Валентин Черных

ВОСПИТАНИЕ ЖЕСТОКОСТИ У ЖЕНЩИН И СОБАК

СБОРНИК

ВОСПИТАНИЕ ЖЕСТОКОСТИ У ЖЕНЩИН И СОБАК

(Месть женщины)

Повесть

I серия

Молодая женщина лет тридцати пыталась остановить такси. Машины с зелеными огоньками проскакивали мимо. Она оглянулась. На балконе одного из домов стояла другая молодая женщина. Она помахала ей, и та ушла в квартиру. Женщина на дороге осталась одна. Теперь она пыталась остановить любую машину, даже не такси. И эти тоже не останавливались. Наконец у обочины притормозила девятка-«Жигули», водитель сам распахнул дверцу, и женщина села рядом с водителем.

— Спасибо, — сказала.

Она достала зеркальце, чтобы поправить прическу, и вдруг увидела в зеркале лицо мужчины, которого не было на заднем сиденье, когда она останавливала машину. В машине был тогда один водитель. Она сделала попытку оглянуться, но мужчина сзади прижал ее голову к подлокотнику сиденья, попытался забрать с ее колен сумочку. Женщина вцепилась в сумочку.

Водитель вел машину на большой скорости, не обращая внимания на борьбу. На перекрестке зажегся красный свет, и водитель вынужден был остановиться. Женщина увидела возле универмага двух патрульных милиционеров, это придало ей решимости, может быть, и сил. Она ударила сумочкой, попала в лицо державшего ее сзади мужчины. Ей хватило его секундной растерянности. Она выскочила из машины и бросилась к милиционерам.

— Задержите, там бандиты… Они приставали ко мне…

Молодой сержант и старшина лет пятидесяти глянули вслед удаляющимся «Жигулям».

— Номер машины? — спросил сержант.

— Я не заметила, — ответила она.

Сержант достал рацию.

— Обожди, — сказал старшина. — Кто они?

— Я не знаю их.

— Что ж ты, дорогуша, пьешь с незнакомыми, садишься к ним в машину.

— Как вы можете!.. Что вы говорите!.. — возмутилась она.

— А как можно с пьяной разговаривать? — спокойно возразил старшина. — От тебя же вином разит.

— Я была у подруги… выпила половину рюмки за ужином, — теперь уж растерялась она.

— Я не мерил, не знаю, — возразил старшина и добавил: — Иди домой, дурочка. Считай, что легко отделалась.

— Как ваша фамилия? — потребовала она у старшины.

— А мы бесфамильные, — усмехнулся старшина, — мы под номерами. — Он указал на металлическую бляху с номером на мундире и сказал сержанту: — Вызывай перевозку. Пусть с ней в медвытрезвителе разбираются, кто к кому приставал: то ли к ней, то ли она к кому.

И тут в рации забубнил голос:

— Пятая патрульная группа. Прибрежный проезд, три. Групповая драка.

Милиционеры зашагали по вызову, уже не обращая на нее никакого внимания. Старшина на ходу расстегнул кобуру пистолета.

Она подошла к дому. В подъезде набрала код. Ошиблась. Дверь не открывалась. Сосредоточилась, снова нажала кнопки кода.

Вошла в квартиру. Закрыла дверь на два замка, на цепочку, бросилась на тахту и разрыдалась. И тут позвонили в дверь.

— Кто?

— Это ваш сосед Никифоров с пятого этажа. Мне с вами надо поговорить.

— Извините, я занята.

— Я на пять минут. Я вас не задержу.

— Подождите минутку…

Она умыла лицо, припудрила нос, открыла дверь.

Вошел сосед, мужчина лет сорока пяти, в ковбойке и джинсах.

— Слушаю вас, — сказала она.

— Простите… вы не хотите взять собаку?

— Не хочу.

— А у вас была когда-нибудь собака?

— Нет.

— Тогда, может быть, подумаете?.. Собака — это самое преданное и верное существо… К тому же — сторож и защитница…

— Послушайте, чего вы от меня хотите? Зачем вы меня убеждаете взять собаку?

— Дело в том, что мы с женой уезжаем в Африку. На два года. Я хирург, она гинеколог. Мне сорок пять лет, ей сорок. Это последняя возможность. Нам предложили этот контракт, мы согласились, но вдруг все сорвалось… Ну мы и взяли щенка. Но вдруг все закрутилось снова, и вот мы уезжаем…

— Все понятно, но при чем здесь я?

— Возьмите нашу собаку. Ей только три месяца. Она привыкнет к вам и забудет нас.

— Я не хочу брать собаку, у меня достаточно проблем и без собаки.

— Вы хоть посмотрите на нее…

— Я и смотреть не буду. Извините, но я ничем не могу вам помочь…

Утром она с трудом села в автобус. Мужчины прорывались первыми. В салоне на задней площадке ее стиснули, новым потоком пассажиров на следующей остановке ее начали двигать в глубь салона, она начала сопротивляться.

…Из метро она вышла в центре Москвы и в потоке среднего и пожилого возраста мужчин заспешила к зданию Госплана.

Она вошла в большую комнату, в которой стояло пять столов, оснащенных компьютерами почти последнего поколения. Включила компьютер, на дисплее возникли статистические данные по тракторостроению.

В комнату заходили женщины, здоровались, садились за свои столы.

— Картошка уже по два рубля, — сообщила одна.

— Когда это все кончится? — сказала другая.

Компьютеры были включены, но никто, кроме нее, не работал. В комнату заглянул мужчина лет сорока. Это был явно начальник.

— Здравствуйте, девушки, — сказал он.

Девушки, которым было от тридцати до пятидесяти, тут же деловито застучали по клавиатурам. Он подошел к ней и сказал:

— Анна, проверь все сводные данные, что-то у нас не сходится.

— Почему я? — спросила она. — Это же не моя работа.

— И не моя тоже, — ответил начальник и вдруг закричал: — Мне надоело! Сколько можно портачить! Еще один такой прокол, и нас расформируют за ненадобностью! — И начальник выскочил из комнаты.

Женщины некоторое время работали молча. И тут выкрикнула самая пожилая:

— Ну и пусть! То организуют, то реорганизуют. Сама уйду. — И женщина заплакала.

Анна подошла к ней, накапала в стакан валерьянки, дала ей выпить.

— Ничего себе денек начинается, — прокомментировала молодая блондинка. Она подкрасила губы и сообщила: — Если что, я в управлении. — И, захватив сумочку, вышла из комнаты.

Из учреждений выходили служащие. Среди них она — Анна Николаевна Журавлева, тридцати пяти лет, старший экономист из Госплана, — в короткой куртке, длинной узкой юбке, что весьма модно в этом сезоне.

Возле ее дома были припаркованы две милицейские машины. Старухи из соседних подъездов, что-то обсуждая, стянулись к ее подъезду.

Она поднялась на лифте. На лестничной площадке толпились соседи. Бурно обсуждали случившееся.

— Сейчас грабят везде…

— Участковый сказал, что это третья кража за месяц.

— Может, кто из своих?

Соседка из квартиры напротив пояснила:

— Квартиру ограбили подчистую, на третьем этаже.

Она поспешно открыла замки, верхний и нижний, вошла в квартиру, бросила взгляд на двухкассетный «Шарп», открыла шкаф — кожаная куртка на месте, выдвинула ящик, из-под стопы постельного белья достала коробку, раскрыла — кольца, цепочки, серьги на месте.

Она посмотрела на часы. Вошла в ванную, поставив телефон возле двери. Приняла душ. Надела длинный домашний халат, передумала, натянула вельветовые брюки и кофту навыпуск.

Поставила чайник, нарезала лимон, разложила печенье.

Услышав шум лифта, открыла дверь. Почти одновременно открылись и двери соседей. Он прошел, провожаемый взглядами.

Поцеловал ее, достал из кейса букетик цветов, коробочку прессованной пудры.

— Наше вам… Что с тобой?

— Соседку обворовали…

— Не тебя же.

— Пока не меня. Сколько у тебя времени?

— Для тебя вечность.

— Значит, как всегда, два часа.

— Два часа пятнадцать минут.

— Не смешно.

Он подошел к ней, обнял, она ткнулась ему в грудь, он начал снимать с нее кофту.

— Я сама…

…Они лежали вместе.

— Дай мне телефон, — попросил он.

Она дотянулась до телефона, который стоял на полу, передала ему.

— Миша, заходи после девяти, плюс-минус пятнадцать минут… Да. Пока на объекте.

Она выхватила у него телефонную трубку и сказала:

— Он врет. Он уже не на объекте. Он лежит рядом с объектом.

— Хочешь скандала?

— У меня телевизор поломался.

— А я здесь при чем?

— Надо его везти в мастерскую, телевизор тяжелый, мне одной не под силу. Давай сейчас и отвезем…

— В следующий раз…

Увидев его лицо, она поспешила переменить тему:

— Чай пить будешь?

— Не успеваю уже…

Он оделся, попытался привлечь ее к себе, она отстранилась.

— Чао!

После его ухода она походила по квартире, потом села пить чай и заплакала.

На следующее утро она вышла из подъезда. Невдалеке от автобусной остановки в ее ноги ткнулся щенок. Она погладила его и заспешила. Щенок засеменил за нею. Она пошла быстрее, щенок побежал рядом. Она вернулась к подъезду. Щенок двигался за нею.

— Чья собака? — спросила она проходивших людей.

Никто не знал. Щенок привалился к ее ноге и тут же уснул. Она взяла щенка, поднялась на пятый этаж и позвонила в квартиру Никифорова. Ей не ответили. Она оставила щенка на площадке и пошла вниз. Щенок, повизгивая, с трудом одолевая ступени, двинулся за нею.

Она взяла щенка, открыла дверь своей квартиры. Щенок начал исследовать кухню. Она налила в блюдце молока. Щенок вылакал молоко, привалился к плинтусу и уснул. Она достала с антресолей старую меховую безрукавку, бросила в угол и положила на нее щенка.

Выйдя из метро, она вклинилась в утреннюю толпу. Показала пропуск госплановским милиционерам. Доехала на лифте до своего этажа. По коридору шли спокойные, хорошо одетые мужчины и женщины. И она тоже стала спокойной и размеренной. Вошла в комнату. Снова она была первой. Села, включила компьютер.

Она почти бежала по лестнице, слыша тявканье щенка с жалобными подвываниями.

Она влетела в квартиру, щенок начал карабкаться по ее ногам, она прижала его к груди, и щенок тут же затих.

Она осмотрелась. На полу были хоть и небольшие, но лужи. Вытерла пол и открыла балконную дверь, чтобы проветрить.

Она ужинала, щенок пытался забраться к ней на колени. Дала щенку кусочек мяса, щенок мгновенно проглотил его и стал тут же икать. Подула ему в рот, налила в блюдце молока, щенок попил и успокоился.

Она начала вычитывать машинописные страницы рукописи. Щенок попытался играть листами, пришлось укладывать повыше. Потом щенок помочился на ковер, пришлось оттирать.

Она поднялась на пятый этаж и позвонила. Дверь открыл Никифоров. В квартире стояли раскрытые чемоданы, кресла и диван были покрыты целлофановой пленкой.

— Извините, — сказала она. — У вас не потерялся щенок?

— У меня никто не потерялся. Мы живем вдвоем с женой. Она на месте. В ванной…

— А щенок? Вы вчера предлагали мне щенка. Он тоже на месте?

— Черт возьми! — выругался Никифоров. — Вы что, ее нашли? Где?

— Практически возле нашего подъезда.

— Ну и сообразительная девка! Я ведь на рассвете отнес ее в соседний квартал…

— Как вы могли?!

— А что же мне делать? Никто не берет. Это крупная порода. Сейчас такую трудно прокормить. Предпочитают маленьких… Ладно, где она?

— У меня…

— Так… Мы улетаем через три часа. Ладно, я еще успею отнести подальше, дети подберут…

С Никифоровым они спустились в ее квартиру. Щенок с визгом бросился к хозяину.

— Пошли, Нюрка, в люди, — сказал Никифоров.

Но щенок у порога сел. Вернулся к ней. Никифоров был уже на площадке. Щенок выбежал на площадку и снова вернулся к ней, начал тащить ее за подол юбки.

— Не надо ее никуда уносить, — сказала она. — Я ее пристрою.

На работе, в обед, она обсуждала с коллегами, кто мог бы взять щенка. «Против» было больше, чем «за».

— Я бы взяла маленького пуделя.

— Ризеншнауцер — настоящая сторожевая собака. Будет тебя охранять!..

— Я бы взяла, да куда такую кобылу в однокомнатную. На моей кухне она и не развернется… И прокормить — наплачешься… В ней килограммов сорок, наверное, живого веса!..

— Ей своя машина нужна… В муниципальный транспорт с такой не сунешься…

Они совершали вечернюю прогулку. Нюрка довольно дисциплинированно бежала рядом. Наступал час выгула. Провели двух величавых догов. Вдалеке прошествовала огромная московская сторожевая. Встретился непривычно уродливый французский бульдог и привычно красивая овчарка. Были и беспородные. Маленьких, юрких, их не держали на поводках, они шныряли рядом, носились по газонам.

Они с Нюркой стали свидетелями драки двух сук: фокстерьера и таксы. Охотничьи собаки, подготовленные к единоборству с лисой и кабаном, вцепились друг в друга, хозяева растащили их за задние лапы.

Забесновалась лайка, увидев идущего навстречу эрдельтерьера. По-видимому, это были враги. Хозяева, чтобы предотвратить драку, разошлись в разные стороны.

Владельцы напоминали собак своей породы, или собаки напоминали владельцев. Были и явно выраженные комплексы. Маленькие мужчины предпочитали больших собак. Большие мужчины вели маленьких. Были и партнеры: крупные женщины с крупными собаками и маленькие с маленькими. Кокетливые женщины предпочитали болонок и скотч-терьеров.

К Нюрке подбежала сука доберман-пинчер. Нюрка насторожилась, и доберманша тут же лапой завалила ее на землю и нависла в ожидании сопротивления, чтобы продемонстрировать свою мощь. Хозяйка, модная, полнеющая, снисходительно извинилась:

— Извините, вы новенькая, а мы — старожилы. Здесь всё, как у людей. Есть старшие и младшие. Сильные и слабые. Мы сильные. — И, дав команду своей суке, прошествовала дальше.

Нюрка встала, отряхнулась и виновато на нее взглянула.

— Ничего, — утешила она Нюрку. — Вырастешь — рассчитаешься.

Ночью от пережитых волнений Нюрка скулила во сне. Она встала, погладила ее. Нюрка попыталась залезть к ней в постель. Она прикрикнула. Нюрка растявкалась от обиды. Тявканье перешло в подвывание. Она не выдержала и взяла Нюрку к себе. И Нюрка тут же затихла, уткнувшись ей под мышку.

Вечером после работы она забежала в магазин. Мяса не было. Лежали куски жира с прожилками мяса. Пришлось взять мороженой рыбы.

Дома она отварила рыбу. Нюрка рыбу есть отказалась.

— Привыкай, подруга, — уговаривала она Нюрку. — Такая жизнь. Дальше будет только хуже.

Нюрка демонстративно осталась на кухне, поглядывая на холодильник, потом ушла и легла на свою подстилку. Ночью она встала, прошла на кухню и съела рыбу. Приходилось привыкать к трудностям бытия.

Выявились и явные неудобства. Пришел он. Достал из кейса букетик цветов. Нюрка его встретила дружелюбно, попыталась залезть на колени.

Телевизор не работал. По радио комментировали очередной Съезд народных депутатов. Он убрал звук, обнял ее и нетерпеливо начал раздевать, Нюрка решила, что это игра, и вцепилась в его штаны.

Дверь пришлось прикрыть. Нюрка обиженно затявкала, потом завыла. Вой мешал ему заниматься любовью.

— Сделай что-нибудь, — сказал он в раздражении.

Она прикрикнула. Нюрка ответила радостным лаем. Он не выдержал, вышел в переднюю и, по-видимому, довольно больно ударил. Нюрка вначале зашлась испуганным визгом, потом обиженно залаяла и снова завыла от тоски и обиды. Она не выдержала, выскользнула из постели, взяла Нюрку на руки.

Нюрка скулила от обиды и боли. Она начала ее утешать:

— Ну что ты, подруга. Успокойся. Прости его. И меня прости. Может, он на нас женится. Тогда мы будем жить втроем. Он будет нашим защитником. Ты должна понять, женщина не может жить без мужчины.

И Нюрка, кажется, поняла и затихла. Она уложила ее на подстилку и вернулась к нему. Поцеловала его.

— Прости меня. Я тебя люблю.

— Но ты пойми и меня.

— Я тебя понимаю. И она поймет. Она еще маленькая.

Он снова обнял ее. И тут Нюрка снова залаяла и заскребла в дверь.

— Я ее убью, я не могу, когда скребутся в дверь! — Он вскочил и начал одеваться.

— Прости меня, — просила она. — Не уходи. Я сейчас что-нибудь придумаю.

— Вот когда придумаешь, тогда я и приду, дура блаженная! — И он покинул квартиру.

Радостная Нюрка запрыгнула на постель и попыталась лизнуть ее в лицо.

Неприятности накапливались. Как всякому щенку, ей хотелось общения. Гуляя, они шли мимо детской площадки. Нюрка, играя, бросилась к детям. Дети шарахнулись от нее и зашлись от плача, матери возмущенно закричали. Это было праведное возмущение. Пришлось отшлепать, что не послушалась команды. Нюрка вроде бы поняла справедливость наказания и, виновато поглядывая на нее, шла рядом.

Она с Верой и Надей пила чай. Нюрка сидела возле стола. Надя протянула ей печенье. Нюрка глянула на нее, но не взяла. Она похвалила Нюрку.

— А что он? — поинтересовалась Вера.

— Ничего… не звонит.

— Вот что, — решила Вера. — Как только он позвонит, ты Нюрку в сумку, у тебя же есть большая, и вези ко мне.

— Пока ее еще можно возить в сумке, — возразила Надя. — А когда подрастет, она же ни в какую сумку не поместится. Что тогда?

— Что, что, — передразнила Вера. — Или Нюрка в конце концов поймет, что занятие любовью свято, и будет молчать, или он привыкнет к ее лаю. Мужик, он ведь примитивен, у него ведь тоже рефлексы, как у павловской собаки. Мой Эдуард, когда ложится со мной, включает магнитофон. У него лучше всего под битлов получается.

Подруги расхохотались. Нюрка присоединилась к ним веселым лаем. Самая практичная из них, Надя, предложила:

— Может, перед этим Нюрку хорошенько кормить? Сытое животное всегда спокойнее.

— И ему тоже пару бифштексов, — предложила Вера.

Она провожала подруг. Нюрка дисциплинированно шла на поводке рядом.

Потом, привычно оглянувшись, нет ли поблизости людей, она спустила Нюрку. Нюрка понеслась в заросли кустов между домами. Вдруг донесся ее испуганный визг. Она бросилась на помощь. За кустами сидели трое мужчин. На газете были разложены закуски, стояла бутылка портвейна. Один из мужчин, в длинном модном плаще, с аккуратной шкиперской бородкой, держал Нюрку на весу за шкирку. Нюрка испуганно визжала.

— Отпустите, ей больно! — крикнула она.

— Хорошая сучонка. Породистая. — «Шкипер» рассматривал Нюрку. — И хозяйка хороша, — добавил он. — А за выгул в неположенном месте штраф десять рублей.

Она лихорадочно искала деньги.

— У меня только четыре рубля с мелочью…

— Тоже деньги.

«Шкипер» взял у нее деньги и отшвырнул Нюрку. Нюрка бросилась к ней, прижалась к ноге. Она прицепила поводок к ошейнику и потащила ее из кустов. Испуг у Нюрки прошел, и она зарычала на «шкипера», как взрослая собака.

Нюрка проходила общий курс дрессировки среди овчарок, эрдельтерьеров, колли, черных терьеров.

Дрессировкой руководил мужчина лет тридцати в поношенных джинсах и куртке. Нюрка плохо поддавалась дрессировке. Она не хотела подниматься по лестнице на вышку. Дрессировщик некоторое время наблюдал за ее ежедневными усилиями, потом подошел и сказал:

— Вы поднимитесь сами. Тогда она пойдет.

Ей пришлось подняться. Нюрка внизу забеспокоилась и, преодолев страх перед высотой, взлетела на вышку и уже без боязни спустилась вниз. Теперь спускалась она. Она тоже не привыкла к крутым лестницам и уже совсем перед концом спуска все-таки поскользнулась и полетела вниз. Дрессировщик подхватил ее. И она от страха обхватила его. Он улыбнулся ей.

— Меня зовут Борисом, — сказал он.

Она наконец отпустила руки.

— А меня Анной…

Потом она ловила на себе его взгляды. Да и сама посматривала, как он управляется с собаками. Собаки его слушались.

Они вошли в подъезд. Трое мужчин распивали на ступеньках портвейн. Среди них был и знакомый им «шкипер».

— Подросла сучонка, — прокомментировал он, оглядев Нюрку.

Она пыталась пройти, но мужчины сидели плотно. «Шкипер», посмеиваясь, протянул ей бутылку, предлагая выпить… Нюрка, считая, что это веселая игра, прыгала рядом. Все-таки она прорвалась и бросилась вверх по лестнице. Нюрка весело бежала с ней рядом…

В квартире она закрыла дверь на два замка. Села. Нюрка села напротив, заглядывая ей в глаза.

— Подруга, — сказала она, — что ж ты не защищала меня? Мы должны помогать друг дружке. Мы с тобой одни и рассчитывать можем только на себя.

Нюрка, выслушав почти понимающе, заворчала.

И снова были тренировки на площадке. Нюрка плохо ходила по буму. Сделали перерыв.

— Простите, — подошла она к Борису. — Не подрессируете ли вы мою Нюру? Я заплачу. А то через две недели экзамены, и я боюсь провалиться.

— Все будет нормально, — успокоил Борис. — Она способная. — Он улыбнулся. Улыбался он хорошо. — Завтра меня не будет. Начнем послезавтра. Встретимся здесь в семь вечера.

Она гуляла с Нюркой по берегу Москва-реки. Нюрка носилась в стае собак. Были среди них беспородные, но были и легкие на ногу пойнтеры, впереди неслась русская борзая.

Здесь же, среди собачников, делал бизнес молодой человек, продавая ошейники с насечкой, гребенки, тримлинги. Она выбрала для Нюры красивый ошейник. Заколебалась: покупать — не покупать. Все-таки купила. Собаки носились вдалеке.

И тут она увидела «шкипера». Он шел явно к ней.

— Здравствуйте. — «Шкипер» улыбнулся. — Я прошу у вас прощения.

Она промолчала.

— Понятно, — сказал «шкипер». — А я ведь с самыми лучшими намерениями. Я узнал вашу собаку, мальчишки прицепили к ней поводок и потащили. — Он махнул в сторону домов. — Собака же молодая, еще глупая, могут и увести.

Она посмотрела в сторону, куда показал «шкипер».

— Спасибо, — вынуждена была сказать она и бросилась за мальчишками.

Она догнала их у самых домов. Нюры у них не было. Она бросилась назад. Увидела, что от пляжа отъехала «Волга». Ей показалась собачья морда в салоне машины, но «Волга» уже выехала на дорогу. Впереди был светофор-мигалка, перед которым машины притормаживали, но «Волга», не притормаживая, пронеслась и скрылась за поворотом.

Она добежала до берега, посвистела, позвала:

— Нюра! Нюра!

Нюрка не подбегала. Она спросила нескольких собачников. Все видели ее собаку. Только что была здесь.

Она прошла вдоль берега. Начало темнеть. Она вернулась к своему дому. Спросила у старушек возле дома. Те Нюрку не видели. Она поднялась по лестнице, осматривая каждую площадку: а вдруг все-таки прибежала сама?

И, что было уже совсем бессмысленно, осмотрела свою квартиру: заглянула под стол, под кровать, открыла ванную. Посидев несколько секунд, она набрала номер телефона:

— Пропала Нюра. Я не знаю, что делать. Я тебя умоляю. Приезжай.

— Без паники! — ответил мужской голос. — Отключите электроэнергию. Я выезжаю.

Она печатала объявления, обещала вознаграждение тому, кто найдет или сообщит, где находится сука ризеншнауцер, возраст один год, в красном ошейнике.

Он вошел, прочитал объявление и усомнился:

— Вознаграждение? Надо писать: за большое вознаграждение. Или конкретную сумму. Скажем, триста рублей. За триста рублей можно и подсуетиться.

— У меня сейчас нет трехсот рублей, — сказала она.

Он достал кошелек и выложил на стол три кредитки по сто рублей.

— Я тебе отдам, — сказала она. — В квартальную премию.

— Перестань, — отмахнулся он. — И успокойся. Завтра перед работой расклеишь объявления.

— Почему завтра? Я расклею сейчас.

— Сейчас ночь. Ночью объявления никто, кроме пьяных, не читает. А у пьяного любая поступившая информация вымывается следующей. — Он обнял ее и попытался расстегнуть блузку.

— Я не могу сегодня… Она наверняка где-то сидит и ждет, что я ее найду.

Он вздохнул и пошел с нею, захватив свой кейс-атташе.

Они расклеили объявления. Он сел в свои «Жигули». Она спросила:

— А почему ты сказал по телефону, чтобы я отключила электроэнергию?

— Рядом стояла моя жена. Я ей объяснил, что у меня на стройке авария. А когда авария, в первую очередь надо отключить электроэнергию.

— У меня не авария, у меня катастрофа.

— Найдется она, — заверил он и тронул машину.

Она пошла по привычному маршруту, по которому гуляла с Нюркой. Было темно. Где-то громыхнул лист железа. Она съежилась от страха и остановилась. Сержант из патрульной службы отметил ее медленный проход. Когда она прошла еще раз, кому-то сообщил по рации.

Она вернулась домой.

На следующий день она договорилась в отделе множительной техники, и ребята ей отпечатали сотню объявлений на ксероксе и даже воспроизвели контуры Нюркиной морды с торчащими ушами. Взяли десятку.

После работы она расклеила дополнительные объявления и села у телефона. Телефон молчал. Она попыталась читать — не получалось. Наконец зазвонил телефон. Ошиблись. Потом позвонил он. Она сообщила, что пока без изменений. Но обрадовалась, что он позвонил.

Не выдержав ожидания, она вышла на улицу. Прошла по маршруту, где гуляла с Нюркой. Наступало вечернее собачье гулянье. Прошел мимо невысокий мужчина, с трудом сдерживая московскую сторожевую… Модно одетая молодая женщина спустила с поводка красиво остриженного пуделя… Трех борзых провела в своре странного вида женщина… Вывели гулять бассета… Она сообщила владельцам о своей потере, просила позвонить, если увидят или узнают что-либо, называла номер своего телефона. Ей обещали.

Во дворе магазина «шкипер» грузил ящики в кузов грузовика. Увидел ее.

— Я вам сочувствую, — сказал он. — Хорошая была собака.

— А почему была? — спросила она.

— А вы разве ее нашли? — спросил «шкипер» и замолчал, явно чего-то не понимая.

Она смотрела на него не отвечая, «шкипер» усмехнулся, не нашел, по-видимому, подходящей фразы для завершения разговора и продолжил погрузку ящиков. А она почему-то не уходила, наблюдала за его работой. И «шкипер» явно занервничал.

Участковый — молодой лейтенант — прочитал ее заявление.

— Будем искать, — пообещал он и положил заявление в папку. — Зайдите через неделю.

— Как через неделю?! — ужаснулась она. — Это же живое существо!.. У нее сейчас сердце разрывается от тоски!.. Она ждет меня…

— Вы сколько за собачку заплатили? — спросил участковый.

— Мне ее… в общем, подарили…

— Значит, бесплатно получили. А вот во втором подъезде вашего дома «Жигули», седьмую модель, угнали. На рынке она сейчас сорок тысяч стоит. Ладно, у спекулянта какого. У труженика угнали. Пятнадцать лет копил. Трагедия. Сегодня ко мне его жена приходила. Говорит, совсем тихим стал. Вы «Шинель» Гоголя читали?

— Читала.

— Так там Акакий Акакиевич из-за шинели тронулся. А здесь седьмая модель. А что — и тронешься. У вас машина есть?

— Нет.

— И слава Богу, что нет. Спокойно спать будете. Очень часто угоняют машины. И вскрывают. И приемники тащат, и запаски, и лобовые стекла вынимают. Детские коляски — и те тащат. Я уже не говорю о велосипедах. Тридцать два заявления у меня. Есть разбойные нападения…

— Я понимаю, у вас много забот… Но вы мою собаку будете искать? — спросила она.

— Собаку искать не будем. Будем искать преступника, который произвел кражу личного имущества. Собака ведь личное имущество. А «шкипер», как вы его называете, это рабочий магазина Сысоев. Второй — Виктор Викторов, по кличке Витек, торгует с лотка у метро. Третьего не знаю. В воровстве собак замечены не были…

Лейтенант глянул на часы.

Она вышла из подъезда. У магазина стояла привычная очередь за спиртным, тянулись очереди к лоткам за яблоками, за колбасным фаршем, очередь была у газетного киоска, у будки с мороженым. Люди стояли терпеливо. Привыкли.

Сидела с подругами у себя в квартире. Покуривали. Пили кофе.

— Купи себе другую, — сказала Вера. — Нет выхода. В Москве собаку не найти.

— Буду искать, — сказала она.

— До конца жизни, — заметила Вера.

— Из нее уже шапку сделали, — сказала Надя.

Она заплакала. Пришлось утешать.

— Что ты, как старая дева, собачку завела, роди ребенка! — сказала Надя.

— От кого? — спросила Вера. — Девки, надо что-то делать.

— Что? — спросила она.

Подруги молчали.

— Мне пора, — сказала Надя. — У Мишки по алгебре не получается…

— А у меня вообще ничего не получается, — сказала Вера. — Извини. Но я вечерами боюсь одна ходить…

Распрощалась с подругами. В передней висел Нюркин поводок. Всплакнула.

Потом сполоснула лицо, припудрила, села за стол, взяла лист ватмана, разграфила очень аккуратно и начала вписывать адреса, заглядывая в справочники:

1) ветеринарные поликлиники;

2) собачьи площадки;

3) клубы собаководства;

4) ветстанция;

5) виварии;

6) птичий рынок.

Был второй час ночи, когда она закончила работу и приколола ватман на стену. И тут зазвонил телефон. Она сняла трубку:

— Да. Черная. Ризеншнауцер. Да. Красный ошейник. Нет. Муж не может. Я сама. Я сейчас. Это где? Записываю.

Она почти бежала по микрорайону. В этот ночной час прохожих не было. Она нашла дом, сверилась с записью на листке. Многоэтажный дом был темен, светилось только два окна.

Она поднялась на лифте, нажала на кнопку звонка. Дверь открыл небритый мужчина.

— А где собака? — спросила она.

— Здесь все псы, — усмехнулся мужчина.

Она прошла через переднюю. В комнате было еще двое мужчин, которые встретили ее радостными возгласами. Они были пьяны.

— Проходите, — пригласили ее, — разделите нашу трапезу, а мы разделим ваше горе.

— Где собака? — спросила она и позвала: — Нюра!

— Я Вася. — Мужчина, который открыл дверь, подтолкнул ее в комнату.

Она попятилась. Вася обхватил ее и попытался уже втащить в комнату. Она ударила его локтем, оттолкнула, бросилась к двери, за ней бросились уже все трое. Она справилась с защелкой, распахнула дверь и бросилась вниз по лестнице. Зашумел лифт и пополз вверх. Хлопнула дверь лифта. Лифт пошел вниз. Она сбросила туфли. Выскочила из подъезда, забежала за дом, пронеслась через детскую площадку и выскочила на освещенное место у аптеки. Она надела туфли и пошла, выравнивая дыхание. И тут она увидела, что к ней приближаются двое мужчин. Она огляделась, подняла кусок кирпича и, прижимая его к груди, торопливо свернула в сторону.

Она вошла в свою квартиру, перевела дыхание, сняла с антресолей старый чемодан, набитый изношенной обувью, и достала из него старую финку в потрепанном кожаном чехле. Финку она положила в свою сумочку, проверила все три дверных замка, набросила цепочку и легла спать, положив рядом сумочку, в которой лежал нож.

На следующий день после работы она начала объезжать районные ветеринарные лечебницы.

На улице Юннатов в лечебнице сидела очередь из хозяев и собак.

Собаки задирались, хозяева молча пересаживались. Были здесь и кошки, и хомяки, и морские свинки, но больше все-таки собак.

Из кабинета врача выходили люди с перевязанными животными. Самых маленьких выносили на руках.

Она прошла к заведующему, молодому мужчине в хорошем костюме, при дорогих японских часах.

— Извините, — сказала она. — У меня пропала собака, сука, ризеншнауцер. Если вдруг…

— Давайте, — сказал заведующий.

— Что? — не поняла она.

— Объявление.

Она достала листок. Заведующий кнопкой прикрепил его на картонный щит. Таких объявлений было несколько десятков.

В следующей поликлинике пожилой ветеринарный врач приклеил ее объявление на стенку. Здесь тоже были десятки объявлений. Ее объявление легло на другое, в котором была мольба сообщить о пропавшем коккер-спаниеле.

Вечером она возвращалась домой. На пустыре гуляли несколько собачников. Двое мужчин курили, а их собаки резвились рядом. Борис занимался с двумя эрделями, которые не хотели влезать на вышку. Она поспешила пройти мимо, Борис ее не заметил.

В воскресенье она ходила по Птичьему рынку. Продавались щенки — породистые и беспородные, продавались котята, птицы, рыбы. Шел дождь со снегом. Мокрые щенки жались друг к другу. Их накрывали целлофановой пленкой. Под полупрозрачной пленкой они казались странноватыми, почти неземными существами.

Рядом с ней в модном, но холодном плаще ходил он.

— Поехали домой, — предложил он.

Она тоже замерзла и молча прошла вперед. И вдруг она увидела Нюрку, мокрую, дрожащую. Бросилась к ней:

— Нюра, Нюрочка! — и стала ее обнимать. Собака шарахнулась от нее.

— Ты чего, выпила? — спросил ее продавец. — Какая Нюра, это же кобель. Бест.

— Извините, — сказала она.

— Поехали домой, — снова предложил он. — Это же бессмысленно… Прошло столько времени…

— Ты поезжай, я останусь.

— Ну и оставайся!..

Он энергично зашагал к выходу. Она надеялась, что он оглянется, но он не оглянулся.

Вечером она сидела с подругами на кухне. Пили чай.

— Кстати, есть щенки, — сказала Вера. — Шпицрутены.

— Ризеншнауцеры, — поправила Надя.

— Я так и сказала. Покупай. Мы тебе одолжим денег.

Она промолчала. Она уже приучила себя не отвечать, просто молчала. Зазвонил телефон. Она сняла трубку и начала записывать.

— Спасибо. Я сейчас приеду. Девочки, посидите, я подъеду в Химки. Очень похоже, что там Нюрка.

— Мы с тобой, — встала решительно Вера. — В такую темень мы тебя одну не отпустим.

Но их решимость заметно поубавилась, когда они вышли из такси на неосвещенной улице у домов барачного типа. Чиркая спичками, они нашли нужный им дом, вошли в подъезд. Вверху что-то загрохотало.

— Надо ездить с мужиком, — сказала шепотом Вера.

— Нет мужика, — ответила она и начала стучать в дверь.

После работы она выстояла очередь за колбасой. Но когда подошла к тележке, колбаса закончилась. Очередь мгновенно распалась и так же мгновенно выстроилась у другой тележки. Она оказалась в самом конце очереди, не стала испытывать судьбу и вышла из магазина.

В универсаме давали колготки. Очередь была громадная. Была очередь и на автобусной остановке, здесь она покорно встала, ехать-то надо.

У себя в квартире, не раздеваясь и не зажигая света, она поплакала. Телефон молчал. Телевизор не работал.

В воскресенье она снова была на Птичьем рынке. Шел дождь со снегом. Ризеншнауцеров на этот раз не предлагали. И тут она увидела Бориса. Он покупал корм для рыб. Она тут же повернула назад, но он уже ее заметил.

— Анна! — Он явно обрадовался. — Я вас давно не вижу, вы раздумали дрессировать Нюрку?

— У меня ее украли…

— Как? Когда?

— Три месяца назад.

— Можете уже не ходить сюда, — сказал он. — Продают или сразу, или выдерживают чуть больше месяца, когда владельцы теряют надежду найти.

— Я надежды не потеряла. Если она жива, я ее найду.

Он внимательно посмотрел на нее. В ее отрешенности была непреклонная воля.

— Замерз как цуцик. Выпьем чего-нибудь горячего, — предложил он.

В кафе ничего горячего не было, только лимонад.

— Поехали по домам, — предложил он.

Он остановился у старого «Запорожца», первой еще модели, прозванной народом и «горбатым», и «ушастым».

— Мой «мерседес», — усмехнулся он. — Я патриот. У меня все советское.

Она села в машину. Обогрев едва работал.

Они ехали по Москве.

— Сейчас особенно крадут сук, — говорил Борис. — Производить щенков выгодно. Особенно от крупных собак. Цены подскочили втрое. Посчитайте! В среднем семь щенков. Без родословной по пятьсот рублей. Значит, три пятьсот. В год до семи тысяч. Покупают кооператоры для охраны. Да и вообще спрос на сторожевых собак сильно увеличился. Люди чувствуют себя спокойнее под охраной зверей.

Помолчали.

— Когда у нее должна быть следующая течка? — вдруг спросил Борис.

— Прошла два месяца назад, — ответила она. — А почему вы об этом спросили?

— Если ее повязали в последнюю течку, щенки могут появиться через несколько дней или уже появились. Их надо будет реализовать. Конечно, они могут разойтись по знакомым. Но, во-первых, ни у кого нет семи знакомых, которым нужны собаки, у меня, например, таких знакомых только двое. Значит, обязательно повесят объявления. Через клуб без родословной продавать не будут. Объявления на Птичьем рынке появятся обязательно. Или привезут щенков. В общем, пора перекрывать все ходы и выходы.

— Как? — спросила она.

— Это мы разработаем, — пообещал он.

Они остановились у ее дома.

Борис подрулил к тротуару, заглушил двигатель, вышел, открыл дверцу машины, подал руку, помогая ей выйти.

— Спасибо, — сказала она и улыбнулась.

Он достал блокнот, написал свой телефон.

— Звоните. В следующее воскресенье начинаем операцию под кодовым названием…

— «Месть женщины».

— Устрашающее название, — сказал он.

— Этим людям я ничего не прощу.

— Простите, — сказал Борис. — Русские отходчивы, а русские женщины особенно… Мы все и всем прощаем…

Она вышла из своего солидного учреждения и заспешила к метро. Ее обогнал мужчина, пошел впереди нее, потом внезапно остановился. Она налетела на него. Мужчина обернулся. Это был Виктор.

— Девушка! — Он улыбнулся. — Вы мне очень нравитесь. Предлагаю пойти в кино.

— Билеты есть? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Но достанем.

— Вначале достань, — сказала она. — Извини, у меня дела.

— Подожди… Не сердись, что я тогда ушел с рынка. Это было бессмысленно. Собаку не найти. Я не хочу поощрять идиотизм даже любимой женщины. Я тебе куплю кошку. Ее не надо выводить гулять, и ее никто не украдет… Поехали?

— Мне же в противоположную сторону, — сказала она и пошла к метро.

Он смотрел ей вслед.

Она уже подходила к своему подъезду, когда увидела его, с цветами стоящим возле «Жигулей». Она не остановилась, вошла в подъезд. Он — за ней. Она открыла дверь лифта. Он вошел вместе с ней. Нажал кнопку нужного этажа.

— Ты собираешься ко мне? — спросила она.

— Я не собираюсь, я уже собрался, — и протянул ей цветы. Она взяла.

— Я очень сожалею. — Она улыбнулась. — Но обстоятельства переменились. У меня теперь другой мужчина.

— И когда он появился? — поинтересовался он.

— Со вчерашнего дня.

— И я на него могу посмотреть?

— Конечно. Приходи в воскресенье на Птичий рынок.

— Обязательно приду, — пообещал он.

— Подержи. — Она дала ему цветы и открыла дверь своей квартиры. Вошла и захлопнула дверь.

Он остался на лестничной площадке.

Она, не раздеваясь, сидела в прихожей. В дверь непрерывно звонили. Потом она услышала, как громко хлопнула дверь лифта.

В воскресенье с утра она занялась макияжем. Осмотрела себя в зеркало.

— Очень даже ничего, — сказала она себе.

И стала одеваться. Натянула теплые рейтузы, теплые носки, пальто и набрала номер телефона.

Борис припарковал «Запорожец» у Птичьего рынка. Сегодня он был в приличном пальто, из-под шарфа выглядывал галстук.

Она по привычке двинулась в ряд, где продавали щенков. Но Борис показал ей на доску с объявлениями. На этот раз были вывешены три объявления, что продаются щенки ризеншнауцеров. Борис записал адреса.

И тут она увидела Виктора. Он был в дубленке. Высокий, видный. Он подошел, улыбнулся и спросил, кивнув на Бориса:

— Этот?

— Познакомьтесь, — сказала она. — Это Борис. Это Виктор, бывший любовник, который меня предал.

— Как всегда, неадекватная реакция, — улыбнулся Виктор. — Но сегодня я оделся тепло и готов к подвигам.

— Спасибо, не надо, — поблагодарила она.

— В принципе, здесь делать больше нечего. Сейчас надо обзванивать и ехать по объявлениям, — сказал Борис.

— Я готов ехать. — Виктор взял у Бориса листок с адресами. — Спасибо вам за помощь.

Виктор подхватил ее под руку.

Она попыталась освободиться, но он держал крепко. Она обернулась к Борису. Тот стоял, а Виктор, уже не обращая на него внимания, уводил ее с рынка.

Она попыталась вырваться еще раз. Но силы и весовые категории были настолько разными, что она оказалась чуть ли не прикованной к Виктору. Она оглянулась еще раз. Борис продолжал смотреть им вслед, но не сдвинулся с места. И тогда от полного отчаяния и безнадежности она села прямо в размешанный пополам с грязью снег. Виктор этого не ожидал и отпустил ее руку. Так она сидела, а он стоял рядом. Проходившие мимо поглядывали на нее, но не вмешивались. Несколько женщин, наблюдая, остановились невдалеке.

— Ладно, — сказал Виктор довольно спокойно. — Посиди. Охолонись. — И направился к своим «Жигулям».

Она встала, стряхнула с пальто снег, оглянулась. Бориса не было. Виктор стоял возле «Жигулей». Она направилась к остановке автобуса.

Борис видел, как она сидела, как встала и пошла к остановке. Он бросился за ней, но подошел автобус, она вошла, и автобус тронулся. Тогда он подбежал к своему «Запорожцу», завел; нарушая правила, развернулся. Автобус он нагнал на остановке. Он объехал автобус и встал впереди него почти вплотную. Водитель, молодой парень, покрутил пальцем у виска: совсем, мол, тронулся. Борис подбежал к нему.

— Шеф, открой дверь. Там у тебя моя подруга. Обиделась на меня.

Водитель внимательно, с высоты огромного автобуса, осмотрел Бориса и открыл дверь. Борис вскочил в автобус, увидел ее, схватил и потащил к выходу.

— Отстаньте! — отбивалась она. — Что такое? Все меня таскают сегодня туда-сюда!

Борис вытащил ее из автобуса. Водитель, наблюдавший за ними, тут же закрыл двери. Он подал назад автобус, объехал «Запорожец» и помахал Борису.

— Простите, — сказал Борис. — Я малость подрастерялся. Подумал: милые бранятся, только тешатся. Простите меня. — Он распахнул дверцу «Запорожца». Она поколебалась, но все-таки села.

В машине она молчала.

— Что мне сделать, чтобы вы не были такой мрачной? Хотите, спою? — предложил Борис.

— Пойте, — сказала она.

И Борис запел:

Четвертые сутки пылают станицы,

Горит под ногами родная земля.

Раздайте патроны, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, седлайте коня…

У светофора пришлось притормозить. Водители остановившихся рядом автомашин с удивлением поглядывали на громко поющего Бориса.

Она не выдержала и рассмеялась.

Они поднялись на лифте и позвонили в дверь. Раздался собачий лай.

— Это не ее голос, — сказала она.

— У собак нет голоса, а есть лай, нет лица, а есть морда, собаки делятся не на мальчиков и дамочек, а на кобелей и сук.

Им открыла женщина, держа за ошейник суку. Это была не Нюра. Щенки ползали в загородке, сооруженной из ящиков. Сука предостерегающе зарычала, когда они приблизились к щенкам. Пришлось ее закрыть в другой комнате.

Они поговорили о цене. И обещали позвонить через неделю.

— Может быть, на сегодня хватит? — спросила она.

— Нет, — сказал он. — Объедем всех.

И они заходили в квартиры. Смотрели на щенков и уходили.

— Может быть, заедем ко мне? — предложил Борис. — Попьем чайку.

— С удовольствием, — сказала она.

Они пили чай в его комнате — одной из трех комнат коммунальной квартиры. Обстановку комнаты можно отнести к благопристойному советскому стандарту. Диван, который раскладывается на ночь. Навесные полки с книгами. Стол, четыре стула, два кресла, черно-белый телевизор, дешевый проигрыватель из белой пластмассы. Кроме рыб в аквариуме, ничто не привлекало в комнате внимания.

— Все замечательно вкусно… И чай, и бутерброды. Не мужчина, а клад, — сказала она.

— Спасибо, — поблагодарил он. — У меня весьма много достоинств, но они не перекрывают одного очень крупного и очень неприятного моего недостатка. Я, увы, малозарабатывающий мужчина…

— А кто вы? Чем занимаетесь?

— Я рентгентехник. Не врач, хоть и знаком с медициной, а техник. Очень хороший техник. Но у нас и за хорошую, и за плохую работу платят одинаково…

— Сейчас есть кооперативы. Есть возможность подработать.

— Я работаю на полторы ставки. Работать еще больше — это уже халтурить. А я привык себя уважать.

— Бедный, но гордый? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Бедность ненавижу. Но хочу спокойно спать, хочу иметь хорошее настроение… Не хочу быть скаковой лошадью в бесконечном заезде… У меня есть друг с определенной жизненной установкой. Он ставит перед собой цель. И зарабатывает на ее осуществление. Он уже купил видеомагнитофон, теперь он копит деньги на автомашину, потом он будет строить загородный дом… У меня этого никогда не будет. Я сказал об этом своей жене, она подумала-подумала и… ушла от меня. После развода и обмена двухкомнатной квартиры, доставшейся мне от родителей, я переехал в эту коммуналку… где даже собаку не могу завести…

— Почему?

— Соседи не разрешают… А потому держу рыбок и дрессирую чужих собак…

— И завариваете замечательный чай!.. — пошутила она.

— Просто чай хороший. Дали взятку за хорошие. А вообще я свободный человек. Ни жены, ни детей, ни дома. Разве это дом? — Он обвел взглядом комнату. — Ни перспектив… У меня с зарплатой техника никогда не будет ни машины, ни магнитофона, ни даже цветного телевизора. Честно говоря, мне надоела советская нищета. Я решил уехать. Уже подал в посольство документы на оформление.

— Вы еврей? — спросила она.

— Да посмотрите! Глаз узкий, нос плюский — совсем русский. Русский я, русский, в десятом колене московский…

— Жаль, — сказала она.

— Оформляют несколько месяцев. Нюрку мы еще успеем найти.

— Себя жаль, — сказала она. — Только мне понравился мужчина, и тот уезжает. Ну что ж, мне пора.

Она встала. Он помог ей надеть пальто. Спросила:

— Так до следующего воскресенья?

При прощании возникло легкое замешательство. Он протянул ей руку. Она рассмеялась и поцеловала его в щеку. Вполне по-приятельски. Он сконфузился еще больше, и даже замок в двери ему поддался не сразу.

Утром она спешила на работу. Возле магазина стоял фургон, из которого разгружали ящики с овощными консервами. Сысоев увидел ее, улыбнулся и спросил:

— Все ищете?

Она молча прошла мимо. Сысоев весело запел ей вслед:

Кто привык за победу бороться,

С нами вместе пускай подпоет!

Грузчики дурашливо подхватили:

Кто весел, тот смеется,

Кто хочет, тот добьется,

Кто ищет, тот всегда найдет.

У метро с лотка торговал яблоками толстый, добродушный и уже слегка пьяный Витек. Узнав ее, он оживленно помахал ей.

Анна работала привычно быстро. В комнату вошел начальник бюро, сказал:

— Девушки, здравствуйте. — И так же бодро сообщил: — Приказом начальника управления Людмила Ивановна назначена заведующей сектором. Поздравим и поаплодируем Люсе. — Начальник похлопал.

Его поддержала только самая пожилая. Остальные женщины молчали, прекратив работу. Людмила собрала бумаги и перенесла на пустующий стол заведующей сектором. Начальник потоптался, не смог придумать, что бы еще сказать, и вышел.

Вера встала и кивнула, проходя мимо стола Нади. Та поднялась.

— Пошли покурим, — сказала Вера Анне. — И ты тоже, — почти приказала она самой пожилой.

— У меня много работы, — сказала пожилая.

Три женщины стояли в коридоре.

— Она ничего не понимает. — Вера закурила. — Под ее руководством мы совсем зашьемся. Наш рулевой — полная дубина, теперь она. Два дурака на шесть человек — это уж слишком.

— Конечно, должны были назначить Анну, — сказала Нади. — Она среди нас самая опытная.

— Назначают тех, у кого другой опыт, — со злостью сказала Вера.

— Ничего, девочки, — утешила их Анна. — Может быть, она и освоится.

Но Людмила зашивалась. Стол ее был завален сводками. Женщины посмеивались. Анна встала, подошла к столу Людмилы и начала ей объяснять. Людмила кивала, но не понимала. Тогда Анна сама села за ее компьютер.

Вечером Анна осталась в комнате одна. Она доделывала свою работу, которую не успела сделать днем. В комнату заглянул начальник.

— Извини, — сказал он. — Конечно, должны были назначить тебя, но ты же знаешь, Люде покровительствует Игорь Иванович.

— Вы хотите сказать, что он с ней спит? — усмехнулась Анна.

— Это, в конце концов, их личное дело, — сказал начальник.

— Конечно, — согласилась Анна. — Но я не могу делать и свою, и ее, и, простите, частично и вашу работу.

— Анюта, придется с этим пока смириться.

— Надоело мне смиряться, Владимир Петрович, — сказала Анна.

— Какой выход? — спросил начальник.

— Скажите Игорю Ивановичу, чтобы он ей нашел место в отделе снабжения. Принести, отнести.

— Понятно, — сказал начальник. — Но пока решаем мы, кому и где работать.

— Решаете вы, — ответила Анна. — Но работаем-то мы. — Анна отключила компьютер.

В воскресенье Борис подъехал на своем «Запорожце» к подъезду ее дома. Она его уже ждала. Он вышел, распахнул дверцу машины, она улыбнулась ему, села, он захлопнул дверцу.

В центре Москвы шел митинг, — дорогу перекрыли. Скапливались машины. И вдруг мотор «Запорожца» заглох. Борис поднял капот и начал копаться в моторе.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросила она.

— А чем тут можно помочь? — Борис вздохнул и начал продувать бензопровод. — Эту мыльницу купил еще мой отец. Человек, имеющий старый автомобиль, не имеет времени ходить вот на такие митинги, каждую свободную минуту ему надо что-то подкручивать, подверчивать, доставать, обменивать. Тут уж не до политики…

— Но сегодня все занимаются политикой, все митингуют, — заметила она.

— Да, — согласился он. — Это верно… Правда, непонятно, что из этого всего получится.

Борис включил зажигание, мотор завелся. Демонстранты прошли дальше, и машина тронулась.

— Я тут недавно купил монархическую газетку, — продолжил Борис, выезжая на набережную. — Они доказывают, что монархия — лучшая форма правления. У нас в больнице заместитель главного врача по хозяйственной части Гидеминов, говорят, из Рюриковичей. Так он рентгеновской пленки, ночных горшков достать не может и матерится, как сантехник. И вот поставят такого идиота на царство. Вроде бы имеет право. Его роду почти тыща лет!..

— А вы же уедете, — сказала она. — И ничего этого не увидите.

— Да уж, — сказал Борис. — Пусть этот фильм ужасов досматривают без меня.

Она и Борис были на Птичьем рынке, прошли по ряду, где продавались щенки. Ризеншнауцеров не было. Она остановилась возле суки ротвейлера. Остался один щенок. Хозяин, заметив ее колебания, сказал:

— Отдам за четыреста. Последний. Последний всегда приносит счастье.

Она поспешно отошла. Борис догнал ее уже в птичьем ряду.

— Что случилось? — спросил он.

— Я чуть ее не предала, — сказала она. — Еще немного, и я купила бы этого щенка.

— Может быть, так было бы лучше, — заметил Борис.

— Для кого? — спросила она.

Борис не ответил.

Они начали просматривать объявления. На этот раз было два объявления о продаже щенков ризеншнауцеров. Борис переписал адреса. Они сели в «Запорожец».

— Сегодня мы ее найдем, — сказал Борис.

— Я уже не верю…

— Сегодня мы ее найдем, — убежденно сказал Борис. — Прошло шесть недель, как она ощенилась. Или сегодня, или никогда…

Один из адресов был на Таганке, недалеко от Птичьего рынка. В загородке из томов старой энциклопедии ползали щенки. Суку хозяйка отвела на кухню и закрыла. Это была не Нюрка. Анна сказала:

— Извините, — и вышла из квартиры. Хозяйка от изумления не произнесла ни слова.

— Надо было хоть для видимости поторговаться, — сказал в лифте Борис.

— Мне надоела видимость, — сказала она. — Я ненавижу видимость.

Борис предпочел промолчать.

Второй адрес был в Строгине. Они нашли дом, позвонили в дверь. Раздался лай.

— Это не Нюрка, — сказала она и повернула к лифту.

Но дверь уже открылась. Женщина удерживала за ошейник мощную овчарку.

— Извините, — сказал Борис. — Мы что-то перепутали. Мы ищем щенков ризеншнауцера.

— Я продаю щенков ризеншнауцера, — сказала женщина. — Вы сейчас все поймете. Щенки не мои. Моя сука их выкармливала. Проходите.

Женщина повела в спальню упирающуюся овчарку.

— Пойдем отсюда, — сказала она.

— Нет, — ответил Борис. — Овчарка не щенная. Хозяйка что-то темнит.

Женщина, закрыв овчарку, вышла к ним. Она показывала щенков, объясняя:

— Сука ризена у моей приятельницы. У суки пропало молоко. Уже не только у женщин, но и у собак пропадает молоко. Моя Лайма выкормила этих прелестных ризенов. Вы не беспокойтесь, что нет родословной. Я знаю и мать, и отца этих щенков. Это породистые ризены. Просто хозяева не выправили родословной.

— Мы хотели бы посмотреть суку, — сказал Борис.

— Это невозможно, — вздохнула женщина. — Ее увезли в Брянскую область. У моей приятельницы там зимняя дача.

Они вышли во двор.

— Прогноз не оправдался, — сказала она. — Мы ее не нашли. Это последний адрес.

Борис молчал, обдумывая ситуацию.

— Щенков уже подкармливают, но их еще все-таки кормит сука. Значит, она где-то рядом. Ее или приведут кормить щенков, или выведут гулять. Надо ждать.

— Сколько? — спросила она.

— Будем ждать, пока ее не увидим…

Они прогуливались вдоль домов. Расходились, сходились. Уже зажглись уличные фонари. Выводили собак, в основном дворняг, декоративно-комнатных.

И тут Борис заметил, как из крайнего подъезда вышел мужчина с черной собакой.

— По-моему, ризен! — сказал Борис.

Они бросились следом. Но мужчина и собака уходили. И тогда она крикнула:

— Нюрка!

Собака остановилась.

— Дэзи, вперед! — скомандовал мужчина.

— Нюрка, ко мне! — крикнула она.

И собака бросилась к ней. Она подпрыгивала, скулила, пыталась облизать ее. Она присела, Нюрка лизнула ее и завыла вдруг, по-волчьи, тоскливо и страшно.

Мужчина подбежал к ним, схватил Нюрку за поводок.

— Это моя собака! — крикнула она.

— Перебьешься, — ответил мужчина и потащил собаку. Нюрка упиралась. — Дэзи, рядом! — скомандовал мужчина, и Нюрка, поджав хвост, подчинилась.

Она бросилась к мужчине:

— Я искала ее полгода. И я не отступлюсь. Вы украли мою собаку.

— Я тренер на площадке Речного вокзала. Я подтверждаю, что это ее собака, — сказал Борис.

— Не подходите! — предупредил мужчина. — Какие полгода? Я ее купил год назад, щенком.

— Не надо врать, — сказала она. — Не надо! Я вам готова заплатить любую сумму, которую вы назовете. Я вас очень прошу, отдайте мою Нюрку. Я ее очень люблю, и она любит меня.

— Отвалите, — угрожающе предупредил мужчина. — И забудьте сюда дорогу. Или я вас изувечу. Я это при свидетелях говорю.

Привлеченный разговором на повышенных тонах, подошел рослый молодой человек. Мужчина подтолкнул Бориса к его «Запорожцу».

— Ладно, — сказал Борис. — На сегодня отступим.

Она села в машину. Борис завел мотор. Мужчина с собакой вместе с парнем обсуждали случившееся. И вдруг она распахнула дверцу и крикнула:

— Нюра, ко мне!

Собака вырвалась у мужчины и уже на ходу вскочила в машину. Она перекинула ее на заднее сиденье.

— Гони! — крикнула она Борису.

Борис нажал на газ, но выжать из старой машины смог очень немногое. К тому же, не зная выезда, промахнулся, сдал назад и увидел, что мужчина открывал дверцу новой «Волги» и в нее вскочил и парень.

Борис свернул в переулок, повернул направо, налево, выскочил на Кольцевую дорогу и тут же заметил преследующую их «Волгу». «Волга» догнала их, пошла вроде бы на обгон, но вместо того, чтобы обгонять, почти прижалась и начала оттеснять «Запорожец» Бориса к кювету. Борис едва удерживал руль.

— Разные весовые категории, — сказал он и остановился.

«Волга» встала впритык к «Запорожцу». Борис схватил заводную рукоятку, пытался выбраться из своей машины через другую дверцу. Но мужчина уже вышвырнул Анну в кювет, а Бориса зажали в кабине и били головой о приборную доску.

Из проезжающих мимо машин на них обращали внимание. Некоторые даже притормаживали, но, рассмотрев избиение, трогались дальше. Не остановился никто.

Она выбралась из кювета и бросилась на помощь Борису, но ее снова отшвырнули. Мужчина вытащил из «Запорожца» упирающуюся Нюрку, загнал ее в «Волгу» и сказал:

— Это последнее предупреждение. Если появитесь еще раз — изувечим. Найдем в любом месте и изувечим.

Они сели в «Волгу», развернулись на разделительной полосе и уехали.

Достав аптечку, она вытирала кровь с лица Бориса и плакала.

— Прости меня, — говорила она ему. — Это я тебя втравила в эту историю. Теперь я буду действовать только сама.

— Ну уж нет, — сказал Борис. — Оскорбление нанесено и мне лично. Ладно. Следующий ход будет за нами.

II серия

«Запорожец», тарахтя и громыхая, несся по Кольцевой московской дороге. Его обгоняли «Жигули», «Волги», «Таврии», «тойоты» и «вольво». Просто мелькали мимо и уносились вперед. Но когда «Запорожец» обогнал «Москвич» первой послевоенной модели, которому было никак не меньше сорока лет, Борис выжал из своей машины все возможное и обошел его.

На заднем сиденье «Запорожца» сидели она и лейтенант милиции — участковый инспектор.

У дома, где жила теперь Нюрка, стояла новая «Волга», на которой их вчера догоняли.

Возле подъезда ждали двое понятых: старики отставники. По данному случаю один даже был при всех многочисленных медалях, значках и одном ордене, врученном на сорокапятилетие Победы. Рядом с понятыми стоял молодой милицейский лейтенант. Лейтенанты отдали друг другу честь.

Лейтенант, который приехал с нею и Борисом, заканчивал составление протокола.

— На основании статей… — он вписал в протокол номера статей Уголовного кодекса, — собака по кличке Нюра у вас изымается и передается законной владелице Анне Николаевне Журавлевой. Распишитесь, Спирин.

Спирин — теперь уж бывший владелец Нюрки — ответил пренебрежительно:

— И не подумаю. Завтра же я подам на вас в суд. Это же полное беззаконие. Я покупаю бродячую собаку, выхаживаю её, откармливаю, содержу несколько месяцев.

— Я готова вам за все заплатить. — Она достала кошелек. — Я все оплачу.

— Я сам готов приплатить, чтобы никогда вас не видеть. Но не советую радоваться. Я еще не сказал своего последнего слова, — предупредил Спирин.

Лейтенант молча дал подписать протокол понятым, положил в папку. Она взяла Нюрку за поводок. Нюрка глянула на своего бывшего хозяина. Тот молчал. Нюрка заскулила, пошла за нею, оглядываясь на Спирина, не понимая, почему люди молчат, что с ними происходит, почему люди так сумрачны и непримиримы.

Они вышли во двор… Отъезжая, Борис глянул в зеркало заднего обзора и увидел Спирина и парня, который их преследовал вчера. Сегодня они молча смотрели вслед удаляющемуся «Запорожцу».

Она открыла дверь своей квартиры. Нюрка ворвалась, бросилась на кухню к месту, где всегда стояла ее миска, потом обежала квартиру, поскулила над своим мячиком, легла у ее ног и тут же уснула от нервного перенапряжения.

Они ужинали все вместе.

— Я тебе благодарна на всю жизнь, — говорила она. — Без тебя бы я ее никогда не нашла. Меня все бросили. И он, и мои подруги. Только ты остался верным. Ты мне с каждым днем все больше и больше нравишься…

— Ты мне тоже… очень нравишься. — Борис даже несколько смутился от такого признания.

— Говори мне, пожалуйста, об этом каждый день. И тогда каждый день я буду счастливая, веселая, обаятельная, добрая. Я тебе буду служить, как верная собака.

Он смутился еще больше. Сказал:

— Спасибо! Все было очень вкусно, — и засобирался к себе домой.

— Я тебя провожу, — сказала она. — И Нюрка ведь не догуляла.

Они вышли втроем. Он подошел к «Запорожцу». Все четыре баллона были спущены. И не просто спущены. Покрышки были взрезаны и не подлежали уже никакому ремонту.

— Они нас все-таки выследили, — сказал Борис.

Она огляделась по сторонам. Нюрке передалась тревога, и она тоже насторожилась.

— Я боюсь, не уходи сегодня хотя бы, — попросила она. — А если они ворвутся? Мою дверь можно вышибить просто плечом.

Она не могла уснуть, ворочалась. Не спал и он. Она услышала, как он прошел на кухню, как щелкнула зажигалка. Она тоже встала, накинула халат, вышла на кухню и попросила у него сигарету.

— Дурацкое положение, — сказал он.

— Почему? — спросила она. — Нормальное. В таком положении оказываются миллионы мужчин и женщин каждый день, вернее, каждую ночь, — поправилась она. — Но как бы мужчина не нравился женщине, первым должен проявить инициативу мужчина.

Он улыбнулся, подошел к ней, обнял…

Утром они завтракали вместе. Он с удовольствием наблюдал, как она быстро приготовила гренки, кофе.

— Приводи в порядок машину, — сказала она, одеваясь. — Она нам потребуется. Ты замечательный. — Она поцеловала его. — Повезет же какой-нибудь австралийке.

— Ты считаешь, что повезет? — спросил он.

— Конечно. До вечера, — сказала она.

— До вечера. — Он обнял ее и нежно поцеловал.

Что-то в ней сегодня было особенное. Она шла по коридору управления — стремительная, счастливая, уверенная. Мужчины останавливались и оглядывались ей вслед.

…И работала она быстро, четко, уверенно, чего нельзя было сказать о ее сослуживицах. Одна из них разорвала уже просчитанные сводки.

— Сколько можно переделывать! — с яростью выпалила она и выскочила из комнаты.

В комнату зашел начальник, на этот раз без бодрого приветствия, и направился к ней.

— Анна, — попросил он, — мы задерживаем другие отделы. Помоги.

— Нет. — Она улыбнулась начальнику. — Каждый должен нести свой чемодан. — И, больше не обращая внимания на начальника, продолжила свою работу.

Он постоял несколько секунд рядом и побрел обратно.

Она сидела рядом с Борисом в его «Запорожце».

— Куда? — спросил он, выруливая из переулка.

— Туда, где мы были вчера.

— Зачем?

— Хочу извиниться, — сказала она.

…Они въехали во двор дома, где вчера нашли Нюрку. Она вышла из машины. «Волга», на которой их вчера преследовали, стояла у подъезда.

— Посиди в машине, — попросила она.

Она подошла к «Волге», достала из сумки большое шило, с трудом, но все-таки проткнула баллон.

Он увидел это, выскочил из «Запорожца». Вдоль дома шли двое мужчин. Он подошел к ней, когда она пыталась проткнуть второй баллон.

— Что ты делаешь! Что ты делаешь! — спросил он с ужасом, прикрывая ее, чтобы не заметили мужчины.

— Что! Что! — передразнила она. — Помог бы женщине. — Второй баллон она никак не могла проткнуть.

Он взял у нее шило, мгновенно проткнул.

— Боже, — сказал он, — что я делаю!

Она взяла у него шило и подошла к третьему баллону. На третий баллон сил у нее уже не было. Он выхватил у нее шило, проткнул оставшиеся два баллона, схватил ее за руку.

— Все! Все! Мы отомстили. Уезжаем!

— Подожди. — Она достала из сумки бутылку с мутноватой жидкостью и вылила часть этой жидкости на капот. Краска вдруг пожухла и начала трескаться. Оставшуюся часть жидкости она вылила на багажник и пошла к «Запорожцу».

Он сел за руль и не мог вставить ключ в замок зажигания.

— Успокойся, — сказала она.

Наконец он вставил ключ.

— Посиди немного, — попросила она. — Тебе надо успокоиться.

Но он уже рванул с места.

…Он гнал машину по Кольцевой дороге. Она молча сидела рядом. Наконец он не выдержал и сказал:

— Ты бандитка.

— Нет, — возразила она. — Я добрая, замечательная женщина. Но меня довели.

— Ты же испортила машину. Чем ты ее полила?

— Я не знаю, — ответила она. — У меня есть подруга-химик. Я попросила ее приготовить такую смесь, чтобы прожигала двухмиллиметровое железо.

— Зачем? — спросил он. — В конце концов, четыре старых баллона моего «Запорожца» — неравноценная плата за испорченную новую «Волгу».

— А как оценить унижение! — выкрикнула она. — А меня унизили, меня оскорбили и тебя, кстати, тоже, — добавила она уже спокойнее.

— Не гневи Бога, — попросил он. — Нюрка нашлась, и будь благодарна. Они тебе этого не простят. Они или убьют Нюрку, или ее отравят.

— Значит, я тоже или убью их, или отравлю.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Успокойся, — сказала она. — Я думаю, до убийства не дойдет. Но они за все ответят… Я это сделаю… Я придумаю как… Успокойся, ты в этом не будешь участвовать… Я справлюсь сама. Я же понимаю, тебе перед отъездом совсем ни к чему влипать в какие-то истории.

— При чем здесь мой отъезд? — рассердился Борис. — Они же с тобой расправятся!

— Наверняка, — согласилась она. — Если я не буду сопротивляться.

Она вышла из магазина, подошла к подъезду своего дома. Возле подъезда ее поджидал бывший уже теперь хозяин ее Нюрки и владелец испорченной «Волги». Он двинулся за нею.

— Спирин, если вы попытаетесь войти в мою квартиру, я вызову милицию, — предупредила она.

— Побеседуем здесь. — Он кивнул на скамейки во дворе между двумя домами.

Но скамейки были заняты. На одной сидели старухи, на другой целовалась юная пара. Спирин подошел к молодым.

— Ребята, мне надо поговорить с этой женщиной. — Он показал на Анну. — Я хочу сделать ей предложение.

— Ну если предложение. — Девушка встала. — Пойдем, — сказала она парню. — Когда ты соберешься сделать предложение мне, нам тоже, может быть, уступят место.

Они сели на скамью и со стороны, наверное, смотрелись как счастливая пара. К тому же Спирин, спрашивая, улыбался. Она, отвечая, тоже улыбалась.

— За что вы покалечили мою машину? — спросил Спирин.

— Какое совпадение! — ответила она. — Нашу тоже покалечили.

— Да весь ваш «ушастый» не стоит ремонта, который мне обойдется не меньше чем в две тысячи.

— А вы считали, что вам все сойдет с рук?..

— Что — все? — спросил Спирин.

— Воровство.

— Я купил эту собаку, — сказал Спирин.

— У кого? Где? — спросила она. — Назовите этого человека!

— На Птичьем рынке, — ответил Спирин. — У прохожего.

— Неправда, — сказала она. — Я была на рынке все двадцать четыре воскресенья с момента, когда ее украли. Во что вы превратили собаку? В механизм по производству денег?! Вы же видели, что она еще щенок! Ей еще год надо было расти. Это все равно что заставлять рожать тринадцатилетнюю девочку. К сожалению, в Уголовном кодексе нет наказания за это преступление против животных. Ладно, Бог вас накажет. Я не хотела этой войны, вы мне объявили ее сами, вы ее захотели, вы ее получите.

— Чего ты добиваешься? — спросил Спирин.

— Я добиваюсь, чтобы тебя судили. И я добьюсь, чтобы все узнали, что ты вор. Общественность, я думаю, поинтересуется к тому же, на какие доходы купил инженер Спирин на черном рынке машину, которая стоит не меньше сорока тысяч. А инженер Спирин получает триста двадцать рублей.

Спирин внимательно посмотрел на нее. Она не отвела взгляда.

— Тогда так, — сказал Спирин, вставая. — Если ты не отлипнешь от меня, на тебя случайно наедет машина или однажды тебя найдут в Москва-реке вместе с твоей собакой. Жизнь человека сегодня недорого стоит. А я денег не пожалею. — И Спирин носком ботинка почти незаметно ударил ее по ноге, ударил по голени, по самому болезненному месту, но он не ожидал ее реакции. Она поднялась и ударила его коленкой между ног, удар был мгновенный. Спирин согнулся от боли. Она прошла мимо старух, улыбнулась им. Никто во дворе и не заметил, что произошло.

Она открыла свою квартиру. Ей навстречу бросилась Нюрка. Она присела на пол у двери. Нюрка лизнула ее в лицо, почувствовала знакомый ей вкус слез, застыла в недоумении, потом присела рядом с нею и завыла…

Вечером они с Борисом обсуждали случившееся. Борис прошелся по комнате и сказал:

— Я думаю, на этом все и закончится. Я помню, как мы дрались в детстве. Дерешься, дерешься, видишь, что противник не сдается, и все заканчивается. Каждый продемонстрировал силу, никто не поддался, и наступает мир.

— А я мира не хочу, — сказала она. — Я хочу войны…

— Не надо, — сказал Борис. — Они отравят Нюрку. Она же добрая собака.

— Значит, перестанет быть доброй, — сказала она. — И ты займешься ее дрессировкой. Она должна быть злой, недоверчивой, агрессивной. Если в квартиру входит человек, она должна бросаться мгновенно. Если ко мне подходит на улице человек, она должна быть так же мгновенно рядом со мною. И если рядом стоящий со мною человек только поднимет руку, она должна даже без команды защищать меня.

— Послушай. — Борис сел рядом с нею. — Если воспитать собаку такой, как ты хочешь, то это значит жить в постоянном страхе. Подойдет к тебе на улице подруга, случайно поднимет руку, чтобы, ну скажем, поправить прическу, и собака может броситься. В квартиру войдет почтальон, врач — и нет никакой гарантии, что у нее не сработает рефлекс нападения. Я не хочу превращать нормальную собаку в зверя.

— Значит, ты хочешь, чтобы завтра выдавили дверь и расправились со мною и с нею? — спросила она.

— Успокойся, — попросил Борис. — Не надо преувеличивать опасность.

Вечером она гуляла с Нюркой. Нюрка бегала по пустырю.

Она услышала, как из кустарника крикнули:

— Дэзи!

И Нюрка помчалась на зов.

— Нюра, ко мне! — крикнула она, но Нюрка ее то ли не услышала, то ли не послушалась. Она бросилась за нею. Увидела, как быстро удаляется мужчина.

Нюрка, удобно устроившись, с аппетитом поедала большой кусок колбасы.

— Фу! — крикнула она, стегнула Нюрку поводком, но собака уже расправилась с колбасой.

Они возвращались домой. И вдруг Нюрка легла на землю. Она приказала ей встать. В подъезде Нюрку стало тошнить.

В квартире она с трудом заползла под стол. Дыхание становилось частым и прерывистым.

Она набрала номер телефона и сказала:

— Боря, кажется, ее отравили… да, понятно, понятно. Я тебя умоляю…

…Она набирала воду в большую спринцовку, раскрывала Нюркину пасть и закачивала в нее воду.

…Борис вбежал в комнату, разломал ампулу с лекарством, набрал в шприц, вколол, на руках отнес Нюрку в ванную и, перевалив через колено, начал выдавливать содержимое желудка.

Они сидели рядом с едва дышащей Нюркой. Борис послушал сердце. Уколол иголкой, рефлексы были.

— Не хотел я этого, — сказал Борис. — Но придется…

Она сидела у себя в квартире. Позвонили в дверь.

Нюрка с лаем бросилась к двери и запрыгала в радостном возбуждении перед мужчиной в длинной ватной куртке.

— Хорошая девочка, — сказал мужчина.

Нюрка подпрыгнула, чтобы лизнуть его в лицо.

И тут мужчина Хлестнул ее плеткой. Нюрка отскочила и обиженно заскулила.

— Фас! — скомандовала она.

Мужчина замахнулся плеткой. Нюрка захлебывалась от лая, не нападала, но и не отступала.

— Понятно, — сказал мужчина. — Потенциально совсем неплохие данные.

Она ехала в троллейбусе, который был заполнен женщинами, в основном пожилыми и среднего возраста. Располневшими, в привычных синтетических пальто и плащах. Женщины переговаривались, явно многие из них были знакомы друг с другом.

На остановке троллейбус почти опустел. Она вышла вместе со всеми. Женщины шли к зданию, на котором была вывеска «Галантерейная фабрика». При входе на фабрику стояли женщины-вахтеры. Им показывали синие книжечки-пропуска. А некоторые и не показывали. Просто здоровались. И она запустила руку в сумку, кивнула вахтерше и прошла вместе со всеми. И так же в толпе двинулась к зданию фабричного клуба. На щите перед клубом было вывешено объявление с двумя фотографиями. Она приостановилась перед объявлением, на котором было написано:

«Сегодня альтернативные выборы директора фабрики»

На одной из фотографий был изображен мужчина лет пятидесяти, Петухов — начальник цеха кожгалантереи. На втором Спирин — главный инженер фабрики. Фотография бывшего хозяина Нюрки была цветная. Спирин улыбался. Петухов был сосредоточенно серьезен.

Она разделась в клубном гардеробе.

Она сидела в зале вместе со всеми, наблюдая за происходящим на сцене. А на сцене находились Петухов и Спирин. Спирин заканчивал изложение своей программы.

— Если мы приложим все наши усилия в этом направлении, — говорил Спирин, — мы станем богатыми и счастливыми. За работу, товарищи!

Его слова встретили аплодисментами. Ведущая, бойкая женщина, обратилась к собравшимся:

— Товарищи, есть ли мнения по кандидатам на должность директора нашей фабрики?

Женщины молчали. Никто не хотел выходить первой. И тогда встала она.

— Есть, — сказала она и пошла к трибуне.

Спирин узнал ее.

Она подошла к микрофону:

— Если вы своим директором хотите выбрать вора и негодяя, причем мелкого и пакостного, голосуйте за Виталия Николаевича Спирина.

Зал молчал. Первой опомнилась ведущая собрание.

— Кто вы такая? — спросила она. — Вы к нашей фабрике не имеете никакого отношения.

— К фабрике не имею, но со Спириным у меня очень тесные отношения. Он не только вор, но еще и бандит. Три дня назад он меня ударил только потому, что я не согласилась с его доводами. Если вы хотите иметь директора, который может избить женщину, — а здесь, на фабрике, большинство женщин, — голосуйте за Спирина.

Зал опомнился и возмущенно зашумел.

Она подняла руку:

— Собрание постановило: для выступающих регламент в пять минут. За пять минут я вам все расскажу.

И зал притих.

Она сидела в фойе в полном одиночестве. Мимо нее проходили, поглядывали с удивлением, некоторые даже с испугом.

Женщины голосовали. Собирались группками. Отходили в сторонку, вычеркивали, для некоторых вопрос был, по-видимому, решен давно, и они вычеркивали сразу одну из фамилий, другие задумывались, вздыхали, это было явно непривычное занятие для очень многих. Они привыкли, что всю жизнь за них решали другие. Сегодня решали они.

Она вошла в зал. Все места были заняты. Одна из молодых женщин поспешно встала и уступила ей место. Со сцены зачитали протокол счетной комиссии. Директором был избран начальник цеха Петухов. Женщины аплодировали. Она встала и пошла к выходу.

Уже за проходной ее догнал Спирин.

— Удовлетворена? — спросил он.

— Нет, — ответила она.

— И что же дальше? — спросил Спирин.

— Теперь я добьюсь, что тебя исключат из партии.

— Сейчас это не трагедия, сейчас сами выходят.

— А тебя выгонят.

— За что ты меня преследуешь? — почти с отчаянием спросил Спирин.

— За то, что ты вор. И не хочешь в этом покаяться.

— Я не вор. Я ее купил.

— У кого?

— Я не знаю их фамилий. Это Витек, он торгует овощами с лотка у метро. И такой рыжий, с бородой. Шкипер у него кличка. Они предложили мне, и я купил за сотню.

— Они предложили именно тебе, потому что другие ворованное не покупают. Может быть, ты и машину ворованную купил по дешевке? Ты жиреешь на чужой беде.

Спирин остановился, схватил ее за лацканы куртки и потащил к помойке между домами. Она пыталась сопротивляться, крикнула:

— Помогите!

Но мимо проходили люди, делая вид, что они этого не видят. Это их не касалось. Наконец она вырвалась, отпрыгнула в сторону, достала из сумки нож и пошла на Спирина.

Женщины работали за компьютерами. В комнату вошел молодой человек с рулоном сводных таблиц.

— Прошу прощения, — сказал он, — но ваш отдел запутал работу всего управления. — Он положил таблицы на стол Людмилы. — Разберитесь, пожалуйста. — Не выдержал и добавил: — Это не работа, а черт знает что! — И вышел.

Женщины молчали.

— Девочки, надо разбираться, — сказала почти робко Людмила.

— Ну уж нет, — вскочила Вера. — Ты запутала, ты и разбирайся. — И она выключила компьютер.

Погас экран дисплея Нади, отключила компьютер и Липа. Некоторое время еще работала самая пожилая программистка, но и она отключилась.

Людмила посидела и вышла.

— Пошла советоваться, — прокомментировала Вера.

Борис ожидал Анну. Из Госплана выходили солидные, хорошо одетые мужчины, да и молодые были одеты солидно и со вкусом. Анна увидела его, заулыбалась, поцеловала. Борис смутился.

Они шли по улице под руку, Анна с увлечением рассказывала:

— Всё. Считай, что это забастовка. И мы будем держаться до конца. Как ты думаешь, чем это все может закончиться?

— Как всегда. Вам уступят в какой-то мелочевке, но все решать будут по-прежнему они.

— А в чем уступят?

— Уберут эту Людмилу и поставят тебя. Ты наиболее опытная, девчонки тебя поддерживают.

— Это совсем неплохой вариант для пользы дела, — сказала Анна.

— Идиотка! Ты должна стать начальником отдела. Надо всегда требовать большего! — возмутился Борис.

— Ну большего ты будешь требовать у себя в Австралии. А мы у себя сами разберемся.

— Эх, Анюта, — с сожалением сказал Борис, — и ты тоже! Наши замечательные личные отношения переводишь в политику.

— Никакая это не политика, — возразила Анна. — Ты же уезжаешь не из-за политики, а потому что там дешевле джинсы, кроссовки, видеомагнитофоны.

Борис остановился.

— Прости меня, Боренька, — поспешно сказала Анна. — Это потому, что я тебя люблю. И мне обидно, что такой замечательный парень достанется какой-то австралийке.

— Ладно, — сказал Борис. — Пока я еще не уехал, я приглашаю тебя в кино.

— А билеты взял? — спросила Анна.

— Выстоял в очереди. Я уже несколько лет не был с женщиной в кино. С любимой женщиной, — добавил он. — Мы будем сидеть в темном зале, и я тебя буду робко трогать за коленку.

— Только очень робко, — предупредила Анна. — А то схлопочешь.

— Конечно, — сказал Борис. — Я же теперь знаю, с кем имею дело…

Витек — молодой, но уже располневший мужчина — торговал яблоками рядом с метро. К концу рабочего дня он был слегка пьян и поэтому оживлен.

— Яблоки венгерские! — выкрикивал он. — Запасайтесь! Последний завоз. Завтра не будет! И послезавтра не будет!

Торговал он быстро. Накладывал в пластмассовую миску, быстро называл цену и тут же снимал миску с весов.

Она стояла в стороне от очереди. Он ее заметил, но очередь не уменьшалась, и Витек сосредоточился на торговле.

— Контрольная закупка, — произнес мужчина средних лет в очках, в кожаном пальто, из тех покупателей, которые обычно не глядят на стрелку весов и не пересчитывают сдачу. Теперь уже яблоки были взвешены самым тщательным образом. Мужчина был обсчитан на тридцать копеек. Тут же были перевешены яблоки еще у двух женщин, которые, купив, почему-то не ушли сразу. Их обсчитали почти на рубль. Начали составлять протокол.

Она убирала квартиру. Нюрка перемещалась за нею. Зазвонил телефон. Она сняла трубку, выслушала и сказала:

— Заходите. Да, конечно…

Она пылесосила, увидела, как насторожилась Нюрка, и выключила пылесос. Дверь квартиры открывали снаружи. Щелкнул один замок, потом второй, Нюрка глянула на нее, она кивнула. Нюрка отошла и легла. Дверь открылась, и вошел тренер в ватной куртке. Нюрка зарычала. Тренер шагнул, и Нюрка бросилась вперед. Она повисла на рукаве куртки. Тренер достал отвертку, попытался ею ткнуть Нюрку, но она тут же перехватила вторую руку. Отвертка выпала. Тренер ударил Нюрку коленкой, Нюрка отскочила и тут же бросилась снова. Тренер не устоял и упал. Нюрка стояла над распластанным на полу человеком, ощерив пасть…

Начальник отдела вошел в комнату и сказал:

— Анна Николаевна, зайдите ко мне.

Она прошла в кабинет начальника, села.

— Начальник главка, — сказал он, — по моей просьбе, вернее даже, по моему настоянию перевел Людмилу Петровну в другой отдел. По моей рекомендации вас назначают заведующей сектором. Приказ будет подписан сегодня. Принимайте дела и приступайте к работе в новом качестве.

— Нет, — сказала Анна.

— Почему? — удивился начальник. — Ты же будешь получать на семьдесят рублей больше.

— Нет, — сказала Анна. — Я не хочу работать под вашим руководством.

— А может быть, ты сама хочешь руководить отделом?

— Я бы справилась…

Начальник встал, подошел к окну, молча постоял.

— Анна, — сказал он. — Я же разумный человек. Я все понимаю. Да, я плохой начальник отдела. Я только по образованию экономист, но ни одного дня не работал по специальности. В райкоме я занимался политической работой. Но я же тоже не виноват, что все вдруг переменилось.

— Не вдруг, — сказала Анна.

— Поработай, — просил начальник. — Ну потерпи хоть немного, пока я не устроюсь на другое место.

— Извините, — сказала Анна. — Как говорит одна моя подруга, кончилась терпелка… — И она вышла из кабинета.

Витек на этот раз торговал молча.

— Три кило, — сказал парень в варенке и глянул на часы. — Черт, опаздываю.

Витек высыпал яблоки в подставленный пакет, и парень сказал:

— Контрольная закупка.

Витек огляделся и увидел ее. Она стояла в стороне у щита с объявлениями. Начали составлять протокол. Потерпевшие и свидетели расписались в протоколе.

— Все! — сказал Витек. — Торговля закончилась.

Прикрыв ящики с яблоками целлофановой пленкой и прихватив сумку с деньгами, он бросился за нею. Она уходила к автобусной остановке. Витек схватил ее за рукав.

— Поговорим! — потребовал он.

— Я с вами не знакома, — ответила она.

— Не держи меня за дебила. — Витек не отпускал рукава куртки. — Как только ты появляешься, так контрольная закупка. Мстишь! Я тебя обсчитал? Извини! Ошибки могут быть у каждого. — Витек раскрыл сумку и достал двадцатипятирублевую купюру. — Возьми. Это за меня и за всех, кто тебя обсчитает на год вперед. Всё! Квиты!

— Нет, — ответила она.

— Мало? — удивился Витек. — Подруга, вполне нормально. К тому же я человек с принципами, больше чем на двадцать копеек не обсчитываю. Двадцать копеек сегодня не деньги. Подруга, возьми четвертак и забудь обиды. Теперь лучшие фрукты, а также и овощи — для тебя. Давай дружить. С этого дня мы друзья!

— Витек, — сказала она, — мы с тобой враги. И уже давно. Девять месяцев уже.

— Извини, — сказал Витек. — Всё есть, но склероза у меня пока нет. Девять месяцев! Извини, но я с тобой не спал. Чего не было, того не было.

— Девять месяцев назад ты украл мою собаку. Суку, ризеншнауцер.

— Не было и этого, — возразил Витек. — Собак терпеть не могу. А также кошек, рыбок, попугаев, хомяков, белых мышей, ящериц и прочих. Подруга, ты ошиблась.

— Я не ошиблась, — ответила она. — Украл ты и продал Спирину, за сто рублей.

— Значит, собачка нашлась! И хорошо! И чудненько. Тебе повезло. — И Витек заспешил к своему лотку.

Она вывела Нюрку из подъезда. Нюрка бросилась было к скверу, но она ровно, не повышая голоса, сказала:

— Рядом…

И Нюрка пошла рядом, изредка поглядывая на нее.

Они вышли на пустырь. Она спустила Нюрку с поводка, и та понеслась среди кустов.

…Тренер в своей ватной куртке приближался к ней, поглядывая на кусты. Нюрки не было. Тренер подошел к ней.

— Девушка увлеклась, — сказал он. — Не следит за хозяйкой.

Тренер взял ее за рукав плаща, но успел отпрыгнуть, Нюрка неслась на него. Тренер выхватил пугач, нажал на курок, грохнул выстрел. Нюрка, не обращая внимания на грохот, повисла у него на руке. Тренер выстрелил еще раз, теперь уже перед Нюркиной мордой, и Нюрка мгновенно перехватила его руку с пистолетом.

Она оттянула Нюрку, успокаивая ее поглаживанием.

— Обучение закончено, — сказал тренер, скатывая куртку и укладывая ее в сумку. — Время от времени надо будет только поддерживать форму.

— Я вам беспредельно благодарна. — Она достала деньги и протянула тренеру. Тот пересчитал их, положил в портмоне.

— Руку не протягиваю, я без спецодежды, — сказал тренер и добавил: — Будьте осторожны. Она получает удовольствие от нападения…

Она взяла Нюрку на поводок. Проходя мимо строительного вагончика, тренер сказал:

— Выходи. Дрессура закончена.

Из-за вагончика вышел Борис.

— Взял как за полный курс? — спросил он.

— Так ведь она и прошла полный курс, — сказал тренер.

— Она же способная, — возразил Борис. — Ты вполовину меньше времени затратил. Друг называется…

— Не жмись, я же рублями взял, деревянными. С тебя можно было взять зелеными. Как, кстати, есть вести из посольства? Когда отваливаешь? — спросил тренер.

— Через месяц, не раньше.

— На отвальную позовешь?

— Позову, — пообещал Борис.

Домой возвращались втроем. Нюрка слева, Борис справа. Нюрке не понравилось, что Борис идет слишком близко с хозяйкой, и она, поворчав, втиснулась между ними.

— Молодец, — похвалил ее Борис. На похвалу она покрутила обрубком хвоста.

— Она все науки превзошла, — с гордостью сказала Анна. — А ты отказался ее дрессировать. Она же у нас талантливая.

— Да, талантливая, — согласился Борис. — И мы из этого таланта сделали зверя. А когда из человека или собаки делают зверя, это добром не кончается. Я тебе этого не могу объяснить, но у меня дурные предчувствия, не кончится это добром…

— Ну добром это не кончится только для меня… Ты был в посольстве? Какие новости?

— Поговорим, — сказал неопределенно Борис.

Она готовила ужин. Он помогал, накрывая на стол. Наконец они сели. Нюрка лежала в передней, наблюдая одновременно за ними и за дверью в квартиру.

— В общем, разрешение есть. Остались кое-какие формальности, билет, обмен денег.

Она молчала.

— Ты огорчена? — спросил Борис.

— Я рада за тебя. Все-таки Австралия…

— Я там устроюсь и вызову тебя, — сказал Борис.

— Там будет видно. — Она улыбнулась.

— Что-то я не вижу печали, — сказал Борис.

— А мы женщины гордые. Я еще наплачусь, когда ты уедешь.

— Давай наконец поговорим серьезно. — Борис резко встал из-за стола, взмахнул рукой, и уже через мгновение Нюрка оказалась рядом и ощерила пасть. — Извините, девушки. — Борис осторожно опустил руку.

— А мы с Нюркой тебе приготовили подарок. — Анна принесла пакет с джинсами.

— Ты что! — выкрикнул Борис. — Я же знаю, сколько сегодня стоят эти штаны. Ты зачем потратила деньги? Да я там их могу купить сто, двести!

— Примерь! — попросила Анна.

Борис поколебался, но все-таки вышел из кухни и вернулся уже в новых джинсах.

— Замечательно, — сказала Анна. — У тебя отличная фигура.

— Вроде бы ничего. — Борис подошел к зеркалу в прихожей, увидел в зеркале улыбающуюся Анну.

Витек торговал у метро.

— Контрольная закупка, — сказала старушка в старом, явно перелицованном летнем габардиновом пальто.

Витек огляделся и увидел ее. Она шла к метро. Он бросился к ней. Но она уже вошла в метро, и он вернулся. К нему подошла дама с хорошо уложенной прической.

— Витек, — сказала она, — я думала, ты умнее. Если уж пошла облава, надо ложиться на дно, в тину, и не трепыхаться. Я тебя увольняю из нашего торга. Он уволен, — объявила она очереди.

Очередь ее объявление восприняла конструктивно. Люди мгновенно разошлись по другим лоткам.

Вечером она гуляла с Нюркой. На площадке, как всегда, резвился молодняк. К ней подлетали молодые пудели, коккер-спаниели. К этой мелюзге Нюрка относилась терпимо, но, если кто-то был особенно надоедливым, она взбрыкивала, и собаки опрометью бежали к своим хозяевам. Малая пуделиха была так напугана этим рыком, что с размаху подпрыгнула, стремясь спрятаться на груди у хозяйки. Маленькие собаки чувствовали и силу, и характер Нюрки. На площадке устанавливалась новая иерархия. Остались невыясненными только отношения между Нюркой и доберманшей, которая уже несколько лет была главной на этой площадке и с которой в свое время они недовыяснили отношений.

Некоторое время и Нюрка, и доберманша ходили в разных углах площадки, стараясь не сближаться. Но тут вспыхнула очередная драка. На этот раз дрались кобели, черный терьер и овчарка. Доберманша бросилась в свалку — то ли разнять, то ли поучаствовать в этом азартном деле. Бросилась и Нюрка. Владельцы растащили своих кобелей, Нюрка и доберманша оказались рядом. Первой не выдержала доберманша. Она зарычала. Вызов был брошен. Нюрка вызов приняла. Они сцепились, встали на задние лапы, Нюрка была уже килограммов на десять тяжелее и подмяла доберманшу. Анна оттащила Нюрку.

— Извините, — сказала она.

— Чего уж тут, — вздохнула хозяйка доберманши. — Власть переменилась.

Анна работала за столом. Зазвонил телефон. Она сняла трубку, выслушала, сказала:

— Сейчас буду…

Она поднялась этажом выше. Перед дверью с табличкой «Начальник управления» поправила волосы, воротник блузки и вошла в приемную.

Секретарша, пожилая женщина, сказала:

— Вас ждут.

Она вошла в кабинет. За столом сидела женщина ее лет, не старше тридцати пяти. Она вышла из-за стола, пожала Анне руку. Они были даже похожи: обе рослые, спортивные, в легких блузках и узких юбках. Они присели в кресла у журнального столика. Начальница предложила Анне сигарету, та взяла. Обе закурили.

— Романенко уходит в НИИ, — сказала начальница. — Пойдешь на его место?

— Пойду, — ответила она.

— Ну и ладушки, — сказала начальница. — Тогда иди принимай дела.

Она спустилась на этаж ниже и зашла в кабинет своего начальника. Тот складывал бумаги в большой портфель. Рядом стояли две стопки книг, перевязанные бечевой.

— Тебя, что ли, назначили? — спросил начальник.

— Меня, — ответила она. — А вас я и не знаю, то ли поздравлять, то ли приносить соболезнования.

— А этого никто сегодня не знает, — заметил начальник. — Сегодня поздравляют, завтра приносят соболезнования, бывает и наоборот. Принимай дело.

— Принимать нечего, — ответила она, садясь в его кресло. — Все знакомо.

— Довольна? — спросил ее теперь уже бывший начальник.

— На сегодня — да, — ответила она.

— А на завтра ты особенно не рассчитывай. Здесь и просидишь остаток дней своих. Дальше не пустят.

— Остаток еще большой, — спокойно возразила она. — Поживем — увидим.

— Что-нибудь увидим. Только что? Смутные времена, — сказал бывший начальник.

— Хуже уже не будет… — сказала она.

Витек торговал теперь у железнодорожного вокзала. И вдруг увидел ее.

— Всё, — объявил он очереди. — Закрыто на обед. — И бросился к ней: — Я тебя умоляю! Отстань от меня. Я как вижу такую розовую куртку, как у тебя, у меня тахикардия начинается. Прости меня. Это меня Шкипер подбил. Он все организовал. И собаку твою он травил. Я больше никогда не буду. Прости меня. — И Витек вдруг заплакал. — Прости!

Она молча повернулась и пошла к подземному переходу.

Анна прогуливалась во дворе около универсама, держа Нюрку на коротком поводке. Увидев, как подкатил автобус «ПАЗ», она подошла к телефону-автомату и набрала номер.

Сысоев, он же Шкипер, с двумя другими грузчиками поспешно вытаскивали коробки с телевизорами и грузили в автобус. Во двор въехал милицейский «газик». Из него выскочил капитан с двумя сержантами. Один из сержантов заглянул в кабину автобуса, выдернул ключ зажигания. Милиция нашла двух понятых. Сысоева и грузчиков попросили сесть в милицейскую машину. И тут Сысоев увидел ее и Нюрку. Он схватил обрубок металлической трубы, вырвался от державшего его сержанта и бросился к Анне. Он успел только замахнуться. Нюрка в доли секунды уже повисла у него на руке, дернула ее, и Сысоев рухнул на землю. Нюрка стояла над ним, ощерив пасть.

— Ко мне! — приказала Анна.

Нюрка, рыча, отошла.

— Ничего, — пообещал Сысоев Анне. — Еще встретимся.

— Через несколько лет, — ответила Анна и пошла к подъезду своего дома.

Нюрка шла рядом, поглядывая, будто спрашивая, правильно ли она поступила.

— Все правильно. Ты молодец, — похвалила она Нюрку, и та завертела обрубком хвоста. Всегда приятно, когда тебя хвалят.

Усталая Анна сидела на кухне. Борис накрывал на стол.

— Всё, — сказала Анна.

— Что все? — не понял Борис.

— Все кончается.

— Кое-что и начинается, — ответил Борис. — У меня есть кое-какие новости.

Анна молчала.

— Ты почему не спрашиваешь какие? — спросил Борис.

— К сожалению, сегодня все больше плохих новостей. Но я готова и к плохим.

— Я сдал билет, — сказал Борис. — Я решил не ехать.

— Почему? — спросила Анна.

— Ну, в общем… — Борис все-таки решился: — Я люблю одну женщину. Я хочу быть вместе с нею. И я больше ничего не хочу. К тому же она мне купила джинсы, вторых мне не надо, а зачем тогда ехать… Извини, я, конечно, какую-то ерунду мелю, чего-то я…

И Анна заплакала.

— Ну что ты. — Борис обнял ее.

Анна сквозь слезы сказала:

— Прости меня. Я должна сказать тебе что-то, но ничего придумать не могу. Не говорить же тебе «спасибо»… — И Анна заплакала почти навзрыд.

— Ну почему же, — сказал Борис. — «Спасибо» — очень хорошее слово. Я теперь всем буду рассказывать, что, когда я ей признался в любви, она мне сказала спасибо.

И Анна рассмеялась.

…Они ужинали. Нюрка лежала в передней, наблюдая и за входной дверью, и за ними.

— Тогда и у меня есть новости, — сказала Анна.

Борис отложил вилку.

— Я беременна. Уже два месяца… Твой ребенок, твой…

— Почему ты молчала? — изумился Борис. — Я же через два дня мог улететь. И ты бы мне не сказала?

— Нет, — подтвердила Анна, — не сказала бы. Ты мог подумать, что я пытаюсь удержать тебя при помощи беременности. Из жалости, а не по любви…

Она, Нюрка и Борис гуляли в осеннем лесопарке. Кроме них, никого не было. Анна держала Нюрку, прикрыв ей глаза, Борис бросал палку, и Нюрка, определяя по звуку, где упала палка, прочесывала метр за метром в поисках. Находила, приносила палку.

— Я самая счастливая женщина на свете, — сказала Анна.

— Нет повести счастливее на свете, — продекламировал Борис, — чем повесть о Борисе и… Анетте, — нашел он подходящую рифму.

Он обнял Анну. Нюрка прыгала рядом, лизнула в лицо ее, Бориса. Кружились счастливая женщина, мужчина и собака.

Рядом была дорога. Они увидели бешено несущиеся «Жигули». А за ними с такой же скоростью неслась «Волга».

Неожиданно «Жигули» затормозили. Из них выскочили трое парней и побежали к лесу.

Затормозила и «Волга». Из нее выскочили двое парней.

Она увидела, что у них автоматы.

А те, которые убегали, вдруг остановились. Один из них встал на колено, выхватил из-под плаща обрез, прицелился, дважды выстрелил. Преследовавшие их парни бросились на землю. Трое снова побежали к лесу.

Нюрка, не понимая, в чем дело, приготовилась к прыжку.

— Лежать! — крикнула она.

Трое парней почти уже достигли леса. И тогда один из преследовавших дал очередь из автомата. Этого Нюрка уже выдержать не смогла. Те, которые убегали, были далеко, а этот с автоматом почти рядом, и она бросилась на него. Парень выстрелил в Нюрку в упор. Она перевернулась в воздухе и упала. А парень остановился, откинул складной металлический приклад, приложил его к плечу и уже прицельно дал длинную оглушающую очередь. Один из убегавших упал сразу, другой прохромал несколько шагов и опустился на землю. Третий остановился в растерянности, а потом поднял руки.

Она бросилась к Нюрке. Та была неподвижна.

Борис схватил Нюрку и побежал к своему «Запорожцу», который стоял у обочины.

Борис гнал «Запорожец», обгоняя машины. Она пыталась перевязать Нюрку. Кровь заливала сиденье.

Уже в городе Борис проскочил перекресток на красный. Постовой засвистел, потом схватил рацию, предупреждая следующий пост о нарушителе.

— Не гони больше, — сказала она Борису. — Она уже не дышит…

Борис выкопал яму в лесу. Нюрка была завернута в брезент. Он положил ее в яму и начал закапывать. Она сидела рядом.

— Это я виновата. Я, я виновата, — твердила она.

Шел мелкий дождик. Ее лицо было мокрым то ли от дождя, то ли от слез. Борис поднял ее и повел к «Запорожцу».

Дома он снял с нее мокрую одежду, растер ей плечи, спину, принес чай, малиновое варенье.

— Как же теперь жить? — спросила она. — Кто же меня теперь защитит?

— Я, — сказал Борис.

Он уложил ее в постель, укрыл одеялом, пледом и сел рядом.

И снова была зима. Борис стоял у цветочного киоска. Цветы продавали кооператоры, и они были безумно дороги. Борис выложил все свои деньги за три гвоздики, ему не хватило почти рубля. Он выгребал мелочь. Кооператору надоело ждать его копеек, он смахнул мелочь в ящик, протянул цветы Борису:

— Гуляй, парень. В следующий раз отдашь.

— Спасибо. Отдам обязательно, — пообещал Борис.

Борис подошел к ее дому, вошел в подъезд. Он открыл дверь квартиры. Анна, очень заметно беременная, обрадовалась цветам, поцеловала его.

— Голодный? — спросила она.

— Очень.

— У меня все готово.

И вдруг он услышал писк. Он прошел в комнату. По ковру ползал щенок. Это был месячный ризен. Щенок увидел его, поднялся на лапы. Борис присел. Щенок рассматривал его, не отводя темных, еще ничего не выражающих глаз. И человек смотрел в эти глаза то ли зверя, то ли доброй собаки.

Он оглянулся. Рядом на ковер опустилась Анна.

— Прости, — сказала она. — Это Нюра.

И щенок пошел к ней и ткнулся в ее руки.

ПИРАТ И ПИРАТКА

Роман

ОНА

Я киноманка с детства. Если фильм был интересным, я не могла дождаться вечера и шла на первый утренний сеанс, пропуская уроки. Мать порола меня ремнями от чемодана: нормального мужского ремня в доме не было, потому что не было мужчины. Мать родила меня в тридцать лет, шанс выйти замуж у нее тогда, вероятно, существовал только гипотетически. Своего отца я никогда не видела.

Я стала киноманкой в буквальном смысле этого слова и теперь никогда не осуждаю женщин наркоманок, клептоманок, алкоголичек, потому что по себе знаю: если женщиной овладела страсть, избавиться от нее или излечиться почти невозможно. Хочется — и все.

После средней школы я поступила в Институт кинематографии. На моем уровне знал кино только Миша Хренов из Тюменской области. Он с детства таскал коробки с пленкой в аппаратную киномеханика, потом сам стал киномехаником в деревне, в армии служил тоже киномехаником. Он посмотрел пять тысяч семьсот сорок два фильма. Названия фильмов и краткое их содержание он записывал в большую амбарную книгу. На этой основе он потом защитил диссертацию о репертуаре в сельских киноточках в 70–80-е годы.

В институте должна была начаться моя счастливая студенческая жизнь, но в этот же год мать попала под трамвай и осталась без ног.

Утром я сажала мать на унитаз, готовила еду и неслась в институт. Мне очень нравился Миша Хренов, я долго колебалась, но все-таки однажды пригласила его домой. Мать я посадила в инвалидную коляску и вывезла во двор. Я расстелила постель, но предупредила Мишу, что отдамся ему, только если он наденет презерватив, — я помнила, как еще в школе забеременели три моих одноклассницы. Презерватива у него, конечно, не было, я это предусмотрела и купила заранее несколько штук. Выяснилось, что он никогда не пользовался презервативами, так что мне пришлось ему помогать.

Наверное, наша однокомнатная квартира и мать в инвалидной коляске произвели на Мишу не самое выгодное впечатление — такую бедность в Москве он видел впервые, хотя уже побывал в квартирах многих моих однокурсников. Моей стипендии и инвалидной пенсии матери хватало только на еду, мы не могли купить даже цветной телевизор.

Я не заметила, как у Хренова начался роман с моей однокурсницей Ядвигой. Когда мне рассказали об этом, я не удивилась. После окончания института Миша мог получить распределение только на какую-нибудь провинциальную телестудию. Отец Ядвиги сразу купил им однокомнатную квартиру, и Миша стал москвичом.

Он объяснился со мной, сказал, что не мог поступить иначе, потому что Ядвига забеременела, — она не требовала, чтобы он пользовался презервативами. Он даже поплакал, и я его простила, но не простила Ядвигу. Я знала, что отомщу ей, но только не знала когда.

Когда я закончила институт, уже три года не было советской власти, фильмов снимали все меньше, и нас уже не распределяли, мы устраивались на работу сами. Как ни странно, мне помогла мать. Она позвонила в типографию Министерства обороны, где проработала тридцать лет, и меня взяли корректором на зарплату, чуть большую, чем моя студенческая стипендия. Через три года я стала младшим редактором, а вскоре издательство оказалось на грани разорения, и я начала искать работу. Редакторов сокращали всюду, поэтому, когда мне позвонил мой сокурсник Федотов, которого все, естественно, называли Федотом, и сказал: «Есть разговор и, возможно, работа. Приезжай к пяти, ближе к концу рабочего дня», я не просто обрадовалась. Я только что продала серебряные ложки, оставшиеся от бабушки, единственное, что я могла продать, чтобы отправить мать на лето в деревню к родственникам.

Федот работал в издательстве «Сенсация». Они выпускали скандальные воспоминания и хорошо платили. Я решила, что они хотят заказать мне перевод книги какой-нибудь кинозвезды, я хорошо знала английский.

Издательство «Сенсация» размещалось в бывшей пятикомнатной коммунальной квартире на Тверской. Они снесли перегородки между комнатами и поставили штук двадцать стеклянных кабинок. Я насчитала пять мини-компьютерных типографий, наверное, работа шла сразу над пятью рукописями.

За то время, что я не видела Федота, он располнел. Я отметила его рубашку, дорогую, стоимость я не могла определить, но галстук тянул не меньше чем на пятьдесят долларов.

— Извини, что опоздала.

— Как дела? — спросил он.

— Замечательно, — ответила я. Не рассказывать же ему, что я отправила мать в деревню на последние деньги. В одном журнале лежала моя статья о фильме бывшего советского классика, о котором раньше писали только в восторженных тонах. По инерции, зная его злобный характер, его и сейчас побаивались трогать, а мне было наплевать, я с ним не была знакома и презирала его примитивные фильмы. Но за статью я могла получить деньги только в конце года, поэтому как раз вчера договорилась с азербайджанцами торговать огурцами с лотка.

— Это досье на генерала Полякова. — Федот протянул мне папку. — Все, что нам удалось достать. Дома посмотришь. Он согласился на книгу воспоминаний. Надо сделать литературную запись. У тебя диктофон есть?

— Да.

— Записываешь, обрабатываешь, визируешь у генерала. И все. Мы тебе можем заплатить. — Федот назвал сумму в долларах, я быстро перевела в рубли, получилась моя зарплата года за три.

— Какой аванс? — спросила я.

— Аванс обязательно, — заверил меня Федот. — Мы солидное издательство, но аванс выплатим, как только генерал завизирует хотя бы десять страниц. В договоре, который генерал подписал с издательством, он поставил условие: если его не устраивает запись первой главы, издательство заменяет литобработчика.

— И скольких он уже заменил?

— Двоих.

— Я третья?

— Да.

— Ты посылал к нему студентов?

— Профессионалов высшей пробы. У одного запись книг двух маршалов, другой выпустил несколько книг киноартистов, и все довольны. И книги все хорошо расходились.

— А может, заменить генерала?

— Невозможно, его тут же перехватят другие издательства. Этот динозавр участвовал в создании первой атомной бомбы. Он вывез немецких ракетчиков, которые создавали ФАУ-1 и ФАУ-2, и участвовал в создании наших первых ракет дальнего действия. Он работал с Берией, Королевым, Курчатовым. На войне он сделал фантастическую карьеру — от младшего лейтенанта до генерала.

— Федот, я это не потяну. Ни про атомную бомбу, ни про ракеты я ничего не знаю.

— Тебе все подготовлено. — Он протянул мне стопку книг и журналов.

— Он знает о моей кандидатуре?

— Конечно. Я ему рассказал, какая ты талантливая и что работаешь в военном издательстве.

Что-то не нравилось мне в восторгах Федота. Меня явно подставляли. Генерал меня выставит, издательство пошлет ему еще одного литобработчика, и генералу придется согласиться, невозможно ведь всех отвергать. И генерала можно загнать в угол.

— Я вынуждена отказаться.

— Это невозможно. Я уже ему сообщил о тебе.

— Я не хочу делать даром эту работу.

Федот вздохнул, надел пиджак и направился к своему шефу. Через несколько минут он вернулся с молодым мужиком в мятом льняном костюме, который, не здороваясь, осмотрел меня. Я просто почувствовала, как он измерил размер моей груди и бедер.

— Обычно он отшивает претендентов через два дня работы, — сказал шеф.

— Здравствуйте, — сказала я.

Шеф издательства не обратил внимания на мою попытку показать ему, что я не только наемный работник, но и женщина.

— Вас устроит пятьсот тысяч за два дня? — спросил он.

— Устроит, — сказала я. — Деньги вперед.

— Скажи, чтобы выписали, — обратился он к Федоту и все-таки посчитал нужным обратиться ко мне лично: — Вы уж постарайтесь, мы платим хорошие деньги. Удачи вам!

Федот еще раз напомнил мне, что я должна звонить генералу в восемь и он назначит время встречи, и повел получать деньги в кассу.

В этот вечер девчонки нашего курса собирались у Брагиной. Она вышла замуж за банкира, тут же взяла отпуск в издательстве и сейчас собирала всех у себя, чтобы узнать последние новости: кто на ком женился, кто и за кого вышел замуж. Я перезвонила ей и сказала, что не приду. Если генерал назначит встречу на завтра, я должна если не прочитать, то хотя бы просмотреть досье генерала и материалы, которые дал мне Федот, чтобы не задавать глупых вопросов.

Я зашла в супермаркет и купила всего того, чего мне давно хотелось: креветок, французского сыра, груш, плитку английского шоколада, чай «Липтон», несколько антрекотов и водку «Абсолют». Я устроила роскошный ужин и расплакалась от жалости к себе. Ничего из меня не получилось. За три года я из корректоров перешла в младшие редакторы и редактировала инструкции по ведению залпового огня. У меня не возникло ни одного романа: в типографии и в издательстве в основном женщины, а немногие редакторы-офицеры все были женаты — офицеры женятся рано и почти не разводятся, в армии это не поощряется. И вообще мне не повезло, мужчин отпугивал мой почти баскетбольный рост, такую на руках не поносишь, и защищать меня не надо — если я вложу в удар свои восемьдесят килограммов, не многие мужчины устоят.

Ровно в восемь я позвонила и услышала четкий и резкий голос:

— Генерал Поляков.

Я представилась, сославшись на Федота.

— Завтра в семь, — сказал генерал и повесил трубку.

В семь утра или в семь вечера? Нашим соседом по лестничной площадке был полковник, мы жили в ведомственном доме Министерства обороны, пятиэтажной блочной «хрущобе» без лифта. Я пошла к полковнику за разъяснениями.

— Это значит — в семь утра, — сказал полковник. — Военные говорят не «в семь вечера», а «в девятнадцать часов». Военный человек четко следует терминологии, которая исключает другие толкования.

Старый мудак, чтобы быть у тебя в семь утра, я должна встать в пять. На это способны только старики, которые ложатся спать в восемь вечера, а я ложусь в два часа ночи, потому что после полуночи по телевидению шли самые интересные фильмы из серии «Кино не для всех». И на этот раз я не стала менять свой распорядок.

ОН

Толстяк из «Сенсации» позвонил ровно в шестнадцать, как и обещал, и назвал нового литературного обработчика. На этот раз они прислали женщину. Ей двадцать пять лет, она редактор в издательстве Министерства обороны, закончила тот же киноведческий факультет Института кино, что и толстяк. Или его любовница, или просто проходная фигура. После того как я откажусь от нее, они пришлют еще одного, а потом скажут: исчерпали, мол, свои возможности, остановитесь на одной из кандидатур или попробуйте диктовать стенографистке. Со стенографисткой у меня никогда не получалось. Мне нужен человек, который мог бы сконструировать книгу. Глупо писать, начиная с детства: о моем отце, пьянице и воре, который бил мою мать, работницу галошной фабрики «Красный богатырь». Как только я подрос, я врезал один раз отцу. С тех пор, если я делал резкое движение, отец вжимал голову в плечи и руками прикрывал больную печень. В пятнадцать лет при росте метр девяносто я весил сто килограммов и сбивал с ног любого взрослого.

Когда «Сенсация» заказала мне книгу воспоминаний, я поставил в известность свою организацию. Они решили пригласить меня на президиум, но я отказался. Что осталось до сих пор государственной тайной, я знал и без них. Мне хотелось написать книгу не о тайнах, а о потерянных годах единоборства, хотя всегда было ясно — выиграть при нашей бедности и при наших партийных руководителях, всегда почему-то амбициозных и малообразованных провинциалах, мы не сможем. Я знал почти всех крупняков: военных, партийных, советских, ученых, писателей, министров, руководителей самых главных управлений — тех, которые управляли и принимали решения, — их отучили принимать решения. Мы во многом проиграли, потому что решение принимали всего несколько человек в стране, и если они ошибались, ошибалась вся сверхдержава, хотя на этих людей работала лучшая разведка мира.

Я набрал номер телефона аналитического центра и назвал ее фамилию, институт, который она закончила, место ее работы.

— Когда вам нужны данные? — спросил меня дежурный центра.

— Завтра к семи. Передайте на мой факс до двадцати четырех.

А эта редакторша сейчас возвращается на метро к себе домой и даже не может себе представить, что уже составляется путеводитель по всей ее жизни.

ОНА

Первое впечатление всегда решающее, и, учитывая возраст генерала, я решила одеться поскромнее, как одевались женщины в его поколении. Но я проспала, намеченная кофточка оказалась мятой, я надела легкое платье на бретельках и явилась к генералу с оголенными плечами. Когда мне открыла дверь женщина лет пятидесяти в темном закрытом платье, я поняла, что совершила ошибку.

В гостиной стояла добротная антикварная мебель. Вывез из Германии как трофей, подумала я. Но кабинет генерала напоминал современный офис. На письменном столе стоял персональный компьютер «Макинтош» последней модификации с лазерным принтером. На отдельном столике — телефон с факсом и старомодный телефон с золотым гербом бывшего СССР.

На журнальном столике лежали оппозиционная «Правда», «Независимая газета», немецкий «Шпигель», английский «Экономист».

Я не услышала, а скорее почувствовала, что меня рассматривают сзади. Я оглянулась и увидела высокого мужчину ростом чуть ли не в два метра, в голубой рубашке с коричневым галстуком и в коричневых мокасинах. Из досье я знала, что генералу семьдесят пять, но он выглядел на шестьдесят. Такими, наверное, были русские солдаты, которые служили по двадцать пять лет и в шестьдесят могли пройти сорок верст и с марша выдержать атаку в штыки. С бритой головой и с повязкой на левом глазу, он мог бы быть настоящим пиратом, такой вскарабкается на борт и задушит врагов голыми руками.

— Старый пират? — спросил он.

— Да, — призналась я и почему-то добавила: — Извините.

— Нормальный стереотип первого впечатления, — усмехнулся генерал. — Повязка на глазу — значит, пират. Если бы я был толстым, вы бы подумали — Кутузов.

Я понимала: надо ответить что-то вроде того, что женщинам и детям всегда нравились пираты. Но не успела, генерал кивнул на кожаное кресло у журнального столика и сел только тогда, когда села я.

— Чай, кофе? — спросил он.

— Чай.

— Вы успели позавтракать?

— Не успела. Проспала и боялась опоздать.

Он располагал к откровенности. Может быть, из-за своего роста я только с крупными мужчинами чувствовала себя женщиной. Если в женщине метр восемьдесят пять, у нее всегда проблемы. Мужчины среднего роста не терпят, когда на них смотрят сверху вниз, и, возможно, побаиваются, справятся ли они с таким обилием. С генералом я была почти на равных. Я всегда хотела, чтобы рядом со мной был мужчина такого роста. Жаль, конечно, что он такой старый. Хотя бы лет на тридцать старше меня, но не на пятьдесят же!

Женщина в темном платье вкатила в кабинет столик с бутербродами: семга, сервелат, ветчина. Начну с семги, тут же решила я. Женщина поставила фарфоровый чайник, накрыла его льняной салфеткой и вышла. Вторая жена, подумала я в тот момент, взял из простых и хорошо выдрессировал.

— Это домработница, — сказал генерал. — Зовут Марией. Почему вы работаете в военном издательстве, а не в кино?

Он опережал меня и вел разговор так, как ему хотелось, а не как я спланировала.

— У моих однокурсниц матери, отцы, а у некоторых даже и деды работали и работают в кино. У них корпоративные связи. У меня этих связей не было.

— Вы участвуете в создании моей книги, чтобы заработать деньги?

— И деньги тоже.

— А кроме денег, вам что, интересны воспоминания старых мудаков?

Я должна была ответить заранее припасенной заготовкой, что собиралась писать книги о творчестве режиссеров, но планирование и осуществление военной операции — это тоже творческий процесс, и поэтому мне эта работа интересна. Но непарламентское выражение про старых мудаков вырубило меня на две-три секунды. Я не успела ответить, а он уже задал новый вопрос:

— Написаны сотни тысяч книг о войне и армии. Спрос на такую литературу практически нулевой. Зачем мне и вам участвовать в этой бессмысленной работе?

Наконец-то он поставил главный вопрос. Если я на него не отвечу, он откажется со мною работать.

— Вы правы. Очередная книга об армии и войне будет иметь небольшой успех, но бестселлер об армии прочтут миллионы.

— А вы знаете, как сделать бестселлер? Пожалуйста, коротко и ясно. Я понятливый.

— Я знаю, как сделать по форме. Книга должна читаться с таким же интересом, как смотрится хороший фильм. Сегодня человек больше зритель, чем читатель. Это влияние кино и телевидения. Чтобы увлечь зрителя, кинодраматургия выработала особые приемы. Если в первые десять минут зритель не заинтересуется историей, которую ему показывают, он уходит из зала, поэтому на одиннадцатой минуте просмотра должен быть первый пик напряжения, должно произойти нечто такое, что заставит зрителя смотреть фильм, а читателя читать книгу. Второй такой пик должен наступить на двадцатой минуте, потому что внимание к этому времени снова притупляется. Я перевела минуты просмотра в страницы. — Я протянула генералу заранее приготовленные расчеты. Он не стал их смотреть, а подошел к полке, достал видеокассету, вставил ее в видеомагнитофон и включил секундомер на своих ручных часах. Первая реальная опасность для героя наступила на одиннадцатой минуте, и генерал выключил магнитофон.

— А как насчет содержания? — спросил он.

— Все будет зависеть от степени вашей откровенности. Я буду задавать вам вопросы и по вашим ответам строить книгу.

— Первый вопрос?

— Как вам удалось за три месяца войны пройти путь от младшего лейтенанта до капитана? Каждый месяц по очередному званию. Вы очень умный или очень храбрый?

— Я хитрый, — ответил генерал. — Я уже тогда умел пользоваться информацией. Информация дает возможность принимать единственно верное решение в соответствующей ситуации. А за храбрость дают ордена, а не звания.

Я достала магнитофон, но генерал уже переменил тему:

— Вы сказали, что у вас нет связей в кино. Почему? Ведь вы проходили стажировку или, как у вас говорят, практику на киностудии, телевидении, в киноиздательстве. Почему вы не произвели впечатления, не понравились, не доказали, что вы — замечательный работник, чтобы издательство умоляло вас прийти работать к ним после окончания института?

— В издательстве не было свободных мест.

— Свободных мест почти всегда нет, но всегда есть плохие работники, от которых освобождаются и на их место берут хороших. Брагину же взяли, а у нее ведь тоже не было родственных или, как вы выражаетесь, корпоративных связей.

Я позвонила ему вчера вечером. От кого же он успел все про меня узнать? От напряжения и от того, что мне пришлось встать в пять утра, я вдруг устала, мне требовалась передышка, чтобы понять, чего от меня хотят или вообще уже ничего не хотят. И еще мне очень хотелось курить, хотя я понимала, что, если закурю, произведу еще более невыгодное впечатление. Ну и черт с ним, проиграла так проиграла!

— Можно мне закурить?

— Разумеется.

Я достала сигареты «Пегас», одни из самых дешевых, их курили студенты и работяги. Как всегда, в сумке не находились спички.

— Не хотите ли «Мальборо»? — спросил генерал.

— Хочу.

Генерал протянул мне пачку «Мальборо», щелкнул зажигалкой и закурил сам. Некоторое время мы курили молча.

— Так почему взяли Брагину, а не вас?

Ну, если ты так хочешь знать истину, ты ее узнаешь.

— Потому что Брагина спала с главным редактором, а я отказалась.

— Почему? Он что, старый и очень противный?

— И не старый, и совсем не противный, просто я не хотела получать место таким способом.

— Чтобы доказать, что вы хороший работник, надо получить место; чтобы получить место, надо иметь связи; чтобы иметь связи, надо вступить в связь с начальником. Брагина поступила разумно.

— Это неизбежно?

— Да. В подобные ситуации женщины попадают уже несколько столетий, значит, это реальность, а с реальностью надо считаться.

— Если у вас есть дочь, то ей повезло. Вы, вероятно, вовремя ей все разъяснили про жизнь.

— Никогда не иронизируйте над стариками. Старики не любят иронии и не прощают ее, потому что чаще всего не понимают. И у меня нет дочери. Она погибла в автокатастрофе вместе с моей женой.

— Простите!

— Насколько я понимаю, вы придерживаетесь христианских заповедей и простили свою подругу, которая увела вашего Хренова, очень запоминающаяся фамилия.

— Я не простила. Еще не вечер.

— Значит, вы планируете вернуть своего Хренова? Но ведь это аморально — уводить мужа из семьи.

— Она тоже поступила аморально.

— Значит, вы на аморальность готовы ответить аморальностью? У вас нет принципов?

— A у вас есть принципы? И какие они?

— У меня нет принципов. У меня есть обязанности, на которые я согласился и которым следую. В остальном я поступаю по необходимости. Но никогда не задавайте людям вопросы об их принципах вообще. Вам ответят неполно и не очень откровенно. Вопрос может быть только конкретным, тогда вы получите конкретный ответ.

— Тогда у меня к вам конкретный вопрос. От кого вы все про меня узнали?

— Один мой знакомый оказался на вечеринке у Брагиной. Там вспоминали вас.

— И как вспоминали?

— В основном положительно. Хорошо пишете, умеете анализировать, склонны к авантюризму.

— Только не к авантюризму! Иногда очень хочется, но никогда не получается.

— Получится. А почему вы не включаете магнитофон?

— Мы же еще не начали работать.

— Мы работаем уже двадцать минут. Я изрекаю истины. Их надо записывать и повторять каждое утро, как молитву.

— А у вас есть такая истина, которую вы повторяете каждое утро?

— Не верь, не бойся, не проси! Старая истина воров в законе.

— А почему воров, а не философов?

— Тот, кто формулировал этот постулат, конечно, был философом.

— Если вы не возражаете, перейдем к вашей биографии. Вы с детства мечтали стать военным?

— Я мечтал стать вором в законе.

— Разве об этом мечтают?

— Да. И сегодня тоже, потому что это интересно. Я был шпанистым парнем из Марьиной Рощи, бандитского места. Меня побаивались уже в пятнадцать лет. Я был здоровым пердилой, в драке мне не было равных. За мною стояли несколько крепких парнишек, — в общем, вызревала еще одна банда. Участковый милиционер оказался мудрым. Нейтрализуя меня, он развалил новую бандитскую группировку. Он устроил меня в юношескую секцию бокса общества «Динамо». Месяца через три я заваливал всех однолеток в своей весовой категории. Тренеры заставили меня закончить девятилетку, и я был зачислен в школу НКВД, не чекистскую, а милицейскую, вроде сегодняшних средних школ милиции, чтобы потом отстаивать честь «Динамо» в боксе.

Я хорошо учился. Нам преподавали лучшие сыщики МУРа, расшифровываю: Московский уголовный розыск. Я должен был закончить школу в августе тысяча девятьсот сорок первого года, а в июне началась война. А теперь будьте внимательны: рассказываю, как я сделал такую стремительную карьеру — за три месяца получил три звания, на которые в мирное время уходит минимум шесть лет.

Лучших из нас направили в военные училища, и через два месяца, когда мы изучили минимум, необходимый для командира взвода пехоты, нам привинтили по кубику в петлицы и послали младшими лейтенантами в действующую армию. Я получил взвод, но в первом же бою были убиты все офицеры роты: сам ротный и трое взводных, из командиров живым остался только я. Меня назначили командиром роты, а сержантов — взводными. Днем мы дрались, а ночами отступали. Но однажды я получил задание — задержать немцев хотя бы часа на два, чтобы полк успел отступить и окопаться. Мы уже отступали всю ночь и первую половину дня. У меня в роте осталось сорок два человека. Что могут сорок два против двух или трех тысяч? Немцы даже не будут связываться с моим заслоном, обойдут и пойдут дальше, а я попаду в окружение, и, если я даже выйду из него, меня расстреляют свои, потому что я не выполнил задания.

В милицейской школе меня научили собирать факты, вещественные доказательства и анализировать их. Сыщик о своем противнике — воре или бандите — должен знать все: что тот любит есть, в какие рестораны ходит, каких женщин любит — блондинок, брюнеток, пухленьких, худеньких, — быстро ли соображает или тугодум, каким холодным оружием пользуется, что предпочитает из огнестрельного оружия — пистолет или револьвер, тщеславный или нет, жестокий по необходимости или всегда, верующий или нет, какую одежду предпочитает, какие папиросы курит, какие вина пьет, держит слово или не держит, кто у него в друзьях, а кто враги, где прошло детство, с кем сидел в тюрьмах. Важны все мелочи: любит семечки подсолнуха или тыквенные, чистоплотен или неряха, какое время предпочитает для преступления, суеверен или нет.

Я знал о своем противнике генерале фон Функе довольно много.

— Вы, младший лейтенант, командир взвода, уже тогда знали, что против вас действует генерал Функе?

Я решила сразу установить правила игры. Старики часто выдают за реальные факты своей жизни то, о чем узнали спустя несколько десятилетий из чужих мемуаров.

— Да, знал, — чуть раздраженно ответил генерал. Наверное, ему не понравилось, что я его перебила.

Он молчал несколько секунд, рассматривая меня своим единственным глазом. С этих пор я стала называть его про себя Пиратом.

— Да, знал, — подтвердил еще раз Пират. — Я воевал против него почти месяц. Мы захватили пленного, тогда это было большой редкостью. Прежде чем отправить в полк, его допросил мой боец, доцент Московского университета Фрадкин. Пленный с восторгом говорил о своем молодом генерале. Он везде побеждал — и во Франции, и в Норвегии, и в Польше. Он заботился о солдатах и никогда не назначал атаку раньше чем через сорок минут после обеда, чтобы пища могла перевариться в желудке и эвакуироваться в кишечник, потому что ранения в заполненный желудок наиболее тяжелые. С такими генералами они победят весь мир.

Про весь мир я тогда не думал, но запомнил, что пища должна перевариваться минимум сорок минут после обеда.

Как только немцы выключили танковые моторы, я засек время. У меня было сорок минут. Я приказал разлить бензин в бутылки, сейчас за рубежом это называют «коктейль Молотова», хотя к Молотову это не имеет никакого отношения. Первая линия моих бойцов из ворошиловских стрелков сняла боевое охранение немцев, а ворошиловские стрелки действительно хорошо стреляли. Вторая линия забросала танки бутылками с бензином. И обе линии мгновенно отступили, скорее, даже убежали.

Прошло около часа, прежде чем немцы опомнились и начали наступление. Еще минут сорок я продержался в лесу, свалив несколько десятков деревьев на дорогу и заминировав подходы. Мы стреляли из леса в саперов, и немцы вынуждены были прочесать лес. Полк успел окопаться. Из сорока двух нас осталось семеро. При оформлении документов произошла путаница. Командовать ротой не мог младший лейтенант, лейтенант еще мог, и мне поэтому присвоили сразу звание старшего лейтенанта, и я получил свой первый орден Красной Звезды. После битвы за Москву я стал уже капитаном. Спасибо. Завтра встретимся в это же время.

— Не могли бы вы перенести встречу на час позже? — попросила я.

— Нет, — ответил Пират. — Я уже пятьдесят лет не меняю своего распорядка дня. Я начинаю работать в семь часов. Завтра принесите распечатку того, о чем мы сегодня говорили.

Ладно, ты получишь распечатку завтра. Но после этого я или продолжу работу, или пошлю тебя и «Сенсацию». Аванс я честно отработаю.

Когда я уходила, Мария подала мне пластиковый пакет. Я заглянула в него и увидела два блока сигарет «Мальборо».

— Генерал просил вам передать это, — сказала Мария.

— Спасибо.

У меня сразу улучшилось настроение. Одну проблему я сегодня наверняка решила, теперь я хотя бы двадцать дней могу не думать о покупке сигарет. Оказывается, и пираты делают подарки.

ОН

Я терпеть не могу, когда опаздывают. Когда она позвонила и представилась, я назначил ее приход на семь часов. В этом был некоторый садизм. Редактор из «Сенсации» дал мне ее телефон, по нему я определил район, где она жила. Она едва успевала доехать за час. Наверняка опоздает и будет извиняться. Я решил, что выслушаю ее извинения и перенесу работу на завтра. Я могу выделить два часа утром. Значит, чистого времени час, страница записывается на магнитофон две минуты, это тридцать страниц, за две недели — четыреста пятьдесят страниц, еще две недели на правку и уточнения. Через три недели работа должна быть закончена. Я не мог выделить на книгу больше трех недель.

Утром без трех минут семь я вышел на балкон. Если она не опаздывает, то в это время она должна входить во двор. Минута, чтобы осмотреться и найти подъезд, еще минута, чтобы подняться на второй этаж, поправить прическу и позвонить в дверь.

Она вошла во двор с опозданием в десять секунд. Я давно приучил свое сердце не менять ритм в ожидании самого неприятного и даже катастрофического. Я, как профессиональный водитель, всегда держал свой организм несколько расслабленным, потому что только при расслаблении можно мгновенно собраться и принять единственно верное решение. Я был хорошим водителем, хорошим стрелком и хорошим аналитиком. Конечно, у меня появились уже склеротические явления, но я постоянно тренировался. Два раза в неделю в тире, каждый день — обязательно за рулем машины, потому что только хорошее физическое состояние давало возможность быстро выполнять аналитическую работу.

Меня трудно вывести из состояния расслабления, но тут я почувствовал, как мое сердце увеличило темп, — это было уже неконтролируемое действие, как внезапный ожог. Сердце выдавало не привычные семьдесят толчков, а зашкалило за сотню ударов, будто я мгновенно побежал, и побежал очень быстро. Во рту стало сухо. Подсознание сработало намного раньше, чем я осознал увиденное. Во двор вошла моя жена. Молодая женщина была поразительно на нее похожа — слишком большим для женщины ростом, покатыми полными плечами, короткой стрижкой. В сотые доли секунды я перенесся на пятьдесят лет назад.

Тогда я работал за городом на одной из дач Главного разведывательного управления. За годы войны я хорошо изучил немецкий, но тогда уже нашим главным противником стали американцы. Я прошел ускоренный курс английского языка, мог читать, но мне нужен был разговорный американский, планировались уже мои поездки в Соединенные Штаты. Конечно, меня никто не принял бы за коренного американца, но я должен был сойти хотя бы за немца или голландца.

Ко мне прикрепили персональную преподавательницу. Она была из семьи русских реэмигрантов. Ее отца мы завербовали в середине двадцатых годов, Татьяна выросла в Штатах, закончила там университет и приехала в Союз с отцом за год до нашей встречи.

Редакторша даже не напоминала ее, это была буквальная копия Татьяны, слепок с нее. Перебирая сотни тысяч вариантов, практически всегда можно отыскать двойника. При всей генетической разнообразности людей природа все равно выдает ограниченное количество копий, и вообще, при всей непохожести люди очень похожи друг на друга, — это знают, например, врачи. По одинаковым стандартам строения тела они определяют болезни, которые уже есть, и предсказывают, какие будут. И сейчас еще вспоминают о земских врачах, которые ставили диагноз по внешнему виду пациента, едва он входил в кабинет, без сегодняшних томографов, ультразвука и эндоскопов. Я не врач, но, глядя на человека, по цвету белков его глаз могу определить состояние его печени и щитовидки — цвет кожи фиксирует почти все болезни, надо только разбираться в оттенках этого цвета, а по тому, как идет мужчина, можно определить состояние его предстательной железы.

Моя квартира на втором этаже, я всегда выбираю квартиры не выше третьего этажа. Из квартир на верхних этажах можно уйти только по крышам, нижние этажи давали возможность отхода и по земле. Она стояла и рассматривала дом, а я рассматривал ее. Высокая, метр восемьдесят пять, с открытыми покатыми плечами, очень заметной грудью — такой можно выкормить многих детей, крепкими ногами, именно крепкими, а не стройными. Когда она шла к подъезду, я рассмотрел ее бедра, продолговатые ягодицы. Она была совершенна, как бывают совершенны породистые лошади и собаки с хорошей родословной, скоростные машины и самолеты. Я давно знал: чем красивее самолет, тем он совершеннее. Когда я увидел первые реактивные самолеты МИГ-15 и ЛА-15, я сразу понял, что в серию войдет МИГ-15, потому что у истребителя Лавочкина было тяжелое туловище, а крылья прикреплены к верхней части фюзеляжа. От этого самолет казался сухоруким, а сухорукое существо не может быть совершенным. В серию запустили МИГ-15, потом были 17, 19, 21, 29-я модели.

Она остановилась на пороге кабинета. Я стоял сзади и смотрел не на нее, а на мою жену, у них даже волосы одинаково вились на затылке, только Татьяна закалывала волосы гребнем из рога носорога, очень красиво сделанным африканским умельцем, а у редакторши — просто заколка. Я ей обязательно подарю этот гребень из носорога. Она почувствовала мой взгляд, обернулась и улыбнулась, как всегда улыбалась Татьяна. Можно улыбаться так широко и открыто, когда у тебя такие замечательные зубы.

Я о ней знал уже много. Аналитический центр сработал, как всегда, четко. Оператор вывел на дисплей файл «кино», в котором были десятки тысяч фамилий, Институт кинематографии, киноведческий факультет. По ее фамилии узнали, с кем она была связана, с кем училась, о ком писала. Аналитикам повезло — именно вчера собирался ее бывший курс. Мать одной из ее однокурсниц была подругой нашего старого агента. В сфере искусства работать легко — все про всех и про все знают, все дружат или ненавидят друг друга, потому что все они реальные конкуренты. Надо только уметь спросить и сказать, например, что этот актер — замечательный, и вам тут же докажут, в зависимости от взаимоотношений, что он абсолютное говно или, наоборот, гений.

К полуночи я знал и о ее матери-инвалиде, и о ее Хренове, которого увела лучшая подруга, и о том, что издательство, в котором она работала, вряд ли просуществует больше трех месяцев и она практически безработная, и что она умна, иронична и даже злобна — мне факсом передали одну из ее статей, — и что она переспала с начальником отдела вооружения издательства, но постоянного любовника в данный момент не имеет.

Она говорила и слушала, как Татьяна, не глядя на собеседника, — может быть, оттого, что приходилось смотреть сверху вниз, но, если ее что-то настораживало или было непонятно, она смотрела в глаза и задавала вопрос.

Она и сидела, как Татьяна, не думая о своих коленках, расставив ноги, как удобнее. И курила так же быстро и жадно, но дешевые сигареты. Татьяна курила только американские, я заказывал сразу сотню блоков через Финляндию, тогда американские сигареты были проблемой. Я привык к запаху вирджинского табака, а сигареты редакторши были набиты плохим корейским или молдавским табаком.

— Вы считаете себя везучим? — спросила она.

— Расчетливым.

Так оно и было. Я был расчетливым с детства. Я знал все проходы между домами, все тупики, потому что, если врагов было больше числом и побить их не удавалось, надо было быстро отступить, перевести их на свою территорию, где заранее были припрятаны железные прутья, ломы, топоры, которые мы снимали с противопожарных щитов. Меня уже лет с четырнадцати бросали в драке против самых сильных, и я привык, что, если не справлюсь я, не справится никто.

И потом, когда я начал работать в разведке, где тоже не было снисхождения к слабым, я увидел, что разведка работала по принципам дворовой шпаны: взять верх любой ценой — кулаком, кастетом, заточкой.

В американских фильмах благородный герой никогда не стреляет первым, но война не кино, на войне стреляют из засады, из укрытия и убивают, иногда опережая на доли секунды. Не убьешь ты, убьют тебя.

Завтра она наверняка задаст вопрос: скольких я убил лично? И что я чувствовал, когда убил первого человека? Ей хотелось спросить об этом уже сегодня, поэтому я резко закончил разговор. Я пока не знал, насколько я буду откровенен, не исключено ведь, что книга выйдет при моей жизни. Я никогда не подсчитывал, скольких я убил. Это как с женщинами. Всегда помнишь первую, которая тебе отдалась или ты ее взял, и самую необычную, чем-то поразившую тебя. Я запомнил глубокие шрамы на ягодицах моей однодневной любовницы, это были шрамы от ножа, месть, вероятнее всего, женщины.

Что же, я расскажу, как убил первого человека, это ей вряд ли понравится, но я и не собирался ей нравиться. У меня с ней ничего не будет, слишком велика разница в возрасте, к тому же я ее раздражал. Жаль, что она похожа на Татьяну, на лучшую мою женщину. Я и женился на ней, бросив свою первую жену, потому что Татьяна не была похожа ни на одну из тех женщин, которых я знал до нее и после нее.

Вдовцом я стал в пятьдесят лет, в возрасте, когда еще чувствуешь себя мужчиной четыре раза в неделю как минимум.

Еще при Татьяне я заметил Ольгу, жену советника из МИДа. Она жила этажом выше. Советник, рыхлый, средних лет мужик, после Женевы должен был пробыть на родине три года, чтобы получить новое назначение на работу за рубежом. Но что-то у него не заладилось, и он продолжал ходить на службу в высотку на Смоленской за весьма скромную зарплату. Ольга уже потратила накопленные доллары и продала японскую аппаратуру. Она почтительно здоровалась со мной, зная о моих генеральских звездах и догадываясь о характере работы.

Как-то я увидел ее в ювелирном магазине на Арбате. Она рассматривала изумрудную черепашку в золотой оправе. Я стоял у соседнего прилавка и видел, как ее пальцы нежно гладили мерцающий панцирь, прикладывали его к коричневому жакету. На коричневом зеленое с золотым привлекало внимание. Вдохнув, она положила черепашку в коробочку и ушла.

Я хорошо знал таких женщин. После нескольких лет жизни за рубежом возвращение в Москву они воспринимали почти как катастрофу. Очереди в магазинах — мидовский буфет не мог обеспечить полностью, — грязь и хамство на улицах… Жена одного из моих сотрудников после приезда из Парижа перестала выходить из квартиры, потому что каждый выход заканчивался нервным срывом.

Ольга начала преподавать английский язык в средней школе, но через месяц ушла — она не могла вставать так рано, чтобы не опаздывать на занятия в девять утра.

На следующий день после того, как я увидел ее в ювелирном магазине, я позвонил в дверь ее квартиры. Она открыла дверь еще сонная, запахивая полы халата. Я извинился и протянул коробочку. Она достала черепашку и выдохнула, как выдыхают женщины перед тем, как войти в холодную воду.

— Откуда вы узнали?

— Я умею угадывать желания.

— Я тоже.

Это означало, что мы договорились. Требовались только уточнения.

— Я вас приглашаю в гости.

— Когда? — спросила она.

— Я люблю утренних гостей.

— Я тоже. — Она улыбнулась.

— Значит, завтра в восемь сорок пять.

— Замечательно. — Она рассмеялась. Советник уезжал всегда в восемь тридцать, за ним присылали служебную машину.

На следующее утро Ольга позвонила в дверь ровно в восемь сорок пять. Она сбросила шубу и оказалась в ночной рубашке.

— Я уже приняла душ, — предупредила она и прошла в спальню.

В конце месяца я выдал ей денег ровно вдвое больше, чем месячная зарплата советника. Она меня расцеловала.

После гибели Татьяны не появилось женщины, которую бы я любил. Одноразовую любовь я покупал за деньги.

Сейчас я пользовался услугами сорокалетней медсестры Веры. Как многие одинокие женщины, боясь болезней, она энергично заботилась о своем теле: лыжи зимой, велосипед летом. Вера выделила мне понедельник, и я платил ей пятьдесят долларов за приход. Во вторник к ней приходил пенсионер помоложе меня, бывший начальник тыла одного из военных округов. В среду приезжал руководитель департамента здравоохранения, в недавнем прошлом тоже генерал медицинской службы. Вера работала в военном госпитале, а генералам, по-видимому, нравились спортивные блондинки.

В четверг она принимала молодого мужика, очень раскормленного, он приезжал с охраной. По-видимому, у него были проблемы с потенцией, а Вера могла поднять все, что должно подниматься.

В пятницу у нее был банный день. Она стирала, убирала квартиру, готовила. На субботу и воскресенье из Сергиева Посада к ней приезжал стандартно одетый сорокалетний мужик, которого она или любила, или хотела женить на себе. Она не была проституткой, пять дней в неделю она работала в госпитале и принимала у себя только по вечерам. Эти приемы на дому вполне подходили под понятие частной практики. И она свою медицинскую работу выполняла вполне профессионально, потому что трое ее клиентов были старики и один молодой — импотент.

Год назад я заболел. Вероятно, все-таки сказался Чернобыль. Меня вызвали в управление через сутки после взрыва реактора. Через два часа я был в Киеве. Я очень хорошо знал по испытаниям атомных бомб, что такое радиация. К тому же в Главном управлении велась статистика. Я знал, что солдаты, которые сбрасывают графит с крыши реактора, проживут не больше трех месяцев. Для себя лично я принял все меры защиты и получил не много рентгенов, но, по-видимому, сказались предыдущие испытания, и мой генетический код дал сбой через девять лет.

В госпитале мне гарантировали еще десять лет, что меня даже развеселило. В моем возрасте сам Господь Бог, если бы он давал гарантии, не дал бы мне больше чем полгода. Зная, что в нашей медицине не принято говорить правду пациентам, я поехал в Швейцарию и прошел там обследование. Трезвые швейцарцы поставили передо мной дилемму: операция сразу, без гарантии, что я перенесу наркоз при таком состоянии моего сердца, или конец через год.

— Только год? — спросил я.

— Плюс-минус месяц.

— А если операция пройдет благополучно, на сколько я могу рассчитывать?

— Если будете лечиться в нашей клинике, то еще на четыре года. — И добавил: — Четыре года — это очень много, это почти тысяча пятьсот дней. Мы знаем, что вы воевали. По времени — это целая война. А вы, наверное, помните каждый день на войне.

Профессор родился в пятидесятые годы и никогда не воевал, может быть, раза два дрался в школе и запомнил эти драки на всю жизнь.

Я отказался от операции. В чудеса я не верил. После поездки в Швейцарию прошло два месяца. Не многим удается узнать дату, когда тебя не станет, но, наверное, каждый задавал себе вопрос: что бы я сделал, если бы узнал? Оказывается, ничего. Когда-то я хотел застрелить любовника своей дочери, который заставил ее сделать аборт, и она не смогла родить мне внука. А теперь мне некому оставить все то, что я собрал за свою жизнь. Никто не знал о моем богатстве. Солдаты вывозили из Германии часы, комбинации из вискозы для своих жен, аккордеоны, патефоны — то немногое, что можно унести в вещмешке и в двух чемоданах.

Офицеры отправляли контейнеры с перинами, постельным бельем, разобранными велосипедами.

Генералы везли мебель, люстры, автомашины.

Я не сам понял, мне объяснили, что настоящую ценность представляют только антикварные вещи и полотна известных художников. Я вывез две картины Рубенса — и не только потому, что это Рубенс, мне действительно нравилось обилие женской плоти на его картинах, — несколько картин малых голландцев, Ван Гога, Дега. В каталогах немецких музеев эти картины считались пропавшими. У меня была музейная коллекция золотых и серебряных монет, ящики с монетами весили двенадцать килограммов. Мои охотничьи ружья принадлежали когда-то Вильгельму Второму и Герингу.

После войны я купил Кустодиева, Дейнеку, а когда женился на Татьяне, подарил ей ожерелье, принадлежавшее, как определили эксперты, императрице Анне Иоанновне и вывезенное немцами из Петергофа.

Я бы мог передать это в Пушкинский музей или в Эрмитаж, но теперь не исключено, что все это вернется в Германию. Конечно, это справедливо, но мои личные трофеи тоже справедливы — на войне солдат всегда имел не только награды, но и трофеи. Я не то что мечтал — мечтать совсем не в моем характере, — я хотел стать основателем династии, чтобы драгоценности императрицы передавались бы от моей дочери моей внучке, потом правнучке.

Решение, что делать с картинами, монетами, драгоценностями, я пока отложил, хотя понимал, что решать придется в ближайшее время. Если картины вернутся в музеи, от меня останутся несколько строчек в каталогах: «Картина из частной коллекции генерала Полякова». Но несколько строчек — слишком мало для моей жизни. И тогда я решил, что должен написать книгу. Я всю жизнь молчал. Соглашался, выполнял и молчал. Не соглашался, выполнял и молчал. Такие были правила. Сейчас, когда все наши секреты раскрыты, я могу снять с себя обет молчания. Я сам выбрал издательство «Сенсация». Они выпускали книги воспоминаний без купюр. Сработала давно отлаженная система. На одной из книжных презентаций журналистке, которая очень любила секреты, вскользь намекнули, что генерал Поляков пишет мемуары. В тот же вечер эта информация дошла до издателя. Они понимали, что генералу из Главного разведывательного управления есть что рассказать, к тому же спрос на Берию, Сталина, секреты атомного и ракетного строения на новом витке нашей истории снова возрос. Следующий день у них, вероятно, ушел на сбор сведений о генерале, на следующее утро мне позвонили. От двух первых литературных обработчиков я отказался: они работали по советскому стандарту, вставляя общие тексты, которые я сам всегда пропускал при чтении мемуаров. Что принесет новенькая, киноведка-неудачница, я узнаю только завтра. Единственное, что я знал точно, что не могу потратить на книгу больше трех недель.

Послышался легкий перестук лап Бенца по паркету. Его биологические часы отсчитывали пять часов после прогулки. В безвыходных ситуациях, то есть когда его не выводили, он терпел и двенадцать часов.

Бенц подошел и лег рядом. Я назвал его по имени моего друга Бенциона Моисеевича Гурвича, которого похоронил три года назад. В разведке в отличие от КГБ работало довольно много евреев. Сколько бы ни было чисток и сокращений, они оставались. Со знанием языков, с особым мышлением, им не было равных в выработке таких легенд, чтобы агент не провалился, выжил. Может быть, потому, что их предки учились выживать веками, у них, наверное, инстинкт выживания сформировался уже на уровне ДНК.

Я кивнул, Бенц встал на задние лапы, лизнул меня, — я позволял ему так выражать свою преданность.

— Дальний маршрут!

Бенц вильнул хвостом и сел возле поводка. Он знал много слов. Я надел ремни с кобурой, которая помещалась под мышкой, — плоская, из хорошей кожи, точно подогнанная под именной вальтер. Этому вальтеру было больше пятидесяти, стрелял я из него один раз в год для проверки, в тире я обычно стрелял из «стечкина», очень тяжелого пистолета, чтобы не расслаблялись мышцы правой руки. Я стрелял с левой, но хуже, — генералам этого достаточно.

Я набросил куртку, проверил карманы: ключи от машины, ключи от квартиры, сигареты, зажигалка, нитроглицерин, водительские права, разрешение на право ношения оружия с указанием номера пистолета, кошелек с деньгами. Все это уместилось в семи карманах куртки. Я прицепил поводок к ошейнику Бенца, и мы вышли из квартиры.

Бенц дошел до куста в палисаднике, где он обычно задирал лапу, посмотрел на меня, я кивнул, и он пустил свою первую струю. На привычном маршруте, когда не надо метить новую территорию, он задирал лапу обычно восемь-десять раз.

В последние годы я ездил на «вольво», она хорошо заводилась зимой, когда я ленился отгонять машину в гараж и оставлял во дворе, и была одной из самых прочных машин при столкновении.

Бенц запрыгнул на заднее сиденье. Он прикрывал мой тыл, бросался мгновенно, если не только открывали переднюю дверцу и вообще приближались к машине.

У немецких овчарок довольно примитивная психика, но хорошо отработанное задание они запоминают на всю жизнь.

Полгода назад я остановил машину, и пьяный мужичонка открыл дверцу, сунул голову в салон: «Шеф, подвези». Бенц среагировал мгновенно. Он головой и лапами выбил мужика из машины, но сам не выпрыгнул, так был отдрессирован. Я вышел посмотреть, не разбил ли голову об асфальт незваный пассажир, но тот уже бежал к ближайшему подъезду. Оглянулся, увидел оскалившуюся пасть Бенца и скрылся в подъезде, захлопнув за собой дверь.

До лесопарка на Левобережной я добрался за тридцать минут. Поставил машину на обочине, включил сигнализацию и пошел с Бенцем в лес. Он бежал невдалеке, боковым зрением следя за мной. Если сзади приближался человек, Бенц перемещался ближе ко мне. Если меня обходили слева, Бенц перемещался вправо и немного вперед, ему хватило бы доли секунды, если бы человек попытался сделать резкое движение, доставая нож или пистолет.

В лесу было тихо, щебетали какие-то птицы. Я мог определить очень немногих птиц: воробья, ворону, кукушку, соловья, жаворонка, как обычный городской житель, — полковым разведчиком я был очень недолго.

Бенц стоял рядом и, задрав голову, смотрел на меня. Его всегда настораживало, если я замедлял шаги или останавливался. Собака привыкает к стереотипам. Вышел гулять — гуляй. И если вносились изменения — это был уже непорядок. А всякий непорядок, отклонение от нормы настораживали его — слишком длинные пальто, большие рюкзаки, пьяная, нечеткая походка.

— Нормально, — сказал я ему, — но в твоей жизни могут произойти изменения…

Бенц слушал меня, наклонив голову. Он пытался услышать знакомые слова, чтобы по ним определить, что последует дальше. Но слова «изменения» в его собачьем лексиконе не было. А мне пора было подумать, с кем он проведет как минимум еще десять лет своей жизни.

Я взял его из питомника «Красная звезда» три года назад, изучив предварительно не только его родословную, но и родословную его родителей и дедов. Мне нужна была собака с уравновешенной психикой, но недоверчивая, с бойцовскими и сторожевыми качествами. За три года я и он стали единым целым. Он признавал и любил только меня. Если собака живет в семье, она выбирает кого-то одного хозяином, но привязана и к другим, любит детей, терпит женщин. Бенц не любил ни детей, ни женщин. Женщины были крикливы, а дети пугались и плакали. Бенц обходил их, якобы не замечая, но я-то знал, что он замечает и запоминает все.

Я сел на скамью и сказал:

— Гулять!

Бенц носился между деревьями, поглядывая на меня, и, когда он бросился ко мне, я понял, что сзади или рядом кто-то есть, и к тому же их не меньше трех. У Бенца ощетинился затылок. Я пристегнул поводок к ошейнику, хотя был абсолютно уверен, что он не нападет первым, но ведь первыми могут напасть они. Такое однажды уже было. Трое набросились на меня, а Бенца ударили металлическим прутом. При более точном ударе ему могли перешибить позвоночник. Обычная собака при таком ударе будет лаять, но уже не подойдет к тому, кто так больно ударил. Бенц сбил с ног ближайшего, положил на землю второго. Они пытались встать, но он рвал им руки и плечи. С третьим я справился сам. Но всех троих мне пришлось везти в травмпункт, и им всем троим зашили раны от клыков Бенца. Зубы собаки продавливают плоть, и рана похожа на небольшую ямку. Такие раны подолгу не заживают. Я позвонил в милицию. Оказалось, что на счету этих троих несколько ограблений. На суде я не был.

Сейчас по аллее шли три старика. Шерсть на загривке Бенца уже не торчала щеткой. Он не опасался стариков. Настороженность у него вызывали только молодые мужчины. Вероятно, их агрессию он определял по запаху — агрессия имеет специфический запах. Старики пахли тлением. Я тоже чувствовал запах своего тела — это был запах горелого, тело сгорало. Никто не чувствовал этого, я до последнего времени не меньше двух часов в день занимался на тренажерах, запах уходил вместе с потом.

Мы с Бенцем вернулись к машине. После обеда я всегда спал, эта привычка осталась от сталинских времен. Он работал по ночам, и все министры ночью сидели в своих министерствах. Я не был министром, но последние данные по разведке Сталин требовал часто, и генералы Главного разведывательного управления тоже работали по ночам. С тех пор я привык работать ночами, спал после обеда в комнате отдыха рядом с кабинетом, а потом мог работать до глубокой ночи.

Я по факту послал несколько запросов в информационный центр, завтра оперативники займутся сбором данных. Я был уже близок к решению проблемы, которую принял к исполнению президиум.

Теперь мне оставалось составить вопросы, которые завтра задаст мне киноведка.

Я записал:

1. Что вы чувствовали, когда убивали первого человека?

2. Чем объяснить вашу стремительную карьеру в разведке?

3. Ваши впечатления о Берии?

4. Ваши впечатления о Курчатове?

5. Правда ли, что мы не сделали атомную бомбу, а просто украли ее у американцев?

Пожалуй, этих вопросов хватит дня на три.

Я вывел Бенца. После двух часов ночи я его спускал с поводка на пустыре за домом. Прохожих не было. Последние пассажиры метро проходили в час тридцать. Я засунул за ремень брюк старенький наган. Чтобы мгновенно выстрелить из вальтера, надо передернуть затвор. Я берег пружину затвора моего вальтера, все-таки со дня его выпуска прошло пятьдесят четыре года. Наган давал возможность стрелять сразу, и, хотя за пятьдесят два года после окончания войны я ни разу не применил личного оружия, я всегда был готов его применить.

Я встал, как всегда, ровно в шесть утра.

ОНА

Проклиная старого хрыча, я встала с трудом, потому что легла в два часа ночи, расшифровывая, записывая, компилируя. Я решила строить книгу как его монолог с отвлечениями. Я старалась быть предельно точной. Если ему не понравится, он даже не будет объяснять почему, а просто скажет:

— Спасибо, сегодня мы не будем работать.

Рабочий день в «Сенсации» начинается в одиннадцать, в двенадцать мне позвонят и скажут:

— Извините, у вас не получилось. Аванс остается у вас.

Я стала под душ, надела платье, сунула рукопись в папку и понеслась, надо было наверстать десять минут, которые я потеряла, собираясь.

От метро я почти бежала и позвонила в его дверь за одну минуту до назначенного срока.

Дверь открыла все та же Мария в том же платье.

В кабинете я села в кресло, задремала и проснулась через два часа. Рукописи в пакете не было. За это время он мог прочитать ее не меньше восьми раз. Я закурила. Рукопись начиналась так: «Я мечтал стать бандитом». Он это вычеркнет обязательно. Сказать это можно, писать об этом нельзя. В его детстве было принято мечтать стать летчиками, полярниками, милиционерами или чекистами.

Он вошел, поздоровался, положил рукопись на стол и сел в кресло напротив. Сейчас извинится, что взял рукопись, не спросив моего разрешения. Но он сидел, смотрел на меня одним глазом и молчал.

— Спасибо за подарок, — сказала я.

Он, по-видимому, не понял, а может быть, не расслышал.

— Спасибо за подарок, — повторила я. — За сигареты.

— Это не подарок. У меня обостренное обоняние. Я не переношу запаха дешевых сигарет и духов.

— Мне сменить духи?

— Духи менять не надо.

Сам собой напрашивался вопрос: а что изменить в рукописи? Но я боялась задать его. Молчание затягивалось, и я решилась:

— А что изменить в рукописи?

— Ничего.

И тут я обнаглела.

— Значит, вам понравилось?

— Да.

Одна, дома, я бы заплакала. Плачут ведь не только от неприятностей, плачут, если они не происходят, а их очень ждешь.

— Вы завтракали?

— Нет. Я спала сегодня три часа.

Мария вкатила столик с горячими сосисками, маслом, ветчиной, малиновым джемом, поджаренным хлебом.

— Кофе, чай?

— Чай.

Когда я еще буду пить такой замечательный чай? Хотя, может быть, теперь каждый день. Пират мне нравился, я почти любила его.

— Я готова продолжить работу. Первый вопрос…

— Подождите, — сказал Пират. — У вас записаны вопросы?

— Да.

— Вы не возражаете, если я их посмотрю?

Я протянула ему блокнот с вопросами. Он посмотрел, улыбнулся и протянул мне листок. На нем были записаны все мои вопросы. Я вдруг почувствовала свою полную беспомощность. Обычно к старикам я относилась снисходительно, как к детям. Старики и дети похожи и прогнозируемы в своем упрямстве, обидчивости. Старики даже более понятны. Они мыслят готовыми матрицами. Надо только определить несколько их матриц, остальная пирамида легко достраивается. Но я не могла пока нащупать матрицы Пирата, он не подходил под известные мне стереотипы.

— И все-таки, что вы чувствовали, когда убили первого человека? Это было потрясением? Вам потом это снилось в ночных кошмарах? Или…

— У меня в батальоне было несколько человек, в обязанности которых была добыча «языка». Надо было снять охранение, то есть зарезать часового, и выкрасть по возможности хотя бы унтер-офицера. Вырезал чаще всего один человек, Петя Певцов, ленивый, медлительный рязанский парень. Когда я принял батальон, на его счету было уже пятеро зарезанных немцев. Как-то я спросил:

— Петь, а что ты чувствуешь, когда режешь часового?

— Товарищ капитан, — ответил он, — я в деревне был лучшим забойщиком свиней. Что главное, когда забиваешь здорового борова? Сразу попасть в сердце. Не попадешь, визга будет на всю деревню, кровищи по всему двору, да и тебя может зацепить. Когда я заваливаю часового, главное — сразу попасть ему в сердце.

Певцов пользовался длинным и узким, заточенным, как бритва, ножом для разделки мяса. Вряд ли он что-то чувствовал. Это была его работа. В деревне он резал свиней, а на фронте — немцев. Перед войной, в начале тысяча девятьсот сорок первого года, в деревне Химки уголовный розыск обложил Музыканта, бандита, на счету которого было больше двадцати убийств. Брали его пятеро офицеров с Петровки, десять курсантов нашей школы, а в оцеплении были двадцать семь сельских милиционеров. Мы знали, что с Музыкантом еще двое из его банды. Значит, против трех стволов Музыканта мы выставили тридцать пять стволов. У нас было десятикратное превосходство. Но Музыкант ушел, потеряв одного своего, а мы потеряли восьмерых. Мы недоучли одного — Музыкант и его телохранители были вооружены автоматами ППД, после войны с финнами мы срочно запустили в производство пистолет-пулемет Дегтярева, почти полную копию финского автомата «суоми». Мы никогда не стеснялись подворовывать. Хотя и финны, вероятнее всего, использовали американскую модель автомата «томпсон». Музыкант и его телохранители забросали нас гранатами и прошли тройной заслон, поливая нас из автоматов.

Музыканта я встретил в сорок втором году после боев под Москвою.

Я отметила, что он сказал «бои под Москвою», а не помпезное «битва за Москву».

— Я был ранен в ногу и после госпиталя, еще на костылях, зашел в коммерческий ресторан. Он сразу во мне почувствовал мента, хотя я был в армейской форме. Я тоже сразу определяю человека, который сидел в тюрьме. Я выстрелил первым.

— Стрелять надо было обязательно? — спросила я. — Он первым вытащил оружие?

— Так бывает только в американских фильмах о ковбоях. В жизни выигрывает тот, кто стреляет первым и без предупреждения.

— Вы его пытались задержать, чтобы был суд?

— Я был на костылях и не смог бы его задержать. Я не мог рисковать. Но когда обыскали труп Музыканта, оружия не нашли. В ресторан он пришел без пистолета. Возможно, его прикрывала охрана с оружием, но они не рискнули или не успели расправиться со мной: милицейский патруль оказался рядом с рестораном.

— Значит, вы убили безоружного человека? Вы никогда не пытались представить, что чувствовал в те последние секунды человек, понимая, что его расстреливают и он не может обороняться?

— Я думаю, он чувствовал то же самое, что и десятки других, которых он лично убил, — ужас и полную беспомощность. Кстати, он убивал не только тех, кого грабил, но и всех возможных свидетелей, даже детей. Поэтому от этого убийства — а это можно квалифицировать и так — я не испытывал ничего, кроме облегчения, что я закончил работу, которая долго не получалась, но которую все равно надо было выполнить.

— Но ведь вы могли ошибиться, тот человек мог быть просто похож на Музыканта?

— Я не мог ошибиться.

— А почему его звали Музыкантом? Он хорошо играл на каком-нибудь инструменте?

— Когда он был начинающим бандитом, обрез ружья он носил в скрипичном футляре.

Пират налил кофе мне и себе. У него в кабинете стоял японский кофейник. Как только температура воды опускалась ниже семидесяти градусов, кофейник автоматически включался и доводил воду до кипения. Наверное, Пират мог и не рассказывать, что он выстрелил в безоружного человека. Почему он так откровенен?

— Как вы относитесь к собакам? — вдруг спросил Пират.

— Я люблю собак.

— У вас были собаки?

— Да.

— Бенц, — сказал Пират, и я сразу услышала легкий стук когтей по паркету. В кабинет вошел огромный кобель немецкой овчарки, серый с темными подпалинами. Он прошел мимо меня и лег возле кресла Пирата, не спуская с меня неподвижных, почти желтых глаз. Я знала собак почти с человеческим цветом глаз, среди них были даже голубоглазые, но у этого кобеля был цвет глаз зверя. В его взгляде были спокойствие и сила.

— Бенц, — сказала я, — ты мне понравился. Бенц, ты хороший мальчик!

Хвост Бенца сделал небольшую отмашку.

— Он вас почти принял, — сказал Пират. — Попробуем закрепить. Бенц, Ольга хорошая девочка. Хорошая девочка, — повторил Пират, и Бенц дал чуть большую отмашку хвостом. Я еще не знала, что скоро Бенц станет моей собственностью, или я его, но я его буду беречь, а он меня охранять.

— Что у вас происходит в издательстве? — спросил Пират.

Я уже стала привыкать к неожиданным его вопросам.

— Нас отпустили в отпуск без содержания на три месяца, до осени.

— А что будет осенью?

— Я не исключаю банкротства.

— Значит, вы можете стать безработной? Вы уже ищете себе новое место работы?

— По моей специальности работы нет. Работы в штате. Буду подрабатывать рецензиями, могу пойти уборщицей или торговать с лотка.

— Будете от этого страдать?

— Не буду. Я без комплексов.

Пират внимательно посмотрел на меня. Я ему улыбнулась.

— Значит, издательство на грани банкротства? Книги, которые вы выпускаете, не находят спроса. Долги растут. Представим, что эта драматическая ситуация в зарубежном фильме. По драматургической схеме как должна ситуация развиваться дальше?

— Должен найтись молодой клерк, который знает, какие книги пользуются спросом сегодня. Он представляет свою программу: находит новых авторов, реорганизует службу маркетинга, выпускает книгу, которая вызывает скандал. А любой скандал увеличивает тираж. Клерка вводят в совет директоров, он свергает председателя совета и сам становится председателем. Он ухаживает за милой студенткой, которая оказывается дочерью миллионера, женится на ней. Его тесть выкупает контрольный пакет акций, и он становится издательским магнатом.

— Проиграем ситуацию. Вы молодой клерк. У вас есть идея, чтобы выпустить первую книгу, которая пользовалась бы успехом у читателей.

— Есть, — подтвердила я. — Сейчас большим спросом пользуются романы, написанные по фильмам. Сценарий фильма — это концентрированный соляной раствор; чтобы употреблять его в пищу, надо развести как минимум один к пяти. Писатель расписывает сценарий в пропорции один к пяти, и получается роман. Американцы обычно берут бестселлер и на его основе создают фильм. Но бывает и наоборот. Если фильм становится бестселлером и он снят на основе оригинального сценария, уже на основе фильма выпускается роман, который почти всегда приносит хорошие деньги.

— Почему вы не предложите эту идею своему издательству?

— Потому что это бессмысленно. Надо убедить генерала, который стоит во главе издательства. Ему это не нужно. Ему надо дослужить до пенсии, до которой осталось года три, и эти три года он не будет делать лишних телодвижений.

— А если вы его все-таки убедите?

— Даже если я его смогу убедить и книга будет выпущена, я практически ничего не получу, кроме мизерной зарплаты, потому что даже солидная прибыль уйдет на премии десятку бездельников в погонах. Сейчас их хотя бы сокращают. Но как только издательство станет рентабельным, они останутся. Я буду работать, а получать — они.

Пират задумался.

— У вас есть фильм, на основе которого может быть написан роман? — спросил он.

— Да. Он называется «Ниже пояса».

— Порно?

— Нет. Триллер с элементами мягкой эротики. Этот фильм уже три недели идет в Штатах, уже собрал семьдесят миллионов долларов и уже появился на кассетах на «Горбушке», это Дом культуры, где продаются пиратские видеокассеты.

— В чем вы видите самую большую проблему при издании романа?

— Раньше просто воровали все кому не лень. Но сейчас мы подписали Бернскую конвенцию по авторскому праву. Если киностудия об этом узнает, то может подать в суд. В общем, это пиратство, это нарушение закона.

— И что, все перестали заниматься пиратством?

— Нет, конечно.

— Пиратство вечно, — откомментировал Пират. — Первоначальное накопление капитала почти никогда не бывает законным. Первые состояния замешены или на крови, или на нещадной эксплуатации, или крупной афере, или подрыве государственных интересов. Вы никого не убиваете, вы эксплуатируете всего нескольких человек, которых вы нанимаете и которым, естественно, недоплачиваете. Немного, конечно, воруете, но от крупной киностудии не убудет. Но, как при любой военной операции, надо просчитывать возможные неудачи и планировать, как из них выходить. Предположим самое невероятное. Вас ловят на воровстве или пиратстве, как вы это обозначаете. Значит, у вас всегда должны быть подготовлены документы о ликвидации издательства, которое исчезает и тут же возникает под другим названием. Пока нет денег, нечего думать и о репутации.

— Издательство Министерства обороны не может исчезнуть бесследно.

— А при чем здесь издательство Министерства обороны? Это будет ваше частное издательство.

— Как частное? Мне нужен первоначальный капитал. Я даже не могу взять кредит в банке, слишком высокие проценты, и нет такого банка, который бы дал кредит младшему редактору даже под самую интересную и выгодную идею.

— Я вам могу помочь найти деньги, но с условием, что в ближайшее время вы мне дадите бизнес-план: сколько и на что вам потребуется денег, где вы можете уменьшить расходы. Первые деньги нужны, чтобы заплатить автору или авторам за написание романа. Сегодня довольно много способных, но на грани нищеты литераторов. Заплатите им минимальный аванс, окончательная расплата — с прибыли.

— Сегодня никто не верит в прибыль, все предпочитают, чтобы с ними расплачивались по окончании работы.

— Платите, но минимум. Ваше издательство практически банкрот. Купите у него бумагу по бросовым ценам. Часть бумаги вам отпустят на складе в два, а то и в три раза дешевле, если вы заплатите наличными, — на складе всегда есть излишки бумаги. Договоритесь с типографией и заплатите работницам наличными, они на своем оборудовании, которое вам ничего не будет стоить, напечатают первый тираж, они ведь все равно сидят без работы.

— Но ведь все это незаконно…

— Да, — подтвердил Пират, — это незаконно. Но законно вы не получите прибыли. Получив прибыль, вы в дальнейшем сможете поступать почти законно. Конечно, вы рискуете. Вы можете сесть в тюрьму, так что выбирайте…

— И другого выхода нет?

— Есть. Если вы выйдете замуж за миллионера.

— Я не выйду замуж за миллионера.

— Почему? Сегодня все молодые женщины мечтают выйти замуж за миллионеров.

— Как-то меня спросила подруга, где же все эти богатые, молодые и преуспевающие мужики, которые выезжают со своими девушками отдыхать на Канары, которые дарят автомобили и норковые шубы?

— И что же вы ответили?

— Что у нас не пересекаются маршруты. Они едут наверху в машинах, а мы в метро. Миллионеры в метро не ездят.

— Принесите завтра кассету «Ниже пояса», я хочу ее посмотреть, и составьте бизнес-план.

В кабинет бесшумно вошла Мария и протянула Пирату мобильный телефон. Пират извинился и вышел. Я подумала, что не принесу завтра ему кассету и не буду составлять никакого плана, я ничего и никогда не организовывала. Я всегда завидовала уверенным женщинам. Вначале я не понимала, откуда уверенность у не очень умных и совсем не красавиц. Потом поняла. У каждой из них был мужчина: муж или отец. Им не приходилось думать ни о еде, ни об одежде. Им покупали квартиры, машины, путевки в санатории и дома отдыха. Женщины могли работать, могли и не работать. Они были приложением мужчин, кошелками, которые мужчины таскали за собой. Все зависело от мужчин. Я застала в институте провинциалку, довольно симпатичную, которую после окончания института взяли секретаршей в Комитет по кинематографии. Она побыла любовницей двух министров, защитила диссертацию, вышла замуж за преуспевающего политика, бросила его, когда он перестал быть преуспевающим; вышла замуж за преуспевающего режиссера и вернулась в институт заведовать кафедрой. Безмятежно-спокойная, она руководила кафедрой, как семьей, могла наказать провинившегося, тех, кто служил ей, оберегала, даже самых бездарных. Да, урод, говорила она, но это мой урод. Она ничего не боялась, ей было куда отступать: у нее был мужчина, который ее любил.

Мне не повезло. У меня никогда не было отца и мужа, только два любовника: Хренов, который меня предал, и начальник отдела вооружений, вечный майор, слишком жадный, чтобы снять квартиру для свиданий, и слишком ленивый, чтобы каждый раз искать новое место для встречи, а я не могла привести к себе, потому что дома всегда была мать в инвалидном кресле.

Почему мне собирается помогать Пират? Мне не хотелось думать об этом, как не хотелось думать об операции аппендицита, которую отложили после первого приступа до следующего.

Пират задерживался. Обычно он сидел за своим столом, а я в кресле у журнального столика. Микрофон моего диктофона записывал мои вопросы и его ответы. Когда я вчера прослушивала пленку, то даже в паузах слышала ритмичное пощелкивание — это Пират перебирал четки из перламутра. Я подошла к окну, будто рассматривала двор, и потрогала четки на столе. Они оказались теплыми: то ли хранили теплоту рук Пирата, то ли нагрелись на солнце на идеально полированной поверхности стола. На столе я увидела лоток с перьевыми ручками «Монблан» и «Паркер», несколько цветных фломастеров. Еще в кожаной рамке на столе стояла фотография. Я присмотрелась. Это была моя фотография. Я, обнаженная, улыбаясь, закалывала волосы на затылке. Я только один раз в жизни снималась обнаженной. Со своей подругой Викой я отдыхала в Коктебеле. Мы нашли место у скал, куда никто не заходил, разделись и легли. И вдруг услышали щелчки. Я открыла глаза и увидела направленный на нас объектив фотоаппарата. Полная автоматика выдала уже не меньше десяти щелчков затвора камеры.

— Повернуться задницей? — спросила Вика.

— Пожалуйста, — сказал фотограф.

Вика повернулась, и я повернулась тоже. Через сутки дежурная пансионата передала нам конверт с фотографиями. Но я не закалывала волосы. Фотография была цветной, но цвет не яркий, а сглаженный. Это была я и не я.

Пират взял у меня из рук фотографию и поставил на стол.

— Продолжим, — сказал он.

— Откуда у вас моя фотография? — спросила я.

Пират молчал.

— Странно. Я не закалывала волосы, я не стояла, а лежала.

— Когда это было? — спросил Пират.

— Три года назад.

— Этой фотографии сорок пять лет. Это моя жена Татьяна. Я прошу прощения, но я сегодня вынужден прервать работу. Завтра начнем так же, ровно в семь. Я позвоню в «Сенсацию», что вы меня устраиваете, мне нравится ваша запись. Думаю, они вам позвонят и попросят первую распечатку. Можете показать, но пока не заключайте договора.

— Почему?

— Договор всегда обязательства. Я не исключаю, что эту книгу вы издадите в своем издательстве.

— Но «Сенсация» наверняка будет настаивать на заключении договора.

— Скажите, что вы не уверены, как сложатся наши отношения дальше. Возьмите тайм-аут дней на десять, за эти дни вы сможете убедиться сами, по силам ли вам организовать свое частное издательство.

— Но вы ведь заключили договор с издательством?

— Нет, конечно, я никогда не загоняю себя в угол.

Пират открыл ящик стола, достал пачку денег в банковской упаковке и протянул мне.

— Это вам на первые расходы. Можете дать автору аванс, возьмите с него только расписку, хотя расписка, не заверенная у нотариуса, никакой юридической силы не имеет, но об этом мало кто знает.

На банковской упаковке была обозначена сумма в десять миллионов рублей. Таких денег я никогда в своей жизни не держала в руках.

Пират вышел со мною на лестничную площадку и протянул руку, его рука показалась мне необычно горячей.

Выходя из дома, я оглянулась. Пират стоял на балконе. Из таксофона я позвонила в «Сенсацию» Федоту.

— Генерал только что звонил, — сообщил он. — Твоя запись ему очень понравилась. Я уже сообщил шефу, он ждет тебя и хотел бы посмотреть первую распечатку.

— Я могу быть у вас через два часа.

Не знаю, почему я назвала два часа, до Тверской от «Сокола» я могла добраться на троллейбусе за пятнадцать минут.

— Момент, — ответил Федот, по-видимому, он связывался с Главным по внутреннему телефону. — Он ждет тебя через два часа, — сообщил Федот.

Теперь мне надо было чем-то заполнить эти два часа. Я села в подошедший троллейбус, тесно прижав сумку с десятью миллионами, вышла на углу Васильевской и направилась к Дому кино.

В этот час в ресторане Дома кино было совсем мало посетителей, обедневшие кинематографисты в ресторан теперь ходили, только если их приглашали меценаты и богатые поклонники.

Я выбрала столик за колонной, заказала осетрину на вертеле, салат из крабов и шампанское. Советского Союза уже не было несколько лет, а шампанское по-прежнему называлось «Советское». Я пила шампанское, чувствуя, что мои движения становятся торжественно медлительными. Я закурила. Со стороны я, наверное, казалась девушкой с проблемами, которой необходимо напиться, хотя у меня были сплошные непонятности, которые требовалось осмыслить. То, что мне предложил Пират, я просчитала и сама. Я знала, кому можно заказать роман по видеокассете с фильмом, я знала, с кем из печатников можно договориться о левой работе, но до сегодняшнего дня я не верила, что у меня получится. Теперь, когда за мною стоял Пират, я поверила. Он не был ни моим отцом, ни мужем, но я была похожа на его жену, я еще не знала, что именно это значит, но то, что что что-то значит, я понимала точно.

Я расплатилась, распечатав пачку. По пути в «Сенсацию» купила кейс-атташе, перьевую ручку «Пеликан», записную книжку, потратив почти в два раза больше, чем получила в «Сенсации».

Федот тут же повел меня к Главному. Главный на этот раз встал и поздоровался. Я кивнула ему, села в кресло, достала из кейс-атташе второй экземпляр распечатки первых глав книги.

Главный поставил передо мною пепельницу и начал читать. Он читал даже быстрее меня.

— Если и дальше будет такая откровенность, то замечательно! — сказал он. — Мы уже подготовили договор с вами. Почитайте.

Я читала медленно, потому что после бутылки шампанского мне некоторые пункты договора приходилось прочитывать дважды. Договор замечательный, в других издательствах платили намного меньше, но если я напечатаю книгу Пирата сама, то получу раз в десять больше.

— Пока я не буду подписывать договор, — сказала я. — Я еще не знаю, как сложатся мои отношения с Пиратом. — И, увидев явное недоумение на лице Федота, поправилась: — С генералом. Он носит повязку на глазу, и я его прозвала Пиратом.

— Мы готовы выплатить вам не пятьдесят, а семьдесят процентов будущего гонорара, чтобы у вас сложились отношения с генералом.

— Благодарю за щедрость, но договор — это обязательства, а я пока не уверена, что могу их выполнить.

— Вы пили с генералом шампанское? — вдруг спросил Главный. Наверное, это было нетрудно заметить, после выпитого я становлюсь неторопливо-медлительной. Что бы на этот вопрос ответил Пират? Наверное, ничего, но я все-таки не удержалась и ответила:

— Вопрос не по существу.

— Простите, — сказал Главный, — если по существу, то наши взаимоотношения должны быть оформлены договором; пока они не оформлены, они не существуют.

— Я не возражаю, можете нанять другого литературного обработчика. Вам вернуть аванс?

— Аванс вы уже отработали. Вы хотите, чтобы издательство увеличило вам оплату?

— Я вам объяснила, почему я сейчас не могу заключить договор.

— А когда сможете?

— Я вам сообщу. — И я встала.

— Благодарю вас. — Главный тоже встал. — Вы очень интересно начали книгу. Как только вы ее закончите, у нас к вам будут и другие предложения.

Ну и сука же я. Должна быть им благодарна, что пригласили и дали работу, а я их тут же заложила, как только Пират мне предложил более выгодную сделку. Я подставляла издательство. Но они тоже подставляли меня, наверняка пригласив, чтобы Пират мне отказал, и тогда бы они взяли его измором. Они были пиратами, но и я тоже оказалась пираткой.

Когда я несколько дней назад вошла в издательство, то позавидовала молодым, хорошо одетым и таким уверенным женщинам. Сейчас я им не завидовала. И те пятьсот долларов, которые они получали, мне показались очень средними деньгами.

За оставшийся вечер я сделала многое. Съездила на «Горбушку», почти официальный центр продажи видеокассет, купила четыре кассеты фильма «Ниже пояса». Я понимала, что выпустить роман по этому фильму попытается обязательно какое-то одно из сотен издательств. Я их могу опередить только за счет нестандартной организации выпуска романа. Роман мог быть заказан уже два дня назад, как только появилась видеокассета. Старт дан, и я своих потенциальных соперников могла обойти только за счет скорости.

Я лично знала сценаристов как минимум четырех выпусков ВГИКа, это почти пятьдесят персон. Из них я должна была определить и уговорить одного. Хотя почему одного? Роман, как и сценарий, могут писать сразу несколько человек.

Я завезла видеокассету секретарю-машинистке отдела боеприпасов своего издательства, которая печатала с диктофона, значит, сможет и с видеомагнитофона.

— Отпечатай только диалоги, — попросила я.

Потом я позвонила Брагиной, она жила в центре, и заехала к ней: мне был нужен телефон. Мы попили кофе, поговорили о наших однокурсницах: кто где работает, кто с кем спит и кто не спит ни с кем вроде меня.

Нужного мне автора я вычислила, пока ехала к Брагиной. Курсом старше нас на сценарном факультете учился Вася Дедков, который обладал уникальной способностью растворяться. Если перед тем, как писать свой сценарий, он смотрел фильм Пазолини, то его сценарий был слепком Пазолини, хотя действие его происходило в Рязанской области.

Я позвонила Дедкову и объяснила суть работы.

— Перепечатанные диалоги ты получишь завтра. За страницу текста ты будешь получать два доллара, нужно пятьсот страниц.

— Есть проблема, — сказал Дедков после небольшой паузы. — Действие фильма, насколько я понял, происходит в Нью-Йорке. Я ни разу там не был. Я не определю, в каких районах Нью-Йорка ходит этот супермен, в марках машин я более-менее разбираюсь, но все детали быта: названия холодильников, пылесосов, телевизоров — их ведь надо из изображения перевести в слова.

Я учла и продумала и эту проблему.

— Ты Вику с параллельного киноведческого знаешь?

— Знаю.

— Она прожила в Нью-Йорке с родителями шесть лет, сейчас у нее там парень, и она к нему мотается в год по два раза. Я попытаюсь с нею договориться, чтобы она тебе прокомментировала всю фактографию по фильму.

— Это скажется на моем гонораре?

— Нет.

Я и так ему пообещала мизер, ниже спускаться нельзя.

— Тогда нет проблем.

Подпольный автор будущего бестселлера сразу повеселел.

Я позвонила заведующей складом типографии, и мы встретились у нее дома. Она, как и я, была в вынужденном отпуске, а утром и вечером убирала какой-то офис рядом со своим домом.

Она мгновенно поняла, что мне надо. Мы подсчитали, сколько потребуется на тираж в пятьдесят тысяч. У нее на складе были излишки. В результате бумага мне обошлась в два раза дешевле самой низкой цены на бумагу в этом месяце. Я ей тут же оплатила излишки и дала деньги для начальника типографии. Я впервые убедилась, что можно украсть по-крупному, если человек заинтересован, чтобы у него украли, ведь крали не его личное, а государственное, мифически-общее, значит, ничье. К тому же она распоряжалась такими огромными ценностями и получала за свою ответственность такую мизерную зарплату, что воровство считала, наверное, разумным перераспределением или местью государству, которое не ценило ее верности и ответственности.

Самое странное, я не испытывала никаких колебаний, угрызений совести, что украла собственность нескольких американцев. Я не заплачу и половины стоимости работы автора, я украла две тонны бумаги у государства и еще украду, не платя за электричество, амортизацию типографского оборудования, я заплачу только девочкам-печатникам, и то мизер.

ОН

Это был незапланированный вызов. Я знал, что для консультаций приезжает светило английской онкологии. И раньше вызывали зарубежных медиков, но привилегией быть осмотренным мировой величиной раньше пользовались не больше двух десятков деятелей первой величины в стране. В этот раз английского хирурга-онколога вызвали для тещи чиновника из администрации президента. Я хорошо знал стоимость визита и операции — зарплата нескольких сот рабочих за год.

Англичанин посмотрел мои анализы, осмотрел меня и стал говорить медленно, чтобы переводчица успевала переводить. Я заговорил с ним по-английски, вернее, мой английский был похож на американский. Даже американцы принимали меня за техасца, Татьяна с детства жила в Далласе.

— Вы долго жили в Америке? — спросил хирург.

— Моя жена американка.

Хирург был моложе меня лет на двадцать, но тоже не мальчик.

— Я советую вам оперироваться, вы выиграете несколько лет жизни, — сказал хирург.

— Сколько?

Хирург еще раз посмотрел в выписку моей болезни и подчеркнул год моего рождения.

— Этот вопрос скорее к Богу, чем ко мне. Но без этой операции вы увидите очень немного рассветов. Простите за банальность.

— Я знаю. Местные эскулапы дают мне год.

— Они преувеличивают…

Консультирующие в Женеве трезво, по-швейцарски предупредили меня, по каким причинам я могу умереть во время операции или после. Тогда я принял решение не оперироваться. Теперь, когда появилась эта кариатида, так похожая на мою жену, мне бы не помешали два-три года жизни — хоть и иллюзорное, но все-таки возвращение в молодость. Но даже при удачной операции месяца три я буду прикован к постели, не исключено, что и вообще не встану. Я не хотел бы, чтобы она видела меня беспомощным. Человека, который не поднимается, вычеркивают из своей жизни и ждут, когда наступит конец. В разведке в тылу у немцев, если кто-то получал тяжелое ранение, ему оставляли пистолет с двумя патронами — второй патрон на случай осечки — и отходили в сторону: расставание с жизнью процесс интимный. Правда, был только один случай, когда разведчики не могли донести тяжелораненого до базы партизан.

Я поблагодарил хирурга и отказался от операции. Я хорошо знал свой организм. Изменения в нем я фиксировал каждые несколько дней. По моим расчетам, я мог продержаться еще около года. Я видел, как умирают с моей болезнью, и надеялся, что не пропущу момент, когда в последний раз использую свой именной вальтер.

Главный врач был раздражен. Можно его понять. Вызов и оплату англичанина списали бы за мой счет, не буквально моих денег, скорее моего имени — я все-таки был хоть и закрытой, но легендой советской разведки.

Я вернулся домой, пообедал, поспал полчаса, раньше до болезни я позволял себе час, теперь, когда времени у меня оставалось все меньше, я экономил даже не часы, минуты. Работу над книгой придется форсировать. Я включил диктофон. Ведь я могу наговаривать и без нее, не стоит ее загружать и перепечаткой, это сделает машинистка, ей надо оставить правку и конструирование, компоновку, уточнения, чтобы каждая глава читалась как детектив, хотя детективы я не любил и никогда не мог угадать, кто убийца. Писатели в отличие от разведчиков играли не по правилам, они облегчали задачи для своих героев. Завтра она задаст вопрос: как и почему меня, боевого офицера, командира батальона, перевели в разведку. Я включил диктофон:

— Причина в том, что я знал если не все, то очень многое о противнике. В милицейской школе нас учили вести допросы. Один из способов получения необходимой информации — не задавать конкретных вопросов. У воров тоже была своя этика: не закладывать своих. Солдату и офицеру во все века внушали, что раскрыть военную тайну — значит предать. В основном немецкие солдаты молчали на допросах. Я всегда помнил, что настоящий допрос не тогда, когда один задает вопросы, а другой отвечает. Самое большое искусство — получить ответ, не задавая вопроса в лоб. Я не жалел времени на допросы, у меня была организована слуховая разведка. Как-то я шел по окопам и услышал, как развлекаются солдаты. С немецкой стороны раздавался орудийный выстрел, и один из солдат определял калибр снаряда, расстояние, на котором расположено орудие. Я узнал, что по шуму двигателя он определял тип танка, грузовика, трактора. Солдат оказался музыкантом в своей прошлой мирной жизни. Наши и немецкие окопы разделяло не больше двухсот метров. Ночью мы солдата выдвигали почти вплотную к немецким окопам, маскировали, а следующей ночью забирали.

Как-то я послал донесение в штаб полка, что на немецкие позиции прибыли до полусотни танков. В основном это были немецкие Т-4, одни из лучших танков в мире, были и чешские с очень слабым артиллерийским вооружением. На тракторах подвезли орудия крупных калибров. Он даже подсчитал количество грузовиков, которые подъезжали на передовую, а по грузоподъемности машин определил количество завезенных боеприпасов. Из всего этого следовало, что на моем участке готовится мощная артиллерийская подготовка с последующим введением в бой танков. Начальник дивизионной разведки запомнил мой рапорт. И когда все наши данные подтвердились, через неделю я был назначен начальником полковой, а через полгода дивизионной разведки.

Я рано понял, что человек работает лучше, если у него есть привилегии, которых нет у других. За счет чего коммунисты так долго удерживали власть? За счет привилегий, которые давались членам партии. Коммунист мог стать руководителем, беспартийный никогда. Только коммунисты были первыми лицами с правом принятия решений. Коммунист получал дополнительную информацию в виде закрытых писем ЦК. Руководители имели пайки с продуктами, закрытые секции в магазинах, где могли покупать продукты и товары за смехотворные цены. Коммуниста не могли уволить без согласия партийной организации, его даже не могли судить, пока не исключили из партии. Власть коммунистов рухнула после путча, но она не удержалась бы и при рыночной экономике. Кому нужны продуктовые заказы, если в магазинах полно продуктов, никому не нужны и закрытые письма ЦК — в газетах пишут обо всем. Извините, я отвлекся. Может возникнуть вопрос: какие привилегии могли быть у солдат-разведчиков, которые рисковали жизнью даже больше, чем солдаты на передовой? Очень многие. Во-первых, хорошая еда и без всяких норм, а армию кормили плохо или очень плохо. Во-вторых, можно было не соблюдать форму одежды, которая была неудобна: летом в ней жарко, зимой холодно. Мои разведчики летом носили легкую обувь, зимой теплую. Я разрешил им сшить куртки и брюки из плащ-палаток: удобные, легкие и незаметные. Я разрешил им пользоваться нештатным оружием, удобным и легким, в основном они пользовались немецкими автоматами «шмайстер». Зная любовь мальчишек к оружию, а мужчины те же мальчишки, только повзрослевшие, я разрешил им носить личное оружие — пистолеты, трофейные, разумеется.

И главное, я награждал. После каждой удачной разведывательной операции, которая сохраняла тысячи, а иногда и десятки тысяч солдатских жизней, разведчики получали награды. Если я не мог наградить в данный момент медалью или орденом, я награждал отрезом материи, серебряным портсигаром или часами за подписью командира дивизии или своей подписью — моя ценилась дороже. Разведчик мог получить набор шелковых сорочек или патефон. Разведчики все это переправляли домой. У меня в полковой, потом дивизионной, а потом и в армейской разведке всегда был подарочный фонд. Этим занимался специальный взвод. Собирал, накапливал, охранял, транспортировал. Солдаты больше всего ценили часы, для многих это были первые часы в жизни. Подарочные часы всегда были высокого качества, не штамповка, а отличной сборки.

Я готовил солдат для разведки, была и специализация. У меня были связисты экстра-класса, которые подсоединялись к немецкой связи в тылу. Среди них всегда был разведчик, который в совершенстве владел немецким языком, — язык преподавался всем разведчикам, правда, желающих было мало.

Я один из первых снабдил снайперов-разведчиков глушителями, их специально изготовлял оружейник-умелец. Кормил разведчиков повар из «Метрополя».

После каждой разведывательной операции, некоторые длились неделями, я всегда приезжал к разведчикам. Мы обедали, поминали невернувшихся, и я вручал подарки. Ордена и медали вручали перед строем.

Не обходилось и без эксцессов. В разведке у меня были и домушники, и медвежатники, и форточники, и щипачи. Все воровские профессии очень годились для разведки. Они, конечно, напивались, дрались, непочтительно относились к офицерам, если те были не из разведки. Я их всегда защищал. Мне они были нужны. Я их не перевоспитывал, на это у меня не было времени. К сожалению, многие из них снова попали в тюрьмы и лагеря… И чтобы закончить тему о подарках… Высшее начальство в дивизиях, корпусах, армиях не имело того, что имели мы, которые, открыть кавычки, на пикапе драном и с одним наганом первыми врывались в города, закрыть кавычки. Кстати, это легенда, что журналисты всегда были первыми, журналисты редко были в рядах атакующих. Как умные люди, они понимали опасность и часто бессмысленность атаки. Мои разведчики не ходили в атаку, я запрещал им, но всегда шли за атакующими, соблюдая при этом главный воровской закон: все лучшее — пахану, то есть мне в подарочный фонд. Военный не может не любить оружия, поэтому трофейные пистолеты: немецкие, бельгийские, чешские, лучшие браунинги, парабеллумы, вальтеры, манлихеры я дарил высшему начальству. У меня был ювелир. В рукоять пистолета он врезал серебряную пластину такого примерно содержания: «Полковнику Ивану Петровичу Смирнову от полковых разведчиков».

Когда мы вошли в Европу, генералы отправляли домой мебель, рояли. Им доставались в основном крупногабаритные грузы.

У меня был старшина Лейбович, который до войны был директором Торгсина, расшифровываю: это торговля с иностранцами, но в этом магазине все могли купить хорошую еду за золотую брошку, Лейбович знал вкусы не только моих начальников, но и вкусы их жен и любовниц. Он мог дать то, что не взять было невозможно. Шубы, драгоценности, мелкий антиквариат, а самым продвинутым, вычеркните, это современное выражение, я дарил живопись, старинное оружие. Меня запоминали не только по делам, но и по подаркам. Все любят подарки, я тоже люблю подарки. Я заслуженно получал ордена и звания. Но в армии, и не только в армии, забывают повышать и награждать, как это случалось с другими, но никогда со мною, потому что я их тоже не забывал.

Я выключил диктофон, позвонил в информационный центр и попросил распечатать наговоренное на пленку. Через полчаса появился мальчишка лет восемнадцати в кожаной куртке-косухе — любимой куртке рокеров. В информационном центре работали молодые парни, мотоциклисты из рокеров. Мальчишки получали мотоцикл и пейджер. Они дорожили своей работой, потому что получали неплохие деньги, удовлетворяли свою страсть к быстрой езде, заботились о мотоциклах, потому что через три года мотоцикл становился их собственностью. Этот же мотоциклист привез мне вечером распечатку.

ОНА

Вечером у меня не было сил смотреть фильмы из американской жизни, теперь у меня была своя жизнь, более интересная и напряженная.

Я перепечатала с диктофона наговоренное Пиратом и легла спать. Утром ровно в семь я позвонила в дверь генеральской квартиры.

— Завтрак? — спросил меня Пират.

— Только кофе. Я успела позавтракать.

Мария тут же внесла кофе и пирожные. Пират протянул мне листы, отпечатанные на принтере. Меня устраивала откровенность Пирата.

— Я хочу форсировать запись книги, — сказал Пират, когда я закончила читать. — Вы владеете компьютером?

— Да.

— Тогда вы больше не будете перепечатывать с диктофона, этим займутся другие. Вы будете получать дискету и на компьютере вносить свою правку.

— У меня нет компьютера.

— Вам его привезут. Последовательность будет следующая. Утром мы работаем, и пленка отправляется на компьютерную распечатку. Во второй половине дня я диктую один, вы занимаетесь издательскими проблемами. Вечером вам доставляют дискеты с текстом. Вас это устраивает?

— Конечно.

— Вы уже что-то предприняли по изданию романа?

— Да.

Я рассказала о проделанной работе.

— Не вижу отваги и веселья победителя. Ведь все замечательно. Вы уже как минимум на треть сократили расходы на производство.

— За счет воровства. Я раньше никогда не воровала…

— А вот это неправда, — усмехнулся Пират. — Все воруют или подворовывают. Вы таскали конфеты из буфета в детстве?

— Немного, — вынуждена была согласиться я.

— Вы приносили из типографии бумагу, ручки, карандаши, папки?

— Да. Вы считаете, что все подворовывают?

— Да.

— И вы тоже?

— Конечно, — подтвердил Пират. — Я этим занимался большую часть своей жизни.

Я почувствовала, что могу задать главный вопрос.

— Скажите, мы украли секрет американской атомной бомбы?

— Конечно украли, — спокойно ответил Пират. — В американском проекте участвовал немецкий ученый Фукс, он передал материалы супругам Розенберг, которых впоследствии казнили как наших шпионов.

— Вы чувствовали угрызения совести, когда узнали о казни супругов Розенберг?

— Нет. Это нормальная судьба разведчика или агента.

— Вы участвовали в этой операции?

— Нет. Я крал немецких разведчиков.

— Мы могли создать атомную бомбу сами?

— Да. Но не в тысяча девятьсот сорок девятом году, а лет на пять позже. Мы сэкономили миллиарды долларов. Водородную бомбу мы уже взорвали раньше американцев.

— А ракеты, значит, мы тоже украли? И наше первородство в космосе и гений Королева тоже миф?

— С ракетами нам повезло меньше. Я руководил захватом, можете это назвать и кражей, немецких ракетчиков, мы взяли и фон Брауна, генерального конструктора немецких ФАУ, но солдат, который выводил фон Брауна в туалет, упустил его. Кстати, не будь у американцев фон Брауна, они не высадились бы первыми на Луне. Я узнал о побеге фон Брауна через полчаса. Я мог напасть на американцев и отбить его. В таких случаях решение должно приниматься мгновенно. Но решение приняли только через сутки, когда фон Брауна уже переправили в Америку. В прошлом веке Бисмарк сказал: «Россия медленно запрягает, но быстро ездит». И сегодня еще повторяют эту утешительную чушь. При сегодняшних скоростях, если задержишься на старте, догнать невозможно. Когда мы сами разгромили генетику, опомнились только через несколько лет, но уже отстали от Америки и всего мира настолько, что теперь никогда не догоним. Как никогда не догоним весь мир в электронике и компьютерах, потому что когда-то запретили кибернетику. С ракетами этого не произошло. Мы вывезли немецких ракетчиков, и они воссоздали ФАУ-2, но Королев быстро понял, что это тупик, надо искать новые пути, и он их нашел, поэтому и первый спутник, и первый человек в космосе — это наши достижения.

— Но сейчас мы все равно проигрываем, и американцы первыми высадились на Луну, первыми полетят на Марс.

— Да, — согласился Пират. — Мы надорвались.

— Навсегда?

— Да. С этим надо смириться. Мы страна третьего мира, и в этом нет ничего позорного, мы проиграли, но всегда кто-то проигрывает.

— Значит, мы никогда не будем великой державой?

— Великих держав в двадцать первом веке вообще не будет.

— А в чем была ваша роль в ракетной гонке?

— Добывать сведения о работах американцев.

— И подворовывать?

— Конечно.

— Удавалось?

— Редко. Как нам, так и им. Мы все научились хранить секреты. И мы подкупали американцев, и они подкупали наших.

— Вы были знакомы с отцом атомной бомбы Курчатовым?

— Это тот случай, когда отцовство установить трудно. Когда мы взорвали атомную бомбу, то американские газеты вышли под заголовками «Наконец бомба Берии взорвана!».

— Я читала, что Берия в политбюро курировал наш атомный проект.

— Берия был великим организатором.

— Он организовал ГУЛАГ.

— ГУЛАГ организовали до него, еще в двадцатых годах. Берия раньше других понял: чтобы человек хорошо работал, его надо поощрять.

— Как при дрессировке собак: хорошо выполнил команду, получи кусочек колбасы?

— Да. Наши физики, которые работали над атомной бомбой, да и по ракетам тоже, получали все. Я вам дам список, в котором было учтено все, вплоть до галош на ботинки.

— И еще был страх: не выполнишь — посадят.

— Да. Если директор завода говорил, что это изделие будет готово седьмого сентября в шестнадцать часов, то в пятнадцать сорок пять на завод подавалась машина или железнодорожный состав, в зависимости от величины изделия. Если изделие было не готово, то вместо него увозили директора завода, и он исчезал бесследно. Поэтому все делалось в срок, точно и очень высокого класса.

— А Королев и Курчатов боялись?

— Да. Королев посидел в лагерях и знал, что это такое. Курчатов сгорел раньше времени не от лучевой болезни, а, по-моему, от страха. Инсульты и инфаркты в основном из-за страха.

— А вы боялись?

— Да.

— У вас были инфаркты?

— Нет.

— А страхи остались? В подсознании, в снах?

— Нет. Я перестал бояться, когда погибли жена и дочь. Когда человек остается один, у него пропадает страх. Первый страх у меня пропал, когда умерла моя мать. Я боялся ее огорчить. Последний страх — после гибели жены и дочери. Мне больше некого огорчать.

— А родину?

— Не ерничайте.

— Вы верили, что Америка может на нас напасть?

— Неточный вопрос. Мы, и я в том числе, нас было немного, не верили, а точно знали, что могут напасть.

— А мы могли напасть?

— Да. Мы к этому были готовы.

Пират рассказывал, приводил цифры. Все, оказалось, было продумано и просчитано: сколько погибнет и сколько останется. Я меняла кассеты в диктофоне, делала пометки. Я как-то впервые поняла, что моя жизнь и жизни миллионов других учитывались только как потенциальные жертвы.

Мы прервались на обед. Выкурили с Пиратом по сигарете.

— Вы принесли кассету для будущего романа? — спросил Пират.

Он вставил кассету в видеомагнитофон, посмотрел начало и погнал на скорости, останавливаясь только на диалогах. Весь фильм он просмотрел за десять минут.

— Вам понравился сюжет? — спросила я.

— Нет. Но это не имеет значения. Главное — будут ли покупать роман по этому сюжету. На это ответит отдел конъюнктуры.

— Не поняла. Какой отдел?

— Я вам объясню чуть позже. Что у вас сегодня на вечер?

— Буду редактировать напечатанное.

— Сделайте передышку. Я вас приглашаю поужинать. Собирается небольшая компания. По протоколу я должен быть с дамой.

Я посмотрела на свои туфли, джинсовое, уже белесое от многочисленных стирок платье.

— Вечернее платье вы найдете в гардеробе моей жены. Не опасайтесь, вечерние туалеты, как мужские, так и женские, не выходят из моды почти столетие.

Пират провел меня в просторную комнату с большим шкафом, вернее, сооружением из нескольких шкафов, небольшим письменным столом с электрической пишущей машинкой и шкафом со словарями и справочниками. Еще были тахта, кресло и тумбочка. В этой комнате, по-видимому, не жили, а только работали.

Пират открыл шкаф, и я увидела десятки платьев.

— Я вас оставлю. — Пират вышел.

Все произошло так быстро, что я не успела придумать причины отказа — не придумала, потому что хотела пойти в ресторан. Я представила, как буду бродить вечером по своей нагретой за день квартире. Только не это.

Я отобрала несколько черных платьев, — в этом году было модным сочетание черного с белым.

Черное шелковое платье легко скользнуло по плечам и обтянуло грудь и бедра. Я померила еще одно, более открытое, темно-синее, с белым воротничком, и все-таки остановилась на черном. Туфли оказалось подобрать еще легче. Лаковые лодочки с небольшим каблуком носили с начала века. Небольшая сумочка из черного бархата стала необходимым дополнением. Я осмотрела себя в зеркале, осталась довольной и вернулась в кабинет Пирата. Он сидел в кресле и встал при моем появлении. Мне показалось, что у него остановилось дыхание, но он справился и улыбнулся — я впервые видела улыбающегося Пирата. Он достал из кожаной шкатулки золотую подкову с бриллиантами и протянул мне. Я прикрепила подкову к платью. Из зеркала на меня смотрела молодая аристократка, спокойная и уверенная.

Мы подъехали к «Метрополю», уже не самому модному ресторану в Москве. Пират помог мне выйти из своего «вольво», отдал ключ парню в летней камуфляжной форме. Пират в черном смокинге смотрелся замечательно. Строгие костюмы имеют одну особенность: они уменьшают возраст мужчин и увеличивают возраст женщин, исключая, конечно, глубоких старух.

Почему-то я решила, что на ужине будут семейные пары, старики со старухами, увешанные золотом, но в зале оказалось не меньше пятидесяти пожилых и среднего возраста мужчин. И что больше всего меня поразило, их сопровождали очень молодые женщины, красивые, длинноногие, будто с конкурса красоты, но все-таки я выделялась среди них ростом и статью.

— У них у всех молодые жены? — спросила я.

— Здесь жен нет, — ответил Пират. — Это сопровождение.

— Не поняла.

— По уставу организации, жены не присутствуют на такого рода мероприятиях.

— Какой организации?

— Потом объясню.

Меня рассматривали почему-то пристальнее, чем других женщин.

— На прошлой вечеринке вы были с другой женщиной? — спросила я.

— Да.

— Я, вероятно, произвожу лучшее впечатление.

— Вы похожи на мою жену. Многие из здесь присутствующих ее знали по совместной работе.

— Меня, наверное, спросят, не сестра ли я ей.

— У нас не принято спрашивать. Вас не спросят.

За ужином я поняла, что поводом для сбора был прием нового члена в организацию. Ему вручили помповое ружье, засекли время, и он за тридцать секунд разобрал и собрал ружье. Эту почти солдатскую забаву встретили криками «Браво!» и аплодисментами.

— Насчет женщин я поняла. А кто мужчины?

— Все из одной конторы.

— Вы вместе выезжаете на охоту?

— Не только на охоту.

Но разговоры шли в основном вокруг охоты, и анекдоты рассказывали старые, охотничьи, которые я знала.

После ужина Пират отвез меня домой. Еще в институте я закончила курсы водителей. Я всегда чему-нибудь училась: то на курсах английского языка, то на курсах машинного вязания, то на компьютерных курсах.

— Вы учились водить автомобиль? — спросил меня Пират.

— Да. Но я вам об этом не рассказывала.

— Это видно и так… Вы дублируете мои движения, жмете на воображаемый тормоз и знаете даже, что такое «береги правый борт». Вы будете хорошо водить машину.

Я тогда подумала, что никогда не буду водить, потому что никогда не смогу заработать денег, чтобы купить машину. Я тогда мыслила категориями младшего редактора.

Когда мы подъехали к дому, я сказала Пирату:

— Подождите. Я сейчас переоденусь и верну вам платье.

— Оставьте себе, оно вам идет.

Я сняла золотую подкову с бриллиантами. Конечно, такие драгоценности не дарят, но я немножко надеялась, а вдруг Пират скажет: оставьте себе. Ведь дарят же сегодня «новые русские» своим девушкам и драгоценности, и автомобили. Но я не была девушкой Пирата, а он не был «новым русским».

— До завтра, — сказал Пират и взял у меня подкову. По тому, как он мгновенно развернул «вольво» и выскочил из переулка, было ясно: у него опыт вождения не в один десяток лет.

На следующее утро мы продолжили работу. Я задавала заранее приготовленные вопросы:

— Вы лично занимались вербовкой агентов?

— Нет.

— У кого было больше агентов — у нас или у американцев?

— Этого никто не знает, но думаю, что у нас.

— Мы лучше работали?

— Нам было легче. У нас было довольно много идейных агентов, которые верили в идеалы социализма. За рубежом людям всегда не хватает денег. Когда человеку не хватает денег, надо уметь их предложить. Мы это умели. Отношения резидента и агента напоминают отношения мужчины и женщины. Резидент — мужчина, он обольщает и покупает. Агент — женщина, она обольщается и продается.

— Вы уверены в этой аналогии?

— Да. Купить можно все. Вопрос только в цене.

— Мы не жалели денег?

— На разных этапах было по-разному. Покупали не только за деньги; как я уже говорил, было много агентов по идейным соображениям. Но после того, как все убедились, что мы обычное тоталитарное государство, империя зла, наших идейных сторонников стало совсем немного. Теперь все секреты только покупаются.

— Я бы хотела уточнить. Там человеку, как вы сказали, всегда не хватало денег, но нашим людям их не хватало еще больше, все жили да и живут сегодня, по западным меркам, в нищете.

— Уточняю. До сегодняшних дней зарубежным спецслужбам было труднее работать на нашей территории, чем нам на их. У нас всегда была хорошая контрразведка. Она совершенствовалась десятилетиями: паспортный режим, прописка, шпиономания, разветвленная система сексотов — секретных агентов, партийные проверки, практически в каждом отделе кадров сидел офицер КГБ, действующий или в отставке.

Да, мы были и есть нищие. Если человек начинал жить богаче, покупал, к примеру, автомашину, мгновенно поступали сигналы в районные отделения МВД и КГБ, и не только от сексотов. Даже имея деньги, трудно было их потратить. Уехать было невозможно. В таких условиях пропадал смысл получать деньги за шпионаж.

— Но сейчас все изменилось.

— Да. Поэтому сегодня, вероятно, зарубежные спецслужбы имеют много своих агентов у нас, может быть даже законсервированных впрок. Хотя многие секреты за последнее время выдали дилетанты, которые пришли руководить спецслужбами.

— Не считаете ли вы, что в связи с этим роль спецслужб в настоящее время утрачивается?

— Нет, наоборот. В разведке, как в науке, не может быть перерывов. Если разведка уменьшает свою деятельность, последствия становятся катастрофическими. Я уже говорил, что, когда запретили генетику, мы отстали в иммунологии если не навсегда, то на ближайшее еще десятилетие. Запретили кибернетику, и наши компьютеры — худшие в мире. В газетах вы каждый день читаете о заказных убийствах. Убивают банкиров, телевизионных ведущих, бизнесменов, журналистов. Практически эти преступления не раскрываются. Почему? Потому что, пока реформировали спецслужбы, сформировался класс «новых русских» со своими организациями, фирмами, компаниями, которых никогда не было. Разведка пропустила момент, когда в эти организации можно было легко внедрить своих сексотов. У милиции, контрразведки мало информации. Из страны вывозятся миллиарды долларов, которые могли быть вложены в экономику страны, и спецслужбы не в силах перекрыть эти каналы. Если сокращают количество учителей, в стране становится больше безграмотных, когда не хватает врачей, в стране становится больше больных, когда сокращают спецслужбы, в стране становится больше преступников и меньше денег.

Даже с перерывами на завтрак, кофе, сигарету через каждый час мы заканчивали работу к полудню. Теперь, когда машинистка переводила надиктованное с магнитофонной ленты на дискету компьютера, у меня уходило не больше двух часов на редактирование рукописи вечером. Я купила себе компьютер, вполне современный, за четверть его стоимости на складе издательства.

Всю вторую половину дня я занималась кинороманом, редактируя, состыковывая, потому что пришлось привлечь еще одного автора. Через месяц рукопись была готова к печати. Кинороман отправили печатать в Белоруссию, там производство оказалось в два раза дешевле. Я уже подсчитала прибыль. Мне хватало денег расплатиться с авторами, вернуть кредит, и следующий роман я смогла бы уже выпустить, не занимая денег, если продажа пройдет, как я планировала.

Наконец наступило утро, когда мне позвонила заведующая складом и сообщила, что пришла из Белоруссии машина с первым тиражом. Что-то меня насторожило в ее сообщении, может быть преувеличенная радость. Заведующая складом давным-давно была актрисой Театра Советской Армии. Как актриса она исполнила свою роль плохо, если я забеспокоилась.

Еще при подходе к складу я увидела джип «мицубиси», в котором сидели двое крепких парней. На такую высокую женщину, как я, в короткой юбке невозможно не оглянуться, на меня оглядывались все: маленькие и большие мужчины, старики и школьники. Эти парни не увидели меня или сделали вид, что не видят. К тому же такие роскошные машины обычно у склада военного издательства не останавливались, тем более под знаком «остановка запрещена».

Заведующая складом улыбалась, что-то говорила о погоде и поглядывала на дверь в подсобку.

— Там кто? — спросила я.

— Здесь мы, — ответил молодой человек в модных золотых очках, выходя из подсобки в сопровождении двух высоких накаченных парней, несмотря на жару одетых в пиджаки, спортивные шаровары и массивные башмаки.

То, что молодой человек в очках, меня успокоило — с интеллигентным мужчиной в очках всегда можно договориться. Но договариваться не пришлось, мне сразу поставили условие — отдать деньги за треть тиража.

— У меня таких денег нет, — сказала я.

— Мы возьмем книгами, — улыбнулся молодой человек. — В пять часов деньги — или мы вывозим книги.

Это было так обыденно и совсем не страшно. Мужчина в очках опять мило улыбнулся, когда уходил, и его сопровождение тоже растянуло губы. Я подсчитала мгновенно: вся прибыль уходила к ним.

— Это вы им сообщили о тираже? — спросила я заведующую, когда они вышли.

— Как ты такое могла подумать! — возмутилась она вполне театрально.

Значит, сообщила, подумала я тогда и, не знаю почему, пообещала:

— Еще посмотрим, кто кого!

— Отдай и не трепыхайся, — теперь уже вполне естественно посоветовала мне заведующая. — Они или лоточников запугают, или подожгут, — весь тираж потеряешь. А в милицию пойдешь, все конфискует милиция, потому что незаконное, пиратское издание, еще и посадят лет на пять с конфискацией имущества. Я думала, ты проскочишь как новенькая, но, видать, у них этот бизнес целиком схвачен.

Я впервые поняла, почему рэкет держит под своим контролем наркотики, игровой бизнес и торговлю оружием. Те, кого грабят бандиты, не жалуются, потому что государство за их деятельность берет намного больше и карает строже.

О рэкете я слышала и читала, но для меня рэкет был все равно что пятизвездочные отели на Канарских островах. Кто-то в них живет и в данный момент, но я в них не жила и вряд ли когда буду жить. А платить за проживание других, более наглых, мне все равно придется.

Кто такое пережил, тот знает: вначале возникает испуг, потом возмущение. Когда прошел первый испуг, я не стала возмущаться, зная по опыту о бессмысленности возмущения, а сразу начала перебирать знакомых, кто мог бы помочь или хотя бы с кем можно проконсультироваться, как поступать в таких ситуациях. Но все мои законопослушные знакомые могли только посоветовать обратиться в милицию. Оставался Пират. Я не стала звонить со склада, позвонила из первого же таксофона.

— На меня наехали и требуют треть тиража, — сообщила я ему.

— Когда ты должна отдать им деньги? — спросил Пират, как будто каждый день разбирался с такими проблемами.

— К пяти часам. Если я не привезу деньги, они вывезут со склада книги.

— Возьми такси и приезжай, найдем решение.

Я приехала, Пират ни о чем не расспрашивал.

Он сварил кофе, попросил меня остаться на кухне и ушел в свой кабинет. Я не слышала, о чем и с кем он говорил: в генеральском доме звукоизоляция даже между комнатами была идеальной. Я уснула, и когда Пират меня разбудил, было уже четыре часа.

— Позвони на склад и скажи, что привезешь деньги. В разговор не вступай, на дополнительные вопросы не отвечай. На складе телефон с определителем номера?

— Обыкновенный.

Я позвонила на склад. Рядом со мною был мужчина, и он принимал решения. Почему-то в тот момент я не подумала, что Пират старик и никому уже помочь не может.

Пират достал из ящика письменного стола кобуру на ремнях и надел ее так быстро и ловко, как можно надевать эту сбрую, только если ею пользуешься постоянно. Из сейфа он достал револьвер с белесым потертым стволом, — вероятно, его много десятилетий вкладывали и вынимали из кобуры. Надев куртку, из-под которой не была видна кобура с револьвером, он начал закладывать в многочисленные карманы куртки сигареты, зажигалку, ключи от машины, ключи от квартиры, паспорт, удостоверение, блокнот, шариковую ручку, калькулятор, плоскую коробочку, по-видимому, с лекарствами.

Мы вышли, сели в «вольво», Пират вырулил на Ленинградский проспект, и мы влились в поток автомобилей. На Садовом кольце мы попали в пробку, я подумала, что наверняка опоздаем, но мы приехали за пять минут до назначенного времени.

Молодой человек в очках стоял у стены склада, двое качков сидели на карачках и курили.

Пират припарковал «вольво» в десятке метров от них, но из машины не выходил, пока рядом с качками не остановился микроавтобус «Мерседес», из которого выпрыгнули четверо парней. Двое бросились к джипу, а двое мгновенно телескопическими дубинками уложили качков на тротуар и тут же отволокли их за ворота склада. Пират подошел к молодому человеку, снял с него очки, переломил их и отбросил в разные стороны, ткнув его чем-то в солнечное сплетение, от чего тот переломился и упал. Его тоже оттащили за ворота.

Когда я вошла на склад, все пятеро были прикованы наручниками к батареям парового отопления, заведующая складом плакала, а парни Пирата выносили пачки книг и грузили их в «Мерседес» и грузовой автомобильчик «Газель», появление которого я пропустила.

— Книги перевезут на другой склад, — сказал мне Пират.

— Куда?

— Вы поедете вместе с ними и все узнаете. Вечером позвоните мне.

Погрузились быстро. Я села в кабину «Газели», и мы поехали. Я попыталась заговорить с шофером, он улыбнулся мне, но отвечать не стал и включил авторадио.

Книги сгрузили на окраине Москвы на территории воинской части. Начальник склада, пожилой прапорщик, спросил:

— Сколько товар пробудет на складе?

— За неделю я управлюсь, — пообещала я прапорщику, хотя не была уверена, что распространители теперь не откажутся от романа. Если книжная мафия контролирует типографии, то наверняка контролирует и распространителей, и магазины.

До дома я добиралась почти полтора часа. Если бы я торопилась, то не заметила бы их, но я не спешила, на переходе задержалась возле флейтиста, оглянулась и увидела их: молодого человека, только в других очках, тех же качков, которые даже не сменили своих пиджаков. Пират недооценил организации книжного рэкета. Как выяснилось потом, за событиями у типографского склада было установлено дополнительное наблюдение, наблюдатель доложил о ситуации и получил приказание следовать за машинами с книгами. Он сообщил новый адрес книг в воинской части, следил за мною по всему маршруту и передал меня на станции «Третьяковская» молодому человеку и качкам, которых освободили после нашего отъезда. По-видимому, в книжном рэкете был жесткий руководитель, если приказал молодому человеку и качкам довести начатое дело до конца и выяснить, какая криминальная группировка стоит за мною. Они поняли, что я обратилась к профессионалам, и хотели знать: насколько группировка сильна, почему она вторглась без предупреждения в чужую территорию. Но все это выяснится через несколько дней, а пока за мною шли молодой человек в очках и качки. Они и не пытались маскироваться, шли почти вплотную. Я много раз видела в кино, как героя преследуют и он бежит переулками, дворами, уходя от преследователей. Я представила, как побегу, вызывая недоумение прохожих, чего это вдруг бежит здоровая тетеха с подскакивающей грудью, — грудь придется придерживать: я сегодня не надела лифчика, не рассчитывая, что мне придется бегать.

Я вышла на своей остановке метро и не побежала, а пошла даже медленнее, чем ходила обычно, лихорадочно соображая, что я могу сделать. Можно, конечно, пройти мимо рынка, там всегда крутилась милиция на патрульных машинах. Но что я им скажу? Меня преследуют эти молодые парни? Проверят их документы, которые окажутся со всеми печатями и штемпелями, и скажут, что мне показалось. А качки будут ждать меня возле дома. Можно зайти к соседям и переждать, но когда-нибудь все равно придется выйти. К тому же соседи по лестничной площадке могли не прийти с работы. Оставался единственный выход. Дверь нашей квартиры открывалась легко, а как только я войду в переднюю, то успею возвести перед дверью баррикаду из стиральной машины, вешалки, кресла, так что сразу они дверь не выбьют.

Все произошло, как я рассчитала. До своего дома я шла не торопясь, останавливаясь возле лотков и киосков, но ничего не покупала: при открывании двери мне надо иметь свободные руки.

Я побежала, как только завернула за угол своего дома. Рекорд я вряд ли поставила, но норму мастера спорта в беге на двести метров с барьерами я точно выполнила. Я успела вбежать в свой подъезд, открыть дверь, подтащить к двери стиральную машину, кресло и вешалку, пока они не позвонили в дверь.

— Я сейчас вызову милицию, — предупредила я.

— Нам надо поговорить, — сказал молодой человек.

— Мне не надо.

— Мы вышибем дверь!

— Только попробуйте! Такой крик подниму, что не только со всего подъезда, со всего микрорайона сбегутся.

— Не делайте глупостей, — попросил молодой человек. — С вами хотят поговорить, пока только поговорить!

— Я не хочу ни с кем говорить!

— Вам все равно придется говорить, если вы решили заняться этим бизнесом. В издательском бизнесе есть свои правила.

— Иди к черту!

Я поняла, что у молодого человека не так уж много опыта или полномочий, если он меня упрашивает, когда надо просто наказывать посягнувшего на чужую территорию, как обычно поступают герои в кино.

За дверью что-то обсудили, и я услышала, что они спустились вниз. Выглянув в окно, я увидела, что качки сидят на скамейке напротив подъезда, а молодой человек идет к будке таксофона, вероятно, чтобы получить новые указания. Явно начинающие рэкетиры, подумала я тогда, у них нет даже мобильного телефона.

Я позвонила Пирату и коротко пересказала происходящее.

— Какое у тебя есть оружие под рукой? — спросил Пират.

— Туристский топорик, но я вряд ли решусь ударить топором…

— Тогда поставь пару кастрюль и вскипяти воду. Кипяток — старое и верное средство обороны. Но если они снова захотят с тобою поговорить, скажи, что для переговоров с ними уже выехали, а я буду у тебя минут через сорок.

Теперь мне оставалось только ждать. Качки и молодой человек, вероятно, тоже кого-то ждали, они сидели напротив подъезда и поглядывали на мои окна. Пират приехал раньше, чем те, кого они ждали. Я увидела Пирата, когда он шел по двору, но его увидели и ожидающие у подъезда. Быстро разобрав баррикаду, я открыла дверь. Пират поднимался по лестнице, за ним шли молодой человек и качок, второго они, вероятно, оставили у входа.

— Нам необходимо переговорить, — настаивал молодой человек.

— С шестерками не разговариваю, — ответил Пират, продолжая подниматься.

— Дед, не залупайся, — предупредил Пирата качок. — А то схлопочешь.

Пират обернулся, достал наган и выстрелил, по-видимому поверх голов, потому что посыпалась цементная крошка. Это было так неожиданно, что они, прикрывая почему-то головы, бросились вниз по лестнице, а я застыла в полном оцепенении. Пират взял меня за руку, ввел в квартиру и сказал:

— Поставь чаю.

Я поставила на газовую плиту чайник и встала у двери, наблюдая в глазок за лестничной площадкой.

— Никто из соседей не выйдет, — сказал Пират. — Будут ждать: кто рискнет первым? И даже не позвонят в милицию, надеясь, что кто-то за них позвонит. Такой наш замечательный народ — защитник.

И тут же зазвонил телефон. Я сняла трубку и услышала:

— Позови своего бойца!

Я тут же протянула трубку Пирату.

— Нет, — ответил Пират. — Завтра утром. Нет. Приезжайте сюда. Не раньше двенадцати. Да, занят. Перестреляю. Абсолютно уверен. Вот так-то лучше. До свидания.

— Что же будет? — спросила я.

— Ничего не будет. Поговорим.

— А если они попытаются выбить дверь?

— Перестреляю.

— Может быть, стоит договориться?

— Не стоит. Мы сильнее.

— Мы — это вы и я?

— Не только. Я тебе потом объясню.

— Мне страшно.

— Не бойся. Я с тобою.

— Но вы не можете быть всегда со мною.

— Успокойся. Завтра я с ними поговорю, объясню, что им будет оказано организованное сопротивление, и они отступят.

— А если не отступят?

— Отступят. Не они, а мы хозяева этой страны, мы ее создавали и защищали.

— Но это уже другая страна.

— Скоро ты убедишься, что она та же. Но надо сопротивляться, если на тебя нападают. Для сопротивления я принес тебе кое-какое оружие.

Пират достал из кармана куртки миниатюрный пистолетик, который казался еще меньше в его огромной ладони.

— Пистолет системы маузер, — пояснил Пират. — ВТП-2, вестенташенпистоле, в переводе с немецкого — карманно-жилетный.

— А разрешение на него я могу получить?

— Нет, не можешь.

— Значит, если его у меня обнаружат, то могут судить?

— Вряд ли, — ответил Пират. — Очень уж миниатюрная и красивая игрушка, хотя и вполне боевая. Отберут и заначат для себя или своих жен, зная, что жаловаться на них ты не будешь.

— Но я не смогу выстрелить в человека.

— Обязательно надо выстрелить, если твоей жизни угрожает опасность. Но защищающийся должен помнить одно правило: если достал пистолет — стреляй. Сегодня, когда много имитирующих боевое оружие газовых пистолетов, твой пистолет примут за газовый и не испугаются, а если поверят, что это боевое оружие, могут выстрелить первыми. Повторяю еще раз: достала пистолет — стреляй!

— Вы ужинали? — спросила я.

— Я не хочу есть.

— А мне от переживаний всегда хочется есть и даже выпить. Вы не возражаете, если я поем и выпью?

— Есть не буду, но вместе с тобой выпью.

Я быстро сварила пельмени, сделала салат из огурцов и не заметила, как мы прикончили половину бутылки виски, купленную мною за аванс от «Сенсации». Потом я сварила кофе и открыла бутылку греческого коньяка «Метакса». Я почти ничего не запомнила из разговора с Пиратом, кроме того, что «Метакса» не коньяк, а если коньяк, то чудовищного качества, и что после французских лучшие коньяки грузинские, а не армянские.

Я не то чтобы напилась, но, когда стелила постель Пирату, меня шатнуло. Мы решили, что после выпитого Пирату не стоит садиться за руль.

Перед тем как лечь, я принесла Пирату апельсиновый сок. Он лежал на кровати матери, я отметила его мощные, совсем не стариковские плечи. Я присела на кровать и увидела, что простыня, которой он был укрыт, начала подниматься. Я такое уже видела когда-то. После первого курса я поехала в пионерский лагерь вожатой, чтобы отдохнуть и подработать. Заработала я мало и поэтому на следующее лето торговала овощами с лотка. А тогда я так же присела на край кровати пионера из старшего отряда, моложе меня года на три, и у него вот так же начала подниматься простыня. Я рассмеялась.

— А что смешного? — насторожился Пират.

— Мальчишки и мужчины так похожи, — сказала я. Хотела сказать «старики и мальчишки», но на «старика» Пират мог обидеться.

— В чем? — спросил Пират.

Я погладила Пирата. Он перехватил мою руку. Я поразилась: ладонь Пирата оказалась намного горячей моей. Я легла рядом и не сняла со своего бедра руку Пирата.

Со мною происходило уже нечто подобное. Я попала в больницу с воспалением легких, — это было после того, как меня бросил Хренов. Я плохо ела, моей стипендии и пенсии матери не хватало, я ослабла, воспаление оказалось запущенным. Когда меня привезли в больницу и сделали анализы, я заметила, как забегали медсестры, а то, что серьезно больна, поняла, когда вокруг моей кровати собрался консилиум из пожилых теток и дядек — профессоров медицинского института.

Лечил меня заведующий отделением, маленький и полный армянин, на таких я никогда не обращала внимания, но тогда он стал главным мужчиной в моей жизни, и я всегда ждала его прихода. Мне было приятно, когда его сильные пальцы стучали в мою грудь. Обычно он слушал мои легкие, как и все врачи, через стетоскоп, но, когда он заходил один без моего лечащего врача, старой рыхлой тетки, он слушал легкие, просто приложив ухо к моей груди.

— Замечательно! — говорил он. — Просто великолепно!

Я так и не поняла, он говорил это о выздоравливающих легких или о моей груди. Перед самой выпиской он дежурил по отделению и зашел ко мне. Мою соседку выписали накануне, и я лежала одна в палате. Он приложил свое ухо к моей груди, а я прижала его голову и не отпускала.

— Отпусти, — попросил он. — Я не каменный.

— Я тоже, — ответила я, хотя это было неправдой. Никакой особой страсти я к нему не испытывала. Тогда я впервые поняла, что женщины отдаются не только из-за страсти и жалости, но из благодарности тоже.

По прерывистому дыханию Пирата я понимала, что он чувствует, и боялась, что у него ничего не получится и, может быть, из-за стыда он встанет и уйдет, а я не хотела, чтобы он уходил.

Но все получилось. Я вдруг потеряла ощущение своей громоздкости. Мне казалось, что у меня нет груди, ног, бедер, я впервые показалась себе маленькой рядом с огромным Пиратом.

Я уснула мгновенно. Как учили мои более опытные подруги, если вот так, мгновенно, отрубаешься, считай, что забеременела. Но я давно поставила себе спираль и могла ни о чем не беспокоиться.

Проснулась я от телефонного звонка. В окно ярко светило солнце. Я прошла к телефону, обернулась, увидела, что Пират смотрит на меня, и поняла, что голая. Когда у женщины свободны обе руки, она инстинктивно прикрывает груди и низ живота, но у меня в одной руке была телефонная трубка, другой я немногое бы прикрыла, поэтому я повернулась к Пирату спиною и сказала привычное:

— Алло!

— Позови защитника!

— Это вас.

Я подумала, что надо бы отвернуться, но Пират набросил на себя простыню привычно легко, значит, прием вставания без одежды у него отработан давно и в совершенстве. Пират выслушал, что ему сообщили, и сказал:

— Никуда я не поеду. Приезжайте сюда, как договорились вчера. Ах, вы уже здесь? Ладно, я сделаю для вас исключение. Нет, заходить не надо, я выйду сам… минут через сорок.

И мне стало сразу тоскливо, как при холодном дожде, хотелось лечь, укрыться и переждать. Я вчера почти избавилась от тревоги, стараясь не думать, что будет утром, может быть, они испугаются, забудут, и я их никогда не увижу. Но они не испугались, и через сорок минут придется решать. Если бы не Пират, я бы им уступила наверняка. Кто-то может зарабатывать, у кого-то этого дара нет. У меня, значит, нет.

Пират принял душ, неторопливо съел яйцо всмятку, мы выпили кофе, выкурили по сигарете. Перед выходом он достал из кобуры наган, откинул барабан, вынул отстрелянную гильзу, вставил новый патрон. Я достала из кастрюли свой вестенташенпистоле.

В таких ситуациях оружие должно быть подготовлено к бою, — Пират взял мой маузер, взвел затвор, дослав патрон в ствол.

Мы вышли из подъезда. Невдалеке стояли два джипа. Кроме молодого человека в очках и двух вчерашних качков появился еще невысокий крепкий мужчина лет сорока в белой трикотажной рубашке, из коротких рукавов которой выпирали мощные руки. Пират осмотрел его и поманил пальцем. И, как ни странно, мужчина послушался и направился в нашу сторону.

ОН

Выражаясь литературными стереотипами, моя жизнь приобрела смысл. Теперь каждое утро я ждал, когда она войдет в кабинет, сядет, не очень заботясь о том, насколько сдвинуты ее ноги, улыбнется, достанет блокнот, диктофон и шариковую ручку. Она не успевает завтракать, и я к ее приходу прошу Марию поставить варить сосиски. Она любит баварские с кетчупом, и я покупаю баварские, и они мне тоже начинают нравиться. Я люблю смотреть, как она ест, облизывая пальцы, как она наклоняет голову, когда слушает. Однажды она уснула в кабинете, я смотрел на нее, но видел Татьяну: они и спали похоже, так, свесив головы, спят лошади и крупные женщины. В моей жизни было не так уж и много женщин, чуть больше ста, — я однажды подсчитал, правда забыв больше десятка, потом, перебирая год за годом, я их вспомнил. Всех женщин я разделял по особенностям их фигур на несколько категорий, две из которых мне нравились особенно: я любил таких крупных, как моя Татьяна и она. С ними я был почти на равных, они с трудом разгорались, зато долго не остывали. Но очень мне нравились и маленькие, почти карманные женщины. Меня всегда поражало совершенство маленьких женщин, которые принимали внутрь себя таких мастодонтов, как я, но могли удовлетворяться и совсем маленькими. Создатель заложил в женщину такой запас прочности, что даже современная медицина, зная много о женщине, поражается ее совершенству. И хотя я вырос атеистом и всегда посмеивался над церковными обрядами, с годами, никому не признаваясь, я пришел к выводу, что никакая эволюция не смогла бы создать такой совершенный механизм жизни.

Я много читал в романах о любви, но для себя так и не уяснил, что это такое. Может быть, любовь — это когда рядом другой человек и тебе приятно, что он рядом, тебе хочется гладить его; что противоестественно, я не могу представить, чтобы меня гладил мужчина, я не люблю, когда ко мне прикасаются и женщины: я не переношу запаха пота, смешанного с духами. Но я любил влажную тяжесть Татьяны, когда она засыпала на мне, — она любила управлять нашими любовными играми.

Перед тем как Татьяна погибла в автомобильной катастрофе, я долго не был с нею близок. Так получилось. У нас в квартире жили ее родственники, потом мы переехали с нею и дочерью на дачу, вернее, в домик из одной комнаты, дачу еще достраивали. Мы не могли себе позволить близости: рядом взрослая дочь, она закончила институт и готовилась к поступлению в аспирантуру. На следующий день у нее были экзамены, и Татьяна повезла ее в город. Я ждал возвращения жены и представлял, как она войдет, сбрасывая туфли, — в последние годы она стала особенно откровенной любовницей и, посмеиваясь, признавалась:

— На меня нападает сексуальное бешенство. Говорят, такое бывает перед климаксом.

Она даже звонила мне в управление и говорила:

— Сейчас, немедленно!

И я прерывал совещание, бросал самую срочную работу, садился в машину и ехал домой. Я старался приехать раньше нее: мне очень нравилось, как она начинает раздеваться с порога. Однажды она сбросила платье и оказалась без трусиков.

— Чтобы не терять времени, я их сняла в лифте, — объяснила она.

Я ждал ее в тот день, она запаздывала: чтобы отвезти дочь в город и вернуться, ей требовалось не больше двух часов, она хорошо водила машину. Когда она не вернулась и через три часа, я позвонил домой. По телефону никто мне не ответил. Я позвонил в управление, надеясь, что Татьяну вызвали в управление, — ее не было. Через два часа за мною прислали машину, и я поехал в морг на опознание трупов.

Когда вдовцом остается мужчина, которому не исполнилось шестидесяти, всегда находится одинокая и самая близкая подруга жены, которая считает, что должна занять место своей подруги. У Татьяны были три одинокие подруги: ее ровесница, молодая, тридцатилетняя, и старая дева сорока лет. Все они работали в разведуправлении. Молодая спала с начальниками, считая это своей служебной обязанностью, и с теми, с кем ей спать хотелось. Я знал от нее о сексуальных особенностях своего начальника, знал и о других — кто импотент, кто жадный, кто любит рассказывать о рыбалке и охоте, кто о детях и внуках, о работе, естественно, никто никогда и ни с кем не говорил. Заботу обо мне перехватила самая старшая по возрасту и по званию, полковница, как называла ее Татьяна. Женщины редко становились полковниками, но моложавые подполковницы в обилии бегали по коридорам. То ли они решили так на своем совете, то ли Алевтина, так звали подполковницу, решила сама за всех и сказала им:

— Девки, он мой!

Возможно, кто-то из них возразил:

— У него есть право выбора.

Зная характер Алевтины, я почти не сомневался, что она ответила:

— Он будет счастлив только со мною.

Я не мог им сказать, а Алевтине особенно, что они меня как женщины не возбуждают, мне не хотелось с ними улечься в постель, даже с самой молодой Ядвигой. Конечно, Алевтина многое обо мне знала, даже о моих болезнях, она сразу стала покупать мне лекарства, английскую обувь, голландские рубашки, варить гречневую кашу. Но Татьяну я ждал каждый вечер, а если Алевтина не приходила несколько дней, я о ней и не вспоминал. Мы оставались вдвоем в квартире, когда она задерживалась и ночевала у меня, я засыпал, зная, что она не спит и ждет, когда я войду к ней, но сама прийти так и не решилась.

И началась моя жизнь холостяка, совсем неплохая, если мужчина достаточно богат, к тому же не урод, чистоплотен, не жаден, а когда необходимо, остроумен. Женщин, которым всегда не хватает денег, в последние годы становилось все больше, — наверное, я смог бы иметь сразу несколько любовниц, но обычно закреплял только двух женщин: одну главную, вторую запасную, если главная заболеет или уедет отдыхать. Отдыхал я всегда один, иногда возникал курортный роман, но я редко заводил новые знакомства. С женщинами надо было разговаривать, а рассказывать истории, уже много раз рассказанные другим женщинам, мне не хотелось. Я иногда пользовался услугами проституток, принимая, естественно, меры предосторожности, но последнее время, когда распространился СПИД, я исключил проституток как фактор риска, который невозможно предусмотреть, — даже небольшая потертость от зубного протеза увеличивала возможность заражения в несколько раз.

Пока писалась книга, я ни разу не был у своей медсестры и даже не звонил ей, она позвонила мне сама.

— Кроме того что я соскучилась по тебе, я уже привыкла к твоим регулярным взносам, и мне не хватает их в моем бюджете. Не заводить же мне еще одного?

Я завез ей деньги, но не остался.

— У тебя появилась другая женщина?

— Я работаю над книгой, на остальное сил не остается.

— Я думала, это остальное для мужчины твоего возраста и есть самое главное.

Для мужчины моего возраста все главное.

— Когда закончишь?

— Через месяц.

— Я подожду.

С Алевтиной решилось проще, чем я ожидал. Я попросил нашего общего врача поговорить с нею.

— Он импотент, — сообщил он Алевтине.

— В этих делах больше зависит от женщины, чем от мужчины. У него будет стоять в нужном месте и в нужное время.

— Не будет, — заверил ее врач. — Он слишком долго занимался атомными проблемами, а у того, кто облучен, это даже не надолго, а навсегда.

Алевтина попыталась поговорить со мною. Я так натурально изобразил расстроенного импотента, что чуть не пустил слезу от жалости к себе, — с возрастом я становился все более сентиментальным.

Несколько дней назад мне позвонили из президиума и сообщили, что прием новых членов в общество охотников в среду. Наша организация имела два названия: общество военных охотников и акционерное общество «Гарант». Во главе «Гаранта» был Жорж, один из бывших заместителей начальника Главного разведывательного управления. Нас отправили на пенсию почти одновременно: в КГБ и ГРУ демократы сокращали тех, кто хоть и не были противниками их непродуманных реформ, но и сторонниками их назвать было трудно. Как-то вечером Жорж позвонил мне и предложил встретиться. И хотя я регулярно проверял свою квартиру на выявление подслушивающих устройств, мы сели в машину, взяли с собою Бенца и, гуляя по лесному массиву на Левобережной, разработали схему новой организации «Гаранта». Идея создания «Гаранта» принадлежала Жоржу.

Демократы освобождаются сегодня от цепных псов коммунистов, то есть от нас, профессионалов. Они перетасовывают, сокращают спецслужбы, потому что уверены: если возникнет заговор против них, мы будем лучшими исполнителями. Но они не правы, потому что режимы возникают и исчезают, а спецслужбы остаются. К тому же недоучитывают несколько факторов. При реставрации капитализма появятся очень богатые и очень бедные. Богатые начнут приобретать собственность законными, а чаще всего незаконными способами. Как только возникнет капитал, возникнет и рэкет — он уже возник, — потом начнется раздел сфер влияния, то есть разборки между криминальными структурами, потом, когда сформируется банковский капитал, начнется передел собственности. МВД, естественно, не будет справляться даже с уличной преступностью, а уж защищать банки, компании, концерны и жизнь богатых у них долго руки не дойдут. К кому обратятся банкиры и бизнесмены за помощью? Или к крепкой криминальной структуре, или к нам, профессионалам, если у нас будет такая структура: с аналитическим центром, службой контрразведки, спецгруппами захвата, то есть мы должны создать ГРУ в миниатюре, со своими филиалами за границей, потому что перекачка капиталов уже началась, а учитывая нестабильность политической ситуации, эта перекачка увеличится многократно. Мы сможем помочь «новым русским». У нас нет проблем с кадрами: из органов уволили огромное количество профессиональных толковых работников, мы им дадим работу.

— Для создания такой организации нужны деньги, — сказал я. — Большие деньги.

— Не такие уж большие для начала, — возразил Жорж. — Я размещал довольно крупные деньги партии за рубежом, они пока без движения. Я договорюсь, эти деньги поработают на нашу организацию.

— Это будет организация пенсионеров? — спросил я.

— Я офицер, который получает пенсию, но я не пенсионер, — ответил Жорж. — И ты, надеюсь, тоже.

Акционерная компания «Гарант» была создана за несколько недель. И сразу же появились клиенты-заказчики. Я вошел в совет директоров и возглавил аналитический отдел. Коммерческим отделом стал руководить в прошлом один из управляющих швейцарских банков, отделом конъюнктуры — бывший владелец фирмы по производству видеоаппаратуры в Гонконге, оба офицеры Главного разведывательного управления на пенсии. У руководства «Гаранта» стали профессионалы международного уровня, может быть, поэтому компания уже через полгода стала приносить ощутимую прибыль.

Идею об издании кинороманов я передал в отдел конъюнктуры, там просчитали вероятность дохода, выделили беспроцентный кредит, но рекомендовали запустить сразу несколько кинороманов, потому что наиболее доходны книги, выходящие в серии, к тому же если будет возбуждено дело о пиратстве международными организациями, вновь созданное издательство может быть мгновенно ликвидировано. Отдел рекомендовал печатать кинороманы не в Москве, а в бывших республиках Советского Союза: рынок печатной продукции там совсем не контролировался.

Жорж написал устав «Гаранта» и в дополнениях к нему заложил процедурные установки. Например, в общество военных охотников принимались новые члены с вручением им миниатюрного золотого значка из двух скрещенных мечей и охотничий комплекс-пистолет ТП-82 с разрешительным удостоверением. Внешне этот пистолет напоминал охотничий обрез, но был универсальным для самообороны и выживания в экстремальных условиях и состоял из двух верхних горизонтальных гладкоствольных: ствола тридцать второго калибра и нижнего нарезного ствола под малокалиберный патрон. Это оружие входило в комплект выживания космонавтов и шло под шифром СОНАЗ — стрелковое оружие носимого аварийного запаса. К ружью-пистолету было приделано мачете при стрельбе для плечевого упора, а в походных условиях им можно рубить заросли в тропиках или тайге.

На прием новых членов все должны были приходить в смокингах или, как исключение, в вечерних костюмах, с женщинами не старше тридцати лет — здесь исключения не принимались. Вначале генералы и полковники подняли небольшой бунт. Один из самых стойких блюстителей семьи заявил:

— Нам с блядьми приходить, что ли?

— Можно и с блядьми, — ответил Жорж. — Бляди такие же профессионалы, как и мы. А профессионалы ничего, кроме уважения, вызвать не могут. У нас мужской клуб, а если мужчина не может найти молодую женщину даже за деньги, он не мужчина.

Придурь, конечно, но, как ни странно, эта придурь привилась. В прошлые годы я иногда пользовался услугами проституток, в основном валютных, они были не такими вульгарными.

Некоторые, самые стеснительные, на такие вечера приглашали своих дочерей или племянниц, но потом приняли правила игры, и все мы получали удовольствие от обилия молодых женских лиц, аппетитных грудей и задниц, профессионально поданных. Возникло и соперничество. Самым большим успехом пользовались молодые телевизионные дикторши, у манекенщиц и актрис успех был меньше, но всегда котировались профессиональные проститутки с более богатым телом.

Я знал, что ее появление на вечере будет замечено. Многие знали мою жену и наверняка отметят сходство, да и она произведет впечатление статью. Вообще высоких женщин было много, они как будто подросли за последние годы.

Ее заметили, может быть, даже подумали, что она родственница моей Татьяны, но у нас ни о ком и никогда не расспрашивали. Ее, наверное, удивило обилие молодых женщин и старых мужчин, но она не расспрашивала меня.

Когда она позвонила, что на нее наехали, по инструкции я должен был доложить в оперативный отдел, который организовал бы ее защиту. Защищая ее, организация защищала свои интересы, потому что вложила деньги в издание киноромана. Но я, член совета директоров, имел право лично вызвать группу быстрого реагирования, что и сделал. Потом Жорж сказал мне:

— Хотел произвести на нее впечатление?

— Пожалуй, — согласился я.

— Ты давно не занимался оперативной работой и поэтому наделал довольно много ошибок.

— Да, — согласился я. — Не учел, что на нее напустили стажеров-рэкетиров и что их действия отслеживают более опытные, которые и повели автомашину с тиражом до армейских складов, а потом и ее.

— Им и вести ее не надо было, они знали ее домашний адрес. А вели в открытую, чтобы подавить психологически. Если судить по схеме их организации, то ее создавали не без помощи сотрудников КГБ или МВД.

— Такую схему организации мог предложить и толковый менеджер.

— Нет. Слишком громоздкая и с большим запасом прочности. Толковый менеджер сделал бы ее более экономной. А стрелять в подъезде надо было обязательно?

— Совсем не обязательно. Они меня обидели.

— Назвали старым мудаком?

— Дедом.

— А мы и есть деды, старики и даже старые мудаки. Это только констатация, но не оскорбление.

— Я сорвался второй раз в жизни. Первый раз в сорок первом году, когда поднял свою роту и повел в бессмысленную атаку в штыки. Очень мне хотелось, чтобы эти наглые, самодовольные немцы побежали. Наверное, впадаю в детство.

— Ты влюблен в нее. А старики нашего с тобою возраста способны на безумства. Мы ведь знаем: это последняя любовь, на еще одну у нас не хватит ни времени, ни сил.

— Ты моложе меня на десять лет и здоров.

— Все относительно… Я тебе завидую, со мною давно такого не случалось.

После той ночи я ждал ее утреннего прихода с непривычным уже для меня волнением, я выкурил на одну сигарету больше привычной своей утренней нормы, пытаясь представить, как все произойдет. Обычно она входила, улыбалась и шла, чуть переваливаясь, садилась, не заботясь о том, что платье надо постоянно одергивать, ее огромные бедра выпирали — надо бы ей посоветовать носить более просторные и более длинные платья. Не все мужчины оценят достоинства этих мощных ног и могучих бедер, многие испугаются, хотя это заблуждение невысоких мужчин, — природа все распределила разумно: у огромных мужчин совсем не обязательно огромные члены, а для огромных женщин совсем не обязательны особенные сексуальные усилия мужчин.

Итак, она входит, садится, сразу включает магнитофон, начинает делать пометки в блокноте и не смотрит на меня. «Вчера я выпила, перепугалась, но сегодня я трезвая и ничего не боюсь. И забудьте о вчерашнем, я уже забыла».

Другой стереотип: очень нежная, очень внимательная, сразу своя, родная и необходимая.

Только моя Татьяна вела себя абсолютно естественно. На второй нашей встрече она прижалась ко мне, потом села на пол, обняла мои ноги, и было в этом что-то звериное: я твоя, я выбираю тебя, я тебе готова служить. Правда, уходя ночью из моего номера, сказала вполне серьезно:

— Если будешь спать с другой женщиной — убью!

— Но я еще женат…

— С женою пока можно, — разрешила Татьяна. — Она была до меня, а все, что до меня, не считается.

Когда в управлении узнали, что я развожусь, партком решил вмешаться, — моя жена тоже работала в управлении. Но на заседание парткома пошел не я, а Татьяна. И от меня отстали. Татьяна по службе довольно часто выезжала в Америку, иногда на несколько месяцев. Ее не рискнули третировать. А вдруг взовьется и не вернется. С нами, советскими, родившимися в России, особенно не церемонились, наши агенты тогда редко оставались за рубежом, мы не знали и боялись другой жизни по другим правилам. Тем, которые родились не в России и жили по многу лет в других странах, никогда по-настоящему не доверяли и, если можно было обойтись без них, старались за рубеж их не отправлять.

Она вошла, как обычно, без одной минуты семь, посмотрела на меня, может быть пристальнее, чем в обычные дни, прикоснулась ладонью к моему лбу и сказала:

— Кажется, есть температура.

— Я после душа…

Температура у меня держалась уже несколько дней, я собирался в госпиталь и оттягивал эту поездку, зная примерно, что мне скажут. Я и без них знал, что со мною происходит.

Мы закурили, как обычно после кофе; что-то ее явно заботило: она не следила за пеплом от сигареты.

— Есть еще проблемы? — спросил я.

— Есть, — ответила она. — Мне надо съездить к матери в деревню, суток за двое я управлюсь, это недалеко, в Тверской области.

— Мать надо забирать в Москву?

— Может быть. Она поругалась со своей двоюродной сестрой, у которой живет.

— Можно поехать на моей машине, — предложил я.

— Спасибо. Машина все сильно упрощает.

— Когда ты обещала приехать?

— Я обещала до конца недели.

— Тогда выедем завтра, а сегодня решай все свои остальные проблемы.

— У меня нет других проблем, те, что были, вы решили.

Мы работали до позднего вечера, и я предложил ей переночевать у меня. Марию я отправил домой. Мать Марии, внучатая племянница моей матери, жила в Подольске. Моя Татьяна, у которой не было родственников в Советском Союзе, поддерживала отношения с моими родственниками, посылала им подарки и старую одежду по праздникам.

Мария приглянулась Татьяне молчаливостью и безотказностью. У нас не задерживались домработницы. Определив, что мы хорошо зарабатываем, они начинали подворовывать. Воровали все, одни начинали сразу, другие какое-то время держались, но потом воровали обязательно.

— Почему советские такие воры? — удивлялась Татьяна.

— Ты тоже советская, — говорил я.

— Я русская по происхождению и американка по воспитанию. Я не советская, у меня только гражданство советское.

— Им государство недоплачивает, и они подворовывают.

Я пытался найти объяснение повальному воровству.

— Тогда пусть воруют у государства, а не у меня, — не уступала Татьяна.

Договорившись с очередной домработницей, Татьяна спрашивала меня:

— Когда начнет воровать эта и в каких размерах?

И почти всегда мои прогнозы оправдывались. Домработницы делились всего на несколько стереотипов. Бойкие провинциалки начинали воровать сразу, провинциалки нерасторопные вначале присматривались, боясь потерять работу. Бывшие работницы московских фабрик были не честнее, но они если не понимали, то догадывались, что хозяйка, которая считала каждую минуту своего времени, не могла не считать своих денег. Они начинали воровать по мелочи, потом наглели, не замечая, что уже поставлены на контроль. Татьяна, не считая, помнила, на что потрачен каждый рубль; если счет не сходился несколько раз, она устраивала проверку и принимала решение.

— Я ее рассчитала, — сообщала она мне в очередной раз.

Мария оказалась честной.

— Какая-то патология, — сказала мне Татьяна через несколько месяцев. — Ничего, ни разу…

Мария, поняв наши вкусы, готовила стандартные обеды: для меня — котлеты и борщи, для Татьяны — бульоны и бифштексы и простейшие овощные салаты.

Когда она появилась у нас, ей не было тридцати, она побывала замужем, но разошлась. Поработав в литейном цехе, она особенно дорожила нормальной домашней работой в благоустроенной квартире.

У нее появился поклонник, шофер мусоровозки. Встречаться им было негде. Но в те годы довольно много строили и постоянно выезжали из коммунальных квартир. Я добыл Марии комнату в коммунальной квартире. Она встречалась с шофером днем в его обеденный перерыв. По-видимому, Мария оказалась слишком торопливой, потребовав, чтобы шофер ушел из семьи. Дочери шофера только что пошли в школу. Мария, вероятно, не знала, что мужчины очень редко бросают детей в таком возрасте, но были, видимо, и другие причины.

После смерти Татьяны Мария редко уезжала к себе домой, спала она в комнате Татьяны. Если мужчина и женщина подолгу остаются наедине, они обязательно переспят, — по случаю ли, от одиночества, от любопытства или под влиянием алкоголя.

Я как-то вернулся сильно нагруженным и завалился в постель к Марии. Она приняла это как должное и лежала неподвижно, закрыв глаза. Но когда я ее перевернул, пытаясь поставить в позицию львицы, наиболее мною любимую, Мария вдруг стала злобно сопротивляться, считая, вероятно, что ее оскорбили, употребляя таким способом. И мне вдруг стало скучно, мне не хотелось обучать и перевоспитывать женщину сорока лет.

На следующее утро Мария подавала мне завтрак непричесанной и в халате, она решила, что стала если не женой, то хозяйкой.

— Надень платье и причешись, — не сказал, а приказал я. Больше я с нею не спал и не хотел, но женщин в нашу квартиру не приводил, и Мария смирилась.

Ее сразу насторожило появление этой Брунгильды. Она знала о моей болезни и уже не верила в появление другой женщины. Не думаю, что она знала об истинной цене коллекции ружей, монет и картин, не знала она и о количестве денег, потому что пользовалась доверенностью только на одну сберегательную книжку. К тому же, зная хорошо советскую финансовую систему, я не много денег переводил в рубли, основной мой капитал лежал в швейцарском банке и в наличных долларах. Вероятнее всего, Мария рассчитывала на квартиру и какие-то деньги. Жорж однажды завел разговор о завещании, но я не поддержал этого разговора.

Как-то я спросил Марию:

— Как тебе она?

— Годится во внучки, — ответила Мария. Так думать она могла, но говорить об этом совсем не обязательно. Из-за одной этой реплики она потеряла половину денег, которые я собирался выделить ей в завещании.

Встал я на час раньше, проверил в машине уровень масла, съездил на заправку, залил полный бак и две канистры по двадцать литров — на случай, если в дороге на заправочных станциях не окажется бензина.

Выехали мы рано, еще до пробок на московских улицах. На Рижском шоссе, где движение было в несколько рядов, я свернул на обочину и сказал ей:

— Садись за руль.

— Я не смогу.

— У тебя же есть права.

— Но нет практики.

— Теперь появится.

— Я не ездила на машинах с автоматической коробкой передач.

— Это еще проще. Вместо трех педалей только две.

Я хотел сказать: привыкай к этой машине, она будет твоей — но не сказал, еще будет время сказать, я уже решил, что машину оставлю ей.

Она пересела на водительское место, и мы поехали. Я дал ей несколько советов и попросил не превышать скорость в восемьдесят километров. Перед Волоколамском она предупредила меня:

— Я боюсь ехать через город.

— Дорога обходит город.

Я сел за руль уже в Тверской области, когда мы свернули на сельскую грунтовую дорогу с двухрядным движением. Она еще плохо чувствовала габариты машины и буквально сжималась при виде приближающегося встречного автомобиля.

В поездку я надел свой генеральский китель с орденскими планками, генеральскую фуражку с золотыми листьями на козырьке.

— Для большего уважения? — спросила она.

— Для большей безопасности.

Она, совсем как Татьяна, наморщила лоб.

— Генеральская форма — определяющий фактор, — пояснил я. — В цивильном костюме я просто старик. В генеральском кителе я старик, который может оказать сопротивление, возможно и оружием. У молодых придурков может возникнуть желание вышвырнуть старика и молодую женщину из хорошей дорогой машины. Но прежде чем напасть на генерала, они все-таки подумают: эти старые мудаки, которые всю жизнь носили оружие, могли приберечь его и в старости. Кстати, ты взяла свой карманно-жилетный?

— Да.

— В деревне его опробуем.

Ее мать жила в поселке, который когда-то был районным центром, захирел при очередном укрупнении районов и превратился в обычную, только большую деревню.

Мы подъехали к дому на окраине деревни, явно перестроенному лет двадцать назад, со сравнительно новой верандой и старым хлевом, сараем и поветью со сложенными поленницами дров с запасом на несколько лет.

Ее матери не было и шестидесяти, для меня еще не совсем старая женщина. Она сидела в кресле-каталке и, увидев меня, потянулась за платком, чтобы укрыть обрубки ног в шерстяных носках.

Когда я впервые вижу мужчину, то всегда прикидываю: смогу я с ним справиться физически, и пытаюсь понять, насколько он умен и наблюдателен. Уже много лет не занимаясь работой с агентами, я все равно разделяю мужчин только на две категории: может стать агентом или не может? Когда я впервые вижу женщину, я почти всегда думаю: мог бы и хотел бы я с нею переспать? Я всегда хотел переспать с безногими женщинами и женщинами-горбуньями. И не я один. Нормальное мужское любопытство.

Мать, увидев дочь, заплакала, стала тянуть к ней руки, как маленький беспомощный ребенок. Я впервые в жизни, наверное, испытал к женщине мгновенную жалость, мне хотелось взять ее на руки и отнести в машину, но она уже начала кричать, обвиняя свою двоюродную сестру, женщину лет пятидесяти, может быть даже и меньше, — возраст деревенской женщины не определишь по темному от загара лицу и большим, почти мужским, жилистым рукам. Сестра тоже кричала, и соседка кричала. Я понял, что соседка, женщина лет тридцати, тоже родственница, но более дальняя, потому что ее гнали со двора.

Я взял ее под руку и вывел за калитку.

— Вы тоже родственница? — спросил я.

— А как же! Внучатая племянница. Тетка совсем обнаглела. Инвалидке внимание нужно, она за внимание деньги заплатила, а сегодня, когда зарплату по полгода не платят, каждая живая денежка двойную цену имеет. Сейчас ягода пошла. Они на весь день уходят, ее одну на дворе оставляют. Ей в туалет надо, а в деревне удобства сами знаете какие, безногая же, трудно, что ли, стул сделать с дыркой да ведро подставить? Она сильная, сама с каталки на стул перебралась бы. Да и кормили ее только макаронами с тушенкой, что она из Москвы привезла.

Я умел слушать. И услышал, хотя об этом не было сказано ни слова: племянница готова была ухаживать за живую денежку.

— Если я заплачу в два раза больше, вы сможете ее подержать до конца лета?

— И не надо в два раза. Конечно, подержу, родственники все же.

— Можете нам на троих приготовить обед и ужин? — Я протянул племяннице сто тысяч.

— На эти деньги я вас неделю кормить буду. Вам обед из мяса или птицы?

— Из птицы.

Племянница еще больше повеселела. Мясо надо покупать, а птица бегала по двору — кур было не меньше двух десятков.

За нашими переговорами наблюдал мужик лет тридцати-сорока с внимательным взглядом алкоголика. Мне нужен был союзник. Я достал из машины литровую бутылку водки.

— Помоги супруге и сообрази закуску.

— Слушаюсь, товарищ генерал! — Он поставил водку в тень; проходя мимо кур, мгновенно выхватил одну, наиболее грузную, и я понял, что в охоте на кур он почти профессионал. Он это подтвердил, выдернув из-за поленницы топор и на чурбане, почти не замахиваясь, дернул топором, и голова курицы отскочила. Бросил под ноги жене еще бьющую крыльями безголовую курицу и приказал: — Щипай! Я в огород за томатами и огурцами для салата.

Мы перенесли вещи матери в соседний двор. Мать показала на короткое, почти детское платье, которое сушилось на веревке. Платье сняли.

— Деньги отдай за месяц, что я у тебя не дожила, — потребовала мать у своей двоюродной сестры.

Деньги долго не приносили, по-видимому уже истратили и набирали по соседям и знакомым.

Мы перекатили мать к племяннице, решив пока не говорить ей, что она остается в деревне. Пообедали наваристым куриным бульоном с вермишелью, поджаренной курицей. Литр водки усидели довольно быстро, на пятерых не так уж и много под маринованные грибочки и малосольные огурчики. От пережитого мать уснула тут же за столом, ее перенесли и уложили в задней комнате на диване.

— Пойдем в лес, — сказал я. — И возьми свой карманно-жилетный.

Я переоделся, достав из багажника пятнистую офицерскую униформу, которая отличалась от солдатской более плотной материей и вшитой в подмышку матерчатой кобурой со шнуром для рукоятки пистолета. Кобура была рассчитана даже на длинноствольный пистолет «стечкин». Я свой вальтер засунул в кобуру, она свой жилетный положила в карман джинсовой куртки, еще я прихватил коробку патронов для ее маузера.

— Ты в местных лесах ориентируешься? — спросил я.

— Конечно, пять летних каникул провела здесь, пока училась в школе.

— Теперь уже вряд ли проведешь…

— Помирятся, — безмятежно ответила она.

Я был доволен ею. В этой скандальной ситуации она молчала, а прощаясь, поцеловалась с теткой. Сестры не сказали друг другу даже «до свидания». Они ссорились навсегда.

Когда я сказал ей, что лучше, если мать поживет в деревне, пока мы не закончим книгу, и что я договорился с племянницей и дал ей деньги, она ответила не сразу. В отличие от других женщин она никогда не доказывала, не задавала вопросов типа: почему я должна?

— Я согласна, — сказала она.

Во второй половине дня лес не давал привычной прохлады. Мы шли не торопясь. Я подобрал картонную крышку от ящика, обозначил на ней пять кругов. Для тира я выбрал холм, чтобы пули уходили в песчаный склон, и прикрепил мишень на уровне среднего человеческого роста.

По тому, как она встала в позицию для стрельбы, я убедился, что она стреляла и раньше. Из пяти патронов две пули оказались в центре. Для непристрелянного пистолета хороший результат. При регулярных тренировках в тире она будет стрелять очень хорошо. Я пожалел, что не встретил ее лет на двадцать раньше, но двадцать лет назад ей было только четыре года.

ОНА

Позвонил мой знакомый из деревни, мы ровесники, я ему нравилась, и он мне нравился, потому что был одного роста со мною. В пятнадцать лет я была выше большинства мальчишек из моего класса и стеснялась низкорослых кавалеров. Последний раз своего деревенского поклонника я видела после девятого класса, но знала о его жизни от своих деревенских родственников, когда они бывали в Москве и останавливались на ночлег у нас с матерью. Я знала, что Михаил отслужил в армии и работал в колхозе шофером, он и сообщил мне: мать разругалась с моей двоюродной теткой и просила забрать ее в Москву.

Не знаю как, но Пират, как только я вошла, почувствовал мою озабоченность и тут же принял решение. Я уже стала привыкать, что решает он, это, пожалуй, было впервые в моей жизни.

Я стала даже меняться: медленнее ходила, чаще улыбалась и, засыпая, не думала, что надо сделать завтра, — за меня думал Пират.

В тот вечер перед поездкой в деревню я впервые осталась ночевать в квартире Пирата и спала в комнате его жены. От подруг я слышала, что, если мужчина и женщина остаются вдвоем, даже в разных комнатах, мужчина всегда приходит к женщине, только не сразу. Женщины делают вид, что спят, — почему-то считается, что отдаться полусонной более прилично, чем ждать с нетерпением и радоваться, что он пришел. Но Пират не пришел, может быть, он и заходил, но мы много работали в этот день, и я сразу уснула. Пират разбудил меня за полчаса до отъезда. В ванной висела чистая махровая простыня. Я приняла душ, выпила чашку кофе, и мы выехали.

Я сидела рядом с Пиратом на переднем сиденье и думала, как бы попросить, чтобы он дал мне порулить. И здесь он опередил меня: как только мы выехали на Рижское шоссе, он предложил мне вести машину. Я почему-то поупиралась, хотя мне хотелось тут же пересесть на водительское место.

После окончания водительских курсов я сидела за рулем несколько раз, когда Полина, подруга по институту, приглашала меня на дачу под тогда еще Загорском, а теперь Сергиевым Посадом. На курсах я училась на «Волге», хотя все стремились попасть на «Жигули». Итальянцы, конструируя машину, не рассчитывали на таких верзил, как я, мои колени едва не подпирали приборную доску. Инструктор после первой поездки пересадил меня на «Волгу», на которой учили мужчин. Я привыкла к этой машине, рассчитанной на крепкие мужские руки, с тугим рулем и медленно набирающую скорость. Как-то Пират объяснил мне, что в России все рассчитывалось на случай войны, даже легковые машины, если придется их мобилизовать на нужды армии. «Вольво» так необычно быстро рванула с места, что скорость в сто километров я набрала за несколько секунд.

— Сбрось газ, — сказал Пират. — Держи до восьмидесяти километров, пока не привыкнешь к машине.

Я слегка отпустила педаль, напряжение проходило, и я начала получать удовольствие от послушности машины, но, как только я повернула на грунтовую дорогу, Пирату пришлось сесть за руль: я никогда не ездила по рытвинам.

В деревне я успокоила плачущую мать, зная, что сестры ссорились и раньше и всегда мирились. На этот раз ссора оказалась серьезной. Мать перекатили в соседний двор к племяннице. Пират договорился, что она будет ухаживать за матерью до конца лета, вероятно хорошо заплатив, — племянница вдруг стала предельно внимательной. Но когда я об этом сообщила матери, она снова заплакала.

— Все, — сказала я матери. — Я тебя забираю. Только я на этом теряю работу.

Я ей писала, что делаю литературную запись книги генерала, поэтому она не удивилась появлению Пирата в генеральской форме.

— Сколько ты получишь за эту книгу? — спросила мать.

Я честно сказала матери о сумме своего гонорара, приврав только в одном — никакой работы я уже не могла потерять. Сумма гонорара произвела на мою прагматичную мать такое впечатление, что она тут же поспешно согласилась:

— Я остаюсь, доченька. Такое везенье не часто выпадает.

Я думала почти так же. Мы решили, что заночуем. Мы сходили с Пиратом в лес, и я постреляла из своего карманно-жилетного. Я даже не подумала, что выстрелы могут услышать собиравшие чернику ягодники. Пират рядом, он отвечает за все, что может произойти. А он радовался моему умению стрелять кучно, так радовался и мой тренер по стрельбе из спортивного пистолета. А мне потом пришлось бросить тренировки из-за инвалидности матери. Сама я никаким своим успехам не придавала значения, — не такая уж и заслуга для женщины с сильными руками, все равно я не могла полностью сравняться с мужчинами.

Мы вернулись в деревню, когда местные мужики возвращались с летних полевых работ. Пират лег поспать на веранде, а я пошла к Михаилу. Он отделился от отца и строил себе новый дом. Уже поставленный и проконопаченный сруб пахнул разогретой смолой, во дворе лежали еще шершавые доски, и он доводил их рубанком, чтобы настилать пол.

Михаил за те годы, что я не видела его, превратился в сухопарого большого мужика с огромными, загорелыми до черноты руками, — такие жилистые, без грамма лишнего жира мужики почти не встречались в городе, да и в деревнях их становилось все меньше: работа на механизмах не требовала больших физических усилий, и они округлялись.

Он пожал мне руку, я почувствовала его шершавую с буграми мозолей ладонь — рука для работы, а не для ласк.

— Как живешь? — спросил он.

— Нормально. А ты?

— Я тоже. Дом, видишь, строю. Ты замужем?

— Не замужем.

— А у меня уже двое детей.

По-видимому, его жене сообщили, что я во дворе их будущего дома, и она тут же появилась — маленькая, полная, грудастая.

— А я вас помню, — сказала она.

Я ее вспомнить не могла, а как вспомнишь — когда мне было шестнадцать, ей исполнилось только двенадцать, она забеременела от Михаила в шестнадцать и за три года родила ему двух девочек. Она рассматривала меня с явным снисхождением. Ты такая большая и красивая, но Михаил выбрал меня, маленькую и не красавицу, и никуда он теперь не денется от своих двоих детей и своего дома, который строить и налаживать еще не один год. Она пригласила меня зайти в гости, я пообещала, и она ушла.

— Ты кем работаешь? — спросила я.

— Шофером, как и раньше. А ты?

— Редактором в издательстве.

— Генерал ваш родственник? — осторожно предположил Михаил.

— Я делаю запись его книги.

Больше говорить оказалось не о чем. Я помнила нескольких деревенских парней, которые вместе с Михаилом ходили на танцы. Они повторили судьбы своих родителей.

Сидит в тюрьме.

Уехал в Сибирь.

Работает на маслозаводе.

Вкалывает на кирпичном заводе.

Заводами их числили по прежним понятиям, хотя на кирпичном заводе работало всего тридцать человек.

Пирату, по его просьбе, постелили на сеновале. Он отказался от простыней и завернулся в старый овчинный тулуп.

— В последний раз сплю на сеновале, — сказал он.

— Почему в последний? — спросила я. — Я вам устрою такую же ночевку, когда приедем забирать мать.

Я не сомневалась, что снова приеду сюда с Пиратом.

Утром мы выехали в Москву.

— Поведешь ты, — сказал Пират.

Я хотела выехать из деревни сама, но, боясь отказа, не решилась попросить об этом Пирата, он догадался сам. Пират почти всегда чувствовал, что я хочу. Тогда я подумала, что, наверное, всю оставшуюся жизнь буду сравнивать всех мужчин с Пиратом. У нас в издательстве работала редакторша, вдова маршала, одного из десяти самых известных по последней большой войне. Маршал бросил свою еще довоенную жену и в середине шестидесятых женился на ней, двадцатилетней. Они прожили всего три года, но после маршала она так и не смогла выйти замуж снова. Неженатые капитаны не рисковали жениться на вдове маршала, это было бы нарушением субординации, полковники мечтали о генеральских погонах, но развод мог повлиять на их карьеру, и они предпочитали не рисковать. Маршалу было терять нечего. Он оставался маршалом навсегда.

Я села в машину и тронулась, осторожно выехала на главную улицу, естественно названную именем Ленина и единственную покрытую асфальтом. Все смотрели на «вольво», на генерала, сидящего рядом со мной, и, наверное, на меня, особенно маленькие девочки. Может быть, когда-нибудь одна из них выйдет замуж за генерала, во всяком случае теперь у них будет если не цель, то мечта.

На московской трассе я увеличила скорость, вначале до восьмидесяти, потом, видя, что Пират дремлет, до ста двадцати километров в час, ожидая, что Пират откроет глаза, посмотрит на спидометр и скажет, чтобы я сбросила скорость. Пират через некоторое время посмотрел на спидометр, но ничего мне не сказал и снова закрыл глаза. И я тут же сбросила скорость до восьмидесяти, понимая, что без его подсказок я вряд ли приму единственно верное решение, потому что, как я поняла еще во время учебы на автокурсах, при вождении единственное решение может быть правильным, потому что на дороге невозможно повернуть даже на несколько метров назад и повторить маневр.

После возвращения в Москву Пират подписал доверенность на право вождения мною «вольво». Теперь после работы над рукописью мы выезжали на мое совершенствование в вождении. Машину вела я, Пират сидел рядом и подсказывал, если я делала грубые ошибки. Особенно меня пугали узкие улицы, на которых машины могли столкнуться при каждом неточном движении одного из водителей. На московских проспектах, когда машины неслись буквально в метре одна от другой и невозможно было расслабиться хотя бы на несколько секунд, я, как при прыжках с парашютом, после каждой поездки теряла в весе. Через неделю Пират, вероятно посчитав, что я готова к обучению профессионалом более высокого класса, нанял водителя из кремлевского Девятого управления, который сопровождал правительственные машины. Через месяц я чувствовала себя уверенно и в ночных поездках, и в дождь. Пират считал, что я талантливый водитель, — мой талант был заложен на занятиях баскетболом, езде на велосипеде, я хорошо чувствовала свое тело; несмотря на некую громоздкость, я хорошо и легко танцевала.

Я даже обнаглела немного и начала ездить в крайнем левом ряду и уже сигналила фарами менее расторопным водителям.

Мы продолжали работать над рукописью, Пират был предельно точным, и даже опубликованные цифры он проверял по разным источникам. Он впервые рассказал о гибели первой советской атомной подводной лодки, о том, что сбитых в Африке советских летчиков не искали, чтобы не выдать секрет пребывания наших военных в той или иной стране. Особенно меня поразила история нашего крупнейшего геолога, которого выкрали в Афганистане и предложили обменять на десять пленных моджахедов. Командир части мог произвести обмен в течение двух часов, но армейское советское командование на это не решилось и запросило Москву, откуда ответили, что нельзя создавать прецедент: обменяем один раз, будут похищать постоянно.

Геолог был известным в Афганистане специалистом еще до переворота и войны, он открыл большие запасы нефти, и моджахеды разрешили ему написать письмо Брежневу. Ответа не получили, и его голову с отрезанными ушами передали в расположение советских войск. После этого многие специалисты под разными предлогами стали покидать Афганистан, теперь уже зная, что, если с ними произойдет подобное, к ним на помощь не придут.

— Но почему так поступали? — спросила я.

— Старая русская, а потом и советская традиция — не беречь людей. Нас много. На место павшего встанут тысячи новых борцов.

— Может быть, поэтому и не встали, и советская власть, как только представилась такая возможность, рухнула почти в три дня.

— Конечно, и поэтому тоже, — подтвердил Пират.

— В зарубежных источниках приводится много фактов жестокости нашей разведки. Убивали диссидентов, которые оставались за рубежом, убивали своих работников, которые переходили на сторону противника из политических убеждений.

— Работник разведки принимает присягу, а это все равно что подписать контракт, а контракт надо выполнять. Изменение политических убеждений — это невыполнение контракта, за это наказывают во всем мире, у нас наказывают смертью.

— А ты убивал тех, кто нарушал контракт?

— Я не убивал, убивать не генеральское дело, это делали работники с более низким званием.

— Но ты отдавал такие приказы?

— Да, отдавал.

— А если бы тебе приказали, ты убил бы?

— Конечно, это входит в условие моего контракта.

— Но ведь те, которые остались за рубежом, оказались более правыми: система, на которую они работали, лопнула. Они оказались дальновиднее, чем вы.

— Условия контракта предусматривают выход из системы. Уйди и выступай против.

— Но выход из системы означал смерть.

— Ничего подобного. Могли быть лишения, нищета. Кстати, мы очень уважали академика Сахарова. Убеждений не разделяли, но уважали.

— Сослали, насильно кормили, когда он объявлял голодовки.

— В системе были издержки, но насильное кормление, психушки — это ведь не мы, это врачи, которые могли и отказаться, но не отказались.

Если раньше мы работали только в первую половину дня, то теперь Пират диктовал и после обеда. В тот день я так устала, что, приготовив ужин, предложила сама:

— Может быть, выпьем?

— С удовольствием, — ответил Пират.

Мы пили виски, Пират рассказывал что-то смешное, я смеялась, забыв о матери и своих проблемах.

В тот вечер, зайдя к Пирату в спальню пожелать спокойной ночи, я поцеловала его, он обнял меня, и я осталась.

После этой ночи я стелила постель нам вместе. По утрам при виде темных кругов у него под глазами у меня замирало сердце, ведь все это может кончиться мгновенно.

Однажды ночью, когда мы лежали рядом и курили, Пират сказал:

— Вчера я впервые молился. Впервые за всю свою жизнь.

— Не могу этого даже представить. Более неверующего человека, чем ты, я еще не встречала. И о чем же ты просил Бога?

— Ничего не менять, оставить все как есть и как можно дольше. Я всегда знал, что вернуться в прошлое невозможно. Все стареет и меняется. Только молодые женщины остаются по-прежнему прекрасными. И старые мужчины ищут молодых женщин, похожих на тех молодых, из их молодости, надеясь, что с ними им будет так же хорошо, как много лет назад.

— И, найдя, разочаровываются? — спросила я.

— Нет, — ответил Пират. — Радуются, понимая, что это последняя их радость в жизни. Раньше я не понимал и презирал мужиков, которые бросали своих жен, любимую работу ради молоденьких швабр. Теперь я их понимаю. Седина в бороду, бес в ребро. Не со мною первым это случилось и не с последним.

— Значит, я нравлюсь тебе только потому, что похожа на твою Татьяну?

— Ничего зазорного в этом не вижу. Да, я любил свою Татьяну и теперь люблю Татьяну в тебе. Я думаю, без постоянства вообще любви не бывает.

Это стало единственным, произнесенным вслух Пиратом, признанием в любви. Он оказался прав. Потом у меня будут другие мужчины и даже любимый муж, но всех я буду сравнивать с Пиратом, и ни один из них не дотянется до того совершенного мужчины, каким запомнился мне Пират, — может быть, только когда они постареют и перестанут суетиться, чтобы произвести впечатление образованных, щедрых и сильных мужиков.

Если обучение вождению Пират перепоручил профессионалу из Девятого управления, то моей одеждой он занялся сам.

— Возьми, что тебе понравится из одежды Татьяны, — сказал он.

Я взяла несколько строгих деловых костюмов. Мода на «английские» костюмы за четверть века совсем не изменилась. Платья Татьяны слишком меня обтягивали, и я засомневалась. Я стеснялась своей большой груди, объемных бедер и ягодиц, которые, на мой взгляд, слишком выделялись, поэтому в одежде я предпочитала просторные платья и широкие юбки. Я поделилась своими сомнениями с Пиратом. Он рассмеялся:

— Но это же твои достоинства. Женщины, у которых этих достоинств недостаточно, идут на всякие ухищрения, чтобы их увеличить и выявить. Тебе просто повезло.

— А почему ты не раздал ее одежду подругам?

— Среди ее подруг не оказалось ни одной великанши, как ты.

В тот год погода долго не портилась. Пират уставал и спал после обеда, я продолжала работать над рукописью. Вечером мы обычно шли в один из ресторанов, в то лето я побывала в самых лучших и дорогих московских ресторанах. Еще мы ходили в картинные галереи, их в Москве оказалось очень много. Пират ничего не покупал. Мне понравилась небольшая картина: пейзаж, напоминающий парк возле нашего с матерью дома.

— Накоплю денег и куплю, — сказала я. Мне очень хотелось увидеть эту картину у себя в комнате. Я представила, как буду смотреть на яркую зелень зимою.

Пират усмехнулся.

— Ты это сказала, чтобы я тебе ее купил? — спросил он.

— Да, — призналась я. Пирату врать было бессмысленно, я это давно поняла.

— Не куплю, — сказал Пират. — Первую картину человек должен купить сам, тогда это запомнится на всю жизнь. Я не хочу лишать тебя этого удовольствия.

— Подарки тоже доставляют удовольствие, — возразила я.

— Что легко достается, с тем легко и расстаются. Я давно уже не бедный, но помню стоимость первой купленной своей картины. Большие деньги я тогда заплатил. Три свои генеральские зарплаты.

— Кто стоил три генеральские зарплаты?

— Кустодиев.

— Так дешево?

— Это было сразу после войны и по случаю.

— А что, Кустодиев, что в гостиной, подлинник?

— Конечно.

— А Дейнека?

— Да. У меня нет копий.

— А что за художник, похожий на Рубенса?

— Это и есть Рубенс. Но Рубенса я не покупал. Это трофей.

— Рубенс не может быть трофеем. Ты его взял из немецкого музея?

— Нет, из частной коллекции одного из немецких гауляйтеров.

— Но гауляйтер ее наверняка украл?

— Думаю, что да.

— А не считаешь ли ты, что картину надо вернуть?

— Не считаю.

— Но тогда ты уподобляешься этому гауляйтеру.

— Нет. Нам не вернули значительно больше. Немцы нас ограбили.

— Зачем же нам уподобляться им?

— Мои наследники решат, как поступить с этими картинами. Но будет одно условие. Эти картины не могут быть вывезены с территории России. А этот пейзаж Яблокова хорош, — переключил разговор Пират. — Я давно за ним слежу. Хороший художник, но не из первых.

— Только время определит первенство…

— Не обязательно, — не согласился Пират. — В картинах, как в кино, которое тебе ближе, всегда должен быть второй план. Ненавязчивый, не сразу заметный, он вначале входит в подсознание. Хорошую картину можно рассматривать всю жизнь.

Пейзаж Яблокова я купила на следующий день, потратив часть прибыли от своей книгоиздательской деятельности. Я становилась почти обеспеченной женщиной, заказав той же авторской группе новый кинороман. Сценарист, который писал роман, сказал мне, что он видел Хренова и тот просит о встрече. Я согласилась. Мы встретились в центре на Тверской в одном из теперь уже многочисленных кафе.

Хренов в ковбойке, заправленной в китайские полотняные брюки, в стоптанных сандалетах, с пластиковой папкой в руках ждал меня у входа в кафе. Сегодня даже студенты не позволяют себе приходить в таком виде на встречу с работодателем, я не сомневалась, что он будет просить у меня денег или помощи в устройстве на работу.

— Что будешь пить? — спросила я.

— Извини, у меня туго с финансами.

— Я заплачу.

— Первый раз за меня будет платить женщина.

Не в первый, подумала я тогда, за тебя платили и я, и твоя жена, она, правда, деньгами своего отца.

Хренов изучил меню и выбрал самое дорогое виски. Меня выставляли. Мне стало грустно. Я с утра готовилась к этой встрече. Сходила в парикмахерскую, сделала маникюр, надела новое платье от Версаче.

Хренов выпил, быстро съел салаты, достал сигареты «Пегас», но, увидев у меня пачку «Парламента», попросил сигарету.

— Ты, как всегда, хорошо выглядишь, — сказал он.

«Не всегда», — хотела я ответить, но промолчала.

— Я, собственно, хотел поговорить с тобою по делу.

— Я так и думала.

— Но почему же? Нас с тобою связывали не только дела.

— Дела нас с тобою как раз и не связывали.

— Тем более. А первая любовь, как известно, никогда не забывается.

— Кому известно?

— Все так говорят.

— Не верь. Все забывается.

— Ты, значит, забыла?

— Да, переходи к делу.

На самом деле никто ничего не забывает. Я помнила, как он плакал и просил у меня прощения, а через несколько дней перестал со мною здороваться, будто не он, а я ему изменила. Я знала, что после окончания института он начал работать в киноиздательстве, потом тесть помог ему получить должность редактора в Комитете по кинематографии.

— В данный момент я, как и большая часть творческой интеллигенции, без работы.

— Давай без обобщений, конкретнее, чего ты хочешь?

— Я знаю, что ты организовала частное книгоиздательство. Я прошу тебя помочь мне с трудоустройством.

— Формулируй точнее. Ты хочешь, чтобы я тебя взяла на работу? А что ты можешь?

— Как что? — обиделся Хренов. — Я три года проработал в издательстве. Я хороший редактор.

— По моему объему работы мне не нужен второй редактор. С редактированием я справляюсь сама. Мне нужен менеджер.

— Сейчас все себя называют менеджерами, но никто не знает, что это такое.

— Я знаю.

— Объясни.

Так на работу не устраиваются. Но все-таки он был моим сокурсником и нуждался в работе. Пришлось объяснять. Я уже не справлялась — толковый работник, который бы снял с меня часть организационных хлопот, мне требовался. Я задавала ему конкретные вопросы по своим издательским проблемам и получала неконкретные ответы. Хренов мог только читать рукописи и давать советы, а в советах я не нуждалась. Конъюнктура книжного рынка быстро менялась. Меньшим спросом теперь пользовались зарубежные детективы, и на прилавках появились детективы из современной российской жизни. Я предполагала, что и на зарубежные кинороманы скоро тоже упадет спрос. Я отобрала две видеокассеты с фильмами, действие которых происходило в России. Нормальная киноклюква со съемками в России и в Финляндии с советскими «Жигулями» и «Волгами», которых было много в Финляндии. Советские милицейские погоны навешивались на финские шинели, а звезды на финские ушанки. Действие якобы происходило в Ленинграде. Мне нужен был писатель или сценарист, чтобы сюжет этого фильма преобразовать в роман. Хренов таких не знал и стал меня убеждать в аморальности подобной деятельности. В мои планы не входило ни обучение, ни перевоспитание Хренова.

— Извини, — сказала я. — Ты мне не подходишь.

— Не можешь простить? — спросил Хренов.

— Не говори глупостей.

— Закажи тогда еще выпить.

Понятно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Я заказала, расплатилась и встала. Хренов поспешно выпил и вышел со мною.

— Тебе куда? — спросила я, подходя к «вольво».

— Мне в Марьину Рощу.

— Извини, не по пути.

И я уехала. И больше никогда не вспоминала о Хренове. Работа над рукописью заканчивалась. Я с шофером съездила за матерью, Пират неважно себя чувствовал. Еще до ее приезда я договорилась с соседкой-пенсионеркой, жившей этажом выше, что она будет ухаживать за матерью. В своей квартире мне не хотелось оставаться даже на ночь. В первый же день мать устроила мне небольшой допрос:

— Ты живешь с этим стариком?

— Живу, — ответила я.

— Не стыдно? — спросила мать.

— Не стыдно, — ответила я.

— Сейчас многие продались, — многозначительно заметила мать.

— Не многие, — ответила я ей. — Многих не покупают.

— У него семья, дети, внуки? — спросила мать.

— Он вдовец, у него нет детей и внуков.

Мать замолчала, осмысливая услышанное. Я знала, каким будет следующий вопрос, и не ошиблась.

— У него хорошая квартира? — спросила мать.

— У него еще есть и дача, и машина.

— Может быть, он захочет написать еще одну книгу?

— Может быть…

Наверняка мать уже прикидывала, что на следующее лето хорошо бы не снимать дачу, а пожить на генеральской.

В один из жарких дней мы с Пиратом ездили на дачу, которая оказалась хоть и старомодной, но удобной: с гостиной внизу, с просторной кухней, с двумя спальнями и кабинетом Пирата на втором этаже. Еще в доме был подземный гараж и подвал. Под подвалом еще один подвал, заставленный ящиками с консервами.

— Раньше было трудно с продуктами, — пояснил Пират.

— Срок хранения консервов может закончиться, — предположила я.

— Я обновляю запасы, — ответил Пират.

И в городской квартире он показал мне все тайники. Кроме кабинетного сейфа, где он держал именной вальтер и наган, были еще два сейфа. Один за книжными шкафами с драгоценностями его жены и сейф-стеллаж, закрытый деревянной панелью, в котором стояло двенадцать ружей, большинство из них были отделаны золотой и серебряной чеканкой и перламутром. Два ружья из-за коротких стволов напоминали обрезы, одно ружье с оптическим прицелом.

— Из каких можно стрелять? — спросила я.

— Из всех.

Иногда Пират уезжал на два-три дня. Я оставалась в квартире с Бенцем. Первые недели он просто не замечал меня, но, когда мы остались одни, он подошел и лизнул меня в лицо. Я так обрадовалась, что поцеловала его в холодный нос. Теперь Мария не жила в квартире и приходила раз в неделю помогать мне в уборке.

Наконец мы закончили рукопись. И хотя я могла издать книгу и сама, мы решили отдать рукопись в «Сенсацию», все-таки издательство было инициатором написания книги.

Я отпечатала на принтере три экземпляра рукописи, сделала контрольные дискеты, одну из которых вместе с рукописью передала в издательство, хотя могла передать только дискету, издательство с рукописями уже не работало. Дискеты, магнитофонные кассеты и рукописи Пират разложил по разным сейфам.

Мы устроили ужин. Я тогда не знала, что это был прощальный ужин. Утром я отвезла в издательство дискету и рукопись. Книга обещала стать сенсацией. Вечером Пират мне сказал:

— Я оттягивал командировку до окончания книги. Книга закончена, и я уезжаю завтра утром.

— Надолго? — спросила я.

— Недели на три. Ты побудешь с Бенцем. Он не любит оставаться с Марией.

Утром, когда я проснулась, Пирата уже не было. «Вольво» стояла во дворе, в аэропорт или на вокзал Пирата, вероятно, отвезли на служебной машине.

Несколько дней я прожила с Бенцем в квартире Пирата, потом позвонила соседка и сказала, что у матери высокая температура, и я, забрав Бенца, вернулась домой.

Врачи опасались воспаления легких, я наняла сестру, которая приходила два раза в день и делала матери уколы.

В моем военном издательстве возобновилась работа. Я взяла отпуск за свой счет. Готовила обеды, гуляла с Бенцем и ждала телефонного звонка от Пирата. Даже если он за границей, он должен был позвонить, я в этом не сомневалась.

Бенц днями лежал пластом, на прогулках он всматривался в высоких мужчин, однажды он не послушался моей команды и бросился к высокому сухопарому мужчине. Он ждал Пирата. Несколько раз он не подходил ко мне, бегал у соседних домов, потом смирился и начал охранять меня. Обычно он шел слева, чуть впереди, отслеживая каждого проходящего мимо меня. Если ко мне подходили знакомые, он вставал рядом, и когда кто-то жестикулировал чуть энергичнее, не в пределах нормы, как считал Бенц, то он скалил свои уже чуть желтоватые клыки. Скоро меня стали обходить.

Прошло больше двух недель. Пират не звонил. Мать поправилась, и я снова стала ездить на работу в свое издательство Министерства обороны. Новый кинороман я отправила печатать в Белоруссию. В эти дни меня впервые в жизни ограбили. Я вышла из метро с портфелем, в котором лежала очередная рукопись очередного киноромана. Теперь в издательстве я быстро делала свою основную работу и уезжала домой, чтобы работать над рукописью романа, — я еще не привыкла править на экране монитора. Документы и деньги я обычно носила в маленькой сумочке на ремне. Я не сразу поняла, что произошло. Почему-то потерла плечо и не почувствовала ремешка, его срезали. Я оглянулась и увидела парня в серой куртке, который бежал, лавируя между прохожими, к троллейбусу. Надо крикнуть, подумала я тогда, но не закричала, понимая всю бессмысленность криков и всяческой суеты. Парень сойдет на следующей остановке, найти его и опознать практически невозможно, лица я его не видела, а сумочку он выбросит в ближайшем переулке. Потери будут невелики: крупных денег я не носила, только на самые необходимые расходы. Пират заставил меня завести кредитные карточки. Вор вряд ли воспользуется кредитными картами. Минут через пятнадцать я дозвонюсь до банка и заблокирую счет. Придется, конечно, поменять замки на дверях, потому что в паспорте записан домашний адрес, но я давно собиралась менять замки. За утерю издательского пропуска получу устный выговор, за утерю паспорта заплачу штраф, и мне выпишут новый. И я успокоилась.

Я заблокировала счета в банках, заказала новые пластиковые карты, купила новые замки и подала заявление в милицию о потере паспорта. И начались странности. Через несколько дней мне позвонил Федот из «Сенсации» и сообщил, что у них стерся текст на дискете. Вечером еще был, а утром перед самым набором исчез. Я пообещала привезти контрольную дискету.

Я не выписывала газет из-за дороговизны, удовлетворяясь телевизионными новостями, — обо всех российских скандалах телевидение тоже сообщало. Но одну газету я читала. Военную «Красную Звезду» редакторам выписывали бесплатно. В то утро, выходя из дома, я достала из почтового ящика «Красную Звезду», чтобы прочитать в метро. Мужчины, замечая, что я читаю военную газету, смотрели на меня с уважением — я разделяла их интересы.

В метро я развернула газету, просмотрела, нет ли материалов о нас, — в последние месяцы газета напечатала несколько разгромных материалов о нашем военном издательстве. На этот раз нас не трогали. На последней странице были стандартные генеральские некрологи. Чаще всего Комитет ветеранов войны сообщал о смерти участников войны генералов в отставке. И на этот раз комитет сообщил о смерти после продолжительной тяжелой болезни генерал-лейтенанта Полякова Павла Евлампьевича и выражал соболезнование родным, близким и сослуживцам генерала. Меня бросило в жар. Этого не могло быть.

В издательстве я набрала справочную редакции «Красной Звезды». Ответила прокуренным голосом женщина. Я спросила, где и когда похороны генерала Полякова.

— Одну минуту, — сказала женщина, и я тут же услышала мужской голос: — Майор Пономарев у телефона.

Я повторила свой вопрос.

— Кем вы доводитесь генералу Полякову? — спросил майор.

— Я литературный обработчик его книги.

Меня попросили назвать фамилию, имя, отчество, место работы, служебный и домашний телефоны и только после этого объяснили:

— Похороны генерала состоялись три дня назад.

— Где? — спросила я.

— Этой информацией редакция не располагает. Обратитесь к родным генерала.

Родных у генерала не было, я это знала: мы вместе просматривали семейный альбом, подбирая фотографии для книги.

Зазвонил телефон. Обычно так рано в редакцию не звонили. Я почему-то подумала, что звонит Пират, но это был Федот из «Сенсации». Он спросил:

— В «Красной Звезде» опубликован некролог. Ты когда видела генерала в последний раз?

— Три недели назад.

— Он болел?

— Он уехал в командировку. Я ничего не понимаю. Запоздалый некролог в газете…

— Нам тоже показалось это странным. Мы связались с ГРУ, с нами вежливо отказались разговаривать. И странное стирание рукописи на дискете. Наши компьютерщики вируса не обнаружили. Рядом лежавшие дискеты не пострадали. Кроме того, исчез файл на жестком диске. Вечером был, утром не стало. Ты когда привезешь дискету?

— Мне нужно часа два.

Мать не удивилась, что я приехала так рано, и тут же решила меня использовать.

— Сходи за помидорами, они уже начали дорожать.

— Схожу, — пообещала я и включила компьютер. Вошла в текстовый редактор и не обнаружила файла «Бомба». Я прошла все меню — файл исчез.

Я спустилась во двор, сняла машину с сигнализации, слыша недовольный лай Бенца, он, вероятно, рассчитывал на незапланированную прогулку.

До дома Пирата я добралась быстро, но в квартиру почему-то не сразу решилась войти и позвонила. Мне показалось, что дверь откроет Пират. Обычно проходило не больше пяти секунд с момента нажатия на кнопку звонка и щелчка замка открываемой двери. Прошло пять секунд, я позвонила еще раз и открыла дверь ключом. По свежему воздуху в гостиной я поняла, что открыта форточка, хотя я хорошо помнила, как перед уходом из квартиры я закрыла все форточки и балконную дверь.

Не заглядывая в спальню и комнату Татьяны, которая стала и моей комнатой, пока мы работали над книгой, я прошла в кабинет Пирата. Что-то изменилось в кабинете, но что, я пока понять и объяснить не могла. Я села за стол Пирата, осмотрелась и поняла. Исчезли малые голландцы, вместо них висели натюрморты, тщательно выписанные и скучно-невыразительные. Я отодвинула планку на тумбе письменного стола, достала ключ и открыла сейф, в котором лежали два отпечатанных на принтере экземпляра рукописи. Но рукописи не было. С верхней полки сейфа я достала вальтер и свой паспорт, я его сразу узнала по оборванной целлофановой обертке и все-таки открыла, потому что паспорт у меня украли неделю назад, срезав сумочку.

Мне показалось вдруг, что к двери кабинета подошли. Я сняла вальтер с предохранителя, передернула затвор, заслав патрон в ствол, но по-прежнему было так тихо, что я услышала ход ручных швейцарских часов Пирата, которые лежали на письменном столе. Он всегда носил эту старую золотую «Омегу», которую ему подарили его разведчики еще в начале войны.

Я включила компьютер на письменном столе, файл «Бомба» из компьютера исчез.

Я выкурила сигарету, пытаясь понять, что происходит. Уходя из квартиры Пирата, я включила факс, сейчас факс был отключен, а телефонная розетка выдернута. Я уже несколько минут хотела выйти из кабинета, но не решалась, мне казалось, что, как только я открою дверь, на меня бросятся. Если бы не дискеты, которые лежали вместе с драгоценностями Татьяны во втором сейфе ее комнаты, я бы тут же ушла из квартиры, чтобы подумать и вообще отложить разгадывание загадок Пирата. Я была почти уверена, что, как только я вернусь домой, позвонит Пират и объяснит все эти странности.

Я прошла в комнату Татьяны, набрала цифры кода и открыла сейф. Все драгоценности, коллекция золотых монет были на месте, а дискеты исчезли.

Во рту пересохло, но я не решилась пройти на кухню, вернулась в кабинет Пирата, открыла бар, налила себе коньяку, выпила и почувствовала себя увереннее, настолько увереннее, что открыла стенной сейф, в котором стояли ружья и лежали надиктованные Пиратом магнитофонные кассеты. Все двенадцать ружей стояли в пирамиде из карельской березы, а коробки с кассетами не было. И я успокоилась. Такое мог совершить только Пират. Это могло быть только его решением. И тут раздался звонок в дверь. Теперь я не сомневалась, что, открыв дверь, я увижу Пирата и сразу скажу ему:

— Пират, ты дурак и шутки твои дурацкие!

Открывая дверь, я все-таки сунула руку в карман жакета и обхватила рукоятку вальтера. Но вместо Пирата увидела невысокого плотного мужчину в идеально сшитом по фигуре костюме, в дорогом галстуке и дорогих ботинках, — в этом Пират меня научил разбираться. Это был Жорж, я его запомнила на вечере военных охотников.

— Выньте руку из жакета, — сказал Жорж. — У вальтера очень легкий спуск, можете поранить себя.

— С чего вы взяли, что у меня пистолет? — спросила я, чувствуя, что неестественно тяну слова: алкоголь начал действовать.

— С того и взял. — Жорж вынул мою руку из кармана жакета, забрал пистолет и представился: — Меня зовут Георгием Михайловичем.

— Можно я вас буду звать Жоржем? — спросила я.

— Валяй, — разрешил Жорж.

— Буду валять, — подтвердила я и спросила: — Где будем говорить?

— Где тебе удобнее.

— Здесь мне везде удобно.

— Рад за тебя, — ответил Жорж, прошел в кабинет Пирата и сел за его письменный стол. Я села в кресло напротив, хмельное состояние уходило, и вместе с ним уходила моя самоуверенность, но на несколько развязных вопросов меня еще хватило.

— Ладно, — сказала я. — А теперь расскажите обо всех этих примочках.

— Конкретно каких? — уточнил Жорж.

— Исчезновение дискет и файлов сразу из трех компьютеров. И появление моего паспорта в сейфе, хотя его у меня украли.

— Что еще?

— О некрологе без похорон.

Жорж молча меня рассматривал, я старалась не отвести глаз, но чувствовала: еще несколько секунд — и я усну. Мне нестерпимо хотелось уснуть хотя бы на несколько минут и проснуться у себя дома.

— Похороны состоялись три дня назад, — сказал наконец Жорж.

— И где же могила? Я хочу сходить на могилу, я даже имею на это право.

— Могилы нет.

— Я так и предполагала.

— Пират давно был болен, он был обречен.

— Чем же он болел?

— Радиация. Первые дозы облучения он получил еще в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году на испытаниях атомной бомбы под Тоцком во время учений, когда войска пошли практически сразу после взрыва по полигону, потом добавил Челябинск, потом Чернобыль.

Пират мне много рассказывал об этих эпизодах, многое вошло и в книгу.

— Ему предложили операцию, — продолжил Жорж. — Он отказался, потом согласился. Но операции он не выдержал.

— Что за операция?

— Пересадка костного мозга. Перед операцией он написал завещание, вернее, два завещания. В одном была точно расписанная процедура похорон. Тело кремировали. На похоронах могли присутствовать трое друзей, я был в их числе. Пепел был развеян.

— Где? — спросила я.

— Я не знаю. Это он поручил другому человеку.

— А второе завещание?

— Второе по имуществу.

Жорж открыл ящик письменного стола, взял кожаную папку, раскрыл ее и достал несколько листов гербовой синеватой бумаги с водяными знаками, заверенной нотариусом. Я прочла первые строчки: «Я, Поляков Павел Евлампьевич, завещаю своей жене…» Дальше называлась моя фамилия, имя, отчество, год рождения.

— Я не жена ему.

— Посмотрите в свой паспорт.

Я перелистала свой паспорт и увидела штамп о регистрации брака с Поляковым Павлом Евлампьевичем.

— У нас не было другого выхода, — пояснил Жорж. — После операции стало ясно, что Пирату осталось жить несколько дней и он был нетранспортабелен. Была разработана кража вашего паспорта. Но регистрация была со свидетелями, с соответствующими записями.

— Зачем?

— Это было последнее желание Пирата. Он беспокоился, что могут возникнуть сложности с завещанием. Мы просчитали все варианты.

Я молчала.

— Вы хотите спросить, кто мы?

— Я знаю.

— Что вы знаете?

— После вечера общества военных охотников он рассказал мне об организации, конечно, то, что считал нужным рассказать… Насколько я поняла, организация не хочет, чтобы книга Пирата была опубликована?

— Да. Сегодня еще не время откровений. Участников «бомбы Берия», как вы пишете в книге, сегодня осталось совсем немного. Пусть спокойно перемрут. В кино у вас, кажется, это называется «уходящая натура».

— Уходящую натуру стараются как можно быстрее снять, чтобы она не ушла.

— Вы это уже сделали. Мы эту работу сдали на консервацию.

— Он не оставил мне личного письма?

— Не оставил.

Говорить было больше не о чем.

— У вас больше нет вопросов? — спросил Жорж.

— Нет, кроме одного. Исчезли Рубенс и малые голландцы.

— Не исчезли. Они хранятся у нас. Вы получите соответствующие документы. Да, по завещанию они принадлежат вам, но мы не хотели бы, чтобы вы под влиянием эмоций передали картины немцам. Мы не поддерживаем закон о реституции, у нас свои счеты к немцам.

— А если я буду настаивать, чтобы картины вернули мне?

— Это бессмысленно. Вы намерены настаивать?

— Не намерена.

Мы помолчали.

— Вы по-прежнему будете заниматься издательской деятельностью? — спросил Жорж.

— Да. У меня готовы еще два киноромана.

— Больше не заказывайте. Усиливается борьба с пиратскими изданиями. Скандал на международном уровне нам не нужен.

«Все понятно, организация меня вычеркивала, и я уже не получу льготный кредит в их банке».

— Вы это неверно поняли. Мы заинтересованы в издательском бизнесе, он рентабелен. Мы готовы сотрудничать с вами и дальше, и это было одним из последних пожеланий Пирата. Наш аналитический отдел считает, что по-прежнему стабильным спросом пользуются женские любовные романы, и у них есть к вам предложение. Надо найти и договориться с эстрадной звездой с бурной личной жизнью и получить ее согласие на выход серии романов под ее именем, чтобы сюжеты этих книг ассоциировались с ее конкретными любовными приключениями.

Я мгновенно оценила возможности этой идеи и тут же предложила свою трактовку:

— Я думаю, что кинозвезды не менее интересны, чем эстрадные звезды, я могу договориться с некоторыми из них…

Я назвала несколько фамилий. Все они сегодня жили более чем скромно и уже вряд ли получат большие роли, но их знали миллионы зрителей, следовательно, и потенциальных читательниц среднего возраста, которые покупали книги. Для более молодых я тут же наметила закатывающийся секс-символ с очень небольшими актерскими данными, но выдающимся телом, ее фотографии печатались в «Плейбое» и «Пентхаузе». Эта любовная серия может стать бестселлером.

— Это интересно, — подтвердил Жорж. — Начинайте, мы профинансируем. До свидания.

Меня использовали, но я оставалась чужой. И тогда я подошла к сейфу с ружьями, открыла его, раздвинула створки и сказала:

— Я передаю эти ружья обществу военных охотников.

— Спасибо, — сказал Жорж. — Мы принимаем этот дар. Возможно, со временем вы вступите в наше общество.

— Я буду надеяться.

— И последнее, — сказал Жорж и протянул мне картонку, на которой был записан номер телефона и еще несколько букв и цифр. — Если у вас возникнут сложности, вы позвоните по этому телефону, назовете этот шифр, и к вам придут на помощь при любых обстоятельствах.

По-видимому, это было последним приветом мне от Пирата, наверняка это условие он поставил перед организацией.

Я была уверена, что, прощаясь, Жорж поцелует мне руку. В кино такие старые элегантные мужчины всегда целовали дамам руки. Но Жорж молча наклонил голову.

Я не могла больше оставаться в этой квартире, хотя и понимала, что проживу в ней, вероятно, всю свою оставшуюся жизнь.

Я вышла во двор. Ярко светило солнце, и шел снег. Заканчивалась поздняя осень, и наступала ранняя зима. Я приехала домой, Бенц обнюхал меня и заскулил, заглядывая мне в глаза. Он почувствовал запах своего родного дома и пытался понять, скоро ли он в него вернется.

Мать после обеда спала. Мне надо было обо всем случившемся подумать наедине. Все-таки я не верила, что Пирата больше нет. Почему-то я представила, как он сидит на даче в наброшенном ватнике и топит печь.

— Поедем на дачу! — сказала я Бенцу.

Он сел возле поводка и наклонил голову, чтобы мне удобнее было застегнуть карабин на ошейнике.

При подъезде к даче Бенц заскулил, узнавая знакомые места.

Дорожки дачи были очищены от снега, из трубы шел дым, в окнах на первом этаже горел свет.

Я открыла ворота, поставила машину на бетонную площадку. В доме было тепло, в камине догорали дрова. И когда через несколько секунд в дверь постучали, я была уже уверена, что сейчас войдет Пират, сядет возле камина, и я спрошу:

— Зачем все это было надо?

И он, как всегда, когда не хотел отвечать, промолчит. Я его спрошу:

— Надеюсь, это было последним испытанием?

В дверь еще раз постучали.

— Входи! — ответила я.

И увидела плотного приземистого мужчину лет пятидесяти в зеленом армейском ватнике, подпоясанном офицерским ремнем.

— Здравствуйте, — сказал он. — Меня предупредил Георгий Михайлович, что вы приедете. Я протопил дачу.

По-видимому, заметив мое недоумение, он пояснил:

— Я слежу за дачами. Вот квитанции. Надо оплатить за электричество. Это вы можете сделать в любой сберкассе. Хорошего вам отдыха.

— Сколько я вам должна за работу?

Пират научил меня обговаривать все условия сразу.

— Павел Евлампьевич все услуги оплатил за три года вперед.

Пират, как всегда, все предусмотрел. Я закрыла дачу и вышла с Бенцем в лес. Он хорошо знал прогулочный маршрут: отбегая на несколько метров, он останавливался, поджидая, когда я подойду.

Снег выпал недавно, и по лесу еще никто не проходил. Я села на ствол вывороченной с корнем сосны и закурила. Бенц сидел рядом, вслушиваясь в лесные шорохи. Представив, что рядом сидит Пират, я сказала Бенцу:

— Рано ты ушел. Ты еще не всему меня научил.

— Ты и так многому научилась. Ты способная. У тебя все будет хорошо.

— Все не будет хорошо, потому что не будет тебя.

— Будут другие.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно. О таких, как ты, мечтают многие мужчины.

— Но почему-то не подходят.

— Теперь будут подходить.

Как ни странно, ко мне стали подходить, не было ни одной поездки на метро, хотя я теперь редко ездила на метро, чтобы со мною не попытались познакомиться. Через полгода у меня появился любовник, довольно скоро он предложил выйти за него замуж.

Я вот так же приехала на дачу, пошла гулять в лес с Бенцем, села на эту сосну и спросила Пирата:

— Мне выходить за него замуж?

— У него плохая компания.

— Мне жить не с компанией, а с ним.

— Его убьют.

Его убили через неделю. Через несколько лет я впервые влюбилась. И он любил меня и очень хотел жениться на мне. И я испугалась говорить с Пиратом. Я не хотела слышать его предсказаний, я не хотела думать о будущем, я хотела жить сейчас, сегодня, как когда-то жила с Пиратом и была счастлива.

РАССКАЗЫ

МЕЦЕНАТ

Рассказ

Александр Михайлович Тихомиров и его жена Полина собирались в театр. Тихомиров достал из шкафа парадный костюм — черный, старозаветного покроя. Костюм предназначался для торжественных случаев: в район, когда он сидел в президиумах совещаний, в театр, на праздник урожая и для выступлений перед выпускниками средней школы.

Костюм был тяжелым и позванивал нацепленными орденами и медалями. Ордена и медали у Тихомирова были только трудовые: два Трудового Красного Знамени, один «Знак Почета», одна медаль «За трудовое отличие», другая — «За трудовую доблесть». Военных наград у Тихомирова не было, во время войны он был мальчишкой.

К моменту изображаемых событий Тихомирову, следовательно, перевалило за сорок, а его жене было чуть меньше сорока. Женщина она ладная, с хорошей фигурой — она ее сейчас и демонстрировала, стоя перед зеркалом шифоньера, выбирая костюм для театра. Выбрала она темно-синий кримпленовый с белыми лацканами.

Тихомиров проверил, прогорели ли дрова в печке, прикрыл заслонку, закрыл форточку, взял баян, и они с Полиной вышли.

Отъезжавшие стояли группками в три-четыре человека. Отдельно стояли три молоденькие учительницы. И в стороне от всех модистка, красивая, стройная, высокая. Бабы демонстративно не обращали на нее внимания, мужики, наоборот, поглядывали в ее сторону — больно уж она выделялась: все женщины в пальто, а она в куртке, все в платочках, а она распустила густые рыжие волосы по плечам.

У самого автобуса стоял Пехов, мужчина одних лет с Тихомировым и из одного с ним тракторного звена. Он сосредоточенно рассматривал автобусный баллон, стараясь не смотреть в сторону модистки, а его жена, наоборот, не сводила с нее глаз. Модистка же ни на кого не обращала внимания — стояла, подставив лицо яркому весеннему солнцу.

И тут подошел парторг Буянов с женой.

— Если все в сборе, — сказал он, — тогда в путь.

В театре они выделялись. Кроме модистки и учительниц, на всех женщинах были темно-синие с белыми лацканами кримпленовые костюмы. Они напоминали взвод солдат в форме, тем более что держались тесной группой. И колхозные мужчины выделялись темными костюмами с нацепленными орденами и медалями. Многие городские пришли вообще без галстуков, в вязаных жилетах, застиранных штанах. Городские жевали на ходу бутерброды, пили прямо из горлышек бутылок, если не хватало стаканов; смеялись, ни на кого не обращали внимания. Раздался последний звонок, и все хлынули в зал.

На сцене был выстроен почти настоящий класс и стояли настоящие парты. Двое друзей в школьной форме — блондин и брюнет — вели диалог.

— Не понимаю, — говорил брюнет. — И не хочу понимать. Ты же лучший математик в школе. Ты должен поступать в институт.

— Я не могу, — печально отвечал блондин. — Мама болеет, две сестренки, их надо кормить и учить. Мне придется идти работать.

— А почему бы не пойти работать сестрам? — спрашивал брюнет. — Здоровые уже девицы. Учатся плохо, да и не хотят учиться. Они замуж хотят. А ты потеряешь несколько лет. А для математики нужны молодые мозги. У меня тоже братья. Ничего, пусть идут работать, а если хотят учиться, окончат вечернюю школу. Не надо жертв, тем более что эти жертвы никто не оценит. Даже если твои сестры не окончат среднюю школу, мир не много потеряет, рожать они будут и с восьмилетним образованием. А наука лишится блестящего математика.

— Есть еще одно обстоятельство, — печально сказал блондин. — Ты же знаешь, я дружу с Антониной.

— Ну и дружи на здоровье, — сказал брюнет.

— Но дело в том, что она беременна, — сказал блондин.

— Ну и что? — удивился брюнет.

— Она беременна от меня, — сказал блондин. — Она родит через полгода. Какая же учеба с маленьким ребенком?

— Пусть сделает аборт, — сказал брюнет.

— Как можно! — сказал блондин. — Врачи говорят, что если прервать первую беременность, то у нее может никогда не быть детей. Так что выхода у меня пока нет. Ты уезжай поступать, а я останусь.

— Ну и дурак, — сказал брюнет.

— Какой уж есть, — печально ответил блондин. — Извини, но я не могу бросить мать, сестер и Антонину.

— Значит, ты предпочитаешь бросить математику? — спросил брюнет.

Блондин молчал. Заиграла печальная музыка, занавес начал закрываться, в зале вспыхнул свет, и женщины, не ожидая, когда закончатся аплодисменты, бросились во главе с Венькой Ильиным к выходу, чтобы успеть занять очередь в буфете.

Их усилия увенчались успехом, они были первыми, а учительницы и модистка — одними из последних, потому что, наверное, считали, что неприлично бежать опрометью через фойе к буфету. Ну, если вы такие совестливые, постойте.

Полина взяла себе пирожное и лимонад, а Тихомирову пиво и бутерброд с колбасой. Но Тихомиров тоже протянул деньги буфетчице и попросил:

— Четыре ситро и четыре пирожных.

— Ты чего это? — не поняла Полина.

Тихомиров молча составил бутылки на свободном столике и пригласил учительниц и модистку. Учительницы благодарно улыбнулись ему, модистка улыбнулась тоже, одна из учительниц начала было доставать деньги, но Тихомиров остановил ее жестом. Пожелав им приятного аппетита, он вернулся к Полине. За их столиком сидели Пехов с женой.

— Учительницам ладно, но ей-то за что? — спросила Полина.

— Не обеднеешь, — спокойно сказал Тихомиров.

— Да разве в деньгах дело! — задохнулась от ярости Полина. — Если хочешь знать, я могу всем в этом театре купить лимонада и пирожных.

— Всем не надо, — остановил ее порыв Тихомиров.

— Всем, значит, не надо, а ей надо? — уже дрожащим от обиды голосом говорила Полина. — За что же ты меня при всех позоришь?

— А мы сейчас это ситро на ее рыжие патлы выльем, — предложила жена Пехова.

— Не советую, — сказал Тихомиров.

— А что ты ее защищаешь? — начала заводиться жена Пехова. — Может, его эстафету решил принять. — Она кивнула на мужа.

— Молчи! — вдруг почти выкрикнул Пехов.

Присутствующие начали оборачиваться в их сторону.

— Спокойно, — предупредил Тихомиров. — Дома поговорим.

Теперь на сцене был большой роскошный кабинет. За большим столом в модном костюме сидел брюнет и отдавал приказания. Он говорил по селектору, отвечал по телефонам, к нему входили люди, брюнет подписывал бумаги, а с краю длинного стола заседаний тихо сидел блондин в скромном костюме и ждал, когда освободится брюнет. Наконец брюнет сказал секретарше:

— Ни с кем не соединять, никого не пускать.

— Сейчас должны шведы приехать, — напомнила секретарша.

— Пусть ими пока займется мой заместитель, — сказал брюнет и подсел к блондину. — Извини. Расскажи, как на родине-то.

— Все хорошо, — сказал блондин. — Тобой все гордятся.

— А как у тебя? — спрашивал брюнет. — Как сын, как дочь?

— Сын шофером работает, дочь швеей на фабрике. Я все так же бухгалтером на рембазе.

— Давай откровенно, — сказал брюнет. — Ты же проиграл жизнь. Ведь бухгалтером на рембазе мог бы работать любой, а ты ведь был блестящим математиком. Я же тебе в подметки не годился, а видишь: руковожу крупнейшим заводом. Кому были нужны твои жертвы? Кому? С Антониной ты разошелся и женился на другой. Матери ты мог бы помогать даже больше, если бы выучился, потому что заработок ученого и бухгалтера не сравнишь. Конечно, надо думать о других, но еще надо идти и к своей цели. У человека должна быть мечта. И никто не вправе требовать, чтобы мечту приносили в жертву, потому что кому-то это удобно.

Брюнет говорил это с пафосом, и в зале зааплодировали.

…Потом актеры выходили кланяться, их приветствовали аплодисментами. Актеры тоже начали аплодировать, и из зала поднялся наконец толстый лысый мужчина, раскланялся и взмахом руки поднял в зале молодого парня. Тот тоже вышел на сцену и неумело поклонился.

— Это автор, — прокомментировала сидевшая позади Тихомирова девушка.

— Он в нашем пединституте учился, — пояснил молодой человек девушке. — На три курса старше меня.

— Окончил или выгнали? — посмеиваясь, спросила девушка.

— Окончил, вроде, — сказал парень.

— Тогда не гений, — посмеиваясь, сказала девушка. — Гениев обычно выгоняют за неуспеваемость.

Автобус мчался сквозь ночь. Изредка светились окна в деревенских домах, одно-два на всю деревню.

— Барахляный спектакль, — сказал вдруг Венька Ильин. — Все хотят учиться. А кто же на земле работать будет? А этот, с животом, еще доказывает: плюй на всех и иди учись. Скоро и плюнуть будет не на кого. Плюнешь и в начальника попадешь. Все выучились.

Но Ильина не поддержали. Многие уже спали, только на задних сиденьях спорили учительницы. От них доносились слова: «концепция», «сверхзадача», «доминанта»…

Днем Тихомиров, Пехов, Лаптев, Венька Ильин — все члены звена работали в ремонтных мастерских. Во дворе была выстроена отремонтированная уже колхозная техника: комбайны, колесные и гусеничные тракторы, копнитель, плуги, сенокосилки. Техника сияла в свете заходящего весеннего солнца новой краской: желтой, оранжевой, голубой.

Тихомиров запустил тракторный двигатель. Послушал обороты и заглушил.

— Шабаш на сегодня, — сказал он.

Он собрал инструмент, аккуратно сложил его и, накинув куртку, вышел из мастерской.

…Дом модистки был на окраине деревни. Модистка в легкой нейлоновой куртке, спортивных брюках, заправленных в сапоги, пыталась поправить покосившуюся изгородь. Тихомиров поздоровался с ней, прошел было мимо, посмотрел по сторонам, проверив, не смотрят ли, и вернулся. Взял из рук модистки топор, забил покрепче опорный кол и подтянул изгородь.

— Гвозди есть? — спросил он.

Модистка отрицательно покачала головой.

— А проволока?

— Проволоку найду.

Вдвоем дело пошло быстрее, модистка поддерживала, а Тихомиров прикручивал изгородь проволокой к опорным столбам. И тут он увидел проходивших мимо баб.

— Сейчас сообщат Полине, — сказала модистка.

— Сообщат, — согласился Тихомиров, продолжая работать.

…Полина возникла внезапно. Она встала у изгороди, пожирая глазами модистку.

Модистка улыбнулась ей и предложила:

— Заходи, Полина, чаю попьем!

Полина еще несколько секунд молча рассматривала Тихомирова и модистку, потом так же молча повернулась и зашагала к правлению.

— Испугалась? — спросил Тихомиров.

— Нет, — ответила модистка.

— Могла и наброситься на тебя.

— Ты защитил бы.

— Само собой, уж не допустил бы, — сказал Тихомиров. — Я, пожалуй, пойду…

…Тихомиров шел по улице.

— Александр Михайлович, — окликнули его.

Тихомиров обернулся. К нему бежала секретарша председателя колхоза Марина.

— Вас в контору вызывают. К Буянову.

Тихомиров медленно приближался к конторе колхоза. Из конторы вышла Полина и, отвернувшись, прошла мимо.

Тихомиров вытер ноги о половик и вошел в кабинет парторга Буянова.

— Садись, — пригласил Буянов и поинтересовался: — Как с ремонтом?

— Нормально, — ответил Тихомиров. — Считай, закончили. Дня два на всякую мелочь осталось.

Некоторое время они посидели молча. Потом Буянов достал из папки лист и начал читать:

— «Семья — это ячейка государства! И мы эту ячейку должны оберегать. А Веригина, аморальная личность по кличке Модистка, беспринципно разрушает семью Пехова, и поэтому мы, общественность, выражаем ей свое несогласие, недовольство, презрение и требуем, чтобы она покинула пределы нашего колхоза». Всего двадцать восемь подписей. Сегодня утром принесли. А сейчас твоя Полина прибегала. Что будем делать?

— Я не знаю, — сказал Тихомиров. — Ты парторг, ты и решай.

— А ты член бюро, — сказал Буянов. — Я с тобой советуюсь. У нас должен быть аргумент, чтобы ответить общественности.

— А что на эту глупость можно ответить? — спросил в свою очередь Тихомиров. — Ты представь, если эта самая общественность однажды выразит тебе свое несогласие и потребует, чтобы ты не жил со своей женой Любкой, а вернулся к своей бывшей жене Аньке Стругалевой?

— Что ты сравнил! — возразил Буянов. — Я с Анькой двадцать два года как разошелся.

— А если б ты сегодня с ней расходился, что бы ты ответил на требование общественности?

— Послал бы ее, естественно, куда следует, — ответил Буянов, но тут же спохватился: — Как зоотехник Буянов… А как секретарь парторганизации, сам понимаешь, не могу. В общем, над проблемой будем думать. А пока пригласим из района лектора по семье и браку, и это будет нашим первым ответом общественности. Не забыл, сегодня из отдела культуры приезжают?

— Не забыл, — сказал Тихомиров.

Тихомиров приближался к клубу. И вдруг он заметил одиноко сидевшего под деревом Пехова. Рядом стояла початая бутылка водки.

— Перестань, — сказал Тихомиров. — Сопьешься.

— Пусть, — ответил Пехов. — Я все равно смысл жизни потерял. Не могу я без нее.

— Тогда возвращайся, — сказал Тихомиров.

— Теперь не примет. Ой, как тяжело мне.

— Это ей тяжело, — сказал Тихомиров. — Против нее вся деревня поднялась, а ты вот в кустах отсиживаешься.

— А что я могу сделать? — спросил Пехов.

— Не знаю. Но делать что-то надо.

В зрительном зале сидела комиссия из районного управления культуры. В комиссию входила пожилая женщина предпенсионного возраста, назовем ее начальницей, и молодая женщина, инспектор. Вместе с ними был только парторг Буянов.

Со сцены из-за закрытого занавеса доносились звуки настраиваемых инструментов. Но вот занавес раздвинулся. На сцене был ансамбль Тихомирова: ударник, бас-гитара, саксофон — и сам Тихомиров с аккордеоном. Солистом был Венька Ильин, чуть в стороне стояли в длинных вечерних платьях две учительницы и модистка. Тихомиров подал знак, ударник выдал оглушительную дробь на своих барабанах, потом эта дробь перешла в ритм, напоминающий звук работающего двигателя. Под этот ритм подстроился весь ансамбль, и Ильин запел.

Песни в фильме, по моему убеждению, должны быть сюжетными. Эта, например, о тракторах. Какое облегчение, с одной стороны, приносит трактор! С другой стороны, он так грохочет, что трактористы говорят на повышенных тонах, со стороны может показаться, что они ругаются, а на самом деле они просто немножко оглохли. С одной стороны, хороший заработок, а с другой — сплошной радикулит, потому что кабину продувает. Летом на тракторе жарко, а зимой холодно. Сейчас на трактор призывают женщин. Это хорошо, потому что трактористов не хватает, и вообще у нас равноправие. С другой стороны, на тракторе такая вибрация, что для женского организма это очень плохо. С одной стороны, сегодня мы больше запашем, а с другой стороны, завтра могут родиться дети с дефектами. Вывод был с одной стороны: пора делать хорошие тракторы.

Начальница что-то быстро писала в блокнот, молодая инспекторша, не выдержав, хохотала, а парторг Буянов поглядывал на ту и на другую, пытаясь определить реакцию комиссии, чтобы сориентироваться.

Потом обсуждали программу. По одну сторону стола сидели начальница и инспектор, по другую — Тихомиров, его ансамбль и парторг Буянов.

— Не скрою, — говорила начальница, — ваша программа произвела на меня более чем странное впечатление. Я уважаю Александра Михайловича как руководителя художественной самодеятельности, но он ведь еще выступает в роли композитора и поэта.

— А что, нельзя, что ли? — спросил Венька. — Что, постановление такое есть? Наоборот, у нас поощряется совмещение профессий. Вот я, к примеру, и тракторист, и комбайнер, и шофер.

— Ради Бога, — сказала начальница. — Никто не запрещает. Но ведь у нас есть прекрасные композиторы. Например: Фрадкин, Френкель, Флярковский, Шаинский, Колмановский. Вам что, они не нравятся?

— Ну почему же! — возразил Тихомиров. — Хорошие ребята. Но их все исполняют. И по радио, и по телевидению. А нам хотелось исполнить такое, какое только у нас, а у других нет.

— Но это не критерий, — возразила начальница. — Свое, чужое. Всё наше. И все имеют право брать из копилки культуры.

— Из копилки берут, когда своего не хватает, — снова встрял Венька Ильин. — А у нас свое есть. И еще вы ошиблись. — Ильин ткнул пальцем в программу. — Песню про трактор написал я, так что Михалыч не все сам делает.

— Ах, значит, вы написали? — воскликнула начальница. — Вы что, газет не читаете? А газеты призывают: девушки, на трактор! А вы, значит, против призывов партии и правительства?

— Он член партии и не может быть против призывов, — вставил парторг Буянов.

— Ах так! — обрадовалась начальница. — Тогда будем разговаривать как коммунист с коммунистом.

— Давайте, — согласился Венька. — Между прочим, в песне я не против, чтобы женщина работала на тракторе. Но женщине надо давать только легкие трактора, скажем «Беларусь», а на тяжелых им работать нельзя.

— Поймите, — возразила начальница, — песни о тракторах не предмет для искусства.

— А что предмет? — спросил Венька и запел модную в этом сезоне песню: — «Облака, облака, облака, никогда, никогда, никогда, и всегда, всегда, всегда любовь». Это, что ли, предмет?

По-видимому, начальница поняла, что с Венькой ей не справиться.

— Тогда я хочу выслушать мнение секретаря партийной организации, — сказала начальница.

Буянов задумался, полистал блокнот со своими записями и наконец изрек:

— У секретаря партийной организации мнения нет.

— Как это нет? — удивилась начальница.

— Нет, и все, — сказал Буянов. — А почему это у секретаря должно быть мнение по каждому поводу? Это несерьезный подход. Я подумаю, осмыслю, посоветуюсь. Лично мне, например, песни нравятся. Хорошие песни и душевные.

— Значит, ваше мнение, что песни хорошие и душевные? — уточнила начальница.

— Это мнение зоотехника Михаила Петровича Буянова, — подтвердил Буянов. — А мнения секретаря партийной организации Буянова пока нет. Но будет.

— Да, — сказала начальница, — ситуация.

И тут взял слово Тихомиров:

— Мы благодарим комиссию за ценный разбор. Мы учтем все замечания к вашему следующему приезду. А теперь всех прошу к столу пить чай. Когда вы еще доберетесь до дому!

— Чаю я бы выпила, — высказала наконец свое мнение инспектор.

И всем сразу стало легче. И все двинулись к кабинету директора клуба, в котором был накрыт стол. Тихомиров и Венька замыкали шествие.

— С этого надо было начинать, — резюмировал Венька. — Поначалу пропустили бы по рюмашке и были бы сговорчивее.

…Подобревшую комиссию усадили в «газик».

— С удовольствием приедем еще раз, — на прощание сказала начальница.

— С нетерпением будем ждать, — заверил ее Тихомиров.

— А ты чего им поддался? — начал снова Венька, когда комиссия отъехала.

— А кто тебе сказал, что я поддался? — удивился Тихомиров. — Чуть-чуть подправишь для видимости, приедут во второй раз и примут.

— А если «чуть-чуть» не пройдет? — не унимался Венька.

— Еще раз попросим приехать, — спокойно пояснил Тихомиров. — В конце концов им надоест ездить.

— А если упрутся? — допытывался Венька.

— Тогда попросим область рассудить нас.

— А если область их поддержит?

— Тогда обратимся выше. Кто-то должен не выдержать, устать и сдаться…

Учительницы жили ближе всех к клубу и отошли первыми. Потом ушли Венька и музыканты. У своего дома распрощался Буянов, Тихомиров поколебался, но все-таки пошел с модисткой дальше. Было по-весеннему светло, и они были видны отовсюду: из домов, из дворов, из магазина — стандартной коробки с витриной на всю стену, в которой ничего не выставлено. Модистка будто и не замечала этих взглядов и шла спокойно и гордо. Тихомиров топал рядом, стараясь не смотреть по сторонам.

— А может, пригласить нам писателя? — вдруг спросил Тихомиров. — Ну, того, что пьесу написал. Пусть бы он выступил, разъяснил.

— А зачем приглашать? — удивилась модистка. — Ничего он нового не скажет. Все, что он хотел сказать, он в пьесе сказал.

— В общем-то конечно, — согласился Тихомиров. — Но может, посоветуемся с ним по твоему вопросу с Пеховым?

Модистка махнула рукой:

— Советуй тут, не советуй, не могу я без него. Затмение на меня нашло. Так и тянет к его дому, чтобы только увидеть его. Иногда по три раза за вечер прохожу мимо. Смеются надо мной бабы. Я думаю, его жене однажды надоест, возьмет она ружье и застрелит меня — поверь, есть у меня такое предчувствие. И пусть застрелит.

— Перестань глупости говорить, — оборвал ее Тихомиров. — Безвыходных положений не бывает. Найдем выход.

…Дом Тихомирова оказался закрытым изнутри. Тихомиров дернул посильнее, и крючок соскочил, но дверь из комнаты тоже оказалась запертой и не поддавалась.

— Полина, — попросил Тихомиров, — открой.

— Не открою, — ответила Полина из-за двери. — Иди к своей любовнице.

— Не дури, — просил Тихомиров. — Не ломать же дверь.

— Попробуй только, — пригрозила Полина. — Милицию вызову.

Тихомиров потоптался возле закрытой двери, потом достал с чердака тулуп и пошел на сеновал. Здесь на шестах сидели куры, лениво жевала свою жвачку корова, за стеной в хлеву сонно похрапывала свинья. Тихомиров еще некоторое время посидел во дворе, выкурил папиросу, рассматривая высокие звезды, завернулся в тулуп и закрыл глаза.

На следующий день в мастерских опробовали отремонтированные тракторы. Во дворе расставили чурки от городков, и Тихомиров начал выписывать восьмерки среди неустойчивых чурок. Весь сложный путь он проделал, не свалив ни одной. Тракторист он был высочайшего класса. Потом тракторы выстроились на «линейку готовности».

Тихомиров медленно подошел к дому. Осторожно дернул за ручку, и, к его удивлению, дверь открылась. Он вошел в кухню. За столом сидели Полина и дочь Анна.

— Привет, — сказала Анна отцу. — Садись ужинать. — И она придвинула к столу табурет.

— А меня теперь дома не кормят, — Тихомиров продолжал стоять.

— Опять, значит? — спросила дочь.

— Опять, — подтвердил отец. — Вчера не впустила в дом, забаррикадировалась.

— Да она террористка! — ужаснулась дочь. — Нет, мать, это не метод. Ну что такое закрыться в доме? Так внимание общественности не привлечешь. Ты уж лучше закройся в конторе и заложниками возьми председателя и главного бухгалтера. Тогда работа в колхозе остановится, и уж тут у Тихомирова спокойная жизнь закончится.

— Она у него и так закончилась, — сказала Полина. — Пока не перестанет помогать модистке, у нас с ним война. Такое мое условие.

— А как же мне быть? — спросила Анна. — Я материю купила, хотела модистке платье заказать. Как ни крути, лучше ее портнихи в районе нет.

— В область езжай, — сказала Полина.

— Ну что ж, отец, — подвела итог разговора Анна. — Мать явно свихнулась, будем определять ее в психбольницу.

— Неизвестно еще, кто кого определит, — сказала Полина.

— Ну, в этом врачи разберутся. — И Анна, взяв сверток с материей, стала надевать плащ.

— Пойдешь к модистке, — предупредила Полина, — домой не пущу.

— Попробуй, — спокойно сказала Анна. — Закроешься — все окна побью. Ты меня знаешь, если я пообещала, я сделаю. Я уже не говорю, что позор будет на всю деревню, еще и стекол рублей на двадцать купишь. Я тебе не отец, со мной терроризм не пройдет. — И Анна вышла, хлопнув дверью.

Утром отец и дочь завтракали.

— Она что, бастует? — спросила Анна, кивнув на закрытую дверь.

— Сами разберемся, — сказал Тихомиров и поинтересовался: — Ты скажи лучше, чего Михаил не приезжает. Надо ведь все о свадьбе обговорить.

— А свадьбы не будет, — ответила Анна.

— А чего ты думала, когда заявление в загс подавали? — спросил Тихомиров.

— Какое это сейчас имеет значение, что я думала тогда?

— Хороший он парень.

— Хороший, — согласилась Анна. — Но я поняла, что не люблю его.

Потом Тихомиров провожал Анну до автобуса. У автобуса уже скопились деревенские с мешками и корзинами. Шофер открыл дверь, и все бросились в автобус, стараясь занять место поудобнее. Последней в автобус вошла модистка.

— Если что, — сказал Тихомиров дочери, — поживи дома. Сейчас автобусы по расписанию ходят, из деревни многие на работу в райцентр ездят.

Анна благодарно ткнулась лицом в отцовский ватник.

— Ничего, ничего, — утешал он ее. — Перемелется — мука будет. — И осторожно погладил волосы дочери.

Анна всхлипнула, улыбнулась сквозь слезы отцу и поднялась в автобус.

Тихомирова вызвали в контору к председателю. Здесь же сидел парторг Буянов.

— Собирайся в область, — сказал председатель Тихомирову. — Получишь запчасти в «Сельхозтехнике». — Оглядев замасленный ватник Тихомирова, он добавил: — Оденься по-парадному, по кабинетам начальства будешь ходить.

Затрезвонил телефон. Председатель послушал, чертыхнулся.

— Иду, иду, — сказал он. — Все, выезд через полчаса, — повернулся он к Тихомирову.

— К концу дня только доберемся, — засомневался Тихомиров.

— Что не сделаешь сегодня, закончишь завтра. Командировка на два дня. Все. — И председатель вышел.

— Есть просьба, — сказал Тихомиров.

— Давай, — отозвался Буянов.

— Тот раз мы пьесу смотрели… А писатель наш, местный. Может, пригласим для беседы с народом вместо лектора по семье и браку? Писатель все-таки!

Буянов задумался.

— А что! — одобрил он. — Мысль дельная. Сколько мы лекторов по семье ни приглашаем, все Клара Цеткин да Клара Цеткин и еще Август Бебель. А он парень молодой, современный. Пьесу серьезную написал. Приглашай. С оплатой не обидим. И если хочешь знать, это может стать лучшим ответом нашей общественности.

Тихомиров в черном пальто, черной шляпе и белом шелковом кашне был торжественно важен. Входя в театр, он приподнял шляпу, и вахтерша его беспрепятственно пропустила.

В приемной директора театра сидела молоденькая секретарша.

— Здравствуйте, — сказал Тихомиров. — Я из колхоза «Стальной конь». Наша общественность решила устроить встречу с писателем Скоробогатовым, пьесу которого мы недавно посмотрели.

Секретарша молча написала адрес на листке бумаги и протянула Тихомирову.

— Идите и пригласите к себе этого местного гения.

— Может, сначала позвонить? — засомневался Тихомиров.

— А у него нет телефона…

Дом был двухэтажным, еще довоенной постройки. Писатель жил в коммунальной квартире, на это указывали четыре кнопки звонков с табличками фамилий. Тихомиров позвонил. Писатель открыл сам. Был он в мятой рубахе и спортивных шароварах и недоуменно смотрел на Тихомирова, по-видимому не понимая, зачем он понадобился этому торжественному человеку во всем черном.

— Я из колхоза «Стальной конь», — отрекомендовался Тихомиров.

Писатель жестом пригласил его войти. Комната была небольшой, из обстановки были стол, пишущая машинка, раскладушка, два стула и три книжные полки, поставленные одна на другую. Еще в одном из углов возвышалась какая-то кипа, прикрытая брезентом.

Писатель снял со стола машинку, сел на стул, а на второй пригласил сесть Тихомирова.

— Слушаю вас.

— Нам очень понравилась ваша пьеса «Еще не вечер», — сказал Тихомиров.

— Хорошая пьеса, — подтвердил писатель.

— Поэтому я и приехал к вам посоветоваться, — сказал Тихомиров. — По жизненно важным вопросам.

— А почему ко мне?

— Я понимаю так, — объяснил Тихомиров. — Если что болит в теле, идешь к врачам. К ухо-горло-носу. Или к урологу. А вот как жить человеку, какое правильное решение принять, тут тоже должен быть специалист. И это — писатель.

— Вы правильно считаете. Писателей в свое время называли «инженерами человеческих душ».

— Вот я и решил посоветоваться с вами, — сказал Тихомиров. — По поводу себя, по поводу жены, по поводу одной женщины и по поводу моей дочери.

Писатель окинул Тихомирова внимательным взглядом.

— Ни в одном глазу, — поняв значение этого взгляда, сказал Тихомиров. — Я вообще редко пью. По праздникам или за компанию.

— А может, вам все-таки в райком обратиться? — предложил писатель. — Они знают местные условия и могут дать более правильный совет.

— Нет! — подумав, отказался Тихомиров. — В райком ходят по другим вопросам, по которым есть твердые установки… Но вы не беспокойтесь. Мы вам заплатим.

— За что? — спросил писатель.

— За советы. Адвокатам же платят за советы.

— За советы я денег не беру. Правда, до сегодняшнего дня никто мне их и не предлагал. Ладно. Попробуем разобраться в ваших ситуациях. Вы посидите, я сейчас… — Писатель вышел в коридор.

Тихомиров слышал, как он стучал в соседнюю комнату. Там, по-видимому, никого не оказалось. Тогда писатель стал стучать в другую дверь. Ему ответил старушечий голос. Писатель о чем-то спросил.

— Громче говори, — требовала старуха.

— Червонец дайте, — громко сказал писатель. — Вечером верну.

— Не дам, — сказала старуха. — Прошлый раз три рубля почти неделю не отдавал.

— Евдокия Петровна! — почти кричал писатель. — Друг ко мне приехал, уважить я его должен.

— Сегодня твоя очередь коридор мыть и туалет. Почему не моешь?

— Помою, — пообещал писатель. — Выручи, Евдокия Петровна.

— Не дам. — И Тихомиров услышал, как захлопнулась дверь.

Писатель вернулся не то чтобы растерянным, но немного смущенным.

— Извините, — сказал Тихомиров. — Я так думаю, на сухую какой разговор? Может, я сбегаю, возьму чего?

— Нет уж, — сказал писатель. — Вы мой гость. Я вас приглашаю в ресторан. Пообедаем и все обсудим. — Писатель достал галстук, повязал его, пригладил углы воротника рубашки. — Пошли, — решительно сказал он. — Вперед и выше. Шире размах прыжков в воду.

На улице решительность писателя поубавилась. Он шел нарочито медленно, поглядывая по сторонам.

— Подождите меня минуту, — попросил он Тихомирова, бросившись к человеку на противоположной стороне улицы.

Тихомиров видел, как жестикулировал писатель, что-то доказывая. Молодой мужчина выслушал, засунул руку в карман, вынул оттуда мелочь и показал писателю. Писатель махнул рукой и вернулся к Тихомирову.

— Приятель, — пояснил он Тихомирову. — Почти друг.

Показалась вывеска ресторана, и писатель еще больше замедлил шаг.

— Извините. — Писатель, по-видимому, увидел еще одного приятеля. Последовал короткий разговор, и приятель достал из кармана трехрублевку. Писатель вернулся к Тихомирову приободренным.

Меж тем вывеска ресторана все приближалась. Писатель еще замедлил шаги, особенно тщательно всматриваясь в каждого прохожего, но приятелей больше не попадалось. И тогда Тихомиров решился:

— Что же получается? Я отнимаю ваше драгоценное время, а вы меня еще к тому же ведете в ресторан. Нет! Пусть решит фортуна. — Он достал пятак. — Если орел, вы меня приглашаете, если решка, приглашаю я, а вы, соответственно, в следующий раз.

Тихомиров подбросил пятак. Пятак несколько раз подпрыгнул и лег орлом. Тихомиров бросился к монете и радостно сообщил:

— Решка!

И писатель вздохнул с облегчением.

— Ладно, — сказал он. — Через неделю я дам ответный обед.

Ресторан в эти предвечерние часы был почти пустым. Официант расставил закуску, разлил водку.

— За знакомство, — сказал писатель. — Виктор, — и протянул руку.

— Александр Михайлович, — сказал Тихомиров. Они пожали друг другу руки.

…За окнами стемнело. В зале ресторана включили свет. На эстраде рассаживались музыканты.

Писатель отложил вилку.

— Значит, так. Приступаем к разбору вашей ситуации. Есть жена, дочь, и появляется другая женщина, к которой вы неравнодушны. Так?

— Не совсем так, — сказал Тихомиров.

— Тогда внесем уточнения.

И тут в ресторан вошла пара: молодая женщина и средних лет мужчина. Проходя мимо их столика, женщина небрежно кивнула:

— Привет, гений!

Писатель ничего не ответил и отвернулся, явно помрачнев.

— Знакомая? — осторожно поинтересовался Тихомиров.

— Жена, — ответил писатель и пояснил: — Бывшая.

— Красивая, — отметил Тихомиров.

— Красивая, — согласился писатель. — Но хотела жить, как все нормальные люди. А я ненормальный.

Тихомиров пристально посмотрел на писателя.

— С медицинской точки зрения я нормальный, — успокоил его писатель. — В общем, не получилась у нас жизнь… Видите ли, она была недовольна, что я мало зарабатываю.

— А зарплата у вас сколько?

— А нам зарплату не платят, — ответил писатель. — Написал, взяли — получишь. Не взяли — извините, сосите палец.

— Как же так? — удивился Тихомиров. — Это несправедливо. Вы же целый год работали. Так было только в колхозе, и то в самые голодные годы. Целый год работаешь, а получать нечего. А сейчас у всех зарплаты хорошие. Люди хорошо жить стали.

— Вот именно, — сказал писатель. — Поэтому она мне все время талдычила: иди работать в школу. Я ведь учитель по образованию. А может быть, я когда-нибудь напишу гениальную пьесу и стану знаменитым и богатым…

— Конечно, станете, — утешил его Тихомиров. — Раз так сильно добиваетесь, станете. А сейчас, значит, не очень получается?

— Да получается. Но у нас тоже свои игры. Я принес в театр пьесу о неопознанных летающих объектах, а мне говорят, ты напиши что-нибудь о тружениках сельского хозяйства, область наша в основном сельскохозяйственная.

— Их тоже понять можно, — сказал Тихомиров. — Область и правда в основном дает хлеб, мясо и молоко.

— Их можно понять, — согласился писатель. — Но и меня пусть поймут тоже. Откуда я знаю тружеников сельского хозяйства, я ведь в городе родился, вырос, учился.

— Ну, труженики сельского хозяйства такие же нормальные люди, как и везде. Со своими, конечно, небольшими ненормальностями, — посчитал нужным добавить Тихомиров. — Я думаю, если так уж требуется про тружеников сельского хозяйства, почему вам бы не приехать к нам в колхоз «Стальной конь», пожить, поизучать?

— Сейчас не получится, — сказал писатель. — На изучение нужны деньги, а сейчас я на мели.

— Какие деньги в деревне? Поселитесь у меня, еда вся своя. Только бумага и чернила. Так возьмем в конторе. А если еще и беседу с народом проведете, с оплатой не обидим.

— Я подумаю, — сказал писатель. — Может быть, и воспользуюсь вашим предложением. А теперь давайте вернемся к вашей ситуации.

— Когда приедете, там все и обсудим, — сказал Тихомиров. — На месте все виднее.

Придя вечером с поля, Тихомиров сообщил Полине:

— Завтра писатель приедет. Я его пригласил у нас остановиться.

— А со мной не мог посоветоваться?

— Я вот и советуюсь. Но если ты против…

— Могу быть и против, — сказала Полина.

— Тогда я скажу Буянову, пусть у других устраивает. Можно к модистке.

— У нас будет жить, — отрезала Полина. — Но если ты хоть раз упомянешь имя этой…

— Не упомяну, не упомяну, — пообещал тут же Тихомиров.

Полина готовила комнату для писателя. На окно повесила новые занавески, стол застелила парадной скатертью и осмотрела критически комнату — на тумбочке стояло несколько книг, в основном по тракторам, нижняя полка была завалена нотными тетрадями.

— Слазь на чердак, — приказала она Тихомирову, — достань художественную литературу.

— Да он ее, может, читал, — сказал Тихомиров.

— Он, может, и читал, — отпарировала Полина, — но пусть знает, что и мы читали тоже.

— А какие брать?

— Какие поновее. Прошлый раз Нюрка полчемодана привезла.

— Ладно, — согласился Тихомиров и, приставив лестницу, полез на чердак.

Писатель приехал в полдень. Из вещей с ним был полупортфель-получемодан; такие сейчас выпускают — для чемодана маловат, для портфеля великоват. Он поздоровался с Тихомировым, а Полине поцеловал руку. Полина так смутилась от этого, что тут же спрятала руку под передник.

Парторг Буянов заранее приготовился к визиту писателя. На столе лежали кипы амбарных книг и папок.

— Мы вам подготовили документацию, — пояснил Буянов, — чтобы вы могли проследить динамику роста хозяйства.

Писатель прикинул на вес амбарные книги.

— Не беспокойтесь, — заверил его Буянов, — мы все это перевяжем в два пакета, чтобы руки не оттягивало. — Буянов достал моток веревки, и они с Тихомировым быстро и ловко соорудили два внушительных пакета.

— Теперь мы готовы ответить на ваши вопросы, — сказал Буянов.

— Вопросов нет, — сказал писатель. — Поживу, познакомлюсь. Вопросы будут потом. С вашего позволения, я забираю все это на квартиру.

— Забирайте, — сказал Буянов. — Тихомиров останется. У нас сейчас самая горячая пора — сев. Кое-какие проблемы надо обсудить.

Писатель забрал пакеты, а Тихомиров и Буянов остались вдвоем.

— Да, — сказал Буянов. — Несолидный все-таки писатель.

— Как понять?

— Ботинки его видел? По пятнадцать рублей. Мой младший в восьмом классе, а такие отказывается носить. Не модно! А пиджачок? Двадцать семь рублей. Витебская швейная фабрика.

— Встречают по одежке, — возразил Тихомиров, — провожают по уму.

— Не знаю, как мы его будем провожать, но ничего, кроме неприятностей, от него нам не будет, попомни мое слово.

— У тебя какие-то факты есть? — насторожился Тихомиров.

— Нет у меня фактов, — вздохнул Буянов, — но я знаю одно: если человек носит ботинки по пятнадцать рублей, это опасный человек, потому что ему плевать, что о нем подумают люди.

Вечером писатель и Тихомиров шли по деревне. Информация по деревне распространяется мгновенно, поэтому писателя рассматривали особенно пристально. Особого впечатления он не произвел. На нем был серый, по-видимому много раз стиранный плащ и простецкая кепка. Деревенские парни были одеты несравнимо лучше: почти на каждом была импортная куртка со множеством пряжек и молний.

Было тихо и благостно. Душа, что называется, радовалась и отдыхала. И тут они услышали истошный женский крик. Женщина кричала на самых высоких нотах, казалось, этот крик никогда не прекратится. Тихомиров бросился вперед, побежал за ним и писатель. Их обогнали мальчишки на велосипедах и мопедах.

За правлением колхоза, у складов, была огромная лужа, которая просыхала только к середине лета. И здесь, по колено в грязи, стоял Пехов в светло-сером костюме, а по краю лужи металась его жена, понося его всевозможными срамными словами. Помешкав, Пехов вдруг уселся в луже, поплескал по грязи руками. Жена Пехова заплакала, мальчишки весело гоготали.

— Выходи, Иван, — попросил его Тихомиров.

— Не хочу, — сказал Пехов. — Я теперь в этой луже жить буду. Мне здесь лучше. — Пехов поднялся, нырнул головой в грязь, а потом забрался в самую середину лужи, почти по пояс, и запел:

Прощайте, товарищи, все по местам,

Последний парад наступает, —

и начал медленно оседать в грязь.

Тут писатель бросился в лужу, в три прыжка добрался до Пехова.

— Пойдем!

— Куда? — спросил Пехов.

— Домой, — сказал писатель.

— Домой не пойду, — ответил Пехов.

— Тогда поедем в райцентр, — предложил писатель.

— Зачем? — спросил Пехов.

— Пива попьем, — ответил писатель.

— Хорошее предложение, — согласился Пехов. — Поедем.

Они вышли из лужи, залепленные грязью. Кто-то засмеялся, но тут же притих.

— Забирай его домой, — сказал Тихомиров жене Пехова.

— Не нужен он мне. Не нужен! — взвилась она.

— Ты же требовала, чтобы он вернулся, — тихо сказал Тихомиров. — Или ты уже этого не хочешь?

Жена Пехова всхлипнула, молча взяла мужа за руку и повела к дому.

Писатель сидел, закутавшись в одеяло, Полина застирывала ему брюки.

— Зря вы в лужу полезли, — говорила Полина. — Неделю назад он на крышу дома взобрался, едва сняли. Говорят, его модистка приворожила, зелье подмешала, он и чокнулся. А знаете, как ее еще в деревне зовут? Мина!

— Почему Мина? — удивился писатель.

— А потому что неизвестно, кто на нее наступит и где она взорвется. Она же семью разбивает. Против нее всю общественность надо поднимать.

— Ну что ты такое говоришь? — укоризненно сказал Тихомиров. — Разве такие дела общественностью можно решать? Жена Пехова уже один раз подняла общественность. Что из этого получилось, сама видишь. У Пехова с модисткой любовь.

— У Пехова с ней любовь! А у тебя что с ней? — в упор спросила Полина. — Ты скажи при свидетеле: почему ты ее защищаешь?

— Потому что это несправедливо. Каждый человек имеет право любить, за это его нельзя обвинять.

— Люби, — отрезала Полина. — Но неженатых. Конечно, она красивая. Но те, кто не такие красивые и не такие рыжие, они что, не женщины? Вы знаете, до чего она дошла? — спросила писателя Полина. — Она голая по дому ходит.

— По крыше? — не понял писатель.

— Нет, по комнате.

— Ну, у себя дома каждый может делать то, что он считает нужным, — сказал писатель. — А за ней что, специально подсматривают?

— А чего подсматривать-то? Она занавески не закрывает.

— Не слушай ее, — сказал Тихомиров. — Сплетни это все.

— Сплетни?! — взвилась Полина. — Идите и посмотрите сами, — предложила она писателю. — Она через полчаса спать будет ложиться.

— А вы уже ходили смотреть? — спросил писатель.

— Я еще не ходила, — сказала Полина, — но мне рассказывали. Пойдемте, я покажу, где ее дом, и вы сами убедитесь.

— Нет, — сказал писатель. — Подсматривать нехорошо.

— Никакое это не подсматривание, — сказала Полина. — Она ведь это специально. Сходите. А потом вы об этом фельетон в газету напишите.

— Ладно, — сказал писатель. — Идемте. Только вместе, чтобы вы убедились, что это сплетни. Идемте, Александр Михалыч.

— Нет, — сказал Тихомиров. — Это нехорошо.

— Да, вы правы, — согласился писатель.

— Испугались! — заявила Полина. — Какой же вы писатель! Жизнь изучаете, а жизни боитесь.

— Хорошо, — сказал писатель. — Пошли. В конце концов, в этом надо разобраться.

— Пошли, — оживилась Полина. — Хотите, я сбегаю к соседке? Ее муж еще с войны бинокль принес. И вы все очень хорошо рассмотрите.

— А вот бинокля не надо, — сказал писатель.

…Огородами они вышли на окраину деревни. Дом модистки стоял у реки. Полина вывела писателя к ивняку, из которого хорошо просматривался дом модистки с освещенными окнами. Здесь уже собралось несколько молодых парней. При появлении писателя и Полины они спрятались за кустами, и оттуда один из них сказал:

— Тетя Поля, нехорошо подсматривать за чужими окнами.

— А вам хорошо, что ли? — отпарировала Полина. За кустами засмеялись. — Я и смотреть не буду. Писатель будет смотреть, а потом напишет о ней фельетон.

— А писать-то зачем? — спросили из кустов. — Не хотите смотреть — не смотрите! А уж писать об этом — полное паскудство.

— Я с вами согласен, — сказал в темноту писатель.

И тут в задней комнате модистки вспыхнул свет. Появилась модистка, сбросила халат и осталась совсем голой. Она медленно прошлась по комнате, взяла флакон, налила из него на ватку и начала протирать лицо. За кустами наступила тишина. Модистка была прекрасна.

— Теперь убедились? — прошептала Полина.

Писатель несколько секунд колебался и наконец решился. Он подошел к окну и постучал по стеклу. Модистка спокойно распахнула окно, но, увидев незнакомого человека, присела за подоконник и набросила на себя халат.

— Здравствуйте, — сказал писатель.

— Добрый вечер, — ответила модистка.

— Вы знаете, что за вами подглядывают? — спросил писатель.

— Кто подглядывает? — удивилась модистка.

— Школьники, — сказал писатель.

— Школьники в это время должны спать. Придется мне этот сеанс перенести на полчаса позже.

Писатель молчал, не зная, о чем говорить дальше.

— А вы и есть писатель, который приехал изучать деревенскую жизнь? — спросила модистка.

— Да.

— Заходите. Чаем напою.

— Спасибо. Я не один.

— С вами Тихомиров? Вы ведь у него остановились?

— Со мной его жена, — пояснил писатель.

— Привет Полине передайте, — сказала модистка. — Спокойной ночи. — И закрыла окно.

Писатель вернулся к Полине.

— А чего она вам говорила? — спросила Полина.

— Привет вам передала.

— Ну и нахалка! — возмутилась Полина. — Она мне еще и приветы передает.

— А что? — прокомментировали из-за кустов. — Интеллигентная женщина. Вы пришли и не поздоровались, а вам даже привет передали…

Звено Тихомирова было хозрасчетным и работало, как это сейчас называют, по бригадному подряду. Кроме Тихомирова в нем были уже знакомые нам Венька Ильин, Пехов и недавно демобилизованный из армии Виктор Локтев, который еще донашивал мундир с голубыми петлицами, тельняшку и голубой берет.

Звено на двух тракторах сеяло. Писатель сидел в кабине трактора вместе с Тихомировым.

Потом они пообедали и, закурив, блаженно растянулись на молодой траве.

— Вы меня извините за вчерашнее, — сказал Пехов писателю.

— Да с кем не бывает.

— Со мной не бывает, — тут же вклинился Ильин. — Вместо лужи предпочитаю речку или баню.

— Брось брякать-то, — сказал Тихомиров.

Пехов встал и пошел прочь.

— Ты куда? — спросил Ильин. — Перехватка кончилась, сейчас работать начнем.

Пехов ничего не ответил и скрылся за кустами.

— Ну что ты его растравляешь? — укоризненно сказал Тихомиров. — Он и так не в себе. — Тихомиров тяжело вздохнул и пошел к трактору.

Заработал тракторный двигатель, но Пехов не возвращался.

— Как бы чего не случилось, — забеспокоился Ильин.

Тихомиров подумал и вдруг бросился в кусты. За ним бежали Ильин, Локтев и писатель. Пехова они нашли на поляне. Он лежал и навзрыд плакал.

Анна сошла с автобуса с чемоданом и довольно объемистой сумкой. В деревне это было отмечено мгновенно.

Анна вошла в дом, когда Полина собирала на стол. Увидев, что дочь с вещами, Полина застыла на месте. Анна молча пошла к своей комнате.

— Туда нельзя, — опомнилась Полина.

Анна открыла дверь и увидела в своей постели незнакомого молодого человека.

— Вы его что, усыновили? — спросила Анна.

— Это писатель, — почему-то шепотом пояснила Полина. — Он наш колхоз изучает.

— И долго он будет изучать?

— Не знаю. Он про Льва Толстого рассказывал. Так тот двенадцать лет книгу писал.

Анна вздохнула и направилась в комнату родителей.

…Потом Полина, Тихомиров и писатель завтракали. Полина посматривала на закрытую дверь, из-за которой доносились шаги Анны. Было слышно, как что-то упало, как Анна чертыхнулась. Наконец она вышла. В ярком платье с открытыми плечами и с таким боковым разрезом, который позволял демонстрировать ногу во всю длину до самого бедра.

— Привет, — сказала Анна писателю.

— Здравствуйте, — ответил писатель и, пораженный, перестал есть.

Анна положила себе на тарелку дымящуюся картошку, капусту, кусок копченой свинины.

Писатель, по-видимому, сообразил, что неприлично рассматривать молодую женщину с таким вниманием, и тоже начал есть — может быть, чуть поспешнее, чем следовало.

— А ты что это с чемоданом? — не выдержала Полина. — Надолго ли?

— Надолго, — ответила Анна.

Писатель поднял глаза и встретился с изучающим его взглядом Анны. Некоторое время они молча рассматривали друг друга. Писатель не выдержал первый и опустил глаза.

— Я на ферму. После поговорим. — И Полина поднялась из-за стола.

— Если что надо, я сегодня за выгонами. Спросите, покажут, как пройти, — сказал Тихомиров писателю и тоже поднялся.

Писатель и Анна остались за столом вдвоем. Анна разлила чай. Они слышали, как взревел во дворе мотоцикл, потом видели, как Тихомиров вырулил до ворот. Полина сидела сзади, она что-то объясняла Тихомирову, но тот резко рванул с места, и Полина, обхватив мужа, прижалась к его спине.

Писатель быстро допил чай, сказал «спасибо» и ушел в свою, то есть в бывшую комнату Анны.

…Писатель работал, но его все время отвлекали шаги Анны за дверью, звяканье посуды. Анна стала что-то напевать, а потом все стихло. Писатель насторожился. Дверь потихоньку открылась, в комнату вошла Анна и сказала:

— Извините. Я мешать не буду. Но один только вопрос: вы роман пишете?

— Пьесу, — ответил писатель.

— А почитать можно? — поинтересовалась Анна.

— Она еще не готова, — ответил писатель.

— Готовую я в театре увижу, — сказала Анна. — Мне интересен сам процесс.

— Пожалуйста. — Писатель протянул Анне стопку листов.

Анна села у окна на стул.

— Сколько раз я говорила матери, чтобы купила кресло! — сказала Анна. — Можно, я переберусь на кровать? В конце концов, это моя кровать.

— Пожалуйста, — испуганно сказал писатель.

Анна сбросила тапочки и уселась в углу кровати, прикрыв ноги одеялом.

— Вы не обращайте на меня внимания, — сказала она.

— Видите ли, это довольно трудно, — ответил писатель.

— Да что вы говорите? А мне совсем нетрудно. — И она начала читать.

Ансамбль Тихомирова собрался в клубе. Пришли также Буянов и писатель. Модистка улыбнулась писателю как давнему знакомому.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил писатель.

Комиссия вновь заняла место в зрительном зале. Ансамбль закончил исполнение песни о тракторах, и писатель бурно зааплодировал.

— Кто этот псих? — спросила начальница Буянова.

— Это писатель Скоробогатов, — пояснил Буянов. — Мы его пьесу смотрели, а сейчас он изучает жизнь в нашем колхозе.

Начальница задумалась.

— Давайте следующую, — сказала она.

Тихомиров дал знак оркестрантам. Раздался разбойничий свист, вступила гитара, саксофон и барабан, и Ильин запел песню примерно такого содержания. Жила-была в деревне бедовая семья. Грабила купцов на тракте, поджигала помещичьи усадьбы, поэтому фамилия у них была Буяновы. Из этой семьи вышли и храбрые белые офицеры, и такие же храбрые красные командиры. Красный командир Буянов из идейных соображений убил белого офицера Буянова. Потому что время было такое: или ты, или тебя. Потом красный командир Буянов проводил коллективизацию и, борясь с опиумом для народа, взорвал в деревне церковь. Его сын во время войны был командиром партизанского отряда и взорвал железную дорогу. У партизана Буянова родились два сына. Один теперь строит железные дороги, другой восстанавливает старые разрушенные церкви как памятники архитектуры. У железнодорожного строителя и реставратора Буяновых тоже родились сыновья, но что они будут делать, даже и угадать невозможно. Жизнь идет кругами, но — такая жизнь.

И снова началось обсуждение программы.

— Песня про трактора стала яснее, — сказала начальница. — Но не лучше. А вот песня про Буяновых — это черт знает что. Извините! Я категорически против. И надеюсь, что у парторга на этот раз все-таки появится точка зрения.

— С точки зрения фактов песня правильная, — сказал Буянов. — Это про нашу династию Буяновых, я к ней тоже имею отношение. А может, мы точку зрения товарища писателя послушаем?

— Прекрасные песни, — сказал писатель. — И это самый верный путь: не соревноваться с профессионалами, а искать свое. И прекрасно, что песни не однозначны, что это песни-диспуты.

— Насколько я понимаю, — возразила начальница, — диспут — это когда в газете публикуют статью с неправильной точкой зрения, а рядом — с правильной… А здесь одна неправильная. Программу я не принимаю.

Начальница поднялась. Все молчали и смотрели на писателя.

— Когда в споре заходят в тупик, — сказал писатель, — необходим арбитр со стороны. Я предлагаю обратиться в областной Дом народного творчества. Пусть они пришлют компетентную комиссию.

Начальница внимательно оглядела писателя, чему-то улыбнулась и согласилась:

— Обращайтесь. Я посмотрю, что у вас из этого получится. — И направилась к выходу.

Тихомиров и писатель проводили модистку до ее дома.

— Заходите, — пригласила модистка. — С горя хоть чаю выпьем.

Чай у модистки был великолепный. Заваривала она его в прозрачном стеклянном чайнике. Модистка выставила на стол конфеты в хрустальной конфетнице, печенье, быстро сделала бутерброды.

— Расскажите, — попросил писатель, — кто вы и как появились в деревне. Вы ведь городская?

— Ниоткуда я не появилась, — рассмеялась модистка. — Я местная. И родилась в этом доме, и среднюю школу здесь закончила. Тихомиров разве вам не рассказывал?

— Они не спрашивали, — сказал Тихомиров и пояснил писателю: — А местной ее не считают уже. Как уехала — двадцать лет в деревне не была. В прошлом году вернулась.

— Как двадцать лет? — удивился писатель. — Ведь вам лет тридцать…

— Мне тридцать семь, — просто сказала модистка. — А вообще у меня романтическая история. Я в семнадцать лет сбежала из дому. Был выпускной вечер, и в школу забрел молодой лейтенант, летчик. Всю ночь мы с ним танцевали, а утром я с ним сбежала. Он на Дальнем Востоке служил. Хороший парень был, — вздохнула модистка. — Но не повезло мне. Разбился. Потом я за моряка с торгового флота вышла замуж. Бросил он меня. Моталась по городам, работы меняла. Потом ближе к дому перебралась, в областной центр. И там на совещании передовиков Пехова встретила. Это здесь обо мне плохо думают, а на швейной фабрике я ударницей была, медаль «За трудовое отличие» имею. Встретились, и закружилось все. Он мне еще в школе нравился. И я ему тоже. Он ко мне всю зиму ездил, летом не наездишься — работа в поле. А тут у меня мать умерла, дом в наследство оставила. Бросила я квартиру в городе и перебралась сюда. Не могу без него.

— И сразу промашку допустила, — сказал Тихомиров.

— Это в чем? — спросила модистка.

— Деревню против себя восстановила.

— Это чем же?

— Ты же понимаешь, о чем я говорю, — сказал Тихомиров.

— Не понимаю, — ответила модистка. — И понимать не хочу. Я люблю Пехова. И он меня любит, а свою жену не любит. А вся деревня взбесилась. Не любишь, но живи с нелюбимой женой.

— Но когда-то он ее любил, — возразил Тихомиров.

— Когда-то в лаптях ходили, — обрезала модистка.

— Тоже верно, — согласился Тихомиров. — Но надо было это все как-то поспокойнее, не торопясь.

— А мне некогда, — сказала модистка. — Мне торопиться надо. Я ребенка хочу родить и успеть поднять его на ноги. А мне уже тридцать семь.

— Я все понимаю, — сказал Тихомиров. — Но не раздражай деревню. Не ходи хотя бы голой по дому.

— Еще чего! — возмутилась модистка. — По собственному дому уже голой ходить нельзя! Чего уж тогда можно? И вообще, без одежды ходить полезно для тела, и босиком по траве тоже полезно, об этом в журнале «Здоровье» написано. Да разве в этом дело? Я вот сейчас занавески повесила. Ну и что? Все равно найдут к чему прицепиться… Пехова сломали, а меня не сломите. Все навалились на Пехова: и женсовет, и педсовет, и сельсовет, и партсовет.

— Партбюро, — поправил Тихомиров. — Пехов партийный и должен отвечать.

— А он отвечает, — возразила модистка. — На все призывы. В уборочную две смены надо — он первый. На субботник — он первый. Он всегда готов партии помочь. А чего же, когда ему плохо, партия не помогает?

Тихомиров тяжело вздохнул, и писатель вздохнул тоже.

— Вот вы писатель, учитель жизни, скажите, что мне делать?

Писатель задумался.

— Делать надо вот что, — наконец сказал он. — В этой ситуации кто-то должен быть лидером. Пехов, судя по всему, сейчас не в состоянии. Значит, вы. Берите его к себе. Вначале, конечно, все возмутятся, может быть, перестанут даже здороваться.

— И так не здороваются, — вставила модистка.

— Тем более, — сказал писатель. — А потом привыкнут.

— А чего ты скажешь? — спросила модистка Тихомирова.

— Силой в таких вопросах ничего не решишь, — не согласился Тихомиров.

Уже ночью Тихомиров и писатель возвращались от модистки.

— А почему ее модисткой называют? — спросил писатель Тихомирова.

— А в деревне всех, кто шьет, всегда модистками называли.

— Откровенный вопрос можно? — спросил писатель.

— А я всегда откровенный.

— Вы ведь тоже влюблены в модистку. Так?

— Не так, — не согласился Тихомиров.

— А почему же вы, ну…

— Понял, не объясняй дальше. Нельзя позволять, чтобы на одного человека все накинулись. Даже если он не прав, все равно нельзя. Человек должен верить, что к нему хоть кто-то на помощь придет. Я к ней из протеста хожу. Человек обязан протестовать, если к другому человеку плохо относятся.

Они подошли к дому Тихомирова, но дверь оказалась закрытой.

— Тоже протест? — спросил писатель.

Тихомиров постучал в окно.

— Полина, — сказал он, — я-то ладно, а чего человек должен страдать?

— Ты отойди к колодцу, — ответила Полина. — Тогда я пущу писателя.

— Я тогда тоже не пойду, — сказал писатель.

Полина, по-видимому, раздумывала, как быть дальше.

— Выбрось хоть одеяло, — попросил Тихомиров.

И тут они услышали голос Анны.

— Отойди, — потребовала она. Грохнула щеколда. — Заходите. — Что вы за мужчины? — рассмеялась она. — В таком случае надо штурмом брать.

— В следующий раз, — пообещал Тихомиров, — возьмем.

…Писатель раздевался, когда раздался стук в дверь. Он поспешно натянул брюки.

— Я на пять минут, можно? — спросила Анна, входя. — Вы у модистки были?

— Да, — подтвердил писатель.

— А правда, она голой по дому ходит?

— Правда, — подтвердил писатель. — Она считает это полезным с точки зрения гигиены. Но сейчас она повесила занавески.

— Жаль, — сказала Анна. — Те мальчишки, которые видели ее в первозданном виде, запомнят это на всю жизнь. И когда они станут старыми, будут вспоминать, что жила в их деревне прекрасная естественная женщина, которая ничего не страшилась. Вы знаете, что она убежала с выпускного бала с летчиком?

— Знаю, — сказал писатель.

— Я ей завидую. Только одного понять не могу: что она нашла в этом Пехове? Жалкий, безвольный человек.

— Она его любит, — сказал писатель.

— Но ведь он сам никогда ни на что не решится.

— Мы эту проблему как раз сегодня и обсуждали. И пришли к выводу, что ей надо инициативу брать на себя.

— Ой, как интересно! И когда же она возьмет на себя эту инициативу?

— Наверное, завтра, — ответил писатель.

Звено Тихомирова работало в поле. Поблизости затарахтел мотоцикл, и молодой агроном на мощном «Урале» с коляской подрулил к тракторам.

— Михалыч! — крикнул он. — Буянов срочно вызывает тебя и писателя. Просили доставить.

— А после работы нельзя? — спросил Тихомиров.

— Говорят, срочное дело. Садитесь.

— Свой транспорт есть, — сказал Тихомиров. Он завел свой мотоцикл, а писатель сел на заднее сиденье.

…Буянов вышел из-за своего стола, пересел за стол заседаний и пригласил садиться Тихомирова и писателя.

— Разговор будет официальный, — предупредил он. — Поэтому я не поехал в поле, а вызвал вас сюда. Произошло чепе. На почте встретились Пехов и модистка, и Пехов пошел за модисткой. Но подоспела жена Пехова с дочерью, произошло столкновение. На место происшествия вызвали участкового инспектора Гаврилова. Участковый допросил модистку, и та заявила, что так действовать ей посоветовал товарищ писатель. Это правда?

— Правда, — признался писатель.

— Сообщаю дальше. Допрошенная участковым жена Пехова заявила, что она подожжет дом модистки, а ее саму обольет серной кислотой. И она это сделает, у нее характер аховый!

— С керосином не проблема, — сказал Тихомиров, — а где она серную кислоту достанет?

— Я вначале тоже так подумал — не достанет, а потом сообразил — в школе может взять. Ее сестра Зинка в школе техничкой работает. Взломают химкабинет и возьмут. Я уже на всякий случай директору школы позвонил, чтобы он принял срочно меры по охранению кислот и реактивов. В общем, дело становится серьезным. И я склонен принять точку зрения общественности. Семья действительно ячейка государства, и ее надо оберегать.

— А что толку? — возразил Тихомиров. — Ячейка есть, а счастья нет. И Пехов несчастный, и его жена несчастная, и модистка несчастная.

— Я, значит, еще должен о счастье модистки думать? — спросил Буянов.

— А почему ты не должен об этом думать? Она что, не советский человек?

— Все мы советские, — раздраженно сказал Буянов. — Но Пехов — член нашей партийной организации, а она…

— А народ и партия едины, — возразил Тихомиров.

Буянов пристально взглянул на Тихомирова, и тот выдержал взгляд.

— Тогда вот что! — твердо сказал Буянов. — Обязую тебя провести работу с Пеховым. Он должен остаться в семье. Понял?

— Не складывается семья, — вздохнул Тихомиров. — Надо правде в глаза смотреть.

— А вас я прошу, — Буянов обратился к писателю, — осторожно давать советы. Деревенские дела сложные, путаные. Сразу в них не разберешься. И поверьте мне — все будет хорошо. Угар у Пехова пройдет. Очень скоро пройдет.

Тихомиров и писатель вернулись с поля вечером. Полина нагрела воды, и они долго и тщательно отмывали пыль и въевшуюся в руки солярку.

— Все болит: плечи, руки, ноги, — пожаловался писатель.

— С непривычки, — утешил его Тихомиров.

Потом они ужинали, молча и сосредоточенно.

Подавала Анна.

— Теперь спать, — сказал писатель.

— У меня репетиция, — сказал Тихомиров и пошел одеваться. Вышел он в черном костюме, белой рубашке и при галстуке.

— Тогда и я пойду, — сказал писатель и тоже повязал галстук.

Учительницы, модистка и Ильин уже были в клубе. Модистка вела себя несколько странно — старалась все время стать боком. Писателя это заинтриговало, он тоже сдвинулся в сторону и увидел на лице модистки свежие царапины.

— Травмировали на любовном фронте, — объяснила модистка.

Тихомиров внимательно к ней присмотрелся и сказал:

— Лицо для певицы — ее рабочий инструмент. А рабочий инструмент всегда должен быть в исправности.

— Силы были неравные, — сказала модистка. — И мать, и дочь. И все по лицу старались.

— Что хочешь делай, а чтобы за неделю зажило, — предупредил Тихомиров.

И тут в клуб вбежал Лаптев и крикнул:

— Пехова из петли вынули!

Услышав это, модистка спрыгнула с эстрады и бросилась к выходу. За ней побежали Тихомиров, Ильин, писатель и учительницы.

…У дома Пехова уже собрались люди. Среди них был и Буянов, и врач в белом халате, и участковый инспектор Гаврилов в мундире, впопыхах надетом на майку. Врач зачем-то мерил Пехову давление. В стороне всхлипывала жена Пехова, ее успокаивала дочь, плотная девица лет восемнадцати.

Модистка оттолкнула врача и вдруг встала перед Пеховым на колени.

— А обо мне ты подумал? — спросила она.

— Не буду я жить, — сказал Пехов. — Потому что это не жизнь так жить. Все равно на себя руки наложу.

— Я тебе наложу! — возмутилась модистка. — А ну-ка, пойдем!

— Куда? — спросил Пехов.

— Ко мне. Хватит! Больше я тебя ни к кому не отпущу. — И модистка, взяв Пехова за руку, повела его к двери.

— Надо хоть какие вещички собрать… — засомневался Пехов.

— Ничего не надо, — ответила модистка. — Все наживем сами.

И они с Пеховым вышли при полном молчании всех присутствующих. Молчание затягивалось, и только в углу по инерции всхлипывала жена Пехова, наверное еще не очень понимая, что же все-таки произошло. Первой опомнилась дочь Пехова.

— Что же получается? — с вызовом спросила она. — В присутствии парткома и милиции какая-то проходимка из семьи увела мужа и отца, и никто ничего не делает!

— А что тут сделаешь? — осторожно сказал участковый Гаврилов.

— И это говорите вы — представитель власти! — взвилась дочь Пехова. — Арестовать их надо. В тюрьму. И его, и ее!

— Его-то за что? — жалобно спросила жена Пехова.

— За все! — сказала дочь. — Это не отец, это изверг!

И тут Венька Ильин, стоявший недалеко от нее, молча с размаху шлепнул ее по заду.

— Дядя Веня! — возмутилась дочь Пехова. — Как вы можете! Я уже взрослая. Я же в школе работаю пионервожатой.

— В школе ты вожатая, а здесь помолчи. Здесь более взрослые, и к тому же мужики. Михалыч, скажи ты, — обратился Ильин к Тихомирову.

— Вот что, — сказал Тихомиров. — Если человек на себя пытался руки наложить, значит, человека довели и ему дальше, как говорится, некуда. С этим надо кончать. — Он посмотрел на Буянова. — И если кто-нибудь на каком-нибудь собрании его снова попытается обсуждать, то мы… — Тут Тихомиров замолчал, еще не придумав, как надо будет поступить в этом случае.

— И что же мы? — спросил участковый Гаврилов.

— А подгоним бульдозер, — ответил за Тихомирова Венька Ильин, — подцепим за угол и все собрание погребем под обломками…

Писатель работал. Была глубокая ночь. И вдруг за стеной зазвучала музыка. Это были джазовые вариации. Писатель вышел во двор. В хлеву сонно похрюкивала свинья, в лунном свете поблескивала река, а из раскрытого окна комнаты Тихомирова звучали африканские ритмы. Вспыхнул огонек сигареты, и писатель увидел, что у окна стоит Тихомиров.

— Не спится? — спросил писатель.

— Тебе тоже?

— Работал, — пояснил писатель. — Теперь закончил.

— Музыка не мешает? — спросил Тихомиров.

— Наоборот. Что за ансамбль? — спросил писатель.

— «Биг-ван». Негры. Толковые ребята. С понятием. Слушай, может, перекусим? Мне, когда не спится, всегда есть хочется.

— Согласен.

Тихомиров нарезал сала, хлеба, достал из бочки огурцов.

— Не разбудим? — поинтересовался писатель.

— Полина за день так на ферме уработается, хоть трактор заводи, не проснется. А я, видно, старею — как перепсихую, так заснуть не могу… Нехорошо получилось. Переругались зачем-то. Всегда у нас так: вначале подеремся, потом разберемся.

— Модистка молодец. Это поступок, — сказал писатель.

— Поступок-то поступок, но деревня против них еще больше взбеленится.

— Надо их поддержать, — сказал писатель.

— Конечно надо, — согласился Тихомиров.

— Михалыч, — сказал писатель, — вы же талантливый музыкант. Почему вы не стали учиться музыке?

— Не получилось, — ответил Тихомиров. — Мать, три сестры меньше меня. Потому вначале прицепщик, потом на тракторе, потом, как у всех, армия. Я еще присягу не принял, получаю от Полины письмо — беременна. Я служу, а у нее сын родился. А меня считали способным к музыке. В ансамбль приглашали.

— Надо было идти.

— Может быть, и надо было, — согласился Тихомиров. — Но опять не получилось. Председатель говорит: механизаторов не хватает — помоги. Я и остался.

— Вот! — Писатель поднял палец. — Вот в этом все наше зло.

— В чем? — не понял Тихомиров.

— В доброте, — сказал писатель. — Нас очень легко уговорить. А уговаривают когда? Когда не могут организовать. И когда мы соглашаемся помочь, мы не делу помогаем, а плохому работнику, который не справляется со своими обязанностями.

— В жизни бывают моменты, когда надо помочь, — возразил Тихомиров.

— Что-то затянулись моменты, — рассердился писатель. — Тридцать лет назад не хватало трактористов, и сегодня тоже. Почему? Может быть, потому, что тридцать лет уговаривают, вместо того чтобы как следует один раз организовать. Да этого председателя, который вас уговорил, надо было судить. Тракториста можно было найти, а вот общество, возможно, потеряло гениального музыканта.

— Вот тут вся и заковыка, — возразил Тихомиров. — Может, это самое общество музыканта и не приобрело бы, а что тракториста потеряло бы — это точно.

— Но надо было хоть убедиться самому, попробовать.

— За меня сын мой попробовал. Музыкант он у меня. Институт Гнесиных в Москве окончил.

— Что же, — сказал писатель, — это не очень утешительно, но иногда мы хоть в детях реализуем свои несбывшиеся мечты.

— Или наоборот, портим им жизнь своими мечтами, — сказал Тихомиров.

— Поясните.

— Сын мой, Ленька, с детства на всех музыкальных инструментах играл. Я его обучил. Училище окончил, институт… А вот уже из третьего оркестра уходит…

— Ну и что? — сказал писатель. — У талантливого человека характер не всегда сахар.

— Если б талантливого, — вздохнул Тихомиров. — В прошлом году он сольный концерт себе пробил. Дал телеграмму. Поехал я послушать. Средненький он пианист…

— А может, вы ошибаетесь…

— Может быть, — согласился Тихомиров. — Хотя когда у молодых ребят экзамены по матчасти трактора принимаю, сразу, в общем, видно — дурак или соображает. В музыке, конечно, посложнее, но тоже видно.

— Ну и что вы ему сказали после концерта? — спросил писатель.

— Ничего не сказал, — ответил Тихомиров. — Я, может, и вправду ошибаюсь. Правда, и хвалить не стал. А пока он без работы сидит, в новый оркестр устраивается. Посылаем по сто пятьдесят в месяц. Пусть пробует, пусть ищет. Хотя в колхозе он уже главным инженером был бы. У нас главный такая тюха-матюха, Ленька хоть энергичный. Конечно, что-то я, наверное, в жизни проморгал, но что-то и в актив свой могу записать. Двух детей вырастил и дал им образование высшее, сестер на ноги поставил и замуж повыдавал, родителям помогал, дом построил, ордена за труд заработал. Я думаю, это не так уж мало для одного человека. Как считаешь?

Звено Тихомирова закончило работу в поле и собиралось по домам. И тут к бригаде обратился Пехов.

— Мужики! — сказал он. — У Алевтины завтра день рождения. Она и я приглашаем вас… — У Пехова вдруг сел голос. Он повернулся и пошел к мопеду.

— Какое решение будем принимать? — спросил Тихомиров.

Ильин сморщился как от зубной боли:

— Не надо ходить. Я только вчера выспался как следует, моя три ночи подряд мне доказывала, что Пехов подлец, а модистка проститутка. Если мы к ним пойдем, значит, мы их оправдываем и поддерживаем, так?

Все молчали.

— Можно мне сказать? — спросил писатель. Тихомиров кивнул. — Я считаю, нам надо идти. Если мы не придем, из деревни ведь никто не придет. Им сейчас трудно. Их надо поддержать. Если не мы, кто же их поддержит?

И снова было молчание.

— Ставлю на голосование, — сказал тогда Тихомиров. — Кто за то, чтобы пойти на день рождения к модистке, прошу поднять руки…

Первыми подняли руки сам Тихомиров и писатель, за ними, поколебавшись, Локтев и, наконец, Ильин. Но тут же Ильин спросил Тихомирова:

— А если бы все проголосовали против, ты бы тоже не пошел?

— Обязательно бы пошел, — сказал Тихомиров.

— А зачем тогда голосовали?

— Для соблюдения демократии, — твердо ответил Тихомиров.

День рождения модистки был в воскресенье. Все были приглашены к обеду. Звено Тихомирова, в темных парадных костюмах и при галстуках, монолитной группой шествовало по деревне. Каждый нес завернутый в газету подарок. Вместе с ними шел и писатель с букетом цветов.

День был жаркий, и у домов на лавочках и на завалинках сидели даже древние старики и старухи. В деревне было людно, и проход звена Тихомирова не остался незамеченным.

…Из открытых окон модистки доносилось не очень стройное пение, в мужские голоса вплетался единственный женский — голос модистки. На этот раз пели не песни Тихомирова, а привычную:

По Дону гуляет,

По Дону гуляет,

По Дону гуляет

Казак молодой.

Женщины на улицах прислушивались к доносящимся голосам, обсуждали довольно темпераментно, явно не одобряя эту мужскую солидарность. Но, естественно, весь их гнев был направлен против модистки.

…С дня рождения звено Тихомирова возвращалось менее монолитной группой. Первым шел Тихомиров, стараясь четко печатать шаг, за ним Локтев вел не очень твердо шагающих Ильина и писателя.

Одна из женщин, стоящих у магазина, выкрикнула в их адрес что-то оскорбительное. Ильин тут же попытался выяснить с ней отношения, но Тихомиров его остановил.

Вечером Тихомиров и писатель вернулись с поля. В доме сидел плотный молодой человек. Он встал, поздоровался.

— Что же ты нас не познакомишь? — повернулся он к Анне. — Ты ведь хоть и сельская, но интеллигенция.

— Бывший мой жених, Михаил, — представила Анна молодого человека. — Писатель Скоробогатов.

Писатель и Михаил пожали друг другу руки.

— Давайте ужинать, — сказала Полина.

Ужинали молча.

— Где вы трудитесь? — спросил писатель Михаила, чтобы как-то разрядить молчание.

— Прораб я, — ответил Михаил. — В первом строительно-монтажном управлении.

— Первое — это потому, что лучшее?

— Первое потому, что второго у нас нет.

Когда закончили ужин, Полина бодро сказала:

— А теперь спать! Я вам, значит, стелю в твоей комнате, — обратилась она к Михаилу и Анне. — А вам пока на раскладушке в зале, — сказала она писателю.

— Чего это ты меня с ним спать уложить хочешь? — спросила Анна. — Я ведь за него замуж не выхожу.

— А я думала, выходишь, — ответила Полина. — Заявление в загс подано, свадьба назначена, и вся деревня об этом знает.

— Знает или не знает деревня, меня не волнует.

— Не кипятись, — успокоила Полина дочь. — Время есть, Михаил отпуск за свой счет взял, разберетесь.

— Уже разобрались. — Анна повернулась к Михаилу: — А тебе лучше уехать сейчас же.

— Автобусы уже не ходят, — ответил Михаил. — Да вы не беспокойтесь, я и в зале на раскладушке переночую…

Писатель работал у себя в комнате. К нему зашла Анна.

— Я к вам за помощью. Вы можете сделать вид, что ухаживаете за мной, что влюблены в меня, а я, конечно, в вас? Иначе Мишка не отстанет, он упрямый и уверен, что упрямством можно добиться всего. Я вас умоляю, помогите мне. Я его не люблю. Я не хочу за него выходить замуж.

— Конечно, помогу, — заверил ее писатель. — Только как?

— Но ведь вы были когда-нибудь влюблены? — сказала Анна. — Сделайте вид, что за мной ухаживаете.

Писатель внимательно посмотрел на Анну, и она опустила глаза.

— Делать вида я не буду, — сказал писатель. — Я буду ухаживать всерьез. Только так… Решайте.

Анна помолчала и наконец сказала:

— Я согласна на серьезное.

И снова в семье Тихомирова был молчаливый ужин. За столом Анна сообщила:

— Мы с Виктором сейчас пойдем гулять.

— И я с вами, — сказал Михаил.

— Все еще не понимаешь, что ты лишний?

— Понимаю, — сказал Михаил. — Поэтому и пойду.

И они вышли все трое.

Анна взяла под руку писателя, а Михаил взял под руку ее. Анна попыталась вырваться, но Михаил держал крепко. Так они и шли некоторое время по деревне.

— Ну вот что! — решительно сказала Анна. — Мне эти игры надоели. Пошли домой!

И они пошли обратно.

У крыльца стоял тихомировский мотоцикл. Анна посмотрела на мотоцикл, что-то быстро сказала писателю, писатель кивнул ей.

— Опять отец не загнал мотоцикл! — сказала Анна.

Она подошла к мотоциклу, завела его и начала подруливать к сараю.

— Давай! — крикнула она вдруг писателю.

Тот не очень ловко, но все-таки взобрался на заднее сиденье, и Анна резко рванула с места. Писатель оглянулся: по двору метался Михаил, не зная, что предпринять.

Они понеслись через деревню, вылетели на шоссе…

…Писатель и Анна вышли из кинотеатра.

— Теперь куда? — спросила Анна.

— А куда еще здесь можно пойти?

— В дека на танцы.

— На танцы, так на танцы, — согласился писатель.

…В райцентре был устроен модный по нынешнему времени диско-клуб. Гремела диско-музыка, ошарашивали цвето- и светоэффекты. А на площадке самозабвенно танцевала молодежь. Никто ни на кого не обращал внимания. Все подчинялись ритму, и ритм объединял всех. Анна, заложив руки за голову, закружилась вокруг писателя, а он остановился и смотрел на эту прекрасную, раскованную, юную женщину.

В деревню они вернулись поздно вечером. Михаил курил на крыльце.

— Останься, поговорим, — предложил Михаил писателю.

— Пошли, — потребовала Анна.

— Я поговорю, — сказал писатель.

— Вот что, — сказал Михаил писателю, когда Анна ушла. — Завтра вы уедете в город. Совсем.

— Я уеду, когда посчитаю нужным, — ответил писатель.

И тут Михаил неожиданно сделал подсечку, и писатель полетел с крыльца.

— Вы что? — удивленно спросил он.

— А ничего. Судя по всему, словами я вас не переспорю. Поэтому я вас буду бить, всюду и везде, пока не уедете. Другого выхода я не вижу…

…Писатель ложился спать в своей комнате. Он поискал крючок на двери — дверь не запиралась. Тогда он подставил стул к двери, подумал и на него поставил другой. Получилась небольшая баррикада.

Ночью в темноте раздался грохот. Писатель вскочил, включил свет. В комнату пытался войти Михаил. Разбуженная шумом, вышла Анна в ночной рубашке.

— Что случилось? — подозрительно спросила она.

— Двери перепутал, — сказал Михаил.

— Смотри, — сказала Анна. — Если будешь путать, я сюда перейду спать.

— Ну зачем же? — сказал Михаил. — Второй раз я не ошибусь.

Все разошлись по своим местам, в доме наступила тишина, и писатель снова начал строить свою баррикаду.

Полина в кухне у двери прислушивалась к разговору Анны и Михаила.

— Ты этим ничего не добьешься, — говорила Анна.

— Добьюсь, — спокойно возражал Михаил. — Я год добивался, чтобы ты согласилась заявление в загс подать, а сейчас хоть три года потрачу, и ты вернешься.

— И три года тебе не помогут, — возразила Анна. — Не тот случай.

— Правильно, не тот, — согласился Михаил. — Ты же с писателем мне назло делаешь.

— Нет, — сказала Анна. — Он мне нравится.

— Что там может нравиться?

— А он пишет хорошо, — сказала Анна.

— А я работаю хорошо. Разве за это любят?

Полина тяжело вздохнула и пошла к плите.

Когда писатель вернулся, Полина была одна в доме.

— Добрый вечер, — сказал писатель.

— Кончились для нас добрые вечера, — сказала Полина. — И вообще, я хочу жильцов пустить, — добавила она.

— Куда? — спросил писатель.

— В вашу комнату. Деньги нужны. Так что вам придется съехать.

— Полина Александровна, — сказал писатель, — зачем же так? Мы же взрослые люди. Никому комнату вы сдавать не будете, просто вы хотите, чтобы я уехал.

— Хочу, — честно призналась Полина.

— Но ведь это ничего не изменит, — сказал писатель. — Анна не любит Михаила, а я люблю Анну.

— Когда же ты успел влюбиться? — удивилась Полина. — С первого взгляда, что ли?

— Может быть, и с первого.

— Нет, — сказала Полина. — Нет на это моего согласия. У нас на шее уже один творец сидит. Пятнадцать лет уже деньги высылаем. Тоже сочинительством занимается, только музыку сочиняет. Так что уезжай! А я держу сторону Михаила и с тобой прекращаю всякие отношения. Извиняюсь, конечно, но другого выхода не вижу. И с этой минуты разговаривать с тобой прекращаю.

— А где Анна? — спросил писатель.

Но Полина ему уже ничего не ответила.

— Значит, разрыв дипломатических отношений? — уточнил писатель.

Полина и на этот раз промолчала.

Писатель послонялся по своей комнате, подумал и пошел по деревне.

Деревня занималась своими делами. Во дворах пилили подсохшие дрова, готовились к зиме, работали на огородах. На колхозной лесопилке пилили тес. Писателя, как всегда, проводили взглядами, но на этот раз доброжелательности во взглядах не было, и он это отметил.

Возле клуба стоял уже знакомый «газик» отдела культуры, и писатель направился к клубу.

Весь ансамбль был уже в сборе. Здесь же присутствовала начальница комиссии.

— Очень рада, что пришли и вы, — сказала она писателю. — Могу повторить еще раз. Ваше письмо в Доме народного творчества получили. Будет назначена авторитетная комиссия. Правда, когда комиссия приедет, я не знаю. Но сегодня заканчивается срок сдачи программ. Так что на конкурс вы не попадете, — закончила она почти торжествующе. — До свидания. — И пошла к выходу.

— За что боролись, на то и напоролись, — прокомментировал ударник из оркестра.

— Ладно, — сказал Тихомиров, — начинаем репетицию.

— Нет, не начинаем, — возразил Ильин. — Я, Вениамин Ильин, лауреат двенадцати районных, семи областных и одного всероссийского конкурса, требую срочно сообщить об этом событии в райком партии. И пусть райком немедленно вызовет комиссию из области.

— Ну да, — сказал Буянов. — Уборочная в разгаре, в райкоме только до тебя и дело. Сейчас хлеб самое главное.

— Если самое главное хлеб, тогда извиняюсь. — Ильин снял галстук и направился к двери.

— Что будем делать без лауреата? — спросил ударник.

— Отменяем репетицию, — сказал Тихомиров.

Писатель медленно подошел к дому. А на крыльце его уже поджидал Михаил. Он улыбался. Писатель попытался его обойти, но через мгновение уже летел с крыльца. Тут же выбежала Анна.

— В чем дело? — встревоженно спросила она.

— Да о литературе с писателем поговорили, — безмятежно улыбнулся Михаил.

— Может быть, ты все-таки уедешь? — жалобно спросила Анна.

— Уеду, — сказал Михаил. — Завтра с утра. Оформлю отпуск за прошлый год и к обеду вернусь. Я буду бороться до конца…

У тракторов, на поле, когда подъехали Тихомиров и писатель, никого не было. Тихомиров озабоченно посмотрел на часы.

— Витьку я в район отправил. В раймаг черные костюмы с жилетками завезли. Витька осенью женится. А сейчас без жилетки и жених не жених. Но где же Венька и Пехов? На них это не похоже.

— Может, проспали? — предположил писатель.

— Я с ними десятый год работаю, и ни разу не проспали. Может, что случилось? — Тихомиров направился к мотоциклу.

Писатель сел на заднее сиденье, и они понеслись обратно в деревню.

Пехова они застали дома. Он сидел на крыльце и курил.

— Куришь? — спросил Тихомиров.

— Не только, — ответил Пехов, — еще и думаю.

— О чем же? — спросил Тихомиров.

— А вот думаю опять к жене вернуться, — сообщил Пехов.

— Как это? — испугался писатель.

— Жалко мне ее. Сегодня проснулся и подумал: лежит дома одна и плачет. Теперь же она одна на всю жизнь. Кто на ней в сорок пять лет-то женится! Никто.

— Но вы же любите Алевтину, — возмутился писатель.

— Люблю, — подтвердил Пехов. — А жену жалко. И к своему дому я привык. У Алевтины совсем другие порядки. Дома мне утром щи, картошка с мясом, а если яичница, то с салом и из пяти яиц, работа ж тяжелая. А Алевтина мне только два яйца в неделю. Говорит, в яйцах холестерину много, а в моем возрасте это вредно. Может, и вредно, а я всю неделю голодный хожу. Неизвестно, что хуже!

— Об этом-то можно договориться, — сказал писатель.

— Наверное, можно, — согласился Пехов. — Но все равно тяжело. И не знаю, что делать.

— Я знаю, — сказал Тихомиров. — На работу выходить.

— Михалыч! — попросил Пехов. — Дай отгул на сегодня. Я отработаю. Две смены отработаю. Дай додумать. Самому хоть раз решить. А то все за меня решают.

Тихомиров подумал и пошел молча к мотоциклу. Писатель двинулся за ним.

…Потом Тихомиров и писатель подъехали к дому Ильина. Жена Ильина во дворе рубила свекольную ботву для свиней.

— Где Венька? — спросил ее Тихомиров.

Жена Ильина молча кивнула на дом. Но когда Тихомиров и писатель поднялись на крыльцо, не выдержала и крикнула им вслед:

— Допелись! Артисты!

Венька Ильин сидел за столом. Перед ним стояла початая бутылка водки.

— Так, — сказал Тихомиров и сел напротив Веньки.

— Да, так, — подтвердил Венька.

— Можешь объяснить, почему на работу не вышел? Ну и заодно — почему вчера репетицию сорвал?

— А репетиций больше не будет, — заявил Венька. — Раз эта дура не принимает нашу программу, я отказываюсь выступать вообще.

— Ты деньги за что получаешь? — спокойно спросил Тихомиров.

— Как за что?

— Ну, за то, что на тракторе работаешь, или за то, что поешь?

— За то, что на тракторе работаю, — ответил Ильин.

— Значит, детей своих, жену и себя ты обеспечиваешь, работая на тракторе. А для чего ты поешь?

— Как для чего? — удивился Ильин. — Для удовольствия.

— Вот и получай удовольствие, — сказал Тихомиров. — А то что за разговор: приняли — не приняли. Если б ты пел за деньги, можно было б хоть понять: жена, дети. Ну, не пройдем на смотр! За искусство, если хочешь знать, люди всегда страдали, но не отступались от своего. Даже есть такая пословица: «Искусство требует жертв».

— Тогда разберемся, — остановил Тихомирова Ильин. — Во-первых, удовольствие от искусства должны получать не только те, которые поют, но и те, которые слушают. Во-вторых, жертвы могут быть в военное время, а в мирное за жертвы надо судить. Ну, эту из райпотребсоюза, может, судить не за что, а отстранить от работы в искусстве надо бы.

— Как? — спросил Тихомиров.

— А для этого у меня есть конкретный план. Даем в райком партии телефонограмму: Вениамин Ильин, лауреат двенадцати районных, семи областных и одного всероссийского конкурса, кавалер ордена Трудовой Славы третьей степени, ордена Трудового Красного Знамени, медали «За трудовую доблесть» и медали «За охрану государственной границы СССР», отказался петь и к тому же запил с горя, и все из-за этой дурищи. После такого сообщения ребятки из райкома должны зашевелиться.

— Тоже мне событие, — сказал Тихомиров. — Кто-то там не поет, да еще к тому же пьет. Посмеются над нашей телефонограммой.

— Нет, — сказал Ильин. — Им будет не до смеху. Я вот сегодня не сел на комбайн, и страна недополучила сто двадцать центнеров хлеба. А если я еще и завтра не сяду? Тут не до смеху, тут надо меры принимать. Но с телефонограммой не затягивайте, у меня же холецистит, я больше двух дней питья не выдержу.

— Может, хватит дурака валять? — устало спросил Тихомиров.

— Нет, — сказал Ильин. — Ты ведь правильно сказал, искусство требует жертв. А раз требует, художник должен на них идти не колеблясь, даже в ущерб своему здоровью.

Тихомиров и писатель, не сказав больше ни слова, ушли.

— Может, не так качественно получится, — предложил писатель, — но я Пехова на тракторе могу заменить.

— Отдыхай, — сказал Тихомиров и пошел к реке.

В большой комнате сидели Полина и Буянов. За стеной Тихомиров слушал Баха.

— Весь день одну и ту же пластинку заводит, — рассказывала Полина. — Я керосин на всякий случай к соседям отнесла.

— При чем тут керосин? — не понял Буянов.

— А вдруг дом подожжет? После войны Ленька Петров вот так три дня на аккордеоне играл, а потом дом поджег. Все навалилось сразу, с этого и тронуться можно. Пехов думает, Ильин пьет, Анька в открытую к этому писателю в комнату перебралась… — Полина понизила голос. — Отцовское ружье зарядила и рядом с постелью держит. Михаил вернется, убийство может быть. Что же делать, что делать?

— Сделаем мы следующее! — решительно сказал Буянов и постучал в комнату Анны.

У постели Анны и вправду стояла двустволка. Буянов переломил ружье, вынул патроны, положил их в карман и сказал Анне:

— Выйди! У нас мужской разговор будет. — Он повернулся к писателю.

— Никуда я не пойду. Это моя комната.

— Выйди, пожалуйста, — попросил писатель.

Анна заколебалась, но все-таки вышла, не очень плотно прикрыв дверь.

Буянов сказал:

— Вам надо уехать из деревни. И чем быстрее, тем лучше!

— Почему? — спросил писатель.

— Деревня взбеленилась. И вообще, общественность считает, что вы сразу две семьи разбили: Пехова и Анны Тихомировой.

— Тогда давайте разберемся, — сказал писатель.

— Давайте, — без особого энтузиазма согласился Буянов.

— Первое, — загнул палец писатель. — Семьи у Анны не было, поэтому и разбить ее было нельзя. Второе. Когда я приехал, Пехов жил в семье, но от этого житья лез в петлю. А ведь именно общественность заставила его вернуться. Следовательно, общественность и вы лично чуть не загубили человека. Так?

— Так, — вынужден был согласиться Буянов. — Наша общественность тоже погорячилась.

— Но, как говорится, справедливость все-таки восторжествовала, и они соединились вновь.

— И от этого соединения мучаются, — возразил Буянов. — Это в городе просто: и соединиться, и разъединиться. Переехал на другой конец и потом, может, за всю жизнь с ней ни разу не встретишься. А в деревне не разминешься. Значит, каждый день травить друг другу душу. Я же вижу: Пехов боится мимо своего бывшего дома проходить. Он же как загнанный зверь. Он глаз на людей поднять не может.

— И какой из всего этого выход? — спросил писатель.

— А никакого выхода нет, — вздохнул Буянов. — Уезжать им надо из деревни.

— Значит, они должны бежать только потому, что любят друг друга?

— Да. Потому что сейчас отношения между этими двумя семьями как оголенные провода. Один неверный шаг — и замыкание. В такой ситуации правильнее кому-то бежать. И правильнее, и сердобольнее. Вообще, в деревне, прежде чем посоветовать, надо сто раз подумать. Вот ты написал жалобу в область, а теперь ребята на смотр не попадут.

— Но ведь было и стыдно, и бессмысленно слушать эту даму. Она же из каменного века.

— Она из райпотребсоюза. Я ее уже лет двадцать знаю. Она вначале на комсомоле была, потом в районе, потом райфо, потом в райпотребсоюзе, теперь на культуре. Она и работник неплохой, только прямой слишком для культуры. Ее потом освободят, куда-нибудь переведут. И опять мы с ней столкнемся. Поэтому ссориться с ней особенно не надо. Жизнь сложная штука. Ты это все и опиши в книге. Писатели должны, конечно, писать о жизни, но самой жизнью должны заниматься все-таки практические работники. Я тебя очень прошу — уезжай, а приедешь потом, когда все успокоится.

— Я никогда не уеду, — сказал писатель.

— Мы уедем вместе, — сказала Анна, заходя в комнату.

Уже с чемоданами Анна и писатель заглянули в комнату Тихомирова. Тихомиров сидел за столом, подперев голову руками, а рядом на проигрывателе крутилась пластинка с музыкой Баха. Анна тихо прикрыла дверь.

Потом они шли к автобусной остановке. На них поглядывали деревенские, и по этим взглядам можно было понять, что в ближайшее время им в деревню приезжать все-таки не стоит.

И снова была весна. И снова Тихомирова направили в областной центр раздобывать запчасти.

И снова Тихомиров разыскал дом писателя, поднялся на второй этаж и позвонил. Ему открыла Анна. Она обняла отца, и они прошли в комнату. Там были изменения — вместо раскладушки стояла кровать, на тумбочке с небольшим зеркалом были разложены косметические принадлежности Анны.

Тихомиров достал из сумки домашние гостинцы: копченое сало, банки с грибами и вареньем, бидон с мочеными яблоками.

— Как живете, рассказывай.

— Хорошо живем, — ответила Анна. — В школе я пока на почасовой, но с будущего года обещают в штат взять, подрабатываю ночной дежурной в интернате. Да все хорошо.

— А где сам? — спросил Тихомиров.

— Сейчас будет. В магазин вышел.

— А как его работа продвигается?

— Очень интересная пьеса. Там есть и модистка, и Пехов, и Буянов, только под другими фамилиями, и про тебя очень интересно.

— А пока его нет, почитать можно? — спросил Тихомиров.

— Неудобно.

— И вправду, неудобно, — согласился Тихомиров.

И тут вошел писатель. Они поздоровались с Тихомировым.

— Я сейчас. — Анна выскользнула из комнаты.

Как и в прошлый раз, Тихомиров услышал через тонкую дверь разговор в коридоре. Только теперь у Евдокии Петровны деньги взаймы просила Анна, и спросила не червонец, а четвертную. И старуха по-прежнему плохо слышала, поэтому громко переспрашивала.

По тому, что Анна вернулась оживленной, Тихомиров понял, что на этот раз деньги занять удалось.

— Вот что, — сказала Анна, — я в школу, у меня занятия, а вы пообедайте в ресторане. Насколько я знаю, теперь его очередь вести тебя в ресторан… — Анна незаметно сунула писателю кредитку в карман пиджака. — А вечером спокойно поговорим…

И снова, как когда-то, Тихомиров и писатель сидели в ресторане.

— А как Пехов и модистка? — спрашивал писатель.

— В райцентр перебрались. Ребенка родили. Он в коммунхозе, она в ателье. Квартиру пока снимают.

— А Ильин?

— Нормально. Машину купил. Опять лауреатом стал.

— А эта, которая вас не пропускала?

— Ее с культуры в «Заготлен» перевели.

— Значит, льна в районе не будет.

— Ей год до пенсии остался, много напортить не успеет.

— А если она не захочет на пенсию? — спросил писатель.

— Теперь таких прямых не оставляют, с почетом провожают, — успокоил писателя Тихомиров и осторожно поинтересовался: — А как работа продвигается?

— Честно говоря, не очень. В тупик зашел. Я завтра на работу выхожу. В стройтрест, в отдел технической информации. Приятель пристраивает.

— А как же пьеса? — удивился Тихомиров.

— По вечерам буду писать, в выходные дни…

— Не ходи, — сказал Тихомиров. — Делу надо целиком отдаваться, а если вечерами и по выходным, ничего не получится.

— Что получится, будет видно, а пока жизнь не получается. Скоро год, как я денег в дом не приношу. Бьется она и в школе, и в интернате, а сейчас хочет уборщицей устроиться в больницу. Боюсь я, вдруг надоест ей и уйдет.

— Пусть уходит, — сказал Тихомиров. — Хотя, конечно, грешно говорить так мужу своей дочери, но дело важнее женщины. Женщины будут другие, а дела может и не быть. Сам же говорил, помнишь?

— Помню, — согласился писатель. — Но я не хочу, чтобы она уходила. А потом, почему от меня должна жена уходить? Люблю я ее. Не могу я, чтобы она одна все тянула. Ей же тоже хочется жить, как все, а не только работать.

— А сколько тебе еще работать над пьесой надо? — спросил Тихомиров.

— Откуда я знаю, Михалыч? Может, полгода, а может, и год уйдет, пока по-настоящему получится. Ладно, этот вопрос я для себя решил.

— Сколько ты будешь получать в этой информации?

— Сто сорок…

— Есть другое предложение, — сказал Тихомиров. — У меня в заначке от Полины на сберкнижке есть полторы тысячи. Я тебе буду каждый месяц давать по сто сорок рублей, на год как раз хватит, а ты Анне скажи, что работаешь в этой самой информации.

— Как же это я скажу, если я дома буду сидеть? — удивился писатель.

— Она в школу рано уходит. Полдня сидишь дома, а на вторую договорись с приятелями какими, которые на работу уходят, в их квартире поработаешь. Выход всегда найти можно. А если за год не успеешь, придумаем что-нибудь еще. Нельзя бросать, Витя. А вдруг ты напишешь великое произведение и оно много веков будет служить людям?

— А если я графоман? — спросил писатель. — Если я бездарь?

— Все может быть, — согласился Тихомиров. — Заранее все не предугадаешь. Это как в сельском хозяйстве: все спланируешь и удобрения внесешь, а град ударит и дожди лить начнут, и ничего ты не взял. Хорошо, если на семена вернешь. Если об этом думать, не сеять, что ли? Все. Перестань думать о деньгах. Работай.

— Нет, — сказал писатель. — Я не могу у вас брать деньги. Я знаю, как они нелегко достаются.

— Вот и хорошо, — сказал Тихомиров. — Значит, ответственнее относиться будешь.

И вдруг писатель заплакал.

— Ты чего это? — смутился Тихомиров.

— Да так, — отмахнулся писатель. — Я ведь без отца вырос! Не так уж много мне помогали.

— Да какая это помощь? — сказал Тихомиров. — А потом, я не только тебе помогаю, я о людях думаю. Посмотрят, может, и для себя выводы сделают. Как жить и как не жить. — Тихомиров достал кошелек и вынул пятьдесят рублей. — Возьми пока. Скажи, что подъемные выдали.

— Подъемные дают только тем, кто выезжает, — сказал писатель.

— Ну, авансом это назови. Извини, я пошел. Мне еще по магазинам надо и на последний автобус успеть.

— Может, вам помочь чем? — спросил писатель.

— Сам справлюсь, — сказал Тихомиров. — А ты садись и пиши. Я теперь с тебя за каждый рубль спрошу.

Тихомиров шел по магазинам. В хозяйственном он выбирал косу-литовку, взял понравившийся набор ключей в удобной сумке, в «Спорттоварах» купил запасное магнето для мотоцикла.

И так, от магазина к магазину, Тихомиров загружался все больше и больше: белилами, сушками, которые он перебросил через плечо, как пулеметные ленты, стиральным порошком в ярких импортных коробках. Две сумки на ремне он перебросил через второе плечо, в руках были еще две сумки.

На тротуаре он не умещался, его толкали, ругали, посылали известно куда. Он всем мешал.

С трудом Тихомиров протиснулся в автобус. Мест свободных не было. Он сложил сумки на полу, покрепче ухватился за поручень и стал смотреть в окно автобуса на городские многоэтажные дома, на городских мужчин и женщин. Потом пошли окраины, и наконец автобус вырвался за город, прибавил скорость, и понеслись мимо ярко-зеленые весенние поля. Тихомиров закрыл глаза. Он спал стоя, крепко ухватившись за поручень. Неудобно, конечно, но терпимо.

МАЛЕНЬКИЙ ПРИНЦ НА РОЛИ УРОДОВ

Рассказ

Зазвонил телефон. Я посмотрел на часы: без десяти восемь. Мне так рано звонить не могут, к тому же не хотелось вставать. Она завтракала на кухне. Телефон надрывался. Она подошла, сняла трубку и сказала:

— Алло.

Выслушала. Спросила:

— А вы знаете, который час? — Тот, у другого телефона, должен был понять по этому вопросу, что в такую рань в приличный дом не звонят. — Извините, — сказала она. — Конечно, конечно… — По тому, как она почти пропела извинения, я понял, звонили по важному делу, может быть ей достали финскую куртку. — Тебя, — почему-то шепотом сказала она.

— Слушаю, — сказал я.

— В десять я смотрю кинопробы в директорском зале. Приходите. Обсудим.

— Приду, — сказал я.

— Когда просмотр? — спросила она. Я ответил. — В это время я относительно свободна, — сказала она. Она хотела участвовать. Она даже имела на это право.

Я промолчал. Прошел в ванную. Это был каждодневный ритуал. Солдат, готовясь к сражению, проверяет свое оружие. Я осмотрел свое лицо — мое оружие, инструмент и рекламный проспект одновременно. Я улыбнулся. Прекрасные зубы. Стоили мне почти пятьсот рублей. Отличить от настоящих смогли бы только дантисты-профессионалы. Кожа гладкая, загорелая, натянутая на скулах. При небольшом гриме вполне могу играть и тридцатилетних.

Я поставил на проигрыватель пластинку и начал заниматься аэробикой. Я выдерживал тридцатиминутный курс для самых молодых.

— Загляни ко мне после просмотра, — попросила она. Она имела на это право, и я пообещал ей. Она ушла.

Я сварил себе овсяную кашу — три ложки овсянки на воде, — выпил чашку кофе без сахара.

Сегодня пятница. Чаще всего мне не везло по четвергам и понедельникам. Пятница — это уже хорошо. За окном летал пух от тополей. Это однажды было в моей жизни. Так же я стоял у окна, и так же летал пух, и я так же ждал… И вдруг я вспомнил, даже не вдруг, я вспоминал каждый год, когда летал тополиный пух; с этого пуха началась моя жизнь, меня впервые утвердили на главную роль. Я подсчитал. Это было ровно тридцать лет назад. Ну, не ровно — точно день, когда это случилось, я не помнил, но тогда, как и сегодня, летал пух.

Я надел полотняные брюки, кроссовки «Адидас», легкую белую куртку и вышел из дома. Тридцать лет назад я был в ковбойке из ацетатного шелка в синюю и красную клетку, в синих китайских брюках и сандалетах. Я тогда казался себе очень элегантным. И тогда, как и сегодня, я ехал на студию, только тогда на трамвае, а сегодня я взял такси. Тридцать лет назад… Таксисту было лет двадцать пять. Значит, он не помнит того замечательного времени. В магазинах полно еды, к нам в страну начали приезжать зарубежные эстрадные артисты, устарел когда-то шикарный автомобиль «Победа», и на улицах Москвы появились «Волги» с никелированными оленями на радиаторах. Мощная машина даже по сегодняшним меркам. Говорили, что за рубежом ее прозвали никелированным танком.

Война забывалась. Мужчины доносили армейские гимнастерки и надели пиджаки с плечами, подбитыми ватой, узкие брюки и широкие яркие галстуки, женщины — юбки-колокол и прозрачные блузки. Всем хотелось красоты.

На экране уже поднадоели мощные приземистые парни, предназначенные для забоев, лесосплавов и колхозных полей. Эти парни играли на гармошках и балалайках, пели песни про танкистов и шахтеров, а в компаниях уже бренчали на гитарах, хотя были популярны и трофейные немецкие аккордеоны. В это время я и пришел в кино.

На наш курс, по традиции, еще набрали мощных парней и грудастых девиц — в общем, «девушек с веслом», похожих на тех, что, изваянные из гипса, стояли на постаментах в парках. Но рядом со спортсменками уже сидели и худенькие, нежные, почти тургеневские барышни и голенастые парни, которые очень скоро сыграют интеллигентных атомных физиков.

У меня в детстве была кличка — Красюк. В этом было нечто снисходительное. Но объективно я был красивым. Невысокий, рост метр шестьдесят, «метр с кепкой» — дразнили меня в школе. Глаза у меня были небесно-голубые, как у ангелов с фарфоровых немецких тарелок, а волосы белокурые и вьющиеся. На меня оглядывались и восьмиклассницы, и зрелые женщины, может быть надеясь, что из меня со временем получится голубоглазый гигант. Не получился.

Первую роль я сыграл на втором курсе. Маленького принца. Главную роль. Из кадра в кадр. Снимали на цветную пленку, тогда фильмы в цвете были еще редкостью. И все это также началось в июне, когда летал тополиный пух. Меня запомнили все: и дети, и взрослые, и, разумеется, режиссеры. Запомнили белокурым, голубоглазым. В этой роли я научился улыбаться спокойно и безмятежно, как улыбаются принцы, которые, что бы ни случилось, становятся королями. Очень скоро я стал не только всесоюзной известностью, но частично и европейской. Меня снимали в Германской Демократической Республике. Тоже в роли принца, но уже немецкого. На меня приходили посмотреть в компаниях, особенно девчонки.

В одной из компаний я познакомился со своей будущей женой, дочерью нашего прославленного военачальника. Не хватило каких-то полгода войны, а то он стал бы маршалом, как говорила моя теща. Генерал при знакомстве осмотрел меня и спросил:

— В армии служил?

— Пока не довелось, — ответил я как можно почтительнее, и не из уважения к генеральскому званию, а из страха перед большими и мощными мужчинами. В школе все были сильнее меня, и я привык уважать силу.

Как только определилось, что мы поженимся, генерал заказал для просмотра фильм, где я сыграл роль принца. Меня тогда поразило, что человек может заказать фильм для себя одного, это все равно что заказать отдельный самолет. Потом я узнал, что генерал мог заказать и самолет.

Я надеялся, что понравлюсь ему в фильме, но он только спросил:

— Ну, а когда состаришься, кого будешь играть? Принцев старых не бывает!

— Буду играть королей, — ответил тогда я.

— Ну-ну, — хмыкнул генерал. — Все начинают лейтенантами, но не все становятся генералами, и не все принцы — королями…

В генеральскую квартиру в высотном доме на площади Восстания я переселился со Второго Крестовского переулка, что у Рижского вокзала, из коммунальной квартиры в деревянном доме, где у нас с матерью была комната.

Первое, что меня поразило в генеральской квартире, — запах кожи. Кожаные диваны, кожаные кресла, в шкафу в прихожей сапоги — хромовые и лакированные. В квартире пахло новыми портупейными ремнями, кобурами от пистолетов, чехлами ружей, кожаными портфелями и папками. По сей день запах кожи для меня — символ стабильности и преуспевания. И теперь, когда я вижу человека в кожаном пальто, я точно знаю, что этот человек прочно стоит на земле.

Нам с женой выделили небольшую комнату рядом с прихожей, и я старался попасть сразу туда, не заходя в гостиную. В больших комнатах я казался себе еще меньше ростом, я исчезал в глубоких креслах, подобранных для большого генерала. Честно говоря, с самого первого раза, как только вошел в эту квартиру, я понял, что к этому никогда не привыкну, да и не надо мне было так много. Меня приучили обходиться одним стулом, одним столом, двумя парами ботинок: одни на каждый день, другие на выход.

Говорят: руби дерево по себе. В своем лесу, могу добавить я сейчас. А мой лес — это девочки с Крестовских переулков, которые заканчивали нормальные, а не специализированные школы, поступали в нормальные институты, а не в Институт международных отношений, как моя жена, и становились учительницами и участковыми терапевтами. Очень энергичные со временем заведовали учебной частью в школе или отделением в поликлинике. Этих девочек с детства приучали беречь деньги, ждать воскресенья, чтобы с мужем пойти в кино, планировать покупки: в этом году — телевизор, в следующем — кресла, потом тахту, годам к сорока получить садовый участок, построить дощатый домик, радоваться каждой новой должности мужа, если у него получается продвижение по служебной лестнице, а не получается — тоже не беда, не всем же быть руководителями, лишь бы не пил, как пили их отцы.

Здесь была другая жизнь. За отцами по утрам заезжали служебные «ЗИМы» и «Волги», да и сыновья добирались на службу городским транспортом только в начале своей карьеры, потом они становились владельцами индивидуального автотранспорта, потом к их подъезду подавали служебный автомобиль. Здесь даже газеты читали по-другому. Я по сей день не могу отличить Сирию от Ливии, а моя жена и теща новости с международной арены читали с большим даже интересом, чем я письма от родственников, потому что после каждого переворота в какой-то стране начинались изменения в управлениях, кого-то отзывали, кого-то назначали. Третий секретарь, второй, первый секретарь первого ранга, атташе, посланник второго ранга или первого, временный поверенный, посол по особым поручениям… Они следили за перемещениями по должностям и посольствам, как шахматисты-мастера следят за игрой международных гроссмейстеров. Моя жена после окончания института, как и ее мать, начала работать в Министерстве иностранных дел, мать — в первом европейском отделе, а дочь во втором, а может быть, наоборот, я уже сейчас не помню.

Конечно, карьера женщины — в карьере мужа. А я карьеры не сделал. Фильмы про принцев каждый год не снимаются. Я снялся в фильме из жизни золотопромышленников, тогда уже начали подбираться к второсортной российской классике. Сыграл сына хозяина приисков, вырожденца во втором поколении, красивого, немощного и порочного. Потом стал соглашаться на эпизоды, а потом меня вообще перестали приглашать на киностудии.

Дело в том, что я начал полнеть. То ли регулярная сытная еда в генеральской семье, то ли что-то нарушилось в организме с обменом веществ, или потому, что перестал заниматься спортом, но вполне возможно, как сейчас говорят, сработал и генетический код. У нас в роду мужчины никогда не были рослыми. Не карлики, но в гренадерских полках вряд ли служили. Нормальные, невысокие, с возрастом округлялись, — может быть, в нас действовал вечный закон сохранения энергии. Мощный мужчина всегда мог убить мамонта и добыть кусок мяса, а жировая прослойка необходима маленьким, чтобы пережить голодное время. Мы не задумываемся, но наверняка биологические закономерности связаны с историческими.

В общем, на меня перестали обращать внимание. Я стал таким же, как все, кто ездит в общественном транспорте на работу к восьми утра. Я смотрел на себя в зеркало, и мне не за что было зацепиться. Нормальный нос — не длинный, не короткий. Нормальные глаза, нормальный рот. Во мне не было аномалии, по которой запоминают актера да и вообще каждого человека. Это не особенно понимают женщины и не всегда умело используют. Если у тебя прекрасные волосы — распусти их и покажи выгодно, чтобы на них обратили внимание, если у тебя грудь выше, чем у других, не прячь ее, а выпяти как можно больше, и мужчины обязательно обратят на тебя внимание. А я ничего не мог выпятить.

Пошла полоса неудач. У моих приятелей, с которыми я учился в школе, не все шло гладко. Кого-то понижали в должности, переводили на другую работу. Меня невозможно было ни повысить, ни понизить. Киноактера или снимают, или не снимают. Я пробовал устроиться в театр. Не получилось. И я запил. С утра генеральская семья ехала на службу, а я шел в пивную на Тишинском рынке. Моя жена теперь спала в кабинете генерала. За ней ухаживал ее старый знакомый. Иногда в гостиной собирался семейный совет, и я слышал, как теща кричала:

— Этого алкоголика, пьяницу и тунеядца надо выселить!

Ей возражал генерал:

— Он не тунеядец. Он человек свободной профессии, но надо искать выход.

Я лежал и посмеивался. У нас бездомных нет. Если они захотят меня выселить, им придется разменивать свою квартиру, а они, естественно, этого не захотят. Их заботы. Пусть ищут выход.

Наверное, выход нашел генерал. Райисполком выделил мне комнату в коммунальной квартире. Адъютант генерала привез меня посмотреть. Мне не понравились соседи, две интеллигентные дамы. Да и далеко от киностудии. Нашли комнату рядом с киностудией. Я согласился. На следующий день к моему новому дому подъехал военный грузовик, и солдаты внесли набор посуды, комплекты простыней и наволочек, старый телевизор «Рекорд», стол, кровать, шкаф, стулья, два кресла — все с генеральской дачи. Эта мебель стоит и по сей день в моей квартире, мебель оказалась антикварной, ее слегка только отреставрировали. Со своей бывшей женой я никогда больше не встречался. Иногда думаю: может быть, всего этого и не было, может, мне это все приснилось или кто-нибудь рассказал.

Человеку не так уж и много надо, когда есть крыша над головой, да еще и рядом с киностудией. Теперь у меня дома было битком народу, особенно к вечеру, когда заканчивалась первая смена. Приносили, естественно, и закусить, и выпить. Я даже о еде перестал думать. Будет вечер — будет пища. Я спал до полудня, потом делал небольшую приборку в квартире, мыл посуду и начинал ждать, иногда пытаясь угадать: кто придет и что принесут. Я располнел, живот уже переваливался через ремень, лицо огрубело, зубы испортились. Иногда случались казусы. Молодые ассистентки, роясь в актерской картотеке в поисках очередного героя, натыкались на мою фотографию еще со времен, когда я играл принцев, и, конечно, понимая, что я постарел, все-таки горестно замолкали, увидев меня, а я, чтобы усилить впечатление, еще больше вываливал живот и вовсю улыбался щербатым ртом.

Изредка меня снимали в эпизодах, чаще всего — знакомые режиссеры. Я неплохо подрабатывал. Сниматься в эпизодах мне нравилось: одна смена — и семнадцать пятьдесят, такая у меня была ставка еще с прошлых времен.

Однажды я сыграл даже роль римского сенатора. Мне подбрили волосы, чтобы увеличить лысину. Я был одним из главарей заговора против Цезаря. Заседания заговорщиков проходили, естественно, в римских банях. Я сыграл блестяще. Маленький, с выпирающим животом, с валиком жира на затылке, с щербатыми зубами. Явный вырожденец, особенно я был страшен, когда улыбался.

Женщины любят смотреть на себя в зеркало, актеры — на экране. Как только выходил фильм, я шел в кинотеатр посмотреть себя на публике. Обычно я брал билет на вечерний сеанс. На этот раз рядом со мной сидели совсем юные женщины. Наконец в бане заговорщики решили, что Цезарь должен быть убит, и я крупно, на весь экран, улыбнулся гниловатыми зубами.

— Боже мой, — выдохнула рядом юная женщина. — Такой может только в страшном сне присниться.

А я обрадовался. Цель достигнута. Это ведь неважно: любят тебя или ненавидят, главное — ты запомнился. Так закончилась моя жизнь принца и началась жизнь урода. И даже не урода, а просто маленького некрасивого человека. Я заменил свою фотографию в актерской картотеке. Нет, я не прятал своих недостатков, наоборот, выпячивал их. На фотографии были и редеющие волосы, и подзаплывшие жирком маленькие глазки, и щербатые зубы, и двойной подбородок.

И меня стали приглашать. Не на главные роли, но я запоминался. Я искал свой образ — образ маленького мужчины. И чем меньше, тем лучше. Для контраста. Я примечал, как они ходят, какие ухищрения применяют, чтобы выглядеть, как все. На Черемушкинском рынке я открыл мужичка, который торговал мясом. Чтобы быть вровень со всеми и даже выше, он привозил подставку и зависал над покупателем. Как-то я изображал столоначальника, крохотную роль без слов, два плана по семь метров, на общем и на среднем, но я попросил увеличить ножки стула и стал, как все чиновники, даже выше, но, когда я слезал со стула, получался не просто комический эффект, получался характер.

Маленьким мужчинам трудно. Их затирают, и не только в переносном смысле, но и в буквальном. В толпе, в очередях, в компаниях. То, что мужчине большого роста дается почти без труда, маленькому надо добиваться умом, хитростью, характером. Здесь все средства хороши. Те маленькие, которые не смирились, не сдались, — они заметны сразу. Они заставляют заметить себя. Я систематизировал приемы, которые применяют маленькие. Чтобы казаться выше, одни наращивали каблуки — ну, это самый примитивный способ. К таким же примитивным ухищрениям относились взбитые волосы, приталенная и чуть удлиненная одежда в полоску, а не в клетку. Но были и другие способы, уже от характера, от нежелания смириться с несправедливостью судьбы.

Идти чуть медленнее, чем все. И если шли рядом большой и маленький, то не мелкий семенил рядом с большим, а большой, замедляя движение и подстраиваясь под его маленький шаг, начинал сбиваться с привычного ритма.

Чтобы маленьких не толкали, они шли слегка растопырив локти, как бы огораживая площадь, положенную им как среднестатистической человеческой единице.

Если надо было куда-то пробиться, посмотреть, получить, использовался прием тарана или выдавливания. Животом, плечом, локтем, коленкой. И не смущались, неважно, кто перед тобой — великан, красивая женщина, старуха, ребенок.

Пока ты неизвестен, то стремишься сыграть главную роль, чтобы тебя заметили, запомнили. Некоторые добиваются этой своей главной роли всю жизнь. В принципе, я человек неглупый, и когда понял, что принцев я играть уже не буду, а урод в главной роли в нашем кино невозможен — советский человек должен быть красивым и гармоничным, — да и кому охота смотреть полтора часа на урода, я сосредоточил внимание на эпизодах.

Конечно, лучшими эпизодниками были классики. Ведь как у Гоголя: «…Скоро вслед за ними все угомонились, и гостиница объялась непробудным сном; только в одном окошечке виден был еще свет, где жил когда-то приехавший из Рязани поручик, большой, по-видимому, охотник до сапогов, потому что заказал уже четыре пары и беспрестанно примеривал пятую. Несколько раз подходил он к постели с тем, чтобы их скинуть и лечь, но никак не мог: сапоги, точно, были хорошо сшиты, и долго еще поднимал он ногу и осматривал бойко и на диво сточенный каблук». Так осматривать и примеривать сапог — для актера одно удовольствие. Все есть в этом эпизоде, и режиссуры никакой не надо.

Через знакомых секретарш я добыл тематический план производства фильмов на следующий год и отмечал всю классику. Классики всегда обращали внимание на маленького человека. Потом я отмечал фильмы с историческими катаклизмами, обязательно Первую и Вторую мировые войны, когда на фронт подгребался весь, даже малорослый, человеческий материал. Я изображал фронтовых ездовых, поваров, писарей, санитаров. Потом я помечал фильмы о деревне. Там всегда находилось место для эпизодов с мужичком-хитрованом, который задаст каверзный вопрос про продразверстку партийному активисту в кожаной куртке, а где нет слов, можно смачно сплюнуть в пыль, можно пробежаться за первым трактором в деревне вместе с ребятней.

Со временем я понял, что маленький некрасивый человек нужен в любом фильме, чтобы оттенять красивых и благородных. И я всегда находил себе роль, находил, что называется, с лету и с маху. Если в дворянском собрании был бал, то я выбирал самую высокую и красивую статистку, вставал в конце очереди, зная, что меня обязательно поставят впереди этих подрагивающих от волнения икрами молодых красавчиков, подполковников и полковников в шитых золотом мундирах. Меня, маленького, толстого, с прекрасной высокой брюнеткой (я предпочитал брюнеток, потому что из блондина я превратился в нечто размыто-белесоватое), режиссер замечал с первой репетиции и переводил в первые ряды, которые особенно запоминаются, или начинал с меня и моей партнерши — тогда мне тут же заменяли костюм на мундир, добавляли орденов, вот оно, мол, классовое неравенство, когда такая роскошная юная особа вынуждена сосуществовать с таким грибом, как я.

Мне повысили ставку. Я стал получать уже не семнадцать пятьдесят, а двадцать четыре семьдесят.

Меня стали узнавать на улице. Теперь мне предлагали роли — правда, не главные, на главные я и не претендовал. Я знал свои спринтерские возможности, на большие расстояния у меня никогда не хватало дыхания.

Я стал не то чтобы богатым и счастливым, но вполне обеспеченным и довольным. Заменил черно-белый телевизор на цветной, холодильник «Газоаппарат» на «Зил», к этому времени у меня появились связи в торговом мире. Не было проблем даже с женщинами. Сколько стройных, спортивных, отмытых цветочными шампунями, элегантно одетых женщин не имеют своих мужчин. А я, маленький, толстый, с плохой кожей и кариозными зубами, легко заводил романы. Конечно, мои женщины не были звездами мирового кино. Я давно понял, что очень красивая женщина — это всегда дискомфорт в жизни мужчины. То, что обращает на себя внимание, — притягивает. А всякое притягивающее хочется купить, достать, и тут уж цель оправдывает средства, даже такие неблаговидные, как воровство и обман. А жить в постоянном напряжении, ожидая, что тебя обворуют или обманут, я не хотел. Да и в женщине главное не красота, а доброта, умение создать уют и надежность. Я понимаю англичан, для которых «мой дом — моя крепость». Когда приходится каждый день делать вылазки за крепостную стену, хочется быть уверенным, что, возвращаясь каждый вечер в свою крепость, ты сможешь в безопасности набраться сил для борьбы на следующий день. Конечно, у меня были и есть достоинства. Комнату я поменял на однокомнатную квартиру, с доплатой естественно. Я неплохо зарабатывал, во всяком случае больше, чем инженер, который в моем возрасте обычно достигал должности начальника цеха или заведующего лабораторией. К тому же я все-таки работал в кино, а это повышало интерес ко мне, это ведь все равно что работать на кондитерской фабрике. Хотя люди, взрослея, не так уж и любят сладкое, мечта каждый день есть шоколадные конфеты или сливочные тянучки, так же как смотреть кино каждый день, остается на всю жизнь. Именно поэтому у меня все женщины были не из кино, я это почти возвел в принцип. Но однажды я этот принцип нарушил. В бухгалтерии киностудии я обратил внимание на маленькую, чем-то напоминающую актрису Брижит Бардо, только располневшую, бухгалтершу. Я улыбнулся ей, она улыбнулась мне. Это трудно объяснить, но и мужчины, и женщины всегда понимают, нравятся они друг другу или семафор закрыт и пытаться не надо.

— Спасибо, — сказал я, расписываясь в ведомости. — До свидания.

— До свидания, — улыбнулась она, и по тому, как она сказала «до свидания», я понял, что она меня знает, возможно, ценит, а может быть, даже считает небесталанным. Настораживала ее похожесть на Брижит Бардо. Объясню почему. Как только начинает сиять новая кинозвезда, сразу появляются похожие на нее. Я помню, как поступали в киноинститут маленькие курносые смешливые целиковские, жгучие брюнетки быстрицкие. Бардо возникла в конце пятидесятых, но, учитывая, что к нам все доходило с опозданием лет на десять как минимум, эта бухгалтерша явно поступала на актерский факультет в середине шестидесятых, когда я уже сыграл своего маленького принца, закончил институт и играл вырожденцев-золотопромышленников.

Все было, как я и предполагал. Она поступала на актерский, не прошла по конкурсу и переметнулась на экономический. Всё, как у всех. Вначале поездила по киноэкспедициям, вышла замуж, развелась, к сорока годам устала от гостиниц, неустроенного кинематографического быта и осела в студийной бухгалтерии. Я вначале недооценил опасности. В тот же день, когда я на ней женился, у меня началась вторая полоса неудач.

В старых обычаях было много разумного. Прежде чем жениться, надо было познакомиться с родителями. Дочери похожи на матерей. И по матери можно определить, какой дочь будет через двадцать лет, даже в смысле физической формы. А если женщине сорок лет и она была уже замужем, надо обязательно познакомиться с бывшим мужем. И понять: почему именно этого мужчину она когда-то выбрала, почему у них не получилось и по чьей вине. Интуиция — это в первую очередь информация. К сожалению, я не знал, что она была замужем за актером, между прочим очень средних способностей. Но она из него хотела сделать кинозвезду первой величины.

Я давно заметил: если родители отдают своих детей в музыкальную школу, это значит, что они сами мечтали о музыкальной карьере, но у них не получилось.

Она начала незаметно. По принципу — капля камень точит. Вначале она занялась моей диетой. Меньше хлеба, меньше сахара. Ее можно было понять. Каждой женщине хочется, чтобы рядом с ней шел стройный, спортивный мужчина. Я замечал, как она посматривает на стройных мужчин, незаметно вроде бы бросит взгляд, но никогда в толпе не пропустит спортивного вида мужчину. Она купила мне эспандеры, гантели, и я стал заниматься. Мы с ней бегали вечерами, утром я обычно вставал поздно. Через полгода я похудел на десять килограммов.

— Тебе надо заняться зубами, — сказала она однажды.

— Надо, — согласился я, надеясь, что это наступит еще не скоро.

— Я договорилась с дантистом, — сообщила она мне.

Это был один из самых модных московских протезистов. С его зубами ходит большинство великих актеров среднего возраста. Конечно, он мог бы делать и дипломатам, и маршалам, но у них специальные поликлиники, делают там хуже, но дешевле. Я перед затратами не постоял.

Итак, через полгода я стал стройным и улыбался, не прикрывая рот ладонью. И тут появились первые признаки опасности. Меня перестали приглашать на мои любимые эпизоды. Оказалось, что стройный мужчина средних лет с фарфоровыми зубами никому особенно не нужен.

— Очень хорошо, — заявила она в ответ на мои сомнения. — Ты разрушил один стереотип, теперь надо создать другой.

— Какой разрушил, я знаю, а какой надо создать? — спросил я.

— Режиссеры должны осознать, что ты актер для главных ролей…

Все-таки она была дилетанткой. Разница между дилетантом и профессионалом в одном: дилетант верит, а профессионал знает. Я знал сотни актеров, которые так и не сыграли свою главную роль.

Однажды мы смотрели по телевизору фильм. Она глянула на меня и тут же отвела взгляд. Я ее хорошо изучил. Ею овладела новая идея. Я подождал, но она молчала.

— Говори, что придумала, — не выдержал я.

— Ты, кажется, с ним учился на одном курсе? — спросила она.

— Не кажется, а учился. Ну и что?

— Хорошо бы тебе сняться в его новом фильме…

— Хорошо бы, — согласился я, — но он мне не предлагает.

— А ты предложи ему сам…

Она верила в чудо. В каждой профессии есть набор чудес. В актерской особенно. Как находили безвестных актеров в провинциальных театрах, и как они становились кинозвездами после первой роли. Как ждали и верили по двадцать лет: ожидание и вера всегда вознаграждаются. Если бы так… Но я-то знаю, что актеру ничто не помогает: ни дружба, ни привязанности, ни связи, ни любовь. И даже если режиссер женится на актрисе, чаще всего он женится на ее таланте, это как раньше женились на купеческих дочках — главное не любовь, а капитал. А талант — самый надежный капитал в нашем ненадежном деле.

Говорят, если несколько раз повторять: я спокоен, я спокоен, я спокоен, то можно успокоиться. Но можно повторять каждый день: я талантлив, я талантлив, я талантлив, и талантливее от этого не станешь. Талантливый актер — это самая совершенная вычислительная машина, которая хранит миллионы бит эмоциональной информации и в нужный момент может выдать самый лучший, самый интересный вариант. Это называют приспособлениями, штампами, стереотипами, но у одних таких стереотипов сотни, а может быть, и тысячи, и из них составляется единственно возможная комбинация. У меня их всего несколько, из которых я по кусочкам, как лоскутное одеяло, составляю свой типаж маленького, но упорного мужчины. На большее я не способен. Себе в этом я признался давно. Конечно, надежда еще оставалась, я понимал: если подготовить все приспособления, использовать весь свой накопленный за тридцать лет опыт и найти подходящую роль, один раз я могу сыграть очень хорошо, может быть, даже блестяще, сыграл же я когда-то маленького принца. Надо только найти роль. И я ее стал искать.

Я понимал, что известные режиссеры вряд ли предложат мне главную роль, на мне стоял штамп эпизодника: жирный, отчетливый, несмываемый, потому что внедрился в сознание. Но оставались еще молодые режиссеры. Я любил сниматься у молодых. Я им помогал с охотой, как помогают детям, может быть, потому, что у меня не было собственных детей. К тому же молодые снимали короткометражные фильмы, а меня, как я уже говорил выше, хватало именно на небольшие расстояния: успеть удивить, но не дать возможности разочароваться.

Среди молодых попадались и талантливые, правда, их никогда не было в избытке ни раньше, ни теперь. У меня были свои определения таланта. Вначале по одежде. Вот уже третий век мы перенимаем французскую, немецкую, а теперь американскую моду. Но им там не надо ни валенок, ни теплых штанов. Я настораживался, если видел зимой режиссера в джинсах. Джинсы не приспособлены, чтобы под них надевать теплые кальсоны. Я обрадовался, когда увидел режиссера в нормальных суконных штанах фабрики «Большевичка». В таких штанах можно заниматься делом: и снимать фильм, и ехать в извоз. Он мне понравился. Он не бегал по площадке, демонстрируя перед молодыми актрисами одержимость творчеством. Его заметили по этой короткометражке и предложили поставить большую картину.

— О чем собираешься снимать? — спросил я его тогда.

— О том, как трудно пробиться провинциалу в Москве…

— Трудно, но интересно? — предположил я.

— Нет, — ответил он. — Когда очень трудно, это совсем неинтересно…

— Но это выковывает характер, — сказал я.

— Это разрушает здоровье, — ответил он. — У меня уже язва. — И он отошел, тощий, в своих нелепых суконных штанах. Он хотел снимать о себе. Именно тогда я поверил в него окончательно. Если хочет рассказать о себе, значит, расскажет и о других, потому что все мы похожи друг на друга.

Я его снова встретил на студии через полгода после съемок. Он все еще искал для себя сценарий. Мы поговорили, и я понял, что у него нет своей системы поиска. Он знал, что хотел снимать, но не знал, как это найти. Он читал все, что ему предлагали, надеясь на удачу. Я в удачу особенно никогда не верил, я верил в систему поиска. Это ведь неважно, что ты ищешь: ботинки, врача, роль, кирпич для садового домика или сценарий. Главное — система.

Для начала я поехал в институт на сценарный факультет и из картотеки выписал всех сценаристов, которые приехали из провинции, закончили институт и остались в Москве. Таких оказалось не так уж и много. Я составил список всех их работ и начал читать. Часть сразу отпала, потому что действие в их сценариях происходило не в Москве, а если и в Москве, то провинциалы Москву не любили и не понимали. У провинциалов был свой провинциальный снобизм. Я попробовал с другого конца. Составил список сценаристов-москвичей, которые писали о провинциалах в Москве, таких тоже было немного. Они любили и понимали Москву, но не любили и не понимали провинциалов. Это тоже был снобизм, только столичный.

После долгих размышлений я понял: то, что я искал, могла написать только женщина. Женщины не так категоричны, как мужчины, для них важна не форма, а суть.

Я выписал сценаристок, их оказалось совсем мало. Мне повезло на третьем сценарии. Это было то, что я искал и что могло заинтересовать режиссера. В сценарии рассказывалось о том, как талантливого нейрохирурга-провинциала перевели в Москву, дали клинику и как столичные конкуренты сломали его. Сценарий был написан несколько лет назад, но против него выступило Министерство здравоохранения, и фильм не был снят.

Я знал сценаристку. Когда я заканчивал учебу, она только поступила. В кино у нее не получилось, она вышла замуж за врача, писала романы и воспитывала детей. Мы с ней встретились. Я ей объяснил ситуацию и попросил о единственном: в нескольких ремарках указать, что герой маленького роста. Обычно сценаристы не описывают внешних данных героев, если это не историческая личность, никогда ведь не известно, кого режиссер пригласит на роль. Максимум, что определяет сценарист, это возраст, и то весьма приблизительно: молодой, среднего возраста или пожилой.

— Впиши сам, — сказала она и пометила места, где удобно указать, что герой маленького роста. Она даже не захотела знакомиться с режиссером, не очень веря в эту затею.

Я-то надеялся, что сценарий проскочит. Прошлого министра сняли, на его место пришел новый. Но Министерство здравоохранения снова опротестовало сценарий. Дело в том, что такой нейрохирург был реальным человеком, и эту скандальную историю еще помнили в медицинских кругах и не хотели реанимировать.

Когда режиссер прочитал заключение министерства, он вздохнул с облегчением:

— Значит, цепляет. Это то, что нам нужно.

Он сразу стал решительным и деятельным.

— Теперь нам надо крупное медицинское светило. Из провинции. Чтобы он, как и наш герой, пробивался с трудом, но чтобы он не забыл все те унижения, через которые ему пришлось пройти. Нам нужна его поддержка.

Я начал поиски. Мы остановились на известном офтальмологе, который имел свой институт, стал уже мировой известностью, но начинал в провинции.

Через одного из народных артистов я вышел на него. Позвонил, назвался ассистентом режиссера, что было почти правдой, на этот раз я выступал в роли ассистента.

— Привозите сценарий, — сказал он.

Я отвез сценарий и оставил его в приемной. Через два дня мне позвонили из института и пригласили вместе с режиссером.

Мощный, коротко стриженый мужчина, больше похожий на тренера по боксу, чем на профессора, в костюме от Кардена — сам я никогда не носил карденовских костюмов, но определял их сразу, — тут же предложил нам осмотреть институт. Это был конвейер, но на конвейере двигались не автомобили, а люди. Каждый хирург делал только небольшую часть операции, и больной передвигался к следующему. Я шел за профессором, и у меня нарастало еще не осознанное беспокойство, зачем надо тратить этому человеку свое время на режиссера-дебютанта, ведь каждая профессорская минута расписана, а больные на его консультации записываются за три года вперед. Потом мы вернулись в его кабинет, нам подали чай — английский, с бергамотом.

— Сценарий мне показался интересным, — сказал профессор. — У меня довольно много знакомых кинематографистов, как у каждого хорошего врача, у меня вообще много знакомых. Я, естественно, навел о вас справки. Я посмотрел вашу короткометражку.

Боже мой, подумал я тогда, и это за два дня. Я вспомнил своего бывшего тестя-генерала. И профессор мог заказать фильм.

— Вы человек талантливый, — продолжал профессор. — Вам можно и надо помочь. В министерстве отрицательное заключение перепишут на положительное. Это моя забота. Но у меня есть одно условие. Почему нейрохирургия? В нейрохирургии мы отстаем от американцев. Это должен быть врач-офтальмолог. В офтальмологии мы сегодня впереди многих. А потом, это же интересно. Не правда ли?

— Да, интересно, — сказал режиссер.

— Итак, если вы согласны на офтальмолога, я готов быть вашим консультантом.

— Я согласен, — сказал режиссер.

— И последнее, — сказал профессор. — Почему наш главный герой должен терпеть поражение? Да ничего подобного. Энергичный, талантливый человек может и должен пробиться. Наш фильм должен вселять надежду идущим за нами следом.

— Нет, — сказал режиссер. — К сожалению, сегодня пробиваются немногие. И поражений пока больше, чем побед. Я не буду снимать фильм о победителе.

— Но ведь бывают и победители, — возразил профессор.

— Бывают, — согласился режиссер. — Вы, например. Но это еще не значит, что надо вводить в заблуждение миллионы мальчиков и девочек, которые идут за вами следом.

Профессор взглянул на часы, и я понял, что мы проиграли. Режиссер встал, я тоже.

— Может быть, вы и правы, — сказал профессор. Я ждал, что он добавит: «Но я остаюсь на своей точке зрения», но профессор ничего не добавил.

Через неделю на студию пришло заключение, что Министерство здравоохранения одобряет сценарий о советском враче-офтальмологе, хотя мы в сценарии не успели нейрохирурга заменить на офтальмолога. Профессору верили на слово.

Я не просил режиссера пробовать меня на главную роль, он мне ничего не обещал, но никто не сомневался, что я буду пробоваться на главную роль, никто больше меня не сделал для этого фильма. Когда начались кинопробы, ассистент режиссера по актерам позвонила мне первому.

Приезжали актеры провинциальных театров. Они отличались от местных, столичных, повышенным зарядом энергии. Существует миф, что в Москве все несутся, все решается на ходу и нет никого пронырливее москвича. Это глубокое заблуждение. В Москве бегут в основном приезжие. Москвич экономит силы, как опытный боксер, и бросается в атаку только в нужный и единственно возможный момент.

Если бы приезжали коротышки вроде меня, я был бы спокоен. Маленьким меня трудно переиграть. Но приезжали самые невероятные: толстые, худые, очень высокие и среднего роста, и возраст колебался от тридцати пяти до пятидесяти, самый зрелый актерский возраст, — в эти годы профессиональный актер многое умеет.

Кинопробы шли почти три месяца, и вот сегодня утром позвонил режиссер. Обычно на просмотр кинопроб актеров не приглашают. Сообщают уже о свершившемся или несвершившемся. Для преуспевающего актера, если утвердили — прекрасно, не утвердили — не самая большая трагедия. Это ведь только роль на месяц, а не должность на много лет вперед или до конца жизни. Но это для актеров, которые сыграли не одну главную роль. Я претендовал на главную роль впервые, маленький принц не в счет — кто в детстве не подавал надежд!

Таксист подъехал к студии. До просмотра оставалось еще двадцать минут. Я растягивал как мог эти минуты, заговаривая с каждым знакомым, чтобы не оказаться раньше режиссера. К просмотровому залу я подошел за три минуты до назначенного времени, режиссер уже сидел у микшера. В зале больше никого не было, и я забеспокоился. Если все решилось, то зачем это скрывать от ассистентов и редакторов?

— На главную роль мы попробовали четырнадцать актеров, — сказал режиссер. — На обсуждение выносим троих. В их числе и вы. Но до обсуждения мы с вами должны решить, кого отстаиваем.

— Меня, — попытался я пошутить. — Я про себя все знаю, я могу даже и не смотреть.

— Посмотрим все-таки. Это интересно. — Режиссер сказал в микрофон киномеханику: — Начали…

Первым был парень явно способный, но стандартный и по внешности, и по рисунку роли. Таких ученых, особенно физиков-теоретиков, химиков, гениальных композиторов, — молодых, нескладных, в очках — я видел в десятках фильмов. Я начал успокаиваться.

Потом был я. Снимали на видеопленку, в основном на крупных планах. Я огорчился сразу. Набрякшие мешочки под глазами выдавали возраст, хотя перед съемками я сутки принимал мочегонное. Играл я неплохо, может быть, даже лучше, чем всегда, правда, приспособления были видны, задирал брови, когда удивлялся, слишком стремительно шел на партнера, демонстрируя энергию, но чем дальше я смотрел, тем больше нравился себе. В моей трактовке что-то было. Маленький, но мужик, такого не сломишь.

И наконец пошел третий. Из Калужского театра. Этот был самый молодой, чуть больше тридцати, спортивный, раскованный. Он не играл отрешенность, как первый, не доказывал, как я, что маленькие люди тоже люди. Он просто жил, ходил, смеялся и терпел поражение потому, что не мог выиграть в четко расставленных и спланированных ловушках интриги. В конце эпизода была сцена, когда герой плакал. Первый парень плакал хорошо, пытаясь скрыть слезы, — он не хотел, чтобы увидели его слабость. Я плакал мужественно, слезы катились, я их не вытирал. Меня наверняка бы жалели миллионы женщин, которым за сорок.

А калужский просто плакал. Всхлипывал, шмыгал носом и даже сучил ногами, как маленький, плакал от бессильной ярости и боли.

Что уж тут говорить. Это был очень интересный парень. Может быть, даже талантливый, об этом еще никто не знал, но узнают, когда он сыграет эту главную роль. Но я-то видел, что он сделал уже и что может еще сделать. Это всегда видно. Я люблю включать телевизор на середине фильма, и мне достаточно несколько минут, чтобы понять, способный ли режиссер, — это видно в каждом кадре. Интересны ли актеры, это тоже видно в каждом актерском движении. Да и вообще, когда выставляешься на публичное обозрение, все видно.

Просмотр закончился. Киномеханик включил в зале свет.

— Кого? — спросил режиссер.

— Третий, — сказал я.

— Спасибо, — сказал режиссер.

— Да ладно, — сказал я.

— Но у вас право сыграть в этом фильме любую другую роль, — сказал режиссер.

— Право не дают, а берут. Я на этот раз не взял. Может быть, возьму в следующий, — сказал я и тут же подумал, что следующего раза у меня уже не будет.

— Когда обсуждение проб? — спросил я.

— Через час, — ответил режиссер.

— Скажи, что я за третьего, — попросил я. Нормальная слабость. Мне хотелось, чтобы все знали, что я сам принял решение, хотя режиссер, независимо от меня, все давно решил. Как профессионал я понимал профессионала.

Мы пожали друг другу руки, и я пошел.

Теперь меня беспокоило, только чтобы не встретить ее. Она знала мои привычки. Я обычно уходил со студии через холл рядом с гардеробными, там всегда можно встретить знакомых актеров, обменяться новостями. Она, наверное, ждала меня там. Я двинулся к другому выходу, прошел через стеклянную галерею, пронесся через проходную, изображая опаздывающего человека; вскочил в троллейбус. В конце маршрута у Киевского вокзала я вышел и спустился в метро. И только на эскалаторе сообразил, что никто на меня не смотрит и мне не надо изображать озабоченного делами. Судя по всему, дела у меня вообще теперь появятся не скоро.

Вышел я на Белорусской. В Доме кино ресторан был еще закрыт, и я направился в пельменную напротив. В последние месяцы мне всегда хотелось есть, каждый час я думал о еде, но сдерживался, проходя мимо столовых и буфетов.

— Две порции пельменей, — заказал я. Это было компромиссное решение. Я теперь всегда помнил о своей с таким трудом добытой стройности.

В пельменную вошел подполковник с эмблемами строительных частей на петлицах. Подполковник был маленького роста, может быть даже меньше меня. И поэтому я сразу включился, ведь мне еще ни разу не приходилось играть подполковников.

Подполковник, предварительно спросив разрешения, подсел за мой столик. Судя по новому мундиру, он был явно из провинции, столичные военные в будние дни пользовались поношенными мундирами.

Подполковник заказал салат и пять порций пельменей, — набегался, наверное, за утро по военным конторам или магазинам. Он протер ложку и вилку бумажной салфеткой, разложил на коленях носовой платок, чтобы не запачкать брюки. Подполковник все это проделал основательно и спокойно. А чего ему не быть спокойным. Судя по возрасту, он уже выслужил свои календарные двадцать пять лет, после которых военных обеспечивают солидной пенсией. А я уже тридцать лет снимался в кино, и до пенсии мне было больше десяти лет.

Я вдруг подумал, что подполковник, просыпаясь утром, не ждет, что ему по телефону сообщат о присвоении генеральского звания, как жду я, что мне позвонят и предложат главную роль. Жизнь есть жизнь, и чтобы быть генералом, подполковнику надо обязательно вначале быть полковником. А может быть, подполковник даже уже и не мечтает о каракулевой папахе, которой полковники отличаются от подполковников, потому что папах намного меньше, чем подполковников.

Конечно, у военных всё немного по-другому, чем у нас. В кино можно выиграть в лотерею. Но играют многие, а выигрывают все-таки единицы. Я не выиграл. И я принял решение. Свои великолепные фарфоровые зубы я, конечно, оставлю, потому что хорошие зубы — это хорошее пищеварение, актер должен быть здоровым. Я прикинул, что десять килограммов, чтобы появился двойной подбородок, складки на затылке, чтобы живот переваливался через ремень, я наберу за месяц. Если кино я нужен только таким, я таким и буду. Подошла официантка.

— Еще три порции пельменей, — заказал я и подумал, что впервые за полгода я досыта наемся. Подумал об этом с облегчением.

ВОРОШИЛОВСКИЙ СТРЕЛОК

Рассказ

Меня ограбили. Элементарно. Рядом с нашим микрорайоном лесопарк, где я гуляю по два часа в день, чтобы поддерживать физическую форму. Я гулял и увидел, что навстречу мне идут трое подростков, лет по пятнадцати, не больше. Двое высоких, еще не складных, из таких со временем формируются мосластые крепкие мужики. Третий тоже высокий, но мощный, уже не меньше восьмидесяти килограммов веса, такой, когда обрастет мускулами и слоем жира, станет нечувствителен к ударам, такого не пробьешь, но уж если он зацепит, то свалит любого. Три богатыря, подумал я тогда о них с некоторой даже нежностью, защитники родины подрастают, а этот просто Илья Муромец.

Они поравнялись со мною, двое прижали мне руки, а Илья Муромец залез во внутренний карман моего пиджака. Он взял из кошелька всю пенсию, и они даже не побежали, а спокойно пошли. Я, конечно, бросился за ними, обозвав их подонками, и потребовал вернуть пенсию. Они остановились, посмотрели на меня, а Илья Муромец опустил кулак на мою голову. Я сел на дорожку лесопарка, сел аккуратно, чтобы не запачкать брюки, потому что недавно прошел дождь. Я очень аккуратен в одежде. Они уходили, но я почему-то не слышал их шагов, мне хотелось лечь, свернуться, уснуть и забыть этот позор.

Я не маленький, нормального среднего роста в сто шестьдесят семь сантиметров, половина мужиков в России такого роста, но я всегда был сухопарым, а с возрастом подсох до сорока восьми килограммов. Что я мог с ними сделать?

Конечно, я заявил в милицию, описал их приметы. Через неделю я встретил их в магазине и тут же позвонил из телефона-автомата в милицию, напомнил дежурному лейтенанту о своем заявлении и предупредил, что, если их не задержат, я напишу заявление на самого лейтенанта. С нашей милицией только так — они сразу должны понять, что имеют дело не с идиотом.

Патрульная группа подъехала быстро, и их задержали. Но в милиции они говорили так уверенно-спокойно, что даже я засомневался.

— Извините, но сегодня все ходят в джинсах и кроссовках. И на нас не синие куртки, как вы написали, а фирменные голубые «Монтана».

Как выяснилось, этим бандитам было по пятнадцать лет, а одному даже четырнадцать. И родители у них интеллигентные: у одного отец работает в министерстве, у другого мать актриса театра и кино. В милиции пообещали разобраться, но смотрели на меня со снисходительной жалостью. Ну, перепутал старик. Нормальный склероз.

На следующий день я увидел их снова. Они шли за мною. Я остановился, остановились и они. Вероятно, они возвращались из школы. У двоих, по нынешней моде, вместо портфелей рюкзачки, у одного пластиковая прозрачная папка с тетрадками. Они смотрели на меня и улыбались. Я медленно двинулся к своему подъезду, слышал, что они идут за мною, но не оглядывался, чтобы не показать своего страха.

В подъезде я быстро набрал цифры кодового замка, но дверь открыть не успел. Один схватил меня за шею и приподнял. Я начал задыхаться. Двое обшарили карманы и сняли с руки часы «Ракета», которые мне подарил профком еще на пятидесятилетие. Потом, все еще держа на весу, меня ударили ребром ладони по печени. Такой боли я не знал еще никогда. Я с трудом добрался до своей квартиры, отлежался и снова написал заявление в милицию, предупредив, что, если не будут приняты меры, я обращусь к министру внутренних дел и президенту.

Через день за мною приехала машина из милиции. Эти трое уже сидели в кабинете дознавателя. С ними были их родители. Меня выслушали. И тогда заговорил один из отцов.

— Простите, — начал он. — Но зачем им ваши часы «Ракета», которым почти четверть века? У них свои замечательные часы. — Он взял руку Ильи Муромца. — Посмотрите, это «Кассио» с секундомером, календарем, двумя будильниками, записной книжкой на сорок телефонов. Я понимаю, вы потеряли свои часы. Возьмите, пожалуйста, у меня несколько часов. — И он снял свою «Сейку» с тремя циферблатами. — Я понимаю, вам трудно, от вас ушла жена, у вас проблемы с психикой, вы ведь состоите на учете в психоневрологическом диспансере.

Они уже все узнали про меня. Да, через полгода после того, как я вышел на пенсию, от меня ушла жена. Говорят, это общемировой процесс. Жены бросают старых мужей, когда от них, кроме пенсии, уже ждать нечего. И моя жена, с которой я прожил сорок лет, однажды поехала к дочери и осталась у нее. У дочери двое детей, и ей, конечно, нужна помощь. Теперь жена приезжала ко мне два раза в год: весной, чтобы привезти свои зимние вещи и забрать летние, и осенью, чтобы привезти летние и забрать зимние. Один раз в месяц меня приглашают на обед к дочери. Но я не езжу. Купить торт или коробку конфет — значит целую неделю не покупать мяса для бульона.

Да, после того как от меня ушла жена, я стал плохо спать. Я обратился к невропатологу в поликлинику, но он уходил в этот день в отпуск и отослал меня к своему приятелю-психоневрологу в районный диспансер. Психоневролог выписал мне таблетки антелепсина и завел на меня карточку.

Они ждали моего решения. Конечно, они хотели, чтобы я забрал свое заявление. И родители хотели, и дознаватель — в такой же, как у этих бандитов, куртке, в таких же кроссовках, только подешевле. Я не забрал заявление.

На следующий день, когда я шел из булочной, меня зажали на пустыре между домами, ударили сзади под колени. Очнулся я в кустарнике, вероятно, через час: обычно до булочной и обратно я хожу за сорок минут, а домой я вернулся только через час сорок. Я попытался сосредоточиться, хотя и очень болела голова. Меня били дети. Крупные, здоровые, но дети, с детскими мозгами и уже недетскими кулаками. И в это никто не верил.

Я перестал ходить в лесопарк и ездил гулять в другой микрорайон. В булочную я теперь ходил только кружным путем и только по людным улицам, избегая пустырей. Я перестал вечерами выходить из квартиры. Прежде чем войти в подъезд, я осматривал двор, быстро набирал код и захлопывал дверь. Однажды, приняв все меры предосторожности, я поднялся на свой пятый этаж и уже стал открывать дверь квартиры, когда по легким, почти бесшумным шагам кроссовок понял, что они спускаются с шестого этажа. Я успел заскочить в квартиру, понимая, что они вряд ли будут ломать дверь, — это ведь улика. Через дверной глазок я видел их на площадке, они посовещались и бесшумно спустились вниз. Они знали номер кодового замка и теперь будут поджидать меня или на четвертом, или на шестом этаже и все равно опередят меня и войдут в квартиру, которую откроют моими же ключами.

Я перебрал все варианты. Кричать бесполезно. В соседней квартире почти глухая восьмидесятилетняя Пелагея, еще в одной уж три года не жили, уехали за границу.

Звонить в милицию тоже бессмысленно. Чтобы приехал милицейский наряд, нужно время, мальчишки ждать не будут. Я попал в ловушку.

Конечно, им тоже можно устроить ловушку: поселить двух-трех крепких парней, и тогда пусть входят в квартиру. После этого останется только позвонить в милицию и ждать патрульную группу. Но у меня не было знакомых крепких парней, мои знакомые — пенсионеры со стенокардией не делают лишнего шага, боясь боли и ожидая ее. Какие уж тут засады!

На следующее утро они встретили меня у подъезда.

— Поговорим, — предложил Илья Муромец. — Ты живешь один в двухкомнатной квартире, а нам негде собраться с девочками. Есть предложение. Когда надо будет, ты будешь давать нам ключ от своей квартиры, а мы тебе разрешим гулять в лесопарке. И тебе хорошо, и нам. И конечно, заберешь заявление из милиции.

Он улыбнулся. И двое других улыбнулись. Они чувствовали свою силу, они всегда подавляли сопротивление, — об этом я узнал от девочки из соседнего подъезда, их боялась вся школа.

— Мы ждем ответа, — напомнил Илья Муромец.

— Никогда, — ответил я. — И предупреждаю: очень скоро вы будете просить прощения у меня на коленях.

Не знаю, почему я сказал «на коленях», может быть, вспомнил: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Было такое выражение в моей юности. И я пошел к универсаму, стараясь держаться людных мест, понимая, что они могут напасть в любую минуту.

Я живу рядом с метро и универсамом, к которому примыкает два десятка кооперативных киосков и не меньше полусотни лотков, с которых торговали люди с юга. Все знали, что они платили дань трем парням. Среди них был Главный — лет тридцати пяти, сухопарый, жилистый, с бледным лицом. Такая бледность всегда у тех, кто несколько лет провел в тюрьмах или больницах. От недостатка солнца и жиров кожа становится бледной и пупыристой. Двое других — лет на десять моложе, мощные, в кожаных куртках, спортивных шароварах — улаживали конфликты между населением и торговцами. Теперь, когда я стал внимательнее, заметил, что три моих богатыря помогали им, они явно проходили обучение, их натаскивали на подавление сопротивления. Когда сегодня я проходил мимо Главного, он улыбнулся мне, как своему, но он ошибался: я еще не сдался.

На фронте я был командиром отделения автоматчиков. Обычно после артподготовки мое отделение взбиралось на танк и я ставил две задачи. Первая: не свалиться с танка при движении. И вторая: когда спрыгнул, непрерывно двигаться и стрелять — в окопах ли, ходах сообщения, на лестничных площадках, — на третьем году войны мы уже не экономили патронов. А там — как уж повезет. Или ты его, или он тебя. Я был вертким и быстрым, мне везло, меня ранили всего дважды. С фронта я вернулся на завод, был токарем, мастером, начальником участка, заочно закончил Политехнический институт и на пенсию ушел с должности начальника цеха. Я всегда был уважаемым человеком. Теперь я, старый и слабый, боялся мальчишек, потому что не мог защитить себя. Когда государство нуждалось в моей защите, мне дали автомат ППШ, теперь, когда я нуждался в защите, государство меня не защищало. Я бы защитился и сам, но у меня не было оружия. Говорили, что купить оружие не проблема, каждый день в Москве стреляли не только из автоматов, но и из гранатометов. Но за хранение оружия по Уголовному кодексу полагалось пять лет. Мне семьдесят, и пять лет, может быть уже последних в моей жизни, я не хотел проводить в тюрьме. Но у меня не было выхода. Я мог перенести все: сегодняшнюю нищету, уход жены, но унижения я перенести не мог. И я принял решение.

Я поехал на свой завод. Начальником цеха был парнишка, который пришел еще при мне. За десять лет он погрузнел, заматерел. Но когда я попросил его кое-что выточить, он не стал расспрашивать, выписал пропуск во вторую смену, когда большая часть станков не работала.

Я подобрал болванку и расточил в ней три отверстия под патрон двадцатого калибра. Когда-то я охотился, но давно уже продал ружье, осталась у меня только коробка с гильзами. Простейшее стреляющее устройство я бы сделал за две смены, но я ходил на завод почти неделю.

Барабан с тремя патронами я установил на вращающееся устройство, соединив конструкцию револьвера и ружья. Мой «РР», револьвер-ружье, помещался под мышкой на ремне, ствол я обрезал по длине своей куртки. После нескольких тренировок я свой «РР» доставал за две секунды. Для испытания я выбрал разрушенный дом на пустыре в лесопарке. Часов у меня не было, и я засекал время по счету. Я выхватил «РР», левой рукой повернул барабан, тем самым взведя курок, правой рукой нажал на спусковой крючок. Грохот был такой, что у меня заложило уши, но я, поворачивая барабан и считая, продолжал стрелять. Три выстрела я произвел за три секунды. В моем «РР» не было приклада, я не мог вести прицельную стрельбу, но из автомата в уличных боях я тоже никогда не стрелял прицельно, просто прошивал пространство в несколько метров. Теперь я должен был продемонстрировать мальчишкам, что я вооружен и очень опасен. Я их встретил возле школы.

— Ну, когда мы будем вставать на колени? — спросил Илья Муромец, увидев меня.

— Здесь неудобно перед вашими товарищами. Уважать перестанут. Приходите в лесопарк в три часа на то же самое место.

Мальчишки хохотнули и согласились. Я выбрал послеобеденное время. В три часа парк пустел: пенсионеры и матери с детьми уходили домой обедать.

Я увидел их издалека, они сидели на поваленном дереве. И они увидели меня. Я им помахал и пошел в сторону разрушенного дома, обнесенного прогнившим от времени и дождей забором. Они вошли за мною во двор дома, и я достал свой «РР». Они не испугались и даже не удивились. И тогда я выстрелил в забор. Картечь в прогнивших досках выбила полуметровую дыру, я стрелял метров с пяти.

— На колени! — сказал я и повернул барабан.

Они стояли на коленях, и даже летний загар не мог скрыть бледности на их лицах.

— Достань деньги, — приказал я самому младшему. — И часы. На первый раз мы будем квиты.

Мальчишка вынул из кошелька Ильи Муромца деньги, снял с его руки часы и протянул мне.

— А теперь лежать лицом вниз, — приказал я. Они легли. — И лежать сорок минут; встанете раньше, я могу подстрелить вас из-за любого куста, — припугнул я их и пошел.

Отойдя от дома, я посмотрел на часы: цифры на циферблате я без очков не различал, я привык к часам со стрелками. На ходу я пересчитал деньги и понял, что совершил ошибку. Я взял у них восемьсот сорок тысяч, мою пенсию за год. Такие большие деньги — это, вероятно, поборы с торговцев, которые они не успели отдать Главному, с такими деньгами так легко не расстаются, их у меня обязательно отберут. И я пошел назад, чтобы отдать мальчишкам деньги, но их уже не было. Значит, и Главный, и парни уже знают, что я вооружен и отобрал их деньги. Они подкараулят меня возле дома, скрутят они меня легко, отберут «РР», вызовут милицию, и я получу своих пять лет тюрьмы за незаконное хранение и ношение оружия.

Я не пошел домой. На метро добрался до центра. В вагоне пришлось стоять, потому что ствол моего «РР» упирался в сиденье. Я, конечно, немного нервничал: в метро часто устраивали облавы, искали наркотики и оружие.

С почтамта на Тверской я отправил деньги в дом престарелых в Матвеевском, где доживали два моих еще фронтовых дружка. Один, овдовев, сам попросился, другого отправили дети после инсульта. Потом я пообедал в столовой самообслуживания, где не надо было садиться за стол, потом сходил в кино — торчащий из-под куртки ствол я прикрыл газетой.

Возвращался домой после полуночи. Войдя в подъезд, я не поехал на лифте, а сняв ботинки и держа наготове «РР», осматривая каждую последующую площадку, тихо поднялся до своей квартиры. Если и была засада, ее уже сняли: куда этот старик денется, разберемся и завтра.

Утром я принял душ, надел чистое белье и вышел на разведку. Я недоучел их возможностей и даже мастерства. Я не заметил за собою наблюдения, меня просто втащили в разрыв между двумя киосками. Двое мощных парней, закрыв мне рот ладонью, обыскивали меня, искали оружие и деньги. Я извернулся, укусил одного за палец и, когда он отдернул руку, закричал противно, старчески, по-козлиному:

— Грабят, помогите!

Возле нас стали скапливаться прохожие. Молодая женщина потребовала:

— Отпустите старика!

— Он взял наши деньги, — заявил один из парней.

— У вас возьмешь!

Я вырвался и крикнул:

— Будьте свидетелями. Я сейчас вызову милицию!

Отбежав несколько шагов, я оглянулся. Ни парней, ни свидетелей возле киосков не было. Теперь счет пошел на минуты. Я добежал до подъезда, поднялся в квартиру, достал «РР» и выглянул в окно. Во дворе на лавочке сидел парень, который зажимал мне рот, и трое моих мальчишек. Они ждали, когда я выйду, и я вышел.

В глубине нашего микрорайона была маленькая рощица, посаженная тридцать пять лет назад, когда район застраивался. В ней всегда пили местные алкоголики, поэтому пенсионеры и женщины с детьми сюда не ходили. Я дошел до рощи, когда услышал:

— Ты, старый козел, стой!

Мне это место тоже подходило. Я зашел за кусты, остановился и достал «РР».

— Брось свою пукалку, — усмехнулся парень и достал пистолет. Это был ТТ — Тульский Токарев, надежный офицерский пистолет военных лет.

Если он решил стрелять, то передернет затвор. Парень передернул затвор, и я выстрелил тут же, целя ему в ноги. Он будто поскользнулся, упал вперед и выронил пистолет. Держа его под прицелом, я забрал пистолет, положил в карман куртки и снова отступил за кусты. Я видел, как бросились мальчишки в ближайший подъезд дома. Теперь они смотрели в окно с площадки второго этажа. Смотрите и запоминайте: против силы всегда может найтись другая сила. И тут я едва не допустил ошибку. Второй парень выскочил из кустарника метрах в десяти от меня. Я успел обернуться, присесть и нажать на спусковой крючок. Он завалился в кустах, как валится подстреленный лось, ломая сучья и ветки.

Теперь я был уже осторожнее. Главного я заметил метров с тридцати. У него был револьвер большего калибра, чем наган, и с более коротким стволом, — такие я видел у полицейских в американских фильмах. Я выстрелил и промахнулся. На перезарядку моего ружья-револьвера времени уже не было. Я действовал почти автоматически, будто не пятьдесят лет назад вел свой последний бой, а вчера. Я бросился вперед, и мой противник, избегая сближения, сдвинулся метров на десять правее и оказался перед стеной бойлерной. Теперь ему предстояло преодолеть открытое пространство метров в двадцать. Но, по-видимому, он или служил в армии, или много тренировался в тире. Уже у стены он обернулся и выстрелил. По тому, как сразу онемела моя левая рука, я понял: он попал. Я прислонился к дереву. Конечно, мне левая рука пригодилась бы, чтобы поддержать правую при выстреле: ТТ со снаряженной обоймой весил 980 граммов, тяжеловато для семидесятилетнего тощего старика. Главный бежал уже вдоль стены бойлерной. Я взял на опережение и со второго выстрела свалил его.

Теперь мне оставалось только ждать. Я сел у дерева, выдернул ремень из брюк и затянул его на руке повыше локтя, чтобы остановить кровь. Я посмотрел вверх. На балконах стояли люди. После первого выстрела прошло около четырех минут. Если в милицию позвонили сразу, то патрульная группа будет минуты через две.

Я очнулся от шороха. Передо мною стоял милиционер в бронежилете, с коротким автоматом.

— Все уже отстрелялись, — сказал я ему и снова потерял сознание.

Очнулся я уже в машине «скорой помощи». Над моей головой парень в белом халате держал флакон от капельницы. Еще один пристраивал присоски на моей груди. Снимают кардиограмму, догадался я.

— Какая мафия с какой разбиралась? — спросила женщина.

— Говорят, этот ворошиловский стрелок троих завалил, — ответил тот, который держал флакон.

И ничего смешного, подумал я. Да, я был ворошиловским стрелком. Теперь меня подлечат, а потом будет суд. Вчера я сочинил речь, которую произнесу в суде. Надо бы ее повторить, подумал я, но уже не мог вспомнить начала речи, я помнил только конец. Если вы не можете справиться с инфляцией, безработицей, если вы не можете защитить стариков и детей, то на кой хер вы нужны? Но вчера в речи матерных слов не было. И вообще материться нехорошо, это произведет неприятное впечатление на судью и заседателей. Надо подобрать другие слова. Но другие слова не подбирались. Мне стало хорошо и спокойно, я перестал видеть флакон над головой, не ощущал тряски на выбоинах дороги. Я летел над потоком машин, в котором шла «скорая помощь» с мигалкой. Я поднимался все выше, машины становились все меньше. И тут издалека, с неба, я услышал молодой женский голос, похожий на голос Клавдии, которую я когда-то любил:

— Камфору! Мы его теряем!

РЕВОЛЬВЕР ШЕРЛОКА ХОЛМСА

Рассказ

Москва становилась все агрессивнее. Возле станции метро я видел вспыхнувшую драку. Разговаривали четверо мужчин, и вдруг один ударил другого, тот упал, и уже трое били ногами одного, а потом спокойно пошли к магазину, уверенные, что милицию не вызовут, а если и вызовут, свидетелей не найдется. Сердобольная старуха, еще помнящая, что слабых защищали, просила телефонный жетон, чтобы позвонить в «Скорую помощь», но мужчина уже поднялся и пошел, вытирая кровь.

При мне трое накаченных парней тащили девчонку, в ее глазах было затравленное безумие схваченной птицы, она даже не сопротивлялась. Мимо проходили мужчины, делая вид, что спешат, да и кто их разберет, этих молодых, может быть, у них так принято ухаживать. И я прошел мимо.

Старик пенсионер сделал замечание двум парням, они хлопнули старику по лысине и пошли дальше. Старик отвернулся и заплакал.

В центре, на Тверской, с меня сдернули английскую кепку. Их было больше десятка — школьников восьмых-десятых классов, и они, передавая друг другу, начали ее примерять. Одному она подошла, и он ушел в моей кепке.

Каждый раз мне было противно и стыдно, но что я мог сделать один, зная, что меня не поддержат, а я не боец? Я никогда не занимался спортом, только бегал четыреста метров с барьерами. Я нормальный учитель английского языка в средней школе, сто шестьдесят семь сантиметров ростом и шестьдесят килограммов весом. Конечно, если в удар вложить мои шестьдесят килограммов, я, наверное, смогу сбить и более мощного мужчину, чем я, но только один раз. А ведь они по одному не ходят. Налетают стаей и бьют ногами. Мне стали сниться кошмары, что я убегаю, но ноги меня не слушаются.

Я решил вооружиться. От газового пистолета я отказался сразу. Газовый могут принять за боевой, и за газовый хлопок можешь получить нормальную пулю 7.62 мм из любимого пистолета бандитов ТТ — Тульский Токарев, снятого с вооружения армии.

Я знал, что у моего приятеля по школе, учителя истории, есть старый миниатюрный револьвер «Чикаго» двадцать второго калибра. Когда мы в учительской оказались вдвоем, я сказал ему:

— Я хочу купить револьвер. Надоело чувствовать себя беззащитным.

— На банки ты ведь нападать не собираешься, поэтому новый, в смазке, «Макаров» или «стечкин» тебе не нужен. Возьми старый, но надежный. Револьверы даже столетней давности практически безотказны. Да и требования к карманному оружию практически не изменились — прицельная дальность пятьдесят метров. Подожди, недели через две вернутся мои знакомые археологи и что-нибудь обязательно привезут.

Увидев мое явное недоумение, он рассмеялся.

— Археологи они по документам, а занимаются кладоискательством.

— А что, есть еще клады?

— Конечно! Люди всегда берегли самое ценное. В основном золото, антикварные драгоценности и оружие. Золото и антиквариат на черный день, а оружие для защиты. В России сейчас на руках, наверное, сотни тысяч старых револьверов и пистолетов. Их оставляли для последней защиты белые офицеры, их осталось много от купцов, дворян, чиновников, которые могли купить револьвер свободно, выбирая на свой вкус: кольт, браунинг, «смит-вессон», беретту, таурус, маузер, байард, манлихер. Это все оружейные фирмы. А какие романтические были названия у пистолетов: «чемпион», «цезарь», «фортуна», «юпитер», «экспресс»!

При советской власти их прятали на чердаках, в подвалах, выдалбливали тайники в стенах и фундаментах домов. Сегодня каждый старый дом, предназначенный на снос, исследуется бригадами археологов, которые уже знают все возможные тайники, потому что человеческая фантазия не безгранична. И поэтому опытный вор, входя в квартиру, находит в считанные минуты деньги и драгоценности в бельевых шкафах, на книжных полках, в люстрах, под паркетом и в сливных туалетных бачках, потому что люди прячут далеко и близко одновременно. Далеко, чтобы вор не нашел сразу, и близко, чтобы быстро взять самому на случай пожара.

К тому же археологи сегодня оснащены металлоискателями, чаще всего это симбиоз военного миноискателя и компьютера, который определяет глубину залегания металла и даже его объем.

Археологи имеют свои карты, на которых Россия поделена по периодам исторических катаклизмов с просчетом: где, что, когда и от кого укрывали самое дорогое во все времена — драгоценности и оружие.

— Позвони мне через две недели, и тебе что-нибудь предложат.

Я позвонил через две недели.

— К сожалению, на этот раз ничего необходимого для тебя не привезли. Но есть старик, который занимается антиквариатом, восстанавливает старину; если необходимо, приводит в рабочее состояние. Бывают у него и почти современные вещи. Позвони ему в семь утра и сошлись на меня.

Я позвонил. Ответил мне старческий голос и назначил встречу через час. Я едва успел. Специалист по антиквариату жил на Калужской заставе. Старику было далеко за восемьдесят. Он кивнул мне на кожаное кресло и вышел в другую комнату. По вздыханиям и скрипу ступенек я понял, что старик поднимается по раскладной лестнице.

Он вернулся с плоским фанерным чемоданом и, не показывая всего содержимого, протянул мне револьвер.

— Велодог, — объяснил он мне. — Калибр 5,75 мм. Предназначался для защиты велосипедистов от собак. Но можно отпугнуть и человека.

— Мне не отпугнуть, а напугать, чтобы обделался. Этот напоминает игрушечный.

— Если это игрушка, то очень опасная. — Старик достал другой револьвер. — «Арминиус ХВ-3», буквенное обозначение — инициалы владельца фирмы Германа Вайруха. «Арминиус» — название фирмы. Названа в честь Арминиуса, вождя германского племени херусков. Фирменный знак — два его профиля. Большой был разбойник. У нас ни разу не назвали револьвер Пугачевым или Разиным. Современная, совершенная машина. Нет проблем с патронами.

Старик назвал сумму, в пять раз превышающую стоимость велодога. Мои пальцы впечатались в рукоять револьвера. Хорошо отбалансированный, он был, что называется, по руке.

— У меня денег ровно в половину его стоимости.

Старик задумался и достал другой револьвер: короткоствольный и грузный, что говорило о его мощи.

— «Веблей-2-бульдог», калибр 11,5 мм. Больше известен как револьвер Шерлока Холмса, во всяком случае Конан Дойл описал именно эту модель.

Этот курносый «бульдог» мне понравился сразу.

— В барабане пять патронов, шестой для пробы. С патронами этого калибра будут проблемы.

— Значит, всего пять?

— Мой клиент не бандит, он законопослушный гражданин. По моей статистике, а я ее веду шестьдесят лет, мой клиент подвергается нападению один раз в жизни. Поэтому первый выстрел — предупреждающий, второй — лучше по ногам. Этого вполне достаточно, чтобы остальные разбежались. Если этого не произошло и на вас направлено оружие, так стреляйте в третий раз. Никогда не слышал, чтобы человек ждал четвертого выстрела.

— А сегодняшние разборки, когда стреляют из автоматов?

— Это когда одни бандиты стреляют в других бандитов. Если вы состоите в одной из этих банд, то вы пришли не по адресу.

— Я напуганный одиночка.

— Тогда это ваше оружие. Идемте, опробуем.

Мы спустились во двор дома. Старик открыл железную дверь, ведущую в подвал, потом еще одну, обитую войлоком и дерматином. Он включил свет, кнопками приколол лист картона в нижней части деревянного щита. На картоне были нарисованы синие брюки и коричневые ботинки. Я достал револьвер из кармана.

— Если вы достали револьвер — стреляйте! — предупредил старик.

Я нажал на спусковой крючок. Выстрел мне показался оглушающим. Я попал выше колена.

— Неплохо, — похвалил старик. — Раньше стреляли?

— Только из пневматического.

Дома я пришил кусок брезента к подкладке с левой стороны пиджака и вложил в самодельную кобуру свой «бульдог». Я потренировался, выхватывая револьвер, и впервые реально осознал, почему саблю носили с левой стороны: чтобы первым движением правой руки выхватить саблю и вскинуть ее на естественной траектории, защищая голову, а вторым движением уже рубящим ударом сверху опустить на противника.

С револьвером оказалось даже проще. Я выхватывал револьвер, не поднимал и не опускал его, потому что ствол всегда находился на уровне груди воображаемого противника, и нажимал на спусковой крючок. После тренировок я засек время. От момента, когда мои пальцы только обхватывали рукоять револьвера, до выстрела я укладывался в полторы секунды.

Теперь к моему джентльменскому набору: сигареты, зажигалка, бумажник, паспорт, проездной билет, несколько телефонных жетонов, записная книжка, авторучка — прибавился еще и «веблей-2-бульдог».

Изменения в своем состоянии я отметил уже на следующий день. Шел не я, шел другой человек: спокойный и медлительный. Войдя в школу, я, здороваясь, улыбнулся старой учительнице английского языка. В школе еще работали несколько старых дам, которых я презирал за плохое знание языка и произношение примерных пятиклассниц. Но откуда могло появиться хорошее произношение, если они за всю свою жизнь не говорили ни с одним англичанином, — раньше это не поощрялось, а сегодня они стеснялись, боясь, что их не поймут.

Я вошел в одиннадцатый класс. Двадцать пять молодых людей встали. Это был ритуал, а не уважение ко мне. Меня не любили за требовательность и знание языка, — я год работал в Англии по обмену. А несколько парней меня ненавидели. По их лицам я видел, что они ждут вызова к доске, где они будут переминаться, потеть, выталкивая из себя английские слова с чудовищным произношением.

Я вызвал только одного. До получения аттестата осталось чуть больше двух месяцев. За это время я их не научу. Конечно, они ленивы и у них нет способностей к языкам, но есть и моя вина: за шесть лет не так уж и многому я их научил. Я выслушал, сделал два замечания и поставил четверку. Класс затих. Они не понимали, почему я вдруг стал добрым? Они не знали, что у меня под пиджаком «веблей-2-бульдог». И у меня больше нет ни страха, ни агрессии и даже раздражительности.

После занятий я позвонил Насте, медсестре, с которой я познакомился недавно, но вроде бы начавшийся роман между нами увядал, переходя больше в телефонный, потому что она жила в противоположном конце Москвы. Мы с нею один раз были в театре, я ее провожал, а потом несся, чтобы проскочить окраины Измайловского парка, не самого безопасного парка в Москве, и мне еще предстояло пройти дворы возле Белорусского вокзала, где я жил. С наступлением темноты мы старались не выходить из дома: у нас грабили регулярно и жестоко.

Я договорился с Настей встретиться на Тверской. Мы перекусили в «Макдоналдсе», я купил с рук билеты в Театр Станиславского. Настя сказала, что ее мать в ночной смене, поэтому после театра я зашел к ней, мы были взрослыми людьми: она развелась с мужем год назад, у меня перерыв в семейной жизни тянулся уже пять лет. Мы улеглись почти сразу, я никуда не торопился, сделал все по-мужски хорошо и медленно, как рекомендуют в учебниках по сексологии, и получил хорошую оценку.

Потом я медленно шел через парк, вдыхая резковатый весенний воздух, и увидел идущих мне навстречу двух крепких парней. В другое время мое сердце, наверное, понеслось бы вскачь, я бы уже прикидывал время и расстояние, чтобы добежать до проходной больницы, где всегда дежурила охрана. На этот раз я просто расстегнул куртку. Дорожка была узкой, втроем не разойтись. Я корректно сделал шаг в сторону, им оставалось или столкнуть меня в грязь, или последовать моему примеру. Они рассматривали меня, я рассматривал их. Вероятно, моя уверенность подсказала им, что со мною не надо поступать грубо, — они тоже посторонились, и мы корректно разошлись. Я по-прежнему шел не торопясь, чувствуя, что они остановились и размышляют, не догнать ли и не дать ли мне по шее, но не догнали и не дали.

Но все-таки произошло то, чего я опасался больше всего раньше. Статистика старого оружейника, что на его клиентов в среднем нападают один раз в жизни, не оправдалась уже через неделю. Я шел дворами с Нового Арбата на Садовое кольцо и в одном из дворов увидел, как пятеро парней били невысокого худого мужика. Он прикрывал голову и уже едва держался. Если упадет, его забьют ногами, — на парнях были ботинки, обшитые железными скобами.

— Долги надо отдавать! — требовал самый разъяренный.

— Ребята! — сказал я. — Если вы его забьете, он вам никогда не отдаст долг.

— Пошел вон, старый козел! — получил я в ответ.

Мне тридцать пять, им вдвое меньше, конечно, я для них уже старый козел. Но все-таки возразил:

— Не такой уж и старый.

Парни перестали бить, по-видимому осмысливая услышанное. Этих секунд мужику хватило, чтобы резко рвануть к Арбату: на переполненной улице он затеряется мгновенно. Но теперь вся ярость обратилась на меня, откуда-то в их руках появились железные прутья.

Настало время вспомнить инструкцию старика оружейника. Первый выстрел в воздух, второй по ногам ближайшего. Но, увидев их глаза: тупо-пустые от алкоголя или наркотиков, понял, что, если изувечу всех пятерых, я их не остановлю и не напугаю.

И я побежал. Они гнались за мною и не могли догнать, с каждой секундой отставая все больше и больше, — когда-то я хорошо брал четыреста метров с барьерами. У моих преследователей оказалось слишком короткое дыхание. От никотина, алкоголя и наркоты их легкие не выдерживали нагрузки даже на двухстах метрах.

Я выскочил у остановки, запрыгнул в отходивший троллейбус и сел на свободное место. Я не чувствовал ни страха, ни стыда, потому что у меня был «веблей-2-бульдог». Теперь я мог убеждать, защищать и даже убегать…

ПИЗДРИК

Рассказ

Семен Бурцев — плотный блондин, он считал себя плотным, а не толстым, сорока пяти лет, по происхождению из крестьян, чем он гордился, совсем недавно этому придавалось основополагающее значение при назначениях на руководящую должность — собирался в Японию.

Группа, которую возглавлял Бурцев, летела в Японию без переводчика. В группе кроме него были еще двое. Доктор наук Шишов, он два года проработал в Египте и знал английский, а Серегин, молодой кандидат, говорил по-английски, как по-русски, — новая генерация: заканчивал спецшколу, где преподавание велось на английском.

Бурцев не говорил ни на одном языке. Из деревни, когда он заканчивал среднюю школу, уехал учитель немецкого языка. Язык им стал преподавать учитель физкультуры! И когда в десятом классе вдруг выяснилось, что выпускники читали по складам, а считать могли только до десяти, им в аттестате зрелости, по решению отдела народного образования, в графе «иностранный язык» сделали прочерк. В заочном институте, который он заканчивал, ему обычно ставили «тройки». Что-то он читал, скорее угадывая, чем понимая, чего от него хотели. За последние годы Бурцев забыл даже те несколько слов по-немецки, которые знал в школе.

Гнетущее беспокойство из-за того, что он летел без переводчика и попадал в зависимость от Шишова и Серегина, не покидало его уже несколько дней. Раньше он выезжал за рубеж в составе делегаций только в страны народной демократии. Их встречали в аэропорту, везли в отель или резиденцию, обычно в средневековый замок, переоборудованный в первоклассную гостиницу. Проводились пленарные заседания, посещали один завод, один сельскохозяйственный кооператив, один музей. В конце пребывания — специальный магазин-распределитель, где дешево можно было купить хорошие вещи. На прощальном банкете обменивались подарками. Наши обычно дарили картину с видом на Московский Кремль, хозяева — нечто художественно-хрустальное, у нас тогда была мода на хрусталь. Местные товарищи говорили по-русски, все они заканчивали советские институты или партийную академию. Многих из них Бурцев знал лично.

Бурцев сделал карьеру редкую для своей деревни. Деревенские продвигались в основном по военной линии, но обычно выше подполковника не дослуживались; или по сельскохозяйственной, становясь председателями местных колхозов. В Центральном же Комитете никто не только из их деревни, но даже из области никогда не работал.

Конечно, Бурцев в Центральный Комитет попал не сразу. После сельскохозяйственного техникума его взяли на работу в райком комсомола, где он продвинулся от инструктора до второго секретаря. Но его комсомольская карьера рано застопорилась. Дело в том, что он к двадцати годам заматерел, раздался вширь, достиг веса в сто килограммов, получил кличку Центнер и стал слишком выделяться на молодежных конференциях и симпозиумах своей солидностью. Конечно, нигде в комсомольских уставах не оговаривался вес работников, но на руководящую работу всегда подбирали моложавых и спортивных, и все секретари Центрального Комитета комсомола в сорок девять лет выглядели минимум лет на десять моложе, именно в сорок девять, потому что, перед тем как исполнялось пятьдесят, их обычно переводили на партийную или профсоюзную работу. Бурцева перевели на партийную в двадцать пять, в партийных органах вес особого значения не имел.

В обкоме партии Бурцев приглянулся заведующему отделом Центрального Комитета своей солидностью, провинциальной неторопливостью и молодостью. Тогда проводилась линия на омоложение кадров. Бурцева пригласили в Москву и предложили стать инструктором в отделе сельского хозяйства. Конечно, его месяца три проверяли. Он. проверку заметил сразу, опасность он чувствовал мгновенно: по взгляду, по реплике, по интонации, понятной только аппаратным работникам. Первый секретарь назвал его вдруг по имени-отчеству, хотя обычно не помнил не только отчеств, но и имен тоже. Значит, недавно просматривал его личное дело и еще не успел забыть. У Бурцева от предчувствия перемен вдруг быстро-быстро забилось сердце, как бывало с ним, когда он шел к женщине, встреча с которой обещала близость. Второе подтверждение он получил от председателя областного Комитета государственной безопасности. Полковник не только поздоровался, но и поговорил, расспросив, как идут дела в его родной деревне Блины. Откуда бы такому занятому человеку помнить название деревни? Председатель был не из местных и в области появился недавно.

Квартиру в Москве он получил недалеко от Измайловского парка. В Управлении делами уже чувствовали нарастающее раздражение москвичей, когда на месте старых дворянских особняков вырастали дома улучшенной планировки, возле которых останавливались машины с правительственными номерами. Поэтому к моменту перехода Бурцева в Центральный Комитет для аппарата дома строили уже не в центре. Объединяясь с Госпланом, Советом Министров, организовывали поселения близких по духу, к тому же такие поселения было легче охранять. Народ московский такие поселения тут же окрестил дворянскими гнездами или бобровыми деревнями, потому что большинство мужчин из этих домов зимой носили бобровые шапки. А Бурцев радовался, завидев бобровую шапку, — значит, свой. С такими, в бобровых шапках, Бурцеву всегда хотелось поговорить, расспросить, откуда и как приживается в Москве, но в аппарате не принято было разговаривать просто так, а по делам тем более, — дела оставались на Старой площади, как только он уходил со службы.

Бурцев привык к своей новой службе и даже полюбил ее за ясность и четкость. К нему пришли спокойствие и уверенность, спокойствие не от собственных возможностей, а от возможностей службы, куда он попал. Партийная служба как солдатская: верно служить — ни о чем не тужить. Бурцев служил верно. Собирал информацию, на основании которой наверху принимались решения. Эти решения он отправлял вниз, следил, чтобы они выполнялись неукоснительно. Иногда его охватывало беспокойство. Он вдруг обнаружил, что стал забывать таблицу умножения, правда, к этому времени и школьники уже начали использовать калькуляторы, а в аппарате появились персональные компьютеры. Принципа работы компьютера он понять не мог, впрочем и в школьные годы не понял ни электричества, ни телефонной связи. Не понял и принял на веру. Успокаивало, что рядом всегда были люди, которые обязаны были понимать и вроде бы понимали, иначе в кабинетах не зажигался бы свет. Однажды ему приснился кошмарный сон. Он, Бурцев, оказался на необитаемом острове в совершенно незнакомой компании. Главным руководителем острова был бородатый и в джинсах парень. Парень раздал анкеты, в которых был только один вопрос: профессия. Он написал: партийная работа. Его отвели в сторону. Он оказался один. Другие умели плавить руду, определять время по звездам, конструировать электродвигатели, строить станки. Кто-то обещал выдумать порох. Он в техникуме изучал бухгалтерский учет, но уже забыл, да и учет изменился.

Парень посадил его в лодку и оттолкнул от берега. На острове имели право оставаться только те, кто мог делать что-то конкретно. Лодка отплывала, остров становился все меньше, очень хотелось есть, но продуктов ему не выдали. Он проснулся с сильным сердцебиением, принял успокоительное, стал думать, к чему бы такой сон. Наверное, оттого, что в последней командировке в Венгрии, в кабинете их Центрального Комитета ему выделили стол для подготовки справки, а напротив сидел их инструктор, вроде равный ему по должности, но моложе лет на десять, волосатый, бородатый, с серьгой в ухе и в совсем задрипанных джинсах. Бурцев ненавязчиво, как его инструктировали, высказал венгерскому заведующему отделом, что хорошо бы инструктору снять серьгу и надеть приличные штаны. Но заведующий посмеялся и сказал, что серьга и джинсы помогают инструктору контактировать с партийной молодежью. Наконтактировали, когда у венгерских товарищей отобрали здание их Центрального Комитета и они переименовали партию. Бурцев, скорее чувствуя, чем понимая реальность опасности, стал искать новое место работы. После работы в Центральном Комитете заведующие секторами уходили в председатели отраслевых комитетов, заведующие отделами — в министры. У инструкторов разброс был шире: от заместителя министра, но не ниже начальника главка. Но уже сокращались и министерства, и комитеты. Начались сокращения и в их отделе. Бурцева порекомендовали первым заместителем директора Научно-исследовательского института консервов, вернее, он сам нашел это место. Место не по его служебному рангу, — конечно, он мог претендовать и на более крупную должность, но, наверное, ему Бог помогал. Когда запретили партию и все его знакомые из Центрального Комитета вдруг стали безработными, он уже почти два года отработал заместителем директора, и, хотя не очень понимал в консервах, толкового работника от бездельника он отличал. Серегин и Шишов были толковыми.

Бурцев собирал чемодан. Конечно, темный официальный костюм и скромный галстук. Но в Японии, по метеосводке, стояла жара. И вдруг выяснилось, что у него не было ни легких брюк, ни джинсов, которые исключались для работников аппарата. Он всегда носил только костюмы, которые шил в ателье, а на даче он носил армейские галифе, купленные по случаю. У него ухудшилось настроение.

В аэропорт Бурцев ехал на такси, поглядывал на счетчик, который непрерывно увеличивал стоимость проезда, — от этого у него еще больше ухудшилось настроение, он знал, что такси подорожало, но не знал, что до такой степени. Раньше машину ему подавали к подъезду, и он никогда не замечал расстояний, только время, но и время сейчас растягивалось. В аэропорту надо быть за два часа до отлета, раньше он проходил через второй этаж, как VIP — особо важная персона, в аэропорт приезжал за полчаса и еще успевал выпить чашку кофе и выкурить сигарету.

Бурцев заполнил таможенную декларацию, где указал, что у него нет валюты, нет наркотиков, нет драгоценных металлов и оружия, и встал в очередь для прохождения таможенного досмотра. Раньше он и деклараций не заполнял, и досмотра не проходил. Таможенник, молодой и мордатый, попросил открыть чемодан, и, хотя ничего неположенного в чемодане не было, Бурцев разволновался, долго не мог найти ключ от чемоданных замков, а таможенник ждал. Бурцев потел, искал, задерживая очередь. Пришлось отойти в сторону, снова проверить все карманы. Ключ нашелся, он открыл чемодан, таможенник запустил руку, выгреб нижнее белье, застиранное и неновое. С бельем стало совсем туго, и жена даже штопала носки. Уже объявили о посадке на Токио, а он еще стоял в очереди на пограничный контроль. Пограничник, двадцатилетний белобрысый мальчишка, то смотрел на него, то в его паспорт, держал, что называется, паузу, и Бурцев перестал себя чувствовать взрослым и солидным. Этот мальчишка мог его не пропустить. Наконец пограничник стукнул штампом и протянул молча паспорт. Бурцев вышел в уже якобы зарубежное пространство, то есть пересек государственную границу. Выходы к самолетам шли по кругу, он остановился, не зная, в какую сторону направиться. Раньше всегда был сопровождающий, который из зала VIP вел их в салон самолета.

Бурцев внимательно осмотрел свой авиационный билет, не указан ли на нем номер выхода. Мимо него прошла толпа неторопливых мужчин и женщин. Они говорили то ли по-испански, то ли по-итальянски. Среди них были два низкорослых, косоглазых человека, но он рассудил, что в Японию должны лететь, наверное, намного больше японцев, и не пошел за этой группой. Он пристроился за другими маленькими, желтолицыми, косоглазыми, которые тащили множество сумок. Маленькие женщины поглядывали на него, мужчины не обращали внимания. Хорошо бы такую, подумал он, очень компактные и удобные женщины, его жена крупная, пышная, на нее заглядывались мужчины, надо же — такое обилие, но заниматься с нею интимными любовными процессами было неудобно.

Ему не везло. Маленькие желтолицые оказались вьетнамцами и летели в Ханой, он бросился в ресторан, где договорился встретиться с Серегиным и Шишовым. В ресторане он их не застал. Пока нашел табло с указанием номера выхода на токийский рейс, тоже прошло время. Он влетел в салон самолета одним из последних, мокрый от пота и с сильным сердцебиением.

После взлета предложили спиртное, летели они бизнес-классом, он взял коньяк, слегка успокоился и решил провести совещание с Шишовым и Серегиным, чтобы выработать линию поведения на переговорах с японской фирмой. Но они сидели на разных рядах, к тому же сразу после ужина Шишов укрылся пледом и уснул, а Серегин стал читать детектив на английском.

Бурцев выпил еще коньяку, решил подремать, а проспал до завтрака. Перед посадкой стюардесса раздала декларации. Бурцев заволновался. Текст в декларации был напечатан по-английски и по-японски. Когда он летал в страны народной демократии, никаких деклараций он не заполнял. То ли их заполняли референты, то ли вообще не заполняли. Надо было просить или Серегина, или Шишова, а это значит признаться, что он не знает ни одного слова по-английски, сразу попасть в зависимость от них. Они и друг с другом начнут говорить по-английски, а если он сделает им замечание, то вполне могут ответить, что это для тренировки. И ему стало совсем тоскливо. Он глянул на часы: время посадки стремительно приближалось. И тогда Бурцев вызвал стюардессу. Извинился, соврал, что забыл очки, и попросил заполнить декларацию. Стюардесса что-то быстро нацарапала шариковой ручкой, глянув на номер его паспорта и фамилию. И он успокоился.

В токийском аэропорту Бурцев заспешил, стараясь не отстать от Шишова и Серегина, но в очереди на паспортный контроль между ним, Шишовым и Серегиным вклинилась японка с детьми. Он слышал, как Шишов отвечал на вопросы японского чиновника. Вопрос — ответ, вопрос — ответ. И у него похолодело в груди: если чиновник его спросит, он ведь ничего не поймет. Бурцев попытался протиснуться между японскими чемоданами, но ему это не удалось. А Шишов и Серегин уже уходили.

Японский чиновник глянул на его декларацию и о чем-то спросил. Бурцев на всякий случай перед поездкой выучил одну фразу по-английски. Жена эту фразу — «Ай дон-т спик инглиш» — записала ему русскими буквами в блокнот. Бурцев так и сказал, что он не говорит по-английски, заглянув для верности в блокнот. Но чиновник ткнул рукой в один из незаполненных пунктов декларации. Бурцев пожал плечами. Он знал свою особенность: в трудные моменты он переставал соображать. Это началось еще в школе, когда он стоял у классной доски и не мог сообразить, как решить уравнение. Он даже переставал слышать подсказки, не слышал — и все, в голове нарастал гул, он потел и ждал конца унижения. Все ведь заканчивается.

Чиновник что-то сказал в переговорное устройство и потом отодвинул его в сторону. К Бурцеву подошел другой чиновник и обратился к нему по-французски, потом по-немецки, потом то ли по-испански, то ли по-итальянски. Бурцев молчал. Потом японец сказал резко и отрывисто молодому, и тот набрал номер телефона. «Пожилой японец, наверное начальник, ненавидит нас, — подумал Бурцев. — Он же проиграл войну нам». Но, присмотревшись к пожилому и прикинув, что после войны прошло больше сорока пяти лет, он признал, что этот японец родился уже после войны, как и он, Бурцев.

К Бурцеву подошел еще один чиновник и попытался с ним заговорить то ли по-польски, то ли по-чешски. Бурцев молчал. В эти минуты он подумал, что, может быть, русских считают такими несговорчивыми потому, что мы не можем объясниться ни на одном языке. Курить хотелось нестерпимо. Бурцев отметил, что один из чиновников вышел в зал и закурил. Бурцев достал сигарету, подошел к стеклянной перегородке и, опасаясь, как бы не расценили его выход как попытку к бегству, закурил. Одним боком выставил свое тело в зал, оставив другую в каптерке. Но на него уже не обращали внимания. Он закурил, несколько раз затянулся, загасил сигарету и положил окурок в карман. Урна стояла в нескольких шагах, почему-то вспомнилось: шаг в сторону — стреляю без предупреждения. Так было в наших лагерях, может быть, у японцев тоже строгие порядки. Они такие же, как мы, — азиатчина. И тут он увидел Шишова.

— Семен Иванович, в чем дело? — спросил он.

— Я чего-то не понимаю, — ответил он, хотя, наверное, надо было сказать: «Я ничего не понимаю».

Шишов спросил у чиновника, тот протянул декларацию Бурцева, и Шишов что-то в нее вписал. Японцы заулыбались. Оказалось, что надо было вписать название фирмы, которая их принимала. И японские таможенники улыбались, и представители фирмы — два молодых японца, хотя в Японии в отличие от нас все были японцами. И Бурцев тоже стал улыбаться. Японцы объяснили, что переводчик будет завтра во время переговоров, перевел ему Шишов. «Ничего, до завтра продержусь и без разговоров». Он решил, что не будет прибегать к помощи ни Шишова, ни Серегина.

Они вышли из здания аэропорта и мгновенно попали во влажную обволакивающую духоту. Все наоборот: у нас выходишь из тепла дома на холод, здесь — из холода кондиционеров в тепло улицы. Пока подогнали микроавтобус и погрузили чемоданы, он взмок. В автобусе работал кондиционер, и Бурцев начал просыхать от пота. Серегин и Шишов что-то обсуждали с японцами по-английски, а он от всего пережитого, от переходов с холода в жару и с жары в холод, будто то парился, то нырял в холодную воду, совсем ослаб и уснул. Проснулся он уже в Токио, глянул на часы — ехали они почти два часа.

В гостинице представители фирмы выдали им конверты с суточными и раскланялись, пожелав отдохнуть после утомительного перелета. Перед тем как разойтись по номерам, Шишов предложил посмотреть на ночной Токио и поужинать. Договорились встретиться у входа в гостиницу через полчаса.

Номер оказался маленьким и душным. Бурцев попытался открыть окно. Форточки на окне не было, диковинное никелированное устройство, похожее на ручку для открывания окна, не поддавалось. Он оттягивал вверх, жал, потянул вниз и, обливаясь потом, вышел в коридор подышать. В коридоре было явно прохладнее. Если у них в автомобилях кондиционеры, то в номере должен быть обязательно, решил Бурцев, и начал обследовать номер.

Возле кровати он обнаружил пульт с десятком кнопок и стал нажимать. Загорелся свет настольной лампы, свет на потолке, свет ночника, включилось радио. В номере было по-прежнему душно. Надев очки, он попытался разобрать надписи на пульте — написано было по-английски — и ничего не понял. Бурцев перевел рычажок на пульте, и вверху тихо заурчало, но пошел еще более горячий воздух. Потом разберусь, решил он. Он вошел в ванную, разделся. Только холодной водой, только холодной. Он еще ни разу в жизни не хотел так облиться холодной водой. Но в ванной не было привычных рукояток смесителя. В кафель было вделано колесо с делениями, как на замке от сейфа. Он осторожно повернул колесо — и на него обрушился поток кипятка. Бурцев выскочил из ванной, решив больше не рисковать. Сполоснулся над раковиной, переменил рубашку. Можно, конечно, было идти без пиджака, но куда положить деньги и паспорт? Из заднего кармана брюк могут вытащить запросто, а кармана на рубашке не было. Бурцев надел пиджак и повязал галстук.

Шишов и Серегин, в рубашках с короткими рукавами, легких брюках, матерчатых туфлях, с маленькими кожаными сумочками, которые у нас почему-то обозвали педерастками, уже ждали его внизу.

Серегин осмотрел его чешский темно-серый костюм — сорок процентов шерсти, шестьдесят — лавсана, — предупредил:

— Зажаритесь.

— Пар костей не ломит, — ответил Бурцев. Не будешь же объяснять, что у него не оказалось летних штанов и такой «педерастки». Бурцев предпочитал портфели, большие, кожаные. Не брать же портфель, чтобы положить туда бумажник и паспорт.

Они вышли из гостиницы и сразу окунулись в духоту. Он взмок, пока дошли до метро. В метро было прохладно. Шишов быстро разобрался в схеме метро. В токийском метро не оказалось привычного московского кольца, с которого можно попасть на любое ответвление. Японцы разделили метро на линии, они находились на серой линии.

Проезд в метро стоил сто сорок йен. Бурцев перевел йены в доллары, получилось чуть больше доллара, потом доллар перевел на биржевой курс, и оказалось, что поездка на метро стоила несколько дней его работы. Если бы он был один, то тут же бы вернулся в гостиницу, но Серегину и Шишову очень хотелось посмотреть на ночную японскую жизнь. Суточные фирма им выдала купюрами по тысяче йен. Кассира, который бы менял деньги, в метро не оказалось. Шишов бесстрашно сунул в щель автомата бумажную кредитку, и автомат отсчитал сдачу. Бурцев тоже сунул кредитку в щель, решив, что если не получит сдачи, то вернется в гостиницу. Но автомат выдал билет и отсчитал сдачу. И ему сразу стало хорошо: он ведь почти распрощался с этими деньгами.

До Гинзы, куда они ехали, было несколько остановок. Бурцев вначале считал, чтобы запомнить на всякий случай, потом отвлекся и сбился.

На эскалаторе они поднялись на улицу. И справа, и слева потянулись магазины. Магазины возносились вверх на много этажей. Бурцев и Шишов почти бегом обходили очередной этаж и на эскалаторах поднимались вверх. Чтобы осмотреть эти этажи готовой одежды, белья, обуви, парфюмерии, электрических, спортивных, электронных товаров, мебели, посуды, надо было потратить даже не часы, а дни, а может быть, и месяцы.

Наконец они поднялись на нормальную улицу, если можно назвать нормальной улицу, по которой двигались даже не сотни и не тысячи, а десятки, а может быть, и сотни тысяч людей. А сверху еще одна улица, по которой неслись только автомобили.

— Если кто потеряется, то в нашу гостиницу нужно ехать по серой линии, — предупредил Шишов, сам ошарашенный увиденным. Такого он, наверное, не видел ни в Париже, ни в Лондоне. — Вперед, — скомандовал он и ввинтился в толпу.

Бурцев старался не отставать. Они шли мимо ресторанов, мимо бесконечных магазинных витрин, поднимались, спускались. У толпы был свой ритм — ни быстрый, ни медленный, обгонять бессмысленно, потому что двигался еще и встречный поток. Бурцеву даже понравилось такое хождение. Но это его и погубило. Он остановился у витрины магазина рыболовных принадлежностей, как ему показалось, не больше чем на несколько секунд, но именно в эти секунды он упустил желтую рубашку Серегина — в этот вечер он постоянно держал в поле своего зрения яркое желтое пятно серегинской рубашки. И он даже не упустил, а перепутал. Желтое пятно вдруг свернуло за угол, он бросился следом, почему-то Серегин пошел очень быстро, лавируя среди японцев. Наконец он догнал, но в такой же желтой рубашке оказался негр, тощий и длинный, как и Серегин. Он метнулся обратно, повернул налево и не нашел магазина рыболовных товаров. Он прошел вперед, вот здесь он рассматривал бамбуковые спиннинги, но вместо спиннингов за стеклами витрины теперь стояли женские манекены в легких шелковых платьях.

«Спокойно, — сказал себе Бурцев. — Надо сосредоточиться и принять решение». Но решение не принималось. Он просто стоял и ждал, надеясь, что Серегин и Шишов вернутся и найдут его. Он выкурил сигарету, глянул на часы — прошло уже больше десяти минут, как он стоял, и если Шишов и Серегин вернулись к магазину с рыболовными товарами, то они уже наверняка пошли дальше, потому что найти одного человека среди сотен тысяч людей — это все равно что искать иголку в стоге сена, а он знал, что такое стог сена.

Он выкурил еще одну сигарету и попытался представить, как отсюда добраться до метро. Они шли прямо и только дважды поворачивали направо: один раз у ресторана, возле которого стоял «роллс-ройс» — основательная английская машина, он впервые видел такой автомобиль; и второй раз возле бара, в котором сидели молодые японцы и ели мороженое из больших цветных стаканов или из небольших ваз, — посуда явно не по размерам для маленьких японцев.

Бурцев пошел обратно, повернул налево, потом еще раз налево, но не обнаружил ни ресторана с «роллс-ройсом», ни бара с мороженым в больших бокалах или небольших вазах.

Один из баров ему попался, но в нем ели лапшу из мисок. Бурцев пошел назад, снова пошел вперед, снова повернул налево и еще раз налево и попал во двор, где разгружали рыбу, переложенную льдом. Бурцев вышел со двора и оказался на перекрестке магистрали, по которой неслись не сотни, а тысячи автомобилей.

Надо возвращаться в гостиницу, решил он, надо только найти метро и поехать по серой линии. Станция метро была под большим универмагом.

Он огляделся. Большие универмаги были всюду. Надо спросить у японцев, подумал Бурцев и остановил пожилого японца.

— Битте, — сказал Бурцев, он вспомнил немецкое слово «пожалуйста». — Метро. Метрополитен.

Японец широко улыбнулся и тоже о чем-то спросил.

— Метро, — повторил Бурцев и изобразил звуково: — Чик, чик, — и добавил: — Отель.

— Ес. — Японец еще шире улыбнулся, поднял руку, и тут же к тротуару подрулило такси. — Такси, — сказал японец. Задняя дверца такси распахнулась сама. — О’кей, американ!

— Русский, — сказал Бурцев. — Рашен.

— О, перестройка, Горбачев, Ельцин. Петербург, Москва, Сибирь. — Японец, по-видимому, выпалил все знакомые ему русские слова, посмотрел озабоченно на часы, улыбнулся, помахал рукой, сказал: — Гуд-бай! — и скрылся в толпе.

«Поеду на такси, — решил Бурцев. — Конечно, японские таксисты, как и московские, ездят не по самому короткому пути, он меня, конечно, покатает, на метро мы добирались не больше получаса, ну двадцать километров», — прикинул Бурцев.

Таксист молча ждал, пока он сядет. И вдруг Бурцев ощутил, как быстро забилось сердце, он еще даже не осознал беду, которая к нему подбиралась, только беспокойство от незаданного еще вопроса, на который его мозг не выдавал ответа. Он боялся себе признаться, что через несколько секунд, оттягивай, не оттягивай, но придется сказать очень четко: он попал в беду, а может быть, даже и в катастрофу…

— Я, пожалуй, еще погуляю, — сказал Бурцев японцу. — У меня есть время. Я еще посмотрю на ночной Токио.

Японский таксист молча ждал. «Если я сяду, — подумал Бурцев, — он тут же включит счетчик, а если не включил — надо обрываться». И Бурцев, помахав таксисту, вступил в поток и заспешил, понимая, что таксист вряд ли погонится за ним, оставив машину на дороге. Ему еще надо припарковать машину, и на это уйдет время.

Бурцев свернул налево, потом направо, вытер лоб уже мокрым платком. Он еще надеялся на чудо. Сейчас он проверит все карманы, бумажник, паспорт. А вдруг? Но он отчетливо представил, как положил карточку гостя на стол у себя в номере, на карточке английскими буквами была написана его фамилия: Bourtsev и название отеля. Название он не запомнил, отметил тогда, что слово очень напоминает название птицы. Раньше он никогда не брал с собой этих карт. Его привозили и отвозили, и, сколько он себя помнил, карту у него никогда не спрашивали. Портье его запоминали сразу, то ли было такое указание запоминать советских товарищей, то ли опытные служащие сами знали, кого запомнить. Обычно, когда он подходил к стойке, портье улыбался и протягивал ключ от его номера.

Бурцев достал бумажник. В нем лежали серозеленые японские тысячи. Он перелистал паспорт, проверил карманы пиджака, брюк, еще раз просмотрел бумажник, паспорт, карман за карманом. Чуда не произошло.

Однажды в детстве он разбил бутыль с брагой, которую отец заварил на майские праздники. Доставал в чулане с полки варенье и уронил бутыль. Конечно, он собрал осколки, вытер пол. Тогда он забрался на печь, укрылся полушубком и мгновенно уснул. Когда надо было что-то решать, а решения не находилось, ему нестерпимо хотелось уснуть.

И работая в ЦК, прежде чем доложить заведующему неприятное известие, он закрывал кабинет, составлял стулья, ложился, укрывался плащом и засыпал, зная, что, когда проснется, что-нибудь произойдет: или справка не понадобится, или кто-то из инструкторов позвонит в область и договорится с обкомом, чтобы оттуда не жаловались.

Он огляделся. Лечь некуда. В России такого быть не могло. Даже в Москве, самом крупном городе, всегда можно зайти за угол любого магазина и устроиться на груде ящиков, ящиками же забаррикадироваться, чтобы никто не увидел. Здесь не было ни одного свободного метра, чтобы прилечь. Перед одним из домов он увидел маленькую площадку, где можно бы лечь и даже вытянуть ноги. Но на этой площадке росли три карликовых дерева, из камней была сложена небольшая горка и даже было озерко с миску величиной. А если полиция? Заберет в вытрезвитель наверняка: пиво-то он пил. Утром сообщат в посольство. А если самому позвонить в посольство? Все же русские люди, поймут. С каждым может такое случиться. А как же по-английски «посольство»? «Посольство» — это по-русски, от «послать, посылать». Во всех странах, где он побывал, посольство называлось одинаково, он только не помнил, от английского или от французского слова. Не зная языков, он искал похожее русское слово, чтобы по ассоциации запомнить иностранное. Он точно помнил, что слово «посольство» было похоже на русское слово «посад». Значит, поселились, сели, осели. И все-таки без переводчика, понимающего по-русски, он не разберется. Должен быть в японской полиции чиновник, который говорит по-русски. Наши тоже совершают преступления, может и не очень по-крупному. В институте один знакомый предлагал ему набрать монет по двадцать копеек, которые японские автоматы по весу принимают за монеты в сто йен. Доход почти в тысячу процентов. Он, конечно, не согласился, но некоторые, наверное, соглашаются.

Теперь, когда он просчитал почти все варианты и не нашел выхода, он рассуждал почти спокойно. Даже если японская полиция свяжется с российским посольством, он ничего сказать не сможет и в посольстве. Название отеля, где они остановились, он не помнил. Название японской фирмы записано у Серегина и Шишова. Когда он работал в ЦК, он никогда не записывал и не запоминал ни вывесок отелей, ни названий улиц, для этого существовали референты и переводчики. Его отвозили, привозили, вели в рестораны, прогуливали по Будапешту, Берлину или Варшаве. В этих городах он ни разу не спускался в метро.

Конечно, завтра Серегин и Шишов заявят о его исчезновении. В полиции размножат его фотографию и описание. Таких крупных мужчин среди европейцев в Токио наберется не больше сотни. Его, конечно, обнаружат. Это все равно что в Москве появился бы очень крупный негр. Конечно, в Москве негров хватает, но московской милиции все равно в сотни раз больше, к тому же если привлечь ГБ, то есть органы государственной безопасности, и военные патрули, через час все крупные и даже средние и мелкие негры будут зафиксированы и доставлены в ближайшие отделения милиции. Он прикинул, сколько времени может уйти на его поиски, и по самому заниженному лимиту выходило, что его найдут не раньше чем через двенадцать часов.

Бурцев продолжал идти вперед. Поток на улицах то редел, то уплотнялся. То ли от выпитого пива, то ли от волнения Бурцеву давно хотелось помочиться. Теперь рези в мочевом пузыре становились нестерпимыми. Как и во всех столицах мира, в Токио должны были быть общественные туалеты. Однажды в Берлине он не дотерпел до гостиницы и зашел в платный туалет. У него не оказалось пфеннигов, мелкой монеты, и он дал старухе десять марок. Старуха улыбнулась, поблагодарила, но сдачи не дала. А у него не хватало немецких слов, чтобы выяснить, сколько это стоило. Если бы сейчас сразу попался туалет: треугольник вниз — это для мужчин, углом вверх — это для женщин, он не пожалел бы и тысячи йен, но туалета не было, были сплошные витрины со спортивной одеждой, аудио- и видеоаппаратурой. Он ведь собирался купить видеомагнитофон. Все его знакомые уже купили видеомагнитофоны. Поездка в Японию — это единственная возможность приобрести видео. Командировочных при нормальной экономии — а он запасся и сигаретами, и краснодарским чаем — должно хватить на видеомагнитофон. Рези в мочевом пузыре все усиливались, он готов был заплатить сколько угодно, только бы облегчиться. И вдруг он увидел переулок, в который никто не сворачивал. Он свернул и стал считать. Только через десять секунд двое пожилых японцев свернули в этот переулок. Еще через пятнадцать секунд прошли мимо три девушки, по возрасту явно школьницы старших классов. Он больше не мог терпеть. Прислонился почти вплотную к стене дома, стал считать. Но уже на пятой секунде услышал стук женских каблуков. Он повернул голову. К нему приближались две японские пары. Один из японцев помахивал переносным телефоном — чуть утолщенной телефонной трубкой в кожаном футляре и встроенной антенной. Они не могли не видеть, что он совершал. Струя его мочи стекала с тротуара на проезжую часть, по которой шли японцы. Что они сделают? Закричат от возмущения? Начнут ругаться японским матом или вызовут полицию? Японцы были низкорослыми, с двумя такими он бы справился, если они не каратисты. А то положат его на тротуар и будут тыкать носом в его же собственную мочу. У нас бы тоже обругали, но и понять бы тоже могли: ну приперло, ну что же поделаешь, бывает.

Но японцы прошли мимо. Они даже не оглянулись. Прошли, и все. «Культурная нация», — подумал он о японцах с благодарностью. На всякий случай он все же бросился назад по подземному переходу, перебежал на противоположную сторону улицы, прошел несколько кварталов назад и свернул на другую улицу.

Теперь Бурцев шел легко, самое страшное уже позади, о том, что впереди, думать не хотелось. Он почувствовал, как промок от пота пиджак, он мечтал хотя бы о нескольких секундах прохлады, но пиджак все-таки не снял. За последние годы у него живот стал переваливаться через ремень. Пиджак скрывал живот, поэтому он ходил в пиджаке, причем всегда застегнутом, поэтому его считали педантом и занудой, хотя он таким никогда не был.

Бурцев достал из пачки последнюю сигарету, хорошо бы, конечно, сигарету приберечь — неизвестно, сколько ему еще шляться по этому Токио, — но не выдержал и закурил, может быть, чем меньше у него останется возможностей, тем быстрее он примет решение.

И тут он увидел полицейского. Он заметил движение — надо бы свернуть, не исключено, что проходящие мимо японцы с переносным телефоном сообщили в полицию, что на улице мочился большой белый человек. Полицейский приближался. Приземистый, с револьвером в полуоткрытой кобуре, наручниками, баллончиком с газом, дубинкой, вооружение дополняли мощные ботинки, которыми можно запросто перебить ноги. Он даже не шел, он почти плыл, как небольшой, но очень хорошо вооруженный корабль. Полицейский прошел мимо, даже не скосив своего косого глаза на Бурцева. Он докурил последнюю сигарету, и от этого стало еще тоскливее, ему хотелось уже есть, но особенно пить. Всюду стояли автоматы, заполненные сигаретами, кока-колой, пивом. Он внимательно осмотрел автомат и не понял, как им пользоваться. Подошел японец, бросил несколько монет, нажал на клавишу снизу, и автомат выбросил в желоб пачку «Мальборо». Но у него не было монет. Он ходил по Токио уже три часа: если в среднем по пять километров в час, значит, он прошел около пятнадцати километров, столько было от его деревни Блины до райцентра Опочка.

И вдруг он понял, что дальше идти не может, ему необходимо присесть или прилечь. Когда он шел от Блинов в Опочку, он сворачивал с дороги, ложился в прохладную траву, лежал и смотрел в серо-голубое, неяркое небо с проплывающими облаками.

Но сесть было негде. Если бы вспомнить название отеля!.. Он точно помнил, что название напоминало какую-то нашу птицу. Он уже много раз перебирал в памяти названия птиц, но отель не мог называться ни вороной, ни воробьем, ни голубем или кукушкой, ни дроздом. О том, что название отеля напоминает птицу, он подумал сразу, как только увидел название отеля. Надо только вспомнить птицу.

Бурцев вытер платком лицо. Он потел уже три часа, а пот все не кончался. Возле него остановилась крупная, почти одного роста с ним европейка с белыми волосами и голубыми глазами. Финка или шведка, решил он. Она тоже обливалась потом, хотя на ней, кроме шорт и легкой кофточки, ничего не было. На тротуаре стояла вешалка с кофтами. Японцы перебирали кофты, и, что самое удивительное, они совсем не потели. А он и шведка обливались потом. «Не для этого климата мы созданы, — подумал Бурцев, рассматривая шведку. — Мы для зимы, для лесоповалов, когда и рост нужен, и сила, и лишний жирок не помешает как предохранение от морозов».

Шведка выбрала кофту, о чем-то спросила продавца, по-видимому не поняла, переспросила, продавец написал цену на листке бумаги. Шведка расплатилась, пересчитала сдачу, тут же, не отходя, сняла свою мокрую от пота кофту, выкатив огромные белые груди; надела новую кофту, а только что снятую сунула в урну для мусора, улыбнулась продавцу, ему, Бурцеву, и он улыбнулся ей — очень уж все это поразило его.

И тут он увидел небольшой скверик с тремя скамейками, четырьмя деревьями и фонтанчиком. На одной скамейке расположилась молодая японская пара, на второй спал пожилой японец, он спал уютно, сняв башмаки. Третья скамейка была свободной. Он спешно направился к ней, боясь, что, если на нее сядут двое японцев, он уже на скамейке не поместится.

Он успел сесть, снять башмаки, носки, чувствуя подошвами ног уже прохладный асфальт. «Полежу немного», — решил он. Бурцев лег, подогнул ноги по длине скамейки, и получилось, что он свернулся калачиком, совсем как в детстве. Он закрыл глаза и мгновенно уснул.

Он проснулся только через два часа. Первое, о чем он подумал: все, ботинок нет, ботинки хорошие, чешские, твердоватые, но прочные. Он глянул вниз. Ботинки стояли там, где он их поставил.

Бурцев сел, вытянул ноги, откинулся на спинку скамейки, с тоской подумал, что придется вставать и снова идти по этому бесконечному Токио. «Не пойду, — решил он. — Буду сидеть, пока не найдут». И тут он услышал, что совсем рядом говорили по-русски. Говорок был московский, быстрый. Один тенористый матерные слова вставлял пару раз. Бурцев и сам матерился, когда бывал за границей. И все наши матерились: никто же не понимает, всегда хочется на стороне высказать вслух то, чего нельзя сказать дома. Можно и козлом обозвать, зная, что тебе не ответят «сам козел», а только улыбнутся в ответ на непонятное слово.

Теперь Бурцев разглядел двух молодых парней в шортах и кедах, у одного из них на шее болталась зеленая сумка из-под противогаза.

— Ребята! — позвал Бурцев. Но, по-видимому, Бурцев сказал слишком тихо, парни, не услышав, уже проходили мимо. — Ребята! — почти крикнул Бурцев.

Парни остановились, увидели его.

— Вроде нам, — сказал один.

— Надрался, — сказал второй.

— Ребята, помогите, — попросил Бурцев. — Я не пьяный, я заблудился.

— Надо помочь россиянину, — сказал первый, и они подошли к Бурцеву.

Парни оказались аспирантами из Московского университета и проходили стажировку в Токийском университете. Одного звали Кириллом, другого Никитой. Из интеллигентных семей, подумал Бурцев. Лет двадцать назад интеллигенты стали называть своих детей исконно русскими именами — Иванами, Филиппами, Евдокиями. Свою фамилию и имя Бурцев не назвал. На всякий случай. Но честно рассказал аспирантам, как он отстал, не называя фамилий Серегина и Шишова и Института консервов; рассказал, как оставил карточку гостя в отеле, а название отеля забыл.

Аспиранты попросили вспомнить район, где находится гостиница. В Токио нет привычного центра, есть районы со своими центрами. Бурцев ничего не помнил, он только помнил, что название отеля, как он это прочел, напоминало какую-то птицу, но какую, он тоже забыл.

— Отведем его в полицию, — предложил Никита, тот, что с противогазной сумкой. Он сказал так, будто Бурцев был иностранцем и не понимал даже по-русски. «Я тебе это припомню», — решил Бурцев и сказал:

— Нет. Я не пойду в полицию.

Он не стал объяснять им, что, если полиция найдет его гостиницу, об этом узнают все: и в посольстве, и на фирме, и в институте, и тогда уж точно никто к нему не будет относиться всерьез.

— Ну, попытайтесь сосредоточиться, — попросил Кирилл. — Вот вы подходите к отелю, смотрите на вывеску и решаете, что название отеля напоминает название птицы. Почему?

Бурцев сосредоточился. Вот он подошел к отелю, задрал голову и прочел название, все-таки он когда-то изучал немецкий и латинские буквы еще помнил. Вывеска была на фронтоне последнего этажа, дальше было небо, почти такое же, как дома: голубовато-белесое, и тогда он подумал, что хорошо бы сейчас лечь в прохладную траву, смотреть вверх… И тут он вспомнил.

— Пиздрик! Так называется птица. Пиздрик!

Увидев некоторое недоумение на лицах аспирантов, Бурцев объяснил:

— Это у нас на Псковщине так называется чибис. Он то взлетает вверх, то опускается вниз. И кричит: Пиз! Пиз! Вот его и прозвали пиздриком.

— Нет, — сказал Кирилл, — без компьютера не обойдешься. Это же десятки тысяч вариантов. И непонятно, по какой ассоциации искать, по чибису или по пиздрику… Пойдемте в полицию.

— Нет, — сказал Бурцев. — Вы что-то должны придумать!

Когда у него в доме ломался телевизор, из мастерской всегда приходили такие же молодые, вынимали какие-то приборы, что-то заменяли, и телевизор начинал работать.

— Ладно, — сказал Никита. — Есть идея. Последняя. Только слушайте очень внимательно и рассказывайте подробно. Вы вошли в свой номер. Что вы сделали?

— Попробовал открыть окно — не получилось. Потом хотел включить кондиционер — не получилось.

Он не стал рассказывать, как хотел принять душ и едва не ошпарился, зачем уж так позориться-то.

— Потом вы сели за стол, — напомнил Никита. — На столе лежала папка. В ней открытки и шариковая ручка. Дайте ручку!

— Ручка без колпачка, в карман не положишь. Я не взял.

— В пепельнице лежали спички, — продолжал Никита. — Вы же взяли их?

— Вообще-то я пользуюсь зажигалкой, но спички взял. Как сувенир.

— Дайте мне спички.

Бурцев достал спички и протянул их Никите, тот, глянув на них, протянул Кириллу.

— Как ты догадался? — удивился Кирилл.

— Да они все семьдесят лет подворовывали. Не мог не прихватить.

«Значит, мы подворовывали, — обиделся Бурцев. — А вы совсем другие, что ли?» Он почему-то вспомнил, что, выезжая в командировки от ЦК читать лекции, он всегда говорил, что у нас нет конфликта поколений. Конфликта, может быть, и нет, они нас просто вытесняют.

— Ваш отель называется «Айбис». Район Рапонги.

— А как вы узнали? — поразился Бурцев.

— Так на них же написано. — Кирилл протянул Бурцеву спички. — И станция метро указана. Но айбис действительно птица, это как фламинго, только поменьше. Но как вы это прочитали — вы же не знаете английского?

Бурцев взял коробок со спичками.

— Я прочел как ибис, а ибис напоминает чибис, а чибис и есть пиздрик.

— Да, — сказал Кирилл, — с такими русскими ассоциациями ни один современный компьютер не справится. Спускайтесь в метро.

— А где метро?

— А вон. — И Кирилл ткнул в сторону подземного перехода, над которым светилась латинская буква «М», как в Москве.

И ребята, помахав ему, растворились в японской толпе. «Даже не довели до метро, — обиделся Бурцев, — и не спросили, где я работаю. Ведь им после окончания университета придется устраиваться на работу, и я мог бы позвонить. А звонить-то некому, — тут же подумал он. Те, что все решали, уже ничего не решают. — И чего им помогать? Со знанием английского и японского и после стажировки в Японии не они будут искать место, а их будут искать места».

И весь его опыт и знания номенклатуры уже невозможно использовать. И от этого Бурцеву стало совсем грустно, успокаивало единственное: теперь он знал, где метро.

Бурцев спустился вниз. На платформе спросил у пожилой японки, ткнув в приближающийся поезд:

— Рапонга?

Японка заулыбалась и согласно закивала. Бурцев вышел на третьей остановке. Слева был табачный киоск. Это он помнил. Он повернул налево, посмотрел наверх. Ярко светилась неоном вывеска «Айбис». На лифте он поднялся на пятый этаж. Написал на бумажке номер своей комнаты и получил ключ. Еще не очень веря, он открыл дверь — в комнате стоял его чемодан.

Бурцев разделся и лег в постель. «Никуда больше по заграницам не поеду, — решил он. — И вообще уеду домой, в деревню. Поговорю в райкоме, подберут ведь какую-нибудь работу». Но тут он вспомнил, что райкомов больше нет. С его-то опытом он, конечно, мог бы стать председателем колхоза, но отец писал, что колхоз в их деревне вроде бы собираются ликвидировать. В конце концов, он может и просто пахать, косить, скирдовать, силы еще есть. С этими мыслями он и уснул. И снилось ему, что лежит он на прохладной траве и смотрит в не очень голубое, но все-таки голубое небо, и там, в вышине, вьется пиздрик, то спускаясь, то взмывая вверх, и кричит, кричит: «Пиз, пиз». И ему стало хорошо и спокойно впервые за многие, многие годы…

Content

Валентин Черных
ВОСПИТАНИЕ ЖЕСТОКОСТИ У ЖЕНЩИН И СОБАК
СБОРНИК

ВОСПИТАНИЕ ЖЕСТОКОСТИ У ЖЕНЩИН И СОБАК (Месть женщины) Повесть

I серия

II серия

ПИРАТ И ПИРАТКА Роман

РАССКАЗЫ

МЕЦЕНАТ Рассказ

МАЛЕНЬКИЙ ПРИНЦ НА РОЛИ УРОДОВ Рассказ

ВОРОШИЛОВСКИЙ СТРЕЛОК Рассказ

РЕВОЛЬВЕР ШЕРЛОКА ХОЛМСА Рассказ

ПИЗДРИК Рассказ