себя, еле шевеля губами, когда буду тащить в шахте тяжеленную угольную тачку, весь перемазанный в угольной пыли. Только мысли о ней помогут мне не сойти с ума в этом аду.

— Лагерь ненадолго, война скоро кончится, и я вернусь к тебе, мой котенок!

До конца войны еще более двух лет, но в лагере мне предстоит быть еще дольше, аж до пятьдесят третьего года, пока из СССР не уедут последние немецкие военнопленные, освобожденные по миссии Аденауэра. Может быть, я сам поступил опрометчиво, восстав против произвола и воровства лагерной администрации, — но за это офицер НКВД обвинит меня в не совершенных мною воинских преступлениях и добьется отправки в штрафной лагерь. Так из антифашистского актива я попаду на самое дно. Десять лет, десять долгих лет за колючей проволокой. Я попал в плен совсем юным мальчишкой, а выйду тридцатилетним мужчиной — без дома, без семьи, одинокий, как ветер в поле. Другие военнопленные изредка будут получать в лагере открытки из Германии. Мне некому будет писать, мои родители погибнут под английскими бомбами в Дрездене, брата убьют на Восточном фронте.

— Meine susse Mädchen (моя сладкая девочка), я выйду из лагеря и найду тебя, — шепчу я, поцелуями осушая слезы на глазах своей любимой.

В сорок шестом Наташа сама попытается найти меня. Невероятными путями, обходя десятки бюрократических преград, она чудом найдет в документах НКВД адрес моего лагеря. Она пустится в долгий и сложный путь с ребенком на руках. Она придет к воротам лагеря, держа за ручку нашу маленькую дочурку. Но я только мельком смогу увидеть их сквозь колючую проволоку: Наташу мгновенно уведут двое автоматчиков из НКВД, а мне предстоят долгие допросы у коменданта лагеря и несколько дней в карцере. Я буду изворачиваться и лгать, зная, какая судьба может ждать в этой стране ребенка, рожденного от немецкого солдата. Я скажу энкавэдэшнику, что не знаю эту женщину и что ее дитя никак не может быть моим. Я не хочу, чтобы Наташу отправили в ГУЛАГ, а нашу маленькую дочку в детдом. Только отрекшись от своей любви, я смогу защитить их; других прав у меня нет — я военнопленный, почти раб!

Я склоняюсь к округлившемуся Наташиному животу и трепетно вслушиваюсь, как тихонько стучит крохотное сердечко нашего будущего ребенка. Я еще не знаю, кем он будет: девочкой или мальчиком. Мелькает мысль: «Пусть лучше родится дочь! Всего поколение назад отгремела Первая мировая война, кто даст гарантию, что СССР и Германия не столкнутся вновь в третьей мировой?! Не дай бог тогда моему сыну воевать против моей страны!»

Лизонька, моя малышка, моя доченька! Я только на минуту успею увидеть твои мягкие льняные волосики с трогательным бантиком на макушке и испуганные васильковые глаза на фоне колючей проволоки. Я не хочу позорить тебя своим именем, не хочу, чтобы дворовые мальчишки шпыняли тебя «фрицевское отродье». Я отрекаюсь от своего отцовства. Я был бы тебе самым нежным и заботливым отцом, но суровый закон считает, что тебя должны вырастить чужие руки. Чужой русский мужчина, вернувшийся с фронта, скажет тебе, что твой отец был одним из жестоким убийц, варварски разрушивших твою страну, и что ты должна ненавидеть его и стыдиться своего происхождения. Лизонька, я не был таким, и большинство моих камерадов не были такими зверями, как утверждает твой русский отчим. Мы просто были солдатами своей страны.

В окно нашей комнаты глядит тусклый зимний рассвет, на белой подушке бледное Наташино лицо с синими кругами от бесконечных рыданий, мокрые волосы прилипли к опухшим от слез щекам.

— Я, наверно, сейчас некрасивая, — я закрываю ей рот поцелуем, я словно хочу выпить этот миг до дна, выжечь его в памяти своей души на долгие годы. Ее лицо будет стоять пред моим мысленным взором, когда я буду умирать от сыпного тифа в лазарете для военнопленных. Я выживу ради встречи с ней!

Нам будет суждено обняться вновь только через долгие тридцать лет — целую вечность! Я поцелую слегка поседевшую, но все еще элегантную Наталью Васильевну. Белокурая молодая женщина с пронзительным взглядом васильковых глаз будет стоять поодаль и уклонится от моих объятий. Моя дочь Лиза с трудом признает меня — она выросла в атмосфере, где все советские книги и кинофильмы рисовали образ немецкого солдата в виде наглого захватчика, стреляющего из черного «шмайсера» во все живое, фанатично преданного Гитлеру. Это ведь сын ее младшей сестры, племянник, сказал: «На меня до сих пор вермахтовский мундир и немецкая речь действуют как красная тряпка на быка». Еще понятно, когда такая реакция у фронтовиков и детей войны, но когда у родившихся после 1945-го, как у этого племянника?! Парень усмехнулся: «Это у нас уже в генах». Я стал врачом, я знаю, дело не в генах, это стереотипы советской пропаганды впитались на уровне подсознания. Как же мне было сложно рассказывать дочери и ее семье правду о той войне, убедить их, что истина обычно находится посередине и что пора взглянуть на события той поры не затуманенным ненавистью взглядом.

Но все это будет потом, потом… через много лет. Когда наши народы наконец смогут отделить грешное от праведного, правду от лжи…

А пока нам надо расставаться: мы расцепляем кольцо своих объятий, раздираем душу напополам, рвем по живому, душа кровоточит и стонет от невыносимой боли.

— Прощай, ты самый лучший на свете… Я никогда тебя не забуду…

Прощай, mein Herz. Ich liebe dich…

По-русски «прощай» звучит как «прости». Прости меня, Наташенька. Прости за все. Даже за то, чего я не делал.

Наши протянутые руки кончиками пальцев все еще соприкасаются между собой, но Серега тянет ее прочь… Она уходит, я долго смотрю в окно, как в пелене метели, как в пелене времени, тает маленькая девичья фигурка.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Скорей, скорей, собирайтесь! — торопит нас с Куртом Серега. Он уже почти раскаивается в том, что пошел навстречу нашим с Гулиным желаниям — ему кажется, что Чермоев заметил выскользнувшую из моей комнаты девушку.

Быстро одеваемся и выходим во двор, где уже стоят оседланные лошади — никакой колесный транспорт по заснеженным горам не пройдет. Гюнтер сурово, по-мужски, быстро обнимает меня, шепчет на ухо: «Главное, будь благоразумен». Крепко жмет руку Курту: «Прощай, летчик. Ты был хорошим другом». Димпер дарит мне сувенир на память — самодельный ножичек с резной костяной рукояткой. Жаль, его все равно потом отберут в лагере.

Внезапно появляется тетя Тося. Не обращая внимания на раздраженное бурчание Аслана, сует мне в руки узелок с теплыми домашними пирожками и торопливо крестит на дорогу.

— До свидания, Mutter Тося. Спасибо вам за все! Вы были мне как родная мать.

В морщинах, лучиками расходящихся от ее глаз, блестят слезинки. Я вижу, она хочет обнять меня, но не смеет сделать этого под пристальным взглядом капитана.

Садимся в седла; утопая по бабки в снегу, кони неохотно покидают крепость. Я вздыхаю: сейчас эта казачья крепость кажется мне потерянным раем. Я уже почти забыл, какой тюрьмой представлялась она мне в первые недели плена.

Ахмет и Саакян, оба при оружии, едут вместе с нами — они должны проводить нас до ближайшей железнодорожной станции, далее конвоиром с нами поедет один только Нестеренко.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Всем нам не хотелось, чтобы бойцы в вагоне узнали, что с ними едут двое пленных немцев. По одежде об этом было догадаться трудно: и Пауль, и Курт везли свое немецкое обмундирование в вещмешках, а одеты были в гражданское. Я приказал обоим забраться на третью полку и ехать молча. Но через некоторое время Пауль жестами и умоляющей физиономией показал мне, что ему срочно надо слезть. Слез и, можно сказать, удачно вернулся, но тут проходящий мимо красноармеец случайно налетел на него и… Этот красноармеец бегал на станцию за кипятком, поэтому в руках у него был полный котелок кипятка, который он умудрился опрокинуть прямо на штаны Гроне.

Бедный Пауль взвыл как ошпаренный (впрочем, почему как?) и… нетрудно угадать что, а главное, на каком языке сказал. Все военные в нашем купе, заслышав немецкую речь, буквально встали в стойку, как охотничьи собаки. В воздухе повисло напряжение.

— Он что — фриц? — настороженно спросил усатый сержант с двумя нашивками за ранение.

— Стопроцентный, я их речь сразу узнаю, я в разведке «языков» знаешь сколько перетаскал! — подтвердил широкоплечий лейтенант с орденом Красной Звезды на гимнастерке.

Все дружно уставились на Пауля, но его растерянный вид и мокрые штаны, видимо, вызвали у всех такие забавные ассоциации, что все купе дружно грохнуло от хохота.

— Ой, да снимай ты штаны, наверное, сильно обжегся? — подавляя приступы смеха, позаботился о пострадавшем разведчик. Слава богу, ожог оказался несильным, но смущенного Пауля заставили стянуть галифе и кинули их для просушки на печку-буржуйку в углу; затем лейтенант протянул немцу какую-то мазь из своего обширного вещмешка и помог смазать покрасневшую кожу на бедре. Попутно он что-то пытался втолковать Гроне по-немецки, но, видно, говорил настолько плохо, что мой друг улыбнулся и сказал, что отлично понимает по-русски. Это вызвало всеобщее оживление, в наше купе мигом набилось полвагона, всем хотелось поговорить с моими пленными.

Совсем молоденькие, не нюхавшие пороху новобранцы смотрели на немцев, как на диковинку, бывалые фронтовики поглядывали снисходительно и даже как-то покровительственно; но как ни странно, не было ни одного злого или неприязненного взгляда.

Я объяснил, что оба немца антифашисты и сотрудничали с нашей разведкой, после чего градус всеобщей симпатии поднялся еще выше. Ребят тормошили, приветливо хлопали по плечу, откуда-то притащили водку. Хозяйственный сержант мигом организовал импровизированное застолье, из карманов, вещмешков каждый внес свою лепту, я добавил вызвавшие неподдельный интерес упаковки абверовских сухих пайков.

— Надо же, как хитро все упаковать придумали! — бойцы из пополнения вертели в руках целлофановые упаковки с сосисками и соевым пюре.

— Да и ножички делают неплохие! — танкист с обгорелым лицом ловко подкинул в руках складной трофейный нож и начал резать сало.

— Ну, выпьем за… — как старший по званию начал лейтенант, — Пауль, как там будет по-вашему «за здоровье»?

— Ты же утверждал, что хорошо знаешь их язык, — не преминул поддеть своего приятеля другой разведчик.

— Я знаю, как будет «стрелять» и «руки вверх», а здоровье… знаешь, мне пока никому из них не приходилось желать здоровья… скорее наоборот, — ухмыльнулся лейтенант.

— Trinken wir auf ihr Wohl, — подсказал ему Гроне.

Подняли мятые жестяные кружки со спиртом, чокнулись.

— Да ты не стесняйся, закусывай! — усатый сержант накладывал в миску смущенному Курту толстые зеленоватые стебли какой-то вареной и остропахнущей травы.

— Ви хайст дас? (Как это называется?) — спросил Курт у Пауля.

— Это черемша, или лук победный, растет на Кавказе, — пояснил Гроне. — Мы в детстве ездили его собирать.

Сам он накинулся на знакомое с детства блюдо с видимым ностальгическим удовольствием, тем не менее умудряясь с набитым ртом отвечать на бесчисленные вопросы красноармейцев. А те буквально засыпали его вопросами о жизни в Германии, об отношении к войне и Гитлеру. Конечно, шутник Гроне не был бы самим собой, если бы не рассказал свои любимые анекдоты про нацистское руководство.

— Ну, уж если сами немцы такие анекдоты про своего фюрера рассказывают, то точно скоро войне конец! — одобрительно смеялись наши солдаты.

Так весело, с шутками-прибаутками пролетела ночь, а к обеду следующего дня мы уже подъезжали к астраханскому вокзалу. Мы сошли на перроне, а весь вагон долго махал нам руками, и мы махали им вслед.

Февральская Астрахань встретила нас очень теплой по российским меркам погодой. Снега почти не было, ярко сияло солнце, с крыш капала звонкая капель. В лагере мы должны были появиться только завтра утром, поэтому Курт робко предложил устроить экскурсию по городу. Почему бы нет?! Я до войны пытался поступить в Астраханскую мореходку, поэтому неплохо знал город.

Пешком дошли до Кремля, обошли кругом белокаменной крепостной стены, Курт и Пауль были просто в восторге от древнего собора. Потом пошли на Волгу, ребят поразила ширина могучей реки.

— Здесь она еще не очень широкая, — улыбнулся я, — в верхнем течении есть места намного шире.

Рассказывает рядовой Гроне:

— Вот и лагерь: высоченный забор с тремя рядами колючей проволоки, вышки по углам, приземистые мрачные бараки — настоящая тюрьма. Сергей сдает нас на проходной пожилому солдату; замечаем, что два пальца у того на руке ампутированы, и кисть похожа на клешню.

Идем по территории в сопровождении охранника, несколько пленных пилят дрова возле пищеблока, их равнодушные, потухшие взгляды, мельком скользнув по нам, вновь опускаются к земле. С кухни доносится отвратительный запах тушеной кислой капусты, аппетита он не вызывает, и вообще настроение наше начинает стремительно падать.

Помощник коменданта лагеря, капитан госбезопасности Фидерман, встречает нас сухо; чувствуется, что с трудом скрывает неприязнь к недавним врагам. Объясняет круг наших обязанностей, пока в лагере народу мало, но скоро должен прибыть основной контингент — капитулировавшие в Сталинградском котле.

Комендант приказывает отвести нас на кухню и покормить: толстая повариха плескает в жестяные миски жидкое варево розоватого цвета, скудные кусочки мерзлой картошки гоняются за ошметками капусты; но шеф-повар торжественно именует это блюдо борщом. Не, борщ я знаю, настоящий флотский борщ из красноармейского котла даже близко не похож на это варево! Мы ведь в крепости уже привыкли к довольствию солдата Красной Армии. Болтаем ложками в тарелках, переглядываемся с Куртом, он шепчет: «Вообще-то военнопленных обязаны кормить по нормам довольствия, принятым в армии противника».

Шеф-повар слышит это и багровеет сильнее своего псевдоборща.

— А что же ты хочешь, чтобы вас кормили, как на курорте? Это после того, что вы натворили на нашей земле? — возмущенно шипит толстуха, уперев руки в бока.

О, отлично, мы всего несколько часов на территории лагеря, а у нас уже есть первый враг. Но Курт — он ведь молчать не может! Под неприязненное бурчание поваров быстренько давимся поданной на второе перловой кашей (по-моему, они заправляют ее машинным маслом) и убираемся из-за стола. В то время я даже предположить не мог, что пройдет не так уж много времени, и мне придется узнать, что такое настоящий голод, и я буду рад миске даже такой бурды.

Зато на медпункте нас встречают куда как радушнее.

Молодая, всего на несколько лет старше нас врачиха, невысокого росточка, но вся как будто состоящая из одних округлостей, с мягким окающим говорком, приветливо здоровается и проводит медосмотр. По пояс раздетый Курт смущенно щурится под ее двусмысленным взглядом, она вертит его и долго выстукивает грудную клетку. Ну и ну, со мной она провозилась гораздо меньше!

Медичку зовут Антонина Николаевна, но она разрешила звать ее просто Тоня. Местная, из соседнего с городом села Яксатово, только в прошлом году окончила Астраханский мединститут. Достает крупную, сочащуюся жиром воблу (каждому по паре), вынимает из стеклянного шкафчика медицинский спирт.

— Ну, за знакомство. Мальчики, я думаю, мы будем жить дружно. Сегодня отдыхаем, а завтра вы поможете мне наладить лазарет.

Сидим на узкой медицинской кушетке (Курт между мной и Тоней), болтаем совершенно по-дружески, словно мы и не солдаты враждебной армии, а свои. Захмелевший летчик начинает что-то впаривать девушке про авиацию (ага, сел на любимого конька) — она слушает развесив уши. Хансену явно не хватает русских слов, он бурно жестикулирует, что-то чертит на листочке. Тоня поощрительно улыбается ему и подливает спирта.

Выйдя из медпункта, я шутливо подталкиваю Хансена и говорю:

— Эй, камерад, да она явно глаз на тебя положила!

— Да не может быть, она взрослая женщина и офицер Красной Армии. — Мой приятель и верит, и не верит происходящему.

В любом случае я рад за него.

А вот следующая встреча отнюдь не порадовала меня. Хотя надо же, в плену я встретил своего старого знакомого! Не зря гласит русская поговорка: «Гора с горой не сходятся, а человек с человеком всегда сойдутся». Переводчик подошел к нам и… я узнал шарфюрера Хешке. Он тоже узнал меня, но особой радости на его лице я не увидел.

— Гроне, попробуй только вякнуть что-либо о моем прошлом, — прошипел он мне в лицо и сразу отошел.

— Это тот самый Рудольф Хешке, что ты рассказывал? — изумился Курт. — А здесь он антифашистом заделался.

— Он заделался коммунистом мгновенно, как только русские наставили на него пистолет, — язвительно улыбнулся я, — но мне не верится в его перерождение.

Я оказался прав, подлая натура Хешке ничуть не изменилась! Я отлично помнил, как в гитлерюгенде он подмазывался к цугфюрерам и всюду трещал о своей преданности идеям национал-социализма и горячей любви к фюреру. Теперь этот подхалим круто развернул свои убеждения на 180 градусов и активно хаял проклятого Гитлера и его армию. Медичка Тоня говорила, что Рудольф объявил себя пострадавшим от гестаповских репрессий коммунистом и даже заделался наполовину евреем! И это наш шарфюрер — ярый нацист, который раньше на всех перекрестках орал, что презренных юде надо всех отправить в газовые камеры!

Помощник коменданта лагеря (настоящий еврей) проникся к новоявленному собрату по крови живейшим сочувствием и даже начал учить бывшего нациста еврейским молитвам. Они вместе соблюдали шаббат (у бессовестного Хешке хватило на это подхалимажа!).

Однажды я не выдержал и поинтересовался, скоро ли Руди будет делать обрезание, как истинный иудей?!

— Это тебе давно надо язык обрезать, ты неисправимый нацист! — парировал шарфюрер.

— Не так давно ты обругал меня коммунистом. Как быстро меняется твой лексикон! — расхохотался я ему в лицо.

Но, собственно, даже не подхалимаж был самым неприятным в Хешке. Дело в том, что он работал на кухне, втерся в доверие к поварихе и помогал ей воровать продукты из скудного котла военнопленных (разумеется, при этом получая свою долю!). Ребята буквально пухли от голода, теряли зубы от цинги, а кухонная бригада вместе с Хешке жировала за наш счет. Располневшая, как свиное рыло, морда Рудольфа выглядела очень странно на фоне осунувшихся лиц наших товарищей и их ввалившихся щек. Жаловаться на него коменданту было абсолютно бесполезно: старый еврей любил Хешке не только как «собрата по вере», но и как ценного стукача. Ежедневно Руди наушничал коменданту о разговорах и настроениях военнопленных, и после его докладов не один из немцев имел неприятное знакомство с карцером.

Всякому терпению приходит конец, и как-то после вечерней проверки камерады поймали шарфюрера, накрыли одеялом и хорошенько отметелили! Хешке был свято уверен, что организатором был я, и нажаловался коменданту (подав избиение как антисемитскую акцию нацистов). В этом он был неправ! Если бы я считал нужным начистить ему морду, то сделал бы это в открытом бою один на один. Я и хотел сделать это, мои кулаки давно чесались, но Курт отговорил меня, приведя что-то вроде русской поговорки про некую субстанцию, которую не стоит трогать, пока она не воняет.

Впрочем, все это было потом, уже в начале лета, когда ребята уже почти оклемались после перенесенных в Сталинградском котле мучений. Но видели бы вы, какими эти парни прибыли в наш лагерь!

Конвоиры открыли двери теплушек и… мы увидели живых мертвецов. Иначе никак нельзя было назвать эти обтянутые кожей живые скелеты с потухшими глазами и ввалившимися щеками, с пятнами обморожений и шатающимися от цинги зубами. Кое-как они вываливались на перрон, мы подхватывали их под руки. Жуткая вонь, запах болезни и отчаяния, а еще… вши! Серые насекомые кишели у них даже на бровях, ползали по грязному тряпью, которыми пленные были обмотаны поверх вермахтовских шинелей. Хешке брезгливо поморщился и попытался отступить в сторонку, но я настоял, чтобы он тоже помогал нам.

Впрочем, помимо этих ходячих мертвецов в вагоне было полно настоящих трупов, за время следования эшелона в дороге умерли несколько человек, и их тоже надо было выгружать.

— Давай-давай, быстрей, — покрикивали конвоиры.

Один из нас брал мертвеца под мышки, другой за ноги, трупы до предела истощенных людей почему-то были страшно тяжелые (а ведь казалось, чего там: кожа до кости). И еще они гремели, как дрова, когда мы их сваливали на землю.

А потом начался пеший марш в лагерь. Собственно, там было недалеко, всего километра три-четыре: любой из шедших в колонне солдат на учениях шутя пробегал это расстояние за полчаса, но не теперь! Теперь колонна измученных военнопленных тащилась со скоростью похоронной процессии; люди еле передвигали ноги в изодранной, подвязанной веревками обуви, поскальзывались и падали на обледенелой дороге.

Хешке бегал вдоль строя, как овчарка, он орал и даже пинал ногами упавших. Клянусь, ни один из русских конвоиров не вел себя так ожесточенно!

Вот засранец, как выслужиться стремится! Моему негодованию не было предела! Я догнал бывшего шарфюрера и кое-что сказал ему на ушко, он злобно взглянул на меня, но стал вести себя покорректнее. Русские конвоиры помогли нам погрузить отстающих на телеги, и мы продолжили свой путь. Только через три часа колонна, как огромная черная змея, втянулась в ворота лагеря.

Сначала баня, потом медосмотр, в котором мы с Куртом принимаем участие в качестве санитаров. Антонина Михайловна и пожилой фельдшер Василич наскоро осматривают раны, если что-то не очень сложное, то передают пленного нам. Мы уже заранее проинструктированы: снять старую повязку, промыть розовым раствором марганца, засыпать стрептоцидом, перевязать. Все просто, так как особого выбора медикаментов нет. Большинство ран даже не боевые, а просто последствия обморожений второй и третьей степени; особенно сильно обморожены ступни, ведь вермахтовские кожаные сапоги — никудышная защита от свирепых русских морозов.

Раздетые пленные уже час бесконечной цепочкой проходят через наши руки. Сначала на весы к Хешке: железные гирьки с лязгом ерзают по полозьям, но останавливаются в основном на отметке 45–50 кг. А ведь это взрослые мужчины ростом 170 см и выше! Дефицит веса достигает более 20 процентов, это почти последняя степень дистрофии: сухая морщинистая кожа туго натянута на ребрах, живот ввалился, и из-под кожи явственно выступают очертания тазовых костей. Именно так художники рисуют смерть.

Теперь наша с Куртом очередь: сначала пытаемся отмачивать присохшие, двух-трехнедельной давности повязки, чтобы по возможности причинять бедолагам поменьше мучений, но это занимает слишком много времени.

— Так вы неделю возиться будете! — басом орет Василич. — Отставить нежности, работайте быстрее!

Подходит к сидящему на табурете немцу, наклоняется и резко отдирает присохший бинт, мальчишка подскакивает и вопит как резаный.

— Замолчи, терпи, вас сюда никто не звал! — сурово говорит ему фельдшер.

Перевязка продолжается уже два часа, сначала я был в шоке от ужасных гноящихся, зловонных ран, от белеющих в глубине кровавого месива осколков костей, от сизовато-багровых отечных конечностей со вздутыми фиолетовыми венами, я изо всех сил старался подавлять тошноту. Я почти оглох от жуткой какофонии из стонов раненых и непрерывной ругани Василича, который пытается их перекричать и которому все равно кажется, что дело идет медленно.

— Гроне, у тебя руки из задницы, что ли, растут?! Чего пинцет роняешь?! Хансен, шевелись быстрее, подай тампон. А ты сиди спокойно, не дергайся, — это Василич говорит очередному пленному — Вот черт нерусский, не понимает ни хрена!

Тоня работает мягче и спокойнее, а этот мужик наверняка был коновалом где-то в деревне, думаю поначалу я. Потом понимаю, что у него все получается раза в два быстрее, а это важно — ведь череде пленных не видать конца. Профессионально работает: скальпель и хирургический зонд так и мелькают в его чутких, натруженных, длинных, как у пианиста, пальцах. Он жуткий грубиян, обожает черный юмор, но руки у него золотые.

Через четыре часа я привык и делал свою работу уже автоматически, как робот: промыл, помазал, засыпал, перевязал, следующий. Через десять часов меня уже не тошнит, теперь другая проблема — от усталости темнеет в глазах, руки уже еле поднимаются: промыл, смазал, засыпал стрептоцидом…

— Куда ты столько бинта мотаешь, идиот?! — Василич толкает меня под руку. Перевязочный материал в дефиците, как, впрочем, и все остальные медикаменты: надо экономить — иначе не хватит остальным.

Боже мой, неужели на стул передо мной садится последний пленный?! Делаю ему повязку на голове «шапочка Гиппократа», это почти высший пилотаж в десмургии (так называется наука о перевязках). Вот как я научился, хоть завтра можно сдавать экзамены в мединститут. Никогда, вы слышите, ни за что я не стану врачом!

Кое-как доползаю до своей койки рядом с медпунктом, скидываю сапоги и одетый валюсь на кровать. Курт толкает меня в бок: «Подвинься, куда так развалился» — и падает рядом. Мгновенно засыпаем, и нам снятся раны: сквозные и осколочные, колотые и резаные, проникающие и, черт побери, какие там они еще бывают?!

На рассвете нас расталкивает Василич: «Айда за мной!»

Неумытые (вода в умывальнике замерзла и превратилась в глыбу льда) тащимся на склад, где накануне свалили снятую с пленных меховую одежду. Фельдшер поручает нам обработать вещи каким-то жутко вонючим дезраствором, а потом отнести на термообработку. Это называется дезинфекция и дезинсекция, короче, от всякой заразы и вшей. Курт резонно предупреждает русского, что многие вещи в результате будут испорчены.

— А ты не умничай! Приказ есть приказ! — на полуслове обрывает его фельдшер.

Работаем на складе три дня, прекрасно сознавая, что положительного результата от нашего труда не будет.

— Мне не нужна твоя работа, мне нужно, чтобы ты уморился, — иронизирую я.

Одно хорошо: за эту работу Василич щедро оделяет нас принесенной из дому вареной картошкой и яйцами.

— Ешьте, ешьте, — вздыхает он. — У меня сынок тоже, наверно, где-то в плену, может, и его какая добрая душа накормит.

Вообще он странный, этот русский мужик: то ругает почем зря, может и стукнуть сгоряча; а то, как сейчас, расчувствуется и сделает что-нибудь доброе. На следующий день принес нам молока в заткнутой тряпицей бутылке: «Пейте, мол, дезраствор ядовитая химия, а это вам за вредность».

Однако мы и сами набрались вшей в результате этой дезобработки.

Помню удивление Курта, первый раз обнаружившего на своей майке вошь. Это была вошь-матка, сталинградцы называли их броненосцами. Чистоплотнейший мальчишка держал ее двумя пальцами и недоуменно вопрошал: «Что это?», лицо его с круглыми от удивления глазами было невыносимо комичным.

Впрочем, тогда мне самому было не до смеха, я чесался как шелудивый пес, яростно вцепляясь ногтями то в подмышку, то пытаясь дотянуться до спины.

Проклятые насекомые плодились с адской быстротой, мы боролись с ними прожаркой, выбирали их из швов одежды, давили, давили, но все было тщетно. Все мое тело было в следах от расчесов ногтями, я не мог спокойно спать, но самое страшное было не в этом. Вши были разносчиком смертельной болезни — сыпного тифа. Вскоре болезнь охватила весь лагерь.

Следующие два месяца слились для нас в одну беспрерывную битву — битву со смертью. Тиф безжалостной косой выкашивал ряды ослабленных тяжелой дорогой и голодом пленных, у них уже не было ни физических, ни моральных сил, чтобы сопротивляться смертельной болезни. Наша маленькая медицинская бригада самоотверженно пыталась отвоевать у сыпняка, спасти как можно больше жизней. Наша доктор Тоня буквально сутками не отходила от больных, стремясь хоть как-то облегчить их страдания. Я не знаю, откуда в невысокой хрупкой женщине взялось столько сил, столько милосердия и заботы. А наш суровый фельдшер Василич?! Мне всегда казалось, что он неприязненно относится к бывшим солдатам вермахта, но именно он показал пример истинно христианского прощения.

— Да какие они теперь враги, головы от подушки поднять не могут, — вздыхал он. — И их так же матери ждут в далекой Германии, как мы с моей старухой ждем своего сыночка.

Но сколько немецких матерей так и не дождались своих сынов! Несмотря на все наши усилия, смерть продолжала собирать свой страшный урожай. У нас не хватало лекарств, не хватало питания, скученность и антисанитарные условия тоже мешали нам предотвратить распространение инфекции. До конца февраля в лагере умерло несколько сотен человек, в марте — больше тысячи!

Мерзлая, жесткая, чужая астраханская земля принимала их похожие на мумии тела, укрывала их песчаным одеялом, и воющие степные ветры пели им погребальные песни. Мальчишки, ведь они были совсем мальчишки, многим из них было чуть больше двадцати! Я не раз видел смерть в бою, но боже ж мой, как страшно, когда твой товарищ умирает у тебя на руках, гаснет, как свеча на ветру, и ты ничем не в силах помочь. Ведь они же сдались, они же думали, что плен будет спасением. А зловещий демон смерти продолжал брать с нас все новые и новые жертвы.

В вермахте меня в совершенстве научили убивать, сейчас русские медики учили меня спасать жизни. Спустя месяц я уже мог с закрытыми глазами попасть иглой в любую вену, ввести желудочный зонд, справиться с мудреной перевязкой. Наша маленькая русско-немецкая бригада вела героическую борьбу со смертью. Смерть наступала, обходила с флангов, наползала гангреной и дизентерией, сжимала костлявой рукой дистрофии и пеллагры, атаковала кровавыми плевками цинги и туберкулеза. Два долгих месяца слились для нас в одно бесконечное дежурство у постелей умирающих. Но вот на последнем рубеже апреля смерть была остановлена, а затем начала отступать. В апреле смертность сократилась вдвое! Я наконец увидел весну и первую нежно-зеленую травку, робко пробивающуюся сквозь брусчатку плаца. Наши выжившие камерады, шатаясь от слабости и держась за стенки бараков, выползали погреться под лучами весеннего солнца, на их лицах скользили призрачные улыбки.

В мае смертность упала еще в десять раз, в июне и последующих месяцах сократилась до нуля. Wir sind Sieger! Мы победили смерть!

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Сегодня поймаем самого главного бандита Хасана Терлоева! — потирал руки довольный Петров. — Накануне арестовали его пособников Муртазалиевых. На допросе они признались, что Хасан скрывается в пещере горы Бачи-Чу на территории Джумсоевского сельсовета. Командовать спецоперацией будет сам генерал Церетели!

Наша опергруппа окружила пещеру, но бандит успел скрыться, однако оставив в спешке все свое имущество. Кроме оружия и карт Кавказа на немецком языке, нас очень заинтересовали найденные в его рюкзаке бумаги.

— Надо же, какая ценная находка: списки членов повстанческой организации ОПКБ по 20 аулам Итум-Калинского, Галанчожского, Шатоевского и Пригородного районов! — восхищался товарищ Церетели (потом мы сосчитали, что в списках числилось 6540 человек).

Летом 1943 года, после победы наших войск на Курской дуге, явственно наметился перелом в ходе войны. Фронт все дальше и дальше откатывался от Кавказа; стало ясно, что немцы больше не вернутся сюда. Бандитизм в горах Чечни тоже пошел на убыль. С одной стороны, руководство бандформирований поняло, что на победу Германии им рассчитывать не приходится. В то же время наш полк НКВД был усилен людскими и материально-техническими ресурсами и стал все успешнее действовать в борьбе с повстанцами. Наши бойцы и командиры освоили особую тактику боев в горной местности, где сражение ведется фактически не в двух, а в трех измерениях и где важно не только обойти противника с флангов и зайти в тыл, но и постараться очутиться выше него по склону. Мы усвоили специфику партизанской войны и научились наступать не широкой цепью, а действовать отдельными мелкими группами; у нас появились специалисты-альпинисты, обучающие своим приемам остальных бойцов. С другой стороны, давала свои плоды миролюбивая агитация полковника Лагодинского, поверив которой многие бандиты были легализованы и сдали оружие.

В результате к концу 1943 года в ЧИ АССР осталось не более полусотни мелких разрозненных банд, а общее количество состоящих на учете бандитов едва превышало 500 человек. Труженики республики успешно выполнили план по сдаче государству сельхозпродукции, увеличилось по сравнению с предыдущим годом производство продукции нефтепромыслов.

И вот на фоне всего этого нас как громом поразил приказ Берии — планировалась спецоперация по выселению вайнахского народа!

Первым свое сомнение в справедливости подобной акции выразил Димпер, у которого происходящее явно ассоциировалось с трагедией собственного народа.

— Замолчи! — был вынужден сказать ему я. — Красноармеец Шаламов, не забывайте, что мы всего лишь солдаты, и не нашего ума дело обсуждать приказы наркома внутренних дел.

— Вот-вот, именно так и Шмеккер всегда говорил, — пробурчал себе под нос Крис, но я все равно услыхал его слова и буквально взвился.

— Твое дело телячье — иди, куда начальство посылает. А для несогласных есть военный трибунал.

У меня и без рассуждений Криса на душе кошки скребли, а тут еще он со своими сравнениями. Нам объяснили, что выселение производится с целью лишить бандитов поддержки со стороны местного населения! Ведь как бы ни страдали порой от их действий сами вайнахи, но древний горский кодекс чести не позволял им выдавать абреков русским властям.

Кроме того, меня сильно задела реакция Лайсат. Дело том, что я сделал ей официальное предложение — брак со мной мог спасти чеченку от депортации. Но чертовка лишь сверкнула на меня своими черными глазищами и заявила, что разделит горькую судьбу своего народа!

Высшим партийным работникам, чеченцам и ингушам по национальности, было заранее доложено об указе о выселении и о мотивах, которые легли в основу этого решения.

Председатель СНК ЧИ АССР Молаев после этого сообщения прослезился, но взял себя в руки и обещал выполнить все указания партии и правительства. Была сделана попытка воспользоваться авторитетом высших духовных лиц Чечни Б. Арсановым, А.Г. Яндаровым и А. Гайсумовым, они призывались оказать помощь через мулл и местных старейшин. 40 республиканских партийных и советских работников из чеченцев и ингушей были прикреплены к 24 районам с задачей подобрать из местного актива по каждому населенному пункту 2–3 человек для агитации.

Брат и сестра Чермоевы были приглашены на совещание к начштаба нашего горнострелкового полка Буланову, где им были вручены особые пропуска для беспрепятственного движения по району и дано задание убедить соплеменников не противиться депортации с целью предотвращения ненужного кровопролития. Тогда мы и предположить не могли, как они воспользуются этими спецпропусками! Утром 22 февраля возле своей подушки я нашел записку от Лайсат:

«Я знаю, вы все обвините нас в предательстве, коварстве и самой черной неблагодарности. Но не я предала Советскую власть, а она меня. И не только меня одну — весь вайнахский народ. Она отняла нашу свободу, землю, радость, наши горы и даже наш вкусный воздух. Я была патриоткой до мозга костей, беспредельно чтила Ленина, верила Сталину. Помню, с каким воодушевлением я пела: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!» Пела до тех пор, пока «страна моя родная» не накинула мне петлю на шею. Вот когда дыхание перехватило… Все разом изменилось, когда мне цинично заявили: «Раз ты патриотка, помоги нам лишить тебя родины, родителей и даже жизни», пришлось наконец понять, что есть Советская власть».

— Вот стерва! — скрипнул зубами Петров. — Ну что ж, мне не привыкать, не впервые получается, что твой бывший товарищ по органам вдруг оказывается скрытым врагом народа. Однако надо готовиться, завтра приступаем к акции. Кодовое название «Чечевица», кодовый сигнал «Пантера».

С начала февраля 1944 года в Чечню прибывали воинские части под видом проведения учений в горной местности. В операции принимали участие 19 тысяч оперативных работников НКВД — НКГБ и СМЕРШ и до 100 тысяч офицеров и бойцов войск НКВД, стянутых с различных областей. Значительная их часть до этого участвовала в операциях по выселению карачаевцев и калмыков и, кроме того, будет участвовать в предстоящей операции по выселению балкарцев… Теперь все эти части спешно выдвигались в заданные районы и окружали аулы.

Был дан секретный приказ до 2 часов ночи 23 февраля оцепить все населенные пункты, расставить засады и дозоры, отключить радиотрансляционные станции и телефонную связь.

Мы с Гюнтером и Крисом в качестве проводников должны были провести роту НКВД в один из самых отдаленных аулов. Рота недавно прибыла из Ростова, ее бойцы уроженцы центральной части России и Сибири, их понятия о Кавказе самые смутные, опыта действий в горах никакого.

Горная дорога, предназначенная для вьючного скота, серпантином лезет вверх, к перевалу. Идем с полной выкладкой, у каждого за спиной около 30 кг: оружие, полные подсумки патронов, гранаты, сухой паек. Разреженный воздух высокогорья затрудняет дыхание, сердце бешено колотится в груди, порой темнеет в глазах. Только Гюнтер, с детства привыкший к походам по Баварским Альпам, прет вперед, как танк, шагает легко и широко, словно не тянет его вниз помимо обычной у всех поклажи тяжеленный «МГ-34» на плече.

Он и обычно малоразговорчив, а сейчас за всю дорогу не проронил вообще ни слова, его обветренное лицо непроницаемо, покрывшиеся инеем брови сурово сдвинуты; шагает как робот, лишь изредка притормаживая и оглядываясь на отстающих. Вот подошел к тяжело отдувающемуся Димперу, молча взял у него рюкзак и вскинул себе на плечо.

— Не надо, ты же не вьючный мул, — пытается слабо протестовать Крис.

— Gehen weiter! — едва разжав губы, командует фельдфебель.

На развилке оглядывается по сторонам, сверяется с компасом и машет рукой налево. Видно, что он неплохо ориентируется на местности, бывал здесь и до войны, и совсем недавно, этим летом.

Вообще-то отряд должна была вести Лайсат, но после ее побега Лагодинский был вынужден назначить проводником Гюнтера. Ходят упорные слухи, что брат и сестра Чермоевы подались в банду Исраилова. Не хватало еще сейчас встретиться с ними на узкой горной дорожке!

Вот подъем становится настолько крутым, что некоторые бойцы вынуждены карабкаться по склону буквально на четвереньках. Ноги скользят по обледенелым камням, порой идущий выше падает и сшибает нижних, образуя куча-мала. Нас спасают немецкие альпинистские ботинки с триконями и ледоруб — посох альпиниста, но подобные вещи есть далеко не у всех — большинство бойцов обуты в обычные армейские сапоги или даже валенки.

На перевале ветер становится еще сильнее, он воет как тысяча сорвавшихся с цепи бесов, норовя сбросить незваных пришельцев в бездонную пропасть. Кажется, сама природа седого батюшки Кавказа ополчилась против нас и защищает своих детей.

Внизу, на склоне ущелья, курятся над саклями дымки, но до аула надо еще преодолеть невероятной крутизны спуск Спуск тяжелее, чем подъем, ноги абсолютно не держат, почти все бойцы вынуждены съезжать «на пятой точке» (проще говоря, на собственном заду), кое-как притормаживая пятками. На особо сложных участках обвязываемся веревками.

— Переход Суворова через Альпы, — пытается шутить Димпер, вспоминая знаменитую картину.

Да уж, чудо-богатыри Суворова шли за славой, а мы?! Сравнение явно не в нашу пользу.

Стремительно смеркается, торопимся, ведь нам непременно надо достичь аула до наступления темноты. Ветер становится все злее и холоднее, он продувает ущелье, как огромную аэродинамическую трубу; его порывы выдувают последнее тепло из-под наших телогреек; ватные штаны покрыты толстым слоем наледи, на бровях и вокруг ртов намерз белый иней, и мы все похожи на сказочных Дедов Морозов.

Но вот наконец и аул: разгоняя прикладами собак, входим в сакли. Хозяева гостеприимно приглашают нас отдохнуть на коврах в кунацкой, хозяйки хлопотливо кипятят калмыцкий чай с бараньим жиром, пекут кукурузные лепешки в крохотных глиняных печурках. На все их расспросы врем про учения, право же, нам даже неудобно перед гостеприимными людьми.

Утром всех мужчин приглашают в здание сельсовета, ничего не подозревающие люди идут как на праздничный митинг, ведь сегодня 23 февраля — День Советской Армии. Да уж, запомнят они и этот день, и эту Красную Армию!

Майор НКВД зачитывает с трибуны указ Верховного Совета СССР «…за пособничество бандитам и немецким диверсантам…». Народ потрясенно молчит… Какое массовое пособничество? Ну не было ничего такого, уж нам-то, бойцам НКВД, это известно лучше, чем кому-либо! Были отдельные задуренные националистической пропагандой личности… Честно говоря, мы опасались вооруженного сопротивления, но сопротивляться особо некому — перед нами в основном согнутые годами старики и безусые мальчишки. После я узнал, что и в других аулах случаи сопротивления были единичными. В непокорных был дан приказ стрелять без предупреждения, на поражение. Крис с Гюнтером и его верным «МГ-34» расположились на скальном уступе, отсюда весь аул виден как на ладони и, если что, будет прекрасно простреливаться. Руки Шаламова дрожат, когда он суетливо заправляет пулеметные ленты. Фельдфебель ложится на снег и поудобнее устраивается, глядя в прицел. Лицо его сумрачно, черт знает, какие ассоциации бродят сейчас в его немецкой башке.

Опергруппы из трех человек заходят в дома, производят обыск, изымают оружие, ищут антисоветскую литературу и валюту, требуют выдать бандитских пособников. Каждая такая опергруппа отвечает за выселение четырех семей. Кое-как пристроив на коленях планшетку, офицер торопливо заносит данные в учетные карточки, где отмечает всех домочадцев (в том числе и отсутствующих), а также обнаруженные и изъятые при обыске вещи. На сельскохозяйственное оборудование, фураж, крупный рогатый скот обещает выдать квитанции для восстановления хозяйства.

С почерневшими от горя лицами горянки собирают свой немудреный скарб — разрешено взять не более 500 кг на семью, но и этот груз как тащить на себе через заснеженный перевал?! Предстоит преодолеть тяжелый подъем, на руках придется нести маленьких детей. Да, главное сейчас спасти детей!

У одной женщины от волнения начинаются роды, растерявшийся офицер НКВД бестолково мечется вокруг нее, пока его не прогоняют аульские повитухи. Отправка задерживается, наш майор злится, у него строгие рамки приказа.

Пускаемся в путь только на следующий день, карабкаемся в гору вместе со всем этим пестрым табором. Ночуем на перевале, под открытым небом, костров разводить особо не из чего, а за ночь температура сильно упала, и повалил густой снег. Утром еле откапываемся из-под снежного савана. Новорожденный ребенок замерз, но его мать не хочет бросать окоченевшее тельце и несет его с собой. Это совсем молодая женщина, ей не более семнадцати лет, это ее первое дитя: она рвет на себе волосы и воет, словно волчица. От ее стенаний у меня мороз по коже, я не могу смотреть в глаза идущим в колонне горцам, но мой автомат стоит на боевом взводе, и его очередь готова пресечь любую попытку бунта. Сумрачны лица и остальных моих товарищей, мы движемся медленно и скорбно, словно огромная похоронная процессия.

Но вот и соседний аул, тот, что за перевалом. Он встречает нас оглушительным ревом недоенной скотины — население вывезли отсюда двое суток назад, скот брошен, вымя коров и коз раздулось от переполнившего его молока, и несчастные животные мыкаются в поисках своих пропавших хозяев. Разрешаем женщинам из нашей колонны подоить скотину, посуду находим в брошенных домах — почти всю утварь хозяева были вынуждены оставить. Один из солдат берет в руки серебряный кумган, некоторое время любуется им, затем кладет в вещмешок. Женщины поят молоком детей, предлагают и нам. Видно, что у них нет злости на нас, понимают, что мы люди подневольные и действуем не по собственному злому умыслу. По распоряжению Петрова режем пару бычков, чеченцы разводят костры из сухих кукурузных стеблей и варят мясо. Ночуем в заброшенном доме, посреди разгрома, спим вполглаза — побаиваемся побегов своего спецконтингента. Хотя куда им бежать — в горах зимой верная смерть. Утром, едва рассвело, грузим детей на несколько найденных двухколесных тележек, горцы называют их арба. Запрягаем бычков и поехали. Дорога становится более широкой и пологой, но все равно на подъемах толкаем арбу сзади, уперевшись плечами, а на спусках виснем на ней, изо всех сил вцепившись руками и пытаясь тормозить подошвами сапог. Тяжелая снеговая туча опускается буквально нам на головы, снег валит густыми влажными хлопьями, еще более затрудняя нашу дорогу.

Но вот райцентр, здесь пересаживаем людей на грузовые «Студебеккеры», которые отвезут их до ближайшей железнодорожной станции. Там предстоит погрузка в эшелоны и долгий мучительный путь в Казахстан. А по брошенному аулу уже бродят мародеры.

— Вот так, наверное, было и с моим родным немецким селом, — печально говорит Шаламов-Димпер.

Но не он один подавлен происходящим, в смятении и остальные солдаты. Ропот еще больше усиливается, когда узнаем, что многие высшие офицеры НКВД и лично сам Берия удостоены правительственных наград за успешное проведение спецоперации. «Разве можно давать ордена за участие в таком черном деле?» — вертится в голове. Но мы боимся обсуждать это даже между собой — ведь так просто самому оказаться причисленным к врагам Советской власти.

Content

Клаус Фритцше
Юлия Нестеренко
«Волкодавы» Берии в Чечне. Против Абвера и абреков

Рассказывает автор Юлия Глухова:

ЧАСТЬ 1

Рассказывает Сергей Алексеевич — старшина 141-го горно-стрелкового полка НКВД Нестеренко Далее просто: «Рассказывает старшина Нестеренко».

Рассказывает Павел Петрович — рядовой вермахта Вольфганг Пауль Гроне Далее просто: «Рассказывает рядовой Гроне»

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

ЧАСТЬ 2

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

ЧАСТЬ 3

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

ЧАСТЬ 4

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

ЧАСТЬ 5

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

ЧАСТЬ 6

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

ЧАСТЬ 7

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Из рассказа бортрадиста Хансена:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

ЧАСТЬ 8

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Из рассказа бортрадиста Хансена:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Из рассказа бортрадиста Хансена:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко:

Рассказывает рядовой Гроне:

Рассказывает старшина Нестеренко: