Кинг Стивен

Сезон дождя (сборник)

Стивен Кинг

Сезон дождя (сборник)

Скреб-поскреб

[1]

В квартире в Куинз Говард Милта, не слишком известный нью-йоркский дипломированный бухгалтер, жил с женой, но в тот момент, когда впервые раздалось это поскребывание, пребывал в гордом одиночестве. Виолет Милта, еще менее известная медсестра нью-йоркского дантиста, досмотрев выпуск новостей, отправилась в магазин на углу за пинтой мороженого. После новостей началась программа «Риск» [2] , которая ей не нравилась. Она говорила, что терпеть не может Алекса Требека, который напоминал ей продажного евангелиста, но Говард знал истинную причину: во время телевикторины она чувствовала себя полной дурой.

Поскребывание доносилось из ванной, дверь в нее находилась в коротком коридоре, который вел в спальню. Говард замер, едва услышав посторонний звук. Сообразил, что это не наркоман и не грабитель: два года назад, за собственный счет, он установил на окно в ванной крепкую решетку. Скорее, в раковине или ванне скреблась мышь. А то и крыса.

Он подождал, слушая первые вопросы, в надежде что поскребывание прекратится само по себе, но не сложилось. И как только началась рекламная пауза, он с неохотой поднялся с кресла и направился к ванной. Дверь осталась приоткрытой, так что неприятный звук с приближением к его источнику только усилился.

Теперь он практически не сомневался, что издает звук мышь или крыса, царапая фаянс или эмаль маленькими коготками.

– Черт, – пробормотал Говард и потопал на кухню.

Там, в зазоре между газовой плитой и холодильником стояли главные орудия уборки: швабра, ведро с тряпками, метла и совок. Говард в одну руку взял совок, в другую – метлу. Вооружившись, безо всякого энтузиазма вновь пересек маленькую гостиную, держа курс на ванную. Вытянул шею. Прислушался.

Скреб, скреб, скреб-поскреб.

Очень тихий звук. Наверное, не крыса. Однако внутренний голос советовал настраиваться на худшее. Не просто на крысу, а на нью-йоркскую крысу, отвратительное, волосатое существо с маленькими черными глазками и длинными, жесткими, как проволока, усами, торчащими под верхней V-образной губой. Крысу, которая требовала должного отношения.

Звук тихий, не такой уж неприятный, но…

За его спиной Алекс Требек задавал очередной вопрос: «Этого русского безумца застрелили, зарезали и задушили… в одну ночь».

– Это Ленин, – предположил один из участников телевикторины.

– Это Распутин, бестолковка, – пробормотал Говард Милта. Переложил совок в ту руку, что держала метлу, свободную руку сунул в щель между дверью и косяком, нащупал на стене выключатель. Зажег свет и подскочил к ванне, расположенной в углу под окном. Он ненавидел крыс и мышей, ненавидел этих маленьких тварей, которые пищали и скреблись (иногда и кусались), но еще ребенком усвоил простую истину: если от одной из них надо избавиться, делать это надо быстро. Сидеть в кресле и прикидываться, что поскребывание ему прислышалось, не имело смысла. По ходу выпуска новостей Ви уговорила пару бутылок пива, и он знал, что, по возвращении из магазина, первой ее остановкой станет ванная. А увидев мышь, она поднимет дикий крик и потребует, чтобы он выполнил свой мужской долг. Так что ему все равно пришлось бы избавляться от мерзкого животного, но в спешке.

В ванне он обнаружил только душевую головку. Подсоединенный к ней шланг изогнулся на белой эмали, словно дохлая змея.

Поскребывание прекратилось то ли когда Говард включил свет, то ли когда вошел в ванную, но теперь послышалось вновь, за его спиной. Говард повернулся и шагнул к раковине, поднимая метлу.

Пальцы, сжимающие рукоятку, поднялись на уровень подбородка и замерли. А вот нижняя челюсть отвисла. Если б он взглянул на свое отражение в заляпанном зубной пастой зеркале над раковиной, то увидел бы капельки слюны, поблескивающие между языком и нёбом.

Из сливного отверстия раковины торчал палец.

Человеческий палец.

Он тоже застыл, словно почувствовал, что его заметили, а потом вновь задвигался, ощупывая розовый фаянс. Набрел на белую резиновую затычку, перевалил через нее, опять спустился на фаянс. Так что мышь не имела к поскребыванию никакого отношения. Звук этот возникал при контакте ногтя и фаянса.

Из горла Говарда вырвался хриплый вскрик, он выронил щетку, рванул к двери, но угодил плечом о выложенную кафелем стену. Предпринял вторую попытку. На этот раз удачную. Захлопнул за собой дверь, привалился к ней спиной, тяжело дыша. Сердце билось так сильно, что удары отдавались в горле.

Наверное, у двери он простоял не очень долго – когда он вновь смог контролировать свои действия и мысли, Алекс Требек все еще задавал троим участникам телевикторины вопросы одинарной игры, но в этот период времени сознание у него словно отключилось: Говард не мог сказать, ни кто он, ни где находится.

Из ступора его вывел гонг, означающий, что начинается двойная игра и очки за каждый правильный ответ удваиваются.

– Категория «Космос и авиация», – говорил Алекс. – На вашем счету семьсот долларов, Милдред. Сколько вы хотите поставить?

Милдред, которой эта категория явно не нравилась, пробормотала что-то невразумительное.

Говард отвалился от двери и вернулся в гостиную на негнущихся ногах. В руке он все еще держал совок. Посмотрел на него, разжал пальцы. Совок упал на ковер, подняв облачко пыли.

– Я этого не видел, – дрожащим голос изрек Говард Милта и плюхнулся в кресло.

– Хорошо, Милдред, вопрос на пятьсот долларов: Эта база ВВС США первоначально называлась Майрокская испытательная площадка.

Говард уставился на телеэкран. Милдред, маленькая серая мышка со слуховым аппаратом, торчащим из-за одного уха, глубоко задумалась.

– Это… авиабаза Ванденберг? – спросила Милдред.

– Это авиабаза Эдвардс, тупица, – дал свой вариант ответа Говард. И в тот самый момент, когда Алекс Требек подтверждал его правоту, пробормотал: – Я ничего там не видел.

Но до возвращения Виолет оставалось совсем ничего, а он бросил щетку в ванной.

Алекс сказал участникам телевикторины, а заодно и зрителям, что еще ничего не решено и в ходе двойной игры положение участников может меняться с калейдоскопической быстротой. И тут же на экране появилась физиономия политика, который начал объяснять, почему его необходимо переизбрать. Говард, собрав волю в кулак, поднялся на ноги. Они уже начали немного гнуться, но ему все равно не хотелось идти в ванную.

Послушай, сказал он себе, все это более чем просто. Такое случается. Ты испытал мгновенную галлюцинацию, скорее всего для многих это обычное дело. И ты слышал бы о подобных случаях гораздо чаще, если бы люди не стеснялись об этом говорить… Видеть галлюцинации почему-то считается неприличным. Вот и тебе не хочется об этом говорить. Но если Ви вернется и обнаружит щетку в ванной, она начнет допытываться, с чего она там взялась.

– Послушайте, – сочным баритоном убеждал политик зрителей, – когда мы смотрим в корень, ситуация становится предельно простой: или вы хотите, чтобы во главе статистического бюро округа Нассау стоял честный, компетентный специалист, или вы хотите человека со стороны, который будет отрабатывать деньги, полученные на предвыборную кампанию…

– Готов спорить, это был воздух в трубах, – сказал себе Говард, хотя звук, заставивший его заглянуть в ванную, не имел ни малейшего сходства с бурчанием в трубах. Но собственный голос, уже не дрожащий, взятый под контроль, придал ему уверенности.

А кроме того… Ви могла вернуться с минуты на минуту.

Говард остановился у двери, прислушался.

Скреб, скреб, скреб. Где-то там слепой мальчик-с-пальчик постукивал палочкой по фаянсу, нащупывая путь к нужному ему месту.

– Воздух в трубах! – громко отчеканил Говард и смело распахнул дверь в ванную. Наклонился, схватил щетку, дернул на себя. Ему пришлось зайти в ванную только на два шага, и он не увидел ничего, кроме выцветшего, бугристого линолеума да забранной сеткой вентиляционной шахты. И уж конечно, он не стал смотреть в раковину.

Очутившись за дверью, он вновь прислушался.

Скреб, скреб. Скреб-поскреб.

Он поставил щетку и совок в зазор между газовой плитой и холодильником, вернулся в гостиную. Постоял, глядя на дверь в ванную. Он оставил ее приоткрытой, так что по полу вытянулась желтая полоса.

Лучше бы погасить свет. Ты знаешь, как воспринимает Ви перерасход электроэнергии. Для этого даже не нужно входить в ванную. Достаточно просунуть руку в щель и повернуть выключатель.

А вдруг что-то коснется его руки, когда он потянется к выключателю?

Вдруг чей-то палец коснется его пальца?

Как насчет этого, мальчики и девочки?

Он по-прежнему слышал этот звук. Навязчивый, неумолимый звук. Сводящий с ума.

Скреб. Скреб. Скреб.

На экране Алекс Требек зачитывал категории Двойного риска. Говард шагнул к телевизору и прибавил звук. Сел в кресло и сказал себе, что не слышал в ванной никаких посторонних звуков, абсолютно никаких. Разве что воздух урчал в трубах.

Ви Милта относилась к той категории женщин, которые выглядят, как хрупкие сосуды, и могут рассыпаться при неосторожном прикосновении, но Говард прожил с ней двадцать один год и знал, сколь обманчива эта хрупкость. Она ела, пила, работала, танцевала и трахалась в одной и той же манере: con brio [3] . Вот и теперь она ураганом ворвалась в квартиру с большим пакетом из плотной коричневой бумаги, который прижимала к груди. Без остановки проскочила на кухню. Говард услышал, как захрустел пакет, открылась и закрылась дверца холодильника. На обратном пути она бросила Говарду пальто.

– Повесишь, а? Я хочу пи-пи. Просто невтерпеж. Уф!

«Уф!» Одно из любимых выражений Ви. Имело массу всяких и разных значений.

– Конечно, Ви. – Говард медленно поднялся с темно-синим пальто Ви в руках. Проводил ее взглядом. Вот она прошла по коридору, открыла дверь ванной. Обернулась, прежде чем скрыться за ней.

– «Кон эд» [4] обожает тех, кто не гасит свет, Гоуви.

– Я его специально зажег, – ответил Говард. – Знал, что ты первым делом заглянешь туда.

Она рассмеялась. Он услышал, как зашуршала ее одежда.

– Ты так хорошо меня знаешь. Это признак того, что мы по-прежнему любим друг друга.

Надо сказать ей… предупредить, подумал Говард, но знал, что у него не повернется язык. Да и что он мог сказать? Осторожно, Ви, из сливного отверстия раковины торчит палец, поэтому будь осторожна, а не то парень, которому принадлежит палец, ткнет тебя в глаз, когда ты захочешь набрать стакан воды.

И потом, это же была галлюцинация, обусловленная урчанием воздуха в трубах и его страхом перед крысами и мышами.

Тем не менее он так и застыл с пальто Ви в руках, ожидая, что она закричит. Так и произошло, десять или двенадцать секунд спустя.

– Боже мой, Говард!

Говард подпрыгнул, еще крепче прижал пальто к груди. Сердце, уже совсем успокоившееся, резко ускорило свой бег. На несколько мгновений он даже лишился дара речи, но потом сумел-таки прохрипеть: «Что? Что, Ви? Что такое?»

– Полотенца! Половина полотенец на полу! Уф! Что тут у тебя произошло?

– Я не знаю! – крикнул он в ответ. Сердце все колотилось да еще скрутило живот, то ли от ужаса, то ли от облегчения. Наверное, он сбросил полотенца на пол при первой попытке выскочить из ванной, когда врезался в стену.

– Должно быть, домовой. Ты уж не подумай, что я тебя пилю, но ты опять забыл опустить сиденье.

– О… извини.

– Да, ты всегда так говоришь, – донеслось из ванной. – Иногда я думаю, что ты хочешь, чтобы я провалилась в унитаз и утонула. И я чуть не провалилась! – Сиденье легло на унитаз, Ви уселась на него. Говард ждал – с часто бьющимся сердцем, с пальто Ви, прижатом к груди.

– Он держит рекорд по числу страйк-аутов [5] в одном розыгрыше, – зачитал Алекс Требек очередной вопрос.

– Том Сивер? – без запинки выстрелила Милдред.

– Роджер Клеменс, дубина, – поправил ее Говард.

Гр-р-р-р! Ви спустила воду, и наступил момент, которого Говард ждал (подсознательно) со все возрастающим ужасом. Пауза длилась, длилась и длилась. Наконец скрипнул вентиль горячей воды (Говард давно собирался поменять его, но все не доходили руки), полилась вода, Ви начала мыть руки.

Никаких криков.

Естественно – пальца-то не было.
– Воздух в трубах, – уверенно изрек Говард и двинулся в прихожую, чтобы повесить пальто жены.
Она вышла из ванной, поправляя юбку.

– Я купила мороженое. Клубнично-ванильное, как ты и хотел. Но прежде чем мы приступим к мороженому, почему бы тебе не выпить со мной пива, Гоуви? Какой-то новый сорт. Называется «Американское зерновое». Никогда о нем не слышала. Его продавали на распродаже, вот я и купила упаковку. Кто не рискует, тот не выигрывает, или я не права?

– Трудно сказать. – Любовь Ви ко всяким присказкам и поговоркам поначалу очень ему нравилась, но с годами приелась. Однако со всеми этими страхами, которые ему пришлось пережить, пиво могло прийтись очень даже кстати. Ви ушла на кухню, чтобы принести ему стакан с ее новым приобретением, а Говард внезапно осознал, что страхи-то никуда не подевались. Конечно, лучше уж видеть галлюцинацию, чем настоящий живой палец, торчащий из сливного отверстия раковины, но ведь и галлюцинация – тоже не подарок, скорее тревожный симптом.

Говард в который уж раз за вечер сел в кресло. И когда Алекс Требек объявлял финальную категорию, «Шестидесятые», думал о различных телепередачах, в которых подробно объяснялось, что галлюцинации свойственны: а) больным эпилепсией; б) страдающим опухолью мозга. И таких передач он видел очень даже много.

Ви вернулась в гостиную с двумя стаканами пива.

– Знаешь, не нравятся мне вьетнамцы, которые хозяйничают в магазине. И никогда не нравились. Я думаю, они подворовывают.

– А ты их хоть раз поймала? – Сам-то он думал, что хозяева магазина – вполне приличные люди, но сегодня его нисколько не волновал их моральный облик.

– Нет, – ответила Ви. – Ни разу. И это настораживает. Опять же, они все время улыбаются. Мой отец частенько говорил: «Никогда не доверяй улыбающемуся человеку». Он также говорил… Говард, тебе нехорошо?

– Так что он говорил? – Говард предпринял слабую попытку поддержать разговор.

– Tres amusant, cheri [6] . Ты стал белым как молоко. Может, ты заболел?

Нет, едва не сорвалось у него с языка, я не заболел. Потому что заболел – это мягко сказано. Речь-то идет не о простуде или гриппе. Я думаю, что у меня эпилепсия или опухоль мозга, Ви. Ты понимаешь, чем это чревато?

– Наверное, от переутомления. Я рассказывал тебе о нашем новом клиенте. Больнице святой Анны.

– И что там такое?

– Настоящее крысиное гнездо, – ответил он и тут же вспомнил о раковине и сливном отверстии. – Монахинь нельзя подпускать к бухгалтерии. Об этом следовало написать в Библии.

– А все потому, что ты позволяешь мистеру Лэтропу гонять тебя в хвост и в гриву. И так будет продолжаться, если ты не сможешь постоять за себя. Хочешь допрыгаться до инфаркта?

– Нет. – И я не хочу допрыгаться до эпилепсии или опухоли мозга. Пожалуйста, Господи, пусть все ограничится одним разом. Ладно? Что-то там мне привиделось, но больше этого не повторится. Хорошо? Пожалуйста. Очень Тебя прошу. Просто умоляю.

– Разумеется, не хочешь. – Лицо ее стало серьезным. – Арлен Кац на днях сказала мне, что мужчины моложе пятидесяти практически никогда не выходят из больницы, если попадают туда с инфарктом. А тебе только сорок один. Пора тебе научиться постоять за себя, Говард. Очень уж ты прогибаешься.

– Наверное, ты права, – с грустью согласился он.

Тем временем закончилась рекламная пауза, и Алекс Требек задал финальный вопрос: «Эта группа хиппи пересекла Соединенные Штаты в одном автобусе с писателем Кеном Кизи». Заиграла музыка, двое мужчин принялись что-то лихорадочно записывать, Милдред, женщина с торчащим из-за уха слуховым аппаратом, пребывала в полной растерянности. Наконец и она начала что-то писать. Но чувствовалось, что плодотворных идей у нее нет.

Ви приложилась к стакану.

– Слушай, а неплохое пивко! Учитывая, что упаковка стоит всего два доллара и шестьдесят семь центов.

Говард поднес стакан ко рту. Ничего особенного, пиво как пиво. Разве что мокрое, холодное… и успокаивающее.

Оба мужчины выстрелили в молоко. Милдред тоже ошиблась, но хотя бы двигалась в правильном направлении.

– Это «Веселые люди»?

– «Веселые проказники», глупышка, – поправил ее Говард.

Ви восхищенно посмотрела на него.

– Ты знаешь все ответы, Говард, верно?
– Если бы, – вздохнул он.
Говард не чувствовал вкуса пива, но в тот вечер уговорил три банки «Американского зернового». Ви даже добродушно отметила, что ей, похоже, следовало брать две упаковки. Но Говард надеялся, что пиво поможет ему быстрее заснуть. Он опасался, что без этой помощи будет долго лежать без сна, думая о том, что ему привиделось в раковине. Но, как часто говорила ему Ви, в пиве было много витамина Р, и в половине девятого, после того как Ви отправилась в спальню надевать ночную рубашку, Говард с неохотой прошествовал в ванную облегчиться.

Первым делом он подошел к раковине, заставил себя заглянуть в нее.

Ничего.

На душе полегчало (в конце концов лучше галлюцинация, чем настоящий палец, несмотря на опасность опухоли мозга), но смотреть в сливное отверстие все равно не хотелось. Латунная крестовина, которая предназначалась для того, чтобы задерживать волосы или шпильки, давно уже куда-то подевалась, так что осталась лишь черная дыра, окантованная потускневшим стальным кольцом. Дыра эта чем-то напоминала пустую глазницу.

Говард взял резиновую затычку и заткнул дыру.

Так-то лучше.

Он отошел от раковины, поднял туалетное сиденье (Ви постоянно жаловалась, что он забывает опустить сиденье, справив малую нужду, но не считала необходимым поднять сиденье, сделав свои дела), расстегнул штаны. Он относился к тем мужчинам, у которых незамедлительное опорожнение мочевого пузыря начиналось лишь в случае крайнего его переполнения (и которые не могли пользоваться переполненными общественными туалетами: мысль о том, что позади стоят люди, которым не терпится отлить, перекрывала мочеиспускательный канал). Поэтому он занялся привычным делом, каким занимался всегда в промежуток времени, отделявший нацеливание инструмента от выброса струи: перебирал в уме простые числа.

Дошел до тринадцати, почувствовал, что сладостный момент близок, но за спиной что-то чвакнуло. Его мочевой пузырь, раньше мозга осознавший, что звук этот вызван затычкой, которую вышибло из стального кольца, резко (и болезненно) перекрыл мочеиспускательный канал. Единственная капелька мочи сиротливо капнула в унитаз, после чего пенис скукожился в его руке, словно черепаха, забирающаяся под панцирь.

Говард медленно, нетвердым шагом вернулся к раковине. Заглянул в нее.

Палец вернулся. Очень длинный, но в общем-то нормальный человеческий палец. Говард видел ноготь, не обгрызанный, обычной длины, и две первые фаланги. У него на глазах палец вновь принялся постукивать по фаянсу, знакомясь с окружающим сливное отверстие пространством.

Говард наклонился, заглянул под раковину. Труба, выходившая из пола, в диаметре не превышала трех дюймов. То есть рука уместиться в ней никак не могла. Кроме того, имело место быть колено, в котором размещалась ловушка для мусора. Так откуда рос палец? К чему он подсоединялся?

Говард выпрямился и на мгновение почувствовал, что его голова словно отделилась от шеи и движется сама по себе. Перед глазами побежали маленькие черные точки.

Я сейчас грохнусь в обморок, подумал он. Схватил себя за мочку правого уха, резко дернул, как испуганный пассажир дергает стоп-кран, останавливая поезд. Головокружение прошло… палец остался.

Это не галлюцинация. При чем тут галлюцинация? Он видел крошечную капельку воды на ногте, клочок белой пены под ним… мыльной пены, почти наверняка мыльной. Ви, справив нужду, всегда мыла руки с мылом.

Однако, может, это и галлюцинация. Все возможно. Да, ты видишь воду и мыльную пену, но разве они не могут быть плодом твоего разыгравшегося воображения? И, послушай, Говард, если тебе все это не привиделось, то что, черт побери, происходит в твоей ванной? Как вообще попал сюда этот палец? И почему Ви его не увидела?

Тогда, позови ее… немедленно позови ее сюда, скомандовал внутренний голос, но тут же отдал другую команду, прямо противоположную: Нет! Не делай этого! Потому что, если ты будешь видеть этот палец, а она – нет…

Говард закрыл глаза и на мгновение перенесся в мир, где существовали лишь вспыхивающие красные звезды да его отчаянно бьющееся сердце.

Открыв глаза, он нашел палец на прежнем месте.

– Кто ты? – прошептал он, едва шевеля губами. – Кто ты и что ты тут делаешь?

Палец немедленно прекратил ползать по фаянсу. Поднялся, качнулся… нацелился на Говарда. Тот отступил на шаг, прижал руки ко рту, чтобы подавить рванувшийся из горла крик. Ему хотелось оторвать взгляд от этого отвратительного пальца, торчащего из сливного отверстия раковины, хотелось повернуться и выскочить из ванной (наплевав на то, что подумает, скажет или увидит Ви)… но его словно парализовало и он не мог оторвать глаз от этой розовато-белой единички, которая очень напоминала перископ.

А потом палец согнулся во второй фаланге, коснулся фаянса, вновь заскреб по нему.

– Гоуви? – позвала Ви. – Ты там не утонул?

– Уже иду! – неестественно радостным голосом отозвался Говард.

Смыл водой единственную капельку мочи, упавшую в унитаз, двинулся к двери, по широкой дуге огибая раковину. Однако поймал свое отражение в зеркале: огромные глаза, белая как мел кожа. Ущипнул себя за щеки, прежде чем покинуть ванную, которая в течение одного вечера вдруг стала самым ужасным и непредсказуемым местом из всех, куда заносила его жизнь.

Когда Ви вышла на кухню, чтобы посмотреть, почему муж до сих пор не в постели, она увидела, что Говард смотрит на холодильник.

– Чего ты хочешь? – спросила она.

– Пепси. Пожалуй, спущусь в магазин и куплю бутылку.

– После трех банок пива и целого блюдца мороженого? Ты лопнешь, Говард.

– Нет, не лопну, – ответил он. Хотя чувствовал, что так и будет, если не удастся опорожнить мочевой пузырь.

– Ты уверен, что нормально себя чувствуешь? – Ви критически оглядывала его, но тон стал мягче, в нем чувствовалась искренняя забота. – Ты ужасно выглядишь. Ужасно.

– Знаешь, на работе носится какая-то простуда. Возможно…

– Я принесу эту чертову газировку, если тебе действительно хочется пить.

– Нет, не принесешь, – торопливо возразил Говард. – Ты же в ночной рубашке. А я… я надену пальто.

– Когда ты в последний раз проходил диспансерное обследование, Говард? Это было так давно, что я уже и забыла.

– Завтра я посмотрю. – Он прошел в маленькую прихожую, взял пальто. – В страховом полисе наверняка есть отметка.

– Обязательно посмотри! А раз уж тебе неможется и ты действительно хочешь идти в магазин, возьми мой шарф.

– Ладно. Хорошая идея. – Надевая пальто, он встал к ней спиной, чтобы она не заметила, как дрожат его руки. А обернувшись, увидел, что она исчезла в ванной. Подождал несколько мгновений, ожидая истошного крика, потом услышал, как в раковину потекла вода. По доносившимся звукам понял, что Ви чистит зубы, в привычной для нее манере: con brio.

Еще какое-то время постоял, обсасывая предложенный рассудком вердикт: «Я теряю связь с реальностью».

Терял он эту связь или не терял, на первый план выступало другое: если он в самом скором времени не отольет, его ждали пренеприятные последствия. Но хоть эту проблему он все-таки мог решить, что вселяло уверенность. Говард открыл дверь, уже перенес ногу через порог, но вернулся, чтобы взять шарф Ви.

И когда ты намереваешься рассказать ей о последних невероятных приключениях, которые выпали на долю Говарда Милты?  – вдруг полюбопытствовал внутренний голос.
Говард вышвырнул из головы эту мысль и сосредоточился на том, чтобы аккуратно запихнуть шарф под лацканы двубортного пальто.
Квартира, в которой жили Говард и Виолет, находилась на четвертом этаже девятиэтажного жилого дома на Хаукинг-стрит. По правую руку, в полуквартале, на углу Хаукинг-стрит и бульвара Куинз, – мини-маркет Лаксов, работавший двадцать четыре часа в сутки. Говард повернул налево, дошел до торца здания. Здесь от улицы отходил узкий проулок, ведущий во двор. По обеим сторонам проулка стояли контейнеры с мусором. Между ними бездомные и алкоголики зачастую находили ночное прибежище, постелив на асфальт газеты. В этот вечер желающих скоротать ночь в проулке на нашлось, чему Говард очень обрадовался.

Он зашел в зазор между первым и вторым контейнерами, расстегнул молнию и направил на стену мощную струю. Поначалу наслаждение было столь велико, что он буквально вознесся на вершину блаженства, забыв о недавних неприятностях, но по мере того как напор струи начал слабеть, в голову вновь полезли нехорошие мысли.

Положение у него было аховое.

Он справлял малую нужду у стены дома, в котором у него была теплая, уютная квартира, нервно оглядываясь через плечо, из опасения, что его кто-то увидит. Любой наркоман или грабитель мог стукнуть его по голове, раздеть, а то и убить. Но было бы еще хуже, если б его застукали, к примеру, Фенстеры из квартиры 2С или Дэттлбаумы из ЗВ. Как бы он объяснял свое поведение? И что произошло бы после того, как назавтра это трепло, Алисия Фенстер, рассказала бы обо всем Ви?

Облегчившись, Говард застегнул молнию и вернулся ко входу в проулок. Посмотрел направо, налево, убедился, что улица пуста, проследовал к мини-маркету и купил бутылку пепси-колы у вечно улыбающейся, смуглолицей миссис Лакс.

– Сто-то вы сегодня бледный, мистел Милта, – посочувствовала ему миссис Лакс сквозь улыбку. – Вам несдоловится?

Будьте уверены, подумал он. Еще как нездоровится, миссис Лакс. Такого сегодня натерпелся страха, а ведь ягодки еще впереди.

– Наверное, подцепил какую-то вирусную инфекцию в раковине, – ответил он. Улыбка вдруг начала сползать с ее лица. И он понял, что ляпнул не то. – Я хотел сказать, на работе.

– Одевайтесь потеплее. – Улыбка вернулась на прежнее место. – По ладио обесяли похолодание.

– Благодарю вас, – ответил он. По пути домой открыл бутылку и вылил содержимое на тротуар. Поскольку ванная стала запретной территорией, он понял, что надо ограничивать себя в жидкости.

Войдя в квартиру, он услышал умиротворенное похрапывание Ви, доносящееся из спальни. Три банки пива сразили ее наповал. Он поставил пустую бутылку на кухонный столик, направляясь в спальню, остановился у двери в ванную, приник к ней ухом, прислушался.

Скреб, скреб, скреб-поскреб.
Говард улегся в кровать, не почистив зубы. Такое случилось с ним впервые за последние двадцать девять лет. В предыдущий раз он не чистил зубы целых две недели: отправляя его в летний лагерь «Высокие сосны», мать забыла положить в рюкзак зубную щетку.
Он долго лежал без сна рядом с Ви.

Слушал, как палец описывает бессчетные круги по фаянсу раковины, скребя по нему ногтем. По большому счету он не мог ничего слышать, его и палец разделяли две плотно закрытые двери, но он знал, что палец «гуляет» по раковине, а потому представлял себе, что слышит это мерзкое поскребывание, и не мог уснуть.

Но одной бессонницей его беды не ограничивались. Он по-прежнему не знал, как решать возникшие перед ним проблемы. Не мог же он до конца жизни мочиться в проулке. Он сомневался, что во второй раз не попадется на глаза кому-нибудь из друзей или соседей. И что тогда будет? Этого вопроса на финальной стадии «Риска» не задавали, и он представить себе не мог, каким будет ответ. Нет, в проулок он больше ни ногой.

Может, осторожно предложил внутренний голос, ты привыкнешь к этой пакости.

Нет. Это просто невозможно. Он прожил с Ви двадцать один год, но не мог справлять малую нужду в ее присутствии. Мочеиспускательный канал перекрывался напрочь. Она-то могла, пока он брился, сидеть на толчке, писать и рассказывать о том, что ее ждет сегодня у доктора Стоуна, но с ним такой номер не проходил. Он мог опорожнять мочевой пузырь лишь в полном одиночестве.

Если палец не уйдет сам по себе, тогда тебе придется перестраиваться, менять устоявшиеся привычки, подвел невеселый итог внутренний голос.

Говард повернул голову, взглянул на часы, стоявшие на столике у кровати. Без четверти два… и ему опять приспичило.

Он осторожно поднялся, на цыпочках вышел из спальни, мимо двери в ванную, за которой ни на секунду не утихало поскребывание, проследовал на кухню. Передвинул скамеечку для ног к раковине, встал на нее, прицелился в сливное отверстие, прислушиваясь к звукам, доносящимся из спальни: как бы Ви тоже не встала с кровати.

В конце концов все у него получилось… после того, как он добрался до трехсот сорока семи. Это был рекорд. Он поставил подставку на место, на цыпочках вернулся в спальню, думая: «Долго я так не протяну. Не смогу».

Проходя мимо двери в ванную, хищно ощерился.

Когда в половине седьмого зазвенел будильник, он выбрался из кровати, потащился в ванную, осторожно переступил порог.

Увидел, что раковина пуста.

– Слава Богу, – дрожащим голосом прошептал он. Волна облегчения накрыла его с головой. – О, слава Б…

Палец выскочил, как черт из табакерки, словно откликнувшись на его голос. Три раза крутанулся вокруг своей оси и потом согнулся в верхнем суставе, словно ирландский сеттер, готовый броситься за добычей. А указывала верхняя фаланга на него.

Говард отступил от раковины, не подозревая, что его губы разошлись в зверином оскале.

А кончик пальца поднимался и опускался, поднимался и опускался… словно палец здоровался с ним. Доброе утро, Говард, как приятно тебя видеть.

– Пошел на хер, – пробормотал Говард и решительно повернулся лицом к унитазу. Попытался отлить… бесполезно. Его захлестнула ярость, захотелось ухватиться за палец, вырвать его, бросить на пол и топтать, топтать, топтать…

– Говард? – простонала за дверью Ви. Постучала. – Ты скоро?

– Да. – Он приложил все силы, чтобы голос звучал как обычно. Спустил воду.

Но Ви абсолютно не волновало, как звучит голос Говарда, она даже не вскинула на мужа глаза, чтобы посмотреть, как он выглядит. В это утро она мучилась от похмелья.
– Не самое ужасное, которое мне довелось испытать, но одно из худших, – пробормотала Ви, протискиваясь мимо него, поддернула ночнушку, плюхнулась на сиденье. Прижала руку ко лбу. – Нет, больше я эту гадость не покупаю. «Американское зерновое», чтоб оно лопнуло. Кто-то должен сказать этим пивоварам, что удобряют зерно при посеве, а не после жатвы. Чтобы от трех паршивых банок пива так болела голова! Боже! Не зря говорят, скупой платит дважды. Задешево качественный товар не продают. Особенно на распродаже у этих Лаксов. Гоуви, будь хорошим мальчиком, дай мне аспирин.

– Уже несу.

Он осторожно приблизился к раковине. Палец исчез. Похоже, боялся Ви. В аптечном шкафчике Говард взял пузырек аспирина, вытряс из него две таблетки. Когда ставил пузырек на место, вроде бы увидел кончик пальца, который на мгновение высунулся из сливного отверстия. На четверть дюйма, не больше. Покачался, прежде чем скрыться из виду.

Я намерен от тебя избавиться, друг мой, внезапно подумал Говард. Вместе с этой мыслью пришла злость, холодная, рациональная злость. И его это порадовало. Злость прочистила ему мозги, точно так же, как советские ледоколы прочищали фарватер Северного морского пути. Я до тебя доберусь. Еще не знаю как, но обязательно доберусь.

Он протянул Ви таблетки.

– Одну минуту, наберу тебе воды.

– Не надо, – умирающим голосом остановила его Ви, разжевала таблетки. – Так они подействуют быстрее.

– Смотри, не наживи язву. – Говард вдруг понял, что ему очень даже нравится находиться в ванной с Ви.

– Не волнуйся. – В голосе жизни не прибавилось. Она спустила воду. – Как ты сегодня?

– Не очень, – чуть запнувшись, ответил он.

– У тебя тоже похмелье?

– Пожалуй, что нет. Я думаю, вирусная инфекция, о которой я тебе говорил. Дерет горло, может, даже поднялась температура.

– Так тебе лучше остаться дома. – Она подошла к раковине, взяла из стаканчика зубную щетку, начала чистить зубы.

– Может, и ты останешься?

Он не хотел, чтобы Ви осталась дома. Предпочел бы, чтобы она провела день рядом с доктором Стоуном, помогая ставить пломбы, но не мог же он сказать такое мучающейся от похмелья жене.

Она посмотрела на себя в зеркало. Бледность чуть отступила, глаза заблестели. В движениях прибавилось энергии.

– Если я не смогу пойти на работу из-за похмелья, мне придется бросать пить, – ответила она. – И потом, сегодня я нужна доктору. Он будет обтачивать зубы под установку верхней челюсти. Грязная работа, но кто-то же должен ее делать.

Она плюнула в сливное отверстие, и Говард подумал: «В следующий раз он вылезет, вымазанный зубной пастой. Господи Иисусе!»

– Ты остаешься дома, сидишь в тепле, пьешь много жидкости. – Ви заговорила тоном старшей медицинской сестры. – Заодно и почитаешь. И пусть мистер Лэтроп поймет, что без тебя он, как без рук. Пусть дважды подумает, прежде чем перегружать тебя работой.

– Дельная мысль, – не стал спорить Говард.

Она поцеловала его, подмигнула.

– Твоя Виолет тоже знает ответы на многие вопросы.

Полчаса спустя, выходя из дома, она уже напрочь забыла о похмелье.

Как только за Ви захлопнулась дверь, Говард переставил подставку для ног к раковине в кухне и помочился в сливное отверстие. Без Ви процесс заметно ускорился: моча потекла, едва он дошел до двадцати трех, девятого по счету простого числа.

Что ж, об одной проблеме он мог не думать по меньшей мере несколько часов. Говард вернулся в коридор, сунулся в ванную. И сразу увидел палец, хотя такого просто быть не могло. Не могло, потому что от двери он не видел сливного отверстия: его заслоняла сама раковина. Но раз палец она не заслоняла, значит…

– Что это ты вытворяешь, мерзавец? – просипел Говард, и палец, который покачивался из стороны в сторону, словно ловил направление ветра, наклонился к нему. Как и ожидал Говард, на нем виднелась зубная паста. Палец согнулся, и Говард, присмотревшись, не поверил своим глазам: палец гнулся в трех местах. Такого точно не могло быть, никак не могло, поскольку третьим суставом любой палец крепился к кисти.

Он становится длиннее, осознал Говард. Не знаю, чем это вызвано и как происходит, но становится. Раз я вижу его от двери над кромкой раковины, значит, его длина как минимум три дюйма… может, и больше.

Говард мягко прикрыл дверь ванной, поплелся в гостиную. Ноги вновь перестали гнуться. В голове воцарилось смятение.

Он опустился в любимое кресло, закрыл глаза. Одинокий, растерянный, беспомощный. Долго сидел, тупо уставившись прямо перед собой, потом пальцы, вцепившиеся в подлокотники, ослабили хватку. Большую часть ночи Говард Милта пролежал без сна. И теперь сон сморил его, хотя удлинившийся палец все скреб и скреб по фаянсу раковины.

Ему снилось что он участвует в телевикторине «Риск», не новой, с большими выигрышами, а прежнего формата, выходившей в дневное время. Никаких тебе компьютеров, только таблички, которые поднимала одна из помощниц ведущего, когда участнику предлагалось ответить на какой-либо вопрос. Алекса Требека сменил Арт Флеминг с зализанными волосами и ханжеской улыбкой. Вместе с ним в телевикторине участвовала Милдред. Слуховой аппарат за ухом остался, но она сменила прическу (сделала начес а-ля Жаклин Кеннеди) и очки (тонкая металлическая оправа уступила место пластмассовым «кошачьим глазкам»).

Шоу стало черно-белым.

– Итак, Говард. – Арт указал на него длиннющим с фут пальцем. Прямо-таки не пальцем, а указкой. На ногте белела засохшая зубная паста. – Твоя очередь выбирать.

Говард повернулся к доске с названиями категорий.

– «Вредители и гады», сто долларов, Арт.

Помощница сняла квадрат с надписью «$100», открыв вопрос, который зачитал Арт: «Лучший способ избавиться от пальцев, торчащих из сливного отверстия раковины в ванной».

– Это… – начал Говард и запнулся. Черно-белые зрители, собравшиеся в студии, молча смотрели на него. Черно-белый оператор накатил на него камеру, чтобы показать крупным планом его потное черно-белое лицо. – Это… э…
– Поторопись, Говард, твое время на исходе. – Арт Флеминг вновь ткнул своим удлиненным пальцем в Говарда, но тот словно оцепенел. Он не сможет ответить на вопрос, с его счета снимут сто долларов, он уйдет в минус, он проиграет, в качестве выигрыша ему не дадут даже паршивую энциклопедию…
На улице, у дома Говарда Милты, двигатель грузовичка дал обратную вспышку. Говард резко выпрямился, едва не вылетев из кресла.

– Это жидкий очиститель канализационных труб! – выкрикнул он. – Это жидкий очиститель канализационных труб!

Разумеется, он попал в точку. Нашел правильный ответ.
Говарда разобрал смех. Смеялся он и пять минут спустя, надевая пальто и открывая входную дверь.
Говард взял пластиковую бутыль, которую жующий зубочистку продавец только что поставил на прилавок «Хозяйственного магазина» на бульваре Куинз. На этикетке красовалась женщина в фартуке. Одной рукой она упиралась в свое бедро, второй выливала очиститель то ли в огромную раковину, то ли в биде. Назывался очиститель «КРОТ». В аннотации указывалось, что по эффективности он ВДВОЕ превосходит большинство лучших очистителей. «Прочищает трубы в течение НЕСКОЛЬКИХ МИНУТ! Растворяет волосы и органические вещества!»

– Органические вещества, – повторил Говард. – И что это означает?

Продавец, лысый мужчина со множеством бородавок на лбу, пожал плечами. Перекатил зубочистку из одного угла рта в другой.

– Наверное, остатки пищи. Но я не ставил бы эту бутыль рядом с жидким мылом. Вы понимаете, о чем я?

– Он может проесть дыру в коже? – спросил Говард, надеясь, что в его голосе слышится ужас.

Продавец вновь пожал плечами:

– Полагаю, этот очиститель не столь активен, как те, что мы продавали раньше, с щелоком, но их сняли с продажи. Я, во всяком случае, так думаю. Но вы видите этот значок? – Коротким пальцем он постучал по черепу и костям с надписью «ЯД». Говард так и впился взглядом в этот палец. И по пути к «Хозяйственному магазину» он успел разглядеть множество пальцев.

– Да, – кивнул Говард. – Вижу.

– Так вот, его рисуют не потому, что он больно красив, вы понимаете. Если у вас есть дети, держите очиститель там, где они не смогут до него добраться. И не полощите им горло. – Продавец рассмеялся. Зубочистка так и подпрыгивала на его нижней губе.

– Не буду, – пообещал Говард. Повернул бутылку, прочитал текст, набранный мелким шрифтом. «Содержит едкий натр и гидрат окиси калия. При контакте вызывает сильные ожоги». Звучало неплохо. Он не знал, как получится на практике, но звучало неплохо. Но у него ведь была возможность проверить соответствие слова делу.

У внутреннего голоса, однако, оставались сомнения: А если ты только разозлишь его, Говард? Что тогда?

Ну… что тогда? Палец-то сидел в сливном отверстии, так?

Да… но он вроде бы начал расти.

Однако… разве у него был выбор? На это у внутреннего голоса аргументов не нашлось.

– Я его беру. – Говард полез за бумажником. И тут уголком глаза ухватил хозяйственный инструмент, который сразу заинтересовал его. Инструмент, лежащей на стойке под плакатиком «ОСЕННЯЯ РАСПРОДАЖА». – А это что такое? Вон там?

– Это? – переспросил продавец. – Электрические ножницы для подрезки кустов. Мы закупили два десятка в прошлом июне, но покупателям они не показались.
– Я возьму одни. – На губах Говарда Милты заиграла улыбка, продавец потом сказал полиции, что улыбка эта ему не понравилась. Совершенно не понравилась.
Вернувшись домой, Говард выложил покупки на кухонный столик. Коробку с электрическими ножницами отодвинул подальше, надеясь, что они ему не понадобятся. Безусловно, не понадобятся. Потом внимательно прочитал инструкцию к «КРОТу».

«Медленно вылейте 1/4 содержимого бутылки в сливное отверстие… не пользуйтесь им пятнадцать минут. При необходимости повторите процедуру».

Конечно же, повторять процедуру не придется… или придется?

Для того чтобы покончить с этим делом с первого раза, Говард решил вылить в сливное отверстие половину содержимого бутылки, а может, и чуть больше.

С крышкой пришлось повозиться, но в конце концов он ее снял. С суровым выражением лица, совсем как у солдата, ждущего приказа выпрыгивать из окопа и бежать в атаку, и с белой пластиковой бутылкой в руках прошествовал через гостиную в коридор.

Подожди!  – вскричал внутренний голос, когда Говард потянулся к дверной ручке, и его рука дрогнула. Это же безумие! Ты ЗНАЕШЬ, это безумие! Тебе не нужен очиститель канализационных труб, тебе нужен психиатр! Тебе надо лежать на кушетке и рассказывать кому-то, что тебе кажется… Именно так, все правильно, тебе КАЖЕТСЯ, что из сливного отверстия раковины в ванной торчит палец, не просто торчит, но еще и растет.

– О нет. – Говард решительно покачал головой. – Никогда.

Он не мог… абсолютно не мог… представить себя рассказывающим эту историю психиатру… если уж на то пошло, любому человеку. А если об этом узнает мистер Лэтроп? А он мог узнать, через отца Ви. В фирме «Дин, Грин и Лэтроп» Билл Дихорн тридцать лет проработал бухгалтером. Он организовал Говарду собеседование с мистером Лэтропом, написал блестящую рекомендацию… сделал все, чтобы Говарда приняли на работу. Мистер Дихорн уже ушел на пенсию, но он и Джон Лэтроп частенько виделись. Если Ви узнает, что ее Гоуви ходит к психиатру (а как он мог скрыть от нее эти визиты?) она скажет матери… Ви рассказывала матери решительно обо всем. Миссис Дихорн, естественно, поделится с мужем. А мистер Дихорн…

Говард без труда нарисовал в уме соответствующую картинку: его тесть и босс сидят в кожаных креслах в каком-то таинственном клубе. Он буквально видел, как они пьют херес: хрустальный графин стоял на маленьком столике у правой руки мистера Лэтропа (Говард ни разу не видел, чтобы кто-то из них пил херес, но пути воображения неисповедимы). Он видел, как мистер Дихорн – до восьмидесяти ему оставалось совсем ничего, поэтому он уже не соображал, кому и что можно говорить, – доверительно наклоняется к мистеру Лэтропу, чтобы сообщить: «Ты не поверишь, что придумал мой зять Говард, Джон. Он ходит к психиатру! Он думает, что из раковины в его ванной торчит палец. Как ты думаешь, может, это у него от каких-то наркотиков?»

Скорее всего Говард не думал, что такое может случиться. Просто не мог представить себя у психиатра. Некая часть его сознания, находящаяся по соседству с той, что не позволяла ему справлять малую нужду в общественном туалете, если позади стояла очередь, напрочь отвергала эту идею. Не мог он лечь на кушетку и сказать: «Из раковины в моей ванной торчит палец», чтобы потом какой-то бородатый мозгоправ затерзал его вопросами.

Он вновь потянулся к ручке.

Тогда вызови сантехника! – отчаянно выкрикнул внутренний голос. Уж это ты можешь сделать! Тебе нет нужды говорить ему, что ты видишь! Просто скажи, что труба засорилась! Или скажи, что твоя жена уронила в сливное отверстие обручальное кольцо! Скажи ему ЧТО УГОДНО!

Но пользы от этой идеи было не больше, чем от первой, насчет визита к мозгоправу. Дело происходило в Нью-Йорке, не в Де-Мойне. В Нью-Йорке можно уронить в сливное отверстие бриллиант «Надежда» и все равно ждать неделю, пока сантехник соблаговолит нанести тебе визит. И он не собирался следующие семь дней бродить по Куинз, выискивая бензозаправки, на которых за пять долларов ему позволят опорожнить кишечник в туалете для сотрудников.

Тогда делай все быстро, – сдался внутренний голос. По крайней мере сделай все быстро.

В этом внутренний голос и Говард пришли к согласию. Говард и сам понимал: если он не будет действовать быстро, то, по всей вероятности, не сможет довести дело до конца.

И захвати его врасплох, если сможешь. Сними туфли.

Говард подумал, что это весьма дельный совет. Тут же последовал ему. Подумал о том, что стоило бы надеть резиновые перчатки для предохранения от случайных брызг, задался вопросом, а нет ли их под кухонной раковиной. Но искать перчатки он не собирался. Он перешел Рубикон и, отправившись за перчатками, мог потерять присутствие духа… может, временно, может, навсегда.

Говард осторожно открыл дверь и проскользнул в ванную.

Ванная всегда была самым темным помещением в квартире, но в это время, около полудня, падающего в окно света все-таки хватало. Говард не мог пожаловаться на темноту… но пальца не увидел. Во всяком случае, от двери. На цыпочках он пересек ванную, держа бутылку с очистителем в правой руке. Наклонился над раковиной, заглянул в черную дыру в розовом фаянсе.

Только дыра не была черной. Сквозь черноту навстречу ему спешило что-то белое, спешило поприветствовать своего доброго друга Говарда Милту.

– Получай! – взревел Говард и перевернул бутылку «КРОТа» над раковиной. Зеленовато-синяя густая жидкость вытекла из горлышка и полилась в сливное отверстие аккурат в тот момент, когда из него показался палец.

Эффект был скор и ужасен. Жидкость покрыла ноготь и подушечку пальца. Палец задергался, закружился, как дервиш, в узком пространстве сливного отверстия, разбрасывая во все стороны капельки «КРОТа». Несколько попали на светло-синюю хлопчатобумажную рубашку Говарда и мгновенно прожгли в ней дыры. По краям дыры обуглились, но рубашка была ему велика, поэтому капельки не коснулись его груди и живота. Другие капельки упали на запястье и ладонь правой руки, но почувствовал их он гораздо позже. Уровень адреналина в его крови не просто поднялся – перекрыл все рекордные отметки.

Палец вылезал из сливного отверстия, фаланга за фалангой. Он дымился, воняло от него, как от резинового сапога, случайно брошенного в костер.

–  Получай! Кушать подано, мерзавец!  – орал Говард, выливая в раковину все новые порции очистителя канализационных труб. Палец поднялся уже на фут, совсем как кобра, вылезшая из корзины под дудку заклинателя змей. Он почти дотянулся до горлышка бутылки, а потом вдруг задрожал и внезапно начал уползать в сливное отверстие. Говард наклонился над раковиной и лишь в самой глубине различил что-то белое. Над сливным отверстием закурился легкий дымок.

Он глубоко вдохнул – а вот этого делать не следовало. Потому что он набрал полные легкие паров «КРОТа». К горлу мгновенно подкатила тошнота. Его тут же вывернуло в раковину, но спазмы не утихали.

Пошатываясь, он выпрямился.

– Я ему врезал! – выкрикнул он. Голова кружилась от едких химических паров и запаха обожженной плоти, но душа Говарда пела. Он схлестнулся с врагом и, видит Бог, взял верх. Победа осталась за ним.

– Ура! Ура! Я победил! Я…
Но приступ рвоты прервал его восторженный монолог. Он согнулся над унитазом, крепко держа в правой руке бутылку с остатками очистителя, и слишком поздно понял, что в это утро Ви, покидая трон, прикрыла сиденье крышкой. Его вырвало на ворсистую розовую крышку унитаза, а потом, потеряв сознание, он плюхнулся лицом в собственную блевотину.
Обморок продолжался недолго, потому что даже летом солнечные лучи освещали ванную максимум полчаса, а потом соседние дома отсекали солнце и ванная погружалась в привычный полумрак.

Говард медленно поднял голову, осознав, что все лицо, от лба до подбородка, покрыто чем-то липким и вонючим. Он также услышал какое-то постукивание. И это постукивание приближалось.

Говард осторожно повернул гудящую голову налево. Глаза его широко раскрылись. Он набрал полную грудь воздуха, попытался закричать, но голосовые связки словно парализовало.

Палец подбирался к нему.

Теперь он вытянулся на семь футов и продолжал удлиняться. Из раковины он выходил по крутой дуге, состоящей из десятка фаланг, спускался на пол, изгибался вновь, в перпендикулярной плоскости, и теперь продвигался к нему по плиткам пола. Последние восемь или девять дюймов обесцветились и дымились. Ноготь стал зеленовато-черным. Говард подумал, что видит белую кость чуть пониже первого сустава. В этом месте очиститель, похоже, начисто съел и кожу, и мясо.

– Убирайся, – прошептал Говард, и на мгновение эта чудовищная «сороконожка» замерла. А потом поползла прямо на него. Последние полдюжины суставов разогнулись и кончик пальца обвился вокруг лодыжки Говарда Милты.

– Нет!!! – выкрикнул он, когда две дымящиеся сестрички-гидроокиси, натрия и калия, прожгли нейлоновый носок и принялись за кожу. Он изо всей силы дернул ногой. Несколько мгновений палец держал ногу, силы хватало и ему, потом Говарду удалось вырваться. И он пополз к двери. Облеванные волосы падали на глаза. Обернувшись через плечо, он ничего не увидел: волосы слиплись, превратившись в непроницаемый козырек. Зато прошел паралич голосовых связок, и ванную огласили лающие, испуганные вопли.

Он не видел палец, во всяком случае, временно, но мог его слышать, и теперь, постукивая ногтем по плиткам пола, палец преследовал его. Говард все пытался разглядеть своего врага, а потому угодил плечом в стену слева от двери. С полки вновь посыпались полотенца. Говард замер и палец тут же ухватил его за вторую лодыжку, прожег носок, кожу и потянул, буквально потянул к раковине.

Дикий рев исторгся из груди Говарда, никогда ранее голосовые связки вежливого нью-йоркского бухгалтера не издавали подобных звуков. Он ухватился руками за дверной косяк и рванулся, что было сил. Разорвал рубашку в правой подмышке, но вырвался, оставив пальцу лишь нижнюю половину носка.

С трудом поднялся, повернулся и увидел, что палец вновь приближается к нему. Ноготь треснул и кровоточил.
Тебе необходим маникюр, приятель, подумал Говард и нервно хохотнул. А потом бросился на кухню.
Кто-то барабанил в дверь. Кулаками.

– Милта! Эй, Милта! Что ты там делаешь?

Фини, сосед. Шумливый здоровяк-ирландец. Пьяница. Поправка: любопытный пьяница.

– Ничего такого, с чем я не справлюсь сам, ирландский деревенщина, – с кухни прокричал в ответ Говард. Вновь хохотнул и откинул со лба волосы. Но под тяжестью блевотины они тут же заняли прежнее положение. – Ничего такого, с чем я не справлюсь, можешь мне поверить! Так что проваливай, тебе здесь ничего не обломится.

– Что ты сказал? – в грубом голосе появились злобные нотки.

– Заткнись! Я занят!

– Если твои вопли не прекратятся, я вызову копов!

И тут Говард матерно выругался. Впервые в жизни. Опять отбросил со лба волосы, но они тут же упали обратно.

– Ты мне за это ответишь, паршивый четырехглазик!

Говард обеими пятернями прошелся по волосам и стряхнул с них блевотину, которая полетела во все стороны, пятная белые кухонные полки Ви. Говард ничего не замечал. Отвратительный палец приложился к обеим его лодыжкам и теперь их жгло, как огнем. Но Говарда занимало другое. Он схватил коробку с электрическими ножницами. Ее украшала наклейка с улыбающимся дедком, который радостно подстригал кусты перед особняком.

– У тебя там пьянка? – осведомился Фини из-за двери.

– Тебе бы лучше убраться отсюда, Фини, а не то я познакомлю тебя со своим приятелем! – проорал Говард. Идея эта показалась ему чрезвычайно остроумной. Он откинул голову и расхохотался, глядя в потолок. Волосы его стояли дыбом.

– Ладно, ты сам этого хотел, – послышалось из-за двери. – Сам. Я звоню копам.

Говард его не слышал. Деннис Фини подождет, сейчас у него другое дело. Неотложное. Он вытащил ножницы из коробки, торопливо осмотрел их, нашел паз, в который вставляются батарейки, снял крышку.

– Батарейки, – пробормотал он сквозь смех. – Круглые батарейки! Хорошо! Отлично! Нет проблем!

Он вытащил ящик стола слева от раковины, дернул его с такой силой, что сорвал ограничитель. Ящик полетел через всю кухню, ударился о плиту и шлепнулся на линолеум. Среди всякой ерунды в ящике лежали и батарейки, главным образом круглые и несколько квадратных. Все еще смеясь, ну никак он не мог остановиться, Говард упал на колени и начал рыться в ящике. Умудрился порезать правую ладонь о нож, прежде чем выхватил из ящика две круглые батарейки, но не обратил на боль никакого внимания. Теперь, после того как Фини перестал разевать свой большой рот, он вновь слышал палец. Ноготь постукивал по полу, то ли в ванной, а может, уже и в коридоре. Он же забыл закрыть дверь в ванную.

– Ну и что? – спросил Говард и вдруг перешел на крик: – НУ И ЧТО, Я СКАЗАЛ! Я ГОТОВ К ВСТРЕЧЕ С ТОБОЙ, ПРИЯТЕЛЬ! Я ИДУ, ЧТОБЫ ВРЕЗАТЬ ТЕБЕ ПО ЗАДНИЦЕ! СЕЙЧАС ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ О ТОМ, ЧТО НЕ ОСТАЛСЯ В РАКОВИНЕ!

Он вогнал батарейки в паз, включил ножницы. Никакого эффекта.

– Чтоб я сдох! – пробормотал Говард. Вытащил одну батарейку, вставил вновь, поменяв полярность. На этот раз ножницы ожили, лезвия стали быстро-быстро сходиться и расходиться.

Говард уже двинулся к двери, но заставил себя выключить ножницы и вернуться к столу. Он не хотел тратить время на то, чтобы поставить на место крышку паза для батареек, ему не терпелось ввязаться в схватку, но остатки здравого смысла, все еще теплящиеся у него в мозгу, убедили Говарда, что иначе нельзя. Если рука соскользнет с рукоятки в самый критический момент и батарейка выскочит из открытого паза, что он тогда будет делать? С разряженным оружием в бой не идут.

Поэтому он попытался поставить крышку на место, выругался, потому что вставать она никак не хотела, развернул крышку, и все у него получилось.

– Наша встреча близка! – крикнул он. – Я иду! Мы еще не свели счеты!

С ножницами в руках Говард быстрым шагом пересек гостиную. Слипшиеся волосы по-прежнему торчали во все стороны. Рубашка, порванная, прожженная в нескольких местах, трепыхалась вокруг круглого животика. Голые пятки шлепали по линолеуму. Остатки нейлоновых носков обрывались у лодыжек.

– Я их вызвал, недоносок! – крикнул из-за двери Фини. – Понял меня? Я вызвал копов, и надеюсь, что приедут такие же ирландские деревенщины, как я!

– Заткни хлебало! – отозвался Говард, не обращая особого внимания на Фини. Деннис Фини находился в другой вселенной, и, если бы не субпространственная связь, он бы вовсе не услышал голоса соседа.

Говард встал сбоку от двери в ванную, словно коп в одном из телевизионных сериалов… только помощник режиссера, ответственный за реквизит, ошибся и в руки ему вместо револьвера сунули ножницы для стрижки кустов. Большой палец правой руки лег на пусковую кнопку. Говард глубоко вдохнул… и внутренний голос, совсем тихий, проваливающийся в небытие, попытался последний раз воззвать к здравому смыслу.

Ты уверен, что готов доверить свою жизнь паре ножниц, купленных на распродаже?
– У меня нет выбора, – пробормотал Говард, натянуто улыбнулся и ворвался в ванную.
Палец он нашел на прежнем месте, изогнутым по крутой дуге. Фалангами на свободном торце он обхватил туфлю Говарда и колотил ею о плитки пола. По состоянию полотенец, разбросанных по всей ванной, Говард догадался, что палец попытался убить несколько из них, прежде чем нашел туфлю.

Волна безумной радости захлестнула Говарда, он почувствовал, как в голове вспыхнуло зеленое солнце.

– Вот он я, недоумок! – заорал он. – Иди ко мне!

Палец бросил туфлю, поднялся, хрустя суставами и по воздуху поплыл в его сторону. Говард включил ножницы и они хищно загудели. Пока что все, как и задумывалось.

Обожженный кончик пальца с разломанным ногтем качался перед ним. Говард бросился на него. Палец ушел в сторону и обвил его левое ухо. Боль едва не свела Говарда с ума. Он чувствовал, как палец отрывает ухо от головы. Но ухватил его левой рукой, а правой поднес к нему ножницы. Мотор взвыл, когда лезвия добрались до кости, но ножницы предназначались для того, чтобы перерубать тонкие ветки, так что проблем не возникло. Брызнула кровь, обрубок отпрянул. Говард устремился за ним, а десять отрезанных от пальца дюймов сползли с его уха на пол.

Палец попытался ударить его в глаз, но Говард присел и палец прошел над головой. Естественно, глаз-то у него не было. А с ухом пальцу просто повезло. Говард вновь выставил вперед ножницы и отхватил у пальца еще два фута. Они упали на пол, продолжая подергиваться.

Палец попытался ретироваться.

– Нет уж! – выдохнул Говард. – Врешь, не уйдешь!

Он метнулся к раковине, поскользнулся на луже крови, чуть не упал, чудом сохранив равновесие. Палец уползал в дренажное отверстие, фаланга за фалангой, как товарный поезд – в тоннель. Говард схватил его, попытался удержать, но не смог: палец выскальзывал из пальцев, как хорошо смазанная кишка. Но ему удалось отхватить у пальца последние три фута.

Он наклонился над раковиной, на этот раз стараясь не дышать, и заглянул в черноту сливного отверстия. Вновь заметил уходящее все глубже белое пятно.

– Возвращайся, когда захочешь! – прокричал в сливное отверстие Говард Милта. – В любое удобное для тебя время! Я буду тебя ждать, не отходя от кассы!

Он отвернулся от раковины, шумно вдохнул. В ванной по-прежнему воняло очистителем канализационных труб. Нюхать эту гадость не хотелось, тем более что у него еще оставались дела. На раковине лежал кусок мыла. Говард взял его и бросил в окно. Зазвенело разбитое стекло, мыло попало в один из прутьев решетки. Говард помнил, как ставил решетку. Помнил, как гордился трудами своих рук. Он, ГОВАРД МИЛТА, бухгалтер, привыкший работать с цифрами, ЗАБОТИЛСЯ О СВОЕМ ГНЕЗДЫШКЕ. Теперь он знал, что это такое – ЗАБОТИТЬСЯ О СВОЕМ ГНЕЗДЫШКЕ. Было время, когда он боялся войти в ванную, думая, что там сидит мышь и ему придется убить ее щеткой. Он это признавал, да только время это осталось в далеком прошлом.

Говард оглядел ванную. Зрелище не для слабонервных. Лужи крови, на полу два куска пальца. Еще один свисал с раковины. Кровь на стенах, кровь на зеркале. Раковина тоже в крови.
– Ладно, – вздохнул Говард. – Пора наводить чистоту, мальчики и девочки. – Он вновь включил ножницы и принялся рубить палец на маленькие сегменты, чтобы потом спустить их в унитаз.
Полицейский, молодой ирландец по фамилии О\'Баннион, с решительным видом подошел к запертой двери квартиры Милты. Там уже собрались соседи. На их лицах отражалась тревога, лишь у Денниса Фини яростно поблескивали глаза.

О\'Баннион постучал в дверь пальцем, потом ладонью, наконец, забарабанил по ней кулаком.

– Вам бы лучше ее сломать, – заметила миссис Джавьер. – Я слышала его крики с седьмого этажа.

– Он сошел с ума, – добавил Фини. – Наверное, убил жену.

– Нет, – покачала головой миссис Дэттлбаум. – Я видела, что утром, она, как обычно, ушла на работу.

– Разве она не могла вернуться домой? – спросил мистер Фини, и миссис Дэттлбаум заткнулась.

– Мистер Миллер? – позвал О\'Баннион.

– Его фамилия Милта, – поправил копа Фини.

– О черт! – вырвалось у О\'Банниона, и он поддал дверь плечом. Дверь распахнулась, коп вошел, за ним последовал мистер Фини. – Выйдите из квартиры, сэр, – попытался остановить его О\'Баннион.

– Черта с два. – Фини, проскочив в гостиную, с любопытством оглядывал кухню, вываленное на пол содержимое ящика, следы блевотины на обычно сияющей чистотой мебели. Его маленькие глазки возбужденно горели. – Он – мой сосед. И в конце концов вызвал вас я.

– Кто кого вызывал, мне без разницы. – В голосе копа появились железные нотки. – Если вы не выйдете отсюда, то отправитесь в участок вместе с этим Миллером.

– Его фамилия – Милта, – вновь поправил копа Фини и, с тоской бросив последний взгляд на кухню, ретировался за дверь.

О\'Баннион выгнал Фини из квартиры главным образом потому, что не хотел, чтобы тот видел, как он нервничает. Разгром на кухне – это одно. Но в квартире пахло какой-то химической дрянью и чем-то еще. И О\'Баннион очень опасался, что это «еще что-то» – кровь.

Он оглянулся, убедился, что Фини вышел в коридор, а не трется в маленькой прихожей среди пальто, и осторожно пересек гостиную. Убедившись, что от входной двери его не видно, расстегнул кобуру и достал револьвер. Зашел в кухню, проверил, что там никого нет. На мебели, судя по запаху, вроде бы блевотина, на полу всякий хлам, но никого нет.

За спиной послышались какие-то шаркающие звуки. О\'Баннион резко повернулся, выставив перед собой револьвер.

– Мистер Милта?

Ответа не последовало, но шаркающий звук повторился. И доносился он из маленького коридорчика. То есть из спальни или ванной. Патрульный О\'Баннион двинулся в указанном направлении с револьвером в руке, правда, нацелив его в потолок. Очень он напоминал Милту, подкрадывающегося к двери ванной с ножницами.

Глядя на приоткрытую дверь ванной, О\'Баннион уже понимал, что источник звука находится за ней. Оттуда же шла и волна запахов. Он присел, толкнул дверь мушкой револьвера.

– Святый Боже, – выдохнул он.

Ванная напоминала бойню в разгар рабочего дня. Кровь на стенах и даже на потолке. Лужи крови на полу. Кровь в раковине. Он видел разбитое окно, бутылку, как ему показалось, из-под очистителя канализационных труб (отсюда и этот ужасный запах), пару мужских туфель, одну словно долго жевали.

А когда дверь раскрылась шире, он увидел и мужчину.

Порубив палец на мелкие кусочки и спустив их в унитаз, Говард Милта забился в узкий зазор между ванной и стеной. На коленях у него лежали электрические ножницы для стрижки кустов, но батарейки сели: рубка костей потребовала больших затрат электроэнергии. Его волосы торчали в разные стороны. На щеках и лбу запеклась кровь. А широко раскрытые глаза зияли пустотой. Такие глаза патрульный О\'Баннион видел только у наркоманов и безумцев.
Господи Иисусе, подумал он. А ведь тот парень прав. Милта убил жену. Во всяком случае, кого-то убил. Но где тело?

Он заглянул в ванну. Пуста. Вроде бы самое подходящее место для трупа, однако единственное, не испачканное кровью.

– Мистер Милта? – спросил О\'Баннион. Он еще не целился в Говарда, но ствол револьвера уже не смотрел в потолок.

– Да, это я, – вежливо, доброжелательно ответил Говард. – Говард Милта, дипломированный бухгалтер, к вашим услугам. Вы хотите облегчиться? Валяйте. Вам никто не помешает. Я думаю, с этой проблемой я справился. Во всяком случае, на какое-то время.

– Вы не хотели бы избавиться от оружия, сэр?

– Оружия? – Говард недоуменно уставился на него, потом вроде бы понял. – Вы про это? – Он приподнял ножницы, и револьвер О\'Банниона впервые нацелился на него.

– Да, сэр.

– Почему нет. – Говард небрежно бросил ножницы в ванну. Отскочила крышка, закрывающая паз для батареек. – Не важно. Батарейки все равно сели. Но… что это я вам сказал? Предложил облегчиться? Знаете, пожалуй, этого делать не стоит.

– Вы так считаете? – Теперь, когда мужчина так легко разоружился, О\'Баннион не знал, что делать дальше. Ситуация значительно упростилась бы, если б труп лежал в ванне. А так оставалось только надеть на Милту наручники и звать подмогу. Не самый худший вариант, подумал О\'Баннион. Очень уж ему хотелось выбраться из этой вонючей ванной.

– Да, – кивнул Говард. – Подумайте сами, на руке пять пальцев… только на одной руке, понимаете… и сколько отверстий связывают обычную ванную с подземным миром? С учетом труб подачи воды? Я насчитал семь. – Он помолчал, потом добавил: – Семь – простое число. Делится только на себя и на единицу.

– Вас не затруднит поднять и протянуть ко мне руки, сэр? – спросил О\'Баннион, снимая с ремня наручники.

– Ви говорит, что я знаю все ответы, но Ви ошибается. – Говард медленно поднял руки, вытянул их перед собой.

О\'Баннион присел, защелкнул наручник на правом запястье.

– Кто такая Ви?

– Моя жена. – Пустые глаза Говарда не отрывались от лица О\'Банниона. – Она могла справлять нужду, когда кто-то находился в ванной. Она не обращала на это ровно никакого внимания.

В голове О\'Банниона начала формироваться жуткая идея: этот маленький человечек убил жену ножницами для стрижки кустов, а потом каким-то образом избавился от тела с помощью очистителя канализационных труб… и все потому, что она не желала уходить из ванной, когда у него вдруг возникало желание облегчиться.

Он защелкнул второй наручник.

– Вы убили жену, мистер Милта?

На мгновение на лице Говарда отразилось изумление. А потом оно вновь превратилось в бесстрастную маску.

– Нет. Ви у доктора Стоуна. Он обтачивает зубы под протезирование верхней челюсти. Ви говорит, что это грязная работа, но кто-то должен ее делать. Зачем мне убивать Ви?

Теперь, когда запястья Милты стягивали наручники, О\'Баннион чувствовал себя гораздо увереннее.

– Но у меня складывается впечатление, что вы кого-то замочили.

– Всего лишь палец. – Говард не опускал руки. – Но на руке не один палец. И чья это рука? – В ванной давно уже воцарился полумрак. – Я предложил ему вернуться, вернуться, когда он того пожелает, – прошептал Говард, – но у меня была истерика. Я решил, что я смогу… смогу. Теперь понимаю, что нет. Он растет, знаете ли. Растет, когда вылезает наружу.

Что-то плескануло под закрытой крышкой унитаза. Взгляд Говарда метнулся в ту сторону. Как и взгляд О\'Банниона. Плеск повторился. Казалось, в унитазе бьется форель.

– Нет, я бы определенно не стал пользоваться этим унитазом. На вашем месте я бы потерпел. Терпел бы сколько мог, а потом отлил бы в проулке за домом.

По телу О\'Банниона пробежала дрожь.

Возьми себя в руки, парень, строго сказал он себе. Возьми себя в руки, а не то станешь таким же, как этот чокнутый.

Он поднялся, чтобы откинуть крышку.

– Не надо этого делать, – услышал он голос Говарда. – Ой не надо.

– А что здесь произошло, мистер Милта? – спросил О\'Баннион. – Что вы положили в унитаз?

– Что произошло? Это… это… – внезапно лицо Говарда осветила улыбка. Улыбка облегчения… его взгляд то и дело возвращался к унитазу. – Это как «Риск». Телевикторина. Очень похоже на финальную стадию. Категория «Необъяснимое». Правильный ответ: «Потому что случается». А вы знаете, каким был вопрос финальной стадии?

Не в силах оторвать взгляда от лица Говарда, патрульный О\'Баннион покачал головой.

– Вопрос финальной стадии, – Говард возвысил голос: – «Почему с самыми хорошими людьми случается что-то ужасное»? Такой вот вопрос. Над ним надо крепко подумать. Но время у меня есть. При условии, что буду держаться подальше… от дыр.

В унитазе вновь плескануло. На этот раз сильнее. Облеванные сиденье и крышка подскочили и вернулись на прежнее место. Патрульный О\'Баннион подошел к унитазу, наклонился. Говард с некоторым интересом наблюдал за копом.

– Финальная стадия «Риска». Сколько бы вы хотели поставить? – спросил Говард Милта.

О\'Баннион на мгновение задумался над вопросом… затем схватился за сиденье и сорвал его.

Кроссовки

[7]

Джон Телл отработал в «Табори студиоз» уже больше месяца, когда в первый раз заметил кроссовки. Студия располагалась в здании, которое в свое время называлось Мюзик-Сити. В ранние дни рок-н-рола здание это почитали за музыкальную Мекку. Тогда в кроссовках в вестибюль мог войти разве что мальчишка-курьер. Но те славные денечки канули в Лету вместе с продюсерами-миллионерами, которые отдавали предпочтение остроносым туфлям из змеиной кожи и рубашкам с жабо. Нынче кроссовки стали элементом униформы Мюзик-Сити, и, увидев их, Телл не подумал об их владельце ничего плохого. Если осудил, то только в одном: парень мог бы приобрести новую пару. Потому что белыми они были при покупке, а купили их ну очень давно.

Мысли эти возникли у него, когда он увидел кроссовки в маленькой комнатке, где о своем ближнем можно судить только по обуви, потому что ничего другого не видно. Кроссовки виднелись под дверцей первой кабинки в мужском туалете на третьем этаже. Телл миновал их, направляясь к третьей кабинке, последней в ряду. Несколько минут спустя он покинул кабинку, вымыл и высушил руки, причесался и вернулся в Студию F, где помогал микшировать альбом металлической группы «Дед битс». Сказать, что Телл уже забыл про кроссовки, было бы преувеличением, потому что его память с самого начала не зарегистрировала их.

Звукозаписывающую сессию «Дед битс» продюсировал Пол Дженнингс. Конечно же, он не мог встать в один ряд со знаменитыми бибоповскими королями Мюзик-Сити (Телл полагал, что нынешней музыке не хватало энергетики, чтобы создавать таких гигантов), но в узких кругах его хорошо знали, и, по мнению Телла, он был лучшим из действующих продюсеров рок-н-рольных пластинок. Сравнить с ним Телл мог разве что Джонни Йовайна.

Впервые Телл увидел Дженнингса на банкете после премьеры одного фильма-концерта. Узнал его с первого взгляда, хотя волосы Дженнингса поседели и резкие черты лица заострились еще больше. Но он оставался тем же легендарным Дженнингсом, который пятнадцать лет назад организовывал Токийские сессии с Бобом Диланом, Эриком Клэптоном, Джоном Ленноном и Элом Купером. Помимо Фила Стектора, Дженнингс был единственным продюсером, которого Телл мог узнать не только в лицо, но и по звучанию его записей: чистейшие верхние частоты и ударные, бухающие так, что заставляли содрогаться.

Восхищение мэтром не без труда, но сокрушило врожденную скромность Телла, и он через весь зал направился к Дженнингсу, который – вот повезло! – стоял один и в этот момент ни с кем не разговаривал. Телл рассчитывал на короткое рукопожатие и несколько ничего не значащих фраз, но вместо этого завязалась долгая и интересная дискуссия. Они занимались одним делом, у них сразу нашлись общие знакомые, но Телл, конечно же, понимал, что не это главное. Просто Пол Дженнингс принадлежал к тем редким людям, в обществе которых к Теллу возвращался дар речи, а приятная беседа завораживала Джона Телла почище магии.

Когда разговор близился к завершению, Дженнингс поинтересовался у Телла, не ищет ли тот работу.

– А кто в нашем бизнесе ее не ищет? – улыбнулся Телл.

Дженнингс рассмеялся и спросил номер его телефона. Телл продиктовал номер, не придав этой просьбе никакого значения, полагая, что Дженнингс спрашивал из вежливости. Но через три дня Дженнингс позвонил, чтобы узнать, не хочет ли Телл войти в команду из трех человек, которая займется микшированием первого альбома «Дед битс». «Я, конечно, не знаю, можно ли сделать лайковый кошелек из свиного уха, – отметил Дженнингс, – но, раз «Атлантик рекордс» оплачивает счета, почему бы не попробовать?» Джон Телл тоже не находил причин для отказа и на следующий день подписал контракт.

Через неделю или дней десять после первой встречи с кроссовками Телл увидел их вновь. Он отметил лишь факт: тот же парень сидел в той же, первой по счету, кабинке в мужском туалете на третьем этаже, потому что насчет кроссовок у Телла никаких сомнений не было: белые (когда-то), высокие, с грязью, набившейся в трещины. Он обратил внимание на пропущенную при шнуровке дырочку и подумал: «Негоже шнуровать кроссовки с завязанными глазами, приятель». А потом прошел дальше, к третьей кабинке, которую считал своей. На этот раз он глянул на кроссовки и на обратном пути. И увидел нечто очень странное: дохлую муху. Она лежала на закругленном мыске левой кроссовки, той самой, с пропущенной дырочкой, вскинув вверх лапки.

Когда Телл вернулся в Студию F, Дженнингс сидел за пультом, обхватив голову руками.

– Ты в порядке, Пол?

– Нет.

– А что не так?

– Все. Я не так. Моя карьера закончена. Я иссяк. Сгорел дотла. Кина не будет.

– Что ты такое говоришь? – Телл огляделся в поисках Джорджи Ронклера, но того как ветром сдуло. Телла сие не удивило. Дженнингс периодически впадал в депрессию, а Джорджи по малейшим нюансам улавливал приближение очередного приступа. И заявлял, что его карма не позволяет ему находиться рядом с источником сильных эмоций, все равно каких, положительных или отрицательных. «Я плачу на открытии супермаркетов», – признавался Джорджи.

– Невозможно сделать лайковый кошелек из свиного уха. – Дженнингс махнул рукой в сторону стеклянной перегородки между комнатой для микширования и студией. Жест этот очень уж походил на нацистское приветствие «Хайль Гитлер». – Во всяком случае, из уха этих свиней.

– Расслабься, – с деланой веселостью воскликнул Телл, в душе полностью соглашаясь с Дженнингсом. Группа «Дед битс», состоявшая из четырех тупых кретинов и одной тупой сучки, не доставляла удовольствия в общении и доказала свою абсолютную профнепригодность.

– Ладно, расслабимся оба, – ответил Дженнингс и бросил ему косячок. – Раскуривай.

– Господи, как я не люблю отрываться от работы, – изрек Телл.

Дженнингс вскинул голову, рассмеялся. Секундой позже они смеялись оба. А пять минут спустя уже занимались делом.

Через неделю они закончили микширование. Телл попросил у Дженнингса рекомендательное письмо и пленку с записью.

– Хорошо, но до выхода альбома слышать ее можешь только ты, – предупредил Дженнингс.

– Я знаю.

– Я только представить себе не могу, что у тебя может возникнуть такое желание. В сравнении с ними «Батхоул сурферс» – чистые «Битлы».

– Перестань, Пол, не так они и плохи. И в любом случае мы уже отмучались.

Дженнингс улыбнулся:

– Это точно. Вот тебе и рекомендация, и пленка. Если мне обломится какая-нибудь работенка, я тебе позвоню.

– Буду ждать.
Они пожали друг другу руки, и Телл вышел из здания, которое когда-то называлось Мюзик-Сити, не вспомнив о кроссовках под дверью первой кабинки в мужском туалете на третьем этаже.
Дженнингс, проработавший в музыкальном бизнесе двадцать пять лет, как-то сказал ему: «Когда дело касается микширования бопа (он никогда не говорил рок-н-ролл – только боп), ты или дерьмо, или супермен». Два месяца, последовавшие за сессией «Битс», Джон Телл был дерьмом. Он не работал. И начал беспокоиться из-за арендной платы за квартиру. Дважды он сам едва не позвонил Дженнингсу, но внутренний голос убедил его, что такой звонок – ошибка.

И тут микшер фильма «Мастера карате» внезапно умер от обширного инфаркта, и Телл шесть недель проработал в Брилл-Билдинг, завершая начатую работу. Живой музыки не было, только записи, уже ставшие общественным достоянием, в основном треньканье ситаров, но об арендной плате он мог не беспокоиться. А в первый свободный день, едва он вошел в квартиру, раздался телефонный звонок. Пол Дженнингс интересовался, не заглядывал ли он в последний номер «Биллборда». Телл ответил, что нет.

– Они поднялись на семьдесят девятую позицию. – В голосе Дженнингса слышалось и отвращение, и удивление. – С этой песней.

– Какой? – Ответ он знал до того, как слово сорвалось с языка.

– «Прыжок в грязь».

Собственно, это была единственная песня альбома, которая, по мнению и Дженнингса, и Телла, тянула на сингл.

– Дерьмо!

– В принципе да, но мне представляется, что она попадет в десятку. Ты видел видео?

– Нет.

– Клип удался. Особенно хороша Джинджер, их девчушка, милующаяся в каком-то грязном ручье с парнем, который выглядит как Дональд Трамп в комбинезоне. Мои интеллектуальные друзья говорят, что клип вызывает у них «мультикулыурные ассоциации». – И Дженнингс так громко заржал, что Теллу пришлось отнести трубку от уха на пару дюймов.

Отсмеявшись, Дженнингс продолжил:

– Вполне возможно, что и весь альбом войдет в десятку. Платиновое собачье дерьмо, конечно же, останется собачьим дерьмом, а вот упоминание твоей фамилии в связи с платиновым альбомом – это уже чистая платина. Ты понимаешь, о чем я, а?

– Разумеется, понимаю. – Телл выдвинул ящик стола, чтобы убедиться, что кассета «Дед битс», полученная от Дженнингса в последний день микширования и ни разу не прослушанная, лежит на месте.

– А что ты сейчас поделываешь? – спросил Дженнингс.

– Ищу работу.

– Хочешь снова поработать со мной? Я делаю альбом Роджера Долтри. Начинаем через две надели.

– Господи, конечно!

Он знал, что деньги предложит неплохие, но главное заключалось в другом: после альбома «Дед битс» и шести недель с «Мастерами карате» работа с бывшим ведущим певцом группы «Ху» воспринималась как награда за доблестный труд. Какими бы ни были особенности характера Долтри, петь он умел. Опять же работать с Дженнингсом – одно удовольствие.

– Где?

– В том же месте. «Табори» в Мюзик-Сити.
– Рассчитывай на меня.
Роджер Долтри не только умел петь, но и в общении оказался очень приятным человеком. И Телл подумал, что в ближайшие три или четыре недели у него не будет повода для жалоб. Работа у него есть, его фамилия красуется на альбоме, который в чартах «Биллборда» занимает сорок первую позицию (сингл уже поднялся на семнадцатую), поэтому, пожалуй, впервые за четыре года, проведенные в Нью-Йорке после приезда из Пенсильвании, его совершенно не волновала арендная плата за квартиру.

Наступил июнь, деревья оделись в зеленый наряд, девушки, наоборот, разоблачились, перейдя на миниюбки, так что мир казался Теллу вполне пристойным местом. В таком прекрасном настроении он и пребывал в первый день работы у Пола Дженнингса, пока без четверти два не вошел в мужской туалет на третьем этаже. Увидел под дверью первой кабинки все те же когда-то белые кроссовки, и от распирающей его радости не осталось и следа.

Это другие кроссовки. Не могут они быть теми же.

Но ведь были. Он узнал не только пропущенную при шнуровке дырочку, но и остальное. Совпадало все, вплоть до местоположения кроссовок. Отличие Телл обнаружил только одно: вокруг прибавилось дохлых мух.

Он медленно прошел в третью кабинку, «его» кабинку, спустил брюки, сел. И не особо удивился, осознав, что раздумал сделать то, за чем пришел. Однако какое-то время посидел, прислушиваясь к звукам. Шуршанию газеты. Кашлю. Черт, хоть бы кто пернул.

В туалете царила тишина.

Все потому, что я здесь один, думал Телл. За исключением, разумеется, мертвого парня в первой кабинке.

Дверь в туалет с грохотом распахнулась. Телл чуть не вскрикнул. Кто-то подскочил к писсуарам, тут же послышался звук бьющей в фаянс струи. Телл понял что к чему и сразу расслабился. Все нормально, человеку не терпелось справить нужду. Он взглянул на часы. Час сорок семь.

«Человек, который все делает по часам, – счастливчик», – бывало, говорил его отец. Вообще многословием он не отличался, и эта фраза (вместе со «Сначала очищай руки от грязи, потом – тарелку от еды») относилась к его считанным афоризмам. Если регулярность в отправлении естественных потребностей означала счастье, то Телл мог считать себя счастливчиком. Необходимость посетить туалет всегда возникала у него в одно и то же время, вот он и предположил, что у парня в кроссовках организм устроен аналогичным образом, только парень этот благоволил к кабинке номер один, точно так же, как он проникся к кабинке номер три.

Если бы тебе приходилось идти к писсуарам мимо кабинок, ты бы видел, что первая кабинка или пуста, или из-под дверцы торчит совсем другая пара обуви. В конце концов, сколь велики шансы на то, что тело в кабинке мужского туалета не смогли обнаружить за…

Телл прикинул, когда он в последний раз появлялся в Мюзик-Сити.

…четыре месяца, плюс-минус неделя?

И решил, что шансы эти равны нулю. Он мог поверить, что уборщики без должного усердия чистили кабинки, отсюда и дохлые мухи на полу, но уж туалетную бумагу они меняли раз в несколько дней, так? Даже если забыть про бумагу, мертвецы через какое-то время начинали вонять. Видит Бог, туалет – не благоухающий розами сад; к примеру, после визита толстяка, который работал в расположенной на этом же этаже студии «Янус мюзик», в него просто невозможно зайти, но вонь разлагающегося трупа куда сильнее. И противнее.

Противная вонь. Мерзкая. А с чего ты это взял? Ты же ни разу в жизни не видел разлагающегося трупа. И понятия не имеешь, как он пахнет.
Все так, но почему-то Телл не сомневался в том, что узнает запах трупа, как только унюхает его. Логика – это логика, а регулярность – это регулярность, и от этого никуда не денешься. Парень, наверное, работает в «Янусе» или «Снэппи кардс», которые находились по другую сторону коридора. Вполне возможно, что сейчас он сочиняет стишки для поздравительной открытки:
Роза красною бывает, а фиалка голубой, Ты подумала, я умер – я живой, господь с тобой. И открытку посылаю, и всего тебе желаю, и ответа жду.

И все дела, подумал Телл, и с его губ сорвался нервный смешок. А тот мужчина, что бабахнул дверь, едва не заставив его вскрикнуть от неожиданности, проследовал к раковинам. Потекла вода, потом кран закрыли. Телл решил, что мужчина прислушивается, гадая, кто же это смеется в одной из кабинок и чем вызван смех: шуткой, порнографической картинкой или тем, что у обитателя кабинки поехала крыша. В Нью-Йорке, в конце концов, чокнутых хоть пруд пруди. Они постоянно попадаются на глаза, разговаривают сами с собой, смеются безо всякой причины… точно так же, как только что смеялся он сам.

Телл попытался представить себе, что кроссовки тоже слушают, и не смог.

Внезапно у него пропало всякое желание смеяться.

Внезапно у него возникло другое желание: как можно быстрее покинуть и кабинку, и туалет.

Правда, он не хотел, чтобы его увидел мужчина, который вымыл руки. Мужчина бросит на него короткий взгляд, который будет длиться лишь доли мгновения, но и этого времени хватит, чтобы понять, о чем он думает: людям, которые смеются за закрытой дверью туалетной кабинки, доверять нельзя.

Шаги проследовали к двери, она открылась и медленно закрылась, спасибо пневматическому доводчику. Открыть ее можно было с треском, закрыть – нет, дабы не нарушить покой регистратора третьего этажа, который курил «Кэмел» и читал последний номер «Кранга».

Господи, до чего же здесь тихо. Почему этот парень не шевельнется? Хоть чуть-чуть?

Но в туалете стояла тишина, вязкая, абсолютная, та самая тишина, которую, должно быть, слышат мертвецы, лежа в гробах, если они, конечно, могут что-то слышать, и Телл вновь убедил себя, что обладатель кроссовок умер, к черту логику, он умер, умер очень и очень давно, но по-прежнему сидит в первой кабинке, и, если распахнуть дверцу, твоим глазам откроется неудобоваримое…

Он уж собрался крикнуть: «Эй, сосед! Ты в порядке?»

Но вдруг обладатель кроссовок ответит? Нет, вопросительным или раздраженным голосом, проскрипит что-то нечленораздельное. Он не раз слышал о том, что мертвых будить нельзя. И…

Телл резко встал, спустил воду, выходя из кабинки, застегнул пуговицу на поясе, подходя к двери – молнию ширинки, понимая, что несколько секунд будет чувствовать себя круглым идиотом, но его это совершенно не волновало. Однако он не удержался от того, чтобы бросить взгляд под первую кабинку, когда проходил мимо. Все те же грязные белые кроссовки. И дохлые мухи. Много мух.

Почему в моей кабинке нет дохлых мух? И как могло получиться, что за столько времени он не заметил, что пропустил при шнуровке одну дырочку? Или он специально ее пропускает, это элемент его артистического самовыражения?

Телл с силой толкнул дверь, выходя из туалета. Регистратор окинул его взглядом, полным холодного любопытства. Такие предназначались исключительно простым смертным (на богов в образе человеческом вроде Роджера Долтри он смотрел совсем другими глазами).
Телл поспешил в «Табори студиоз».
– Пол?

– Что? – ответил Дженнингс, не отрывая глаз от пульта.

Джорджи Ронклер стоял чуть сбоку, поглядывая на Дженнингса, и грыз кутикулу. Ничего больше он грызть просто не мог: ногти объедал, стоило им чуть приподняться над пальцем. И уже пятился к двери, чтобы мгновенно выскочить за нее, если Дженнингс вдруг разразится гневной речью.

– Я думал, может, что не так в…

– В чем еще?

– А ты про что?

– Я про барабанный трек. Сделан он отвратительно, и я не знаю, как нам выходить из этого положения. – Он щелкнул тумблером и загремели барабаны. – Слышишь?

– Ты про малый барабан?

– Разумеется, я про малый барабан! Он же просто на милю выпирает среди ударных, но без него не обойтись!

– Да, но…

– Да, но что? Как же я ненавижу все это дерьмо! Накладываю сорок треков, сорок паршивых треков, чтобы записать одну-единственную мелодию, и какой-то ИДИОТ звукотехник…

Уголком глаза Телл заметил, как Джорджи юркнул за дверь.

– Но послушай, Пол, если понизить уровень звука…

– Уровень звука не имеет никакого отношения…

– Заткнись и послушай. – Такое Телл мог сказать только Дженнингсу. Он сдвинул рычажок. Дженнингс замолчал, прислушался. Задал вопрос. Телл ответил. Задал второй. Телл ответить не смог, но Дженнингс справился без него, и неожиданно перед ними открылся целый спектр новых возможностей. Запись песни «Ответь себе, ответь мне» вышла на финишную прямую.

Какое-то время спустя, убедившись, что буря улеглась, в студию вернулся Джорджи Ронклер.
А Телл напрочь позабыл про кроссовки.
Они пришли ему на ум следующим вечером. Уже дома он сидел на собственном унитазе, читал «Умную кровь», слушал музыку Вивальди, доносящуюся из динамиков в спальне (хотя Телл зарабатывал на жизнь микшированием рок-н-ролла, в квартире он держал только четыре рок-альбома: два Брюса Спрингстина и два Джона Фогерти).

Внезапно он оторвался от книги. В голове у него возник ну совершенно нелепый вопрос: «А когда ты в последний раз справлял большую нужду вечером, Джон?»

Он не помнил, но почему-то подумал, что в будущем такое станет случаться все чаще и чаще. Дело шло к тому, что одну из привычек ему придется поменять.

Пятнадцать минут спустя, когда он сидел в гостиной, положив книгу на колени, Телл вдруг осознал, что в этот день ни разу не побывал в мужском туалете на третьем этаже. В десять они пошли выпить кофе, и он пописал в туалете «Дружище Пончик», пока Пол и Джорджи сидели у стойки. Потом, во время ленча, заскочил в туалет кафешки «Пиво и бургеры»… Еще раз сходил по-маленькому на первом этаже, куда относил почту, хотя мог бросить ее в специальный ящик у лифта.

Он избегал мужской туалет на третьем этаже? Весь день избегал его, не отдавая себе в этом отчета? Пожалуй, что да. Избегал его, как испуганный ребенок делает крюк, возвращаясь домой после школы, чтобы не проходить мимо дома, в котором, по утверждению знатоков, обитают призраки. Избегал туалет, как чумы?

– И что из этого следует? – спросил он вслух.

Он не знал, что из этого следовало, но понимал: это уже перебор, даже для Нью-Йорка, если из-за пары грязных кроссовок человек боится зайти в общественный туалет.

И Телл ответил себе, тоже вслух:
– С этим пора кончать.
Но разговор с самим собой был в четверг вечером, а днем позже произошло событие, которое все перевернуло. Между ним и Полом Дженнингсом пробежала черная кошка.

Застенчивость Телла не позволяла ему быстро заводить друзей. В маленьком пенсильванском городке лишь волей случая Телл оказался на сцене с гитарой в руках – такого он просто себе представить не мог. Бас-гитара группы «Атласные Сатурны» свалился с сальмонеллезом за день до щедро оплаченного концерта. Лидер группы знал, что Телл может играть и на бас– и на ритм-гитаре. Парень он был здоровый и драчливый. А Джон Телл, наоборот, маленький и тихий. Вот он и предложил Теллу выбор: сыграть на бас-гитаре или получить хорошую трепку. Решение Телла, естественно, никого не удивило, но оно не имело никакого отношения к его желанию выступать перед большой аудиторией.

Где-то на третьей песне Телл уже справился с волнением и ничего не боялся. А к концу первого отделения понял, что нашел свое призвание. Через много лет после своего первого концерта Телл услышал историю о Билле Уаймене, бас-гитаре «Роллинг стоунз». Согласно этой истории, Уаймен задремал во время концерта, и не в каком-нибудь маленьком клубе, а в огромном зале, и свалился со сцены, сломав ключицу. Телл не сомневался в том, что многие люди воспринимали эту историю как откровенную выдумку, но сам он знал, что это скорее всего правда… Его личный опыт свидетельствовал, что такое вполне могло случиться. Бас-гитаристы – самые незаметные люди в мире рока. Исключения были, тот же Пол Маккартни, но они лишь подтверждали правило.

Возможно, потому, что позиция бас-гитариста лишена блеска, их всегда не хватает. И когда месяц спустя «Атласные Сатурны» развалились (лидер и барабанщик подрались из-за девушки), Телл присоединился к группе, организованной ритм-гитаристом «Сатурнов», и двинулся дальше по избранному пути.

Теллу нравилось играть в группе. Ты на сцене, смотришь на всех сверху вниз, не просто участвуешь в вечеринке, но практически ее организуешь. Время от времени тебе приходится подпевать, но никто не ждет, что ты будешь произносить речь.

Так он и жил, учился и играл, десять лет. Свое дело знал, но честолюбием не отличался, не было у него стремления пробиться на самую вершину. И в конце концов попал в Нью-Йорк, начал участвовать в сессиях, возиться с пультами и понял, что микширование нравится ему даже больше, чем выступления перед зрителями. И за все это время он обрел только одного настоящего друга – Пола Дженнингса. Произошло это очень быстро, Телл полагал, что одна из причин – работа плечом к плечу, но не только она. Главное, по его разумению, заключалось в собственном одиночестве и личности Дженнингса, его неотразимой харизме. А обдумывая случившееся в пятницу, Телл решил, что и с Джорджи произошло то же самое.

Он и Пол пили пиво за одним из дальних столиков в пабе «Макманус», разговаривали о микшировании, бопе, бейсболе, всякой ерунде, когда правая рука Дженнигса нырнула под столик и мягко ухватила Телла за промежность.

Телл так дернулся, что свеча в центре столика упала на скатерть, а из стакана Дженнингса выплеснулось пиво. Подбежавший официант поставил свечу до того, как она прожгла скатерть, и отошел. Телл, изумленный, шокированный, вытаращился на Дженнингса.

– Извини. – По лицу Дженнингса чувствовалось, что он извиняется, но, с другой стороны, он не находил в своих действиях ничего особенного.

– Господи Иисусе, Пол! – только и смог вымолвить Телл.

– Я думал, ты к этому готов, ничего больше, – пожал плечами Дженнингс. – Наверное, мне следовало действовать тоньше.

– Готов? – повторил Телл. – Что ты хочешь этим сказать? Готов к чему?

– Раскрыться. Позволить себе раскрыться.

– Я не такой. – Сердце Телла стучало, как паровой молот. И от ярости, и от страха – очень его испугало то, что он прочитал в глазах Дженнингса, – а больше всего от отвращения. Испугался же он решения Дженнингса поставить жирную точку в их отношениях.

– Давай об этом забудем, а? – предложил Дженнингс. – Закажем ужин и сделаем вид, что ничего не случилось. – Если только ты не согласишься пойти мне навстречу, добавили его глаза.

Но ведь случилось, и от этого не уйти, хотелось сказать Теллу, но он промолчал. Здравый смысл и практичность удержали рот на замке, не позволили спровоцировать Пола Дженнингса. Все-таки он не мог пожаловаться на работу, да и следовало подумать о будущем. Пленка с записью альбома Роджера Долтри могла принести даже больше пользы, чем двухнедельное жалованье. Вот он и решил показать себя дипломатом и не давать волю благородной ярости. Да и потом, с чего ему закатывать скандал? Дженнингс же не изнасиловал его.

Но это была лишь верхушка айсберга. Он не раскрыл рта, потому что и сердцем, и душой понял: с Дженнингсом у него больше нет и не будет ничего общего.
– Хорошо, – кивнул Телл, – ничего не случилось.
В ту ночь он спал плохо, его мучили кошмары. То Дженнингс вновь хватал его за яйца в «Макманусе», то он оказывался в туалете, где из-под дверцы кабинки виднелись кроссовки, только во сне он открывал дверцу и видел, что на унитазе сидит Пол Дженнингс. Он умер голым, но состояние сексуального возбуждения сохранилось и после смерти. Рот Пола приоткрылся. «Давно бы так. Я знал, что ты уже готов», – произнес труп, выдохнув клуб зеленоватого гнилого воздуха, и Телл проснулся на полу, завернутый в одеяло. Взглянул на часы. Самое начало пятого. На востоке только занималась заря. Телл оделся и курил сигарету за сигаретой, пока не пришло время идти на работу.

На той же неделе, в субботу (над альбомом Долтри они работали по шестидневке, чтобы успеть к установленному сроку), часов в одиннадцать утра Телл пошел в мужской туалет третьего этажа по малой нужде. Переступил порог, постоял, потирая виски, потом повернулся к кабинкам.

И ничего не увидел, потому что они не попадали в поле зрения.

И ладно! Нечего там смотреть! Отлей и выметайся отсюда!

Он медленно подошел к одному из писсуаров, расстегнул молнию. Долго стоял, дожидаясь, когда же процесс пойдет.
Не доходя до двери, остановился, склонив голову набок, словно пес Ниппер на старых пластинках звукозаписывающей компании «Ар-си-ар Виктор», потом резко повернулся. Медленно обошел угол и вновь остановился, едва увидев пол под дверью первой кабинки. Грязно-белые кроссовки стояли на прежнем месте. Здание, которое раньше называли Мюзик-Сити, по субботам практически пустовало, но кроссовки торчали из-под дверцы туалетной кабинки.

Взгляд Телла задержался на мухе, летавшей перед кабинкой. Он наблюдал, как муха поднырнула под дверцу, села на грязный мысок одной из кроссовок. А мгновением позже умерла и свалилась на пол, в компанию к другим дохлым насекомым. Среди мух Телл обнаружил, особо не удивившись, двух маленьких пауков и одного крупного таракана, который лежал на спине, как перевернутая черепаха.

Большими шагами Телл вышел из мужского туалета, а когда возвращался в студию, ему казалось, что он стоит на месте, а коридор проплывает мимо.

Как только войду, сразу скажу Полу, что мне нехорошо и отпрошусь на остаток дня, думал он, но не произнес ни слова. Пол в тот день пребывал в дурном настроении, и Телл прекрасно знал, что тому причина. Мог ли Пол уволить его по злобе? Неделю назад он бы только рассмеялся. Но неделю назад он все еще верил, что друзья бывают настоящими, а призраки – сущая выдумка. Теперь он все более склонялся к мысли, что эти два утверждения верны с точностью до наоборот.

– Возвращение блудного сына, – пробурчал Дженнингс, не оглядываясь, услышав звук открывающейся двери. – Я думал, ты там умер.

– Нет, – ответил Телл. – Не я.

За день до окончания микширования альбома Долтри (и сотрудничества с Полом Дженнингсом) Телл выяснил, что в кабинке – призрак, но до этого случилось много разного и всякого. Однако все эти события, словно километровые столбы на шоссе, указывали на уверенное движение Джона Телла к нервному срыву. Он понимал, что происходит, но ничего не мог изменить. Словно он не сам ехал по этой дороге, а его везли по ней.

Поначалу он выбрал вроде бы оптимальный вариант: избегать мужского туалета на третьем этаже, избегать всех мыслей и вопросов о кроссовках. Вычеркнуть сей предмет из своей жизни. Наплевать и забыть.

Да только не получилось. Кроссовки совершенно неожиданно врывались в его бытие и отравляли сознание, как давнее горе. Он мог сидеть дома, смотреть Си-эн-эн или какое-нибудь глупое ток-шоу, и вдруг выяснялось, что думает он о дохлых мухах, которых, очевидно, не видел уборщик, меняя в кабинке рулон туалетной бумаги. Потом он смотрел на часы и обнаруживал, что прошел час. А то и больше.

На какое-то время он даже пришел к выводу, что стал жертвой розыгрыша. Пол определенно в этом участвовал, а также толстяк из «Янус мюзик». Телл не раз видел, как они о чем-то разговаривали. И вроде бы даже смотрели в его сторону и смеялись. Скорее всего не обошлось и без регистратора, с его «Кэмелом» и тусклым, скептическим взглядом. Джорджи? Это вряд ли. Джорджи не умел хранить секретов, так что Пол не стал бы втягивать его в эту авантюру, желающих подшутить над ближним хватало и без него. День или два Телл размышлял, входил ли Роджер Долтри в число тех, кто по очереди устраивался в туалетной кабинке в грязных белых кроссовках с пропущенной дырочкой для шнуровки.

И хотя он осознавал, что такие мысли – паранойя, понимание не помогало от нее избавиться. Он приказывал им уйти, настаивал, что Дженнингс не устраивает никакого заговора против него, и его рассудок вроде бы соглашался: «Да, да, это разумно», – но через пять часов, а может, и через двадцать минут, Телл живо представлял себе, как они сидят за столом в «Десмондс стейк хаус», в двух кварталах от Мюзик-Сити: Пол, регистратор, не вынимающий сигарету изо рта и обожающий хэви-метал, может, даже худосочный парень изо «Снэппи кардс» – едят, пьют и, естественно, смеются. Смеются над ним, а грязные белые кроссовки, которые они надевали по очереди, стоят под столом в мятом бумажном пакете.

Телл буквально видел этот пакет. Вот как далеко все зашло.

Но одними фантазиями дело не закончилось. Вскоре выяснилось, что мужской туалет третьего этажа притягивает его. Словно там поставили сильный магнит, а его карманы набили железом. Если бы раньше кто-то сказал ему что-то подобное, он бы рассмеялся (может, и про себя, если человек говорил очень уж увлеченно), но чувство это возникало всякий раз, когда он проходил мимо туалета, то ли в студию, то ли к лифтам. Ужасное чувство, словно тебя тянет к открытому окну или ты наблюдаешь, будто со стороны, как твоя рука поднимает пистолет ко рту и губы засасывают кончик ствола.

Он хотел посмотреть вновь. Он понимал, что одного взгляда хватит для того, чтобы у него окончательно поехала крыша, но его это не волновало. Он хотел посмотреть вновь.

Всякий раз, когда он проходил мимо туалета, в нем схлестывались два желания.

А уж во сне он снова и снова открывал дверь кабинки. Только для того, чтобы посмотреть.

Один раз посмотреть.

И он ни с кем не мог поделиться своими тревогами. Он понимал: будет лучше, если он нашепчет кому-нибудь на ушко о том, что с ним происходит, облегчив душу, возможно, сможет иначе оценить ситуацию, даже найти новую точку опоры и изменить жизнь к лучшему. Дважды он заходил в бары и уже заводил разговор с незнакомцами, сидевшими рядом. Потому что, думал он, именно в барах разговоры стоили совсем ничего. Не дороже двух-трех стаканчиков виски или кружек пива.

Но в первый раз не успел открыть и рта, как мужчина заговорил о «Янки» и Джордже Стайнбреннере. Стайнбреннер занимал все мысли мужчины. Отвлечь его от этой темы не представлялось возможным. Телл скоро перестал и пытаться.

Во второй раз он завел более продуктивный разговор с мужчиной, похожим на строителя. Они поговорили о погоде, о бейсболе (к счастью, мужчина, в отличие от первого собеседника, не бредил этой игрой), о том, как трудно найти в Нью-Йорке хорошую работу. Телл потел. У него сложилось ощущение, будто он выполняет очень тяжелую физическую работу, к примеру, везет по пандусу тачку с цементом, но он чувствовал, что на этот раз сможет поделиться с незнакомцем самым сокровенным.

Мужчина, похожий на строителя, пил «Блэк рашенс». Телл – пиво. И ему казалось, что оно выходит с потом, как только он его выпивает. Однако, заказав строителю пару стаканчиков и получив в ответ две кружки пива, Телл взял себя в руки и решил, что пора начинать.

– Хочешь услышать что-то очень необычное? – спросил он.

– Ты – гей? – спросил мужчина, похожий на строителя, прежде чем Телл успел продолжить. Он повернулся к Теллу, с искренним любопытством посмотрел на него. – Я хочу сказать, мне без разницы, гей ты или нет, но просто подумал, надо сразу предупредить тебя, что я в эти игры не играю. Ограничиваюсь девочками, знаешь ли.

– Я не гей.

– Да? А в чем же необычное?

– Что?

– Ты же хотел рассказать мне о необычном.
– В этом как раз нет ничего необычного. – Телл взглянул на часы и сказал, что ему пора.
За три дня до завершения работы над альбомом Долтри Телл вышел из Студии F по малой нужде. Теперь он ходил на шестой этаж. Он побывал и в туалетах на четвертом, и на пятом этажах, но они располагались аккурат над туалетом третьего этажа, и он чувствовал, что хозяин кроссовок зазывает его к себе. А вот на шестом этаже туалет находился в другом крыле, и никаких отрицательных эмоций у Телла не возникало.

Он миновал стол регистратора, направляясь к лифтам, мигнул и совершенно неожиданно для себя вместо кабины лифта оказался в туалете третьего этажа, а пневматический доводчик уже аккуратно закрывал за ним дверь. Никогда еще Телл не испытывал такого страха. Конечно, он боялся и кроссовок, но главная причина заключалась в том, что на три или шесть секунд его лишили сознания. Словно кто-то взял и отключил его разум.

Он понятия не имел, как долго стоял столбом, когда открылась дверь и больно стукнула его по спине. Вошел Пол Дженнингс.

– Извини, Джонни. Я не знал, что ты приходишь сюда медитировать.

И проследовал к кабинкам, не дожидаясь ответа (уже потом Телл подумал, что и не смог бы ничего ответить: его язык прилип к гортани). Телл сумел только дойти до первого писсуара и расстегнуть молнию. Лишь потому, что ему не хотелось, чтобы Пол наслаждался его испугом. А ведь совсем недавно он видел в Поле друга, может, своего единственного друга во всем Нью-Йорке. Времена определенно менялись.

Телл постоял у писсуара секунд десять, переливая в него содержимое мочевого пузыря, затем повернулся, на цыпочках направился к кабинкам, заглянул под дверь первой. Кроссовки никуда не делись, их по-прежнему окружали дохлые мухи.

Но кроме кроссовок Телл увидел и туфли Пола Дженнингса от Гуччи.

У Телла что-то случилось со зрением. Поначалу он видел туфли Пола сквозь кроссовки. Потом кроссовки уменьшились в размерах и он уже видел их сквозь туфли, словно призраком стал Пол. Но туфли Пола находились в постоянном движении, мыски и пятки поднимались и опускались, сами туфли чуть поворачивались из стороны в сторону, тогда как кроссовки оставались неподвижными.

Телл ушел. Впервые за две недели тревога покинула его, уступив место ледяному спокойствию.

На следующий день он сделал то, с чего скорее всего следовало начинать: пригласил Джорджи Ронклера на ленч и спросил, не слышал ли тот каких-нибудь слухов и легенд, касающихся здания, которое когда-то называлось Мюзик-Сити. Оставалось загадкой, почему такая мысль не пришла к нему в голову раньше. Но он точно знал, что вчерашнее происшествие прочистило ему мозги, привело в чувство, как стакан холодной воды, выплеснутой в лицо. Джорджи мог ничего не знать, но мог и знать. Он проработал с Полом семь лет, и немалую их часть – в Мюзик-Сити.

– Ты про призрака? – спросил Джорджи и рассмеялся. Они сидели в «Картинсе», кафе на Шестой авеню. Джорджи откусил от мясного сандвича, прожевал, проглотил, запил крем-содой. – Кто тебе о нем рассказал, Джонни?

– Кто-то из уборщиков, – ровным голосом ответил Телл.

– Ты уверен, что не видел его? – Джорджи подмигнул.

– Нет, – честно ответил Телл. Он видел только кроссовки. И дохлых мух. Вперемешку с пауками и тараканом.

– Знаешь, теперь эта история как-то подзабылась, но раньше говорили только об этом. О парне, призрак которого поселился в Мюзик-Сити. Его убили на третьем этаже. В мужском туалете. – Джорджи поднял руки, потряс пальцами на уровне заросших бородой щек, пробубнил несколько нот из саундтрека «Сумеречной зоны», пытаясь изобразить что-то зловещее. Разумеется, ничего у него не вышло.

– Да, – кивнул Телл, – именно это я и слышал. Но уборщик больше ничего не мог сказать, потому что не знал. Рассмеялся и ушел.

– Произошло это до того, как я начал работать с Полом. Собственно, Пол мне все и рассказал.

– Он никогда не видел призрака? – спросил Телл, и так зная ответ. Только вчера Пол сидел в призраке. Не просто сидел – срал в нем.

– Нет, и он высмеивал эти байки. – Джорджи жевал сандвич. – Ты же знаешь, как он это умеет. Не без з-злобы. – Джорджи начинал заикаться, когда ему приходилось говорить что-то нелестное.

– Знаю. Бог с ним, с Полом. Кто этот призрак? Что с ним случилось?

– Какой-то торговец наркотиками. Было это в 1972-м или 1973-м. Когда Пол только начинал и работал помощником микшера. Незадолго до Обвала.

Телл кивнул. С 1975 по 1980 годы рок-индустрия переживала тяжелые времена. Подростки тратили деньги не на пластинки, а на видеоигры. И наверное, в пятнадцатый раз, начиная с 1955 года ученые мужи предвещали смерть рок-н-роллу. Но, как и в других случаях, время доказало, что клиент скорее жив, чем мертв. Видеоигры приелись, в эфир вышло Эм-ти-ви, из Англии понаехали новые звезды, Брюс Спрингстин спел «Рожденный в США», рэп и хип-хоп начали приобретать все больше поклонников.

– До Обвала перед большими шоу сотрудники звукозаписывающих компаний сами приносили за кулисы кокаин. Я тогда работал на концертах и все видел своими глазами. Один парень, он умер в 1978 году, но ты бы узнал его имя, если б я его назвал, перед каждым концертом получал от своей фирмы кувшинчик с оливками. Такой аккуратненький, завернутый в красивую бумагу. Только вместо перца и анчоусов оливки эти фаршировались кокаином. Он клал их в «мартини», которые называл вз-з-зрывными.

– Готов спорить, они и взрывали, – поддакнул Телл.

– Тогда многие полагали, что кокаин особо не отличается от витаминов, – продолжил Джорджи. – Они говорили, что к нему не развивается привыкание, как к героину, а наутро не болит голова, как после спиртного. Так что в это здание регулярно приносили «снежок». В ходу были и колеса, и травка, и гашиш, но предпочтение отдавалось кокаину. Этот парень…

– Как его звали?

Джорджи пожал плечами.

– Не знаю. Пол не говорил, и я не слышал, чтобы кто-то называл его имя… а если и слышал, то не запомнил. Д-должно быть, ничем не отличался от тех разносчиков, которые сейчас снуют по этажам с кофе, пончиками и кренделями. Только вместо кофе этот парень разносил кокаин. Появлялся два или три раза в неделю, поднимался на верхний этаж, а потом спускался вниз. На руке висело пальто, пальцы крепко сжимали ручку брифкейса из крокодиловой кожи. Пальто висело на руке даже в самые жаркие дни. Чтобы люди не видели наручник. Но я думаю, об этом и так все знали.

– О чем?

– О н-н-наручнике. – Изо рта Джорджи полетели кусочки хлеба и мяса. – Ой, извини, Джонни.

– Ерунда. Хочешь крем-соды?

– Да, спасибо, – благодарно ответил Джорджи.

Телл подозвал официантку.

– Значит, он был разносчиком. – Ему хотелось побыстрее услышать продолжение, но Джорджи все утирал рот салфеткой.

– Совершенно верно. – На столе появилась бутылка с крем-содой, Джорджи присосался к соломинке. – На восьмом этаже он выходил из лифта с брифкейсом, набитым наркотиками. Когда добирался до первого этажа, вместо наркотиков в брифкейсе лежали деньги.

– Лучший фокус после обращения свинца в золото, – заметил Телл.

– Да, но однажды магия дала осечку. В тот день он добрался только до третьего этажа. Кто-то пришил его в мужском туалете.

– Зарезал?

– Насколько мне известно, кто-то открыл дверь кабинки, когда он с-сидел там, и воткнул карандаш ему в глаз.

На мгновение Телл увидел эту сцену так же ясно, как мятый бумажный пакет под ресторанным столом, за которым сидели заговорщики: остро заточенный карандаш втыкается в изумленный зрачок. Глаз выплескивается наружу. Его передернуло.

Джорджи покивал.

– У-у-ужасно, правда? Но, возможно, это выдумка. Я про карандаш. Скорее всего его пристрелили или пырнули ножом.

– Да.

– Но тот, кто это сделал, имел при себе что-то острое.

– Имел?

– Да. Потому что брифкейс исчез.

Телл посмотрел на Джорджи. И эту сцену он представил себе без особого труда. До того, как Джорджи рассказал ему остальное.

– Когда прибыли копы и вытащили парня из кабинки, в унитазе они нашли к-кисть левой руки.

– Понятно, – выдохнул Телл.

Джорджи смотрел на тарелку с половиной сандвича.

– Что-то я уже н-наелся. – И он виновато улыбнулся.

– Так получается, что призрак этого парня поселился в… мужском туалете третьего этажа? – спросил Телл, когда они возвращались на студию, и рассмеялся. С одной стороны, история печальная, с другой – комичная: призрак облюбовал себе сортир.

Джорджи улыбнулся.

– Ты же знаешь, какой у нас народ. Именно так и говорили. Когда я начал работать с Полом, мне не раз рассказывали о том, что видели призрак в туалете. Не всего, а только его кроссовки, торчащие из-под двери.

– Только кроссовки, значит. Любопытно.

– Да. И я сразу понимал, что они все выдумывают, потому что слышали об этом от тех, кто действительно видел посыльного своими глазами. От тех, кто знал, что он носил кроссовки.

Телл, который в те годы, когда произошло убийство, жил в маленьком пенсильванском городке и, естественно, не мог ничего знать об убийстве в Мюзик-Сити, кивнул. Они вошли в вестибюль, направились к лифтам.

– Но ты знаешь, сколь быстро меняются люди в нашем бизнесе, – заметил Джорджи. – Сегодня они здесь, а завтра их и след простыл. Я сомневаюсь, что в здании есть хоть один человек, который работал тут в те годы, кроме разве что Пола и нескольких уб-борщиков. И никто из них не покупал товар у этого парня.

– Скорее всего нет.

– Точно нет. Поэтому об этой истории больше не вспоминают, и призрака н-никто не видит.

Они вошли в кабину лифта.

– Джорджи, а почему ты держишься за Пола?

И хотя Джорджи опустил глаза и кончики его ушей покраснели, он не сильно удивился столь резкой перемене темы.

– Почему нет? Он заботится обо мне.

«Ты спишь с ним, Джорджи?» Телл полагал, что вопрос этот просто напрашивался, вытекал из предыдущего, но он не стал его задавать. Не решился задать. Потому что чувствовал, что Джорджи честно на него ответит.
И Телл, которому приходилось собирать волю в кулак, чтобы заговорить с незнакомцем, который с невероятным трудом заводил друзей, внезапно обнял Джорджи. А Джорджи, не поднимая глаз, обнял его. Потом они оторвались друг от друга, лифт остановился, микширование продолжилось. На следующий вечер, в шесть пятнадцать, когда Дженнингс собирал бумаги (и намеренно не смотрел на Телла), Телл зашел в мужской туалет третьего этажа, чтобы взглянуть на хозяина белых кроссовок.
Когда он говорил с Джорджи, ему внезапно открылась истина… Может, стоило даже сказать, что его озарило. Истина эта заключалась в следующем: иногда избавиться от призраков, которые портят жизнь, можно только в том случае, если достанет духа взглянуть им в лицо.

На этот раз он не терял сознания, не испытывал страха, сердце, правда, колотилось сильнее. И обострились все чувства. Он унюхал и хлорку, и запах розовых дезинфицирующих таблеток, лежащих в писсуарах, и чью-то перду. Он видел мельчайшие трещинки на краске, как на стенах, так и на трубах. А в ушах, когда направлялся к первой кабинке, громом отдавались его шаги.

Дохлые мухи и пауки буквально завалили кроссовки.

Поначалу я заметил только одну или две дохлых мухи. Они не умирали, пока под дверью первой кабинки не появились кроссовки, а они не появлялись, пока я их не увидел.

– Почему я? – громко и отчетливо вопросил он туалетную тишину.

Кроссовки не шевельнулись, замогильный голос не ответил.

– Я тебя не знаю, мы с тобой никогда не встречались, мне ни к чему твой товар. Так почему я?

Одна из кроссовок чуть двинулась. Захрустели мушиные трупики. Затем кроссовка с пропущенной дырочкой для шнуровки вернулась на прежнее место.

Телл открыл дверцу кабинки. По всем канонам готического жанра, одна петля заскрипела. Интуиция Телла не подвела. Конечно же, он увидел призрака.

Призрак сидел на унитазе, одна рука лежала у него на бедре. В общем, таким Телл и представлял его в своих кошмарах, правда, с двумя кистями, а не с одной. Вторая рука заканчивалась кровавым обрубком, засиженным мухами. Только теперь Телл понял, что ни разу не видел брюк призрака (а ведь штанины всегда лежат на обуви, если заглянуть под дверцу туалетной кабинки: этим делом занимаются исключительно со спущенными штанами). Он и не мог их увидеть, потому что призрак не расстегивал ни ремень, ни ширинку. Носил он бананы. Телл попытался вспомнить, когда же бананы вышли из моды, и не смог.

Компанию бананам составляла джинсовая рубашка с накладными карманами. Клапан каждого кармана украшала эмблема борцов за мир. Волосы он зачесывал направо. На проборе тоже лежали дохлые мухи. С крючка на задней стороне дверцы свешивалось пальто, о котором говорил Джорджи. Дохлые мухи валялись на плечах.

Что-то заскрипело, совсем не так, как дверная петля. Телл понял, что это сухожилия шеи призрака. Он поднимал голову. Посмотрел на него, и Телл даже не удивился тому, что видит перед собой лицо, которое ежедневно лицезрел в зеркале, когда брился. Разумеется, за исключением торчащего из глаза обломка карандаша. Призрак стал им, а он – призраком.

– Я знаю, что ты готов, – услышал он хриплый, бесцветный голос человека, у которого долгое время бездействовали голосовые связки.

– Я не готов, – ответил Телл. – Уходи.

– Готов услышал правду, – уточнил Телл, сидящий на унитазе, и Телл, стоящий у дверцы кабинки, увидел круги белого порошка у ноздрей второго Телла. Похоже, тот не только приторговывал кокаином, но и сам потреблял это зелье. А в туалет зашел, чтобы нюхнуть белого порошка. Но кто-то распахнул дверцу и загнал ему в глаз карандаш. Только кто мог убить карандашом? Может, человек, который совершал убийство в состоянии…

– О, считай, что это импульсивное преступление. – Все тот же хриплый, бесцветный голос. – Знаменитое преступление, совершаемое по внезапно возникшему импульсу.

И Телл, Телл, стоявший у дверцы, понял, что так оно и было, что бы там ни говорил Джорджи. Убийца не заглянул под дверцу кабинки, а посыльный забыл закрыть ее на задвижку. При других обстоятельствах все закончилось бы «Извините меня», а претендент на посещение кабинки воспользовался бы соседней. Но в данном конкретном случае дело приняло иной оборот. Встреча над унитазом привела к убийству.

– Я не забыл закрыть дверь на задвижку, – прохрипел призрак. – Ее сломали.

Да, конечно, задвижку сломали. Обычное дело. А карандаш? Телл не сомневался, что убийца, открывая дверцу кабинки, даже не подозревал о том, что карандаш в его руке – орудие убийства. Он пришел в туалет с карандашом, потому что многим нравится держать что-то в руке: сигарету, кольцо с ключами, ручку или карандаш. Телл подумал, что карандаш оказался в глазу посыльного, прежде чем и убитый, и убийца поняли, как последний собирается его использовать. Возможно, убийца также был клиентом посыльного и знал, что находится в чемодане. Поэтому он закрыл дверцу кабинки, оставив покойника на унитазе, вышел из туалета, спустился на лифте вниз, покинул Мюзик-Сити, чтобы купить… ну что-нибудь…

– Он пошел в хозяйственный магазин, расположенный в пяти кварталах от Мюзик-Сити, и купил ножовку, – объяснил призрак, и Телл вдруг заметил, что у него уже другое лицо, мужчины лет тридцати. Поначалу у призрака были русые волосы, такие же, как у Телла, но теперь они стали черными.

Внезапно ему открылась еще одна истина: когда люди видят призраков, прежде всего им кажется, что призраки похожи на них. Почему? По той же причине ныряльщики, поднимаясь, выдерживают паузу, не достигнув поверхности. Они знают, что слишком быстрый подъем приведет к закипанию азота в крови, а это чревато страданиями и даже смертью. Организм просто принимает меры предосторожности.

– Восприятие изменяется, когда ты переходишь границу реальности, так? – сипло спросил Телл. – Поэтому жизнь в последнее время казалась какой-то странной? Что-то внутри меня старалось… старалось наладить с тобой контакт?

Призрак пожал плечами. Дохлые мухи посыпались на пол.

– Рассказывай… у тебя есть голова на плечах.

– Хорошо, – ответил Телл. – Расскажу. Он купил ножовку, и продавец положил ее в пакет. Потом вернулся в Мюзик-Сити. Он совершенно не волновался. Если бы кто-то тебя обнаружил, он бы сразу это понял: у туалета собралась бы толпа. Так он, во всяком случае, предполагал. Возможно, появились бы и копы. А если никого не будет, решил он, тогда он войдет и заберет брифкейс.

– Сначала он попытался распилить цепь, – пояснил хриплый голос. – А когда не получилось, отпилил мне руку.

Они смотрели друг на друга. До Телла вдруг дошло, что он видит и туалетное сиденье, и грязный белый кафель за спиной трупа… то есть труп наконец-то начал превращаться в настоящего призрака.

– Теперь ты знаешь? – спросил он. – Теперь ты знаешь, почему ты?

– Да. Ты должен был кому-то сказать.

– Нет… история – дерьмо. – Тут призрак так зловеще улыбнулся, что по коже Телла побежали мурашки. – Но иногда знание помогает… если ты все еще жив. – Он помолчал. – Ты забыл спросить у своего друга Джорджи одну важную вещь, Телл. Впрочем, он мог и не дать тебе честного ответа.

– Что? – Впрочем, Телл уже сомневался, а хотелось ли ему услышать ответ.

– Кто на третьем этаже был моим самым крупным покупателем. Кто задолжал мне почти восемь тысяч баксов. Кто больше не получал в долг ни щепотки кокаина. Кто после моей смерти на два месяца отправился в лечебно-реабилитационный наркологический центр в Род-Айленде и излечился от пагубной привычки. Кто после этого и близко не подходит к белому порошку, лишь изредка балуясь травкой. Джорджи в те дни здесь не было, но, думаю, он знает ответы на все эти вопросы. Потому что он слышит то, о чем говорят люди. А ты, наверное, заметил, что люди частенько разговаривают так, словно и не замечают присутствия Джорджи.

Телл кивнул.

– И с памятью у него все в порядке. Я думаю, он все знает. Может, он бы ничего тебе и не сказал, Телл, но он знает.

Лицо вновь начало меняться, расплылось, а потом сквозь туман проступили черты Пола Дженнингса.

– Нет, – прошептал Телл.

– Он получил больше тридцати «штук», – сказал мертвец с лицом Пола. – Из них заплатил за лечение, а остатка хватило для других вредных привычек, отказываться от которых он не собирался.

И внезапно фигура на унитазе начала растворяться в воздухе, чтобы мгновением позже исчезнуть окончательно. Телл посмотрел на пол. Исчезли и мухи.

В туалете Телла больше ничего не задерживало. Он вернулся в студию, сказал Полу Дженнингсу, что тот подлый мерзавец, подождал, чтобы увидеть крайнее изумление на лице Пола, а потом вышел за дверь. Работу он мог найти и в другом месте, потому что знал дело, которым занимался. И осознание этого тоже стало для него откровением. Не первым в этом день, но определенно самым главным.

Дома он первым делом направился в туалет. Очень хотелось справить большую нужду, а желание это свидетельствовало о том, что он живет и организм его функционирует нормально.
– «Человек, который все делает по часам, – счастливчик», – сообщил он белому кафелю стен. Он чуть повернулся, взял с бачка последний номер «Роллинг стоунз», открыл раздел «С миру по нитке» и начал читать.

Рок-н-ролльные небеса

[8]

Когда Мэри проснулась, они уже заблудились. Она это знала, и он это знал, хотя поначалу ему никак не хотелось в этом признаваться. На его лице читалось: не приставай ко мне, я чертовски зол. Мэри узнавала об этом по его рту, который становился все меньше и меньше, чуть ли не исчезал совсем. И Кларк никогда бы не сказал, что они «заблудились». Нет, он мог выдавить из себя «где-то мы не туда свернули», да и то через силу.

Днем раньше они выехали из Портленда. Кларк работал в компьютерной фирме, одной из самых больших, и идея о том, что они должны повидать Орегон, принадлежала ему. Настоящий Орегон, а не тот благоустроенный пригород Портленда, предназначенный для наиболее обеспеченных представителей среднего класса, в котором они жили, Программер-Сити, как называли его местные. «Говорят, тут роскошная природа, – сказал он ей. – Не хочешь взглянуть? У меня есть неделя отпуска, а слухи о переводе крепчают. Если мы не увидим настоящий Орегон, последние шестнадцать месяцев останутся в моей памяти черной дырой».

Она согласилась с радостью (занятия в школе закончились десятью днями раньше, а летних классов она в этом году не вела), предвкушая отличное путешествие, забыв о том, что к любой поездке надо тщательно готовиться, чтобы не оказаться именно в таком положении, на дороге, ведущей в никуда. Наверное, они приняли авантюрное решение, во всяком случае, думала она, при желании можно смотреть на такую поездку как на авантюру, все-таки ей в январе исполнилось тридцать два года, старовата она уже для таких приключений. В ее возрасте куда приятнее провести эту неделю в мотеле с большим, чистым бассейном, купальными халатами в спальне, работающим феном в ванной.

Правда, вчерашней день удался, природа действительно завораживала. Даже Кларк, и тот несколько раз замолкал, любуясь окрестностями. Ночь они провели в уютной загородной гостинице к востоку от Юджина, трахнулись не один раз, а дважды (вот тут о старости речь не шла), а утром поехали на юг, планируя переночевать в Кламат-Фоллз. И все шло хорошо, пока они ехали по шоссе № 58, но в Окридже, где они остановились на ленч, Кларк предложил свернуть с автострады, забитой трейлерами и РА [9] .

– Ну, я не знаю… – В голосе ее слышались сомнения женщины, слышавшей много подобных предложений от своего мужчины и даже сумевшей пережить последствия некоторых из них. – Не хотелось бы мне здесь заблудиться, Кларк. Местность-то довольно пустынная. – И она постучала аккуратно накрашенным ногтем по зеленому пятну на карте, именуемому Природным парком Боулдер-Крик. – Природный парк означает, что там нет ни заправок, ни туалетов, ни мотелей.

– Да перестань. – Он отодвинул тарелку с остатками куриного стейка. В музыкальном автомате Стив Эрл и «Дьюкс» пели «Шесть дней на трассе», а за пыльными, давно не мытыми окнами мальчишки со скучающими лицами выписывали круги на скейтбордах. Похоже, они отбывали тут время, с нетерпением ожидая, когда вырастут и смогут навсегда уехать из этого городка. Мэри их отлично понимала. – Негде тут заблудиться, крошка. По пятьдесят восьмому мы проедем несколько миль на восток… потом повернем на дорогу сорок два, идущую на юг… видишь?

– Угу. – Она видела толстую красную полосу автострады, шоссе № 58, и узкую черную ниточку дороги № 42. Но она осоловела от съеденных мясного рулета и картофельного пюре и ей не хотелось спорить с проснувшимся в Кларке инстинктом первооткрывателя, особенно теперь, когда она чувствовала себя удавом, только что проглотившим козу. Хотелось-то ей другого: откинуть спинку сиденья их славного старенького «мерседеса» и подремать.

– Смотри, тут тоже есть дорога, – продолжал Кларк. – Она не пронумерована, наверное, местного значения, но выводит прямо к Токети-Фоллз. А оттуда рукой подать до шоссе № 97. Так что ты об этом думаешь?

– Что твоими стараниями мы скорее всего заблудимся, – потом она пожалела о своей шпильке, – но я думаю, все образуется, если ты найдешь достаточно широкое место, чтобы развернуть «Принцессу».

– Решение принято! – воскликнул он, пододвинул тарелку с остатками куриного бифштекса и вновь принялся за еду, подбирая даже загустевшую подливку.

– Как ты можешь? – ее даже передернуло.

– Между прочим, вкусно. Опять же, закон любого путешествия: надо есть местную пищу.

– Но эта подлива похожа на соплю, застывшую на старом гамбургере. Кошмар!

Так что из Окриджа они выехали в превосходном настроении, и поначалу все шло очень даже гладко. Никаких проблем не возникало, пока они не свернули на 42-ю, а с нее – на ненумерованную дорогу, ту самую, которая, по мнению Кларка, должна была привести их в Токети-Фоллз. И тут вроде бы никаких сюрпризов не ожидалось. Более того, ненумерованная дорога поддерживалась куда в лучшем состоянии, чем 42-я, на которой хватало выбоин. Они развлекались, по очереди вставляя кассеты в магнитолу. Кларк отдавал предпочтение Уилсону Пикетту, Элу Грину, Попу Степлсу. Мэри нравилась совсем другая музыка.

– И что ты находишь в этих белых мальчиках? – спросил Кларк, когда она включила свою любимую на тот момент песню: «Нью-Йорк» Лу Рида.

– Я же добропорядочная замужняя дама, не так ли? – притворно возмутилась Мэри, и они рассмеялись.

С первым знаком беды они столкнулись четверть часа спустя, когда подкатили к развилке. Уходящие направо и налево дороги ничем не отличались друг от друга.

– Вот дерьмо! – Кларк остановил автомобиль, открыл бардачок, достал карту, долго смотрел на нее. – Развилки на карте нет.

– Вот мы и приехали. – Мэри уже засыпала, когда Кларк затормозил у невесть откуда взявшейся развилки, и, естественно, в ее голосе слышались нотки раздражения. – Хочешь совет?

– Нет, – не менее раздраженно ответил он, – но я его выслушаю. И не выкатывай на меня глаза. На случай, что ты этого не знаешь, скажу, что меня это выводит из себя.

– И как я на тебя при этом смотрю, Кларк?

– Как на старого пса, который пернул под обеденным столом. Давай, скажи мне, что ты думаешь. Выкладывай все. Имеешь право.

– Давай вернемся, пока не поздно. Таков мой совет.

– Ага. Ты бы еще сказала: «ПОКАЙСЯ»!

– Я должна смеяться?

– Не знаю, Мэри, – мрачно ответил он, переводя взгляд с развилки на карту. Они прожили вместе почти пятнадцать лет, и Мэри достаточно хорошо его знала, знала, что он будет настаивать на том, чтобы ехать дальше… именно потому, что на пути им встретилась неожиданная развилка.

Если Кларку Уиллингхэму предоставляется шанс рискнуть, он просто не может его упустить, подумала она и прикрыла рот рукой, чтобы он не увидел ее усмешку.

Но не успела. Кларк искоса глянул на нее, изогнув бровь, и в голову Мэри пришла тревожная мысль: если она видела его насквозь, может, и он отвечал ей тем же?

– Что ты нашла смешного? – спросил он, и она заметила, что рот его начал уменьшаться. – Может, поделишься?

Она покачала головой:

– Просто запершило в горле.

Он кивнул, сдвинул очки на высокий, все увеличивающийся лоб, поднес карту к носу.

– Ладно, ехать надо по левой дороге, потому что она уходит на юг, к Токети-Фоллз. А вторая ведет на восток. Возможно, к какому-то ранчо.

– Дорога к ранчо с желтой разделительной полосой?

Рот Кларка стал еще меньше.

– Ты и представить себе не можешь, как богаты некоторые ранчеры.

Она хотела сказать ему, что скаутские походы остались в далеком прошлом, что нет никакого смысла лезть на рожон, но потом решила, что подремать на солнышке ей хочется куда больше, чем цапаться с мужем, особенно после такой чудесной ночи, когда они трахнулись не один раз, а целых два. Ведь куда-то дорога их да выведет, верно?

С этой успокаивающей мыслью и голосом Лу Рида, звучащим в ушах, Мэри Уиллингхэм и заснула. К тому времени, когда дорога, выбранная Кларком, начала ухудшаться с каждой сотней футов, она уже крепко спала, и ей снилось, что они вновь в Окридже, в кафе, в которое заходили, чтобы перекусить. Она пыталась вставить четвертак в щель музыкального автомата, но ей что-то мешало. Один из мальчишек, которые катались на автомобильной стоянке, прошел мимо нее со скейтбордом под мышкой, в бейсболке, повернутой козырьком к затылку.

«Что случилось в автоматом?» – спросила его Мэри.

Мальчишка подошел, коротко глянул на щель, пожал плечами.

«Да ерунда, – ответил он. – Тело какого-то парня, порубленное на кусочки для вас и для других. У нас же здесь не филармония. Мы говорим о масскультуре, милая».

Потом он протянул руку, ухватил ее за правую грудь, не очень-то нежно, и ушел. А когда она вновь посмотрела на музыкальный автомат, то увидела, что он заполнен кровью и в ней что-то плавает, вроде бы человеческие органы.

Может, лучше не слушать Лу Рида, подумала она и заметила, как под толщей крови в автомате начала вращаться пластинка: Лу запел «Автобус веры».

* * *

Пока Мэри снился кошмар, дорога продолжала ухудшаться. Выбоин в асфальте становилось все больше, пока вся дорога не превратилась в сплошную выбоину. Альбом Лу Рида, очень длинный, подошел к концу, начал перематываться. Кларк этого не заметил. От радужного настроения, с которого начался этот день, не осталось и следа. Рот Кларка превратился в бутон. Если бы Мэри не спала, она давно бы убедила его повернуть назад. Он это прекрасно знал, как знал и то, какими глазами посмотрит она на него, когда проснется и увидит, по какому они ползут проселку – назвать это дорогой его не поворачивался язык. А деревья с обеих сторон подступали вплотную, отчего ехали они в густой тени. И с тех пор, как они свернули с дороги № 42, навстречу не попался ни один автомобиль.

Он понимал, что ему давно уже следовало развернуться, понимал, что Мэри очень не понравится, когда она увидит, в какую они забрались глушь, и, конечно, она напрочь забудет о том, сколько раз ему удавалось выпутаться из схожих ситуаций, добраться до нужного места (Кларк Уиллингхэм относился к тем миллионам американских мужчин, которые ни на секунду не сомневались в том, что встроенный в них компас никогда не подведет), но он продолжал упрямо ехать вперед, поначалу убежденный в том, что дорога должна вывести их к Токети-Фоллз, потом лишь надеясь на это. Кроме того, и развернуться-то он не мог. Если бы попытался, то «Принцесса» наверняка бы по самые оси провалилась в один из кюветов, которые тянулись вдоль этой жалкой пародии на дорогу… И один только Бог знал, сколько потребуется времени, чтобы сюда приехал тягач, и сколько придется идти до ближайшего телефона.

А потом наконец-то он добрался до места, где мог развернуться, подъехал еще к одной развилке, но решил этого не делать. По простой причине: если правое ответвление представляло собой две засыпанные гравием колеи, между которыми росла трава, то налево уходила широкая дорога, разделенная на две полосы ярко-желтой линией. И компас в голове Кларка указывал, что дорога эта ведет на юг. То есть он буквально видел Токети-Фоллз. От цели их отделяли десять, может, пятнадцать, максимум двадцать миль.

Однако он подумал о том, а не повернуть ли назад. Когда он рассказывал об этом Мэри, в ее глазах читалось сомнение, но говорил он чистую правду. А дальше решил ехать только потому, что Мэри начала просыпаться, и он не сомневался, что тряска на колдобинах, если он повернет назад, окончательно разбудит ее… и тогда она осуждающе посмотрит на него огромными голубыми глазами. Только посмотрит. Но и этого хватит с лихвой.

И потом, какой смысл возвращаться, все-таки они едут уже полтора часа, если до Токети-Фоллз, возможно, рукой подать? Ты только посмотри на эту дорогу, сказал он себе. Или ты думаешь, что такая дорога может вести в никуда?

Он врубил первую передачу, выбрав, естественно, левое ответвление, но, к сожалению, дорога его надежд не оправдала. После первого холма желтая полоса исчезла, после второго исчез асфальт, и им вновь предстояло ползти по проселку, с обеих сторон зажатому темным лесом, а солнце, Кларк только тут это заметил, начало скользить вниз совсем не по той половине небосвода, по которой ему следовало скользить, если бы они ехали в правильном направлении.

Асфальт оборвался так резко, что Кларку пришлось затормозить, и резкий толчок разбудил Мэри. Она вскинула голову, огляделась, широко раскрыв глаза.

– Где… – И в этот самый момент для полноты картины бархатный голос Лу Рида, радовавший слух песней «Добрый вечер, мистер Уолдхайм», вдруг заскрипел и ускорился.

– Черт! – Мэри нажала на кнопку «Stop/Eject». Кассета выскочила, за ней потянулись кольца блестящей коричневой ленты.

«Принцесса» тем временем угодила колесом в глубокую выбоину, накренилась влево, потом с достоинством выпрямилась, совсем как клиппер после удара волны.

– Кларк?

– Ничего не говори, – процедил он сквозь сжатые зубы. – Мы не заблудились. Через минуту снова появится асфальт, может, после следующего холма. Мы не заблудились!

Еще не придя в себя от кошмара (правда, она уже смутно помнила, что ей снилось), Мэри печально смотрела на зажеванную пленку, которая лежала у нее на коленях. Конечно, она могла купить такую же кассету… но не здесь. Она взглянула на деревья, облепившие дорогу, словно изголодавшиеся гости – стол, и поняла, что до ближайшего магазина путь предстоит долгий.

Повернулась к Кларку, заметила его пылающие щеки и практически исчезнувший рот, и решила, что целесообразно помолчать, хотя бы какое-то время. Если сохранять спокойствие и не набрасываться на него, он, возможно, придет в себя до того, как эта дорога уткнется в гравийный карьер или болото.

– Кроме того, здесь я развернуться не смогу, – внезапно вырвалось у него, словно он отвечал на ее невысказанный вопрос.

– Я понимаю, – кивнула она.

Он искоса глянул на нее, возможно, хотел поругаться, а может, – убедиться, что пока она не сильно на него злится, потом вновь всмотрелся в лобовое стекло. Теперь трава росла и на этой дороге, и она стала такой узкой, что со встречной машиной они бы не разъехались. Но пугало его не столько сужение дороги, сколько земля по обе ее стороны, все больше напоминавшая болото.

И вдоль дороги не стояли столбы с электрическими проводами. Ни с одной стороны. Мэри хотела указать на это Кларку, но потом подумала, что лучше придержать язык. Они ехали молча, пока не добрались до спуска в ложбину. Несмотря ни на что, он надеялся, что на другой стороне их ждут изменения к лучшему, но проселок оставался прежним, разве что еще сузился. Кларку уже казалось, что это дорога из какого-то романа фэнтези (он обожал их читать) Терри Брукса, Стивена Дональдсона или самого Дж. Р. Р. Толкиена, духовного отца современных писателей, творящих в этом жанре. В этих историях герои (обычно с волосатыми ногами и стоящими торчком ушами), не внимая голосу разума, останавливали свой выбор на таких вот забытых всеми дорогах, а заканчивалось все смертельной схваткой с троллями, призраками или скелетами.

– Кларк…

– Я знаю. – Неожиданно он ударил по рулю левой рукой, резко, раздраженно. Зацепил клаксон и ему ответил короткий гудок. – Я знаю. – Он остановил «мерседес», целиком оседлавший дорогу (дорогу? Ее и проселком-то уже не назовешь.), поставил ручку переключения скоростей в нейтральное положение, вылез из кабины. Мэри, пусть и не так быстро, последовала его примеру.

Воздух наполнял божественный аромат хвои, и Мэри заслушалась этой тишиной, не нарушаемой ни шипением шин по асфальту, ни шумом пролетающего самолета, ни звуком человеческого голоса… Но при этом по спине у нее побежали мурашки. И те звуки, что доносились до нее, трель птички из густой хвои, ветер, шелестящий в вершинах, могучее урчание дизельного двигателя «Принцессы», кирпичиками ложились в вырастающую вокруг них стену страха.

Поверх серой крыши «Принцессы» она посмотрела на Кларка, и в ее взгляде не было ни упрека, ни злости, лишь мольба: «Вызволи нас отсюда. Пожалуйста».

– Извини, крошка. – Тревога, которую она прочитала на его лице, отнюдь ее не порадовала. – Так уж вышло.

Мэри попыталась заговорить, но поначалу ни единого звука не сорвалось с ее губ. Она откашлялась, и вторая попытка удалась.

– А почему бы не подать машину задним ходом, Кларк?

Он на несколько мгновений задумался, над их головами вновь затренькала птичка, ей ответила другая, из глубины леса, и только потом он покачал головой.

– Лишь в крайнем случае. До последней развилки не меньше двух миль…

– Ты хочешь сказать, что была еще одна?

Он дернул щекой, опустил глаза, кивнул.

– Задним ходом… сама видишь, какая узкая дорога, а кюветы, что твое болото. Если мы сползем… – Он покачал головой и вздохнул.

– Тогда поедем вперед.

– Я тоже так думаю. Если уж дорога исчезнет, тогда, разумеется, придется пятиться.

– Но к тому времени мы заберемся еще глубже, не так ли? – Пока ей удавалось, и ее это радовало, обходиться без обвиняющих ноток в голосе, но кажущееся спокойствие требовало все больше и больше усилий. Она злилась на него, сильно злилась, и злилась на себя – за то, что позволила ему завезти их в такую глушь, и за то, что теперь старалась поддержать его.

– Да, но я оцениваю вероятность того, что мы найдем место для разворота, выше своих шансов доползти до развилки задним ходом. А если нам придется ползти, будем это делать урывками. Пять минут ехать, десять приходить в себя. – Он криво улыбнулся. – Это будет настоящее приключение.

– Да-да, конечно, будет. – Мэри очень хотелось сказать, что никакое это не приключение, а сплошная головная боль. – Я надеюсь, тобой движет не уверенность в том, что за следующим холмом мы увидим Токети-Фоллз?

На мгновение его рот исчез полностью, и она уже приготовилась к вспышке праведного мужского гнева. Потом плечи его поникли, он покачал головой. Она вдруг увидела, каким он будет через тридцать лет, и ее это напугало гораздо больше, чем перспектива застрять на лесной дороге.

– Нет, – ответил он. – Про Токети-Фоллз я и думать забыл. Одна из главных заповедей американского туриста гласит: если вдоль дороги нет столбов с электрическими проводами, она ведет в никуда.

Значит, он тоже это заметил.

– Поехали. – Он вновь сел за руль. – Попытаюсь вывезти нас отсюда. А в следующий раз послушаю тебя.

Да-да, устало подумала Мэри. Я это уже слышала. Но прежде чем он передвинул ручку скоростей, накрыла его руку своей.

– Я знаю, что вывезешь. – Тем самым она превратила его слова в обещание. – Приложишь к этому все силы.

– Можешь не сомневаться.

– И будь осторожен.

– А как же иначе? – Он улыбнулся, отчего настроение у нее сразу улучшилось, и включил первую передачу. Большой серый «мерседес», инородное тело в этих глухих местах, вновь пополз по узкому проселку.

Они проехали еще милю, и ничего не изменилось, кроме дороги: она стала еще уже. Мэри подумала, что деревья теперь напоминают не голодных гостей, толпящихся у стола, а любопытных зевак, собравшихся на месте страшной аварии. Земля под деревьями все больше напоминала болото. Кое-где Мэри уже видела стоячую воду, присыпанную опавшей хвоей. Сердце ее билось слишком уж быстро, пару раз она поймала себя на том, что грызет ногти, хотя ей казалось, что она отучилась от этой вредной привычки за год до того, как вышла замуж за Кларка. Она вдруг осознала, что ночь, если они застрянут, придется провести в «Принцессе». А ведь в лесу полно зверья, она слышала треск ветвей. Тут могут быть и медведи. При мысли о встрече с медведем в тот самый момент, когда они будут стоять рядом с застрявшим «мерседесом», к горлу подкатила тошнота.

– Кларк, я думаю, пора забыть о том, что дорога куда-нибудь нас да выведет. Переходи на задний ход. Уже четвертый час и…

– Посмотри. – Он ткнул пальцем в ветровое стекло. – Это не щит-указатель?

Она прищурилась. Дорога взбиралась на заросший лесом холм. И у вершины на зеленом фоне ярко-синим пятном выделялся большой прямоугольник.

– Да, – кивнула она. – Щит-указатель.

– Отлично! И что на нем написано?

– Гм-м… На нем написано: «ЕСЛИ ВЫ ЗАБРАЛИСЬ ТАК ДАЛЕКО, ЗНАЧИТ, ВЫ В ЗАДНИЦЕ».

Кларк бросил на нее короткий взгляд, полный удивления и злости.

– Очень забавно, Мэри.

– Спасибо тебе, Кларк. Я старалась.

– Мы поднимемся на вершину холма, прочитаем надпись на указателе, посмотрим, что внизу. Если нам не понравится то, что увидим, начнем пятиться. Согласна?

– Согласна.

Он похлопал ее по колену, потом осторожно тронул «мерседес» с места. Они ехали так медленно, что она слышала, как трется о днище растущая на дороге трава. Мэри уже могла разобрать слова, написанные на щите, но поначалу не хотела верить своим глазам, думая, что ошибается. Однако с сокращением расстояния до щита слова оставались прежними.

– На нем написано то, что вижу? – спросил Кларк.

Мэри нервно рассмеялась.

– Да… но это какая-то шутка. Или ты так не думаешь?

– Я уже перестал думать, от мыслей одни неприятности. Но мне представляется, что это не шутка. Посмотри, Мэри!

В двадцати или тридцати футах за щитом-указателем, аккурат перед гребнем холма, дорога как по мановению волшебной палочки расширялась. Проселок вновь превратился в шоссе, более того, двухполосное шоссе с уходящей вдаль желтой линией, которая делила его на две равные половины. Мэри буквально почувствовала, как у нее отлегло от сердца.

Кларк улыбался во весь рот.

– Прелесть, правда?

Мэри радостно кивнула, и ее губы растянулись в широкой улыбке.

У самого щита-указателя Кларк нажал на педаль тормоза. Они вновь прочитали надпись:

Добро пожаловать в Рок-н-ролльные Небеса, Орегон.

Мы готовим на газу! Как и вы!

Молодая поросль [10] Торговая палата Лайонс [11] Лоси [12]

– И все-таки это чья-то шутка, – повторила она.

– Может, и нет.

– Чтобы город назывался Рок-н-ролльные Небеса? Быть такого не может.

– Почему нет? Есть же Истина или Результат в Нью-Мексико, Сухая Акула – в Неваде, Совокупление – в Пенсильвании. Так почему в Орегоне не быть Рок-н-ролльным Небесам?

Мэри весело рассмеялась. Волна облегчения накрыла ее с головой.

– Ты это выдумал.

– Что?

– Совокупление в Пенсильвании.

– Отнюдь. Ральф Джинзберг однажды пытался послать оттуда журнал под названием «Эрос». Ради почтового штемпеля. На почте его не приняли. Клянусь. И кто знает, может, этот городок где-то в шестидесятых основала община хиппи, потянувшаяся к земле. Они влились в цивилизованное общество, отсюда «Молодая поросль», «Лайонс», «Лоси», но оригинальное название прижилось. – Идея ему понравилась. С одной стороны, забавная, с другой – очень трогательная. – Но все это совершенно не важно. Главное, что мы вновь нашли твердое покрытие, дорогая. Это такая штука, по которой ездят.

Мэри кивнула.

– Так и поезжай… но будь осторожен.

– Можешь не сомневаться. – «Принцесса» вползла на дорогу. Кларк видел, что покрытие – не асфальт, но что-то твердое и гладкое, без единой трещины или заплаты. – Буду осторожен, как ни…

Они въехали на гребень, и последнее слово замерло у него на губах. Он так резко нажал на педаль тормоза, что его бросило бы на руль, а Мэри – на приборный щиток, если б не ремни безопасности. Потом перевел ручку скоростей в нейтральное положение.

– Святый Боже! – вырвалось у него.
Раскрыв от изумления рты, они смотрели на лежащий под ними городок.
Расположился он в маленькой, уютной долине и словно сошел с картины Нормана Рокуэлла [13] . Мэри попыталась сказать себе, что дело в перспективе: они смотрят на городок с вершины холма, он окружен густыми лесами, но потом поняла, что только перспективой и ландшафтными особенностями впечатления, которое производил городок, не объяснить. Уж очень все было сбалансировано. Два церковных шпиля, с севера и юга городской площади, красное, амбароподобное здание на востоке, должно быть, школа, и белое – на западе, с колокольней и спутниковой антенной, скорее всего там заседал городской совет. И дома такие аккуратненькие, такие ухоженные. Именно так они выглядели на рекламных объявлениях в довоенных изданиях вроде «Сатердей ивнинг пост» или «Америкэн меркюри».

Над одной или двумя трубами должен виться дымок, подумала Мэри. И точно, присмотревшись, она нашла такие дома. Внезапно ей вспомнился рассказ из «Марсианских хроник» Рэя Брэдбери. О марсианах, которые так искусно замаскировали бойню, что земляне-астронавты приняли ее за городок своего детства.

– Разворачивайся, – вырвалось у нее. – Тут достаточно широко, развернуться ты сможешь.

Он медленно повернулся к ней, но ее нисколько не волновало выражение его лица. Пусть и смотрел он на нее, как на сумасшедшую.

– Дорогая, что ты такое…

– Мне тут не нравится, вот и все. – Она почувствовала, что краснеет, но не замолчала. – Все это напоминает мне одну страшную историю, которую я прочитала в детстве. – Она помолчала. – И еще маленький домик, построенный из имбирных пряников с бисквитной крышей и сахарными ставнями из «Ганса и Гретель».

Он по-прежнему изумленно таращился на нее, и она вдруг поняла, что он собирается спуститься вниз, что в нем заиграли те же самые гормоны, тот же самый тестостерон, благодаря которому они свернули с трассы. Господи, он хочет исследовать неизвестное. И разумеется, обзавестись сувениром. Купить в местном магазине футболку с надписью «Я БЫЛ В РОК-Н-РОЛЛЬНЫХ НЕБЕСАХ И, ЗНАЕТЕ ЛИ, У НИХ ЧЕРТОВСКИ КЛАССНАЯ РОК-ГРУППА».

– Милая… – Этим мягким, нежным голосом он бы уговаривал ее прыгнуть вместе с ним из окна.

– Хватит. Если хочешь сделать мне что-нибудь приятное, разверни машину и отвези нас на шоссе № 58. Если ты это сделаешь, то вечером опять получишь вкусненькое. Может, и двойную порцию, если тебя на это хватит.

Он глубоко вздохнул. Руки сжимали руль, глаза не отрывались от ветрового стекла. Наконец он повернулся к ней:

– Посмотри на другой край долины, Мэри. Видишь дорогу, поднимающуюся по склону холма?

– Да, вижу.

– Видишь, какая она широкая? Какая гладкая? Какая ухоженная?

– Кларк, это…

– Смотри! Я даже вижу на ней автобус. – Он указал на желтого жучка, ползущего по дороге к городу, поблескивая на солнце металлическим панцирем. – То есть на этой стороне мира мы увидели на один автомобиль больше, чем раньше.

– Я по-прежнему…

Он схватил карту, лежащую на выступе между сиденьями, и когда вновь повернулся к ней, Мэри поняла, что этот веселый, обволакивающий голос скрывал бушующую в нем ярость.

– Послушай, Мэри, и, пожалуйста, обрати внимание на мои слова, чтобы потом не задавать лишних вопросов. Возможно, я смогу здесь развернуться, а возможно, и нет. Дорога тут шире, но я не уверен, что она достаточно широка. А кюветы меня по-прежнему очень смущают.

– Кларк, пожалуйста, не кричи. У меня болит голова.

Сделав над собой усилие, он понизил голос:

– Если мы развернемся, нам придется ползти двенадцать миль до шоссе № 58 по тому же самому болотистому проселку.

– Двенадцать миль – не так уж и много. – Она пыталась сохранить твердость в голосе, но уже чувствовала, что ее сопротивление слабеет. Она ненавидела себя за это, но ничего не могла изменить. Ей вдруг открылась истина: мужчины всегда добивались своего благодаря жесткости и безжалостности. В споре они вели себя точно так же, как и на футбольном поле. Поэтому те, кто не уступал им, рисковали получить серьезные психические травмы.

– Согласен, двенадцать миль – не так уж и много, – голос Кларка вновь обволакивал, – но как насчет тех пятидесяти, которые придется проехать, если мы вернемся на пятьдесят восьмое?

– Ты так говоришь, будто мы опаздываем на поезд, Кларк!

– Меня это злит, ничего больше. Ты бросаешь взгляд на аккуратненький маленький городок с неординарным названием и говоришь, что он напоминает тебе все пятницы, которые выпадают на тринадцатое число, черную кошку и еще черт знает что. И эта дорога, – он указал на противоположную сторону долины, – идет на юг. Вполне возможно, что до Токети-Фоллз мы доберемся по ней за полчаса.

– То же самое ты говорил и в Окридже, перед тем как мы отправились открывать новый путь.

Он задержал на ней взгляд, рот уменьшился до предела, потом схватился за ручку переключения скоростей.

– Хрен с ним! – рявкнул он. – Мы возвращаемся. Но если по пути нам попадется автомобиль, Мэри, мы будем пятиться до самых Рок-н-ролльных Небес. Так что…

Она накрыла его руку своей – второй раз за день – до того, как он включил заднюю передачу.

– Едем дальше. Возможно, ты прав, а я веду себя глупо. – Наверное, я не боец, подумала Мэри. Так или иначе, я слишком устала, чтобы еще и ссориться.

Она убрала руку, но он смотрел на жену, не трогая «Принцессу» с места.

– Если ты этого хочешь.

Нелепо, правда? Просто победить Кларку недостаточно. Ему хотелось консенсуса. Она уже много раз соглашалась с ним, хотя бы на словах, потому что в душе оставалась при своем мнении, но на этот раз вдруг поняла, что не может доставить ему такого удовольствия.

– Нет, я этого не хочу. Если бы ты слушал меня, вместо того чтобы навязывать мне свое мнение, ты бы это знал. Возможно, ты прав, возможно, я веду себя глупо, твое предложение более логично, я не могу этого не признать, и я готова последовать за тобой, но это не меняет того, что я чувствую. Так что ты уж меня извини, но я не собираюсь надевать миниюбку группы поддержки и подбадривать тебя криками: «Вперед, Кларк, вперед!»

– Господи! – На его лице отразилась неуверенность, отчего он помолодел лет на десять. – Такое у тебя, значит, настроение, сладенькая?

– Такое, – ответила она, надеясь, что он не видит, как действует на нее такой сомнительный комплимент. Все-таки ей тридцать два, а ему – сорок один. Она уже старовата для того, чтобы быть чьей-то сладенькой, а Кларку вроде бы уже поздно заводить себе сладенькую.

Неуверенность улетучилась, она вновь увидела прежнего Кларка, того самого, с которым собиралась провести вторую половину своей жизни.

– А ты бы неплохо смотрелась в мини-юбке группы поддержки. – И он измерил взглядом длину ее бедра. – Очень даже неплохо.

– Дурак ты, Кларк, – ответила она, чувствуя, что улыбается помимо своей воли.
– Совершенно верно, мэм. – И он включил первую передачу.
Окраины практически не было, если не считать нескольких небольших полей. Они выехали из леса, миновали два-три поля и уже катили мимо маленьких домиков.

Городок был тихий, но не безлюдный. Несколько автомобилей лениво курсировали по четырем или пяти пересекающимся улицам, которые составляли центральную часть города, по тротуарам шагали пешеходы. Кларк вскинул руку, приветствуя толстопузого, голого по пояс мужчину, который с банкой пива в руке поливал лужайку перед домом. Мужчина, с грязными волосами до плеч, проводил их взглядом, но не помахал в ответ.
Главная улица также напоминала улицы Нормана Рокуэлла, и Мэри и Кларку казалось, что им уже приходилось бывать в этом городке. Вдоль улиц, естественно, росли тенистые дубы. Даже не проехав мимо единственного в городе места, где можно было промочить горло, они знали, что называться оно будет «Капля росы», а над баром будут висеть подсвеченные часы с будвейзерскими лошадками-тяжеловозами. У парикмахерской «Острие бритвы» медленно вращался красно-бело-синий столб. Над дверью местной аптеки, «Поющего фармацевта», раскачивались пестик и ступка. В витрине зоомагазина «Белый кролик» висело объявление: «У НАС ЕСТЬ СИАМСКИЕ КОТЯТА». Все словно сошло с картины. Но более всего отвечала идеалу городская площадь, расположенная, само собой, в центре города. Над эстрадой висел большой транспарант. Слова на нем Мэри прочла за добрую сотню ярдов: «СЕГОДНЯ КОНЦЕРТ».

И внезапно Мэри поняла, откуда она знает этот город: много раз видела его по телевизору поздней ночью. Какой там Рэй Брэдбери с его адским Марсом или кукольный домик из «Ганса и Гретель». Куда больше это место напоминало Странный маленький городок, куда люди то и дело забредали в различных сериях «Сумеречной зоны» [14] .

Она наклонилось к мужу и тихим, зловещим голосом прошептала: «Мы путешествуем не в пространстве и времени, Кларк. Путь наш лежит сквозь глубины подсознания. Смотри!» – и она выбросила вперед руку. Она ни на кого не указывала, но женщина, стоявшая у городского «Уэстерн авто», недоверчиво глянула на нее.

– Смотреть куда? – переспросил Кларк. В его голосе вновь слышалось раздражение, и она догадалась, что на этот раз он злится, потому что знает, о чем она говорит.

– Впереди указатель! Мы въезжаем…

– Прекрати, Мэри! – И он резко свернул на автостоянку.

– Кларк! – Она чуть не кричала. – Что ты делаешь?

Сквозь ветровое стекло он указал на вывеску заведения: ресторан «Рок-н-буги».

– Пить хочется. Зайду туда и куплю большой стакан пепси. Тебе идти не обязательно. Оставайся здесь. Если хочешь, запри двери. – Он уже открыл дверцу, но, прежде чем поставил ноги на землю, она схватила его за плечо.

– Кларк, пожалуйста, не надо.

Он посмотрел на нее, и она сразу поняла, что не следовало ей язвить насчет «Сумеречной зоны». Не потому что она ошибалась. Потому что была права. Он вновь пытался показать себя мужчиной. И не жажда заставила его остановить «мерседес». В ресторан он шел, потому что этот маленький городишко пугал и его. Может, чуть-чуть, может, очень даже сильно, она этого сказать не могла, но точно знала, что он отсюда не уедет, пока не докажет себе, что ничего не боялся, ну абсолютно ничего не боялся.

– Я только на минуту. Хочешь имбирного лимонада или чего-то еще?

Она отстегнула ремень безопасности.

– Чего я не хочу, так это оставаться одной.

Взгляд его говорил: «Я знал, что ты составишь мне компанию», и ей захотелось вырвать у него остатки волос.

– Мне также хочется дать тебе хорошего пинка за то, что ты втянул нас в такую авантюру. – Она с удовлетворением отметила, что на его лице отразились удивление и обида, и открыла дверцу. – Пошли. Помочишься на ближайший гидрант, а потом мы уедем отсюда.

– Помо… Мэри, да что ты несешь?

– Газировкой! – выкрикнула она, думая о том, как быстро веселенькая поездка с хорошим человеком превратилась в сущий кошмар. Она глянула на другую сторону улицы и увидела двоих молодых длинноволосых парней. Они пили «Олли» и разглядывали незнакомцев. На одном была потрепанная шляпа. Пластиковый цветок, прикрепленный к ленте, болтало ветром из стороны в сторону. Руки его спутника синели татуировками. Мэри они показались десятиклассниками, которых в третий раз за год выгнали из школы для того, чтобы у них появилось время порассуждать о таких маленьких радостях, как катание на вагонных сцепках и изнасилование на заднем сиденье автомобиля.

Более того, она подумала, что ей знакомы их лица.

Они заметили ее пристальный взгляд. Шляпа поднял руку, приветственно помахал ей. Мэри торопливо повернулась к Кларку.

– Давай купим твою пепси и немедленно уедем отсюда.

– Конечно, – кивнул он. – И не надо кричать на меня, Мэри. Во-первых, я рядом, а…

– Кларк, видишь двоих парней на другой стороне улицы?

– Каких двоих парней?

Оглянувшись, Мэри успела заметить, как Шляпа и Татуировка входили в парикмахерскую. Татуировка обернулся и вроде бы – полной уверенности у Мэри не было – подмигнул ей.

– Они как раз входят в парикмахерскую. Видишь?

Кларк посмотрел, но увидел только зеркальную дверь, сверкающую на солнце.

– А что с ними?

– Мне показались знакомыми их лица.

– Да?

– Да. Но я не могу поверить, чтобы кто-нибудь из тех, кого я знаю, решил поселиться в городе Рок-н-ролльные Небеса в штате Орегон.

Кларк рассмеялся, взял ее под руку:

– Пошли, – и повел в ресторан «Рок-н-буги».

«Рок-н-буги» как-то сразу рассеял большую часть страхов Мэри. Она ожидала увидеть мрачную (и даже грязную) забегаловку вроде той, куда они завернули в Окридже на ленч, а попала в светлый, залитый солнцем зал, стилизованный под пятидесятые годы: стены, выложенные голубым кафелем, поблескивающая хромом стойка для пирогов, желто-коричневый дубовый пол, под потолком вентилятор с лениво вращающимися деревянными лопастями. Настенные часы, циферблат в окружении тонких синих и красных неоновых трубок. Две официантки в униформе из трикотажа цвета морской волны (они напомнили Мэри рисунки из «Америкэн граффити») стояли у стойки из нержавеющей стали, за которой находилась кухня. Одна – молодая, не старше двадцати лет, симпатичная, но очень уставшая. Вторая – постарше, невысокая, в рыжих кудряшках, как показалось Мэри, очень наглая. И тут же, второй раз на последние несколько минут, у Мэри возникло ощущение, что и ее она где-то видела.

Когда они входили в ресторан, над дверью звякнул колокольчик. Официантки повернулись к ним.

– Привет, – поздоровалась молоденькая. – Сейчас подойду.

– Нет, им придется подождать, – не согласилась рыжая. – Мы ужасно заняты. Видите? – Она обвела рукой зал, который в промежутке между ленчем и обедом, естественно, пустовал. И рассмеялась собственной шутке. Как и ее голос, смех, низкий, хрипловатый, ассоциировался у Мэри с виски и сигаретами. Но я знаю этот голос, подумала она. Могу поклясться, что знаю.

Она повернулась к Кларку и увидела, что тот как завороженный во все глаза смотрит на официанток, возобновивших прерванный разговор. Ей пришлось дернуть его за рукав, потом дернуть второй раз, когда он направился к столикам. Она хотела сесть у стойки. Получить по стакану газировки с соломинкой, вставленной в разрез на крышке, и немедленно уйти.

– Что с тобой? – прошептала она.

– Ничего.

– У тебя был такой вид, будто ты язык проглотил.

– На пару секунд мне показалось, что так оно и есть.

Мэри не успела спросить, о чем он, потому что Кларк повернулся к музыкальному автомату. Она же села около стойки.

– Сейчас подойду, мэм, – повторила молоденькая официантка и наклонилась к своей подруге с пропитым голосом. Глядя на ее лицо, Мэри подумала, что молодую женщину не очень занимает рассказ той, что постарше.

– Мэри, у них потрясающий набор пластинок! – Голос Кларка звенел от радости. – Вся классика пятидесятых. «Мунглоуз»… «Файв сатинс»… Шеп и «Лаймлайтс»… Ла Берн Бейкер! Представляешь, Ла Берн Бейкер поет «Твидли-Ди». Последний раз я слышал его подростком!

– Лучше побереги свои денежки. Не забудь, мы берем по стакану газировки и уходим.

– Да-да.

Он бросил последний взгляд на «Рок-олу», шумно выдохнул и подсел к стойке. Мэри взяла с подставки меню, главным образом потому, что не хотела лицезреть мрачную физиономию мужа. Послушай, безмолвно говорила она (Мэри уже давно поняла, что один из главных недостатков долговременных семейных союзов – умение общаться без слов), пока ты спала, я пробирался нехожеными тропами, убил буйвола, боролся с индейцами, вывез тебя целой и невредимой в этот крошечный оазис цивилизации – и что я за это имею? Ты даже не даешь мне послушать «Твидли-Ди» на музыкальном автомате.

Не бери в голову, думала она. Мы скоро выберемся отсюда, поэтому не бери в голову.

Хороший совет. И Мэри последовала ему, сосредоточившись на меню. Оно полностью гармонировало с трикотажными униформами, неоновыми часами, набором пластинок в музыкальном автомате и интерьером. Хот-дог не был хот-догом: в меню значился «Хаунд-дог». Чизбургер стал «Чабби-Чекером», двойной чизбургер – «Биг Боппером». Фирменным блюдом ресторана была комбинированная пицца. Меню обещало, что в ней есть «все, кроме (Сэма) Кука!»

– Это круто, – вырвалось у Мэри.

– Что? – переспросил Кларк, но она лишь покачала головой.

Подошла молодая официантка, достала из кармана фартука блокнот. Улыбнулась им, но, как показалось Мэри, механически. Выглядела женщина не очень. Мэри заметила лихорадку над верхней губой. Покрасневшие глаза официантки так и метались по пустому залу. Она смотрела куда угодно, только не на своих клиентов.

– Чем могу помочь?

Кларк уже потянулся к меню, чтобы взять его из руки Мэри, но та отвела руку.

– Большой стакан пепси и большой имбирного лимонада. С собой, пожалуйста.

– Вы должны попробовать вишневый пирог, – крикнула рыжая своим хриплым голосом. Молодую женщину передернуло. – Рик только что приготовил его! Вы подумаете, что умерли и попали на небеса! – Она улыбнулась, уперлась руками в бока. – Вы, конечно, и так в Небесах, но вы понимаете, о чем я.

– Спасибо, – ответила Мэри, – но мы очень торопимся и…

– Действительно, почему нет? – услышала она голос Кларка. – Два куска вишневого пирога.

Мэри пнула его в щиколотку, сильно, но Кларк не отреагировал. Он вновь смотрел на рыжую. Для нее его взгляд не составлял тайны, и она нисколько не возражала. Наоборот, подняла руку и неспешно взбила свои нелепые кудряшки.

– Большой стакан пепси, большой стакан имбирного лимонада и два куска вишневого пирога, – повторила заказ молодая официантка. Еще раз нервно улыбнулась, посмотрела на обручальное кольцо Мэри, на сахарницу, на лопасти вентилятора. – Пирог будете есть здесь? – Она наклонилась, положила на прилавок две салфетки и вилки.

– Д… – начал Кларк, но Мэри резко и властно перебила его:

– Нет.

Хромированная подставка с пирогом находилась в другом конце прилавка. Едва официантка отошла, Мэри наклонилась к мужу и прошипела: «Почему ты так себя ведешь, Кларк? Ты знаешь, что я хочу как можно быстрее убраться отсюда!»

– Эта официантка. Рыжеволосая. Разве она…

– И перестань на нее таращиться! – опять оборвала его Мэри. – Ты напоминаешь мне мальчишку в библиотеке, который так и норовит заглянуть под юбку девочке, сидящей за соседним столом!

Он отвел глаза… не без труда.

– Или она как две капли воды похожа на Джейнис Джоплин, или я псих.

В удивлении Мэри стрельнула взглядом на рыжую. Та чуть повернулась, разговаривая с поваром, но Мэри видела две трети ее лица, и этого хватило с лихвой. В голове что-то щелкнуло, перед мысленным взором возникли конверты пластинок, которые она все еще хранила, виниловых пластинок, выпущенных в те времена, когда еще ни у кого не было «Сони уокмена», а сама идея компакт-диска казалась фантастикой. Эти альбомы, аккуратно упакованные в картонные коробки из ближайшего винного магазина, лежали сейчас в дальнем углу чердака. Альбомы, с надписями на конвертах «Биг Бразер», «Холдинг Компани», «Чип Триллз», «Перл». На некоторых из них красовалось лицо Джейнис Джоплин, такое милое, такое юное. Лицо, которое слишком быстро состарилось и погрубело. Кларк не ошибся: рыжая словно сошла с тех старых альбомов.

Но лицом дело не ограничивалось. Мэри почувствовала страх, спирающий грудь, у нее защемило сердце.

Голос!

Она помнила пронзительный, леденящий душу вопль Джейнис в начале песни «Кусок моего сердца». Она сравнила этот вопль с пропитым, прокуренным голосом рыжей, как сравнивала лица, и поняла, что, начни официантка петь эту песню, ее голос полностью совпал бы с голосом умершей девушки из Техаса.

Потому что она и есть умершая девушка из Техаса. Поздравляю, Мэри… Тебе пришлось прожить для этого тридцать два года, но ты своего добилась, наконец-то увидела первого призрака.

Она попыталась оспорить эту мысль, попыталась предположить, что причина всему – стечение обстоятельств, прежде всего пережитое на лесной дороге, но эти рациональные доводы не могли ни на йоту поколебать уверенность, вызревавшую в душе: она видит призрака.

С ее телом начали происходить разительные перемены. Сердце резко ускорило свой бег, теперь оно напоминало спринтера, накатывающего на финиш. В кровь впрыснулась лошадиная доза адреналина, в желудке вспыхнул огонь, словно она глотнула бренди. Пот выступил под мышками и на лбу. Все чувства, особенно зрение, обострились. Ярче заблестел хром, неоновые трубки налились цветом, она слышала, как лопасти вентилятора рассекают воздух (словно рука поглаживала шелк), из кухни до нее долетел запах жарящегося мяса. И одновременно сознание начало покидать ее, она качнулась, едва не свалившись со стула.

Возьми себя в руки, женщина, одернула она себя. У тебя паническая атака, ничего больше. Нет никаких призраков, гоблинов, демонов – обычная паническая атака. Ты же с ними хорошо знакома, они случались перед серьезными экзаменами в колледже, перед тем как ты в первый раз вошла в класс не ученицей, а преподавателем, перед выступлением в родительском комитете. Ты знаешь, что это такое и как с этим бороться. Никто здесь сознания терять не будет, поэтому приди в себя, слышишь?

Она с силой надавила пальцами ног на подметку кроссовок, сконцентрировавшись на ощущениях, возвращая себя к реальности и удаляясь от той черты, за которой начиналась темнота.

– Дорогая? – откуда-то издалека донесся голос Кларка. – Ты в порядке?
– Да, конечно. – И ее голос долетал до ушей из дальних краев, но она знала, что за последние пятнадцать секунд его источник значительно приблизился. Все еще прижимая пальцы к подметкам, она взялась за салфетку, оставленную официанткой, чтобы почувствовать, какая она на ощупь, перекинуть еще один мосток в реальный мир, избавиться от паники, без всяких на то причин (неужто без всяких? Само собой.) захлестнувшей ее. И тут увидела несколько слов, торопливо написанных карандашом на нижней, обращенной к стойке стороне салфетки. Прочитала большие печатные буквы, сложившиеся в послание:

...

БЕГИТЕ ОТСЮДА, ЕСЛИ СМОЖЕТЕ.

– Мэри? Что это?

Официантка с лихорадкой и бегающими, испуганными глазами уже возвращалась с пирогом. Мэри уронила салфетку на колени.

– Ничего, – спокойно ответила она. А когда официантка поставила перед ними тарелки, заставила себя встретиться с ней взглядом и сказать: – Спасибо.

– Да ну что вы, – пробормотала девушка, с секунду смотрела прямо на Мэри, а потом ее взгляд вновь заскользили по залу.

– Я вижу, ты передумала насчет пирога. – Голос Кларка переполняло глубокое удовлетворение. Женщины, слышалось между слов. Ну что с них возьмешь? Иной раз недостаточно подвести их к водопою. Приходится ткнуть лицом в воду, а не то они так и будут мучиться от жажды. Что ж, это тоже входит в мои обязанности. Нелегко быть мужчиной, но я делаю все, что могу.

– Никак не могу привыкнуть к тому, что она так похожа… – На этот раз Мэри пнула его в щиколотку с такой силой, что Кларк сжал зубы, чтобы не вскрикнуть. Глаза его широко раскрылись, но, прежде чем он успел что-то сказать, она сунула ему в руку салфетку с карандашным посланием.

Он наклонил голову. Посмотрел на салфетку. И Мэри вдруг осознала, что молится, молится впервые за последние двадцать лет. Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы он понял, что это не шутка. Сделай так, чтобы он это понял, потому что эта женщина не просто похожа на Джейнис Джоплин, это действительно Джейнис Джоплин, я чувствую, что это не простой городок, чувствую, что это кошмарный городок.

Он вскинул голову, и ее сердце упало. На лице Кларка отражались недоумение, раздражение, но ничего больше. Он открыл рот, чтобы что-то сказать… но рот так и остался открытым, словно кто-то вынул шплинты из того места, где соединялись челюсти.

Мэри проследила за его взглядом. Повар, весь в белом, в белом же колпаке, сдвинутым на один глаз, вышел из кухни и стоял, привалившись к стене, сложив руки на груди. Он разговаривал с рыжей, а молоденькая официантка стояла рядом, наблюдая за ними с ужасом и тоской.

Если она не уедет отсюда в самое ближайшее время, останется только тоска, подумала Мэри. А может, апатия.

Повар был красавчиком, таким красавчиком, что Мэри даже не смогла определить его возраст. Пожалуй, от тридцати пяти до сорока пяти, решила она, точнее никак не получалось. Вроде бы она где-то видела его лицо. Он глянул на них широко посаженными синими глазами, обрамленными роскошными ресницами, коротко улыбнулся, вновь повернулся к рыжей. Сказал что-то забавное, потому что до них донесся визгливый хохот.

– Господи, это же Рик Нельсон, – прошептал Кларк. – Не может быть, это невозможно, он погиб в авиакатастрофе шесть или семь лет назад, но это он.

Мэри уже собралась сказать, что он ошибся, такого просто быть не может, хотя совсем недавно сама не могла поверить в то, что рыжеволосая официантка – та самая давно умершая крикунья Джейнис Джоплин. Но прежде чем с губ сорвалось хоть слово, в голове у нее вновь что-то щелкнуло. Кларк смог связать имя и лицо, потому что он был на девять лет старше. Кларк слушал радио и смотрел «Американскую эстраду» [15] , когда Рик Нельсон был Рикки Нельсоном, а песни типа «Би-Бор бэби» и «Одинокий город» входили в десятку лучших, а не пылились в архивах радиостанций, чтобы иной раз прозвучать по заявкам уже начавших седеть слушателей. Кларк первым связал лицо и имя, но теперь она тоже видела, что он не ошибся.

Что сказала рыжеволосая официантка? «Вы должны попробовать вишневый пирог. Рик только что приготовил его!»

И вот теперь, в двадцати футах он них, жертва авиакатастрофы рассказывает анекдот, возможно, похабный, судя по ухмылкам, жертве фатальной дозы наркотиков.

Рыжая отбросила назад голову, ее заржавевший смех вновь взлетел к потолку. Повар улыбнулся, ямочки в уголках его полных губ прибавили глубины. Молодая официантка с лихорадкой над верхней губой и затравленным взглядом посмотрела на Кларка и Мэри, как бы спрашивая: «Вы за этим наблюдаете? Вы это видите?»

Кларк все смотрел на повара и официантку, лицо его вытянулось, словно в кривом зеркале в комнате смеха, на нем отразилась тревога.

Они это заметят, если уже не заметили, подумала Мэри, и мы потеряем единственный шанс, если он еще есть, вырваться из этого кошмара. Я думаю, тебе лучше взять инициативу на себя, подружка, и побыстрее. Вопрос лишь один: что ты собираешься делать?

Она потянулась к его руке, чтобы чуть сжать ее, но по его физиономии поняла, что этим не выведет его из транса. А потому ухватила за яйца и сжала их. Кларк дернулся, словно его огрели мешком по голове, и так резко повернулся к ней, что едва не свалился со стула.

– Я оставила кошелек в машине. – Ей казалось, что говорит она неестественно громко. – Тебя не затруднит принести его, Кларк?

Она смотрела на него, губы улыбались, но глаза не отрывались от его глаз. Она где-то прочитала, возможно, в одном из глянцевых женских журналов, набитых всякой чушью (обычно она знакомилась с ними в парикмахерской), что за десять или двадцать лет совместной жизни между мужем и женой возникает пусть слабая, но телепатическая связь. И связь эта, указывалось в статье, очень даже кстати, когда муж приводит босса к обеду, не предупредив об этом телефонным звонком, или тебе хочется, чтобы по пути домой он купил бутылку «Амаретто» или коробку пирожных. Теперь она пыталась, пыталась изо всех сил, передать мужу куда более важную информацию.

Иди, Кларк. Пожалуйста, иди. Я дам тебе десять секунд. А потом сама выбегу из ресторана. И если ты не будешь сидеть за рулем, вставив ключ в замок зажигания, у меня такое ощущение, что мы можем влипнуть по-крупному.

И одновременно глубоко в душе Мэри убеждала себя: Это все мне чудится, правда же? Я хочу сказать… не может не чудиться?

Кларк пристально смотрел на нее, глаза слезились от боли, которую она ему причинила… но он не жаловался. Потом перевел взгляд на рыжеволосую официантку и повара, убедился, что они увлечены разговором (теперь какую-то забавную историю или анекдот рассказывала она), вновь глянул на жену.

– Возможно, он упал под сиденье, – продолжила Мэри слишком громко, слишком отрывисто, не давая ему заговорить. – Красный, ты знаешь.

Еще пауза, которая тянулась целую вечность, потом медленный кивок Кларка.

– Хорошо, – она бы могла расцеловать его за ровный, спокойный голос, – только не вздумай прикладываться к моему пирогу.

– Возвращайся, пока я не покончила со своим, и никто его не тронет. – Она сунула в рот кусок пирога, показавшийся ей совершенно безвкусным, и улыбнулась. Господи, да. Улыбнулась, как Яблочная королева Нью-Йорка, которой она однажды была.

Кларк уже слезал со стула, когда снаружи донесся гитарный перезвон. Кларк дернулся, Мэри ухватилась за его руку. Сердце ее, вроде бы чуть успокоившееся, вновь рвануло в карьер.

Рыжеволосая, повар и даже молоденькая официантка, которая не напомнила им никого из знаменитостей, посмотрели в окна «Рок-н-буги».

– Не волнуйтесь, милая. – Рыжеволосая повернулась к ним. – Ребята настраивают инструменты перед концертом.

– Точно, – кивнул повар. Его синие глаза оглядели Мэри. – В нашем городе концерты проходят почти каждый вечер.

Да, подумала Мэри. Естественно. Естественно, почти каждый вечер. Концерт за концертом.

С площади послышался голос, такой громкий, что от него задрожали стекла. Мэри, которая в свое время побывала на многих рок-шоу, сразу представила себе скучающих длинноволосых парней, бродящих по сцене до того, как вспыхнут прожекторы, легко ориентирующихся в мешанине усилителей и микрофонов, время от времени приседающих, чтобы подсоединить провода.

– Проверка! – кричал голос. – Проверка-один, проверка-один. Проверка-один!

Звякнула еще одна гитара. Потом барабан. Труба выдала несколько нот из «Инстант Карма», к ней добавилась банджо. «СЕГОДНЯ КОНЦЕРТ» – возвещал транспарант а-ля Норман Рокуэлл над городской площадью а-ля Норман Рокуэлл, и Мэри, которая выросла в Элмайре, штат Нью-Йорк, в юности видела множество концертов под открытым небом. То были действительно концерты а-ля Норман Рокуэлл (самодеятельные артисты из своих не могли себе позволить сценическую униформу, поэтому выступали в чем придется), на которых местные звезды пытались сбацать «Шенандоа» или «У меня девочка из Калмазу».

Мэри заранее знала, что в Рок-н-ролльных Небесах концерты будут другие, совсем не те, на которые она и ее друзья ходили в далекой молодости.

Она чувствовала, что эти концерты ближе по духу Гойе, а не Рокуэллу.

– Кошелек я принесу, – услышала она голос мужа. – Наслаждайся пирогом.

– Спасибо, Кларк. – Она сунула в рот еще один безвкусный кусок, проводила его взглядом. Он шел нарочито медленно, как бы говоря: «Я понятия не имею о том, что нахожусь в одном зале с двумя знаменитыми трупами. Так с чего мне волноваться?»

Ей же хотелось кричать: «Поторопись! Забудь про геройство, шевели ногами!»

Звякнул колокольчик, дверь открылась до того, как Кларк потянулся к ручке, и в ресторан вошли еще двое мертвых техасцев, оба в очках: Рой Орбисон – в черных, Бадди Холли – в роговых.

Все мои любимчики из Техаса, подумала Мэри, ожидая, что сейчас они схватят ее мужа за руки и утащат за дверь.

– Простите, сэр. – Мужчина в черных очках, вместо того чтобы хватать Кларка, отступил в сторону.

Кларк молча кивнул, Мэри поняла, что он просто лишился дара речи, и вышел в солнечный свет.

Оставив ее одну среди мертвецов. За этой мыслью последовала другая, куда как более страшная: Кларк собирается уехать без нее. Она как-то сразу в это уверовала. Не потому, что он этого хотел, не потому, что был трусом – в такой ситуации вопрос о трусости и мужестве просто не стоял, и она полагала, что они не сидят по полу, лопоча что-то бессвязное и пуская слюни, только по одной причине: очень уж быстро все происходило. Просто ему не оставалось ничего другого. Рептилия, обитающая в глубинах его мозга, та самая, что отвечала за самосохранение, не могла не выползти из своего логова и начать всем заправлять.

Ты должна выметаться отсюда, Мэри, раздался в голове голос ее собственной рептилии, и тон этого голоса испугал Мэри. Слишком здравомыслящий, а потому она боялась, что здравомыслие это может в любой момент смениться безумными криками.

Мэри сняла ногу с подставки, тянущейся под стойкой бара, и поставила ее на пол, мысленно готовясь к побегу, но, прежде чем она собралась с духом, чья-то рука легла на ее плечо, и, подняв голову, она уперлась взглядом в улыбающееся лицо Бадди Холли.

Он умер в 1959 году, это она запомнила из комментария к фильму, в котором он играл с Гэри Бьюзи. 1959 год уже тридцать лет как канул в Лету, но Бадди Холли оставался все тем же двадцатитрехлетним весельчаком, который выглядел на семнадцать. Глаза его поблескивали за стеклами очков, кадык ходил ходуном. На нем был отвратительный пиджак из шотландки, на шее болтался вязаный галстук с заколкой в виде большой хромированной головы быка. Лицо деревенщины, одежда деревенщины, манеры деревенщины, но она увидела в нем что-то очень мрачное, очень страшное, а рука так крепко ухватила плечо, что она даже почувствовала мозоли, мозоли от гитарных струн на подушечках пальцев.

– Привет, крошка. – От него пахло гвоздичным ромом. По левому стеклу тянулась тончайшая трещина. – Что-то я раньше тебя не видел.

К своему изумлению, она сунула в рот очередной кусок пирога, на этот раз вместе с вишневой начинкой. А потом еще и улыбнулась.

– И не могли, – согласилась она, дав себе зарок ничем не показывать этому человеку, что узнала его. Если б она это сделала, она и Кларк лишились бы и того крохотного шанса, который еще оставался у них. – Мы с мужем… вы понимаете, проезжали через ваш город.

Должно быть, это Кларк сейчас проезжал через город, следя за тем, чтобы не превысить разрешенную скорость, с каплями пота, катящимися по лицу, то и дело поглядывая в зеркало заднего обзора. Или нет?

Мужчина в клетчатом пиджаке улыбнулся, обнажив большие и острые зубы.

– Да, я знаю, конечно… Поглядели, перекусили и двинулись дальше. Так?

– Пожалуй, что да, – ровным голосом ответила Мэри.

Мужчины переглянулись.

– Городок у нас неплохой, – добавил Бадди Холли. – Вы бы поболтались тут немного. К примеру, остались бы на концерт. У нас потрясающее шоу, уж я-то знаю, что говорю. – Мэри вдруг поняла, что глаза за стеклами очков налиты кровью. Улыбка Холли стала шире, глаза сузились и крошечная капелька крови, как слеза, скатилась по щеке. – Не так ли, Рой?

– Да, мэм, так оно и есть, – ответил мужчина в темных очках. – Если вы посмотрите концерт, вы нам поверите.

– Я и так вам верю, – едва слышно ответила Мэри. Да, Кларк уехал, она в этом уже не сомневалась. Тестостероновый герой бежал, как кролик, и она полагала, что вскоре забитая молодая женщина с лихорадкой над верхней губой отведет ее в подсобку, где уже лежит приготовленная для нее трикотажная униформа цвета морской волны и блокнотик для записи заказов.

– Да, будет о чем написать домой, – гордо воскликнул Холли. – То есть, о чем рассказать дома. – Капелька крови упала на сиденье, на котором совсем недавно сидел Кларк. – Задержитесь на день. Не пожалеете. – И он повернулся к своему другу, чтобы тот поддержал его.

Мужчина в черных очках уже присоединился к повару и рыжеволосой официантке. Положил руку ей на бедро. Она, улыбаясь, накрыла его руку своей. Мэри видела, что ногти на ее коротких толстых пальцах обгрызаны. А на шее Роя Орбисона – на нем была рубашка с отложным воротником – висит мальтийский крест. Он широко улыбнулся, кивнул.

– Мы будем рады, мэм, если вы останетесь у нас не только на вечер, но и подольше. Тут есть на что посмотреть.

– Я спрошу мужа, – услышала Мэри свой голос, подумав, если когда-нибудь увижу его.

– Спроси, сладенькая, – кивнул Холли. – Обязательно спроси!

А потом, к ее полному изумлению, в последний раз стиснул ей плечо и отошел, открывая дорогу к двери. Более того, теперь она видела, что «мерседес» с хромированной решеткой радиатора и фирменным знаком на капоте стоит на прежнем месте.

Бадди подошел к Рою, подмигнул ему (еще одна кровавая слеза скатилась по щеке), потом протянул руку, пощекотал Джейнис. Она негодующе вскрикнула и при этом из ее рта посыпались черви. Большая часть попадала на пол между ее ног, некоторые зацепились за нижнюю губу, поползли в разные стороны.

Молоденькая официантка отвернулась, лицо ее скривилось, она поднесла руку ко рту. А Мэри Уиллингхэм вдруг поняла, что они играют с ней, как кошки с мышкой, и желание убежать превратилось из спланированного действия в инстинктивную реакцию. Она вскочила со стула и бросилась к двери.

– Эй! – закричала рыжая. – Эй, вы не заплатили за пирог! И за газировку! Это тебе не какая-то забегаловка, паршивая сучка! Рик! Бадди! Держите ее!

Мэри схватилась за ручку. Почувствовала, как она выскальзывает из ее потных пальцев. Сзади приближались шаги. Со второй попытки ей удалось повернуть ручку. Дверь она рванула так сильно, что сорвала колокольчик. Рука с мозолями на подушечках пальцев схватила ее повыше локтя. Резкая боль пронзила плечо, даже отдалась в челюсти.

Она отмахнулась правой рукой, вложив в удар, пришедшийся в пах, остатки сил. Послышался вскрик, выходило, что боль они чувствовали, живые или мертвые, хватка Бадди ослабла. Мэри вырвалась и пулей, с развевающимися волосами, выскочила из ресторана.

Глаза ее не отрывались от «мерседеса», застывшего на стоянке. Она благословляла Кларка за то, что он остался. И он, похоже, прочитал ее мысли, потому что сидел за рулем, а не искал кошелек под сиденьем. И он завел мотор «Принцессы», едва она выскочила из «Рок-н-буги».

Мужчина в шляпе с цветком и его татуированный приятель вновь стояли около парикмахерской, бесстрастно наблюдая, как Мэри распахивает дверцу со стороны пассажирского сиденья. Она подумала, что узнала Шляпу, у нее было три альбома «Лайнард Скайнард», и она полагала, что видит перед собой Ронни Ван Занта. И тут же до нее дошло, что его татуированный приятель – Дуэн Оллмен, который погиб двадцать лет тому назад, когда его мотоцикл угодил под трейлер. Он что-то достал из джинсовой куртки, укусил. Мэри уже не удивилась, поняв, что в руке у него персик.

Рик Нельсон вывалился из «Рок-н-буги», за ним – Бадди Холли, левая половина его лица покраснела от крови.

– В машину! – крикнул Кларк. – Скорее в машину, Мэри!

Она нырнула на сиденье, и Кларк подал «мерседес» задним ходом еще до того, как она захлопнула дверцу. Колеса «Принцессы» протестующе взвизгнули, из выхлопной трубы вырвалось облако сизого дыма. Мэри бросило вперед, когда Кларк резко нажал на тормоз, она ударилась головой об обитый мягкой кожей приборный щиток. Мэри вытянула руку, ища пальцами ручку дверцы, Кларк выругался и включил первую передачу.

Рик Нельсон прыгнул на капот «Принцессы». Его глаза сверкали. Губы разошлись, в злобном оскале сверкнули невероятно белые зубы. Белый колпак свалился с его головы, в темно-каштановых волосах копошились маслянистые черви и тараканы.

– Вы пойдете на шоу! – прокричал он.

– Пошел на хер! – отозвался Кларк и вдавил в пол педаль газа. Обычно тихий дизельный двигатель «Принцессы» взвыл, автомобиль рванулся вперед, но оскалившийся, ухмыляющийся мертвяк словно приклеился к капоту.

– Пристегнись! – рявкнул Кларк, когда Мэри, захлопнув дверцу, плюхнулась на сиденье.

Механическим движением она загнала скобу в замок и в ужасе наблюдала, как левой рукой мертвяк схватился за «дворник» на ее половине стекла. И начал подтягиваться. «Дворник» сломался. Мертвяк взглянул на него, отбросил, потянулся ко второму «дворнику».

Но прежде чем успел схватиться за него, Кларк вновь резко нажал на газ, на этот раз обеими ногами. Ремень безопасности впился в тело Мэри. Ей показалось, что внутренности сейчас вылезут у нее через горло. Зато мертвяк свалился с капота на асфальт. Мэри услышала хруст, у головы мертвяка асфальт окрасился красным.

Оглянувшись, она увидела, что остальные бегут к «мерседесу». Возглавляла преследователей Джейнис, ее лицо горело ненавистью и возбуждением.

А перед ними повар уже сидел на асфальте. И по-прежнему ухмылялся.

– Кларк, они приближаются! – крикнула Мэри.

Он глянул в зеркало заднего обзора и нажал на педаль газа. «Принцесса» прыгнула вперед. Мэри увидела, как сидящий на асфальте повар поднял руку, чтобы защитить лицо, и пожалела, что успела это заметить. Потому что с лица не сходила ухмылка.

Две тонны немецкого железа ударили мертвяка и проехали по телу. Из-под днища донеслись звуки, которые напомнили ей о прогулке по осенней листве. Она зажала уши – слишком поздно, слишком поздно – и закричала.

– Не волнуйся. – Кларк мрачно смотрел в зеркало заднего обзора. – Мы не причинили ему вреда… он уже встает.

– Что?

– Попачкал одежду, ничего больше. Он же… – Тут он посмотрел на нее: – Кто ударил тебя, Мэри?

– Что?

– У тебя рот в крови. Кто ударил тебя?

Она коснулась пальцем уголка рта, посмотрела на красное пятнышко, лизнула.

– Это не кровь – пирог. – Она нервно рассмеялась. – Увози нас отсюда, Кларк, пожалуйста, увози.

– Этим я и занимаюсь. – Он вновь смотрел на Главную улицу, широкую и, во всяком случае, пока пустую. Мэри заметила, несмотря на электрогитары и усилители на городской площади, что вдоль Главной улицы не стоят столбы с проводами. Она понятия не имела, откуда поступало электричество в город Рок-н-ролльные Небеса (хотя… одна мысль у нее мелькнула), но уж точно не от «Орегонэнерго».

«Принцесса» набирала скорость, не очень быстро, это особенность дизельных моторов, но устойчиво, оставляя за собой шлейф выхлопа. Мимо промелькнули универмаг, книжный магазин, магазин товаров для детей и молодых мам, который назывался «Рок-н-ролльная колыбельная». Они увидели молодого человека с длинными, до плеч, волнистыми каштановыми волосами, который, сложив руки на груди и поставив ногу в сапоге из змеиной кожи, с улыбкой смотрел на них. Его симпатичное, но грубоватое лицо Мэри узнала сразу.

Как и Кларк.

– Это же сам Лизард Кинг, – вырвалось у него.

– Я знаю. Видела.

Да, она видела. Видела со всей отчетливостью, потому что все чувства вновь обострились, превратив ее в увеличительное стекло, но она понимала: если они вырвутся отсюда, никаких воспоминаний об этом странном маленьком городке не останется. Воспоминания превратятся в частички пепла, уносимые ветром. Так уж заведено. Человек не может сохранять столь чудовищные образы, столь чудовищные впечатления и при этом оставаться разумным, поэтому мозг превращается в пылающую печь, в которой все лишнее сгорает без остатка.

Вот почему большинство людей могут позволить себе такую роскошь – не верить в призраков, подумала Мэри. Потому что, когда человека вынуждают увидеть что-то ужасающее и иррациональное, вроде головы Медузы, память об этом забывает. Должна забыть. Господи милостивый! Да если мы вырвемся из этого ада, у меня не будет другого желания, кроме как забыть обо всем.

Они увидели группу людей, стоящих у авторемонтной мастерской на перекрестке неподалеку от выезда из города, одетых в обычную одежду, с испугом на обычных лицах. Мужчина в замасленном комбинезоне механика. Женщина в униформе медсестры, когда-то белой, теперь заметно посеревшей. Пожилая пара, она – в ортопедической обуви, он – со слуховым аппаратом за ухом. Старики жались друг к другу, словно дети, боящиеся потеряться в глухом лесу. Мэри сразу поняла, что эти люди, как и молодая официантка, – настоящие жители Рок-н-ролльных Небес, штат Орегон. Они просто влипли в эту историю, как мухи прилипают к клейкой ленте.

– Пожалуйста, вывези нас отсюда, Кларк, – простонала Мэри. – Пожалуйста. – Что-то полезло вверх по горлу, она прижала руки ко рту в уверенности, что ее сейчас вырвет. Но вместо этого громко рыгнула, а во рту появился вкус пирога, съеденного в «Рок-н-буги».

– Все будет в порядке. Не волнуйся, Мэри.

По дороге – она уже не думала о ней, как о Главной улице, потому что видела впереди выезд из города – они промчались мимо муниципальной пожарной части, мимо школы (эта цитадель знаний называлась «Рок-н-ролльная начальная школа»). Трое детей на школьной игровой площадке проводили «Принцессу» апатичными взглядами. Впереди дорога огибала громадную скалу с закрепленным на ней щитом в форме гитары. Щит украшала надпись: «ВЫ ПОКИДАЕТЕ РОК-Н-РОЛЛЬНЫЕ НЕБЕСА. СПОКОЙНОЙ НОЧИ, ДОРОГИЕ, СПОКОЙНОЙ НОЧИ».

Кларк вошел в поворот, не сбавляя скорости, а на выходе из него их поджидал автобус, перегораживающий дорогу.

Не обычный желтый автобус, который они видели, когда въезжали город. Этот сиял всеми цветами радуги, смешанными в психоделических разводах, прямо-таки увеличенный в размерах сувенир из «Лета любви». Стекла украшали изображения бабочек и знаков мира, и даже когда Кларк закричал, двумя ногами нажимая на педаль тормоза, Мэри безо всякого удивления разобрала среди разноцветия разводов слова: «ВОЛШЕБНЫЙ АВТОБУС».

Кларк сделал все, что мог, но остановить машину не сумел. «Принцесса» въехала в «Волшебный автобус» со скоростью десять или пятнадцать миль в час, с заблокированными колесами, стирая покрышки об асфальт. Послышался глухой удар, Мэри бросило вперед, но ремень безопасности, конечно же, удержал ее от контакта с приборным щитком. Автобус чуть качнуло.

– Подай назад и разворачивайся! – крикнула Мэри, уже предчувствуя развязку. Двигатель «Принцессы сбился с ритма, она видела парок, поднимающейся над смятым капотом. И когда Кларк включил передачу заднего хода, двигатель дважды чихнул, задрожал, как старый пес, и заглох.

Сзади уже доносился вой приближающейся сирены. Ей оставалось гадать, кто у них в этом городе за главного копа. Только не Джон Леннон, который всегда сомневался в праве одних людей управлять другими. И не Лизард Кинг, который наверняка принадлежал к плохишам, за которыми должна присматривать полиция. Тогда кто? Разве это имело значение? Может, подумала она, даже Джими Хендрикс. Вроде бы бред, но она знала рок-н-ролл лучше Кларка и помнила, что в свое время Хендрикс служил в 101-й авиадесантной бригаде. Не зря же говорят, что демобилизованные из армии – лучшие сотрудники правоохранительных органов.

Ты сходишь с ума, сказала она себе, потом кивнула. Конечно же, сходит. Оно и к лучшему.

– Что теперь? – тупо спросила она Кларка.

Он открыл дверцу – для этого пришлось надавить на нее плечом, потому что от удара повело корпус.

– Убежим.

– Какой смысл?

– Ты их видела. Хочешь быть такой же, как они?

В ней вновь проснулся страх. Она отщелкнула ремень безопасности. Кларк обошел «Принцессу», открыл дверцу, взял жену за руку. А когда вновь повернулся к «Волшебному автобусу», его рука до боли сжала пальцы Мэри. Потому что он увидел, кто вышел из автобуса: высокий мужчина в белой рубашке с расстегнутым воротником, брюках из черной «дангери», больших темных очках. С зачесанными от висков иссиня-черными волосами. Двух мнений тут быть не могло, даже темные очки ничего не могли скрыть. Полные губы чуть разошлись в улыбке.

Из-за поворота выехала сине-белая патрульная машина с надписью на борту «ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК РОК-Н-РОЛЛЬНЫХ НЕБЕС» и затормозила в нескольких дюймах от заднего бампера «Принцессы». За рулем сидел негр, но отнюдь не Джими Хендрикс. Полной уверенности у Мэри не было, но она подумала, что в Рок-н-ролльных Небесах порядок охранял Отис Реддинг.

Мужчина в больших темных очках и черных брюках теперь стоял перед ними, просунув большие пальцы в петли ремня.

– Как поживаете? – Этот мемфисский медленный саркастический выговор мог принадлежать только одному человеку. – Хочу поприветствовать вас в нашем городе. Надеюсь, что вы сможете пожить у нас какое-то время. Городок, может, и не очень, но люди здесь хорошие, мы заботимся друг о друге. – Он протянул им руку, на которой блестели три перстня. – Я – здешний мэр. Элвис Пресли.

Сгустились сумерки летнего вечера.

Когда они вышли на городскую площадь, Мэри вновь вспомнились концерты, на которых она бывала в Эльмайре в дни своей молодости. И стрела ностальгии и печали пронзила кокон шока, который скрутили вокруг нее разум и эмоции. Так знакомо… и все иначе. Не было детей, размахивающих бенгальскими огнями. Тот десяток ребятишек, которые собрались на площади, сбились в кучку и держались как можно дальше от эстрады. Их бледные лица застыли от напряжения. Среди них Мэри увидела и ту троицу с игровой площадки у школы, которая провожала их «мерседес» апатичными взглядами.

И не было музыкантов-любителей с простенькими инструментами, настройка которых занимала пятнадцать минут, максимум полчаса. Нет, Мэри видела перед собой огромную сцену, уставленную сложнейшей аппаратурой, предназначенной для выступления самой большой и, судя по размерам усилителей, самой громкой рок-группы, такой громкой, что при выходе на максимальную громкость от удара звуковой волны могли бы посыпаться стекла в радиусе пяти миль. Мэри насчитала двенадцать гитар, и перестала считать. А ведь к ним следовало добавить четыре ударные установки… банджо… ритм-секции… возвышения, на которых обычно стояли бэк-вокалисты… лес микрофонов.

На площади рядами стояли складные стулья. Мэри прикинула, что их от семисот до тысячи, хотя зрителей собралось не больше пятидесяти. Она увидела механика, переодевшегося в чистые джинсы и отглаженную рубашку. Рядом с ним сидела какая-то миловидная женщина, похоже, его жена. Медсестра устроилась одна посреди длинного пустого ряда. Она закинула голову и наблюдала за первыми вспыхнувшими в вышине звездами. Мэри отвернулась от нее. Она боялась, что у нее разорвется сердце, если она и дальше будет смотреть на это печальное, потерявшее всякую надежду лицо.

Более знаменитые жители города не просматривались. Удивляться этому не приходилось. Покончив с дневными заботами, они находились за кулисами, переодевались. Настраивались. Готовились к большому шоу.

Кларк остановился в центральном проходе, миновав несколько рядов. Вечерний ветерок ерошил волосы, которые, как показалось Мэри, стали сухими, как солома. Высокий лоб Кларка прорезали морщины. Мэри их раньше не замечала. Так же как и глубокие складки у рта. После ленча в Окридже он вроде бы похудел на тридцать фунтов. Тестостероновый мальчик исчез и, как догадывалась Мэри, навсегда. Но ее это особо и не волновало.

Между прочим, сладенькая, а как, по-твоему, выглядишь ты?

– Где ты хочешь сесть? – спросил Кларк тихим, безучастным голос, голосом человека, который по-прежнему верит, что происходящее с ним – сон.

Мэри заметила официантку с лихорадкой над верхней губой. Она сидела у самого прохода четырьмя рядами дальше, в светло-серой блузе и юбке из хлопчатобумажной ткани. Со свитером, наброшенным на плечи.

– Там, – указала Мэри. – Рядом с ней.

Кларк молча повел ее к официантке.

Она оглянулась, и Мэри заметила, что из ее глаз, во всяком случае, на этот вечер, исчезла тоска. Уже хотела за нее порадоваться, но мгновением позже поняла, что причина тому – наркотики. Официантка или обкурилась, или укололась. Мэри опустила глаза, чтобы не встречаться с этим мутным взглядом, и увидела свежую повязку на левой руке официантки. С ужасом поняла, что девушка лишилась одного, а то и двух пальцев.

– Привет, – поздоровалась официантка. – Я – Сисси Томас.

– Привет, Сисси. Я – Мэри Уиллингхэм. Это мой муж, Кларк.

– Рада с вами познакомиться.

– Ваша рука… – Мэри замолкла, не зная, как продолжить.

– Это сделал Френки, – говорила Сисси с глубоким безразличием человека, скачущего на розовой лошади по улице Грез. – Френки Лаймон. Все говорят, что при жизни он был милейшим человеком, и только здесь круто переменился. Он стал одним из первых… можно сказать, первопроходцем. Я об этом ничего не знаю. Насчет того, что он был милейшим человеком. Я только знаю, что злее его тут никого нет. Мне все равно. Мне только хотелось, чтобы вам удалось выбраться отсюда, и я все равно попыталась бы вам помочь. А потом Кристал позаботится обо мне.

Сисси кивнула в сторону медсестры, которая уже не смотрела на звезды, а повернулась к ним.

– Заботится Кристал умеет. Может сделать вам укольчик. В этом городе совсем не обязательно терять пальцы, чтобы получить дозу.

– Моя жена и я не употребляем наркотики, – ответил Кларк. Прозвучали его слова очень уж напыщенно.

Сисси несколько мгновений молча смотрела на него.

– Так будете употреблять.

– Когда начнется шоу? – спросила Мэри.

– Скоро.

– И сколько они будут играть?

Сисси не отвечала почти с минуту, и Мэри уже хотела повторить вопрос, когда девушка заговорила.

– Я хочу сказать, шоу закончится к полуночи, они всегда так заканчиваются, в городе такой порядок, но… играют они очень долго. Потому что здесь другое время. Возможно… я не знаю… Думаю, если эти парни действительно разойдутся, шоу длится год, а то и больше.

Большие мурашки поползли по рукам Мэри. Она попыталась представить себя на рок-концерте длиною в год и не смогла. Это сон, и я обязательно должна проснуться, но этот довод, который казался достаточно веским в тот момент, когда они слушали Элвиса Пресли, ясным днем стоявшего у «Волшебного автобуса», уже не был столь убедительным.

– По этой дороге ехать бесполезно, – говорил им Пресли. – Она упирается в болото. Дорог в здешних местах нет. Одни трясины. – Он помолчал, его темные очки сверкнули в лучах заходящего солнца. – И кое-что еще.

– Медведи, – пояснил из-за их спин полицейский, по разумению Мэри, Отис Реддинг.

– Да, медведи, – согласился Элвис, и его губы изогнулись в улыбке, столь знакомой Мэри по телепередачам и фильмам. – И все прочее.

– Если мы останемся на шоу…

Элвис энергично кивнул.

– Шоу! Да, конечно, вы должны остаться на шоу! У нас играют настоящий рок. Вы сможете в этом убедиться.

– Это факт, – добавил полицейский.

– Если мы останемся на шоу… Мы сможем уехать, когда оно закончится?

Элвис и коп переглянулись.
– Видите ли, мэм, – после долгой паузы ответил на ее вопрос король рок-н-ролла, – вокруг одни леса, так что со зрителями у нас проблемы… хотя обычно те, кто слышит нас хоть один раз, решают немного задержаться… Мы надеемся, что и вы последуете их примеру. Послушайте несколько концертов, воспользуйтесь нашим гостеприимством. – Он сдвинул очки на лоб, открыв пустые глазницы. И тут же глазницы превратились в темно-синие глаза Элвиса, взгляд которых перебегал с Мэри на Кларка. – Я даже думаю, что вам захочется здесь поселиться.

* * *

В небе прибавилось звезд. Сумерки перешли в ночь. На сцене начали зажигаться оранжевые фонари, нежные, как цветы, подсвечивающие возвышения с микрофонами.

– Он дал нам работу, – пробубнил Кларк. – Он дал нам работу. Мэр. Тот самый. Который выглядит, как Элвис Пресли.

– Он – Элвис, – ответила Сисси Томас, но Кларк уже смотрел на сцену. Он еще не мог даже думать об этом, не то чтобы слышать.

– Мэри с завтрашнего дня будет работать в «Салоне красоты». У нее сертификат учителя, университетский диплом, а она бог знает сколько времени будет теперь мыть головы местным красоткам. Потом он посмотрел на меня и сказал: «А как насчет вас, сэр? Чем занимаетесь вы?» – Кларк пытался имитировать мемфисский выговор Пресли, и сквозь наркотический туман в глазах официантки мелькнуло что-то настоящее. Мэри подумала, что это страх.

– Нельзя тут никого передразнивать, – прошептала она. – Здесь этого не любят. Можно нарваться на неприятности… а вам это ни к чему. – Она приподняла перевязанную руку.

Кларк посмотрел на нее, губы его задрожали, и заговорил он уже обычным голосом. После того как рука Сисси легла на его колени.

– Я сказал ему, что я – программист, и он ответил, что компьютеров у них в городе нет… Хотя и признал, что им не помешал бы выход в Интернет. Тут второй парень рассмеялся и сказал, что в супермаркете нужен грузчик, и…

Яркий белый прожектор осветил авансцену и толстячка в пиджачке спортивного покроя немыслимой расцветки. Толстячок вскинул руки, словно пытаясь приглушить гром аплодисментов.

– Кто это? – спросила Мэри у Сисси.

– Какой-то диск-жокей, который в свое время провел множество таких шоу. Алан Твид или Алан Брид, что-то в этом роде. Мы его видим только на сцене. Думаю, он пьет. А то, что спит целыми днями, – это точно.

Как только имя и фамилия диск-жокея слетели с губ девушки, кокон, в котором все это время находилась Мэри, разлетелся на мелкие кусочки. Наконец-то она осознала, что про сон пора забыть. Она и Кларк каким-то образом забрели в Рок-н-рольные Небеса, но вместо рая попали в ад, Рок-н-рольный ад. Случилось это не потому, что они были плохими людьми, не потому, что их наказывали древние боги. Случилось, потому что они заблудились в лесу, ничего больше, а заблудиться в лесу может каждый.

–  Сегодня нас ждет грандиозное шоу!  – выкрикнул в микрофон ведущий. – У нас Фредди Меркьюри… только что вернувшийся из Лондона… Джим Кроус… мой любимчик Джонни Эйс…

Мэри наклонилась к официантке:

– Давно ты здесь, Сисси?

– Не знаю. Тут так легко потерять счет времени. По меньшей мере шесть лет. А может, восемь. Или девять.

–  …Кейт Мун из «Ху»… Брайан Джонс из «Стоунс»… красотка Флоренс Боллард из «Супримз»… Мэри Уэллз…

– А сколько тебе было лет, когда ты попала сюда? – озвучила Мэри свое самое страшное предчувствие.

–  Кэсс Эллиот… Джейнис Джоплин…

– Двадцать три.

–  Кинг Кертис… Джонни Барнетт…

– А сколько тебе сейчас?

–  Слим Харпо… Боб «Медведь» Хайт… Стиви Рэй Вогэн…

– Двадцать три, – ответила Сисси, на авансцене Алан Фрид продолжал выкрикивать имена в практически пустую городскую площадь, на сцену выходили звезды, сначала сто, потом тысяча, потом без счета. Он перечислял и перечислял тех, кто умер от передозняка, от алкоголя, погиб в авиакатастрофе или от пули, кого нашли в темном проулке, в бассейне, в придорожном кювете. Он называл молодых и старых, главным образом молодых, и когда со сцены прозвучали имена Ронни Ван Занта и Стива Гейнса, Мэри буквально услышала их песню, со словами: «О, этот запах, неужели ты не чуешь этот запах…» Да, конечно, она его чуяла, даже в чистом орегонском воздухе, она его чуяла, когда брала Кларка за руку и чувствовала, что это рука трупа.

–  И-Т-Т-Т-Т-Т-А-А-А-А-А-К! – орал Алан Фрид. За его спиной выстроились толпы теней. – Вы готовы ПОВЕСЕЛИ-И-И-И-И-ТЬСЯ?

Редкие зрители, разбросанные по площади, ему не ответили, но он махал руками и смеялся так, словно огромная аудитория визжала в предвкушении незабываемого зрелища.

–  Вы готовы к БУ-У-У-Г-И-И-И?

На этот раз ему ответили – демоническим воем саксофонов из-за его спины.

– Тогда начнем… ПОТОМУ ЧТО РОК-Н-РОЛЛ БЕССМЕРТЕН!

Вспыхнули яркие огни, пошла музыка первой песни этого длинного, длинного концерта: «Я уйду навсегда». Этого я и боюсь, думала Мэри, слушая вокалиста Марвина Гэя. Именно этого я и боюсь.

Домашние рода

[16]

С учетом того, что близился конец света, Мэдди Пейс полагала, что дела у нее идут неплохо. Чертовски неплохо. Возможно, она справлялась с трудностями, вызванными Концом Всего, лучше, чем кто бы то ни было. И она нисколько не сомневалась, что лучше, чем любая беременная женщина на всей земле.

Справлялась с трудностями.

Мэдди Пейс, подумать только.

Та самая Мэдди Пейс, которая иной раз не могла заснуть, если после визита преподобного Джонсона замечала пылинку под обеденным столом. Мэдди Пейс, которая, будучи еще Мэдди Салливан, сводила с ума Джека, своего жениха, когда на полчаса застывала над меню, гадая, что же ей заказать.

– Мэдди, а может, бросить монетку? – как-то раз спросил он ее, когда она сузила выбор до тушеной телятины и бараньих ребрышек, но не могла двинуться дальше. – Я уже выпил пять бутылок этого чертова немецкого пива, и если ты, наконец, не решишь, то до того, как мы начнем есть, под нашим столом будет валяться пьяный рыбак.

Тогда она нервно улыбнулась, заказала тушеную телятину и чуть ли не всю дорогу домой гадала, а вдруг ребрышки были вкуснее, и, пусть они были чуть дороже, они потратили бы деньги с большей пользой.

А вот когда Джек предложил ей выйти за него замуж, она совсем не раздумывала. Согласилась сразу же, с безмерным облегчением. После смерти отца Мэдди и ее мать, оставшись вдвоем в их домике на острове Литтл-Тол у побережья Мэна, жили словно в подвешенном состоянии. «Если меня не будет, чтобы сказать им, где встать и как навалиться на штурвал, – частенько говорил Джордж Салливан своим дружкам, когда они пили пиво в таверне Фаджи или в задней комнатке парикмахерской Праута, – я не знаю, что они будут делать».

Когда отец Мэдди умер от обширного инфаркта, ей исполнилась девятнадцать лет и в будни по вечерам она работала в библиотеке, получая сорок один доллар и пятьдесят центов в неделю. Ее мать занималась домом, точнее, занималась, если Джордж напоминал ей (иной раз и хорошей затрещиной), что у нее есть дом, которым надо заниматься.

Узнав о его смерти, обе в панике переглянулись, в глазах каждой застыл вопрос: «Что же нам теперь делать?»

Ни одна не знала, но обе чувствовали, что в своей оценке он не грешил против истины: без него они ничего не могли. Они же женщины, и только мужчина мог сказать им не только, что они должны делать, но, если уж на то пошло, и как. Они не говорили об этом, тема эта их раздражала, но суть не менялась: они понятия не имели, как жить дальше, и мысль о том, что они давно уже стали пленницами тех немногих идей, на которых строил жизнь Джордж Салливан, даже не приходила им в голову. Не следовало полагать их глупыми женщинами, ни одну из них, но они с рождения жили на острове.

О деньгах они могли не беспокоиться: Джордж истово верил в страховку, и когда во время одного из решающих бейсбольных матчей у него не выдержало сердце, его жена получила больше ста тысяч долларов. Жизнь на острове не требовала больших денег: если у человека был свой дом, он ухаживал за огородом, а по осени знал, как распорядиться урожаем. Проблема заключалась не в этом. Проблема состояла в том, что из их жизни вырвали сердцевину, когда после явной ошибки бэттера Джордж упал лицом на заставленный кружками пива стол. После его смерти они уже не жили – существовали.

Я словно заблудилась в густом тумане, иногда думала Мэдди. Только вместо того, чтобы искать дорогу, дом, деревню, какой-нибудь ориентир, вроде расщепленного молнией дерева, я ищу штурвал. Если я смогу его найти, то, возможно, скажу себе, где встать и как навалиться на него.

Наконец она нашла свой штурвал: им оказался Джек Пейс. Некоторые говорят, что женщины выходят замуж за своих отцов, а мужчины женятся на матерях. Утверждение это общее, и справедливо далеко не всегда, но в случае Мэдди так оно и было. У соседей ее отец вызывал страх и восхищение. «Будь поосторожнее с Джорджем Салливаном, – говорили они. – Он отшибет тебе нос, если ему не понравится, как ты на него смотришь».

Точно так же он вел себя и дома. Все решал сам, иногда пускал в ход кулаки, но знал, ради чего надо работать и что покупать на заработанные деньги. Скажем, «форд»-пикап, бензиновую пилу, два акра земли, примыкающие к их участку с юга, земли Попа Кука. Джордж Салливан называл Попа Кука не иначе, как старый вонючий говнюк, но пот, которым действительно пованивал старик, не менял главного: на этих двух акрах рос очень даже неплохой строевой лес. Поп Кук об этом не подозревал, потому что лет восемь назад перебрался на материк: на острове его совсем замучил артрит. Джордж довел до сведения каждого жителя Литтл-Тол: если старый говнюк чего не знает, оно и к лучшему, а тому, кто просветит Попа, он переломает руки и ноги, что мужчине, что женщине. Никто не просветил, и Салливаны купили и землю, и лес. За три последующих года весь хороший лес извели, но Джордж нисколько об этом не жалел: деньги вернулись, а земля осталась. Так утверждал Джордж, и они ему верили, верили в него. Он говорил: «Ты должен упираться плечом в штурвал и толкать его, должен толкать изо всех сил, потому что не так просто шевельнуть его». Вот они и толкали, втроем.

В те дни мать Мэдди держала лоток на дороге из Ист-Хеда. Туристы с удовольствием покупали овощи, которые она выращивала (разумеется, Джордж говорил ей, какие овощи надо выращивать), и хотя они не были богачами, на жизнь им вполне хватало. Даже когда ловля лобстеров не приносила большой прибыли и им приходилось ужиматься в расходах, чтобы выплачивать банку ссуду, взятую на покупку двух акров Попа Кука, на жизнь им хватало.

Джек Пейс характером был помягче, чем Джордж Салливан, но все имело свои пределы. Мэдди полагала, что в душе ему не чужды так называемые методы домашнего воздействия, скажем, он мог вывернуть руку за холодный ужин или отвесить оплеуху за подгоревший пудинг, не сразу, конечно, а после того, как с розы облетел бы цвет. Она этого ожидала, не видела в этом ничего особенного. В женских журналах писали, что времена, когда мужчина чувствовал себя в доме хозяином, отошли в прошлое, и если он поднимал руку на женщину, его следовало арестовать за хулиганство, даже если этих мужчину и женщину связывали узы брака. Мэдди иногда читала такие статьи в парикмахерской, но не сомневалась, что женщины, которые их писали, не имели ни малейшего понятия об островах, на одном из которых она жила. Между прочим, на Литтл-Тол родилась одна журналистка, Селена Сент-Джордж, но писала она главным образом о политике, а на остров за много лет приехала только один раз, на День благодарения.

– Я не собираюсь всю жизнь ловить лобстеров, Мэдди, – сказал ей Джек за неделю до свадьбы, и она ему поверила. Годом раньше, когда он впервые пригласил ее на свидание (она ответила «да», едва слова слетели с его губ, и покраснела до корней волос, выдав свое нетерпение), он бы сказал ей: «Я не буду ловить лобстеров всю жизнь». Грамматически изменение маленькое, но говорило оно о многом. Три раза в неделю он посещал вечернюю школу, плавал туда и обратно на старом пароме «Принцесса островов». Он очень уставал за день, наломавшись с сетями, но не бросал учебу. Заскакивал домой только для того, чтобы под душем смыть с себя ядреный запах лобстеров и водорослей да запить кофе две таблетки мультивитаминов. Какое-то время спустя, поняв, что он настроен решительно, Мэдди стала давать ему с собой термос с горячим супом, чтобы он мог съесть его по пути на материк. Все лучше, чем покупать в баре парома эти мерзкие хот-доги.

Она вспомнила, как чуть не сошла с ума, выбирая в магазине консервированные супы. От разнообразия разбегались глаза. Устроит его томатный суп? Некоторые не любили томатный суп. Более того, ненавидели, даже если его разводили не водой, а молоком. А овощной? С индейкой? Курицей? Она минут десять беспомощно разглядывала полку со стаканчиками, пока Шарлен Нидо не спросила, а не нужна ли ей помощь. Да только в вопросе слышались ехидные нотки, и Мэдди поняла, что назавтра она расскажет об этом своим школьным подругам, и они будут хихикать над ней в туалете для девочек, хихикать над бедной, глупой Мэдди Салливан, которую ставит в тупик даже такая мелочь, как покупка стаканчика супа. И как она только смогла решить, выходить ей замуж за Джека Пейса или нет… Но они ничего не знали о штурвале, который надо найти, и о том, что одного штурвала мало, что рядом должен быть человек, который скажет тебе, где встать и как навалиться на эту чертову штуковину.

Мэдди ушла из магазина без супа, но с раскалывающейся от боли головой.

А когда она набралась-таки храбрости и спросила Джека, какой у него любимый суп, он ответил: «Куриный с вермишелью. Который продается в стаканчике».

А другие ему не нравились?

Нет, только куриный с вермишелью… который продается в стаканчиках. Единственный суп, который хотел всю жизнь есть Джек Пейс, и стал тем ответом, который безмерно (в данном, конкретном вопросе) облегчил жизнь Мэдди. Наутро Мэдди с легким сердцем поднялась по деревянным ступенькам магазина и купила четыре стаканчика куриного супа с вермишелью, все, что стояли на полке. А когда спросила Боба Нидо, есть ли у него еще этот суп, он ответил, что в подсобке стоит целая коробка.

Она купила всю коробку, отчего Боб так изумился, что даже поставил ее в кузов пикапа и забыл спросить, зачем ей понадобилось так много куриного супа. Вечером за этот непростительный промах ему крепко досталось от длинноносой жены и дочери.

– Ты лучше поверь в это и никогда не забывай, – говорил ей Джек незадолго до свадьбы (она поверила и никогда не забывала). – Не буду я до конца своих дней рыбаком. Отец вот считает, что я несу чушь. Он говорит, если он и все его предки до двенадцатого колена ловили лобстеров и их это устраивало, значит, и мне нечего что-то менять. Но я хочу занять в этой жизни более пристойное место. – Он смотрел на нее, и в его взгляде Мэдди видела любовь, надежду и уверенность. – Я не собираюсь всю жизнь ловить лобстеров, и я не хочу, чтобы ты до конца своих дней была женой простого рыбака. У нас будет дом на материке.

– Да, Джек, – соглашалась она.

– И ездить мы будем не на паршивом «шевроле». – Он глубоко вдохнул, взял ее руки в свои. – У нас будет «олдсмобил». – Он вновь заглянул ей в глаза, словно хотел найти в них порицание его беспредельного честолюбия.

Но ничего такого в них, естественно, и быть не могло. Она лишь ответила: «Да, Джек», третий или четвертый раз за вечер. За год, прошедший от первого свидания до свадьбы, она повторила эти два слова тысячи раз и нисколько не сомневалась, что к тому времени, когда их семейная жизнь подойдет к концу и смерть заберет одного из них, а лучше бы обоих сразу, счет пойдет на миллионы. «Да, Джек», – какой прекрасной музыкой звучали в ее ушах эти два слова, когда они лежали бок о бок в теплой постели.

– Я добьюсь в жизни большего, что бы ни думал мой старик и как бы громко он ни смеялся надо мной. Я это сделаю, и знаешь, кто мне в этом поможет?

– Да, – без запинки, ровным, спокойным голосом ответила Мэдди. – Я.

Он рассмеялся и крепко обнял ее.

– Милая ты моя, ненаглядная.

Они поженились, и первые месяцы после свадьбы, когда чуть ли не везде их приветствовали криками: «А вот и новобрачные», – Мэдди прожила, как в сказке. Она могла опереться на Джека, Джек помогал ей принимать решения, чего еще она могла желать от жизни? В первый же год перед ней встала почти неразрешимая проблема: какие занавески выбрать для гостиной. В каталоге они занимали не одну страницу, а мать ничем не могла помочь. Матери Мэдди с огромным трудом давался выбор туалетной бумаги.

В остальном этот год запомнился ей радостью и ощущением абсолютной уверенности в будущем. Радость она черпала, любя Джека в их большой кровати, когда за окном завывал холодный зимний вечер, уверенность в будущем гарантировало присутствие Джека, который всегда мог сказать, чего они хотят и как этого добиться. Любовные утехи были дивно как хороши, так хороши, что иной раз, когда она думала о Джеке днем, у нее подгибались колени, а низ живота обдавало жаром, но еще больше ей нравилось другое: он всегда все знал и без труда мог разрешить любые ее затруднения. Так что какое-то время она жила, словно в сказке.

А потом Джек умер, и все пошло наперекосяк. Не только для Мэдди.

Для всех.

Незадолго до того, как весь мир обуял ужас, Мэдди узнала, что она, как говорила ее мать, «залетела». В этом слове, казалось, слышалось какое-то пренебрежение (во всяком случае, его слышала Мэдди). К тому времени она и Джек перебрались на остров Дженнисолт (местные называли его Дженни) и поселились рядом с Палсиферами.

Когда месячные не пришли второй раз, Мэдди как раз мучилась неразрешимыми вопросами, связанными с обустройством комнат, и после четырех бессонных ночей она записалась на прием к доктору Макэлвейну, практиковавшему на материке. Оглядываясь назад, она хвалила себя за принятое решение. Если бы она ждала, пока месячные не придут и в третий раз, Джек на месяц меньше радовался бы тому, что скоро станет отцом, а она лишилась бы тех маленьких знаков внимания и любви, которыми он засыпал ее.

Оглядываясь назад (теперь, когда она так здорово справлялась с выпавшими на ее долю трудностями), Мэдди понимала нелепость своей нерешительности, но и отдавала себе отчет в том, что тогда ей потребовалось собрать всю волю в кулак, чтобы отправиться к врачу. Ей хотелось, чтобы по утрам ее мутило сильнее, ей хотелось, чтобы тошнота вырывала ее из сна: тогда бы она с куда большей вероятностью могла предположить, что «залетела». Договаривалась она в отсутствие Джека и на материк поплыла, когда Джек был в море, но не приходилось и мечтать о том, чтобы никто этого не заметил: слишком многие жители обоих островов видели ее. И кто-нибудь из них не мог как бы невзначай ни сказать Джеку, что на днях видел его жену на пароме. Тогда Джек пожелал бы знать, что все это значило, и, если б никакой беременности не было и в помине, посмотрел бы на нее, как на гусыню.

Но она не ошиблась, она уже носила под сердцем ребенка, и Джек Пейс ровно двадцать семь дней ждал своего первенца, прежде чем огромная волна смыла его за борт «Владычицы любви», рыболовецкой шхуны, которую он унаследовал от дяди Майка. Джек отлично плавал, тут же вынырнул из-под воды, потом печально рассказывал ей Дэйв Эймонс, но тут же в противоположный борт ударила вторая огромная волна, и шхуну буквально бросило на Джека. И хотя Дэйв больше ничего не говорил, Мэдди, родившаяся и выросшая на острове, все поняла без слов, можно сказать, услышала, как шхуна с таким предательским названием раздавила голову ее мужа, размазав по борту кровь, волосы, осколки костей, а то и мозг, который заставлял его вновь и вновь произносить ее имя, когда в ночной тьме они сливались воедино.

В тяжелой куртке с капюшоном, подбитых мехом штанах и сапогах, оглушенный Джек Пейс камнем пошел ко дну. На маленьком кладбище в северной части острова Дженни они похоронили пустой гроб, и преподобный Джонсон (на Дженни и Литтл Тол каждый выбирал религию по вкусу: становился методистом или, если что-то человека не устраивало, бывшим методистом) провел поминальную службу над пустым гробом, не в первый и, к сожалению, не в последний раз. Служба закончилась, и Мэдди в двадцать два года стала вдовой, беременной вдовой, и никто не мог указать ей, где штурвал, не говоря уже о том, как встать и когда навалиться на него.

Поначалу она собралась вернуться на Литтл-Тол, к матери, чтобы там дожидаться своего срока, но год с Джеком не прошел для нее даром, она знала, что ее мать тоже дрейфует по жизни без руля и ветрил (может, дрейфует еще в большей степени, чем она сама), и задалась вопросом: а разумное ли это решение?

– Мэдди, – вновь и вновь говорил ей Джек (умер он для мира или нет, но в ее голове он оставался живехоньким… так она, во всяком случае, думала), – единственное, на что ты можешь решиться, – это ни на что не решаться.

И ее мать ничем не отличалась от нее. Когда они разговаривали по телефону, Мэдди всякий раз ждала и надеялась, что мать просто предложит ей вернуться домой, но миссис Салливан никогда и ничего не предлагала не только дочери, но и кому бы то ни было. «Может, тебе стоит вернуться домой», – как то сказала она, но так нерешительно, что Мэдди и не знала, как надо истолковать эти слова: то ли, пожалуйста, возвращайся домой, то ли, пожалуйста, не принимай за руководство к действию предложение, сделанное лишь для проформы. Не одну долгую ночь Мэдди провела без сна, пытаясь решить, что же ей делать, но только еще сильнее запутывалась.

А потом наступили странные времена, и жители острова благодарили Бога за то, что на Дженни было только одно кладбище (и в большинстве могил лежали пустые гробы; раньше Мэдди это печалило, нынче – радовало). На Литтл-Тол кладбищ было два, оба довольно большие, и она поняла, что оставаться на Дженни куда как безопаснее.

А потому решила подождать, умрет мир или выживет.
И готовиться к родам, если он таки выживет.
Но вот теперь, привыкнув подчиняться и ждать, пока кто-то примет за нее самое простое решение, Мэдди все же научилась справляться с трудностями. Она понимала, что одна из причин – катастрофы, которые сыпались на нее одна за другой, начиная со смерти мужа и заканчивая последними передачами, которые приняла спутниковая антенна, установленная у дома Палсиферов, вскоре после того, как президента Соединенных Штатов, первую леди, государственного секретаря, сенатора от штата Орегон и эмира Кувейта в Восточном кабинете Белого дома заживо съели зомби.

– Я хочу сообщить. – Рот и щеки репортера тряслись, на лбу и подбородке краснели прыщи, руки непроизвольно дергались. – Я хочу повторить, что банда трупов только что съела президента, его жену и многих других политических деятелей, которые собрались в Белом доме на званый обед. – И тут же репортер безумно захохотал и с криками «Вперед, Йель», выбежал из студии. Впервые на памяти Мэдди новостная программа Си-эн-эн осталась без комментатора. Она и Палсиферы молча смотрели на молчащий экран, пока пустую студию не сменила реклама лазерных дисков Бокскара Уилли. В магазинах они не продавались, но любой мог заказать их по телефону, вспыхнувшему в нижней половине экрана. На боковом столике, рядом со стулом, на котором сидела Мэдди, лежал цветной мелок маленькой Чейни Палсифер. Непонятно почему Мэдди взяла его и записала телефон на клочке бумаги, прежде чем мистер Палсифер встал и, не произнеся ни слова, выключил телевизор.

Мэдди пожелала им спокойной ночи и поблагодарила за то, что они позволили ей посмотреть телевизор и угостили воздушной кукурузой.

– Ты уверена, что все будет в порядке, Мэдди? – в пятый раз за вечер спросила Кэнди, и Мэдди в пятый раз за вечер ответила, что да, волноваться не о чем, она со всем справляется, и Кэнди добавила, что в этом никто не сомневается, но она может остаться в комнате Брайана наверху. Мэдди обняла Кэнди, поцеловала в щеку, с благодарностью отказалась и, наконец, смогла покинуть гостеприимный дом. По извилистой тропинке прошла полмили до своего дома и только на кухне поняла, что в кармане лежит листок, на котором она записала телефонный номер. Набрала его, но ничего не услышала. Голос автоответчика не сообщил ей, что все менеджеры на данный момент заняты или этот номер временно не работает. Не услышала она даже гула помех. В трубке стояла мертвая тишина. Вот тогда Мэдди поняла, что конец света или уже наступил, или наступает. Если ты не можешь заказать по телефону лазерные диски Бокскара Уилли, если впервые на ее памяти из трубки не раздается голос телефониста, то ли автоответчика, то ли человека, конец света – самое очевидное заключение, к которому можно прийти.

Стоя на кухне у висящего на стене телефонного аппарата, она посмотрела на свой круглеющий живот и громко и отчетливо произнесла, не отдавая себе отчета в том, что говорит вслух: «Значит, рожать придется дома. Все будет нормально, если к этому подготовиться. Надо только помнить, что по-другому быть не может. Родить можно только дома».

Она ждала, что ее охватит страх, но он все не приходил и не приходил.

– С этим я тоже сумею справиться. – На этот раз она услышала себя, и уверенность собственных слов успокоила ее.

Младенец.

Как только появится младенец, конец света враз и закончится.

– Рай, – воскликнула она и улыбнулась нежной улыбкой, улыбкой мадонны. И уже не имело значения, сколько мертвяков (может, в их числе был и Бокскар Уилли) шляется по земле.
У нее будет ребенок, она сумеет родить дома, а потому никто не отнимет у нее возможности построить рай на земле.
Первым сообщил о них австралийский отшельник, проживавший на самой границе пустыни, вдали от населенных мест. В Америке шагающие мертвяки впервые объявились в городе Тампер, штат Флорида. А первую статью о них напечатал знаменитый американский таблоид «Взгляд изнутри».

«В МАЛЕНЬКОМ ФЛОРИДСКОМ ГОРОДКЕ ОЖИВАЮТ МЕРТВЫЕ» – гласил аршинный заголовок. Статья начиналась рассказом о фильме «Ночь оживших мертвецов» [17] , который Мэдди не видела. Затем упоминался другой фильм, «Любовь Макамбы» [18] , который она тоже не видела. Текст разбавляли три фотоснимка. Один – кадр из «Ночи оживших мертвецов»: толпа безумцев глубокой ночью стоит у фермерского дома. Второй – из «Любви Макамбы»: блондинка, бикини которой чуть не лопается на внушительных размеров груди, подняв руки, кричит от ужаса, глядя на негра в маске. Третий снимок, очень нечеткий, сделали в Тампере, штат Флорида. Человек неопределенного пола стоял перед видеосалоном. В статье указывалось, что человек закутан в «погребальный саван». Но, возможно, кто-то набросил на себя грязную простыню.

Особого впечатления статья не произвела. Оно и понятно. На прошлой неделе в этой самой газете снежный человек насиловал мальчика, на этой оживали мертвые, на следующей читателей ждала душераздирающая статья о массовой резне карликов.

Короче, поначалу сообщение это приняли за газетную утку, но мертвяки начали появляться в других местах. И оно оставалось газетной уткой до сюжета в телевизионном выпуске новостей («Возможно, вам следует попросить детей выйти из комнаты», – такими вот словами предварил сюжет Том Брокау.): разлагающиеся монстры, белые кости, торчащие сквозь грязно-серую кожу, жертвы автомобильных аварий с разбитыми черепами, изуродованными лицами (от грима, наложенного в похоронных бюро, не осталось и следа), женщины, в волосах которых кишели черви. И оно оставалось газетной уткой до первых ужасных фотоснимков в журнале «Пипл», из-за которых он продавался в запаянных пластиковых конвертах с оранжевой наклейкой: «Несовершеннолетним продажа запрещена».

Вот тут стало ясно, что дело серьезное.

Еще бы, любой поймет, что дело серьезное, увидев разлагающегося мертвяка, одетого в остатки костюма от «Брукс бразерс», в котором его и хоронили, раздирающего горло отчаянно вопящей красотке в футболке с надписью во всю пышную грудь: «Собственность «Хьюстонских нефтяников».

За этим вдруг последовала перепалка двух великих ядерных держав, выдвинувших взаимные обвинения, чреватая обменом ракетными ударами, и на три недели мир забыл о мертвяках, вдруг решивших покинуть свои могилы.

В Соединенных Штатах зомби нет, заявляли телевизионные комментаторы коммунистического Китая. Это ложь, призванная закамуфлировать начатую химическую войну против Китайской Народной Республики, по своим масштабам (и разрушительности) несравнимую с диверсией, имевшей место в Бхопале, Индия. Америка будет сурово наказана, предупреждали комментаторы, если мертвые товарищи, выходящие из своих могил, не вернутся туда в течение десяти дней. Всех дипломатов США выслали из материкового Китая, нескольких американских туристов забили до смерти.

Президент (незадолго до того, как им закусили зомби) дал коммунистическому Китаю вполне адекватный ответ. Правительство Соединенных Штатов, объявил он американскому народу, располагает неопровержимыми доказательствами того, что в Китае мертвяков специально выпустили на улицы. И пусть Верховный Панда, выпучив глаза, утверждает, что восемь тысяч мертвяков стройными рядами маршируют навстречу коммунизму, на самом деле их не больше сорока. Именно китайцами совершена диверсия, гнусная диверсия, свидетельствующая о развязывании против Соединенных Штатов химической войны. В результате этой диверсии патриоты-американцы поднимаются из могил с единственной целью: пожрать других патриотов-американцев. Так что, если эти американцы, некоторые из которых добропорядочные демократы, в течение последующих пяти дней не лягут в землю, Красный Китай превратится в одно большое радиоактивное кладбище.

НОРАД [19] уже привело свои подразделения в боевую готовность, когда английский астроном Хэмфри Дагболт обнаружил астероид. Или космический корабль. Или существо. В общем, что-то да обнаружил. Дагболт, который жил в западной части Англии, не был профессиональным астрономом, звезды наблюдал из любопытства, но именно он спас мир от обмена термоядерными ударами, а то и от полномасштабной атомной войны. Неплохое достижение для человека с искривленной носовой перегородкой и страдающего псориазмом.

Поначалу казалось, что две столкнувшиеся лбами политические системы не желают верить в находку Дагболта даже после того, как Королевская обсерватория в Лондоне подтвердила достоверность фотографий и точность рассчитанных Дагболтом координат неопознанного летающего объекта. Но в конце концов крышки шахт с ядерными ракетами закрылись, и телескопы всего мира нацелились, пусть и с неохотой, на Звезду Полынь [20] .

Менее чем через три недели после публикации первой фотографии НЛО в «Гардиан» с космодрома Высоты Ланцзоу стартовал космический корабль с американо-китайским экипажем, чтобы провести тщательное изучение незваного гостя. Разумеется, полетел и ставший всеобщим любимчиком астроном-любитель, несмотря на искривленную носовую перегородку и псориаз. По-другому просто и быть не могло: кто бы посмел отказать главному герою тех дней, самому знаменитому, после Уинстона Черчилля, англичанину. Когда за день до старта кто-то из репортеров спросил Дагболта, боится ли он, тот нервно рассмеялся, потер огромных размеров, действительно кривой нос и воскликнул: «Я в ужасе, дорогой мой! Просто в ужасе!»

Как вскоре выяснилось, причины для ужаса у него были.
Как и у остальных.

* * *

Последние шестьдесят секунд трансляции с корабля «Дэн Сяопин/Трумэн» вызвали у властей трех государств такой шок, что и Вашингтон, и Пекин, и Лондон обошлись без официального коммюнике. Впрочем, молчание властей никакого значения не имело. Двадцать тысяч радиолюбителей подсоединились к каналу связи, так что как минимум девятнадцать тысяч из них получили полную информацию о том, что произошло, когда корабль… захватили, иначе и не скажешь, инопланетные существа.

Голос китайца. Черви. Похоже, это огромный шар, состоящий из…

Голос американца. Господи Иисусе! Посмотрите! Он движется на нас!

Дагболт. На нас что-то надвигается. Боковой иллюминатор…

Голос китайца. Разгереметизация! Разгереметизация! Надеть скафандры!

Бульканье и шипение.

Голос американца. …похоже, они проедают стенки…

Голос китаянки (Чин Линсун). О, прекратите, прекратите!

Грохот взрыва.

Дагболт. Взрывная декомпрессия. Я вижу трое… нет, четверо мертвы… и черви… везде черви…

Голос американца. Шлем! Шлем! Шлем!

Нечленораздельный вопль.

Голос китайца. Где моя мама? Господи, где моя мама?

Крики. Звуки, похожие на те, которые слышишь, когда беззубый старик ест рядом картофельное пюре.
Дагболт. Рубка полна червей. Выглядят они, как черви, но это, разумеется, не значит, что они и есть черви, это понятно. Похоже, они добрались до нас с основного объекта, того самого, который мы назвали Звезда Полынь. Кроме червей, по рубке плавают части человеческих тел. Эти космические черви, судя по всему, выделяют какую-то кислоту…
В этот момент включились ракетные двигатели. Проработали они 7,2 секунды. То ли предпринималась попытка улететь, то ли таранить пришельца. В любом случае маневр не удался. Черви забили камеры сгорания, и капитан Лин Янь, или другой офицер, взявший командование на себя, отключил двигатели во избежание взрыва топливных баков.

Голос американца. Боже, они в моей голове, они жрут мой гребаный м…

Статические помехи.

Дагболт. Я думаю, здравый смысл требует стратегического отступления в кормовой трюм. Все остальные мертвы. В этом нет никакого сомнения. Жаль. Храбрые были ребята. Даже толстый американец, который все время ковырял в носу. Но, с другой стороны, я не думаю…

Статические помехи.

Дагболт. …все-таки все мертвы, даже Чин Линсун… потому что ее отрезанная голова проплыла мимо меня. С открытыми глазами, моргая. Похоже, она меня узнала и…

Статические помехи.

Дагболт… держать вас…

Взрыв. Статические помехи.

Дагболт… вокруг меня. Повторяю, они вокруг меня. Черви. Они… я хочу сказать, знает ли кто-нибудь…

Крик, ругательство, снова крик. Опять звук пережевывания картофельного пюре беззубым стариком.
Связь обрывается.
Тремя секундами позже корабль «Дэн Сяопин/Трумэн» взорвался. Три сотни земных телескопов зафиксировали начало, ход и развязку этого трагического контакта землян с инопланетной жизнью, темным шаром, неведомо откуда прибывшим в Солнечную систему и названным Звездой Полынь. Судя по последним шестидесяти секундам, существа, похожие на червей, уничтожили весь экипаж. За мгновения до взрыва корабль просто исчез под массой червей. После взрыва на единственном снимке, сделанном пролетающим мимо метеорологическим спутником, среди разлетающихся обломков хорошо видны ошметки, которые вроде бы можно принять за куски червей. С идентификацией плавающей среди них человеческой ноги в китайском скафандре проблем не возникло вовсе.

Но мир уже занимали другие проблемы. Ученые и политические лидеры обеих стран точно знали, где находится Звезда Полынь: над расширяющейся дырой в озоновом слое Земли. Что-то излучала эта Звезда, и ничего хорошего ждать от этого излучения не приходилось.

В космос полетели ракеты с ядерными боеголовками. Звезда Полынь легко уходила от встречи с ними, а потом возвращалась на прежнее место.

Спутниковая антенна Палсиферов сообщала о том, что все больше мертвяков поднимается из могил, и теперь их количество превысило критическую величину. Если вначале зомби кусали только тех людей, которые оказывались рядом, то в последние недели, предшествующие тому, как на экране телевизора остались только помехи, мертвяки уже принялись гоняться за живыми.

Им, похоже, понравилась человечина.

Окончательную попытку уничтожить Звезду Полынь предприняли США. Президент одобрил решение атаковать темный шар ядерными ракетами, размещенными на орбитальных платформах, напрочь забыв о том, что Америка многократно во всеуслышание объявляла, что никогда не выводила в космос ядерное оружие. Впрочем, никто и ухом не повел. Все молились за успех начинания.

Идея, безусловно, была хорошая, да вот реализация подкачала. Ни одна ракета ни с одной орбитальной платформы не стартовала. Одна неудача следовала за другой.
Современная технология показала свою полную несостоятельность.
А уж потом, после всех катаклизмов на земле и на небесах, пришел черед битвы на маленьком и единственном кладбище острова Дженни. Но и это событие обошло Мэдди стороной. В конце концов, она там не присутствовала. С приближением конца цивилизации (до него оставалось совсем ничего), отрезанные от остального мира (какое счастье!), островитяне не считали, что жизнь кончена, и как-то очень естественно вернулись к законам, по которым жили еще в незапамятные времена. Они уже понимали, что их ждет, только не знали когда. Но готовились встретить неизбежное во всеоружии. Женщин от решения важных вопросов отстранили.

Организовать дежурства предложил, естественно, Боб Даггетт. Иначе, наверное, и быть не могло, потому что Боб уже тысячу лет возглавлял совет самоуправления Дженни. Через день после смерти президента (о том, что он и первая леди бродят по улицам Вашингтона, округ Колумбия, кусая живых за руки и за ноги, не упоминалось; не хотелось даже думать об этом, пусть и этот мерзавец, и его блондинка-жена были демократами) Боб Даггетт созвал первое со времен Гражданской войны чисто мужское собрание. Мэдди хоть и не присутствовала на собрании, но все узнала. Дэйв Эймонс ввел ее в курс дела.

– Вы все знаете ситуацию, – начал Боб, он совсем пожелтел, как при желтухе, но люди помнили, что из четырех его дочерей на острове осталась одна. Остальные жили в городах… на материке.

Но, с другой стороны, у всех были родственники на материке.

– У нас на Дженни только одно кладбище, – продолжал Боб, – и пока на нем все спокойно, но это не значит, что так будет всегда. У нас ничего не произошло, но во многих местах… мне кажется, если где-то это началось, нам тоже этого не избежать.

По спортивному залу начальной школы, единственному помещению, которое могло вместить всех, пробежал гул одобрения. Мужчин собралось человек семьдесят, начиная с Джонни Крейна, которому только-только исполнилось восемнадцать, до Френка, двоюродного дедушки Боба, который в свои восемьдесят ходил со стеклянным глазом и жевал табак. Плевательницы в спортзале, конечно же, не было, поэтому Френк Даггетт принес с собой пустую баночку из-под майонеза, чтобы сплевывать в нее сок. Что он и проделал, прежде чем заговорить.

– Переходи к делу, Бобби. Это не предвыборная кампания, нечего тратить время зря.

Вновь зал одобрительно загудел, а на щеках Боба выступил румянец. Каким-то образом дедушке всегда удавалось выставить его круглым дураком, а он ужасно не любил, когда его: а) выставляли круглым дураком; и б) называли Бобби. Он уже не ребенок, черт побери, а уважаемый гражданин, владеющий немалой собственностью. И он же еще материально помогал старому пердуну – покупал ему эту гребаную жвачку!

Но всего этого сказать он не мог, потому что глаза старого Френка уже превратились в две ледышки.

– Ладно, – кивнул он. – К делу. Дежурить будем по двенадцать человек. Прежде всего составим список. Смена каждые четыре часа.

– Я могу стоять на вахте больше четырех часов! – громогласно заявил Мэтт Арсенолт, и, как поняла Мэдди со слов Дэйви, после собрания Боб пожаловался, что такие вот бездельники, живущие на пособие, вроде Мэтта Арсенолта, никогда не решились бы подать голос в присутствии приличных людей, если бы этот старикан не называл его Бобби, словно он мальчишка, а не солидный мужчина, которому через три месяца стукнет полтинник.

– Может, сможешь, а может, и нет, – ответил ему Боб, – но народу у нас достаточно, и никто не должен заснуть на дежурстве.

– Я не собираюсь…

– Я же не говорил, что ты заснешь, – прервал его Боб, а по взгляду, брошенному на Мэтта Арсенолта, чувствовалось, что думал он как раз об этом.

Мэтт Арсенолт уже открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но посмотрел на сидящих вокруг мужчин, в том числе и на Френка… и сообразил, что лучше промолчать.

– У кого есть оружие, пусть берет его с собой на дежурство, – продолжил Боб. После того как Арсенолта более или менее поставили на место, настроение у него улучшилось. – Если, конечно, это не мелкашка. У кого нет ружья крупного калибра, пусть приходит за ним сюда.

– Я и не знал, что в нашей школе оружейный склад, – сказал Кэл Патридж, и ему ответил дружный смех.

– Пока нет, но будет, – заверил его Боб, – потому что каждый мужчина, у кого есть несколько ружей калибром больше двадцать второго, принесет сюда все, кроме одного. – Он посмотрел на Джона Уирли, директора школы. – Не возражаешь, если мы будем держать их в твоем кабинете, Джон?

Уирли кивнул. Рядом с ним преподобный Джонсон нервно потер руки.

– Как бы не так! – воскликнул Оррин Кэмпбелл. – У меня жена и двое детей. Неужели я оставлю их безоружными? А вдруг, когда я буду нести вахту, компания мертвяков заявится к ним на обед?

– Если на кладбище мы все сделаем как надо, к ним никто не заявится, – железным тоном отрезал Боб. – У некоторых из вас есть пистолеты, револьверы. Здесь они нам не нужны. Сообразите, кто из женщин может стрелять, и раздайте им эти самые пистолеты. Мы сведем их в группы.

– Они смогут пропустить стаканчик-другой, – хохотнул старый Френк, и Боб тоже позволил себе улыбнуться. Похоже, все шло как надо.

– Ночью мы поставим вокруг грузовики, чтобы нам хватало света. – Он посмотрел на Сонни Дотсона, работавшего на «Островной Амоко», единственной заправке на Дженни. Обслуживал Сонни не легковушки или грузовики, на Дженни не разъездишься, да и на материке галлон бензина стоил на десять центов дешевле, а рыболовецкие шхуны и моторные лодки. – У тебя достаточно горючего, Сонни?

– А расписки я получу?

– Если ты что и получишь, так это хорошего пинка. Когда все придет в норму, если придет, думаю, тебе за все заплатят.

Сонни огляделся, уперся в суровые взгляды и пожал плечами. На следующий день Дэйви сказал Мэдди, что он, конечно, надулся, но возражать не стал.

– У меня не больше четырехсот галлонов, в основном солярка.

– На острове пять генераторов, – подал голос Барт Дорфман (когда Барт говорил, все слушали; единственному еврею на острове обычно внимали, как пророку). – Они работают на солярке. Если необходимо, я подключу к ним фонари.

В зале зашептались. Если Барт сказал, что подключит, так оно и будет. На островах знали, что евреи – лучшие в мире электрики.

– Мы осветим кладбище, как гребаную сцену, – заключил Боб.

Поднялся Энди Кингсбюри.

– Я слышал в выпуске новостей, что эти твари остаются лежать, если прострелить им голову. Иногда, правда, и не остаются.

– У нас есть бензопилы, – ответил ему Боб. – И если они не останутся лежать… что ж, мы постараемся, чтобы далеко они не ушли.
На том собрание практически и закончилось, разве что составили список дежурств.
Прошло шесть дней и ночей, и постовые, несущие вахту у маленького кладбища на острове Дженни начали задумываться, а тем ли они занимаются («Может, зря стоим», – выразил общую мысль Оррин Кэмпбелл.). С десяток мужчин сидели у ворот кладбища и играли в карты. Тут все и произошло, и произошло быстро.

Судя по тому, что услышала Мэдди от Дэйва, на кладбище что-то завыло, совсем как ветер в трубе в ненастную ночь, а потом могильный камень, под которым покоился Майкл, сын мистера и миссис Форнье, он в семнадцать лет умер от лейкемии (тяжелое дело, единственный ребенок, а люди они такие хорошие), повалился набок. Над жесткой травой поднялась высохшая рука с позеленевшим перстнем Академии Ярмута. Пробиваясь наружу, она лишилась среднего пальца.

Земля вздыбилась (как живот беременной женщины, собравшейся разродиться, уже хотел сказать Дэйв, но вовремя прикусил язык), разлетелась в разные стороны, и из могилы поднялся этот юноша. Конечно, его бы никто не узнал, все-таки он два года пролежал в земле. Щепки торчали из того места, где было лицо, среди остатков волос синели клочки ткани. «От обивки гроба, – уточнил Дэйв, глядя на свои руки. – Я это точно знаю. – Он помолчал. – Слава Богу, отец Майка этого не видел».

Мэдди согласно кивнула.

Охранники, перепуганные насмерть, с перекошенными от отвращения лицами, открыли огонь по ожившему трупу бывшего чемпиона по шахматам местной средней школы и второго бейсмена школьной сборной, разнеся его на мелкие ошметки. Несколько пуль, выпущенных впопыхах, попали в мраморный надгробный камень. Им просто повезло, что они стояли все вместе, а не двумя группами на противоположных концах кладбища, как поначалу предлагал Боб Даггетт. Тогда они точно перестреляли бы друг друга. А так обошлось без ран, хотя на следующий день в рукаве Бада Мичама обнаружилась подозрительная дыра.

– Наверное, зацепился за шип ежевики, – предположил Бад. – В том конце острова ее много.

Никто с этим спорить не стал, но темные разводы вокруг дыры навели его перепуганную жену на мысль, что шип этот был довольно большого калибра.

Сын Форнье упал и застыл, если не считать отдельных частей, которые продолжали дергаться… Но тут вздыбилось все кладбище, словно случилось землетрясение, не на всем острове, а лишь на клочке земли, выделенном под могилы.

До сумерек оставался час.

Барт Дорфман заранее подсоединил сирену к тракторному аккумулятору, и Боб Даггетт щелкнул выключателем. Не прошло и двадцати минут, как большинство мужчин сбежались к кладбищу.
И слава Богу, прокомментировал Дэйв Эймонс, потому что некоторые мертвяки едва не сбежали. Старый Френк Даггетт, которому жить оставалось только два часа, указывал вновь прибывшим, куда надо встать, чтобы не попасть под пули, и последние десять минут на кладбище Дженни выстрелы гремели, как в сражении на реке Бул-Ран [21] . От густых клубов порохового дыма многие мужчины закашлялись. Но запах блевотины перебивал запах сгоревшего пороха, был более резкий, и висел в воздухе дольше.
И все-таки некоторые из них дергались и извивались, как змеи с перебитыми позвоночниками, особенно те, кто лег в землю недавно.

– Барт, бензопилы здесь? – спросил Френк Даггетт.

– Да, – ответил Барт, и тут же какой-то странный звук вырвался из его груди, словно он пытался блевануть, но в желудке уже ничего не осталось. Он не отрывал глаз от копошащихся мертвяков, от перевернутых надгробий, от зевов могил, из которых появились мертвяки. – В кузове.

– Бензин залит? – синие вены вздулись на лысом черепе Френка.

– Да. – Барт поднес руку ко рту. – Извини.

– Блюй, сколько тебе хочется, – резко ответил Френк, – но только на ходу, когда будешь нести сюда пилы. И ты… ты… ты… и ты.
Последнее «ты» относилось к его внучатому племяннику Бобу.

– Я не могу, дядя Френк, – просипел Боб. Огляделся и увидел, что пять или шесть его друзей и соседей лежат в высокой траве. Они не умерли – лишились чувств. Большинство из них увидели своих родственников, поднявшихся из земли. Бак Харкнесс стрелял в свою жену. И потерял сознание, увидев, как из затылка, словно болотная грязь, во все стороны полетели ее мозги. – Я не могу. Я…

И тут рука Френка, скрученная артритом, но твердая как камень, отвесила ему звонкую оплеуху.

– Сможешь, и принесешь, племяш, – процедил он.

Боб повернулся и поплелся к грузовику.

Френк Даггетт мрачно смотрел ему вслед и потирал грудь, которая уже начала подавать опасные сигналы, посылая импульсы боли в левую руку. В старости Френк не стал глупее, так что прекрасно понял, что сие означает.

– Он сказал мне, что скоро у него разорвется сердце, и при этом постучал себя вот сюда, – продолжил рассказ Дэйв, коснувшись рукой левой стороны груди.

Мэдди кивнула, показывая, что все поняла.

– Он сказал: «Если что-то случится со мной до того, как с этим будет покончено, ты, Дэйви, Барт и Оррин возьмете командование на себя. Бобби – хороший мальчик, но я думаю, что он, возможно, пал духом, по крайней мере сейчас… а ты знаешь, если человек падает духом, ему лучше ничего не поручать».

Мэдди вновь понимающе кивнула, в который уж раз поблагодарив Бога, а она была Ему очень, очень благодарна, за то, что она не мужчина.

– Мы взяли командование на себя, – продолжил Дэйв. – И с этим покончили.

Мэдди кивнула в третий раз, но тут у нее в горле что-то булькнуло, и Дэйв сказал, что дальше может и не рассказывать, если она не может это слышать. Замолчит с превеликим удовольствием.

– Я смогу, – спокойно ответила Мэдди. – Я смогу выслушать и не такое. Ты и представить себе не можешь, что я могу выслушать, Дэйви.
Он с любопытством посмотрел на нее, но Мэдди отвела глаза до того, как он прочел в них ее тайну.
Дэйв не мог знать ее тайны потому что на Дженни этого не знал никто. Мэдди приняла такое решение и не собиралась отступать от него ни на йоту. Какое-то время, пребывая в шоке, она только прикидывалась, что справляется с трудностями. А потом случилось нечто такое, что заставило ее с ними справиться. За четыре дня до того, как кладбище изрыгнуло своих мертвецов, перед Мэдди Пейс встал очень простой выбор: справиться или умереть.

Она сидела в гостиной, пила домашнее вино из черники, которое она и Джек сделали прошлым августом – как же давно это было! – и вязала вещи маленькому. В данном случае пинетки. А что еще ей оставалось делать? За последнее время никому и в голову не приходило сплавать на материк и заглянуть в ближайший торговый центр.

Что-то ударилось в окно.

Летучая мышь, подумала Мэдди и подняла голову. Спицы на мгновение застыли. В темноте что-то двигалось, что-то большое. Но яркий свет масляной лампы отражался от стекол, и она не могла понять, что именно. Она протянула руку, чтобы притушить фитиль, и тут же раздался новый удар. Стекла задрожали. Она услышала, как посыпалась высохшая замазка. Мэдди вспомнила, что осенью Джек собирался заняться окнами, подумала, может, за этим он и пришел. Безумная мысль, он же лежал на дне океана…

Она сидела, склонив голову, с вязанием на коленях. Маленькой розовой пинеткой. Синие она уже связала. Внезапно до нее дошло, что слышит она слишком многое. И ветер. И прибой на Крикет-Ледж. И дом то ли охал, то ли стонал, как старуха, устраивающаяся на ночь в постели. Да еще в прихожей тикали часы.

– Джек? – спросила она молчаливую ночь, ставшую вдруг очень даже шумной. – Это ты, милый?

Вот тут окно гостиной раскрылось и на пол повалился… не Джек, а скелет с висящими на нем остатками плоти.
На его шее по-прежнему висел компас. Поросший мхом.
Ветер вскинул занавески к потолку. Скелет приподнялся на четвереньки и посмотрел на нее черными пустыми глазницами, обросшими ракушками.

Он издавал какие-то хриплые звуки. Безгубый рот открывался и закрывался, щелкали зубы. Он хотел есть… Но куриный суп с вермишелью на этот раз не устроил бы его. Даже тот, что продавался в стаканчиках.

Что-то серое висело и покачивалось за обросшими ракушками глазницами, и Мэдди поняла, что видит остатки мозга Джека. Она сидела, окаменев, а скелет встал и направился к ней, оставляя на полу мокрые грязные следы. Воняя солью и водорослями. Он вытянул вперед руки. Зубы его щелкали и щелкали. Мэдди увидела, что на нем остатки рубашки в красно-черную клетку компании «Л.Л.Бин» [22] , которую она купила Джеку на прошлое Рождество. Стоила рубашка бешеных денег, но он не мог нахвалиться на нее, постоянно говорил, что она очень теплая и удобная, и, должно быть, действительно очень качественная, раз от нее что-то сохранилось после столь долгого пребывания под водой.

Холодные костяшки пальцев уже коснулись шеи Мэдди, когда ребенок вдруг шевельнулся, первый раз. Сковавший ее ужас, который Мэдди принимала за спокойствие, испарился, как дым, и она воткнула одну из вязальных спиц в пустую глазницу.

Издавая отвратительные чавкающие звуки, скелет качнулся назад, схватился за спицу. Недовязанная розовая пинетка болталась перед дырой, на месте которой когда-то был нос. Мэдди наблюдала, как морской слизняк выполз из каверны и перебрался в пинетку, оставляя за собой слизистый след.

Джек наткнулся на комод, который они купили на распродаже вскоре после свадьбы. Она никак не могла решить, покупать – не покупать, и Джек, рассердившись, поставил ее перед выбором: или она покупает комод и они ставят его в гостиной, или он заплатит двойную цену и разрубит этот чертов комод на дрова. Разрубит…

Разрубит…

Скелет упал на пол, с громким хрустом переломился пополам. Правая рука вырвала из глазницы вязальную спицу, выпачканную в разлагающемся мозге, и отбросила в сторону. Верхняя половина скелета поползла к ней. Вновь угрожающе клацнули зубы.

Она подумала, что он пытается улыбнуться, но тут ребенок шевельнулся вновь, и она вспомнила, как устало звучал его голос на распродаже у Мейбл Хэнретти: «Ради Бога, Мэдди, купи ты его. Я ужасно устал. Хочу пойти домой и пообедать! Если ты не купишь его, я дам старой карге двойную цену и изрублю его на дрова моим…»

Холодная влажная рука ухватила ее за щиколотку. Челюсти раскрылись, чтобы укусить. Убить ее и убить ребенка. Она вырвалась, оставив мертвяку только шлепанец, который он изжевал и выплюнул.

Когда она вернулась из кладовой, он уже заполз на кухню, вернее, его верхняя половина, таща компас по плиткам пола. Он обернулся на звук ее шагов, в черных глазницах застыл какой-то идиотский вопрос. Она не стала думать, что это за вопрос, а просто хватила топором по черепу.

Череп разлетелся надвое. Ошметки сгнившего мозга полетели во все стороны, как протухшая овсянка, вместе со слизняками и морскими червями, которые его подъедали. Жуткое зловоние наполнило кухню.

Однако его руки продолжали скрестись по плиткам пола.

Она вновь взмахнула топором… и еще раз… и еще…

Наконец, всякое шевеление прекратилось.

Острая боль пронзила живот, на мгновение ее охватила паника: «неужели будет выкидыш?» Но боль ушла. Малыш пнул ее ножкой, сильнее, чем раньше.

Она вернулась в гостиную с топором в руке. От него пахло требухой.

Ноги – вот чудо – держали ее.

– Джек, я очень любила тебя, – вымолвила она, – но это не ты.

Следующим ударом она развалила таз. Топор разрубил и ковер, лезвие вонзилось в дубовую половицу.

Ноги разделились, но трепыхались еще добрых пять минут, прежде чем начали успокаиваться. Наконец, замерли даже пальцы.

Кусок за куском, надев толстые рукавицы, она снесла скелет в подвал. Каждый кусок заворачивала в парусину, которую Джек держал в сарае: в холодные дни этой парусиной прикрывали бочки с лобстерами, чтобы они не замерзли.

Один раз пальцы отрубленной руки сомкнулись на ее запястье. Замерев, с гулко бьющимся сердцем, она стояла, пока пальцы не разжались. Она с ним покончила. Покончила навсегда.

Под домом находилась цистерна с отходами, которые Джек все собирался откачать. Мэдди сдвинула бетонную крышку и побросала куски скелета в цистерну. Потом вернула тяжелую крышку на место.

– Покойся с миром, – прошептала она, и внутренний голос напомнил ей, что в цистерне покоятся с миром куски ее мужа. Тут она начала плакать, всхлипывания сменились истерическими воплями, она драла себя за волосы, до крови расцарапала грудь. Я обезумела, подумала Мэдди, вот что значит – обезу…

Но додумать эту мысль она не успела, потому что лишилась чувств. Обморок плавно перешел в глубокий сон, а наутро она полностью пришла в себя.

Но дала зарок, что никому ничего не скажет.
Никому и никогда.
– Я смогу это выслушать, – сказала она Дэйву Эймонсу, вышвырнув из головы образ вязальной спицы с болтающейся пинеткой, торчащей из глазницы мертвяка, который когда-то был ее мужем и отцом ее ребенка. – Будь уверен.

И Дэйв ей все рассказал, потому что сошел бы с ума, если б оставил это в себе, но, разумеется, сгладил некоторые детали. Он рассказал, как они распилили пилами мертвяков, которые абсолютно отказывались вернуться в подземный мир, но не стал упоминать о том, что даже отпиленные кисти сжимались в кулаки и разжимались, а пальцы стоп скребли изрытую пулями землю, что эти части скелетов пришлось облить соляркой и поджечь. Впрочем, об этом он мог и не говорить: Мэдди из окна видела дым погребального костра.

Потом костер залили из рукава единственной на острове Дженнисолт пожарной машины, хотя опасности пожара и не было, поскольку легкий ветерок уносил искры в сторону моря. И Мэтт Арсенолт, запустив старый бульдозер «Д-9 Катерпиллар», двинул его на черную, дымящуюся груду костей. Гусеницы и стальной нож вдавили их в землю и разровняли. Уже всходила луна, когда Френк отозвал в сторону Боба Даггетта, Дэйва Эймонса и Кэла Патриджа. Обратился он к Дэйву.

– Я чувствовал, что так и будет.

– Ты о чем, дядя? – спросил Боб.

– Мое сердце, – ответил Френк. – Отказывается стучать.

– Послушай, дядя Френк…

– Помолчи, – оборвал его старик. – Некогда мне слушать твою болтовню. Половина моих друзей от этого умерли. Радости мало, но могло быть и хуже. Это тебе не рак. Но теперь возникла другая проблема, и вот что я хочу вам сказать: когда я упаду на землю, я хочу на ней и остаться. Кэл, приставишь ружье к моему левому уху. Дэйв, когда я подниму левую руку, упрешься своим мне под мышку. А ты, Бобби, нацелишься мне в сердце. Я прочту молитву, и как только скажу аминь, вы трое одновременно нажмете на спусковые крючки.

– Дядя Френк… – выдавил из себя Боб. Его качнуло.

– Я же сказал, помолчи. И не вздумай упасть в обморок, как какая-нибудь барышня. Делай, что тебе велено.

Боб сделал.

Френк оглядел всех троих. Лица у них побледнели, совсем как у Мэтта Арсенолта, когда тот утюжил мужчин и женщин, которых знал с детства.

– Вы уж, мальчики, меня не подведите, – обращался Френк ко всем сразу, но смотрел на своего внучатого племянника. – Если вы почувствуете, что не можете нажать на спусковой крючок, подумайте о том, что я бы это сделал для любого из вас.

– Хватит болтать, – прохрипел Боб. – Я люблю тебя, дядя Френк.

– Ты, конечно, не тот мужчина, каким был твой отец, Бобби Даггетт, но я тоже люблю тебя, – ровным спокойным голосом ответил Френк, вскрикнул от боли, вскинул левую руку над головой, совсем как вскидывает ее житель Нью-Йорка, останавливая такси, и начал последнюю молитву. – Отче наш, сущий на Небесах… Господи, как же больно… да святится имя Твое… О-о-о… Да придет царствие Твое… Да будет воля Твоя и на земле…

Поднятая рука Френка задрожала. Дэйв Эймонс, уперев ружье под мышку Френка, не отрывал от него глаз, совсем как лесоруб, изучающий взглядом большое дерево, которое может повалиться куда не следует. Все островитяне наблюдали за ними. На бледном лице старика выступили большие капли пота. Губы растянулись, обнажив пожелтевшие вставные зубы, Дэйв уловил в его дыхании запах «Полидента».

– …как на небе… – Старик дернулся. – …но избави нас от лукавого. АМИНЬ!

Все трое выстрели одновременно, Кэл Патридж и Боб Даггетт лишились чувств, но Френк упал и не попытался встать и пойти.
Френк Даггетт твердо решил перейти в мир мертвых и остаться там, и ему это удалось.
Начав рассказ, Дэйв уже не мог остановиться, хотя и ругал себя за то, что начал. Он же понимал, не дело рассказывать такое беременным женщинам.

Но Мэдди поцеловала его, сказала, что, по ее разумению, он вел себя достойно, точно так же, как и Френк Даггетт. И Дэйв ушел, завороженный, словно его поцеловала в щеку женщина, которую он раньше никогда не встречал.

Собственно, так оно и было.

Она наблюдала, как он идет по проселочной дороге, таких на Дженни было всего две, поворачивает налево. В лунном свете она видела, что его чуть пошатывает, от усталости, от шока… Она любила его всем сердцем… любила их всех. Она хотела сказать Дэйву, что любит его, и поцеловать в губы, вместо того, чтобы чмокнуть в щеку, но он мог неправильно истолковать ее порыв, несмотря на то, что смертельно устал, а она была на пятом месяце беременности.

Но она его любила, любила их всех, потому что они прошли сквозь ад, чтобы обезопасить для нее крохотный кусочек земли, со всех сторон окруженный Атлантическим океаном.

Обезопасить для нее и ее ребенка.
– Это будут домашние роды, – прошептала она, когда Дэйв скрылся за большой спутниковой антенной Палсиферов. Она посмотрела на луну. – Я рожу дома… и все будет хорошо.

Сезон дождя

[23]

Где-то в половине шестого Джон и Элис Грехэм наконец-то добрались до маленького городка, Уиллоу, который затерялся в центральной части штата Мэн, словно песчинка – в сердцевине дешевой жемчужины. От Хемпстид Плейс городок отделяли всего пять миль, но они дважды сворачивали не там, где следовало. Так что на Главную улицу прибыли, изнывая от жары и не в самом радужном настроении. Кондиционер «форда» сломался по пути из Сент-Луиса, а температура воздуха, должно быть, перевалила за сто десять градусов [24] . Разумеется, это не так, думал Джон Грехэм. Как говорили старожилы, дело не в жаре, а во влажности. Влажность же в этот день превысила все мыслимые пределы. Казалось, подставь ладони и собирай из воздуха теплые капли. Да, над головой сияло бездонное синее небо, но при такой влажности дождь может начаться в любую минуту. Что там начаться – создавалось ощущение, что дождь уже давно идет.

– А вот и магазин, про который говорила Милли Кузинс, – указала Элис.

– На супермаркет не тянет, – буркнул Джон.

– Не тянет, – с готовностью согласилась Элис.

Оба старались гладить друг друга по шерстке. Они поженились два года назад и по-прежнему любили друг друга, но путешествие через всю страну, от самого Сент-Луиса – тяжелое испытание, особенно если в автомобиле сломаны радио и кондиционер. Джон надеялся, что они отлично отдохнут в Уиллоу (почему нет, счет оплачивал Миссурийский университет), но он понимал, что первые несколько дней, может, и неделя, уйдут на обустройство. А в такую жару и духоту ссора могла возникнуть из-за любого пустяка. Им же не хотелось начинать лето со скандала.

Джон медленно вел «форд» по Главной улице, держа курс на «Универсальный магазин продовольственных и промышленных товаров». На одном из столбов крыльца висел ржавый щит с синим орлом, указывая на то, что почтовое ведомство забирало оставленные в магазине письма, бандероли, посылки. «Универсальный магазин» вроде бы мирно дремал под жарким послеполуденным солнцем, на стоянке, под щитом с надписью «ИТАЛЬЯНСКИЕ САНДВИЧИ ПИЦЦА БАКАЛЕЙНЫЕ ТОВАРЫ ЛИЦЕНЗИИ НА РЫБНУЮ ЛОВЛЮ» стояла лишь одна крепко побитая жизнью белая «вольво», но в сравнении с остальным городком просто бурлил энергией. В витрине уже горела неоновая реклама пива, хотя до темноты оставалось добрых три часа. Для такой глубинки это прогресс, подумал Джон. Хотелось бы верить, что хозяин магазина, прежде чем устанавливать рекламу, получил соответствующее разрешение в городском совете.

– Я думала, что летом Мэн превращается в туристическую Мекку, – пробормотала Элис.

– Судя по тому, что мы видели, Уиллоу лежит чуть в стороне от основных туристических маршрутов, – ответил Джон.

Они вылезли из машины, поднялись на крыльцо. Старик в соломенной шляпе, который сидел на плетеном кресле-качалке, вскинул на них маленькие буравящие синие глазки. Он скручивал сигарету, и крошки табака падали на собаку, растянувшуюся у его ног – большого рыжего пса невесть какой породы. Лапы его лежали аккурат под полозьями кресла-качалки. Старик вроде бы не замечал собаки, не подавал виду, что знает о ее существовании, но полозья замирали в четверти дюйма от хрупких собачьих лап при каждом качке вперед, чтобы тут же двинуться в обратном направлении. Выверенная точность движений заворожила Элис.

– Доброго вам дня, – поздоровался старик.

– Привет, – ответила Элис, улыбнулась.

– Привет, – присоединился к ней Джон. – Я…

– …мистер Грехэм, – закончил за него старик. – Мистер и миссис Грехэм. Которые поселились в Хемпстид Плейс на лето. Слышал, вы пишите какую-то книгу.

– Об иммиграции из Франции в семнадцатом столетии, – подтвердил Джон. – Новости распространяются быстро, не так ли?

– Есть такое, – согласился старик. – Сами понимаете, городок маленький. – Он сунул самокрутку в рот, где она немедленно развернулась, а табак высыпался ему на ноги и на спину собаки. Та даже не шевельнулась. – Вот незадача. – Старик отлепил от нижней губы развернувшуюся бумажку. – Жена не хочет, чтобы я курил. Где-то прочитала, что рак может быть не только у меня, но и у нее.

– Мы приехали за продуктами, – сменила тему Элис. – Дом прекрасный, но буфет пуст.

– Да, да, – покивал старик. – Рад познакомиться с вами. Генри Эден, – и старик протянул к ним скрюченную руку. Джон пожал ее первым, Элис последовала его примеру. Проделали они это с осторожностью, и старик одобрительно кивнул. – Я ждал вас полчаса тому назад. Должно быть, раз или два повернули не туда. Для маленького городка у нас слишком много дорог, знаете ли. – Он рассмеялся, но скрипучий смех быстро перешел в кашель курильщика. – Очень много дорог в Уиллоу, очень много, – и вновь они услышали смех.

Джон нахмурился.

– А почему вы нас ждали?

– Позвонила Люси Дусетт, сказала, что вы как раз проехали мимо. – Он достал кисет с табаком, выудил из него пачку папиросной бумаги. – Вы Люси не знаете, но она говорит, что вы знакомы с ее внучатой племянницей.

– Так вы говорите о двоюродной бабушке Милли Кузенс? – спросила Элис.

– Да, – согласился Эден. Начал высыпать из кисета табак. Что-то попадало на лист папиросной бумаги, большая часть – на лежащую собаку. И когда Джон Грехэм задался вопросом, уже не умерла ли она, собака подняла хвост и пернула. Значит, живая, решил он. – В Уиллоу все в той или иной степени родственники. Люси живет у подножия холма. Я сам собирался вам позвонить, но раз она сказала, что все равно едете сюда…

– А откуда вы узнали, что мы едем сюда? – спросил Джон.

Генри Эден пожал плечами, как бы говоря: «А куда еще вы могли поехать?»

– Вы хотели поговорить с нами? – спросила Элис.

– Ну, я просто должен с вами поговорить. – Он заклеил сигарету и сунул ее в рот. Джон ожидал, что она развалится, как и предыдущая. Он никак не мог взять в толк, что происходит.

Но сигарета какие-то чудом осталась в целости и сохранности. Эден чиркнул спичкой по полоске наждачной бумаги, приклеенной к подлокотнику кресла-качалки, поднес огонек к сигарете, которая тут же уменьшилась вдвое.

– Я думаю, вам и вашей миссас лучше провести эту ночь вне города.

Джон мигнул.

– Вне города? Но почему? Мы только что приехали.

– Между прочим, дельная мысль, мистер, – послышался новый голос.

Грехэмы повернулись и увидели высокую, сутуловатую женщину, стоявшую за ржавой сетчатой дверью магазина. Она смотрела на них поверх рекламы сигарет «Честерфилд»: «ИЗ ДВАДЦАТИ ОДНОГО СОРТА ТАБАКА ПОЛУЧАЮТСЯ ДВАДЦАТЬ ОТЛИЧНЫХ СИГАРЕТ». Женщина открыла дверь и вышла на крыльцо. На бледном, осунувшемся лице читалась усталость, но не глупость. В одной руке она держала батон, в другой – упаковку с шестью бутылками «Доусонс эль».

– Я – Лаура Стэнтон, – представилась женщина. – Рада с вами познакомиться. Только не подумайте, что мы в Уиллоу страдаем недостатком гостеприимства. Дело в том, что в эту ночь у нас сезон дождя.

Джон и Элис недоуменно переглянулись. Элис посмотрела на небо. Все та же синева с редкими пятнами облачков.

– То, что сейчас видите, ничего не значит, не так ли, Генри?

– Да, мэм. – Эден глубоко затянулся и выбросил окурок через парапет крыльца.

– Вы же чувствуете, какая сегодня влажность, – продолжила Лаура Стэнтон. – А это главное, правда, Генри?

– Да, – кивнул Эден. – Если не считать, что прошло семь лет. С точностью до дня.

– Именно так, – подтвердила Лаура.

И они оба повернулись к Грехэмам, ожидая их решения.

– Извините, – прервала затянувшуюся паузу Элис, – но я ничего не понимаю. Это какая-то местная шутка?

На этот раз переглянулись Генри Эден и Лаура Стэнтон, потом одновременно вздохнули.

– Как же я все это ненавижу, – выдохнула Лаура Стэнтон, то ли обращаясь к старику, то ли разговаривая сама с собой.

– Это надо сделать, – ответил Эден.

Она кивнула, вздохнула вновь. Как вздыхает женщина, которая опускает на землю тяжелую ношу, зная, что ей придется опять поднимать ее и нести дальше.

– Явление это редкое. Сезон дождя случается в Уиллоу каждые семь лет…

– Семнадцатого июня, – перебил ее Эден. – Раз в семь лет и только семнадцатого июня. Всегда семнадцатого июня, даже в високосные годы. Длится одну ночь, но называется сезон дождя. Уж не знаю почему. Ты не знаешь, Лаура?

– Нет, но лучше б ты меня не прерывал, Генри. Я думаю, у тебя начинается старческий маразм.

– Ну, уж извини, что зажился на этом свете. Меня увозили на кладбище, но я упал с катафалка, – по голосу чувствовалось, что старик обиделся.

Во взгляде Элис, брошенном на Джона, читался испуг. Эти люди разыгрывают нас?  – спрашивал взгляд. Или они сумасшедшие?

Джон не знал, что ей ответить, но уже жалел, что они не поехали за продуктами в Огасту. Тогда бы они могли поужинать в одной из закусочных, которых хватало на шоссе № 17.

– А теперь послушайте меня, – продолжила женщина. – Мы забронировали вам номер в мотеле «Чудесный вид». Мотель находится на Вулвич-роуд. Свободных мест там нет, но управляющий – мой кузен, и он сможет устроить вас на ночь. Утром вы вернетесь и проведете с нами все лето. Мы будем рады вашей компании.

– Если это шутка, то я не понимаю в чем тут соль. – В голосе Джона слышалось раздражение.

– Нет, это не шутка. – Она посмотрела на Эдена, и тот чуть заметно кивнул, словно говоря: «Продолжай, выкладывай все, как на духу». Женщина вновь повернулась к Джону и Элис, казалось, взяла себя в руки. – Дело в том, что раз в семь лет в Уиллоу идет дождь из жаб. Вот так. Теперь вы все знаете.

– Из жаб? – пискнула Элис. Похоже, решила, что ей это прислышалось.

– Да, из жаб! – радостно подтвердил Генри Эден.

Джон осторожно огляделся, в надежде, что найдет людей, которые смогут ему помочь, если потребуется помощь. Но Главная улица напоминала пустыню. Ни автомобилей, ни пешеходов. Более того, он заметил, что все окна закрыты ставнями.

Как бы нам не нарваться на неприятности, подумал он. Если здесь все такие чокнутые, только и остается, что ждать беды. Внезапно на память пришел рассказ Ширли Джексон «Лотерея», впервые с тех пор, как он прочитал его, когда учился с средней школе.

– Только не подумайте, что я стою здесь и изображаю круглую идиотку, потому что мне этого хочется, – вновь заговорила Лаура Стэнтон. – Дело в том, что я выполняю свой долг. И Генри тоже. Видите ли, жабы не просто прыгают с неба. Они валятся сплошным потоком.

– Пошли. – Джон взял Элис за руку. Одарил Генри и Лауру улыбкой, искренней, как шестидолларовая купюра. – Рад был с вами познакомиться, – и повел Элис вниз по ступенькам, два или три раза оглянувшись на старика и сутулую бледную женщину. Ему казалось, что негоже сразу и окончательно повернуться к ним спиной.

Женщина шагнула к ним, и Джон, споткнувшись, едва не свалился с последней ступеньки.

– В это трудно поверить, – согласилась она. – Вероятно, вы думаете, что у меня поехала крыша.

– Отнюдь. – Улыбка, будто приклеившаяся к лицу Джона, стала еще шире. Господи, ну зачем он покинул Сент-Луис. Проехать полторы тысячи миль со сломанными радио и кондиционером, чтобы познакомиться с фермером Джекиллом и миссис Хайд.

– Вы имели полное право так подумать, – выражение лица, а может, интонации голоса заставили его остановиться у щита с «ИТАЛЬЯНСКИМИ САНДВИЧАМИ», в шести футах от «форда». – Даже люди, которые слышали о дождях из лягушек, жаб, птиц и тому подобного, представить себе не могут, что творится в Уиллоу каждые семь лет. Прислушайтесь к моему совету: если вы все-таки решите остаться, не выходите из дома. В доме, возможно, с вами ничего не случится.

– Неплохо бы и захлопнуть ставни, – добавил Эден. Собака снова подняла хвост и выпустила длинную очередь, словно подчеркивая значимость слов хозяина.

– Мы… мы обязательно так и сделаем, – ответила Элис, и тут же Джон распахнул дверцу «форда» со стороны пассажирского сиденья и буквально впихнул ее в кабину.

– Будьте уверены, – подтвердил он слова жены все с той же прилипшей к лицу улыбкой.

– И приезжайте к нам завтра, – крикнул Эден, когда Джон обегал автомобиль, чтобы скорее сесть за руль. – Думаю, завтра у нас будет куда как безопаснее. – Он помолчал. – Если, конечно, вы будете поблизости.

Джон помахал рукой, скользнул за руль и скоренько выехал со стоянки.

Какое-то время на крыльце царила тишина. Старик в кресле-качалке и женщина с бледным, осунувшимся лицом смотрели, как «форд» выруливает на Главную улицу. Подъезжая к магазину, он едва полз по Главной улице, зато умчался, как очумелый.

– Что ж, мы свое дело сделали. – В голосе старика слышалось глубокое удовлетворение.

– Да, – согласилась Лаура. – Но на душе у меня тошно. И всегда становится тошно, когда я вижу, как они смотрят на нас. На меня.

– Но это случается лишь раз в семь лет. И иначе мы поступить не можем. Потому что…

– Потому что это часть ритуала, – мрачно закончила она фразу Эдена.

– Да. Это ритуал.

И опять, словно полностью соглашаясь с хозяином, собака подняла хвост и пернула.

Женщина пнула ее и повернулась к старику:

– Это самый вонючий пес во всех четырех городах, Генри Эден!

Собака с урчанием поднялась, спустилась вниз по ступеням, бросив на Лауру Стэнтон укоряющий взгляд.

– Он же ничего не может с этим поделать, – вступился за пса Эден.

Лаура вздохнула, посмотрела вслед «форду».

– Чертовски жаль. Такая милая пара.
– А с этим уже мы ничего не можем поделать, – и Генри Эден принялся за очередную самокрутку.
В итоге Грехэмы поужинали в одной из придорожных закусочных. Неподалеку от города Вулвич (Джон не преминул напомнить Элис, что этот город дал название улице, на которой находился мотель «Чудесный вид», в надежде, что жена улыбнется). Закусочная разительно отличалась от сонной Главной улицы Уиллоу. Сидя за столиком у раскидистой ели, они видели, как со стоянки то и дело отъезжали автомобили, в основном с номерными знаками других штатов, а их место тут же занимали другие. Им предложили довольно обширное меню. Джон отметил, что они могут заказать все что угодно, умещающееся в шваркающую горячим маслом жаровню.

– Не знаю, смогу ли я провести здесь два дня, не говоря уже о двух месяцах, – вздохнула Элис. – Лучшие годы этих мест остались в прошлом, Джонни.

– Это же шутка, ничего больше. Местные оттягиваются за счет туристов. Правда, на этот раз они зашли слишком далеко. Наверное, сейчас покатываются от смеха и рассказывают соседям, какие у нас были лица.

– Но они выглядели такими серьезными. Как теперь мне смотреть в глаза этому старику?

– Насчет этого я бы не волновался. Судя по тому, как он сворачивает сигареты, старик уже достиг того возраста, когда каждая новая встреча – первая. Даже с самыми давнишними друзьями.

Элис попыталась сделать серьезное лицо, но из этого ничего не вышло, и она рассмеялась.

– Какой ты злой!

– Объективный, возможно, но не злой. Я не говорю, что у него болезнь Альцгеймера, но выглядит он так, словно ему нужна карта, чтобы добраться до ванной.

– А где все остальные? Городок будто вымер.

– Возможно, у них праздничный обед в «Грэндже» или карточный турнир в «Восточной звезде». – Джон потянулся. Посмотрел на тарелку Элис. – Что-то ты плохо ешь, милая.

– У милой нет аппетита.

– Говорю тебе, это шутка. – Джон взял жену за руки. – Взбодрись.

– Ты действительно… действительно в этом уверен?

– Действительно. Сама подумай: каждые семь лет в Уиллоу, штат Мэн, выпадает жабий дождь? Бред собачий.

Она попыталась улыбнуться.

– Не дождь. Ливень.

– Знаешь, по-моему, они стремятся не отставать от рыбаков: если уж врать, то по-большому. В молодости я участвовал в предвыборной кампании. Мы охотились за пиратскими плакатами. Так вот, по рассказам выходило, что каждый сдирал их тысячами. Главное – не принимать эти россказни близко к сердцу.

– Но по поведению женщины не чувствовалось, что она шутит. Признаюсь тебе, Джонни, она меня напугала.

Обычно добродушное лицо Джона Грехэма закаменело.

– Я знаю. – Он собрал на поднос грязную посуду и салфетки. – И им придется за это извиниться. Я, конечно, не против шуток, но когда кто-то пугает мою жену… черт, да они и меня напугали, а уже это никуда не годится. Возвращаемся?

– А дорогу ты найдешь?

Он заулыбался.

– Я бросал хлебные крошки.

– До чего же ты умен, дорогой. – Она встала, тоже улыбнулась, отчего настроение у Джона сразу улучшилось, глубоко вдохнула (при этом футболка так соблазнительно обтянула грудь), шумно выдохнула. – И влажность, похоже, уменьшилась.
– Да. – Джон сбросил грязную одноразовую посуду и салфетки в контейнер для мусора, подмигнул жене. – Видать, сезон дождя закончился раньше обещанного.
Но к тому времени, когда они повернули на Хемпстид-роуд, влажность вновь взяла свое. Джону казалось, что его футболку вымочили в ведре. Небо, окрасившееся в закатные цвета, оставалось чистым, но Джон чувствовал, что мог бы сосать воду из воздуха, если б обзавелся соломинкой.

Кроме Хемпстид Плейс на дороге стоял только один дом, у подножия холма, на который им предстояло подняться. Когда они проезжали мимо, Джон увидел в окне женщину. Застыв, как изваяние, она наблюдала за ними.
– А вот и двоюродная бабушка твоей подруги Милли, – прокомментировал Джон. – Стоит на стреме, чтобы засечь наше прибытие и незамедлительно доложить об этом своим друзьям, которые дожидаются ее звонка в магазине. Интересно, если мы задержимся подольше, они побалуют нас мешочками хохота, пукающими сиденьями, клацающими зубами и другими страшилками?

– Этот пес – живое пукающее сиденье.

Джон рассмеялся и кивнул.

Пять минут спустя они сворачивали на подъездную дорожку. Она заросла травой и сорняками, и Джон решил, что первым делом ее надо расчистить. Хемпстид Плейс строили не одно поколение. За большим деревенским домом располагался большущий амбар, между ними – три сарая. Два из них заросли плющом.

С холма открывался великолепный вид на город, особенно в такой ясный вечер. Джон еще задался вопросом, как может воздух оставаться таким прозрачным при столь высокой влажности. Элис подошла к нему, они постояли, обнявшись, глядя как холмы, уходящие к Огасте, растворяются в сумерках.

– Как красиво, – прошептала Элис.

– Прислушайся.

В пятидесяти ярдах от амбара начиналось небольшое болотце, все в высокой траве и камышах, и оттуда доносилось довольное кваканье.

– Ну вот, лягушки уже на месте, – прокомментировала Элис.

– Но не жабы. – Он посмотрел на чистое небо, на котором яркой точкой уже проклюнулась Венера. – Вон они, Элис! Над головой! Тучи жаб!

Она рассмеялась.

– Сегодня ночью над маленьким городком Уиллоу, – начал вещать Джон голосом радиодиктора, – холодный фронт жаб столкнулся с теплым фронтом тритонов. В результате…

Элис двинула его в бок.

– Угомонись. Пошли в дом.

Они пошли. Не включили свет. Не включили телевизор. Сразу улеглись в постель.

Час спустя удар по крыше вырвал Элис из сладкого сна. Она приподнялась, прислушиваясь.

– Что это, Джон?

– Спи, – пробурчал тот, переворачиваясь на другой бок.

Жабы, подумала Элис, с губ сорвался смешок… нервный смешок. Она встала, подошла к окну, но посмотрела не на землю, куда могло что-то упасть, а на небо.

По-прежнему безоблачное, усеянное миллиардами звезд. Ее буквально гипнотизировала их молчаливая красота.

Бум.

Элис отпрянула от окна, вскинула глаза к потолку. На крышу опять что-то упало.

– Джон! Джонни! Просыпайся!

– А? Что? – Он сел, приглаживая всклоченные волосы.

– Началось. – Элис хихикнула. – Лягушачий дождь.

– Жабий, – поправил он ее. – Элис, что ты такое го…

Бум-бум.

Он обвел глазами спальню, перебросил ноги через край кровати.

– Это же нелепо. – В голосе слышалась злость.

– Ты о чем?

Бум-дзинъ! Внизу разбилось стекло.

– Черт побери. – Он встал, сдернул со спинки стула джинсы. – Это уже перебор… гребаный перебор.

Еще несколько мягких ударов по крыше, по стенам дома. Элис прижалась к мужу.

– Что это?

– Я думаю, эта безумная женщина и, возможно, старик и несколько их друзей что-то бросают в дом. И собираюсь это прекратить. Немедленно. Может, у них принято так встречать приезжих, но…

БАХ! ДЗИНЫ Из кухни.

– ЧЕРТ ПОБЕРИ! – проревел Джон и выбежал в коридор.

– Не оставляй меня одну! – воскликнула Элис, бросилась следом.

Он включил свет в коридоре, прежде чем спуститься по лестнице. Удары по крыше и стенам множились, и Элис успела подумать: «Сколько же народу пришло из города? Зачем они это делают? Что бросают? Камни, завернутые в тряпки»?

Джон уже спустился вниз, направился в гостиную. Из большого окна открывался тот самый вид, которым они любовались вечером, стоя у автомобиля. Но теперь путь к окну преграждали осколки стекла рассыпанные по ковру. И Джон, не сделав и двух шагов, остановился, вспомнив, что он босиком. Поначалу не мог решить, что же ему делать, а потом увидел какой-то темный предмет, лежащий среди осколков, наверное, булыжник, разбивший стекло, и побагровел от ярости. Наверное, бросился бы к окну, невзирая на осколки, но тут булыжник дернулся.

Это же не булыжник, подумал Джон. Это…

– Джон? – позвала Элис. Дом уже гудел от ударов. Его словно бомбардировали большими, подтаившими градинами. – Джон, что это?

– Жаба, – тупо ответил он, глядя на дергающееся существо среди осколков стекла.

А потом посмотрел в окно. И обомлел от ужаса. Он уже не видел ни холмов, ни горизонта, ни звезд. Черт, да он едва различал амбар, от которого дом отделяли каких-то сорок футов.

Воздух вибрировал от падающих жаб. Три из них влетели в разбитое окно. Одна приземлилась на пол, неподалеку от своей дергающейся подруги. Напоролась на острый осколок, и из нее во все стороны растеклась черная жижа.

Элис закричала.

Две другие запутались в занавесях, закачались под легким ветерком. Одной удалось освободиться. Она мягко приземлилась на все четыре лапки и запрыгала к Джону.

Тот пошарил рукой по стене. Нащупал выключатель, повернул.

По засыпанному осколками ковру к нему приближалась жаба… но необычная жаба. Зеленовато-черная, слишком крупная, слишком тяжелая. Большие выпученные черно-золотистые глаза размерами не уступали куриному яйцу. Но более всего Джона поразила пасть, усеянная страшными, острыми зубами.

Жаба сипло квакнула и подскочила, словно на пружинах, держа курс на Джона. А за ней через окно в гостиную сыпались все новые жабы. Те, что падали на пол, умирали или калечились, но многие, используя занавеску, как страховочную сеть, приземлялись целыми и невредимыми.

–  Уходи отсюда!  – крикнул Джон жене и попытался врезать по жабе ногой. Бред, конечно, но ведь она нападала на него. И ноги не испугалась, не отпрыгнула. Наоборот, раскрыла пасть и ее бесчисленные зубы сомкнулись на пальцах Джона. Дикая, яростная боль пронзила ногу. Инстинктивно развернулся в пол-оборота и изо всей силы ударил ногой по стене. Почувствовал, как ломаются кости пальцев, но и жабу размазало по стене, черная кровь брызнула во все стороны. Пальцы сразу начали распухать.

Остолбеневшая Элис так и застыла у двери в гостиную. Она слышала, что окна теперь бьются во всех комнатах. На ней была одна из футболок Джона, которую она надела после того, как они с Джоном отменно потрахались, и теперь она обеими руками сжимала ее у шеи. Воздух наполняло отвратительное кваканье.

–  Уходи отсюда, Элис!  – повторил Джон. Повернулся, тряся ногой. Жаба, укусившая его, умерла, но висела на ноге, вцепившись в нее зубами, похожими на рыболовные крючки. На этот раз Джон пнул воздух, будто отбивая футбольный мяч, и жаба слетела с его ноги.

Теперь выцветший ковер гостиной усеивали эти зеленовато-черные твари. И все они прыгали к ним.

Джон бросился к двери. Наступил на одну из жаб, раздавил ее и, поскользнувшись на черном желе, едва не упал. Элис отпустила футболку и успела поддержать его. Вдвоем они вывалились в коридор и Джон захлопнул дверь, аккурат в тот самый момент, когда одна жаба прыгнула следом за ними. Дверь разрубила ее пополам. Передняя часть упала на пол. Зубастая пасть открывалась и закрывалась, выпученные глаза таращились на них.

Элис закрыла лицо руками и завыла. Джон попытался ее обнять. Она затрясла головой и подалась назад, волосы упали на руки.

Удары по крыше продолжались, но куда больше их пугало кваканье, доносящееся со всех сторон. Он вспомнил, как старик, сидевший на крыльце магазина в кресле-качалке, посоветовал напоследок: «Неплохо бы и захлопнуть ставни».

Господи, ну почему я ему не поверил?

И тут же пришла новая мысль: «Да как я мог поверить ему? Вся моя жизнь – пример того, что поверить в такое невозможно».

Но удары по крыше, о стену и землю, превращающие жаб в желе, непрерывное кваканье не могли заглушить более зловещих звуков: жабы в гостиной глодали, грызли дверь, пытаясь добраться до них. А кроме того, давили на нее своей массой. И он буквально видел, как дверь начинает прогибаться под их тяжестью.

Повернулся и чуть не ахнул: жабы уже прыгали по ступенькам, спускаясь все ниже.

– Элис! – Он схватил жену за руку. Она завизжала дурным голосом, начала вырываться. У него в руке остался оторванный рукав. Секунду-другую Джон смотрел на него, потом бросил на пол. – Элис, черт тебя побери!

Она взвизгнула, снова вырвалась.

Первые жабы спустились с лестницы и по коридору радостно прыгали к ним. Веерообразное окно над дверью треснуло, сквозь него в коридор вывалилась жаба. Упала на спину, выставив напоказ розовый живот, дергая лапками.

Джон схватил жену, крепко тряхнул.

–  Элис, мы должны спуститься в подвал! В подвале мы будем в безопасности!

– Нет!  – выкрикнула Элис. Его глаза превратились в огромные блюдца, и он понял, что ее сознание парализовано. Она просто ничего не соображала.

Но времени приводить жену в чувство лаской и добрым словом не было. Джон схватил ее за футболку и потащил за собой, как коп тащит к патрульной машине упирающегося уличного хулигана. Жаба, одной из первых спустившаяся по лестницы, прыгнула к ним, и ее зубы ухватили тот кусок пространства, который за секунду до этого занимала голая пятка Элис.

Когда половина коридора осталась позади, Элис поняла, чего от нее хотят, и начала сама переставлять ноги. Они добрались до двери. Джон повернул ручку, толкнул дверь от себя, но она осталась на месте.

–  Черт побери!  – Он толкнул снова, с тем же результатом. Дверь не желала открываться.

–  Джон, скорее!

Элис обернулась и увидела, как жабы волной накатывают на них. Они прыгали друг на друга, сползали на пол, ударялись об оклеенные обоями стены, падали на спину, другие жабы, задевая, переворачивали их. Зубастые пасти и выпученные золотисто-черные глаза множились и приближались.

–  ДЖОН, ПОЖАЛУЙСТА! ПО…

Одна из жаб прыгнула и вцепилась в ее ногу повыше колена. Элис вскрикнула, схватила жабу, ее пальцы пробрали кожу, влезли в черноту внутренностей. Она оторвала жабу от себя, подняла руки и на мгновение эта тварь оказалась на уровне ее глаз. Чудовищные зубы непрерывно сжимались и разжимались, словно какой-то жуткий агрегат. Она изо всех сил отбросила жабу. Переворачиваясь в воздухе, жаба расплющилась о противоположную стену. Не сползла вниз, а просто прилипла к ней.

–  ДЖОН! ГОСПОДИ, ДЖОН!

Джон Грехэм наконец-то сообразил, в чем его ошибка. Поменял направление усилий на противоположное, дернул дверь на себя. Она, конечно же, распахнулась. Джон переступил порог, дернул Элис за руку. С такой силой, что она проскочила мимо него, чуть ли не кубарем скатилась по уходящей в подвал лестнице, вопя во все горло.

Она упадет, успел подумать Джон. Упадет, не может не упасть, упадет и сломает себе шею…

Но Элис не упала. Как-то добралась до земляного пола подвала и, рыдая, сжалась в комочек.

А жабы уже рвались в открытый дверной проем. Джон повернулся и захлопнул дверь. Несколько жаб, успевших запрыгнуть на лестничную площадку, попадали сквозь зазоры между стойками перил. А одну Джон сбросил вниз молодецким ударом кулака. Услышал, как она шлепнулась о металлическую печь.

Цапнул рукой стену, нащупал выключатель, повернул, и тут же Элис завопила в голос. Жаба запуталась у нее в волосах. Она ворочалась, дергалась, квакала, пыталась укусить Элис в шею, напоминая огромную бигуди.

Элис вскочила, закружила по подвалу, каким-то чудом не наталкиваясь на лежащие на полу ящики. Подскочила к одной из опорных колонн, повернулась к ней спиной, дважды крепко приложилась затылком. Что-то чвакнуло. По колонне потекла черная жижа, жаба вывалилась из волос, по футболке соскользнула на пол, оставляя черные пятна.

Элис зашлась безумным криком, от которого у Джона похолодела кровь. Он то ли сбежал, то ли скатился по ступенькам, обнял жену. Поначалу она вырывалась, потом успокоилась. И крик перешел в куда более спокойные рыдания.

Ровный гул ударов падающих на дом и на землю жаб перекрыло куда более близкое кваканье тех тварей, что успели проскочить в дверь. Элис отпрянула от Джона, лихорадочно оглядывая подвал.

– Где они? – выдохнула она осипшим от напряжения голосом. – Где они, Джон?

Но искать жаб не пришлось. Они уже увидели людей и радостно прыгали к ним.

Грехэмы отступили. Джон увидел ржавую лопату, прислоненную к стене. Схватил ее и принялся методично уничтожать приближающихся жаб. Прорваться удалось лишь одной. Она прыгнула с пола на ящик, а с ящика – на Элис, ухватила зубами футболку и повисла между грудей, болтая лапками.

– Замри! – рявкнул Джон. Бросил лопату на пол, шагнул к жене, обеими руками схватил жабу, дернул. Она вырвала из футболки клок материи. Не выпуская его из зубов, попыталась выскользнуть из рук Джона. Бородавчатая, сухая, очень горячая. Джон сжал пальцы. Между ними на пол закапала черная кровь и слизь.

В дверь успели проскочить лишь с десяток маленьких чудовищ, и вскоре Джон расправился со всеми. А потом, обнявшись, он и Элис вслушивались в устойчивый шум жабьего дождя.

Джон посмотрел на низкие окна подвала. Их словно затянуло черным пологом. И внезапно он понял, как выглядит дом снаружи, наполовину погребенный под шевелящимся, ворочающимся толстенным слоем жаб.

– Мы должны подпереть окна, – прохрипел он. – Они могут не выдержать веса жаб. Если это произойдет, они посыпятся в подвал.

– Но чем? – едва слышно спросила Элис. – Чем мы их подопрем?

Джон огляделся, увидел у стены несколько листов фанеры. Подпорки не из лучших, но других не было.
– Вот этим. Помоги мне.
Они принялись за работу. Окон в подвале было четыре, и держались они еле-еле. Грехэмы уже занимались четвертым окном, когда в одном из трех зазвенело разбившееся стекло. Но фанера держала.

Они вновь отошли на середину подвала. Джон заметно хромал.

А с лестницы доносился пренеприятный скрежет: жабы грызли дверь.

– И что мы будем делать, если они прогрызут дверь? – прошептала Элис.

– Я не знаю, – ответил он… и вот тут не выдержал люк угольной шахты. Ею не пользовались уже много лет, и люк открылся под тяжестью навалившихся на него жаб. Они сотнями посыпались на пол.

На этот раз Элис не закричала. Прежними криками она серьезно повредила голосовые связки.
После того как раскрылся люк угольной шахты, Грехэмы продержались недолго. Но в этот отрезок времени Джон Грехэм накричался за обоих.
К полуночи жабий ливень над Уиллоу ослабел, перейдя в моросящий, поквакивающий дождь.

В половине второго последняя жаба упала с темного, звездного неба, приземлилась на сосну у озера, спрыгнула на землю и растворилась в ночи. Следующей предстояло ждать семь лет.

В четверть шестого небо просветлело, на востоке затеплилась заря. Уиллоу покрывал ковер трепыхающихся, квакающих, прыгающих жаб. Дома на Главной улице лишились карнизов. Все, что было прямым, изогнулось. Щит на повороте с шоссе со словами «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В УИЛЛОУ, ШТАТ МЭН, ГОСТЕПРИИМНЫЙ ГОРОД» выглядел так, словно его изрешетили пулеметной очередью. Пробили его, разумеется, падавшие с неба жабы. Щит у магазина, рекламирующий итальянские сандвичи, пиццу, бакалейные товары и предлагающий лицензию на рыбную ловлю, лежал на земле. Жабы прыгали и на нем, и вокруг него. Жабы сидели на каждой из бензоколонок. Две жабы медленно кружились на флюгере, установленном на крыше магазина электротоваров, словно дети на карусели.

На озере жабы густо облепили четыре плотика (их уже отбуксировали на привычные места, хотя купальный сезон еще не начинался и лишь самые отчаянные решались лезть в воду). Рыбы обезумели от такого количества пищи. Время от времени одна или две жабы срывались с плотика и ими тут же закусывали. Дороги, ведущие в город и из города, как и указывал Генри Эден, для такого маленького городка их было слишком уж много, покрывали два, три, а то и четыре слоя жаб. Электричества не было: падающие жабы оборвали провода. Посевы выбило, словно градом, но в Уиллоу сельским хозяйством практически никто не занимался. Несколько человек держали живность, но в ту ночь их надежно укрыли от беды. Жители Уиллоу прекрасно знали, что такое сезон дождя, и не желали оставлять коров, овец, коз или кур на съедение прожорливым жабам. С таким объяснением страховку им бы не выплатили.

Зарождающийся день осветил Хемпстид Плейс. Дохлые жабы лежали на крыше, дохлые жабы забили сливные канавы, живые прыгали по двору. Прыгали по крышам сараев и амбара, прыгали вокруг «форда» Грехэмов, чинно сидели на переднем и заднем сиденьях, словно прихожане, ожидающие начала службы. Множество дохлых жаб кучами лежало у стен. Некоторые кучи в высоту достигали шести футов.

В пять минут седьмого солнце поднялось над горизонтом. В его жарких лучах жабы начали таять.

Кожа их обесцвечивалась, становилась белой, потом прозрачной. Потом от их тел поднимался парок с неприятным, гнилистым запахом, сами жабы уменьшались в размерах. Их глаза схлопывались или вываливались, в зависимости от направления падающих на них солнечных лучей. Кожа трескалась, и какое-то время казалось, что по всему Уиллоу открываются бутылки с шампанским.

После этого разложение шло еще быстрее, жабы превращались в лужицы белой жидкости, очень похожей на человеческую сперму. Лужицы эти на крыше Хемпсид Плейс сливались в ручейки, которые гноем сочились на землю.

Живые жабы умирали, мертвые превращались в лужицы белой жидкости. От земли шел пар, вскоре все поля в Уиллоу напоминали жерло умирающего вулкана.

К четверти восьмого все закончилось, за исключением ремонтных работ, но местные жители к этому привыкли.
Не такая уж высокая цена за еще семь лет процветания в этой забытой всеми глубинке.
Пять минут девятого Лаура Стэнтон подъехала к магазину на видавшей виды белой «вольво». Выглядела она совсем больной, гораздо хуже, чем днем раньше. Она действительно плохо себя чувствовала, однако держала в руке упаковку с шестью бутылками «Доусонс эль». Только пустыми: и мучалась от жуткого похмелья.

Генри Эден вышел на крыльцо. За ним следовала собака.

– Загони пса в дом, а не то я развернусь и уеду, – предупредила Лаура, не поднимаясь по ступенькам.

– Он же не может сдерживать газы, Лаура.

– Но это не означает, что я должна нюхать его пердеж. Я серьезно, Генри. У меня и так голова раскалывается. Не желаю я слушать, как эта собака выводит задницей «Салют Колумбии» [25] .

– Иди в дом, Тоби. – Генри открыл дверь.

Тоби посмотрел на него влажными глазами, как бы спрашивая: «А это обязательно? Здесь-то мне интереснее?»

– Иди, – повторил Генри.

Тоби ушел, и Генри закрыл за ним дверь. Лаура подождала, пока щелкнет собачка замка, потом поднялась на крыльцо.

– Твой щит свалился. – Она протянула Генри упаковку с пустыми бутылками.

– Я меня есть глаза, женщина. – И у него в это утро было не самое благостное настроение. Как и у остальных жителей Уиллоу. Спать под жабьим дождем – удовольствие маленькое. Слава Богу, он повторялся лишь один раз в семь лет, а не то многие просто сошли бы с ума.

– Тебе следовало занести его в магазин.

Генри пробормотал что-то невразумительное.

– Что-что?

– Я говорю, нам надо было приложить больше усилий. – Генри вздохнул. – Такая милая пара. Может, мы смогли бы их уговорить.

Несмотря на то, что голова раскалывалась от боли, в ней шевельнулась жалость к старику. Она коснулась его руки.

– Это же ритуал.

– Да, но иногда мне хочется послать этот ритуал ко всем чертям.

–  Генри!  – Она даже отдернула руку. Но тут же напомнила себе: с годами он не становится моложе. И колесики в голове тоже начинают ржаветь.

– Мне без разницы, – гнул свое Генри. – Действительно, милая пара. Ты сама так сказала и не пытайся убедить меня, что не говорила.

– Я этого не отрицаю. Но мы же ничего не можем поделать, Генри. Вчера вечером ты сам так сказал.

– Знаю, – вздохнул старик.

– Мы же не заставляем их оставаться в городе. Наоборот, изо всех сил уговариваем уехать. Но они остаются. Они всегда остаются. Сами принимают решение. И это тоже часть ритуала.

– Знаю, – повторил старик, глубоко вдохнул, поморщился. – До чего же я ненавижу этот запах. Весь чертов город воняет скисшим молоком.

– К полудню запах выветрится. Ты знаешь.

– Да. Но я надеюсь лежать в могиле, когда все это повторится вновь. А если с могилой не получится, Лаура, очень хочется, чтобы перед следующим сезоном дождя с приезжими говорил кто-то еще. Я, как и все, готов платить по счетам, но, говорю тебе, мужчина устает от этих жаб. Даже если они появляются раз в семь лет, мужчина от них устает.

– Женщина тоже.

– Да… наверное, пора приводить все в порядок.

– Конечно, – кивнула Лаура. – Генри, ты же понимаешь, не мы придумали этот ритуал, мы ему лишь следуем.

– Я-то понимаю, но…

– Все еще может измениться. Я не знаю, когда и почему, но может. Возможно, это последний сезон дождя, который нам пришлось пережить. Или в следующий раз никто не приедет…

– Вот этого не надо. – В голосе старика слышался испуг. – Если никто не приедет, жабы, возможно, не растают на солнце.

– Вот видишь? – спросила Лаура. – В итоге ты со мной согласился.

– Ладно, до следующего раза еще далеко. Я столько не протяну. Семь лет – большой срок.

– Да.

– Но пара была очень милая, не так ли?

– Да, – повторила Лаура.

– Ужасная смерть. – Голос Генри Эдена дрогнул, но Лаура промолчала. А когда Генри спросил, не поможет ли она ему поставить щит, несмотря на головную боль, ответила, что поможет: не хотелось ей видеть Генри таким подавленным.

И после того как они поставили щит, настроение у старика действительно чуть улучшилось.

– Да, – вздохнул он, – семь лет – долгий срок.

Возможно, подумала Лаура, но рано или поздно эти годы проходят, и вновь наступает сезон дождя, и вновь в город приезжают люди, всегда двое, мужчина и женщина, и мы опять рассказываем им о том, что должно произойти, и они нам не верят, но именно так все и происходит… происходит.

– Пошли, старина, и предложи мне чашку кофе, а не то моя голова разорвется от боли.

Он пригласил ее в дом, а когда они выпили кофе, в городе уже вовсю стучали молотки и визжали пилы.

В окно они видели, как на Главной улице люди, разговаривая и смеясь, складывали ставни.
Дул теплый ветерок, солнце плыло по чистому, светло-голубому, чуть подернутому дымкой небу. Сезон дождя в Уиллоу закончился.

Мой милый пони

[26]

Старик сидел в кресле-качалке у двери амбара, из которого шел густой яблочный дух. Ему, конечно, хотелось покурить, но рука не тянулась к сигаретам. Не из-за запрета доктора – очень уж сильно трепыхалось сердце. Он наблюдал, как этот паршивец Осгуд торопливо считает, прислонившись головой к дереву, наблюдал, как он повернулся, сразу увидел Клайви и рассмеялся, так широко разинув рот, что старик сумел разглядеть начавшие гнить зубы и представил себе, как пахнет изо рта этого мальчишки. Совсем как в дальнем углу сырого подвала. А ведь ему еще нет одиннадцати лет.

Старик наблюдал, как гогочет Осгуд. Он так ржал, что в конце концов ему пришлось наклониться вперед и упереться руками в колени, так ржал, что остальные дети вылезли из тех мест, где спрятались, чтобы посмотреть, над чем он смеется. А когда увидели, тоже засмеялись. Они стояли под утренним солнцем и смеялись над его внуком, и старик напрочь забыл о желании покурить. Теперь ему хотелось увидеть, заплачет Клайви или нет. Он вдруг понял, что реакция мальчика интересовала его, как ничто другое. И за последние несколько месяцев не было для него более важного вопроса. Даже осознание близости собственной смерти волновало его меньше, чем ответ на этот вопрос.

– Кто не спрятался – я не виноват! – смеясь, кричали дети. – Кто не спрятался – я не виноват, кто не…

Клайви стоял, крепкий, как скала, ожидая, пока они угомонятся, игра, в которой ему предстояло водить, продолжится, и все забудут про столь неудачное для него начало. Какое-то время спустя игра продолжилась. А в полдень мальчишки разбежались по домам. За ленчем старик наблюдал, сколько съест Клайви. Как выяснилось, съел он не так уж и много. Поклевал картофель, поменял местами кукурузу и горошек, несколько кусочков мяса скормил лежащей под столом собаке. Старик с интересом наблюдал за всем этим, отвечал на вопросы, которые ему задавали, но не слушал, что говорят другие, да и он сам. Думал он только о мальчике.

Когда съели пирог, он пожалел о том, что после обеда должен обязательно полежать. Преодолев половину лестницы, остановился, потому что сердце билось, как листок бумаги, угодивший под лопасти вентилятора, замер в ожидании еще одного инфаркта (два остались в прошлом), но Бог миловал, он поднялся на второй этаж, доплелся до кровати, разделся до подштанников, лег на белое покрывало. Солнечный луч падал на его грудь. Он заложил руки за голову, дремал и слушал. Какое-то время спустя, ему показалось, что он слышит плач, доносящийся из комнаты мальчика, и решил: «Я должен об этом позаботиться».

Он проспал час, когда открыл глаза, увидел, что рядом спит женщина в комбинации, поэтому вынес одежду в коридор и оделся уже там, прежде чем спуститься вниз.

Клайви сидел на крыльце, бросал палку псу, которого эта игра занимала гораздо больше, чем мальчика. Пес (имени у него не было, просто пес) определенно не понимал, как такое может быть.

Старик позвал Клайви и предложил ему прогуляться с ним в яблоневый сад. Мальчик согласился.

Старика звали Джордж Бэннинг. Мальчику он приходился дедом, и от него Клайв Бэннинг узнал, как важно иметь в жизни милого пони. Милый пони совершенно необходим, даже если у тебя аллергия на лошадей, потому что без милого пони никак невозможно узнать, какое сейчас время, даже если в каждой комнате повесить по шесть настенных часов и еще по шесть надеть на каждую руку.

Инструктаж (Джордж Бэннинг не давал советов, только инструктировал) прошел в тот день, когда Клайв не успел спрятаться от этого идиота Олдена Осгуда. Дедушка Клайва выглядел уже старше Господа Бога, то есть ему было года семьдесят два. Жили Бэннинги в городе Троя, штат Нью-Йорк, в том самом городе, жители которого лишь в 1961 году начали понимать, что живут они уже не в деревне.
Дедушка Бэннинг провел инструктаж в Западном яблоневом саду.
Дедушка, без пиджака, словно попал в буран. Только засыпало его не снегом, а лепестками яблочных цветов, сдуваемых сильным теплым ветром. Дедушка был в комбинезоне, надетом поверх рубашки с воротником, когда-то зеленой, но после десятков, а то и сотен стирок, изрядно вылинявшей. На груди из-под воротника виднелась нижняя рубашка из хлопчатобумажной ткани, чистая, но уже не белая, а цвета слоновой кости, потому что дедушка придерживался принципа, который гласил: «Используй вещь, используй, никогда не выкидывай! Носи, пока не износишь! Береги ее или обходись без нее!» Яблоневые лепестки цеплялись за длинные волосы дедушки, лишь наполовину поседевшие, а мальчик думал: как же красив старик, стоящий среди цветущих яблонь.

Он видел, что утром дедушка наблюдал за их игрой. Наблюдал за ним. Дедушка сидел в кресле-качалке у входа в амбар. Одна из половиц поскрипывала всякий раз, когда полозья качалки попадали на нее. Книга лежала у дедушки на коленях, он сложил на ней руки и качался, окруженный ароматами сена, яблок и сидра. Именно эта игра и заставила дедушку проинструктировать Клайва Бэннинга насчет времени. Сказать, какое оно текучее, как человеку приходится бороться за то, чтобы хоть на чуть-чуть удержать его в руках. Пони очень милый, но у него злое сердце. Если не приглядывать за милым пони, он сиганет через забор, убежит, и тебе придется гнаться за ним, а дело это утомительное и может измотать донельзя.

Дедушка начал инструктаж, сказав, что Олден Осгуд сжульничал. Ему полагалось стоять с закрытыми глазами целую минуту, досчитав при этом до шестидесяти. Этого времени хватило бы Клайви (дедушка всегда так звал его, и он не возражал, хотя и думал, что полезет в драку с любым парнем или мужчиной, который назовет его Клайви после того, как ему исполнится двенадцать лет) и остальным, чтобы спрятаться. Но, когда Осгуд досчитал до шестидесяти, Клайви еще не нашел, где ему спрятаться, так что Осгуд, повернувшись, сразу увидел его: Клайви пытался забиться за груду ящиков, лежавших рядом с сараем, в котором стоял пресс для выжимки сидра.

– Он сжульничал, – повторил дедушка. – Ты не стал жаловаться и поступил правильно, потому что настоящий мужчина никогда не жалуется. Но он тем не менее сжульничал. Теперь я могу это сказать, потому что тогда ты промолчал.

Яблоневых лепестков в волосах старика все прибавлялось. Один залетел во впадину под кадыком, задержался там на несколько секунд, чтобы потом унестись прочь и упасть на землю среди сотен и тысяч ему подобных.

Он сказал дедушке, что Олден досчитал до шестидесяти, как того требовали правила игры, не зная, почему он взял сторону мальчишки, который высмеял его перед всеми, хотя в этом не было никакой необходимости. Да, Олдену даже не пришлось его искать, поскольку он не успел спрятаться, и Олден мог просто похлопать рукой по дереву и процитировать мистическую формулу: «Я вижу Клайви, раз-два-три».

Может, он защищал Олдена для того, чтобы они сразу не пошли домой, чтобы он мог мог подольше посмотреть, как наметает яблочный цвет на стальные волосы дедушки, чтобы он мог насладиться беловато-розовым лепестком, затаившимся в ямке под кадыком.

– Разумеется, досчитал, – кивнул дедушка. – Разумеется, он досчитал до шестидесяти. А теперь смотри сюда, Клайви! И пусть это останется у тебя в памяти!

На комбинезоне, помимо пяти настоящих карманов, считая и нагрудный на фартуке, были прорези, которые только выглядели, как карманы. И служили они для того, чтобы добраться до штатов (в те дни о том, чтобы не надевать под комбинезон штаны, не могло быть и речи: такого человека приняли бы за сумасшедшего). Вот и дедушка носил под комбинезоном синие джинсы, которые называл не иначе, как «жидовские штаны». Собственно, так называли их все знакомые Клайву фермеры. Не «левисы», а «жидовские штаны» или «джусеры».

Он сунул руку в правый разрез, покопался в правом кармане джинсов, достал серебряные карманные часы на длинной цепочке и положил их на ладонь мальчика. Тяжелые, мерно тикающие. От неожиданности Клайв едва не выронил их.

Вскинул на дедушку широко раскрытые карие глаза.

– Негоже их ронять, – дедушка покачал головой, – но, наверное, они не остановятся, их роняли раньше, один раз, в пивной в Утике даже наступили на них, а они все ходят. Но, если они остановятся, жалеть об этом придется тебе, а не мне, потому что отныне они твои.

– Что?.. – Мальчик хотел добавить, что он не понял, но слова застряли на губах, потому что он уже начал соображать, о чем толкует дедушка.

– Я дарю их тебе, – подтвердил дедушка его догадку. – Всегда хотел, но будь я проклят, если напишу об этом в своем завещании. Налог будет выше их стоимости.

– Дедушка… я… Господи!

Дедушка смеялся, пока не закашлялся. Он согнулся пополам, кашляя и смеясь, лицо его стало лиловым. Радость Клайва сменилась тревогой. Он вспомнил, как мать снова и снова говорила ему, что дедушке нельзя переутомляться, потому что дедушка тяжело болен. Когда двумя днями раньше Клайв тактично спросил его, что у него болит, Джордж Бэннинг ответил одним загадочным словом. И только в ночь после разговора в яблоневом саду, когда Клайв засыпал, держа в руке карманные часы, он понял, что слово, которое произнес тогда дедушка, «тикалка», обозначало не какого-то загадочного микроба, а его сердце. Доктор запретил ему курить и предупредил, что он отправится к праотцам, если будет браться за тяжелую работу, к примеру, решит вскопать огород.

– Негоже их ронять, но, наверное, они не остановятся, если ты их и уронишь, – сказал дедушка, но мальчик знал, что когда-нибудь они все-таки остановятся: у часов, как и у людей, была привычка в какой-то момент останавливаться.

Он стоял, опасаясь, что и его дедушка сейчас остановится, но, наконец, смех и кашель поутихли, дедушка выпрямился, левой рукой небрежно смахнул соплю с носа и отбросил в сторону.

– Ты очень забавный парень, Клайви. У меня шестнадцать внуков, и только из двоих, я думаю, толку не будет, а ты к ним не относишься, но ты единственный, кто смешит меня до боли в яйцах.

– Я не хочу, чтобы у тебя болели яйца, – ответил Клайв, и дедушка снова расхохотался, хотя на этот раз перестал смеяться до того, как смех перешел в кашель.

– Обмотай цепочку раз или два вокруг руки, если от этого тебе станет легче, – посоветовал дедушка. – Если у тебя станет легче на душе, ты будешь слушать более внимательно.

Клайв последовал совету, и ему действительно полегчало. Он смотрел на часы, лежащие на ладони, на звезду-солнце в центре циферблата, на секундную стрелку, которая обегала свой маленький круг. Но это по-прежнему были дедушкины часы, в этом сомнений у него не возникало. А потом, едва он об этом подумал, яблоневый лепесток упал на циферблат, скользнул по нему и исчез. Весь процесс не занял и секунды, но разом все изменил. После того как лепесток побывал на циферблате, мечта обернулась явью. Часы принадлежали ему, навсегда… по крайней мере до тех пор, пока кто-то из них не остановится, да так, что ремонт не поможет и его придется выбросить.

– Хорошо, – прервал паузу дедушка. – Ты видишь, что секундная стрелка бегает отдельно?

– Да.

– Молодец. Смотри на нее. Когда она окажется на самом верху, крикнешь мне: «Пошел!» Ясно?

Клайв кивнул.

– Действуй.

Клайв уставился на стрелку с серьезностью математика, который принимался за решение важного уравнения. Он уже понимал, что дед хочет доказать ему, у него не было сомнения, доказательство – это пустая формальность… но обойтись без нее невозможно. Это ритуал, который необходимо соблюсти. Точно так же никто не покидал церковь, пока священник не давал на то благословения, пусть прихожане пропели все псалмы, а проповедь уже окончилась.

И когда секундная стрелка взобралась на самый верх своего отдельного, маленького круга (Моя секундная стрелка, не переставал изумляться Клайв. Моя секундная стрелка на моих часах.), он во всю мощь легких крикнул: «Пошел», и дедушка начал считать, очень быстро, совсем как аукционер, пытающийся сплавить сомнительный товар, пытающийся втюхать его по самой высокой цене, прежде чем загипнотизированная им аудитория не очнется и не сообразит, что, собственно, происходит.

– Раз-два-три, четыре-пять-шесть, семь-восемь-девять, десять-одиннадцать… – считал дедушка. На щеках затеплился румянец, на носу вздулись вены. – …пятьдесят девять, шестьдесят! – выдохнул он, когда секундная стрелка миновала седьмую черточку, то есть уложился в тридцать пять секунд.

– Сколько? – спросил дедушка, тяжело дыша и потирая грудь.

Клайв ответил, восхищенно посмотрев на дедушку.

– Ты очень быстро считаешь, дедушка!

Дедушка отмахнулся, как бы говоря: «Ерунда все это!» – потом улыбнулся.

– До этого паршивца Осгуда мне еще далеко. Я услышал, как он сказал двадцать семь, а потом в мгновение ока добрался до сорока одного. – Небесно-синие глаза, столь непохожие на карие глаза внука, буравили мальчика. Дедушка положил руку на его плечо. – Запомни, Клайви. Время не имеет ничего общего с умением быстро считать.

Клайв медленно кивнул. Он не понимал дедушку полностью, но основную идею, похоже, уловил.

А дедушка полез в нагрудный карман комбинезона и достал мятую пачку сигарет «Кул», без фильтра. Судя по всему, несмотря на больное сердце, дедушка не бросил курить. Однако, по разумению мальчика, сильно ограничил себя, потому что состояние пачки говорило о том, что в кармане она обосновалась довольно давно, избежав судьбы многих других пачек, которые распечатывают после завтрака, а в три часа дня уже сминают в комок и выбрасывают. Дедушка вытащил сигарету, тоже повидавшую виды, как и пачка, сунул в уголок рта, вернул пачку в карман, достал деревянную спичку, ловко зажег, чиркнув о пожелтевший стариковский ноготь на большом пальце. Клайв зачарованно наблюдал за этим действом, как ребенок наблюдает за фокусником, в пустой руке которого внезапно оказывается колода карт. Любопытно, конечно, видеть, как спичка загорается, приложившись к ногтю, но куда больше Клайва заинтересовало другое: спичка не погасла. Несмотря на сильный ветер, который дул с холма, дедушка, сложив ладони шалашиком, без труда уберег маленький огонек. Прикурил, а потом еще тряхнул спичку, хотя ветер загасил бы ее и без его помощи. Клайв пристально всматривался в сигарету и не находил на белой бумаге следов копоти. Значит, глаза не обманули его: дедушка прикуривал от ровного пламени, которое не раскачивалось ветром, словно от свечи в закрытой комнате. Конечно, без волшебства тут не обошлось.

Дедушка вытащил сигарету изо рта, сунул в него большой и указательный пальцы, словно собирался свистнуть собаке, но, как выяснилось, просто послюнявил их, чтобы приложить к головке спички. Объяснений мальчику не требовалось: если не считать неожиданных весенних заморозков, дедушка и его друзья больше всего боялись пожара. Дедушка бросил спичку на землю, раздавил ботинком. Поднял голову, увидел, что мальчик зачарованно смотрит на него.

– Я знаю, что курить мне нельзя, и я не собираюсь просить тебя лгать. Если бабушка прямо спросит тебя: «Курил дедушка в саду?» – не юли и скажи ей, что да, курил. Я не хочу, чтобы ребенок лгал ради меня. – Он не улыбался, но под его взглядом Клайв почувствовал себя соучастникам заговора, правда, совершенно безобидного, никому не сулящего вреда. – А вот если бабушка спросит меня, упоминал ли ты имя Господа нашего всуе, когда я отдавал тебе эти часы, я посмотрю ей в глаза и скажу: «Нет, мэм. Он лишь сказал, что они очень красивые».

Теперь уже Клайв рассмеялся, а старик позволил себе улыбку, обнажив несколько оставшихся зубов.

– Разумеется, если она ни о чем нас не спросит, по своей инициативе мы ничего ей не скажем… так, Клайви? По-моему, это справедливо.

– Да, – кивнул Клайв. Он не был симпатичным мальчиком, и не стал мужчиной, на которого заглядывались бы женщины, но в то мгновение, когда он улыбался, обретя духовное единение с дедом, лицо его осветилось неземной красотой. Дедушка взъерошил ему волосы.

– Ты хороший мальчик, Клайви.

– Спасибо, сэр.

Дедушка молчал, глубоко задумавшись, сигарета сгорала неестественно быстро (сухой табак, сильный ветер). Клайв подумал, что старик уже сказал все, что хотел, и пожалел об этом. Ему нравилось слушать дедушку. Клайва поражало, что в словах дедушки всегда присутствовал здравый смысл. Его мать, отец, бабушка, дядя Дон… в их словах было много эмоций, но так мало здравого смысла. О человеке судят не по словам, а по делам, верно?

Его сестра Пэтти была старше на шесть лет. Он ее понимал, но не воспринимал всерьез, потом что вслух она обычно несла всякую чушь. В остальном общение шло через щипки. Самые болезненные она называла «Питер-щипок». И предупредила, что убьет его, если он скажет кому-нибудь о «Питер-щипках». Пэтти всегда говорила о людях, которых она собиралась убить. Список ее потенциальных жертв мог соперничать с планами какой-нибудь «Мёде [27] инкорпорейшн». Конечно, эти разговоры вызывали смех… до того момента, как твой взгляд падал на ее тощее, мрачное лицо. И жажда убийства читалась в этом лице так отчетливо, что желание смеяться отшибало напрочь. Во всяком случае, у Клайва. И с ней следовало держать ухо востро: несла-то она чушь, но была далеко не глупа.

– Я не хочу ходить на свидания, – не так уж и давно объявила она за ужином… примерно в то время, когда юноши традиционно приглашали девушек на Весенний танец в загородном клубе или на бал в средней школе. – Мне без разницы, пригласят меня или нет, – и поверх тарелки с мясом и овощами она воинственно оглядела сидящих за столом.

А Клайв смотрел на закаменевшее лицо сестры и вспоминал случившееся двумя месяцами раньше, когда на земле еще лежал снег. Он шел по коридору босиком, поэтому она не слышала его шагов, и заглянул в ванную через полуоткрытую дверь. Он и представить себе не мог, что увидит там Злобную Пэтти. А когда увидел, застыл как вкопанный. Если бы она чуть повернула голову влево, то обязательно заметила бы его.

Но она не заметила. Потому что очень уж придирчиво разглядывала себя. Она стояла голая, как стройные красотки в залапанном журнале Фокси Брэннигена «Модел дилайтс», банное полотенце лежало у ее ног. Она ничем не напоминала стройную красотку. Клайв это понимал, и судя по выражению лица, понимала это и Пэтти. Слезы катились по ее прыщавым щекам. Крупные слезы, много слез, но она не издавала ни звука. Наконец, инстинкт самосохранения подсказал Клайву, что пора сматываться. Он на цыпочках отошел от двери в ванную и никому, а прежде всего Пэтти, не рассказывал о том, что видел. Он не знал, рассердится ли она, узнав, что младший брат видел ее голую задницу, но полностью отдавал себе отчет в том, что свидетеля своих слез она точно сживет со света.

– Я думаю, мальчишки глупы и от большинства из них воняет, как от перезревшего сыра, – изрекла Пэтти в тот весенний вечер. И набила рот мясом. – Если кто-то из них пригласит меня на свидание, я рассмеюсь ему в лицо.

– Ты переменишь свое мнение, Цыпленок, – ответил ей отец, жуя стейк и не отрываясь от книги, которая лежала рядом с тарелкой. Мать уже и не пыталась отучить его от чтения за столом.
– Не будет этого, – заявила Пэтти, и Клайв знал, что мнения своего Пэтти не переменит. Слова у нее не расходились с делами. Клайв это понимал, а вот родители – нет. Он, правда, сомневался, что она приведет свою угрозу в исполнение, если он проболтается насчет Питер-щипков, но предпочитал не рисковать. Даже если бы она его не убила, то наверняка нашла бы другой способ причинить ему боль. А кроме того, иной раз Питер-щипки совсем и не были щипками, иной раз они больше напоминали похлопывание и даже доставляли ему удовольствие.
Когда дедушка открыл рот, Клайв подумал, что сейчас он скажет: «Пора возвращаться, Клайви», – но услышал совершенно другое:

– Я собираюсь кое-что тебе рассказать, если ты хочешь меня послушать. Много времени это не займет. Хочешь послушать, Клайви?

– Да, сэр!

– Действительно, хочешь? – с некоторым удивлением в голосе переспросил дедушка.

– Да, сэр.

– Иногда мне кажется, что я должен выкрасть тебя у твоих родителей и держать при себе. Иногда я думаю, если ты будешь рядом большую часть времени, я буду жить вечно, пусть и с больным сердцем.

Он бросил окурок под ноги, растоптал, потом присыпал землей. И посмотрел на Клайва поблескивающими глазами.

– Я давно уже перестал давать советы. Лет тридцать назад, а то и больше. Перестал, когда понял, что только дураки их дают и только дураки ими пользуются. Инструкция… инструкция – это другое дело. Умный человек может время от времени учить других, и умный человек, или мальчик, может время от времени чему-то учиться.

Клайв молчал, пристально всматриваясь в деда.

– Есть три вида времени, и хотя все они реальны, действительно реально только одно. Ты должен знать их все и всегда уметь различать. Ты это понимаешь?

– Нет, сэр.

Дедушка кивнул.

– Если бы ты ответил: «Да, сэр», – я бы врезал тебе по заднице, и мы пошли бы домой.

Клайв смотрел на растоптанные, присыпанные землей остатки сигареты, его лицо заливала краска гордости.

– Когда человек еще только растет, как ты, время очень долгое. К примеру, в мае ты думаешь, что занятия в школе никогда не закончатся, а до середины июня целая вечность. Не так ли?

Клайв подумал о том, как тянулись последние сонные, пропахшие мелом школьные дни, и кивнул.

– А когда, наконец, наступает середина июня и учитель выдает тебе табель и отпускает на каникулы, кажется, что новый учебный год никогда не начнется. Я не ошибаюсь?

Клайв подумал о бесконечной череде летних дней и энергично кивнул.

– Конечно. Именно так, сэр!

Летние дни, ах эти летние дни, протянувшиеся по равнинам июня и июля к укрывшемуся за горизонтом августу. Так много дней, так много рассветов, так много полуденных ленчей – бутербродов с копченой колбасой, горчицей, с нарезанными колесиками лука и огромных стаканов молока, – пока его мать молча сидела в гостиной, наливалась вином и смотрела очередную «мыльную оперу». Так много жарких послеполуденных часов, когда капельки пота собирались под коротко стриженными волосами и начинали течь по щекам, послеполуденных часов, когда ты вдруг замечаешь, что у тебя появилась тень. Так много предвечерних часов, когда пот испарялся, оставляя после себя запах лосьона после бриться на щеках и под мышками. Бесконечные игры, вышибалы, штандер, салочки, шуршание велосипедной цепи, перекатывающейся по хорошо смазанным шестерням, запахи жимолости, остывающего асфальта, зеленых листьев, скошенной травы, звуки бейсбольных карточек, выкладываемых на крыльцо у кого-то из парней, обмены и торговля игроками обеих лиг и, наконец, крик: «Кла-а-а-а-а-йв! Ужи-и-и-и-н!» – обрывающий это интереснейшее занятие. Крик всегда ожидаемый и всегда застающий врасплох, совсем как появление собственной тени, которая к трем часам дня превращается в черного двойника, бегущего рядом, а к пяти часам становится длинным и очень худым мужчиной. Теплые вечера у телевизора, под шуршание переворачиваемых страниц: его отец глотал книги одну за другой (никогда от них не уставал; слова, слова, слова, его отцу они никогда не надоедали, и Клайв однажды даже хотел спросить почему, но не собрался с духом). Его мать, время от времени поднимающаяся, чтобы пройти на кухню, сопровождаемая тревожным взглядом сестры и любопытным – его. Звяканье в очередной раз наполняемого стакана, который не пустовал с одиннадцати утра (их отец не отрывался от книги, хотя Клайв предполагал, что он все слышит и знает: Пэтти назвала его глупым лгунишкой и сильно ущипнула, когда он поделился с ней своими мыслями). Жужжание москитов за сеткой, по его разумению, прибавляющее в громкости после захода солнца. Декрет об отходе ко сну, такой несправедливый и неизбежный, отсекающий возражения до того, как они успели прозвучать. Короткий поцелуй отца, пахнущий табаком, мягкий – матери, сладкий и горьковатый, с винным запахом. Голос сестры, советующий матери лечь спать после того, как отец ушел в бар на углу, чтобы выпить пару кружек пива и посмотреть по телевизору матч по рестлингу. Голос матери, советующей Пэтти не совать нос в чужие дела. Светлячки, поблескивающие в темноте, далекий автомобильный гудок, доносящийся в тот самый момент, когда сон утягивал его в длинный, темный тоннель. А потом следующий день, вроде бы такой же, как предыдущий, но не такой. Лето. Оно не просто казалось, оно было долгим.

Дедушка пристально наблюдал за ним, словно читал его мысли в карих глазах мальчика, знал все слова, которые он мог бы произнести, но не произносил, потому что его губы еще не научились озвучивать язык сердца. И тогда дедушка кивнул, словно хотел подтвердить все мысли, которые пронеслись в голове мальчика, и Клайв внезапно решил, что дедушка сейчас все испортит, сказав что-нибудь успокаивающее и бессмысленное. Не мог он не сказать: «Я все это знаю, Клайви… когда-то я тоже был мальчиком».

Но дедушка этого не сказал, и Клайв понял, что он совершенно напрасно боялся того, что скажет. Он же имел дело со своим дедушкой, а дедушка, в отличие от других взрослых, не жаловал бессмысленной болтовни. И говорил с жесткостью судьи, выносящего суровый приговор за совершение тяжелого преступления.

– Все это переменится.

Клайв вскинул на него глаза. Слова дедушки вызвали у него дурное предчувствие, но ему очень нравилось, как ветер разметал волосы старика. Он подумал, что выглядит дедушка, как проповедник, знающий истину, а не только догадывающийся о ней.

–  Время переменится? Ты уверен?

– Да. Когда ты подрастешь… лет до четырнадцати. Я думаю, происходит это в тот самый момент, когда две половины рода человеческого узнают о существовании друг друга… Тогда и начинается истинное настоящее время. Оно уже не кажется длинным или коротким. Оно движется в реальном ритме. И большая часть жизни проходит в истинном настоящем времени. Ты знаешь, о чем я, Клайви?

– Нет, сэр.

– Тогда слушай и запоминай: истинное настоящее время – это твой милый пони. Скажи: «Мой милый пони».

Оказавшись в дурацком положении, подозревая, что дедушка хочет по какой-то причине разыграть его («пытается оттянуться за твой счет», – как говаривал дядя Дон), Клайв подчинился. Он ожидал, что дедушка рассмеется, скажет: «На этот раз ты меня уморил, Клайви!» Но дедушка лишь кивнул, и Клайв понял, что ни о каком розыгрыше нет и речи.

– Мой милый пони. Эти три слова ты никогда не забудешь, если тебе хватит ума. У тебя, по моему разумению, ума хватит. Мой милый пони. В этом истина времени.

Дедушка вновь достал из нагрудного кармана потрепанную пачку сигарет, долго смотрел на нее, убрал в карман.

– С четырнадцати до, скажем, шестидесяти лет человек живет во временном режиме «мой милый пони». Случается, правда, что время замедляет свой бег, снова становится долгим, да только радости это не приносит. В эти моменты ты готов отдать душу за время «моего милого пони», а то и за быстрое время. Если мы передашь бабушке то, что я собираюсь тебе сказать, Клайви, она назовет меня богохульником и неделю не будет класть мне в кровать бутылку с горячей водой. Может, и две.

Тем не менее губы дедушки изогнулись в подобие улыбки.

– Если о моих словах узнает преподобный Чэдбенд, он разразится яростной проповедью о том, что не наше дело рассуждать о замыслах Божьих, ибо неисповедимы пути Господни. Но я скажу тебе, Клайви, что я об этом думаю. Я думаю, что Бог – старый злобный сукин сын, который сделал так, что для взрослого время становится долгим, только когда он тяжело болен. Скажем, у него переломаны ребра или гниют внутренности. В сравнении с таким Богом мальчишка, получающий удовольствие, втыкая иголки в мух, выглядит святым, на плечи которого садятся птички. Я думаю о том, на сколько растягиваются недели тяжелой болезни, и задаюсь вопросом, а зачем Бог вообще создал живые, разумные существа. Если б хотел, чтобы Ему было куда помочиться, неужели он не мог ограничиться сумахом? За что Он так поступил с Джонни Бринкмайером, который в прошлом году непозволительно долго умирал он рака костей?

Клайв едва расслышал последнюю фразу, хотя потом, по дороге в город, он и вспомнил, что Джонни Бринкмайер, владелец, по словам отца и матери, продовольственного магазина, который дедушка и бабушка по-прежнему называли «продуктовой лавкой», был единственным, к кому дедушка ездил по вечерам, и единственный, кто по вечерам приезжал к дедушке. По дороге в город Клайв вдруг понял, что Джонни Бринкмайер, с большущей бородавкой на лбу, все время почесывающийся, был единственным настоящим другом дедушки. А то, что бабушка воротила нос при упоминании имени этого человека и часто жаловалась, что от него плохо пахло, лишь подтверждало правильность его догадки.

Но в тот момент Клайв, конечно же, не мог об этом думать, поскольку с замиранием сердца ждал, что Бог прямо сейчас убьет дедушку. Не мог же Он снести такой хулы. Никто не мог безнаказанно называть Господа старым злобным сукиным сыном или предполагать, что Высшее Существо ничуть не лучше злобного третьеклассника, который получает удовольствие, втыкая иголки в мух.

Клайв даже отступил на шаг от фигуры в комбинезоне, которому предстояло перестать быть его дедушкой и сгореть от удара молнии. В любой момент молния эта могла слететь с синего неба, спалить дедушку и обратить в пылающие факелы яблони, дабы все знали, что душа его дедушки обречена на вечные муки. И яблоневым лепесткам, кружащим в воздухе, предстояло превратиться в золу и пепел, в которые превращались газеты в мусоросжигательной печи, стоявшей во дворе.

Ничего такого не случилось.

Клайв ждал, с замершим от ужаса сердцем, и лишь когда где-то рядом запела малиновка (словно с губ дедушки и не срывались эти ужасные слова), он понял, что молнии не будет. И этот самый момент в жизни Клайва Бэннинга произошла маленькая, но фундаментальная перемена. Ненаказанное богохульство дедушки не превратило его в преступника, или плохиша, или даже в «проблемного ребенка» (этот термин только недавно ввели в оборот. Однако устои веры в голове Клайва пошатнулись, другим стало и отношение к словам дедушки. Раньше он просто слушал старика. Теперь – внимал.

– Время, когда тебе больно, растягивается до бесконечности. Поверь мне, Клайви, в сравнении с неделей боли самые лучшие летние каникулы, которые ты провел или проведешь школьником, – не более чем уик-энд. Да нет, субботнее утро! И когда я думаю о семи месяцах, которые пролежал Джонни… когда рак грыз его изнутри… Господи, не стоит, конечно, говорить об этом с ребенком. Твоя бабушка права. У меня цыплячьи мозги.
Дедушка какое-то время рассматривал башмаки. Наконец, поднял глаза, весело тряхнул головой.

– Впрочем, речь сейчас о другом. Я собирался поговорить с тобой о времени, а вместо этого вою, как койот. Ты видел койотов, Клайви?

Мальчик покачал головой.

– Ну и ладно, о койотах поговорим в другой раз, – разумеется, другого раза уже не было, потому что в другой раз Клайв увидел дедушку уже в гробу. – Старики, что старые локомотивы в депо. Стрелок там так много, что в нужное место они попадают с пятого раза.

– Все нормально, дедушка.

– Я хочу сказать, что вместо того, чтобы говорить по делу, меня постоянно куда-то заносит.

– Я знаю, но тебя заносит в очень интересные места.

Дедушка улыбнулся.

– Если ты и притворяешься, Клайви, что тебе интересно, то получается у тебя очень хорошо.

Улыбнулся и Клайв, мрачные воспоминания о Джонни Бринкмайере на какое-то время покинули дедушку. Потому что заговорил он деловым тоном.

– Ладно, не будем отвлекаться. Долгое время на период болезни – прибавка, подброшенная Богом. Ты знаешь, как человек собирает купоны, чтобы потом обменять их на какой-нибудь латунный барометр или набор ножей, Клайви?

Клайв кивнул.

– С временем-болью все то же самое… только приз этот скорее ложный, чем настоящий, вот что я хочу сказать. А вот когда человек стареет, истинное время, время «моего милого пони», меняется на быстрое время. Все становится, как в детстве, только наоборот.

– Время не замедляется, а ускоряется.

– Да.

Мальчик, конечно же, не мог полностью осознать, что в старости время ускоряет свой бег, но в принципе идею он понял. Он же знал, если один конец двуручной пилы идет вверх, то второй – вниз. И дедушка, собственно, говорил о том же: действие и противодействие, баланс сил. Понятно, это точка зрения, сказал бы отец Клайва.

Дедушка опять достал из нагрудного кармана пачку сигарет, на этот раз осторожно выудил сигарету, не последнюю в его жизни, но последнюю, которую видел мальчик в его руках. Убрал пачку карман, закурил с той же легкостью, что и предыдущую. Он не игнорировал дующий с холмов ветер; каким-то образом он убеждал ветер не мешать ему прикуривать.

– Когда это происходит, дедушка?

– Точно сказать не могу, потому что происходит это не сразу. – Дедушка смочил головку спички слюной. – Быстрое время подкрадывается, как кот, охотящийся на воробья. Наконец, ты замечаешь, что оно пришло. А когда замечаешь, тебе кажется, что это несправедливо.

– А когда это происходит? Что ты замечаешь?

Дедушка сбросил пепел, не вынимая сигареты изо рта. Легким таким щелчком. Звук этот навсегда остался в памяти мальчика.

– Я думаю, каждый человек замечает что-то свое, но для меня это началось, когда мне было сорок с небольшим. Точного возраста я не скажу, зато отлично помню, где это все случилось… в аптечном магазине Дэвиса. Ты его знаешь?

Клайв кивнул. Когда они приезжали к дедушке и бабушке, отец практически всегда водил туда его и сестру, за мороженым. Заказ их всякий раз оставался неизменным: ванильное мороженое отцу, шоколадное – Пэтти, клубничное – Клайву. И его отец сидел между ними и читал, пока они уплетали холодное лакомство. Пэтти всегда говорила, что за чтением отец ничего не видит и не слышит, однако, если он откладывал книгу и оглядывался, от детей ожидалось примерное поведение, поскольку нарушителям грозили серьезные санкции.

– Так вот, – продолжил дедушка, разглядывая плывущее по небу облако, которое отдаленно напоминало солдата, дующего в горн, – я пришел в аптеку за лекарством для бабушки. Дожди шли неделю и ее совсем замучил артрит. И сразу увидел новый стенд. Его не заметил бы только слепой, потому что стенд занял добрую часть прохода. На нем лежали маски, фигурки черных кошек, ведьм на помеле и тому подобное, а также картонные тыквы и эластичные маски. Идея заключалась в том, что ребенок мог сам раскрасить картонную тыкву и повесить ее на дверь, как украшение. А если семья по бедности не могла купить ребенку маску, родители натягивали эластик на картонную тыкву, и ребенок мог носить ее как маску. Я видел, как многие дети уходили из аптечного магазина Дэвиса с этими картонными тыквами, а на Хэллоуин надевали эти маски. И разумеется, он продавал сласти. У него всегда был прилавок со сластями, рядом со стойкой с газировкой, ты знаешь, о чем я…

Клайв улыбнулся. Конечно же, он знал.

– …но это были другие сласти. Более дорогие. Сладкие бутылки, кукурузные початки, бочонки с пивом, кнуты из лакрицы.

И я подумал, что у старика Дэвиса, – а аптечный магазин тогда действительно принадлежал Дэвису, его отец открыл магазин где-то в 1910 году, – поехала крыша. Святой ад, сказал я себе, еще лето не закончилось, а Френк Дэвис уже готовится к Хэллоуину. Я уже направился к прилавку, за которым продавались лекарства, чтобы сказать ему об этом, но внутренний голос остановил меня: «Подожди, Джордж. Скорее, крыша поехала у тебя». И так оно и было, Клайви, потому что лето уже закончилось, и я это прекрасно знал. Видишь, что я от тебя хочу? Чтобы ты понял, что в глубине души я все знал.

Разве я уже не начал искать сборщиков яблок в окрестных городках? Разве я уже не подписал договор на поставку пятисот садовых ножей из Канады? Разве я уже не положил глаз на Тима Уорбуртона, который приехал из Шенектади в поисках работы? Он умел ладить с людьми, выглядел честным, и я думал, что на время сбора урожая из него получится хороший управляющий. Разве я не намеревался уже на следующий день предложить ему это место? И он знал об этом, потому что дал знать, что в определенное время будет стричься в определенном парикмахерском салоне. И я сказал себе: «Джордж, не слишком ли ты молод, чтобы впадать в старческий маразм? Да, старина Френк рановато развесил свои подарки к Хэллоуину, но ведь не летом же». Лето уже осталось в прошлом.

Я, конечно, это знал, но на секунду, Клайви, а может, и на несколько секунд, я чувствовал, что сейчас лето, должно быть лето, потому что лето никак не могло закончиться. Понимаешь, о чем я? Конечно, я достаточно быстро сообразил, что к чему, что на дворе сентябрь… но до этого, до этого я испытывал… ты понимаешь, я испытывал… – Он нахмурился, но потом все-таки произнес слово, которое не решился бы использовать в разговоре с другим фермером: его бы тут же обвинили в высокопарности. – Я испытывал смятение. Это единственное слово, которым я могу описать происходившее со мной. Я испытывал смятение. Вот так это произошло со мной в первый раз.

Он взглянул на мальчика, который смотрел на него во все глаза, даже не кивал, впитывая в себя каждое слово. Дедушка кивнул за них обоих и вновь щелчком ногтя большого пальца сбросил столбик пепла, образовавшийся на кончике сигареты. Мальчик не сомневался, что дедушка так увлекся рассказом, что большую часть сигареты выкурил за него ветер.

– Знаешь, так бывает, когда подходишь к зеркалу в ванной, чтобы побриться, и вдруг видишь у себя первый седой волос. Ты понимаешь, Клайви?

– Да.

– Хорошо. А потом то же самое случалось со всеми праздниками. Я думал, что к ним начинали слишком рано готовиться, иногда даже говорил об этом, хотя очень осторожно, с намеком на то, что торговцы руководствовались жадностью. Чтобы показать, что-то не так с ними, а не со мной. Тебе это ясно?

– Да.

– Потому что жадность торговца человек может понять, некоторые этой жадностью даже восхищаются, хотя я никогда не относился к их числу. «Такой-то всегда старается выжать из своего магазинчика максимум прибыли», – говорили они, хотя, к примеру, для мясника Рэдуика выжимание прибыли заключалось в том, что он давил большим пальцем на чашку весов, когда знал, что за ним не приглядывают. Я таких методов никогда не одобрял, хотя и мог понять этих людей. Так что я полагал, что лучше нажимать на их жадность, а не на свои ощущения, чтобы собеседник не подумал, что у меня не все в порядке с головой. Вот я и говорил что-то вроде: «Клянусь Богом, в следующем году они начнут готовиться ко Дню благодарения до завершения сенокоса». В принципе слова эти соответствовали действительности, но я-то вкладывал в них совсем другой, недоступный кому-либо смысл. И знаешь, Клайви, когда я все-таки пригляделся к этому внимательнее, оказалось, что каждый год торговцы начинают готовиться к тому или иному празднику практически в одно и то же время.

Потом со мной случилось кое-что еще. Лет через пять, а то и через семь. Думаю мне было пятьдесят, плюс-минус год или два. Короче, меня выбрали в присяжные. Суды эти – сплошная морока, но я пошел. Судебный пристав привел меня к присяге, спросил, буду ли я честно выполнять возложенные на меня обязанности, и я ответил что да. Потом он взял ручку, спросил мой адрес, и я ответил без малейшей запинки. А потом он спросил, сколько мне лет, и я уже открыл рот, чтобы сказать: «Тридцать семь».

Дедушка отбросил голову и рассмеялся, глядя на облако, напоминающее солдата. Облако это, горн у него вытянулся до размеров тромбона, пробежало уже половину пути от одного горизонта до другого.

– Почему ты хотел так ответить, дедушка? – в недоумении спросил Клайв.

– Я хотел так ответить, потому что именно это число первым пришло мне в голову! Черт! Я понял, что это ошибка, и запнулся. Не думаю, чтобы судебный пристав или кто-то из сидящих в зале это заметил, большинство спали или дремали, но если кто и заметил, особого значения не придал. Но дело в другом. Вопрос, сколько тебе лет, – не заклинание. Я же чувствовал себя так, словно меня заколдовали. С секунду я нисколько не сомневался в том, что мне тридцать семь лет. Потом голова у меня прочистилась, и я сказал, что мне сорок восемь или пятьдесят один, точно не помню. Но забыть, сколько тебе лет, даже на секунду… это что-то!

Дедушка бросил окурок, опустил на него башмак и принялся растирать и хоронить.

– И это только начало. Клайви, сынок, – продолжил дедушка, и мальчик пожалел, что не приходится ему сыном. – Не успеваешь оглянуться, как время уже набирает ход и ты несешься, словно автомобили по скоростной автостраде, так быстро, что с деревьев срывает листья.

– О чем ты?

– Самое худшее – это смена времен года, – задумчиво говорил старик, словно и не услышал вопроса мальчика. – Разные времена года сливаются в одно. Вроде бы только что доставали шапки, шарфы, рукавицы, а уже пора выводить в поле трактор, потому что земля прогрелась и готова к севу. Только ты надел соломенную шляпу, отправляясь на первый летний концерт джаз-оркестра, как тополя уже начали демонстрировать свои chemise [28] .

Дедушка посмотрел на Клайва, иронически изогнув бровь, словно ожидая, что мальчик спросит, а что это такое, но Клайв лишь улыбнулся. Он знал, что такое chemise, потому что иногда мать ходила в них до пяти вечера, в те дни, когда отец уезжал в командировки, продавая бытовую технику, кухонную посуду или страховые полисы. Когда отец уезжал, мать налегала на спиртное, не одеваясь буквально до заката солнца. А потом, случалось, уходила, оставляя его на попечение Пэтти, говоря, что ей надо навестить больную подругу. Как-то он даже спросил Пэтти: «Ты не заметила, что мамины подруги болеют гораздо чаще, когда папа в отъезде»? Пэтти смеялась до слез, а потом ответила, что да, она это заметила, очень даже заметила.

Но дедушка напомнил ему о том, как изменялись тополя, когда занятия в школе с каждым днем становились все ближе. Если дул ветер, нижняя поверхность их листьев становилась того же цвета, что и самая красивая мамина комбинация, и этот серебристый цвет свидетельствовал о том, что казавшееся бесконечным лето вот-вот перейдет в куда более грустную осень.

– А потом ты начинаешь терять связь с прошлым. Не так, чтобы совсем, слава Богу, я говорю не о старческом маразме, как у старика Хейдена, это просто кошмар, но терять. И дело не в забывчивости. Ты помнишь многие события, но теряешь их местонахождение во времени. К примеру, я мог бы поклясться, что сломал руку после того, как мой сын Билли в пятьдесят восьмом погиб в автоаварии. Такое горе. Единственное, которым мне пришлось поделиться с преподобным Чэдбендом. Билли, он ехал следом за грузовиком с гравием, на маленькой скорости, не больше двадцати миль в час, когда маленький камушек, не больше циферблата часов, которые я подарил тебе, вывалился из кузова грузовика, ударился об асфальт, подпрыгнул и разбил ветровое стекло нашего «форда». Осколки полетели Билли в глаза, и доктор сказал, что он бы ослеп на один, а то и на оба глаза, если б остался жив, но Билли умер. Съехал с дороги и врезался в столб. Столб переломился пополам, электропровода упали на автомобиль и поджарили Билли, как одного из убийц, которых сажают в Синг-Синге на Старую Замыкалку [29] . А самое серьезное совершенное им преступление состояло в том, что он сказывался больным, чтобы не окучивать фасоль на огороде.

Но я говорил о том, что сломал руку до похорон. Я в этом абсолютно не сомневался. Я же помнил, что на похоронах рука у меня была в гипсе. И Саре пришлось сначала показать мне семейную Библию, а потом полис с записью о наступлении страхового случая, прежде чем я поверил, что права она, а не я. Руку я сломал за целых два месяца до похорон, и когда мы хоронили Билли, гипс с меня уже сняли. Она обозвала меня старым дураком, а мне ужасно хотелось ей врезать, так я на нее разозлился. Но потом сообразил, что злюсь я скорее на себя, чем на нее, так что оставил ее в покое. Она же обозвала меня потому, что я заставил ее вспомнить Билла. Он был ее любимчиком.

– Ну и ну! – покачал головой Клайв.

– Понимаешь, память-то остается. Чем-то это похоже на тех парней, которые сидят в Нью-Йорке на уличных углах с тремя наперстками и шариком под одним из них. Они уверяют тебя, что ты не сможешь указать, под каким наперстком шарик, ты убежден в обратном, но руки у них такие быстрые, что они всякий раз обдуривают тебя. Ты не успеваешь за ними следить. И ничего не можешь с этим поделать.

Дедушка вздохнул, огляделся, словно запоминая, где они находятся. На лице на мгновение отразилась полнейшая беспомощность, опечалившая и испугавшая мальчика. Он гнал от себя эти чувства, но безо всякого результата. Дедушка словно снял повязку, чтобы показать мальчику язву, симптом какой-то ужасной болезни. Вроде проказы.

– Мне вот кажется, что весна началась только вчера, а ведь завтра, если ветер не успокоится, облетит весь яблоневый цвет. Когда все происходит так быстро, человек не может логично мыслить. Человек не может сказать времени: «Постой минутку-другую, я соберусь с мыслями». Оно его не услышит. Все равно что едешь в автомобиле без водителя. Так что ты из этого понял, Клайви?

– Насчет одного ты прав, дедушка. Такое впечатление, что устроил все это какой-то волшебник.

Он не собирался шутить, но дедушка смеялся, пока его лицо вновь не стало лиловым, и даже положил руку на плечи мальчика, чтобы не упасть. А приступ кашля, в который перешел смех, отпустил дедушку в том самый момент, когда мальчик решил, что кожа на лице дедушки сейчас лопнет от прилива крови.

– Ну ты и шутник. – Дедушка вытер слезы. – Ой, шутник!

– Дедушка? С тобой все в порядке? Может…

– Черт, да нет же, далеко не все. За последние два года у меня было два инфаркта, и никто не удивится больше меня, если я проживу еще два года без третьего. Но для человечества смерть не в диковинку. Я же хочу сказать следующее, старый или молодой, в быстром времени или долгом, ты можешь шагать по прямой, если будешь помнить о пони. Потому что, если считать и между каждыми цифрами говорить: «Мой милый пони», – время будет не чем иным, как только временем. Если ты это делаешь, значит, пони стоит в стойле. Ты не можешь считать все время – в Божий замысел это не входит. Я скоро уйду, и этот сладкоголосый говнюк Чэдбенд произнесет над моей могилой какие-то слова, но ты должен запомнить главное: время тебе не принадлежит. Наоборот, ты принадлежишь времени. Оно бежит вне тебя, с одной и той же скоростью, каждую секунду каждого дня. Ему нет до тебя никакого дела, ему без разницы, есть ли у тебя милый пони. Но, если милый пони у тебя есть, Клайви, ты точно знаешь, какое время реальное, и плевать тебе на всех Олденов Осгудов этого мира. – Он наклонился к Клайву Бэннингу: – Ты это понимаешь?

– Нет, сэр.

– Я знаю, что нет. Ты запомнишь мои слова?

– Да, сэр.

Глаза дедушки Бэннинга так долго изучали его, что мальчику стало не по себе. Наконец, старик кивнул:

– Да, думаю, что запомнишь. Точно, запомнишь.

Мальчик молчал. А что он мог сказать?

– Инструктаж ты прошел.

– Какой же это инструктаж, если я ничего не понял! – Раздражение, выплеснувшееся в голосе мальчика, удивило старика. – Ничего!

– На хрен понимание, – спокойно ответил старик, опять положил руку на плечи мальчика, прижал к себе, прижал к себе в последний раз, потому что месяцем позже дедушка умер в своей постели. Бабушка проснулась утром и увидела, что дедушка лежит холодный как камень. Пони дедушки лягнул его и умчался в холмы вечности.

Злобное сердце, злобное сердце. Милый пони со злобным сердцем.

– Понимание и инструкция – близкие родственники, которые не подают друг другу руки, – сказал дедушка в тот день среди яблонь.

– Тогда что же такое инструкция?

– Запоминание, – отчеканил дедушка. – Ты сможешь запомнить все, что я говорил тебе про пони?

– Да, сэр.

– Как его зовут?

Мальчик задумался.

– Время… наверное.

– Хорошо. Какого он цвета?

Мальчик думал дольше.

– Я не знаю.

– Я тоже. – Старик убрал руку с его плеч. – Я не знаю, есть ли у него цвет, да это и не важно. А что важно, ты узнаешь?

– Да, сэр, – без запинки ответил мальчик. И глаза его блеснули.

–  Как?

– Он будет милым, – с абсолютной уверенностью ответил мальчик.

Дедушка улыбнулся.

– Именно так! Клайви, ты прошел инструктаж и стал мудрее, а я… счастливее. Хочешь кусок персикового пирога?

– Да, сэр!

– Тогда что мы тут делаем? Пошли к бабушке.

И они пошли.

Клайв Бэннинг не забыл, как его зовут (время), какого он цвета (никакого), как выглядит (не уродливый и не красивый… просто милый). Не забыл он и характера (злобное сердце), и тех слов, которые произнес дедушка по пути домой, так тихо, что их едва не унесло ветром: «Лучше иметь пони, чтобы ездить на нем, чем не иметь его вовсе, независимо от того, какое у него сердце».

Извините, правильный номер

[30]

Примечание автора: Сценарные аббревиатуры очень просты и существуют, по мнению автора, для того, чтобы те, кто пишет сценарии, чувствовали себя членами одной большой семьи. В любом случае вы должны знать, что КП означает крупный план, СКП – самый крупный план, СВП – съемка в помещении, СНУ – съемка на улице, Ф – фон, ССП – съемка с позиции. Вероятно, многие из вас это и так знали, не правда ли?

Часть 1

ИЗ ТЕМНОТЫ ВОЗНИКАЕТ РОТ КЭТИ УИДЕРМАН, СКП.

Она говорит по телефону. Красивый рот; через несколько секунд мы убедимся, что красиво и все остальное.

КЭТИ. Билл? Он говорит, что неважно себя чувствует, но он всегда такой, когда заканчивает одну книгу и еще не приступает к новой… не может спать, думает, что любая головная боль – симптом опухоли в мозгу… как только начинает писать, все как рукой снимает.

ЗВУК, Ф, РАБОТАЕТ ТЕЛЕВИЗОР. КАМЕРА ОТЪЕЗЖАЕТ. Кэти сидит на кухне, болтает с сестрой и одновременно пролистывает каталоги. Мы должны обратить внимание на то, что настенный телефонный аппарат не совсем обычный, с двумя каналами связи. ПОДСВЕЧЕННЫЕ КЛАВИШИ показывают, какой канал занят. На данный момент подсвечена только одна клавиша, того канала, по которому разговаривает Кэти. ОНА ПРОДОЛЖАЕТ РАЗГОВОР, А КАМЕРА УХОДИТ ОТ НЕЕ, СКОЛЬЗИТ ПО КУХНЕ, и через арку-дверь приводит нас в гостиную.

КЭТИ (голос сходит на нет). Слушай, я видела сегодня Джейни Чарлтон… Да! Огромная, как дом…

Кэти сходит на нет. Звук телевизора становится громче. Трое детей: Джефф, восемь лет, Конни, десять, и Дэнни, тринадцать. Показывают «Колесо фортуны», но на экран дети не смотрят. Они заняты более интересной игрой: спорят о том, что смотреть потом.

ДЖЕФФ. Перестаньте! Это же его первая книга!

КОННИ. Его первая известная книга.
ДЭННИС. Мы будем смотреть «Ваше здоровье!» и «Уингс».
Тон Дэнниса не оставляет сомнений в том, что все будет, как решил он, старший брат. На его лице ясно читается предупреждение Джеффу: «Только вякни, и увидишь, что я с тобой сделаю».

ДЖЕФФ. Давайте хотя бы запишем фильм, а?

КОННИ. Мы записываем Си-эн-эн для мамика. Она сказала, что может довольно долго говорить по телефону с тетей Лоис.

ДЖЕФФ. Господи, да как можно записывать Си-эн-эн. Она работает двадцать четыре часа в сутки!

ДЭННИС. Поэтому мамику и нравится смотреть этот канал.

КОННИ. И не упоминай имя Божье всуе, Джеффи. Ты слишком мал, чтобы говорить о нем за пределами церкви.

ДЖЕФФ. Тогда не называй меня Джеффи.
КОННИ. Джеффи, Джеффи, Джеффи.
Джефф встает, подходит к окну, выглядывает в темноту. Он очень расстроен. Дэннис и Конни, как принято у старших братьев и сестер, этому только радуются.

ДЭННИС. Бедный Джеффи.

КОННИ. Я думаю, он собрался покончить с собой.

ДЖЕФФ (поворачивается к ним). Это его первая книга! Неужели вы не понимаете?

КОННИ. Если тебе так хочется посмотреть этот фильм, завтра возьми кассету в видеосалоне.

ДЖЕФФ. Маленьким детям не дают фильмы категории Эр, и вы это знаете!

СОННИ (мечтательно). Заткнись, это же Вэнна!

Я обожаю Вэнну!

ДЖЕФФ. Дэннис…

ДЭННИС. Пойди к отцу и попроси его записать фильм на видеомагнитофон, который стоит в его кабинете, а от нас отстань. Надоел.
Джефф пересекает комнату, у двери показывает язык Вэнне Уайт. Камера следует за ним на кухню.
КЭТИ. …когда он спросил меня о Полли, мне пришлось напомнить ему, что она учится в частной школе… Господи, Лоис, я так по ней скучаю…

Джефф проходит через кухню, направляясь к лестнице.

КЭТИ. Дети, пожалуйста, тише. ДЖЕФФ (мрачно). Они уже затихли.

Он поднимается по ступеням, печальный, брошенный. Кэти смотрит вслед, с любовью и тревогой.

КЭТИ. Они опять ссорятся. Полли умела держать их в узде, но она в школе… Я не знаю… Может, мы зря отправили ее в Болтон. Иногда, когда она звонит, у нее такой несчастный голос…

СВП. БЕЛЛА ЛУГОЗИ В РОЛИ ДРАКУЛЫ, КП.

Дракула стоит у ворот трансильванского замка. С его губ слетают слова: «Вы только послушайте! Мои дети ночи! Какая прекрасная у них музыка!» Плакат висит на двери; мы видим его в тот момент, когда Джефф открывает дверь и входит в кабинет отца. СВП. ФОТОГРАФИЯ КЭТИ, КП.

КАМЕРА ЗАМИРАЕТ, ПОТОМ МЕДЛЕННО ПЛЫВЕТ ВПРАВО. Мы видим другую фотографию, Полли, дочери, которая уехала в частную школу. Очаровательная девушка лет шестнадцати. За Полли фотографии Дэнниса… Конни… Джеффа.

КАМЕРА ВСЕ ПЛЫВЕТ И ПЛЫВЕТ, УВЕЛИЧИВАЕТСЯ УГОЛ ЗАХВАТА, и мы видим Билла Уидермана, мужчину сорока четырех лет. У него усталый вид. Он смотрит на дисплей персонального компьютера, но магический шар в его голове в этот день подернут дымкой тумана, поэтому на дисплее нет ни единого слова. На стенах мы видим суперобложки книг. На всех изображены какие-то чудища. Одна из книг называется «Поцелуй призрака».

Джефф подходит к отцу сзади. Мягкий ковер заглушает шаги. Билл вздыхает и выключает компьютер. В этот самый момент Джефф ударяет ручонками по плечам отца.

ДЖЕФФ. БУГА-БУГА! БИЛЛ. Привет, Джефф.

Поворачивается на стуле к сыну, на лице которого написано разочарование.

ДЖЕФФ. Почему ты не испугался?

БИЛЛ. Пугать – мое ремесло. Так что я сам ничего не боюсь. Что случилось?
ДЖЕФФ. Папа, могу я посмотреть первый час «Поцелуя призрака»? А остальное запиши на магнитофон, а? Дэннис и Конни хотят записывать что-то другое.
Билл разворачивается, смотрит на суперобложку, его губы расходятся в улыбке.

БИЛЛ. Ты действительно хочешь посмотреть этот фильм. Он довольно-таки…
ДЖЕФФ. Да!
СВП. КЭТИ, ПО-ПРЕЖНЕМУ ГОВОРИТ ПО ТЕЛЕФОНУ.

В кадре мы видим ступени лестницы, ведущей на второй этаж.

КЭТИ. Я действительно думаю, что Джеффа надо вести к дантисту, но ты знаешь Билла…

Звонок по второму каналу связи. Вторая клавиша начинает мигать.

КЭТИ. Это другая линия, Билл сейчас возьмет…

Но она видит Билла и Джеффа, которые спускаются по лестнице.

БИЛЛ. Дорогая, где чистые видеокассеты? В кабинете нет ни одной. КЭТИ (БИЛЛУ). Подожди!.. (ЛОИС). Один момент, Ло.

Нажимает верхнюю мигающую клавишу, включая канал, по которому поступил второй звонок.

КЭТИ. Добрый вечер, резиденция мистера Уидермана.

ЗВУК: БЕЗУТЕШНЫЕ РЫДАНИЯ.

РЫДАЮЩИЙ ГОЛОС (искаженный). Увезите… пожалуйста, увезите…

КЭТИ. Полли? Это ты? Что случилось?
ЗВУК: РЫДАНИЯ, от которых рвется сердце.
РЫДАЮЩИЙ ГОЛОС (искаженный). Пожалуйста… быстрее…

ЗВУК: РЫДАНИЯ… Потом ЩЕЛЧОК! Связь обрывается.

КЭТИ. Полли, пожалуйста, успокойся. Что бы ни случилось…

СЛЫШАТСЯ ГУДКИ ОТБОЯ.

Джефф идет в гостиную, надеясь найти там чистую видеокассету.

БИЛЛ. Кто звонил?

Не глядя на него, не отвечая, Кэти нажимает нижнюю клавишу.

КЭТИ. Лоис? Слушай, я тебе перезвоню. Звонила Полли, очень расстроенная. Нет… она положила трубку. Да. Обязательно. Спасибо.

Она кладет трубку.

БИЛЛ (озабоченно). Звонила Полли? КЭТИ. Она рыдала! Вроде бы пыталась сказать: «Пожалуйста, увезите меня домой»… Я знала, что эта чертова школа не принесет ей добра… И как только я согласилась отправить туда нашу девочку…

Кэти лихорадочно роется на столике под телефонным аппаратом. Каталоги летят на пол.

КЭТИ. Конни, ты взяла мою записную книжку?
КОННИ (голос). Нет, мамик.
Билл вытаскивает из заднего кармана джинсов свою записную книжку, листает ее.

БИЛЛ. Номер я нашел. Только…

КЭТИ. Я знаю, телефон этого чертова общежития всегда занят. Давай сюда.

БИЛЛ. Дорогая, успокойся.

КЭТИ. Я успокоюсь только после того, как поговорю с ней. Ей шестнадцать, Билл. Шестнадцатилетние девушки очень легко впадают в депрессию. Иногда даже сво… Продиктуй мне этот чертов номер.
БИЛЛ. 617-555-8641.
Пока она нажимает кнопки, камера наезжает на нее, давая КП.

КЭТИ. Ну же, ну… только бы телефон не был занят… хоть раз…

ЗВУК: ЩЕЛЧОК. Пауза. Потом… длинные гудки.

КЭТИ (закрыв глаза). Спасибо тебе, Господи.

ГОЛОС (искаженный). Хартшерн-холл, говорит Фрайда. Арни, если тебе нужна Кристина Королева Секса, то она еще в душе.

КЭТИ. Не могли бы вы позвать к телефону Полли? Полли Уидерман? Это Кейт Уидерман. Ее мать.
Голос (искаженный). Ой, извините! Я подумала… одну минуточку, миссис Уидерман.
ЗВУК: ТРУБКУ КЛАДУТ НА ЧТО-ТО ТВЕРДОЕ.

ГОЛОС (искаженный и очень далекий). Полли! Пол? Тебя к телефону! Твоя мама! СВП. КЭТИ ПРИЖИМАЕТ ТРУБКУ К УХУ, БИЛЛ СТОИТ РЯДОМ.

БИЛЛ. Ну что? КЭТИ. За ней пошли. Надеюсь, подзовут.

Джефф появляется с видеокассетой в руке.

ДЖЕФФ. Папа, одну я нашел. Дэннис их все спрятал. Как всегда.

БИЛЛ. Одну минуту, Джефф. Посмотри пока телевизор.

ДЖЕФФ. Но…
БИЛЛ. Я не забыл. Пока посмотри телевизор.
Джефф уходит.

КЭТИ. Давай же, давай, давай…

БИЛЛ. Кэти, успокойся.

КЭТИ (резко). Если я услышу ее, тебе не придется меня успокаивать! Она…

ПОЛЛИ (искаженный радостный, веселый голос). Привет, мамик!

КЭТИ. Пол? Дорогая? У тебя все в порядке?

ПОЛЛИ (искаженный радостный, веселый голос). Все ли у меня в порядке? Я сдала экзамен по биологии, получила Би за сочинение по французскому, и Ронни Хэнсен пригласил меня на бал. У меня полный порядок, и если в этот день меня будет ждать еще один хороший сюрприз, я просто взорвусь, как «Гинденбург».
КЭТИ. Ты только что не звонила нам, заливаясь слезами?
По выражению лица Кэти мы уже знаем ответ.

ПОЛЛИ (искаженный голос). Да нет же!

КЭТИ. Я рада, что ты сдала экзамен и тебя пригласили на бал, дорогая. Наверное, звонил кто-то еще. Я тебе еще перезвоню, хорошо?

ПОЛЛИ (искаженный голос). Хорошо. Передай привет папе!
КЭТИ. Обязательно.
СВП. ТЕ ЖЕ У ТЕЛЕФОНА

БИЛЛ. У нее все нормально?

КЭТИ. Более чем. Я бы могла поклясться, что звонила Полли, но… она такая радостная.

БИЛЛ. Значит, звонил какой-то псих. Или кто-то от волнения неправильно набрал номер… «Сквозь пелену слез», как мы частенько пишем в книгах.

КЭТИ. Звонил не псих и номер набрали правильный! Я уверена, что звонил кто-то из моих самых близких родственников!

БИЛЛ. Дорогая, ты этого знать не можешь.

КЭТИ. Не могу? Ты думаешь, если бы позвонил Джеффи, весь в слезах, я бы его не узнала?
БИЛЛ (аргумент кажется ему весомым). Да, пожалуй. Думаю, что узнала бы.
Она его не слушает, быстро нажимает на кнопки.

БИЛЛ. Кому ты звонишь?

Она не отвечает. ЗВУК: ДЛИННЫЕ ГУДКИ. Потом:

ГОЛОС ПОЖИЛОЙ ЖЕНЩИНЫ (искаженный). Алле?

КЭТИ. Мама? Как ты… (пауза). Ты не звонила мне несколько минут тому назад?

ГОЛОС (искаженный). Нет, дорогая… А что?

КЭТИ. Ну… ты же знаешь эти телефоны. Я разговаривала с Лоис, а по второй линии связь оборвалась.

ГОЛОС (искаженный). Нет, я не звонила. Кейт, сегодня я видела в «Бутике» такое красивое платье, что…

КЭТИ. Мама, поговорим об этом позже, хорошо?

ГОЛОС (искаженный). Кейт, у тебя все в порядке?
КЭТИ. У меня… Мама, мне кажется, у меня диарея. Должна бежать. Пока.
Она кладет трубку. Билл тут же начинает хохотать.

БИЛЛ. Это же надо… диарея… Я этим обязательно воспользуюсь, когда в очередной раз позвонит мой агент… Ну, Кэти, ты даешь…

КЭТИ (едва не кричит). Это не смешно!
Билл перестает смеяться.
СВП. ГОСТИНАЯ

Джефф и Дэннис возятся. Перестают. Все трое детей смотрят в сторону кухни.

КЭТИ. Говорю тебе, звонил кто-то из моих родственников и по ее голосу… нет, ты не понимаешь. Я знаю этот голос.

БИЛЛ. Но если все в порядке, и у твоей матери тоже…

КЭТИ (уверенно). Это Дон.

БИЛЛ. Послушай, минуту назад ты не сомневалась в том, что это Полли.

КЭТИ. Дон, больше некому. Я разговаривала по телефону с Лоис, у мамы все в норме, значит, остается только она. Она же самая молодая… Я могла принять ее за Полли… и она одна, с ребенком, в этом деревенском доме.

БИЛЛ (удивленно). Что значит, одна?
КЭТИ. Джерри в Бурлингтоне! Это Дон! Что-то случилось с Дон!
Конни выходит на кухню, на ее лице написана тревога.

КОННИ. Мамик? С тетей Дон все в порядке? БИЛЛ. Насколько нам известно, да. Не волнуйся, куколка. Не нужно кликать беду.

Кэти нажимает кнопки, слушает. ЗВУК: КОРОТКИЕ ГУДКИ, линия занята. Кэти кладет трубку, вопросительно смотрит на мужа.

КЭТИ. Занято.

БИЛЛ. Кэти, ты уверена…
КЭТИ. Остается только она… больше некому. Билл, я боюсь. Ты отвезешь меня к ней?
Билл берет трубку.

БИЛЛ. Какой у нее номер? КЭТИ. 555-6169

Билл нажимает кнопки. Линия занята. Нажимает на рычаг, потом на кнопку «О».

ТЕЛЕФОНИСТКА (искаженный голос). Телефонистка слушает. БИЛЛ. Я пытаюсь дозвониться до сестры моей жены. Линия занята. Я подозреваю, что у нее что-то случилось. Вас не затруднит соединить меня с ней?

СВП. ДВЕРЬ В ГОСТИНУЮ.

В проеме трое детей, они молчат, у всех встревоженные лица.

ТЕЛЕФОНИСТКА (искаженный голос). Как вас зовут, сэр? БИЛЛ. Уильям Уидерман. Мой номер…

ТЕЛЕФОНИСТКА (искаженный голос). Тот самый Уильям Уидерман, который написал «Ловушку паука»?

БИЛЛ. Да, это моя книга. Если…

ТЕЛЕФОНИСТКА (искаженный голос). Господи, как же мне нравится эта книга! Мне нравятся все ваши книги! Я…

БИЛЛ. Рад это слышать. Но сейчас моя жена очень тревожится из-за сестры. Если вас не затруднит…

ТЕЛЕФОНИСТКА (искаженный голос). Нет проблем. Пожалуйста, продиктуйте мне ваш номер, мистер Уидерман, для отчета (она хихикает). Обещаю, что никому его не дам.

БИЛЛ. 555-4408.

ТЕЛЕФОНИСТКА (искаженный голос). А куда вы звоните?

БИЛЛ. Э…

КЭТИ. 555-6169.

БИЛЛ. 555-6169.

ТЕЛЕФОНИСТКА (искаженный голос). Один момент, мистер Уидерман… Между прочим, «Ночь чудовища» тоже из ряда вон. Одну секунду.

ЗВУК: КАКИЕ-ТО ЩЕЛЧКИ И ШУМЫ.

КЭТИ. Она… БИЛЛ. Да. Подожди…

Последний щелчок.

ТЕЛЕФОНИСТКА (искаженный голос). Извините, мистер Уидерман, но линия не занята. Трубка снята с рычага. Если я пришлю вам мой экземпляр «Ловушки паука», вас не затруднит…

Билл кладет трубку.

КЭТИ. Почему ты положил трубку?

БИЛЛ. Она не может соединить нас. Линия не занята. Трубка снята с рычага.
Они долго смотрят друг на друга.
СНУ. МИМО КАМЕРЫ ПРОНОСИТСЯ ПРИЖАВШИЙСЯ К ЗЕМЛЕ СПОРТИВНЫЙ АВТОМОБИЛЬ. НОЧЬ.

СВП. В КАБИНЕ КЭТИ И БИЛЛ.

Кэти испугана. Билл, за рулем, тоже не воплощенное спокойствие.

КЭТИ. Билл, скажи мне, что у нее все в порядке.

БИЛЛ. У нее все в порядке.

КЭТИ. А теперь скажи, что ты действительно думаешь.

БИЛЛ. Джефф подкрался ко мне сзади и попытался испугать, схватив руками за плечи. И очень удивился, когда я не подпрыгнул на стуле. Я сказал ему, что пугать – мое ремесло, а потому я сам ничего не боюсь. (Пауза). Я его обманул.

КЭТИ. Почему Джерри так часто не бывает дома? У нее же маленький ребенок. Почему?

БИЛЛ. Ш-ш-ш, Кэти. Мы почти приехали.
КЭТИ. Прибавь газу.
СНУ. АВТОМОБИЛЬ.

Билл прибавляет газу. Автомобиль несется пулей.

СВП. ГОСТИНАЯ В ДОМЕ УИДЕРМАНОВ

Телевизор работает, дети в гостиной, но им не до возни и ссор.

КОННИ. Дэннис, ты думаешь с тетей Дон все в порядке?
ДЭННИС (думает, что она мертва, ее расчленил маньяк). Да. Я в этом уверен.
СВП. ТЕЛЕФОН, СЪЕМКА ВЕДЕТСЯ ИЗ ГОСТИНОЙ.

Висит на стене, клавиши не светятся, шнур напоминает змею, изготовившуюся к прыжку. Часть 2 СНУ. ОДИНОКИЙ СЕЛЬСКИЙ ДОМ

К нему ведет длинная подъездная дорожка. Свет горит только в гостиной. Фары освещают дорожку. Автомобиль Уидерманов подъезжает к гаражу и останавливается.

СВП. САЛОН АВТОМОБИЛЯ, БИЛЛ И КЭТИ

КЭТИ. Я боюсь.

Билл наклоняется, достает из-под сиденья пистолет.

БИЛЛ (важно). Лучшее средство от испуга.

КЭТИ (в полном изумлении). И давно он у тебя?
БИЛЛ. С прошлого года. Я не хотел пугать тебя и детей. Лицензия у меня есть. Пошли.
СНУ. БИЛЛ И КЭТИ Они выходят из автомобиля. Кэти остается рядом, Билл идет к гаражу, заглядывает в щелочку.

БИЛЛ. Ее машина на месте.

КАМЕРА СЛЕДУЕТ ЗА НИМИ К ВХОДНОЙ ДВЕРИ. Теперь мы слышим, что в доме гремит телевизор. Билл нажимает на кнопку звонка. Из дома доносится звон. Они ждут. Кэти вновь жмет на кнопку звонка. Никакой реакции. Еще одна попытка, теперь она не убирает палец с кнопки. Билл смотрит на замок.

СНУ. ЗАМОК, СКП, ССП БИЛЛА.

На замке глубокие царапины.

СНУ. БИЛЛ И КЭТИ

БИЛЛ (шепотом). Замок пытались вскрыть.

Кэти смотрит, ахает. Билл толкает дверь. Она открывается. Громкость телевизора усиливается.

БИЛЛ. Держись за мной. Если что-то случится, сразу убегай. Господи, зачем только я взял тебя с собой, Кэти.

Он входит в дом, Кэти за ним, в ужасе, чуть не плача.

СВП. ГОСТИНАЯ ДОН И ДЖЕРРИ. Мы видим только малую часть комнаты. Громко орет телевизор. Билл входит в гостиную с пистолетом наготове. Смотрит направо… и напряжение мгновенно покидает его. Он опускает пистолет.

КЭТИ (из-за его спины). Билл… что…

Он указывает.

СВП. ГОСТИНАЯ. ССП БИЛЛА И КЭТИ.

Впечатление, что по комнате пронесся ураган… но причина тому не ограбление или убийство, а здоровенький восемнадцатимесячный карапуз. Разворотив гостиную, малыш устал, мама, видать, тоже устала, так что они вместе спят на диване. Малыш положил головку на колени Дон. На голове у нее наушники. Проводки тянутся к плейеру. На полу валяются игрушки вперемешку с книгами, которые малыш вытащил из шкафа. Одну из них даже изжевал. Билл поднимает книгу. «Поцелуй призрака».

БИЛЛ. Мне говорили, что люди проглатывают мои книги, но не в прямом же смысле.

Ему смешно. Кэти – нет. Она направляется в сестре, готовая учинить скандал… но видит, как утомлена Дон и смягчается.

СВП. ДОН И МАЛЫШ, ССП КЭТИ

Оба крепко спят. Дыхание ровное, прямо-таки рафаэлевские Мадонна с младенцем. КАМЕРА НАЕЗЖАЕТ НА ПЛЕЙЕР, КП. Слышна музыка. «Хью Льюис и ньюс». КАМЕРА СМЕЩАЕТСЯ НА ТЕЛЕФОННЫЙ АППАРАТ. Он стоит на столике, трубка не снята с рычага, а чуть сдвинута. Ровно на столько, чтобы разорвать связь и до смерти перепугать родных.

СВП. КЭТИ

Вздыхает, наклоняется, поправляет трубку. Потом нажимает кнопку «STOP» на плейере.

СВП. ДОН, БИЛЛ И КЭТИ

Тишина будит Дон. Она открывает глаза, изумленно таращится на Билла и Кэти.

ДОН (еще окончательно не проснувшись). А… привет. Вспоминает, что на голове наушники и снимает их.

БИЛЛ. Привет, Дон. ДОН (по-прежнему сонно). Вам бы позвонить. У меня такой бардак.

Она улыбается. Улыбка у нее замечательная.

КЭТИ. Мы пытались позвонить. Телефонистка сказала Биллу, что трубка снята с рычага. Я подумала, что-то случилось. Как ты можешь спать под гремящую музыку?

ДОН. Она успокаивает. (Видит изжеванную книгу в руке Билла). О Господи, Билл, мне так жаль! У Джастина чешутся зубы, вот он…

БИЛЛ. Есть критики, которые сказали бы, что он сделал правильный выбор. Я не хочу пугать тебя, красотка, но кто-то вскрыл дверной замок отверткой или чем-то еще. Во всяком случае, он был открыт.

ДОН. Господи, да нет же! Это Джерри, на прошлой неделе. Я случайно захлопнула дверь, у него ключа не было, и запасной не лежал над дверью там, куда мы всегда его кладем. Он разозлился, потому что ему надо было пи-пи, и схватился за отвертку. Ничего у него не вышло, замок у нас крепкий. (Пауза) А пока я нашла ключ, он уже сходил в кусты.

БИЛЛ. Если замок взломали, как мы могли войти?

ДОН (виновато). Ну… иногда я забываю запереть дверь.

КЭТИ. Ты не звонила мне сегодня, Дон?
ДОН. Господи, да нет же! Я никому не звонила! Потому что гонялась за Джастином. Он же все тянет в рот! А потом устала, села на диван и решила послушать музыку, пока не начнется твой фильм, Билл. Но заснула…
При упоминании фильма Билл вздрагивает и смотрит на книгу. Потом на часы.

БИЛЛ. Я обещал Джеффу, что запишу фильм. Поехали, Кэти, мы как раз успеем.
КЭТИ. Одну секунду.
Она снимает трубку, набирает номер.

ДОН. Слушай, Билл, ты думаешь, Джеффи уже можно смотреть такие фильмы?

БИЛЛ. Это же телевидение. Самые кровавые сцены они вырежут.
ДОН (в некотором недоумении). Это хорошо.
СВП. КЭТИ, КП.

ДЭННИС (искаженный голос). Алле?

КЭТИ. Решила сообщить вам, что у тети Дон все в порядке.
ДЭННИС (искаженный голос). О! Отлично! Спасибо, мамик.
СВП. ТЕЛЕФОН НА СТЕНЕ, ДЭННИС И ОСТАЛЬНЫЕ.

У всех на лицах написано облегчение.

ДЭННИС. Тетя Дон в порядке.

СВП. САЛОН АВТОМОБИЛЯ, БИЛЛ И КЭТИ.

Какое-то время они едут молча.

КЭТИ. Ты думаешь, что я идиотка-истеричка, не так ли?

БИЛЛ (с искренним удивлением). Нет! Я сам испугался.

КЭТИ. Ты уверен, что не сердишься?

БИЛЛ. Наоборот, испытываю безмерное облегчение. (Смеется). Она такая рассеянная, наша Дон, но я ее люблю.

КЭТИ (наклоняется, целует его). Я тебя люблю. Ты такой милый.

БИЛЛ. Я очень страшный.
КЭТИ, Меня ты не проведешь, дорогой.
СНУ. АВТОМОБИЛЬ

ПРОЕЗЖАЕТ МИМО КАМЕРЫ И МЫ ПЕРЕНОСИМСЯ В:

СВП. ДЖЕФФ, В КРОВАТИ.

В спальне темно. Одеяло натянуто до подбородка.

ДЖЕФФ. Ты обещаешь записать остальное.

КАМЕРА ОТЪЕЗЖАЕТ, МЫ ВИДИМ БИЛЛА, СИДЯЩЕГО НА КРОВАТИ.

БИЛЛ. Обещаю.

ДЖЕФФ. Мне особенно нравится то место, где мертвец отрывает голову панку-рокеру.

БИЛЛ. Ну… они вроде бы вырезали все кровавые сцены.

ДЖЕФФ. Что, папа?

БИЛЛ. Ничего. Я люблю тебя, Джефф.
ДЖЕФФ. Я тоже люблю тебя. Как и Рембо.
Джефф протягивает ему набивного дракона с очень миролюбивой мордой. Билл целует дракона, потом Джеффа.

БИЛЛ. Спокойной ночи.

ДЖЕФФ. Спокойной ночи. Я рад, что у тети Дон все в порядке.
БИЛЛ. Я тоже.
Он выходит. СВП. ТЕЛЕВИЗОР, КП.

Человек, который выглядит так, словно погиб в автоаварии за две недели до съемок (и провел эти недели под жарким солнцем), вылезает из какой-то старой колымаги. КАМЕРА ОТЪЕЗЖАЕТ, чтобы показать Билла, отпускающего кнопку «PAUSE» на видеомагнитофоне.

КЭТИ (голос). Где мой страшный человек?

Билл поворачивается. КАМЕРА ОТЪЕЗЖАЕТ ДАЛЬШЕ, чтобы показать Кэти в очень сексуальной ночной рубашке.

БИЛЛ. Я пропустил первые сорок секунд после перерыва. Пришлось целовать Рембо. КЭТИ. Ты уверен, что не злишься на меня?

Он подходит к ней, целует.

БИЛЛ. Разве можно злиться на такую женщину?

КЭТИ. Я могла поклясться, что это кто-то из моих. Ты меня понимаешь? Кто-то из моих близких.

БИЛЛ. Да.

КЭТИ. Я до сих пор слышу эти рыдания. Они просто рвут сердце…

БИЛЛ. Кейт, а тебе не случалось узнавать кого-то на улице, окликать, а когда человек оборачивался, выяснялось, что ты его в глаза не видела?

КЭТИ. Да, однажды. В Сиэтле. Я шла по торговому центру и подумала, что вижу мою соседку по студенческому общежитию. Я… да, я понимаю, о чем ты.

БИЛЛ. Само собой. Голоса тоже могут быть похожи.

КЭТИ. Но… своих-то ты знаешь. Раньше я в этом не сомневалась.
Она прижимается щекой к его плечу, на лице отражается тревога.
КЭТИ. Я была совершенно уверена, что это Полли…

БИЛЛ. Потому что постоянно думала о ней, волновалась, каково ей в новой школе… но, судя по тому, что она сегодня сказала, она там полностью освоилась. Теперь ты спокойна?

КЭТИ. Да… Пожалуй.

БИЛЛ. Давай об этом забудем, сладенькая.

КЭТИ (пристально смотрит на него). Ты выглядишь таким усталым. Тебе надо поскорее найти идею для новой книги.

БИЛЛ. Я стараюсь.

КЭТИ. Идешь спать?

БИЛЛ. Как только запишу фильм для Джеффа.

КЭТИ (с улыбкой). Билл, эта машина сделана японцами, которые все продумали. Она справится без твоего участия.

БИЛЛ. Да, но я давно не видел этот фильм, и…

КЭТИ. Ладно. Получи удовольствие. Думаю, я сразу не засну. (Пауза). У меня тоже есть идеи.

БИЛЛ (улыбается). Правда?
КЭТИ. Правда.
Она уходит, демонстрируя стройность ног, у двери резко останавливается, словно вспомнив что-то очень важное.

КЭТИ. Если они покажут тот эпизод, где панку отрывают голову…

БИЛЛ (виновато). Я его вырежу.
КЭТИ. Спокойной ночи. И еще раз спасибо. За все.
Она уходит. Билл садится в кресло.

СВП. ТЕЛЕВИЗОР, КП. Парочка обнимается в автомобиле. Внезапно мертвяк открывает дверь со стороны пассажирского сиденья, и тут же следует СМЕНА КАДРА:

СВП. КЭТИ, В ПОСТЕЛИ.

Темно. Она спит. Потом просыпается… почти.

КЭТИ (сонно). Эй, большой мальчик…

Протягивает руку, но его половина кровати пуста, покрывало не снято. Она садится. Смотрит на:

СВП. ЧАСЫ НА НОЧНОМ СТОЛИКЕ, ССП КЭТИ

Они показывают 2:03. На наших глазах тройка сменяется четверкой.

СВП. КЭТИ

Сон как рукой сняло. На лице тревога. Она встает, накидывает халат, выходит из спальни.

СВП. ЭКРАН ТЕЛЕВИЗОРА, КП

Помехи.

КЭТИ (с упреком в голосе). Билл? Дорогой? Ты в порядке? Билл? Би…

СВП. КЭТИ, В КАБИНЕТЕ БИЛЛА.

Она застыла, как статуя, глаза широко раскрыты от ужаса.

СВП. БИЛЛ, В КРЕСЛЕ. Полулежит, глаза закрыты, рука за пазухой. Дон спала. Билл – нет.

СНУ. ГРОБ ОПУСКАЮТ В МОГИЛУ.

СВЯЩЕННИК (голос). Мы предаем земле бренные останки Уильяма Уидермана, не испытывая тревоги за его душу. Спи с миром…

СНУ. У МОГИЛЫ.

Все Уидерманы. Кэти и Полли в одинаковых черных платьях и вуалях. Конни в черной юбке и белой блузе. Дэннис и Джефф в черных костюмах. Джефф плачет. Под мышкой он держит дракона Рембо, который немного его успокаивает.

КАМЕРА НАЕЗЖАЕТ НА КЭТИ. Слезы медленно катятся по щекам. Она наклоняется и берет горсть земли. Бросает в могилу.

КЭТИ. Люблю тебя, большой мальчик.

СНУ. ДЖЕФФ.

Плачет.

СНУ. КАМЕРА НАД МОГИЛОЙ.

Земля на крышке гроба.

СМЕНА КАДРА:

СНУ. МОГИЛА.

МОГИЛЬЩИК УТРАМБОВЫВАЕТ ХОЛМИК. МОГИЛЬЩИК. Моя жена говорит, что до сердечного приступа вы могли бы написать еще пару книг, мистер. (Пауза). Сам-то я предпочитаю вестерны.

СМЕНА КАДРА:

СНУ. У ЦЕРКВИ.

ЗАСТАВКА: ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ.

Играют СВАДЕБНЫЙ МАРШ. Полли, повзрослев, ослепительно красивая, выходит под дождь из риса. Она в свадебном платье. Рядом ее муж.

Участники праздничной церемонии, выстроившись с двух сторон, забрасывают молодоженов рисом. Следом за ними из церкви появляются близкие родственники жениха и невесты. Среди них Кэти, Дэннис, Конни, Джефф… все на пять лет старше. С Кэти мужчина. Это Хэнк. За эти годы Кэти обзавелась новым мужем.

Полли оборачивается к матери.

ПОЛЛИ. Спасибо, мамик.

КЭТИ (плача). Куколка моя, мы так рады за тебя.
Они обнимаются. Полли отстраняется, смотрит на Хэнка. Короткая неловкая пауза, потом Полли обнимает и Хэнка.
ПОЛЛИ. И вам тоже спасибо, Хэнк. Вы уж меня извините, наверное, я была не права…

ХЭНК (безмятежно). Да ладно, Пол. У девочки может быть только один отец.
КОННИ. Бросай! Бросай!
После секундной паузы Полли бросает букет. СНУ. БУКЕТ, ПК, ЗАМЕДЛЕННАЯ СЪЕМКА.

Вращается и вращается в воздухе.

СМЕНА КАДРА:

СВП. КАБИНЕТ, КЭТИ. ВЕЧЕР.

Фотографии на прежних местах, а вот персонального компьютера нет. Его заменила настольная лампа и стопка светокопий. На стенах вместо суперобложек фотографии зданий. Тех самых, которые вначале возникли в воображении Хэнка. Кэти смотрит на стол, задумчивая и грустная.

ХЭНК (голос). Идешь спать, Кэти?

Она поворачивается, и камера показывает Хэнка. Он стоит в халате и пижаме. Она подходит к нему, обнимает, улыбается. В волосах появилась седина.

КЭТИ. Чуть позже. Не каждый день дочь выходит замуж, знаешь ли. ХЭНК. Знаю.

Камера движется по кабинету. Ничего не изменилось. Те же кофейный столик, стереосистема, телевизор, видеомагнитофон, диван, кресло Билла. Кэти обводит все взглядом.

ХЭНК. Тебе по-прежнему его недостает, так?

КЭТИ. Иногда больше, чем обычно. Ты не знаешь, а Полли не помнит.

ХЭНК (мягко). Не помнит что?

КЭТИ. Полли вышла замуж в пятую годовщину смерти Билла.

ХЭНК (обнимая Кэти). Пойдем в постель, а?

КЭТИ. Чуть позже.

ХЭНК. Ладно. Может, я засну не сразу.

КЭТИ. Есть идеи?

ХЭНК. Возможно.
КЭТИ. Это хорошо.
Он целует ее, потом уходит, закрывая за собой дверь. Кэти садится в кресло Билла. Рядом, на кофейном столике лежат дистанционный пульт управления телевизором и телефонный аппарат. КАМЕРА НАЕЗЖАЕТ на лицо Кэти. В уголке одного глаза поблескивает слезинка.

КЭТИ. Мне по-прежнему недостает тебя, большой мальчик. Сильно недостает. Каждый день. И знаешь что? Боль от утраты не уходит.

Слезинка скатывается по щеке. Кэти берет пульт, нажимает на кнопку.

СВП. ТЕЛЕВИЗОР. ССП КЭТИ.

Рекламный ролик «Ножей Гинсу» сменяет заставка «КИНОФИЛЬМ». ДИКТОР (голос). Сегодня канал 63 показывает… «Поцелуй призрака».

Заставку сменяет человек, который выглядит так, словно погиб в автоаварии за две недели до съемок (и провел эти недели под жарким солнцем). Он вылезает из той же старой колымаги.

СВП. КЭТИ

На лице Кэти отражается ужас. Она нажимает кнопку «Off» на пульте. Экран гаснет.

У Кэти трясутся губы. Она пытается взять себя в руки, но ничего не может с собой поделать. Похоже, этот фильм показывают, когда в ее жизни происходят самые важные события, и радостные, и печальные. Из груди вырываются рыдания. Она тянется к столику, чтобы положить на него пульт дистанционного управления, но неловким движением сбрасывает телефонный аппарат на пол.

ЗВУК: НЕПРЕРЫВНЫЙ ГУДОК СВОБОДНОЙ ЛИНИИ.

Кэти не отрываясь смотрит на телефон. Какая-то мысль зреет у нее в голове. А может, ее осенило? Трудно сказать. Да это и не важно.

СВП ТЕЛЕФОННЫЙ АППАРАТ, ССП КЭТИ

КАМЕРА НАДВИГАЕТСЯ НА ТРУБКУ. СКП. ДЫРОЧКИ НАД МИКРОФОНОМ КАЖУТСЯ ПЕЩЕРАМИ.

НЕПРЕРЫВНЫЙ ГУДОК ВСЕ ГРОМЧЕ

ТЕМНОТА… и

БИЛЛ (голос). Кому ты звонишь? Кому ты хочешь позвонить? Кому бы ты позвонила, если бы не было так поздно?

СВП. КЭТИ Ее словно загипнотизировали. Она медленно нагибается, берет телефонный аппарат, нажимает кнопки, вроде бы безо всякой системы.

ЗВУК: ДЛИННЫЕ ГУДКИ.

Лицо Кэти по-прежнему напоминает маску. До того мгновения, пока на другом конце провода не снимают трубку и… из телефона слышится ее голос.
КЭТИ (искаженный голос). Добрый вечер, резиденция мистера Уидермана.
Кэти… нынешняя Кэти, вновь начинает рыдать, но на ее лице внезапно отражается надежда. На каком-то уровне подсознания она понимает, что глубина ее горя позволила ей осуществить телефонное путешествие во времени. Она пытается говорить, продавить слова сквозь рыдания.

КЭТИ (рыдая). Отвезите… пожалуйста, отвезите… [31]

СВП. КЭТИ, У НАСТЕННОГО ТЕЛЕФОНА, ПОВТОР.

Пятью годами раньше. Билл стоит рядом, с озабоченным лицом. Джефф уходит в другую комнату за чистой видеокассетой.

КЭТИ. Полли? Это ты? Что случилось?

КЭТИ, В СТУДИИ.

КЭТИ (рыдая). Пожалуйста… быстрее…

ЗВУК: ЩЕЛЧОК! Связь обрывается.

КЭТИ (кричит). Отвезите его в больницу! Если вы хотите, чтобы он жил, отвезите его в больницу! У него вот-вот будет сердечный приступ! Он…
ЗВУК: ГУДКИ ОТБОЯ.
Медленно, очень медленно Кэти кладет трубку на рычаг. Потом, минуту спустя, вновь снимает ее. Потом говорит, возможно, даже не слыша своих слов.

КЭТИ. Я набрала старый номер. Я набрала…

СМЕНА КАДРА

СВП. БИЛЛ ДЕРЖИТ В РУКЕ ТРУБКУ. КЭТИ РЯДОМ.

Он говорит с телефонисткой.

ТЕЛЕФОНИСТКА (искаженный голос, хихикает)…Обещаю, что никому его не дам. БИЛЛ. 555-

СМЕНА КАДРА СВП. КЭТИ В КРЕСЛЕ БИЛЛА, КП

КЭТИ (заканчивает за Билла). – 4408

СВП. ТЕЛЕФОННЫЙ АППАРАТ, КП

Дрожащим пальцем Кэти набирает номер: 555-4408.

СВП. КЭТИ, В КРЕСЛЕ БИЛЛА, КП

Она закрывает глаза, когда телефон начинает звонить. На ее лице читаются надежда и страх. Если бы только она получила еще один шанс передать это важное сообщение, один-единственный шанс.

КЭТИ (шепотом). Пожалуйста… пожалуйста… ГОЛОС АВТООТВЕТЧИКА (искаженный). Вы набрали неработающий номер. Пожалуйста, положите трубку и вновь наберите номер. Если вам нужна помощь…

Кэти опять кладет трубку. По щекам бегут слезы. КАМЕРА НАЕЗЖАЕТ на телефонный аппарат.

СВП. У НАСТЕННОГО ТЕЛЕФОНА КЭТИ И БИЛЛ, ПОВТОР.

БИЛЛ. Значит, звонил какой-то псих. Или кто-то от волнения неправильно набрал номер… «Сквозь пелену слез», как мы частенько пишем в книгах. КЭТИ. Звонил не псих и номер набрали правильный! Я уверена, что звонил кто-то из моих самых близких родственников!

СВП. КЭТИ (В НАСТОЯЩЕМ) В КАБИНЕТЕ БИЛЛА

КЭТИ. Да. Кто-то из моих самых близких родственников. (Пауза). Я.

Она швыряет телефон на пол. Вновь начинает рыдать, закрывает лицо руками. Камера на мгновение задерживается на ней, потом скользит по комнате к…

СВП. ТЕЛЕФОН.

Он лежит на ковре, совершенно безобидный и при этом зловещий. Камера наезжает на него до СКП… дырочки над микрофоном вновь превращаются в пещеры. Мы смотрим на них, потом…

ВСЕ ПОГРУЖАЕТСЯ В ТЕМНОТУ.

Перекурщики

[32]

1

Пирсон попытался закричать, но шок лишил его дара речи, и из горла вырвался лишь сдавленный хрип – так иной раз стонут во сне. Он набрал полную грудь воздуха, чтобы предпринять вторую попытку, но чьи-то пальцы, как железные щипцы, сжали его левую руку повыше локтя.

– Это будет ошибкой, – послышался настойчивый голос у левого уха. Не голос – шепот. – Серьезной ошибкой. Можете мне поверить.

Пирсон обернулся. Существо, которое вызвало желание, нет, потребность, закричать, уже исчезло в банке, как это ни странно, никем не замеченное, и Пирсон смог обернуться. За руку его держал симпатичный молодой негр в кремовом костюме. Пирсон не был с ним знаком, но узнал, как узнал бы и любого другого представителя странного маленького племени, которое он называл перекурщиками (все они собирались у здания банка дважды в день, в десять утра и в три пополудни)… он полагал, что остальные точно так же узнавали и его.

Симпатичный молодой негр пристально смотрел на него.

– Вы видели? – спросил Пирсон. Нервным, визгливым фальцетом, столь непохожим на его обычно размеренную речь.

Симпатичный молодой негр отпустил руку Пирсона, как только убедился, что тот не собирается оглашать дикими криками площадь перед Первым торговым банком Бостона. Пирсон тут же схватил молодого негра за запястье. Будто не мог жить, не ощущая живого тепла другого человека. Симпатичный молодой негр не возражал. Разве что посмотрел на руку Пирсона, прежде чем вновь встретиться с ним взглядом.

– Вы видели? – повторил Пирсон. – Ужасно! Даже если это грим… или маска, которую кто-то нацепил ради шутки…

Но, конечно же, такое объяснение, как грим или маска, не выдерживало критики. Существо в темно-сером костюме от Андре Сира и туфлях за пятьсот долларов прошло совсем рядом, так близко, что Пирсон мог бы к нему прикоснуться (не дай Бог, мгновенно отреагировал его мозг, а по телу пробежала дрожь), и он знал, ни о гриме, ни о маске не могло быть и речи. Потому что кожа на громадном выступе, который, как полагал Пирсон, заменял чудовищу голову, пребывала в постоянном движении, различные части выступа двигались в разных направлениях, как кольца экзотических газов, вращающиеся вокруг гигантской планеты.

– Дружище, – начал симпатичный молодой негр в кремовом костюме, – вам надо…

– Что это было? – оборвал его Пирсон. – Я никогда не видел ничего подобного. Такое можно увидеть только… только в фильме ужасов… или… или…

Голос исходил не из привычного места в голове. Его источник теперь располагался где-то в вышине, будто он сам провалился в глубокую расселину, а голос, неприятный, пронзительный, принадлежал кому-то еще, человеку или некоему существу, расположившемуся над ним.

– Послушайте, друг мой…

Если бы все ограничилось только голосом. Несколько минут назад, когда Пирсон вышел через вращающуюся дверь с «Мальборо» в руке, он отметил, что день очень мрачный, похоже, собирается дождь. А теперь все стало не просто ярким, а суперярким. Красная юбка миловидной блондинки, которая стояла футах в пятидесяти от двери (она курила и читала книгу), слепила глаза, как только что вымытая пожарная машина. Желтая рубашка проходящего мимо курьера превратилась во второе солнце. Лица людей обрели небывалую четкость, стали такими же, как на картинках в детских книжках, которые любила читать его ненаглядная Дженни.

И его губы… он не чувствовал губ. Они онемели, как случалось после укола новокаина.

– Глупо, конечно, – признался Пирсон симпатичному молодому негру, – но я сейчас грохнусь в обморок.

– Нет, не грохнетесь. – Безапелляционность тона заставила Пирсона в это поверить, хотя бы временно. А пальцы симпатичного молодого негра вновь ухватили его за руку, пусть и не так крепко. – Пойдемте сюда… вам надо сесть.

Широкую площадь перед банком украшали мраморные островки высотой три фута, на каждом из которых высаживали цветы. Бордюры этих клумб и облюбовали перекурщики. Кто-то читал, кто-то разговаривал, кто-то просто разглядывал бесконечный поток пешеходов на Торговой улице, но параллельно все они занимались одним делом, которое объединяло их, ради которого Пирсон спускался вниз и выходил под открытое небо. На мраморном островке, ближайшем к Пирсону и его новому знакомому, росли астры, и их пурпур буквально бил по глазам. Бордюр пустовал, возможно, потому, что часы уже показывали десять минут четвертого, и народ потянулся к рабочим местам.

– Присядьте. – Молодой негр в кремовом костюме указал на бордюр. Пирсон попытался сесть, но, скорее, рухнул на мрамор. То есть только что он стоял у красновато-коричневого бордюра, а потом колени у него подогнулись и он плюхнулся задницей на холодный камень. Приложился так, что боль стрельнула в позвоночник.

– Согнитесь, – скомандовал молодой человек, устроившись рядом. Лицо его оставалось доброжелательным, а вот глаза тревожно шныряли по площади.

– Зачем?

– Чтобы кровь прилила к голове, – ответил молодой негр. – Но сделайте вид, что сгибаетесь не для этого. Прикиньтесь, что нюхаете цветы.

– Прикидываться для кого?

– Делайте, что вам говорят. – В голосе послышались нетерпеливые нотки.

Пирсон согнулся, глубоко вдохнул. Выглядели цветы хорошо, а вот пахли, как он выяснил, не очень, собачьей мочой. Однако в голове у него начало проясняться.

– Начните перечислять штаты, – приказал молодой негр. Он положил ногу на ногу, поправил брючину, чтобы не мять стрелку, достал из внутреннего кармана пачку «Уинстона». Только тут Пирсон понял, что его сигарета куда-то подевалась. Должно быть, он выронил ее в тот самый момент, когда увидел, как чудовище в дорогом темно-сером костюме пересекало площадь.

– Штаты, – тупо повторил он.

Молодой негр кивнул, достал зажигалку, которая на первый взгляд выглядела гораздо дороже той цены, которую он за нее заплатил, закурил.

– Выберите любой и двигайтесь на запад.

– Массачусетс… Нью-Йорк… а может, Вермонт… смотря откуда смотреть… Нью-Джерси. – Он распрямился, уверенности в голосе прибавилось. – Пенсильвания, Западная Вирджиния, Огайо, Иллинойс…

Молодой негр изогнул бровь:

– Значит, Западная Вирджиния? Вы уверены?

Пирсону даже удалось улыбнуться.

– Да, конечно. Правда, я мог поменять местами Огайо и Иллинойс.

Негр пожал плечами, показывая, что не так это и важно, тоже улыбнулся.

– Зато вы больше не собираетесь падать в обморок, я вижу, что не собираетесь, а это главное. Хотите покурить?

– Спасибо, – с благодарностью ответил Пирсон. Он не просто хотел покурить, чувствовал, что умрет, если не покурит. – Я спустился вниз с сигаретой, но где-то потерял ее. Как вас зовут?

Негр сунул Пирсону в рот сигарету, чиркнул зажигалкой.

– Дадли Ринеманн. Можете звать меня Дьюк.

Пирсон глубоко затянулся, посмотрел на вращающуюся дверь, уводящую в глубины Первого торгового банка.

– Это не галлюцинация? Вы видели то же, что я, так?

Ринеманн кивнул.

– Вы не хотели, чтобы он понял, что я увидел его, – говорил Пирсон медленно, словно учился заново составлять из слов фразы. Но зато своим обычным голосом. Это радовало.

Ринеманн вновь кивнул.

– Но как я мог не увидеть его? И откуда он мог знать, что я его не вижу?

– А вы заметили на площади хоть одного человека, с которым, как с вами, чуть не случилась истерика? – спросил Ринеманн. – У кого-нибудь глаза лезли на лоб, как у вас? У меня, например?

Пирсон покачал головой. Он не испугался – пребывал в полном замешательстве.

– Я встал между ним и вами и не думаю, что он вас заметил, но чувствую, что успел в последнюю секунду. Выглядели вы как человек, увидевший мышь, которая выползла из его куска мясного рулета. Вы работаете в кредитном отделе, не так ли?

– О да… Брендон Пирсон. Извините.

– А я – в компьютерном обеспечении. И не волнуйтесь. Первая встреча с бэтменом – всегда потрясение.

Дьюк Ринеманн протянул руку, Пирсон ее пожал, но думал он о другом. Первая встреча с бэтменом – всегда потрясение. Пирсон попытался вызвать из памяти образ страшилища и понял, что название во многом ему соответствует. Открыл он для себя и еще одну истину, а может, не открыл, а просто вспомнил вновь: если дать имя, прозвище, название тому, что пугает тебя, сразу становится легче. Конечно же, полностью испуг не прошел, но уже не сводил с ума.

И теперь, возвращаясь к увиденному, он думал: «Бэтмен, то был мой первый бэтмен».

Он выходил из вращающейся двери с одной мыслью, той самой, которая посещала его в десять утра каждый рабочий день: как же это приятно, когда первая порция никотина впрыскивается в мозг. Глоток никотина в десять утра свидетельствовал о его принадлежности к племени, как какой-нибудь амулет или татуировка на щеках.

Выйдя за дверь, Пирсон отметил, что на улице стало темнее, чем в восемь сорок пять, когда он входил в здание Первого торгового банка, и подумал: «Во второй половине дня нам всем придется попыхивать раковыми палочками под проливным дождем». Но дождь, разумеется, не смог бы их остановить. Перекурщиков отличали воля и характер.

Он помнил, как оглядел площадь, автоматически, не задумываясь над тем, что делает. Увидел девушку в красной юбке (как всегда задался вопросом, хороши ли в постели те, кто так эффектно выглядит), молодого длинноволосого уборщика с третьего этажа, который носил бейсболку козырьком назад, когда мыл пол в туалете и баре-закусочной, пожилого мужчину с великолепной седой шевелюрой и лиловыми прожилками на щеках, молодую женщину в очках с толстыми линзами и прямыми черными волосами. Узнал и остальных, благо видел их на площади каждый день по два раза. В том числе, естественно, и симпатичного молодого негра в кремовом костюме.

Если бы Тимми Фландерс вышел на перекур, Пирсон, конечно же, подошел бы к нему, но Фландерса не было, поэтому Пирсон двинулся к центру площади, намереваясь устроиться на одном из мраморных островков (собственно, том самом, на котором он сейчас и сидел). Эта позиция позволяла всесторонне оценить и длину ног, и округлости девушки в красной юбке. Пустячок, конечно, но приятный. Он любил жену, обожал дочь, даже близко не подходил к тому, чтобы завести с кем-нибудь роман, но до сорока оставалось совсем ничего, и он начал открывать в себе много интересного. С другой стороны, он не мог понять мужчину, который смотрел на такую красную юбку и не задавался вопросом, а какого цвета под ней белье.

Но не успел сделать пары шагов, как кто-то обогнул угол здания и по плитам площади двинулся к вращающейся двери. Пирсон уловил это движение уголком глаза, и при обычных обстоятельствах на том бы и успокоился, поскольку главным образом его занимала красная юбка и та часть тела, которую она облегала. Но на этот раз он повернул голову, потому что даже боковым зрением уловил что-то необычное в лице и голове приближающейся фигуры. Повернул голову, посмотрел и лишился сна бог знает на сколько ночей.

Туфли особых эмоций не вызвали, темно-серый костюм от Андре Сира, выглядевший как добротная дверь банковского сейфа, а то и лучше, тоже. Красный галстук выглядел несколько вызывающе, но в рамках дозволенного. В общем, обычный наряд высшего банковского чиновника, следующего к своему рабочему месту в понедельник утром (а кто еще, кроме руководства банка, мог позволить себе появиться на работе в десять утра?). И лишь когда в поле зрения попала голова, Пирсон понял, что он или сошел с ума, или видит что-то такое, чего не найти на страницах «Всемирной энциклопедии».
Но почему никто не побежал?  – гадал Пирсон, когда первая капля дождя упала на тыльную сторону его ладони, а вторая – на белую бумагу недокуренной сигареты. Все должны были разбежаться с громкими криками, в фильмах ужаса пятидесятых годов люди разбегались от гигантских жуков. Тут же пришла другая мысль: Но тогда… я ведь тоже не побежал.

Чистая правда, но не вся. Он не побежал, потому что остолбенел. Он пытался закричать, и его новый друг удержал его от крика аккурат перед тем, как он вновь обрел контроль за голосовыми связками.

Бэтмен. Мой первый бэтмен.

Над широкими плечами самого модного в этом году делового костюма и узлом красного галстука возвышалась огромная серовато-коричневая голова, не круглая, скорее, бесформенная, похожая на бейсбольный мяч, по которому целый сезон дубасили битой. Черные полоски, наверное, вены, пульсируя, извивались под кожей. Та часть головы, которую у человека занимало лицо, таковым не было (разумеется, по человеческим меркам), – она бугрилась какими-то наростами, которые постоянно дрожали и дергались, словно жили своей, отличной от всего остального жизнью. А вот знакомые черты сгрудились и лишь отдаленно напоминали человеческие. Плоские черные глаза, идеально круглые, смотрели из самой середины, словно глаза акулы и какого-то расплющенного насекомого. Уши лишились и мочек, и раковин. Носа, как представлял себе нос Пирсон, не было вовсе, хотя имелись два бивнеобразных выступа, торчащих из поросли блестящих волос чуть пониже глаз. А большую часть лица существа занимал рот – огромный черный полумесяц, обрамленный треугольными зубами. Для существа с таким ртом, позже подумал Пирсон, прием пищи наверняка возведен в ранг священнодействия.

Это Человек-слон, такая мысль сверкнула у него в голове, когда он впервые разглядел это чудище, чудище, несущее в холеной руке дорогой кожаный брифкейс от Болли. Но теперь-то он понимал, что тварь не имела ничего общего с уродом из старого фильма, уродом, но тем не менее человеком. Дьюк Ринеманн нашел несравненно более точное сравнение: эти черные глазки, этот большущий рот, конечно же, вызывал ассоциации с волосатыми, попискивающими существами, которые ночами гонялись за мухами, а дни проводили в темных местах, повиснув вниз головой.

Но причина, побуждавшая его закричать, заключалась не в этом. Потребность эта возникла уже после того, как существо в костюме от Андре Сира прошло мимо, уставившись яркими, круглыми глазками на вращающуюся дверь. И когда оно находилось совсем рядом, на секунду-другую, Пирсон увидел, как под густыми грубыми волосами движется лицо, на котором они росли. Как такое могло быть, он не знал, но видел это своими глазами, видел, как кожа перемещается относительно щетины. А в зазоре между ними заметил какую-то розовую субстанцию, о которой не хотелось и думать… однако теперь, когда он это вспомнил, он просто не мог думать ни о чем другом.

Новые капли дождя падали на его лицо и руки. Ринеманн, сидевший рядом на мраморном бордюре, последний раз затянулся, отбросил окурок, встал.

– Пойдемте. Начинается дождь.

Пирсон глянул на него широко раскрытыми глазами, потом посмотрел на банк. Блондинка в красной юбке, с книгой под мышкой, как раз входила во вращающуюся дверь. За ней следовал (и разглядывал ее во все глаза) старичок с роскошной седой шевелюрой.

Пирсон вновь перевел взгляд на Ринеманна:

– Идти в банк? Вы серьезно? Эта тварь вошла туда!

– Я знаю.

– Хотите услышать полный бред? – Пирсон отбросил сигарету. Он не мог сказать, куда он сейчас пойдет, домой или куда-то еще, но точно знал одно место, куда не ступит его нога: он ни при каких обстоятельствах не собирался входить в здание Первого торгового банка Бостона.

– Конечно, – кивнул Ринеманн. – Почему нет?

– Эта тварь очень напоминала нашего уважаемого управляющего, Дугласа Кифера… если, конечно, не смотреть на голову. Те же предпочтения в костюмах и брифкейсах.

– Как вы меня удивили, – усмехнулся Дьюк Ринеманн.

Пирсон всмотрелся в молодого негра.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я думал, вы уже поняли, но, видать, шок был слишком силен, поэтому придется вам все разжевать. Это и был Кифер.

Пирсон неуверенно улыбнулся. Лицо Ринеманна осталось серьезным. Он встал, схватил Пирсона под локти, потянул на себя, пока их лица не разделяли несколько дюймов.

– Только я спас вашу жизнь. Вы в это верите, мистер Пирсон?

Пирсон обдумал вопрос и понял, что да, верит. Перед его мысленным взором мелькнуло это жуткое лицо, действительно похожее на увеличенную мордочку летучей мыши, с черными глазками и огромной зубастой пастью.

– Да, полагаю, что да.

– Хорошо. Тогда выслушайте внимательно то, что я вам сейчас скажу. Готовы?

– Да… конечно.

– Первое: это был Дуглас Кифер, управляющий Первым торговым банком Бостона, близкий друг мэра и, так уж вышло, почетный председатель фонда, собирающего средства для Бостонской городской больницы. Второе: в банке работают по меньшей мере еще три бэтмена, один – на вашем этаже. И третье: вы должны вернуться на работу. Разумеется, если хотите жить.

Пирсон молча таращился на него. Ответить не мог, если бы попытался, с губ сорвалось бы что-то нечленораздельное.

Ринеманн взял его под руку и увлек к вращающейся двери.

– Пошли, дружище. – Голос звучал предельно доброжелательно. – Дождь-то сильный. Если останемся здесь, то привлечем к себе внимание. А мы такого себе позволить не можем.

Пирсон поначалу шел в ногу с Ринеманном, затем ему вдруг вспомнилось переплетение черных линий, которые пульсировали на голове существа, и остановился как вкопанный перед самой дверью. Гладкая поверхность площади уже достаточно намокла, чтобы превратиться в зеркало, в котором у него под ногами появился еще один Пирсон, правда, другого цвета, повисший на его каблуках, как летучая мышь.

– Я… я не смогу, – заикаясь, выдавил он из себя.

– Сможете. – Ринеманн взглянул на левую руку Пирсона. – Я вижу, вы женаты… есть дети?

– Один ребенок. Дочь. – Пирсон всматривался в холл. Тонированные стекла двери погружали его в темноту. Как пещера, подумал он. Пещера, кишащая летучими мышами.

– Вы хотите, чтобы ваши жена и дочь прочли в завтрашней газете сообщение о том, что копы выловили из Бостонской бухты их папочку с перерезанным горлом?

Пирсон опять вытаращился на Ринеманна. Капли дождя падали на его лоб, щеки.

– Они все обставляют так, будто это дело рук наркоманов. И у них получается. Всегда получается. Потому что они умны и у них много друзей во властных структурах. Черт, да они так и лезут во власть.

– Я вас не понимаю. Я вас совершенно не понимаю.

– Знаю, что не понимаете, – ответил Ринеманн. – Ваша жизнь сейчас висит на волоске, поэтому делайте то, что я вам говорю. А говорю я следующее: возвращайтесь за свой стол до того, как вас начнут разыскивать, и остаток дня проведите с улыбкой на лице. В улыбку вцепитесь намертво, не позволяйте ей сползти с лица, что бы вы ни увидели, – помявшись, он добавил: – Если выдадите себя, вас скорее всего убьют.

Дождь уже струйками скатывался с гладкого чернокожего лица молодого человека, и тут Пирсон наконец-то узрел то, что мог заметить с самого начала, если б не шок: этот негр в ужасе, он сильно рискует, оберегая Пирсона от западни, в которую тот мог так легко угодить.

– Я не могу оставаться под дождем, – продолжил Ринеманн. – Это опасно.

– Хорошо. – Пирсон удивился, услышав свой ровный голос. – Пойдемте работать.

На лице Ринеманна отразилось облегчение.

– Молодец. И что бы вы сегодня ни увидели, не выказывайте удивления. Вы меня поняли?

– Да, – ответил Пирсон, хотя он ничего не понимал.

– Вы сможете уйти пораньше, часа в три?

Пирсон задумался, потом кивнул.

– Да. Думаю, что смогу.

– Хорошо. Встретимся на углу Молочной улицы.

– Договорились.

– Вы отлично держитесь, – похвалил его Ринеманн. – Все у вас будет в порядке. Увидимся в три.

Он толкнул вращающуюся дверь, последовал за ней. Пирсон вошел в следующий сегмент, с таким ощущением, что рассудок его остался на площади… за исключением одной его части, которая жаждала еще одной сигареты.

День тянулся, как резина, но все в принципе шло нормально. Пока он не вернулся после ленча (и двух выкуренных сигарет) с Тимом Фландерсом. Они вышли из лифта на третьем этаже, и первым делом Пирсон увидел еще одного бэтмена, вернее, бэтменшу, в туфельках из черной кожи, черных колготках и сшитом по фигуре твидовом костюме, как предположил Пирсон, от Сэмюэля Блу. Идеальный наряд деловой женщины… да только голова над костюмом не имела ничего общего с человеческой.

– Привет, господа, – мелодичный голос донесся из глубин дыры, которая заменяла существу рот.

Это же Сюзанн Холдинг, подумал Пирсон. Такого просто быть не может, но это она.

– Привет, Сюзи, дорогая, – услышал он свой голос и подумал: Если она подойдет ближе… если коснется меня… Я закричу. Я ничего не смогу с собой поделать, что бы ни говорил мне Ринеманн.

– С тобой все в порядке, Бренд? Что-то ты бледный.

– Наверное, простуда, которая достает сейчас всех. – Он дивился естественности своего голоса. – Я думаю, что беру над ней верх.

– Это хорошо, – контральто Сюзанн Холдинг никак не вязалось с ее мышеподобной мордой. – Значит, пока ты не поправишься, никаких французских поцелуев. Даже не вздумай дыхнуть на меня. Я сейчас болеть не могу. В среду приезжают японцы.

Никаких проблем, дорогая, абсолютно никаких проблем, можешь мне поверить. Не дышать – так не дышать. Проживем и без поцелуев.

– Я постараюсь сдержаться.

– Спасибо. Тим, тебя не затруднит зайти ко мне в кабинет и взглянуть на финансовые сводки?

Тимми Фландерс обнял рукой талию сексуально-строгого костюма от Сэмюэля Блу и прямо на глазах Пирсона наклонился и чмокнул волосатую, бугристую морду. Тимми-то видит гладкую щечку, подумал Пирсон и почувствовал, что у него едет крыша. Гладкую, надушенную щечку – вот что он видит, именно так, и пребывает в полной уверенности, что ее-то он и целует. Боже мой. Боже!

– Вот так, – воскликнул Тимми, галантно поклонился бэтменше. – Один поцелуй, и я – ваш покорный слуга, милостивая леди!

Он подмигнул Пирсону и увлек чудище к ее кабинету. А когда они проходили мимо фонтанчика питьевой воды, убрал руку с талии. Короткий и ничего не значащий ритуал, возникший за последние десять лет в тех местах, где боссом была женщина, а ее замом – мужчина, завершился, теперь они вновь стали коллегами, лишенными пола, и разговаривали только о сухих цифрах.

Блестящий анализ, Бренд, похвалил себя Пирсон, отворачиваясь от них. Тебе следовало податься в социологи.

А ведь мог податься. В колледже его вторым предметом, после банковского дела, была социология.

Входя в кабинет, он вдруг осознал, что все его тело покрывает тонкая пленка пота. Пирсон сразу забыл о социологии, сосредоточившись на том, как бы дотянуть до трех часов.

В два сорок пять он зажал волю в кулак и сунулся в кабинет Сюзанн Холдинг. Головой-астероидом она наклонилась к компьютеру, но повернулась, стоило ему сказать: «Тук-тук». Волосатый покров на ее лице-морде непрерывно шевелился, черные глазки разглядывали его с холодным любопытством акулы, изучающей ногу пловца.

– Я отдал Баззу Картейру четвертую форму по корпоративным займам. Девятую форму по индивидуальным ссудам, если не возражаешь, я возьму домой. Дискеты останутся у меня на столе.

– То есть ты хочешь сказать, что отправляешься в самоволку? – Черные вены вздулись на ее лысом черепе, бугорки на морде подрагивали, и Пирсон увидел, что из одного из них выдавливается густая розовая субстанция, похожая на окрашенный кровью крем для бритья.

Он заставил себя улыбнуться.

– Ты меня поймала.

– Ладно, оргию, назначенную на четыре часа, придется провести без тебя.

– Спасибо, Сюз. – Он повернулся.

– Бренд?

Он вновь посмотрел на нее, страх и отвращение слились в яркую вспышку паники, теперь-то он не сомневался, что черные глазки видят его насквозь, и существо, маскирующееся под Сюзанн Холдинг, сейчас скажет ему: Хватит нам играть в эти детские игры. Войди и закрой за собой дверь. И мы поглядим, каков ты на вкус.

Ринеманн подождет-подождет и отправится по своим делам. Возможно, подумал Пирсон, он и поймет, что произошло. Возможно, все это он уже видел.

– Да? – спросил он, пытаясь изобразить улыбку.

Она молча смотрела на него, долгим оценивающим взглядом, чудовищная голова над женским телом, затянутым в сексуальный деловой костюм.

– Во второй половине дня ты выглядишь получше. – Черные глазки, такие же, как у забытой под кроватью куклы, не отрывались от него, пасть оставалась открытой, но Пирсон не сомневался в том, что все остальные видели Сюзанн Холдинг, улыбающуюся одному из своих подчиненных и всем своим видом выказывающую озабоченность его здоровьем. Не материнскую, конечно, но озабоченность.

– Это точно, – тут он решил подлить энтузиазма. – Простуду как рукой сняло.

– Ну что ж, теперь нам осталось только отучить тебя курить.

– Я постараюсь. – Он выдавил из себя смешок. Из бугра на морде вновь поперла розовая субстанция. Отпусти меня, подумал он. Отпусти меня, уродина, дай мне уйти до того, как я начну визжать, словно резаный.

– Тогда у тебя автоматически увеличится сумма страховки, знаешь ли, – пояснило чудовище. В этот момент с едва слышным хлопком вскрылось еще одно из вздутий и начало сочиться розовой гадостью.

– Я знаю. Подумаю, Сюзанн. Честное слово.

– Обязательно подумай, – ответила бэтменша и вновь повернулась к компьютеру.

Парсон остолбенел от свалившегося на него счастья: он пережил этот разговор.

К тому времени, когда Парсон вышел из банка, дождь лил как из ведра, но перекурщики все равно высыпали на площадь и, сбившись в кучку, занимались привычным делом. Мисс Красная Юбка и уборщик, которому нравилось носить бейсболку козырьком назад, укрылись под развернутым номером «Бостон глоуб». Места не хватало, с боков их заливал дождь, но Пирсон все равно позавидовал уборщику. Маленькая мисс Красная Юбка душилась «Джорджо», он несколько раз улавливал этот аромат в кабине лифта, а при движениях так приятно шуршала колготками, если задевала одной ногой о другую.

О чем ты, черт побери, думаешь? сурово спросил он себя и тут же ответил на этот вопрос: Стараюсь остаться в здравом уме. Или кто против?

Дьюк Ринеманн стоял за углом, под навесом цветочного магазина, ссутулившись, с сигаретой в уголке рта. Пирсон нырнул под навес, взглянул на часы и решил, что может еще потерпеть. Однако чуть наклонился вперед, чтобы вдохнуть дымок ринеманновской сигареты. Автоматически, даже не подумав об этом.

– Мой босс – одна из них, – сообщил он Ринеманну. – Если, конечно, Дуглас Кифер не из тех монстров, которые любят переодеваться.

Ринеманн криво усмехнулся, но промолчал.

– Вы говорили, что в банке еще три бэтмена. Кто остальные?

– Дональд Файн. Вы его, наверное, не знаете. Он из отдела ценных бумаг. И Карл Гросбек.

– Карл… Председатель совета директоров? Боже!

– Я же вам говорил. Эти ребята рвутся в коридоры власти… Эй, такси!

Он выскочил из-под навеса, замахал рукой, останавливая бордово-белый автомобиль. Водитель резко свернул к тротуару, окатив его водой. Ринеманн шустро отпрыгнул, а Пирсону плескануло и на туфли, и на брючины. Впрочем, он этого и не заметил, потому что занимало его совсем другое. Он открыл дверцу, Ринеманн нырнул на заднее сиденье. Пирсон последовал за ним, захлопнул за собой дверцу.

– Паб «Галлахер», – сказал Ринеманн. – Напротив…

– Я знаю, где находится паб «Галлахер», – прервал его водитель, – но мы не сдвинемся с места, пока вы не выбросите раковую палочку, друг мой, – и он постучал пальцем по табличке поверх таксометра: «В САЛОНЕ КУРЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО».
Мужчины переглянулись. Ринеманн пожал плечами, где-то с 1990 года этот знак стал ритуальным для племени перекурщиков. А затем, без единого слова, опустил стекло и выбросил выкуренную на четверть сигарету в проливной дождь.
Пирсон уже начал рассказывать Ринеманну, какой он испытал шок, когда открылись двери лифта и он вышел из кабины и нос к носу столкнулся с Сюзанн Холдинг, но Ринеманн нахмурился, мотнул головой и, не поднимая руку с колен, большим пальцем указал на водителя:

– Мы еще успеем об этом поговорить.

Пирсон замолчал, повернулся к грязному стеклу, разглядывая проплывающий мимо, залитый дождем центр Бостона. И его, надо отметить, очень заинтересовала уличная жизнь. А особенно маленькие кучки перекурщиков, которых он видел перед каждым административным зданием. Где можно, они вставали под навесы, где нет – поднимали воротники, прикрывая руками сигареты, и курили. Пирсон прикинул, что по меньшей мере в девяноста процентов этих зданий, как и в Первом торговом банке, где работали он и Ринеманн, курить не разрешалось. И тут же его осенило: перекурщики – отнюдь не новое племя, а жалкие остатки старого, ренегаты, сопротивляющиеся веяниям времени, убегающие от метлы, которая старается очистить пол американской жизни от вредной привычки. Их объединяло нежелание или неспособность отказаться от стремления сократить себе жизнь. В глазах общества они превратились в наркоманов, разве что наркотик, к которому они пристрастились, пока еще не подпал под полный запрет. Экзотическая социальная группа, думал Пирсон, дни существования которой уже сочтены. К 2020-му, самое позднее, к 2050 году перекурщики канут в Лету.

Да нет же, глупости все это, одернул он себя. Мы – последние несгибаемые оптимисты этого мира, вот и все, большинству из нас не приходится тревожиться из-за лишнего веса, и мы бы, пожалуй, не возражали против того, чтобы нас показывали в зоопарке, если, конечно, убрать проволочное заграждение.

– Чему улыбаетесь, мистер Пирсон? – спросил Ринеманн, и только тут Парсон понял, что рот у него растянут до ушей.

– Да так. Ерунда.

– Это хорошо. Главное, чтобы вы не шизонулись.

– Вы не будете считать, что я шизонулся, если я предложу перейти на ты и попрошу называть меня Брендон?

– Пожалуй, что нет. – Ринеманн вроде бы задумался над его словами. – При условии, что ты будешь называть меня Дьюк, а не Би-би.

– Я думаю, этого можно не опасаться. Знаешь, что я тебе скажу?

– Что?

– Это был самый удивительный день в моей жизни.

Дьюк Ринеманн кивнул, но на его лице не появилось ответной улыбки.

– Он еще не закончился.
2
Пирсон подумал, что Ринеманн сознательно остановил свой выбор на «Галлахере». С первого взгляда ему стало ясно, что лучшего места для обсуждения животрепещущих вопросов, от которых зависело их психическое здоровье, двум банковским служащим не найти во всем Бостоне. Длиннющая стойка (такие Пирсон видел только в кино) тянулась вдоль сверкающего пола танцевальной площадки, на которой под дуэт Марти Стюарта и Тревиса Тритта сонно кружились три пары.

В пабе меньших размеров, у стойки бы теснился народ, вдоль этой беговой дорожки из красного дерева посетители сидели на таком большом расстоянии друг от друга, что могли беседовать без опаски. Не требовалось искать ни кабинки, ни столика в дальнем углу. Пирсона это только радовало. Он без труда мог представить себе, как в соседней кабинке устроились два бэтмена, а может, и бэтмен с бэтменшой, и внимательно слушают их разговор.

Не это ли называют манией преследования, старина, подумал Пирсон. Если у тебя ее еще нет, то скоро она обязательно разовьется, не так ли?

Может, и нет, ответил он сам себе, да и сейчас его это не волновало. Но, с другой стороны, приятно осознавать, что их местоположение обеспечивало круговой обзор, то есть, пока они говорили, вернее, говорил Дьюк, к ним никто не мог подкрасться незамеченным.

– Стойка тебя устроит? – спросил Дьюк.

Пирсон кивнул.

Как выяснилось чуть позже, когда Пирсон, следуя за Дьюком, увидел табличку: «КУРЕНИЕ РАЗРЕШЕНО ТОЛЬКО В ЭТОМ СЕКТОРЕ», стоек было две… точно так же, как в пятидесятых любой бар или ресторан, расположенный южнее линии Мэйсона-Диксона делился на две части: для белых и для черных [33] . У стойки разница эта чувствовалась особенно сильно. В центре секции для некурящих стоял «Сони» с громадным экраном. Узникам никотинового гетто приходилось довольствоваться стареньким «Зенитом», подвешенным под самым потолком (табличка рядом с ним гласила: «ВЫ ИМЕЕТЕ ПРАВО ПОПРОСИТЬ КРЕДИТ, МЫ ИМЕЕМ ПРАВО ПОСЛАТЬ ВАС НА ХРЕН»). Стойка для курильщиков не так сверкала. Поначалу Пирсон решил, что ему это кажется, но, приглядевшись, увидел, что и дерево какое-то тусклое, и разводы от стаканов, которые ставили на стойку прежние посетители. Зато тянуло застарелым запахом сигаретного дыма. Пирсон мог поклясться, что запах этот идет от стульев, точно так же, как в кинотеатрах кресла пахнут поп-корном. Ведущий программы новостей на выцветшем экране телевизора выглядел тяжело больным, отравленным цинком, человеком. Тот же самый господин, знакомивший с новостями сторонников здорового образа жизни, похоже, мог хоть сейчас выйти на старт дистанции в четыреста сорок ярдов, пробежать ее, а потом еще ублажить симпатичную блондинку.

Добро пожаловать на задние сиденья автобуса, подумал Пирсон, с улыбкой глядя на своего друга-перекурщика. Впрочем, какие тут могут быть жалобы. Еще через десять лет, и таких, как мы, просто не пустят в салон.

– Сигарету? – спросил Дьюк, демонстрируя зачатки телепатических способностей.

Пирсон взглянул на часы, взял сигарету, прикурил ее от псевдо-роскошной зажигалки Дьюка. Глубоко затянулся, запустив дым во все закоулки легких, не торопясь выпустил его через нос. Разумеется, это вредная привычка, возможно, даже смертельно опасная. Но зато какое удовольствие! А в мире все так устроено: кто не рискует, тот не пьет шампанское.

– А ты? – спросил он Дьюка, увидев, что тот убирает сигареты в карман.

– Я могу подождать. – Дьюк улыбнулся. – Успел пару раз затянуться, прежде чем мы сели в такси. Да еще за ленчем выкурил лишнюю сигарету.

– Ограничиваешь себя?

– Да. Обычно за ленчем выкуриваю одну, а вот сегодня – две. Ты меня чертовски напугал, знаешь ли.

– Я сам напугался.

Подошел бармен, и Пирсон с интересом наблюдал, как он пытается обойти стороной струйку дыма, поднимающуюся от сигареты. Наверное, он не отдает себе отчета… но, если я выпущу дым ему в лицо, готов спорить, он выпрыгнет из штанов и закатит скандал.

– Чем могу вам помочь, господа?

Не спрашивая у Пирсона, Дьюк заказал два стакана «Сэм Адамса». Когда бармен отошел, повернулся к Пирсону:

– Залпом не пей. Напиваться нам нельзя. По-хорошему, вообще следовало обойтись без спиртного.

Пирсон кивнул, бросил на стойку пятерку, когда бармен принес пиво. Глотнул, затянулся сигаретой. Некоторые утверждали, что сигарета лучше всего идет после еды, но Пирсон не мог с ними согласиться. Он твердо верил, что змей подсунул Еве не яблоко, а стакан пива и сигарету.

– Как ты пытался бросить курить? – спросил Дьюк. – Имплантаты? Гипноз? Сила воли? Глядя на тебя, я бы поставил на имплантаты.

Если таким поворотом разговора Дьюк хотел поднять Пирсону настроение, у него ничего не вышло. В этот день Пирсон слишком много думал о курении.

– Да, имплантаты, – кивнул Пирсон. – Ходил с ними два года, после рождения дочери. Как только увидел ее в роддоме, так сразу решил, что брошу курить. Разве я мог каждый день выкуривать по сорок-пятьдесят сигарет, возложив на себя ответственность за только что родившегося человечка, которую предстояло нести восемнадцать лет.

Он мог бы добавить: Человечка, в которого я тут же влюбился. Но не добавил, правильно предположив, что Дьюк и так все понял.

– Не говоря уже об ответственности перед женой.

– Совершенно верно, – согласился Пирсон.

– А так же перед братьями, их женами, сборщиками налогов, кредиторами и адвокатами.

Пирсон рассмеялся и кивнул.

– Да, ты все понимаешь правильно.

– Но в жизни не все так просто, да? Когда на часах только четыре утра, а ты не можешь спать, благие намерения забываются очень быстро.

Пирсон поморщился.

– Или когда ты должен идти с докладом к Гросбеку, Киферу и остальным директорам. Когда я первый раз это проделал, предварительно не выкурив сигарету… это было круто.

– То есть какое-то время ты совсем не курил?

Пирсон кивнул:

– Примерно шесть месяцев. Но в душе не переставал курить ни на день. Ты меня понимаешь?

– Естественно.

– А потом начал снова. Где-то в 1992-м, аккурат в то время, когда в прессе начали появляться статьи о том, что люди с имплантатами, вновь начавшие курить, часто сваливались с инфарктом. Помнишь эти статьи?

– Конечно. – Дьюк похлопал себя по лбу. – Вот здесь хранится весь список статей на тему курения, в алфавитном порядке. Курение и болезнь Альтцгеймера, курение и гипертония, курение и катаракта… ты понимаешь.

– Вот я и сделал выбор. – Пирсон виновато улыбнулся, как человек, который знает, что поступает неправильно, но тем не менее не собирается ничего менять. – Я мог прекратить курить и мог убрать имплантат. Вот я…

–  И убрал имплантат, – хором закончили они фразу и расхохотались, вызвав недовольный взгляд посетителя, который сидел в секции для некурящих. Впрочем, секундой позже он вновь повернулся к экрану телевизора.
– В жизни всегда есть место выбору, не так ли? – все еще смеясь, спросил Дьюк и уже полез во внутренний карман. Но остановился, увидев, что Пирсон держит в руке пачку «Мальборо» с торчащей из нее сигаретой. Они вновь переглянулись, во взгляде Дьюка читалось удивление, Пирсона – понимание, громко рассмеялись, и большому любителю телевизионных новостей опять пришлось демонстрировать свое недовольство. Но перекурщики этого не заметили. Дьюк взял предложенную сигарету, закурил. На все ушло не больше десяти секунд, но мужчины уже стали закадычными друзьями.
– Я дымил как паровоз, с пятнадцати лет и до свадьбы в девяносто первом, – рассказывал Дьюк. – Моей матери это не нравилось, но ее радовало, что я не куру и не продаю «травку», как половина парней на нашей улице, я говорю про Роксбери, ты понимаешь, так что она меня особо не допекала.

Уэнди и я после свадьбы провели неделю на Гавайях, а по возвращении она преподнесла мне подарок. – Дьюк глубоко затянулся, выпустил через ноздри две струйки синевато-серого дыма. – Нашла его в каталоге «Шейпер имидж», а может, в каком-то другом. У этой штуковины было какое-то замысловатое название, но я его не запомнил. Потому что я называл ее «Павловскими тисками». Однако я любил ее без памяти, до сих пор люблю, можешь мне поверить, поэтому пошел у нее на поводу. Кстати, получилось лучше, чем я ожидал. Ты знаешь эту игрушку?

– Конечно, – кивнул Пирсон. – Бипер. Заставляет тебя чуть дольше ждать новую сигарету. Лизбет, моя жена, когда ходила беременной, то и дело рассказывала мне о них.

Дьюк, улыбаясь, кивнул, а когда бармен оказался неподалеку, указал на стаканы и попросил повторить.

– В общем, у меня все складывалось, как и у тебя, разве что «Павловские тиски» заменили мне имплантат. Я прошел долгий путь, уже добрался до того места, где хор и оркестр славили свободу, но потом привычка взяла свое. Оказалось, что избавиться от нее сложнее, чем убить змею с двумя сердцами. – Бармен принес два полных стакана, на этот раз расплатился Дьюк, пригубил пиво. – Мне надо позвонить. Пяти минут мне хватит.

– Хорошо, – кивнул Пирсон, огляделся. Бармен уже успел ретироваться в секцию для некурящих (К 2005 году по требованию профсоюза здесь будут два бармена, подумал он. Один – для курящих, второй – для некурящих.) Пирсон продолжил, понизив голос: – Я думал, мы собирались поговорить о бэтменах.

Темно-карие глаза Дьюка несколько мгновений изучали его.

– Собирались, друг мой. Собирались.
И прежде чем Пирсон успел открыть рот, Дьюк растворился в сумрачных и практически бездымных глубинах «Галлахера», держа путь к телефонным будкам на другой стороне танцевальной площадки.
Он отсутствовал почти десять минут, и Пирсон уже стал задумываться над тем, а не пора ли идти на поиски, когда его внимание привлек телевизор. Комментатор как раз говорил о фуроре, произведенном вице-президентом Соединенных Штатов. ВП, выступая на заседании Национальной ассоциации работников образования, заявил, что программа дотирования центров продленного дня должна быть пересмотрена и, по возможности, закрыта. На экране появилась видеозапись, снятая днем раньше в одном из вашингтонских залов, предназначенных для проведения подобных мероприятий. Сначала оператор дал панораму зала, потом, крупным планом, трибуну и выступающего ВП. Пирсон схватился за стойку, да так крепко, что побелели костяшки пальцев. Ему вспомнились слова Дьюка, произнесенные этим утром: У них много друзей во властных структурах. Черт, да они так и лезут во власть.

– Мы не имеем ничего против работающих женщин-матерей, – чудовище с бесформенной, увеличенной во много раз морды летучей мыши стояло на трибуне, украшенной гербом вице-президента и вещало полному залу, – мы ничего не имеем против бедных. Однако мы считаем…

Рука легла на плечо Пирсона, и тому пришлось прикусить нижнюю губу, чтобы не закричать. Обернувшись, он увидел Дьюка. С молодым человеком произошли разительные перемены. Глаза его сверкали, на лбу блестели капельки пота. Почему-то Пирсон подумал, что выглядит Дьок как победитель конкурса подметальщиков.

– Больше так не делай, – попросил Пирсон, и Дьюк, уже залезавший на высокий стул, повернулся к нему. – У меня сердце чуть не выскочило из груди.

На лице Дьюка отразилось удивление, но он взглянул на экран и все понял.

– Господи, извини, Брендон. Я все время забываю, что у тебя только сегодня открылись глаза.

– А как насчет президента? – спросил Пирсон, едва не сорвавшись на фальцет. – На этого говнюка мне наплевать, но вот президент… Он тоже…

– Нет, – ответил Дьюк. Помявшись, добавил: – Пока еще нет.

Пирсон наклонился к нему, чувствуя, что у него снова немеют губы.

– Что значит, пока еще нет? Что происходит, Дьюк? Откуда они взялись? Что делают и чего хотят?

– Я могу поделиться с тобой только тем, что знаю. Но сначала хочу спросить, не сможешь ли ты пойти со мной этим вечером на одно собрание? Часов в шесть? Что скажешь?

– Собрание связано с этим?

– Разумеется.

Пирсон раздумывал недолго.

– Согласен. Но мне надо позвонить Лизбет.

На лице Дьюка отразилась тревога.

– Только ничего не говори…

– Естественно. Я ей скажу, что моя обожаемая начальница вновь пожелала просмотреть все материалы, прежде чем показывать их японцам. Она это проглотит. Знает, что Холдинг вибрирует в ожидании наших гостей из Страны восходящего солнца. Тебя это устроит?

– Да.

– Меня в принципе тоже, хотя обманывать жену нехорошо.

– Если жена не будет ничего знать о бэтменах, что в этом плохого? Я же приглашаю тебя не в массажный салон.

– Пожалуй, что нет. Выкладывай.

– Хорошо. Но начну я с курения…
Музыкальный автомат, до того молчавший, вдруг запел голосом Билли Рэя Сайруса. Пирсон уже хотел спросил Дьюка Ринеманна, а при чем тут курение, но в последний момент решил промолчать.
– Ты бросаешь курить… потом начинаешь снова… но тебе хватает ума понять, что надо сдерживаться, а не то через месяц-другой все вернется на круги своя. Я прав?

– Да, но я не понимаю…

– Поймешь. – Ринеманн достал носовой платок, промакнул лоб. Когда Дьюк вернулся после телефонного разговора, Пирсону показалось, что он очень возбужден. Теперь он видел, что его собеседник еще и страшно напуган. – Выслушай меня, и все поймешь.

– Хорошо.

– Так или иначе, ты вырабатываешь некоторые договоренности со своей привычкой. Устанавливаешь, как его там называют, modus vivendi. Ты понимаешь, что не можешь бросить курить, но при этом тебя ясно, что это не конец света. Все-таки курильщики – не кокаинисты, которым надо все больше и больше порошка. Курение – вредная привычка, но между двумя или тремя пачками в день и полным отказом от курева есть более или менее безопасная зона.

Пирсон смотрел на него, широко раскрыв глаза. Дьюк улыбнулся.

– Я не читаю твои мысли, можешь не беспокоиться. Просто мы в этом похожи.

– Пожалуй, – задумчиво протянул Пирсон. – Я как-то забываю, что мы оба – перекурщики.

– Мы кто?

Тут Пирсону пришлось рассказать о племени перекурщиков и их ритуалах (недобрых взглядах на таблички «НЕ КУРИТЬ», пожатиях плеч, когда кто-либо, не облеченный властью, талдычит: «Пожалуйста, уберите вашу сигарету, сэр»), амулетах (жевательной резинке, леденцах, зубочистках и, разумеется, маленьких спреях-освежителях полости рта), заклинаниях (самым распространенным из них являлось: «В следующем году обязательно брошу».)

Дьюк слушал, как зачарованный, а когда Пирсон закончил, воскликнул:

– Святой Боже, Брендон! Ты нашел потерянное колено израилево! Тех самых бедолаг, которые ушли следом за верблюдом Джо [34] !

Пирсон расхохотался, заработав очередной осуждающий взгляд господина, обосновавшегося в секции для некурящих.

– Сам видишь, все сходится. Позволь задать вопрос… ты куришь, когда твой ребенок находится рядом?

– Господи, нет! – воскликнул Пирсон.

– А жена?

– Нет, теперь уже нет.

– А когда ты последний раз курил в ресторане?

Пирсон задумался и вдруг понял, что не может этого вспомнить. В последнее время он садился за столик для некурящих, даже когда обедал в ресторане один, и воздерживался от курения, пока не выходил на улицу. Дни, когда он курил между блюдами, остались в далеком прошлом.

– Перекурщики. – В голосе Дьюка слышалось восхищение. – Мне нравится. Как здорово, что у нас теперь есть имя. Действительно, мы принадлежим к одному племени. Это…

Он замолчал, уставившись в окно. Бостонский коп проходил мимо, беседуя с симпатичной женщиной. Она смотрела на него снизу вверх, не видя черных, оценивающих глазок и треугольных зубов, щерящихся над самой ее головой.

– Господи, какой-то кошмар, – пробормотал Пирсон.

– Да, – кивнул Дьюк. – И они встречаются все чаще. С каждым днем их становится больше. – Он помолчал, глядя на полупустой стакан с пивом. А потом тряхнул головой, возвращаясь из грез в реальную жизнь. – Как бы то ни было, мы – единственные, кто может их видеть.

– Ты хочешь сказать, что их видят только курящие? – недоуменно переспросил Пирсон. Разумеется, он уже понимал, куда клонит Дьюк, но…

– Нет, – покачал головой Ринеманн. – Курящие их не видят. Некурящие – тоже. – Он встретился взглядом с Пирсоном. – Их видят только такие, как мы, Брендон. Люди, которые не бросают курить, но и не идут на поводу у своей привычки.

– То есть перекурщики.

Из «Галлахера» они ушли десять минут спустя (Пирсон позвонил жене, сказал, что Холдинг попросила его задержаться на работе, и обещал быть к десяти вечера). Ливень уже перешел в легкий моросящий дождик, и Дьюк предложил пройтись. Не до Кембриджа, куда они направлялись, но достаточно далеко, чтобы он мог закончить своей рассказ. Пешеходов на улицах практически не было, так что они могли говорить, не оглядываясь по сторонам.

– Что-то в этом есть от первого оргазма, – говорил Дьюк, когда они шагали к реке Чарльз. – Как только ты его испытаешь, он становится неотъемлемой частью твоей жизни. Так и здесь. В какой-то день в твоей голове возникает необходимое сочетание химических веществ, и ты видишь своего первого бэтмена. Я вот думаю, сколько людей в этот самый момент умерли от разрыва сердца. Готов спорить, что много.

Пирсон смотрел на кровавое отражение красного сигнала светофора от мокрого асфальта Бойлстон-стрит, вспоминая, какое он испытал потрясение.

– Они же ужасные. Отвратительные. А как кожа двигается у них на голове… от этого тошнит!

Дьюк кивал.

– Они – жуткие уроды, это точно. Я сидел в «Красной стреле», возвращался домой в Милтон, когда увидел первого. Он стоял на платформе станции «Парк-стрит». Мы проехали мимо. Мне повезло, что я был в поезде, потому что я закричал.

– И что произошло потом?

Улыбка Дьюка перешла в гримасу раздражения.

– Люди посмотрели на меня, потом отвернулись. Ты знаешь, как обстоят дела в этом городе. На каждом углу какой-нибудь псих проповедует о том, что Иисус Христос без ума от «тапперуэров» [35] .

Пирсон кивнул. Как обстояли дела в этом городе, он знал. Или думал, что знал, до сегодняшнего утра.

– А потом высокий рыжеволосый ирландец с триллионом веснушек сел на скамью рядом со мной и схватил меня за локоть, точно так же, как этим утром я схватил тебя. Его зовут Робби Делрей. Он маляр. Вечером ты увидишь его в «Кэти».

– Что такое «Кэти»?

– Книжный магазин в Кембридже. Специализируется на детективах. Мы встречаемся там раз или два в неделю. Место хорошее. И люди тоже. В общем, Робби схватил меня за локоть и прошептал: «Ты не чокнулся, я тоже это видел. Это не галлюцинация, это бэтмен». Я, конечно, не знал, кто он такой, может, обкуренный наркоман, но мне как-то сразу стало легче.

– Я понимаю, – кивнул Пирсон, вспомнив утро. Они остановились на Сторроу-драйв, ожидая, пока мимо проедет бензовоз, потом торопливо пересекли мостовую. Пирсон на мгновение застыл, не сводя глаз с черного граффити на скамье: «ИНОПЛАНЕТЯНЕ УЖЕ ПРИЗЕМЛИЛИСЬ. МЫ СЪЕЛИ ДВОИХ В «РЫБНОМ РЕСТОРАНЕ». – Хорошо, что утром ты оказался рядом. Мне повезло.

Дьюк кивнул.

– Будь уверен. Если бэтмены берутся за человека, они разбираются с ним по полной программе. От него остаются рожки да ножки. Ты об этом слышал?

Пирсон кивнул.

– И никто не знает, что у жертв есть одна общая особенность: все они ограничивали себя в курении, сократив дневную норму до пяти – десяти сигарет. Я думаю, что до такого не додумались бы даже в ФБР.

– Но зачем нас убивать? – спросил Пирсон. – Я хочу сказать, если кто-то начнет кричать, что его босс – марсианин, никто не будет посылать на помощь Национальную гвардию. Зато крикуна упекут в психиатрическую больницу.

– Слушай, спустить на землю. Ты же видел этих крошек.

– Они… им это нравится?

– Да, им это нравится. Но ты ставишь телегу впереди лошади. Они, что волки, Брендон, невидимые волки, которые рыщут в стаде овец. А теперь скажи мне, что делают волки с овцами, помимо того, что радостно воют, убив одну из них?

– Они… что ты такое говоришь? – Пирсон вдруг перешел на шепот. – Они нас едят?

– Они едят определенные части нашего тела. В это верил Робби Делрей в тот день, когда я встретился с ним, в это верит большинство из нас.

– Ты про кого, Дьюк?

– Про людей, на встречу с которыми мы сегодня идем. Соберутся не все, но большая часть. Что-то готовится. Что-то большое.

– Что именно?

Но Дьюк лишь покачал головой и спросил:

– Ловим такси? Ты уже промок?

Пирсон промок, но в такси садиться ему не хотелось. Прогулка взбодрила его… и причина заключалась отнюдь не в свежем воздухе. Он не собирался говорить об этом Дьюку, во всяком случае, пока не собирался, но в этой истории было что-то… авантюрное. Словно он стал персонажем захватывающей детской приключенческой повести. Он чуть ли не представил себе иллюстрации к ней Н.К.Уайета [36] . Взглянул на фонари, выстроившиеся вдоль Сторроу-драйв, улыбнулся. Готовится что-то большое, подумал он. Агент Х-9 получил хорошие новости с подпольной базы… мы создали смертельный для бэтменов яд, над которым так долго работали!

– Поверь мне, ощущение, что это приключение, быстро пройдет, – сухо заметил Дьюк.

Пирсон, вздрогнув, повернулся к нему.

– К тому времени, как из Бостонской бухты выловят второго твоего приятеля с половиной головы, ты поймешь, что Том Свифт не придет, чтобы помочь тебе белить этот чертов забор.

– Том Сойер, – механически поправил его Пирсон и смахнул воду с глаз. Щеки его покраснели.

– Робби думает, им требуется какое-то вещество, вырабатываемое нашим мозгом. Энзим там, гормон или что-то еще. Он говорит, что, возможно, именно это вещество и позволяет нам видеть их. Он говорит, что мы для них – помидоры в огороде. Они выбирают уже созревшие. Но меня воспитали баптистом и я не верю в этот фермерский бред. Я думаю, они выедают наши души.

– Правда? Ты действительно в это веришь или разыгрываешь меня?

Дьюк рассмеялся, но отвел глаза в сторону.

– Слушай, я не знаю. Бэтмены вошли в мою жизнь аккурат в тот момент, когда я решил, что рай – это сказка, а ад – окружающие тебя люди. Теперь такой определенностью я похвастаться не могу. Но это и не важно. Главное в другом: у них есть много причин убивать нас. Во-первых, потому, что они нас боятся, боятся того, что мы соберемся вместе, организуемся, попытаемся нанести ответный удар…

Он вдруг замолчал, задумался, покачал головой, словно продолжал разговор сам с собой, пытался ответить на вопрос, который давно уже не давал ему покоя.

– Боятся? Не знаю, так ли это. Но они принимают меры предосторожности, это точно. И еще в одном у меня нет ни малейших сомнений: им не нравится то, что некоторые из нас могут их видеть. Чертовски не нравится. Однажды мы поймали одного из них. Знаешь, у меня создалось ощущение, что мы ухватили тигра за хвост. Мы…

– Поймали?

– Да. – Дьюк невесело улыбнулся. – Взяли его на площадке отдыха автомагистрали И-95, неподалеку от Ньюберипорта. Нас было шесть человек. Руководил операцией Робби. Отвезли его на заброшенную ферму. А когда бэтмен пришел в себя после лошадиной дозы снотворного, а пришел он в себя быстро, попытались допросить его, чтобы получить ответы на вопросы, некоторые из которых ты мне уже задал. Мы заковали его в наручники и ножные кандалы. Обмотали нейлоновым шнуром так, что он напоминал мумию. И знаешь, что мне больше всего запомнилось в этой истории?

Пирсон покачал головой.

– Как он проснулся. Без всякого перехода. Только что был совсем квелым и вдруг разом встрепенулся и уставился на нас. Глазами летучей мыши. Глаза у них есть, только многие этого не знают. А байка о том, что летучие мыши слепые, – дело рук хорошего рекламщика.

Он не стал разговаривать с нами. Не произнес ни единого слова. Я знал, что бэтмен не покинет этого амбара, но страха в его глазах не было. Только ненависть. Господи, сколько же в них было ненависти!

– И что произошло?

– Он разорвал наручники, словно они были из бумаги. С ножными кандалами сразу не справился, поэтому принялся за нейлоновый шнур… Начал его грызть. Какие у них зубы, ты видел. Мы все остолбенели. Даже Робби. Не могли поверить своим глазам. А может, он нас загипнотизировал. Я потом думал об этом и решил: почему нет? Спас нас Лестер Олсон. Мы приехали на фордовском «эколайне», который украли Робби и Мойра, Лестер решил, что его видно с автострады. Поэтому решил проверить, так ли это. А когда вернулся и увидел, что это чудище освободилось от всех веревок и его удерживают только ножные кандалы, трижды выстрелил ему в голову. Бах-бах-бах!

Дьюк тяжело вздохнул.

– Убил его? – переспросил Пирсон.

Голос вновь, как и утром на площади, отделился от его тела и доносился откуда-то сверху. А в голове сверкнула ужасная, но очень уж убедительная мысль: никаких бэтменов и бэтменш нет и в помине. Они – жертвы групповой галлюцинации. Как известно, у наркоманов это далеко не редкость. А эта галлюцинация уникальна, свойственна только перекурщикам, причина ее – в ограниченной дозе никотина, поступающей в организм. И люди, на встречу с которыми вел его Дьюк, под влиянием этой галлюцинации уже убили одного ни в чем не повинного человека и могут убить других. Не просто могут – обязательно убьют. И если он как можно быстрее не расстанется с этим молодым безумным банкиром, его тоже затянут в эту банду, секту, как ни назови. Он уже видел двух бэтменов… нет, трех, считая копа… четырех, если прибавить вице-президента. Это же надо, вбить себе в голову, что вице-президент Соединенных Штатов…

Бросив взгляд на лицо Дьюка, Пирсон понял, что тот опять читает его мысли, как открытую книгу.

– Ты уже начал задумываться, а не пора ли отправить нас всех в дурдом, в том числе и тебя. Я прав? – спросил Дьюк.

– Да, – излишне резко ответил Пирсон.

– Они исчезают, – пояснил Пирсон. – Я видел, как исчез тот, в амбаре.

–  Что?

– Становятся прозрачными, превращаются в дым и исчезают. Я понимаю, поверить в это невозможно, но у меня нет других слов, чтобы объяснить, что я тогда видел и что чувствовал. Поначалу тебе кажется, что происходит это не наяву, что ты грезишь, а может, вдруг попал в фильм и видишь спецэффекты, как в «Звездных войнах». Но потом ощущаешь запах, вернее смесь запахов пыли, мочи и горячего соуса «чили». От этого запаха режет глаза, хочется пердеть. Лестер и пернул, а Джанет потом целый час чихала. Сказала, что так же на нее действуют амброзия и кошачья перхоть. Потом я подошел к стулу. Веревки, наручники, кандалы, одежда – все осталось. Рубашка, застегнутая на все пуговицы, завязанный галстук. Я наклонился, расстегнул ширинку, очень осторожно, словно боялся, что из нее вывалится его «игрунчик», но увидел только трусы, оставшиеся в брюках. Обычные белые трусы. Ничего больше. И вот что я тебе скажу: жуткое это зрелище, одежда, вроде бы одетая на человека, да только человека в ней и нет.

– Превратился в дым и испарился, – повторил Пирсон. – Господи!

– Да. А в конце он выглядел вот таким, – и Дьюк указал на ореол мороси вокруг одного из фонарей.

– А что случилось… – Пирсон замолчал, не зная, как сформулировать вопрос. – Их разыскивают? Они… – тут он наконец понял, что интересовало его больше всего. – Дьюк, а где настоящий Дуглас Кифер? Где настоящая Сюзанн Холдинг?

Дьюк покачал головой:

– Не знаю. Разве что этим утром ты видел настоящего Кифера, Брендон. И настоящую Сюзанн Холдинг. Мы думаем, что, возможно, тех голов, которые мы видим, на самом деле нет, это наш мозг так реагирует на их сердца и души, сердца и души бэтменов, и трансформирует эти ощущения в визуальный образ.

– Телепатия душ?

Дьюк улыбнулся.

– Умеешь ты придумывать термины, братец, это точно. Тебе надо обязательно поговорить с Лестером. Когда дело доходит до бэтменов, он прямо-таки становится поэтом.

Память среагировала на имя. Пирсон вдруг понял, что знает, о ком идет речь.

– Это мужчина в возрасте с роскошной седой шевелюрой? Выглядит, как стареющий магнат из «мыльной оперы»?

Дьюк рассмеялся.

– Да, это Лес.

Какое-то время они шагали молча. Справа текла река, на другом берегу они видели огни Кембриджа. Пирсон подумал, что Бостон особенно красив вечером после дождя.

– Эти бэтмены… может, ими становятся, вдохнув какой-то микроб… – Пирсону хотелось докопаться до истины.

– Да, некоторые выдвигали инфекционную гипотезу, но я не отношусь к ее сторонникам. Потому что нет бэтменов-уборщиков или бэтменш-официанток. Им нравится власть, они обретаются только в коридорах власти. Ты слышал о вирусе или микробе, который поражает только богатых?

– Нет, – ответил Пирсон.

– Я тоже.

– Люди, с которыми мы собираемся встретиться… они… – к легкому удивлению Пирсона, поначалу ему не удалось произнести нужные слова: не поворачивался язык. Потому что слова эти точно сошли со страниц детских книжек: – Они – бойцы сопротивления?

Дьюк задумался, потом и кивнул, и пожал плечами, словно его тело одновременно давало два ответа, как положительный, так и отрицательный.

– Еще нет, но, возможно, после сегодняшней встречи и станут. Ими.

И прежде чем Пирсон успел спросить, что сие означает, Дьюк заметил еще одно пустое такси, движущееся по противоположной стороне Сторроу-драйв, и замахал рукой. Таксист развернулся в неположенном месте, чтобы подкатить к тротуару.

В машине они говорили о спорте: провале «Красных носков», неудачах «Патриотов», кризисе «Кельтов» [37] . О бэтменах словно забыли, но, когда они вышли из машины перед одиноко стоящим домиком (на вывеске рядом со словами «ДЕТЕКТИВЫ ОТ КЭТИ» красовалась черная, выгнувшая спину, шипящая кошка), Пирсон коснулся руки Дьюка.

– У меня есть несколько вопросов.

Дьюк взглянул на часы.

– Нет времени, Брендон. Наша прогулка затянулась.

– Тогда только два.

– Господи, я не уверен, что смогу на них ответить. Я знаю гораздо меньше, чем ты, похоже, думаешь.

– Когда это началось?

– Видишь? Об этом я и толкую. Не знаю, а та тварь, которую мы поймали, не собиралась нас просвещать. Мы даже не узнали, как ее зовут и чем она занимается. Робби Делрей, о котором я тебе рассказывал, заявляет, что увидел первого бэтмена пять лет тому назад, на Бостонской ярмарке. И каждый год их становится все больше. Еще не так много, как нас, но их число растет… по экспоненте? Правильно я говорю?

– Надеюсь, что нет, – ответил Пирсон. – Пугающее какое-то слово.

– Какой твой второй вопрос, Брендон? Поторопись.

– Как насчет других городов? Там тоже есть бэтмены? Тамошние жители их видят? Что ты об этом знаешь?

– Мы не знаем. Они могут расселиться по всему миру, но мы уверены, что только в Америке наберется горстка людей, которые могут их видеть.

– Почему?

– Потому что только наша страна помешалась на вреде курения… возможно, потому, что только в Америке люди верят, что можно жить вечно и при этом сохранять сексуальную активность, если правильно питаться, принимать необходимые витамины, думать, как принято, и подтирать задницы рекомендованной специалистами туалетной бумагой. Поэтому курение вызывает активное противодействие, в результате которого и появились такие странные люди, как мы.

Пирсон улыбнулся.

– Перекурщики.

– Да, перекурщики. – Дьюк смотрел куда-то за спину Пирсона. – Мойра! Привет!

Пирсон не удивился, уловив аромат «Джорджо». Повернул голову, увидел маленькую мисс Красную Юбку.

– Мойра Ричардсон, Брендон Пирсон, – представил их Дьюк.

– Привет. – Пирсон протянул руку. – Контрольный отдел, так?

– Я скорее не контролирую, а проверяю, – мило улыбнулась Мойра. В такую улыбку не грех и влюбиться, подумал Пирсон. – Если, к примеру, вам захотелось приобрести «порше», я изучаю вашу кредитную историю, чтобы убедиться, что действительно достойны «порше»… разумеется, в финансовом смысле.

– Разумеется. – Пирсон улыбнулся в ответ.

– Кэм! – крикнула Мойра. – Подойди сюда!

Уборщик, который любил мыть туалет, повернув бейсболку козырьком на затылок, направился к ним. В уличной одежде его ай-кью сразу возрос на пятьдесят пунктов, а выглядел он вылитым Армандом Ассанти [38] . Пирсон почувствовал легкий укол ревности, когда Кэм обнял Мойру за талию и поцеловал в уголок очаровательного ротика. А уж потом протянул руку Пирсону.

– Кэмерон Стивенс.

– Брендон Пирсон.

– Рад видеть вас здесь. Утром я уж подумал, что вы закатите концерт.

– И сколько человек наблюдали за мной? – спросил Пирсон. Попытался восстановить в памяти сцену на площади, но в голове все смешалось.

– Практически все, кто может их видеть, – ответила Мойра. – Но беспокоиться не о чем, мистер Пирсон…

– Пожалуйста, Брендон.

Она кивнула.

– Мы все постарались бы поддержать вас, Брендон. Пошли, Кэм.

Они поднялись по ступенькам крыльца и проскользнули за дверь. Пирсон успел уловить тусклый свет в холле, дверь закрылась. Он повернулся к Дьюку:

– Так они существуют?

Дьюк сочувственно смотрел на него.

– К сожалению, да. – Он помолчал, прежде чем добавить. – Но есть и хорошая новость.

– Да? Какая?

Зубы Дьюка блеснули в темноте.

– За последние пять лет ты впервые попадешь на собрание, где разрешено курить. Пошли, – и он увлек его к крыльцу.
3
Холл освещал свет из подвала, куда вела узкая крутая лестница. Оттуда же доносился глухой гул голосов. Сам магазин прятался в темноте.

– Нам туда. – Дьюк указал на лестницу. – Наше путешествие подходит к концу.

– Хотелось бы, – вздохнул Пирсон. – А Кэти тоже из перекурщиков?

– Хозяйка магазина? Нет. Я видел ее только дважды, но мне кажется, что она вообще не курит. Идея принадлежит Робби. А Кэти, насколько мне известно, пребывает в полной уверенности, что мы – «Бостонское общество любителей «крутого» детектива».

Пирсон вскинул брови.

– Кто?

– Верные поклонники Раймонда Чандлера, Дэшилла Хэмметта, Росса Макдональда и других детективистов, которые пишут в их стиле. Если ты их не читал, наверное, тебе стоит восполнить этот пробел. На всякий случай. Работа эта не такая уж тяжелая. Они действительно мастера.

Дьюк спустился первым, ширины лестницы хватало только на одного человека, через дверь вошел в ярко освещенный подвал с низким потолком, возможно, занимающий всю площадь дома. Пирсон следовал за ним. В подвале стояли штук тридцать складных стульев, перед ними – мольберт, укрытый куском синей ткани. За мольбертом – ящики с книгами, присланные от различных издательств. К своему удивлению, Пирсон увидел на левой стене портрет Дэшилла Хэмметта с подписью: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ НАШ БЕССТРАШНЫЙ ЛИДЕР».

– Дьюк, – обратилась к Ринеманну женщина, сидевшая слева. – Слава Богу… я уж думала, что-то случилось.

Ее Пирсон тоже узнал: серьезная молодая женщина в очках с толстыми линзами и длинными черными прямыми волосами. Этим вечером она выглядела менее серьезной, в потертых джинсах и футболке Джорджтаунского университета, под которым явно не было бюстгальтера. И у Пирсона сложилось впечатление, что жена Дьюка ухватила бы его за ухо и выволокла из подвала, если б увидела, как смотрит на ее мужа эта молодая женщина. И никакие бэтмены ее бы не остановили.

– Все нормально, дорогая. Я привел в Церковь гребаного бэтмена еще одного новообращенного, ничего больше. Джанет Брайтвуд, Брендон Пирсон.

Брендон пожал ей руку, подумав: Так это вы чихали.

– Приятно познакомиться с вами, Брендон, – улыбнулась ему Джанет и тут же перевела взгляд на Дьюка, которого несколько смущало такое внимание. – Выпьем потом по чашечке кофе?

– Ну… посмотрим, дорогая. Хорошо?

– Хорошо, – ответила она, и по улыбке чувствовалось, что она готова ждать этой чашечки кофе еще три года, если таковым будет желание Дьюка.

Что я здесь делаю, внезапно спросил себя Пирсон. Это же чистое безумие… прямо-таки сборище «Анонимных алкоголиков» в палате психиатрической больницы.

А прихожане Церкви гребаного бэтмена брали пепельницы из одного из картонных ящиков из-под книг, радостно закуривали и рассаживались. Пирсон прикинул, что свободные стулья можно будет пересчитать по пальцам одной руки.

– Пришли почти все. – Дьюк повел его в последний ряд, подальше от того места, где рядом с кофеваркой сидела Джанет Брайтвуд. Пирсон не знал, сознательно он это делает или нет. – Там удобно, если тебе не будет мешать оконная стойка.

Стойка с крюком на конце, предназначавшаяся для того, чтобы открывать находящиеся под потолком окна, стояла у побеленной кирпичной стены. Усаживаясь, Пирсон случайно задел ее. Дьюк перехватил стойку до того, как она могла упасть и ударить кого-нибудь по голове, передвинул в более безопасное место, а потом прогулялся за пепельницей.

– С чтением мыслей у тебя все в порядке, – благодарно заметил Пирсон и закурил. Он уже забыл, до чего же это приятно курить в большой компании.

Дьюк последовал его примеру, указал на тощего, веснушчатого мужчину, который стоял у мольберта. Веснушчатый о чем-то увлеченно беседовал с Лестером Олсоном, тем самым, который застрелил бэтмена в амбаре под Ньюберипортом.

– Рыжеволосый – Робби Делрей, – с благоговением выдохнул Дьюк. – Его, конечно, не пригласили бы на роль Спасителя человечества при подборе актеров для очередного сериала, не так ли? Но, возможно, именно он и окажется этим Спасителем.

Делрей кивнул Олсону, хлопнул по спине, что-то сказал. Седоволосый рассмеялся и вернулся к своему стулу, в середине первого ряда. Делрей шагнул к мольберту.

К этому времени все уже расселись, за исключением нескольких мужчин, которым не хватило стульев. Они группировались у кофеварки. Веселая болтовня не утихала ни на секунду, под потолком начал формироваться второй, из сизого дыма.

Господи, они же чокнутые, думал Пирсон. Точно, чокнутые. Готов спорить, что в сороковом году, в Лондоне, во время налетов люди в бомбоубежищах вели себя точно так же.

Он повернулся к Дьюку:

– С кем ты говорил? Кто сказал тебе, что готовится что-то большое?

– Джанет. – Дьюк даже не повернулся к нему. Во все глаза смотрел на Робби Делрея, благодаря которому не сошел с ума в «Красной стреле». Пирсон подумал, что в глазах Дьюка читается не просто восхищение: молодой негр боготворил веснушчатого ирландца.

– Дьюк? Это действительно большое собрание?

– Для нас – да. Никогда не видел столько народу.

– А тебе не боязно? Столько перекурщиков в одном месте…

– Нет, – без запинки ответил Дьюк. – Робби чует бэтменов. Он… ш-ш-ш, начинается.

Робби Делрей, улыбаясь, вскинул руки, и разговоры разом стихли. То же обожание, что у Дьюка, читалось на многих лицах. На остальных Пирсон видел уважение.

– Спасибо, что пришли, – тихим, ровным голосом заговорил Делрей. – Я думаю, нам наконец-то удалось найти то, чего некоторые из нас ждали четыре, а то и пять лет.

Ему ответил шквал аплодисментов. Несколько мгновений Делрей, сияя, вслушивался в них. Наконец, поднял руки, призывая к тишине. И когда аплодисменты стихли, Пирсон вдруг осознал, что не нравится ему друг и наставник Дьюка. Он предположил, что главная причина тому – ревность. Как только Делрей заговорил, Дьюк Ринеманн напрочь забыл о его существовании. Но была и другая причина – самодовольство, сквозившее в поднятии рук, самолюбование мелкого политика, ни во что не ставящего свою аудиторию.

Перестань, одернул себя Пирсон. Разве можно судить человека, которого совершенно не знаешь?

И действительно, Пирсон попытался не прислушиваться к своей интуиции, дать Делрею шанс, хотя бы из уважения к Дьюку.

– Прежде чем мы начнем, я бы хотел представить вам нового члена нашей группы, Брендона Пирсона из далекого Медфорда. Встаньте на секунду-другую, Брендон. Позвольте новым друзьям узнать, как вы выглядите.

Пирсон в изумлении повернулся к Дьюку. Тот улыбнулся, потом пожал плечами, кивнул: «Давай, они не кусаются».

Полной уверенности в этом у Пирсона не было, но он встал, чувствуя на себе взгляды остальных. А более всего ему почему-то запомнилась улыбка Олсона. Слишком уж ослепительная, чтобы поверить, что улыбался он от души.

Перекурщики вновь захлопали, только на этот раз ему: Брендон Пирсон, банковский работник среднего звена и стойкий курильщик. Он вновь подумал, а не попал ли, часом, на собрание «Анонимных алкоголиков», на которое пускали только психов. Когда же он вновь опустился на стул, его щеки ярко горели.

– Я мог бы без этого обойтись, – шепнул он Дьюку.

– Расслабься. – Дьюк все улыбался. – Так встречают каждого. И тебе понравилось, не так ли? Это же ритуал.

– Я понимаю, что ритуал, но мне не понравилось, – Пирсон чувствовал, как бешено колотится сердце, как горят щеки. Ему даже показалось, что краски в них только прибавилось. Что это со мной, подумал он. «Прилив»? Мужской климакс? Что?

Робби Делрей наклонился, перекинулся парой слов с брюнеткой в очках, которая сидела рядом с Олсоном, посмотрел на часы, отступил на шаг к мольберту, оглядел зал. Открытым, веснушчатым лицом он напоминал озорного мальчишку, который по воскресеньям поет в церковном хоре, зато в будни может и сунуть лягушку за шиворот девочке, и завязать узлом простыню в кровати младшего брата.

– Спасибо, друзья. Добро пожаловать в наше общество, Брендон.

Пирсон пробормотал, что рад такой компании, хотя в душе ругал себя за то, что пришел. Он уже опасался, что перекурщики на поверку окажутся какой-нибудь сектой. И что ему тогда делать?

Не накручивай себя, подумал он. Тебе нравится Дьюк, не так ли?

Да, ему нравился Дьюк, и он полагал, что еще больше ему понравится Мойра Ричардсон… особенно после того, как сексуальное влечение к ней перестанет доминировать и он сможет оценить, что она за человек. Он не сомневался, что ему понравятся и многие другие, в принципе он легко находил с людьми общий язык. И он забыл, во всяком случае на какое-то время, истинную причину, которая собрала их всех в этом подвале: бэтменов. При угрозе собственной жизни он бы мог вступить куда угодно, хоть в секту, не так ли?

Скорее всего да.

Хорошо! Отлично! А теперь откинься на спинку стула, расслабься и наблюдай парад!

Он откинулся на спинку стула, а вот расслабиться не смог – во всяком случае, полностью. Частично, потому, что был новичком. Частично, потому что не нравилась ему навязываемая фамильярность. Не привык он к тому, чтобы при первой встрече его сразу начинали называть по имени, не испросив согласия или разрешения. Частично…

Хватит! Или ты еще не понял? Выбора в этом вопросе у тебя нет!

Этот неприятный вывод он, к сожалению, не мог оспорить. Потому что утром пересек границу и увидел, что за существо ходит на работу в одежде Дугласа Кифера. А вечером ему стало окончательно ясно, что линия эта пересекала улицу с односторонним движением и, заступив за нее, человек лишался малейшего шанса дать задний ход, вернуться в зону безопасности.
Нет, расслабиться он не мог. Во всяком случае, пока.
– Прежде чем мы перейдем к делу, я хочу поблагодарить вас за то, что вы сразу откликнулись на просьбу собраться здесь, – продолжил Делрей. – Я знаю, что не так-то легко отменить уже назначенные встречи, не вызвав удивленных взглядов, а иногда это и очень опасно. Думаю, вы не сочтете преувеличением мои слова о том, что нам многое пришлось пережить… преодолеть немало препятствий…

По залу прошелестел одобрительный гул: Делрея не просто слушали – ему внимали.

– …и никто не знает лучше меня, как сложно быть одним из немногих, кому открыта истина. С тех пор как я увидел своего первого бэтмена, минуло пять лет…

Пирсон уже ерзал. Он не знал, чего ждет от этого собрания, но не сомневался в том, что уж скучно ему точно не будет. И вдруг так неожиданно начавшийся день заканчивался сидением в подвале книжного магазина, среди людей, жадно ловящих каждое слово веснушчатого маляра, который произносил речь, более уместную в захудалом клубе «Ротари» [39] .
Однако другие его мнения не разделяли. Пирсону хватило одного взгляда, чтобы убедиться в этом. Сверкающие глаза Дьюка не отрывались от Делрея. Примерно так же собака Пирсона, Бадди, смотрела на него, когда он доставал из-под шкафа его миску. Кэмерон Стивенс и Мойра Ричардсон сидели, взявшись за руки, но тоже видели и слышали одного Делрея. Так же, как и Джанет Брайтвуд. Так же, как и остальные, словно собравшиеся на представление заезжего мага.

Всем нравится, думал он, за исключением Бренда Пирсона. Давай, сладенький, постарайся врубиться в программу.

Да только он не мог, и у него создалось ощущение, что в этом ему составлял компанию Робби Делрей. Оглядывая зал, боковым зрением Пирсон успел заметить, как Делрей вновь бросил короткий взгляд на часы. Этот жест стал для Пирсона близким и родным с тех самых пор, когда он влился в ряды перекурщиков. Так смотрели на часы все, кто отсчитывал время до следующей сигареты.

Делрей продолжал что-то бубнить, и уже другие слушатели начали терять нить, отвлекаться. Пирсон слышал приглушенное покашливание, шарканье ног. Делрей, однако, гнул свое, казалось, не подозревая о том, что даже любимому вождю нельзя злоупотреблять долготерпением слушателей.

– …мы делали все, что могли, и мы, как могли, крепились, когда редели наши ряды, прятали слезы, которые выступали у нас на глазах, чтобы те, с кем мы ведем борьбу в этой тайной войне, не подозревали о том, что придет день, когда мы…

Опять быстрый взгляд на часы.

– …сможем разделить наше знание со всеми мужчинами и женщинами, которые смотрят, но не видят.

Спаситель человечества, думал Пирсон. Господи Иисусе, пожалей нас. Этот парень больше похож на Джесси Хелмса [40] , устраивающего обструкцию законопроекту, который чем-то ему не приглянулся.

Он скосил глаза на Дьюка и к своему глубокому удовлетворению отметил, что тот пусть и слушает, но уже шаркает ногами, показывая тем самым, что выходит из транса.

Пирсон коснулся щеки и понял, что она все еще горит. Нашел пульс – частит. Значит, причина тому – не смущение, потому что роль мисс Америки он уже давно отыграл. Перекурщики забыли о его существовании, во всяком случае, временно. Нет, дело в другом. Похоже, его не отпускало предчувствие дурного.

– …мы не отступали от своего, мы выполняли черновую работу, даже когда ситуация продолжала складываться не в нашу пользу… – все бубнил Делрей.

Наверное, дело в том, что произошло с тобой в первые минуты пребывания в подвале, сказал себе Пирсон. Ты испугался, что оказался среди людей, которые видят одну и ту же галлюцинацию.

– Нет, не сходится, – пробормотал он.

Дьюк посмотрел на него, вопросительно изогнул бровь, но Пирсон покачал головой. Дьюк вновь повернулся к оратору.

Он боялся, это факт, но не того, что попал в компанию, исповедующую какой-то необычный культ. Возможно, некоторые из перекурщиков погибли, возможно, тот странный случай в Ньюберипорте имел место быть, но трагедии прошлого никак не отражались на царящей в зале атмосфере, где Дэшилл Хэмметт взирал со стены на три десятка яппи. Он буквально чувствовал, как они борются с дремотой, изо всех сил стараясь не уснуть.

– Робби, ближе к делу! – наконец не выдержал кто-то из задних рядов, вызвав нервные смешки.

Робби Делрей раздраженно глянул в том направлении, откуда раздался голос, улыбнулся, опять посмотрел на часы.

– Да, да. Что-то меня понесло, признаю. Лестер, пожалуйста, помоги мне.

Лестер поднялся. Двое мужчин прошли к дальней стене. Достали из-за ящиков с книгами большой кожаный чемодан, поставили его справа от мольберта.

– Спасибо Лес, – поблагодарил седовласого Робби.

Лестер кивнул и вновь сел.

– Что в чемодане? – прошептал Пирсон на ухо Дьюку.

Дьюк покачал головой. На его лице отразились недоумение и… тревога. Хотя, возможно, причина для тревоги была иная, чем у Пирсона.

– Да, Маку нельзя отказать в логике. Наверное, меня понесло, но только потому, что это исторический день. Для всех нас.

Он выдержал театральную паузу, а потом сдернул с мольберта синюю тряпку. Слушатели, как один, наклонились вперед, ожидая сенсации, потом откинулись на спинки стульев со вздохом разочарования. На мольберте стояла черно-белая фотография заброшенного склада. Достаточно увеличенная, чтобы глаз мог разобрать валяющиеся на полу бумажные пакеты, презервативы, пустые бутылки, прочитать надписи на стенах. Самая большая гласила: «КТО СМЕЛ, ТОТ И СЪЕЛ».

В зале зашептались.

– Пять недель назад, – со значением произнес Делрей, – Лестер, Кендра и я выследили двух бэтменов, которые приехали к этому заброшенному складу неподалеку от Кларк Бэй.

Темноволосая женщина в круглых очках без оправы, которая сидела рядом с Лестером, оглянулась на зал, но Пирсон мог поклясться, что она пусть мельком, но посмотрела на часы.

– Здесь, – он постучал на одну из погрузочных площадок, – они встретились еще с тремя бэтменами и двумя бэтменшами. И вошли на склад. С тех пор мы, сменяя друг друга, вели за складом постоянное наблюдение. Мы установили…

На лице Дьюка читалась обида. С тем же успехом он мог вытатуировать на лбу слова: «ПОЧЕМУ НЕ ВЗЯЛИ МЕНЯ?»

– …что именно здесь находится место встреч бэтменов Бостонского региона.

«Бостонские бэтмены», подумал Пирсон. Отличное название для бейсбольной команды [41] . И вновь вернулось сомнение. Неужели это я сижу здесь и слушаю весь этот бред? Неужели это происходит наяву?

И внезапно, словно это сомнение подхлестнуло память, он услышал Делрея, представляющего собравшимся в подвале Бесстрашным охотникам на бэтменов их нового собрата, Брендона Пирсона из далекого Медфорда.

Он повернулся к Дьюку, прошептал на ухо:

– Когда ты разговаривал с Джанет по телефону, из «Галлахера», ты сказал, что приведешь меня, так?

Дьюк нервно повел плечами, как бы говоря: разве ты не видишь, что я слушаю, потом ответил:

– Конечно.

– Ты сказал ей, что я из Медфорда?

– Нет. Откуда я мог это знать? Дай мне послушать, Бренд! – и вновь повернулся к Делрею.

– Мы записали номера тридцати пяти автомобилей, роскошных автомобилей и лимузинов, которые подкатывали к этому заброшенному складу. – Делрей помолчал, дабы слушатели получше усвоили его слова, вновь посмотрел на часы и продолжил: – Некоторые приезжали по десять – двенадцать раз. Бэтмены специально выбрали для своих неформальных встреч столь неприметное место, чтобы им никто не мог помешать, но я думаю, скоро они выяснят, что тем самым они загнали себя в угол. Потому что… одну секунду, друзья…

Он наклонился к Лестеру, о чем-то заговорил с ним, очень тихо. Сидевшая рядом Кендра переводила взгляд с одного на другого, словно следила за игроками в пинг-понг. Остальные недоуменно поглядывали на перешептывающуюся троицу.

Пирсон прекрасно знал, какие их сейчас обуревали чувства. Готовится что-то большое, пообещал Дьюк, и по напряженной атмосфере подвала он понял, что и остальные пришли на собрание с тем же предчувствием. А «что-то большое» обернулось черно-белой фотографией заброшенного склада, усыпанного мусором и использованными презервативами. Что же тут не так?

Должно быть, что-то большое связано с чемоданом, подумал Пирсон. И как этот веснушчатый узнал, что я из Медфорда? Что ж, когда после речи наступит время вопросов и ответов, я обязательно спрошу его об этом.

Но тревога, из-за которой пылало лицо, учащался пульс и, главное, ужасно хотелось курить, только усиливалась. Грозила перейти в паническую атаку, вроде тех, которые он испытывал в колледже перед ответственными экзаменами. В чем дело? Если это не страх, то что?

Да нет, конечно же, страх. Но боялся он не того, что попал в компанию психов. Он знал, что бэтмены существовали. Он не чокнулся, точно так же, как оставались в здравом уме Дьюк, Мойра, Кэм Стивенс или Джанет Брайтвуд. И все-таки что-то не складывалось… совсем не складывалось. И выпадал из общей картины Робби Делрей, маляр и Спаситель человечества. Он знал, откуда я. Брайтвуд позвонила ему, сказала, что Дьюк приведет с собой новенького, звать его Брендон Пирсон и работает он в Первом торговом, вот Робби и навел справки. Почему он это сделал? И как?

Память услужливо подсказала слова Дьюка Ринеманна: «…они умны и у них много друзей во властных структурах. Черт, да они так и лезут во власть-».

Если у тебя есть друзья во властных структурах, ты можешь очень быстро получить досье интересующего тебя человека, не так ли? Да. Обитатели коридоров власти имеют доступ к паролям компьютеров, ко всей закрытой для посторонних информации…

Пирсон дернулся, словно человек, пробуждающийся от кошмара. Непроизвольно вытянул ногу, ударил по основанию стойки. Она начала падать. Тем временем шепот в первом ряду сменился кивками.

– Лес? – спросил Делрей. – Помоги мне, пожалуйста. И ты, Кендра, тоже.

Пирсон потянулся, чтобы перехватить стойку до того, как она упадет и стукнет кого-нибудь по голове, а может, даже скальпирует, все-таки на конце крепился металлический крюк. Стойку Пирсон поймал, уже приставлял ее к стене, когда увидел гоблина, всматривающегося в окно. Маленькие черные глазки, как у забытой под кроватью куклы, смотрели в широко раскрытые синие глаза Пирсона. Шевелящаяся плоть напоминали газовые кольца, вращающиеся вокруг гигантской планеты. Вздувшиеся черные вены пульсировали на голом черепе.

– Помоги мне открыть защелки, – говорил Делрей на другом конце галактики. Добродушно хохотнул. – Больно они тугие.

А для Брендона Пирсона время словно отыграло назад: как и утром, он попытался закричать, но шок лишил его дара речи, и из горла вырвался лишь сдавленный хрип, так иной раз мужчины стонут во сне.

Бестолковая речь.

Бессмысленная фотография.

Поглядывание на часы.

А тебе не боязно? Столько перекурщиков в одном месте? Этот вопрос он задал Дьюку и тот с улыбкой ответил: Нет, Робби чует бэтменов.

На этот раз никто не остановил его, на этот раз вторая попытка Пирсона закричать увенчалась полным успехом.

–  ЭТО ЗАПАДНЯ! – Он вскочил. – ЭТО ЗАПАДНЯ! МЫ ДОЛЖНЫ НЕМЕДЛЕННО УХОДИТЬ!

Удивленные лица повернулись к нему. Лишь три человека не отреагировали на его слова: Делрей, Олсон и черноволосая Кендра. Они наконец справились с замками и отбросили крышку. На их лицах читались шок, чувство вины… но не удивление. Удивление отсутствовало напрочь.

– Сядь, парень! – прошипел Дьюк. – Или у тебя едет к…

Наверху с треском вылетела дверь. Гулкие шаги направились к лестнице.

– Что происходит? – спросила Джанет Брайтвуд. Обращалась она к Дьюку. В ее широко раскрытых глазах застыл испуг. – О чем он говорит?

– НАДО ВЫБИРАТЬСЯ ОТСЮДА! – кричал Пирсон. – ВЫБИРАТЬСЯ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! ОН ВСЕ ПОСТАВИЛ С НОГ НА ГОЛОВУ! В ЗАПАДНЕ МЫ, А НЕ ОНИ!

Дверь над узкой лестницей, ведущей в подвал, с грохотом распахнулась, и сверху послышались жуткие звуки: Пирсон словно слышал урчание своры питбулей, пожирающих брошенного им человеческого младенца.

–  Кто там?  – взвизгнула Джанет. – Кто там наверху?  – Но на ее лице не читалось вопроса. Ее лицо прекрасно знало, кто находится наверху. Что находится наверху.

–  Успокойтесь!  – крикнул Робби Делрей сбитым с толку, ничего не понимающим людям, многие из которых по-прежнему сидели на стульях. – Они обещали нас простить! Вы меня слышите? Вы понимаете, что я говорю? Они дали мне слово, что…

В этот самый момент подвальное окно, расположенное левее от того, в котором Пирсон увидел бэтмена, вывалилось внутрь, осыпая осколками сидящих под ним людей. Рука, в рукаве от Армани, потянулась вниз, ухватила Мойру Ричардсон за волосы. Она кричала и билась, пытаясь вырваться из цепких пальцев… да только это была не рука – птичья лапа с длинными когтями.

Автоматически, не думая, что делает, Пирсон схватил стойку, прыгнул вперед и вонзил крюк в чудовищную морду, торчавшую в окне. Крюк угодил прямо в глаз твари. Густая, темная жидкость полилась на поднятые руки Пирсона. Бэтмен издал какой-то звук, Пирсон очень надеялся, что крик боли, и подался назад, вырвав стойку из рук Пирсона. Но прежде чем бэтмен скрылся из виду, Пирсон успел заметить, как из его морды поплыли струйки белесого тумана, и запахло

(пылью мочой горячим соусом «чили»)

чем-то неприятным.

Кэм Стивенс сжал Мойру в объятиях, тупо уставился на Пирсона. Так же таращились на него и остальные мужчины и женщины, напоминая стадо лосей, внезапно попавших под свет фар выскочившего из-за поворота грузовика.

Совсем они не похожи на бойцов сопротивления, подумал Пирсон. Скорее, на овец, которых вот-вот погонят на бойню, да еще этот иуда-баран, который стоит посреди подвала бок о бок со своими пособниками.

Шаги по лестнице приближались, но не так быстро, как ожидал Пирсон. Потом он вспомнил, что лестница-то очень узкая, двоим не разойтись, и возблагодарил за это Бога. Схватил Дьюка за галстук, рывком поставил на ноги.

– Пошли. Сматываемся отсюда. Есть тут черный ход?

– Я… не знаю. – Дьюк медленно тер один висок, словно у него вдруг разболелась голова. – Это сделал Робби? Робби? Этого не может быть… или может? – Он всматривался в Пирсона.

– Боюсь, что может, Дьюк. Пошли.

Сделал два шага к центральному проходу, все еще держа Дьюка за галстук, остановился. Делрей, Олсон и Кендра выхватили из чемодана автоматы размером чуть побольше пистолета с нелепыми тонкими откидными прикладами. Пирсон видел «узи» только в кино или на экране телевизора, но как-то сразу понял, что у них в руках. «Узи» или их близкие родственники. Впрочем, значения это не имело, не так ли? Главное заключалось в том, что это было оружие.

– Стоять. – Делрей, похоже, обращался к Дьюку и Пирсону. Попытался улыбнуться, но лицо исказилось гримасой заключенного-смертника, которому только что объявили дату казни. – Не двигаться.

Но Дьюк продолжал двигаться. Уже вышел в проход, Пирсон держался рядом. Начали подниматься и остальные, тоже подались к мольберту, нервно оглядываясь на доносящийся с лестницы шум. Их взгляды говорили о том, что оружие в руках Делрея, Олсона и Кендры им не нравится, но еще больше им не нравились звуки, раздававшиеся наверху.

– Почему? – спросил Дьюк, и Пирсон увидел, что он едва не плачет. Он поднял руки ладонями вверх. – Почему ты нас предал?

– Остановись, Дьюк, я тебя предупреждаю. – Лестер Олсон чуть тянул слова, словно успел приложиться к бутылке.

– И вы тоже стойте! – крикнула Кендра остальным. Ее голос звучал четко. А глаза бегали из стороны в сторону: она опасалась, как бы их не обошли с флангов.

– У нас не было ни единого шанса, – объяснил Дьюку Делрей, в голосе слышалась мольба. – Они следили за нами, могли схватить нас в любой момент, но они предложили мне сделку. Ты понимаешь? Я вас не предал. Я вас не предавал. Они пришли ко мне, – говорил он страстно, но загнанный взгляд свидетельствовал совсем о другом. Он сообщал всем, кто хотел это увидеть, о существовании другого Робби Делрея, лучшего Робби Делрея, который изо всех сил пытался отмежеваться от этого чудовищного предательства.

– ТЫ ГРЕБАНЫЙ ЛЖЕЦ! – взревел Дьюк Ринеманн, который наконец-то понял, что Спаситель на поверку оказался Иудой. Прыгнул на человека, который спас его психику, а может, и жизнь в поезде «Красная стрела»… и разверзся ад.

Всего Пирсон видеть не мог, но отдельные моменты навсегда впечатались в его память. Он увидел, как Робби Делрей, после секундной заминки, отвел автомат в сторону, словно решил оглушить Дьюка, используя ствол вместо дубинки. Он увидел, как Лестер Олсон, который застрелил бэтмена в амбаре неподалеку от Ньюберипорта, до того, как струсил и решил пойти на сделку с бэтменами, уперся откидным прикладом в пряжку ремня и нажал на спусковой крючок. Он увидел, как синие искорки появились в вентиляционных отверстиях на стволе, услышал грубое: «Хэк-хэк-хэк-хэк!» Предположил, что так звучат выстрелы в реальном мире. Что-то невидимое пронеслось в дюйме от его лица. А потом он увидел, как Дьюка отбросило назад, и из груди фонтаном забила кровь, окрашивая белую рубашку и кремовый костюм. Увидел, как мужчина, стоявший за Дьюком, рухнул на колени, прижав руки к глазам, а между пальцами уже сочилась ярко-алая кровь.

Кто-то, возможно, Джанет Брайтвуд, закрыл дверь из подвала на лестницу еще до начала собрания. Теперь эта дверь распахнулась и в подвал ввалились два бэтмена в форме бостонской полиции. Огромные, бесформенные головы, глазки яростно вперелись в перекурщиков.

–  Прощение!  – кричал Робби Делрей. Веснушки прибавили яркости. Должно быть, потому, что кожа между ними цветом не отличалась от мела. – Прощение! Мне обещали, что всех простят, если вы не двинетесь с места и поднимите руки!

Несколько человек, в основном те, кто кучковался у кофеварки, действительно подняли руки, но продолжали пятиться от одетых в полицейскую форму бэтменов. Один из них рванулся вперед, что-то буркнул, схватил какого-то мужчину за рубашку, подтащил к себе. А мгновением позже, до того, как Пирсон понял, что происходит, вырвал у него глаза. Посмотрел на желеобразную массу, лежащую на ладони, и отправил в рот.

Когда еще двое бэтменов ворвались в подвал, оглядывая его черными глазками, второй псевдокоп выхватил служебный револьвер и трижды, не целясь, выстрелил в толпу.

–  Нет!  – услышал Пирсон крик Делрея. – Нет, вы обещали!

Джанет Брайтвуд обеими руками взялась за кофеварку, подняла над головой, швырнула в одного из пришельцев. Послышался металлический удар, бэтмена окатило раскаленным кофе. На этот раз у Пирсона сомнений не возникло: в крике слышалась боль. Один из копов-бэтменов попытался схватить Джанет. Она увернулась, попыталась убежать, споткнулась и исчезла в массе тел, отпрянувших в глубь подвала.

Окна разбивались одно за другим, Пирсон слышал нарастающий вой сирен. Он увидел, что бэтмены разбились на две группы и пытаются загнать объятых паникой перекурщиков в подсобку в дальней части подвала, за уже перевернутым кем-то мольбертом, где, должно быть, была дверь черного хода.

Олсон бросил автомат, схватил Кендру за руку, увлекая ее к дальней стене. Рука бэтмена появилась в одном из окон, когти вцепились в роскошную седую шевелюру и потащили его вверх. Появилась вторая рука, и коготь длиной в добрых три дюйма вспорол Олсону шею: кровь хлынула рекой.

Тебе больше не придется отстреливать бэтменов в амбарах, друг мой, подумал Пирсон. Повернулся к Делрею. Тот стоял между чемоданом с откинутой крышкой и перевернутым мольбертом, автомат смотрел в пол, глаза шокировали пустым взглядом. Когда Пирсон потянул на себя автомат, пальцы Делрея, сжимавшие откидной приклад, безвольно разжались.

– Они пообещали простить нас, – доверительно сообщил он Пирсону. – Они пообещали.

– Неужели ты действительно думал, что таким тварям можно верить? – спросил Пирсон, прежде чем со всей силы двинуть тыльной частью приклада в лицо Делрея. Что-то хрустнуло, наверное, нос, и варвар, проснувшийся в душе банкира, взвыл от восторга.

Он двинулся дальше, следом за остальными, лавируя между коробками с книгами, остановился, услышав донесшуюся с улицы стрельбу. Стрельбу… крики… восторженный рев.

Пирсон развернулся на сто восемьдесят градусов и увидел Кэма Стивенса и Мойру Ричардсон, стоявших в проходе между стульями. Они держались за руки, от ужаса их лица превратились в застывшие маски. Пирсон успел подумать: «Вот так, наверное, выглядели Ганс и Гретель после того, как вышли из домика, построенного из имбирных пряников». Потом наклонился, поднял с пола автоматы Кендры и Олсона, протянул им.

Еще два бэтмена вошли в дверь. Они, похоже, никуда не спешили, словно все шло по плану… и Пирсон предположил, что так оно и было. Все действие разворачивалось за домом, где находилась дверь черного хода. Там, должно быть, находился загон – не здесь, и бэтмены не просто убивали добычу.

– Пошли, – бросил он Кэму и Мойре. – Разберемся с этими говнюками.

Бэтмены слишком поздно поняли, что некоторые из «овец» не пожелали идти на бойню. Один из них развернулся, чтобы броситься на лестницу, поскользнулся на луже кофе, врезался в третьего бэтмена, входившего в дверь. Оба упали. Пирсон открыл огонь по тому, который остался на ногах. «Хэк-хэк-хэк!» – гаркнул автомат, бэтмена отбросило назад, чудовищная голова развалилась надвое, выпустив облако тумана… Кто-то еще скажет, что это призраки, подумал Пирсон.

Кэм и Мойра сообразили, что к чему, и открыли огонь по двум поднимающимся с пола бэтменам, превратив и их в груду одежды и облачко тумана, который пах примерно так же, как астры на мраморном островке у Первого торгового банка.

– Пошли. – Пирсон двинулся к двери. – Если уйдем сейчас, возможно, сумеем выбраться.

– Но… – начал Кэмерон, оглянулся, начиная выходить из ступора.

Это хорошо, подумал Пирсон. Почему-то ему казалось, что вырваться из западни им удастся, только сжав волю в кулак и мобилизовав все внутренние резервы.

– Не важно, Кэм, – подала голос Мойра, оглянулась, отметила, что в подвале не осталось ни людей, ни бэтменов. – Пошли. Я тоже думаю, что наш единственный шанс – дверь, через которую мы сюда попали.

– Да, – кивнул Пирсон. – И только в том случае, если мы поторопимся. – Он бросил последний взгляд на Дьюка, на лице которого так и застыло крайнее изумление. Пожалел о том, что нет времени закрыть ему глаза. – Пошли.
И они двинулись к лестнице.
Когда они добрались до двери, выходящей на крыльцо и Кембридж-авеню, стрельба за домом начала стихать. «Скольких убили?» — сверкнул в голове вопрос, и ответ, ужасный, но единственно правильный, не заставил себя долго ждать: «Всех!» Он предположил, что один или два человека все-таки сумели ускользнуть, но не больше. Бэтмены успели подготовиться к охоте, пока Робби Делрей нес всякую чушь, тянул время и поглядывал на часы… возможно, ожидая сигнала, которого Пирсон не заметил.

Если бы я очнулся чуть раньше, Дьюк был бы жив, с горечью думал он. Наверное, был бы, но, будь желания лошадьми, нищие бы ездили на лошадях. Но времени корить себя у него не было.

Еще один коп-бэтмен стоял на крыльце, но смотрел на улицу, возможно, охранял магазин от зевак, которых мог привлечь шум. Пирсон всунулся в дверь.

– Эй, страшилище, дай прикурить.

Бэтмен обернулся.

И Пирсон очередью снес ему голову.
4
Во втором часу ночи три человека, двое мужчин и женщина в порванных колготках и грязной красной юбке, бежали вдоль товарного поезда, отходящего от Саут-стейшн. Мужчина, тот, что помоложе, легко запрыгнул в зев пустого вагона, повернулся, протянул руки женщине.

Она споткнулась, вскрикнула, один из низких каблуков сломался. Пирсон обнял ее за талию (уловил аромат «Джорджо», едва пробивающийся сквозь запахи пота и страха), не давая остановиться. «Прыгай!» – крикнул он. Женщина прыгнула, он подхватил ее за бедра и бросил в протянутые к ней руки Кэмерона Стивенса. Их руки встретились, и Пирсон резким толчком помог Стивенсу втянуть Мойру в вагон.

Сам же сбавил ход и впереди, не так уж и далеко, увидел забор, за которым заканчивалась территория станции. Товарняк уползал в ворота, практически полностью заполняя их проем: в узкий зазор Пирсон протиснуться бы не смог.

Кэм выглянул из вагона, оценил расстояние до забора, вновь вытянул руки.

–  Давай!  – крикнул он. – Ты успеешь!

Пирсон, конечно же, не смог бы успеть, в прошлой жизни, когда выкуривал по две с половиной пачки в день. Но он стал перекурщиком, а потому нашел дополнительные запасы энергии и для легких, и для ног. Ускорился, вновь стал обгонять поезд. Поднял руки, пытаясь дотянуться до ждущих рук Стивенса. Но приближался и забор, увитый колючей проволокой.

И вдруг, как наяву, увидел свою жену. Она сидела в гостиной, заплаканная, с покрасневшими глазами. И рассказывала двум копам об исчезновении ее мужа. Он видел стопку книг Дженни, лежащих на маленьком столике. Неужели так будет? Да, конечно, возможно, он ошибался в деталях, но не в главном. И Лизбет, которая за всю жизнь не выкурила ни одной сигареты, не разглядела бы черные глазки и зубастые пасти под молодыми лицами полицейских, которые сидели на ее диване. Не увидела бы сочащуюся из бугров розовую гадость, пульсирующие вены на голом черепе.

Не увидела бы… не могла увидеть. Откуда?

Господи, благодарю Тебя за ее слепоту, подумал Пирсон. Да будет так до скончания ее века.

Он устремился к черному зеву идущего на запад грузового вагона, к оранжевым искрам, которые высекло колесо из стального рельса.

– Еще немного! – взвизгнула Мойра, высовываясь из вагона. – Пожалуйста, Брендон… еще чуть-чуть!

– Скорей, скорей! – кричал Кэм. – Забор! Гребаный забор!

Не могу, подумал Пирсон. Не могу скорей, не могу успеть до забора. Хочу лечь. Лечь и спать.

Потом подумал о Дьюке и прибавил хода. Дьюк по молодости не знал, что иногда люди ломаются и предают, иногда даже те, кого ты боготворишь, но ему хватило мудрости, чтобы схватить Бренда Пирсона за руку и спасти от смерти. Дьюк бы не хотел, чтобы он остался за этим гребаным забором.

Последний рывок Пирсону удался. Он схватился за руки Стивенса, когда забор уже наезжал на него. Прыгнул, почувствовал, как пальцы Мойры ухватили его за потные подмышки, и втянул в вагон правую ногу за секунду до того, как забор оторвал бы ее вместе с туфлей.

– «Приключения в поезде», – выдохнул он. – Иллюстрации Н. К. Уайета!

– Что? – переспросила Мойра. – Что ты сказал?

Он повернулся, посмотрел на них сквозь завесу упавших на глаза волос, стоя на четвереньках, тяжело дыша.

– Не важно. У кого есть сигареты? Ужасно хочется курить.

Несколько секунд они таращились на него, потом переглянулись и одновременно расхохотались. Пирсон догадался: сие означало, что они влюблены.

Они катались по полу товарного вагона, корчась от смеха, а Пирсон уже сел и начал ощупывать карманы грязного, порванного пиджака.
– Ага, – его рука обнаружила знакомый прямоугольник. Он вытащил мятую пачку, протянул им. – Так за победу!
Товарняк медленно полз на запад, в темноте вагона краснели три крошечных уголька. Через неделю они были в Омахе [42] . По утрам, часиков в десять, прогуливались по центру, приглядывались к людям, выискивая перекурщиков, членов Потерянного Колена, которые ушли за верблюдом Джо.

К ноябрю двадцать человек регулярно встречались в подсобке бывшего магазина скобяных товаров в Ла Висте.
Свой первый рейд они провели в начале следующего года, нагрянули в Консил Блафф, на другом берегу Миссури, и перебили тридцать бэтменов, прячущихся под личиной преуспевающих банкиров и менеджеров Среднего Запада. Не много, конечно, но Брендон Пирсон уяснил для себя, что в убийстве бэтменов и в сокращении числа выкуриваемых за день сигарет есть один общий момент: главное – начать.

Примечания

1

The Moving Finger. © Перевод. Вебер В.А., 2000.

2

«Риск» – телевикторина, состоит в отгадывании ответа к предлагаемому вопросу и требует от участников высокой эрудиции. Идет с 1974 г. На российском телевидении выходит под названием «Своя игра». – Примеч. пер.

3

Con brio – стремительно (шпал.).

4

«Кон Эд» – «Консолидейтид Эдисон» – компания коммунального электроснабжения, монопольно обслуживающая северо-восток США. – Примеч. пер.

5

Страйк-аут – в бейсболе три страйка бэттера засчитываются как аут. Страйк – пропущенный бэттером удар: засчитывается, если бэттер промахивается по правильно поданному питчером мячу или бьет по неправильно поданному мячу. – Примеч. пер.

6

Поразительно, дорогой (фр.).

7

Sneakers. © Перевод. Вебер В.А., 2000.

8

You Know They Got a Hell of a Band. © Перевод. Вебер B.A., 2000.

9

РА – рекреационный автомобиль, специализированный автомобиль или прицеп для любителей автотуризма, разделенный на функциональные секции: кухню, спальню, гостиную, туалет, душ и т. д. – Примеч. пер.

10

Молодежная секция объединения местных торговых палат. – Примеч. пер.

11

«Лайонс клаб интернешнл» – общественная организация бизнесменов, ассоциация клубов на службе общества. – Примеч. пер.

12

«Лось» – член Благотворительного и Покровительствующего ордена лосей. – Примеч. пер.

13

Рокуэлл Норман (1894–1978) – художник, иллюстратор. Автор множества реалистических картин из жизни маленького американского городка, иллюстратор «Сатердей ивнинг пост» (1916–1963). В Филадельфии открыт музей его имени. – Примеч. пер.

14

«Сумеречная зона» – научно-фантастический сериал телекомпании Си-би-эс, шел в 1959—1965 гг. Сюжет лег в основу фильма (1983 г.) и был продолжен во втором сериале (1985–1987 гг.) – Примеч. пер.

15

«Американская эстрада» – одна из самых популярных и долговечных музыкальных передач в истории ТВ. Создана в 1952 г. – Примеч. пер.

16

Home Delivery. © Перевод. Вебер В.А., 2000.

17

«Ночь оживших мертвецов», фильм 1968 г., режиссер Джордж Ромеро. Считается классикой современных фильмов ужаса. – Примеч. пер.

18

«Любовь Макамбы», фильм 1960 г., режиссер Дуглас Фоули. Благополучно канул в Лету, не оставив следа в истории кинематографа, но, видать, запал в душу Стивена Кинга. – Примеч. пер.

19

НОРАД (NORAD) – Объединенное командование воздушно-космической обороны североамериканского континента (США и Канада). – Примеч. пер.

20

В откровении Иоанна Богослова – звезда, сеющая смерть, которая появится в преддверии Страшного Суда. – Примеч. пер.

21

Сражение на реке Бул-Ран – первое существенное сражение гражданской войны 21 июня 1861 г. между северянами (30 тыс. человек) под командованием генерала Макдауэлла и конфедератами (24 тыс. человек) под командованием генерала Борегара. – Примеч. пер.

22

«Л.Л.Бин» – Компания по производству повседневной и спортивной мужской и женской одежды, спортивного и походного инвентаря. Распространяет свою продукцию по каталогам. Правление в г. Фрипорт, штат Мэн. – Примеч. пер.

23

Rainy Season. © Перевод. Вебер В.А., 2000.

24

110° по принятой в США шкале Фаренгейта соответствуют 45° по шкале Цельсия. – Примеч. пер.

25

«Салют Колумбии» – патриотическая песня, написанная филадельфийским юристом Дж. Хопкинсом на музыку Президентского марша Ф.Файла в 1798 г. на фоне антифранцузских настроений. Более полувека считалась неофициальным гимном США. – Примеч. пер.

26

My Pretty Pony. © Перевод. Вебер В.А., 2000.

27

От английского Murder – убийство. – Примеч. пер.

28

Chemise – женская короткая комбинация (фр.). – Примеч. пер.

29

Старая Замыкалка – так Кинг называет электрический стул (подробнее в романе «Зеленая миля»). – Примеч. пер.

30

Sorry, Right Number. © Перевод. Вебер В.А., 2000.

31

В английском языке глагол take имеет много значений, в том числе увозить и отвозить. Решив, что звонит Полли, Кэти (из прошлого) думает, что дочь умоляет родителей забрать ее из школы. Кэти из настоящего (с сединой), конечно же, просит отвезти Билла в больницу. – Примеч. пер.

32

The Ten O\'Clock People. © Перевод. Вебер В.А., 2000.

33

Линия Мэйсона-Динсона – южная граница Пенсильвании, проведенная в 1763–1767 гг. английскими геодезистами и астрономами Чарльзом Мэйсоном и Иеремией Диксоном. До начала Гражданской войны символизировала границу между свободными и рабовладельческим штатами. В 50-х годах XX века южнее этой линии четко следовали сегрегационным канонам. – Примеч. пер.

34

Верблюд Джо изображен на сигаретах «Кэмел», на этом образе строится рекламный имидж продукции компании «Р.Дж. Рейнольдс тобакко». – Примеч. пер.

35

«Тапперуэры» – разнообразные пластиковые контейнеры для пищевых продуктов производства фирмы «Тапперуэр хоум партиз». – Примеч. пер.

36

Уайет Ньюэлл Конверс (1882–1945) – живописец, иллюстратор, основатель династии Уайетов. Известен как иллюстратор детских книг издательства «Чарльз Скрибнерс санс», в том числе «Том Сойер», «Остров сокровищ», «Робинзон Крузо». – Примеч. пер.

37

Профессиональные команды, соответственно бейсбольная, футбольная, баскетбольная, базирующиеся в Бостоне. – Примеч. пер.

38

Ассанти Арманд (р. 1949) – современный голливудский киноактер.

39

Клуб «Ротари» – местное (городское или районное) отделение организации «Ротари интернейшнл». Члены клуба проводят еженедельные собрания, участие в которых является одним из обязательных условий членства. Местный клуб формируется из представителей разных профессий. – Примеч. пер.

40

Хелмс Джесси (р.1921) – политический деятель, с 1973 г. – сенатор-республиканец от штата Северная Каролина, крайний консерватор. – Примеч. пер.

41

Английское слово bat имеет несколько значений, в том числе: летучая мышь и бейсбольная бита. – Примеч. пер.

42

Город на востоке штата Небраска. Важный транспортный узел Среднего Запада, один из крупнейших торгово-финансовых центров страны. – Примеч. пер.

Content

Кинг Стивен Сезон дождя (сборник)

Стивен Кинг Сезон дождя (сборник)

Скреб-поскреб

Кроссовки

Рок-н-ролльные небеса

Домашние рода

Сезон дождя

Мой милый пони

Извините, правильный номер

Перекурщики