Мир Авиации 2006 01

№ 1 (38) 2006 г.

Издается с 1992 г.

АВИАЦИОННО-ИСТОРИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ

На обложке:

Второй самолет М-15 первой серии но испытаниях сельхозаппаратуры. 1975 год. Фото из личного архива А.Н. Прохорова.

ВОЙНА В ВОЗДУХЕ

Боевые действия 7-й разведэскадрильи (ВВС 5-й армии)

Евгений ИОНОВ

Заместитель командира 7-й эскадрильи по летной части Раденко К.Б. Июль 1941 г. Совершил 46 боевых вылетов. В сентябре 1941 г. при выходе из окружения попал в плен. Бежал из Хорольского концлагеря, перешел линию фронта, но, кок побывавший в плену, на фронт больше не попал. До конца войны находился в запасном авиаполку.

История этой эскадрильи описывается только со слов лётного состава. «Документацию 7-й РАЭ не удалось сохранить. Груженый ЗиС-5 по распоряжению нашего начальника штаба капитана Сорокина пришлось жечь мне, когда стало ясно, что из оврага в Куреньках, где скопились сотни машин, выбраться не удастся». (Котеленец В.И., штурман).

В значительной степени история боевых действий эскадрильи описывается со слов заместителя командира 7-Й РАЭ старшего лейтенанта Раденко К.Б.

Авиачасть формировалась из отдельных авиазвеньев, была вооружена самолетами-разведчиками Р-10. Освоение самолета проходило в 1940 г. в Павлограде. Летный состав – 13 экипажей Р-10,3 – И-15бис, 6-У-2 (два звена связи), также имелся 1 Р-5 и 1 УТИ-4. Самолёты обслуживали 20 механиков, 23 моториста. Всего в эскадрилье насчитывалось 286 человек. «Перед войной нашу эскадрилью полностью перебросили на аэродром Котовеи в 18 км от Павлограда». (Дегтянников Л.П., лётчик).

С началом войны, учитывая качественное превосходство немецкой авиации, «нам пришлось спешно пересматривать состав экипажей. подобрать людей так. чтобы они подходили своими характерами и качествами, дополняли друг друга в бою». (К.Б. Раденко, 46 б/в).

26 июня эскадрилья должна была убыть с частями 7-го корпуса. -Эскадрилья уже 23 июня отправила свой наземный эшелон в район станции Полонное-Шепетовка, где должны были подготовить летную площадку для приема самолетов. 27 июня возвратился наш наземный эшелон /…/, и мы получили новое боевое расписание, по которому эскадрилья поступала в распоряжение 5-й армии ЮЗФ с дислокацией в Чернигове. 29 июня эскадрилья произвела посадку на аэродром Осняки севернее Чернигова». 30 июня 1941 г. в район сосредоточения прибыла авиабаза эскадрильи.

По словам К.Б. Раденко, экипажи эскадрильи обеспечивали все рода войск данными о передвижении войск противника на расстоянии до 500 км от линии фронта. Разведка проводилась с аэрофотосъемкой. «Нам /…/пришлось сразу менять всю нашу бывшую практику, ибо одно дело экипажи нацеливались /…/ в основном на связь с артиллерией /…/, а [не на] разведывательные полеты по заданным маршрутам с фотографированием объектов и дорог. Полёт такой рассчитан на 4-5 часов, высота полёта 4000метров. /…/Штабом ВВС 5-й армии нам было дано три основных маршрута /…/, которые эскадрилья должна была взять под свой контроль. /…/ 1-й маршрут: Чернигов – Мозырь – Туров – Новоград-Волынский – Житомир – Чернигов. Этот маршрут составлял 740 км на 3,5 часа полёта. 2-й маршрут: Овруч – Ровно – Дубно – Славута – Шепетовка – Житомир – Новоград- Волынский – Коростенъ- Овруч. 800 км, 4 часа полёта. 3-й маршрут: Овруч – Коростенъ – Малин – Радомышлъ – Коростенъ – Ирпенъ – Чернигов. 315 км, на 2 часа полёта. /…/ Мы стали глазами командующего 5-й армией генерала М.И. Потапова /…/ [Он], имея всегда свежие данные о перегруппировках войск противника, наносил своевременно контрудары в самые чувствительные [его] места/…/». «Совсем не просто под огнем зениток с риском нарваться на истребителей, выдержать высоту и курс, чтобы получить качественные [снимки]. /…/ За самолётами- разведчиками враг усиленно охотился /…/. От зенитного огня мы. как правило, прятались в облаках, но многие из нас недостаточно владели слепыми полетами и уже через 10-15 минут вываливались из облаков как «слепые котята». Тут нас и подстерегал истребитель. Тогда мы переходили на бреющий полет, скрываясь в складках местности».

10 июля «я получил задание на разведку. Я и мой штурман Лобачев /…/, пролетая над дорогой Житомир-Радомышлъ, /…/ обнаружили крупную колонну в движении на Радомышлъ. Пройдя над [ней], мы её сфотографировали, а потом решили сбросить бомбы. /…/ По нам велся зенитный огонь. /…/Лобачев /…/успел сбросить бомбы с правой кассеты, в это время снаряд зенитки попал нам в правое крло. Разрыв /…/заклинил левую кассету и бомбы не успели выпасть, остались снятыми с замков. /…/Лобачев старался сбросить бомбы, но безуспешно. /…/ Садились в поле /…/. Но данные разведки Лобачев передал открытым текстом. /…/по нашему сигналу 62-я БАД успешно громила обнаруженную [цель] 1* . После /…/ удачной посадки с бомбами мы обнаружили, что второй снаряд нам попал в хвостовое оперение, которое превратилось в решето. Но троса управления остались целыми, и это нас спасло. И так, мы получили /…/ боевое крещение». Самолёт с помощью местных жителей и прибывшего с аэродрома Осняки техсостава был починен и перелетел на свой аэродром.

В период обороны Киева «наша эскадрилья для лучшего обеспечения войск 5-й армии и её боевых действий перебазировалась на запад, на аэродром в Овруч. Это намного приблизило нас к штабу 5-й армии /…/, что дало возможность оперативно доставлять свежие оперативные данные разведки. В Овруче /…/мы использовали разрушенные ангары, укрывая [свои самолёты/ от самолётов-[разведчиов] противника. С этого аэродрома, который находился на самом правом фланге наших наземных частей, мы действовали до 13 августа. С 14 августа мы перебазировались на аэродром Чернобыль».

24 июля на базу из своего 18-го боевого вылета не вернулся экипаж лётчика Гнута М.М. (штурман Демидов С.И.).

Раденко К.К.: «Не верилось, что это могло случиться именно с ним /…/. Гнут -умелый и, как у нас считали, отважный лётчик. С земли можно было узнать в групповом полёте, где самолёт Гнута. /…/ то придет с задания, пикирует на аэродром и с пикирования делает посадку, то подходит к аэродрому на бреющей – и совершает посадку, и всегда безукоризненно. /…/Гнут мечтал быть истребителем, но на Р-10 многое делал в бою».

«25 июля наш разведчик, производя разведку в районе Емильчино – Новоград-Волынский – Радомышль – Малин, обнаружил и сфотографировал южнее Емильчино переправу через реку Уж. скопление танков и мотопехоты, В ночь с 25 на 26 июля был получен приказ: 7-й РАЭ в составе 62-й БАД произвести вылет /…/ для уничтожения переправы. Налёт произвести с рассветом 26 июля. Мы подготовили два звена, ибо были еще задания также с 62-й БАД на других направлениях. Ведущим первого звена был мой экипаж. Мы тогда стояли в Овруче, а 62-я БАД в Осняках под Черниговом. Для уточнения выполнения задания я и капитан Трошкин вылетели на У-2 в Осняки в штаб БАД. /…/Мы знали, что будем действовать совместно с Су-2, это ближе подходило нам по скоростям, Было установлено нам – бомбить с малой высоты, уничтожать в основном ЗА противника и переправы.

В ту ночь мы совсем не ложились спать – всё уточняли бомбовую нагрузку, какие лучше брать бомбы. Штурманы уточняли маршрут и заходы на цель. Вылет произвели в 3.30. [На цель] шли па высоте 1000 м, Подлетая к Емильчино, мы увидели огненные всполохи южнее и поняли, что или мы запаздываем [или Су-2 пришли раньше], по бомбежка уже идет. Я со снижением повел свое звено. Рассветало, река просматривалась, и [по воде] мыли отдельные понтоны. Одновременно увидел на берегу зенитную пушку, которая вела огонь. Я нацелил свой самолёт на [неё] и открыл огонь, дав команду Лобачеву бомбить /…/. Только вывел самолёт, как нацелился на понтон, плывший по течению, на котором стоял тик и автомашина. Лобачев сбросил пару бомб и [сюда]. /…/ сбросили остаток бомб на разбегавшуюся колонну автомашин. Вернулись без потерь. А в 5.00 штаб ВВС 5-й армии доносил об успеш ном выполнении задания по уничтожению переправы. В конце дня мы снова вылетали в этот же район, но понтонов не обнаруживали, а войска к этой переправе все прибывали.

На следующий день, 27 июля, атаковали с высоты 400-600 метров мотопехоту противника и артиллерию в районе Симаковки, уничтожили цистерны с горючим.

Надо отметить, что успешная работа лётного состава всецело завита от технического состава, возглавляемого старшим инженером РАЭ Кокаевым, который все силы отдавал на организацию технического состава по ремонту раненых самолётов. /…/.

Хочу вспомнить один эпизод. /…/ К вечеру /…/ приземлился самолёт лейтенанта Лукашина,у которого шасси были перебиты. [Он/ приземлился на «пузо». Осмотр самолёта показал, что ремонту шасси не подлежит, [а] запасных нет. /…/ на выручку приходят механики Ласковый, Балабуха и Трубников. /…/В эскадрилье много механиков, но инженер Кокаев всегда полагался во всем на техника звена Наседкина и его «трёх богатырей». /…/ [Вскоре они] меня порадовали докладом о готовности самолёта к бою. Что же произошло? Эта четвёрка решила не разбирать [самолёт] на запчасти, а восстановить. Они решили снять шасси с Су-2, сбитого /…/ недалеко от Овруча, съездили к этим обломкам [и] сняли шасси, которые были исправны. Механикам пришлось много поработать /…/. Я стоял и смотрел, как шасси то выпускались, то поднимались, входя в свои гнезда. /…/ [Р-10] в строю!

/…/ Сложностъ работы техсостава состояла и в том, что 62-я БАД не [имела] возможности помочь нам запчастями к нашим Р-10. /…/ и нам приходилось производить ремонт любыми средствами, вплоть до [использования] простой фанеры вместо тонкой авиационной».

1* Описания этого вылета 62-й БАД – в МА 2-03.

* * *

По словам Раденко, командир эскадрильи, покрывая действия начальника штаба эскадрильи и замполита, оказавшихся в непростой ситуации паникёрами, и не желая разбирательства, добился перевода эскадрильи с ЮФ на ЮЗФ. А впоследствии парторга эскадрильи, который знал подоплеку дела и рассказал о ней члену Военного совета ЮЗФ, постарался направить на задание, не подразумевающее возврат живым…

«26 июля /…/ вылетевший в 4.00 на разведку дороги Новоград-Волынский – Коростень экипаж обнаружил передвижение войск противника. но главное- [на подлёте к] Емильчино самолёт подвергся сильному об стрелу ЗА противника, Почему он под усиленной охраной ЗА? В 8.00 задание получил экипаж Калмыкова и Гургенидзе. вылет был дан на фотографирование Емильчино. /…/ Через три часа самолёт возвратился, Калмыков доложил, что задание /…/ не выполнено из-за сильного заградительного огня по всей высоте. Федотов и Трубецкой начали Калмыкова и Гургенидзе ругать и потребовали вторичного полёта в этот район. Самолёт взлетел в 12 часов и вернулся в 16.00, но опять же безрезультатно. Калмыков докладывал, что подходил на разных высотах, пытался даже пройти на бреющем над [целью], но истребители их преследовали, и они вынуждены были уйти. Экипажу Калмыкова дали отдых, а Федотов и Трубецкой при мне говорили, что всё же он должен выполнить это задание. Если парторг не может или не хочет, то что спрашивать с других. В 18.00 Калмыков и Гургенидзе снова, уже в третий раз, пошли на задание /…/. Калмыков, улетая, почему-то сдал партийные дела своему заместителю секретаря старшему технику Наседкину, который ещё до вылета подошел ко мне и стал просить отменить его. Улетая, Калмыков как бы прощался с нами, /…/я просил [его]: если истребители нападут, уходите. [Он] ответил, что ему указали сегодня: если ты коммунист, то умри, но задание выполни. /…/ В этот день Калмыков и Гургенидзе не вернулись на базу. /…/ В тот же день никто из лётного состава за ужином не разговаривал и почти все отказались от своих 100 грамм. И наоборот, все. заметили весёлое настроение Трубецкого. По эскадрилье пошел разговор, что Калмыкова «загнали». Трубецкой на эти разговоры не реагировал никак, зато усилил контроль за прилетающими с боевого задания экипажами, все искал скрытое дезертирство. /…/ Лётный состав был очень не доволен таким обращением, стали роптать, а Ромащенко и его штурман Ковальчук отказались делать после боевого вылета посадку на свой аэродром, а сделали посадку там, где ближе к тем, кто давал задание. /…/.

Штурман Гургенидзе остался жив. Видел его в Харькове Мартынов, разговаривал с ним. И Гургенидзе сказал, что при выполнении задания над целью попали в заградительный огонь. Калмыков дал приказ включить фотоаппарат и открыть бомболюки и пошел на зенитную батарею. После этого они приблизились к Емильчино, стали сбрасывать бомбы, и тут появились истребители. Я дал сигнал Калмыкову уходить, но тот продолжал лететь по прямой, /…/истребители нас атаковали с хвоста. Ударили, как видно, из пушки, была пробита бронеспинка летчика, ибо я увидел дыру в спинке, а Калмыков не отзывался. Самолёт пикировал, падал в лес, и мне пришлось выпрыгнуть уже вблизи земли. Прыжок бьы удачным, остался жив, пришёл к своим, но в свою часть не захотел идти, ибо чувствовал, что нас специально послали на смерть».

* * *

«5 августа 1941 года /…/ не было никакого спасения от тяжелой дальнобойной! артиллерии противника. Командование вынуждено было обратиться в 7 РАЭ, чтобы они южнее Коростеня в районе ст. Гурченко, между реками Уж и Ирша, обнаружили позиции вражеской артиллерии /…/. В течение дня на выполнение задания вылетали два экипажа, но [безрезультатно]. Понимая исключительную важность задания, комэска А.А. Трошкин 2* решил сам лететь на его выполнение, с ним – его штурман Б. Гавриков. С боевой задачей наш командир справился отлично. Артиллерия противника была /…/ уничтожена. Но /…/ фашисты /…/ вызвали двух истребителей для уничтожения самолёта-корректировщика. И на глазах нашего артполка /…/ сбили наш самолёт /…/Штурман Гавриков выпрыгнул и раскрыл парашют. Его заметит [немцы] и начали расстреливать в воздухе. Наши зенитки отогнали [их] /…/раненый лейтенант Гавриков приземлился у позиций нашего артполка.

С10 августа задача резко изменилась: в основном [вели] уже не разведку войск противника на дальних подступах, а непосредственно ближних тылов /…/ на 100-200 км и за линией фронта. (Базировались на площадках Яблуновка, затем Васильков-2, Нежин – с 20 августа, Прилуки – в конце августа). Перебазирование с одной площадки на другую и беспрерывные полёты оставшихся экипажей не дали возможности сохранения связи с 62-й БАД. /…/ Из Нежина где-то после 25 августа нам пришлось снова перебазироваться в Прилуки, имея на вооружении 4 Р-10.

8 сентября экипаж Ромащенко и штурмана Ковальчука обнаружили за Бахмачем колонну танков. /…/ их вдруг обстреляли. Экипаж доложил в штабе ВВС 5-й армии [об этой колонне]. /…/ Но в штабе им не поверили, что танки у нас в тылу, чуть было не отдали под трибунал и отстранили от полётов. На Ковальчука это произвело такое впечатлен yе, что он попал в госпиталь. Позже узнали, что летал yа доразведку [экипаж] из 62-й АД /…/ он подтвердил движение танковой колонны с севера на юг.

15 сентября наш последний Р-10 улетел в Харьков с документами штаба 5-й армии и штаба фронта (лётчик мл. л-т Иванцов), а мы оказались зажатыми танками врага. К 19 сентября мы подошли к населённому пункту Пирятин, где и остановились. Танки противника [приближались] и вели огонь, а наша артиллерия изредка отвечала им /…/. А народ все прибывал и прибывал. Кто здесь командовал и кем – ничего не поймешь /…/».

Балабуха; «Мы решили пробиваться на Куреньки – не сидеть же и ждать шального снаряда, /-/в ночь с 20 на 21 сентября начальник штаба 7-й РАЭ капитан Сорокин объявил всему составу, что ночью готовится прорыв, нужны добровольцы, вооружённые гранатами. /…/По сигналу мы поползли к танкам, /…/Когда взвилась ракета, мы встали и бегом бросились к танкам, Я видел, как Ласковый влезал на танк с открытым башенным люком, затем раздался взрыв и Ласковый свалился с танка, /…/а в это время из-за танка выскочил автоматчик и дал по нам очередь. /…/ Кто-то из пробегавших мимо нас выстрелом снял автоматикам. «В этом бою погибли капитан Сорокин, механики Ласковый, Трубников, старший техник Алимбаев и др., но многие всё же вышли /…/».

В сентябре 1941 г. лётчики эскадрильи, по заданию командующего ВВС 5-й армии генерала Скрипко, вывозили документы штаба армии из окружения. 23 ноября 1941 г. 7-я КАЭ была расформирована приказом Наркома обороны. «Всего эскадрилья сделала с 4 июля по 15 сентября 1941 г. 478 боевых вылетов на разведку штурмовку, бомбёжку колонн противника и корректировку огня нашей артиллерии». По воспоминаниям штурмана звена А.П. Ковальчука, экипажи Р-10 выполняли также задачи ПВО городов Павлоград и Днепропетровск; совершили 20 вылетов (июнь-июль 1941 г.).

2* Стал командовать эскадрильей после снятия прежнего её командира Федотова.

Материал подготовлен В. Раткиным.

ИМЕНА АВИАЦИИ

На «Горбатом» через войну

(летчик-штурмовик М.Г. Гареев)

Владислав МОРОЗОВ Уфа

Лейтенант М. Гареев. Аэродром Котельниково, апрель-май 1943 г. Обратите внимание на уже формально отмененную полевую гимнастерку с «кубарями» на петлицах

Если рассматривать тот или иной самолет времен 2-й мировой войны в качестве некого «национального символа эпохи», получается, что «национальный самолет» англичан – «Спитфайр», американцев – «Мустанг», немцев – Bf109, японцев А6М «Зеро». Ну а «русский национальный самолет 2-й мировой», без сомнения – штурмовик Ил-2. Оно и понятно – их и построили больше всех, и больше всех потеряли, да и Героев Советского Союза среди летчиков-штурмовиков в ту войну было поболее, чем в других родах авиации. Сравните, из летчиков-истребителей советских ВВС периода В.О.В. двое стали Трижды Героями и 28 Дважды Героями Советского Союза. Среди бомбардировщиков было 10 Дважды Героев, ну а в активе штурмовой авиации аж 65 Дважды Героев Советского Союза. И почти в каждом городе или области бывшего СССР есть «свой памятный герой», летавший в Великую Отечественную на «Илюхе горбатом». Есть такой герой и у нас в Башкирии. Это летчик-штурмовик, Дважды Герой Советского Союза М.Г. Гареев.

Муса Гареев родился 8 июля 1922 г. в деревне Илякшиде Чекмагушевского (ныне Илишевского) района Башкирской АССР в семье крестьянина. В 1928 г. семья Гареевых перебралась на новое место – в деревню Таш-Чишма (до недавнего времени – колхоз «Коммунар»). Здесь Муса окончил начальную и семилетнюю школы.

Понятно, что в 1930-е годы даже в самой глухой провинции народ был неравнодушен к успехам отечественной авиации. Подвиги челюскинцев, В. Чкалова и других героев возымели действие и на М. Гареева. Во всяком случае, когда он в 1937 г. приехал продолжать учебу в столицу республики Уфу, в его голове уже прочно сидела идея – во что бы то ни стало стать летчиком. Гареев успешно поступил в Уфимский железнодорожный техникум по специальности «техник-строитель искусственных сооружений». Характерно, что при поступлении Муса почти не говорил по-русски и год учился в подготовительной группе, проходя программу 5-7 классов на русском языке. В 1938 г. его приняли в ВЛКСМ (тогда КИМ), а в августе 1939-го он без отрыва от учебы стал курсантом Уфимского аэроклуба (основан в 1933 г.). Весной следующего года учлет Гареев выполнил свой первый самостоятельный вылет на У-2 и к осени освоил эту машину. В это же время (по достижении призывного возраста) М. Гареева, по его собственным словам: «в числе других аэроклубовцев отобрали для обучения на специальность военного летчика в Энгельсскую военно-авиационную школу пилотов (ЭВАШП)». Маховик грядущей войны начал раскручиваться, и в авиацию «отбирали» в приказном порядке: ВВС РККА росли как на дрожжах, летчиков требовалось все больше, и «хотения» у кандидатов в пилоты уже не спрашивали.

ЭВАШП, куда М. Гареев был зачислен 15 декабря 1940 г.. была обычным для этого времени военно-учебным заведением – с урезанной до года учебной программой, без присвоения выпускникам по его окончании командирских званий. В школе готовили пилотов для скоростных бомбардировщиков СБ, что поначалу расстроило Мусу, мечтавшего об истребителе. Впрочем, когда начались первые полеты, разочарования как ни бывало. Еще учеба в летной школе запомнилась М. Гарееву красивой формой, приличным (по сравнению с. техникумом) питанием и обилием строевой подготовки (это «нововведение» приписывают тогдашнему наркому обороны С.К. Тимошенко), которой до посинения занимался с курсантами старшина эскадрильи Лыков, переведенный в авиацию из кавалерии.

За год с лишним пребывания и ЭВАШП курсант Гареев налетал около 73 часов, в т.ч. 32:07 – на У-2, 16:45 – на Р-5, 19:45 – на СБ и УСБ и 4:12 – на УТ-2 (ночью) 1* .

Еще одной памятью об ЭВАШП для М. Гареева стала случайно подхваченная малярия, от приступов которой он потом мучился всю войну.

Начавшаяся война не сказалась на темпах учебы в ЭВАШП, но сразу же ухудшились бытовые условия: вместо панцирных коек появились двухъярусные пары, вместо матрацев – тюфяки, вместо тарелок в столовой – алюминиевые миски, вместо ненормированного хлеба – скудные пайки. Осенью 1941 г., по мере ухудшения ситуации на фронте, из ЭВАШП стали «выгребать» легкие бомбардировщики Р-5 (из них формировали части дневной и ночной ЛБА). Самолеты довооружались за счет «внутренних резервов» школы, а экипажи набирали из инструкторов. В это же время на аэродромы школы стали приземляться направлявшиеся на фронт авиаполки, здесь они дозаправлялись и следовали дальше (например, в начале 1942 г. через ЭВАШП проследовал на фронт женский полк Пе-2 Марины Расковой). Но для курсантов в конце 1941 г. начались непонятные времена. К первой военной зиме они, окончив курс подготовки, освоили СБ, но выпускать их в строевые части не торопились. Причина была проста – зимой 1941-42 гг. СБ во фронтовых частях практически не осталось, а ни на чем другом курсанты летать не умели. Первоначально предполагалось в короткий срок переучить выпускников на пикировщик Пе-2, но из-за разгромной ситуации на фронтах и обвального спада производства ЭВАШП до конца года так и не получила ни одной «пешки». В итоге, весной 1942 г. курсантов (практически уже «готовых» летчиков) заняли привычным для нашей армии делом – отправили сажать картошку в близлежащих колхозах. Этой и другими сельхозработами они были заняты до конца июня, при этом ходили постоянные слухи о том, что их отправят рядовыми в пехоту или, в лучшем случае, стрелками в бомбардировочную авиацию.

Ситуация разрешилась только в конце июня 1942 г. Весь выпуск (31 человек) построили и объявили: «Приказано отправить вас переучиваться на штурмовик Ил-2». Эту новость уставшие от полевых работ курсанты восприняли с энтузиазмом – Ил-2 казался им весьма похожим на истребитель. Они еще не знали, что в истребительных авиаполках командирская угроза пересадить кого-либо на штурмовик была равносильна «пехотной» формулировке: «Я тебя закатаю в штрафбат до конца дней!».

5 июля 1942 г. курсант М. Гареев прибыл в 10-й запасной авиаполк, дислоцированный в районе Пензы, где с 3 августа приступил к переучиванию на самолет Ил-2. За время пребывания в 10-м ЗАП Гареев выполнил 58 вылетов общей продолжительностью 13 час. 51 мин., в т.ч.

10 вылетов на «спарке» УИл-2. Отрабатывались взлет, посадка, полет по кругу, полеты строем (парой и звеном), самостоятельные полеты в зону и на полигон для бомбометания и стрельбы. После переучивания в летной книжке М. Гареева появились две записи 2* :

«2.08.1942 г. Самолет УИл-2. Кабина пилота. Проверка техники пилотирования. Полет в зону. Руление – хорошо. Взлет – хорошо. Наборы – хорошо. Развороты – отлично. Виражи мелкие – отлично. Виражи глубокие – хорошо. Боевые развороты – отлично. Спираль – хорошо. Планирование – хорошо. Расчет – хорошо. Посадка – хорошо. Общая оценка техники пилотирования – хорошо. Ком, зв. л-т Кореной,»

Ниже сделана еще одна:

«Характеристика. Пилот сержант Гареев за время переучивания на с-те Ил-2 в 10 ЗАП вел себя дисциплинированно. На земле и в воздухе летает хорошо. Матчастъ эксплуатирует грамотно, поломок и аварий не имел. Всего налетал на самолете УТ-2 – 4 час. 12 мин, на с-те Ил-2 и УИл-2 – 13 час. 51 мин, 58 посадок. Адъютант 3 АЭ 10 ЗАП л-т Лукин.».

18 сентября новоиспеченный летчик-сержант (при выпуске курсантам, за неимением лучшего, выдавали темносерые милицейские гимнастерки с голубыми петлицами, на которых сержантские «треугольники» пришлось рисовать красным карандашом) Гареев покинул 10-й ЗАП и в обществе 27 других молодых летчиков на самолете С-47 вылетел на фронт. При промежуточной посадке в Балашове сержантов чуть было еще раз не «завернули» на переучивание, на сей раз на истребители – кто-то из местных начальников ошибся. Только через 15 месяцев после начала войны сержант М. Гареев оказался в действующей армии, прибыв прямо под Сталинград.

Впрочем, боевые вылеты начались не скоро. На берегах Волги шла грандиозная «Битва титанов» и накал драк в воздухе мало уступал наземным. Приданная войскам Сталинградского фронта 8-я Воздушная Армия генерал-лейтенанта Т.Т. Хрюкина несла дикие потери. Особенно доставалось штурмовым частям, летавшим практически без прикрытия. Поскольку ни у кого из командиров не было ни малейших иллюзий относительно боевых возможностей пополнения (имелся обширный печальный опыт), «зеленых» сержантов не спешили вводить в бой. Необстрелянных и «безлошадных» пилотов долго «тасовали» из части в часть. При этом им разрешались только учебные полеты (дабы освоиться в новой обстановке) и перегонка техники из ремонта. С 1 по 17 октября сержант Гареев выполнил 12 учебных вылетов (продолжительностью 25:50), в т.ч. 5 полетов парой и звеном по кругу, 5 – для бомбометания на полигоне, 1 – на патрулирование и 1 – «для мучения района аэродрома». Кроме того, с 31 октября по 28 ноября М. Гареев перегнал из ПАРМа (по маршруту Чапаевка – Разбойщина – колх. «Большевик» – Демидов и ст. Безымянная – Демидов) 2 Ил-2, а еще 2 или 3 штурмовика было облетано им после ремонта.

«Новая жизнь» для сержанта Гареева началась только в декабре. Ранее числившегося в 944-м ШАП (этот потрепанный в боях полк к этому времени отправили в тыл на переформирование) летчика в числе других ему подобных «желторотых» пилотов перевели в 505-й ШАП 226-й ШАД (командир дивизии п-к М.И. Горлаченко), где он летал до марта 1943 г. После пополнения и преобразования 226-й ШАД в 1-ю гв. ШАД М. Гареева зачислили в 76-й гв. ШАП. В нем ему и суждено было провоевать до победы.

Три полка 226-й ШАД (225-й, 504-й и 505-й ШАП) базировались на полевом аэродроме в районе деревни Столярове (правый берег Волги, 20 км от Сталинграда). В 505-м ШАП в начале декабря оставалось всего 10-12 исправных Ил-2, поэтому комполка м-р В.С. Семенов не спешил пускать «молодняк» в бой. К этому времени 6-я армия Паулюса и попавшие с ней «за компанию» румыны уже прочно сидели в «котле».

«Понюхать пороху» молодым пилотам довелось почти через две недели. К тому времени обстановка в воздухе стала полегче: немцы бросили все силы своих истребителей на прикрытие «воздушного моста» в Сталинград, а советское командование, в свою очередь, перебросило дополнительные силы для противодействия «мосту». К тому же 505-й ШАП получил некоторое пополнение матчасти (из ПАРМ и уходивших на переформирование полков).

Начиная с 11 декабря, сержант Гареев выполнял боевые вылеты в составе звена. Причем в мемуарах свою боевую работу во время Сталинградской битвы он оценивает невысоко – главное было «удержаться за хвост ведущего и выпустить боекомплект, по возможности, рядом с тем местом, которое ранее атаковал ведущий». Однако это был первый реальный боевой опыт (поистине – бесценная вещь на войне!), принесший М. Гарееву первые награды (медали «За отвагу» и «За оборону Сталинграда») и первое офицерское звание – младший лейтенант.

11 и 13 декабря 1942 г. Гареев выполнил три своих первых боевых вылета «…на штурм, и бомб, переднего края противника в районе Сталинграда». 25 декабря 505-й ШАП перелетел на аэродром Верхняя Ахтуба, откуда полк продолжал работать по окруженной немецко-румынской группировке. До конца года М. Гареев выполнил еще три боевых вылета, в т.ч. 26 числа в составе группы бомбил танки Манштейна: «штурм, и бомб, м/мех. частей в районе Бирюковская», а 28 и 29 числа – в составе группы четыре вылета «на бомбежку и штурмовку аэродрома п-ка Питомник- (там садились снабжавшие Паулюса Ju-52). 30 декабря был совершен еще один вылет «на бомб, и штурмовку балки Песчаная». Всего сержант Гареев налетал в небе Сталинграда 10 час. 45 мин., а его летная книжка пополнилась записью: «Итоги 1942 г. Имеет боевых вылетов на самолете Ил-2 – 9 (девять боевых вылетов). Адъют. 2 аэ. 505 ШАП ст. л-т Капустин».

1* Кстати, по меркам Великой Отечественной войны это довольно солидный налет для курсанта.

2* Здесь и далее стиль и орфография документов сохранены.

Курсант ЭВАШП М. Гареев. Зима 1940/41 гг.

31 января 1943 г. 505-й ШАП перелетел на аэродром Котельниково, а 2 февраля остатки немецких подразделений в Сталинграде сдались. Битва на Волге завершилась.

Вскоре в Котельниково собрались все полки 226-й ШАД. Хотя командование отчиталось за период Сталинградской битвы о 1458 боевых вылетах, в которых было уничтожено 211 самолетов (198 на земле), 633 танка, 2569 автомашин и свыше 6000 солдат противника, собственные потери были значительны. Ремонтники 226-й дивизии за период Сталинградской битвы эвакуировали с переднего края 62 поврежденных Ил-2 (29 из них восстановили), а для пополнения частей дивизии из Куйбышева (завод № 18) летчики перегнали 80 новых Ил-2.3*

По итогам битвы на Волге приказом наркома обороны СССР от 18.03.1943 г. 226-я ШАД была переименована в 1-ю гвардейскую ШАД. Полки дивизии стали, соответственно, 74-м гв. ШАП (504-й ШАП), 75-м гв. ШАП (505-й ШАП) и 76-м гв. ШАП (225-й ШАП). Гвардейские знамена полкам были вручены 24 апреля на аэродроме Котельниково. Командование 1-й гв. ШАД принял полковник Б.К. Токарев. Кроме того, в дивизию включили четвертый полк – 655-й ШАП.

Полки были пополнены. По воспоминаниям М. Гареева, стандартная численность 76-го гв. ШАП и других полков дивизии в течение всей войны составляла 25-30 машин. В полку было три эскадрильи по 6-8 самолетов, звено управления – 3 самолета, 1-2 спарки УИл-2 и 1-2 связных У-2. Правда, М. Гареев вспоминал, что количество исправных самолетов в полку (которые можно было одновременно поднять в воздух) редко превышало 15-20 машин.

В марте 1943-го пилоты 76 гв. ШАП на транспортном Ли-2 отбыли в Куйбышев на авиазавод № 18, откуда М. Гареев, в числе прочих летчиков с 6 по 28марта перегнал по маршруту Куйбышев – Энгельс – Солодовка – Котельниково («чистое» время перелета – 6 час. 50 мин.) новый двухместный Ил-2. Одноместные же Ил-2 оставались в 76-м гв. ШАП до поздней осени 1943 г., причем им пришлось однажды сыграть роль ночных истребителей 4* .

На новом самолете предусматривалось наличие второго члена экипажа — стрелка. Им для М. Гареева стал сержант А.И. Кирьянов, который стал его «ангелом-хранителем» вплоть до конца войны. Для штурмовиков это случай исключительный: по официальной статистике на одного убитого пилота приходилось 7 стрелков. Данные, которые приводил М. Гареев, не сильно разнятся с этой цифрой – в 76-м гв. ШАП практически у всех летчиков стрелки менялись за войну несколько раз. Ничем не защищенные (особенно с бортов и снизу) стрелки несли потери не только от истребителей, которые первым делом старались убить стрелка, но и от зенитного огня. Поэтому в 76-м гв. ШАП многие из них пытались повысить свою защиту за счет всякого рода «импровизаций» – пробовали летать в стальных касках, клали на пол кабины самодельные бронеплиты. Однако это мало помогало, особенно после появления FW-190.

До мая 1943 г. М. Гареев выполнял учебные полеты, осваивая двухместную машину и одновременно совершал боевые вылеты в составе 3-й АЭ 76-го гв. ШАП. К этому времени ему присвоили звание лейтенанта.

До середины июня экипаж Гареева выполнил более 10 боевых вылетов, главным образом, против воинских эшелонов противника в его ближнем тылу. Например, 11 мая в летной книжке записан «полет для бомбометания и штурмовки воинских эшелонов на ст. Успенская, с последующим фотографированием» (продолжительность вылета 55 мин). И июня – еще один налет на ту же станцию (1 час 10 мин.) в составе группы. Боевые вылеты чередовались с перегонкой новой техники из Куйбышева. С 8 по 10 июля М. Гареев перегнал в 76-й гв. ШАП по маршруту Куйбышев – Разбойщина – Энгельс – Ленинск – Зимовники («чистое» время перелета – 4 часа 30 мин.) еще один новый Ил-2. Проводились в этот период и учебные полеты.

Настоящая боевая работа полков 1-й гв. ШАД началась 17 июля 1943 г., когда войска Южного фронта начали наступление с целью прорыва оборонительной линии противника на реке Миус (т.н. «Миус-фронт»), Командующий 8-й ВА Т.Т. Хрюкни поставил 1-й гв. ШАД задачу: всеми четырьмя полками (включая 655-й ШАП. не имевший опыта боевой работы на Ил-2) включиться в активные боевые действия в интересах наземных войск для содействия в прорыве немецкой обороны. В первый же день наступления «Илы» дивизии выполнили 193 вылета по переднему краю противника. 76-й гв. ШАП во время боев на «Миусфронте» базировался на аэродромах Зимовники и, позже. Должанская.

3* То есть, 226-я ШАД потеряла не менее 100 машин. К тому же, заявленные цифры немецких потерь нуждаются в серьезной корректировке в сторону уменьшения.

4* Редкий случай нетрадиционного использования Ил-2, совершенно не приспособленного к ночным полетам. В конце лета 1943 г. полку, базировавшемуся около ст. Должанская, стала досаждать тройка Не 111, регулярно прилетавших в 9 вечера и беспрепятственно бомбивших аэродром и станцию. Пунктуальность немцев их и подвела. В конце концов, наиболее опытные летчики капитаны Ф. Безуглов и Ф. Тюленев в глубоких сумерках взлетели на одноместных Ил-2 и, заранее набрав заведомо большую высоту, стали барражировать на вероятном маршруте следования «бомберов». Безуглову удалось-таки их обнаружить, догнать на снижении и, вклинившись в строй, «завалить» ведущего. Чудом сели при свете костров. На «Иле» Безуглова насчитали до сотни пробоин. Ночные визиты Не-111 прекратились, но «Ил» Безуглова (это была «девятка», на которой М. Гареев начал воевать в Сталинграде) пришлось списать.

Слева направо: мл. л-т А. Ахметов, л-т Г. Надточиев, неизвестный (м-р, стажер из Военно-воздушной академии), ГСС а. л-т Л. Павлов, а. л-т М. Гареев. Таврия (скорее всего – аэродром Должанская), осень 1943 г.

Подвеска бомб под Ил-2 76-го гв. ШАП. Таврия, зима 1943/44 гг.

Для молодых пилотов, по воспоминаниям М. Гареева, бои на Миусс стали серьезным испытанием. Во-первых, никто не имел опыта боевого применения двухместных «Илов»: на всю дивизию было буквально несколько летчиков, успевших повоевать на таких машинах зимой 1942/43 годов. Во-вторых, пилоты (даже тс, кто воевал в Сталинграде) не имели опыта воздушных боев, а немцы на «Миус-фронте» задействовали против полков 1-й гв. ШАД довольно большое количество Bf109G. При этом истребительное прикрытие («Илы» 1-й гв. ШАД прикрывали в основном «Яки» 6-й гв. ИАД) было, как правило, недостаточным (если вообще было). М. Гареев вспоминал, что обычным делом было, когда группу из 8- 12 Ил-2 прикрывала пара «Яков». При этом советские истребители из-за малого запаса горючего зачастую «вели» штурмовиков только в один конец – до немецкого переднего края. Более того, ради атаки какой-либо подвернувшейся воздушной цели истребители могли даже оставить прикрываемых. «Мессера» же старались атаковать «горбатых» на отходе, когда штурмовики уже расходовали большую часть боекомплекта и были потрепаны огнем МЗА (автоматических зениток калибром 20-37 мм, которые в советской литературе почему-то окрестили «эрликонами», у немцев, по воспоминаниям М. Г. Гареева, всегда было полно – и стационарных, и разного рода «ЗСУ» на грузовиках, полугусеничных тягачах.

БТРах, причем потери от МЗА у «Илов», работавших на малых и предельно малых высотах, были па порядок выше, чем от истребителей). Обычно 1-2 пары Bf 109G ходили «ножницами», стараясь атаковать «Илы» сзади-снизу (где стрелок ничего не мог сделать), уничтожая, в первую очередь, отставшие от строя или поврежденные машины. При этом «мессеры» редко проводили более двух атак: ведущий пары старался поразить «Ил» с какой-либо одной стороны или убить стрелка. В последнем случае безоружную машину добивал ведомый. Для защиты от таких атак М. Гареев и А. Кирьянов придумали и отработали прямо-таки акробатический прием: по сигналу стрелка пилот вводил машину в глубокий крен и зашедший снизу истребитель неожиданно для себя оказывался в зоне обстрела заднего УБТ. Однажды таким способом им удалось «срубить» зашедший под хвост «мессер».

Потери, по словам М. Гареева, были тяжелыми, особенно много погибло необстрелянных экипажей из числа прибывших весной 1943 г. В ожесточенных драках с «мессерами», где приходилось уповать только на себя (на огонь передних пушек, стрелка и маневрирование на предельно малых высотах), к пилотам пришла нехитрая истина: «спасение утопающих – дело рук самих утопающих». Именно с лета 1943 г. штурмовики 76-го гв. ШАП стали вырабатывать некоторые характерные тактические приемы.

Капитан М. Гареев. Фото сделано в Крыму в мае 1944 г. перед перелетом 76-го гв. ШАП на 3-й Белорусский фронт

Кирьянов Александр Иванович (1920-1967) – бессменный «верный щит» М. Гареева, провоевавший стрелком в его экипаже почти три года. Демобилизовался осенью 1945 г. в звании старшины. Войну закончил полным кавалером Ордена Славы. Был также награжден орденами Отечественной войны, Боевого Красного Знамени и медалями

М. Гареев (в центре) с молодыми пилотами и стрелками 76-го гв. ШАП. Севастополь, середина мая 1944 г.

Например, подобно истребителям, стали переходить к полетам парами, а при атаке противника применять маневр «ножницы» – попеременно заходить в хвост друг другу, чтобы истребитель, атакующий ведущего или ведомого, сам очутился под ударом. Над целью, при появлении вражеских истребителей, впервые стали применять оборонительный прием «крут»: штурмовики группы организовывали «карусель» и, постоянно прикрывая хвост друг друга, поочередно долбили цель. При этом влетевший в «круг» истребитель попадал под перекрестный огонь

передних и задних огневых точек как минимум двух «Илов». Таким же манером организовывали и отход. По воспоминаниям М. Г. Гареева, при хорошей слетанности экипажей в группе это был очень эффективный способ защиты от атак истребителей: если подошедшие «мессеры» видели, что их ожидает активный и согласованный отпор штурмовиков, то они обычно держались в сторонке от «круга», даже работающего по цели. Их ведущий мог даже вообще увести свои истребители, если закончившие работу «Илы», сохраняя «круг», отходили домой. Для отработки этих сложных оборонительных приемов в полку стали проводить учебные воздушные бои, включая групповые.

Стали выделяться пары и звенья «Илов» для блокировки позиций МЗА. При этом, кроме пушечно-пулеметного огня, бомб и РСов (по словам М. Гареева, из-за небрежного хранения и обращения наземного персонала «эрэсы» являлись довольно неточным оружием и летели иногда куда попало, но психологический эффект от их пуска был хороший), применяли ампулы АЖ-2 с самовоспламеняющейся смесью КС на основе белого фосфора. Град таких ампул накрывал позиции МЗА, а очаги пламени и густой, едкий дым заставляли зенитчиков прятаться «по углам, по щелям» 5* .

Впервые было применено и новое противотанковое оружие – кумулятивные ПТАБы, «идеальное (по словам М. Гареева) средство против бронетехники». Хотя, (если судить по его летной книжке, удары по танкам были для штурмовиков 76-го гв. ШАП не столь уж частым явлением. Куда чаще приходилось «работать» по переднему краю, транспортным колоннам, ж/д станциям и полевым аэродромам немцев. К тому же по-настоящему грамотно штурмовики их полка стали воевать только летом-осенью 1944 г., а до этого необходимый боевой опыт приходилось оплачивать самой дорогой ценой – жизнями экипажей.

Именно в боях над Миусом летом 1943 г. М. Гареев одержал две свои официально подтвержденные воздушные победы 6* , а также единственный раз за войну был сбит и потерял самолет. На этих моментах есть смысл остановиться подробнее.

Первая воздушная победа М. Гареева была одержана 30 июля 1943 г. во время вылета в район Ремовских Рудников. После удара по полевому аэродрому немцев группа «Илов» ушла, а экипаж Гареева остался для фотоконтроля результатов: его Ил-2 был одним из немногих в полку оборудованных плановым фотоаппаратом АФА в кабине стрелка. Надо сказать, что полеты на фотографирование штурмовики не любили. Во-первых, опыта не было, и снимки получались «не ахти». Во-вторых, при плановой аэрофотосъемке (лишь после серии трагических потерь летом 1943 г. в полках 1-й гв. ШАД додумались ставить АФА для перспективной съемки в гондолу шасси Ил-2) «фотограф» должен был в одиночку и, как минимум, пару раз пролететь над объектом, не меняя высоты, курса и скорости, т.е. прямо-таки «подставиться» зенитчикам. Кроме того, необходимо было набрать приличную высоту, что в случае встречи с «мессерами» резко уменьшало шансы оторваться от них «на бреющем». По иронии судьбы гак и случилось. Отсняв результаты удара, Гареев повел свой штурмовик домой и уже при подлете к линии фронта был атакован одиночным Bf109G. Высота была большая, да и к тому же Муса был уверен, что у него закончился боекомплект для передних пушек и пулеметов (у стрелка патроны еще оставались) и он решил со снижением идти на немца «лоб в лоб». Немец, имевший преимущество в скорости и маневре, повел себя странно – приняв вызов, тоже полез в лобовую. Однако нервы у Гареева оказались крепче: «мессер» все-таки резко отвернул и М. Гареев, инстинктивно нажав гашетки, с удивлением увидел попадание своих снарядов в немецкий истребитель (как видно, несколько выстрелов все же осталось). Bf109G «провалился» вниз. Его падение М. Гареев не наблюдал – горючего было в обрез. К тому же, хотя все произошло недалеко от передовой, немец упал на «свою» территорию, а для зачета воздушной победы требовалось несколько независимых подтверждений. Поэтому, вернувшись, М. Гареев даже не доложил о бое. Однако, история эта имела продолжение. Пехота, с указанием места и времени, доложила «наверх», что наблюдала как «одиночный «горбатый» завалил «мессера» недалеко от линии фронта». Командование 8-й ВА, естественно, вопросило: «Чей самолет?». В итоге «методом вычисления» пришли к выводу, что бой вел экипаж Гареева. В штабе полка ему устроили разнос на тему: «Почему не доложил?». Тем не менее, победу в летной книжке зарегистрировали: «30.07.1943 г. продолж. 1 ч. 30 мин. боевой вылет в районе Ремовских Рудников (Ме-109) 7* .

5* О подобном «экзотическом» способе с борьбы с расчетами ПВО кроме М. Гареева никто не упоминает.

6* Подтвержденные наземными наблюдателями, ведомыми и т.д., т.е. советской стороной.

7* Немецкие источники эту победу не подтверждают.

В полете «соседи» – пара Ил-2 75-го гв. ШАП. Кадры кинохроники, снятые из кабины стрелка одного из «илов» 76-го гв. ШАП. Май-июнь 1944 г. На фото хорошо видна отличительная особенность самолетов 75-го гв.шап – белая полоса под фюзеляжной звездой. Дальняя машина (№32) вооружена 37-мм пушками. Это едва ли не единственное фото точно идентифицированного строевого Ил-2 с НС-37

А 1 августа с экипажем Гареева случилась, в общем-то, обычная на войне неприятность – их сбили. Впоследствии самолеты М. Гареева неоднократно подбивали и поджигали, но это не влекло за собой потерю матчасти – подбитую машину всегда удавалось привести домой и удачно посадить. И только в этот раз им не повезло. В летной книжке записано следующее: «1.08.1943 г. продолж. 0 ч. 45 мин. Боевой вылет я район Гараны (не вернулся с боевого задания)». «Ил» Гареева стал жертвой зениток и истребителей. Группа Ил-2 76-го гв. ШАП пошла на штурмовку немецких позиций в районе речки Гараны (8-12 км от р. Миус). После удара но цели экипаж М. Гареева опять задержался для фотографирования результатов и попал под обстрел зениток. При фотографировании плановым способом лететь приходилось «по ниточке», и на втором заходе немецкие зенитчики пристреливались. Был пробит маслорадиатор, вытекающее масло загорелось и за самолетом образовался жирный дымный шлейф. К счастью, мотор все еще тянул, а съемка закончилась. М. Гареев направил самолет домой. Но тут па поврежденный «Ил» навалилась пара «мессеров». Кирьянов ожесточенно отстреливался, а Гареев, интенсивно маневрируя, сумел прижаться к земле, чтобы избежать смертельно опасных атак снизу. Тем не менее, «мессеры» сумели нанести «Илу» новые серьезные повреждения. Один из снарядов, пробив броню, разнес приборную доску (М. Гареева сильно контузило), замолчал стрелок (Кирьянов получил осколок в спину, а провод переговорного устройства оказался перебит). Начал останавливаться двигатель. Немцы, посчитав, что густо дымящий, с вяло вращающимся винтом «Ил» вот-вот упадет, прекратили преследование. Однако М. Гарееву удалось перетянуть через Миус (по реке проходила линия фронта) и посадить машину на «брюхо». Выскочив из кабины. Гареев помог вылезти раненому стрелку и побросал в огонь все «лишние» документы, вроде полетной карты (не было прочной уверенности, что сели у своих). Вместе они сняли с самолета самое ценное – фотоаппарат с отснятой пленкой. Немцы начали обстрел района приземления «Ила» из минометов, чем поначалу навлекли на летчиков «неудовольствие» располагавшихся здесь наших пехотинцев. Однако пехота, ценившая работу «горбатеньких», оказала помощь стрелку и проявила по отношению к сбитым летчикам традиционное русское гостеприимство (под скудную закуску), после чего солдаты проводили их до ближайшей автодороги. Остановив при помощи ненормативной лексики и личных ТТ (иначе шофера не тормозили) попутную полуторку, М. Гареев со стрелком отправились к «месту постоянной дислокации». Уже затемно, волоча на себе парашюты и фотоаппарат, прибыли в полк, но словам Гареева, «пьяные, черные от копоти как негры, но страшно счастливые». В толпе радостных однополчан их встречала и ст. сержант Мигунова 8* . Командование полка, увидев «воскресших» летчиков только рукой махнуло – уже было сообщение, что их самолет -загорелся и упал» и на них чуть ли не «похоронки» готовились уже выписывать.

8* Галина Александровна Мигунова (1924 г.р.) была верной спутницей жизни М.Г. Гареева до последних дней его жизни. Они познакомились весной 1943 г., когда она после ШМАСа (специальность «мастер оружейник» и «укладчик парашютов») прибыла в 76-й гв. ШАП. До этого Г. Мигунова воевала санинструктором в 333-й Сибирской коммунистической дивизии, где весной 1942 г. в ходе боев за Воронеж была тяжело ранена. Брак Г. Мигуновой и М. Гареева зарегистрирован 8.1 1.1943 г. В 1944 г. в семье родился сын Валерий, в 1946-м – сын Евгений.

Немецкий бронепоезд, в уничтожении которого принмали участие штурмовики 76-го гв. ШАП. Керченский п-ов, май 1944 г.

Аэрофотоснимок (сделан с Ил-2 М. Гареева] глубоко прорвавшейся в немецкий тыл советской мехколонны. Операция «Багратион», Минское направление, июль 1944 г. На фото четко видны: танк Т-34-76 (обратите внимание: на башенном люке Т-34 белый круг – опознавательный знак для своей авиации, скорее всего, танк принадлежал ко 2-му танковому корпусу 11-й гв. Армии), несколько самоходок СУ-76М, автомобили ЗиС-5, ГАЗ-1М, Виллис, ГАЗ-ММ и разбитая немецкая техника на обочинах. Интересна деталь: «Ил» Гареева зашел но колонну с запада на малой высоте, поэтому танкисты разбегаются по кюветам – а вдруг немец!

Этот случай подстегнул в 76-м гв. ШАП работы по созданию импровизированной установки для перспективой аэрофотосъемки, в разработке и опробовании которой М. Гареев принял непосредственное участие. По молодости лет М. Гареев и А. Кирьянов удивительно легкомысленно отнеслись к своим ранениям и контузиям и уже через день (3 августа) «выполнили боевой вылет в р-он Дмитриевки. продолж. 0ч. 40мин». Затем началась интенсивная боевая работа, по 2-3 вылета в день: 8 августа – 2 вылета на ст. Дебальцево, 9-го – 3 вылета р-не к-за Густафельд и на опробование фотоаппарата».

Вторая воздушная победа М. Гареева состоялась в середине августа 1943 г. и с ней была связана поистине детективная история. В конце лета в полки 1-й гв. ШАД пришла «наводка» по линии контрразведки СМЕРШ – немцы на их участке стали использовать трофейный Як-1. Говорили, что кто-то из малоопытных летчиков-истребителей заблудился и сел на исправной машине у немцев. Приводились «особые приметы» – у «Яка-ренегата» был красный кок винта и закрашенный бортовой номер. Немец, летавший на трофее, работал в паре с Bf109G. Ими разыгрывалась следующая сцена: подойдя к группе штурмовиков или бомбардировщиков Як-1 выходил вперед, а «мессер» начинал якобы его преследовать. Истребители прикрытия тут же кидались выручать «товарища» и оказывались связанными боем с еще одной-двумя парами Bf109G, которые страховали «ренегата» с напарником. При этом «Як-перевертыш» успевал раз-другой атаковать штурмовики или бомбардировщики (которые, естественно, по нему не стреляли). Якобы (неизвестно насколько правдивы эти сведения), немцу, летавшему на «Яке» удалось сбить несколько Ил-2 и Пе-2. Получили предупреждение о «ренегате» и в 76-м гв. ШАП, но бой с этим «Яком» оказался на редкость прозаическим. 17 августа при штурмовке переднего края немцев (предположительно в районе Елизаветинской) группа из 8-9 Ил-2 76-го гв. ШАП, прикрываемая несколькими Як-1 из 73-го гв. ИАП, на отходе была атакована 2-3 парами немецких истребителей. М. Гареев не успел ничего понять, когда откуда-то снизу выскочил самолет, открывший огонь по «Илу» ведущего группы ст. л-та А. Буданова. Гареев чисто автоматически успел довернуть свою машину на самолет противника и поразить его пушечной очередью. Вражеский истребитель вспыхнул и пошел к земле. Все произошло столь стремительно, что рассмотреть силуэт сбитой машины М. Гареев не успел, но решил, что это был «худой». Каково же было его удивление, когда по приземлении остальные экипажи и истребители прикрытия доложили о том, что «Гареев сбил Як-1». Заварилась каша (еще бы – сбил своего!), тем более что ни штурмовики, ни истребители потерь не понесли, а пилот Як-173-го гв, ИАП Г. Мельницкий в этом же бою сбил Bf109G. Запахло трибуналом…, но командование 8-й ВА очень быстро (чуть ли не на следующий день) подтвердило, что М. Гареев действительно сбил тот самый «чужой Як». На основании чего сделали такие выводы – не ясно. Возможно, нашли тело пилота или еще какие-нибудь доказательства, ведь бой произошел над нашей территорией. Как бы там ни было, в летной книжке М. Гареева записано: «17.08.1943 г. продолж. 0 ч. 40 мин. Воздушный бой с Як-1». Не имея об этом эпизоде каких-либо данных с противоположной стороны, трудно по этому поводу что-нибудь добавить. Однако в литературе (в т.ч. западной) встречались упоминания о применении немцами весной- летом 1943 г на южном участке Восточного фронта единичных экземпляров трофейных ЛаГГ-3 и Як-1 с опознавательными знаками ВВС РККА.

Атака немецкого гужевого обоза с бреющего полета, Снимок с Ил-2 М. Гареева. Восточная Пруссия, конец февраля 1945 г. Обратите внимание на разрывы зенитных снарядов (справа вверху)

Кёнигсберг с высоты птичьего полета, незадолго до штурма. Фото сделано летчиками 76-го гв. ШАП в марте-апреле 1945 г.

Два снимка, сделанных пилотами 76-го гв. ШАП во время бомбо-штурмового удара по немецкому аэродрому. Восточная Пруссия, р-н Грюнвизе, 7 марта 1945 г. На верхнем снимке хорошо просматриваются стоянки – пара Ju 52, Fi 156, с десяток Bf 109 и FW 190 и еще несколько самолетов. Видно, как 2 или 3 истребителя рулят на старт, явно стремясь взлететь. На нижнем снимке – результаты удара – горящее бензохранилище

В конце лета и осенью 1943 г. штурмовики 76-го гв. ШАП работали с максимальной интенсивностью. Например, 9, 22 и 27 августа экипаж Гареев – Кирьянов выполнял по три боевых вылета в сутки, а 23 августа – четыре вылета — для М. Гареева это был рекордный показатель за всю войну 9* .

22 сентября 1943 г. войска Южного фронта, завершив освобождение Донбасса, вышли к реке Молочная. Наступление продолжалось, и к 23 октября войска 4-го Украинского фронта (так 20 октября переименовали Южный фронт) освободили Мелитополь. Немцы отходили в Крым.

76-й гв. ШАП в составе 1-й гв. ШАД в октябре-ноябре 1943 г. участвовал в поддержке войск фронта на Перекопском перешейке и в районе Никопольского плацдарма на Днепре. При этом погода, по мере приближения холодов, ухудшалась, и аэродромы превратились в сплошную грязь. Это резко снизило активность авиадивизии. Если в сентябре ее «Илы» совершили 891 боевой вылет, то в декабре – всего 472. Если судить по летной книжке М. Гареева (к этому времени он был уже ст. л-том, командиром звена, награжден двумя орденами Боевого Красного знамени), с 1 по 28 октября 1943 г. его экипаж выполнил 22 вылета (не все из них боевые, часть связана с передислокацией и тренировочными полетами), а с 5 по 29 ноября – 13 вылетов (все боевые). В течение же декабря экипаж М. Гареева не выполнил вообще ни одного вылета. Боевая работа возобновилась только 10 января 1944 г., когда грязь на аэродроме наконец-то подмерзла.

Активность 1-й гв. ШАД в этот период упала не только из-за плохих метеоусловий, но и из-за больших потерь. Полки нуждались в пополнении. К январю-февралю 1944 г. их сосредоточили на аэродромах Друга-Черне, Ивановка, Новонатальевск и др. в районе Мелитополя.

В январе-феврале 1944 г. Гареев выполнил 24 вылета (из них 22 боевых). Из них наиболее запомнился вылет «31.01.1944. продолж. 1 ч. 40 мин. Боевой вылет в р-н аэродрома пр-ка у пос. им. Ворошилова». Шестерка Ил-2 76-го гв. ШАП отштурмовалась по аэродрому, на котором (по нашим данным) находилось до 60 бомбардировщиков Ju 88 и Не 111. На земле возникло несколько очагов пожара. Был сбит один Ил-2, экипаж которого (В. Протчев со стрелком) был вывезен с немецкой территории другим экипажем (Г. Надточиева) в кабине стрелка. Г. Надточиев был удостоен за этот подвиг звания Героя, но получить Золотую Звезду' не успел – погиб в Крыму.

22 февраля 76-й полк перелетел из Успеновки на аэродром Крестовский для пополнения и доукомплектования матчасти. В марте М. Гареев выполнил всего 2 тренировочных полета.

За время боев в Донбассе и Приднепровье 1-я гв. ШАД отчиталась за 738 уничтоженных танков 10* , 166 самолетов, 28 штурмовых орудий, 23 БТР, 8 минометных, 136 зенитных и 230 полевых батарей, 2100 автомашин и 3650 солдат и офицеров противника.

9* Вообще, для советских ВВС периода 1941 -45 гг. характерна весьма низкая интенсивность дневной боевой работы. Советские летчики редко совершали болео 5 вылетов в день. Для М. Гареева «дневной рекорд» составил 4 вылета. Для сравнения, пилот Ju 87 Ганс-Ульрих Рудель 25 ноября 1942 г. совершил в течение светового дня 17 (!) боевых вылетов. При этом, дело тут не в людях или технике, а в безобразном состоянии отечественных наземных служб. Так, по воспоминаниям М. Гареева и других пилотов и техников 76-го гв. ШАП, в полках 1-й гв. ШАД не было в достаточном количестве даже бензозаправщиков. Техникам для заправки «Илов» частенько приходилось перекачивать бензин из бочек ручным насосом. Зимой в радиатор «Илов» заливали горячую воду, которую в объеме сотен литров грели в бочках но кострах. Подвеска и даже переноска бомб вручную была обычным делом, причем зачастую этим занимались девушки-оружейницы. Понятно, что подготовка группы «Илов» к вылету при такой «научной организации труда» и «механизации» занимала несколько часов (особенно зимой). То есть высокой интенсивности вылетов ожидать не приходилось. Впрочем, все окупалось массированным использованием «Илов», так сказать «экстенсивным подходом к проблеме».

10* Согласно сильно завышенным советским данным, у немцев на конец 1943 г. в составе группы армий «Юг« и «А» имелось всего 2200 танков и САУ.

Три снимка фотоконтроля результата многодневных ударов штурмовиков 76-го гв. ШАП по немецкой переправе. Восточная Пруссия, апрель 1945 г. Снимки делались в процессе заходов на переправу с разных направлений. Обратите внимание: среди массы разбитых на переправе тягачей, автомобилей и телег совсем не видно бронетехники

8 апреля 1944 г. началось наступление войск 4-го Украинского фронта в Крыму. 76-й гв. ШАП в составе 1-й гв. ШАД (в трех полках дивизии в начале Крымской операции было 68 исправных Ил-2 и 86 экипажей. 74-й полк в Крыму не воевал, занимаясь перегонкой техники с завода на фронт) включился в боевые действия с первого дня наступления. 7 апреля М. Гареев в составе группы «Илов» (до 30 машин) в сопровождении 30 истребителей участвовал в ударе по аэродрому Веселое. По нашим данным, на аэродроме было выведено из строя до 12 Ju 87. Свои потери – 2 Ил-2, сбитых МЗА.

У действий штурмовиков в Крыму была своя специфика. Экипажи 1-й гв. ШАД настраивались на борьбу с бронетехникой немцев, но танков и САУ у противника оказалось «не густо». Зато пришлось наносить удары по морским целям – транспортным судам, быстроходным десантным баржам и катерам, на которых до последнего момента эвакуировались из Крыма немецко-румынские войска. Здесь сразу же проявились «слабые места» в подготовке штурмовиков, которые совершенно не умели летать и ориентироваться над морем, не имели опыта атак надводных целей и не получили даже элементарных штатных средств спасения (спасжилеты и т.п.). В итоге, хотя морские цели и считались приоритетными, успехи штурмовиков на этом поприще оказались более чем скромными. К концу боев за Крым командование 1-й гв. ШАД заявило только об одном потопленном катере и четырех БДБ противника. Немецкая ПВО была на высоте, и потери штурмовиков оказались довольно значительными 11* . В сочетании с огнем зениток нашей авиации интенсивно противодействовали немецкие истребители, базировавшиеся на аэродроме Херсонес. Командование 1-й гв. ШАД отмечало, что, хотя штурмовики постоянно атаковали ВПП Херсонеса, вывести аэродром из строя не удавалось. Основные удары приходились по стоявшим на полосе неисправным самолетам (их там накопилось несколько десятков), которые немцы уже не могли ни отремонтировать, ни эвакуировать морем. При этом немецкие истребители использовали хорошо замаскированную запасную ВПП, так и не обнаруженную нашей авиацией. Последние 13 немецких истребителей улетели из Крыма только 9 мая 1944 г. (за 4 дня до окончания боев), когда аэродром Херсонес оказался в зоне воздействия нашей полевой артиллерии и минометов.

11* Учитывая, что советской авиации в Крыму противодействовали такие персонажи, как, например, «первый ас Третьего рейха» Эрих Хартман, этому не стоит удивляться.

Бухта Пиллау, апрель 1945 г. Результат работы советской авиации

14 апреля 76-й гв. ШАП перелетел на аэродром Веселое (недавняя цель его «Илов»), откуда самолеты начали наносить удары по району Севастополя. Экипаж М. Гареева с 15 апреля по 10 мая выполнил 24 боевых вылета, в среднем – по 2 вылета в день. Целями были район Севастополя: корабли в бухтах, укрепления Сапун-горы, аэродром на мысе Херсонес и Мекензиевы горы. Истребительное прикрытие, по словам М. Гареева, все также было неудовлетворительным. Уже после окончания боев в Крыму он, в числе других пилотов 76-го гв. ШАП, «приняв на грудь» для храбрости, ходил к соседям-истребителям «бить морду за плохое прикрытие». Правда, о результатах этих «разборок» история умалчивает.

К моменту окончания боев в Крыму М. Гареев получил звание капитана, был награжден орденами Красной Звезды и Александра Невского. Кроме того, командование 1-й гв. ШАД оформило на него первое (по итогам боев в Донбассе и Крыму) представление на звание Героя Советского Союза. Оно ушло по инстанциям и надолго «кануло в пустоту». В Крымской операции М. Гареев проявил себя как опытный летчик, и благодаря своим тактическим и штурманским способностям, в Белорусской операции он принял командование 2-й АЭ 76то гв. ШАП.

По итогам боев в Крыму 1-я гв. ШАД выполнила 462 боевых вылета, отчитавшись за 12 уничтоженных самолетов на земле и 132 автомашины противника. В конце мая 1944 г. полки дивизии пополнили техникой и личным составом. При этом молодое пополнение, за неимением времени, «натаскивали» прямо в полках. М. Гареев принял в этом самое непосредственное участие – это был его первый инструкторский опыт. После пополнения 1-ю гв. ШАД передали из состава 8-й ВА в 1-ю ВА 3-го Белорусского фронта (командир генерал-лейтенант М.М, Громов, впоследствии его сменил Т.Т. Хрюкин), где дивизия, совместно с 3-м штурмовым авиакорпусом (командир генерал-майор М.М. Горлаченко. в составе – 307-я и 308-я ШАД) 1-й ВА предстояло участвовать в операции «Багратион».

К 8 июня 1944 г. полки 1-й гв. ШАД сосредоточили на аэродромах Мосальского аэроузла (Мамоново и Васильевское). 76-й гв. ШАП, отбыв из Крыма 22 мая по маршруту Сарабуз – Запорожье – Харьков – Орел – Мамоново, прибыл на место 12 июня («чистое» время перелета – около 7 часов).

В ходе начавшегося 20 июня наступления полки 1-й гв. ШАД поддерживали части 11-й гв. Армии (генерал-лейтенанта К.Н. Галицкого) 3-го Белорусского фронта, наступавшей на оршинском направлении. До 27 июня (день взятия Орши) М. Гареев выполнил всего 5 боевых вылетов «по переднему краю противника»: полк, стремясь поспеть за наступающими танкистами, все время перелетал с места на место – из Мамоново в Хламово, затем на аэродром Красное и, наконец, в Смоляны. С этого аэродрома полк поддерживал войска, наступавшие на минском направлении. С. 1 июля по 23 августа 1944 г. М. Гареев выполнил 17 боевых вылетов. В июле его экипаж в составе группы пилотов 76-го полка привлекли к «железнодорожной операции». Целью ее было не дать немцам разрушить железнодорожные пути (они применяли для этого специальные «путеразрушители») и увезти на запад паровозы и вагоны. Два «путеразрушителя» штурмовикам удалось уничтожить 1 июля на станции Толочин. В целом же, в результате деятельности «Илов» 76-го гв. ШАП удалось сохранить 150 километровый участок железной дороги Орша – Борисов. Гарееву, в числе других участников операции, была вручена экзотическая для летчика награда – нагрудный знак «Почетный железнодорожник». Воздушная обстановка в Белоруссии, по воспоминаниям М. Гареева, была не столь сложной, как, скажем, в Крыму. Немцы все время отступали, истребителей у них было мало, к тому же наиболее опасные для Ил-2 FW 190 применялись в основном как штурмовики. Поэтому основным врагом «Илов» была МЗА. Именно в Белоруссии 2-я АЭ М. Гареева стала летать на боевые задания, сознательно обходясь без истребительного прикрытия: наиболее опытные летчики, во главе с командиром, считали возможным «если что, отбиться от вражеских истребителей самостоятельно».

По итогам более полугода боевой работы (Крым, Белоруссия, Литва) 2-я АЭ 76-го гв. ШАП М. Гареева в конце 1944 г. отчиталась о 755 боевых вылетах, 15 уничтоженных танках и САУ, 7 БТРах, 62 автомашинах, 14 орудиях, 3 самолетах (на земле) и 10 складах с боеприпасами 12* . Свои потери – 2 Ил-2 с экипажами, еще несколько машин было подбито. Командование же 1-й гв. ШАД только за август 1944 г. отчиталось о 1126 боевых вылетах, в которых было уничтожено 102 танка (т.е. пятая часть бронетехники группы армий «Центр»!), 18 САУ и БТР, 4 самолета, 325 автомашин, 1300 солдат и офицеров противника.

По итогам боев в Белоруссии и Литве М. Гареев был назначен штурманом 76-го гв. ШАП, сочетая эту должность с должностью комэска. В сентябре 1944 г. он был вторично представлен к званию Героя Советского Союза.

С этого времени все четыре полка 1-й гв. ШАД начали действовать против немецкой группировки в Восточной Пруссии. С 1 сентября 1944 по 25 февраля 1945 г. экипаж Гареева выполнил 40 боевых вылетов по районам Кенигсберга, Пиллау и Данцига (в летной книжке отмечены боевые вылеты в районы населенных пунктов Куссен, Мулинген, Истенбург, Ливенхаген, Брохерсдорф, Фридрихедорф, Кройцбург, Браунсберг, Цинтен). Кроме боевой работы М. Гареев (как один из наиболее опытных пилотов полка) в этот период выполнял тренировочные вывозные полеты с молодыми летчиками. Общий налет за период с 1.09.1944 по 25.02.1945 г. составил около 53 часов.

Бои в Восточной Пруссии отличались редким ожесточением. Немцы, которым уже некуда было отступать, дрались отчаянно, используя мощную систему долговременных укреплений и сильную ПВО. Упорные бои развернулись на земле и в воздухе. Немцы в Восточной Пруссии имели достаточно бронетехники, против которой штурмовики 1-й гв. ШАД активно применяли ПТАБы. Например, 14 января 12 Ил-2 76-го полка нанесли удар по скоплению техники в р-не Тутшен и подожгли 5 танков и штурмовых орудий. В Восточной Пруссии М. Гарееву и другим наиболее опытным летчикам дивизии довелось участвовать и в совершенно несвойственных для штурмовиков операциях – ночных ударах по прорвавшейся бронетехнике немцев.

12* Практика показывает, что в отчетах, как правило, достижения сильно завышались. Реальные цифры потерь составляют 30-40% от заявленных.

Слева направо: стоят – Л. Беда, М. Степанищев, сидят – И. Кожедуб, М. Гареев. Фото сделано в Москве (фотоателье в здании ГУМа) в июле 1945 г., в день, когда М. Степанищев получал вторую Золотую звезду, а И. Кожедуб – третью. По этому поводу и сфотографировались

В воздухе немцы, по воспоминаниям М. Гареева, применяли довольно большое количество «Фокке-Вульфов», среди которых были и новые FW 190D-9. Именно бои с «фоккерами» стоили штурмовикам немалой крови в этой последней битве войны – в январе 1945 г. 76-й гв. ШАП потерял в боях с ними 3 или 4 экипажа. Столкнулся с «фоккерами» и М. Гареев. 18 (или 19, или 20) февраля 8 Ил-2, ведомых Гареевым, были атакованы в р-не Цинтена 4-6 FW 190, среди которых было 1-2 «длинноносых» D-9. Истребительного прикрытия не было, поэтому бой вышел тяжелым. Немцы сразу навалились на Ил-2 Гареева и с первой же атаки изрядно измочалили самолет. Потом атаковали еще несколько раз, усугубив повреждения и пробив маслорадиатор. отчего машина загорелась. Гареев был вынужден передать командование своему заместителю – ст. л-ту В. Протчеву. Однако все закончилось благополучно: мотор «Ила» продолжал тянуть, а остальные самолеты группы, заключив подбитый штурмовик в оборонительный «круг«, не дали немцам добить командирскую машину. «Ил» удалось посадить, и впоследствии он был отремонтирован.

Другой серьезный бой пилоты 76-го гв. ШАП выдержали 16 января, когда 8-12 «Илов», прикрываемых «Яками», атаковали (по нашим данным) до 30 FW 190 и Bf 109G/K. Истребители прикрытия сбили двух немцев, а «Илы», несмотря на повреждения, выполнили задание, уничтожив 3 немецкие самоходки. Не дремали и немецкие зенитчики – 15 февраля огнем МЗА был сбит Ил-2 76-го гв. ШАП (экипаж – лейтенант М. Кошелюк и женщина-стрелок Юлия Гребенюк – погиб). В тот же день было подбито еще 2 «Ила».

25 февраля М.Г. Гареев выполнил очередной боевой вылет «на штурмовку войск противника в районе Мельдсена», который неожиданно оказался его последним официальным боевым вылетом в этой войне. При приземлении он узнал, что в штаб полка пришло сразу два Указа Президиума Верховного Совета СССР о присвоении М. Гарееву званий Героя Советского Союза. Всего за период Великой Отечественной войны (по летной книжке – с 3.08.1942 по 25.02.1945 г.) М. Гареев налетал 341 час 16 мин., выполнив 357 вылетов. Из них на штурмовку и бомбометание – 191; на разведку и фотографирование – 7; перелеты, перегонка и облет техники, учебные и вывозные полеты – 166. Вообще 1-я гв. ШАД была своего рода «кузницей» Героев. На 9 мая 1945 г. в дивизии было 7 Дважды Героев Советского Союза – Л. Беда, А. Брандыс, И. Воробьев, М. Гареев, А. Недбайло, Н. Семейко, М. Степанищев и 70 Героев Советского Союза. Свои Золотые Звезды (опять-таки обе сразу) М. Гареев получил только через два с половиной месяца – 1 мая 1945 г. их ему вручил в торжественной обстановке на аэродроме Растенбург лично командующий 1-й ВА Т.Т. Хрюкин. Тем не менее, после 25 февраля 1945 г. командир 76-го гв. ШАП п/п-к Д.К. Бочко запретил Гарееву летать как «полковой достопримечательности». Мотивировка: «Не хватало еще в самом конце войны потерять единственного в полку Дважды Героя!». Гареев, которому после присвоения звания Дважды Героя присвоили звание майора 13* , продолжал исполнять обязанности штурмана полка и, как в известном фильме, «вечного дежурного» по аэродрому Шеппенбайль, где базировался 76-й гв. ШАП. Поскольку’ работы на земле Герою было немного (особенно после 25 апреля 1945 г., когда бои в Восточной Пруссии закончились), ему придумывали самые дурацкие дела – приходилось ездить за продуктами, куревом, почтой и т.д. Слегка озверев от такой жизни, М. Гареев 5-го или 6-го мая (точную дату в мемуарах не называет) напросился слетать в паре с зам. начштаба 76-го гв. ШАП м-ром И. Шевчуком на разведку немецких позиций в районе Данцнг-Пиллау. При этом М. Гареев, уже передавший свой Ил-2 другому экипажу, без спросу полетел на новеньком «Иле» командира полка. Полет прошел без особых приключений, хотя оба «Ила» изрядно потрепал зенитный огонь с косы Фриш-Нерунг (там еще оставалась блокированная группировка немцев). В итоге «нулевый» самолет комполка пришлось ставить в ремонт. Последовал грандиозный разнос и категорический приказ комполка: «Убирайся в месячный отпуск!». Документы выписали быстро, и 7 мая М. Гареев вместе со стрелком А. Кирьяновым вылетели на транспортном С-47 в Москву, куда и прибыли на следующий день. А 9 мая оба фронтовика оказались в самом центре всенародного ликования по случаю капитуляции Германии. В Уфу М. Гареев смог вылететь только по окончании торжеств. Домой он надеялся приехать «сюрпризом», но не вышло: в Уфе его встречала «представительная делегация», включавшая начальника уфимского аэроклуба Волохова, первого секретаря Башкирского обкома партии Игнатьева и другое местное начальство. В итоге дома герой пробыл считанные часы, зато чуть ли не весь отпуск выступал на различных митингах и собраниях (для тех времен – обычное дело).

В начале июня 1945 г М. Гареев вернулся в Москву, где встретил однополчан – Героев Советского Союза В. Протчева, А. Заровняева, В. Воробьева и Б. Заворызгина. От них он узнал, что назначен, в числе прочих, в составе сводного батальона 3-го Белорусского фронта участвовать в Параде Победы. Кандидатов на парад отбирали по двум критериям: «как можно больше наград» и «рост не менее 170 см». Начались тренировки по забытой за войну строевой подготовке, и 24 июня 1945 г. М. Гареев в сводной колонне исторического Парада промаршировал перед мавзолеем Ленина.

13* В те боевые времена карьерный рост командиров Красной Армии происходил куда быстрее, чем, скажем, в 1950-е годы. Повышения в звании и должности происходили, в основном, после «освобождения вышестоящей вакансии», когда старший офицер заканчивал карьеру под скромным обелиском (или до 1941 г – в «мостах, не столь отдаленных»). Поэтому для Великой Отечественной войны были обычным делом тридцатилетние генералы, двадцатипятилетние полковники – командиры авиаполков. М. Гареев, ставший майором в неполных 23 года, в данном случае не исключение, а, скорее, подтверждение этого правила. В мирное время для того, чтобы пройти по служебной лестнице путь от сержанта до майора, потребовалось бы лет десять-пятнадцать.

Майор М. Гареев в кабине Ил-10. Фою сделано но аэродроме в Медвежьих озерах под Москвой в июле- августе 1945 г. во время подготовки к воздушному параду в Тушино (так и не состоявшемуся из-за погоды)

Вернувшись в полк в конце июня 1945 г. (76-й гв. ШАП готовился к перелету в Белоруссию), М. Гареев был вновь командирован в Москву. В очередном воздушном параде над Тушино среди других самолетов было запланировано участие трех Ил-10, пилотируемых Дважды Героями Советского Союза Л. Бедой, А. Недбайло и М. Гареевым. В течение июля-августа М. Гареев участвовал в репетициях, хорошо освоив новый для себя Ил-10. Однако парад, назначенный на 18 августа 1945 г., из-за плохих метеоусловий многократно переносили и в итоге отменили вовсе. Ил-10 передали в строевую часть, а герои вернулись в свои полки.

К этому времени 76-й гв. ШАП базировался в Белорусском ВО на аэродроме Лида (остальные полки 1-й гв. ШАД находились в Барановичах и Новом Дворе). Полк получал первые Ил-10, так что опыт Гареева, полученный при подготовке к параду, оказался кстати. Вот последние две записи в «военной» летной книжке М. Гареева: «13.10.1945 г. УИл-2 кабина инструктора. Контрольные полеты по кругу.

Взлет – отлично. Развороты – отлично. Расчет и заход – опытно. Посадка – отлично, мат/часть эксплуатирует грамотно, осмотрительность хорошая. Техника пилотирования со 2-й кабины отработана отлично. Разрешаю контролировать и вывозить летный состав полка всех категорий. Ком. 76-го гв. ШАП гв. подполковник Бочко».

«19.11.1945 г. с-т УИл-2. Проверка техники из задней (инструкторской кабины). Взлет – отлично. Набор II – отлично. Виражи ЗОо – левый отлично, правый хорошо, большая V до 250 км/ч. Виражи 60о – правый вираж ввод с задиранием и вывод с зарыванием. V = 300 км/ч. Левый – хорошо. Спираль – хорошо. Необходимо сделать 2 полета в зону в передней и задней кабинах на отработку пилотирования. 19.11.1945 г. Ком-р 76-го гв. ШАП гв. подп. Бочко».

Но летать на Ил-10 Гарееву не довелось. В январе 1946 г. начались плановые сокращения ВВС. Полки и дивизии штурмовой и истребительной авиации, расформировывали. Всех, кого возможно, демобилизовали, причем на награды и заслуги внимания не обращали. В Барановичи прибыла медицинская комиссия, которая начала планомерно обследовать личный состав 1-й гв. ШАД. Сначала из авиации списали друзей Мусы – В. Протчева и А. Заровняева. Потом на комиссию вызвали и самого Гареева. Обследовав его, врачи категорически заявили: летать ни в истребительной, ни в бомбардировочной, ни в штурмовой авиации майор Гареев по состоянию здоровья (в соответствии с ужесточенными требованиями мирного времени) не может. Максимум на что он мог рассчитывать – легкомоторная или военно-транспортная авиация. Вряд ли врачи были необъективны – в «активе» у М. Гареева была перенесенная малярия, несколько скверно и наспех залеченных в полковой санчасти ранений и контузий и, наконец, полученная в 1943 г. при перегонке Ил-2 травма позвоночника. И все равно, эго был суровый «приговор» для 23-летнего летчика, который ничего более в жизни не умел. К тому же, списанных из боевой авиации пилотов в те годы развелось «как собак нерезаных» и со свободными вакансиями было тяжко. Поле долгих хождений по инстанциям М. Гарееву кое- как удалось найти себе вакансию в военно-транспортной авиации, правда, с понижением в должности (со штурмана полка до зам. комэска).

Так в конце 1946 г. М. Гареев оказался в составе 4-й Авиадивизии особого назначения (АДОН) МВО (командовал дивизией генерал Грачев, а полки базировались на Центральном аэродроме в Москве. в Шереметьево и Чкаловской). Дивизия эксплуатировала сначала С-47 (этот приятный в пилотировании и надежный американский транспортник летчики ласково прозвали «симочка») и наш его аналог Ли-2, а в середине 1947 г. появились первые Ил-12. Вообще, служба М. Гареева в составе ВТА всегда была окутана густым покровом тайны, в своих воспоминаниях он никогда и ничего об этом не писал (ограничиваясь абстрактным «выполнение заданий командования»), а своим домашним почти ничего не рассказывал. Поэтому следующая часть повествования – это реконструкция по далеко не полным воспоминаниям членов его семьи, друзей, коллег и немногим сохранившимся записям.

В 1946-48 гг. М. Гареев летал на самолетах ЛИ-2/С-47 и Ил-12 и выполнял в основном полеты внутри страны – перевозились всякого рода военные и правительственные чины и грузы. Летали и на Крайний Север (пригодилось умение Гареева хорошо ориентироваться визуально и «держать карту в голове») – на Чукотку и о. Врангеля. Впоследствии именно экипажи 4-й АДОН на Ил-12 обеспечивали перелеты и базирование на ледовых аэродромах за Полярным кругом истребителей Ла-11 (1948-49 гг.). За границу в этот период летали мало, в основном, возили всяких «шишек» в оккупированную Германию. Самолеты дивизии обеспечивали и спасательные операции после катастрофического Ашхабадского землетрясения. Боевой летчик, во время войны насмотревшийся всякого, вернулся оттуда потрясенным до глубины души и никогда не рассказывал никаких подробностей.

В 1947 г. М. Гареев поступил в военную академию им. Фрунзе, а после ее окончания с 1952 г. служил во 2-й АДОН (командир – генерал Петров, базировалась в Люберцах и Чкаловской), где прошел должности от комэска до заместителя командира дивизии по летной подготовке. Дивизия летала на Ил-14 (оставались и отдельные экземпляры Ил-12), при этом география полетов значительно расширилась, особенно после 1953 года. Выражаясь языком кинобоевиков, 2-я АДОН занималась «специальными операциями» или, если быть точнее, «спецперевозками». Интересно, что в дивизии, в связи с этим, существовал строго заведенный порядок. Например. Ил-14, летавшие внутри Советского Союза и стран ОВД, несли опознавательные знаки ВВС – красные звезды и номера, а летавшие к «демократам» и в развивающиеся страны (фактически везде, кроме Нового Света и Австралии) несли гражданские номера и флаг Аэрофлота на киле (при этом надпись «Аэрофлот» и эмблемы в виде крылышек с серпом и молотом на них отсутствовали). Плюс к этому имелось несколько «голых» (серебристых) Ил-14 вообще без всяких номеров и опознавательных знаков. Поступившие во 2-ю АДОН после 1957 г. Ан-10 и Ил-18 были в стандартной «аэрофлотовской» окраске, но опять-таки без надписи «Аэрофлот» и эмблемы компании. Появившиеся после 1960 г. Ан-12 были или в окраске ВВС, или – при «дальних рейсах» – на них рисовали гражданские номера и флажки поверх звезд. Экипажи самолетов, летавших в «не наш зарубеж», в приказном порядке переодевали в гражданские костюмы.

М. Гареев в кабине Ил-14. Крайний Север, конец 1950-х гг.

После футбольного матча – экипаж Ил-14 2-й АДОН на острове Врангеля, 1958/59 гг. М. Гареев – второй справа. Обратите внимание: Ил-14 не имеет никаких номеров и опознавательных знаков

В октябре-ноябре 1956 г. М. Гареев, в числе других летчиков 2-й АДОН, выполнил на Ил-14 несколько вылетов в интересах Особого корпуса СА в восставшую Венгрию. Самолеты летали из Москвы с промежуточными посадками на аэродромах Прикарпатского ВО и приземлялись в Венгрии на авиабазах Веспрем и Текель. Туда везли боеприпасы и медикаменты, обратно в Союз – раненых и изрядно перепуганные семьи советских военнослужащих. Венгры неоднократно обстреливали садящиеся и взлетающие «Илы» из стрелкового оружия, несколько экипажей привезли пулевые пробоины.

После 1956 г. самолеты 2-й АДОН начали много летать в Югославию, Египет и Сирию – возили, в основном, всякого рода военных и гражданских специалистов. В это же время летали и в КНР – маршрут пролегал вдоль Транссибирской магистрали.

Во второй половине 1950-х годов М. Гареев много и подолгу летал на Крайний Север. Садились на Шпицбергене, Земле Франца-Иосифа, Новой Земле, о. Врангеля. Садились и просто на лед: он участвовал в спасении людей с дрейфующей ледовой станции СП4 (там стала трескаться льдина) и сооружении СП-5. А в 1958-59 гг. пришлось «разбрасывать» по мелким окрестным островкам и дрейфующим станциям группы людей с какой-то аппаратурой. Впоследствии оказалось, что эти полеты осуществлялись для обеспечения ядерных испытаний на Новой Земле, а таинственные «спецы» были дозиметристами.

В 1958-59 гг. М. Гареев выполнил на Ил-14 несколько десятков вылетов в Афганистан, где король Мухамед Захир-Шах затеял перевооружение своей армии. Поэтому основными грузами были запчасти к самолетам и пассажиры – «военные советники». Во время пребывания в Афганистане М. Гареев и другие летчики 2-й АДОН даже давали афганцам рекомендации по строительству аэродромов, в частности, авиабазы Баграм (хотя строили ее западные строители, она предназначалась для советской техники и подготовительные работы – разметка и т.п. – проводились под «нашим» контролем). М. Гареев находился в Афганистане и в октябре 1958 г., во время визита в эту страну Председателя Президиума Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилова. Тот прибыл в Кабул на правительственном Ту-104, но внутренние перемещения советской делегации по стране обеспечивали Ил-14 2-й АДОН. Кроме того, пилоты дивизии обучали афганские экипажи на Ил-14, поставки которых в эту страну только начинались.

У трапа Ил-18. Авиабаза Чкаловская, 1960 г. Справа налево (первый ряд): маршал авиации Вершинин, генерал армии Епишев, полковник М. Гареев, министр обороны СССР маршал Малиновский

Построение во 2-й АДОН, Чкаловская, начало 1960-х гг. Из ангара виден хвост Ан-12. М. Гареев стоит за спиной генерала Петрова (справа, в брюках с лампасами)

На рубеже 1950-1960-х годов М. Гареев активно участвовал с организации «воздушного моста» в дружественную (как оказалось, ненадолго) Индонезию. Полеты выполнялись на Ил-18, Ан-10 и Ан-12 по маршруту Москва – Чита – Пекин – юг Китая – Рангун – Джакарта. Во время таких групповых полетов М. Гареев, как один из лучших летчиков 2-й АДОН, был лидером и командиром «воздушного каравана». При этом на Ил-18 и Ан-10 возили пассажиров (от военных специалистов до журналистов) и всякие малогабаритные «подарки для Сукарно» военно-технического назначения. На Ан-12 загружали кое- что посерьезнее – разобранные истребители МиГ-17 и МиГ-21Ф, авиационные двигатели и т.п. Кроме того, М. Гареев осуществлял лидерство группы ракетоносцев Ту 16КС, управляемых (под контролем наших инструкторов) обучившимися в СССР индонезийскими экипажами. Индонезийцы пригласили наших летчиков на устроенный Сукарно воздушный парад, где, по воспоминаниям М.Г. Гареева, они с затаенной гордостью и не без злорадства наблюдали за реакцией западных военных делегаций на групповой полет «тушек», несших противокорабельные ракеты (эта боевая система на несколько лет изменила баланс сил в Юго- Восточной Азии).

В начале 1960-х были и «романтические» полеты – самолеты 2-й АДОН возили первых космонавтов и всех, кто обеспечивал их полеты на Байконур и обратно. После полета 10. Гагарина домашние М. Гареева быстро поняли, что если после звонка из части он вдруг в загадочновеселом настроении уезжает на аэродром и исчезает, то через несколько дней надо ждать очередного старта (интрига заключалась в том, что в те времена имена космонавтов и сроки их стартов были строго засекречены!). Примета работала как часы, а в одном из документальных фильмов семья увидела как М. Гареев возил П. Поповича и В. Быковского.

Во время «Берлинского кризиса» 1961 г. М. Гареев долго мотался по маршруту Москва – ГДР и, как вспоминают его близкие, «исчез из дома на три месяца». Примерно в это же время произошел трагикомический эпизод, иллюстрирующий некоторые особенности тайных операций 2-й АДОН. Экипаж М. Гареева, выполняя какую-то миссию, оказался в Париже. Стояли в Бурже, как обычно в таких случаях, замаскированные под «Аэрофлот». Некоторое время все было тихо-мирно: экипаж, прилежно игравший роль «гэвээфовцев», явных подозрений ни у кого не вызывал. Вдруг какому- то «умнику» из аппарата нашего военного атташе пришло в голову выставить вокруг «гражданского» Ил-18 охрану, не уведомив даже командира экипажа. Тут же к Гарееву, оказавшемуся рядом с самолетом, подошел и ранее мелькавший поблизости человек в форме французской гражданской авиации и на чистом русском языке спросил: «Что, сволочи, маскируетесь?». Визитер удалился, а Гареев, проклиная «идиотов», принялся строчить докладную послу и военному атташе. Хотя французы вроде бы продолжали смотреть на все это «сквозь пальцы» (буря разразилась лишь в недрах посольства), пришлось, как говорилось в популярной комедии, «рвать когти». Головотяпство чиновников, «засветивших» операцию, привела обычно сдержанного, привыкшего «держать рот на замке» М. Гареева в состояние такого гнева, что он, к изумлению домашних, впервые «излил душу».

В 1960 г. начали раскручиваться драматические события в бывшем Бельгийском Конго, только-только ставшем на путь независимости. Мятеж в провинции Катанга и последующая «буза» вызвали бельгийскую интервенцию, ввод войск ООН и переросли в вялотекущую, долговременную гражданскую войну. После гибели премьер-министра Республики Конго Патриса Лулумбы страна распалась на враждующие провинции, искавшие поддержки за рубежом, в частности, у СССР. М. Гарееву и друтим летчикам 2-й АДОН пришлось прокладывать маршрут вглубь Африки. Груз, о содержании которого М. Г. Гареев молчал до конца дней, везли через Югославию и Алжир с конечной посадкой в Хартуме (Судан). Оттуда его как-то отправляли дальше (по некоторым данным несколько Ил-14 2-й АДОН летали из Хартума непосредственно в Конго). Забавно, что на тот же аэродром в Хартуме садились американские транспортные самолеты, возившие оружие для «своих» конголезцев. Стоянки «Анов» и «Геркулесов» располагались почти рядом и, хотя наши летчики, как обычно, вели себя очень сдержано, американцы, при встрече с ними приветливо подмигивали и делали рукой «ОК», мол: «Привет, коллеги! Одно дело делаем…»

По воспоминаниям М.Г. Гареева, в ходе этих операций летчики 2-й АДОН довольно настороженно относились к югославам, которые почему-то шли даже на прямые акты саботажа по отношению к советским самолетам. Так, в 1962- 63 гг, (точной даты нет) Ан-12 из состава 2-й АДОН, выполнявший рейс в Алжир (груз – видимо, авиазапчасти), совершил посадку в Белграде для дозаправки. Далее, при полете над Средиземным морем, у «Ана» внезапно «обрезало» все четыре двигателя. Экипаж чудом посадил самолет «на брюхо» на береговую полосу о. Мальта. Расследование (его. скорее всего, проводили две комиссии – советская и мальтийско-английская) обнаружило факт прямой диверсии – в крайних крыльевых баках Ан-12, откуда горючее вырабатывается в первую очередь, был залит авиационный керосин, а вот в центральных – вода… По замыслу тех, кто это проделал, забор «горючего» из центральных баков должен был начаться как раз при полете над морем (что, собственно, и произошло), ну а далее, действительно, «и концы в воду». Экипаж выручили, хладнокровие, высокое пилотажное искусство, запас высоты и небольшое отклонение от курса, позволившие в планировании дотянуть до Мальты и совершить аварийную посадку на мелководную кромку скалистого берега. Кстати, но стойкому убеждению М.Г. Гареева, Ил-18 маршала Бирюзова (разбился в Югославии в 1964 г.) «братья-славяне» сознательно навели на гору. Гареев участвовал в прослушивании и анализе записей радиопереговоров между экипажем и землей: эту машину тогда пилотировал экипаж 2-й АДОН, погибли его подчиненные и просто ребята, с которыми он вместе летал…

Впрочем, подобные «сюрпризы» имели место и на родной земле. Однажды в конце 1963 или начале 1964 г. М. Гареев поднял свой Ан-12 с ВПП Чкаловской. Машина находилась в наборе высоты, когда вдруг почти разом встали все четыре двигателя. Гареев умудрился перевести груженый «Ан» в планирование, развернуться на 180о, дотянуть до полосы и благополучно сесть. При разборе происшествия выяснилось, что во все топливопроводы были заложены аккуратные кружки фетра, которые по мере роста тяги двигателей постепенно втянуло в форсунки. Если бы самолет упал и неминуемо сгорел, эти «вещдоки» просто исчезли бы. По воспоминаниям близких, М. Гареев долго пребывал в состоянии мрачной задумчивости. Чем закончилось разбирательство – не известно, поскольку в судьбе М. Гареева вскоре наступили резкие перемены.

К 1964 г. М. Г. Гареев заочно окончил Академию Генштаба и, по идее, шел на должность командира 2-й АДОН (он был полковником, зам. ком. дивизии по летной подготовке, пилотом и штурманом 1-го класса). Но в его жизнь вмешалось то, о чем его предупреждали на медкомиссии еще в далеком 1946 г… Летом 1964 г., во время ночного рейса из Венгрии, при полете над Карпатами на Ил-14 М. Гареев внезапно «вырубился» прямо за штурвалом, потеряв сознание. Хорошо, что второй пилот находился в своем сиденье и успел перехватить управление падающим на горы самолетом. Гареев очутился в НИИ Авиационной медицины в Сокольниках, где врачи вынесли «приговор», не подлежащий обжалованию: летать больше нельзя категорически из-за тяжелого заболевания сосудов головного мозга (так-таки дали о себе знать травмы и контузии, полученные на войне). Для 42-летнего офицера, отдавшего ВВС четверть века, достигшего высот своей профессии и не умевшего ничего иного, это было настоящей трагедией. Друзья предлагали места в московских штабах, но М. Гареев решил уйти в запас по болезни.

Однако он не смог окончательно «порвать» с армией и, вернувшись па родину, в Башкирию с 1965 по 1975 г. возглавлял Республиканский комитет ДОСААФ БАССР, что давало возможность непосредственно соприкасаться с авиацией через республиканские аэроклубы. ДОСААФ в те годы процветал, особенно его авиационная компонента (союзный ДОСААФ тогда возглавлял тоже бывший летчик – Трижды Герой Советского Союза А.И. Покрышкин). С этого поста М.Г. Гареев ушел не но своей воле: не сложились отношения с тогдашним партийным руководством республики (вообще, это тема отдельного длинного рассказа, не имеющего, впрочем, отношения к авиации). Все кончилось инфарктом и общим ухудшением здоровья. Еще через 9 лет врачи поставили страшный диагноз – рак. М. Гарееву «обещали» 3-6 месяцев жизни, но он не сдавался смерти еще три года.

Несмотря на смертельную болезнь. М. Гареев все же успел написать две книги воспоминаний. Первая – «Штурмовики идут на цель» – увидела свет еще в 1970-е годы. Однако, как это было принято в те годы, книгу беспощадно отцензурировали лишенные совести и литературного вкуса «товарищи» из Глав- и Обллита. Например, «вымарали» все «ненужные» подробности, включая географические указания на аэродромы базирования, точные даты, данные и т.д. и т.п., что не могло вызвать у автора ничего, кроме раздражения. Тем не менее, книга выдержала десяток переизданий вплоть до 1991 т. Недостатки этой книги побудили М. Гареева в начале 1980-х написать еще одну книгу воспоминаний – «Живу и помню». Но она была издана в полном виде только в 1997 г. в Уфе. До этого публиковались только отдельные главы из рукописи.

М.Г. Гареев ушел из жизни 17 сентября 1987 г. Похоронен единственный в Башкирии Дважды Герой Советского Союза в Парке Победы г. Уфы. Его могила (часть мемориального комплекса, посвященного Великой Отечественной войне) расположена на высоком берегу реки Белой, прямо за которой расположен аэродром РОСТО, где он когда-то учился летать. Прискорбно, что сейчас в Башкирии нечасто вспоминают М.Г. Гареева, разве что по большим праздникам, вроде 9 мая, а бюст с могилы Героя зимой 2000 г. какие-то охотники за цветными металлами свалили и пытались расколоть на части для сдачи. Сплав оказался «неликвидным», а памятник сильно поврежденным. Во избежание повторения актов вандализма городские власти сочли за благо вообще заменить металлический бюст на каменный. Именем Героя названы Уфимский аэроклуб и несколько школ, в том числе недавно открытый «Воздушно-десантный кадетский корпус».

М. Гареев (третий справа) с экипажем Ан-12, на котором он неоднократно летал за рубеж, в том числе – в Индонезию и Судан. Чкаловская, 1963 г.

Автор статьи – В. Морозов – у бюста Дважды Героя Советского Союза М. Гареева. Уфа, Парк Победы, 2006 г.

Автор благодарит Г.А. Гарееву и Е.М. Гареева за предоставленные материалы из семейного архива.

Все фото из семейного архива Гареевых. Варианты окраски самолетов М.Г. Гареева восстановлен ы В. Морозовым по воспоминаниям М.Г. Гареева и Г.А. Гареевой,

Использованная литратура:

1. Гареев М. «Живу и помню». Уфа: Китап, 1997.

2. Королев В. «Гвардейцы первой штурмовой». М.: Воениздат, 1980.

3. Карелл П. «Битва за Крым». М.: Политиздат, 1988.

4. Гудериан Г. «Воспоминания солдата». Ростов- на-Дону: Феникс, 1998.

5. Zaloga S. «Bagration 1944». London: Osprey- campaign series № 42, 1996.

Окраска самолетов М. Гареева

У-2. Но этом самолете учлет М. Гареев летал в Уфимском аэроклубе в 1940 г, В тот период там для обучения использовались два одинаково окрашенных У-2 с регистрационными номерами СССР-С1645 и СССР-С1481. Самолет окрашен в защитно-зеленый цвет сверху и светло-голубой снизу. Номера – белые на фюзеляже и сверху на верхнем крыле, а также черные – снизу на нижнем крыле.

УСБ. На этом самолете курсант М. Гареев выполнил несколько вылетов в Энгельсской военной авиашколе пилотов (ЭВАШП) во время учебы там – с декабря 1940 по январь 1942 г. Данный УСБ – т.н. «гибридный» – стандартный СБ ранних серий с М-100 или М-100А и двухлопастными винтами, на котором во время капремонта установили в носу кабину инструктора (при этом пулемет и радиооборудование в кабине стрелка сохранились). Окраска: защитно-зеленый сверху и светло-голубой снизу. Звезды с черной окантовкой – в 6 позициях (сверху и снизу крыла и на фюзеляже), на носу маленькая звездочка без окантовки. Номер «5» на киле – красный с белой (или желтой) окантовкой, нарисован от руки. Лопасти и втулки винтов – алюминий. По воспоминаниям М. Гареева, все СБ и УСБ в ЭВАШП были ранних серий (машин с М-103 в «остроносых» гондолах практически не было] – либо в зелено-голубой окраске, либо в светло-серой (камуфлированных не было). Номера – одно- либо двузначные темного цвета (красного или синего) со светлой (белой или желтой) окантовкой.

Ил-2. Одноместный Ил-2 из 3-й АЭ 505-го ШАП 226-й ШАД был закреплен за сержантом М. Гареевым. На нем он и выполнил большинство из своих 9 боевых вылетов в Сталинградской битве (с 11 по 30 декабря 1942 г.). После реформирования 226-й ШАД в 1-ю гв. ШАД этот Ил-2 вместе с М. Гареевым (тогда уже мл. л-том) попал в 75-й гв, ШАП, где был закреплен за ним до 1943 г. Самолет летал в этом полку до конца лета 1943 г., когда в очередном вылете (пилот к-н Ф. Безуглов) в паре с другим оставшемся в полку одноместным Ил-2 (пилот Ф. Тюленев) участвовал в ночном перехвате трех Не 111 в р-не ст. Должанская. Перехват был успешным, но «девятка» получило более 90 пробоин, повредила на посадке шасси, была списана и разобрана на запчасти.

По воспоминаниям М. Гареева, этот Ил-2 был выпуска первых месяцев 1942 г., с металлическим крылом и деревянной хвостовой частью. В 505-й ШАП этот Ил-2 попал после нескольких ремонтов в ПАРМ (на крыле и хвостовой части фюзеляжа было до десятка заплат на месте пробоин). Сверху самолет был в стандартном черно-зеленом камуфляже, снизу – светло-голубой. В октябре-ноябре 1942 г. (к моменту прибытия в полк М. Гареева) этот Ил-2 был окрашен в зимний камуфляж, но во многих местах (в районе 03 и подвижных частей) просвечивали основные цвета. В марте-апреле 1943 г. остатки белой (зимней) краски смыли. Звезды – без окантовки в 6 позициях (снизу крыла, на киле и фюзеляже). Номер «9» на киле – белый, трафаретный. Кок винта – в цвете основного камуфляжа. Самолет имел весьма облезлый вид: на фюзеляже за выхлопом – широкая полоса копоти, лючки и лопасти ободраны до металла, на капоте и лючках – потеки масла.

Ил-2М. Самолет командира звена 3-й АЭ 76-го гв. ШАП л-та М. Гареева (стрелок – с-т А. Кирьянов). Двухместный самолет с деревянным хвостом и крылом «без стрелки». На этой машине экипаж летал в июне-августе 1943 г. На нем же М. Гареев 30 июля 1943 г. сбил Bf 109G. 1 августа 1943 г. этот Ил-2 был потерян от огня МЗА в р-не р. Гараны и сгорел после вынужденной посадки. Экипаж не пострадал.

Данный Ил-2 был выпущен заводом №18 (Куйбышев) в феврале-марте 1943 г. и в марте-апреле перегнан в 76-й гв. ШАП пипотами полка. Верх – черно-зеленый (включая кок винта), низ – светло-голубой. Звезды в 6 позициях (снизу крыла, на фюзеляже и киле), причем фюзеляжные и килевые 03 – в тонкой светлой (скорее всего – белой, но не исключено – и желтой) выполненной от руки окантовке. Номер «31» на киле – желтый, трафаретный. В кабине стрелка был установлен фотоаппарат АФА для ппановой сьемки. Поскольку боевая биография машины довольно коротка, выглядит она вполне новой, без особых следов износа. С августа 1943 г. по апрель 1944 г. экипаж Гареева-Кирьянова не имел своего закрепленного самолета и летал на нескольких различных Ил-2. Известно, что один из них имел номер «33».

Ил-2М3. Пара машин (б/н 30 и 32) из соседнего (по дивизии) с гареевским 75-го гв. ШАП. Реконструкция сделана по фото, датированному маем-июнем 1944 г. Обе машины имеют крыло «со стрелкой», № 32 вооружен пушкой НС-37. Окраска сверху – зелено-коричневая (но трехцветный камуфляж тоже не исключен), снизу – светло-голубая. Звезды – в 6 позициях, в бело-красной окантовке. Номера – белые, трафаретные. Белая полоса на фюзеляже – идентификационный знак попка – нанесена от зализа крыла до зализа стабилизатора, независимо от положения фюзеляжной звезды. Коки винтов желтые и красные.

Ил-2 с пушками НС-37 в 1-й гв. ШАД было всего 6-8, и все они состояли на вооружении 75-го гв, ШАП, где использовались до полугода (с весны до осени 1944-го). К началу следующего года эти самолеты из полка практически исчезли.

Ил-2М3 б/н 24. Самолет командира звена, а затем – командира 2-й АЭ 76-го гв. ШАП к-на М. Гареева (стрелок – с-на А. Кирьянов), на котором этот экипаж воевал с марта-апреля 1944 г. по февраль 1945-го, когда этот Ил-2МЗ был поврежден во время боя с FW 190 в Восточной Пруссии и после ремонта был передан другому экипажу. Дальнейшая судьба самолета неизвестна.

Крыло «со стрелкой», консоли и хвост – деревянные. Самолет получен с завода №18 (Куйбышев) 8 марте-апреле 1944 г., перед началом боев в Крыму. Сверху самолет в стандартном для того времени камуфляже (песочный, зеленый, черный), снизу – светло-голубой. Белый кок винта – отличительный признак 76-го гв. ШАП, равно как и белые полосы на крыле снизу (ширина – 80 см, расположение – по полету, начинаются от края элерона). И то, и другое появилось в полку весной 1944 г. (не исключено, что полосы нанесли позже – в мае-июне, перед операцией «Багратион». Не исключено также, что первоначально, белые полосы наносились и сверху крыла). Звезды с краснобелой окантовкой – в 6 позициях. Номер «24» на киле – белый, трафаретный. В левой гондоле шасси – АФА для перспективной сьемки. Границы камуфляжа – размытые. К осени 1944 г. камуфляж сильно полинял – сказалась высокая интенсивность эксплуатации, из-за чего черный и зеленый цвета почти слились и камуфляж стал выглядеть почти двухцветным. Подвижные части – сильно ободраны, фюзеляж – закопчен. Концы лопастей – красного цвета (вместо стандартного желтого).

Бортовые номера в 75-м гв. ШАП всегда были белые или желтые, одно- или двузначные. Стиль написания разнился, но в полку стремились соблюдать единообразие.

Известно, что с весны 1944 г. у 76-го гв. ШАП коки были белые, у 75-го – красные или желтые. Про другие полки дивизии точных данных нет, но известно, что в 1 -й гв. ШАД были самолеты и с синими (или голубыми) коками винтов.

Ил-10. Самолет, на котором штурман 76-го гв. ШАП гв. м-р М. Гареев выполнил несколько тренировочных полетов с осени 1945-го до начала 1946 г. Аэродром Лида (БелВО). Самолет новый, полученный с завода в конце лета 1945 г. Окраска сверху – однотонная защитно-зеленая, снизу – светло-голубая. Кок винта – белый. Номер «42» на киле – белый, трафаретный. Звезды с белокрасной окантовкой – в 6 позициях. К январю 1946 г. Ил-10 в 76-м полку было всего 4-5 – в звене управления. К этому времени на него переучилось только командование полка (до командира звена включительно). Учебные полеты проводились без стрелков.

Ил-14Т. Один из самолетов 2-й АДОН, летавших в октябре-ноябре 1956 г. с аэродромов Люберцы и Чкаловское в Венгрию (на а/д Веспрем и Тёкёль). Зам командира полка М. Гареев участвовал в этих полетах в составе нескольких экипажей. Весь самолет – цвета натурального алюминия. Номер «17» – темносиний (как вариант – черный), звезды – в 6 позициях (сверху и снизу крыла, на киле). Противобликовая полоса перед кабиной – черная.

Ан-12. Самолет ранних серий выпуска. В составе экипажа этого самолета зам командира 2-й АДОН М. Гареев в 1960-1963 гг. выполнил несколько полетов за рубеж (в частности – в Индонезию и Судан). Аэродром Чкаловское, 1963 г. Самолет несет типовую для того времени и для данного типа окраску: по всем поверхностям – серый (с зеленоватым опенком), полосы на фюзеляже и двигателях – сине-белые. Концы консолей крыла и стабилизатора – краснооранжевые. Противобликовая полоса перед кабиной – черная.

Для полетов военно-транспортных самолетов за рубеж в их окраске использовались символы «Аэрофлота» – на данном самолете нодпись «Аэрофлот» и эмблема отсутствуют, но есть флаг на киле и регистрационный номер – СССР-11839 (на фюзеляже и крыле).

Реконструкция окрасок выполнено В. Морозовым.

Самолеты Мусы Гареева

У-2 CCCP-C1645. Уфимский аэроклуб, 1940 г.

УСБ б/н 5 красный. Энгельсская военная авиационная школа пилотов, 1941 г.

Ил-2 б/н 9 белый из 3-й АЭ 505-го ШАП 226-й ШАД, закрепленный за сержантом М, Гареевым. Сталинградская битва, конец декабря 1942 г.

Ил-2М б/н 31 желтый, Самолет командира звена 3-й АЭ 76-го гв. ШАП л-та М, Гареева (стрелок – с-т А, Кирьянов). Лето 1943 г,

Ил-10 б/н 4 белый. 76-ГО гв, ШАП. Аэродром Лида (Белорусского ВО), осень 1945 г.

Ил-14Т б/н 17 синий. Один из самолетов 2-й АДОН, летавших в октябре-ноябре 1956 г. в Венгрию

Ан-12 СССР-11839. Самолет ранних серии из состава 2-й АДОН. Аэродром Чкаловское, 1963 г.

Ил-2МЗ б/н 30 белый. 75-й гв. ШАП, май-июнь 1944 г.

Ил-2МЗ б/н 32 белый с пушками НС-37. 75-й гв. ШАП, май-июнь 1944 г.

Ил-2МЗ б/н 24. Самолет командира звена, а затем – командира 2-й АЭ 76-го гв. ШАП к-на М. Гареева (стрелок – с-на А. Кирьянов), на котором этот экипаж воевал с марта-апреля 1944 г. по февраль 1945-го

Слева – Ил-2М3 б/н 30

Справа Ил-2М3 6/н 24

КРУПНЫМ ПЛАНОМ

Предъявленный комиссии макет М-15 имел аэрофлотовскую окраску, которую предполагалось тогда использовать на этом типе самолета (май 1972 г.). (CA)

Первый и последний реактивный сельскохозяйственный самолет М-15

Владислав МАРТИАНОВ Краснодар Игорь СЕИДОВ Майкоп

60-е годы стали для большинства советских людей Эпохой Великой Мечты. Прорыв в космос давал право надеяться, что и в других областях СССР также легко обойдет конкурентов. И хотя Главный Мечтатель с октября 1964 года пребывал на пенсии, порыв в обществе все равно сохранялся, тем более что к концу 60-х, казалось, надежды начали сбываться. Железнодорожники готовились к освоению суперпоезда ЭР-200, между Москвой и Ленинградом заработала прямая видеосвязь, а в «Аэрофлоте» начались испытания сверхзвукового Ту-144. Однако уже к середине 70-х стало ясно, что многие из этих смелых идей, увы, нежизнеспособны. Недолго проработали студии видеосвязи, замерли на музейных стоянках Ту-144, а ЭР-200 через полтора десятилетия удалось выпустить на линию чуть ли не в единственном экземпляре. И именно тогда, несколько опоздав с рождением, появился еще один образец перспективной техники Времени Великих Надежд, судьба которого, впрочем, не слишком отличалась от упомянутых выше. Над этой необычной машиной обычно принято смеяться, но мы этого делать не будем – при всех своих недостатках он все-таки был одним из самых высокопроизводительных образцов в своем к/ассе. Если, конечно, ничего не выходило из строя…

Риамир Измайлов, снимок конца 1970-х годов. (oAM)

«Наконец-то избавимся от винта!»

К началу 70-х годов в отношениях СССР с социалистическими странами Восточной Европы наступила полоса некоторой неопределенности, вторая с середины 50-х. В 1968 году на всю Европу' прогремела «пражская весна», а еще громче – лязг гусениц советских танков, поспешивших ее прекратить. В 1970-м заволновалась Польша. где в декабре в Гданьске дело дошло до стрельбы. Первый секретарь ЦК ПОРП Владислав Гомулка расстался с руководящим креслом и его сменил Эдвард Терек. В этих условиях советскому руководству приходилось думать о том, как подпереть пошатнувшееся единство стран соцлагеря. Среди прочих мер весьма полезным было признано развитие сотрудничества стран СЭВ в экономической области, в том числе и путем реализации различных совместных проектов. Польское руководство было того же мнения. 6 декабря 1971 года в Варшаве открылся VI съезд ПОРП. на котором была озвучена программа вывода польской экономики из кризиса и ее модернизации с широким привлечением западных кредитов и технологий. При этом подразумевалось, что не лишней будет и советская помощь.

К этому времени в СССР вызревало мнение о необходимости повышения возможностей советской сельскохозяйственной авиации – объемы авиационно-химических работ (далее – АХР) возрастали год от года. Вариантов решения было два-либо увеличивать парк Ан-2, либо подготовить им более производительную «смену».

Второй путь казался более предпочтительным, но для начала надо было определиться с «преемником». Специализированный Ан-2М начал выпускаться в 1966 году и большого распространения пока не получил (впрочем, это ему и не удастся). В начале 60-х годов из Чехословакии в СССР в небольшом количестве поставлялись, но не вызвали восторга L-60B «Бригадир». В мае – июне 1966 года в Краснодаре испытывался специализированный чехословацкий сельхозсамолет (далее – СХС) Z-37 «Шмелак», но путевки в «Аэрофлот» не досталось и ему. В сентябре того же года в Варне проходила II конференция стран – членов СЭВ по вопросам сельскохозяйственной авиации, на которой было решено разрабатывать принципиально новую машину, специально предназначенную для АХР. O.K. Антонов тогда же высказал идею модернизации Ан-2 путем оснащения его ТВД. Во Всесоюзном НИИ сельскохозяйственного и специального применения гражданской авиации (ВНИИ СХСП ГА, т. Краснодар) сделали вывод о том, что такой самолет может быть построен, по крайней мере, как экспериментальная машина. Однако отношения О.К.Антонова с МАП были неважными, и одобрения в Москве эта инициатива не получила. Было решено образовать специализированное ОКБ, которое занималось бы созданием исключительно СХС. По предложению Олега Константиновича в феврале 1970 года эту работу поручили его бывшему заместителю Риамиру Измайлову; работавшему на авиазаводе в Арсеньеве, поскольку филиал киевского ОКБ там все равно ликвидировался. Уже в ближайшее время новое ОКБ предъявило в экспертную комиссию при ЦАГИ два проекта. Одним из них был сельскохозяйственным вариантом производившегося на том же заводе Ан-14, а двухбалочный И-711 был новой разработкой, в которой просматривалось родство с той же «Пчелкой». Последняя разработка предлагалась сразу под два двигателя – турбовинтовой ТВД-10А и турбореактивный АИ-25, которым уже оснащались Як-40 и L-29. Комиссия также рассмотрела будущий Ан-3, турбовинтовой вариант Ан-14 и перспективные польские М-14 (под тот же ТВД-10А) и PZL-106, однако ее не устроил ни один из представленных вариантов. Отмечалось, что Ан-3 наиболее соответствует поставленным требованиям, но силовой установки для него пока нет (ТВД-10А не получился, а ТВД-20 удастся довести позднее), остальные же предложения по разным причинам были отвергнуты. В целом же был сделан вывод, что разработку нового СХС необходимо начинать с научного обоснования принципа работы его сельхозаппаратуры (далее – СХА).

Тут и наступил декабрь 1970 года, когда Польша заволновалась, и серийное производство нового самолета было решено поручить польской авиапромышленности, дабы помочь ей, а заодно и всей братской Польше выбраться из кризиса. 26 апреля 1971 года с польскими авиастроителями был подписан предварительный протокол, который фактически превратил ее в монополиста по выпуску сельскохозяйственных самолетов и вертолетов для стран СЭВ. Под это дело в СССР на заводе в Долгопрудном свернули выпуск Ан-2М. Вслед за этим настало время решить, что, собственно, надо выпускать. Руководство МГА СССР с самого начала положило глаз на реактивный вариант разработки Измайлова, носивший обозначение И-711В и желало. чтобы строили именно его. В августе 1971 года в кабинете первого заместителя председателя Совета министров СССР, председателя Военно-промышленной комиссии Л.В.Смирнова было созвано совещание с участием руководителей МАП и МГА, которое должно было официально определиться с типом перспективной машины. Собственно, было оно формальностью, так как фактически выбор был уже сделан. Заместитель начальника ЦАГИ Л.М. Шкадов являлся противником выпуска И-711В и в своем докладе предложил построить вместе с ним Ан-3 и сравнить результаты. Однако хозяин кабинета и министр гражданской авиации СССР Б.П.Бугаев были иного мнения. Как вспоминал присутствовавший на совещании начальник отдела сельхозаппаратуры и механизации ВНИИ СХСП ГА П.Н. Романцов, Борис Павлович взял со стола модель реактивной машины, и сказал: «Ну, вот это – действительно красавец! Наконец-то избавимся от винта!». После этого Л .В.Смирнов обратился к начальнику ВНИИ СХСП И.Е. Рязанову: «А что скажет наука?». Поскольку министр уже высказал пристрастие, что-либо говорить было бессмысленно, и новому самолету открылась зеленая улица. В октябре того же года ЦАГИ дал положительное заключение по реактивному проекту. Тогда же в МАП из Таганрога поступило сразу три аванпроекта, разработанных в ОКБ Г.М. Бериева 1* и предлагавшихся к выпуску в Польше. Все они базировались на одном и том же фюзеляже и низкорасположенном крыле размахом 23,2 м. Одна из них, разработанная под ТВД, по своей компоновке напоминала современные М-101 «Гжель» и Ил-103. Две других были разработаны под АИ-25. На первом варианте двигатель устанавливался сверху фюзеляжа. Его мотогондола плавно переходила в завершающуюся соплом хвостовую балку, к которой крепилось двухкилевое хвостовое оперение. Второй же вариант предусматривал размещение двигателя, точнее, его задней части, на стабилизаторе между аэродинамическими шайбами, отчего самолет был поразительно похож на уже строившийся, но еще не летавший американский штурмовик А-10 с поправкой на то, что американская машина была двухдвигательной. Советский же проект имел куда большее сечение фюзеляжа, фонарь кабины пилота был не каплевидным, как на истребителях, а больше напоминал кабину пассажирского самолета с входной дверью на правом борту. У всех трех вариантов предусматривалось убирающееся шасси, что для самолета такого назначения было уже, пожалуй, перебором – скорость невелика, механизм уборки-выпуска своей массой съест весь выигрыш в аэродинамике, да и пилоты на АХР во время частых коротких полетов по запарке могут забыть о необходимости убирать и выпускать шасси (аналогичные случаи имели место в вертолетных частях при освоении Ми-14 и Ми-24). Впрочем, эти разработки были отклонены, поскольку решение уже приняли.

1 декабря 1971 года с польской стороной было подписано основное соглашение. Постройку прототипа и серийное производство поручили заводу WSK «PZL – Mielec» в г.Мелец Жешувского воеводства на юге Польши, который строил Ан-2 и имел опыт реактивного самолетостроения – в 1951-1964 годах здесь выпускались «лицензионны мысливцы» Lim – аналоги МиГ-15 и МиГ-17. 3 февраля 1972 года МГА СССР утвердило техзадание на машину. Было поставлено условие снижения себестоимости АХР на треть. Это требование было немаловажным – отряды сельхозавиации «Аэрофлота» были планово убыточны. Самолет должен был применяться на тех же площадках, где и Ан-2, и быть одноместным.

Выбирать тип силовой установки не пришлось – АИ-25 был единственным ТРД, подходящим по весу и габаритам. В качестве ВСУ предусматривалось использование ТРД АИ-9, который при работе на оперативных точках мог демонтироваться и использоваться с земли, чтобы увеличить максимальную загрузку. Поставка двигателей была возложена на Запорожье.

1* Если точнее, то эти аванпроекты поступили с Таганрогского машиностроительного завода, как официально называлось тогда ОКБ, поскольку к тому времени Г.М. Вернее уже три года им не руководил, а название «ТАНТК имени Г.М. Бериова» появится только в 1989 г.

Lala-1 в полете и на земле. (аИР)

Тем временем в Польше приступили к постройке экспериментальных образцов. 10 февраля 19/2 года пилот-испытатель А. Абламович впервые поднял в воздух летающую лабораторию с ласковым именем ЛЯЛЯ-1 (lаlа-1 – latajace laboratorium) 2* , построенную под руководством Анжея Фрыдрыхевича. У обычного Ан-2 (с/н 1G 128-22) срезали хвостовую часть по самую бипланную коробку и разместили в фюзеляже АН-25 с баком на 400 литров керосина. Сзади приладили ферменную конструкцию с двухкилевым оперением. Так как хвостовая часть отсутствовала, экипаж попадал в кабину через фонарь, выполненный по образцу Ан-2М. Воздухозаборники АИ-25 начинались сразу за кабиной. 26 апреля самолет впервые совершил полет с работающим ТРД при отключенном поршневом. На нем проверяли возможность распыления удобрений и ядохимикатов с реактивной машины и начинали отработку новых образцов СХА.

Для отработки СХА на заводе в Мелеце, который в связи с предстоящим серийным производством подвергся масштабной реконструкции, были построены специальные комплексные стенды. Самолет предстояло оснастить принципиально новой системой распыления рабочих веществ. Для новой машины предусмотрели четыре типа СХА. До этого на Ан-2 применялся гравитационный метод: рабочие вещества под воздействием силы тяжести и поощряемые к этому приводимой от ветряка мешалкой, сыпались вниз и выводились наружу через «штаны» – распылитель РТШ-1 Б, в плане похожий на этот предмет одежды. Химикаты тремя струями рассеивались в спутной струе самолета и оседали на землю. Подобный вариант с двумя парами «штанов» здесь предусматривался, если с новым методом возникнут затруднения. Основной вариант распыления сыпучих химикатов предусматривал рассев с помощью пневматики – весьма модную в те годы идею. В ноябре 1969 года на III конференции стран – членов СЭВ по сельскохозяйственной авиации был зачитан доклад варшавского Института авиации на эту тему.

В нижнем крыле самолета был проложен пневмотранспорт – этакий химикатопровод, по которому сухие вещества из химбаков, подгоняемые отбираемым от двигателя воздухом (принцип аэрации), должны были идти наружу значительно резвее. В предварительном варианте СХА предусматривалось два выхода у законцовок нижнего крыла. Размещение пневмотранспорта внутри крыла обещало снизить аэродинамическое сопротивление. В СССР попытались совместить такую систему с центробежным разбрасывателем, рабочее колесо которого было бы на манер лопастного насоса частично погружено в трубопровод. В Рижском институте инженеров гражданской авиации в 1974 году было произведено теоретическое исследование возможностей такой системы, но продолжения оно не подучило. Зато теми же авторами была усовершенствована схема СХА – от идущей к торцу крыла трубы предусматривался отвод еще одной под острым углом, которая выходила бы в середине консоли нижнего крыла. Это позволило бы обеспечить более равномерное накрытие обрабатываемой полосы.

При создании жидкостной аппаратуры также были предусмотрены новые решения. На Ан-2 во время таких работ устанавливалось насосное оборудование и штанги-опрыскиватели, размер капель на которых регулировался жиклерами. Применялись и вращающиеся распылители, приводимые в движение набегающим потоком. Для мелкокапельного опрыскивания на новом самолете применили шесть вращающихся опрыскивателей, приводимых от пневмотурбины с отбором воздуха от двигателя. Жидкостные трубопроводы также размещались внутри нижнего крыла, а трубы для подачи воздуха ввиду его высокой температуры – снаружи. Скорость вращения должна была варьироваться от 2 до 10 тысяч оборотов в минуту. Во всех вариантах, кроме сухого, в химбаках предусматривалась шнековидные мешалки. вращаемые электродвигателями. Решение специализировать жидкостную аппаратуру обещало сократить необходимое для переоборудования самолета время и. вместо перерегулировки жиклеров надо было просто заменять комплект аппаратуры. По техническим требованиям замена должна была занимать три человеко-часа.

Тем временем конструкторский коллектив под руководством Казимежа Гоцилы приступил к проектированию М-15 (мелецкий пятнадцатый). ОКБ Р.А. Измайлова отправило в Мелец около 150 специалистов, к которым присоединились сотрудники ОКБ Бериева. Сам конструктор был назначен главным консультантом от МАП СССР, а в Арсеньеве его подменил B.C. Зенченко. Самолет получил имя «Belphegor» (Бельфегор – известный по появившемуся в 70-е годы сериалу «Призрак онеры» коллега Мефистофеля, Люцифера и Вельзевула, вообще-то олицетворяющий… лень) 3* . В СССР оно было мало кому известно. В дальнейшем в ходе эксплуатации в СССР самолету давались клички «свисток», «рама» и «Змей Горыныч», но ни одна из них к М-15 так и не прилипла. Работа над проектом началась в ноябре 1971 года, еще до подписания соглашения, и в марте 1972-го он был готов. На чертежах появился самолет-полутораплан двухбалочной схемы по образцу И-711В. ТРД установили на фюзеляж с целью уберечь всасывающий тракт от посторонних предметов. Из-за этого стабилизатор поместили сверху килей, и машина приняла окончательный внешний облик.

2* Название самолета было написано на его киль- шайбах именно так, без заглавных букв, но в специальной литературе, издававшейся в Польше на русском языке, это название по-русски писалось заглавными буквами. В знаменитой гэдээровской энциклопедии «Das grosse Flugzeugtypenbuch» название это пишется как Lala-1.

3* По другим данным, это название будет присвоено М-15 только в конце 70-х годов.

Прототип LLM-15. 1973 г. (аАМ)

Испытания аппаратуры сухого опыления. (СА)

Нижнее крыло М-15 служило не только для создания подъемной силы, но и для размещения СХА. Его задняя часть выполнялась из пластика-ламината. При этом удалось полностью отказаться от расчалок – стойками бипланной коробки служили разнесенные по крылу два кессона с химбаками внутри и два подкоса. Последние, как и стойки шасси, выполнялись на первом прототипе по образцу Ан-14. Разнесение химбаков по крылу обещало без затрат добиться расширения опыляемой полосы по сравнению с Ли-2.

Самолет задумывался одноместным, но проектировщики учли специфику работы «борбистов» 4* , поскольку там летали в основном с оперативных точек, лишенных обслуживающего персонала. В связи с этим за кабиной пилота организовали небольшой служебный отсек, где могли разместиться два человека спиной к направлению полета. Для их общения с пилотом у его левого плеча была сделана форточка. Вход в кабину пилота производился через дверь в правом борту, а в задний отсек – в левом. В последнем комфорта, правда, не было – над головой за противопожарной перегородкой размещался отчаянно свистевший двигатель. Замена этого отсека местом инструктора и отказ от перегородки позволили создать спарку, за которую проектировщики взялись по желанию советской стороны. Мастерить приспособление для обзора вперед не пришлось – все было видно из-за плеча обучаемого. В задней кабине вместо двух окошек по бортам установили стекла такой же площади, как и в кабине пилота, и машина приобрела совершенно автобусный облик. При этом самолет сохранил габариты одноместного и мог использоваться на АХР.

В мае 1972 года окрашенный по стандарту «Аэрофлота» полноразмерный макет М-15 был предъявлен советской макетной комиссии во главе с начальником Управления применения авиации в народном хозяйстве МГА СССР В.А. Назаровым. В раздававшемся членам комиссии альбоме авторы дали снабженное карикатурами шуточное техническое описание своего еще не летавшего детища. Комиссия приняла три варианта СХА (без гравитационного), в которую внесли изменения. Пневмотранспорт для сыпучих химикатов имел уже по два выхода на консоль – в законцовке и на середине, но отвод был сделан уже не под острым, а почти под прямым углом.

Жидкостное оборудование было также принято с изменениями. Комиссия также отметила перетяжеленность конструкции, из-за чего машина будет иметь большой относительный вес – 0,772 (77,2 % мощности двигателя уйдет на несение самой конструкции), тогда как обычно этот показатель не превышал 0,35 и лишь иногда доходил до 0,5. Тем не менее 12 июня 1972 года было подписано заключение.

Продувки моделей будущего М-15 начались в ЦАГИ еще в 1971 году. С первого дня стало ясно, что работа будет нелегкой: самолет такой неудобообтекаемой схемы грозил продемонстрировать высокое аэродинамическое сопротивление. Налицо был тот самый случай, когда аэродинамика должна была подчиниться требованиям функциональности (с аналогичной проблемой впоследствии столкнутся конструкторы фирмы «Локхид» при разработке F-117). Наиболее оптимальное сопряжение химбаков с крылом удалось подобрать с трудом. Наконец, рекомендации были выработаны, и в Мелеце началась разработка основной технической документации, которая была завершена к началу 1973 года. Тогда же Р.А. Измайлов возил свои разработки во ВНИИ СХСП ГА. Институт пригласил на обсуждение командиров трех летных отрядов и начальника АТБ из 2-го Краснодарского объединенного авиаотряда, дабы заслушать мнение практиков, и схема была ими полностью раскритикована: двигатель расположен слишком высоко над продольной осью самолета, вектор тяги не совпадает с осевой линией, и машина будет зарываться носом. Высказывались сомнения и по поводу ТРД – расход топлива будет велик, и возникнут проблемы с его доставкой на оперативные точки. Судя по дальнейшим событиям, мнение это, полностью впоследствии подтвердившееся, во внимание принято не было.

4* Жаргонное самоназвание работающих в советской сельхозавиации, восходящее, очевидно, еще к 30-м годам. Вообще-то оно происходит от слова «борьба», и произноситься должно вроде бы с мягким знаком, но так уж сложилось, и мы не будем отступать от традиции.

Сверху: Для отработки сельхозаппаратуры М-15 был построен специальный натурный стенд. (СА) Главным новшеством в М-15 считалась аппаратура сухого опыления с применением пневмотракта (предварительный вариант] и вращающиеся распылители для мелкокапельного опрыскивания (показан один из пробных вариантов]. (АРСС)

Воздухозаборник АИ-25 при закрытых (вверху) (ВР) …и открытых капотах. (aAM)

30 мая 1973 года летчик-испытатель Людвиг Натканец поднял в небо еще один уже построенный по схеме будущего М-15 с применением узлов и агрегатов от Ан-14 laiajace laboratorium LLM-15 с «шаховницами» польских ВВС. Испытания показали, что в аэродинамическом отношении самолет удался, но у него обнаружился опасный дефект – хвостовые балки оказались слабыми, и их пришлось усиливать.

Чтобы обеспечить требуемую загрузку, в серийном варианте было решено применить новые химбаки с более широким миделем. Кроме того, для удобства загрузки была изменена их форма – они получили вид перевернутых конусов с наклоненной вперед осью. Изменились и загрузочные люки, крышки которых закрывались гидравликой из кабины пилота. Были добавлены закрылки между фюзеляжем и химбаками, а элероны размещены по всему размаху консолей. В ноябре 1973 года после первых же продувок стало ясно, что за новшества придется платить – срывы потока в местах сопряжения химбаков с крылом начались снова. Расчеты показывали, что возникнут интенсивные завихрения. Это полностью подтвердилось 9 января 1974 года, когда летчик-испытатель Стефан Голембиевский поднял в воздух уже непосредственно первый М-15 (с/и 1SP 001- 02 5* ) – в полете машину начало трясти. Вновь началось кропотливое «вылизывание» самолета аэродииамиками ЦАГИ, и к марту со срывами удалось справиться. Тем временем Р.А. Измайлов предложил вариант под именем И-700Р с уменьшенным нижним и увеличенным верхним крылом с общим уменьшением суммарной площади крыльев, но продувки показали, что это решение существенных улучшений не даст. Размещение предкрылков по всему размаху верхнего крыла также было признано неудачным – возле химбаков опять стали возникать срывы потока.

В апреле того же года авиастроители предъявили данные на самолет, но техническому заданию они не соответствовали (продолжительность полета вместо 1,5 ч должна была составлять 30 минут, длина разбега составляла 850 м вместо 525, по грузоподъемности машина не добирала полтора центнера, низкая скороподъемность и т.д.). Советская сторона была вынуждена согласиться принять первые полсотни машин такими, какими они получатся, и 16 ноября 1974 года был подписан протокол об улучшенных характеристиках М-15, начиная с 51-го серийного экземпляра.

Недостаточную тягу ЛИ-25 было решено повысить путем установки эжектора. Первое испытание состоялось 19 ноября 1974 года, но прирост тяги составил всего 30 кгс. Добиться прироста 280 кге на скоростях до 150 км/ч удалось лишь после удлинения эжектора до 2320 мм.

Помимо первой машины на заводские испытания были выпущены также третий, пятый и шестой самолеты первой серии. Машина при перелетах должна была развивать скорость до 200 км/ч, а при работе – 160-170 км/ч. К государственным испытаниям СХА снова подверглась изменениям. Теперь выходов пневмотранспорта стало по пять на каждой консоли нижнего крыла. Новая схема обещала еще более равномерное накрытие химикатами полосы опыления, но пропуск рабочих веществ через криволинейные патрубки, как оказалось. и с тал обстоятельством, погубившим идею пневмотранспорта. Число вращающихся опрыскивателей на мелкокапельной аппаратуре возросло до трех на консоль. Одновременно с заводскими испытаниями в 1975 год)’ в ЦАГИ начались продувки натурного образца машины, в результате которых область ограничений удалось существенно сузить и пробить еще несколько изменений конструкции.

5* В соответствии с системой обозначений производимой в Мелеце летающей продукции серийные номера М- 15 начинались на 1S (обозначение 1А в свое время досталось Lim-1, 1C – Lim-5, 1 D – lim-5P, 1 G – Ан-2 и т.д.), но на внутренней стороне килей они наносились в русскоязычном написании – 1C. Затем наносились порядковые номера серии и машины внутри нее. Поскольку предполагался большой объем серийного выпуска, номера серий с самого начала предусмотрели трехзначные. На самолетах первой серии применялось обозначение 1SP, но попавший в серийную эксплуатацию первый экземпляр спарки, хотя и был четвертым самолетом 1-й серии, в советских документах имел серийный номер 1 S 001-04 без латинской буквы П.

Карикатуры на М-15 из сувенирного альбома для членов макетной комиссии

Двигатель шумный, ужас тихий

1 июля 1975 года министр гражданской авиации СССР Б.П.Бугаев подписал приказ о проведении в СССР госиспытаний самолета М-15.4 августа во Львове СССР передали восьмой самолет первой серии (в дальнейшем – борт 0108), а также борта 0201, 0202 и 0204. Всего в ходе госиспытаний было выполнено 834 полета с общим налетом 379 часов 16 минут. Три машины подвергались испытаниям в различных климатических поясах СССР – от Череповца до Еревана. Вскоре к ним присоединились самолеты 0203 и 0205. имевшие аэрофлотовскую регистрацию СССР-15216 и 15217. Первый из них перед этим испытывался в Мелеце на предельных углах атаки. Труды аэродинамиков ЦАГИ не пропали даром – польский пилот С. Голембиевский отметил, что самолет обладает высокой статической продольной устойчивостью и имеет «¦четкие предупреждающие признаки выхода не большие углы атаки а виде тряски конструкции и органов управления во всех конфигурациях и на всех режимах полета». Тряска начиналась за 5-7 км/ч от минимальной скорости. Наружная подвеска поведения самолета не изменяла. Летчики ГосНИИ ГА отметили хорошую управляемость, устойчивость и доступность пилотам Ан-2 средней квалификации. Это стало одним из немногих достоинств новой машины, проявившихся во время испытаний.

Данные остальных этапов принесли целый букет замечаний. Из-за ограниченного формата статьи сложно перечислить все дефекты, но вот некоторые из них. По условиям пробег при отказе тормозов должен был составлять 640x25 метров, но реально самолет пробегал аж 930. Недостаточной оказалась дальность полета – на высоте 3000 метров с аэронавигационным запасом керосина на один час она составила 281 километр вместо 380. При полете на высоте не выше 100 метров на скорости 160 км/ч с АНЗ на 30 минут продолжительность полета составила 51 минуту вместо часа. При полетах с размокшего грунта грязь попадала в лобовое стекло (а стеклоочиститель очищал слишком малую площадь) и в двигатель. При посадках на грунт было отмечено биение носовой стойки до полного выбирания хода амортизатора – сказывалась предсказанная тенденция к зарыванию носом. Из-за тсуо же при взлете с размокшего грунта подъем носовой стойки происходил одновременно с отрывом. Торможение шло рывками. При посадке с неработающим двигателем существовала большая вероятность отказа тормозов из-за падения давления гидроаккумулятора (оказалась неудачной его резиновая диафрагма). Поскольку большую часть полетного времени предстояло работать с отбором воздуха от двигателя, был произведен расчет максимально допустимой температуры воздуха при работе на 0,8 номинала. Выводы были неутешительные: при полетах с аэродрома на уровне моря это значение не могло превышать +14°С, а если летное ноле располагалось с превышением в 2000 метров, то температура окружающего воздуха не могла подниматься выше… 6 градусов мороза (со временем ограничения смягчили). Не был предусмотрен запуск АИ-25 в полете. Вызывала нарекания кабина, с недостатками которой позднее столкнулись эксплуатационники.

Химбаки М-15 были разнесены по крылу для расширения опыляемой полосы. (ВР)

Сопла АИ-25 (вверху) и ВСУ АИ-9 (внизу] (ВР)

ВСУ АИ-9. (аПАНХ)

Верхняя правая панель кабины. (аПАНХ)

Левая панель управления с РУД. Задняя (вверху) и передняя части. (аПАНХ)

На самолете 0201 с 29 сентября 1975 по 1 июля 1976 года в краснодарском ВНИИ СХСП ГА испытывалась СХА (пилот И.И. Коротич). Для испытаний жидкостного оборудования химбаки заправляли подкрашенной водой и раскладывали поперек его полета над полем учетную линию – предметные стекла и листки бумаги. После опрыскивания все это собиралось и анализировалось (стекла просвечивали через проектор на специально разграфленный экран) для измерения размера капель. Для проверки системы опыления на поле расставлялись воронки-уловители с подвешенными в них баночками, которые потом взвешивались на особых весах. В ходе испытаний М-15 было выявлено большое количество недоработок. Штанговые и вращающиеся распылители работали более- менее нормально, а к аппаратуре для сухих веществ были предъявлены претензии. При работе гранулированными веществами несоответствие нормам было частичным, а когда в химбаки загружали порошковые вещества, аппаратура вообще оказывалась неработоспособной – порошок забивайся в криволинейные патрубки. Гидровесы. которые должны были информировать о расходе химикатов, давали погрешность ±100 килограммов. Переоборудование самолета из одного варианта СХА в другой должно было занимать 3 человеко-часа, но на практике эта норма превышалась в десятки раз. При установке и снятии ЛИ-9 не обеспечивалась техника безопасности. Авиагоризонт ГХ-07 был признан неудачным, а приборное оборудование кабины недостаточным. Свет ламп на приборной панели оказался слишком ярким, а хвостового огня – слабым. М-15 должен был снизить себестоимость ЛХР на треть, но на испытаниях удалось добиться лишь 20%.

Производители схалтурили и в мелочах. Резиновые рукава не были отбортованы, располагались с касанием лючков и элементов конструкции самолета и были перекручены. Для работ по планеру и СХА применялось три типа масленок. Не было порядка даже с инструментом. Постоянно оказывалось, что отвертки не подходят к винтам, ключи – к гайкам, а некоторых размеров ключей нет в комплекте. Вместо того чтобы включить в инструментарий круглое зеркальце на длинной рукоятке для визуального контроля за агрегатами, его укомплектовали обыкновенным прямоугольным, которое можно было встретить в любой женской сумочке.

Были сделаны испытателями и другие выводы: «Замена Ан-2… самолетом М-15 приведет к значительному… увеличению потребного «Аэрофлоту» количества топлива при одинаковых объемах работ, несмотря на большую производительность, и… большему загрязнению окружающей среды».

В отчете указывалось, что самолет соответствует по 538 пунктам требований и не соответствует по 75. Всего в ходе госиспытаний было высказано 264 замечания. Это было, пожалуй, многовато, но одновременно с испытаниями уже начали серийное производство. Прототипы обозначили как М-15-00, серийные машины с СХА – М-15-01, а спарки – М-15-40. Исправления в конструкцию было решено вносить позднее.

Быстрый темп работ по самолету – фактически три года – сказался на качестве выполнения работ. Для спокойной работы требовалось лет пять, но их никто не дал. Объемистый фолиант Акта госиспытаний с вердиктом «…не может быть допущен к эксплуатации до обеспечения соответствия техническим требованиям МГА- лег на стол министра 23 ноября 1976 года. Впрочем, от подписи министра и последовавшего 4 декабря обещания польской стороны устранить все недостатки мало что зависело: в этот момент в четырех летных отрядах «Аэрофлота» уже стояло па балансе восемнадцать самолетов М-15…

Слева: Командир 317-го летного отряда П.И. Безродний (слева) и инструктор Е.И. Гура возле М-15. 1977 г. (аПБ)

В центре: Главный инженер майкопской АТБ А.С. Морозов на стоянке М-15. 1977 г. Первоначально надпись «Аэрофлот» на М-15 выполнялась с трафаретными «прожилками», которые впоследствии были закрашены. Брызговики на носовых стойках самолетов пока еще не установлены. Обратите внимание на загрязненность колес самолета. (aAM)

Справа: Командир звена А.Н. Прохоров в кабине М-15. (аАП)

Спарка М-15-40 (борт 15215). (аАМ)

Если пилот при повороте действовал только педалями без расстопорения носовой стойки, то шток гидроцилиндра мог сделать пробоину в обшивке носовой части самолета. (аМОА)

«Уберите комбайн с полосы!»

Поскольку одновременное внедрение новой техники повсюду было невозможно, было намечено несколько авиаотрядов для пробной эксплуатации М-15. В дальнейшем на основании полученного опыта планировалось вносить доработки. Первыми новые самолеты должны были попасть в Воронеж, Майкоп, Полтаву, Пятигорск. Сумы и Черновцы. Эти отряды базировались на юге – такое базирование позволяло свести к минимуму зимний перерыв. Именно летчики-южане из сельхозавиации в 70-х годах сложили свой гимн куплетов этак из десяти, певшийся на мотив песенки крокодила Гены: «К сожаленью, химработы триста дней а году!»

В феврале 1976 года, когда еще вовсю шли государственные испытания, не дожидаясь их итогов, была сформирована и отправлена во Львов, где вблизи от границ с 11олыией и Чехословакией располагалось представительство приемки из стран СЭВ импортной авиационной техники, группа летчиков из шести летных отрядов. В ее состав входили только командиры кораблей не ниже второго класса. Старшим был назначен командир 317-го летного отряда из Майкопа 6* П.И. Безродний, а старшим инженерно-технической группы из тех лее предприятий – главный инженер Майкопской АТБ А.С. Морозов. Необходимо сразу отметить, что в отрядах отбор первых летчиков для М-15 шел туго. В Майкопе командиру объединенного авиаотряда Ю.С. Щербакову пришлось применить почти приказные меры, а также использовать и «пряники» – согласившимся переучиваться летчикам вскоре выдали специально выбитые для этой цели кожаные куртки. В других отрядах было не лучше. Сумские авиаторы заранее просили у старшего группы ставить им низкие оценки, поскольку никто из них на М-15 летать не хотел. Подобный же «энтузиазм» проявляли и летчики из Черновцов. В итоге оба этих предприятия от М-15 отказались.

Процесс освоения машины начался в марте. Наглядных пособий не было, вместо плакатов использовались синьки из ОКБ, разобрать что-либо на которых можно было только с первого в классе стола. Процесс освоения новой техники грозил затянуться на длительный срок. Старший летной группы П.И. Безродний потребовал от польской стороны выдать летчикам на руки руководство по летной эксплуатации М-15, которое уже было издано на русском языке. Последовал отказ, поскольку каждый экземпляр стоил 600 (шестьсот!!! – это по еще тем деньгам!) рублей. Павлу Ивановичу пришлось позвонить прямо в МГА, и вопрос был решен.

По окончании теории подошло время для практики. К этому времени во Львов перегнали из Мелеца спарку М-15-40 (регистрация СССР-15215, с/н 1S 001-04), окрашенную в оранжевый цвет. Качество покраски вызвало первую из многих претензий к самолету – лакокрасочное покрытие обладало низкой адгезией. В переводе на общегражданский это означало, что, как побеленная стена, самолет немилосердно пачкал руки тех, кто имел неосторожность похлопать его по борту. По той же причине куртки летчиков и техников вскоре стали розовыми.

Поначалу М-15 были установлены ограничения по погодному минимуму: минимальная видимость – 3000x300, ветер (все равно с какого направления) – 12 м/с. Последний показатель ставил новую машину вровень с По-2. При попутном ветре запуск АИ-25 был запрещен, необходимо было разворачивать самолет, запрещались полеты в облаках. Как у всех опытных машин, ресурс двигателя был занижен до 300 часов. В условиях местной весны поймать погоду было сложно, поэтому полеты начались только в мае.

При первом знакомстве машина порадовала: великолепный обзор из кабины и шасси с носовой стойкой делали взлет и посадку более легкими, чем на Ан-2. Если в последнем от глаз летчика до ближайшей видимой точки ВПП было около четырех метров, то у М-15 этот показатель был вдвое ниже. Носовая стойка облегчала взлет и посадку с боковым ветром. Такой же приятный сюрприз ожидал и во время полета: несмотря на ограничения по ветру, благодаря массе самолет устойчиво держатся на курсе. Приборы оказались удобными в пользовании, но навигационный комплекс был слаб по ассортименту. Турбореактивный двигатель снимал с пилота массу забот – не надо было следить за положением всевозможных створок, чтобы не перегреть двигатель, который не требовал подогрева даже в мороз. Здесь было много проще: «запустил – и только и знай, что работай РУДом». Если при запуске АШ-62 требовалось время на его прогрев, то АИ-25 прекрасно запускался вплоть до температуры -30°С. Самолет «управлялся двумя пальчиками». Комфорт кабины был выше (имелся даже кондиционер), а уровень шума – ниже. Впрочем, необходимо сразу отметить, что когда вместо тренировочных полетов начались производственные, оценки комфорта кабины стати не столь радужными.

6* Майкопский объединенный авиаотряд (МОАО) был предприятием молодым. Первоначально в Майкопе базировалась 4-я АЭ 81-го АО, штаб которого находился в Краснодаре. Затем с 1967 по 1969 год эскадрилья была отдельной, а в 1969 году на ее базе был образован объединенный авиаотряд с входящим в его состав 317-м летным отрядом. К 1976 году в составе отряда числилось около 60 Ан-2. Стараниями начальника Майкопской АТБ Н.М. Лебедева в авиапредприятии была создана весьма приличная производственная база.

Борт 15221 (с/н 1S 003-04) из состава 102 летного отряда (г. Полтава). (аПАНХ)

Первые сложности скорее были связаны с памятью об Ан-2. Поначалу было непривычно пользоваться тормозами, поскольку они размещались на педалях, а не на штурвале командира. Были сложности и с носовой стойкой шасси. В отличии от Ан-2 для поворота сперва было необходимо нажать гашетку на штурвале для расстопорения носового колеса, и лишь тогда давать ногу из нейтрального положения педалей. На практике пилоты не всегда, когда требовалось, например, быстро парировать боковой ветер на взлете, пользовались ручкой и по привычке сразу жали на педали. Это стало приводить к разрушению хомута управления носовой амортстойкой. При разрушении бывало, что шток гидроцилиндра пробивал обшивку носовой части (впоследствии хомут пришлось усиливать, а на левом борту- в носовой части появился специальный наплыв). Тем не менее, впечатление от новой техники при первом знакомстве оказалось благоприятным.

Некоторые особенности имела взлетно-посадочная механизация. Так. внутренние двухщелевые закрылки (между химбаками и фюзеляжем) верхнего крыла были постоянно выпущены под углом 15 градусов, и изменять этот угол не требовалось. Уже впоследствии имел место случай, когда техник случайно изменил угол их установки, после чего поведение самолета в воздухе разительно изменилось в худшую сторону. После полета закрылки были установлены в прежнее положение по образцу других М-15, и машина вновь обрела свои летные качества.

Но главной особенностью новой машины для пилотов, до этого летавших только на поршневых машинах, стала малая приемистость АИ-25: ему требовалось от 7 до 12 секунд, чтобы среагировать на дачу РУДа («дашь газ, а он сыплется»). Правда, пауза была заметна лишь при перемещениях РУДа с полного газа на малый и наоборот. Строга была машина и на посадке. Если на Ан-2 после четвертого разворота расчет можно было при необходимости подправить, то на М-15 исправлять что-либо было поздно уже после третьего, и в случае ошибки был почти неизбежен уход на второй крут. Необычно пологой и длинной оказалась глиссада. Поначалу все эти обстоятельства нервировали, но со временем к ним удалось привыкнуть.

В мае 1976 года переучивание было завершено, и в октябре группа, имея за плечами по восемь часов налета на М-15, вновь собралась во Львове для получения техники. Ввиду того, что из навигационного оборудования на приборной доске имелись только компас и авиагоризонт, самостоятельный перелет был невозможен, и из каждого отряда-получателя прибыли Ан-2 для лидирования групп.

К этому времени отошедшая Майкопу спарка была перекрашена, поскольку советская сторона требовала придать машине вид, стандартный для самолетов «Аэрофлота» – серо-голубой с белым. Прочие элементы окраски были нанесены по единому стандарту «Аэрофлота», а под боковыми стеклами кабины пилота разместилась украшенная стилизованным колосом эмблема М-15.

Первая партия М-15 была распределена по отрядам следующим образом: Майкопу достались борта 15215, 15216, 15217, 15222 и 15223, Пятигорску – 15231, 15232 и 15234, Воронеж)' – 15218, 15220, 15225. 15226 и 15230. Полтаве – 15219, 15221, 15224, 15227 и 15228. В 1977 году в связи с необходимостью вносить изменения в конструкцию самолета темпы поступления М-15 в отряды замедлились: Майкоп получил борта 15101 и 15104, Пятигорск – 15102, 15103 и 15106. Полтава – 15107 и 15108. С 1978 года количество поставляемых самолетов снова увеличилось, но теперь их получали только Майкоп и Пятигорск. Примерно в 1979-1980 годах 14 бортов было поставлено в Кокчетав. но там их эксплуатация практически не велась 7* .

После прибытия М-15 в Майкоп в составе 2-й АЭ отряда (командир В.В, Семикин) было сформировано звено, в которое вошли командир В.П. Федоренко и пилоты Г. Курчев, С. Чернышев, А. Аристархов и О. Касаткин. Первое время летали мало – требовалось проведение доработок. Тем временем командованию отряда пришлось подумать об инфраструктуре. Для подвоза топлива соорудили железнодорожный тупик – раньше обходились без него, арендуя у других предприятий, но теперь объем поступающего топлива резко вырос, У железнодорожного начальства выпросили 400-метровый железнодорожный тупик на станции Ханская недалеко от Майкопа, и на субботнике командный состав отряда разобрал его, а затем путейцы уложили рельсы на новом месте. Для газовок своими силами построили бетонную площадку.

Долго не удавалось решить вопрос со швартовочными кольями, поскольку самолеты уже прибыли, а Управление обещало прислать колья лишь через полгода. Кое- как раздобыли металл, а ковку по чертежам произвели в кузнице ближайшего колхоза в обмен на разрешение пасти овец на летном поле.

Пришлось подумать и о выполнении регламентных работ – имея размах верхнего крыла более 22 метров (на четыре метра больше, чем Ан-2), М-15 в существующие ангары не помещались. Пришлось пойти на хитрость. В одном из ангаров с левой от ворот стороны вырезали часть потолочных ферм. Для того чтобы загнать самолет вовнутрь, его ставили на кили, подводили под основные стойки тележки и левым бортом вперед с поднятым носом вкатывали под крышу, после чего самолет ставился на три точки (стабилизатор оказывался в вырезе). Поскольку правая консоль все равно оставалась на улице, в остекленных воротах для нее была устроена «форточка». Со временем на весь процесс стало уходить не более 10-15 минут. К 1980 году на М-15, которых было в отряде уже свыше трех десятков, летала вся 2-я АЭ.

С начала эксплуатации руководством был усилен контроль за внешним видом техников, от которых требовали «швартовки» головных уборов и застегивания одежды на все пуговицы. Технический состав стал намного опрятнее, и «технику стало можно и руку пожать». Пилоты и техники были обязаны сдавать зачет по знанию посекундного графика запуска АИ-25 и связанных с этим ограничений. Благодаря принятым мерам за время эксплуатации М-15 в Майкопе (24 тысячи запусков) при запуске не сожгли ни одного двигателя. В этом правиле не делали исключения ни для кого. Даже заместитель начальника Северокавказского УГА А.А. Яровой (впоследствии заместитель начальника Управления летной службы МГА СССР), также освоивший М-15 и решивший полетать на нем при очередном приезде в Майкоп, сам просил начальника АТБ проэкзаменовать его о порядке запуска.

7* При дальнейшем изложении речь в основном пойдет об опыте эксплуатации М-15 именно в Майкопе, и не столько потому, что до ого материалов авторам оказалось добраться проще всего, а потому, что тамошнее авиапредприятие обладало самым большим парком этих машин и налетало на них наибольшее количество часов. Да не обидятся на авторов читатели из тех городов, где также летали М-15 и до сих пор живут их пилоты и техники, но проблемы с этим самолетом повсюду были, в общем-то, типовыми, о потому, находя в тексте «Майкоп», смело подставляйте вместо него название другого города, имевшего счастье лицезреть М-15, и большой ошибки в этом не будет.

Польские специалисты на прибывшем вместе с М-15 электрокаре (эти машины Мелецкий авиазавод поставлял в Канаду в качестве гольф-каров). Крайний слева – старший инженер второго состава сервис-группы Рышард Пшигода. На заднем плане – стоянка М-15. Обратите внимание, что на не совсем ровном грунте самолеты стоят с разными углами крена. (аАМ)

У других отрядов дела шли хуже. В марте 1978 года командир 102-го летного отряда из Полтавы А.И. Прохор поведал на совещании о мытарствах своего звена М-15. Зимой 1976-1977 годов летать не пришлось из-за глубокого снега 8* , и летный состав в конце мая пришлось отправить в Майкоп для восстановления навыков на спарке. Работу- удалось начать лишь 15 июня 1977 года, но уже 9 июля произошла катастрофа. Во время валета пилоту показалось, что двигатель работает неустойчиво, и он прекратил взлет, а, убедившись в ошибке, продолжил взлетать с места остановки. Самолет (предположительно борт 15219) выскочил на участок, поросший травой, в которой лежало не слишком заметное глазу бревно, пришедшееся как раз поперек дороги. От удара сломалась носовая стойка, самолет опрокинулся и загорелся. Летчика доставили в больницу, но спасти его не смогли. После этого звено М-15 возобновило полеты в начале сентября, но через неделю их снова остановили – не было удобрений, затем размокли площадки, а в декабре выпал снег. Неудачно шла эксплуатация и в Воронеже. В итоге испытания к декабрю 1977 года завершить не удалось: общий налет по отрядам не был доведен до 3000 часов. Срок отодвинули до сентября 1978-го, увеличив обязательный налет до 5000 часов.

Происшествие 9 июля стало единственной катастрофой М-15 за все время их эксплуатации, но случались и менее тяжелые летные происшествия. В феврале 1977 года авария произошла в Пятигорске и была связана с конструкцией верхних загрузочных люков на химбаках, которые для удобства загрузки открывались против потока. Самопроизвольное открытие люка произошло на малой высоте, и это привело к возникновению разворачивающего момента. Пилот самолета Грунский не справился с управлением, и машина (предположительно борт 15232) врезалась в землю, покалечив его. 29 июня 1978 года летное происшествие случилось в майкопском отряде. Пилот В.Г. Раман, совершая посадку на М-15 (борт 15104, с/н 1S 007- 06) у станицы Петропавловской в полный штиль и сильную жару, весьма ощутимо приложил машину к полосе – по его словам, она неожиданно просела. По обшивке пошел гофр, и самолет списали. Было проведено расследование, из которого был сделан вывод: основные стойки шасси М-15 и система амортизации имеют повышенный запас прочности – при ударе не произошло даже полного обжатия амортизаторов. Это привело к тому, что стойки передали нагрузку на планер, отчего его и деформировало, хотя в самолетостроении полагается наоборот: шасси ценой гибели спасает планер. Получилось как в анекдоте про самую крепкую в мире резину: «Упал мужик с девятого этажа. Сам — в лепешку, а галоши целые». В отношении пилота оргвыводов не последовало – аварию списали на трудности переходного периода.

Пилот Александр Прохоров (в центре), «техник-шильник» Станислав Пшебило (слева) и «техник- агро» возле М-15. Открыта крышка левого химбака. 1978 г.(аАП)

Пилот А.Н. Прохоров (cnpaвa) и агроном совхоза «Северо-Восточные сады» (Майкопский район, Адыгея) уточняют по карте район опыления. Весна 1978 г. На заднем плане – «коротконосый» М-15 с брызговиком на носовой стойке, (оАП)

В полете борт 15104. Май 1978 г. Через месяц этот самолет спишут из-за грубой посадки. (аАП)

Командир звена А.Н. Прохоров (слева) и некий высокий гость из Индии возле «длинноносого» М-15. Станица Воронежская Усть-Лабинского района Краснодарского кроя. Обратите внимание на следы пластилина на двери пилотской кабины – здесь самолет опечатывали. (аАП)

Полеты в Майкопе возобновились с мая 1977 года. С началом производственной эксплуатации майкопчане совершенствовали летные навыки, тренируясь летать в облаках. В 1981 году с этой же целью отряд добился разрешения установить па спарках (их было уже четыре) шторки для обучения слепым полетам. Поскольку радиополукомпасов не было, приходилось пользоваться пеленгаторами. Впоследствии приборно-навигационный комплекс дорабатывался – устанавливалась курсовая система ГМК-1АЭ и радиокомпас. Ресурс двигателя был увеличен с 300 до 500, а затем до 750 часов. На М-1540 (поздние спарки обозначались как М-1542) в сил) его работы в менее агрессивной среде эта цифра выросла даже до 1000 часов. Одновременно продолжались испытания – летчики отряда во главе с командиром экспериментальным путем устанавливали длину разбега и пробега с различным полетным весом и тому подобное. За эту работу была положена более высокая почасовая оплата – летали меньше, чем обычно (поначалу- 15-30 часов в месяц), но это засчитывалось как рядовая летная работа. Министерство даже не издало приказа о проведении эксплутацнонных испытаний. В результате пилоты считались не «испытателями», а «освоителями», и впоследствии это сказалось и продолжает сказываться по сегодняшний день на размерах их пенсий. Налет стал расти лишь с началом производственной эксплуатации.

Непривычный внешний вид машины привлекал к ней особое внимание, особенно со стороны летчиков других отрядов. В Краснодаре долго вспоминали, как 20 мая 1980 года в местном аэропорту из-за отказа гидронасоса вынужденно приземлился перелетавший на оперативную точку майкопский М-15 (борт 15143. пилот В.Воскобойник). Аварийной машине дали возможность сесть вне очереди. Заходивший на посадку московский Ил-18 был угнан на второй круг, но его экипаж сумел разглядеть на ВПП диковинный летательный аппарат, после чего в эфире раздалось: «Что это у вас за комбайн на полосе?»

Время от времени в сельхозотрядах проводились занятия по гражданской обороне, состоящие в отработке рассредоточения Ан-2 по лесополосам и их маскировке. Когда дело дошло до маскировки М-15, то кто-то пошутил, что это значительно проще – достаточно лишь приставить к нему деревянную лестницу…

Конкуренты М-15: PZL-106 «Крук» (вверху) и М-18 «Дромадер». (Снимки из журнала «PEZETEL везде»)

Длинные носы получили не только одноместные М-15, но и спарки. На снимке – группа майкопских школьников-экскурсантов возле М-15-42. (аАМ]

«То бардзо не добже..» 9*

Одновременно с прибытием М-15 в майкопский и другие отряды туда же прибыли сервис-группы из польских специалистов, которые должны были помочь в освоении новой машины. В периодически менявшийся состав групп входили старший инженер и техники по двигателю («техник-шилъник»), СХА («техник-агро») и РЭО («техник-эрно»).

С сервис-группами Майкопу повезло. Входившие в них инженеры Стефан Кмон, Юзеф Черепок, техники Станислав Пшебило. Юзеф Даховский, Адам Жандло и ряд других показали себя хорошими специалистами. И хотя почти никто из них не имел опыта практической эксплуатации самолетов в предприятиях, техники и инженеры, обучая советских специалистов, и сами учились у них. Руководство отряда запросило польскую сторону оставить самых старательных специалистов на второй срок, и после короткого отпуска они вернулись. Работа в СССР помогла польским специалистам поднять свой профессиональный уровень. Впоследствии некоторые из них поехали представителями своего завода в Грецию, Францию и Канаду.

Первое время мешал языковой барьер. который преодолевался за рабочую неделю, но поначалу с понедельника приходилось начинать все заново – поляки за выходные успевали забыть русский язык.

С ростом стажа общения проблема забывания русских слов в выходные ушла в прошлое, по адресу какой-нибудь непокорной детали наравне с традиционной местной «матерью» на стоянках равноправно звучало польское «у-у, пшеклента кур-ррва!».

Однако положение было далеким от идеального. Но рассказам поляков, из желающих поехать на работу в СССР в Мельче выстраивались очереди, но многих влекло сюда исключительно желание поправить материальное положение в условиях польской инфляции: специалистам из ПИР платили 25 рублей суточных – ровно в десять раз больше, чем командированным советским гражданам. За гостиницу с них, правда, драли втридорога, но даже после этого денег по советским меркам оставалось изрядно, и многие использовали их для покупки золотых изделий с последующим вывозом. Попадались и откровенные «шпекулянты», привозившие целые партии джинсов и иного ширпотреба, который со свистом разлетался здесь. Возможность участия в таком «челночном бизнесе» привела к тому, что среди приезжавших было немало «позвоночных», которые помочь с освоением М-15 не могли.

Поскольку под нажимом сверху начать эксплуатацию решили до окончания госиспытаний, отряду пришлось открывать для себя недостатки самолета практически одновременно с испытателями или с небольшим отставанием по времени. Увы, в дальнейшем об итогах госиспытаний отряд никто не проинформировал. Как только на машинах что-либо выходило из строя и составлялся рекламационный акт, производилась доставка из Польши запчастей. Если судить по документам, была она не всегда оперативной – например, в августе 1978 года из-за дефекта резинотехнических изделий в СХА сухого опыления простаивало пятнадцать бортов.

Одним из первых недостатков машины, на который пришлось обратить внимание польской стороны, стал выброс грязи из-под колеса носовой стойки шасси. На М-15 существовал и время от времени воплощался в жизнь риск того, что поднятый ком грязи или камешек прямиком последует во всасывающий тракт АИ-25. Летчикам и техникам, особенно при работе с оперативных точек, предписывалось перед началом полетов проходить по ВПП и убирать камни и бумажки, но на практике в сельхозавиации это оказалось невозможно. Впрочем, первый случай попадания в двигатель постороннего предмета был более анекдотичен: М-15 снял шапку с вылезавшего из кабины служебных пассажиров польского специалиста (вопреки запрету – при еще не остановленном двигателе) и с аппетитом прожевал. Польская сторона согласилась с претензиями насчет выброса грязи, и в 1978 году на носовых стойках появились брызговики, но ощутимого результата добиться не удалось. Эксплуатационники предложили установить на передней стойке шасси крыло наподобие велосипедного, однако коллектив пана Гоцилы думал иначе, и предложение, несмотря на то, что оно было даже опробовано на одной машине, отвергли. Был реализован иной вариант – поскольку выброс происходил из-за того, что носовая стойка была слишком выдвинута вперед, а подвинуть ее назад было нельзя, на самолеты решили установить удлиненную носовую часть, что и проделали со всем парком машин в 1979 году. Увы, переделка носов также не дала больших результатов. Правда, при замене носовой части в ней отыскалось место для ответчика, а обзор оказался абсолютно таким же, как и до замены. Помимо замены носа по обе стороны от стойки шасси смонтировали подфюзеляжные гребни с функцией грязеуловителей.

Другим нераспознанным конструкторами недостатком стала проблема колес основных стоек шасси. Зазор между основными стойками и колесами оказался мал и часто забивался грязью. Первоначально на фюзеляже подножка была только у передней кабины, но впоследствии се установили и у входа в заднюю. На обеих появились облегчающие вход откидные секции, служившие также для очистки подошв от грязи.

С первых полетов у М-15 обнаружились недостатки в электросистеме. Так, штепсельные разъемы оказались негерметичны, допускали проникновение дождевой воды и быстро деформировались. Много мороки было с преобразователями ЭП-17 и ЭП-18. В 1977 году на самолете, пилотируемом командиром звена Александром Прохоровым, произошел отказ датчика давления в гидросистеме тормозов. На правой шкале стрелка уперлась в отметку 150 атмосфер, а на левой показала ноль. Поскольку машина в этот момент находилась в воздухе, было неясно, то ли это фантазии прибора, то ли правое колесо и вправду зажато тормозами, а левое не тормозится. С огромными предосторожностями пилот совершил посадку, но в итоге тормоза оказались в порядке, неисправность была в электрическом датчике. Из-за аналогичных неисправностей случались и ложные отказы. С другой стороны, на М-15 прекрасно показали себя щелочные аккумуляторы, хотя в АТБ для них пришлось организовывать отдельную зарядную станцию.

8* В техзадании на М-15 содержалось требование оснастить самолет лыжами, но выполнено оно не было.

9* То bardzo nie dobrze (польск.) – это очень нехорошо.

Два верхних снимка: В таких условиях приходилось трудиться шасси М-15. (aMOA)

Предложенный майкопчанами брызговик переднего колеса в форме велосипедного крыла применения на М-15 так и не нашел. (аМОА)

Нарекания вызывала коррозионная устойчивость самолета. Обнаружилось, что на планере есть аэродинамически застойные зоны. В них рабочие вещества оседали на самолет и вместе с атмосферными осадками с аппетитом поедали дюраль, который не доели химикаты, попавшие внутрь крыла. Немало способствовало этому низкое качество лакокрасочного покрытия. Уже после небольшого налета часов краска становилась матовой и начинала пачкать руки и одежду. В марте 1978 года в Майкоп поступил борт 15118, на котором производители попытались решить эту проблему, однако все «решение» на поверку состояло лишь в утолщении слоя краски. Но поскольку она была той же самой марки, все осталось без изменений.

Новая попытка борьбы с этим недостатком была предпринята, начиная с 13-й серии. Ее головной самолет получил регистрацию СССР-15105 и попал в Пятигорск 10* , а второй экземпляр (борт 15113) летом 1978 года прибыл в Майкоп. На машине были кадмированы, загрунтованы и покрыты эмалью силовые узлы в зоне попадания ядохимикатов, а также применены стальные крышки химбаков. Это оказалось полезным, но недостаточным – лакокрасочное покрытие по-прежнему не отвечало условиям работы. Одновременно с этим улучшился доступ к ряду агрегатов. Кроме того, трудоемкость при переоборудовании из варианта опыливателя в опрыскиватель на этой машине снизилась путем разрешения не снимать трубы пневмотранспорта. Это усовершенствование на последующих машинах было самой масштабной акцией производителей по выполнению перечня работ от 4 декабря 1976 года. Тем не менее, несмотря на борьбу с коррозией, начиная с 13-й серии, точнее, с самолета 1S 013-06, календарный ресурс: М-15 снизили с 5 до 3 лет.

Основной проблемой в освоении машины было то, что значительная часть ее «детских болезней» не проявилась с самого начала, а начинала обнаруживаться при определенном налете часов. На самолетах начали проявляться усталостные разрушения качалок предкрылков – оказались слишком велики нагрузки на их кронштейны. Впоследствии появилась и еще одна проблема. 8 апреля 1982 года во время взлета с оперативной точки у станицы Суворовской Усть-Лабинского района на самолете (борт 15161), который пилотировал Владимир Неловкин, в момент отрыва произошел сход колеса с оси левой амортстойки. Пилот обнаружил пропаж)' лишь тогда, когда заметил с воздуха, что техник катит но площадке какое-то колесо. Разобравшись, «чей туфля», он выше;! на связь с Майкопом. Командир эскадрильи В.В. Семикин приказал ближайшему находящемуся в воздухе М-15 (пилот А.А. Батурин) следовать к Суворовской и совершить пробную посадку на две стойки для выработки рекомендаций. Посадка была произведена, а затем сел и борт 15161. Скольжение оставшейся без колеса стойки происходило лишь в конце пробега. 5 мая того же года подобный случай произошел с бортом 15115. Пилот В.А. Маркарьян почувствовал на разбеге, что самолет уклоняется от прямой и прекратил взлет. Колесо оказалось на грани схода – в районе отверстия под масленку обнаружились усталостные трещины.

Командир Майкопского объединенного авиаотряда А.Ф. Протасов вместо вдумчивого разбора происшествия на 161-м борту с ходу обрушился на техника самолета Сергея Байбака и инженера смены Владимира Ульянкина («Вы недотянули гайку на колесе!» – «Никак нет, использовали вороток даже большей длины!» – «Ну значит, вы ее перетянули!!!»). Такой метод результата не принес, и для разбирательства с колесом 161-го борта пришлось привлечь экспертизу из ГосНИИ ГА. Вскоре пришел ответ, что в подшипнике колеса отсутствуют ролики. Поиск их на площадке в Суворовской с помощью миноискателя ничего не дал. Не найдя доказательств версии с недоперекрученной гайкой, командир обвинил техника и инженера в том, что они установили на самолет колесо с заведомо разбитым подшипником, предварительно украв из него ролики (интересно, зачем?). Тем временем А.С. Морозов, к тому времени ставший начальником АТБ, вторично запросил Москву об экспертизе, которая показала, что сход произошел из-за диффундирования (раскатывания) роликов подшипника. Кроме того, на ускоренный износ колеса повлияло и то, что, производя развороты перед загрузкой, пилот разворачивал машину «через левое плечо» с примерно одним и тем же радиусом разворота. В Мелец была направлена рекламация, но польская сторона указала, что применяемые на М-15 колеса КТ-135 произведены в СССР. Производитель обнаружился в г. Каменске-Уральском Свердловской области. Когда заводчане ознакомились с сутью претензий, то были немало удивлены: колесо оказалось вертолетным и в условиях такой нагрузки, оборотов и по соседству с агрессивными химическими веществами работать не могло. Это дало повод заводскому военпреду устроить разное руководству завода за то, что оно даже не интересуется, куда идет их продукция.

Помимо качества колес претензии вызвало низкое качество резины покрышек, единственным достоинством которых был только удачный рисунок протектора. Однако даже таких покрышек постоянно не хватало. Уже в 1983 году, когда последние М-15 добивали свой ресурс, в Майкоп завезли сразу полсотни комплектов – в снабжающей организации поспешили сбыть остаток, хотя такого количества уже не требовалось. Нарекания вызывали и фирменные самолетные чехлы из брезента, не выдержавшие испытания местным климатом и быстро сгнившие. АТБ оформило требование на 1500 метров ткани на пошив новых, но получило отказ: по тогдашним нормативам на весь «Аэрофлот» полагалось всего 2000 метров в год.

10* Ныне стоит в Музее ВВС в Монино.

В связи с нехваткой спецтрапов для обслуживания стабилизатора М-15 приходилось ставить на хвост. (oMOA)

Замена АИ-25 была достаточно трудоемкой процедурой. (аМОА)

Польская сторона была готова поставить новые (надо полагать, такого же качества, как и старые), но за отдельную плату в валюте, что МГА сочло неприемлемым, и закупка не состоялась.

Качество выполнения сборки самолетов не обеспечивало жесткости многих панелей наружной обшивки, и в результате появились многочисленные «хлопуны», на которых обшивка с характерным звуком то прогибалась вовнутрь, то выгибалась наружу. Самый большой из них появился на противопожарной перегородке, являвшейся потолком отсека служебных пассажиров. При смене направления прогиба там хлопало так, что поначалу летчики принимали эти звуки за помпаж двигателя.

Неважно обстояло дело с санитарно-гигиеническими требованиями. Система кондиционирования кабины со своей задачей не справлялась. Поскольку полеты на спецприменение длились не более, а то и менее пятнадцати-двадцати минут, кондиционер только начинал устанавливать в кабине температурный режим, но тут полет заканчивался, и дверь кабины открывалась, после чего можно было начинать все сначала. Открывать ее приходилось, поскольку через крохотную круглую форточку на левом окне кабины общаться с наземным персоналом было невозможно. А если учесть, что на взлетном режиме, как только РУД передвигался за 0,9 номинала, отбор мощности для кондиционера прекращался, то включать его не имело смысла, и пилоты работали, как и на Ан-2, в «пляжной», а кто-то и (кого стесняться – все свои) в «семейной» форме одежды. Положение усугублялось тем, что в южных районах страны большая площадь остекления кабины только способствовала ее нагреву солнцем. Для вентиляции приходилось открывать форточку, что приводило к попаданию ядохимикатов в кабину. Впрочем, попадали они туда и при включенном кондиционере, поскольку фильтра он не имел. К тому же кондиционер охлаждал неравномерно и провоцировал простуду: в то время как спина интенсивно обдувалась, по лбу катился пот.

Сама кабина была тесной. Сиденье при большем налете уже не производило столь приятного впечатления, как вначале – оно оказалось слишком низким и прогибалось назад. Некоторые пилоты (впрочем, не все) жаловались, ч то из-за неудачного размещения штурвала и педалей самолетом приходится управлять до предела вытянутыми руками и ногами. Зеркала заднего обзора оказались неэффективными, и впоследствии их установили снаружи. Неудачными оказались привязные ремни. При резком торможении была велика вероятность удара головой о штурвал, и поначалу даже обсуждалась необходимость применения защитных шлемов. Во время госиспытаний были отмечены пожароопасность отделочных материалов кабины и отсутствие запасного выхода (на конференции в марте 1978 года на это особо упирали потерявшие машину в катастрофе полтавчане). Уплотнители на дверях быстро истрепались, и герметичность кабины не обеспечивали. Тем не менее летный состав оценивал самолет положительно, прощая машине за ее летные качества целый ряд конструктивных и производственных недоработок.

С началом эксплуатации машины появилась проблема ее очистки от снега – М-15 был значительно выше Ан-2, а спецтрапов (сооружений, напоминающих баскетбольную вышку на шасси ГАЗ-51) не хватало. Наконец, очистка стала вестись методом, особенно вошедшим в моду, когда количество бортов в отряде достигло нескольких десятков: человек пять – шесть опускали хвост машины и ставили ее на кили. Очистка иного рода требовалась самолету летом: двигатель при работе на высоте 5-8 метров активно захватывал мошкару. Изготовители АИ-25 настаивали на трудоемкой механической очистке, однако вскоре более простой способ подсказала природа: как-то раз один М-15 в полете попал в дождь, после чего обнаружилось, что всасывающий тракт чист. Казалось бы, вот он, выход! Однако из Запорожья потребовали делать это лишь дистиллированной водой при холодной прокрутке двигателя. В итоге все оставили как есть из-за трудностей с доставкой на полевые площадки воды (туда-то и керосин завозить еле управлялись!). Однако негласно новый способ путевку в жизнь все же получил – летчики сами старались нырнуть на М-15 под дождь. Впрочем, летом на это можно было не рассчитывать – осадков не бывало по два месяца.

Были у самолета и проблемы со стеклами. Лобовое было заимствовано с Ил-62 и отличалось хорошей прочностью, однако угол его наклона был выбран неудачно. К тому же при установке на самолет его развернули на 90° и из-за иного расположения нагревательного элемента стекло начало бликовать. Этот недостаток, еще терпимый днем, при ночных полетах становился попросту опасен. От каждого наземного источника снега (например, уличного фонаря) по стеклу шли блики шириной 10-30 мм и высотой не меньше половины высоты стекла («лунная дорожка»). Если сила света наземных источников была выше средней, то впечатление было как от полета в сплошной полосе дождя. Все это было отмечено еще во время госиспытаний самолета, но явилось полным откровением для эксплуатантов, поскольку информировать их об этих и прочих недостатках машины никто не стал.

Боковые стекла кабины также доставили немало хлопот, поскольку в холодное время года запотевали. Трудно сказать, что помешало разработчикам оборудовать нагревательными элементами все стекла. Поляки испытывали специальные аэрозоли но аналогии с карандашом для стекол противогазов, по все это оказалось хлопотно и развития не получило. Ни одного происшествия по этой причине не было, но однажды пришлось поволноваться. В декабре 1976 года в Майкоп прилетел пилот-инспектор из Ростова-на-Дону и попросил разрешения слетать на М-15. Разрешение было получено, и инспектор занял место в кабине. Дело было под вечер, и с вылетом торопились. М-15 не требовал долгого прогрева двигателя, и сразу после запуска машина пошла на взлет. Однако едва самолет успел набрать высоту, как аэродром затянуло туманом. На земле с тревогой вслушивались в доносящийся то слева, то справа свист АИ-25. Наконец, после нескольких кругов М-15 совершил посадку. Вывалившийся из кабины измученный инспектор поведал, что, помимо тумана, ему пришлось сражаться и с самой машиной – запотели не только боковые стекла, по и лобовое: нагревательный элемент после запуска не успел прогреться. В качестве протирочного средства в ход пришлось пустить форменную ушанку.

Не все обстояло благополучно и со средствами пожаротушения, но этой причине 6 августа 1980 года был потерян борт 15149 (с/н 1S 014-12). Машина находилась на точке, где ее решили законсервировать. Одной из операций по консервации двигателя была его прокрутка с помощью ВСУ. Однако в топливный бачок ЛИ-9 перетек керосин из основной системы – система дренажа была закольцована и выходила на срез сопла ЛИ-9. Топливо пошло в выхлопную трубу и воспламенилось. Техники, схватив польские огнетушители, бросились к уже занявшейся хвостовой части самолета. и тут произошло непредвиденное: вентили всех четырех баллонов не выдержали резкого отвинчивания и сломались – впопыхах им «свернули шеи», не успев привести в действие. Выручили советские OXП-10, и очаг возгорания был ликвидирован. По документам самолет продолжал числиться на балансе отряда, были утверждены мероприятия по восстановлению, но реально этого так и не сделали. Кроме того, отмечались случаи, когда при стоянке с положительным углом (а на грунтовых аэродромах в предгорьях это было обычное дело) масло перетекало в двигатель, что вызывало выхлопы и забросы температуры при запуске. С пожаром был связан и еще один случай. Пилот В.М. Карпов, вылетев на самолете 15157 на АХР. не сумел включить СХА. На земле оказалось, что в отсеке ВСУ во время полета произошел локальный пожар, угасший сам собой, от которого пострадала электропроводка. Сигнализация при этом не сработала.

Сотрудницы ВНИИ ПАНХ и польские специалисты возле заправляющегося институтского М-15 (регистрация СССР-15100) во время дополнительных испытаний сельхозаппаратуры. Краснодарский край, 1978 г. (аТМ)

Итак, в течение первого года эксплуатации М-15 выявились те самые две с лишним сотни дефектов, на которые обратили внимание в ГосНИИ ГА и ВНИИ ПАНХ. С декабря 1977 по февраль 1978 года с целью проведения доработок полеты на М-15 в Майкопе снова были остановлены. Польская сторона приложила определенные усилия к устранению недостатков и настаивала на подписании сертификата летной годности машины. С целью прояснения ситуации в 1978 году в Мелец отправилась советская делегация, которую возглавлял начальник Главного Управления эксплуатации и ремонта авиатехники (ГУ- ЭРАТ) МГА СССР В.П. Степаненко. Увы. от эксплуатантов в нее был включен только А.С. Морозов, хотя не помешало бы и присутствие одного-двух пилотов. Большая часть делегации попросту не разбиралась в тонкостях летной и технической эксплуатации, и польская сторона не преминула этим воспользоваться. Весь период пребывания делегации на заводе хозяева во главе с директором ОКБ В. Щепаньским и главным конструктором Ежи Кероньским не уставали подчеркивать, насколько коллектив заинтересован в сертификации машины, и в конце концов они получили то, что хотели. Сертификат для М-15 был выдан МГА СССР 23 марта 1979 года, а 27 апреля Б.П. Бугаев подписал приказ о начале производственной эксплуатации. Доработка машины была отложена на потом, и, как выяснилось, навсегда. Устранять недостатки самолета эксплуатантам предстояло самостоятельно, хотя в марте 1980 года в Краснодаре было проведено совещание по проблемам М-15, в котором участвовали и польские представители. Польская сторона заявила, что устранен 121 дефект из 264, отмеченных в акте госиспытаний, и 118, выявленных в процессе эксплуатации, но в дальнейшем всплыло еще примерно столько же. В 1981 году из-за известных политических событий в Польше серийное производство М-15 было прекращено, хотя предусматривался выпуск 3000 экземпляров. Согласно бюллетеню но продлению календарного ресурса, последним в серийном производстве должен был стать самолет с серийным номером 1S 020-30. В 1980 году были планы переучить на М-15 летчиков в Оренбурге, Целинограде и Кустанае, но выполнены они не были. Еще раньше стало туго с запчастями: после выдачи сертификата заявку на них требовалось подавать за год до поставки. Будь М-15 понадежнее, это было бы не так страшно, но к началу 1980 года из примерно 90 М-15, находившихся в СССР, порядка 50 стояло из-за отсутствия запчастей.

В этом решении, однако, дело было не только в политике: для польских авиастроителей М-15 был обузой, поскольку в самой Польше применять его было негде. ПНР выделялась среди стран Восточной Европы тем, что имела самое малое количество земли, пригодной для обработки с воздуха, то есть принадлежавшей коллективным хозяйствам – в аграрном секторе доминировали единоличники. В связи с этим большая часть польских СХС по контрактам трудилась в развивающихся странах Азии и Африки. Перспектива экспорта машины оказалась призрачной -для того, чтобы ее эксплуатация оказалась выгодной, требовались огромные массивы обрабатываемых нолей. В 1979 году как минимум один М-15 побывал на испытаниях в ГДР, но там от закупок отказались. На Парижском салоне 1977 года иностранная пресса оборжала реактивного «химика»: насекомые, мол, при виде этого порождения техники просто передохнут со смеху без всяких ядохимикатов. Было это явной демагогией – среди специализированных СХС вообще сложно отыскать эстетически красивые машины. К этому времени над полями целого ряда стран давно и успешно трудился австралийский уродец PL-12 – тоже двухбалочный биплан, в сравнении с которым М-15 был просто шедевром дизайна, однако над его внешним обликом почему-то никто не смеялся.

А тем временем в Польше начиналось серийное производство СХС иного класса. 27 апреля 1973 года в небо поднялся PZL-106 «Крук» («Ворон»), а 27 августа 1976 года в Мельце полетел и второй конкурент – М-18 «Дромадер». Эти самолеты, особенно второй, имели куда большую перспективу для экспорта, поскольку были поршневыми и сюрпризов не обещали.

Куда направить закупленные М-15 последних серий, сомнений не возникало. Большую часть бортов предложили Майкопу, а оставшиеся – Пятигорску. Руководство майкопского отряда выдвинуло при этом ряд встречных предложений, и министерство пошло на их удовлетворение.

Было выдвинуто требование из-за отказов радио и электрооборудования закрепить за каждым самолетом еще и техника АиРЭО. Это пожелание удовлетворили частично: техников АиРЭО закрепили по одному' за группами из нескольких самолетов. Кроме того, МГА и Северокавказское Управление профинансировали строительство жилой девятиэтажки для авиаторов.

В связи с поступлением в отряд большого количества М-15 – в 317-м летном отряде их стало 73 – в дополнение ко 2-й осенью 1980 года на М-15 была переучена 1-я АЭ (командир В.И. Жидких). Переход на новую технику для нее оказался сложнее – до этого она была транспортной. В связи с массовым высвобождением вторых пилотов, имевших положенный налет, их вводили командирами Ан-2 и переводили в 3-ю и 4-ю АЭ. Одновременно с этим 18 Ан-2 с наименьшим остатком ресурса было передано в другие отряды.

Сверху вниз: Опыление на М-15 выглядело со стороны не слишком эффектно…

…зато крупнокапельное опрыскивание…

…и в особенности мелкокапельное поражали воображение (оАМ)

Пилоты В.А. Рыбников (слева) и А.Н. Прохоров возле длинноносого М-15. Красноармейский район Краснодарского края. Лето 1980 г. (аАП)

Первая проба погрузчика ЗУН-1,5. Главный инженер АТБ А.С. Морозов замеряет рулеткой высоту подьема стрелы. (аАМ)

Для быстрой загрузки М-15 самые зажиточные хозяйства держали сразу по два ЗУН-1,5. Красноармейский р-н. Лето 1980 г. (аАП)

Борт 15138 на месте вынужденной посадки в рисовый чек. 4 июля 1980 г. (аАП)

Для извлечения самолета пришлось применить технику. (аАП)

Взлетает М-15 в длинноносой конфигурации. 1979 г. (аПАНХ)

Борт 15138 после извлечения из чека. А.Н. Прохоров (справа) и инспектор по безопасности полетов. (аАП)

«Эх, химия – химия…»

Появление М-15 над полями произвело внушительное впечатление: при нормальных условиях работы он показывал явное преимущество перед Ан-2. Новый СХС превосходил предшественника по грузоподъемности: в каждый химбак можно было загрузить по тонне химикатов. При этом реактивная машина демонстрировала запас грузоподъемности, а по скороподъемности существенно опережала Ан-2. Со временем пилоты так наловчились летать, что снимать 160- килограммовую ВСУ во время работы с оперативных точек перестали.

При хорошо организованной работе производительность машины была весьма высока 11* . За день один М-15 мог обработать до 1000 гектаров (против 500-600 у Ли-2). Случалось, что самолеты досрочно переделывали возлагаемую на них работу. Так. пара М-15 по вызову работала в колхозе «Гигант» Сальского района Ростовской области, где общая площадь обрабатываемых полей составляла 32 тысячи гектаров. Реактивные машины приступили к работе, но в скважинах, откуда брали воду для разбавления химжидкостей, она вскоре закончилась – так интенсивно шла ее выкачка. Требовалось ждать несколько дней, чтобы она появилась вновь (завозить цистернами оказалось нерентабельно), и председатель отпустил оба самолета в Майкоп. В рисосовхозе «Красноармейский» одноименного района Краснодарского края пара М-15 (пилоты А.Н. Прохоров и В.А. Рыбников) за шесть дней разбросала 900 тонн удобрений, перевыполнив запланированное. Местные руководители «упали и в истерике забились» – таких темпов работы они не ожидали. Вообще необходимо отметить, что многие хозяйства, где работали М-15, впоследствии высказывали пожелания обслуживаться именно этим типом летательного аппарата. СХА М-15 позволяла производить более равномерное рассеивание рабочих веществ, а благодаря хорошей отсечке прекратились случаи «опрыскивания» сигнальщиков, обозначавших конец рабочего гона. В одном из колхозов председатель и агроном, увидев, как работает машина, прыгали и хлопали в ладоши.

Особо хорошо показала себя аппаратура для мелкокапельного опрыскивания распылителями-атомизерами, хотя частота их вращения и была ниже, чем в техзадании. На испытаниях химикаты в виде аэрозоля накрывали огромную площадь. Испытали ее и во время производственного применения. Увы, аппаратура оказалась невостребованной, поскольку химикаты для этого вида АХР закупались исключительно за рубежом, и оснащенный ею борт 15158 наработал всего 6 часов.

С начала эксплуатации у майкопчан возникли трения с другими отрядами, продолжавшими летать на Ан-2, поскольку М-15, хотя и могли работать с грунта, все же имели преимущества при направлении в хозяйства с хорошими площадками. Руководство Северокавказского УГА в приказном порядке переделило «сферы влияния», и приказом начальника УГА B.C. Замятина от 6 февраля 1980 года в преддверии пришедшейся на этот год «битвы» за миллион тонн кубанского риса 38 колхозов и совхозов края, имевших хорошие площадки, были переданы в зону ответственности Майкопа. Командиров отрядов сельхозавиации в Шахтах, Пятигорске, Ставрополе и Волгограде этим же приказом обязали создать комиссии и отобрать подходящие площадки для работы… майкопских М-15, заставляя отдавать лучшее своими руками. В некоторых хозяйствах специально для работы с М-15 начали строить бетонные площадки с длиной ВПП не менее 700 метров.

Впрочем, хорошие результаты М-15 показывал лишь в том случае, если организация АХР находилась на должном уровне, а сами машины не имели неисправностей. Увы, так было далеко не всегда. В 1977-1978 годах ВНИИ ПАНХ провел испытания СХА на серийном самолете с регистрацией 15100 (с/н 1S 007-02), который впоследствии был передан в Майкоп. Поскольку после окончания госиспытаний производители ничего сделать не успели, результатом были лишь новые замечания. Оборудование для опрыскивания жидкостями работало относительно устойчиво, но проблем все равно было немало. Был затруднен слив остатков химикатов, из-за чего невозможно было полностью промыть систему. Соединения и заслонки оказались негерметичными, что приводило к подтеканию рабочих веществ и коррозии. Внутренняя поверхность жидкостной СХА была выстлана ламинатом, который разъедался химикатами, а его кусочки забивали форсунки. Фильтры было сложно очищать. Вскоре после начала эксплуатации обнаружилось ослабление пружинных замков на штангах, а от вибрации стали разрушаться их кронштейны. При аварийном сбросе с открытием нижних люков на химбаках прокладка терялась и химикаты попадали внутрь крыла. Заправка жидкими веществами должна была занимать 6-8 минут, но при отсутствии дополнительного фильтра происходило быстрое забивание фильтра самолета. Был случай, когда на спарке фильтр забился при заправке… водой перед учебным полетом. Сливать химикаты было возможно только на землю.

Оборудование для опыления сухими веществами продолжало оставаться неработоспособным. Руководство полтавского и воронежского отрядов еще до получения самолетов заранее заключило множество договоров на обработку полей сухими веществами и в итоге попало в глупое положение. Продолжалось зависание химикатов в баках и их отложение в каналах пиевмотракта. Очищать их было возможно лишь при демонтаже, поскольку предназначенный для этого инструмент оказался непригодным. Ложементы химбаков оказались пенопластовыми, были закреплены на клее и отваливались при демонтаже. Из- за просыпания рабочих веществ заедали замки на их крышках. Через 15-20 часов работы сухими химикатами начинали корродировать масленки створок дозатора. Левый и правый дозаторы не включались одновременно, и для их регулировки давление в гидросистеме приходилось стравливать до нуля. Всего же в 1977-1978 годах по СХА М-15 было выявлено 46 недостатков. В отчетах отмечалось, что большинство агрегатов СХА не отрабатывает ресурса.

Случалось, что химикаты сразу по прибытии вагонов шли в дело буквально с колес, перекочевывая в химбаки в тот же лень, н это был самый оптимальный вариант, хотя он мог привести к ожиданию, простою и соответствующим санкциям. Но чаще всего при работе сухие вещества грузили из буртов – больших куч, нередко лежавших в ожидании своего часа месяцами, а у самых запасливых хозяйственников – и годами. Для начала они разгребались бульдозерами, глыбы разбивались кувалдами или гусеницами тракторов, после чего начиналась погрузка – механизированная (если было чем грузить) или приводящая к простоям ручная. И тут перед эксплуатантами встала проблема, которая не могла присниться разработчикам и в страшном сне. Вместе с химикатами в химбаках стали попадаться целые и битые кирпичи, обрезки досок, а однажды там оказалась головка блока цилиндров с автомобильного мотора. Каждый такой «гостинец» становился, что называется, «поперек горла» пневмотракту (на Ан-2 с его гравитационной системой это бывало реже), и приходилось возвращаться. Если пилот вовремя не обнаруживал, что опыление идет только с одной стороны, то вскоре самолет начинало кренить в сторон)' более полного химбака.

Помимо попаданий в химбаки инородных предметов была и еще одна проблема. На М-15 применялась аэрация путем отбора воздуха от последней ступени компрессора. Система оказалась чувствительной к консистенции сухих химикатов, и при повышенной комковатости пневмотракт забивался. В результате приходилось перед загрузкой сухих химикатов пропускать их через дробилки. Однако это решение было уместно не всегда: селитра, например, после дробилки превращалась в кашу, не подлежавшую загрузке в самолет. С большими затратами времени ее приходилось просеивать через кроватную сетку. Приспособление по аналогии с легендарным «компасом Кагановича» получило прозвище «сито Салова» в честь неоднократно бывавшего в Майкопе представителя МАП. Кроме того, селитра при температуре +70°С (а в условиях лета в металлической емкости бывало и жарче) спекалась и часть ее оставалась в баке. Это же бывало и в сырую погоду.

Советская сторона не раз указывала польской на это положение, прося изменить конструкцию, но каждый раз разработчики отмахивались от эксплуатантов. Однако в 1979 году, когда в Майкоп прибыл заместитель министра машиностроения ПНР в сопровождении заместителя министра гражданской авиации СССР И.С. Разумовского, ему лично пришлось увидеть это. Для показа гостю избрали поле в одном из колхозов. После беседы министра с летчиком машина поднялась в воздух. И тут из одного из баков груз высыпаться отказался: опять попал посторонний предмет. Дожидаться, пока самолет сядет, польский гость не стал…

11* Сразу необходимо отметить, что авторы сознательно обходят стороной токую сферу применения М-15, как аэросев. Из статьи С.Сафонова «Крылатый «хлебороб» (Крылья Родины. 2001. № 3.) можно сделать вывод, что сев зерновых с воздуха был опробован именно на этом самолете, тогда как эта работа выполнялась У-2A еще в 30-е годы.

М-15 с новой опыливающей аппаратурой. (аПАНХ)

Польский погрузчик К-406А1 распространения в СССР так и не получил. (аМЮА)

Ковш К-406А1 был снобжен сеткой. (аПАНХ)

Зачастую сухие химикаты грузились в химбаки самолета вот из таких куч прямо с грунта. (аПАНХ)

Претензии к аппаратуре сухого опыления наконец возымели действие, и в конце 1979 года появился ее новый вариант. После нескольких попыток спасти идею пневмотранспорта от него отказались, и теперь трубы веером расходились от основания химбаков. Эта аппаратура оказалась надежнее, и в течении 1980 года ее установили на всех самолетах, хотя проблема и на пей решена до конца не была.

Претензии к СХА М-15 высказывались и в отношении исполнения ряда узлов. При рулении заправленных жидкостями самолетов по грунтовым площадкам машины болтало, и жидкости расплескивались через нижние клапаны. Они оказались выполнены не по чертежам, и польскую сторону обязали их переделать.

По мере работы возникала необходимость переоборудовать самолеты из варианта опыливателя в вариант опрыскивателя и обратно. При этом приходилось применять индивидуальную подгонку, поскольку унификация была недостаточной. Но и даже без подгонки на это требовалось 52 человеко-часа-общими у вариантов были только химбаки. Зачастую на «точки» посылались сразу по две, а то и по четыре машины с разной СХА на одного-двух пилотов. В итоге получалось, что пока один самолет работал, другой стоял. Некоторые пилоты организовывали работу так, что пока выполнялся полет на одной машине, вторая загружалась. Темп работы резко повышался, однако столь же резко вырастала и себестоимость. Хозяйства зачастую оказывались не готовы к работе с М-15 – земля, как обычно, отставала от воздуха. Так, в одном из колхозов из-за отсутствия асфальтированной загрузочной площадки калийную соль сыпали прямо на землю, В результате соль из-за влажности сильно уплотнилась и не желала высыпаться даже из ковша погрузчика, не говоря уже о химбаках. Ожидавший, пока машину загрузят, пилот О.П. Касаткин посоветовал перемешать калийную соль с гранулированным суперфосфатом, после чего дело пошло.

Широко применявшийся погрузчик ПСМ-30 на базе «Беларуси» (ковш устанавливался на трактор-стогометатель СНУ-05 на базе МТЗ-50) грузил самолет за 15-20 минут и страдал рядом недостатков, по причине которых на оперативных точках регулярно повреждались самолеты. Выпускавшихся в Польше погрузчиков К-406А1 на базе эксплуатирующихся в нашей стране экскаваторов было мало. Единственный его экземпляр был доставлен в Майкоп для проведения испытаний, но при транспортировке к месту их проведения на прицепе у ЗиЛ-157 водитель грузовика по неопытности опрокинул погрузчик в канаву. Кое- где использовали самоходную «лопату» на базе гусеничного трактора ЗУН-1,5. Время загрузки сократилось до 10 минут, но трактору требовалось попеременно подъезжать к каждому из химбаков, а держать сразу по две таких машины могли не все хозяйства (впрочем, |усеничные трактора плохо подходили для асфальтированных площадок, а рабочие органы погрузчика обычно сгнивали за один сезон). Специально предназначенный для М-15 запорожский ЗСВУ-З на базе ГA3-53 вроде подходил лучше, но был построен малой серией и из-за низкого качества уплотнителей терял много химикатов через щели кузова.

В ходе эксплуатации возникли проблемы с заправкой. При работе у земли АИ-25 потреблял до 600 литров керосина в час (беря за основу данные по Як-40, поляки уверяли, что 450). С этим надо было считаться при снабжении ГСМ: если Ан-2 содержимого цистерн восьмитонного заправщика хватало на неделю, то М-15 высасывал столько же керосина за день – стрелка на соответствующем приборе в полете двигалась «как секундная на часах». Топливозаправщиков оказалось недостаточно, и пришлось выбивать еще три десятка ТЗ-7,5. Фактически каждой парс, работавшей на точке, придавался заправщик (именно об этом предупреждали эксплуатационники Р.А. Измайлова еще на стадии проектирования). Пока после окончания рабочего дня пилот забывался тревожным сном, машине было надо успеть доставить топливо к рассвету. Это удавалось не всегда – бывали случаи, когда за ночь приходилось, например, гонять ТЗ за керосином из Тимашевска (около 70 км к северу от Краснодара) в Сочи и обратно (оцените по карте!).

Из-за повышенного расхода топлива М-15 приходилось значительно чаще дозаправляться, поскольку керосина хватало лишь на два-три полета с грузом. Самолет, имея явные резервы скоро- и грузоподъемности, одновременно не имел резерва для размещения дополнительных объемов топлива. При нормальной полетной массе с заправкой на 1,5 часа полета грузить химикаты было уже некуда. Фактически эксплуатация велась не с нормальным, а с полным взлетным весом, что отнюдь не продлевало ресурса планера и двигателя.

Хотя польская сторона уверяла, что заправка будет занимать от силы четыре минуты, но на первых порах доходило и до получаса. Все эти минуты, помноженные на число заправок в день, складывались в часы. Уже в первые месяцы эксплуатации пилоты М-15, находя в «день «Аэрофлота» свои фамилии в ведомости на зарплату, убедились, что они потеряли 74 рубля из заработка, несмотря на то, что производительность труда выросла. Вопрос был вынесен на одно из совещаний. Поначалу это вызвало недовольство, и начальник управления организации труда и заработной платы МГА СССР Т.Н. Темкина, так неуместно выглядевшая в своих туфлях на грунтовом аэродроме Майкопа, даже бросила реплику: «Вы что же, хотите, чтобы пилот М-15 получал как командир Ил-62?» Однако после утрясок пилотам стали гарантированно оплачивать налет 50 часов в месяц. С августа 1978 года особым приказом Б.П. Бугаева должностной оклад нилотов М-15 был доведен до уровня командиров Як-40, а оклады инженерно-технического состава были повышены на 10 процентов. И хотя заработок даже после этого не соответствовал желаемому, проблема набора людей на переучивание все же была снята.

С начала эксплуатации появилась проблема ведения документации по самолету. До этого весьма объемистая писанина делилась между командиром и вторым пилотом, но теперь все сваливалось на одного человека. Зато летчикам пошл и навстречу в другом – разрешили летать на двух типах самолетов попеременно. Однако все эти неполадки относились к числу устранимых. Хуже было другое…

Схема аппаратуры крупнокапельного опрыскивания М-15.

Первоначальный вариант аппаратуры сухого опыпения надежд не оправдал.

Аппаратура мелкокапельного опрыскивания.

Новый вариант опыливателей оказался более работоспособен. (АРСС)

Лето 1980 года выдалось для авиаторов Кубани и Адыгеи особо жарким: Краснодарский край в лице партийного руководства еще в августе 1979-го взял обязательство собрать в последний год десятой пятилетки миллион тонн кубанского риса, превысив среднегодовые сборы этой культуры на Кубани почти вдвое. Рис – культура трудоемкая и требует химической обработки несколько раз за сезон. В тот год посевные площади под рис выросли, поскольку чеки строили загодя, пуская под них лучшие черноземы. В 1980 году пришла пора разом засеять все это, и для сельхозавиации настали напряженные деньки, чтобы уложиться в срок.

4 июля 1980 года в рисосовхозе «Красное» Красноармейского района производил опыление сухими удобрениями борт 15138 (с/н 1S 014-01), который пилотировал Александр Прохоров. Самолет вошел в глиссаду, и тут пилот па высоте 50 метров обнаружил, ч то машина не дотягивает. РУД стоял на 67 процентах номинала и был передвинут вперед, однако увеличения тяги не произошло, хотя все сроки, положенные на реакцию АИ-25 на дачу газа, миновали. Перед площадкой поперек курса находился оросительный канал глубиной четыре метра и шириной около шести. Летчик понял, что если снижение продолжится в том же режиме, то самолет врежется носом в дамбу канала высотой в человеческий рост. Решение пришло мгновенно: закрылки были прибраны, и пилот припечатал машину в рисовый чек, где было по колено воды. Поднимая тучи брызг, М-15 промчался по полю, быстро гася скорость (пробег составил 76 метров), и вместо удара о дамбу лишь ткнулся в нее носом, даже не разбив обтекателя фар, и откатился назад.

Запорожцы с самого начала лезть в свое изделие отказались: двигатель наработал только триста часов, и майкопчан обвинили в неграмотной эксплуатации АИ-25, пригрозив, что сделают ремонт (стоимость – около 5 тысяч рублей) за счет начальника АТБ (оклад – около 220 рублей). Тем не менее А.С.Морозов сам в присутствии заводчан указал на то, что привело к «зависанию» оборотов. Причина крылась в топливораспределительной аппаратуре (762-й агрегат): игла при даче РУДа должна была выйти из гнезда, открывая проход дополнительному топливу, но она осталась на месте. Причиной заедания (чтобы вынуть иглу, пришлось воспользоваться молотком) стал некий налет, который был аккуратно снят и отправлен в ГосНИИГА. Пришел ответ, в котором говорилось, что идентифицировать налет точно не удалось, поскольку в нем присутствовала значительная часть таблицы Менделеева. Сомнений не оставалось – химикаты попадали во всасывающий тракт и распространялись по топливной системе. Способов попадания было несколько, начиная с просыпания химикатов при загрузке и последующего засасывания в тракт двигателя при его работе. Самолет захватывал их и при опрыскивании: еще не осевшие капли при повторном заходе попадали в двигатель. Наконец, над загрузочными площадками в летнюю пору стоял смог, в котором присутствовали компоненты, отнюдь не способствовавшие продлению ресурса. Одним словом, способов было несколько, а результат один. Поскольку путем отбора мощности производилось не только разбрасывание удобрений и кондиционирование кабины, но и дренаж топливных баков, химикаты попадали в керосин. Образуя причудливые соединения, они циркулировали по топливной системе, оседая на дюритах. Осмотр показал наличие такого налета у значительной части машин. Как только это стало известно, из Мелеца поспешно разрешили досрочно списать резину. По указанию МГА устанавливавшимся на М-15 двигателям присвоили индекс АИ-25М и следили за тем, чтобы они после заводского ремонта, не дай Бог, не попали на Як-40.

Пока шло разбирательство, 27 сентября того же года пилот В.С.Радченко, заходя на посадку, услышал хлопок в двигателе (борт 15134), затем зависли обороты и начался рост температуры в двигателе. Пришлось садиться за 200 метров от площадки. Причиной помпажа стало отложение химикатов на лопатках компрессора.

Страдали М-15 и от птиц. Давно признав в Ан-2 более сильных соперников, они не видели их в новых машинах. К тому же М-15 шумел в основном в заднюю полусферу, и пернатые часто замечали его слишком поздно. Удары по плоскостям не наносили серьезного вреда, но было отмечено два случая попадания крупных птиц в двигатели. 2 августа 1978 года борт 15101 (пилот А.Н.Прохоров) был атакован коршуном с размахом крыльев около метра, с которым расправился АИ-25. Двигатель пришлось три дня менять на точке. 18 мая 1980 года борт 15148 (пилот В.И.Скварек) столкнулся с цаплей – она взлетела перед носом идущего на высоте пяти метров М-15 и увернуться не успела. В воздухозаборник она, правда, не пролезла, оставшись распятой на входе, но поток воздуха буквально растрепал ее тело. Техникам пришлось извлекать птичьи «запчасти» проволочными крючками.

Слева: Прощание с М-15. Техники Владимир Арустамян (слева), Виталий Заезжий (в центре) и пилот Вячеслав Скварек (справа) только что перегнали последний летающий майкопский М-15 (СССР-15154) в Ульяновский музей ГВФ. 24 августа 1983 г. (аВА)

Справа: Экипаж-перегонщик и руководство Ульяновского центра ГА СЭВ и Музея ГВФ возле первого натурного экспоната только что организованного музея. Ульяновск, 24 августа 1983 г. (аВА)

Закат «реактивной эры»

Сотрудничество с Польшей, столь многообещающе начавшееся, к началу 80-х годов стало пробуксовывать. С 14 августа 1980 года там начались волнения, за этим последовало военное положение. Сняв в 1981 году М-15 с производства, в Польше потеряли к нему интерес, и разговор шел лишь о ремонте выпущенных машин. В январе 1981 года польская сторона предложила подготовить первые три борта для перегонки на капремонт в Мелец, а в мае в СССР прибыла делегация на предмет выяснения, в каком порядке будут перегоняться машины. Несколько летчиков даже начали проходить в обкоме партии утомительную процедуру оформления для выезда за рубеж, но т\т советскую сторону ожидал сюрприз: завод запросил за ремонт 95 процентов стоимости новой машины. В силу технологических особенностей М-15 многие узлы его планера заделывались в ламинат и могли быть лишь заменены без возможности восстановления, что и вздуло стоимость ремонта. После этого стало ясно, что дни М-15 сочтены.

Поскольку коррозия из-за применения на АХР была главным врагом М-15, в августе-сентябре 1982 года в Майкопе был произведен массовый осмотр парка польских машин на предмет ее выявления и продления календарного ресурса. Бортами 15110 и 15136 пожертвовали, частично расклепав их для выявления степени износа планера без возможности восстановления. У шести бортов календарный ресурс еще не истек. Из 62-х осмотренных бортов (в это количество не попали шесть первых самолетов, которым “календарь» решили не продлевать, а также борта 15144. 15155 н «погорелец» 15149, имевшие повреждения без явных шансов на восстановление) продлили ресурс только 30 бортам: с возрастом три года – до пяти, а «пятилеткам» – до семи. Еще трем «календарь» продлили лишь до 31 декабря с условием замены комплектующих. На 17 самолетах была обнаружена сильная коррозия лонжеронов центроплана нижнего крыла, особенно в местах его сопряжения с химбаками. В итоге к осени 1982 года в 1-й и 2-й ЛЭ из 73 бортов реально летало только 36. Остальные составили «стальную шеренгу», служа в качестве «доноров» для первых. При этом встал вопрос и о порядке очередности ухода пилотов на Ан-2, поскольку добровольцев было не в избытке. В конце концов решили, что дольше на М-15 будут летать те, кто пришел на них раньше.

Попыткой извлечь из польской машины выгоду’ стала попытка реализации рацпредложения 1980 года об использовании на Ан-2 аппаратуры крупнокапельного опрыскивания с М-15. 22-25 июня 1983 года такой Ан-2 был испытан экипажем ВНИИ ПАНХ, и было получено положительное заключение, но развития идея не получила. Тем же летом М-15, хотя у части из них календарный ресурс еще не истек, начали возвращаться с оперативных точек в Майкоп и замирать на стоянках. Последний борт вернулся на базу 20 июня 1983 года, и полеты М-15 полностью прекратились (в Пятигорске эксплуатация закончилась раньше). 23-24 августа пилот В.И. Скварек и техники В.А. Арустамян и В.И. Заезжий по спецразрешению МГА перегнали борт 15154 (с/н 1S 014-17) в Ульяновский музей ГВФ. Вместе с прибывшим в тот же день Ми-1 машина стала одним из первых экспонатов создаваемой экспозиции. Остальные самолеты в сентябре было приказано сдать в утиль, предварительно приведя в нелетное состояние. Из стальных листов сварили ящик («этакий гробик»), залили в него бетон, и, вделав ушки для крепления тросов, подвесили на пятиметровые козлы. У военных раздобыли бомбосбрасыватель от МиГ-21, с помощью которого трехтонный груз обрушивался на фюзеляжи, с которых демонтировались плоскости и двигатели. Еще до I !ового года все было кончено. Летный состав с сожалением вернулся на Ан-2. Есть сведения, что той же осенью во Львове были пущены на’ слом М-15, которые в авиаотряды так и не попали. Если отнять от 175 выпущенных М-15 120 самолетов (74 майкопских, 5 воронежских, 7 полтавских и 20 пятигорских, чьи регистрационные номера известны авторам, а также 14 кустанайских), атакже примерно 5-8 пятигорских М-15, чьи регистрации узнать не удалось, и семь самолетов первой серии, за исключением попавшей в эксплуатацию первой спарки 15215 (она учтена вместе с майкопскими машинами), то выходит, что закупленных и уничтоженных машин было никак не меньше трех десятков. Подсчеты эти, к сожалению, весьма приблизительны, так что остается надеяться лишь на изыскания украинских и польских коллег. Один из предназначенных к уничтожению М-15 с регистрацией СССР-15187 (с/н 1S 019-10) был передан Венгрии в качестве музейного экспоната, и теперь он, предварительно перекрашенный и лишенный при этом всяких обозначений, находится на постаменте трехметровой высоты в г. Сольнок, сменив перед этим четыре места «прописки». Скорее всего, это был последний летавший за пределами Польши М-15. Общий налег борта 15187 составил 13 часов…

В настоящее время авторам известно о двух сохранившихся до наших дней экземплярах М-15 на территории России (обе – в длинноносой конфигурации). В Ульяновске стоит машина из Майкопа с регистрацией 15154 (с/н 1S 014-17), а в Монино – пятигорская 15105 (с/н 1S 013-01). В Польше сохранены LLM-15 и М-15 (последний – в Краковском музее) в коротконосой конфигурации. Второй из них (предположительно один из первой серии) окрашен по стандарту «Аэрофлота», но без соответствующей надписи под кабиной, госрегистрации и с эмблемой производственного объединения WSK «PZL-Mielec» и польским флагом на аэродинамических шайбах вместо советского. В Майкопе также хотели сохранить М-15 в качестве памятника, и одну машину некоторое время хранили в разобранном виде, но позднее на слом пошла и она. До наших дней там дожили только несколько носовых конусов, которые служат мусорными баками, а несколько продольно распиленных труб пневмотранспорта – для стока дождевой воды с крыш…

«Sic transit…» Пятигорский М-15 (борт 15105) но стоянке в Монино. (ВР)

Под этой «гильотиной» и окончился земной путь майкопских М-15. Фото 2 августа 2002 г. (ИС)

«…не польскою подмогой»

Итак, какие же итоги по эксплуатации М-15 можно подвести? Рожденный в угоду политике, самолет этот был машиной противоречивой, сочетавшей высокую производительность с большой капризностью. Как «аэродинамическое создание» (выражение одного знакомого летчика) М-15 был выполнен на достаточно приличном уровне, и высоко ценился пилотами. Однако, по аналогии с автомобильным миром, если на «Волгу» навесить плуг, то трактористы явно отметят возросший уровень комфорта, скорость передвижения, меньшую шумность мотора и так далее, но что останется от «Волги» за сезон эксплуатации в подобном качестве? Изготовители мало учли особенности АХР, что более чем странно, поскольку в Мелеце строили Ан-2 именно для сельхозавиации. Сомнительные технические решения, примененные в самолете, были усугублены безобразным качеством исполнения ряда узлов и агрегатов. Ошибкой стало решение строить самолет за рубежом – польская сторона охладела к машине и начала работать спустя рукава. Часть «детских болезней» М-15 со временем удалось устранить, но самолет все равно был обузой для производителей. Машина была обречена вне зависимости от того, случились бы волнения в Польше в начале 80-х годов или нет. Хотя по данным госиспытаний она и снизила себестоимость АХР, но увеличение парка топливозаправщиков, штата техников, простои из-за отсутствия химикатов, доставка керосина на точки и тому подобное съели всю выгоду.

С самого начала изюминкой проекта считался турбореактивный двигатель, но оказалось невозможно защитить его от неблагоприятных воздействий, что лишило смысла доводку М-15 и доказало, что ТРД – механизм весьма хрупкий, и ему не место в сельхозавиации. Здесь стоит высказать претензии к чиновникам, давшим зеленый свет проекту', обошедшемуся в более 100 миллионов инвалютных рублей, и не осадившим одержимого идеей автора (впрочем, на то он и автор, чтобы быть одержимым собственным изобретением).

Была и еще одна причина неудачи: самолет не вписался в советскую систему хозяйствования из-за своей трудноприменимости. поскольку принес в сельхозавиацию требования из авиации большой. К тому же по отечественному обыкновению, создав и внедрив новую технику, после победного рапорта наверх почти никто не заботился о новой инфраструктуре для нее. За все время эксплуатации М-15 в СССР из соответствующей организации так и не удалось вытрясти типовой проект аэродрома для М-15 со всем необходимым. Такая же судьба постигла идею приспособить для М-15 типовой ангар на два Ан-2. В ноябре 1979 года командование Майкопского отряда обращалось на 409-й завод, расположенный в Днепропетровске и изготовлявший ангары, с предложением сделать такой ангар с переделками, которые были предложены инженерами отряда. В ответ пришла бумага с критикой рацпредложения и разъяснением, что ангар надо проектировать три- четыре года (как тут не вспомнить товарища Бывалова и его бессмертное «Чтоб так петь, много лет учиться надо»). Взамен предлагался более дорогой ангар для Як-40, который завод был готов отгрузить…в 1981 году, если, конечно, его включат в годовой план. Тогда же институт «Укрстальконструкция» согласился спроектировать его при условии включения темы в его научный план (с выбиванием этого в Москве) и оплаты 5 тысяч рублей.

Выполнить повышенные требования сумели далеко не полностью. И если дисциплину пилотов и техников поднять на соответствующий уровень удалось, то изменить систему оплаты труда, увеличить парк ТЗ и снабдить колхозы погрузочной техникой было сложнее. И уж совсем невозможно оказалось добиться, чтобы в химикатах перестали попадаться инородные тела – проблема выходила за пределы компетенции МГА. Думается, Майкопский отряд сумел постигнуть машину исключительно благодаря возникшему энтузиазму – ведь задачу по освоению рядовому провинциальному отряду ставили первые лица гражданской авиации. По общему- мнению его пилотов, инженеров и техников, работа с М-15 на порядок повысила их профессиональный уровень. Никто из пилотов мира не налетал на реактивных самолетах такого количества часов на столь малой высоте (правда, со скоростями немногим более высокими, нежели у.Ан-2).

Стоит сказать и о концептуальном просчете, проявившемся в проектировании М-15, поскольку его создатели решили взять проблему увеличения производительности сельхозавиации «в лоб» путем создания самолета повышенной грузоподъемности. В результате машина стала жертвой гигантомании – болезни, присущей со сталинских лет всей советской экономике. Более верный путь, возможно, заключался в сохранении Ан-2 с перспективой его замены на Ан-3 при одновременным пересмотре норм внесения химикатов от центнеров к килограммам на гектар. Но для этого следовало радикально перестроить всю работу' сельхозавиации, наладить выпуск соответствующих химикатов, разработать принципиально новую сельхозаппаратуру, отработать оптимальные режимы полета для достижения наибольшей ширины рабочего захвата. Это требовало гигантских капиталовложений и долгих лет кропотливого труда при радикальном обновлении производственной и научно-исследовательской базы. Однако именно об эту проблему и споткнулась советская экономика в 70-80-х годах – НТР явно проскакивала мимо нашей страны…

Итак, М-15, повторив в чем-то похожую судьбу Ту-144, стал достоянием истории. А что сейчас? А все вроде так же, как и до его появления, вот только выпуск Ан-2 в Польше не ведется, запчастей все меньше (пилоты даже при наличии бетона стараются примоститься на грунт – берегут покрышки), а ресурс планеров не бесконечен. Да и парк Анов с начала 90-х изрядно поредел…

При всей архаичности Ан-2 у него есть резерв для модернизации: спрятать головки заклепок, заменить перкаль дюралем, улучшить условия труда экипажей. В Омске уже приступили к «апгрейду» Ан-2 в турбовинтовые Ан-ЗТ путем капремонта машин с остатком ресурса не менее 10 тысяч часов. Вот только все ли эксплуатанты смогут модернизировать самолеты по цене, назначенной заводом? Да и применяются два десятка выпущенных Ан-3Т пока исключительно как транспортные. Его сельхозвариант уже на подступах к сертификации, но заказов пока не предвидится. Есть здесь и еще одно «но». Авторы осмеливаются озвучить неоднократно слышанную ими, но ни разу, кажется, не публиковавшуюся мысль о том, что в наших условиях самолеты и вертолеты, работающие не на бензине, еще долго не будут вызывать энтузиазма у летного и технического состава. Почему? А вот подумайте: много ли желающих (давайте посмотрим правде в глаза!) на рынке горюче-смазочных материалов приобрести для использования в личном хозяйстве канистру-другую авиационного керосина? А бензина? Есть разница?

Можно подождать и появления новой техники. В начале 90-х в условиях обнищания всех и вся заговорили о применении мотодельтапланов, и ныне эти аппараты нашли свою нишу на рынке авиационно-химических услуг. Какой-то сектор займут и легкие самолеты типа «Цикады» или «Авиатики»-МАИ-890СХ. И все же без более крупных машин не обойтись. Уже разрабатываются и летают одноместные монопланы вроде Су-38Л. Трудно сказать, что получится из них, но здесь обнаруживается неприятная тенденция – поршневыми движками у нас давно не занимались, и в результате выбор ограничен АШ-62 и АИ-14. Су-38Л оснастили чехословацким М-336, но мотор этот еще в 60-х годах неважно показал себя на поставляемых в СССР L-200. О закупке моторов на Западе лучше и не думать…

В общем, вывод тут может быть один: больше самолетов хороших… а разных не обязательно, пусть он будет даже один, но хороший и по цене доступный-достойный преемник Ан-2.

Да! Чтобы не забыть – быть ему надо непременно ОТЕЧЕСТВЕННЫМ…

При работе над материалом своим и воспоминаниями и документами поделились A. С. Морозов, П.И. Безродний, В. А. Ульянкин, А.Н. Прохоров, В.В. Семикин, B.И. Жидких, Т.П. Махно, П И. Романцов, А.П. Голдобин, И.Н. Романенко, В.А. Арустамян, В.И. Скварек, И. И Коротич, М.А. Пятщкий, В.М. Сугаков, В.И. Плахтий и 10.С. Щербаков.

Техническое содействие и консультации: И.В. Бердников, Д.И. Аксенов, Г.Н. Кондратьев, О. И. Винокуров, Е.С. Будрик, Е.С. Сергеев, А.А. Филимонов, Е.В. Ковалихини П.Е. Васильев.

Особую благодарность авторы приносят. Александру Сергеевичу Морозову (Майкопский авиаотряд) и Валерию Павловичу Асовскому (НИК «ПАНХ», г. Краснодар), без чьей активной бескорыстной, помощи написание этой статьи было бы невозможно.

Фотографии В. Раткина (BP), И. Сейдова (ИС), из архивов А. С. Морозова (аАМ), И.Н. Романенко (аИР), П.И. Бсзроднего (аПБ), А.Н. Прохорова (аАП), Т.П. Махно (аТМ), В.А. Арустамяш (аВА), И.И. Коротича (аИК).

Использованы фотографии и документы из архивов ИПК «ПАНХ» (аПАНХ), Майкопского объединенного авиаотряда (аМОА), а также сувенирного альбома для членов макетной комиссии (СА) и «Альбома развития селъхозаппаратуры самолета М-15» (АРСС).

Литература:

1. Альбом развития селъхозаппаратуры самолета М-15. Варшава, 1978.

2. Будрик Е. С. Крылья земледельцев. Краснодар, 2001.

3. Заярин В. Турбовинтовой наследник Ан-2 // Авиация и Время. 2004. Л§ 4.

4. Заярин В., Удсыов К. Летающий везде, где есть небо //Авиация и Время, 2003. № 2.

5. Комаров Л. Реактивный над колхозным полем // Моделист-конструктор. 1981. № 7.

6. Коротко о самолете М-15. Мелец, б/г.

7. Панатов Г. С. Самолеты ТАНТК им. Г.М. Бериева. 1968-2002. М.,2002.

8. Применение авиации в отраслях экономики. Краснодар, 2002.

9. PEZETEL везде. Варшава, 1980.

10. Сафонов С. Крылатый «хлебороб» //Крылья Родины. 2001. № 3.

11. Das grosse Flugzeugtypenbuch. Berlin, 1987. '

В полете один из М-15 1-й серии. Судя по проплывающей под крылом чересполосице, снимок сделан где-то в районе завода-изготовителя на юге Польши. Применять самолет при таком землепользовании было невозможно. (аАМ)

Борт 15221 (с/н IS 003-04) из состава 102- го летного отряда (г. Полтава). (аПАНХ)

«Длинноносый» М-15 с аппаратурой крупнокапельного опрыскивания заходит на посадку. (аПБ)

Летчик-испытатель ВНИИ СХСП ГА И.И. Коротич возле борта 0201. Мелец 1975 г. (аИK)

ИСТОРИЯ

Загрузка «Кентавра» в самолёт

Первый прыжок «Кентавра»

Андрей РЕДЬКИН Жуковский

5 января 1973 года на Тульской базе 106 воздушнодесантной дивизии находилась многочисленная делегация высшего руководства ВДВ, оборонных предприятий производящих вооружение и системы десантирования. Присутствовали командующий ВДВ генерал армии В.Ф. Маргелов и его заместитель И. И. Лисов. Завершалось окончательная подготовка к уникальному эксперименту, результаты которого могли многократно повысить мобильность и эффективность использования воздушного десанта в современных боевых условиях. Подполковнику Зуеву Л.Г. и старшему лейтенанту Маргелову А.В. предстояло совершить впервые в мировой истории ВДВ десантирование с самолёта внутри боевой машины.

После прохождения медкомиссии, установившей нормальное состояние участников эксперимента, на построении Леонид Зуев был назначен командиром экипажа и, одновременно, механиком- водителем, а Александр Маргелов – наводчиком-оператором. Ещё раз была тщательно проверена матчасть – укладка многокупольной парашютной системы и работоспособность автоматических замков и других механизмов. С утра низкая облачность не давала возможности начать эксперимент, и только к обеду нижняя кромка поднялась до высоты 500 м. Десантирование планировалось осуществить с высоты 800 м с самолёта Ан-12Б. Второй Ан-12 должен был снимать уникальный эксперимент на кинокамеру, но из-за плохой видимости от этого пришлось отказаться. Не дожидаясь дальнейшего улучшения метеоусловий, решили начать – экипаж занял свои места в специальных анатомических креслах внутри БМД-1. Самолёт взлетел и, набрав расчётную высоту 800 м. сделал круг в окрестностях Тулы, примерно через полчаса вышел в расчётную зону десантирования. Видимость значительно не улучшилась и была на уровне 600 м, У земли дул средней силы ветер около 5 м/с. Наконец, было получено окончательное «добро» на начало десантирования.

В.Ф. Маргелов с трудом скрывал своё волнение, наблюдая за ходом эксперимента. В данный момент ему было бы легче находиться внутри десантируемой машины, рядом со своим сыном. Наконец-то осуществлялась одна из заветных идей командующего – поставить на вооружение ввереных ему войск практику десантирования экипажей вместе с боевыми машинами при использовании серийных парашютно-платформенных средств. Опыт проведённых в середине и конце 1960-х годов крупномасштабных учений показал, что время сбора в намеченной точке десантных частей после момента десантирования даже при самых благоприятных условиях, когда подразделение прыгает прямо вслед за боевыми машинами, составляло от 30 минут до часа, а в ночных условиях и в условиях плохой видимости – даже до трёх часов. Такие временные показатели сводили на нет эффект внезапности десантирования и делали десантные части очень уязвимыми и незащищёнными при условии быстрого реагирования неприятеля. Пока десантники разыскивают и готовят свою технику в разных точках местности, противник может легко окружить незащищённых бронёй воинов и уничтожить большую часть десанта. Если экипаж десантируется внутри машины, то она может быть готова к бою в считанные минуты после приземления и оказать огневую поддержку всему десанту, а также в короткий срок прибыть в назначенную точку. На одном из совещаний высшего офицерского состава ВДВ в конце 1960- х годов командующий обратился с призывом к руководителям частей и подразделений подготовить и осуществить задуманный им эксперимент, несмотря на высокую степень риска и ответственности. Риск действительно велик: было неизвестно, какие перегрузки будет испытывать экипаж при посадке системы такой большой массы, к тому же степень надёжности парашютно-платформенной системы составляла 99,5 % – всё-таки на два порядка ниже, чем надёжность обычного десантного парашюта. В случае неудачи ответственные военноначальники могли лишиться звания и карьеры.

И первым человеком, который откликнулся на призыв командующего, был майор Леонид Гаврилович Зуев, начальник парашютно-десантной службы рязанского высшего военного училища ВДВ.

Зуев сразу начал с практического осуществления эксперимента. Он разработал и изготовил специальное кресло. Оно представляло собой жёсткий каркас, сваренный из дюймовой трубы, обшитый сверху кожаными подушками, наполненными поролоном. Десантник должен был крепиться к креслу ремнями и находиться в нём в лежачем положении. Два таких кресла должны были находиться в центральной части БМД-1, близко к люку. В случае отказа основной системы экипаж мог выбраться из машины и воспользоваться собственным парашютом. Для предварительных испытаний системы необходимо было воспроизвести адекватную реальным условиям перегрузку. Для этого Зуев разместил кресло прямо на парашют ной платформе, которую можно было с помощью обычного крана поднимать и сбрасывать с высоты нескольких метров. За бутылку водки знакомый крановщик согласился участвовать в опасных экспериментах в свободное от работы время. Начали бросать с высоты 1,5 м без использования пневмоамортизаторов на жёсткую поверхность. По расчётам Зуева, перегрузка должна была примерно со ответствовать посадке БМД-1 на платформе со скоростью снижения около 6 м/с. Двое курсантов училища – Чекалин и Спиридонов помогали Леонид)у Гавриловичу испытывать кресло: выдёргивали чеку из специального замка и сами были в качестве испытуемых. Результаты обнадёживали – перегрузка была терпимой, для дальнейших экспериментов требовалось более точное воспроизведение условий десантирования. Непосредственное начальство оценило изобретательность начальника ПДС, но решило запретить опасные эксперименты и наказать майора за самоуправство.

Однако, сам командующий случайно узнал о проводимых Зуевым «опасных экспериментах» и приказал их продемонстрировать. По такому случаю, Леонид Гаврилович нашёл более мощный кран, который мог поднимать платформу на высоту до 10 метров. Василию Филипповичу продемонстрировали «падение» платформы с использованием пневмоамортизатора с высоты 6 метров. Врачи зафиксировали нормальное состояние курсанта, и он получил в награду от командующего, тронутого смелостью испытателя, командирские часы. Второй курсант, принимавший активное участие в эксперименте, остался не отмеченным, и Леонид Гаврилович решил восстановить справедливость, попросив Василия Филипповича отметить и его. В.Ф. Маргелов был взбешён дерзостью майора, сказав, что не намерен награждать всех его помощников. После этого Зуев «бросил» второго курсанта уже с высоты 8 м и генерал армии сдался, наградив его такими же часами.

После посещения испытаний командующим события в жизни Леонида Гавриловича стали развиваться стремительным образом, хотя и до этого момента его биография была насыщена разными переменами. В начале 1950-х он, закончив училище МВД, в звании лейтенанта получил распределение в Среднюю Азию, затем добился перевода в строительные войска. При этом Зуев активно занимался разными видами спорта. Получил I-й разряд по штанге, стал мастером по велоспорт)-; возглавлял команду части по волейболу. Начал активно прыгать с парашютом, вскоре стал инструктором и сам уже готовил перворазников-парашютистов. Во время службы в строительных войсках в Сибири на объектах стратегического значения Зуев возил на прыжки солдат срочной службы, чем вызывал лёгкое недовольство начальства. В 1963 г. он выполнил норматив мастера парашютного спорта СССР. В начале 1960-х на всесоюзном совещании секретарей комсомольских организаций Зуев случайно знакомится с легендарным командующим ВДВ Героем Советского Союза В.Ф. Маргеловым. Генерал армии отметил энергичного спортсмена-парашютиста Зуева и помог ему перевестись в воздушно-десантные войска. Это была давняя мечта Леонида Гавриловича, с этого момента его работа и хобби совпадали. Другой раз встреча с командующим произошла на показательных выступлениях спортсменов-парашютистов. Майор Зуев совершил уникальный прыжок со сверхмалой высоты. Буксируемый на высоте около 100 м за самолётом Ан-2 с большой скоростью на тросе он отцепился и приземлился с парашютом, раскрывшимся у самой земли, прямо на площадку перед трибуной командования ВДВ. Реальная высота прыжка была чуть более 70 м. После приземления В.Ф. Маргелов, И.И. Лисов и заместитель министра обороны С.Л. Соколов пожали руку смелому парашютисту.

Леонид Гаврилович получил назначение в одну из частей ВДВ, расквартированных в Прибалтике. Его строительный опыт, изобретательность, способность делать многие вещи своими руками помогли ему при создании наземных тренажёров для десантирования. Построенные под его руководством тренажеры по своим геометрическим параметрам соответствовали самолётам Ан-12 и Ил- 76 и позволяли обеспечить наземную подготовку воинов-десантников к массовому десантированию. Зуев был нарасхват, его приглашали командиры дивизий в разные концы страны. Вскоре его назначили начальником ПДС в единственное в стране Рязанское высшее военное училище ВДВ. Находясь в этой должности, он обучил прыжкам многих в будущем известных военноначальников, в том числе Александра Лебедя.

Предложения Л.Г. Зуева по десантированию внутри боевой машины и результаты копровых испытаний были рассмотрены НТК ВДВ, и вскоре командующий вызвал его в Москву. Войдя в его кабинет, Леонид Гаврилович увидел молодого человека в военной форме. Василий Филиппович сказал, показывая на сына: «Я знаю, Зуев, тебе прикажешь, ты и на штык прыгнешь, а ты ещё и вот этого салагу научи». Так и состоялось его знакомство с Александром Маргеловым, который в то время работал в НТК ВДВ после окончания МАИ.

В предложения Зуева специалистами по десантной технике были внесены коррективы. Вместо кресла с мягким амортизатором решили использовать жёсткие анатомические кресла для космонавтов типа «Казбек» разработки КБ «Звезда» (главный конструктор Г.И. Северин). При жёсткой посадке было более важным не амортизировать удар с помощью подушек, а предохранить позвоночник и другие органы человека от смещений. Специально был разработан десантный вариант кресла – «Казбек-Д». Расчёты и практические замеры времени показали, что спастись экипажу на своих парашютах в случае отказа основной системы практически нереально: слишком мал запас времени. Поэтому решили отказаться от запасных парашютов для экипажа и кресла разместили более комфортно в кормовой части, ногами по направлению к люку. Копровые испытания продолжили на базе НТК ВДВ «Медвежьи озёра» в Подмосковье уже на более высоком уровне. Теперь бросали с помощью мощного крана полностью оснащённый БМД-1 на платформе с разной высоты, сначала – с манекенами внутри, потом – с реальным экипажем. У Зуева и младшего Маргелова уже были 5 дублёров, также участвовавших в испытаниях. Испытуемые проходили полное обследование в институте космической медицины. Установленные внутри машины датчики показывали максимальные перегрузки при ударе. Вертикальная скорость приземления полностью соответствовала реальной скорости снижения парашютной платформы. Имитируя боковой снос и раскачку платформы, бросали систему с боковым креном и креном по тангажу. К зиме 1972 г. эксперимент был готов к осуществлению, но сходу не удалось получить разрешение высшего военного руководства. Пришлось оформлять и утверждать отчёты и заключения медицинских комиссий по результатам испытаний.

Александр Маргелов придумал удачное название рискованному эксперименту. Когда механик-водитель едет в БМД-1 в положении по-походному и люк открыт, то он виден из машины по плечи и напоминает кентавра, мифического человека-лошади. Их десантирование внутри БМД-1 – стремительный прыжок кентавра с небес на землю.

Платформа с пенопластовым амортизатором

Слева: Буксировка за самолётом Ан-2

Собачий экипаж после десантирования. Булька в центре

Л.Г. Зуев со своей собакой Булькой после испытаний

«Кентавр» перед загрузкой в самолёт Ан-12Б

Экипаж освобождает машину от строп парашютной системы после десантирования

Летом 1972 г. в ожидании разрешения были проведены испытания с «собачьим» экипажем, включая любимую болонку Зуева – Бульку. Собаки перенесли испытания нормально, только Булька вырвалась из специальной подвески и забилась куда-то в угол БМД-1, поэтому после приземления была вся в пыли и масле.

В течение 1972 г. были оформлены и утверждены все необходимые документы, подтверждающие полную готовность людей и техники к эксперименту. И. наконец, осенью было получено окончательное разрешение министра обороны на проведение эксперимента под личную ответственность командующего ВДВ.

…Створки грузового люка открылись, сработал замок крепления платформы к полу самолёта, и вытяжной парашют потащил её по рельсам в открытое пространство. «Поехали…», – по-гагарински сказал Александр Маргелов, «Эх, понеслась… «, – крикнул Зуев, и вот машина уже в невесомости. Несколько секунд экипаж наблюдал. как разные мелкие предметы, пыль и мусор летали вокруг них. Машина сильно накренилась, но стабилизирующий парашют не дал ей вращаться в воздухе. Сделав несколько качков, как маятник, платформа пришла в равновесие. Вскоре открылись все 5 куполов многокупольной системы. Зуев определил по установленным им самим перед его креслом приборам (высотомер и вариометр) скорость снижения – 6 м/с, И.И. Лисов по радиосвязи подтвердил нормальное раскрытие системы и расчётную скорость снижения.

После раскрытия парашютов на душе у командующего отлегло. Никто в семье Маргеловых точно не знал, в каком рискованном эксперименте участвовал Александр Маргелов, но и другой кандидатуры Василий Филиппович не мог предположить. На вопрос маршала Гречко о том, кто будет прыгать, Василий Филиппович молча сделал шаг вперёд, на что маршал отказал ему в весьма крепких выражениях. Тогда командующий предложил кандидатуры своего сына Александра и бесстрашного майора Зуева. Только таким образом он мог доказать свою уверенность в успехе и крайней необходимости рискованного эксперимента.

Платформа удачно приземлилась на мягкий, недавно выпавший снег почти без бокового сноса, многокупольная система автоматически отделилась после посадки. «Космонавты от ВДВ» быстро освободились из своих кресел. Самочувствие экипажа было нормальным, только у Зуева немного болела шея (в момент удара не успел занять расчётное положение, следил за приборами). Менее, чем за две минуты экипаж привёл БМД-1 в полную боевую готовность (как полагалось по заданию), освободив её от строп крепления парашютной системы. Затем легко запустили двигатель, так как машина перед десантированием находилась в тёплом гараже, и. увеличив клиренс, съехали с десантной платформы. Зуев, управляя машиной в положении «по-походному», направил сё к пункту наблюдения. Маргелов-младший произвёл несколько холостых выстрелов из орудия и пулемёта.

По дороге к трибуне БМД-1 слегка зацепил автомобиль начальника штаба дивизии из-за того, что люк машины не зафиксировался (не срезали несколько строп) и мешал боковому обзору В будущем предполагалось использовать уже отработанный способ дистанционного пиротехнического отстрела строп парашютной системы, чтобы экипажу не приходилось покидать машину после момента приземления. Экипаж чётко отрапортовал о выполнении поставленной задачи, и командующий обнял обоих «кентавров», после чего героев ждал знатный банкет, подготовленный в столовой.

В.Ф. Мартелов лично доложил министру обороны страны о результатах эксперимента. Маршал Гречко вручил героям золотые часы с дарственной надписью. Их также ожидала денежная премия – 10 000 рублей. Зуев впоследствии был награждён орденом Красного Знамени. В том же году он получил должность заместителя командира Тульской ВДД и звание полковника. Александр Маргелов в дальнейшем продолжил развивать успех «Кентавра» – было проведен ряд учебных десантирований в других частях. В 1976 т. был осуществлён эксперимент «Реактавр» (реактивный кентавр), где он вместе с п/п-ком Л.И. Щербаковым десантировался с помощью парашютно-реактивной системы. Имея всего 1 купол и скорость снижения 25 м/с, ПРС при посадке замедляла скорость до допустимо!! величины с помощью реактивных двигателей, срабатывающих перед самой землёй. Эта система была более компактна при монтаже на БМД-1 и не требовала использования платформы. Меньше чем за минуту боевая машина, выброшенная с самолёта, достигала земли в заданной точке. Однако, степень надёжности её была несколько меньше – 95% (против 99,5% у много купольной системы), к тому же при торможении у земли возникали значительные перегрузки. Тем не менее, эксперимент был осуществлён, за что А.В. Маргелов и Л.И. Щербаков впоследствии получили звание Героя России.

В.Ф. Маргелов и И.И. Лисов поздравляют экипаж с удачным десантированием.

Л.Г. Зуев и А.В. Маргелов

Участники испытаний, внизу В.Ф. Маргелов, Л.Г. Зуев, А.В. Маргелов, И.И. Лисов

Двухлинейный тренажёр десантников, копия Ил-76 одной из дивизий ВДВ. Построен при активном участии Л.Г. Зуева

Но на вооружение была принята только система «Кентавр». Всё-таки массовое использование «Реактавра» очень рискованно для экипажа БМД-1: даже при его испытаниях Леонид Щербаков получил лёгкое сотрясение мозга и травму позвоночника. При этом сказалось ещё и приземление на жёсткую ледяную поверхность с боковым сносом.

Обычный «Кентавр» прошёл все необходимые испытания в войсках, а также ряд доработок и усовершенствований, которые продолжаются и сейчас. В конце 1990-х годов была принята на вооружение БМД-3 с усиленной бронёй и вооружением, комплектуемая семью штатными креслами для совместного десантирования (на весь экипаж). Была также принята на вооружение более компактная бесплатформенная парашютам система ПБС-950 разработки московского агрегатного завода «Универсал» (главный конструктор Л.И. Привалов), специалисты которого сопровождали «Кентавр» с самого его рождения. В настоящее время десантирования в системах «Кентавр» обязательно проводятся на всех крупных учениях, каждый полк ВДВ имеет специально обученные для этого экипажи.

Непросто сложилась в дальнейшем судьба Л.Г. Зуева. В том же 1973 г. он получил тяжёлую травму. При монтаже и отладке нового двухлинейного тренажёра (копия Ил-76) для псковской дивизии ВДВ он упал с высоты 6 м и ударился виском о металлическую балку. Три дня его жизнь висела на волоске, но он выжил и после уникальной операции в Ленинградском военном госпитале по замене затылочной кости титановой пластиной через три месяца вернулся в строй, начал прыгать. До выхода в отставку совершил ещё около двухсот прыжков, но здоровье уже было подорвано и о дальнейшем участии в экспериментах не могло быть и речи. Получив должность заместителя командира Тульской воздушно-десантной дивизии, Зуев с двумя сыновьями и супругой Аллой переехал в Тулу, получив квартиру в доме, где проживало командование дивизии. В 1978 г. семью Зуевых постигло большое горе – во время проведения спортивных прыжков на парашютодроме «Слободка» погиб старший сын – Юрий, в то время – курсант Рязанского училища ВДВ.

В том же году Леонид Гаврилович вышел в отставку, но продолжил работать преподавателем начальной военной подготовки в 4- й школе Тулы, которая находилась недалеко от его дома и проработал там ещё более десяти лет. Будучи преподавателем, Леонид Гаврилович с прежней энергией готовил школьников к службе в армии, давал им необходимые знания и подготовку. Учебные стрельбы в тире из «мелкашки» проводились почти еженедельно. Зуев организовывал экскурсии в 106-ю дивизию, которая сейчас носит название «Кентавр», знакомил с техникой, вооружением и методами подготовки десантников. В классе НВП на уроках демонстрировались учебные фильмы. В школьном дворе, рядом со спортплощадкой, Зуев построил небольшой военный городок с учебными окопами. полосой препятствий и тренажёрами, где и проводил практические занятия по НВП. Леонид Гаврилович своими рассказами о ВДВ заражал школьников романтикой военной службы. Занятия по НВП он умело превращал в занимательную игру. Многие из его бывших учеников служили в десантных войсках, авиации или стали спортсменами-парашютистами…

Когда «Кентавру» исполнилось 25 лет. военное командование 106-й дивизии ВДВ, учитывая исключительную важность для развития боеспособности войск проведённого эксперимента, представило Зуева Л.Г. на присвоение звания 1ероя России. Второе представление последовало на 30-летие «Кентавра» и 70-летие Леонида Гавриловича. 11о бумаги зависали где-то наверх)', несмотря на активную поддержку друзей и бывших сослуживцев.

Но его всегда знали и знают как героя. Недавно, когда Леонид Гаврилович делал покупки в овощном магазине, его узнал один из бывших подчинённых и воскликнул: «Вы знаете кому вы продаёте капусту? Это же герой, Герой России…»

Сравнительные характеристики систем, применённых для десантирования внутри боевой машины

Кентавр

Реактавр

Кентавр с ПБС-950

Площадь купола, м2

760

540

350

Количество куполов

5

1

до 12*

Вертикальная скорость, м/с

6

25

-

Амортизатор

па

2 рд + па

па

Перегрузка при посадке, g

20

15

* В зависимости от нагрузки;

па – пенопластовый амортизатор;

рд – реактивный двигатель

ВОЙНА В ВОЗДУХЕ

На фото вверху: Стоянка самолётов МиГ-25РБ на аэродроме Балхаш, декабрь 1979 года. (аАД)

«Лисий» след в Афганистане. Афганистан. Рассказ восьмой

Памяти летчиков, погибших в Афганистане

Анатолий ДУДКИН Запорожье

С начала ввода советских войск в Афганистан исполнилось уже более четверти века. И за это время много чего написано о той войне. Немного освещена в периодике и работа авиации – как конкретных авиационных подразделений, частей, отдельных типов летательных аппаратов, так и в целом – родов авиации. Однако не многие знают о работе по территории Афганистана фронтовых разведчиков МиГ-25РБ на начальном этапе афганской эпопеи.

Своими воспоминаниями о тех событиях поделился кавалер ордена Красной Звезды, подполковник в отставке Анатолий Тимофеевич Дудкин.

Среди рассекреченных документов конца 1979 года достоянием гласности несколько лет назад стал перечень распоряжений Генерального Штаба Вооруженных Сил Советского Союза по созданию Ограниченного Конт ингента Советских Войск в Республике Афганистан (ОКСВ). Он был опубликован выборочно в одном из номеров «Красной Звезды» за декабрь 1999 года. Позволю себе привести некоторые из пунктов этого документа, касающиеся формирования группировки ВВС 1* и ВДВ для ОКСВ и хронологию связанных с этим событий:

«10 декабря 1979 года – привести в повышенную готовность 103-ю Воздушно-десантную дивизию 2* и сосредоточить на аэродромах погрузки;

11 декабря 1979 года – привести в повышенную готовность пять дивизий 3* и три отдельных полка ВТА, и сосредоточить их на аэродромах погрузки;

11 декабря 1979 года – перебазировать вертолётный полк САВО 4* на аэродром Чирчих, и передать его в распоряжение ТуркВО;

13 декабря 1979 года – перебазировать бомбардировочный полк САВО 5* на аэродром Карши, и передать его в распоряжение ТуркВО;

14 декабря 1979 года – перебазировать полк истребителей-бомбардировщиков ЗакВО 6* на аэродром Мары, и передать его в распоряжение ТуркВО;

23 декабря 1979 года – привести в полную боевую готовность отдельный мотострелковый полк (МСП) САВО;

24 декабря 1979 года – начать выдвижение МСП САВО в район н.п. Хорог. Привести в полную боевую готовность мотострелковую дивизию (МСД) САВО;

24 декабря 1979 года – Министр Обороны СССР, Маршал Советского Союза Д. Ф. Устинов провел совещание руководящего состава Министерства Обороны, на котором объявил о принятом решении на ввод в Афганистан ограниченного контингента советских войск. После этого была подписана директива № 312/12/001 о вводе советских войск в Афганистан и направлена шифром в войска. Помимо всего прочего в ней было определено время перехода государственной границы СССР: 15 часов 00 минут 25 декабря 1979 года 7*».

Кроме вышеупомянутых полков, формирование ВВС 40-й Армии, происходившее на базе BBC. ТуркВО, предусматривало их усиление ещё одним АПИБ, одним ОСАП, одним ОВП. одной ОВЭ и двумя РАЗ.

Так вот, этими последними в перечне разведэскадрильями и стали две эскадрильи авиаразведки 39-го ОРАП с аэродрома Балхаш. 73-й ВА САВО, в котором я в то время служил начальником воздушно-огневой и тактической подготовки (ВОТП). Они должны были перебазироваться на аэродромы Мары и Карши, в распоряжение ВВС ТуркВО.

Для нашего аэродрома история с Афганистаном началась где-то числа 12-13 декабря. В те дни пошёл поток военно-транспортных самолётов Ил-76 с десантниками, оружием и техникой на борте Как оказалось, это были десантники из Белоруссии, прилетевшие для участия в «каких-то крупных учениях». Про Афганистан в те дни им ещё никто и ничего не говорил. Одни борта приходили, разгружались и улетали обратно, другие, отрулив с рулёжных дорожек на замёрзший грунт, – оставались в Балхаше. Как потом выяснилось, это были транспорты с тяжёлой техникой. Всё свободное пространство вокруг аэродрома начало быстро обрастать палаточными лагерями. За сутки через аэродром проходило от 20 до 30 Илов. В те дни мне пришлось несколько раз быть ответственным от управления полка на КП нашей части.

1* В дальнейшем вся советская военная авиация в ДРА стала именоваться ВВС 40-й Армии.

2* Витебскую ВДД. (Прим. автора)

3* Все имевшиеся в то время в составе ВВС. (Прим. автора)

4* 280-й ОВП, аэр. Каган. (Прим. автора)

5* 149-й Гв.БАП, аэр. Николаевка / Алма-Ата. (Прим. автора)

6* 168-й Гв.АПИБ, аэр. Большие Шираки. (Прим. автора)

7* Это был вторник. (Прим. автора)

М-р Дудкин Анатолий Тимофеевич, начальник ВОТП 39-го ОРАП, сентябрь 1979 г. (аАД)

На рулёжных дорожках аэродрома Балхаш самолёты Ил-76 ВТА, декабрь 1979 г. (аАД)

Насколько помню сейчас, минимальное количество Илов за сутки было 18, а максимальное – 33. Иной раз казалось, что находишься не на военном аэродроме, а в большом аэропорту. С учётом того, что Балхаш – аэродром совместного с ГВФ базирования, насыщенность движения в воздушном пространстве и на земле была очень плотная. Поэтому многие рейсы Аэрофлота на Балхаш и обратно в те дни либо сильно задерживались, либо отменялись вовсе. Это особенно прочувствовали те из наших сослуживцев, кто в те дни возвращался из отпусков. И так продолжалось буквально: до самого 25 декабря. При этом в течение этих двух недель полк продолжал выполнение плановых полётов. Мы летали 10, 12, 14 и 19 декабря.

Однако, обстановка постепенно накалялась, и к двадцатым числам декабря появилось ощущение, что предстоящие учения какие-то уж очень необычные. Сначала 23 декабря, а потом, точно так же и 24 декабря часть Ил-76-х взлетела и ушла курсом на юго-запад. Но вскоре они с десантом и грузом на борту снова приземлились в Балхаше. Что это тогда было – тренировка по вводу войск или какая-то несостоявшаяся операция – для меня до сих пор так и осталось загадкой. Экипажи транспортников тогда ни о чём этом рассказывать не стали. А вообще в те дни обстановка на военных аэродромах и в небе Средней Азии была довольно напряжённая.

Для нашего 39-го ОРАП всё началось вечером 24 декабря 1979 года. Полк был поднят по учебной тревоге с задачей: восьми экипажам из эскадрильи Як-28 (2-я АЭ) подготовить карты и выполнить перелёт по маршруту Балхаш – Мары-1. Представители вышестоящего штаба, которых к тому времени в полку уже было немало, «порекомендовали» взять карты Афганистана разного масштаба. Официальной причиной перелёта были учения, для участия в которых экипажам Яков предстояло всего на несколько дней слетать в Туркмению. Дело шло к Новому году, который все собирались встречать дома. Те, кто оставался в Балхаше, и жены улетавших завалили командировочных заказами на гостинцы с южных базаров к новогоднему столу. Очевидно, настоящую задачу знали только командир полка п-к Тимченко Юрий Андреевич и его заместитель п/п-к Барсуков Аркадий Николаевич. По крайней мере, я считал, что ребята действительно улетают на учения. А мы, лётчики Мигов, продолжали заниматься учёбой по плану УБП.

Утром 25 декабря семёрка Як-28Р (пять «дневных» – с аэрофотоаппаратами А-42/20 и А-54/100 или А-54/75, и два «ночных» с аэрофотоаппаратом НАЯ-7м и двумя фотовспышками «Явор-7у» на борту каждого), а также один учебный Як-28У перелетели на аэродром Мары-1. Там они получили статус оперативной группы 39-го ОРАП. Это были экипажи (лётчик/штурман):

– заместитель командира полка п/п-к Барсуков А.Н. (старший группы)/начальник разведки полка к-н Цветинский П.;

– командир 2-й АЭ п/п-к Горбашевский В.И./штурман АЭ м-р Зяблов Н.В.

– зам. командира АЭ м-р Шемонаев П.П. /зам.штурмана АЭ к-н Горбатов В.;

– зам.командираАЭ по политчасти м-р Шишкин В.Н./нач. связи полка Тупаев П.К.;

– командир звена к-н Росляков В.П. /штурман звена ст. л-т Габидулин В.:

– командир звена к-н Хоменко А. /штурман звена ст.л-т Бобров С.;

– командир звена к-н Сагановский А.П. /нач. ПДС полка к-н Ягофаров Г.:

– ст. лётчик ст.л-т Суханов В./ст. штурман самолёта ст.л-т Кислов А..

Уровень подготовки экипажей был на высоте. Практически все имели 1-й класс и общий налет от 800 до 2000 часов. Большинство из них раньше проходили службу в Группах войск за границей. А это в те времена была настоящая школа лётного мастерства, по всем параметрам. Но даже в этой группе можно было особо выделить п/п-ков Барсукова и Горбашевского, м-ров Шемонаева и Шишкина, к-на Рослякова. Они могли на Як-28 выполнить любые задачи по разведке, на которые был способен самолёт, а в некоторых случаях – и не предусматренные Руководством по лётной эксплуатации. Этих лётчиков можно было по праву назвать мастерами полётов на предельно малых высотах (ПМВ), в 20- 30 метрах от земли.

В группу также вошли 25-30 человек инженерно-технического состава (ИТС.) и аэрофотослужбы (АФС). Техсостав возглавлял заместитель командира 2-й эскадрильи по ИАС к-н Стельмах. В Мары их перебросили на Ан-12. Уже позже, где-то через месяц, среди наземного персонала начали практиковать замены, один-два раза в месяц. Самолёты тоже менялись. Те, у которых обнаруживались серьезные неисправности или вырабатывался межрегламентный ресурс, перегонялись в Балхаш. В Марах постоянно находились 7-9 балхашских Яков, из них два – в ночном варианте и один учебный. Причем спарка почти не использовалась, т.к. разведка погоды не выполнялась, а «провозить» лётчика пришлось лишь однажды. Этим пилотом стал ст.л-т А. Жибров, попавший в группу вообще случайно. Официально для боевых действий привлекались только экипажи лётчиков и штурманов 1-го и 2-го класса. У Жиброва тогда был 3-й класс. А для получения 2-го ему не хватало нескольких посадок днём при установленном минимуме погоды (УМП). И когда в группе заболел один из лётчиков, Жиброва взяли в группу, решив, что вдали от базового аэродрома и высокого начальства ему запишут недостающее количество посадок при выполнении боевых вылетов. До этого он уже успел перегнать в Мары несколько бортов на замену. А затем п/п-к Барсуков решил оставить Жиброва, зарекомендовавшего себя надёжным во всех отношениях лётчиком, в Марах для «доподгоговки на класс». Он же. Барсуков, для ознакомления с районом боевых действий и провёз его на Як-28У по маршруту: Мары – Кушка – Герат- Мары. И уже со следующего дня Жибров начал участвовать в разведывательных полётах.

Но это было уже потом, в конце января, а в декабре группа начала работу почти сразу после прилёта в Мары. Уже 28 декабря п/п-к Горбашевский на Як-28Р с бортовым номером 39 8* выполнил первый боевой вылет на территорию ДРА. До Нового года подобных полётов группой Яков было выполнено 5. Главной задачей в них было фотографирование аэродромов Афганистана. Попутно с этим экипажи выполняли также и воздушную разведку в заданных районах ДРА.

Возвращаясь к событиям 25 декабря, нельзя не вспомнить, что в тот день, уже после перелёта Яков, где-то в 17 часов по местному времени начали улетать Илы. Зрелище было впечатляющим. Они взлетали один за другим с интервалом минуты три. и тем не менее, при движении по аэродрому, да и на экранах индикаторов КП создавалось ощущение непрерывного потока. Я в тот день дежурил на КП и был непосредственным свидетелем происходившего. Ил-76 улетели, а затем, часов через 8- 10, некоторые из них возвратились. Снова загрузили десант и улетели на юг. Теперь экипажи транспортников были уже поразговорчивее, делились с нами впечатлениями «что там и как». Они и поведали, что из состава той, первой волны один Ил-76 разбился при подлёте к Кабулу. Экипаж 30-летнего к-на Виталия Головчина из 128-го ВТАП, базировавшегося в Литве, на аэродроме Паневежис. при заходе на посадку на аэродром Кабул, на высоте около 3000 метров столкнулся с горой и разрушился. Погибли все находившиеся на борту: 7 членов экипажа и (по данным из разных источников) – от 29 до 37 человек пассажиров. В самолёте перевозили топливозаправщик ТЗ-7.5. По радио и телевизору, как ни удивительно для того времени, об этом сообщили уже на следующий день, хотя обломки самолёта были обнаружены с вертолёта только 30 декабря, а поисковой группе альпинистов удалось добраться до обломков лишь 1 января 1980 года.

После отлёта Яков и Илов командир полка п-к Тимченко собрал в классе всех подготовленных лётчиков с МиГ-25-х (а в те годы на МиГ-25 разрешали переучивать лётчиков не ниже 2-го класса, поэтому подготовленными были практически все). Кроме того, на совещание были привлечены (в части, их касающейся) офицеры управления полка и ИАС. Командир поставил предварительную задачу (без даты вылета) на подготовку к перелёту, опять же «для участия в учениях»: «Отправить оперативную группу из четырех Ми Г-25РБ на аэродром Карш и (ТуркВО)». Был назван количественный и «качественный» (по необходимым специальностям) состав всей оперативной группы. А лётчики были уже определены заранее, конкретно и пофамильно. Старшим группы был назначен заместитель командира 39-го ОРАП по лётной подготовке п/п-к Шамиль Шигабович Муфазалов. Кроме того, в неё вошли ещё 5 лётчиков: командир 1-й АЭ п/п-к Геннадий Щербинин, командир эвена м-р Анатолий Лопатин, старшие лётчики к-ны Руслан Голиков (один из лучших лётчиков молодёжной группы, надёжный во всём) и Андрей Добрынин (тоже неплохой парень, он же был секретарём партийной организации эскадрильи, в те времена – весьма авт оритетная должность, хотя и нештатная по ВУС). Ну и я, начальник воздушно-огневой и тактической подготовки полка – м-р Анатолий Дудкин. Помимо своей основной должности на время командировки меня назначили исполнять обязанности замполита группы. По количеству лётчиков получалось полтора экипажа на самолёт – почти как в период работы группы Египте в начале 1970-х…

После совещания мы продолжили свою будничную службу. Те, кого это касалось, готовили потихоньку карты и документацию к перелёту. Все готовились к встрече Нового года. Однако сразу после праздников нас взяли в «оборот», не дав расслабиться. И уже 34 января мы выполняли полёты по плану непосредственной подготовки к перелёту в Карши. Мы облётывали свои самолёты, заблаговременно выполняли необходимые проверки в технике пилотирования, навигации и боевом применении, ведь в отличие от группы Яков, в нашей группе спарка не предусматривалась. К этому времени от однополчан, перебазировавшихся в Мары, мы уже знали на какие «учения» предстоит лететь.

Ещё до 3 января были подготовлены четыре МиГа с различными комплектами разведоборудования: два МиГ-25РБВ со станцией «Вираж» и 5-тонными подвесными баками и ещё два – МиГ-25РБС со станцией «Сабля», на которых ПТБ было решено не подвешивать 9* . А уже 4 января стало известно о дате предстоящего перелёта: заявку на перебазирование подали на 5 января. В тот же день, 4 января 1980 года, командир 39-го ОРАП провёл постановку задачи лётному составу непосредственно на перелёт.

8* Бортовые номера были красные с чёрной окантовкой. Достоверно известно, что в Марах тогда летал Як-28Р с бортовым номером 39, на котором техником был Л.П. Тронин. (Прим. редакции)

9* На этих МиГах предполагалось выполнение полётов в стратосфере.

П/п-к Щербинин Геннадий Фёдорович, командир 1 -й АЭ 39-го ОРАП. Лето 1979 г. (аАД)

Но, как это часто бывает в авиации, в события вмешалась погода. В Каршах, как и на многих запасных аэродромах по маршруту перелёта, стоял туман и шёл снег. 5 января улететь смог только Ан-12 с передовой командой из 30 человек ИТС во главе с заместителем командира 1-й АЭ по ИАС м-ром Н.Ф. Бреславским. Специалистов АФС в Карши брать не стали. На данном аэродроме базировался 87-й ОРАП ВВС. ТуркВО, и там была своя аэрофотослужба. Она потом и занималась обработкой материалов наших разведвылетов. А вот с размещением в Каршах, как потом оказалось, были большие проблемы. Поэтому «сверху» и была дана команда свести состав оперативной группы к минимуму. В том же Ан-12 улетели назначенный начальником штаба оперативной группы, заместитель начальника штаба полка к-н В.Б. Дрегер и лётчики – старший группы п/п-к Муфазалов и к-н Голиков. А основной лётной группе пришлось ещё четыре дня просидеть в готовности к перелёту. Не теряя времени зря, мы поучаствовали в полковых полётах 6 и 8 января. Метеоусловия на маршруте перелёта и в Каршах улучшились только после 8 января. Хотя «улучшились» – это громко сказано. В день перелёта в Каршах была десятибалльная облачность с нижним краем 250 метров и видимостью 2.5 км. Шёл снег.

9 января 1980 года четвёрка МиГ-25РБ на пятиминутном интервале взлетела с аэродрома Балхаш и взяла курс на Узбекистан. Первым летел п/п-к Щербинин, за ним – к-н Добрынин, третьим – м-р Лопатин и замыкал группу я. Уже через полтора часа все четыре экипажа перелетели в Карши.

Самым «тяжёлым» испытанием для всех на начальном этапе оказалось размещение группы. В то время в Каршах базировались самолёты четырёх авиационных частей, не считая пролетающе-перелетающих самолётов ВТА. А их в те дни было тоже, как в большом аэропорту. Помимо 735-го ИАП (на МиГ-23М) и остатков 87-го ОРАП (10 МиГ-21Р, две спарки МиГ-21УМ и около 100 человек личного состава из этого полка, 2 января были перебазированы в Афганистан, на аэродром Баграм), постоянно базировавшихся в Каршах, сюда перелетели самолёты ещё двух полков. Эго две эскадрильи бомбардировщиков Як-28 149-го Гв. БАП с аэродрома Николаевка (под Алма-Атой), перелетевших сюда ещё в середине декабря. Ну и наша группа. Вдобавок ко всему, почти весь январь личный состав 87-го ОРАП был на казарменном положении. Проблемы с размещением возникли не только в отношении авиатехники на аэродроме-там, что называется, было «не протолкнись», – но и в отношении личного состава. Вот нам и досталось всё (и стоянки на аэродроме, и жильё, и место для штаба группы) по остаточному принципу. Все «теплые» места уже были «зафрахтованы» личным составом из Николаевки и представителями ВТА. Командир каршинского разведполка, как старший авиационный начальник, под штаб нашей группы выделил заброшенную комнатушку (то ли кладовку, то ли умывальник, то ли бывший туалет) размером 3 на 4 м. После многочасового «ремонта» здесь началась работа «аналитического» отдела нашей группы – штаба. Лётный и технический состав разместили в казарме человек на 150, вообще лишенной всяких удобств. Причём наши лётчики из группы Яков, сидевшие в Марах, жили в комфортабельной гостинице, за которую платили «аж целый рубль в сутки». А мы, лётчики МиГов, жили бесплатно в этой почти что «конюшне». И вышестоящее командование считало, что мы «зарабатывали бешеные деньги». Ведь из 1 рубля 50 копеек суточных, которые нам полагались в командировке (ни о каких «боевых» тогда и речи не было), нам. в отличие от группы в Марах, не надо было «отстёгивать» ежесуточно 1 рубль за гостиницу…

Несмотря па все бытовые и наземно-аэродромные проблемы, фактически сразу началась подготовка к вылетам на воздушную разведку. Перед группой стояли две основные задачи: радиотехническая разведка (РТР) вдоль границ с Ираном и Пакистаном и воздушное фотографирование и радиолокационная разведка обозначенных участков местности на территории Афганистана. Фотографирование заданных площадей выполняли с высот от 6500 м и выше. Но чаще всего высота фотографирования была 9000-9500 м. Несколько полётов на разведку из стратосферы выполнил п/п-к Щербинин на МиГ-25РБС б/н 37. Однако ведение стратосферной разведки, как в своё время на Ближнем Востоке, ввиду- отсутствия у противника соответствующей ПВО и недостаточной эффективности такой разведки в горных условиях, вышестоящим командованием было признано нецелесообразным. Хотя потом, уже после возвращения из командировки, когда наши однополчане из группы Яков поделились впечатлениями от испытанных чувств при преследовании иранским истребителем F-14 одного из их Як-28Р, выполнявшего разведывательный вылет вдоль афгано-иранской границы, аргумент «ввиду отсутствия у противника соответствующей ПВО» уже не казался столь убедительным, как тогда, в январе.

Летали из Каршей по заданиям, полученным из Москвы (из ГШ ВВС) или из Ташкента (из штаба ВВС ТуркВО) по телетайпу. Обычно к концу дня из штаба Турк ВО приходили разведсводка и боевое распоряжение. После этого п/п-к Муфазалов собирал лётчиков в нашем так называемом «штабе». Ставилась задача на следующий день и доводилась разведсводка. Затем доводились: план вылетов, особенности выполнения заданий, ведения радиообмена (здесь он был ограничен до минимума) и другая информация. После этого запланированные на предстоящий день лётчики готовились к полётным заданиям. А потом, после короткого контроля готовности, мы шли отдыхать в наши «палати».

Вставали иногда и в 6, а иногда и в 8 часов утра, в зависимости от того, когда надо было выполнять первый вылет, но чаще – рано, чем поздно. В любом случае, уже через два часа после этого первый МиГ уходил на задание. Напряжённость вылетов была разная: от 1-3 в день, до 1 в неделю. Если было несколько вылетов за день, то их частота тоже была не постоянной. Иногда следующий за взлетевшим МиГ уходил на задание через 20-30 мин, а иногда – через несколько часов. Летали почти всегда с ПТБ. за исключением вылетов в стратосферу на МиГ-25РБС. Продолжительность полетов составляла от 1,5 до 2 часов. По маршруты и задания были такие, что очень часто садились с остатками 300-500 кг, а для МиГ-25 это «очень скучно» – на второй крут уходить уже не с чем. Поэтому, когда готовились к подобным, «длинным» маршрутам, после предполетной газовки самолётов, авиатехники дозаправляли топливные баки централизованной заправкой, а потом еще открывали все горловины и вёдрами доливали керосин «под заглушку».

Летали мы в обычной (как и при полётах в Балхаше) экипировке: демисезонные комбинезоны и куртки. Перед полётами у нашего дежурного получали ПМ (пистолет Макарова) и две снаряженных патронами обоймы к нему. Ни о каких специальных жилетах-укладках (т.наз. «лифчиках») тогда ещё никто и слыхом не слыхал. Да и про автоматы в НАЗах мы как-то не сильно задумывались. Всё-таки стратосфера и опыт полётов на Ближнем Востоке нас расхолаживали (возможно, и напрасно). Но ведь если из «Буров» и ДШК и не «достанут», то от каких-то серьёзных отказов, когда кроме как «выйти на улицу» другого выбора не остаётся, никто и никогда не застрахован. Правда, в отличие от домашних условий, здесь перед вылетом мы сдавали документы. Каких-то четких рекомендаций, как вести себя в случае катапультирования, не было. Главным правилом в подобной ситуации было одно – тяни изо всех сил в Союз. А если не можешь – садись на любой аэродром в ДРА! Тогда, в январе 1980 года, о законах и принципах работы системы поисково- спасательной службы в боевых условиях подавляющее большинство из нас толком ничего не знало. Благо, что тогда для нас всё обошлось. Но ведь могло быть и по- другому. Однако, об этом чуть ниже. Но в самих вылетах ощущение необычности и определённой опасности присутствовало практически всегда. Задания мы выполняли в условиях крайне ограниченного радиообмена (обычно запрашивали только запуск, разрешения для выруливания на полосу, на взлёт и на посадку). И вот взлетаешь, набираешь свои 9000- 10000 м и пошёл «в тишине в даль». И когда счётчик дальномера начинает отматывать от аэродрома вылета 100-150-250 км. то приходит осознание, что ты Бог знает где. И чем больше цифирь, тем свербливей мысль. Тишина в эфире, внизу – бесконечное «море» гор или пустыня. А потом уже и коррекции от аэродрома вылета не проходят, то есть унесла тебя «нечистая» километров так за 500-600 от родной точки. И если, не приведи Господь, в «железке» что-то не заладится и не захочет она дальше «плыть» в пятом океане, то хрен кто тебя найдёт в этом нагромождении гор. Поэтому, кто бы там что не говорил, а специфический холодок по спине в этих полётах был. Не берусь утверждать, что подобное переживали все лётчики, кто летал на Афганистан, но похожими впечатлениями делился не я один. Зато когда идёшь с маршрута обратно и на дальномере наоборот километры «съедаются» и в конце концов перед тобой появляется очертание знакомого аэродрома, то наступает то самое ощущение, которое и называют, наверное, «счастье».

Личный состав 1 -й АЭ 39-го ОРАП на торжественном митинге, посвящённом началу нового 1980-го учебного года. 1 декабря 1979 г, (за месяц до начала описываемых в статье событий). В первой шеренге м- р Субботин С.В. (первый слева], м-р Лопатин А.Г. (второй слева], к-н Добрынин А.Г. (четвёртый слева]. (аСС)

Когда летали наши МиГи, на КДП, совместно со штатной каршинской группой руководства полётов, управлявшей полётами всех типов самолётов, находился кто-нибудь из наших начальников, имевших допуск к руководству полётами МиГ-25 – либо п/п-к Муфазалов, либо п/п-к Щербинин, либо я.

Наша боевая работа началась после перебазирования почти сразу, как только позволила погода. Лично я начал летать уже через два дня после перелёта. По лётной книжке, вылеты я выполнял 11, 14 и 19 января. Все – полёты на РЛР (радиолокационную разведку) вдоль афгано-иранской границы. Кроме того, 19 января я слетал ещё и на РЛР в район Мазари-Шарифа.

Но особенно памятным и впечатляющим в той командировке, да и, пожалуй, во всей моей лётной работе, был полёт, который довелось выполнить 29 января 1980 г. Как потом оказалось, этот вылет стал крайним в моей афганской эпопее. За время полётов на МиГ-25 мне частенько «везло» на всякие вводные. Только за последние годы несколько раз в полёте останавливался один из двигателей. Однажды на посадке у самолёта, прошедшего регламенты в ТЭЧ, отвалилось колесо. I! другой раз. на выравнивании, самопроизвольно увеличились обороты двигателей до «максимала». Ну и ещё несколько «сюрпризов» в том же духе. И 29 января мне выпало очередное испытание.

Мы получили задание : с высоты 9000 м, провести фото- и радиотехническую разведку вдоль границы с Пакистаном. Заправка на вылет предусматривалась полная – 100% (14250 кг). Плюс подвесной топливный бак ПТБ-5000 (4000 кг). Утром, после уточнения задания на нашем КП. я прибыл на стоянку, где находились МиГи. Приняв доклад у «хозяина» самолёта ст. л- таА.Н. о готовности матчасти 10* к вылету, я осмотрел машину. Всё было в норме. Занял место в кабине, запросил РП и приступил к запуску двигателей. Всё проходило штатно, и ничто не предвещало беды. Вскоре мой МиГ-25 уже стоял на взлётной полосе. На одной из стоянок аэродрома в это время как раз закончилось построение местного истребительного полка. Народ специально не спешил расходиться, чтобы посмотреть эффектный взлёт МиГ-25. Для Каршей это было не совсем привычное зрелище. И надо сказать – что «эффект» от моего взлёта превзошёл все их ожидания.

Перед ВПП. на исполнительном старте, самолёт ещё раз осмотрели техники, и здесь тоже всё было нормально. Взлёт я начал в 9.45, а уже в 9.52 колёса моего МиГа вновь коснулись бетона каршинского аэродрома. Вылет мой продолжался всего 7 минут, и это при заправке, рассчитанной практически на два часа полёта!

Дело в том, что при подготовке самолёта к вылету (при тех самых дозаправках «из ведра») техник самолёта на перекос закрыл заглушку второго расходного бака. Когда я вырулил на ВПП и вывел двигатели на максимал, топливо под давлением выбило эту крышку и струей пошло в хвост. Тем временем я. ни о чём не подозревая, включил форсажи и начал разбег. И перед глазами изумленных каршинских «аборигенов» предстала неестественная, почти фантастическая картина: взлетает МиГ-25, а за ним тянется «форсажный» факел длиной метров 3040 (это почти в два раза длиннее самого самолёта)! А у меня в кабине по приборам всё в норме, и я почти сразу же после отрыва, метрах на 5-10 поставил кран шасси на уборку И вот, только колёса моего МиГа убрались, как от РП поступила команда: «Прекрати задание! Срочно па посадку! Выполняй заход 2x180' и немедленно садись!»

В этот раз полетами руководил командир эскадрильи и/п-к Щербинин. Рядом с ним. на КДП, были п/п-к Муфазалов и ещё кто-то из руксостава местного разведполка. Пока они сначала обалдевали и приходили в себя, а потом оценивали ситуацию. моя машина успела оторваться от полосы, и шасси пошло на уборку. Да и прекращение взлёта при такой заправке – не то, что после отрыва, а даже после подъёма носового колеса – уже теряло смысл. При этом, единственным вариантом благополучного исхода прекращённого взлёта могло быть лишь катапультирование с земли. Местный начальник посоветовал: «У него пожар, пусть отворачивает и прыгает!». К слову сказать, взлёт проходит в сторону жилой зоны. Но Щербинин и Муфазалов приняли другое решение, поверив, что я справлюсь. В итоге последовала та команда на посадку На мой запрос о причине экстренной посадки только повторили ту же команду, добавив: «Слив топлива – не включать!!!». Этот полёт я выполнял в ЗШ и маске, и даже в сё притянутом положении я почувствовал странноватый запах вдыхаемого воздуха с примесью запаха керосина. Заход выполнял по схеме через город Карши, на траверзе аэродрома выпустил шасси. Уже на предпосадочной прямой, на высоте метров 600, мне поступила команда: «Сбрось бак!». Я её выполнил, но по сигнализации понял, что моя «канистра» не сошла. Это мы уже потом разобрались, что при выпущенном шасси включается блокировка сброса НТВ. как впрочем и прочих подвесок (к примеру – авиабомб). А пожар после выключения форсажа прекратился (если сказать точнее – исчез факел). Но в тот момент я не знал ни о том, что он был, ни о том, что прекратился.

10* МиГ-25РБ с бортовым номером 36. Но МиГах бортовые номера тоже были красные с чёрной окантовкой. Достоверно известно, что в Каршах в период командировки летали МиГ-25РБ с бортовыми номерами 09, 12, 36, 37. (Прим. редакции]

Л-т Тронин Л.П., техник самолёта Як-28р (б/н 39) и л-т Сурин А.Р. (слева), техник другого самолета. 2-я АЭ 39-го ОРАП, аэродром Мары-1, февраль 1980 г. (аФЕ)

И вот я стал моститься на ВПП. Скорость пришлось держать с большим превышением рекомендуемых на предпосадочном снижении режимов. Чуть уменьшаю -чувствую, сыпется мой МиГ. Несмотря на превышение всех мыслимых и немыслимых ограничений на посадке, опыта хватило, чтобы чисто и мягко притереть самолет с большой полетной массой (почти 40 т, при нормальной посадочной 24-26 т) на скорости 405 км/ч (именно такую цифру потом «вывели» на самописце). Шасси выдержало, а вот подгоревший в контейнере парашют не вышел. И самолёт, несмотря на то, что я почти сразу же после невыхода парашюта выключил оба двигателя, всё-таки выкатился метров на 450. Как ни странно, но машина не получила сколь-нибудь серьезных повреждений. Только она остановилась, поступила команда РП: «Покинуть самолёт!», вылезши из кабины и посмотрев на кили, я увидел страшную картину: парашют в контейнере оплавился, обгорел левый киль, вспучился левый закрылок. Почти моментально подъехали четыре пожарные машины и за считанные секунды потушили пожар. А провинившийся техник, примчавшийся с командой аварийной техпомощи, заметив отсутствие в нужном месте заглушки топливного бака, мгновенно прыгнул в тягач и помчался снова на стоянку. Уже минут через 10 заглушка стояла на своём месте. Но комиссия, занимавшаяся расследованием этой опаснейшей предпосылки, сразу же обнаружила обман: всё вокруг этой заглушки было в копоти и гари, а она чистая и в масле.

Горе-техника потом судили судом офицерской чести и понизили в звании. А вскоре его и вовсе отправили служить на Дальний Восток. Что интересно, «черная метка» в личном деле не помешала ему в дальнейшем стать полковником и занять довольно высокую должность в инженерно-авиационной службе одной из воздушных армий.

Больше происшествий в воздухе у нашей группы не было. Однако на земле они случались.

Что касается самолётов, то один Як-28 из 149-го гв. БАП, возвращавшийся из очередного боевого вылета, на заруливании задел крылом сопло нашего МиГа. Отличился замполит их эскадрильи м-р Сульжицкий. На титановом сопле МиГ-25 это не отразилось практически никак, а вот специалистам ТЭЧ несколько дней пришлось возиться, клепая крыло Яку.

Кроме этого, в феврале умер солдат срочной службы. Он выпил – то ли по ошибке, то ли по недоумию – вместо спирта какой-то денатурат. Пока хватились, врачи уже были бессильны.

4 февраля на аэродроме Карши произошла катастрофа Як-28И из состава оперативной группы 149-го гв. БАП. При заходе на посадку в условиях тумана погиб экипаж к-на Лебедева со штурманом ст. л-том Наглий. Полосу закрыли, и нашего Руслана Голикова, находившегося в воздухе, отправили на запасной аэродром Самарканд. И хоть этот вариант не был заранее запрограммирован, Руслан с честью справился с этой непростой задачей.

Ещё недели через две-три, аккурат в канун 23 февраля, командир 87-го ОРАП ближе к полуночи обходил посты на аэродроме и ему захотелось заглянуть в окошко штаба нашей группы. А гам четыре лётчика только-только разлили по 100 грамм… Что двигало этим рьяным служакой – не знаю, но бдительный полковник ворвался в штаб, обвинил лётчиков МиГ-25 в повальном пьянстве (хотя пригубить успели только двое), забрал в качестве вещдока бутылку и с криком «Буду звонить в Москву!» убежал. Дозвонился он только до штаба ВВС нашего Средне-Азиатского ВО в Алма-Ату, поднял шум. Ну а вскоре этих четырёх лётчиков заменили. Дома сильных оргвыводов делать не стали, но на партсобрании их протрясли.

А вообще ротация лётчиков началась ещё раньше. Собственно я её и открыл – после того злополучного полёта 29 января Командующий ВВС ТуркВО генерал-лейтенант авиации Белоножко приказал меня откомандировать в полк, заменив другим лётчиком. 31 января за мной прилетел вертолёт и увез в Балхаш. Сейчас точно не помню, кто именно меня тогда сменил, но кроме вышеупомянутых лётчиков на Афганистан из Каршей за время той командировки летали: зам командира эскадрильи м-р Крейс Ю.А., зам командира эскадрильи по политчасти м-р Филиппов В.В., начальник штаба эскадрильи м-р Черемисин И.И., командир звена м-р Субботин С.В., старший лётчик ст. л-т Кукушкин М.Ф. Может сейчас уже кого и подзабыл, так пусть меня простят, всё-таки больше 25 лет прошло. Но все они успели выполнить до десяти полётов. Больше всех тогда летал Юра Крейс. Вот уж лётчик был. Готов был летать и днём и ночью, без устали. Вот у него точно больше 10 вылетов было. Да и Иван Черемисин, прибывший в группе замены «штрафников» и выполнивший первый вылет только 25 февраля 1980 г., успел до конца командировки выполнить то ли 6, то ли 8 вылетов. Сергей Субботин ещё до прибытия его самого в Карши перегнал сюда несколько самолётов из Балхаша. Ведь ротировались не только люди, но и техники. На одних проявлялись отказы разведоборудования (а какой прок от разведчика с неисправной аппаратурой), которые можно было устранить только в условиях стационарной полковой ТЭЧ. На других машинах за эти три месяца истекали сроки регламентных работ. Одним словом, гоняли их туда-сюда тогда немало.

Однажды Сергей Субботин перегонял из Балхаша в Карши МиГ-25РЬ без подвесного бака. А при такой дальности это задача не из простых. Даже в штатном режиме топлива перед посадкой хватало лишь для одного повторного захода. А тут погода в Каршах начала резко портиться – начались ливневые осадки с видимостью менее километра. И стало об этом известно, когда уже самолет миновал точку возврата. Известно, что в сильный дождь, помимо собственно плохой видимости, ещё и лобовое стекло заливает. Одним словом, пришлось тогда Субботин)' собрать волю в кулак и садиться. И он справился с честью.

Наши МиГи недолго летали над Афганистаном. Полеты выполнялись эпизодически, вдоль границ ДРА и на режимах, не раскрывавших всех преимуществ стратосферного самолёта-разведчика. В основном – на дозвуке и высоте 9000 м. Командование быстро поняло, что использовать «двадцать пятые» для решения задач, с которыми вполне справлялись Як-28Р. МиГ-21Р и Ан-30, слишком дорого. Да и рискованно.

В конце марта группа МиГ-25-х вернулась домой – в Балхаш. В общей сложности на её счету оказалось более 30 боевых вылетов. И тем не менее, «Быстрая лиса» отметилась и на той, афганской войне. А практически все лётчики, летавшие на Афганистан, к концу 1980 г. были награждены орденами Красной Звезды, за исключением некоторых из тех, кто попался в ту злополучную ночь каршинскому командиру.

А через два года, 1 февраля 1982-го, я уже принимал должность лётчика-испытателя на АРЗ в Запорожье, где и закончил свою службу начальником ЛИС.

Командующий 73-й ВА генерал-лейтенант Белоножко вручает орден Красной Звезды м-ру Дудкину А.Т., командир 39-го ОРАП п-к Тимченко Юрий Андреевич (слева от них, в папахе), старший лётчик 1-й АЭ 39-го ОРАП к-н Добрынин Андрей Григорьевич (уже рассматривает врученный ему орден Красной Звезды). Осень 1980 г. (аАД)

Фотографии предоставили: А. Дудкин (аАД), А. Тронин (аАТ), С. Субботин (аСС).

Материал для публикации подготовил Сергей Пазынич.

ИСТОРИЯ ЧАСТИ

396-я отдельная корабельная противолодочная эскадрилья

Андрей ЗИНЧУК Москва

7 июля 1955 г. вышла директива начальника штаба 4-го ВМФ, которая предписывала к 30 июля 1955 г. сформировать 509-ю отдельную авиационную эскадрилью вертолетов на аэродроме Коса. Командиром части был назначен м-р Алексей Иванович Прибылов. 1 октября того же года эскадрилья приняла первый вертолет Ми-4. Годовым праздником части было объявлено 3 августа.

5 февраля 1958 г. 509-я ОАЭ вертолетов была переформирована в 413-й отдельный авиационный полк вертолетов с передислокацией в п. Донское. На вооружение части начали поступать первые корабельные вертолеты Ка-15. Всего в этот год полк принял 12 Ми-4, 6 Ка-15 и 6 УКа-15. Формированием 413-го ОАП занимался м-р Кораблев Н.И. План боевой подготовки включал полеты экипажей днем в ПМУ и СМУ – на обоих тирах имевшихся в полку вертолетов.

25 апреля 1960 г. полку Командующим ВВС БФ было вручено Боевое Знамя. В 1960 г. экипаж ст. л-та Минемко (штурман ст. л-т Веденеев, т-к/з Цибулин, мех-к по рад/об м-с Гнусарев) на вертолете Ка-15 выполнял правительственное задание в Атлантике в составе экспедиции «Акула» на танкере «Коканд» и налетал в ее ходе 115 часов.

В феврале 1961 г. полк был переформирован в 308-ю вертолетную эскадрилью, но менее чем через полтора года, в октябре – эскадрилья вновь была развернута в полк – 745-й ОВП ближнего действия. В этом году группа офицеров (командир Ка-15 к-н Минемко А.И., штурман звена Федоровский Ю.А., техник звен ст. л-т Цибулин) впервые приняла участие в дружеском визите советских кораблей – крейсера «Комсомолец», эсминцев «Справедливый» и «Светлый» – в Копенгаген.

В начале 1970-х на вооружение полка началось поступление вертолета Ка-25, и уже в 1972 г. 10 экипажей Ка-25 освоили посадку на палубу корабля днем и ночью. В этот же год за образцовое выполнение поставленных задач полк был награжден Юбилейным знаком.

В 1975 г. одна эскадрилья полка начала переучивание на новый тип противолодочного вертолета Ми-14. Освоение на собственной учебной базе прошло в кратчайшие сроки, и в том же году эскадрилья Ми-14 была введена в боевой состав флота.

В 1976 г. полк был переименован в 745-й ОПЛВП.

В 1978 г., в ходе учений «Балтика-78», полк в полном составе перебазировался на о. Саарема, где принял участие в высадке морского десанта. Впервые экипаж п/п-ка Марченко Л.И. на вертолете Ми-8 выполнил задачу по уничтожению надводной цели неуправляемыми ракетами. 12 марта экипажи Ми-8 (командиры: к-ны Лаврентьев А.К. и Горбунов В.А., ст. л-т Малай В.В.) участвовали в спасении рыбаков-любителей, терпящих бедствие на льдине. В ходе операции был спасен 171 человек.

Немало ярких страниц в историю морской авиации Балтийского флота вписали вертолетчики полка в 1970-80 годы. Это было время напряженной боевой подготовки, освоения нового поколения авиационной техники, отработки новых тактических приемов поиска и обнаружения подводных лодок. Кроме боевых задач полку приходилось порой выполнять и довольно неожиданные миссии. Так, во время проведения Олимпийских игр в 1980 г. экипажи м-ров Грачева и Никифорова на Ка-25 и к-на Малай В.В. обеспечивали проведение парусной регаты в Таллине. В 1982 г. в полку были впервые выполнены посадки Ми-14ПС на водную поверхность. В 1983 г. полк в составе 32 вертолетов выполнил межаэродромный маневр на АС Вайноде ПрибВО и с него по плану учений «Союз-83» произвел высадку морского десанта ночью.

В 1985 г. началось освоение нового поколения авиационной техники: вертолетов Ка-27, Ка-27ПС, Ка-29 и переучивание на нее 2-й эскадрильи полка в г. Николаеве. После освоения новой техники, в 1988 г., полк стал отдельным корабельным противолодочным.

Наряду с боевой подготовкой вертолетчики выполняли и немало народно-хозяйственных задач. Практически все яти годы экипажи участвовали в обеспечении полетов космических аппаратов. С 1979 г. на базе полка происходило переучивание авиационных специалистов ГДР, Югославии, Польши и Ливии. На протяжении многих лет вертолетчики части представляли морскую авиацию Балтийского флота на воздушных парадах и смотрах авиационной техники в Москве.

Одной из важнейших задач для вертолетчиков полка была и остается задача по оказанию помощи терпящим бедствие на море. В1983 г. экипажи Ми-14ПС и Ми-8 спасли 172 человека, унесенных штормом в Куршский залив, в марте 1991 г. – еще 138.

В 1994 г. 745-й ОКПЛВП был переформирован в 396-ю ОКПЛВЭ. Задачи и их объем для эскадрильи остались прежними.

13-14 марта 1994 г. экипажами п/п-ка Петрова А.А. и м-ра Комарова И.О. проведена спасательная операция по снятию со льда в Куршском заливе рыбаков-любителей. Спасено 63 человека.

В июле того же года экипаж м-ра Комарова И.О. на Ка-27ПС мастерски выполнил задачу по установке купола на Кафедральный собор в Калининграде. Работа, по оценке специалистов, обычным методом занявшая бы 8 месяцев, была выполнена вертолетчиками за две недели.

С 1994 г. эскадрилья ежегодно принимает участие в учениях «Балтопс», демонстрируя при этом боевое применение противолодочного комплекса и проведение спасательных работ. В 1997 г. личный состав эскадрильи представлял ВМФ России в ходе визита в ЮАР (Кейптаун), где демонстрировал авиатехнику в рамках празднования 75-летия ВМС ЮАР.

В 2004 г. авиагруппа эскадрильи на Ка-27ПС успешно выполнила задачи боевой службы на ПСР «Неустрашимый» с заходом в порты: Канн, Картахена и Лиссабон. Впервые выполнялись полеты с палубы корабля в Средиземном морс.

В 2005 г. личный состав эскадрильи участвовал в совместных учениях С СФ РФ. В том же году возобновились полеты экипажей эскадрильи на вертолетах Ка-29.

Фотографии Андрея Зинчука.

В полете – вертолет К-27ПЛ 396-й отдельной корабельной противолодочной эскадрильи авиации КБФ. Аэродром Косо, май 2006 г.

Фото Андрея Зинчука

Галерея

Ан-12 б/н 17 желтый, сер. № 7344905. 181-я оаэ 37-й ВА ВГК (СН) (Дальней авиации). Эскадрилья дислоцируется в Иркутске. Март 2004 г.

Ан-12БК б/н 33 синий, сер. № 61347804. Принадлежность не установлена. Находился пролетом на аэродроме КАПО им. СП. Горбунова в Казани, 25 апреля 2003 г.

Ан-12 б/н 17 желтый, сер. № 7344905. 181-я оаэ 37-й ВА ВГК (СН) (Дальней авиации). Эскадрилья дислоцируется в Иркутске. Март 2004 г.

Ан-12БК б/н 33 синий, сер. № 61347804. Принадлежность не установлена. Находился пролетом на аэродроме КАПО им. С.П. Горбунова в Казани, 25 апреля 2003 г.

Content

Мир Авиации 2006 01

Боевые действия 7-й разведэскадрильи (ВВС 5-й армии)

На «Горбатом» через войну

Первый и последний реактивный сельскохозяйственный самолет М-15

«Наконец-то избавимся от винта!»

Двигатель шумный, ужас тихий

«То бардзо не добже..»

«Эх, химия – химия…»

Закат «реактивной эры»

«…не польскою подмогой»

Первый прыжок «Кентавра»

«Лисий» след в Афганистане. Афганистан. Рассказ восьмой

396-я отдельная корабельная противолодочная эскадрилья

Галерея