Камран Паша

«Тень мечей»

Предисловие

На протяжении всей истории человечество сопровождали войны. Становление, развитие и гибель цивилизаций, смена эпох и укладов неизменно сопровождались кровопролитными сражениями. Расширение границ государства, доступ к морю и освоение новых торговых путей, жажда наживы — все это, так или иначе, становилось причиной военных конфликтов. Однако наиболее жестокие события разворачивались там, где сталкивались интересы разных религий. Так, страстная проповедь папы Урбана II, провозглашенная на церковном соборе во французском городе Клермоне в ноябре 1095 года и призвавшая организовать Крестовый поход против мусульман, захвативших Святую землю, положила начало целой эпохе противостояния ислама и христианства. Двести лет Иерусалим утопал в крови, пролитой во имя Господа. На алтарь священной войны против мусульман были брошены огромные человеческие и материальные ресурсы, организовано девять походов, однако окончательного примирения нет и по сей день.

«Тень мечей» Камрана Паши — это масштабный и захватывающий эпос о любви и войне. Благодаря глубоким познаниям в истории Ближнего Востока автору удалось создать удивительное произведение, соединившее в себе реальные события минувших дней и вымысел. Отображение Третьего крестового похода изобилует достоверными подробностями и хорошо передает колорит эпохи. Религиозное противостояние, начавшееся еще в конце XI века, свело на поле битвы двух наиболее могущественных правителей своего времени — мусульманского султана Саладина и английского короля Ричарда Львиное Сердце. Однако им суждено было бороться не только за Святую землю, но и за любовь еврейской девушки Мириам, сумевшей завладеть сердцами двух правителей, прирожденных воинов, вершителей истории. Кто же станет победителем в битве, где исход зависит не от стали мечей, а от стрел амуров? Ответ вы найдете на страницах романа, пройдя вместе с его героями по полям сражений, окунувшись в атмосферу средневековой жестокости и предательств, испытав горечь утрат и радость новых встреч…

Камран Паша — автор и продюсер популярных телевизионных передач NBC, одна из которых номинировалась на получение премии Golden Globe, а также киносценарист. В 2003 году компания Warner Brothers экранизировала его первый сценарий — роман о любви за стенами Тадж-Махала.

Теперь он пробует себя в роли писателя, и весьма успешно. Можно с уверенностью сказать, что проба его пера удалась на славу, а книга «Тень мечей» нашла свою читательскую аудиторию во всем мире.

Приятного чтения!

Глава 1

СУЛТАН И РАВВИН

Рога Хаттина[1] — 1187 от Р.Х

— Бог, говорят, великий насмешник. Вероятно, именно поэтому его Город, названный в честь мира[2], знал только войну и смерть.

Однажды раввину, когда он был еще зеленым наивным юнцом, сказал об этом отец. Раввин очень изменился за долгие годы, прошедшие с тех пор. Жажду приключений вытеснила отчаянная тоска по душевному покою. Его первая брачная ночь осталась далеко-далеко, но воспоминания о ней все еще вызывали в его сердце нежность. С тех пор старик понял: то, во что он верил на заре своей жизни, в лучшем случае было наивным. В худшем случае — ложным. Однако правота отцовских слов подтверждалась снова и снова. Бог-насмешник — точное определение того невероятного и непредсказуемого существа, от которого пошло все сущее. Вероятно, было бы несправедливо называть Бога отъявленным обманщиком, но Он, несомненно, обладал чувством юмора.

Как и его народ, старик был скитальцем. Он искал Божественный Лик в тенистых садах Кордовы. По следам царицы Савской его утомленные ноги пересекли африканскую пустыню. Его серые глаза наполнялись слезами перед пирамидами, которые были древними уже тогда, когда в их тени играл Моисей. Из своих странствий он вынес одно: все пути вели сюда, к центру мира. К Святой земле. К Иерусалиму.

Иерусалим был призом для многих завоевателей, и мало кто из них относился к евреям дружелюбно. Его народ был изгнан и рассеян по ветру. И все же они никогда не забывали Град Давидов. В душе, в мечтах город манил их.

Тогда сыновья Измаила вышли из пустыни, чтобы заявить о своих правах на наследство Авраама. И на какое-то время воцарился мир, и сыновья Исаака стали возвращаться домой.

Так продолжалось до тех пор, пока на горизонте не возникли франки. Нищие, безграмотные, исполненные ненависти. Они попытались возвратить Иерусалим именем своего Христа. Раввин читал изречения этого Иисуса из Назарета и не нашел в них ничего такого, что объяснило бы творимые ими ужасы.

Франки убивали стариков и больных. Женщин. Детей. Они убивали мусульман как неверных, а потом убивали других христиан как еретиков. Они собрали всех оставшихся евреев и заперли их в главной синагоге. Потом подожгли ее.

В конце концов стенания прекратились, потому что некому уже было стенать.

Позднее историки франков будут хвастать: крови на улицах Иерусалима было столько, что она доходила их закованным в сталь солдатам до лодыжек. Но устроенная ими в Священном городе резня, жертвами которой пали десятки тысяч людей, была еще не самым большим их преступлением. В некогда чистенький зеленый город Маарра, окруженный виноградниками, полями и оливами, из самых недр ада ворвалось запредельное зло. Раввина стошнило после того, как он прочитал полный отчет Альберта Аахенского (хрониста Первого крестового похода), который засвидетельствовал и прославил самую большую победу Сатаны над душами людей. Ибо в Маарре крестоносцы не просто убивали людей. Они поедали своих жертв. Мужчин и женщин варили в глиняных котлах. Детей нанизывали на деревянные вертела и зажаривали живьем.

Раньше раввин думал, что эти истории — типичное преувеличение со стороны тех, кто подстрекал к войне, и просто безумцев, что-то сродни кровожадным повествованиям Священного Писания о завоевании Палестины Иисусом Навином. Подобные сказания о неистовствах имели целью не фактическое изложение исторических событий, а изображение врагов нелюдями. Но ему пришлось самому убедиться, что франки были отребьем в буквальном смысле слова, без всяких аллегорий или поэтических преувеличений.

Как и его народ, старик был известен под многими именами. Среди арабов и своих братьев сефардов[3] он откликался на имя шейх Муса ибн Маймун, будучи главным раввином Каира и личным врачом султана. Бледнолицые ашкенази[4] знали только его подробные и красноречивые сочинения по вопросам права и богословия, которые преодолели величественные горы Испании и распространились в странах Европы, погруженных во мрак невежества. Они называли его на языке предков — рабби Моше бен Маймон. Самые восторженные из его последователей обращались к нему «Рамбам»[5], хотя он не считал, что заслуживал какой-то особенной преданности.

А варвары-франки — по крайней мере, те немногие, кто умел читать и писать, — называли его Маймонид. Они также называли его христопродавцем и другими отборными словечками, которые относились к его народу в целом, но он старался не принимать это слишком близко к сердцу. В конце концов, франки были невежественными дикарями.

Поглаживая косматую седую бороду, как он часто делал, когда погружался в глубокое раздумье, Маймонид медленно шел к огромному шатру султана. И давила на него не физическая усталость, а тяжкое бремя, камнем лежавшее на душе. Гнетущее, сокрушительное бремя истории. Он не знал, сколько ему еще осталось, поэтому дорожил каждым вздохом, как последним. Но воздух отравляли чад факелов и зловоние испражнений людей и животных. Маймонид засмеялся бы, если бы ужас войны не притупил его чувство юмора.

В душе раввин задавал тысячу вопросов своему Богу. О Бог-насмешник, неужели Ты находишь удовольствие даже в незначительных поворотах судьбы? Неужели гибели миролюбивого ученика Твоего от взмаха меча крестоносца недостаточно, чтобы угодить Тебе? Разве так уж необходимо, чтобы последним, что он запомнит перед смертью, было зловоние разлагающихся трупов, испражнений и запах поля битвы?

Но Бог его, как обычно, не отвечал.

Маймонид повернулся и стал наблюдать за приготовлениями к сражению. Солдаты-арабы в чалмах копошились в военном лагере, словно муравьи, бок о бок со светлокожими всадниками-курдами и статными воинами-нубийцами. Казалось, воздух потрескивал от сгустившегося напряжения, которое усиливало и без того крепкую связь этих народов, объединенных общей целью. Ощущение было настолько реальным, что Маймонид почувствовал, как на коже руки у него зашевелились волосы. Такова была сила судьбы. Эти мужчины знали, что они призваны вершить историю. Независимо от того, погибнут они или нет, их деяния навсегда войдут в ее анналы. Их дела будут вынесены на суд тысяч грядущих поколений.

Старик продолжил свой путь, лавируя между мулами и арабскими скакунами, в табун которых случайно забрела коза — ей удалось избежать ножа мясника. Он миновал вереницу верблюдов: одни несли на горбах острые как бритва наконечники стрел из дамасской стали — пополнение запасов оружия, тогда как другие несли драгоценную воду из Тивериадского озера, что к северу отсюда. Сопровождавшие его телохранители во время долгого путешествия говорили о том, что победа или поражение в священной войне против неверных будет зависеть от того, хватит ли им воды. Султан разработал стратегию: отрезать франков от запасов воды на достаточно длительное время и тем ослабить их, прежде чем самому начинать решающую битву.

Воины в тяжелых доспехах, развьючивавшие верблюдов, не обращали никакого внимания на старого лекаря с изборожденным морщинами лицом. Их переполнял юношеский пыл, и они редко задумывались о тех, кто приближался к концу жизненного пути. Разумеется, над ними всеми властвовал Бог-насмешник, поэтому Маймонид знал, что сам он, скорее всего, переживет большинство этих хвастливых и уверенных в себе парней. Он задавался вопросом, скольких же из них похоронят завтра у подножия двух холмов, называемых Рогами Хаттина. Но еще больше его тревожил вопрос, а останется ли кто-нибудь в живых, чтобы похоронить погибших.

Маймонид достиг шатра султана и кивнул двум египтянам, стоящим у входа с обнаженными тяжелыми ятаганами.[6] Стражники, братья-близнецы с одинаковыми колючими глазами и каменными челюстями, посторонились. Им не очень-то нравился этот еврей, но ему доверял сам султан. Маймонид знал, что только избранным был разрешен доступ к правителю и совсем уж единицы могли назвать его другом. Раввину потребовались годы преданной службы, чтобы завоевать доверие султана. И потраченное время окупилось сторицей.

Раввин вошел в шатер. И вновь поразился его простоте. Шатер султана мало чем отличался от скромного шатра египетского пехотинца. Не было там ни богатых трофеев, ни украшений из золота. Не устилали сухую землю Хаттина роскошные ковры, какие привозят из Исфахана. Простой шатер из зеленого в полоску полотна да султанский флаг с изображением орла, развевающийся на временном флагштоке у входа. Султан избегал обычного тщеславия власти. Маймонид понимал, что это была одна из многих причин безраздельной преданности воинов этому человеку. Он был таким же, как они, в жизни и, возможно, еще до наступления сегодняшней ночи останется одним из них и в смерти.

В царском шатре раввин нашел своего повелителя, склонившегося над картами окрестных мест. Султан был блестящим военным тактиком, секрет таланта которого заключался во внимании к мелочам. Однажды султан сказал, что настоящий полководец обязан знать каждую складку местности, каждый холмик, каждый колодец на поле битвы лучше, чем изгибы тела собственной жены. Маймонид подумал, что тот говорил образно, но вскоре узнал, что повелитель в самом деле не шутил. На войне ошибки непозволительны. Одна ошибка могла погубить наступление всей армии и повлиять на судьбы целых государств — например, грубая ошибка арабов в битве при Пуатье[7] остановила продвижение ислама в Европу. Султан жил в неумолимо ярком свете факелов истории и не мог позволить себе роскошь даже самой незначительной ошибки.

Маймонид стоял перед султаном вытянувшись, словно воин, и старался не прервать его сосредоточенных размышлений. Предводитель сарацин в последний раз провел рукой по потертому пергаменту, потом взглянул на своего советника: морщинки собрались на загорелом лбу, на лице застыло выражение неколебимой решимости, но темные глаза теперь светились подлинной теплотой.

Султан Салах-ад-дин ибн Айюб[8], известный среди франков как Саладин, был выдающимся человеком. Временами Маймонид чувствовал себя подобно Урии[9] в присутствии Давида — молчаливым свидетелем царского величия. Как и Давид, Саладин вселял в своих приближенных необыкновенное чувство: казалось, они видели перед собой нечто грандиозное, как будто искра Божья сошла с небес и воспламенила сердца людей. Саладин был больше, чем правитель. Он ускорял ход истории. Как до него Александр и Цезарь, Саладин родился, чтобы перевернуть мир исключительно силой своей воли.

Султан шагнул вперед и, обняв раввина, поцеловал его в щеки. Маймонид в очередной раз был поражен тем, как молодо выглядит повелитель. Нет, не молодо. Без возраста. В его иссиня-черной бороде не было и намека на седину, но карие глаза напоминали древние колодцы, в которых плескалась неземная печаль. За годы войны с франками Саладин так и остался ходячей загадкой. Его тело, казалось, с годами лишь молодело, а глаза все старели и старели. Создавалось впечатление, что каждая следующая победа над крестоносцами омолаживала его внешнюю оболочку, но опустошала душу.

— Мир тебе, старый друг! Когда ты прибыл? — Султан подвел раввина к шелковой подушке и усадил его. Одежды Саладина, серовато-коричневые, как цвет его любимой пустыни, слегка колыхались в такт естественной плавности движений. Султан ступал подобно тигру: каждый шаг был окружен аурой непосредственности и непринужденности, но исполнен нескрываемого напряжения хищника.

— Только что из Каира пришел караван с оружием, сеид[10], — ответил раввин. — Мы задержались из-за устроенной франками засады.

Маймонид с благодарностью принял серебряную чашу, наполненную охлажденной водой с Кавказских гор.

Лицо Саладина потемнело.

— Ты не ранен? — спросил он, и его глаза сузились от тревоги и сдерживаемого гнева.

— Слава Богу, со мной все в порядке, — отвечал ему Маймонид. — Это был всего лишь маленький отряд, который с зимы совершает набеги на Синай. Твои воины легко справились с ним.

Саладин кивнул.

— Я потом расспрошу начальника охраны каравана, — произнес он. — Сердце мое радуется тому, что ты здесь. Когда закончится битва, искусный лекарь будет нам просто необходим.

Султан встал и подошел к карте. Маймонид отставил чашу и последовал за ним. Саладин указал на пергамент, исписанный таинственными символами. Султан, разумеется, никогда не помнил, что военные планы были для раввина настоящими иероглифами, но Маймонид подыграл ему, делая вид, будто все понимает, когда его повелитель от возбуждения повысил голос.

— Армия франков стянула все силы к Хаттину, — сказал султан. — Наши шпионы утверждают, что весь иерусалимский легион присоединился к войскам прибрежных крепостей с намерением сокрушить нашу армию.

Маймонид нахмурился.

— Я не военный, сеид, но как по мне, то это не очень мудрое решение с их стороны, — признался раввин. — Франкам, конечно же, известно, что истинная цель джихада — Иерусалим. Если наши силы прорвут их оборону, город будет взят. Они должны быть очень уверены в своих силах.

Саладин засмеялся, и от смеха его глаза внезапно помолодели.

— Они не столько уверены, сколько дерзки! — воскликнул он. — Я не сомневаюсь, что эта самоубийственная тактика была разработана самим великим Рено.[11]

При имени аристократа, который в течение многих лет терроризировал Святую землю, Маймонид напрягся. Рено де Керак был настоящим варваром, кровавые «подвиги» которого смущали даже самых безжалостных франков. Десять лет назад сестре раввина Рахили и ее семье не повезло: на Синае, близ Аскалона, их торговый караван захватили солдаты Рено. В живых осталась лишь ее дочь-подросток Мириам — она убежала и много дней пряталась в пустыне, в пещере, прежде чем ее нашел добрый бедуин, который и помог ей вернуться в Каир.

Мириам никогда не рассказывала о том, как пряталась в пещере и как ей удалось выжить. Убитому горем Маймониду было достаточно и того, что Рахиль и ее муж Иегуда погибли во время разбойничьего налета на караван. Маймонид, пока не увидел Мириам после набега, и не знал, что такое настоящая ненависть. Сверкающие зеленые глаза девочки потухли, она перестала смеяться. В ту же минуту война перестала быть для раввина далеким предметом пересудов. В жизни Маймонида появилась цель — утопить франков в море. И это не пустые слова обычного патриота, благополучно бьющего баклуши на мягкой лежанке, пока другие сражаются вместо него. Интересно, скольких людей привели в армию Саладина такие же причины? Личная месть за зверства, совершенные крестоносцами. Месть Рено де Шатильону за себя самих.

Саладин заметил, что выдержка начинает изменять старику, и успокаивающе коснулся его плеча.

— Я поклялся Аллаху, что явлю франкам милосердие, если он дарует нам сегодня победу, — сказал он. — Но моя клятва не касается Рено.

Маймонид слабо улыбнулся.

— Как служитель Бога, я не могу проповедовать месть, — проговорил старик, хотя в его голосе звучали нотки сожаления, что он не в силах уступить своим низменным порывам.

— Месть предоставь воинам, — заявил Саладин. — Мне хотелось бы думать, что в мире еще остались люди, не запятнанные кровью.

Речь султана была прервана прибытием его брата аль-Адиля. Крупнее, чем Саладин, с копной непослушных волос почти красного цвета и черными как смоль глазами, он был храбр и силен, как и брат, но ему не хватало дипломатического таланта султана. Аль-Адиль вошел в шатер Саладина и смерил Маймонида подозрительным взглядом. Раввин всегда чувствовал себя немного неуютно в присутствии этого гиганта с огненными волосами и пристальным взглядом. Он не знал, почему брат Саладина не может его терпеть. Временами казалось, что причина в том, что Маймонид еврей. Но сыновей Айюба с младых ногтей приучили следовать лучшим обычаям Пророка и уважать народ, которому дано было Писание. Аль-Адиль всегда с почтением относился к другим евреям, но по необъяснимой причине его любезность не распространялась на главного раввина.

Саладин повернулся к брату:

— Есть новости?

Аль-Адиль, взглянув на Маймонида, заколебался, как будто размышляя, стоит ли посвящать старика в обсуждение военных новостей, но потом ответил:

— В лагере франков тамплиеры строятся в боевой порядок. Наши лучники готовятся к их атаке.

Саладин кивнул.

— Значит, труба Аллаха зовет и нас встретить свою судьбу.

Он вышел из шатра, жестом велев Маймониду следовать за ним, а его хмурый брат замкнул шествие.

Увидев султана, весь лагерь притих. Его появление символизировало начало конца. В течение почти девяноста лет мусульмане вели войну против крестоносцев и проигрывали в этой войне. Они понесли тяжкие потери, вытерпели унижения, из коих самыми страшными стали взятие Иерусалима и осквернение мечети аль-Акса. Междоусобные войны и племенные предрассудки превратили мечту о победе над варварами в мираж — маняще соблазнительный, когда кажется, что вот-вот дотянешься рукой, но по сути своей ускользающий и обманчивый. До сего дня.

Саладину удалось невозможное. После столетия хаоса он объединил враждующие королевства Египта и Сирии. Крестоносцев наконец окружили, загнали в ловушку: с одной стороны — море, с другой — их собственная близорукость, порождающая внутренние распри. И теперь объединенное мусульманское войско направило кинжал в самое сердце королевства крестоносцев. Сражение у Хаттина определит будущее Святой земли и судьбу арабского народа. Солдаты знали, что сегодняшняя победа означает триумф над силами варварства и невежества, которые грозили поглотить цивилизованный мир и отбросить его во тьму безграмотности, все еще царящую в Европе. Если сегодня Саладин потерпит поражение, Дамаск и Каир станут беззащитными перед вторжением крестоносцев, а сам халифат сгинет на задворках истории.

Именно поэтому Саладин и был здесь: лично руководил заключительной битвой. Да, он доверял своим талантливым военачальникам, таким, как египетский полководец Гёкбёри и племянник султана храбрец Таки-ад-дин, но понимал, что в анналах истории исход этого сражения, будет ли он счастливым или неудачным, ляжет целиком и полностью на его плечи. Поэтому, получив весть о том, что франки, измученные жаждой, не успевшие пополнить запасы воды, двигаются к источникам у подножия Хаттина, Саладин покинул безопасный лагерь в Кафр-Сабте, расположенный на полпути между Тиверией и крепостью крестоносцев в Саффурии, чтобы лично командовать войсками в предстоящем сражении.

Приблизившись к передней линии обороны, Саладин с гордостью оглядел свое войско. Готовые к битве конные лучники в шелковых накидках поверх доспехов походили на греческие статуи богини Афины. Полк гордо стоял под алыми и желтыми стягами. Ветер развевал знамена с изображениями роз и птиц.

Султан поднес к глазам подзорную трубу и стал пристально разглядывать горы Хаттина. Затем он скосил глаза и посмотрел через стекло на лагерь крестоносцев. Благодаря дальновидной стратегии Саладина армия франков, сведенная в три полка, была теперь разделена. Передовой полк возглавлял Раймунд Триполийский, который в настоящее время был занят тем, что отражал атаки Таки-ад-дина на пути к Тиверии. Саладин за последние годы неоднократно сталкивался с Раймундом и уважал этого рыцаря. В отличие от большинства своих соотечественников этот дворянин был человеком чести, который отчаянно стремился установить прочный мир между народами. Но Раймунду со всех сторон мешали исполненные ненависти фанатики (такие, как Рено), и сейчас он был вынужден — исключительно из чувства долга — участвовать в этой самоубийственной войне. Саладин как-то признался Маймониду, что он будет глубоко сожалеть, если на поле битвы придется убить Раймунда. Но раввин ни на секунду не сомневался, что султан поступит так, как должно поступить.

Срединным полком крестоносцев, который располагался как раз у подножия горы, командовал непосредственно сам Рено де Шатильон, жестокий головорез, которого Саладин поклялся убить собственной рукой. Маймонид знал, что Рено участвовал в набеге, стоившем жизни его сестре. Для него, как лекаря, лишение человека жизни было неприемлемо. Но раввин уже давным-давно решил, что из-за своей необузданной дикости Рено безвозвратно утратил священное право называться человеком. О его смерти Маймонид сожалел бы не больше, чем о смерти пасхального кошерного ягненка под ножом умелого резальщика.

В арьергарде армии крестоносцев находился полк во главе с Балианом Ибелином, в котором сосредоточились самые ярые фанатики: тамплиеры и госпитальеры.[12] Маймонид знал, что эти воины будут стоять до конца, никогда не сдадутся, поэтому чуть слышно пробормотал благодарственную молитву за то, чтобы силы этих рыцарей были существенно ослаблены из-за нехватки воды и бесконечных стычек с воинами Саладина. Эти глупцы настолько увлеклись отражением незначительных нападений мусульман с тыла, что не могли оказать значительной поддержки срединному полку Рено де Шатильона. А тот сейчас остался один на один с целой армией мусульман у Хаттина. Разделенные силы крестоносцев невольно попали в западню, расставленную Саладином.

Маймонид наблюдал за своим повелителем, пока тот осматривал лагерь крестоносцев. Брови султана изогнулись, когда его взгляд наткнулся на темно-красный шатер в центре лагеря. На ветру горделиво развевался флаг с вышитым золотым крестом.

— Наконец-то! Сам король Ги[13] почтил нас своим присутствием, — с удивлением заметил он.

Не скрывая изумления, Маймонид повернулся к султану: новость действительно была неожиданной.

— Поразительно, что этой трусливой собаке хватило храбрости ступить за ворота Иерусалима, — заметил раввин.

Аль-Адиль вытащил из ножен ятаган и поднял его высоко над головой, показывая свою силу и вызывая противника на бой.

— Я с превеликим удовольствием сниму голову с плеч этого Ги, — заявил он. — Если только ты, брат, не потребуешь этой чести для себя.

Саладин, привыкший к вспышкам аль-Адиля, улыбнулся.

— Королям негоже рвать друг друга на части и вести себя подобно бешеным собакам, — ответил султан, хотя в голосе его звучало сожаление, что он, как и его советник-раввин, не может уступить собственным демонам.

Аль-Адиль фыркнул. Он считал, что в мире крови и меча не место идеализму.

— Его рыцари в пылу сражения вряд ли окажут тебе такую милость, — возразил он.

— Именно поэтому мы лучше, чем они, брат мой, — напомнил ему Саладин. — Наше самое грозное оружие — сострадание. Состраданием мы ломаем сопротивление в людских сердцах и подавляем в них ненависть. Если победишь злобу, то и враг станет другом.

Аль-Адиль покачал головой и отвернулся — он не разделял идеалистической философии брата. Маймонид, наоборот, улыбнулся: таких людей, как Саладин, раввин никогда в жизни не встречал. Мусульманин, обращающий взор к Мекке, он тем не менее воплощал в себе лучшие учения Талмуда. Если бы такие люди стояли во главе всех народов, то, возможно, Мессия пришел бы скорее.

Старик всматривался вдаль, пытаясь разглядеть лагерь крестоносцев, с которым их разделяло пустынное поле. Своими глазами, видевшими уже не так хорошо, как раньше, он мог различить только расплывчатые очертания шатров. Поспешное приготовление рыцарей скорее походило на копошение насекомых. Но он понимал, что, как бы ни были настроены воины, исход сражения неизвестен. На войне много неожиданностей. Однако, независимо от хода сражения, раввин знал: конец близок. Он вознес тихую молитву за тех, кто в последующие несколько часов простится с жизнью. В молитве Маймонид заставил себя упомянуть и тех, кто находился в стане франков и кому судьбой тоже было назначено погибнуть сегодня. Но в эту часть молитвы он не вложил душу.

Глава 2

ПРЕДВОДИТЕЛЬ ТАМПЛИЕРОВ

Рено де Шатильон чувствовал, как в нем нарастает раздражение. Его солдаты были готовы столкнуться лицом к лицу с врагами-язычниками, но руки им связывал нерешительный, слабовольный болван, именующий себя королем. Рено смотрел на столбы дыма, вздымающиеся вдалеке, в лагере мусульман, и едва сдерживался, ибо кровь в его жилах начинала закипать. На левой щеке запылал шрам — так происходило всегда, когда сердце его было охвачено гневом.

Он бросил взгляд на строй закованных в латы воинов на могучих конях: копья подняты, воины готовы устремиться вперед по его приказу. Рыцари-тамплиеры и их братья-госпитальеры, будучи самыми дисциплинированными бойцами в этой бесконечной войне, без колебаний жертвовали собственной жизнью во имя победы над врагами Господа Бога. Ему стало еще горше, когда он подумал о том, что с каждым часом, пока они с противником разглядывают друг друга у подножия Хаттина, их стратегическое преимущество тает. Безрассудный монарх погубил всю операцию, а его решение обойтись без дополнительных повозок с водой и вовсе стало роковой ошибкой. Король предполагал, что их войска достигнут Тивериадского озера задолго до того, как столкнутся с армией Саладина, но безбожники неожиданно преградили им путь. Запасы пищи и воды были на исходе, солдаты стали поддаваться отчаянию, особенно когда увидели, как мусульмане, издеваясь, со смехом выливают ведра воды себе под ноги. Вид драгоценной живительной влаги, которая по прихоти врага уходит прямо в выжженные пески, оказался сильным психологическим оружием, и боевой дух, и без того невысокий, упал ниже некуда.

Рено понимал: еще один день в пустыне под беспощадным палестинским солнцем ослабит их до того, что единственным выходом станет отступление, хотя он сделал все, что мог. Многие из его солдат набросили цветные накидки, чтобы доспехи не так накалялись (этой уловке он научился у мусульман за годы войны). Но у Рено накидок оказалось недостаточно, их не хватило большинству воинов — в основном тем, кто недавно прибыл сюда из Европы. В отличие от местных христиан эти солдаты оказались полностью неподготовленными к особенностям климата и местности, у них очень быстро наступало обезвоживание.

Рено обернулся; он был готов выместить свою злость на этом так называемом короле, который будет повинен в их поражении. Он вошел в королевский шатер и отмахнулся от стражи, стоявшей у входа во внутренние покои. Увиденное так распалило его гнев, что жарче мог быть разве что адский пламень.

Король Ги сидел с похожим на крысу советником за изящным столиком слоновой кости и играл в шахматы.

Тяжело дыша, Рено прошел вглубь покоев и навис над тщедушным регентом. Сам король при входе рыцаря даже не отвел взгляда от шахматной доски, но перепуганный советник уставился на Рено, как будто перед ним стояла сама смерть, пришедшая по его зажившуюся на этом свете душу. Ги поднял костлявую руку и передвинул ладью, забрав слона советника.

— Сир, тамплиеры ждут вашего приказа, — доложил Рено. В словах — почтение, в тоне — презрение. — Нельзя колебаться, ваше величество, пробил наш час.

Ги помолчал, потом наконец поднял голову и взглянул на дерзкого дворянина. Его редкие седые волосы едва прикрывали покрытый оспинами череп. Несмотря на весь свой гнев, Рено на мгновение не сдержал злобной усмешки, когда невероятно густые брови монарха, услышавшего слова рыцаря, поползли вверх. Рено почти не сомневался, что даже вши запутывались в лабиринтах густой растительности, нависшей над глазами короля. Сколько раз он представлял себе, каким изощренным пыткам подвергнет этого стареющего монарха, когда свергнет его с трона! И во всех своих фантазиях (весьма подробных, надо сказать) Рено начинал с густых зарослей бровей Ги.

— Мудрость состоит в осмотрительности, Рено! — после долгой паузы изрек король Ги своим звучным басом. — Жаль, что ты до сих пор этого не понял. Возможно, тогда мы сегодня не стояли бы здесь.

Рено больше не мог сдерживать ярость. Слишком, слишком долго он был вынужден притворяться, будто Ги нечто большее, чем номинальный правитель. Этому дураку подарили трон в Иерусалиме — после того, как от проказы умер король Балдуин, — ради компромисса, чтобы не допустить схватки между враждующими группировками знати, готовыми перегрызть глотку друг другу. Рено знал, что душа Иерусалимского королевства — это он сам и его братья-тамплиеры. В то время как мелкие политические фигуры, подобные Ги, занимались своими придворными интригами, его солдаты находились в самой гуще сражений, рисковали жизнью, а иногда даже рассудком, чтобы отогнать орды язычников. И пока Ги нежился в ванне с розовой водой, священная война оставляла свои шрамы на лице Рено, а еще более глубокие — в его сердце.

— Речи труса, — заявил Рено в лицо своему формальному сюзерену.

Советник короля побледнел. Рено отбросил всю придворную любезность — холодная ненависть, снедающая его душу, угрожающе прорвалась в словах, будто сталь клинка. Король же, напротив, оставался невозмутимым. Он выпрямился, чтобы посмотреть в глаза своему вассалу, и на долю секунды царственная осанка Ги показала, каким человеком он мог бы стать, сложись его жизнь по-иному. Проживи король другую жизнь, он, вероятно, стал бы правителем, достойным преданности своих воинов, но в этой жизни (тут уж нет сомнений) он оставался лишь тенью монарха.

— Будь благоразумен, Рено, — напомнил он. — Я все еще король Иерусалима, сколь мало бы это теперь ни значило.

Рено засмеялся.

— Не бойтесь, ваше величество, сегодня я сниму бремя ответственности за эту землю с ваших плеч, — заявил он. — Как только я убью язычника Саладина, я водружу рядом с его головой и вашу.

Одним молниеносным движением руки Рено негодующе смахнул шахматные фигуры со сверкающей доски. Трусливый советник, сжавшийся от страха, казалось, вот-вот обмочит штаны. Но король взглянул прямо в холодные глаза дворянина. Рено уловил в глазах монарха нечто такое, что ранило рыцаря сильнее любой колкости, которую мог отпустить король своему забывшемуся слуге. Он увидел там жалость.

— Если б ты всегда исполнял то, что хвалишься сделать, наши владения сейчас простирались бы до Мекки, — ответил король Ги.

Лицо Рено покраснело от гнева и замешательства. Ги, разумеется, намекал на самую бесславную затею Рено, поход против мусульманских святынь. Рено осквернил священную мечеть аль-Харам в Мекке, где находится Кааба, храм в форме куба, к которому обращают лицо безбожники, совершая ежедневные молитвы. Затем он со своими людьми нацелился на Медину, где похоронен лжепророк язычников.[14] Его намерение — выкопать кости Мухаммеда и выставить их на всеобщее обозрение как доказательство ложности религии безбожников — было дерзким даже по меркам крестоносцев. Язычники увидели бы, что от их Пророка остался лишь сгнивший труп, а воскресение Христа знаменует собой непреходящую и не имеющую себе равных славу.

В набеге на Мекку Рено сыграли на руку неожиданность и давно забытая в этих краях наглость. Запретная мечеть охранялась кое-как, ее стражи всецело уповали на защиту Аллаха. Рено со своими подручными набросился на безоружных паломников, облаченных в простые одежды из белого холста, когда те обходили вокруг Каабы в своем мерзком языческом ритуале. Он быстро предал безбожников адским мукам, которые, по его мнению, и без того их ожидали, а затем, когда его конь покрыл навозом центр внутреннего двора, поджег мечеть. После этого он обратил свое внимание на север.

Однако к тому времени когда его отряд достиг Медины, туда подтянулась армия Саладина. Язычники горели свирепой жаждой отмщения за свои поруганные святыни. Рено поразился тому, с какой яростью безбожники отбили атаку крестоносцев. Его конников, устремившихся к воротам Медины, встретил такой град стрел и копий, что небо потемнело и на миг не стало видно самого солнца. Десятки франков, захваченных в плен, позже прогнали вдоль всех стен Медины, дабы каждый мог их видеть, а затем публично обезглавили. Рено еле ноги унес из этого скорпионьего гнезда и вынужден был вернуться с горсткой уцелевших солдат, ошеломленных поражением. Они явно недооценили то, как дорожат безбожники этими языческими развалинами. Но, несмотря на неудачу в Медине, Рено возвратился в Иерусалим с ликованием в душе. Он доказал всему миру, что мусульманское учение — пшик, а неуязвимость священного сердца ислама — не больше чем миф, что-то сродни россказням о приключениях Али-Бабы. Ни один ангел не спустился с неба, чтобы спасти Каабу. Просто обычное, никому не нужное, бесполезное здание из кирпича. Он подрубил последние подпорки, на которых еще держался и без того неустойчивый боевой дух язычников. Так, по крайней мере, он сам считал.

Возвратившегося в Иерусалим Рено встретили очень холодно, причем даже самые верные его сторонники. Он шел по мрачным каменным коридорам иерусалимской крепости тамплиеров и чувствовал, что все взгляды обращены на него, но не было в них восхищения его инициативой и храбростью. Рено вскоре узнал причину неприязни со стороны своих товарищей. Бахвалясь собственной репутацией человека, для которого не существует моральных принципов, он в конечном счете переступил черту, которая оказалась поворотным моментом в истории войны, длившейся уже целый век. Набег Рено всколыхнул весь мусульманский мир. Он нанес удар в самое сердце ислама, и его «подвиги» сплотили в едином боевом порыве дотоле разобщенные силы язычников. Его враг Саладин стал для своего народа не просто очередным воином, ищущим славы на поле брани. Он был теперь карающим мечом Аллаха, которому предстояло загнать богохульствующих франков в море и отомстить за поругание святынь.

Рено с растущей тревогой наблюдал, как Саладин на волне ненависти к крестоносцам объединил враждовавшие между собой Египет и Сирию, хотя эта задача казалась политически невыполнимой. Франки более ста лет натравливали два враждующих народа друг на друга, обеспечивая тем самым неприкосновенность Иерусалимского королевства. Теперь же воинство Христово оказалось окружено со всех сторон врагами, которым само их присутствие ежедневно напоминало об осквернении Мекки. Рено в глубине души понимал, что допустил стратегическую ошибку, но гордость не позволяла ему вслух признать свою вину.

Король Ги, конечно, заметил, как его собеседник окаменел при этих словах, но вовсе не обрадовался. Их партия с мусульманами перешла в эндшпиль, и подобные мелочи ничего уже не решали.

— Ступай, Рено. Посмотрим, сможешь ли ты вернуть себе уважение. Когда ты возвратишься, моя голова никуда не денется, — сказал король. Он отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена, и принялся собирать рассыпанные золотые шахматные фигуры и снова расставлять их на доске из дерева, инкрустированного слоновой костью.

Рука Рено метнулась к ножнам и застыла. Он поборол искушение проткнуть короля мечом, раз и навсегда положив конец этой комедии. Но сейчас не время и не место, у него есть дела поважнее, добыча покрупнее. Не стоит марать свой меч кровью этого притворщика. Он отвернулся от короля и его дрожащего советника и, гремя доспехами, вышел из шатра.

Оказавшись под открытым небом, рыцарь поднял глаза на неумолимое солнце. Он смотрел, не отворачиваясь от его слепящих лучей, — жест гордыни и вызова силам природы, которые восстали против них в этой последней битве. Священники с детства учили его, что этот мир принадлежит дьяволу, и долгие годы Рено свято в это верил. Мир действительно принадлежал Сатане, и даже стихии постоянно воевали со слугами Божьими на этой забытой Богом земле, которую кто-то когда-то объявил святой. Ветер и солнце часто становились злейшими врагами, куда более безжалостными, чем эти темнокожие собаки, которые отрицают божественность Христа. В волнистых, соломенного цвета волосах Рено играл сухой ветер пустыни, и он знал, что силы природы сегодня определенно были на стороне дьявола. На стороне Саладина.

Но Рено воспрянул духом, когда увидел боевых коней. Закованные в броню жеребцы, выведенные на конюшнях Византии, были взращены с одной-единственной целью — нести воинов креста вглубь сарацинских орд. Как и их хозяева, рыцари-тамплиеры, эти могучие животные не ведали страха. Гордо задрав морды, кони несли на своих спинах воинов Христовых, которые сейчас замерли стройными рядами в ожидании приказов полководца.

Как он любил этих людей! В мире, где правило безумие, они одни символизировали порядок и дисциплину. Рено знал, что рыцари без единого слова последуют за ним, хотя бы и в адскую бездну. Если таковая существует. После стольких лет, проведенных на войне в обнимку со смертью, Рено больше не верил ни в какой ад, помимо того, который создал сам человек.

Рено вскочил на своего скакуна, чья масть напоминала неочищенные слоновые бивни. Рванувшийся к нему паж поднес копье с кинжальным наконечником. Рено надел шлем, поднял забрало и повернулся к своему войску.

— Король и клирики храма Гроба Господня благословили нас на битву, милость Господня с нами! — возвестил он. — Сегодня мы поразим зверя в самое сердце, и падет царствие Сатаны!

Рено поднял свое копье для пущего драматического эффекта, но жест был лишним. И тамплиеры в белых одеждах, и закутанные в черные плащи госпитальеры в ответ на его слова разразились криками искреннего воодушевления. Они всю жизнь готовились к этому мгновению. Они искренне считали себя храбрыми защитниками Святой земли от язвы магометанства. Они знали, что им предстоит принять участие в последней битве во имя Господне. Саладин — это и есть Антихрист, которому удалось в конце концов окружить Иерусалим воинством Сатаны. И вот им, рыцарям, выпала честь стать избранными и защитить этот город. И они точно попадут в рай, независимо от того, погибнут в этом сражении или переживут его.

Ни один из этих молодых людей не боялся умереть на поле боя, но многие надеялись прожить достаточно долго, чтобы стать свидетелями пришествия Христа, спускающегося с небес в миг победы. Рено сомневался, что их ожидает подобное чудо, но не видел смысла разбивать надежды рыцарей.

Развернув коня, он указал копьем прямо на мусульманский лагерь, видневшийся вдали, на другом краю равнины. Повинуясь его знаку, герольд затрубил в рог что есть мочи. Рев трубы пронесся по полю битвы подобно вспышке солнечного света, пробивающегося сквозь грозовые тучи. Издав гортанный вопль, Рено де Шатильон, сеньор Керака, магистр ордена тамплиеров, пустил коня вскачь по пыльной равнине. Грохот копыт эхом отозвался в горах, будто рев трубы архангела. Сражение у Хаттина началось.

Глава 3

БИТВА ПРИ ХАТТИНЕ

Над равниной, словно кровожадные осы, роем взвились стрелы. Рыцарей-крестоносцев завертело в вихре смерти, с ясного послеполуденного неба дождем хлынула смертоносная сталь. Тяжелая стальная броня, которую часто проклинали из-за того, что она снижала маневренность, сейчас оправдывала свое основное предназначение — защищала всадников от острых стрел и копий, которые летели в них, будто подгоняемые ураганом. Однако их кони были не настолько хорошо защищены, и многие отважные скакуны пали на полпути, подминая под себя всадников. Те же из упавших рыцарей, кто не сломал себе шею сразу, тут же пополнили число своих погибших товарищей, угодив под копыта конницы Рено, и не подумавшей замедлить свой неудержимый бег. Но ни у кого из тех, кому суждено было погибнуть, не возникло даже мысли о протесте. Тамплиеров старательно приучали к тому, что жизнь каждого из них — ничто в сравнении с торжеством святого дела.

Саладин наблюдал в подзорную трубу за атакой рыцарей на заградительную линию его лучников и качал головой.

— Они храбры. Достойно сожаления, что столь доблестные воины служат варварам, — сказал он.

Маймонид напряг свои старческие глаза, но не смог разглядеть подробностей сражения, разворачивающегося всего шагах в пятистах от него. Ну и ладно! Достаточно того, что он слышал пронзительные стоны умирающих, которые эхом прокатывались по равнине: а какой же врач не знаком с воплями мук и страданий! Предсмертные крики, как всегда, ранили его душу, а потом снова и снова мучили кошмарами по ночам.

Саладин, с улыбкой посмотрев на хмурого придворного лекаря, сложил подзорную трубу и отвернулся.

— Мне не доставляет ни малейшего удовольствия смотреть на ужасы войны, — признался султан.

— Мне тоже, сеид, — ответил старый раввин. — После сегодняшнего сражения у моих лекарей будет много работы.

— В таком случае ты видишь все в более радужном свете, чем я. Я вот боюсь, что ангел смерти призовет к себе больше воинов, чем могут спасти твои зелья.

По ту сторону равнины Рено с группой рыцарей прорвал строй лучников и помчался прямо на отряд сирийцев, телохранителей султана, которые до этого укрывались в траншее, завернувшись в красные плащи, помогавшие им сливаться с выжженной землей пустыни. Арабские пехотинцы дружно выпрыгнули из укрытия и стали вонзать во всадников-крестоносцев зазубренные копья. Некоторые боевые кони попадали, но всадникам удалось выбраться из стремян. Сражение быстро распалось на отдельные рукопашные схватки. Мощь меча сошлась с беспощадным проворством ятагана.

Маймонид понимал, что в этом и состоял замысел Саладина. Султан хотел подпустить крестоносцев поближе, чтобы те были вынуждены отложить свои смертоносные арбалеты, чьи стрелы легко пробивали пластинчатые доспехи мусульман. В рукопашной схватке рыцари могли полагаться лишь на меч. Тяжелые прямые мечи франков прекрасно справлялись со своей задачей, неся смерть врагу, но кривые мусульманские ятаганы, выкованные из гибкой дамасской стали, ничем не уступали им в ближнем бою.

Заметив, что рыцари поднимаются по холму к его лагерю, Саладин поднял руку, подавая своим войскам сигнал: настала пора преподнести крестоносцам «сюрприз». Воины в темно-красных хламидах, с факелами и бронзовыми чайниками, наполненными маслом, выбежали вперед и подожгли все деревья и кусты, еще отделявшие крестоносцев от основных сил армии мусульман. Ветер понес дым и пламя в сторону летевших во весь опор рыцарей, кони которых стали испуганно шарахаться. Лучники обстреливали испуганных животных, и те сбрасывали всадников наземь, издавая леденящее душу предсмертное ржание. Маймонид пробовал было заткнуть уши, чтобы не слышать ужасающего ржания погибающих лошадей, но шум и звуки боя окутывали его, словно неистовая песчаная буря, вызванная богинями гнева из первобытного хаоса.

* * *

Многие крестоносцы задыхались и ничего не видели в дыму, но их ударный отряд во главе с самим Рено все же прорвался сквозь ряды атакующих сарацин. Магистр тамплиеров бросился, словно разъяренный бык, в самую гущу мусульманского войска. Его копье вонзилось в нагрудник курдского воина, который даже не успел заслониться щитом. Рено с удовлетворением ощутил, как копье с тяжелым всхлипом вошло в сердце врага. Наконечник копья, покрытый запекшейся кровью и обрывками плоти, вышел из спины курда. Пронзенный насквозь человек хотел было закричать, но захлебнулся кровью, хлынувшей изо рта и ноздрей. В следующий миг он лишь слабо захрипел и пал в раскрывшиеся объятия смерти.

Рено попытался вытащить копье из тела своей жертвы, но оно слишком глубоко застряло в грудной клетке убитого. Проклиная все на свете, рыцарь бросил копье и обнажил меч, уловив при этом краем глаза какое-то движение рядом с собой. Рено успел вовремя подставить щит, который и принял на себя всю силу удара дротика, нацеленного рыцарю в горло. Встретив на пути добрую сталь щита, дротик разлетелся на куски, но боль от этого удара пронзила левую руку рыцаря. Рено взвыл, почувствовав, как хрустнула сломанная кость предплечья. Каждый нерв его тела стенал, умоляя бросить тяжелый щит, пока покалеченная рука не разорвалась надвое. Но бросить Рено не мог, поскольку понимал: в этом случае он станет легкой мишенью для всякого лучника во вражеском лагере.

Стараясь не обращать внимания на острую боль, что огненными вспышками жгла каждый мускул покалеченной руки, Рено стиснул зубы и поднял щит. Подгоняемый гневом и жаждой крови, он яростно пришпорил коня. Жеребец затоптал насмерть какого-то упавшего всадника и понесся дальше. Рено не заметил, был ли бедняга своим или врагом, — да это его и не волновало. Сквозь облака дыма Рено видел, как перед ним вырисовывается лагерь Саладина. Он намерен был прорваться хотя бы к крайним палаткам — сквозь заслон из пятнадцати шеренг вражеских воинов. Если ему суждено сегодня погибнуть, пусть это случится в бою, в самом сердце армии безбожников.

Бородатый нубиец бросился на Рено, размахивая ятаганом, обагренным кровью убитых христиан. Темнокожий воин уже лишился шлема, кожа изрубленной левой половины лица свисала лоскутами, а глаз едва не вываливался из изувеченной глазницы. Судя по всему, этот человек уже давно должен был умереть, но его здоровый глаз горел дьявольским огнем. Рено и прежде доводилось видеть такой взгляд — с отблеском огня, сжигавшего сердце язычника, который радостно мчался навстречу смерти, ибо в раю его ожидали обещанные семьдесят девственниц. Что ж, коль человеку так не терпится попасть в сады Аллаха, Рено охотно ему в этом поможет. И вот, когда африканец обрушился на него, Рено изо всей силы взмахнул мечом. Будь у противника оба глаза, он, вероятно, легко уклонился бы от удара. Но он наполовину ослеп, и это сыграло на руку Рено. Меч опустился на толстую шею врага, разрубая ткани и отделяя голову от туловища. Когда обезглавленный язычник свалился с коня, Рено мельком заметил летящую по воздуху голову. Она упала на пропитанную кровью землю Хаттина и раскололась, словно арбуз, а умирающий жеребец опустил свои копыта на то, что осталось ото лба воина.

Рено вновь устремился вперед, не сводя глаз с вражеского стана, который был уже близко — рукой подать. Но и в этой скачке, разрубая на своем пути кости и сталь, он не мог избавиться от видения: когда покатилась с плеч голова его безымянного противника, на изувеченном лице африканца застыла улыбка, а уцелевший глаз смотрел куда-то в бесконечность, словно погибший ждал встречи со своим Богом. Рено вздрогнул: нубиец, ушедший в долину смерти с улыбкой блаженства на устах, насмехался над ним.

* * *

Когда уцелевшие франки завязали бой у самых границ мусульманского лагеря, Саладин направился к своему коню. Маймонид знал, что в жилах султана бурлит кровь воина: настало время полководцу присоединиться к своим солдатам на поле боя.

Саладин оседлал аль-Кудсию, своего самого любимого аравийского жеребца. Черный как ночь аль-Кудсия походил на животное из древней легенды, которое породил Южный Ветер, дабы оно завоевало мир. Аль-Адиль приблизился к брату на своем сером жеребце, таком же норовистом, как и его хозяин. При виде двух легендарных героев, готовых лицом к лицу встретить злобных варваров, по рядам воинов ислама прокатилась волна благоговейного трепета. Даже находясь в гуще неистового сражения, эти два человека, казалось, излучали удивительное спокойствие, наполнявшее души воинов. Саладин поднял свой усыпанный изумрудами ятаган и указал на лагерь франков.

— Час настал, братья! — воскликнул он. — Поскольку мы оказались в горниле последнего сражения, вспомните слова Пророка: «О люди! Не ищите встречи с врагом. Молите Аллаха, дабы уберег он вас. Но если приходится сражаться, будьте стойкими. Знайте, что рай — под сенью мечей!»

Его слова тронули воинов; в едином порыве борьбы за правое дело они вскинули свои ятаганы, и блеск их затмил солнце. Маймонид заметил мягкую улыбку Саладина, когда султан оглядывал сплоченные ряды, осененные собственными мечами. На воинов, которые готовы были расстаться с ничтожной жизнью в земной юдоли слез ради вечного блаженства в райских садах. И тут раввин впервые в жизни понял, как сильно султан любит этих людей. Они занимали в его сердце место, которое не могла занять ни одна женщина, на которое не мог претендовать ни один ребенок — плоть от плоти его. Эти люди были зеркалом его души, и он был горд сражаться среди них, а если потребуется, то умереть вместе с ними.

А потом султан произнес слова, которые, как полагал Маймонид, могли стать последними в его жизни. Клятва, принести которую Саладин мечтал всю жизнь.

— Клянусь солнцем, которое светит у нас над головами: или я вернусь сегодня из битвы хозяином Иерусалима, или пусть тело мое, тело недостойного, пойдет на корм стервятникам. Аллах акбар!

И этот возглас — «Велик Аллах!» — эхом пронесся по всему лагерю. Саладин и аль-Адиль, а за ними конная лава лучших воинов помчались вперед, на остатки армии франков. Маймонид понял, что на его глазах заканчивается целая историческая эпоха. Станет мир лучше или хуже — неизвестно, но прежним ему уже не быть никогда!

Саладин бросился в самую гущу наступающих крестоносцев. Он был подобен живому смерчу, прокладывающему себе путь сквозь ряды врагов. Султанский клинок взлетал и падал быстрее молнии, круша все, что преграждало ему путь, — и не менее десятка франков, столкнувшихся с этим смерчем, отправились к своему Создателю. Бесстрашие Саладина вдохновляло воинов ислама, которые набросились на франков с удвоенной энергией. Тающие силы крестоносцев оказались не готовы к яростному натиску войска султана, некоторые рыцари стали отступать.

Рено как раз достиг крайних шатров лагеря мусульман и, увидев, что его солдаты поддаются врагу, тут же устремился к ним, подхлестываемый снедавшей его яростью. Неутомимо прорубался он сквозь орду арабов, пока не оказался в самом центре неистового сражения. И тут-то наконец Рено де Шатильон лицом к лицу столкнулся с Саладином.

Возможно, под влиянием момента воинам обеих сторон просто показалось, что над полем боя повисла удивительная тишина. Однако позднее многие вспоминали, что, несмотря на гул битвы и стоны умирающих, которые, должно быть, по-прежнему раздавались со всех сторон, вдруг появилось ощущение, будто некая высшая сила окутала собою лагерь, заглушив на мгновение звуки кипевшей вокруг смертельной схватки. В тот миг сама история словно затаила дыхание.

Саладин и Рено опустили забрала и без лишних слов поскакали навстречу друг другу. Да и нужны ли были здесь какие-то слова? Каждый из них так долго жил исключительно ради одной цели — убить другого, — что в то мгновение оба позабыли обо всех иных целях войны. Ятаган Саладина, выкованный из лучшей дамасской стали, скрестился с мечом Рено. Искры брызнули во все стороны, будто сами клинки пропитались ненавистью, переполнявшей души бойцов. Удар, другой, третий — клинки исполняли танец смерти. Вокруг кипела битва, но для обоих полководцев весь мир словно исчез. Им чудилось, что они бьются друг с другом на пустом поле без конца и края, и ни один не видел ничего и никого, кроме своего противника.

И вдруг рассеялись колдовские чары поединка. Могучий удар Саладина пришелся по крестовине меча Рено, разрубил латную рукавицу и кольчугу, разрезал плоть до самой кости. Рыцарь возопил от боли и выронил меч. Султан и мига не промедлил: он взмахнул саблей, целясь Рено в горло. Его заклятый враг инстинктивно наклонил голову вперед, принимая на шлем удар, который в любом ином случае снес бы ему голову. Рено, выбитый из седла, упал в грязь; сознание покинуло его.

* * *

Ги, король Иерусалимский, наблюдал за развернувшимся сражением со стороны. Он видел, как герольды подают с передовой сигналы флажками. Сигналы были новыми, разработанными в спешке, потому что мусульмане недавно рассекретили прежнюю систему: один из пленников выдал им все. Королю показалось, что он разобрал сообщение, которое срочно передавали его полководцам, находившимся на поля боя. Флажки поднимались и опускались, цвет каждого и число взмахов складывались в сложную систему информации для тех, кому приходилось принимать решения в пылу сражения. Если он правильно понял значение синих и зеленых флажков, то Рено попал в плен. Фиолетовая вспышка, за ней оранжевая: передовой ударный отряд смят. Красный, черный, опять красный: госпитальеры рассеяны по всему полю и не в силах прикрыть фланги и тыл тамплиеров. Король понимал, что это значит. Его войска рассечены на мелкие группы, к тому же враг значительно превосходит их в численности. Еще несколько минут — и в живых никого из них не останется. Серый, фиолетовый, черный: Раймунд угодил в засаду у Тивериадского озера, а Балиан окружен позади, в тылу. Разрозненные отряды армии франков бессильны прийти к нему на выручку.

И вот тут, размышляя над тем, как ужасны превратности судьбы, король Ги стал свидетелем зрелища, глубоко запавшего ему в душу. Ужасная сцена происходила всего в полусотне шагов от его шатра, на вершине холма, называемого Рога Хаттина. Там, в церковном облачении поверх полного боевого доспеха, стоял архиепископ Акры.[15] В руках он держал самую священную реликвию христианского мира — деревянную дощечку, по преданию, часть Животворящего Креста, на котором был распят Христос. В самом начале сражения Ги с мрачной иронией отметил, что Рога и были той знаменитой горой, где Христос произнес свою знаменитую Нагорную проповедь. Архиепископ подстрекал солдат к войне на том самом месте, где Господь велел христианам подставлять правую щеку, если ударили по левой. А сейчас Рога, залитые кровью и покрытые телами мертвых и умирающих, являлись молчаливыми свидетелями того, как люди ослушались слова Божьего. Они высоко вздымали крест в руках своих, но сердца их были глухи к заветам христианства.

Архиепископ во время сражения стоял на холме, в окружении фанатично преданных тамплиеров, и высоко вздымал руку, в которой держал священную реликвию, дабы видело ее все воинство Христово. Архиепископ и его свита надеялись, что вид Животворящего Креста вдохновит и сплотит мучимые жаждой, утратившие боевой дух войска. Но летучий отряд мусульманской конницы галопом подскакал к холму, окружил его отважных защитников и отрезал их от основных сил христианской армии.

Ги в бессильном ужасе наблюдал, как мусульманские лучники меткими выстрелами прокладывают себе путь сквозь последнюю линию обороны. Когда храбрые тамплиеры пали под неистощимым ливнем стрел, один из безбожников прорвался через узкую брешь в кольце обороняющихся и погнал коня прямо на перепуганного архиепископа. С пронзительным победным воплем, который был слышен, казалось, по всей долине, воин в чалме нанес удар такой силы, что его ятаган разлетелся на куски, врезавшись в кирасу архиепископа. Вспыхнул сноп искр, зазвенела сталь — и лезвие ятагана рассыпалось на сотни смертоносных игл, которые жалили служителя церкви даже через его латы. Старик повалился на спину, обливаясь кровью, хлынувшей из глубоких ран. Воин ислама, сидя в седле, нагнулся, вырвал из рук умирающего архиепископа священную реликвию и поднял над головой, чтобы все видели.

Крест Господень попал в руки безбожников. Война закончена. Воинство Христово побеждено.

Ги молча стоял под палящим солнцем, постепенно осознавая неотвратимость происшедшего. Да и что он мог сказать? Этот день уже давно должен был наступить. В войне с язычниками франки вели себя крайне недальновидно. Девяносто лет назад его предки ворвались в Иерусалим и устроили такую резню, какую этот город не видывал со времен разрушения Храма Соломона Титом и его центурионами. Даже Папа Римский, продажный деспот, открестился от случаев людоедства и иных леденящих кровь злодеяний, которые учинили так называемые воины Христовы над невинными жителями Палестины. Соотечественники Ги правили этой землей при помощи кнута, попирая все законы Божеские и человеческие. Франки полагали, что смогут удержать свою власть над Святой землей, используя самые нечестивые средства. Они обманывали себя, будучи уверенными, что их грехи против мусульман и евреев будут искуплены святой кровью Христовой.

В молодости, обуреваемый гордыней, Ги считал, что он и его народ непобедимы, ибо они воюют на стороне Господа. Но долгие годы жестокой войны погасили этот пламень. Он не мог сказать наверняка, что именно перевернуло в конечном счете его душу: крик ли какой-то старухи, умолявшей о пощаде, ужас ли в глазах ребенка при блеске франкского клинка. Жалобные крики множества людей не давали ему спать по ночам. Ги знал, что похожие на реальность кошмары, снедавшие его, посылает ему сам Господь, дабы вкусил он от адских мук, какие вполне заслужил, как и все христианские рыцари. Он с болью осознал: те, кто его окружает, уже давно перестали служить Христу и теперь поклоняются лишь собственной славе. Эта же война стала последним богохульством, переполнившим чашу терпения. Крестоносцы извратили саму идею христианской любви, и Господь не мог простить им этого. Пробил час расплаты, и Ги принял это как должное.

Рыцари Рено были разбиты. Ясно, как день. Армия мусульман перестроилась, выдержав оборону, и теперь начала наступать. Он видел, что равнина кишит полчищами пехотинцев в чалмах, словно вырвавшимися на волю легионами Гога и Магога.[16] Тамплиерам, оставшимся защищать лагерь, будет не под силу сдержать лавину разъяренных воинов, которая обрушится сейчас на лагерь подобно песчаной буре. Не обращая внимания на струсивших придворных, из кожи вон лезших, лишь бы успеть спастись бегством, он вернулся в королевский шатер. Ги мрачно улыбнулся. Куда бегут эти люди? От гнева Божьего не убежишь. Фараон и его колесницы уже получили горький урок в Чермном море.[17] Ну да, ведь франки в большинстве своем были неграмотны, они никогда не читали Библию, за которую, как они сами уверяли, сражаются.

* * *

Атака армии мусульман была быстрой и беспощадной. Уцелевшие рыцари-тамплиеры стояли насмерть, обороняя подступы к лагерю крестоносцев, принимая на себя град стрел и копий, пока не пали все до одного под саблями воинов Саладина. Султан скакал во главе своей конницы, не сводя глаз с королевского шатра, над которым на горячем ветру пустыни трепетали, словно сердце невинной девы, темно-красные штандарты. Он подскакал к палатке и спрыгнул с коня. Солдаты-мусульмане, добивавшие в жестоком рукопашном бою последних франков, образовали живой, одетый в сталь коридор, по которому их благородный вождь мог пройти без опасности для себя. Два вражеских стража, последние защитники короля, попытались было воспрепятствовать султану, но он быстро убил их, легко и умело вонзив меч каждому прямо в сердце, словно они были надоедливыми мухами, отвлекающими его от дела всей жизни.

Саладин без охраны вошел в опустевший шатер. Его воины знали: им не место там, где идет спор между царями. Султан беспрепятственно миновал затянутую простыми тканями переднюю. Еще недавно похожий на гудящий пчелиный улей, где толпились интриганы-придворные и хвастливые полководцы, теперь штаб крестоносцев напоминал заброшенную гробницу. Опустевший, покинутый, он был окутан той гнетущей тишиной, какая наступает в конце любой эпохи в истории человечества. Султану эта тишина была хорошо знакома. Она, словно саван, покрывала каждый дворец, куда он ступал завоевателем, от Дамаска до халифата Фатимидов[18] в Каире. Саладин словно олицетворял ту пустоту молчания, которая заглушала последний вздох умирающей цивилизации и предшествовала первому крику нарождающейся новой эпохи.

Султан вошел в личный кабинет короля, затянутый дорогим пурпурным шелком и пропитанный ароматами мирры и розовой воды, — разительный контраст удушающему зловонию крови и пота, окутавшему мир снаружи. В противоположном углу комнаты, склонившись над шахматной доской и разглядывая фигуры, в одиночестве сидел Ги. Саладин не стал мешать ему. Наконец король оторвался от доски и пристально взглянул на своего заклятого врага. Потом поднялся, сохраняя остатки королевского величия.

— Я — король Ги, властелин Иерусалима и вассал наместника Христа на земле, — представился король на безупречном арабском языке. Так мог говорить только человек, который всю жизнь прожил бок о бок с мусульманами.

Саладин низко поклонился ему. А затем заговорил с королем по-французски, на языке, который он тоже выучил за годы войны, пришедшей ныне к своему завершению. Голос его был зычным, но в то же время мелодичным, в нем слышались отголоски неумолимого рока.

— Я — Салах-ад-дин ибн Айюб, султан Египта и Сирии, наместник халифа Багдадского. Я искренне сожалею, что встреча двух царственных особ произошла при подобных обстоятельствах.

Ги взглянул на победоносного врага и улыбнулся. Затем потянулся к шахматной доске и уложил золотую фигуру короля.

— Мат.

Глава 4

КОРОЛЬ ПРИЗНАЕТ ПОРАЖЕНИЕ

Маймониду казалось, что он видит сон. С изумлением оглядывал он личные покои султана. Здесь собрались самые могущественные мужи, внушавшие трепет жителям нескольких царств. Враги, много лет стремившиеся уничтожить друг друга, сейчас беседовали как старые знакомые. Саладин восседал на заменявшей трон высокой подушке из темно-красного бархата — роскошь из немногих, какие он позволял себе в боевом лагере. Рядом с ним — суровый аль-Адиль. В нескольких шагах от султана стояли король Ги и хмурый Рено. Повязка на лице рыцаря пропиталась кровью — удар султана не прошел бесследно. Два высоких нубийца с бритыми головами, украшенными затейливым кроваво-красным узором какого-то языческого племени, сторожили Рено по бокам на случай, если пленник окажется строптивым. Однако тот стоял не шевелясь, лицо оставалось бесстрастным, застывшим, и только глаза горели ненавистью. Саладин встретился с Рено взглядом, но ничего не сказал. Он небрежно потянулся за золотой чашей и предложил королю Ги глоток воды с шербетом и розовыми лепестками.

— Здесь вам ничего не грозит, ваше величество. Вы мой гость, и честь сыновей Айюба — порука вашей безопасности.

Ги слабо улыбнулся и принял напиток. Король пригубил шербет и передал его Рено. Доселе приветливое лицо Саладина исказила ярость.

— Но я не ручался за безопасность этой свиньи! — воскликнул Саладин, и каждое его слово было подобно острому кинжалу. Ги замер, но Рено остался невозмутим. На губах рыцаря играла надменная усмешка.

Взгляды султана и тамплиера скрестились, затем Саладин вновь повернулся к монарху:

— Пришло время, ваше величество, обсудить условия, на которых вы сложите оружие. Раз уж мы вернули под свою власть все побережье, то мои воины войдут и в Иерусалим.

Ги кивнул, смиряясь с неизбежным.

— Какие гарантии получит мой народ? — спросил король, отлично понимая, что подкрепить какие бы то ни было требования ему нечем.

— Ваши церкви не тронут. Невинность девушек пощадят. Мы не будем обращаться с вами так, как ваши предшественники поступили с нами. Клянусь Аллахом! — пообещал султан.

Рено хмыкнул себе под нос. Ему не верилось, чтобы клятвы «ложным богам» хоть чего-нибудь стоили. Ги посмотрел на бородатого Маймонида.

— А как быть с евреями? Церковь не может допустить, чтобы они вернулись. Их руки обагрены кровью Христа, — Ги произнес традиционное обвинение исключительно из чувства долга, играя в разворачивающейся драме взятую на себя роль, но голосу его недоставало убежденности.

В глазах раввина вспыхнуло негодование. Он до глубины души оскорбился за пятнаемую уже в течение трехсот поколений честь своего народа и не сдержался:

— Трусы, вы прикрываетесь этой ложью уже тысячу лет!

Саладин поднял руку и укоризненно посмотрел на Маймонида.

Ги находился под защитой султана, он был гостем, а лекарь нанес ему оскорбление. Маймонид заставил себя успокоиться, прекрасно понимая, что фамильная честь Саладину куда дороже дружбы со стариком евреем. Заговорить без дозволения в присутствии царственных особ, хуже того, поставить султана в неловкое положение — такая ошибка могла стоить головы. Раввин подивился иронии судьбы: как и Моисей, он может прожить достаточно долго, чтобы увидеть Землю Обетованную, но недостаточно, чтобы ступить на нее. Маймонид посмотрел Саладину в глаза, но вместо гнева увидел в них терпение и сочувствие. Раввин склонил голову и смиренно отступил назад. Султан повернулся к королю Ги.

— Мне грустно говорить это, но не в моих силах исполнить вашу просьбу, — ответил он. — Евреи — народ Книги, и наша религия велит защищать их. Пророк Мухаммед — мир ему! — запретил чинить им обиды.

Ги выслушал этот ответ, как подобает королю. Он от всей души радовался, что его враг способен на милосердие, о котором давным-давно забыл его собственный народ. Рено же, явно задетый словами Саладина, бросил на Ги взгляд, полный нескрываемой злости.

— Гореть тебе в геенне огненной за твои сделки с дьяволом! — воскликнул он.

Саладин поднялся со своего места и подошел к самодовольному Рено. На устах султана играла вежливая улыбка, которая, однако, не скрывала глубокой ненависти, отражавшейся в его глазах.

— Я должен поблагодарить тебя, рыцарь Рено, — произнес он. — Без тебя эта победа была бы невозможна: именно твои преступления объединили правоверных после распрей, длившихся сотню лет.

— Я не совершил никакого преступления, — ответил Рено, гордо выпятив грудь.

Повисла такая тишина, что Маймониду показалось, будто он слышит, как шуршат падающие с пальм листья в далеком Каире.

— А вырезанные до последнего человека караваны? А ограбленные до нитки селения? — Голос Саладина дрогнул. Он до последней минуты не верил в то, что у этого человека отсутствует элементарное чувство чести, и теперь с трудом сохранял приличествующую ему сдержанность.

— Войны без жертв не бывает, — возразил ему Рено, не отводя взгляда.

— Быть может, по твоим извращенным понятиям о войне, — заметил Саладин, и в его голосе зазвенела сталь. — Но когда ты напал на Мекку и Медину, я понял, что ты воистину безумен. На что же ты, о рыцарь, мог рассчитывать, подвергая осаде эти святыни? Единственное, чего ты добился, — это то, что разжег неугасимое пламя священной войны — джихада!

Лицо Рено исказилось при упоминании о самом серьезном его фиаско, о безрассудном поступке, который изменил ход истории и в конце концов привел его самого к нынешнему унижению перед заклятым врагом.

— Да ни на что особенное! — воскликнул он. Гнев окончательно возобладал над разумом, который диктовал осторожность в его нынешнем положении. — Я хотел только раскопать могилу вашего лжепророка и выставить его кости на всеобщее обозрение. Я подумывал даже о том, чтобы взимать по нескольку динаров с каждого, кто пожелает взглянуть на них.

Позднее Маймонид будет сомневаться: может, ему показалось или же вправду померк свет дня, как бывает при затмении солнца? Дерзость Рено перешла всякие границы, и вселенная будто содрогнулась в ожидании бед.

Вселенной не долго пришлось ожидать, когда свершится возмездие.

Саладин выхватил саблю из ножен. Одним взмахом он рассек шею Рено, и голова рыцаря полетела через весь зал. Обезглавленное тело на мгновение замерло, словно еще не веря в случившееся, а потом рухнуло в лужу крови, бившей струей из перерезанных жил.

Ги замер, в ужасе глядя на останки рыцаря. Но Саладин повернулся к нему с виноватой улыбкой, как хозяин, смущенный досадной мелочью, которая чуть было не испортила пир. Не вложив в ножны окровавленную саблю, Саладин сделал шаг вперед и по-дружески обнял испуганного короля.

— Быть может, мы продолжим беседу за столом?

Глава 5

СВЯЩЕННЫЙ ГОРОД ОТВОЕВАН

— Это мираж, моим старым глазам просто мерещится.

Маймонид смотрел и не мог насмотреться на древние каменные стены Иерусалима. На глаза наворачивались слезы, рождавшиеся даже не в глубине сердца и не в душе, а где-то в самых сокровенных глубинах его существа. Оседлав серенькую лошадку, он принимал участие в триумфальном шествии Саладина по Священному городу. Историческое вступление Саладина в Иерусалим ознаменовалось въездом на улицы города кавалькады из сорока высших военачальников и советников султана, восседавших на конях и верблюдах. Шествие было весьма пестрым, оно вобрало в себя все лучшее, чем славились разные уголки халифата. Курдские воины в начищенных доспехах и знатные египтяне в желто-оранжевых одеждах двигались рядом с усыпанными драгоценностями сирийскими вельможами и маврами с далекого океанского побережья — те были в голубых тюрбанах с повязками до самых глаз. Был здесь даже верховный шейх Мекки, с завитой бородой, увенчанный почетной зеленой чалмой: только теперь он решился на полное опасностей путешествие по караванным тропам — на север от Аравии. Впервые со времени варварского нападения Рено шариф[19] — вождь племени, к которому принадлежал сам Пророк, — отважился покинуть Священный город. Посланцы властителей далеких земель — вплоть до Индии и монгольских степей — прибыли, чтобы принять участие в доблестном освобождении аль-Кудса (так мусульмане называли Иерусалим). Представлен был весь исламский мир, кроме своего номинального главы. Халиф Багдадский не прислал посла, который мог бы наблюдать картину взятия города, язвительно напомнив Саладину в кратком письме, что представителем халифа является сам султан. Разумеется, на деле Саладин был таким же независимым правителем, как и кордовские соперники халифа, Альмохады[20], но что пользы открыто ссориться с Багдадом? Поэтому Саладин не противился тому, чтобы формально принять власть над городом от имени халифа и держать армию Аббасидов[21] подальше от своих границ. Пока.

Во главе процессии на гнедом в яблоках коне ехал глашатай, парнишка лет пятнадцати. Он выглядел взволнованным и сильно нервничал, как, впрочем, и остальные, но по молодости лет еще не научился скрывать истинные чувства под напускной важностью. Сжимая пальцами рог, который ему вручили для важной миссии — оповещать о прибытии султана, — и ожидая сигнала, глашатай нетерпеливо поглядывал на Саладина.

Саладин ехал верхом на аль-Кудсии, чья иссиня-черная грива с вплетенными в нее золотыми нитями развевалась на ветру, налетавшем из пустыни. Рост коня составлял пятнадцать ладоней[22]; Маймонид редко видел подобных ему жеребцов и в очередной раз поразился, как такие тонкие, стройные ноги с легкостью носят столь могучее тело. Создатель, вне всякого сомнения, был искусным мастером. Саладин, не отличавшийся особо высоким ростом, сейчас возвышался над своими всадниками, тем самым добавляя себе величия в этот важный исторический момент.

Как будто в ответ на сокровенные мысли старика, история выбрала для себя именно этот миг: тяжелые бронзовые створки Дамасских ворот распахнулись перед победителями, когда те подошли к своей самой заветной цели.

Маймонид видел, как Саладин закрыл глаза и зашептал благодарственную молитву Аллаху, потом поднял голову и посмотрел на раскинувшийся за аркой ворот Священный город. Мощеные улицы были пусты, но не таили опасности. Несколькими днями раньше сюда вошел аль-Адиль с авангардом мусульманской армии, разделался с оставшимися крестоносцами и восстановил порядок в городе, успокоив напуганных жителей. Несмотря на то что несколько непокорных фанатиков с оружием под плащами, несомненно, ожидали своего часа, притаившись за воротами Иерусалима, организованное сопротивление было сломлено.

Саладин поднял руку и заговорил. Голос его звучал громко и властно, как у человека, выполнившего свое предначертание.

— Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, — начал он. Воцарилась тишина, все взоры были обращены к султану. — Мы входим в святой город аль-Кудс, братья мои, со смирением, сознавая, что земля принадлежит только Аллаху, Господу миров. Его милостью мы победили сынов шайтана и положили конец господству ужаса на земле пророков.

Раздались радостные возгласы, но лицо Саладина посуровело. Он поднял руку, и ликование быстро утихло.

— Всегда помните, что этот город — владение Аллаха, а мы — лишь его управители, — торжественно продолжал султан. — Если мы будем относиться к его жителям с милосердием и справедливостью, Аллах дарует нам управление на много лет. Но если мы сами станем чинить то зло, которое только что победили, тогда он вознесет новый народ и поставит его на наше место, а наши имена впишут в книгу тиранов.

Глубина его слов и твердость нравственных убеждений, казалось, проникли в ожесточенные войной сердца мужчин. Пока он говорил, на взволнованных сановников снизошел покой, свита погрузилась в безмятежность, какую чувствует человек, отдыхая после напряженного дня дома в кругу своих родных. Их путь сюда занял сто лет, но, несмотря ни на что, они достигли долгожданной цели. Пришло время раздумий и благодарности, а не хвастливой гордости за одержанную победу.

Слова Саладина эхом отдавались в душах тех, кто сопровождал его, и вслед за повелителем они медленно вступили в пределы города. В порыве восторга, идя по стопам праведного халифа Омара, воины затянули песнь, восхваляя Аллаха и призывая благословения на Пророка. Много крови было пролито на пути к Иерусалиму, но теперь настало время проливать слезы радости и изумления превратностями судьбы.

Маймонид по опыту знал, что время — озорной обманщик. Вся человеческая жизнь — долгое утомительное путешествие, к концу которого человек выдыхается от бесконечного преодоления препятствий, а время на самом деле всего лишь мечта. Смертному не постичь века, протекшие от сотворения мира до сего дня, а для Бога это всего лишь мгновение. И, как это обычно происходит в очень важные минуты, время сейчас словно замедлило бег. Когда Маймонид проезжал под величественной аркой, ему вдруг показалось, что он перенесся в далекое прошлое. У него появилось ощущение, как будто он стряхнул с себя две тысячи лет истории своего народа, — так падают капли дождя с волос девы, которую застал летний ливень. Вместе со стуком копыт его лошади пески времени отступали, снимая свой покров с бурного прошлого Священного города.

Вот полуразрушенная каменная башня справа. Казалось, он видит, как стражи-иевусеи[23] бьют в колокола на верхней площадке, призывая жителей-язычников к оружию ввиду неумолимо надвигающейся армии Давидовой. В каждом затененном уголке раввину на миг привиделись люди, облаченные в простую домотканую одежду минувших эпох. Он слышал смех детей, отмечавших праздник скиний[24] впервые после освобождения из вавилонского плена. Он видел рабочих, многие годы трудившихся над возведением первого храма, видел, как согревает их души сияние стен из чистейшего известняка. Воздух был насыщен возмущением богобоязненных пророков, клеймивших Ваала[25] и приведенных Иезавелью[26] чужеземцев.

Маймонид слышал крики. Нескончаемые крики. Казалось, что каждый стертый камень Иерусалима вобрал в себя стенания мертвых, мольбы к черствым сердцам завоевателей — вавилонян, персов, греков, римлян, арабов, франков — о милосердии. И теперь великий Саладин, властелин Египта и Сирии, вписал свое имя в летопись хозяев города наряду с Навуходоносором[27] и императором Августом.

Когда эти крики стихли в дальних уголках сознания, раввин заметил, что город погрузился в гробовую тишину. Извилистые улочки были пустынны, все окна закрыты, как будто Иерусалим оставили его потревоженные призраки. Но Маймонид знал, что тысячи христиан затаились в стенах Иерусалима, заперлись в домах и молятся, чтобы их миновал карающий меч мщения.

Сорок тысяч евреев были убиты при взятии города во время Первого крестового похода в 1099. Многие же мусульмане, а также христиане, сохранившие верность сельджукским султанам, встретили смерть столь страшную, что об этом лучше умолчать. Франки, их деды и прадеды, оставили после себя только пепелища, кровь и ненависть, которыми был пропитан каждый камень Священного города. Но вот наконец пришел день возмездия, настало время отплатить им за жестокость.

Правда, Саладин заранее велел объявить, что не тронет христиан, жителей Иерусалима, и в день своего вступления в город дарует прощение всем. Но франки, привыкшие к пустым обещаниям и вероломству собственных правителей, не слишком-то верили его слову. Если нельзя доверять королям, которые правят от имени Христа, что уж говорить о язычнике? У него язык без костей. Нет, простые люди Иерусалима были уверены: сегодня им придет конец. В такой день надобно быть дома или в церкви, готовясь к смерти, которая хотя бы не застанет их врасплох.

Отлично. Пусть страдают и боятся. Эта мысль внезапно промелькнула в голове раввина, несмотря на все усилия отогнать воспоминания о жестокости. Эти франки, переселенцы из Европы, — варвары, которые построили свою жизнь на трупах людей его крови и веры. Каменные и глиняные дома, где они теперь укрываются, возвели те самые люди, которых так безжалостно убили их предки. Саладин мог даровать им милость, но Маймонид позволил себе несколько минут холодного ликования, зная, что эти чужаки будут всего несколько часов испытывать такой же страх, какой они небрежно, походя внушали всем остальным на протяжении целых ста лет.

Разумеется, подобные чувства были греховными. Разве нет? Разве он не говорил своим ученикам, что Тора требует от верующего любить даже врага своего? Что великодушный победитель сядет одесную Создателя? Тогда почему же ему самому так трудно прощать в самый важный миг его жизни — в минуту триумфа его народа над угнетателями?

Мысли, словно пчелы, роились в голове раввина, а он ехал все дальше и дальше — в сердце столицы Давида. Казалось, что память, запечатленная на городских улицах, переполняет его душу, а войны и мятежи, которые две тысячи лет разрывали Иерусалим на части, теперь бушуют в сердце раввина.

И тут он увидел ребенка. Девочка лет трех-четырех, которой удалось каким-то образом ускользнуть из дома, блуждала по пустынному переулку. Малышка была одета в простую желтую рубашонку, ее вьющиеся каштановые волосы были перевязаны несколькими ленточками. Она отошла от каменного дома с шаткой железной дверью и, широко открыв от удивления глаза, наблюдала за длинным караваном боевых коней и верблюдов, которые двигались прямо на нее. Она была еще очень маленькой, чтобы знать, кто эти люди. Слишком маленькой, чтобы постичь: на ее глазах свершается историческое событие, память о котором будет жить в сердцах грядущих поколений. Слишком невинной, чтобы понимать: эти люди считаются ее врагами. Все, что она видела, — это красивые лошади и бравые воины в сверкающих доспехах. Маленькая девочка с ленточками в волосах стояла одна на углу улицы и приветственно махала приближающимся завоевателям, как вдруг дверь ее дома отворилась.

— Не трогайте ее! — На дорогу выбежал крупный мужчина с рябым лицом и горящими от ужаса глазами. Он размахивал старым мечом — местами проржавевшим, но с лезвием все еще острым как бритва. За ним выскочила голубоглазая женщина, судя по всему, мать девочки, и возопила о пощаде, увидев, что ее дочь стоит в окружении завоевателей.

При виде мужчины с мечом один из офицеров Саладина поднял лук, чтобы сразить мятежника-одиночку, но султан наклонился и решительно остановил воина.

Офицер опустил оружие, а Саладин тем временем соскочил с лошади и подошел к малышке. Отец бросился к дочери, все еще держа меч над головой, но, встретившись с холодным взглядом Саладина, замер на полпути.

— Я не смогу и дальше сдерживать своих воинов, — сказал султан. — Лучше опусти меч, друг мой, пока этому маленькому ангелу не пришлось оплакивать своего любимого отца.

Испуганный мужчина повернулся к жене, и мольба в ее глазах сломила его решимость. Он опустил меч, неуверенно посмотрел на султана, а тот присел на корточки перед его дочерью.

Саладин улыбнулся и погладил девочку по голове. Она взглянула на него глазами цвета лазури, исполненными божественного света, какой можно увидеть лишь в детских глазах. В руке малышка держала только что сорванный в соседском саду тюльпан. Девочка протянула цветок своему новому другу, и ее лицо озарила белозубая улыбка. Саладин принял подарок и поцеловал девочку в лоб. Потрясенные и растерянные родители наблюдали, как султан снимает с шеи цепь, унизанную изумрудами, и надевает ее на шею восхищенного ребенка. Потом он повернулся к родителям девочки и произнес:

— Я все время спрашивал себя, окажет ли мне Иерусалим теплый прием. Когда я увидел пустынные улицы, в сердце мое вселилась печаль: жители чуждались меня. Но твоя дочь оказала мне прием, который куда дороже притворной преданности тысячи трепещущих от страха подданных. — Саладин поднял малышку на руки и передал дрожащей матери. Та схватила дочь и крепко прижала к себе, как будто боялась, что она убежит или упорхнет подобно освобожденному голубю.

Саладин вскочил на коня, потянулся к поясу, отстегнул мешочек с золотом и бросил пораженному отцу.

— Возвести всем, христианский брат мой, что Салах-ад-дин ибн Айюб устраивает в воскресенье великое пиршество в знак мира между нашими народами. И твоя дочь будет сидеть рядом со мной на почетном месте, ибо она первая приветствовала султана в городе Божьем.

Саладин и его свита поехали в центр Иерусалима, провожаемые изумленными взглядами родителей девочки. Душевная мука, изводившая Маймонида, утихла. Бог явил ему через эту маленькую христианскую девочку чудо любви и прощения. Ужасы войны и кровь, пропитавшая землю Иерусалима за прошедшие столетия, никогда не сотрутся, но память жертв можно почтить, положив мщению конец. Ядовитые пары ненависти нужно развеять ласковым осенним воздухом нового дня, дня без взаимных обвинений. При этой мысли голоса из прошлого, казалось, смолкли, испустив вздох облегчения, и сами камни замолчали.

Процессия повернула за угол, и размышления раввина внезапно были прерваны. У него появилось ощущение, будто он, выскользнув из кромешной тьмы, ступил в лучи яркого полуденного солнца. И Маймонид осознал наконец, где находится. На самом деле он вернулся к средоточию мира и всматривался в то, что открылось его взору, словно сын, всматривающийся в лицо любимой матери, которую не видел много лет. Целую жизнь.

Перед ним возвышалась стена Храма. Массивные блоки известняка излучали свет, как будто внутри них горел огонь. Маймонид понял: за почти столетнюю историю он был первым евреем, которому удалось лицезреть главную святыню его народа. А достоин ли он этого? Рядом с древней стеной раввин задумался о том, сколь ничтожен человек пред лицом Создателя.

— Ступай, друг мой. Поклонись Богу Моисея. Твое сердце столько лет желало этого, — улыбнувшись, сказал Саладин, который догадался о чувствах Маймонида.

Сразу за стеной сверкал в солнечном свете купол мечети «Куббат ас-Сахра». Золотой крест, который франки водрузили на куполе, был сброшен аль-Адилем, первым вошедшим в город, и Саладин с благоговейным трепетом смотрел на возвращенный исламу памятник. Для мусульман мечети, возведенные на руинах еврейского Храма, являлись такими же священными, как и святыни Мекки и Медины. Маймонид видел, как блестели глаза Саладина. Совсем как его собственные, поскольку султан взирал на священную гору собственной религии.

Два человека различного вероисповедания стояли перед холмом, где плакали Небеса, когда встречались с Землей. В тот момент Маймонид осознал истинную власть древнего города. Подобно кокетливой красавице, Иерусалим был способен разжечь в сердцах поклонников и безумство страсти, и ненависть, которая могла привести к жестоким поединкам и соперничеству за обладание ее сердцем. Но старый лекарь наконец постиг тайну Иерусалима. Город не был ветреной блудницей, стремящейся столкнуть мужчин друг с другом. Любовь города намного глубже, намного сильнее, но те, кто оказался в ее плену, не могли понять, что любовь — вечный родник, из которого можно пить всем, и он никогда не иссякнет. Иерусалим любит всех людей и радушно распахивает всем сыновьям Адама свои объятия. Лишь недостаток благородства в душах влюбленных мешал им увидеть, что сердце города щедро, что им нельзя завладеть или управлять, — даже Земля не в силах объять Небеса.

Погруженные в собственные думы, два друга лишь краем глаза заметили, как со стороны пустынной площади, примыкающей к стене Храма, к ним приближается горстка знатных франков. Ираклий, патриарх Гроба Господня, облаченный в черное, увешанный крестами и украшениями, шел в сопровождении толпы взволнованных, уповающих на милосердие сановников. Саладин тронул коня и выступил им навстречу — поприветствовать своих новых подданных, а Маймонид спешился и с поклоном приблизился к Стене. Дипломатию лучше предоставить государственным мужам.

Он опустился на колени перед самым священным на земле местом, и по его щекам заструились слезы благоговения. Маймонид не мог избавиться от мысли о вековечной мечте своих единоверцев: «В будущем году встретимся в Иерусалиме». Это обещание всегда казалось ему невыполнимым — всего лишь пустые слова, которые говорились в утешение заблудшему народу. Но, несмотря ни на что, чудо случилось. Изгнание закончено. «Будущий год» настал сегодня.

Из башни у Стены Храма полилось красивое, несколько заунывное пение — горькое напоминание о том, что его народ вернулся в Иерусалим почетным гостем. Однако больше он здесь не хозяин. И, вероятно, никогда им не станет.

Велик Аллах! Велик Аллах!

Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха.

Свидетельствую, что Мухаммед — посланник Аллаха.

Спешите к молитве. Спешите к блаженству.

Велик Аллах!

Нет бога, кроме Аллаха.

Впервые за сто лет в стенах Иерусалима эхом разносилась исламская молитва. Маймонид почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Бог, Маймонид был в этом уверен, не зря привел свой народ в Иерусалим. Но дарует ли он ему мир?

Глава 6

ТУРСКИЕ ЛЬВЫ[28]

Тур, королевский дворец — 1187 год от Р.Х

Ричард Львиное Сердце чувствовал себя неуютно под пристальным взглядом очередной влюбленной фрейлины. Девушка с льняными волосами и длинными ресницами (кажется, Жоли?[29]) смотрела на него из противоположного угла бальной залы; ее ясные голубые глаза напомнили ему глаза ястреба, нацелившегося на добычу. Если он не ошибается, эта девушка — дочь виконта Ле-Мана.[30] Дешевая дворцовая распутница из тех, каким его мать не придавала ни малейшего значения из-за недостатка знатности. Мать была права, однако для Ричарда подобные различия в положении не играли роли, если он был по-настоящему увлечен. Одна из привилегий наследного принца Англии — право спать с любой понравившейся ему женщиной. По правде говоря, многие столетия юноши, носившие этот высокий титул, вовсю пользовались преимуществами своего положения. Но Ричард был не таков. Женщины в большинстве своем мало интересовали его, особенно воспитанные в душной придворной атмосфере, где процветала посредственность.

А сегодня вечером эта посредственность так и била в глаза. Отведя взгляд от Жоли, он с глубоким презрением оглядел гостей, разряженных и сверх меры напыщенных. Создавалось впечатление, что на бал в Тур съехалась вся знать западной Франции. По слухам, на балу ожидалось присутствие короля-затворника Генриха, поэтому всякий болван, мечтавший о наследственном титуле, поспешил явиться сюда. Все они прибыли в Тур в надежде снискать высочайшую благосклонность. И все привезли с собой дочерей, разодетых в тончайшие шелка из Рима и Флоренции, ибо рассчитывали, что одной из них наконец-то удастся поразить воображение известного своей «непробиваемостью» наследного принца.

Практически все эти девицы никогда раньше не бывали в королевских дворцах, и Ричард видел, как они робко озирались в бальной зале с украшенными витражами стрельчатыми окнами в два этажа, выходящими прямо на залитый лунным светом балкон. Ряды колонн поддерживали вознесшийся ввысь на пятьдесят локтей готический свод с резко выступающими нервюрами. Вдоль стен, на больших дубовых стеллажах, было выставлено самое лучшее английское и французское оружие. Жарко пылал огонь в мраморном камине высотой в восемнадцать локтей, увенчанном резными изображениями херувимов и серафимов, милостиво взирающих на смертных.

Но Ричард, привыкший к роскоши, не понимал, чему дивятся люди: дворец как дворец. Он бросил взгляд в противоположный конец ярко освещенной залы. Жоли весело щебетала со своими густо нарумяненными подругами. Пока ее товарки, дрожа от волнения, с трепетом рассматривали великолепие залы, она, казалось, чувствовала себя в королевских хоромах абсолютно непринужденно и спокойно. Что ж, по крайней мере, это хороший знак. Ричард посмотрел на ее бледное лицо: интересно — в отвлеченном, научном смысле, разумеется, — какова она в постели? Такая чопорная, строго соблюдающая этикет, с идеально уложенными по последней парижской моде волосами. Наверное, громко кричит. Сдержанные особы всегда кричат. Те редкие случаи, когда Ричард утолял зов плоти с одной из фрейлин, служили для принца скорее интеллектуальными экзерсисами, возможностью проанализировать непостоянный женский ум, когда отброшены социальные условности. Ричард сделал вывод, что женщины во время неистовых любовных ласк неизбежно выдавали свою истинную сущность, потаенные уголки души. Это открытие лишь усугубило его отвращение к прекрасному полу.

Вполне вероятно, сегодня вечером представится возможность очередного эксперимента. Ричард продолжал смотреть на девушку, пока таинственная сила его пристального взгляда не заставила ее отвлечься от беседы с пышнотелой приятельницей. Под немигающим плотоядным взглядом принца Жоли (как же ее звали все-таки?) зарделась. Она тут же опустила глаза, затем подняла опять, чтобы вновь встретиться взглядом с Ричардом. Готово! Она у него на крючке. Ричард знал: первый взгляд — всего лишь проба, второй — победа. Он отвел глаза. Слишком легкая победа.

— Согласна. Это не твой тип. — За словами сестры он расслышал беззлобную насмешку. У Иоанны была ужасно раздражающая привычка читать его самые потаенные мысли, хотя он старался не произносить их вслух. Ричард обернулся к сестре, которая прошла на королевский помост; ее золотые косы сияли, словно маргаритки летним днем. Принцесса удобно устроилась на синей шелковой подушке и с притворным неодобрением взглянула на брата.

— Ты говоришь так обо всех женщинах. — Ричард не терпел ни малейшей критики от большинства мужчин, не говоря уже о женщинах. Но для Иоанны в его сердце было отведено особое место. В семье и вообще при дворе она была единственным человеком, которому он доверял безоговорочно. Похоже, ей чужда была страсть к интригам, отравившая кровь остальных членов Анжуйского дома.[31] Он знал, что любой совет сестра дает из искренней любви и желания защитить интересы старшего брата, а не из собственных тайных расчетов.

— Я всегда права, — шутливо добавила Иоанна. — Ты посмотри внимательно: глаза красивые, но она же плоская, как доска. Хуже того, она не в состоянии дать тебе то, чего ты больше всего жаждешь, — радость победы. Она целых три дня будет старательно отвергать твои ухаживания, а потом без лишних церемоний уляжется с тобой в постель.

— Многие мужчины этому только обрадовались бы.

— Но ты ведь не такой, как все, — улыбнулась Иоанна. — Хотя она много лучше некоторых, кто уже заползал к тебе под одеяло. Да и шума такого наверняка не будет.

Ричард тотчас вспыхнул, поняв, на что намекала сестра. Несколько лет назад, будучи еще мальчишкой, он совершил ошибку, которая до сих пор ему аукается. Ребяческое любопытство сделало его посмешищем всего двора. Ричард и молодой Филипп, наследный принц Франции, были лучшими друзьями. Лихой француз был известен неразборчивостью в сердечных делах. Очарованный юношеским обаянием и жизнерадостностью Филиппа, Ричард позволил красивому молодому принцу соблазнить себя. Роман быстро угас, порожденный скорее их крепкой дружбой, нежели противоестественным влечением. Однако тут же поползли слухи, и смущенные родители насильно разлучили мальчиков. Ричард несколько лет сносил ухмылки и жестокие шутки придворных сплетников, пока слава о его ратных подвигах не затмила в народе молву о его любовных утехах. Но рана, так или иначе, еще не затянулась, и Ричарду не нравилось, когда кто-нибудь бередил ее, пусть даже любимая сестра.

— У тебя всегда наготове совет, когда речь заходит о моей личной жизни, Иоанна. Однако сама ты, похоже, полна решимости сделаться старой девой.

Иоанна вздрогнула, и Ричард тут же пожалел о сказанном. Прошло три года с тех пор, как отец запретил ей выйти замуж за Эдмунда Гластонбери, а ее сердечная рана так и не зажила. Король Генрих давно враждовал с графом Сомерсетом, он не смог свыкнуться с мыслью, что дочь войдет в семью его врага. Иоанна всем сердцем любила отца, и его решение заставило ее страдать вдвойне. Почти два года она не разговаривала с отцом, если не считать положенных приветствий да обмена банальными фразами, но оба они наконец помирились, когда королевские доктора сообщили ей, что больное сердце Генриха сдает все больше.

Доктора предупредили, что Господь может в любую минуту призвать короля к своему престолу и лучше бы дочери помириться с отцом на этом свете. Иоанна и отец смогли забыть прошлые обиды и начали с чистого листа, хотя их отношения так никогда и не стали прежними. Иоанна сделалась рассудительнее, сдержаннее в выражении чувств. А еще она стала искать уединения. Ее больше не интересовала игра в обольщение, которую затевали молодые придворные, изнемогавшие от любовного жара.

— Прости меня. Я, кажется, не к месту сказал. — Как правило, Ричард никогда ни перед кем не извинялся. Это было ниже достоинства принца и свидетельствовало бы о неуверенности в своем божественном праве. А такой неуверенностью мог воспользоваться враг. Но для Иоанны он всегда делал исключения из правил, по которым жил.

— Я просто хочу защитить тебя от огорчений, братец, — ответила сестра, и он уловил в ее голосе явную обиду. — Я боюсь, что женщина, которая тебя привлечет, превратит твою жизнь в сущий ад.

— И кто же эта женщина? — Ричард хотел как можно быстрее увести беседу от болезненной для сестры темы. Если придется пережить насмешку, безжалостное ущемление его царственного эго — что ж, да будет так!

— В глубине души ты ищешь девушку, способную дать тебе отпор. Которую не заворожит титул «будущий король Англии». А потом, когда ей будут обеспечены твоя любовь и место на троне рядом с тобой, она станет вертеть тобою, как игрушкой, королевство же достанется французам. — По счастью, к Иоанне вернулся ее шутливый тон.

— Покажи мне француза, который владеет мечом, и я с удовольствием уступлю ему трон сам. — Ричард рассмеялся и провел рукой по ее густым золотисто-рыжим волосам. Локоны Адониса — это он слышал сотни раз.

На него легла чья-то тень.

— Не надевай на себя корону раньше времени, сынок. — Ричард прикусил губу и промолчал, затем поднял глаза и холодно взглянул на отца. Над ним возвышался король Генрих — поджарый, бородатый, угрюмый — и сердито смотрел на сына. — Трон — удел настоящих мужчин, отведавших вкус войны и смерти. А не детей с игрушечными копьями.

В бальной зале стояла тишина, когда Генрих медленно двигался к центру королевского возвышения. Иоанна встала и помогла монарху устроиться на троне.

— Добрый вечер, отец, — сухо приветствовал Ричард и отвернулся от человека, которого презирал, от монарха, в чьей душной тени он прожил всю жизнь. Они с отцом редко разговаривали, пропасть между ними становилась все шире, несмотря на то что ангел смерти с каждой ночью подлетал все ближе и ближе к постели короля Генриха. Ричард уверял себя, что подобное охлаждение в отношениях — дело обычное, даже желанное, поскольку лишь подтверждает, что он на верном пути, на пути, которым с незапамятных времен следовали все великие мужи.

По правде сказать, было в этом нечто поэтическое. Ричард, будучи настоящим знатоком древних мифов — не только созданных своими предками, кельтами и норманнами, но и греческих и римских, — считал, что эти сильно приукрашенные фантазией истории, которые официальная Церковь отвергает, называя их языческими выдумками, на самом деле исполнены великих символов человеческой природы. Вероятно, именно поэтому он ежедневно находил отражение собственной жизни в легендах об Уране и Кроносе, отце и сыне, которые сошлись в бесконечной борьбе, — а из этой борьбы рождается космос. Ричард задавался вопросом, известно ли Генриху, чем заканчиваются все подобные легенды: сын, обретя силу, неизменно побеждает и умерщвляет высокомерного отца. Старое уступает новому — таков закон Неба и Земли.

Король Генрих, прихрамывая, прошел вперед; он старался переносить всю тяжесть тела на левую ногу, потому что правое колено было поражено подагрой и болело все сильнее. Седой король уселся на трон, намеренно не глядя на сына и не отвечая на его равнодушное приветствие. Своенравный старик с плохо скрываемой брезгливостью обвел взглядом собравшуюся знать, замершую в поклоне при его появлении.

— Продолжайте веселиться. Я слишком стар для этой суеты, — распорядился он. Голос короля стал скрипучим, но властности в нем не убавилось.

Вновь заиграла музыка, и вся знать, мужчины и женщины с благородными манерами и жестоким сердцем, стали по очереди приближаться к трону. Полупоклон, реверанс — и пары возвращались на середину залы, отведенную для танцев. Ричард смотрел в потолок, избегая встречаться взглядом с лизоблюдами, которые выстроились в ожидании королевских милостей. Присутствие отца всегда охлаждало пыл принца, словно холодный снегопад в шотландских горах, когда сапфировые озера замерзают и превращаются в ледяные глыбы.

Боковая дверь бальной залы, отделанная бронзой и серебром, отворилась, и меланхолия Ричарда сменилась откровенной злобой. В дверном проеме возник ненавистный силуэт его младшего брата Джона. Мальчишку посылали в Испанию по государственным делам, и вернуться он должен был еще только через неделю. Когда черноволосый принц вошел в залу в сопровождении рыцарей — все прямо из седел, покрытые пылью после долгого пути, — музыка вновь смолкла, в зале зашептались. Процессия подошла к трону, Джон и его воины низко поклонились.

— Сын мой, — обрадовался Генрих, — тучи рассеиваются над стариком и небо посылает ему надежду всякий раз, когда ты удостаиваешь его своим присутствием.

Ричард с огорчением заметил, что мрачное лицо Генриха теперь светилось ласковой улыбкой. Джон был любимым сыном, который завоевал это положение лестью и угодничеством. В отличие от брата Ричард всегда говорил то, что думал, и нередко спорил с отцом из-за чрезмерно осторожной политики. Джон, казалось, готов был во всем угождать старому дураку, о королевстве же думал меньше всего.

— Счастлив греться в лучах твоей славы и благочестия, дорогой отец, после недель, проведенных в компании грязных неверных, — ответил Джон.

Принца посылали руководить торговыми переговорами с мусульманскими захватчиками, которые господствовали на большей части Иберии. Ричард полагал, что вести переговоры с язычниками — это его долг как наследного принца, но Генрих воспротивился, прямо заявив, что из-за вспыльчивого характера Ричарда Англия погрязнет в войне с арабской Испанией, вместо того чтобы открыть базары Кордовы для уэльских гончарных изделий. Четыреста лет назад французы остановили мусульманское вторжение у этого самого города Тура, и Генрих заявил: он не желает, чтобы его сын дал маврам предлог начать вторую священную войну против неверных. Однако, по мнению Ричарда, такое решение меньше всего имело отношение к предполагаемому отсутствию дипломатических талантов у старшего сына, скорее сыграло роль постоянное стремление отца возвысить Джона в глазах знати.

Принц с иссиня-черными волосами улыбнулся отцу и Иоанне, но намеренно избегал встречаться взглядом со старшим братом. Он шагнул вперед и вручил отцу тяжелый свиток. Старик развернул его с видимым усилием.

— У меня добрые вести, отец, — произнес Джон. — Наши посланцы не уступили неверным за столом переговоров, и мы заключили соглашение, которое наполнит золотом сундуки наших торговцев.

Генрих внимательно изучил документ и с гордостью посмотрел на сына.

— Мы обсудим подробности твоей поездки в Кордову и гарантии, которые ты обеспечил для наших людей, завтра, — сказал король. — А сегодня вечером время петь и танцевать. Приглашаю тебя с твоими рыцарями отведать вина и повеселиться в кругу соотечественников.

Старик повернулся к собравшимся:

— Я посвящаю этот вечер Джону и его храбрым рыцарям, которые проделали долгий путь в царство наших врагов и возвратились с благословениями дружбы и торговли. — Генрих поднял сверкающий кубок в честь своего сына, добившегося таких успехов.

Гости встретили его тост ликующими возгласами, поэтому иронического фырканья Ричарда никто не заметил. Наследный принц знал, что старик вводит себя в заблуждение, полагая, что с сарацинами возможен мир. Темнокожие захватчики могут облачаться в дорогие шелка и пышные наряды, но в их жилах течет кровь дикарей из пустыни. Он немного знал их религию и считал ее отвратительной и явно нелепой.

Еще в детстве священник однажды поведал ему, что Сатана рядит свою ложь в праведные одежды, чтобы ввести человека в заблуждение и заставить служить себе. Религия неверных — главный тому пример. Они утверждают, что поклоняются Богу, но отрицают подлинность Священного Писания. Они даже верят, что Иисус Христос — мессия, и тут же отрицают его божественную сущность и даже факт его распятия на кресте. Доверяют же словам неграмотного погонщика верблюдов. Ричард не сомневался, что Мухаммед — посланник Дьявола, призванный искушать Божью паству. И если его отец по неведению гордился заключенными с этими злодеями соглашениями, Ричард считал, что открытие торговых путей только ободрит дьяволов и те запустят свои щупальца в самое сердце христианского мира.

Джон занял место на возвышении, удостоив старшего брата лишь небрежным кивком. Ричард почувствовал, как в нем поднимается гнев. Менестрели заиграли снова, и гости возобновили танцы, чтобы отпраздновать счастливое возвращение молодого принца. На глаза Ричарду в очередной раз попалась бледная Жоли, и он заставил себя отвлечься от мрачных мыслей. Он встал, с целеустремленным видом пересек зал и изящно поклонился изумленной девушке. Кумушки зашептались — именно этого он и добивался. Девушка была явно ему не ровня, но она могла помочь ему наделать шуму и отвлечь внимание двора от неожиданного приезда братца Джона. К тому же Ричард знал, что отец вскипит от злости из-за того, что сын нарушил придворный этикет, однако уесть старика было для него дополнительным удовольствием.

Жоли взялась за протянутую ей руку, и ее бледные щеки вспыхнули от лестного предложения потанцевать с наследным принцем. Ричард взял ее за руку, зная, что король не спускает с него негодующего взора. Придворные тут же расступились, освобождая место для принца, и он плавно заскользил вокруг восхищенной дочери не очень знатного лорда. Он обнял ее, несмотря на то что музыка предполагала более сдержанные фигуры танца. Остальные пары после минутного колебания присоединились к ним. Лучше следовать примеру королей, даже если принц решил нарушить традиции. Трубадуры быстро перестроились, изменив темп наигрыша своих крумгорнов, шалмеев[32] и тимпанов[33], приноравливаясь к более естественным и быстрым шагам, которые захватили теперь всех танцующих.

Ричард прижимал к себе Жоли, шептал ей на ушко учтивые благоглупости и фальшивые заверения, как водится у царственных особ. Он чувствовал, как девушка вся трепещет от возбуждения, и знал: стоит ему пожелать — и она окажется в его объятиях еще до рассвета. По правде говоря, Ричарда эта девушка не интересовала, но если он все же решит развлечься с ней, придется держать ответ перед отцом за последующий скандал. Однако Ричард не сомневался, что Генрих вздохнет с облегчением, узнав, что тайное свидание у сына было, по крайней мере, с женщиной. Ричард чувствовал, что все взгляды прикованы к нему, и приказал себе не обращать на них внимания. По опыту он знал: единственный способ сохранить рассудок при дворе — жить настоящим. А там хоть трава не расти! Вероятно, его последующие действия были бы продиктованы именно этим девизом, но тут в королевскую залу ворвался герольд от Папы Римского. Он принес вести, которые круто и навсегда изменят жизнь их всех, как, впрочем, и сам ход истории.

Глава 7

ПОСЛАННИК РИМА

— Этот мальчишка хочет моей смерти, — испугался король Генрих, — и гибели моего королевства.

Стареющий монарх с возрастающим раздражением наблюдал, как Ричард весь вечер танцует с Жоли. Король знал отца девушки, до зубовного скрежета послушного человечишку, и Генриху абсолютно не хотелось приносить извинения от имени своего взбалмошного сына людям, стоявшим настолько ниже его самого. Родители непременно станут жаловаться и стенать, когда узнают, что их дочь потеряла невинность в объятиях похотливого юнца (хотя сам король не сомневался, что Жоли уже давным-давно распрощалась с невинностью). Неизбежно последуют требования искупить позор, запятнавший честь их семьи. С другой стороны, лучше уж так, чем болтовня злых, завистливых языков о тайном пристрастии Ричарда к юношам. И для владений Плантагенетов будет лучше, если его сын разорит казну из-за романтических глупостей, нежели из-за его вздорной мечты о завоеваниях.

По мере того как отпущенных самому Генриху часов жизни оставалось все меньше, самолюбование Ричарда становилось для него все несноснее. Король ясно видел непомерное честолюбие сына и его преувеличенные представления о своем жребии. Рыжеволосый юноша после немногих побед на поле брани окрестил себя «Львиным Сердцем», и это прозвище быстро распространилось по королевству, равно как и байки о его храбрости и хитроумии. Генриху нехотя пришлось признать, что такая репутация имела под собой основания — воинская доблесть юнца была недалека от гениальности. Но, по правде говоря, король опасался, что воинское искусство Ричарда когда-нибудь заставит его народ слагать не героические баллады, а песни скорби. Генрих знал, что его красавец сын имеет огромное влияние на простолюдинов: его огненные кудри и царственная осанка смутно напоминали языческого бога Аполлона. Но если парень когда-нибудь взойдет на английский престол, ему придется расстаться с честолюбивыми мечтами, не то он — в погоне за призраком славы — ввергнет королевство в необдуманные авантюры.

Монарх с плохо скрываемым презрением осмотрел знать, собравшуюся на празднество. Лизоблюды и интриганы, все без исключения. Они суетливо, учтиво кланяясь и улыбаясь, расступились перед Ричардом, когда тот вышел танцевать, а ведь каждый лелеял надежду в один прекрасный день перегрызть горло принцам из Анжуйского дома и прибрать к рукам их трон.

— Отец, можно задать тебе вопрос? — Голос Иоанны в одно мгновение вывел Генриха из мрачных раздумий.

— Спрашивай, дитя мое, у меня нет тайн от тебя. — Как он любил свою малышку, воплощение совершенства и благородства! И не мог поверить, что Иоанна родилась от его союза с мстительной, ненавистной, постылой женщиной.

— Почему ты так суров с ним? — Простой вопрос, но раньше она никогда его не задавала, несмотря на многие годы ожесточенного конфликта между отцом и сыном, где ей нередко приходилось выступать миротворцем. По необъяснимой причине его дорогая Иоанна приняла сторону Ричарда и неизменно вставала на защиту брата. Генрих вспомнил, как в детстве дочь плакала, когда Джон с Ричардом поехали охотиться на волка, который наводил страх на уэльские деревни. После того как юноши вернулись, гордо волоча на аркане серую тушу чудовища, она рыдала над убитым хищником, как над любимым домашним зверьком.

Сердце Иоанны было открыто всем, и в этом заключались ее сила и самый ужасный недостаток. Девушка была готова видеть во всех только хорошее, даже когда там не на что было и смотреть, именно поэтому она оказалась в объятиях Эдмунда — пьяницы и блудника, пообещавшего ради нее отказаться от дурных привычек. Генрих знал, что мужчины, которым невтерпеж, частенько раздают подобные клятвы. Королю ничего не оставалось, как воспротивиться их отношениям. Разумеется, давняя вражда с отцом Эдмунда лишь способствовала королевскому решению. Раньше он ни в чем не отказывал Иоанне, и отношения отца с дочерью омрачились, так никогда и не став прежними. Эдмунд заявил, что сердце его разбито, и вскоре покинул родительский дом, чтобы залечить так называемые душевные раны. Генрих нисколько не сомневался, что вскоре до Иоанны дойдут слухи о его многочисленных любовных похождениях с мелкопоместными дворянками из французской глубинки, однако болвана убили в пьяной драке где-то под Ниццей. Поэтому Эдмунд останется в памяти Иоанны единственной настоящей любовью, а отец — злодеем, навеки разлучившим влюбленных.

Сердце разрывалось на части, когда король был вынужден вмешаться в помолвку дочери, но он обязан ставить государственные интересы выше прихотей собственных детей, несмотря на всю свою отцовскую любовь. По крайней мере, так он считал большую часть своей жизни. Когда в последние месяцы над ним нависла тень смерти, король позволил себе признаться, что нередко путал государственные интересы с собственной гордостью. Да, он раскаивается, но бремя королевского сана не позволяет признаться в этом остальным. Церковь знает, насколько легче становится человеку после исповеди, однако таким людям, как он, этот путь заказан. Единственное, что оставалось, — это позволить жгучему осознанию собственных ошибок и неудач разъедать потаенные уголки его души. Подобно могильным червям, которым очень скоро достанется его тело.

Но дочь задала ему вопрос. Почему он так суров с сыном, наследником престола, когда повсюду воспевают его доброту по отношению ко всем другим? Увы! Что он мог ответить своей драгоценной дочери? Отшутиться? Честно сказать, что причину охлаждения отношений с Ричардом так просто словами не объяснишь? Если посмотреть на это со стороны, он увидит не сына, а темное зеркало. Если уж быть абсолютно откровенным, в Ричарде он видел себя. Ричард, гордый и тщеславный, но в глубине души очень уязвимый, был точной копией молодого Генриха.

Генрих, на собственном опыте познавший, насколько тяжел крест короля, страдал от одиночества и душевной пустоты. Трон оказался тюрьмой, дворец — зверинцем, смотрителями которого служили мелкие дворяне, а их бесконечные интриги были единственным, что оставалось неизменным в постоянно меняющемся мире. Долгий путь, который проделала его душа от безрассудно смелого принца до черствого короля, утомил его больше любого сражения, в котором ему довелось участвовать. Утверждают, что сарацинский Пророк сказал: «Самую главную в жизни битву, самую священную войну человек ведет с самим собой». Генрих убедился, что еретики иногда знают об истинной природе человека больше, чем христианские праведники, которые самодовольно разглагольствуют об идеалах, надежно прикрывшись щитом лицемерия.

Но подобными мыслями он никогда в жизни не сможет поделиться ни с кем, даже с любимой дочерью, само существование которой свидетельствовало о том, что в его жилах еще осталась капля добродетели.

Да, он совсем состарился: не в силах навести порядок даже в собственных мыслях. Девушка задала ему вопрос. Что ж, она получит ответ — такой, какой он может дать.

— Я хочу защитить Ричарда от дворян, — после паузы произнес король. — Они набрасываются всякий раз, как только почуют слабину. Если Ричард не будет вести себя как настоящий мужчина, он не сможет стать королем. Однажды утром ему придется забыть о ласковых объятиях дам, ибо он проснется с кинжалом в груди.

Иоанна как-то странно посмотрела на отца. Ее синие как небо глаза, казалось, проникли ему в самую душу, глубже, чем цепкие когти Азраила.[34] Хм, возможно, именно поэтому он еще жив, к явному недоумению врачей. Ангел ищет душу, чтобы вырвать ее из бренного тела, но Генрих сомневался, что после долгих лет, проведенных на троне, у него осталась душа. А уж если осталась, дочь увидит, где она прячется, и, несомненно, не выдаст эту тайну.

— Ричард молод, — согласилась Иоанна. — И возможно, безрассуден. Но было бы лучше, если бы ты выказывал веру в сына, нежели на каждом шагу порочил его. Многие люди становятся тем, чем хотят их видеть отцы.

В кого она такая мудрая? Явно не в матушку-кликушу. Да и сам он не мог похвастаться проницательностью. Генрих стал мудрее, усваивая жестокие уроки жизни, учась на собственных ошибках. Но в Иоанне была искра, которой не мог похвалиться ни он сам, ни его предки.

— Дорогая, иногда мне кажется, что я бы сделал для Англии большое благо, если бы отстранил обоих — и Ричарда, и Джона — и водрузил бы корону на твою головку, — сказал он, почти не шутя. Эта мысль в моменты отчаяния уже не раз приходила ему в голову, но он понимал, что народ еще не готов к тому, чтобы женщину открыто наделяли такой властью. Хотя всем было известно, что на самом деле королевством посредством интриг и сплетен правят придворные дамы.

Иоанна засмеялась, и король удивился: уже давно он не слышал, чтобы она так от души веселилась. Глаза Генриха заблестели, когда он услышал забытый звук. Как бы он хотел вечно слышать переливы ее голоса, видеть на ее щеках горящий румянец! Осознавая, что любой его вздох может оказаться последним, король научился ценить каждое драгоценное мгновение жизни как божественный дар.

— Оставь корону себе, отец, — смеялась Иоанна. — Я бы тотчас отказалась. Власть меня не прельщает. — Она помолчала, огонек в глазах потух. — Я не мама.

Генрих почувствовал, как вскипела кровь при упоминании об Элеоноре Аквитанской — женщине, которая делила с ним ложе, шептала под одеялом ласковые слова, а сама замышляла заговор, направленный на его свержение. Королеву-изменницу заключили в замок Шинон, и вот уже четырнадцать лет она пребывала там после неудавшейся попытки низвержения короля. По сути Генрих воспитывал детей один, без жены. Так стоит ли удивляться, что они выросли такими?

Но эта мысль тут же вылетела из головы и забылась, когда вмешалась история, в последний раз неотвратимо перевернув его мир вверх ногами. Кто-то бесцеремонно распахнул тяжелые двери бальной залы, музыка тут же стихла. По толпе танцующих пробежал тревожный ропот, все повернулись, чтобы посмотреть, что происходит. Сначала Генрих ничего не мог разглядеть из-за стоящих перед ним людей, но потом заметил, как со своего места вскочил Джон, в широко раскрытых глазах которого читалась тревога. Толпа знатных гостей расступилась, освобождая проход к трону, и Генрих увидел человека, от одного присутствия которого ему стало страшно.

В дверном проеме стоял итальянец в одеждах из черного и красного бархата, украшенных папским гербом. Посланец Ватикана, прибывший столь внезапно. По мрачному выражению, застывшему на лице бородача, Генрих догадался: какие бы новости ни привез этот гонец, они изменят ход истории его народа. Вероятнее всего, к худшему.

Посланец пересек длинную залу с решительностью человека, не привыкшего робеть перед королями. Чего ему робеть? Он целые дни проводит близ самого наместника Христа на земле. Ни один земной монарх не мог вселить робость в сердце человека, живущего в самом центре Царствия Небесного. Гонец остановился перед королевским возвышением и отвесил неглубокий поклон.

— Ваше величество, я принес весть из Рима. От его святейшества, — возвестил посыльный голосом холодным и суровым, как скалы Нормандии. Генрих понял: добра ждать не придется. Посланник обошелся без долгих формальных предисловий, не стал возносить хвалу Всевышнему и готов был сразу перейти к сути дела. Все присутствующие на балу, похоже, тоже пришли к такому выводу, потому что начали взволнованно перешептываться. Казалось, новость, которую посыльный привез, проскакав через всю Европу, грозила потонуть во все возрастающем тревожном ропоте и догадках.

Генрих с трудом встал на ноги. Иоанна мягко придержала отца за руку, чтобы он опирался на нее, стоя перед этим предвестником бури. Генрих поднял руку — и внезапно перестал быть просто немощным стариком. Он снова стал королем Англии, не только по титулу, но и по манерам и деяниям.

— Молчать! — Его отрывистый приказ, как бич, ударил по толпе — знать тут же замолчала. — Говори, посланник Ватикана. Страна ждет слова.

Мужчина в мантии заколебался, как будто ему трудно было подобрать нужные слова. Или он сам до конца не мог поверить в то, что было велено сообщить.

— Его святейшество Римский понтифик посылает тебе, Генрих, сеньор Анжу, благословение именем Христовым, — начал посланник и запнулся. — С великой скорбью и печалью вынужден поведать о том, что сарацины овладели Иерусалимом…

Остального Генрих уже не слышал. В бальной зале поднялся такой гвалт, как будто загрохотали копыта скачущих в атаку коней. Генрих знал, что видение, промелькнувшее перед его мысленным взором, пока он пытался восстановить тишину, предвещало, скорее всего, черные дни. Король схватил свою трость из слоновой кости — подарок давно забытого посла какой-то дикой страны на северном побережье Африки — и громко застучал ею по дубовому возвышению, пока не восстановилось подобие порядка. Переводя взгляд с одного разгневанного лица на другое, Генрих встретился глазами с Ричардом. Было во взгляде сына нечто такое, что привело короля в смятение: смесь гнева и мрачной решимости, — раньше старик такого не видел.

Когда последние возгласы стихли, перейдя в приглушенное бормотание, полное страха и отчаяния, Генрих почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Не из-за ужасной новости, а из-за старческой немощи. Он неспешно уселся на трон, Иоанна инстинктивно обняла его за плечи, как бы пытаясь защитить.

— Что слышно о короле Ги и Рено де Шатильоне? — Он тут же вспомнил о своих земляках и братьях-христианах, хотя вряд ли так можно было назвать бессердечного убийцу Рено. Генрих знал жестокого француза еще мальчишкой и чрезвычайно обрадовался, когда тот отправился служить Иерусалимскому королевству. Пусть лучше «резвится» за границей, чем опустошает родные земли.

— Король Ги свергнут, живет пленником во власти дьявола Саладина. — Посланник помолчал, словно не решаясь сообщить дурные вести. — Рено же, увы, отправился к престолу Всевышнего как мученик.

Из толпы вновь полетели крики, особенно со стороны кузенов и других родственников Рено де Шатильона, делающих вид, будто они пришли в ужас от его гибели. Генрих отлично знал, что эти же родственники сегодня вечером тайно будут праздновать его кончину и начнут делить между собой земли Рено. Но сам Генрих был слишком стар для придворного лицемерия.

— Этого и следовало ждать, — сказал король. — Ги слишком слаб, а Рено — настоящее чудовище. Подобные люди не могли править Святой землей с Божьего благословения.

Вот оно. Он сказал правду вслух. С того дня как Генрих узнал, что умирает, он поклялся говорить только то, что думает, ибо понимал: ему ничего не выгадать от искусной лжи, благодаря которой люди цепляются за трон. Однако отказаться от многолетней привычки к дипломатии было весьма нелегко — до этой минуты. Весть, которую принес гонец, стала поворотным моментом для его народа. Он знал, чего хочет Папа. Очередную священную войну. Ну, в этом деле Генрих — Боже, укрепи! — ему не помощник. Если придется обидеть особо впечатлительных придворных, но при этом уберечь свой народ от безумия войны, он пойдет на это. И первый шаг — говорить правду, даже если самые знатные и благородные из его подданных будут против.

А они были против. В толпе зашептались, но не так громко, как при известии о падении далекого города, где никто из них даже никогда не бывал. Нет, шепот напоминал шипение коварной змеи, которая, почувствовав добычу, должна пересмотреть стратегию охоты. Генрих взглянул на Джона и Иоанну. Они оба явно были сбиты с толку его внезапным порицанием погибшего родственника, но перечить отцу не стали. А потом из толпы раздался голос, от которого кровь в жилах Генриха вскипела.

— Отец, конечно же, не с Божьего благословения варвары хозяйничают там, где умер Христос? — Это Ричард вопрошал отца перед лицом всей знати. Король видел, как его вассалы переводят взгляд с отца на сына, и слышал, как усиливается ропот. И вообще, сегодняшний вечер перерастал в утонченную драму — развлечение поинтереснее, чем обычные приемы в душных залах Дворца. Пламя надо загасить, пока оно не разгорелось.

— Эти так называемые варвары оставили нас с носом, — произнес король скрипучим голосом, который все еще звучал властно. — Уверен, твой брат Джон не даст солгать: любой школьник Кордовы заткнул бы за пояс великие умы при христианских дворах. И нам некого в этом винить, кроме самих себя.

Генрих оглядел собравшихся. Глас вопиющего в пустыне! А чего он ожидал от толпы вырождающихся невежд, которые не в состоянии посмотреть правде в глаза и признать, что мусульмане намного превосходят европейцев в развитии науки и культуры? Легче осуждать других, называя их варварами и язычниками, чем согласиться с фактом несостоятельности и загнивания собственного общества. Генрих сомневался, что сможет достучаться до их сердец, но он был уверен в том, что не позволит гордыне и предрассудкам втянуть разоренный народ в войну с самой развитой цивилизацией на земле.

К сожалению, его сын Ричард, как обычно, не разделял взглядов отца.

— Но ведь король Англии не допустит, чтобы его унижал злодей Саладин. — Ричард чувствовал, что выражает вслух невысказанные мысли присутствующих на балу. Молодой глупец любил быть центром внимания, даже если приходилось выказывать открытое неповиновение.

— Не забывайся, мальчишка, не то твоя голова украсит мою каминную полку, — предостерег Генрих таким тоном, что стало ясно: это не праздная угроза и не речевой оборот. Ропот недовольства тут же стих.

Но Ричард назло Генриху, казалось, лез на рожон.

— Я всего лишь смиренный слуга, — ответил он. — Но даже слуга знает свой долг, когда сам Господь Бог призывает его.

С этими словами гордый Ричард Львиное Сердце вскочил на полированный стол и простер руки. Вокруг него сгрудилась знать, захваченная его юношеским порывом. Генрих заметил, что это представление увлекло даже ватиканского посланника.

— О, владетельные сеньоры Англии и Франции, слушайте меня! — начал свою пламенную речь сын короля. — Клянусь перед всеми собравшимися при анжуйском дворе, что мы не оставим это безнаказанным. Не допустим, чтобы язычники оскверняли Святую землю, где покоится Христос. Я готов вновь обнажить меч и очистить милый нам Иерусалим от сарацинской нечисти.

Ричард помолчал, а затем произнес слова, которых пытался не допустить Генрих, как только услышал новость. Слова, которые наверняка ввергнут его страну в нищету и страдания.

— Во имя Божьего и по воле моего любимого отца, я объявляю, что возглавлю следующий крестовый поход!

Безудержное возбуждение, словно лесной пожар, охватило толпу. Генрих краем глаза взглянул на папского посланника и увидел на его лице торжество — он может возвращаться к понтифику с хорошими вестями. Новость о том, что благородные господа Англии и Франции готовы поддержать Папу против воли самого короля, сослужит Ватикану добрую службу, когда Папа будет иметь дело с остальными несговорчивыми монархами. Приготовления могут занять несколько месяцев, но вскоре вся Европа будет мобилизована на войну по воле Церкви. Генрих знал, что так называемые «воины Христовы» больше всего на свете любят убивать ближних, захватывать чужую собственность, а самих себя объявлять безупречными.

Он скоро умрет, его это уже не касается. Однако он не смог сдержаться и взглянул на сына, купающегося в лучах всеобщего возбуждения. Сыну, как и отцу, придется учиться на собственном горьком опыте.

— Он глупец, — произнес Генрих, ни к кому не обращаясь конкретно. Просто грустная констатация факта, который необходимо осмыслить.

— Он хочет угодить тебе, — тут же ответила ему дочь. Генрих знал, что Иоанна никогда не станет говорить плохо о брате.

— Ричард хочет поставить меня в глупое положение перед всем двором, — сказал он Иоанне тоном, не терпящим возражений. — Захватить мой трон, пока я на нем сижу. Но пока я жив, ему не удастся увести людей по этому безумному пути.

Иоанна отвернулась, прекрасно понимая, что она не в силах защитить брата, которому не хватило ума охладить пыл в присутствии короля. Она быстро встала и покинула королевское возвышение, эту гноящуюся рану раздоров в своей семье.

Пока знать поздравляла Ричарда, восхваляя его доблесть и поднимая тосты за предстоящий крестовый поход, который вдохновлял всех, король смотрел на молчаливого Джона, сидящего неподалеку. Этот юноша, в отличие от своего общительного старшего брата, от природы был молчалив. Он говорил редко, предпочитая внимательно слушать и взвешивать возможные шаги. Генрих знал, что немногословный Джон во многом больше походил на свою мать, чем откровенный Ричард. Опаснее всего Элеонора была, когда молчала, поскольку ее ум продолжал работать, плетя настолько запутанную паутину, что избежать расставленных ею сетей не удавалось никому. Несмотря на всеобщее возбуждение, Джон и сейчас предпочел промолчать. Он анализировал события сегодняшнего дня, быстро просчитывая, как можно повернуть их в свою пользу. Генрих восхищался младшим сыном и частенько думал, что тот станет прекрасным королем, но знать предпочитала веселого и беспечного Ричарда. Джон еще не заимел столько сторонников, чтобы суметь занять у трона место брата. Но сейчас, как никогда раньше, Генрих был уверен, что проблему престолонаследования необходимо решать. В быстро меняющемся мире Англии нужна твердая рука, которая будет крепко держать руль управления государством во время надвигающегося шторма. Генрих встретился с Джоном взглядом и, понизив голос до шепота, сказал:

— Сын мой, сегодня вечером мы детально обсудим будущее королевства, если ты не против прислушаться к мнению старика.

Джон сидел, широко раскрыв глаза, словно услышал наконец слова, которых ждал уже много лет. Собственно, так оно и было.

— Я готов, отец.

Глава 8

МИРИАМ

Иерусалим — 1189 год от Р.Х

Мириам была разочарована. Она всю жизнь слышала поразительные истории о славном Иерусалиме, городе, усеянном золотом и алмазами, которые добывали для Соломона ангелы, городе, где вечернее небо озаряется светом, исходящим от сотни тысяч святых. Чушь, все чушь. Слова — это мусор, ничего более. Так думала Мириам, когда ее повозка с трудом пробиралась по одной из грязных старых улиц христианского квартала. Она знала, что франки не привыкли к гигиене, но ее чуть не вырвало при виде груд отбросов и верблюжьего навоза, которыми были завалены все обочины. Дядя посмеялся бы над ней и назвал бы «аристократкой». Не каждый город мог похвастать такой чистотой, какая царила в Каире. И был бы прав, наверное, ибо, когда повозка повернула за угол и проехала через густое облако мух, Мириам затосковала по Египту, по садам, в которых утопали его дома.

Вместе с тем она понимала, что довольно суровая и даже мрачная атмосфера Иерусалима во многом объясняется особенностями рельефа местности и первоначального назначения города. Возведенный на холме, посреди пустыни, Иерусалим задумывался иевусеями как военная крепость. Изначально он не был приспособлен для мирных жителей, да и условий для этого не было. По пути на север Мириам заметила, что окрестные деревни имеют огромное количество источников воды, но сам Иерусалим родниками не располагал. Согласно своему первому предназначению (служить хананеям крепостью), город был окружен крепкими стенами из известняка, а единственный вход в него стерегли обитые железом ворота, продуманно расположенные друг за другом. Когда процессия приблизилась к мрачным городским стенам, Мириам обратила внимание, что вокруг очень мало деревьев. Священный город стоял на унылой земле, на которой не росла даже трава. Эта земля напоминала скорее пустынные просторы Синая, чем плодородные поля, которые Мириам видела, въезжая в южную Палестину.

Внутри городских стен пугающая пустота не закончилась. Улицы были выложены серыми плитами. За несколько столетий холмы поменьше осели и сровнялись. Их возница, обычно молчаливый коренастый мужчина, чье лицо покрывал загадочный узор родинок (неблагоприятный знак!), обронил, что улицы вымощены таким образом, чтобы ливень стекал с холмов в низину и очищал весь город. Увы, слишком чувствительной Мириам не повезло — в этом сезоне дождей было мало.

Тем не менее из письма Маймонида выходило, что за последние два года дела в Иерусалиме пошли в гору. Мириам боялась даже представить, каким был этот город до того, как султан победил варваров и вернул Иерусалим детям Авраама. Мириам слишком хорошо знала, что франки ничем не отличались от тех шаек грабителей Ханаана, с которыми столкнулся Иисус Навин, едва ступив на Святую землю. «Жестокие, безграмотные, исполненные ненависти» — так часто говорил дядя. Емко и точно.

С детства учителя твердили ей, что франки ниспосланы избранному Богом народу в наказание за грехи людей, за то, что они не соблюдают закон Моисеев. В соответствии с пониманием Мириам, все эти рассуждения стоили не больше, чем навоз, мимо куч которого они только что проезжали. Мириам не была уверена, что верит в существование Бога, но если Бог все-таки есть, то почему он считает убийство тысяч ни в чем не повинных людей справедливым воздаянием за мелкие человеческие слабости? Нет, ее народ цеплялся за подобные идеи, потому что они порождали иллюзию, будто Бог всегда со своим народом, даже тогда, когда печальная история евреев свидетельствовала об ином. Лучше верить в грозного Бога, который все же не оставляет тебя, чем оказаться в одиночестве перед зияющей пустотой космоса.

— Что-то ты притихла, милая моя. — Ревекка, тетя Мириам, наклонилась и положила костлявую руку на колено племяннице. — Как себя чувствуешь? Хочешь водички? Сегодня такая жара. Твой дядя предупреждал, что летом здесь нечем дышать, но я никогда не думала, что так оно и есть. Он всегда преувеличивает, ты ведь его знаешь…

Мириам улыбнулась старухе, которая почти десять лет была ей и матерью, и сестрой, и советчицей. Когда Ревекка начинала говорить, невозможно было вставить хотя бы слово. Даже дядя Маймонид, известный как замечательный оратор, умолкал в присутствии своей словоохотливой жены.

— Я хорошо себя чувствую, тетя Ревекка, — удалось вклиниться Мириам, когда ее пожилая опекунша переводила дух. — Просто любуюсь городом.

Внезапный порыв ветра отбросил в сторону ее тонкий шарф, и Мириам на несколько секунд позволила своим черным волосам развеваться на ветру. Ей нравилось чувствовать, как сухой летний ветер играет ее волнистыми локонами. Но тут она заметила похотливые взгляды мужчин и решила не нарушать обычай, пусть и раздражавший ее. Она обмотала вокруг головы светло-голубой шарф, но от этого внимание к ее персоне не уменьшилось. Возможно, виной всему были ее глаза — сверкающие, изумрудно-зеленые, необычные для этих мест. Или, что более вероятно, вполне сформировавшаяся грудь, которая притягивала взгляды зевак.

Она с раздражением прикрыла шарфом грудь и отвернулась от прохожих. Мириам заметила, что Ревекка оставалась на удивление молчаливой во время этой сцены. Обычно тетя была недовольна ее легкомысленным отношением к приличиям и читала ей бесконечные нотации, но на этот раз старушка ничего не заметила. Похоже, в мыслях она пребывала в совершенно другом месте. Глаза Ревекки сияли, когда она смотрела на простые каменные здания Иерусалима. Казалось, ее не беспокоили ни ужасная вонь, ни какофония звуков, доносившихся отовсюду.

— Никогда не думала, что доживу до этого дня, — призналась Ревекка, — что смогу помолиться в тени Стены, посмотреть на камни, которые все еще искрятся светом шехины.[35] Но чему удивляться? Жизнь полна чудес. Рука Хашема[36] направляет нас день за днем к цели, только ему одному ведомой. Житейские беды и радости, судьбы целых государств — всего лишь часть его радостного танца с его народом.

Мириам не могла сказать, что разделяет эти взгляды, но она уважала убеждения своей тети. Несколько лет назад девушка верила в Бога своего народа с бездумной наивностью ребенка. А потом прямо у нее на глазах франки изнасиловали и убили ее мать. После этого ей стало трудно верить во что-либо вообще.

— Далеко еще до дядиного дома? — поинтересовалась Мириам, больше для того, чтобы отвлечься от мрачных воспоминаний.

— По правде сказать, у меня для тебя сюрприз. Мы направляемся не к дяде, — ответила Ревекка, — во всяком случае, сейчас.

Мириам недоуменно взглянула на тетю. Она устала с дороги и не хотела никуда больше заезжать.

— Твой дядя устроил для нас аудиенцию у самого султана — вот как он встречает нас в Иерусалиме! — выпалила Ревекка, глаза которой блестели от возбуждения, вызванного такой честью. Даже несколько минут в обществе Саладина дадут тетушке пищу для законной похвальбы внутри узкого круга почтенных матерей семейств.

Султан. Что ж, встреча обещает быть очень интересной. Она никогда не видела Саладина, но не слышать о его делах было невозможно. Последние десять лет Мириам провела в Каире, где только и разговоров было, что об этом человеке. Каждый день она слышала о его бесстрашии и отваге, и в большинстве случаев все это оказывалось правдой, а не обычными льстивыми россказнями придворных. В глазах собственного народа он стал легендарной фигурой. Для арабов Саладин являлся напоминанием о славных днях Пророка и праведных халифов. Евреи видели в нем спасителя их народа, нового Кира[37], ниспосланного Богом, дабы вернуть скитальцев в Иерусалим.

Ее дядя давно служил у султана личным врачом и советником, но свою семью предусмотрительно держал подальше от двора. Несмотря на любовь, которую завоевал Саладин у простого народа, у него оставалось еще много врагов среди египетских вельмож, особенно тех, которые поддерживали прежний режим Фатимидов, низложенный Саладином. Сам факт того, что дядя желает ввести их в круг приближенных султана, свидетельствовал, что Саладин чувствует себя в Иерусалиме более уверенно. Здесь они будут ограждены от интриг Каира.

Повозка повернула за угол, в сторону юго-восточной части города, и у Мириам сразу же сложилось впечатление, что она попала в абсолютно другой мир. Чисто вымытые улицы пестрели розами, тюльпанами, орхидеями и лилиями, словно сверкающий радужный мост из сказок, сложенных жителями бесплодных земель к северу отсюда. Площадь озарялась отблесками величественного купола мечети «Куббат ас-Сахра», укрывающего в себе Камень Основания. Мириам почувствовала, как тетушка затаила дыхание, когда проезжали мимо великой Стены, у которой склоняли головы толпы недавно прибывших паломников-евреев, — при франках им почти сто лет запрещалось совершать свой священный обряд. Повозка быстро проехала мимо, но Мириам знала, что Ревекке хотелось бы попросить возницу остановиться у святого места. Однако негоже заставлять ждать самого султана. Будет еще время преклонить колени перед владыкой небесным после того, как они отдадут дань уважения владыке земному.

Повозка быстро поднималась на холм к сверкающим минаретам султанского дворца. Возведенное Омейядами на заре ислама здание было сильно повреждено землетрясением, а позже, во время правления крестоносцев, подверглось разграблению и запустению. Дядя сообщал Мириам в одном из писем, что Саладин затеял честолюбивое предприятие, решив вернуть старинному дворцу былое великолепие. И хотя строительные работы еще не завершились, Мириам была поражена тем, что увидела. Дворец, раскинувшийся на площади больше двух тысяч квадратных метров, защищала стена трехметровой толщины из больших аккуратных кирпичей, похожих на камни, какие Мириам приметила на старинной стене царя Ирода. Попасть во дворец можно было через ворота, проделанные в стене с востока и запада. Воины и сановники сновали туда-сюда через эти массивные ворота подобно муравьям, спешащим исполнить приказания своей царицы.

Повозка въехала на широкий мощеный двор — его опоясывали ряды колонн, которые подпирали перекрытия портиков. Мириам показалось, что она заметила вырезанные на колоннах кресты — вероятно, следы владычества крестоносцев. Да нет, эти кресты очень похожи на древние византийские, которые она видела в музеях Египта и которые, скорее всего, уцелели после первого завоевания Палестины мусульманами под предводительством халифа Омара пять сотен лет назад.

Ее размышления об архитектуре были внезапно прерваны — издалека кто-то звал ее по имени.

— Мириам! Ревекка! — Из западных ворот им оживленно махал дядя.

Мириам выбралась из повозки, когда возница с усеянным родинками лицом придержал лошадь возле старика. Девушка бросилась в дядины объятия, ощущая знакомое тепло и удивительную физическую силу этого немолодого уже человека.

— Как я рада видеть тебя, дядюшка! — искренне воскликнула Мириам. Он стал ей больше, чем отцом. Он был наставником, в присутствии которого Мириам приходилось постоянно напрягать мозги, что доставляло ей удовольствие. С тех пор как он уехал в Иерусалим, ее жизнь сделалась серой, унылой. Ну, совсем уж отшельницей она не стала — Мириам истово надеялась, что дядя с тетей никогда не узнают о довольно запутанных отношениях племянницы с каирскими мужчинами. Как бы там ни было, любовники Мириам никогда не давали пищу ее уму и она истосковалась по долгим беседам и спорам, которые они раньше вели с дядюшкой.

К Маймониду подошла Ревекка, и супруги улыбнулись друг другу. Маймонид нежно погладил жену по щеке, но ничего не сказал. Да и к чему слова! Дяде и тете незачем было выставлять напоказ свои чувства, пусть они и не виделись без малого два года. Помимо того, что принятые в Египте нормы поведения не позволяли прилюдно демонстрировать любовь, Мириам знала, что отношения дяди и тети куда глубже и теплее, чем это можно показать.

— Боже мой, как ты повзрослела! — Дядя восхищенно смотрел на племянницу. Потом заметил, что остальные мужчины на площади тоже не сводят с нее глаз, но в их взглядах сквозило не только восхищение. Он нахмурился при виде ее узкого, по последней каирской моде открытого лифа, едва прикрытого развевающимся на ветру шарфом. — Тебе надо бы переодеться, дорогая моя. Иерусалим не Египет.

Мириам закатила глаза и готова была уже возразить дяде, как из недр дворца донесся гулкий звук гонга.

— Извините, придется отложить семейную встречу на потом, — торопливо произнес Маймонид и повел двух самых дорогих ему женщин по дворцовым переходам. — Сейчас султан будет чинить суд, и вам обеим дозволено присутствовать.

Глава 9

ЗАЛ ПРАВОСУДИЯ

Когда вошел Саладин и занял судейское кресло, в зале повисла тишина. Комната шагов двадцать пять в длину и пятнадцать в ширину блестела недавно уложенными плитами мрамора и известняка, стены были расписаны фресками с изображениями цветов и геометрическими узорами, что являлось любимыми мотивами мусульманской живописи, которые использовали при восстановлении дворца, оскверненного крестоносцами. Господство франков в Палестине — отклонение от нормы, помеха в течении истории, и Саладин твердо решил стереть все следы этого недолгого, но позорного правления.

Мириам вблизи наблюдала за султаном, видела, как он сел на внушительное судейское кресло с резными золотыми львами вместо подлокотников и мягкими алыми подушками. Полукруглые оконные проемы были вырезаны высоко в потолке, чтобы лучи полуденного солнца падали прямо на трон, освещая султана и придавая ему почти божественное сияние, подобное тому, что исходило от древних фараонов. Султан оглядел своих подданных; его взгляд излучал уверенность, которая опиралась скорее на внутреннюю силу, нежели гордость. У него были решительные черты лица, орлиный нос, кожа бледнее, чем у его подданных, как арабов, так и евреев. Мириам вспомнила, что он не семит. Саладин — курд, родом с Кавказа, потомок династии воинов-кочевников, которые служили наемниками у враждующих правителей халифата. Поэтому совершенно невероятно, что он стал королем: слуга превратился в господина. Но Мириам видела в проницательных глазах этого человека исходящее из глубин естества благородство, делающее его достойным править государством больше, чем «голубая кровь» сыновей многих аристократов. Потом проникающий в души взгляд его карих глаз остановился на ней.

Ей показалось или он действительно «сделал стойку»? Мириам давно не удивляли чувственные взгляды менее именитых мужчин; с юных лет, с тех пор, как набухла ее грудь, она привыкла к свисту вдогонку, но пронзительный взгляд султана ее напугал. На мгновение ей показалось, что они знакомы. Или, если быть более точным, она с ним обязательно познакомится. С высоты прожитых лет Мириам потом поймет, что в жизни есть судьбоносные мгновения, когда некая сила свыше сводит вместе расходящиеся дорожки смертных. Когда люди, которым суждено вместе писать запутанную историю, соединятся впервые волею судьбы. Именно в такие моменты все чувства обострены, по спине пробегает холодок, а дыхание Господа Бога очищает душу, слегка окропив сердца трепетом предчувствия.

Но мгновение это миновало. Султан повернулся к стоявшему рядом с ним Маймониду и ласково улыбнулся.

— Друг мой, слышал, ты прибыл с хорошими вестями, — сказал султан.

— Сегодня, сеид, приехала из Каира моя семья. Удостой их чести быть представленными тебе! — ответил Маймонид.

— Разумеется. — Глаза Саладина вновь на мгновение остановились на Мириам — девушка почувствовала знакомый трепет.

Когда Маймонид стал подталкивать Ревекку к трону и помог пожилой женщине наклониться, припав к сандалиям Саладина, Мириам поняла, что дяде не терпится покончить с церемониями и выпроводить свою семью из дворца. Старик рассказал Мириам, что, пока султан скрывается в Иерусалиме от клубка интриг, преследовавших его в Каире, завистливые дворяне из круга приближенных не дремлют. Маймонид — еврей, поэтому ему не привыкать к обидам со стороны враждебно настроенной свиты султана, недовольной тем, что их правитель оказывает хоть малейший знак внимания своему лекарю.

Все это Мириам прекрасно понимала, даже не заходя в царские палаты. После теплых, но поспешных объятий дядюшка отвел Мириам в сторону и прочел ей нотацию касательно правил придворного этикета, чтобы подготовить племянницу к аудиенции с самым влиятельным властителем на земле. Раввин не хотел представлять ко двору свою жену и племянницу, но Саладин настоял. Султан посчитал, что давно пора познакомиться с восхитительной женщиной, которая уже столько лет мирится с причудами его своенравного лекаря. Поэтому у Маймонида не осталось выбора — лишь подготовить семью и молиться, чтобы сие суровое испытание поскорее закончилось.

И сейчас Мириам поняла почему. Когда ее тетя поклонилась султану, Мириам заметила неприязненные и потрясенные взгляды, которыми обменялись некоторые дворяне в чалмах. По их мнению, уважение Саладина к народу иной веры — политическая необходимость, которая поможет сохранить мир среди простых людей. Но они явно не понимали, зачем удостаивать подобной чести этих еврейских проходимцев во дворце султана.

Когда Ревекка посторонилась, а ее место, дабы выказать почтение владыке, заняла Мириам, все взоры обратились к последней. Мириам знала, что мужчины считают ее красавицей: копна черных волос и зеленые, словно воды Средиземноморья, глаза. Она не искала внимания, но когда ей его уделяли, обращала себе на пользу.

— А это, сеид, моя племянница Мириам. Мы с Ревеккой воспитывали ее как дочь. Мириам с детства мечтала увидеть Иерусалим. Благодаря твоему мужеству ее мечта осуществилась. — Маймонид явно лебезил перед своим господином. Саладин коротко кивнул, не сводя глаз с великолепной грации в голубом шифоне, склонившейся у его ног.

— Тогда я обязан удостовериться, что вам показали весь город, — заметил султан.

Мириам подняла глаза и встретилась с немигающим взглядом Саладина.

— Султан оказывает мне честь своим подарком.

— Как и ты оказываешь нам честь своей красотой.

Присутствующие зашептались. К удивлению примешивалось неодобрение. Женщины редко разговаривали в присутствии султана, и от этого обмена любезностями воздух в зале накалился. Маймонид неловко затоптался на месте.

— Сеид, моя племянница устала после утомительного путешествия. Я отвезу ее домой.

Саладин не сводил с Мириам глаз. Ей показалось, что во взгляде султана что-то промелькнуло. Это испытание? Он бросает ей вызов? Или что-то другое? Как обычно, а иногда на свою беду, Мириам решила испытать удачу.

— Но, дядя, разве нынче не час суда? Я слышала о величайшей мудрости султана и желаю увидеть, как он решает споры. — Она запнулась и добавила: — Если позволишь, сеид.

От нее не укрылось, как побледнел дядя, а затем она услышала шепот придворных сплетников, перешедший вскоре в настоящий гул. Пусть боятся! Мириам всю сознательную жизнь нарушала границы дозволенного, которые общество пыталось навязать ей как женщине, к тому же еврейке. Многие мужчины под страхом смерти не решились бы так самоуверенно разговаривать с Саладином. Но девушке все было нипочем. Она давным-давно, а именно после того, что произошло на пустынной дороге близ Синая, перестала испытывать страх и многие другие чувства.

Саладина, со своей стороны, казалось, развеселила, даже восхитила ее храбрость.

— С огромным удовольствием, юная Мириам. — Он повернулся к одному из своих телохранителей и велел: — Представьте первое дело.

Мириам отступила в сторону, к своим напуганным дяде и тете. Она знала, что их постоянно поражает ее дерзость, но таков уж у нее характер. Такой ее сделала жизнь.

Резные, украшенные серебром двери зала правосудия распахнулись, и ошеломленная Мириам увидела, как телохранитель втянул внутрь испуганную женщину. За ними следовал надменный мужчина в богато расшитой рубахе, подпоясанной пурпурным кушаком — знаком благородного человека. Мириам догадалась, что это обвинитель. Женщина была бледной и худой, со спутанными от пота темно-каштановыми волосами и заплаканными глазами. Она не производила впечатления человека, способного совершить преступление, к тому же настолько тяжкое, что потребовалось вмешательство султана.

Мириам взглянула на Саладина и заметила растерянность на его лице. Султана явно посетили те же мысли. Он повернулся к своему неулыбчивому визирю, кади аль-Фадилю, восседавшему на богато украшенной тахте по правую руку от него: прямая как стрела спина, над головой, словно нимб, почти ощущаемая аура горделивого аристократизма. Аль-Фадиль изучал свиток, где подробно описывалось дело этой женщины.

— Кто она и в чем ее вина? — Саладин говорил сурово и отрывисто, без какого бы то ни было намека на игривость и флирт, которые минуту назад сквозили в его тоне.

Аль-Фадиль свернул свиток и взглянул на повелителя.

— Заключенную зовут Зейнаб бинт Акиль. Она — жена торговца коврами Юнуса ибн Варака из Вифлеема. — Визирь отвечал высоким, гнусавым голосом, от которого у Мириам разболелась голова. Аль-Фадиль кивнул на богато одетого мужчину. — Она обвиняется в прелюбодеянии с абиссинским рабом.

Зейнаб стыдливо опустила голову. Мириам заметила зловещие взгляды, которые бросали присутствующие на униженную женщину, и ее сердце словно пронзили острые кинжалы.

— Где раб? — прервал обвинение Саладин. Он не сводил глаз с дрожащей женщины.

— Ее муж убил его, когда обнаружил эту тварь в постели со своей женой, — ответил визирь.

— Очень удобно. Есть еще свидетели?

— Только муж, сеид, но ибн Варака — глубоко уважаемый в городе человек. Его слово…

— …без доказательств ничего не значит. В священном Коране говорится, что нужно представить четырех свидетелей прелюбодеяния.

Мириам удивилась. Она отлично знала исламские законы, слышала, что об идеалах Корана громко рассуждают при дворе, но редко следуют им, особенно если речь идет о правах женщин. Закон о наличии четырех свидетелей внебрачной связи был вписан в Коран после скандала, разгоревшегося вокруг любимой жены Мухаммеда, вспыльчивой Айши. Когда юная Айша затерялась в пустыне, отстав от каравана, который возвращался в Медину, ее нашел прекрасный воин. И он же поспешил на помощь одинокой девушке, сопроводив мать всех верующих к оазису, служившему мусульманской столицей. Но там Айшу встретили сплетни и презрение. Хитрые недруги из зависти к преданности Мухаммеда этой гордой красавице распустили слухи о том, что у нее была любовная связь с ее спасителем.

Скандал грозил разобщить зарождавшуюся религиозную общину — умму, — когда Пророк получил от Аллаха откровение, снимающее с его жены подозрение в измене: любое обвинение в неверности должно быть подкреплено показаниями четырех лиц, ставшими непосредственными свидетелями самого акта прелюбодеяния. Такое условие было направлено на защиту женской чести, особенно это касалось публичной порки — наказания за преступление. Провинившуюся даже могли забросать камнями, в зависимости от свода правил поведения мусульман, по которому судили несчастную. Мириам уважала добрые намерения Корана, но прекрасно знала, что на практике мужчины, жаждущие контролировать женщин, часто игнорируют или неверно истолковывают то, что написано в Коране. Тот факт, что Саладин не на словах, а на деле руководствуется постулатами древней книги, удивляло. Особенно во время войны.

Удивилась не одна Мириам, но и присутствующие придворные, а также муж-рогоносец. Торговец коврами сделал шаг вперед, чтобы поддержать обвинение.

— Сеид, клянусь Аллахом, я…

— Я не давал тебе слова! — В глазах Саладина вспыхнула ярость; муж поспешно отступил, низко кланяясь, выражая покорность и смирение. В то же мгновение Мириам поняла, что на самом деле в Саладине под маской доброго правителя скрывается бесстрашный воин. Воздух в зале сгустился от нервного напряжения, когда придворным напомнили, в чьем присутствии они находятся.

Саладин перевел взгляд на лежащую перед троном женщину.

— Женщина, встань. Посмотри на меня, — велел он.

Она тут же выполнила приказ, однако ноги ее дрожали, и казалось, что они могут в любую минуту подкоситься. Несчастная робко подняла голову, но не решилась посмотреть Саладину прямо в глаза. Мириам почувствовало, как внутри у нее все сжалось при виде этой женщины, и она стала молиться о том, чтобы Бог, если он слышит, поскорее положил этому конец. Ради обвиняемой.

— Зейнаб бинт Акиль, тебя обвиняют справедливо?

Слезы потекли по щекам бедной женщины, но она молчала. Со своего места Мириам видела ее затылок и шею и не на шутку разозлилась: на шее обвиняемой остался след от удара кнутом — судя по цвету, явно свежий. Шрам шел от затылка и исчезал под красной рубахой. Возмущение Мириам достигло критической точки, и она, повернувшись к дяде, который безучастно стоял во время всего происходящего, прошептала:

— Смотри, что они с ней сделали.

Маймонид отчаянно замахал племяннице, чтобы та помолчала, но было уже поздно. Визирь, услышав слова молодой еврейки, был явно потрясен ее дерзостью.

— Как ты смела заговорить, когда султан вершит правосудие? — сурово произнес аль-Фадиль.

Мириам вздрогнула, ее щеки запылали. По залу пронесся гул возмущенных голосов. Неслыханное неуважение к дворцовому этикету! Особенно со стороны неверной.

— Сеид, она молода… не обучена дворцовому этикету. Молю простить ее глупость. Это все по молодости, — быстро заговорил Маймонид, надеясь погасить пожар, пока не поздно.

Мириам вновь почувствовала на себе взгляд Саладина. Но скорее удивленный, чем разгневанный. Уголок его рта подергивался, как будто он пытался сдержать улыбку.

— Не бойся. Мне интересно твое мнение по этому делу, юная Мириам, — успокоил султан.

На мгновение Мириам растерялась. Но затем, взглянув на несчастное, дрожащее от страха создание в центре зала, решила сказать правду.

— Сеид, твои телохранители привыкли избивать женщин? Взгляни, во что они превратили ее спину.

Придворные замерли от такой наглости, Маймонид закрыл лицо руками. Мириам знала, что подумал ее дядя: даже его болтливая Ревекка понимает, когда и где можно распускать язык. Тетя стояла молча, хотя укор в ее разгневанных глазах был красноречивее слов. Нет, их племянница безнадежна. Она будет сама копать себе могилу, пока та не станет достаточно глубокой, чтобы уместилась вся их семья. Все возрастающая враждебность придворных должна была насторожить Мириам, тем не менее она чувствовала себя в безопасности, пока к ней благоволил Саладин. Она по опыту знала, что мужчина многое может позволить женщине, если очарован ее красотой, а потому надеялась, что и сегодня это наблюдение не подведет ее.

Как бы там ни было, слова Мириам возымели ожидаемый эффект. Саладин встал с трона и подошел к заключенной. Зейнаб замерла, не зная, как себя вести, когда султан обходил вокруг нее. Его шершавые руки, загрубевшие от боев и жизни в пустыне, ощупали ее шею. Заметив след от кнута, султан расстегнул рубаху женщины, обнажив верхнюю часть спины.

Мириам чуть не стошнило. Все плечи Зейнаб покрывали шрамы, кожа сморщилась и кое-как затянулась вокруг ран. Когда ее печальный секрет был раскрыт, Зейнаб не смогла больше сдерживать рыданий.

Мириам заметила, как изменилось лицо Саладина: из рассудительного судьи он превратился в разгневанного воина. Он повернулся к телохранителю, конвоировавшему женщину из тюрьмы. Тот был на голову выше султана, но под пристальным взглядом господина съежился, а его густые коричневые усы нервно задергались.

— Твоих рук дело? — Несмотря на холодный тон, Саладин говорил негромко, почти шепотом. Мириам почувствовала, как по спине пробежал холодок. В этом спокойном голосе угрозы слышалось больше, чем в воплях разозленного человека.

— Нет, сеид. Клянусь Аллахом. Я никогда не поднял бы руку на женщину, — ответил телохранитель.

Саладин долго и пристально смотрел телохранителю в глаза, как будто хотел проникнуть в его душу. Затем он повернулся к Зейнаб:

— Кто это сделал?

Зейнаб зашлась в рыданиях и, прикрыв рот рукой, покачала головой.

— Отвечай султану!

— Мой… мой муж… кнутом. — Она захлебывалась рыданиями, но слова, заглушаемые всхлипами, резанули Мириам по сердцу. Не нужно быть Синдбадом и путешествовать в дальние дали, чтобы повстречаться с чудовищами. Ты сталкиваешься с ними каждый день, хотя они и приняли обличье благообразных людей.

После того как Саладин выслушал признание женщины, его лицо вновь стало безразличным, все чувства спрятались в потайные уголки души. Он внимательно осмотрел синяки, прежде чем застегнуть рубаху и скрыть позор обвиняемой от окружающего мира.

— Некоторые синяки старые. Тебя избивали и раньше, до этого предполагаемого происшествия с рабом?

У Зейнаб не осталось сил говорить, она лишь слабо кивнула. Саладин повернулся к Юнусу ибн Вараку, гнев повелителя пал на «жертву» преступления.

— Скажи мне, торговец коврами, разве мужчине, оплоту общества, гоже избивать супругу, словно мула?

Ибн Варак побледнел. Он явно не ожидал, что дело примет такой поворот.

— Я лишь время от времени учу ее дисциплине. Это мое право.

Мириам захотелось прямо здесь и сейчас выцарапать ему глаза.

— Я вижу. — Саладин вернулся на свое место, в его голосе вновь зазвучал металл: — Я разрешил ваш спор. Поскольку ты не можешь представить четырех свидетелей, чтобы подкрепить свое обвинение, как того требует Коран, я признаю Зейнаб бинт Акиль невиновной в супружеской измене.

В зале удивленно зашептались, но испепеляющий взгляд визиря заставил всех замолчать.

— И согласно Корану я признаю Юнуса ибн Варака виновным в том, что он выдвинул ложное обвинение, запятнав честь непорочной женщины. Приговариваю его к восьмидесяти ударам плетью. Нет, кнутом.

Юнус стал протестовать, но его тут же схватили стражники и потащили прочь из зала правосудия. Присутствующие, изумленные происходящим, притихли. Мириам была ошарашена не меньше остальных. В Коране также было установлено наказание за неспособность представить четырех свидетелей прелюбодеяния — в ответ на скандал вокруг Айши. Последнее средство было призвано защитить честь женщины от досужих сплетников и тех, кто ради корысти хотел избавиться от своих жен. Но с течением времени об этом пункте забыли, поскольку из-за жизненных превратностей и упадка культуры снизилась ценность женской чести.

В этот момент Мириам поняла, почему подданные так преданы своему султану, — он являлся живым воплощением справедливости и моральных ценностей, которые были присущи Мухаммеду и его ранним последователям. Мусульмане всегда говорили о золотом веке, о днях правления праведных халифов, как будто превознося минувшую эру. Саладин чудесным образом стал воплощением этой золотой эры.

Зейнаб была слишком потрясена событиями сегодняшнего дня и никак не реагировала. Она пришла сюда, полагая, что ее ждет смертная казнь, поэтому не выражала никакой жалости к жертве. Несчастная женщина наконец подняла голову и встретилась взглядом с Саладином, будто ища подтверждения, что все это не жестокая шутка и ее действительно не казнят. Саладин ответил ей улыбкой.

— Если пожелаешь, я разведу вас и отправлю тебя в родительский дом, — сказал султан.

Зейнаб упала на колени и ударилась лбом о землю.

— Навеки останусь твоей благодарной слугой! — воскликнула она.

Саладин опять встал с трона и подошел к лежавшей ниц женщине. Обнял ее за плечи и помог встать.

— Благодари Аллаха. Надеюсь, ты забудешь прошлое и когда-нибудь встретишь настоящую любовь. Нет в жизни мгновения прекраснее, когда встречаешь сердечного друга.

Телохранитель взял благодарную Зейнаб за руку и повел ее из зала правосудия. Проходя мимо Мириам, женщина встретилась с ней взглядом, но промолчала. Слова были излишни. Мириам едва заметно кивнула в знак того, что принимает молчаливую благодарность Зейнаб.

— Что ж, друг мой, ты доволен тем, как я разрешил дело? — Саладин вновь сидел на троне и обращался к Маймониду, который хранил гробовое молчание в надежде, что племянница перестанет навлекать дурную славу на их семью.

— Султан мудр и милосерден. Особенно в делах сердечных, — ответил раввин.

— Думаю, жены из гарема вынесут для себя урок.

По залу пронесся нервный смешок в ответ на эту самокритичную шутку султана. Мириам заметила, что Саладин вновь разглядывает ее.

— А ты, моя госпожа? Находишь ли ты решение султана справедливым?

Мириам гордо тряхнула головой. Если придворные сплетники хотят посудачить, что ж, пусть судачат. Она была решительно настроена на то, чтобы сохранить свое достоинство под ревнивыми взглядами сотен людей.

— Я присоединяюсь к словам дяди.

— Тогда добро пожаловать в Иерусалим. Надеюсь, что ты еще почтишь наш дворец своим присутствием. И примешь во внимание все сказанное мною. У женщины с твоими умом и красотой найдется немало воздыхателей в граде Божьем. — Саладин запнулся и, пристально посмотрев ей в глаза, повторил: — Нет в жизни мгновения прекраснее, когда встречаешь сердечного друга.

Султан поднялся с трона, присутствующие с поклоном проводили его из зала. Подняв голову, Мириам почувствовала, как дядя крепко сжал ее руку.

— Ты еще многого не знаешь о придворной жизни, дитя, — зло прошептал он. — В тени прячутся недоброжелатели. Будет лучше, если ты впредь не станешь привлекать к себе внимание.

С этими словами Маймонид подхватил Мириам и ее тетю Ревекку, которая во время разбирательства молчала как рыба, и поспешил с ними к серебряным дверям зала правосудия. Даже уходя, Мириам чувствовала на себе взгляды придворных. Краем глаза она заметила, как в ее сторону тыкают пальцем и незаметно перешептываются. Мириам попыталась отмахнуться от увиденного, но внезапно ее посетило странное чувство: она наконец-то поняла, как чувствует себя муха, запутавшаяся в паутине.

Глава 10

ПАДЕНИЕ КОРОЛЯ ГЕНРИХА

Тур — 1189 от Р.Х

Ричард всегда полагал, что смерть отца станет для него освобождением и он в конце концов сможет расправить крылья и вылететь из родительского гнезда. Но сейчас, стоя у кровати Генриха, Ричард с удивлением почувствовал, как его обуревает шквал эмоций, выплеснувшихся вместе с приближением кончины короля. Похоже, где-то в глубине души Ричард Львиное Сердце никогда по-настоящему не верил, что его отец умрет. Старик был гордым и вспыльчивым, словно горячий скакун из королевской конюшни; он уже два года упорно цеплялся за жизнь, несмотря на предсказания придворных лекарей его скорой смерти.

Но все кончается, так и драма Генриха Плантагенета достигла своего финала. В детстве Ричард идеализировал отца, представлял, что этот великий и отважный воин встретит смерть так, что ее будут воспевать последующие поколения, как это происходит в балладах о греках и нормандцах. Но этому не суждено было случиться. Генрих, похоже, умрет, как умирали тысячи простых смертных: содрогаясь на простынях, заставляя сердца сжиматься от жалости. Ричард окинул взглядом скорчившуюся, мечущуюся в бреду фигурку с остекленевшими глазами, и впервые за многие годы его кольнула жалость. Когда неизменно верная Иоанна промокнула отцовский лоб, Ричард подумал: «Даже если кончине отца не хватит величественного героизма гибели Одина в день Рагнарёка[38], по меньшей мере он умрет в кругу любящих его людей». Впрочем, о чем еще может мечтать человек?

Дверь небольшой каменной палаты распахнулась, и коренастый охранник ввел человека, которого Ричард ждал весь вечер и который уже шестнадцать лет не переступал порог дворца. Ричард повернулся и увидел Элеонору Аквитанскую, свою мать. Разумеется, за эти годы они виделись не впервые. Ричард регулярно навещал мать в замке Шинон, где она была заключена под стражу, но до сего дня он был не в силах ее освободить. Коменданту Шинона доложили о близкой кончине короля, и он тут же уступил просьбе наследного принца, который к утру станет его господином.

Элеонора, гордо вскинув голову, посмотрела на сына. Ее медового цвета волосы, уже посеребренные сединой, были стянуты сзади в тугой, усеянный изумрудами узел. Ричард бросился в объятия матери. Еще с детства он обожал крепкие материнские руки — так мог обнимать бывалый солдат, а не избалованная госпожа. Материнские руки до сих пор были крепки, но сейчас Ричард почувствовал, как королева дрожит всем телом, — ее снедали скрываемые в глубине души чувства. Принц восхищался непоколебимым материнским спокойствием в критических ситуациях. Она терпеливо сносила годы унизительного изгнания, неизменно готовясь к тому дню, когда ее сын предъявит свои права на престолонаследие.

Ричард понимал, что знать поддерживает его притязания на трон большей частью благодаря неустанному лоббированию его интересов вне стен замка. Однажды Генрих гневно заметил, что вереница сплетников, спешащих повидаться с Элеонорой в Шиноне, превратила тюрьму в настоящий базар. И он не ошибся. Шинон и в самом деле превратился в базар, где плелись интриги и постоянно отслеживались планы Генриха относительно королевства. Элеонора была уникальной женщиной, и Ричард ее боготворил. Вероятно, именно поэтому он оставался безразличен к слабому полу: он так и не встретил женщину, которая бы умом и смелостью могла потягаться с его матерью. И вряд ли встретит.

— Благодарю тебя, сын мой, — сказала Элеонора и провела рукой по его рыжим волосам, так похожим на ее собственные, — совсем как в детстве, когда он приносил ей букет свежих цветов, сорванных в дворцовом саду.

— Рад, что ты наконец-то с нами, матушка, — приветствовал ее Ричард. — Слишком давно тебя не было.

Он провел Элеонору к крепко сбитой койке, на которой умирал его отец, и встретился взглядом с Иоанной. Сестра холодно посмотрела на Элеонору и отвернулась, чтобы промокнуть лоб короля. Иоанна никогда не ездила с Ричардом в Шинон, ссылаясь на то, что не хочет иметь ничего общего с их изменницей-матерью. Ричард надеялся, что смерть отца примирит этих двух самых дорогих в его жизни женщин, но понял, что их раны от обиды еще не затянулись. И возможно, никогда не затянутся.

Элеонора, не обращая внимания на дочь, присела у постели старика. Король прерывисто дышал, временами его затрудненное дыхание сменялось лающим кашлем, переходящим в приступы ужасного хрипа. Когда он впадал в забытье, его веки тут же опускались. Однако стоило изгнаннице-жене опуститься рядом с ним, как его глаза сразу распахнулись. Он долго смотрел на нее, словно не верил, что это на самом деле она, а не плод его больного воображения. Генрих в недоумении оглядел королевскую опочивальню. Доктора приказали приглушить свет, поэтому мало что можно было рассмотреть — только голые каменные стены. Со стен сняли все гобелены с эффектными сценами охоты, единорогами и игривыми сатирами, с пола убрали медвежью шкуру. В последние дни Генрих стал еще более аскетичным и, вероятно, еще более безумным, поэтому слуги покорно исполняли его лающие приказы, не задаваясь лишними вопросами. Единственным источником света было лунное сияние, отражающееся от подоконника на восточную стену, и одинокая свеча, которая сейчас догорала на деревянной консоли у его ложа. Слабого пламени свечи оказалось недостаточно, поэтому людей, находящихся в самом центре главной драмы его жизни, окутывали мрачные тени. Король взглянул на облаченную во все черное Иоанну, которая как будто предвещала близкий траур, потом на Ричарда, чье и без того бледное лицо казалось белее мела в этом мерцающем свете свечи. Наконец, он покачал головой в знак смирения.

— Так-так, слетелись стервятники, — прохрипел король. — Не бойтесь, еще до восхода солнца будете пировать на моих останках.

— Ты бредишь. — Элеонора, как всегда, была права.

Старик улыбнулся супруге, но в глазах не было любви. Зубы его пожелтели и раскрошились, из открытого рта исходило зловоние.

— Может, и так, — согласился он. — Как тебе удалось вернуться из ссылки, моя дорогая женушка? Я считал, что навсегда избавился от тебя.

Элеонора взглянула на Ричарда. Генрих кивнул, ничему не удивляясь.

— Конечно же, тебя вызволил твой любимый сыночек, — глухо произнес король. — Он все еще продолжает держаться за мамину юбку, да?

Внезапно Генрих закашлялся, сплевывая кровь на уже довольно грязную ночную рубашку. Элеонора кривилась от отвращения, пока Иоанна вытирала сморщенный рот старика. Девушка смерила мать ледяным взглядом, потом вновь повернулась к отцу.

— Тихо, папа, — успокоила Иоанна. — Тебе нужно беречь силы.

— Незачем, — проскрипел Генрих. — Но я рад, что ты здесь. Во всем королевстве я люблю только тебя, дочь моя.

Он разговаривал с Иоанной, но смотрел на Ричарда. Принц чувствовал, как его буравят две льдинки. Значит, так тому и быть, даже перед самой смертью.

— Я обещаю, что она займет достойное место в моем королевстве. — В голосе Ричарда звучала горечь, хотя он и пытался скрыть свою обиду. Он хотел сказать что-нибудь обидное в ответ, чтобы уесть отца, однако понял, что не может. Странно, но Ричард не смог вспомнить ни одного из тех жестоких и надменных слов, которые все эти годы он мечтал бросить отцу в лицо.

— Ты слишком много на себя берешь, мальчишка, — просипел старик. Он обвел взглядом комнату и на мгновение сфокусировал его на сыне. — Где Джон?

Ричард почувствовал, как сердце превращается в кусок льда. Даже перед смертью единственным желанием отца было видеть свою любимицу Иоанну и этого подхалима Джона.

— За братом послали, — ответил Ричард. Он понятия не имел, зачем отвечает этому немощному дураку, но почему-то не смог промолчать. — Конь вот-вот домчит его сюда.

— Для меня время — большая роскошь, — пробормотал король. Взгляд Генриха упал на широкоплечего воина, который почтительно замер у двери, поодаль от королевской семьи. На мужчине поверх кольчуги была надета искусно выкованная кираса, изготовленная специально для элитного отряда королевской стражи. Умирающий монарх поднял костлявый палец и поманил солдата: — Ты! Подойди сюда. Мне нужен свидетель.

Страж был явно озадачен внезапным вниманием короля, но покорно сделал шаг вперед. Когда он подошел ближе, в неярком свете мерцающей свечи Ричард заметил, что тот почти мальчишка, которому явно не по себе в присутствии столь знатных особ.

— Что ты замыслил? — На лице Элеоноры, лучше других знавшей своего мужа, появилась тревога.

— Я, Генрих, король Англии, перед смертью объявляю свою последнюю волю, — сказал король. — Когда Джон прибудет ко двору, его следует признать следующим королем Англии.

Ричард стал белее мела, но потом его щеки покраснели от нахлынувшей ярости.

— Что ты говоришь? — Ричард не осознавал, что его рука схватилась за меч, но страж заметил этот жест и побледнел. Юношу учили сражаться на поле боя против врагов Англии. Но он не был готов к тому, чтобы оказаться в центре семейной борьбы за престол.

— Я сделал тебе подарок, Ричард: даровал свободу, — объявил Генрих после очередного приступа кашля. — Резвись с девицами и живи беззаботно. Корона не станет обременять твою голову.

Элеонора вскочила с места, утратив свою обычную невозмутимость, и обхватила руками рубиновый кулон в форме крылатого дракона, как будто пытаясь сдержаться и не броситься самолично душить короля. Неужели и его глаза пылают такой ненавистью, как глаза матери?

— Ты не можешь отречься от него!

— Такова моя воля! — заявил король, констатируя простую, не подлежащую оспариванию правду.

— Я ненавижу тот день, когда встретила тебя.

— Так же, как и я, моя дорогая. — Внезапно Генрих натужно закашлялся и все его тело стало сотрясаться в отчаянных конвульсиях. Ричард отвернулся от отца, стараясь сдержать слезы ярости от поражения и своей неожиданной потери трона по прихоти безумного фигляра. Он не мог признаться, что причина слез не только уязвленная гордость. Это были слезы ребенка, когда-то смотревшего на отца как на бога, который не может ошибаться, который непобедим. Бессмертен.

— Иоанна, возьми меня за руку, — едва слышно попросил Генрих. Плачущая девушка взяла дрожащую руку отца и почувствовала, как он в последний раз пожал ее. Генрих задрожал и затих.

Иоанна заплакала от горя, ее плач пронзил оглушающую тишину, повисшую в маленькой комнате, где продолжало отвратительно вонять гнилью и смертью. Элеонора не стала обращать внимания на дочь, а холодно посмотрела на безымянного стража, которому были дарованы ключи от королевства.

Где-то внизу пронзительно затрубил горн. Ричард смутно ощущал, что по его щекам катятся слезы. Он, словно в тумане, подошел к окну и выглянул. В ворота проскакал закутанный в плащ всадник, о прибытии которого возвестили королевские часовые.

Ричард заметил, что страж, свидетель последней отцовской воли, нервно топчется рядом. Юноша был на голову выше Ричарда и явно не желал быть втянутым в придворные интриги.

— Прибыл принц Джон, — сказал идиот-страж, услужливо сообщая очевидное. — Привести его сюда, милорд?

— Он сам найдет дорогу. — Ричард без лишних слов схватил молодого стража и выбросил в окно. Испуганный крик юноши замер, когда его тело с противным глухим стуком ударилось о скалы. Ричард вскинул голову и отвернулся, даже не потрудившись посмотреть вниз. К телу несчастного подбежали часовые.

Жестокий принц заметил одобрительный кивок матери — у нее на лице было то же выражение, как и в тот день, когда восьмилетний Ричард постоял за себя и ударил приятеля-задиру. Сейчас он доказал, что является именно тем мужчиной, которого она воспитала, тем, кто отстоит свое божественное право во что бы то ни стало. Ричард почувствовал, что к сложному смешению чувств, которые бурлили в его венах сегодня ночью, добавилась и гордость. Потом он увидел испуганный, укоризненный взгляд Иоанны и почувствовал, как разозлился. Не хватало еще упреков сестры. С него довольно. Больше никаких упреков. Ни от кого. Теперь он — король Англии.

— Ни слова, Иоанна, — велел Ричард. Сказал как отрезал и подивился самому себе: никогда прежде он не разговаривал со своей любимой сестрой в подобном тоне. Но сегодня у него не осталось выбора. — Я смету всех, кто окажется у меня на пути.

Глаза Иоанны недобро сверкнули. Ее явно задела скрытая угроза, но Ричард не мог позволить себе слабость — даже из любви к сестре. Под угрозой безопасность государства. Он не мог допустить, чтобы борьба за трон обернулась гражданской войной. Ричард знал, что последние два года Джон заручался поддержкой среди лордов. И если народ никогда не узнает последнюю волю короля, всегда найдутся те, кто в ближайшее время захочет возвести Джона на престол. Ссоры и подозрения при анжуйском дворе все еще могут перетечь в кровавую вражду, если ему не удастся быстро сплотить народ под своим началом. А Ричард знал: лучший способ объединить королевство — вынести внутренние разборки за его пределы. В одно мгновение Ричард Львиное Сердце понял, что у него нет выбора. Война — единственный способ сохранить английский трон.

Тяжелая железная дверь в опочивальню распахнулась, и вбежал Джон. Он сразу все понял. Неожиданное присутствие сосланной матери, все еще пылающее гневом лицо Ричарда. Страх и замешательство на лице Иоанны. И молчаливый покой на лице отца. Что бы там Джон ни подумал о странной картине, свои мысли он оставил при себе. Темноволосый принц опустился на колени у тела Генриха, проверил пульс, потом обернулся к брату.

— Я приехал, как только смог, — произнес Джон, и по его голосу было трудно понять, что он чувствует.

Ричард встретился взглядом с младшим братом.

— Его последние слова были о тебе, брат мой.

— Что он сказал? — Джон, как и мать, всегда говорил четко, не жеманясь.

— Он сказал, что жалеет, что тебя нет рядом, но он знал, что ты будешь чтить его память, с доблестью служа новому королю. — Ричард внимательно наблюдал за братом. Львиное Сердце всегда был искусным обманщиком, он выигрывал многие пари своим пристальным взглядом, но никогда еще ставки не были так высоки.

Глаза Джона сузились. Он взглянул на холодное, застывшее лицо матери, потом на заплаканные глаза сестры. Но они не сказали ему ничего, что противоречило бы словам брата. Наконец медленно, как будто вопреки собственной гордости, принц Джон поклонился Ричарду Львиное Сердце, королю Англии и Франции, графу Анжуйскому.

— Король умер. Да здравствует король!

Ричард на мгновение затаил дыхание. Вот оно. Судьба его народа зависит от того, что он сейчас скажет.

— Брат мой, мне как никогда понадобится твоя помощь, — начал он. — Перед смертью отец просил исполнить его последнюю волю. От его имени организовать новый крестовый поход и освободить любимый Иерусалим из лап язычников.

Джон поднял голову и встретился с внимательным взглядом брата. Ричарду показалось или он увидел недоверие в глазах брата?

— Я соберу лордов, — ответил Джон ровным голосом, в котором не было и намека на истинные мысли. — Вместе мы вырвем у сарацин Священный город. — Он немного помолчал и добавил: — Ради памяти отца.

Ричард почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его брат слишком легко согласился. Ричард готовился к яростному сопротивлению, а Джон сдался даже без ссоры. Как будто каким-то немыслимым образом события развивались на руку Джону. Эта неожиданная мысль неприятно царапнула Ричарда. Что-то в темных глазах брата напугало нового короля, словно он смотрел в глаза волку, терпеливо ожидавшему, когда жертва попадется в давно расставленные силки. Ричард отогнал тревожные мысли и взглянул на тело Генриха. Этот поход станет самой большой местью отцу. Вести войну от имени человека, который всю жизнь выступал против войны. В конце концов, есть в мире справедливость и романтика.

— Да. Ради памяти отца, — произнес король Англии.

Глава 11

НИЩИЙ

Несмотря на первоначальную неприязнь к Иерусалиму, Священный город начал привлекать Мириам. Неожиданный поворот, учитывая, что одно ее появление при дворе вызвало скандал и кучу сплетен. Демонстрация характера в зале правосудия стоила Мириам многих дней нравоучений из уст тети и дяди. Тетушка была просто-таки возмущена ее совершенно неподобающим поведением в присутствии султана. В обмене остротами с султаном так и сквозил сексуальный подтекст; Ревекке даже почудилось, что она лицезрит одну из уличных постановок в Каире — там каждую весну ставили вульгарные сказки о Шахерезаде. Подобное поведение допустимо и нормально для обычной уличной девки, продающей себя на рынке за несколько динаров, и не пристало для девушки из приличной и, более того, почитаемой еврейской семьи. Совершенно не пристало.

Маймонид был менее едким в своих сравнениях, говорил по сути. Она в городе недавно, а жизнь при дворе может быть очень опасна для тех, кто не знает границ дозволенного. Особенно это касается красивой женщины, которая явно вызвала у султана интерес. Интриги в гареме намного изощреннее — и опаснее, — чем открытая вражда между мужчинами. На поле боя, предупреждал раввин, ты, по крайней мере, знаешь собственного врага в лицо. В гареме враги прячутся за масками, и враги эти обычно более жестоки.

Мириам приняла предупреждения дяди близко к сердцу. Большую часть жизни она провела одна, именно по этой причине изо всех сил избегая женской компании. Лишенные видимой власти, женщины были вынуждены затевать безжалостные игры разума, чтобы установить собственное незримое господство. Необычная красота Мириам тут же сделала ее центром внимания, равно как и вызвала жгучую зависть среди ее родственниц. Мириам быстро поняла, что мало кому из женщин можно доверять, и, насколько это возможно, предпочитала компанию мужчин. Подобное общение было редкостью, поскольку и в иудейском, и в мусульманском обществе царило неравенство женщин и мужчин. Несмотря на то что Мириам удалось совершить несколько прогулок под луной с поклонниками и испытать чудесное блаженство в объятиях ненасытных любовников, жизнь казалась ей пресной. Ни один из мужчин не тронул ее ум, а это она ценила намного больше плотских утех. Поэтому Мириам находила утешение в компании дядиных книг и в одиночестве черпала знания.

Именно тяга к познанию привела ее сегодня, в пятницу, на старые улочки иерусалимского базара, куда она пришла в сопровождении молодого дворцового стража. Маймонид настоял на том, чтобы ее сопровождал один из стражников султана, если ей вдруг взбредет в голову покинуть вновь отстроенный еврейский квартал, в котором они жили. Мириам нехотя согласилась на провожатого, но отказалась исполнить дядюшкину просьбу и надеть, выходя на улицу, паранджу. Она наденет строгий египетский хиджаб[39] — на большее не согласна.

Осматриваясь по сторонам, Мириам поняла, насколько глупа была ее гордыня. Девушка никогда еще не ловила на себе стольких докучливых взглядов, как сейчас, пока она шла по базару. Зеленоглазая еврейка в модном египетском одеянии была для Иерусалима в диковинку, и вскоре пристальное внимание надоело. Мириам видела неприятных мужчин, желавших с ней заговорить, но присутствие ее телохранителя Захира останавливало их. Курдский воин со светло-каштановыми волосами и стальными мышцами, казалось, так и горел желанием подраться, и Мириам заметила, что он редко убирает руку с рукояти ятагана. Только этого ей и не хватало — нервного героя, из-за которого убьют их обоих.

Однако когда она перестала обращать внимание на пялящихся людей, прогулка по Иерусалиму стала приносить удовольствие. Ярко светило солнце, да и экскременты не так воняли. Главный базар оказался значительно меньше, чем в Каире, но чего здесь только не было! Шаткие прилавки (некоторые выглядели так, как будто стояли тут с незапамятных времен, еще до завоевания крестоносцев) изобиловали всевозможными фруктами и сластями. Женщины в парандже запальчиво торговались со скучающими продавцами, выбирая айву и изюм необычного цвета, золотистого и свекольного, равно как и привезенные из Индии бананы, апельсины, яблоки, сыр и кедровые орехи, поражающие своим бесконечным разнообразием. Мириам отведала меда местных пчел и была удивлена необычайно насыщенным и дурманящим вкусом.

Франки поддерживали торговые отношения со своей родной Европой, и Мириам обнаружила, что некоторые из европейских товаров до сих пор в продаже. Особенно ее заинтересовали французская керамика и итальянские украшения. И не потому, что изделия неверных были утонченнее тех, что изготавливались в халифате. Но даже по их бесхитростному рисунку она заметила, что среди варваров начинают появляться зачатки культуры. Возможно, столетие соприкосновения с восточной цивилизацией наконец послужило катализатором развития закостеневшей Европы. Так размышляла Мириам, хотя не надеялась, что сама доживет до рассвета европейской культуры.

Мириам больше интересовали прилавки с книгами, чем с безделушками. Захир покорно ждал, пока она заходила в разные магазинчики и перелистывала пыльные манускрипты, разворачивала свитки на арабском, греческом и французском. Мириам было немного жаль этого молодого стража — сама она владела несколькими языками, но сильно сомневалась, что Захир может читать хотя бы на родном. Она видела, как он взял какой-то тяжелый том и задумчиво кивал, перелистывая страницы, понятия не имея, что держит книгу вверх тормашками.

Владелец лавки, христианин с заметной хромотой и вызывающим замешательство лицевым тиком, также заметил ошибку стража, но промолчал. Невиданное дело, чтобы в его лавку заглядывала женщина, а чтобы ее порог переступил солдат — просто невообразимое. Мириам видела, что хозяин ждет не дождется, когда эта странная парочка уйдет отсюда. Ей стало жаль нервного владельца, и, заплатив несколько динаров за «Государство» Платона на арабском, она покинула лавку. За ней последовал и провожатый, оставив непонятный фолиант, который он держал в руках, делая вид, будто изучает.

Мириам подняла голову при криках муэдзина, эхом разнесшимся по городским улицам. Настало время для предвечернего намаза, и девушка заметила, как мусульмане в чалмах поспешили по направлению к аль-Харам аш-Шариф — Храмовой горе. С тех пор как Иерусалим освободили от франков, мусульмане и евреи стали регулярно посещать службы в соответствующих святых местах. Возвращение к утраченным «Куполу скалы» и Стене Плача — святыням, которые их предки воспринимали как должное, — через целых девяносто лет стало настоящим благословением для верующих. Мириам поняла, что через несколько часов стемнеет, и ей захотелось вернуться вовремя, чтобы зажечь с тетей субботние свечи. Не будучи крепка в собственной вере в ветхозаветного Бога, она по-прежнему придерживалась добрых обычаев своего народа, ибо они до сих пор волновали ее.

— Нужно возвращаться, — сказала она своему стражу. Захир кивнул и повел ее через лабиринт прилавков, где продавались гранаты и финики. Покинув базар, они оказались на каменной площади, как раз в том месте, где их ожидала повозка. Подходя к повозке, Мириам заметила нищего, лицо которого скрывал капюшон. Его изодранная одежда походила на одеяние прокаженного, и Мириам невольно почувствовала отвращение.

— Не пожалей динар для старика, моя госпожа! — прохрипел он, продолжая скрывать лицо под капюшоном. Мириам обрадовалась, подумав, что ей не видно, как болезнь обезобразила лицо нищего, и тут же устыдилась собственной мысли.

Захир сделал шаг вперед, положив руку на саблю и приготовившись отпихнуть уродливого попрошайку. При виде того, как отреагировал неграмотный страж на отвращение, написанное на ее лице, Мириам устыдилась еще больше.

— Не надо, все в порядке, — поспешно произнесла она, доставая из кошелька несколько монет.

Захир предостерегающе схватил ее за руку. Мириам поморщилась, когда грубые мозоли на его ладонях оцарапали ей кожу.

— Пусть сдохнет с собаками. Он грязен.

Мириам вырвала руку, чувствуя раздражение от его прикосновения и злость на себя за то, что сама хотела прогнать изуродованного болезнью нищего.

— Он пахнет лучше, чем ты, — сказала она и тут же пожалела. Юноша был добр к ней, а она отплатила ему черной неблагодарностью. К ее изумлению, прокаженный рассмеялся.

— Моя госпожа остра на язык, — заметил нищий и добавил: — И красива, как гурия из рая.

Мириам замерла. Голос был уже не хриплым, а до боли знакомым. Захир, которого Мириам не успела остановить, шагнул вперед и, вытащив ятаган, направил на прокаженного.

— Попридержи язык, пока не лишился его. Она гостья султана, — пригрозил он. Его суровый голос свидетельствовал о том, что дальнейших предупреждений не будет.

— Я знаю, — ответил прокаженный.

Не успела Мириам и глазом моргнуть, как нищий подпрыгнул и схватил стража за руку, в которой был ятаган. Молниеносным движением он выкрутил Захиру руку. Изумленный страж вскрикнул от боли, выпустил оружие, а потом, когда нищий придавил сильнее, упал на колени.

После этого капюшон был отброшен и в горле Мириам застрял крик — перед ней стоял Саладин.

Захир был потрясен еще сильнее, но тут же сказалась военная выправка: он остался стоять на коленях, склонив голову. Ни о каком сопротивлении не могло быть и речи.

— Сеид, я не узнал тебя, — промолвил солдат. Саладин отпустил его руку, но Захир даже не думал подниматься с колен.

— В том-то вся соль. Оставь меня на минуту наедине с моей гостьей, — велел султан.

Страж низко поклонился, встал и отошел в сторону. Саладин повернулся к испуганной Мириам, которая запоздало склонилась в неловком реверансе.

— Не нужно раскланиваться. Вы меня выдадите. Госпожа не кланяется прокаженному, — сказал он.

— Не понимаю.

Саладин взглянул на ведущие в сад бронзовые ворота, которые находились неподалеку от того места, где стояла ее повозка.

— Прогуляемся, и я все объясню.

Глава 12

ЗАПРЕТНОЕ СВИДАНИЕ

Мириам оглянулась и поняла, что они совершенно одни. Она ожидала, что площадь у главного базара в это время дня так и кишит людьми, — в голове промелькнула мысль, что султан нарочно организовал все так, чтобы тут было безлюдно. Она посмотрела на Саладина, но не заметила на его лице и тени угрозы. Что ж, если он желает прогуляться с ней, делать нечего, придется идти. Совсем другое дело с извергами-крестоносцами, которые напали на нее в Синае несколько лет назад. Нет, и с ними, по правде говоря, она нашла, как управиться.

Девушка быстро отогнала неприятное воспоминание и последовала за султаном в сад. Мириам затаила дыхание. Казалось, она очутилась в совершенно другом мире, мире, скрытом от какофонии звуков и всевозможных жутких запахов, с которыми отождествлялся Иерусалим. Когда Мириам бродила по вымощенным разноцветными плитами тропинкам, вдоль которых росли розы — любимый цветок Палестины, — ей казалось, что она взирает на сказочный Эдем, откуда, согласно верованиям ее народа, брал исток род человеческий.

По всему саду виднелись разрушенные каменные изваяния, выглядевшие так, как будто они стояли здесь со времен самого Ирода.[40] У зарослей винограда Мириам увидела растрескавшийся, вросший в землю каменный грот и остатки старого виноградного пресса. Искусственный водопад, тихо низвергающийся вдоль древней стены, и небольшое озеро у подножия привлекли ее внимание. Вода в озере была кристально чистой, и Мириам увидела голубых и красноперых рыбок, неспешно плавающих в лучах полуденного солнца среди тростника и водяных лилий.

Саладин, заметив удивление на ее лице, улыбнулся. Проходя под толстым деревом с розовыми цветами (раньше она таких не видела), он наклонился и сорвал белую розу. К удивлению Мириам, султан протянул руку и украсил бутоном волосы спутницы. Девушку как будто молнией ударило, когда султан убрал упавший ей на глаза вьющийся локон. Мириам не была уверена в своих чувствах, но захотела продлить мгновение.

— Скажи мне, юная Мириам, кто самый могущественный человек среди мусульман?

— Это вопрос с подвохом.

Саладин удивленно изогнул бровь от столь молниеносного ответа, но выглядел польщенным.

— Я знаю, но, тем не менее, ответь.

Мириам отвернулась от него, посмотрела на мечеть «Купол скалы», горящую в лучах полуденного солнца.

— Если бы я была мусульманкой, я бы ответила, что халиф Багдада, чтобы не впасть в богохульство!

— Но ты еврейка. Богохульствуй, сколько пожелаешь. — Он явно получал удовольствие от этой игры.

Мириам обернулась к нему, их взгляды встретились. Когда она посмотрела в эти темные озера, ее охватило странное чувство, словно она заглянула в душу — такую же древнюю, как и небесный свод.

— Тогда, как еретичка и прозорливица, я бы сказала, что ты.

— Почему?

— Тебе одному удалось объединить Египет и Сирию после столетней гражданской войны. И ты, несмотря ни на что, сокрушил франков. — Мириам внезапно устыдилась. Она всю жизнь была гордячкой и всегда считала, что ей уготовано больше, чем быть просто женой еще одного раввина, матерью выводка шумных детишек — судьба, о которой мечтала для нее тетушка. Но сейчас, находясь в присутствии самой истории, девушка чувствовала себя глупо. Кто она такая, чтобы флиртовать с этим человеком? Ее останки уже давно будут преданы земле, а имя султана будет продолжать слетать с уст миллионов.

Если Саладин и заметил внезапную перемену в поведении Мириам и неожиданное смирение в ее голосе, то виду не подал. Он отмахнулся от похвалы.

— Может быть, оно и верно. Но это лишь отдельный эпизод в истории, — сказал он. В его голосе она не услышала и намека на ложную скромность. Саладин просто констатировал очевидный факт, понятный даже ребенку.

— Тогда я мучаюсь в догадках, — единственное, что она могла ответить.

В это мгновение лицо Саладина стало серьезным, вечный блеск его глаз ярче — казалось, он прямо на глазах постарел лет на десять.

— Мы все рабы истории, Мириам. История — река, которую никто не в силах укротить. Против течения не поплывешь. Честно говоря, мы просто тонем в ее стремительном потоке.

Повисло неловкое молчание. В надежде отвлечь султана от его гнетущих мыслей о собственном предназначении Мириам наконец заговорила:

— Ты так и не объяснил мне, почему самый могущественный человек в мире разгуливает в лохмотьях прокаженного.

На губах Саладина заиграла улыбка, чары рассеялись. Он вновь выглядел как молодой мужчина, снедаемый огнем искушения. Потому-то, поняла Мириам, он и затеял эту прогулку.

— Правитель не может знать нужды своего народа, сидя за высокими стенами. Но сегодня у меня были другие причины, — признался он.

— Какие, например?

Саладин оторвал взгляд от «Купола скалы» и взглянул на дворец, башни которого были отлично видны даже из сада.

— Дворец — золотая клетка. Нельзя насладиться обществом прекрасной женщины без того, чтобы тебя не осудили злые языки.

Саладин приблизился к Мириам. Порылся в складках своей одежды и достал сапфировое ожерелье. Кулон представлял собой птицу Рух — сказочную птицу из «Тысячи и одной ночи», гордо расправившую крылья. Мириам округлила глаза от неожиданности, почувствовала, как вся напряглась, когда султан подошел ближе и застегнул у нее на шее искусно сделанную цепочку.

— Это подарок. Добро пожаловать в наш город.

События развивались для Мириам слишком быстро.

— Я потрясена… я не могу это принять, — произнесла она.

Но Саладин не желал ничего слышать.

— Ерунда. Кроме того, сапфиры меркнут перед твоей красотой.

Она тут же вспомнила предостережения дядюшки. Она была не готова играть в эти игры.

— Мне пора домой. Дядюшка на базаре, покупает продукты к шаббату.[41] Он скоро вернется.

— Не раньше чем через час. Во всяком случае, так доложили мне соглядатаи. — Саладин смерил девушку пристальным взглядом, видимо заметив ее неловкость. Он отошел в сторону, дав ей возможность успокоиться, и стал оглядывать искусно возделанные ряды тюльпанов, посаженные под лимонным деревом.

— Тебе нравится сад?

Мириам была благодарна за эту передышку в любовных ухаживаниях.

— Он прекрасен.

Лицо Саладина приобрело странное выражение, как будто он вспомнил нечто, о чем давно запретил себе вспоминать.

— Разве он может сравниться с оазисом в Аскалоне!

Мириам почувствовала, как по телу пробежал холодок, когда на нее нахлынули собственные нежданные воспоминания.

— Близ Синая? — Она сделала вид, что не знает, где это. Лучше так.

Саладин кивнул.

— Большую часть жизни я провел в Каире и Дамаске, жемчужинах халифата. Но сады Аскалона не имеют себе равных на всем белом свете, — сказал султан.

Мириам старалась не оглядываться, но сейчас была не в силах отогнать воспоминания. Ей тринадцать, она только отошла от потрясения после первых месячных, когда их караван остановился в Аскалоне. Сады там и вправду были удивительные — она таких нигде ни раньше, ни потом не видела. Она вспомнила, как собирала золотистые цветы подсолнечника в подарок своей маме Рахиль. У мамы как раз был в волосах подсолнечник, когда воин-крестоносец пригвоздил ее к земле.

Нет. Больше никаких воспоминаний. Мириам поймала себя на том, что убирает цветок, который Саладин воткнул ей в волосы.

— Султан удивляет меня. Не знала, что воинам нравятся цветы, — произнесла она, отгоняя от себя страшные воспоминания.

Саладин все еще оставался задумчивым.

— Я полюбил свою первую девушку в Аскалоне под пальмой. Однажды лунной ночью… Аскалон навсегда останется для меня особенным местом.

Другие женщины покраснели бы от подобного глубоко личного признания, но Мириам лишь пристальнее взглянула на султана.

— Похоже, ты до сих пор любишь ее.

Саладин посмотрел на Мириам и улыбнулся. Если он и заметил, что она вытащила розу из волос, то промолчал.

— Она была очень красива. — Неужели он хотел поддразнить ее? Мириам почувствовала, как внутри растет волна раздражения.

— А тебя интересует только женская красота, сеид? Больше ничего? — А она-то надеялась, что он на самом деле натура утонченная, как ей вначале показалось. Вероятно, когда дело касается женщин, он такой, как и остальные мужчины.

Саладин подошел к ней почти вплотную, провел рукой по ее щеке, и Мириам почувствовала, как замерло сердце.

— У меня тяжелая жизнь, Мириам. В ней много войны и казней. Я нахожу утешение в красоте.

Мириам сделала шаг назад. По телу вновь пробежала странная дрожь, которая начала ее пугать. Девушка засмеялась, надеясь подавить нарастающую внутри бурю.

— А когда она постареет и увянет? Тогда ее красота тебя утешит?

Саладин наклонился к Мириам, как будто собирался выдать ей государственную тайну.

— Тогда я найду утешение в ее смехе.

Мириам заметила, что ее невольно тянет к султану. Как мотылька на пламя.

— Сеид…

Он наклонился, как будто хотел ее поцеловать. Мириам почувствовала, как заколотилось сердце. Неожиданно султан отступил.

— В прошлый раз меня поразила твоя смелость. Мало у кого хватает духу говорить о том, что думаешь, в моем присутствии, — сказал султан.

Мириам покраснела. Ее ставила в тупик эта игра, а замешательство неизбежно затрагивало гордость и злило. Она не какая-нибудь безграмотная селянка, с которой можно играть в кошки-мышки.

— Разве не ваш Пророк сказал: «Главный джихад — это когда человек говорит правду в лицо правящему тирану»?

Саладин повернулся к Мириам, изумленный тем, что она цитирует одно из преданий о словах и деяниях Пророка — хадису. Редко кто, за исключением учащихся медресе[42], мог похвастаться тем, что цитирует тысячи изречений Мухаммеда. И уж точно он не ожидал таких познаний у юной еврейки.

— Ты не перестаешь меня удивлять! — воскликнул султан. Мириам заметила, что его восхищение было неподдельным.

— Моя тетушка воспитала образованную девушку, — ответила она, не в силах скрыть надменность в голосе.

Саладин внезапно опять шагнул к Мириам и взял ее за руку. Она вновь смутилась, ощутив жар его тела.

— Равно как и красивую, — добавил он.

Черт бы его побрал! Она вдруг поняла, что раздражение, вызванное поведением Саладина, перерастает в желание. В его присутствии Мириам чувствовала себя на удивление беспомощной, что одновременно пугало и захватывало ее.

— Опять это слово, — все, что она успела произнести, прежде чем он нагнулся и поцеловал ее. Мириам решила сопротивляться, но уже в следующее мгновение осознала, как ее неумолимо затягивает в бурный поток его судьбы. «Против течения истории не поплывешь» — так, кажется, говорил султан. И против страсти.

Они целовались долго и страстно, время как будто остановилось. Мириам, конечно, целовалась не в первый раз. Ее тетушка ужаснулась бы, узнав, насколько Мириам искушена в делах сердечных. И плотских. Но было в объятиях Саладина что-то первобытное, подавляющее, как будто ее затягивало в водоворот, а сердце сладостно щемило.

Мириам вырвалась из его объятий, как тонущий выныривает на поверхность в надежде последний раз глотнуть воздуха. Она хотела продолжить поцелуй, забывшись в порыве страсти, и боялась этого.

Саладин смотрел на спутницу, его бледное лицо горца разрумянилось. Какая бы сила ни охватила ее, она затронула и султана.

— Что ты скажешь, если я предложу тебе присоединиться к моему гарему?

Ну, это уж слишком! Слишком много событий для одного летнего дня. Она обязана положить этому конец, пока ее саму не поглотило безумие.

— Я бы ответила, что недостойна такой чести.

— А если я утверждаю, что достойна?

Мириам заставила себя посмотреть в глаза султану. Казалось, что она смотрит прямо на солнце. Однако даже не моргнула.

— Но, сеид, ты уже взял в жены четырех самых красивых женщин халифата. Насколько я понимаю, больше жениться тебе вера не позволяет.

Саладин помолчал, пристально разглядывая ее лицо.

— Это правда. Но тебе не нужно быть моей женой, чтобы делить со мной ложе, — ответил он.

Его слова резанули, словно нож, она почувствовала, как внутри все закипает от гнева, — совершенно неподобающее поведение для вассала в присутствии короля. Она отстранилась от него, и на этот раз он не стал удерживать ее.

— Дядя говорил, что ты мудрый правитель, а не тиран. Могу я говорить откровенно, как тогда, в тронном зале?

Саладин улыбнулся, даже Мириам с ее наметанным глазом не могла понять по лицу султана, о чем он думает. Может, своими словами она подписывает себе смертный приговор?

— Вне всякого сомнения. Меня окружают подхалимы. Приятно услышать правду, — ответил он.

Она собралась с духом и бросилась в омут с головой.

— Не стану отрицать: предложение быть с тобой — заманчиво, — начала она. — Но я свободная женщина. Я не позволю запереть себя в гареме в качестве любовницы. Даже в золотой клетке султана.

Уф! Сказала наконец.

Саладин замер как громом пораженный. Он не сводил с нее глаз.

— Ты поистине храбрая женщина. Ни одна женщина никогда так со мной не говорила.

Мириам почувствовала, как екнуло сердце. Внезапно все детские фантазии о прекрасном принце на белом коне, который увозит ее в далекие замки, исчезли. Она стояла перед самым могущественным мужчиной на земле, ухаживания которого только что отклонила. Сейчас она узнает истинную сущность власти Саладина.

— Значит, дядя ошибался? Сегодня вечером моя голова будет висеть на дворцовой стене? — единственное, что ей удалось вымолвить. Если суждено умереть, то она скажет все своему палачу прямо в лицо.

Саладин помолчал, а потом рассмеялся. И это был не холодный, натянутый смех обиженного мужчины, желающего скрыть уязвленную гордость. Нет, это был искренний смех взрослого человека, которого в веселой игре оставило с носом любимое дитя.

— Я восхищен твоим характером, Мириам, — смеялся он. — Если ты придешь ко мне, то по собственной воле, а не под страхом меча. Мир тебе, дочь Исаака.

Потом самый могущественный человек на земле молча повернулся и пошел прочь из сада, оставив ее наедине со шквалом эмоций, бушевавших в душе этим теплым июльским днем в Иерусалиме. Мириам перевела дух и пошла назад, к повозке, которая доставила ее домой к субботнему ужину. Она не заметила закутавшегося в плащ мужчину, который следил за ней, скрываясь в постепенно удлиняющихся тенях сада.

Глава 13

СУЛТАНША

Султанша не питала ложных надежд. Худой, рыжеволосый, веснушчатый евнух, армянин по имени Эстафан, отвесил низкий поклон величественной Ясмин бинт Нур-ад-дин, самой могущественной женщине на земле, и подробно поведал ей о встрече Саладина с Мириам. Ясмин, сияя безупречной оливковой кожей, сидела нагая в исходящей паром ванне, выложенной мозаикой, а мускулистая наложница-африканка втирала ей в плечи мирру и ароматические масла. В купальне не было окон, но комнату ярко освещал ряд хрустальных светильников, полукругом расставленных вокруг ванны. На стекле были вытравлены тексты безупречной арабской вязи.

— Кто эта девчонка? — с холодной яростью спросила султанша. Большие миндалевидные глаза — отголосок персидских корней ее бабушки — пылали, как беспощадное солнце в пустыне.

— Племянница Маймонида, недавно прибывшая из Каира, — ответил Эстафан еще более высоким, чем обычно, голосом. Задание было не из приятных, и его довольно робкий характер едва мог выдержать напряжение порученной ему слежки. Эстафан, конечно, незаметно все разведал, прежде чем предстать перед госпожой. Выяснил даже имя девчонки, с которой встречался султан. Ясмин ожидала подробного доклада о малейших изменениях при дворе, а если ей не угодишь, то не слишком осведомленного вестника, вероятнее всего, ожидали неприятности — например, несчастный случай в темных уголках гарема.

— Еврейка? — По тону Ясмин было ясно, что к гневу примешивалось недоверие. Она жестом велела наложнице прекратить массаж. Африканская красавица отступила, а Ясмин повернулась к евнуху, принесшему плохие новости. Исходящая паром ванна покрылась рябью и пеной, что напоминало бурю, разбушевавшуюся в душе красивой царственной купальщицы.

— Да, султанша, — ответил евнух дрожащим голосом и подумал: «Может, не стоило проявлять такое рвение в расследовании?»

— И она отвергла моего мужа? Должно быть, она сошла с ума.

— Вне всякого сомнения. — Эстафан давно понял, что лучше соглашаться с сильными мира сего, — реже будешь попадать в неприятности.

Ясмин вышла из горячей ванны. Эстафан по привычке отвернулся, хотя, будучи кастратом, он едва ли мог получить удовольствие от любования совершенной фигурой султанши. Его госпожа потянулась за льняным полотном и прикрыла свою роскошную грудь, а наложница-африканка начала расчесывать гребнем из слоновой кости черные как смоль волосы.

Ясмин воздела глаза к потолку — она часто делала так, когда над чем-то размышляла. Она вглядывалась в украшенные фресками высокие арки над головой, но ее голова была слишком занята другим, чтобы обращать внимание на искусно выписанные полевые цветы, на их усыпанные рубинами и сапфирами лепестки. Как бы там ни было, она видела и не такие шедевры в отцовском дворце в Дамаске, ее мало интересовал простоватый левантийский[43] стиль. Сейчас ее заботили совершенно другие вещи.

Султанша не любила перемен, хотя и понимала: такова природа вселенной. Но появление возле мужа новенькой красавицы заставило Ясмин пересмотреть тысячу и одну стратегию, уже давно разработанные ею, чтобы держать гарем и весь двор под контролем. В определенной мере она радовалась неожиданным поворотам судьбы, которые неизбежно заставляли быть начеку. Как и ее супруг, она быстро уставала от легких побед.

— Вероятно, она не больше чем мимолетная прихоть, — презрительно произнесла султанша. — Тем не менее я хочу, чтобы ты не спускал с нее глаз. Если они встретятся еще раз, я должна в течение часа знать подробности.

— Воля твоя, моя госпожа. — Евнух низко поклонился Ясмин.

Султанша махнула рукой, чтобы он шел прочь, и Эстафан тут же встал и ретировался, благодаря Аллаха за то, что во время аудиенции обошлось без потерь — больше ему ничего не отрезали. Ясмин все свое внимание обратила на Михрет, очаровательную служанку-нубийку. Девушка украдкой, словно пантера, подошла к госпоже и стала массировать напряженные плечи Ясмин. Михрет всегда точно чувствовала, что необходимо султанше.

— Я знаю мужа. Он как ребенок. Если ему отказать в игрушке, он будет по ней тосковать, — заявила султанша.

Михрет откинула со лба густую прядь и посмотрела султанше прямо в глаза — такая дерзость озадачила бы стороннего наблюдателя. Для любого человека, кроме самого султана, считалось преступлением любоваться прекрасными чертами Ясмин. Если бы султан только знал, что Михрет и Ясмин виновны в преступлениях более тяжких, чем неповиновение дворцовому этикету!

— Тебя расстроило известие об этой еврейке, — мягко заметила Михрет голосом, который так любила султанша. Ясмин часто казалось, что эта наложница с тонкими пальцами и изящными бедрами знает ее лучше, чем кто бы то ни было, включая саму султаншу. Ясмин привыкла к уединению, привыкла держать все в себе, не испытывала желания поделиться с другими своими мыслями, особенно с постоянно отсутствующим мужем. Но жизнь изменилась с тех пор, как Саладин купил на невольничьем рынке в Александрии красавицу нубийку и подарил ее жене на юбилей. Девушка обладала живым умом, и они много часов проводили за разговорами. А нежные прикосновения нубийки пробудили в Ясмин чувства, на которые, по ее мнению, она уже была не способна.

— Я просто заинтригована, — ответила султанша. — Ни одна женщина еще не устояла перед Салах-ад-дином ибн Айюбом. За исключением одной.

— И кто это был? — Михрет продолжала вести себе по-детски непосредственно, и Ясмин, знавшая, что это умелое притворство, тем не менее всегда умилялась поведением наложницы. Чернокожая девушка не уступала ей умом, однако никогда не забывала об изысканной любезности, о ежедневных проявлениях наигранного невежества, дававшего госпоже возможность греться в лучах собственного превосходства.

— Я, разумеется. Именно поэтому я и являюсь его любимой женой. Воины любят, когда им бросают вызов.

В памяти Ясмин вспыхнули непрошеные воспоминания о том, как она бродила в отцовских садах в Дамаске. Цитрусовые деревья и заросли жасмина купались в лучах заходящего солнца. За рядом стройных тополей возвышался купол великой мечети Омейядов, где пять столетий назад Муавия провозгласил себя халифом вопреки притязаниям Али, зятя Пророка. Высоко на мраморной стене висели огромные часы: циферблат выше человеческого роста, вместо цифр — бронзовые соколы, расположенные по кругу Когда солнце скрылось за горизонтом, раздался звон колоколов и мерцающее сияние темно-красных ламп осветило часы. Был последний день Рамадана. Ясмин отважилась побродить по саду, чтобы хоть одним глазком взглянуть на серп молодого месяца, который ознаменует начало Ураза-Байрама.[44]

Всматриваясь в горизонт на востоке, она вдруг почувствовала беспокойство, которое часто скребет душу, когда за тобой кто-то наблюдает. Сирийская принцесса обернулась и впервые увидела дерзкого полководца, который однажды похитит и ее сердце, и отцовское королевство. Ей удалось сопротивляться очарованию Саладина даже дольше, чем она рассчитывала, но погоня за недостижимым лишь подстегивала Саладина. Несколько месяцев Саладин преследовал ее по пятам, осыпал драгоценностями после одержанных побед и стихами, исходящими из трепещущего от любви сердца. Наконец Ясмин сжалилась и в одну из безумных безоблачных ночей раскрыла ему свои объятия на пляже с белым песком у золотистой реки Барада. Девушка еще никогда не чувствовала себя такой живой, как той ночью, когда их сердца бились и его губы жадно липли к ее дрожащей плоти, как будто он хотел испить из нее всю жизненную силу.

Нет. Довольно воспоминаний. Как говорили великие последователи суфизма своим ученикам в ханаках[45], прошлое — иллюзия, оно, словно мираж в пустыне, манит тех, кто сбился с пути мудрости и свернул на путь вечного смятения и потери. Единственное, что существует, — вездесущее сейчас. Прошло время, и страсть, связавшая Саладина и Ясмин, угасла.

— Ты думаешь, что эта еврейка метит на место султанши, — сказала Михрет. Это был не вопрос, а утверждение.

Ясмин вышла из задумчивости. Неужели ее удел отныне — одиночество? Дворец — роскошная тюрьма, а пышногрудая рабыня с нежным языком — единственная настоящая подруга?

— Не смеши, — ответила Ясмин, закрывая книгу своих нежелательных воспоминаний. — Замыслы девчонки приведут ее в могилу.

Михрет улыбнулась и наклонилась вперед.

— Ни одна женщина не сравнится с тобой, — сказала она.

Ясмин разберется с этой еврейкой, всему свое время. Сейчас у нее есть более насущные дела. На вечер она отложила дела государственные и поцеловала рабыню в нежные губы.

Глава 14

МОСТ ЧЕРЕЗ РОНУ

Лион, Франция — 1190 год от Р.Х

Совсем как Бог в Книге Бытия, Ричард Львиное Сердце взглянул на дело рук своих и остался доволен. Он стоял у кромки Роны во Франции и оглядывал огромное войско, собранное со всей Европы. Двадцать тысяч человек откликнулись на призыв Ричарда отправиться в новый крестовый поход. Мужчины бросили свои поля и семьи, чтобы принять участие в священной кампании. Разумеется, Ричард осознавал, что большинством его воинов движут совсем не религиозные мотивы. В его войске было много молодых мужчин, которым отказали в наследстве в пользу старших братьев, и теперь они рассчитывали заявить свои права на земли и богатство, отвоевав их. Ричард мог побиться об заклад, что к нему присоединился не один преступник, желавший избежать наказания на родине и надеявшийся вернуться героем, которому благодаря священной войне спишут все прегрешения. Тем не менее Ричарда Львиное Сердце мало волновало, кем раньше были эти люди. Аристократами или жалкими ворами — они все встали под знамена его великого благого дела.

Посредством дипломатических маневров, за которыми наблюдал сам Папа Римский, Ричарду удалось привлечь в свои ряды сопротивляющихся европейских королей. И сейчас войско Ричарда Львиное Сердце и армия короля Филиппа Августа из Парижа, его давнего скандального приятеля, стояли в окрестностях изумительного города Лион, чтобы перейти мощную реку. Это их первый шаг в долгом судьбоносном походе к Святой земле и раю.

Волновались не только люди, — у всех было такое ощущение, будто весь мир готовится к этому великому походу. Над головой — голубое безоблачное небо, а в небе — солнце, которое, казалось, приветствует его славное дело. Рона ревела перед могущественным повелителем, словно вознося из самых недр земли хвалу его отваге, а французские холмы, покрытые буйной растительностью, обещали процветание и щедрость тем, кто пройдет по их тропинкам во имя славы Христа. Даже птицы, веселые синие сойки и малиновки, воспевали грядущие победы.

Самое время произнести речь. Ричард выехал на середину массивного деревянного моста, переброшенного через Рону, поднял вверх меч — огромная толпа святых воинов притихла.

— Братья мои во Христе, внемлите мне! — воскликнул он. — Сегодня мы начинаем священную миссию, которая может иметь единственный финал: мы освободим Иерусалим от язычников и окропим Гроб Господень их кровью!

В толпе раздалось приветственное ликование. Слова Ричарда лишь подтвердили, что эти люди, многие из которых никогда ранее не покидали своих деревень и ферм, готовы отправиться в великое путешествие в далекие страны, чтобы в конце его вернуться домой героями. Внуков поразят рассказы о жестокости варварских орд, с которыми их дедов послали воевать, и о доблести слуг Христовых перед войском Люцифера.

Ричард, как всегда, черпал силу из низкопоклонства толпы. Он никогда не чувствовал себе таким полным сил, как в те моменты, когда овладевал вниманием и сердцами подданных.

— Будет нелегко, — продолжал он нравоучительным тоном, — некоторые из вас погибнут, еще не достигнув Палестины. Еретики поджидают нас на суше, а море — предатель по своей природе. Если кто-то боится предстоящих трудностей, пусть сейчас же возвращается домой.

Король помолчал для пущего драматизма. Сработало. Мужчины переглянулись и поняли, что никто не собирается отступать. Это лишь усилило чувство солидарности, подчеркнуло единство цели. В этом походе они вместе предстанут перед лицом смерти, хотя большинство собравшихся на самом деле не верило, что может умереть на поле битвы. Смерть — фантом, который охотится за врагом, а не за ними. Ричард, довольный реакцией, продолжал.

— Я горжусь тем, что являюсь одним из вас, как и тем, что буду драться с вами бок о бок, — заявил он. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа — в Иерусалим!

Раздавшийся вслед за его словами рев одобрения эхом прокатился над рекой, десятикратно усилившись, и двадцать тысяч мужчин воздели вверх оружие, салютуя.

В Иерусалим! В рай! Смерть неверным! Вперед во славу Христа!

Ричард от грандиозности происходящего испытал целую бурю чувств. Иоанна всегда говорила, что он слишком легко поддается лести и внешней торжественности, — пусть так. Это событие впишут в скрижали истории для грядущих поколений. Он насладится им до последней секунды.

Под приветственные крики Ричард переехал длинный мост. Когда за ним по мосту двинулась пехота, он услышал ужасный грохот. Тысячи храбрых солдат из Бретани, Шампани, Тулузы и Бургундии шли со своими соотечественниками из Англии и Аквитании через Рону навстречу судьбе.

Когда Ричард оказался на восточном берегу, его встретили лучшие рыцари объединенной армии. Офицеры свиты склонили головы перед своим главнокомандующим. Ричард Львиное Сердце с радостью увидел среди них Уильяма Тюдора, самого достопочтенного рыцаря в его королевстве. Если Ричард считал себя легендарным королем Артуром, то Уильям, вне всякого сомнения, был его Ланселотом. С вьющимися каштановыми волосами, проницательными серыми глазами и точеными чертами лица, Уильям был любимцем женщин, но, казалось, никогда не испытывал ответного интереса. На его красивом лице застыла покорность стоика, за что Ричард нередко дразнил его. Но напрасно. Уильяма не изменить. И по правде говоря, самое ценное для короля — это постоянство и неизменная преданность рыцаря. Король подскакал к Уильяму и заключил его в объятия. Уильям по привычке вежливо улыбнулся, но Ричард заметил в глазах приятеля обеспокоенность.

Минувшие несколько месяцев рыцарь отчаянно противился этой военной авантюре. Он уважал своего короля и никогда публично не озвучивал свое недовольство, но при этом не утаивал своих мыслей. Уильям считал, что крестовый поход — безрассудное и опасное предприятие. Поход играл на руку непосредственно Ричарду и уводил дворян от кипящих вокруг престола страстей, но Уильям не одобрял идею друга. По его мнению, силы мусульман численно — в вооружении и тактическом гении — в несколько раз превосходили европейские. Последние сто лет христианам удавалось удерживать Иерусалим лишь из-за нескончаемых братоубийственных войн в лагере мусульман, а не благодаря присущему крестоносцам военному преимуществу. Теперь язычники снова сплотились под предводительством победоносного Саладина. Ричард терпеливо слушал бред, который нес его первый рыцарь, пока наконец не велел ему замолчать.

Молодой король стал говорить о том, что жалкая группка франков, которая последние девяносто лет правила Иерусалимом, превратилась в самодовольных, близоруких индюков. Эти дворяне, забыв о священной миссии и ответственности, предпочли вино и дворцовые интриги служению Христу. Но он, Ричард, впредь не позволит ошибкам истории повториться. Собранная по всей Европе армия, которая встала под его знамена, возможно, самое могущественное и многочисленное войско со времен Цезаря и Помпея.[46] Оно просто раздавит сарацинские орды, как букашек, во время своего победного шествия к Иерусалиму. И прочь сомнения. Любые. Потому что сам Ричард верует в судьбу. В свое предназначение. Подобно Персею и Ясону, великим героям древних мифов, Ричард одержит победу над всеми, кто встанет у него на пути.

Король перевел взгляд на войско, которое медленно приближалось к ним по мосту. Ричарда всегда поражали дерзкие и необычные проекты подобных новейших конструкций. Мост имел выступающие клиньями опоры, называемые волнорезами. Волнорезы эти были развернуты против течения реки и служили для защиты береговой линии от напора воды, ударов деревьев и всего, что несла с собою река. В верхней части волнорезов были островки настила для пешеходов. Мост возвышался на широких быках, закрепленных железными опорами на каменных глыбах, врытых глубоко в дно реки, — поразительное инженерное сооружение, если принимать во внимание быстрое течение Роны. Сам мост был шагов десять в ширину и почти двести пятьдесят шагов в длину (с левого берега на правый), а дальше покоился на цилиндрических сводах, где основной вес приходился на острые края камней.

Сотни пеших и конных воинов были уже на полпути через великую реку и уверенно шагали по этому чуду современной Европы. Их разноцветные знамена, золотые и зеленые, гордо трепетали на ветру, что было знаком Божьей милости. Распевая веселые триумфальные песни, воины скакали вперед с высоко поднятой головой. Поистине незабываемое зрелище. Все, о чем он мечтал, — сбылось.

— Взгляни на них, Уильям, — сказал король. — Какая гордость! Какая дисциплина! Чем тебе не довод в пользу крестового похода.

Однако убедить Уильяма было не так-то просто.

— Твой отец предупреждал: не стоит выискивать предзнаменования, чтобы не напророчить собственную погибель, — ответил рыцарь.

Ричард помрачнел при упоминании покойного короля Генриха. Неужели он навсегда останется в тени своего отца?

— Мой отец был глупцом.

— Может быть… — Уильям пожал плечами. Любой другой побоялся бы так открыто обсуждать правителя, особенно высказывать свое мнение в присутствии члена королевской семьи. Но рыцарь всегда говорил прямо, даже если его взгляды вызывали у монарха раздражение. Поэтому молодой король скрепя сердце терпел заявления Уильяма, ибо уважал его за это качество. В свите любого властелина нужен человек, который не побоится сказать правду, даже нелицеприятную. Однако именно в этот момент Ричарду хотелось, чтобы приятель позволил ему насладиться минутой славы, даже если идея самой кампании вызывала у него протест.

Ричард отвернулся от Уильяма и улыбнулся приближающимся передовым полкам. Он поднял руку, приветствуя своих воинов, как вдруг грянул гром.

Сначала Ричард решил, что это один из мириады хаотических звуков, сопровождающих передвижение любой армии. Но звук нарастал, становясь все отчетливее. От этого неистового грохота кровь застыла в жилах Ричарда.

А потом совершенно неожиданно мост через Рону обвалился.

Центральные балки, поддерживающие старый настил, искривились под весом закованной в латы армии, тяжело шагающей по мосту, — такого массового шествия не мог предвидеть ни один из инженеров. Когда рухнули арочные подпорки, сотни мужчин и лошадей оказались в неистовой реке. От их испуганных, оглушающих криков душа Ричарда готова была разорваться на части. Он с беспомощным ужасом смотрел, как его храбрые солдаты падают прямо в реку. Лошади лягались и дико храпели, но быстро погибали, как и многие воины, которые или не умели плавать, или тонули под весом тяжелых доспехов.

— Боже! — вскричал Ричард, и это было единственное, что он мог сказать в этот миг. Разум отказывался верить тому бедствию, которое разворачивалось на его глазах.

Уильям с выражением неизбежности грустно наблюдал за водоворотом тонущих мужчин и животных, как будто именно этого и ждал.

— Полагаю, сир, вот и предзнаменование.

Ричард смерил рыцаря гневным взглядом. Нет, его не победить! Во всяком случае, не так легко. Король спрыгнул с коня и быстро освободился от лат. Уильям с остальными рыцарями последовали его примеру. Ричард бросился в реку и поплыл в самый водоворот барахтающихся тел. Волна накрыла короля, и он почувствовал, как идет на дно. Он захлебнулся грязной, перемешанной с илом водой, и на одно ужасное мгновение ему показалось, что он вот-вот окажется вслед за своими тонущими солдатами в царстве Нептуна. Усилием воли Ричард заставил себя вынырнуть на поверхность и глотнуть воздуха. В ту же секунду он почувствовал, как в его душе зарождается благословенная ярость, как его гнев оборачивается на непокорную реку-предательницу. С яростным криком Ричард Львиное Сердце стал сражаться с вспенившейся рекой.

Он протянул руку к солдату, плывущему лицом вниз в этом хаосе.

Король схватил мужчину, немолодого крестьянина в поржавевшем нагруднике, бывшем, вероятно, древней семейной реликвией после давно забытого сражения со скоттами, в котором участвовал еще его дед. Когда солдат стал хватать ртом воздух, Ричард потянул его к берегу реки. Король уложил крестьянина на поросшем травой холме, но было уже поздно. Старый организм, подорванный тяжелым физическим трудом, не смог пережить потрясения от погружения в ледяную воду. Ричард едва сдержал слезы разочарования, когда храбрый солдат, который покинул родной дом, чтобы последовать за своим королем, поднял на него свои угасающие глаза.

— За Иерусалим, мой король… — из последних сил, харкая водой, произнес он. Ричард протянул руку и бережно закрыл глаза мертвецу.

— Клянусь, мой вассал. Клянусь тебе…

Король с мрачной решимостью наблюдал за тем, как его солдаты вытаскивают на берег тех, кто очутился в смертельных объятиях ледяной реки, однако многие так навсегда и сгинули в ее пучине. От постигшей его войско несправедливости в глазах Ричарда пылал гнев, но сердце словно окаменело. Он не повернет. Не может повернуть назад.

Кто-то — он не помнил кто — однажды сказал ему, что Бог — великий насмешник. Вероятно, Всевышний находит смешной трагедию, ознаменовавшую начало его священной миссии. Честно говоря, Ричард понятия не имел, какой бог мог создать настолько несовершенный и ущербный мир, в котором оказалось человечество. Мир, где страдания и несправедливость неразрывно связаны с радостью и красотой, — даже крики его умирающих солдат смешались с пением беззаботных птиц, парящих в безоблачном небе. Но в одном Ричард нисколько не сомневался: у него есть предназначение, которому не помешают ни смерть, ни беда. И где-то в глубине души молодой король знал, что его предназначение свершится лишь тогда, когда он встретится лицом к лицу с человеком, который принес смерть и позор в самое сердце христианского мира. Когда Ричард Львиное Сердце встретится на поле боя с Саладином, мир наконец увидит настоящее лицо и Бога, и человека.

Глава 15

СПОР С СУЛТАНОМ

Пожилой раввин мялся у кабинета султана. Вездесущие близнецы-египтяне возвышались по обе стороны от резной железной двери — как обычно, наизготовку со своими смертоносными ятаганами. Маймонид припоминал, что их, кажется, зовут Хаким и Салим, последний чуть выше и крепче своего в остальном похожего как две капли воды брата. Несмотря на особое благоволение Саладина к раввину, Маймониду так и не удалось завоевать расположение этих двух стражей за долгие годы службы в Каире. Мало что изменилось с тех пор, как они вошли в Иерусалим, и два гиганта с привычным подозрением разглядывали раввина.

— Какое у тебя дело к султану? — прошепелявил тот, что повыше. Уже по его тону было понятно, что он считает раввина лишь очередным безымянным просителем, который жаждет получить непрошеный доступ к главе государства.

— Личное, — решительно ответил Маймонид. Стражи не пошевелились.

— Султан занят, — произнес тот, что пониже. С этими словами оба отвернулись от раввина, потеряв к нему всякий интерес, и стали смотреть прямо перед собой. По их глазам было ясно видно: разговор окончен.

Маймонид постоял еще немного, но потом решил — дело того не стоит. То, что он хотел сказать, может подождать. Повернувшись спиной к облаченным в черное охранникам, раввин, признаться, в глубине души испытал облегчение. Хотя султан благоволил к нему, старый лекарь боялся заговорить с ним о том, что не давало ему покоя. Существуют, в конце концов, границы дозволенного в отношениях между султаном и скромным советником, даже если Саладин обычно обходится без лишних формальностей. Не стоит испытывать терпение и задевать самолюбие султана, особенно идя на поводу у дворцовой молвы.

Но Бог с его неподражаемым чувством юмора так легко не собирался отпускать старика. Едва тот развернулся, чтобы направить свои стопы по ярко освещенному, отделанному мрамором коридору в открытую для всеобщего доступа часть дворца, как дверь кабинета распахнулась и вышел Саладин.

— Мне показалось, что я слышу твой голос. — Султан весь так и лучился радостью и выглядел сегодня чрезвычайно молодым. Маймонид поморщился, догадываясь о причине отличного настроения своего друга. Может, в конце концов, и не стоит откладывать этот разговор в долгий ящик?

Маймонид повернулся к султану и низко поклонился.

— Готов ли ты уделить мне минуту своего времени, сеид? — Маймонид старался говорить как ни в чем не бывало, но в голосе звучали резкие нотки.

Саладин внимательно взглянул на раввина, и улыбка на его лице постепенно угасла.

— Разумеется, — ответил он после секундного молчания. — Проходи в кабинет, там поговорим.

Маймонид решительно миновал громил-близнецов, которые продолжали стоять не шелохнувшись — на мрачных лицах не было и намека на извинение за то, что всего мгновение назад они отказались его впустить. Если султан желает принять старого еврея — его право, но стражи явно полагали, что этот раввин — недостойная для их повелителя компания.

Маймонид последовал за Саладином в покои, стража захлопнула за ними обитую железом дверь. Комната оказалась просторной, но почти без мебели — во вкусе Саладина, сторонника аскетизма. Голые белые стены из известняка, лишь один большой гобелен напротив сводчатого окна, выходящего в дворцовый сад.

На полотне ручной работы в изумительных оттенках бирюзового, темно-красного и зеленого была изображена легендарная «Ночная прогулка», во время которой, как гласило предание, Мухаммед перенесся из Мекки в Иерусалим на спине своего Бурака — чудесного коня с телом лошади, головой женщины и крыльями птицы, а потом вознесся через семь небес к Аллаху. На богато расшитом гобелене в мягком стиле современных персидских мастеров был изображен Пророк с лицом, полностью закрытым вуалью, как того требовали строгие исламские законы (запрет изображать человеческое лицо разделяли и семитские религии). Пророк величественно парил в небесных сферах в сопровождении Гавриила и ангелов — все безбородые и, на взгляд раввина, похожие на китайцев. Особенно сильное впечатление на Маймонида произвел Бурак, на котором восседал Пророк. Поскольку Маймонид разбирался в религиях, он знал, что легенды о Бураке поразительно напоминают крылатых серафимов, охраняющих ковчег Завета.[47] А будучи египетским гражданином, он не мог не увидеть сходства еврейских и мусульманских легенд с величественным сфинксом, охраняющим пирамиды. И такое поразительное сходство культур и религий на протяжении тысяч лет уже давно убедили его в том, что вера в Бога, хотя и принявшая бесконечное разнообразие форм, едина для всего света.

— Красиво, верно? — негромкий голос Саладина прервал размышления раввина. — Гобелен принадлежал моему тестю — Нур-ад-дину. Вероятно, это самый дорогой предмет из его личной коллекции в Дамаске. Он подарил мне его на свадьбу.

Упоминание о браке султана с необычайно красивой и смертельно опасной принцессой Ясмин тут же вернуло Маймонида с небес на землю. Сейчас он обязан задать свои вопросы, рискуя вызвать гнев султана. Пустить все на самотек, позволить ситуации развиться до неизбежного и безжалостного конца от рук султанши — об этом не могло быть и речи. Маймонид взглянул прямо в глаза Саладину, но так и не смог подобрать нужных слов.

— Что привело тебя сюда, друг мой? — Саладин смерил его пристальным взглядом. Он больше не улыбался, а смотрел на своего лекаря так же внимательно, как на гонцов, прибывших с неожиданной и сомнительной новостью.

— Тут дело деликатное, сеид. — Маймонид почувствовал, что весь взмок от волнения. На лице Саладина не дрогнул ни один мускул, так что было невозможно понять, о чем он думает.

— Говори, не бойся, ты несколько раз спасал мне жизнь. — В голосе Саладина сквозило напускное спокойствие. Султан, благодаря интуиции, понимал человеческую природу и, по всей вероятности, почувствовал, что Маймонид не решается перешагнуть границы дозволенного между господином и слугой.

Раввин сделал глубокий вдох — в надежде, что не последний.

— Я обратил внимание, что ты увлекся моей племянницей, сеид. — Уф! Он наконец произнес это.

Маймонид был готов к любой реакции, но последовавший взрыв смеха сбил его с толку. Султан запрокинул голову и захохотал так, как будто только что услышал одну из непристойных сказок Шахерезады из «Тысячи и одной ночи». Маймонид поймал себя на том, что даже покраснел от смущения, а затем от досады. Султан довольно долго веселился, прежде чем смог задать вопрос:

— А ты против, мой старый друг?

Маймонид знал, что следует быть осторожным. Даже если султан решил перевести это потенциально пагубное дело в шутку, он все равно может поплатиться головой за неправильно подобранные слова.

— На свете нет мужа более великого, чем ты, мой султан, — осторожно продолжал раввин. — Боюсь, что Мириам, дочь бедного раввина, не достойна…

— Тебя ведь не это гложет, — перебил его султан. Внезапно его лицо вновь стало серьезным, и Маймонид почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Говори, что у тебя на уме, или уходи.

На мгновение перед мысленным взором Маймонида предстала Мириам. Не сегодняшняя Мириам — красивая, импульсивная и высокомерная. А девочка, которой каким-то образом удалось избежать жестокой участи своих родителей, погибших от рук мародеров-франков. Он видел, как она медленно спускается с верблюда, принадлежащего бедуину, который нашел ее в пустыне. Одну. Со спутанными, нечесаными волосами, жестким и бесчувственным выражением на осунувшемся лице, похожем на высеченные в камне лица фараонов, которые охраняли старинные замки в Луксоре.[48] Но больше всего ему запомнились ее глаза. Немигающие, смотрящие прямо перед собой, одновременно и потухшие, и до ужаса живые. Прошло несколько недель, прежде чем Мириам хоть с кем-нибудь заговорила. Много месяцев, прежде чем она засмеялась и стала играть, как это свойственно обычному ребенку. Маймонид так и не узнал, что она видела, что пережила во время налета. Да и нужно ли это знать? Но он поклялся, что Мириам больше не узнает страданий. Он относился к племяннице как к королеве, окружил ее уютом и дал почувствовать себя в безопасности. Он подарил ей свою бесконечную любовь, на которую (так, во всяком случае, он думал) не способно его сердце. А сейчас его драгоценная девочка стояла на краю пропасти, глядя в бездонный колодец слез и предательства. Если она упадет, он никогда не сможет достать ее оттуда. Его любимой племяннице удалось выжить в безжалостной пустыне, но Маймонид знал, что Мириам недостанет сил противостоять гневу ревнивой и мстительной султанши, ибо даже выжженные пустыни Синая в сравнении с ее сердцем — зеленеющие холмы райского сада.

— Дело в султанше Ясмин, — набравшись смелости, неожиданно признался Маймонид. — Прости, сеид, но я боюсь за Мириам, если госпожу обидят твои намерения.

Саладин смотрел на советника долгим изучающим взглядом. Тишину комнаты нарушало лишь затрудненное дыхание старика. Словно римский император Юстиниан[49], Маймонид перешел реку и сжег мосты. Назад дороги нет. Он опустился до отвратительных дворцовых интриг и высказался против султанши — теперь его жизнь висит на волоске. Но если суждено умереть, то уж лучше защищая Мириам, а не от подступающей старости.

Султан искренне улыбнулся, и раввину показалось, что из-за грозовых туч выглянуло солнце.

— Не волнуйся, друг мой, — произнес Саладин, блеснув зубами цвета слоновой кости. — Твоя отважная племянница милостиво дала мне от ворот поворот. Уверен, что шпионы султанши уже доложили своей госпоже.

Маймонид внезапно почувствовал себя старым болваном. Румянец, сошедший с его лица во время разговора с господином, сейчас залил его краской смущения. Раввин почувствовал легкое головокружение. Мириам честно призналась, что между ней и султаном ничего нет, несмотря на злые пересуды, а он ей не поверил. Конечно, он знал, что его племянница не всегда откровенничает о своих любовных делах — слишком много сплетен о ее личной жизни слышал он в Каире, чтобы отмахнуться от всего как от жестокой инсинуации, — но слишком быстро предположил худшее.

Султан дружески похлопал советника по плечу.

— Я восхищен твоей смелостью, раввин, — сказал он. — Видимо, это качество в вашей семье в крови.

— Прости меня, сеид. — Маймонид всей душой желал, чтобы эта аудиенция побыстрее закончилась, чтобы он мог ретироваться в свой кабинет, забыть безжалостные дворцовые интриги и погрузиться в тихий и безопасный мир книг.

— Здесь нет твоей вины, — заверил раввина Саладин. Султан внимательно посмотрел на него, а потом добавил: — Если ты еще сердцем не понял, я скажу вслух. Ты очень дорог мне, ребе. В юности я опирался на своего отца Айюба, чтобы получить духовное наставление в этом жестоком мире, где, как мне кажется, нет никаких законов. С тех пор как мой отец вознесся к Аллаху, я полагался на тебя, черпая внутреннюю уверенность. Оставайся всегда таким, друг мой.

Эти слова Маймонид будет свято хранить оставшуюся часть жизни. А сейчас раввин просиял и почувствовал, как подобно утренней росе, испаряющейся под теплыми лучами солнца, уходят его смущение и нервозность. Со времен мифов и легенд такие люди, как Саладин, не ступали на грешную землю. В мире, где господствует абсолютная королевская власть, где монархи находят удовольствие, наказывая подданных за наименьшие провинности, появился Саладин, хладнокровно и с улыбкой выслушивающий упреки слуг. Во времена, когда религия является краеугольным камнем ненависти и распрей, он, мусульманин, словно отца, обнимает старого еврея. В глубине души Маймонид благодарил Всевышнего за то, что Он даровал Саладину власть на Святой земле. С Саладином — таким достойным и сильным правителем — они, дети Авраама, евреи, христиане, мусульмане смогут наконец существовать вместе и создать мир, основанный на справедливости и мире, начиная со Священного города — Иерусалима. Вероятно, как и предвидели пророки, добро все-таки восторжествует над злом.

Но Бог тут же напомнил старику о своей любви к шуткам. Пока такие грандиозные мысли мелькали в голове раввина, его отвлек звук хлопающих крыльев со стороны окна.

Султан повернулся и подошел к сводчатому окну, находящемуся в десятом ярусе над хорошо орошенным садом. Он распахнул резные дубовые ставни и впустил пестрого, бело-коричневого голубя. Маймонид тут же узнал птицу — это был один из обученных султанских почтовых голубей, приносящих важные вести со всего халифата. К лапке голубя была привязана крошечная железная трубочка. Саладин осторожно снял ее и, одной рукой успокаивающе погладив птицу, другой открыл трубочку. Внутри находился плотно скрученный пергамент. Султан аккуратно извлек письмо.

Солнце на мгновение скрылось за тяжелой тучей, когда Саладин прочел послание и удивленно поднял брови. Маймонид почувствовал дрожь во всем теле, волнение, которое он не испытывал со времен невероятной победы при Хаттине. Но на этот раз предчувствие было дурное. Внутри у раввина все сжалось. Маймонид понял, что опять станет свидетелем истории, но у него было смутное предчувствие, что эта история несет в себе ужас и смерть.

Наконец Саладин оторвал взгляд от послания и смял его с выражением горькой покорности. Он улыбнулся пожилому лекарю, но улыбка эта была совсем безрадостной.

— Похоже, нам стоит волноваться о вещах поважнее, чем ревность гарема. — В голосе султана послышалось разочарование, как будто он узнал, что старые проблемы, которые давно считались решенными, вновь подняли свою уродливую голову, на сей раз обещая еще большие неприятности.

— Что стряслось, сеид? — по привычке спросил Маймонид, надеясь облегчить ношу, свалившуюся на господина и омрачившую его чело. Но, честно говоря, знать ответ раввин не хотел.

Саладин отвернулся и подошел к открытому окну. Посмотрел на аль-Харам аш-Шариф. «Купол скалы» гордо вздымался в небо над Иерусалимом — символ возрожденной цивилизации, отвоеванный, несмотря ни на что, детьми Авраама у осквернивших его орд иноверцев. Маймонид знал, что Саладин считает освобождение «Купола» и восстановление Иерусалима под контролем мусульман делом всей своей жизни. Со времен их победы Маймонид нередко заставал повелителя, когда тот жадно разглядывал золотой купол, — словно ребенок, всматривающийся в лицо любимой матери после многих лет вынужденной разлуки. Он опять заметил в глазах Саладина эту радость, но на сей раз смешанную с грустью. И тут Маймонид понял, что случилось. Сердце упало.

— Некий молодой глупец по имени Ричард ведет армию франков, чтобы отобрать наши земли, — сухо сообщил Саладин, как будто новость о нашествии варваров являлась такой же незначительной, как обнаружение муравейника на заднем дворе. — Весточка из Европы. Эти крестоносцы пытаются пробиться на Сицилию. Оттуда поплывут к нашим берегам.

Нет. Пожалуйста, Боже. Только не это.

Маймонид с трудом собрался с мыслями. К горлу подступила тошнота, он боролся с приступом рвоты, чтобы не загадить древний мраморный пол в кабинете султана.

Саладин заметил замешательство раввина и грустно улыбнулся. Он отошел от окна и направился к железным дверям кабинета.

— Прости, друг мой, но мне о многом нужно поразмышлять. — С этими словами он покинул кабинет и пошел по коридору в сопровождении двух огромных телохранителей-египтян.

Маймонид остался один переваривать ужасные новости. Новый крестовый поход. Тысячи безграмотных, исполненных ненависти паразитов, покинув трущобы Европы, скоро будут у них на пороге. Люди, у которых нет никакого уважения ни к Богу, ни к законам морали. Чудовища, способные на ужин живьем зажарить маленького ребенка. Они возвращаются сюда, чтобы отвоевать Иерусалим. И мир никогда не будет таким, как прежде.

Глава 16

АРМАДА

Порт Мессины — Сицилия — 1191 от Р.Х

Сэр Уильям Тюдор был Божьим человеком, по крайней мере, стремился им быть. Стоя в одиночестве на вершине сицилийского холма, рыцарь с горечью размышлял о том, как часто жестокая реальность служения земному монарху мешает следовать заповедям Отца Небесного. Он знал, что Бог велел так: кесарю — кесарево, а Богу — Богово. Но, по мнению Уильяма, богоизбранность королей не отменяла нравственных норм Священного Писания. Рыцарь в глубине души верил, что Царствие Небесное — в сердце каждого человека, поэтому существует и на земле, хотя и управляется свыше. К сожалению, при дворе его друга короля Ричарда мало кто разделял подобные взгляды. Положение молодого короля на недавно обретенном престоле было слишком шатким, чтобы обращать внимание на разговоры о «высшем предназначении» монарха; ему в уши вкладывались подробности козней и интриг хитроумных придворных. Мнение Уильяма среди наделенных властью волков — глас одинокого в пустыне, поэтому он был подмят неодолимой жаждой власти и гордыней и оказался в одиночестве.

Он всегда мечтал увидеть Сицилию — жемчужину Средиземноморья, но не такой ценой. Не в качестве перевалочного пункта во время безрассудных поисков приключений, подогреваемых ненавистью и жаждой мщения. Сейчас Уильям стоял на покрытом буйной растительностью мысе, выходящем на залив Мессины, который являлся жертвенным агнцем ради исполнения самой большой прихоти его короля. Порт с кристально чистой водой обычно служил пристанищем бесчисленного количества старомодных рыбацких лодок и огромных торговых судов, ведущих торговлю с языческим миром на юге и востоке. Частных судов под разноцветными флагами со всего мира — источников жизненных сил экономики Сицилии — теперь нигде не было видно. По правде говоря, даже сам залив был едва виден под темной армадой крестоносцев. Военные корабли простирались от берега далеко за туманный горизонт.

Больше двухсот кораблей, будто черный лишайник, покачивались на морской глади. Галеоны крестоносцев в основном представляли собой двухмачтовые суда под алыми с золотыми крестами парусами. Дромоны[50] являлись облегченной версией древнеримских трирем.[51] Шагов семьдесят пять в длину, с двумя рядами длинных весел, эти суда, похожие на драккары викингов, были укомплектованы самыми крепкими моряками со всего христианского мира. На носу у каждого дромона недавно была установлена тяжелая труба, из которой вырывалось таинственное горючее вещество, почтительно прозванное моряками «жидким огнем». Поговаривали, будто взрывчатое вещество было изобретено в Китае, но о нем мало что было известно даже Уильяму — торговцы-итальянцы чрезвычайно рьяно охраняли секрет вещества.

Считалось, что у арабов есть доступ к редкостному «жидкому» огню, однако на протяжении десятков лет все усилия европейцев воспользоваться этими военными чудесами были тщетны из-за того, что арабы монополизировали торговые пути в Азию. Лишь благодаря изворотливости византийских и итальянских шпионов удалось раздобыть у тюркских племен из восточной Анатолии некоторое количество взрывчатого вещества. Запасы «жидкого огня» у европейцев были ограничены, но Уильям знал, что в борьбе с такой развитой в военном отношении армией, как мусульманская, даже незначительное преимущество играет роль.

Дромоны были мощнее и практичнее, чем элегантные венецианские бассо. Эти галеоны в форме полумесяца с дополнительным трюмом и рядами весел возвышались над судами поменьше. Красивые, но гораздо менее маневренные в морском сражении, они поэтому плыли в тылу и в центре армады, играя роль командных пунктов. Уильям знал, что полководцы и их именитые патроны предпочли бы нежиться на роскошных венецианских кораблях и, находясь на безопасном расстоянии, отдавать команды из своих комфортных кают, посылать на дромонах и крошечных одномачтовых рыболовецких судах простой люд навстречу смерти, а может, что намного хуже, в лапы сарацинских капитанов. Такова несправедливость власть имущих со времен Каина и Авеля, и до сих пор ничего не изменилось.

Уильям наблюдал, как над переполненными доками кружит стая чаек. Он завидовал птицам, их беззаботной жизни, которую им ежедневно — так сказано в Священном Писании — дарует Всевышний. Рыцарь бегло говорил на латыни и в тиши собственного кабинета не раз перечитывал Библию. Подальше от священников, ревниво охраняющих интерпретацию Писания. Жаль, что его приятели-православные не читают Библию сами, а лишь бездумно повторяют доктрины, навязанные так называемой Церковью. Конечно, в этом смысле он был одинок: большинство его товарищей едва умели читать на своем родном, что уж говорить о чужом языке Откровения. Уильям понимал, что Римская церковь кровно заинтересована в том, чтобы люди оставались безграмотными. Если обычный человек сможет по-настоящему прочесть и понять слово Божье — Церкви конец. Традиционная иерархия власти и отношений в мире — священник и мирянин, господин и раб, муж и жена, отец и сын, а также, возможно, правоверный и иноверец — будут перевернуты вверх дном благодаря освобождающей силе простого учения Христа. Любовь есть всепобеждающая сила, и власть имущие пойдут на все, чтобы погасить пламя любви, как они уже сделали на Голгофе тысячу лет назад.

Грустные размышления Уильяма были прерваны приездом Ричарда. Огненные волосы короля развевались на полуденном ветру, что делало его похожим на Адониса с нимбом над головой. Он так и сиял, расплывшись в улыбке, и Уильям, который уже много месяцев, с того самого зловещего дня на Роне, не видел короля таким довольным, был весьма удивлен.

Ричард похлопал приятеля по плечу и с вершины холма взглянул на свою армаду.

— Даже твой пессимизм не сможет испортить такое величие, — заявил Ричард. В его голосе, исполненном гордости, звучала твердая уверенность, которую не разделял Уильям.

— Путь был долог, сир, — ответил рыцарь с обычной откровенностью. — Ладони наших солдат истерты в кровь, а у язычников ни одной мозоли.

На мгновение лицо Ричарда потемнело, и Уильям понял, что задел его за живое. После хаоса на Роне Ричард собрал свои ослабленные войска и направился к побережью. Долгий утомительный переход по французскому бездорожью быстро превратил и без того плохо дисциплинированную армию слуг и хулиганов в банду озлобленных воров и мародеров. Уильям с бессильным ужасом наблюдал, как эти люди под его номинальным командованием обирают до нитки деревню за деревней, грабят и разоряют своих собратьев христиан, насилуют девушек и избивают стариков. Уильям самолично казнил за подобные злодеяния шестерых преступников, и Ричард поспешил сделать ему серьезное предупреждение: попридержи свой карающий меч, пока армия не взбунтовалась.

— Большинство этих солдат — невежественные рабы, так и ждущие, чтобы кого-нибудь изнасиловать или ограбить, — с показной беспечностью сказал Ричард. — А чего ты ожидал? Мы не в силах обуздать их природу, но мы можем направить их жестокость против сарацин.

Уильям презрительно фыркнул. Он знал, что таким людям Господь не дарует благословения на победу. Если эти бандиты не могут гуманно относиться к своим собратьям, то как они будут сражаться с неприятелем, руководствуясь законами справедливой войны?

— Даже на войне, сир, есть законы.

Глаза Ричарда посуровели, улыбка угасла.

— Есть, — тихо согласился король. — Их устанавливают победители.

С этими словами Ричард Львиное Сердце повернулся и ушел. Рыцарь следил, как его король решительно спускается по склону холма, направляясь к деревянным докам, чтобы наблюдать за приготовлениями к следующему этапу этого безумия.

Крестоносцы сосредоточили свой огромный флот у Сицилии, вечнозеленого острова, с единственной целью. По мнению Уильяма, такая стратегия тут же раскрывала нечестивую природу так называемой «священной войны». Они собирались напасть на своих собратьев христиан, которые охраняли подступы к землям язычников и правитель которых взял на себя обязательство поддерживать мир с ордами безбожников.

Кипр станет первым местом настоящего сражения в этом крестовом походе.

Глава 17

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Аль-Адиль нетерпеливо стукнул кулаком по полированному дубовому столу, отчего кубок с водой опрокинулся и жидкость пролилась на колени одного из султанских военачальников. Непреднамеренной жертвой ярости аль-Адиля оказался седобородый бедуин из Хиджаза, лицо которого было обезображено длинным шрамом, протянувшимся от пустой левой глазницы вдоль всей щеки. Он поморщился, сощурив здоровый глаз, но промолчал. Чрезвычайно опасно повышать голос на вспыльчивого брата Саладина, о взрывном характере которого, как и терпении султана, ходили легенды.

— По моим достоверным источникам стало известно, что корабли франков пришвартовались у берегов Кипра, а значит, они всего в одном дне пути от нас, — возвестил аль-Адиль, своим хриплым голосом перекрывая шум спора, возникшего на военном совете. Двенадцать самых влиятельных мужей собрались за резным овальным столом — уцелевшей реликвией сельджуков со времен султаната, когда в Иерусалиме еще не было крестоносцев. Личные покои в самой глубине отстроенного заново дворца были закрыты для постороннего взгляда и усиленно охранялись размахивающими отравленными саблями египтянами в пурпурных накидках. В этой тайной комнате, где вслух обсуждались государственные секреты, не было ни одного окна. Секретный зал освещался всего лишь тремя факелами, намеренно помещенными с трех разных сторон вокруг стола для заседаний.

В мерцающем свете едва можно было разглядеть удивление на лицах многих присутствующих — дворян и полководцев, которые невольно раскрыли рты, услышав слова аль-Адиля. От его неожиданной новости в комнате повисла тишина. Аль-Адиль обвел взглядом обескураженных придворных, которые только что утверждали, что слухи об угрозе нового крестового похода слишком преувеличены и беспокоиться рано.

— Я могу спросить, что за источники? — раздался высокий голос великого визиря кади аль-Фадиля — первый звук, разрушивший ужас, который сковал присутствующих.

Аль-Адиль повернул свое разгоряченное лицо к напыщенному невысокому человеку с диковинным носом, похожим на клюв, — единственному советнику, который приводил его в ярость так же, как и вездесущий султанский лекарь-еврей.

— Нет, не можешь, — едва сдерживая гнев, ответил аль-Адиль. — Когда потрудишься вылезти из своего надушенного кабинета и помахать саблей, тогда будешь задавать вопросы, кади.

Саладин восседал во главе декоративного турецкого стола и с легкой улыбкой наблюдал за перепалкой брата и премьер-министра.

— Поведай нам, что еще сообщают твои источники, брат. — Султан подался вперед, медленно провел рукой по своим иссиня-черным кудрям, что было признаком нервозности, хорошо известным аль-Адилю с детства. Он также увидел, как едва заметно подрагивает рука Саладина, в которой он держал серебряную чашу с водой. Его брат был напряжен как никогда, хотя Саладину удавалось искусно скрывать свои чувства от большинства подданных. Но аль-Адиль знал Саладина, как никто другой. Он любил его страстно и искренне, больше, чем все придворные подхалимы, вместе взятые. К тому же у него не было нужды возвеличивать Саладина до легендарного героя. Нет, его брат — обычный человек, со своими страхами и неуверенностью, как и все люди. И аль-Адиль понимал, что новость о нависшей опасности, которую несло вторжение крестоносцев, глубоко ранит сердце Саладина, давая почву неуверенности и сомнениям, с которыми боролся великий султан с того дня, когда начал великую миссию своей жизни — отвоевание Иерусалима. Саладин испугался не меньше своих подданных, но лишь аль-Адиль заметил его внутреннюю тревогу.

— Мои высокопоставленные источники, — подчеркнул он, — сообщают, что этот король Ричард объединился с итальянскими войсками, посланными Папой Римским на остров Сицилия. Оттуда армада франков, насчитывающая более двухсот кораблей, отправится на Кипр.

Аль-Адиль втайне надеялся, что информация, полученная от венецианских купцов, сильно преувеличена. Лучше перестараться из-за неточных данных разведки, чем позволить своим войскам быть застигнутыми врасплох из-за преуменьшенной угрозы.

Присутствующие в колонном зале, где происходил тайный совет, ахнули. Еще ни слова не просочилось за стены этой комнаты, но аль-Адиль понимал: это всего лишь вопрос времени и уже очень скоро тайны военного совета станут достоянием общественности и распространятся в искаженном виде по всей Палестине. И волна ужаса, охватившая этих жалких придворных мужей, охватит и простой люд.

— Вещи, о которых ты говоришь, невозможны, — парировал кади, хотя его голос дрожал от неуверенности. — Неверные погрязли в распрях, совсем как правоверные, пока великий султан не объединил нас. У них не хватит ни организационных способностей, ни общей силы воли, чтобы предпринять военную экспедицию такого масштаба.

Саладин улыбнулся, но аль-Адиль видел, что его брату не до смеха.

— Если бы так оно и оказалось, друг мой, — сказал султан ровным, успокаивающим голосом, словно отец, утешающий обиженного ребенка. Аль-Адиль знал, что его брат мастер скрывать собственную растерянность от придворных, от людей, готовых воспользоваться малейшим намеком на слабость, чтобы начать плести интриги и захватить власть. — Однако я слышал, что этот Ричард Львиное Сердце — настоящий вождь, противник умный, способный достучаться до людских сердец. И его благословил сам Папа Римский, к словам которого неверные относятся серьезнее, чем наши братья к словам наших ученых мужей.

Кади аль-Фадиль, будучи сам уважаемым знатоком Корана, шариата и юриспруденции, вздрогнул от скрытого презрения. Аль-Адиль, увидев замешательство визиря, с трудом подавил усмешку.

— Но, сеид, новости о продвижении так называемой армады на Кипр преувеличены, — возразил кади, пытаясь вернуть подорванное доверие в глазах придворных и не разгневать повелителя. — Нам известно, что у этих фанатиков нет друзей среди киприотов, только если Комнин не нарушил наших с ним соглашений.

Аль-Адиля тоже беспокоила мысль о том, что Исаак Комнин, так называемый император Кипра, возможно, оказывает поддержку захватчикам. Комнин был христианином и претендовал на трон императора Византии, но головорезов из Европы не жаловал. Он всегда отличался практичностью и стремился сохранить и укрепить торговые отношения с мусульманским миром во имя процветания собственной нации. Если крестоносцы вступили в сговор с Комнином, угроза вторжения неверных возрастет многократно и это будет означать, что Византия и Запад объединились против халифата.

— Возможно, франки не будут просить помощи у Кипра, — к вящему негодованию аль-Адиля, подал голос Маймонид.

Старик сидел по левую руку от султана и сейчас подался вперед, сложив перед собой руки.

— И на что ты намекаешь, иудей? — фыркнул кади. Аль-Адиль знал, что визирь презирает раввина даже больше, чем он сам, если таковое вообще было возможно.

Маймонид, не обращая внимания на презрительный тон аль-Фадиля, повернулся к султану, своему непосредственному господину, как будто они были в комнате одни.

— Кипр охраняет подступы к Палестине по морю, — продолжил раввин звучным низким голосом, который совсем не вязался с его преклонным возрастом. — Новая война в Леванте[52] приведет к разрыву торговых потоков через остров, Комнин не сможет остаться в стороне. И совершенно необязательно, что он примет сторону христиан после печального опыта с королем Ги и чудовищем Рено. Скорее всего, франки устранят потенциального противника и перебежчика, нежели будут искать в нем союзника.

Аль-Адиль что-то проворчал. Он с неохотой вынужден был признать, что старик прав. Комнин — образованный и грамотный правитель, он вряд ли согласится сотрудничать с мародерами, чья безжалостная тактика разрушит только-только налаженные потоки товаров и золота из халифата в его казну. Его армада даст серьезный отпор крестоносцам в том случае, если он решит-таки доказать свою преданность мусульманским торговым партнерам. Армия Ричарда окажется в ловушке в Палестине между войсками Саладина и киприотскими галеонами, блокирующими побережье. Одновременная атака с моря и суши подавила бы силы противника и еще в зародыше задушила бы крестовый поход. Со стороны Ричарда Львиное Сердце стратегически правильно устранить не вызывающего доверия соперника прежде, чем ступить на Святую землю.

Аль-Адиль нисколько не сомневался, что совсем скоро и сам пришел бы к такому выводу, но его глубоко задело то, что старый лекарь, не имея военной подготовки и не разбираясь в стратегии, озвучил это предположение раньше его великих полководцев. И хуже всего, что остальные присутствующие стали открыто его поддерживать.

— Должен согласиться с раввином, сеид, — сказал одноглазый полководец, сидящий по правую руку от аль-Адиля. — Исаак Комнин будет стоять до последнего, но не позволит этим мародерам разграбить остров и использовать его как плацдарм для вторжения на Святую землю.

Саладин улыбнулся Маймониду, на этот раз улыбка была искренней, и аль-Адиль почувствовал прилив злости.

— Если на Кипр нападут, сможем ли мы оказать Комнину поддержку? — Саладин повернулся к Джунаиду аль-Аскари, одному из командующих военно-морскими силами, коренастому лысеющему мужчине с бросающимся в глаза родимым пятном на правой щеке.

Аль-Аскари на мгновение задумался, затем покачал головой.

— Если данные разведки аль-Адиля точны, то наши суда прибудут слишком поздно и не смогут повлиять на исход сражения, — пробубнил он своим монотонным голосом. — К тому же мы можем столкнуться с тем, что киприоты воспримут нашу помощь как попытку расширения халифата в Средиземноморье. Мусульманские военные корабли не такие желанные гости у побережья, как торговые суда из Александрии. Мы можем напугать их, и они таки заключат союз с франками, который нам нужно во что бы то ни стало предотвратить.

Саладин взглянул на остальных советников. Взгляд его упал на аль-Адиля, и тот мрачно кивнул.

— Получается, что мы отдаем судьбу Кипра в руки Аллаха, — после паузы констатировал Саладин. — Помолимся за нашего друга Исаака Комнина, пусть Аллах дарует ему силы в противоборстве со своими братьями франками.

Саладин повернулся к Гёкбёри, широкоплечему полководцу-египтянину, руководившему бескровным дворцовым переворотом, который привел к концу халифата Фатимидов.

— Пока мы надеемся, что этот крестовый поход будет расстроен прежде, чем франки достигнут наших берегов, мы должны действовать исходя из худшего: предположим, что Кипр падет. — Саладин помолчал, потом выпрямил спину и, высоко вскинув голову, приказал: — Подготовьте солдат и простой люд к вторжению неверных.

Уверенный тон Саладина не мог унять трепет, охвативший присутствующих. Аль-Адиль с презрением оглядел трусливых советников. Всю свою сознательную жизнь он провел на поле боя и, надо признаться, устал от праздной жизни в тенистых садах Иерусалима. Он, честно говоря, с нетерпением ждал нового сражения.

Саладин встал, его примеру последовали остальные, выказывая готовность исполнить свой долг. Султан повернулся, чтобы уйти, но внезапно остановился и повернулся к своим военачальникам.

— Сражение на Кипре станет первым из череды сражений в этой новой войне против неверных, — изрек он с задумчивой улыбкой. — Лично я жажду боя. Посмотрим, что за человек этот король Ричард и как он поступает со своими братьями-христианами.

Глава 18

КИПР В ОГНЕ

Сражение при Никосии — Кипр — 1191 от Р.Х

Ричард Львиное Сердце взирал на разоренный им остров и улыбался. Кипр был охвачен огнем, его некогда изумрудные холмы тонули в клубах дыма и мерцающем пепле. Внизу, в долине, кипело сражение, но исход был предрешен. Рыцари Ричарда разобьют киприотов. Это вопрос времени.

Корабли Ричарда прибыли неделю назад и заполонили залив Аматуса[53] железом и сталью. После длительного путешествия по вероломному, часто штормящему морю его галеры с вальковыми веслами, бросив якорь у острова, закрыли заходящее солнце.

Знаменитая киприотская армада с легкостью была разбита благодаря численности атакующих кораблей крестоносцев. Ричард тогда стоял на носу своего корабля и с удовлетворением наблюдал, как его дромоны окружают залив, отрезая путь византийским военным кораблям. Нервозные лучники и с одной, и с другой стороны обменялись стрелами, и над южным портом повисла гнетущая тишина — киприоты наблюдали, как потемнел горизонт от кажущегося бесконечным парада кораблей франков.

Ричард, конечно же, послал весточку о своем скором прибытии Исааку Комнину, так называемому императору островного государства. В ней он ясно дал понять: король ожидает, что киприоты присоединятся к своим братьям-христианам в этой священной войне. Но король Англии заранее знал ответ Комнина, предателя, которого больше интересовали торговые отношения с язычниками. Он не склонился перед Ричардом. А последнему такое поведение было даже на руку. Когда Исаак будет вынужден показать свое истинное лицо христианскому миру, когда он предаст святое дело в час великой нужды, Ричарду ничего не останется, как изгнать этого претендента на византийский трон из его островной крепости. А франкские воины наконец получат возможность проявить свой пыл на поле боя против отлично обученных и преданных своему императору киприотов.

По правде говоря, Ричард, вероятнее всего, нашел бы предлог разжечь войну с Кипром, даже если бы Комнин согласился поддержать крестоносцев. Воины Ричарда показали себя отменными грабителями, когда столкнулись с безоружными итальянскими крестьянами, но ему было необходимо научить их сражаться против хорошо вооруженного и преданного своему правителю противника.

Когда, как и ожидалось, Комнин прислал гонцов с подарками — позолоченными потирами и местными красавицами, — но не дал никаких твердых заверений о поддержке военной операции, Ричард тут же объявил Кипр врагом Христа. Его воины с криками ликования бросились на сушу со своих пришвартованных галеонов, ввязываясь с наивным энтузиазмом, присущим всем необстрелянным солдатам, в свою первую настоящую битву.

Когда в пустынном прибрежном городе их армия не встретила яростного сопротивления, Ричарду понадобились все его организаторские способности, чтобы удержать войско от разграбления покинутых деревень и сосредоточиться на продвижении на север, к Никосии. Его приятель Уильям оказался неоценимым помощником в обуздании несдержанных воинов, равно как и в обуздании нрава самого Ричарда во время длительного перехода через пышные долины центральной части Кипра.

На пятый день крестоносцы перешли красноватый ручей и увидели поблескивающие на солнце высокие каменные стены столицы, по всей видимости незащищенной. Ричард почуял тревогу, но у него не было выбора — только вперед. Когда они приблизились к заброшенным, на первый взгляд, сторожевым вышкам цитадели, армия киприотов, заранее рассредоточившись и спрятавшись за окружающими холмами, напала на них с тыла. Неожиданная атака с флангов вызвала панику в рядах крестоносцев, и Ричард приказал своим лучникам пристрелить нескольких дезертиров, которые сдались на милость киприотов. Ричард понимал, что солдат, у которого нет выбора — ему либо надо сражаться с неприятелем, либо погибнуть от руки своих же собратьев, — тут же вспоминает, на чьей стороне воюет.

Сначала сражение шло не в пользу крестоносцев. Ричард с растущей тревогой наблюдал, как пехота киприотов строится в ряд с копьями наизготовку, чтобы отразить атаку крестоносцев, а киприотские лучники из укромных мест, которыми изобиловали окружающие холмы, поливают смертоносным огнем стрел королевские войска. Уильям и еще несколько его лучших рыцарей отделились от основных сил армии франков и стали пробиваться вперед, пытаясь обнаружить и обезвредить невидимых лучников прежде, чем их армия совсем падет духом.

Испытывая разочарование при виде робости и замешательства в рядах своих солдат перед лицом византийской армии, Ричард понял, что не может сидеть в бездействии и наблюдать, как его люди гибнут от рук киприотов. Не обращая внимания на крики своих полководцев, Ричард вскочил на своего лощеного белого жеребца и поскакал прямо через скалистую долину в самое сердце армии Исаака. С украшенным золотым львом знаменем в левой руке и разящим мечом в правой Ричард, устремившись на врага в одиночку, достиг своей безумной отвагой того, чего хотел. Крестоносцы, повинуясь инстинкту, бросились за своим королем, гортанно выкрикивая боевой клич и взывая к Господу, чтобы тот покарал предателей.

Киприоты, со своей стороны, были сбиты с толку беспрецедентной и самоубийственной атакой короля неприятеля. Авангард киприотских пехотинцев, облаченных в голубые с белым кольчуги и вооруженные длинными остроконечными копьями в руках, опешили лишь на долю секунды, но королевский конь уже несся прямо на них. Киприоты не успели даже пожалеть о своей роковой ошибке: меч Ричарда косил их головы, как траву. Его конь топтал испуганных противников, как будто гневаясь на то, что эти ничтожные людишки осмелились встать на пути у короля Англии.

Смелость Ричарда вселила мужество в крестоносцев, бросившихся вслед за правителем, и сражение разгорелось с новой силой — с кровью и яростью. Ричард увернулся от града копий, стрел и смертоносных дротиков и со своими солдатами, прорвавшимися в самое сердце линии защиты киприотов, поскакал назад, к дезорганизованному шатру командующего, который располагался на вершине холма, возвышающегося над крепостью Никосии. Когда вечнозеленая долина наполнилась лязгом мечей и стонами умирающих, Ричард отдал приказ поджечь ее. Ричард знал, что из-за отсутствия благоприятного ветра густой дым наряду с противником застит глаза его собственным войскам, но в то же время вид исчезающих в быстро распространяющемся дыму холмов подорвет боевой дух киприотов.

Глядя на разворачивающуюся у подножия холма битву, на свою разношерстную армию простолюдинов, рвущуюся в самый центр византийского войска, Ричард почувствовал, как сердце его наполнилось гордостью. Ход сражения переломился, и все полки хорошо вооруженной армии киприотов стали отступать к поросшим лесом холмам. Ричарду — в очередной раз — удалось невозможное.

Потом Ричард увидел нечто неожиданное, заставившее его громко рассмеяться. Похоже, слухи о его собственном безумном прорыве в самую гущу сражения облетели всех воинов-киприотов. Скорее всего, его враг надеялся таким же способом сплотить свои войска и вернуть себе инициативу на поле боя. Какова бы ни была причина, схватка незамедлительно будет закончена. Теперь в самое пекло битвы поскакал Исаак Комнин, император Кипра. Облаченный в сверкающие латы из бронзы и стали, в шлеме с перьями в духе древних римлян, его предков-императоров, Исаак, восседая на арабском скакуне (вне всякого сомнения, это был подарок его друзей-сарацин), бросился в бой. Армия киприотов попыталась было расчистить дорогу для своего правителя, но это оказалось довольно трудной задачей посреди вихря разрушений, охватившего поле битвы.

Ричард до сего дня лишь однажды встречался с Исааком Комнином. До того как Комнин захватил трон этого островного государства, он был честолюбивым дворянином из Византии, который приехал в Западную Европу, чтобы возродить связи между различными ответвлениями христианской Церкви. Изначально его попытки восстановить дружеские отношения между латинской и греческой церквями были тепло приняты при дворах Италии и Франции, но, с другой стороны, его желание поддерживать торговые отношения с мусульманскими ордами тут же ополчило против него Ватикан. Союз с Исааком Комнином был предан анафеме аристократами, не желавшими, чтобы шпионы святого отца стали совать нос в их собственные дела. Лишь чуждый предрассудков отец Ричарда приветствовал Комнина с распростертыми объятиями, считая его «будущим христианского мира».

Ричард, который из принципа противился общественному мнению, с первого взгляда испытал к Исааку неприязнь. Его высокомерное выражение, заостренные черты лица, надменный голос, свидетельствующий о том, что Комнин возомнил себя единственным представителем цивилизованного мира на земле варваров, тут же вызвали у Ричарда желание спустить Исаака Комнина с небес на землю.

Сейчас, находясь в противоположном конце разоренной долины и наблюдая за этим властным человеком с хищными чертами лица, Ричард поглаживал украшенную драгоценными камнями рукоять своего меча. Возможно, наконец-то его желание исполнится. И даже более того.

Издав неожиданно ликующий крик, Ричард пришпорил коня и направился в гущу сражения. Он мчался вперед, не обращая внимания на предсмертные крики вокруг. Один из рыцарей Уильяма, парень с живым веселым лицом по имени Луи, увидел, как король вновь подвергает свою жизнь опасности, и тут же подскакал к своему вассалу.

Дым на мгновение рассеялся, и Ричард смог рассмотреть Комнина. Тот восседал на своем жеребце всего шагах в пятидесяти от самого Ричарда, и охранял его всего один лучник. Солдаты с обеих сторон инстинктивно расступились, давая дорогу противникам и не желая оказаться в опасной близости во время смертельного поединка между двумя королями.

Ричард так и просиял. Именно этим он и жил: шанс бросить вызов человеку, который по меньшей мере считал себя ровней королю, и взять над ним верх на поле битвы на глазах у своих солдат. Ричард выхватил меч и направил его на противника, вызывая того на бой. Сначала Комнин даже не шелохнулся, по его загорелому худощавому лицу пробежала усмешка. Потом он поднял правую руку, как будто делая кому-то знак. Лучник-киприот, находящийся рядом с ним, действовал быстрее молнии.

Ричард услышал, как зажужжала выпущенная в поле стрела. К счастью, он вовремя увернулся и лишь почувствовал холодное дуновение ветерка, когда возле его уха пролетела стрела. Лицо Ричарда вспыхнуло от злости. Значит, Комнин — трус, не желающий сражаться как мужчина и прячущийся за спины своих слуг! Ричард с презрением ухмыльнулся, поднял коня на дыбы, готовый мчаться прямо на вероломного противника. Он представил, как собственноручно снесет голову этому лучнику-обидчику, а потом пронзит мечом так называемого императора.

За спиной раздался удивленный возглас, Ричард невольно обернулся. Стрела, предназначенная Ричарду, вонзилась в его преданного Луи. Рана оказалась пустяковой — наконечник застрял в левом предплечье и благодаря крепкой броне рыцаря не вошла глубоко в тело. Но Луи, один из самых крепких солдат в почетном карауле Уильяма, кричал так, как будто рана горела огнем. Ричард, онемев от ужаса, наблюдал, как его рыцарь стал корчиться в конвульсиях, изо рта пошла белая пена. Когда Луи свалился с лошади и замер, Ричард понял ужасающую правду: Комнин использует отравленные стрелы.

— Трус! — в гневе проревел оскорбленный Ричард. — Дерись со мной как мужчина!

Церковь не одобряла использование отравленных стрел, считая это оружие негуманным, и крестоносцы опускались до таких чрезвычайных мер только в самом крайнем случае, против самых беспощадных своих врагов. Но чтобы напасть с таким оружием на короля Англии, посланного со священной миссией самим Папой Римским, — это было неслыханным оскорблением!

Однако Комнину, казалось, было совершенно наплевать, что его честь запятнана при всем честном народе. Он явно преуспел в том, чтобы выманить своего противника из укрытия и сейчас готов был отрубить голову этой змее любыми возможными средствами, прежде чем его райский остров превратится в руины и пепел. Ричард инстинктивно пригнул голову, когда еще одна стрела, прорезав клубы дыма, вонзилась в крестоносца, который только что торжественно обезглавил киприотского стража. Несчастный крестоносец тут же умер. Ричард сквозь густой дым, который подобно призрачному туману заполонил долину, с трудом мог разглядеть Исаака и его смертоносного лучника. Ричард понимал, что даже в условиях плохой видимости воин Исаака, хорошо обученный стрелок, в третий раз уже не промахнется.

Ричард вложил меч в ножны и поскакал назад, под прикрытие дыма. Он оглядел бушующий пожар, в который превратилось поле боя, и заметил, как тело одного из его рыцарей безжизненным кулем падает с усталой, испуганной лошади. В холодеющих пальцах несчастный продолжал сжимать длинное острое копье с наконечником. Ричард подскочил к нему и одним быстрым движением вырвал копье из руки погибшего собрата. Потом совершил неожиданное. Вместо того чтобы отступить на безопасное расстояние, к своему шатру, стоявшему на холме, Ричард Львиное Сердце поскакал вперед, готовый достойно встретить смерть.

Молодой король, словно орел, устремившийся к добыче, прорвался сквозь дымовую завесу, нацелив копье прямо на Комнина. Испуганный император изо всех сил натянул поводья, вынуждая своего арабского скакуна поспешно отступить. Лучник-убийца выпустил в сторону Ричарда несколько отравленных стрел, но тот, обуреваемый гневом, благополучно их избежал. Когда лучник понял, что король не свернет со своего пути и будет по-прежнему стремиться к отмщению, он поскакал вперед с высоко поднятым железным щитом, чтобы защитить своего господина.

Копье Ричарда пробило доспехи лучника и вышибло его из седла. Однако отвлекающий маневр достиг своей цели: Исаак Комнин растворился в рядах своей конницы, которая угрожающе близко подъехала к одинокому королю. Ричард лишь на мгновение заколебался, но этого хватило, чтобы снести вероломному лучнику голову, а затем помчался назад, к линии обороны крестоносцев.

В жилах Ричарда продолжала бурлить жажда битвы, когда он проскакал мимо вздохнувших с облегчением полководцев, которые, казалось, были ошеломлены тем, что их королю во второй раз удалось вернуться живым после самоубийственной атаки. Он соскочил с коня, оставив его на попечение худощавого пажа, который тут же начал осматривать, не ранен ли королевский жеребец. Ричард стянул шлем и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Но в воздухе резко пахло кровью и смертью, и этот запах лишь усилил гнев молодого короля. Пройдя мимо двух нервных часовых, Ричард ворвался в темно-красный шатер, служивший ему передвижным штабом. И замер на месте.

Вместо обычного скопления военачальников и мелких дворян, жаждущих его внимания, он увидел невероятно красивую девушку. Изящной формы миндалевидные глаза фиалкового цвета, каштановые волосы, заплетенные в косы и украшенные шелковыми лентами. Она выглядела бы еще красивее, если бы ее классически правильные черты лица не были искажены высокомерным презрением и хмурым взглядом, — Ричард тут же вспомнил, что такая же гримаса невольно искажала лицо его матери, когда в разговоре упоминалось имя отца.

Рядом с ней сидела испуганная девушка, которая явно долго плакала; ее мышиного цвета волосы были покрыты красно-коричневым платком. А за их спинами — вот уж неожиданность! — стоял сэр Уильям, который чувствовал себя не в своей тарелке, охраняя этих девиц в пылу продолжающегося сражения. Один из рыцарей Уильяма, коренастый Болдуин Какой-то, менее робел в присутствии дев и с неприкрытым вожделением взирал на девушку с фиалковыми глазами. Она не могла не заметить этого взгляда, но изо всех сил старалась не обращать внимания на явный интерес с его стороны.

— И что все это значит? — Ричард был слишком измучен после своей недавней встречи со смертью, чтобы попусту тратить время.

Уильям виновато откашлялся — он, бесспорно, жалел о том, что сейчас находится именно здесь.

— Моим людям удалось совершить набег на шатер неприятеля, — сообщил Уильям, и по его тону было понятно, что он смущен тем, что набег оказался удачным. — Там обнаружили этих женщин и взяли их в плен.

— Прекрасно, как и прекрасны эти девы, но на будущее, Уильям, прикажи своим людям привести полководца или кого-то из высших чинов, чтобы можно было поторговаться. — Ричард устало покачал головой. Неужели всех в этом походе нужно учить? Король подошел к резному дубовому столу со знаками королевского отличия — атакующим львом — и из хрустального кувшина налил воды в серебряный кубок. Выпил большими глотками, а оставшуюся воду плеснул в измазанное грязью лицо.

— Сир, она утверждает, что приходится дочерью Исааку Комнину, — после секундного колебания добавил Уильям.

Ричард повернулся и увидел, что Уильям смотрит на красавицу, взгляд которой по-прежнему был надменным и гордым. А вот это уже интересно! Вторая девушка, скорее всего служанка, вот-вот готова была лишиться чувств. Ричард, не обращая внимания на волнение робкой служанки, подошел к ее госпоже. Правой рукой взял красавицу за подбородок и провел пальцем по ее точеной скуле. Да, он заметил сходство с человеком, который совсем недавно чуть не убил его.

— Как тебя зовут?

Девушка со звуком, похожим на шипение змеи, дернула головой. Интересно, а в постели она тоже шипит?

— Роксана, принцесса Кипра, — ответила пленница, поднимаясь. Она была почти одного роста с Ричардом. Наклонившись к нему угрожающе близко, она произнесла: — Мой отец сотрет тебя в порошок, если хоть один волос упадет с моей головы.

Король улыбнулся, глядя в ее фиалковые глаза и видя, как гордость в них уступает место страху. И все же в отличие от своей хнычущей служанки она, принимая во внимание обстоятельства, держалась молодцом. Ричарда восхитила храбрость Роксаны — по крайней мере, ее вероломный отец дал ей надлежащее воспитание. Если бы его Иоанна оказалась в таком непростом положении и повела себя с таким же достоинством, Ричард, вне всяких сомнений, гордился бы сестрой. А еще он понимал, что отец сделал бы все, чтобы освободить Иоанну из вражеского плена.

— На это я и рассчитываю, — признался Ричард. Он повернулся к Уильяму: — Пожалуйста, проводи леди Роксану в более подобающие покои. Уверен, ее пребывание у нас надолго не затянется.

Уильям взглянул на заплаканную служанку, но Ричард едва заметно покачал головой. Рыцарь побледнел, но поклонился и взял Роксану за руку, чтобы увести. Принцесса и с места не сдвинулась. Не сводя глаз со своей служанки, она твердо произнесла:

— Я никуда не пойду без Луизы.

Ричард повернулся к Роксане, придав своему лицу самое учтивое выражение.

— Нам нет от нее никакого проку, — сказал он. — Эта девушка немедля будет возвращена в лагерь твоего отца.

На лице Луизы отразилось облегчение, но слова короля, кажется, не убедили принцессу. Уильям мягко подтолкнул Роксану к выходу, и она наконец повиновалась. Ричард заметил, что Уильям, уводя принцессу из шатра, избегает смотреть на служанку.

Луиза пала ниц перед королем и стала целовать его руку.

— Благодарю, ваше величество, — залепетала она высоким дрожащим голосом. — Я расскажу императору о вашем милосердии.

Ричард проигнорировал ее слова и, повернувшись к Болдуину, низким бесстрастным голосом произнес:

— Можешь до заката наслаждаться компанией этой малышки. Когда насытишься, отошлешь ее голову Исааку со словами: если к рассвету он не сдастся, та же участь ожидает его Роксану.

Болдуин кивнул и бросил взгляд на лежавшую на полу девушку. Лицо Луизы побелело, она не могла поверить услышанному. Не глядя на несчастную пленницу, Ричард неспешно покинул шатер, но ее крики преследовали его, перекрывая даже какофонию предсмертной агонии на поле брани.

Глава 19

ИМПЕРАТОР КАПИТУЛИРУЕТ

Сэр Уильям стоял на окраине главного лагеря крестоносцев, наблюдая, как месяц, на мгновение показавшийся из-за облака тумана и дыма, окутавшего долину, вновь исчез из виду. У него было такое чувство, что грудь его как будто сдавило в печально известных тисках, которые использовали мучители-итальянцы. В то же время плечи его согнулись под гнетом вины и стыда. Казалось, все его тело вот-вот взорвется — уж лучше умереть, чем столкнуться с жестокими последствиями своей оплошности.

Он, конечно, изначально понимал, что Ричард непременно использует бедную девушку, чтобы заставить Исаака плясать под свою дудку. С одной стороны, он был даже благодарен, что господин отослал его прочь, приказав сопровождать гордую Роксану и оставив всю грязную работу более подходящим для этого людям. И он понимал причины, стоящие за безжалостным решением короля. Сражение уже длится довольно долго — и никакого результата. Сотни христиан погибли от рук своих же собратьев. Сколько еще их погибнет, пока численное превосходство армии Ричарда окончательно решит исход в пользу крестоносцев, неизвестно. Исаак Комнин — гордый человек, он скорее будет наблюдать, как его остров пылает в огне, чем пойдет на сделку с врагом. Ричард должен действовать решительно и немедленно положить конец противостоянию с киприотами, чтобы его солдаты переключились на свою истинную цель — освобождение Святой земли.

Роксану захватили в плен случайно, но Исаак наверняка дрогнет, поскольку освобождение его дочери означает защиту королевской чести. Лишь решительный поступок — такой, как казнь Луизы, — недвусмысленно даст понять, что Ричард не погнушается ничем, дабы заставить непокорных киприотов опуститься на колени. Это был отвратительный, бесчеловечный поступок, больше подходящий палачу, а не королю, но Уильям понимал: смерть одной женщины ничто в сравнении с жизнями тысяч мужчин.

Несмотря на все оправдания, внутри у него все переворачивалось, когда он думал о последних мгновениях жизни служанки: раздавленная грузным, жирным боровом Болдуином, она будет понимать, что каждое мгновение этой пытки продлевает ей жизнь. Для себя Уильям решил, что в скором будущем с Болдуином произойдет несчастный случай. Его смерть Луизу не воскресит, но, возможно, снимет часть ужасного груза с души Уильяма.

Из-за туч вновь показался месяц, на этот раз он светил достаточно долго, и Уильям разглядел неспешную процессию, приближающуюся к лагерю крестоносцев. В окружении нескольких телохранителей и священника Восточной церкви, облаченного в черную рясу, ехал мрачный как туча Исаак Комнин. Их приезд не был неожиданностью. Час назад от киприотов прибыл гонец, сообщивший, что Комнин готов встретиться с Ричардом и заключить перемирие. Уильям про себя помолился о вечной любви и мире, которые дарует Господь Луизе в обмен на трагическую роль, которую девушке суждено было исполнить в игре королей.

Когда Комнин подскакал к Уильяму, тот поднял забрало и низко поклонился.

— Император решил удостоить нас своим присутствием, — приветствовал Уильям. Он чувствовал себя смешным, поддерживая видимость приличий после событий сегодняшнего дня, но выбора у него не было.

— Отведи меня к дочери, — сдержанно, но твердо произнес Исаак. Однако Уильям все же заметил, как подрагивает щека гордого императора, который старается за показным спокойствием обуздать бушующие внутри него чувства. Коротко кивнув, Уильям развернул коня и повел императора со свитой к командному шатру. Уильям чувствовал пронзительный взгляд седобородого священника, но не решался посмотреть тому в глаза.

Уильям, спешившись, предложил руку Комнину, и тот, железной хваткой вцепившись в протянутую руку, спустился со своего арабского скакуна. Спешились и остальные. У входа в королевский шатер Ричарда выстроился почетный караул: рыцари в своих парадных доспехах высоко подняли украшенные драгоценными камнями мечи и создали импровизированный коридор, по которому стремительно двинулась процессия.

Вскоре Уильям увидел Ричарда, откинувшегося на бархатную подушку и потягивавшего вино из сверкающего кубка. Вокруг него почтительно сгрудилась толпа самых близких советников в цветных парадных одеяниях. В центре шатра жарко пылал огонь, дым клубился и выходил в отверстие, проделанное высоко в потолке. На огне на вертеле жарилась свинья, вкусный запах жареного мяса плыл по палатке. Напротив Ричарда с заплаканными глазами сидела Роксана, сейчас ее величественные черты были искажены ненавистью. Она увидела отца, но даже не пошевелилась, только из глаз покатились слезы. Уильям понимал, что Роксана винит себя за то, что отец вынужден был капитулировать, но на лице Исаака не было и тени упрека. Лишь глубокое облегчение при виде своего дитя, целого и невредимого. И смирение.

Ричард поймал взгляд, которым обменялись отец и дочь. Улыбнувшись, он встал и вежливо поклонился своему противнику. Человеку, который всего несколько часов назад хотел его отравить.

— Император решил удостоить нас своим присутствием, — произнес Ричард, и на его губах заиграла насмешка.

Исаак, гордо подняв голову и выпрямив плечи, смерил его взглядом. В своем королевском одеянии он на секунду напомнил Уильяму короля Генриха, и у рыцаря тут же засосало под ложечкой. Он не желал становиться свидетелем унижения этого благородного правителя, но бежать было некуда.

— Отпусти мою дочь, — просто сказал Исаак. — Ты получишь все. Мое королевство. Только не трогай ее.

Ричард рассмеялся от всей души.

— Плох тот переговорщик, который предлагает все и сразу, — ответил король. Он повернулся спиной к Исааку и сделал еще глоток из своего кубка. Ричард, словно актер, с преувеличенной манерностью вновь откинулся на свою подушку и небрежно положил ноги на резной дубовый стол. — Но я пойду тебе навстречу. Ты отдаешь Кипр на милость моей армии, я же отпускаю твою дочь.

Император ни секунды не колебался.

— Договорились.

Ричард смерил Комнина долгим взглядом. Уильям не мог сказать по необычному выражению лица своего короля, то ли он презирает, то ли восхищается императором. Скорее всего, и то и другое, решил рыцарь.

— Но император пошел войной против Плантагенетов. Император останется. — Ричард пристально смотрел на противника, ожидая реакции, но Исаак Комнин и бровью не повел, как будто ожидал чего-то подобного.

— Я останусь с вами, — заверил он без тени намека на сожаление или стыд в голосе. Уильям надеялся, что он сам поведет себя так же достойно, если ему суждено будет оказаться во власти сарацин.

— Нет! — Роксана бросилась к отцу. Он медленно обнял дочь, крепко прижал к себе, потом вытер ей слезы и повернулся к Ричарду.

— У меня только одна просьба, с которой я обращаюсь как король к королю, — сказал Исаак. — Сохраните мое достоинство. Народ не должен видеть своего правителя в железных цепях.

Ричард не сводил с него взгляда. От Уильяма не укрылось, как на мгновение в глазах Ричарда мелькнуло сострадание. Но затем король заметил усмешки на лицах своих высокомерных советников. Эти люди давно считали Исаака Комнина предателем за его мирные инициативы с мусульманами и теперь злорадно наблюдали, как он выпрашивает толику снисхождения. При виде безжалостных лиц своих придворных, молча подстрекавших его, Ричард посуровел. Уильям отвернулся, прекрасно понимая, что его господин не чувствует себя надежно на королевском троне, чтобы одаривать своего врага — их врага — своей милостью.

— Ты совершенно прав, Исаак Комнин, — наконец произнес Ричард. — Для императора я велю выковать цепи из серебра. Но этой участи тебе не избежать, мой император.

Исаак пожал плечами, как будто ожидал худшего, но неожиданно вперед шагнула его дочь и плюнула Ричарду в лицо.

— Ты — чудовище! — зло бросила Роксана. Она, казалось, так и дышала ядом.

Телохранители Ричарда кинулись к ней, выхватив мечи, чтобы ответить на оскорбление, но король поднял руку, останавливая их порыв. Ричард вытер слюну со своего лица.

— Скажи своей дочери, что ей очень повезло. — Тихий голос Ричарда звучал угрожающе. — И пусть не забывает о почтительности, иначе ее полоса везения закончится.

Исаак, побледнев, положил руку на плечо девушки. Она отступила, лицо ее продолжало пылать яростью. Ричард кивнул охране. Крепкие воины окружили и взяли под стражу свергнутого правителя Кипра. Комнин не сопротивлялся, когда они выводили его из шатра, он лишь низко склонил голову, чтобы не смотреть на своих воинов, которые сопровождали его в этот последний путь еще императором. Заплаканная и проигравшая Роксана смерила всех находящихся в зале злобным взглядом, задержалась на Ричарде, а потом повернулась и последовала за отцом.

Когда Роксана пронеслась мимо Уильяма, тот опустил глаза. Сражение на Кипре закончилось. За это он был благодарен Ричарду. Но праздновать победу настроения не было, в отличие от рыцарей, которые не преминут повеселиться, когда весть о низвержении Исаака облетит лагерь крестоносцев.

— Сир, прошу прощения… — Уильям удивился, услышав странные нотки в своем обычно твердом голосе, и понял, что едва сдерживает слезы.

Ричард не сводил с него взгляда, и на мгновение рыцарь вместо жестокого короля увидел своего друга детства.

— Разумеется, сэр Уильям, — ответил Ричард, поворачиваясь к греческому священнику и оставшимся киприотам. — Мне многое еще нужно обсудить с этими прекрасными мужами Кипра, чтобы обеспечить быструю и бесповоротную передачу власти. Как только мы вернем мир на этот красивый остров, мы займемся делом, объединяющим всех христиан…

Уильям вышел в лунную, заполненную дымом ночь, не дослушав усталую речь короля.

Глава 20

КОШМАРЫ ПРОШЛОГО

Маймонид стоял на стенах Иерусалима, пристально вглядываясь в пылающее на западе зарево, которое охватило небосклон. Солнце село уже несколько часов назад, и сейчас небо озарялось не последними лучами заходящей звезды, а другим источником света, в котором не было ничего небесного. Глядя, как на горизонте все ярче и ярче разгорается мерцающий огонь, Маймонид понял, что конец близок.

Он вспомнил одну историю, которую ему еще в детстве поведал старый раввин. В легенде говорилось, что конец света ознаменует восход солнца на западе. Раньше Маймонид отмахивался от таких пророчеств, считая их выдумками, сказками, сочиненными для того, чтобы напугать непослушных детей, упорно отказывающихся молиться. Теперь он понял, что в пророчествах его народа, которыми полнилась земля, содержится сермяжная правда. Они на самом деле предсказывают конец света.

Прибыли крестоносцы. Он издалека почувствовал запах их смрадных, изъеденных болезнями тел — «аромат» варваров легко переносился по ветру. Сейчас горизонт был охвачен огнем, а звезды померкли от света десяти тысяч факелов, как будто созвездия сами решили исчезнуть, встретившись с таким беспощадным противником.

Маймонид вглядывался с покинутой вышки на бушующий внизу хаос. Сотни мужчин с поднятыми в дрожащих руках саблями собрались внутри городских стен, чтобы охранять забаррикадированные ворота. Пройдет совсем немного времени, прежде чем орды франков прорвут этот последний городской оплот и окажутся лицом к лицу с горсткой выживших мусульман, на чьи усталые, сгорбленные плечи легла вся тяжесть истории.

На противоположной стене в бойницах раввин видел рассеянных лучников, готовых выпустить свои ограниченные запасы стрел в целое море крестоносцев, заполонивших, словно наводнение, долину у городских стен. Старик наблюдал, как лучники в тюрбанах опускали стрелы в керосин, поджигали их в отчаянной попытке нанести как можно более весомый ущерб закованным в латы захватчикам. Пророк строго-настрого запрещал использовать огонь в качестве оружия — один Аллах вправе наказывать адским огнем. Но главный муфтий[54]в последнюю минуту издал для воинов фетву[55], в которой разрешил защищать Священный город всеми доступными средствами. Потом старик заперся в мечети «Купол скалы», готовясь к неизбежной резне.

Сейчас Маймонид уже мог разглядеть крестоносцев, их авангард находился всего в пятидесяти шагах от городских стен. На них были белые с алым хламиды, украшенные крестом, многие восседали на храпящих жеребцах, которые казались даже злее своих наездников. Начищенные шлемы тускло поблескивали в мерцающем свете факелов, когда крестоносцы, чьи сердца почернели от ненависти и безумия, приближались к Иерусалиму. Маймонид вздрогнул, почувствовав, как бездумная ярость рыцарей тысячами кинжалов пронизывает наполненный дымом воздух. Эти скоты были хуже зверей, потому что даже зверь нападает лишь для того, чтобы утолить голод. Однако франки все никак не могли насытиться, их голод проистекал из бездонной пустоты, где раньше были их души. Для них не имеет значения, скольких они убьют и уничтожат, — им всегда будет мало.

Мусульманские лучники выпустили свои огненные стрелы — искры от них, подобные разъяренным светлячкам, прожгли ночное небо. Стрелы пронзили тела людей и животных, внизу раздались предсмертные крики и ржание. Маймонид знал: стоило начаться воплям, как не будет им конца и никакой другой звук не достигнет уха, не проникнет в сердце.

Но огненный дождь не смог сдержать армию неверных. Когда их передовая линия пала от отчаянного обстрела, место погибших тут же заняли новые ряды закованных в латы воинов. Словно нашествие паразитов, франки двигались вперед и вперед — бездумные ночные создания, нацеленные на одно: на ворота Иерусалима. Более четырехсот пятидесяти лет сыновья Христа несли печать позора — Священным городом, видавшим страсти Господни и воскрешение, правили мусульмане. Сегодня они наконец выхватят священные камни из рук безбожников и омоют улицы их кровью. Маймонид понимал, что такие люди с пути не свернут. В их уши вложены пустые обещания рая, эти воины Христовы будут решительно идти навстречу своей смерти во имя великой цели. Под безжалостным натиском таких фанатиков истощенные силы мусульман вынуждены будут сдаться и проиграют. Тогда все будет потеряно.

Безумство в городских стенах утихло, и в небе над Иерусалимом в ожидании ужасной трагедии повисла гнетущая тишина — затишье перед бурей. Женщины и дети покинули улицы, скрывшись в сделанных под каменными домами, церквями и мечетями временных убежищах. Несколько сотен оставшихся в Иерусалиме евреев нашли пристанище в главной синагоге к западу от стены Ирода, молясь о спасении, которое, как обычно, не придет.

Время замерло, когда мир у городских стен окунулся в устойчивый ритм войны и смерти. Потом Маймонид увидел таран и понял, что война проиграна, вот-вот начнется обычная резня.

Огромный ствол черного дуба был обмотан хомутами со стальными шипами. Таран взгромоздили на высокую платформу, медленно двигающуюся вперед по бесконечному ряду массивных колес, — этакая гигантская многоножка, порожденная изобретательностью дьявола. Крестоносцы быстро подожгли передний спил тарана, залитый смолой, и к небу вызывающе взметнулись столбы серого дыма. Маймонид почувствовал, как нестерпимый жар от горящей далеко внизу древесины опаляет его усы.

Бум. Стены задрожали, когда в железные ворота ударил таран. Бум. Снова и снова, как поступь дракона, явившегося из древних мифов. Размеренная. Решительная. Неторопливая. Уверенная в исходе. Бум.

Древние двери прогнулись. Смялись, словно пергамент в руках расстроенного писца. Металл взвыл, как раненое животное, попавшее в смертельную ловушку. Ужасный грохот прекратился, вместо него раздался еще более ужасающий звук. Тяжелое громыхание закованных в броню ног по мощеным улицам очень напоминало сводящий с ума треск надвигающегося облака саранчи. Франки наконец ворвались в ворота, и теперь ничто не могло спасти город от гибели.

Маймонид беспомощно наблюдал, как целые орды варваров заполонили улицы Иерусалима. Горстка выживших мусульман внутри городских стен попыталась оказать достойное сопротивление, из последних сил бросаясь в схватку с первой волной крестоносцев, успевших прорваться сквозь проломы в стенах. Но их попытка была тут же пресечена: во все стороны полетели отрубленные головы, руки, ноги. Глядя на разворачивающуюся внизу резню, раввин вспомнил о страшных мгновениях, описанных в «Исходе. Второй книге Моисеевой», когда ангел смерти налетел на Египет, отбирая жизни у всякого первенца в семьях египетских и всего первородного из скота. Подобно черному ветру, раздувшему пожар в людских душах, ангел смерти этой мучительной ночью был занят в очередной раз.

Франки были повсюду, на их латах мерцало отражение тысячи пожарищ, которыми был охвачен Священный город. Со зверской решимостью крестоносцы ломали каждую дверь, обыскивали дома в поисках признаков жизни. А когда находили, отнимали саму эту жизнь. Перед глазами раввина разворачивались ужасные картины, которые он даже не мог себе вообразить. С крыш домов сбрасывали детей, женщин пронзали копьями, над их телами совершали надругательство даже после того, как жертвы испускали последний вздох. Разъяренные солдаты шлепали по темно-красным лужам — улицы города были залиты кровью.

Над Иерусалимом пронесся вопль тысяч людей, превратившийся в ревущий ветер отчаяния, — пучина геенны огненной обнажила переполняющие старика чувства. Вопль проник в его разум, душу и даже глубже. Маймонида затягивало в бездну, навсегда уносило в вихре ужаса и предсмертных криков…

Маймонид вздрогнул и проснулся. Его сердце так неистово колотилось, что, казалось, вот-вот разорвется. Он глубоко задышал, пытаясь успокоиться и понять, где находится. Старик был дома, прятался в тишине зажиточной части заново отстроенного еврейского квартала. Из небольшого сада за окном в комнату проникал нежный аромат сирени и лимона. Никакого сражения, никакого разорения. Вокруг крепко спали жители Иерусалима, а ужасы, которые довелось им пережить, превратились в забытые воспоминания. Пока.

Маймонид повернулся и увидел под боком свернувшуюся, как обычно, калачиком жену. Ревекка громко храпела, из уголка рта лениво текла слюна. Старик поднялся, медленно выскользнул из пуховой постели и стал ногой на ощупь искать соломенные сандалии. Он опять взглянул на жену и успокоился окончательно. Она была его краеугольным камнем, единственной, несмотря на непреклонное течение времени, постоянной величиной. Она всегда спала как убитая, крепко, не ведая, что творится вокруг. Маймонид ни секунды не сомневался: случись франкам снова окружить город, его дорогая Ревекка сном младенца проспит весь ужас и разорение. Она минует самое худшее, забывшись в мире сладких снов и приятных воспоминаний. И за это старик был вечно благодарен ей.

Раввин медленно побрел в кухню, налил стакан воды. В горле пересохло, першило так, как будто он наглотался песка в пустынях Магриба, которые пересек еще в детстве. Проходя мимо комнатки по правую руку, он остановился и тихонько сдвинул в сторону деревянную ширму. Вглядевшись в темноту, он увидел крепко, как и его жена, спящую Мириам. Только в отличие от жены Мириам не храпела. Ее иссиня-черные волосы разметались по подушке, руки непроизвольно скрестились на груди. Мягкий свет луны, лившийся из восточного окна, придавал ее лицу едва заметное ангельское свечение.

Маймонид вошел в спальню и приблизился к кровати Мириам. Он опустился на колени и нежно, совсем как в детстве племянницы, коснулся пальцем ее щеки. Девушка шевельнулась, на губах заиграла улыбка.

Как он любит эту девочку! Правда, она часто сводит его с ума своей ярой независимостью, а ее неспособность следовать общепринятым нормам для него, как человека, который многие годы зарабатывал репутацию в благовоспитанном обществе, являлась источником постоянных огорчений. Но, по правде сказать, он не хотел, чтобы она менялась. Мириам, словно орлица, парящая в небесах, была натурой свободной, да и мир был бы серым, если бы ее дерзкий дух не окрашивал его в яркие краски.

Как он умолял ее вернуться в Каир! Он молил Мириам, стоя на коленях, просил ее уехать и укрыться от бури, собирающейся на горизонте. До них уже дошли вести о победе франков на Кипре. После падения Исаака Комнина и покорения Византии крестоносцы плыли к берегам Палестины. В любой момент орды варваров могли ступить своими грязными ногами на Святую землю королевства Авраама. Она должна бежать! Оградить себя от этой новой неприятной главы в кровавой истории еврейского народа.

Но Мириам отказалась. Разумеется, именно этого он и ожидал. Несмотря на ее внешнюю зрелость, в душе она оставалась по-детски упрямой; на нее не действовала угроза смерти и разрушения. Откуда ей знать такие вещи? Она молода, беззаботна…

Маймонид прервал поток своих мыслей, внезапно глубоко устыдившись. Конечно, она знала о подобных ужасах больше, чем он желал в том признаться. Единственная выжившая после резни, устроенной франками, молчаливая свидетельница смерти собственных родителей, она еще ребенком познала больше ужаса и горя, с которым не в состоянии справиться большинство уже взрослых мужчин.

Именно поэтому она и должна была бежать из Палестины, пока еще есть возможность. Мириам не заслужила того, чтобы вновь пережить душевное потрясение. Ей следует нежиться в тени одного из своих любимых внутренних садиков в Каире и наслаждаться чтением трудов Аристотеля и Демокрита. Она не для того сумела выжить, чтобы корчиться на коленях в разрушенном городе, ожидая, когда взмах меча освободит ее от изощренных пыток крестоносцев.

Выйдя из спальни племянницы, Маймонид направился в небольшую кухню. Он брел по коридору, вспоминая видения из ночного кошмара и вздрагивая от нахлынувшего волнения. Видения были такими яркими, так похожими на реальность. Казалось, Маймонид перенесся во времени на столетие назад и стал свидетелем завоевания Иерусалима; совсем как мусульмане, уверовавшие в то, что Мухаммед во время ночной прогулки вознесся к небесам, где не властно время и пространство.

Но зачем? Если Бог показал ему истинное видение, то с какой целью? Подготовить к тому, что должно произойти? Или показать, что подобное зло не может и не должно повториться? Так или иначе, размышляя о печальной истории своего народа, он сомневался, что верно последнее.

Таков круговорот истории. Победа сопровождается поражением, которое, в свою очередь, сопровождается победой и вновь поражением. Несмотря на то что при дворе Саладина собралось много ученых мужей, подобных Маймониду, которые знали, что течение времени неизбежно унижает тех, кого возвеличивает, новость о быстрой победе Ричарда над киприотами, достигшая дворцовых стен, повергла придворных в ужас. Каким недолгим оказался сладкий вкус мира! Теперь им придется посмотреть правде в глаза и признать свои притязания на безраздельное властвование на Святой земле в течение тысяч лет безнадежными. Этот Ричард Львиное Сердце доказал, что он совсем не дурак и отнюдь не мечтатель, что им нужно тщательно подготовиться к неотвратимому нападению.

Раввин понимал, что Бог посылает детям Авраама страшного противника, дабы испытать их веру. Маймонид налил себе из глиняного кувшина стакан воды и с жадностью выпил. Не переставая размышлять над тем, был ли его сон пророческим, Маймонид задавался вопросом: неужели он, ставший свидетелем освобождения Священного города, обречен вновь увидеть его порабощение?

Глава 21

ДЖИНН В ТУМАНЕ

Корабль с провиантом попал в завесу густого тумана, нависшего над морем. Подобно рассерженному дыханию сказочного змея, который, согласно молве, мог обвить землю, туман как бы предупреждал: поворачивайте назад, глупцы, пока не оказались в царстве, где властвуют ужас и страх. Самир ибн Ариф слышал все эти сказки, начиная от фантастических легенд о сражениях Синдбада-морехода с морскими чудовищами и заканчивая слухами о том, что на западе, за горизонтом, есть великие страны, где золото течет, словно мед. Он отмахивался от подобных историй, считая их выдумками людей, которые слишком много времени проводят в море и поэтому, ступив на твердую землю, впадают в пьяное оцепенение. Но сейчас, глядя на непроницаемый туман — дьявольскую мглу, как называли ее между собой моряки, — Самир задумался над тем, а нет ли в древних предостережениях доли истины?

Самир, будучи капитаном «Нур аль-Бахра», что означало «Свет реки», сейчас жалел о том, что судно не является таковым в буквальном смысле слова. Его моряки, с факелами в руках стоявшие на палубе галеры длиной в сто тридцать локтей, которая была построена из лучшего ливанского кедра, как будто протягивали жертвы духам, населяющим море. Зная суеверность своей команды, Самир не сомневался, что многие из них, скорее всего, этим и занимаются. Что ж, он надеялся, что хотя бы их молитвы будут услышаны, поскольку мерцающего света факелов было недостаточно, чтобы осветить путь кораблю в клубящемся тумане.

Капитан подергал свои жидкие коричневые усики, как он обычно поступал в минуты смущения. Его мать, невысокая тучная женщина с характером скорпиона, всегда била его первым, что попадалось под руку, когда он потворствовал этой своей действующей на нервы привычке. Она наставляла его, что признак истинного мужчины — густая, пышная борода, а козлиная бородка Самира не отвечала ее требованиям. Как ему не хватало матери! Ее непредсказуемых смен настроения. По крайней мере, он знал, чего стоит, когда попадался ей на острый язычок. Но сейчас, находясь в открытом море и наблюдая, как корабль рассекает мрачную завесу тумана, он понятия не имел, что ждет его впереди.

Самир в тысячный раз пожалел, что согласился на это безрассудное предприятие. Он не был военным, и судно его не было оснащено для морского боя. Именно поэтому представители султана в Александрии откомандировали «Нур аль-Бахр» тайно переправить боеприпасы мимо небольшого анклава франков, оставшегося на северном побережье Палестины. Крестоносцы-мародеры расположились на окраине осажденной Акры — последней из крох, оставшихся от бывшего Иерусалимского королевства. Эти безумные фанатики готовы были умереть как один, но не сдать последний оплот христианства на Святой земле. Саладин за минувший год подчинил себе остальную часть побережья, но несколько сражений при Акре с отважными крестоносцами закончились ничем. Ходили слухи, что султан планирует полномасштабную наступательную операцию, чтобы стереть с лица земли эти вызывающие раздражение остатки предыдущей власти, но известие о новом крестовом походе заставило султана обратить свое внимание совсем в другую сторону. Пребывающие в Акре франки, получив временную передышку, обнаглели и за последние шесть недель напали на два корабля с припасами. Поэтому Саладин был вынужден придумать очередную хитрость, чтобы обеспечить бесперебойную поставку оружия между его армиями в Египте и Иерусалиме.

Самира не убедили елейные обещания наместника султана, что франки не обратят внимания на его судно из-за явных торговых меток и модели. Но ему предложили царское вознаграждение в золотых динарах, достаточное для того, чтобы расплатиться с долгами, которые он унаследовал от отца — веселого, беззаботного рубахи-парня, который, к сожалению, не умел вести дела. И еще останутся деньги, чтобы взять в жены Сану, его первую любовь. Поэтому он и согласился на этот безумный план.

Для маскировки судна треугольные латинские паруса, под которыми ходили исключительно мусульманские корабли, заменили на квадратные, используемые на византийских торговых кораблях, а на главной мачте подняли золотой с зеленым флаг Кипра. Моряки сняли свои тюрбаны и арабские шаровары и натянули широкие мешковатые штаны, какие обычно носят моряки с севера. Трюмы, раньше забитые разнообразной утварью, начиная от персидских ковров и заканчивая посудой из слоновой кости, привезенной из Абиссинии[56], теперь были переполнены штурмовым оружием. Острые как бритва сабли, копья выше человеческого роста, пластинчатые доспехи, дубовые луки и колчаны, полные стрел с черным оперением, топоры, которые легко могут перерубить череп человека.

Султанский шпион, крошечный сириец с длинными закручивающимися усами, в шутку говорил: «Если франки все-таки решат напасть на судно, у нас на борту достаточно оружия, чтобы дать отпор». Самир юмора не оценил, но не решился перечить этому низкорослому человеку. Он был наслышан о государственных интригах, чтобы понять: этот, на первый взгляд, ничтожный человек на самом деле является хорошо обученным убийцей, шпионом, избранным за свою неброскую внешность на роль исполнителя самых важных поручений для султана. Самир знал, что Саладин известен милосердием и уважением к своим придворным, но он не решился проверить, насколько далеко распространяется эта философия среди тех, кто привык делать за султана грязную работу.

Первые две ночи ничего не происходило, на море был штиль, попутный ветер гнал их к берегам Палестины. На рассвете второго дня Самир проснулся от отчаянного звона колокола. Самир выбежал на палубу в одной ночной рубашке, сжимая в дрожащей руке небольшой меч. Его первый помощник, Халиль ибн Мусса, освобожденный раб из северо-восточной Африки, стоял у колокола и длинным пальцем указывал на горизонт. Навстречу им двигалось судно, на единственной мачте которого развевался алый флаг.

Это было патрульное судно франков, и на его борту находилось не больше двадцати вооруженных матросов, но Самир знал, что остальные где-то неподалеку. Франки научились у мусульман использовать голубей для передачи сообщений с корабля на берег, и угрозу нужно было нейтрализовать еще до того, как крестоносцы пошлют весточку в Акру.

Перед отъездом, прощаясь с любимой Саной, Самир предпринял нелепый трюк. Девушка изначально резко противилась его желанию участвовать в военной кампании, но когда стало ясно, что Самир уже принял решение, красавица с оливковой кожей заставила его пообещать, что он возьмет на борт загон со свиньями, чтобы выпустить их на палубу, если приблизится корабль франков. Самир ненавидел этих отвратительных животных, нечистых перед Аллахом, а его моряки ворчали, что присутствие свиней на борту — грех, лишающий их защиты ангелов. Но сейчас он понял, зачем это нужно было сделать: ни один мусульманский корабль не возьмет на борт такой мерзкий груз, и свиньи на борту — необходимое прикрытие, чтобы отвлечь внимание туповатых франков.

Самир дал знак широкоплечему Халилю, чтобы тот выпустил нечестивых боровов из загона. Грязные чудовищные создания с визгом побежали по главной палубе, и Самира чуть не вырвало, когда одна из свиней промчалась мимо него, опорожнившись прямо возле его ноги. Но, к счастью, план Саны сработал. Патрульная шхуна была всего в трехстах локтях от торгового судна, и Самир видел, как с верхушки единственной мачты их судно изучает часовой. У франков явно была подзорная труба, скорее всего трофей с одного из захваченных несколько недель назад кораблей Саладина. А потом часовой заметил на палубе свиней и подал сигнал стоящим внизу. Шхуна замедлила ход и сменила курс, убедившись, что галера — всего лишь торговое судно, направляющееся с севера в Византию. Испуганная команда Самира вздохнула с облегчением, когда патрульный корабль проплыл мимо, хотя потом все недовольно ворчали, потому что пришлось ловить сбежавших боровов, которые продолжали разрушать палубу.

На четвертую ночь, когда они медленно двигались на север, огибая опасные скалы, знаменующие границу Палестины и Ливана, температура резко упала и над морем быстро сгустился холодный непроницаемый туман. У Самира появилось ощущение, будто на судно спустились дождевые облака, а неуклонное снижение видимости заставило его отдать гребцам на нижней палубе приказ сушить весла. В эту на удивление безветренную ночь «Нур аль-Бахра» стала ползти, словно гусеница. На палубе моряки с факелами не могли развеять густую завесу, окутавшую их, но капитан надеялся, что узкие полоски света видны в тумане, — достаточно для того, чтобы предупредить любое встречное судно, оказавшееся в этой дьявольской мгле. Если столкновение произойдет далеко от берега, да еще при таких неблагоприятных условиях, то все закончится катастрофой.

К Самиру, стоявшему у бесполезного теперь штурвала, подошел первый помощник. Халилю было всего на пятнадцать лет больше, но выглядел он вдвое старше Самира. Из того немногого, что помощник рассказывал о своем прошлом, Самир знал, что ему пришлось несладко. Деревенского мальчишку из Йемена во время разбойничьего набега, в котором погибла большая часть его поселка, захватили в плен. Высокого и сильного для своего юного возраста Халиля продали в рабство одному торговцу, который постоянно плавал между северо-восточным побережьем Африки и Индией, перевозя приправы. На Самира, не ходившего дальше факторий восточного Средиземноморья, произвели огромное впечатление рассказы Халиля о его приключениях в Индии. В этих историях изобиловали тигры и слоны, а также многочисленные красавицы, с которыми, по словам Халиля, он по пути делил ложе.

Семь лет назад судьба Халиля в очередной раз сделала крутой поворот, когда его торговое судно потерпело кораблекрушение у берегов Цейлона. Халиль, будучи превосходным пловцом, не стал использовать крушение, чтобы сбежать, как поступили остальные рабы, а принялся спасать из бушующего моря своего господина. Он вытащил его на берег. В знак благодарности за преданность господин освободил Халиля и дал ему достаточно золота, чтобы тот начал новую жизнь. Йеменец с жесткими волосами поехал в Александрию, где случайно столкнулся с отцом Самира, который и взял его помощником на «Нур аль-Бахр». Самир вырос с Халилем и считал его скорее членом семьи, чем наемным рабочим.

— Люди ворчат, что это джинн наслал на нас ужасную погоду, — сказал Халиль, сплевывая на палубу остатки апельсинового сока. — Глупцы.

Халиль терпеть не мог сказок. Он прожил тяжелую жизнь и выстоял только благодаря тому, что принимал действительность такой, какая она есть, и использовал обстоятельства в свою пользу. Бежать от реальности в мир фантазий — удел слабых.

— Не стоит так быстро отмахиваться от этих суеверий, мой друг, — ответил Самир, опуская руку на жилистое плечо старшего товарища. — Нутром чую, что в этом тумане нас подстерегают неприятности.

Самир повернулся и опять вгляделся в туман, как будто желая, чтобы завеса пала, обнажив притаившиеся за ней ужасы. И тут, как будто само море устало от тревожного ожидания, ожили самые худшие кошмары Самира.

Подобно ястребу, устремившемуся к добыче, из тумана, всего в ста тридцати локтях от них, вынырнул нос массивного дромона крестоносцев. Корабль двигался прямо на «Нур аль-Бахр». Самир услышал, как на палубе его корабля тревожно зазвонил колокол, как безумные перезвоны смешались с криками ужаса моряков. Но военный корабль не замедлял ход.

— Да пошлет на нас Аллах свою милость! — воскликнул Самир, чувствуя, как горлу подступает тошнота. Халиль тут же схватился за меч, проклиная испугавшихся моряков и призывая взять себя в руки и стать на защиту корабля. Но Самир не двигался с места. Он знал — конец близко. Молодой человек поразился тому, что на пороге смерти, неминуемой и безоговорочной, вспоминаются незначительные мелочи, которые ему больше никогда не пережить. Цветущие деревья, что растут вдоль тропинок вокруг его дома в Александрии. Дети, размахивающие деревянными мечами в местном парке и спорящие о том, кто на этот раз будет франками. Запах пирога со шпинатом, который печет в кухне его мать на заходе солнца и который знаменует конец ежедневного поста на Рамадан. Вкус несмелых губ Саны — влажных и сладких, словно дикие ягоды.

Сана. Он понял, что больше никогда не сможет заключить в объятия девушку с гибким, сладким телом, о котором он мечтал еще мальчишкой, и заняться с ней любовью. Покачать ребенка в колыбели — плод их страсти. Сана была приличной девушкой и не позволяла даже взять себя за руку до тех пор, пока не было официально объявлено об их помолвке. Она дрогнула в ночь перед тем, как он уходил в свой безумный рейс, и он будет бережно хранить тот единственный поцелуй, когда будет идти по Сирату — мосту «тоньше волоса и острее меча» в загробную жизнь. И хотя погибшим в священной войне против неверных дарованы в раю семьдесят девственниц, искусных в любовных утехах, Самир пообещал себе, что душа его дождется Сану, даже если это случится только в день воскрешения мертвых.

Перед внутренним взором Самира на мгновение возникло прекрасное лицо с правильными чертами, а над морем пролетела горящая стрела и вонзилась прямо ему в грудь.

Глава 22

ПЕРВАЯ ПОБЕДА

Со своей капитанской вышки на дромоне Ричард с восхищением наблюдал, как его лучники выпускают град горящих стрел в торговый корабль, находящийся менее чем в восьмидесяти локтях от них. Король инстинктивно зажал уши, глядя на воинов, которые выкатывали длинную трубу на носу корабля. Грохот, похожий на раскаты грома, эхом разнесся над водой, когда крестоносцы выпустили свой печально известный греческий огонь.[57] Наружу вырвался язык голубого пламени и ударил по парусу меньшего судна, тут же превратив его в пылающие останки и снедая поддельные киприотские флаги.

Армада Ричарда находилась всего в миле от побережья Палестины, и он прекрасно знал, что любое судно поблизости принадлежит либо сарацинам, либо их союзникам. Однако Ричард провел достаточно времени на несчастном острове, чтобы понять: несмотря на то что на этом судне развевается киприотский флаг, оно существенно отличается от византийских торговых кораблей. А беглого взгляда на смуглых моряков, мечущихся по палубе в попытке укрыться от стрел крестоносцев, хватило, чтобы сомнения переросли в уверенность: кем бы ни были эти люди, они враги его народа, а значит, их нужно уничтожить.

Небольшие возгорания распространились по всему торговому судну, но когда дромон проплывал мимо, Ричард заметил, что язычники накрыли большую часть палубы недубленой кожей, от которой, как оказалось, отскакивали его обмазанные керосином стрелы и даже искры греческого огня. Он велел своим воинам достать немного этого материала — сарацины явно разработали необычные защитные средства, которые необходимо внимательно изучить.

Ричард поднял правую руку, дав знак солдатам, — и крестоносцы перебросили веревки на судно противника. В следующее мгновение они уже были на борту торгового корабля, ввязавшись в рукопашный бой с матросами-неудачниками, которые оказались первыми, кто «приветствовал» прибытие Ричарда в воды Святой земли.

Торговое судно стало разворачиваться, поскольку гребцы на нижней палубе отчаянно принялись за работу, надеясь избежать столкновения с громадным чудовищем. Когда Ричард увидел, что остановившееся судно вновь начало двигаться, он повернулся к Уильяму, стоящему на носу корабля.

— Выпускай пловцов! — Слова Ричарда едва ли можно было расслышать из-за шума морского сражения, но Уильям понял приказ. Рыцарь стоял рядом с группой лучших пловцов Ричарда, которые уже давно разделись до нижнего белья. Эти люди держали длинные толстые веревки и по сигналу Уильяма попарно прыгнули в воды Средиземного моря.

Небольшое сражение стало для воинов Ричарда очередной прекрасной возможностью проявить себя. Он видел, как его солдаты на борту вражеского судна, размахивая мечами, крошили моряков, большая часть которых перестала сопротивляться. Теперь они стояли на коленях, прося пощады. Но Ричард отдал приказ: не щадить никого. У него не было ни средств, ни терпения возиться с пленными на этой стадии военной операции. Головы летали над забрызганной кровью палубой, в то время как Ричард, перегнувшись через борт собственного корабля, с надеждой ожидал, пока всплывут на поверхность его пловцы.

Ричард несколькими днями раньше, когда они обсуждали возможные способы вывести из строя любой встреченный по пути корабль сарацин, не потопляя при этом само столь ценное судно, разработал новую стратегию. Пловцы подберутся к вражескому кораблю и свяжут руль, тем самым препятствуя его вращению и вынуждая временно пришвартоваться. Когда сражение будет окончено, рули можно будет развязать, а трофейные корабли отбуксировать в доки армады крестоносцев. Идея гениальная, но очень опасная. Если мусульманское судно наберет скорость или внезапно резко сменит курс во время сражения, то пловцы, вероятнее всего, погибнут под лопастями руля. Уильям не был уверен в разумности подобной затеи, но он преклонялся перед военной хитростью своего короля. Рыцари на собственном опыте убедились, что интуиция Ричарда и творческий подход к войне граничили с гениальностью — лучше всего положиться на то, что королю виднее.

Перевозившее оружие судно, с которым по счастливой случайности сегодня ночью столкнулся дромон Ричарда, давало прекрасную возможность проверить на практике план с пловцами. Ричард вглядывался в глубину, но не видел в пенящемся море и следа своих солдат. Его друг Уильям вздохнул, смирившись с тем, что из-за безумного плана короля они потеряли отличных моряков. Ричард цеплялся за минуты, которые казались вечностью. Наконец король в отчаянии поднял руку, готовый дать сигнал неряшливому саксу у штурвала командного корабля таранить уплывающую галеру, как вдруг торговое судно покачнулось. Он видел, как гребцы сарацин отчаянно пытаются сдвинуть его с места, но судно лишь беспомощно кружилось на месте. Губы Ричарда расплылись в улыбке, когда на поверхности воды показались его пловцы и поплыли к дромону. Их товарищи на палубе приветственно махали им руками. Сработало. И в очередной раз в глазах солдат Ричард проявил себя как выдающийся полководец. Его репутация военного гения подтвердилась.

Первое морское сражение крестового похода закончилось. Ричард надеялся, что остальная часть войны пройдет так же гладко, хотя в глубине души знал, что Саладин не простой противник и победу над ним одержать не так легко, как над группой своенравных моряков, потерявшихся в тумане.

* * *

Восходящее солнце подобно огненному кинжалу пронзило туман. Ричард стоял на капитанском мостике и вдыхал свежий утренний воздух, все еще едкий от дыма сгоревшей древесины и плоти. Поражение судна сарацин оказалось еще большей победой, чем поначалу представлял себе Ричард. Когда его воины вскрыли замки на трюме, они с удивлением обнаружили огромные запасы египетского оружия, явно предназначавшегося для армии Саладина на Святой земле. То, что начиналось как учебная операция, предусматривающая подготовку солдат к долгой войне, ожидавшей их впереди, оказалось захватом великолепных трофеев, которые не успели доставить противнику.

Любуясь кровавым диском восходящего солнца, что плыл над зелеными холмами видневшейся на горизонте Палестины, Ричард почувствовал, как его сердце переполняют радость и восторг. Он никогда раньше не был на Святой земле, но, тем не менее, чувствовал себя Одиссеем, возвращающимся в Итаку после долгого изгнания. Сейчас острее, чем когда-либо, он ощущал, что этот крестовый поход — судьба, приключение, которое навечно впишет его имя в анналы истории. По правде говоря, бывали минуты, когда Ричарда одолевали сомнения, когда сердце было зажато в холодные тиски неуверенности. Например, несчастье на мосту через Рону наполнило его душу необъяснимым страхом и на короткое время заставило подвергнуть сомнению разумность своей миссии. Но сейчас, много месяцев спустя, он стоял, взирая на Землю Обетованную, и не было места мыслям о неудачах и унижениях. Ричард являлся новым Иисусом Навином, прибывшим вырвать Святую землю из грязных лап язычников. И он знал, что будет убивать врагов с такой жаждой мщения, что резня хананеев, описанная в Библии, покажется невинным детским спором за любимую игрушку.

Он скорее почувствовал, нежели увидел, что к нему подошел Уильям. Ричард повернулся к любимому рыцарю.

— Воины наконец-то пустили кровь язычникам, — сказал король. — Ты доволен?

Уильям, пожав плечами, уклончиво ответил:

— Я не нахожу удовольствия в войне. Это работа, а не страсть.

Ричард фыркнул и решил сменить тему разговора, пока его друг опять не начал свои наставления.

— Нам удалось спасти что-нибудь из оружия сарацин, пока судно не затонуло? — Даже несмотря на приказ, отданный его солдатам не топить судно, моряки-язычники сами решили пустить ко дну свой корабль, когда стало очевидно, что уйти не удастся.

— Несколько мечей, копий и подобной мелочи. Я разделил оружие сарацин между солдатами флагманских кораблей, сир, — ответил Уильям своим обычным сугубо деловым тоном. — Все безбожники казнены, за исключением одного.

— А его почему пощадили? — скучающим голосом поинтересовался Ричард, вновь поворачиваясь в сторону берега, который быстро вырисовывался на горизонте. Он видел пенящиеся волны, разбивающиеся о барьерные рифы менее чем в шестистах локтях.

— Он — первый помощник капитана, — продолжал Уильям, проследив за взглядом своего господина. — Он говорит по-арабски и по-французски. Он может быть полезен в качестве переводчика.

Ричард на мгновение задумался. Он понимал, что языковой барьер может стать насущной проблемой, когда он в конце концов вступит в контакт с силами мусульман. И станет требовать, чтобы они сдавались.

— А ему можно доверять? — Меньше всего Ричард хотел бы, чтобы в его рядах появился мусульманин, который станет снабжать его ложной информацией под предлогом оказания услуг толмача.

— Первый помощник поклялся именем Аллаха, что будет служить нам верой и правдой, если мы сохраним ему жизнь.

Ричард засмеялся.

— Клятвы ложным богам мало что значат и в этом мире, и в том, — заметил король.

— Я понял, что важно не то, кому поклоняешься, а то, насколько сильна твоя вера. — Уильям продолжал говорить спокойно, но Ричард почувствовал нотки раздражения в его голосе.

Белые прибрежные пески сверкали в лучах утреннего солнца. Ричард увидел разбитый на берегу большой лагерь. На главных шатрах развевались алые флаги с золотыми крестами. Ага, значит, эти счастливчики еще здесь.

— Похоже, северное побережье продолжают контролировать наши братья, — восхитился Ричард. Он слышал, что горстке рыцарей удалось выжить во время вторжения Саладина и закрепиться в лагере на окраине Акры, но он не очень-то доверял этим слухам. Однако, судя по количеству стоявших вдоль берега палаток, весть о спасении достаточно значительных остатков армии короля Ги, была правдивой. Если у него и были сомнения в скорой победе, то они исчезли. Нужно объединить усилия его солдат с усилиями армии, привыкшей сражаться с сарацинами на этой земле, — и Саладин будет стерт с лица земли, канет в Лету. Разумеется, при условии, что эти храбрые франки встанут под его знамена, а не опустятся до междоусобиц, которые и привели к поражению короля Ги.

Казалось, Уильям разделял чувства короля.

— Я займусь приготовлением к высадке на берег и выясню, кто среди них главный, — произнес рыцарь. — А затем узнаю, сколь велико их желание встать под наши знамена.

Он повернулся и собрался уже уйти, как вдруг Ричард положил руку на плечо рыцаря, останавливая его.

— Эти воины много лет прожили бок о бок с варварами. У них, вне всякого сомнения, есть грамотные переводчики, — сказал король.

Уильям кивнул.

— Тогда я прикажу убить пленника, — произнес рыцарь с нескрываемым сожалением.

— Еще рано, — ответил король. — Я не знаю, будет ли сарацин аккуратным посредником между нами и Саладином, но и нашим братьям на берегу я не доверяю. Можешь пока даровать этому первому помощнику жизнь и, если хочешь, поучиться их языку. Я бы предпочел, чтобы мои полководцы, если представится возможность, общались с безбожниками напрямую.

Уильям улыбнулся великодушию своего короля. В это мгновение корабль качнуло: моряки бросили якоря, чтобы не разбиться о коралловые рифы. Ричард с Уильямом увидели, как на берегу собрались удивленные солдаты, не верящие своим глазам, что Всевышний послал им на помощь такую невероятную армаду. Некоторые, опустившись на колени, плакали, другие, хотя и остались стоять, сложили руки в благодарственной молитве. Это был на самом деле волнующий момент.

Когда по осажденному лагерю распространилось ошеломляющее известие о прибытии флота с запада, с берега раздались звуки горнов и труб — знак приветствия нового короля и вступления его легионов в ряды святого союза, который теперь точно вырвет Иерусалим из рук язычников.

— Святая земля ждет моего короля! — провозгласил Уильям. — Ты исполнил волю своего отца.

При упоминании о короле Генрихе Ричард почувствовал, как туча омрачила его размякшее сердце.

— Пока еще нет, — ответил он, и улыбка исчезла с его лица. — Исполню, когда буду держать голову Саладина в своих руках.

Глава 23

НАСЛЕДНИК ИЕРУСАЛИМА

Конрад де Монферрат, наследник престола павшего Иерусалимского королевства, со смешанным чувством смотрел на огромную армаду, растянувшуюся на западе до самого горизонта. Слухи о том, что его братья в Европе собирают свои лучшие силы, чтобы организовать новый крестовый поход, многие месяцы вселяли в его осажденные войска столь необходимую им надежду. Но сейчас, когда помощь прибыла, когда он увидел собственными глазами армию намного большую, чем можно было представить, когда смотрел на сотни судов под флагами всех великих христианских держав, — у него по спине пробежал холодок. Вторжением такого масштаба явно руководили люди великой доблести, искусные дипломаты. Такие правители, Конрад знал по опыту, слишком амбициозны, чтобы уважать права тех, на чью защиту, по их словам, они становились.

Конрад, разумеется, не мог рассказать о своих опасениях солдатам, которые радовались чуду, ниспосланному им Господом в трудный час. Около двух лет эти преданные воины — последние остатки армии франков, которую Саладин разбил при Хаттине, — обороняли эту землю от превышающих во сто крат сил противника. Безбожники вытеснили их из сердца Палестины к самому морскому побережью. Его армия, насчитывавшая первоначально пятнадцать тысяч солдат, уменьшилась на треть из-за голода, болезней и постоянных стычек с сарацинскими ордами. Те, кто выжил, являлись самыми преданными и храбрыми воинами Христа, но Конрад понимал: объединенные силы Египта и Сирии нападут на их лагерь на окраине Акры и сотрут с лица земли последнее напоминание о христианском правлении в Палестине. Это только вопрос времени.

Поэтому его солдаты считали прибытие сил с запада манной небесной. Двадцать тысяч солдат, облаченных в блестящие латы, с новейшим оружием из Франции и Италии воспринимались ими как армия ангелов, пришедших с моря, чтобы вернуть Святую землю ее законному христианскому королю Конраду де Монферрату. Дворянин знал, что большинству его горячо преданных солдат даже в голову не пришло, что военачальники этой дивной армии спасителей могут иметь собственные виды на Иерусалимский престол.

Конрад потер шрам на левой щеке — он часто так делал, когда глубоко задумывался. Неровная красная полоска шла от глаза почти до самой губы, как будто он однажды так сильно рыдал, что слезы промыли глубокую борозду на лице. Его солдаты разнесли по свету много историй о его отваге в сражениях с безбожниками, и все считали, что свой шрам он заработал во время смелой вылазки против могущественного противника. Правда была не слишком приятной, поэтому он даже не пытался разубеждать свой народ.

Король Иерусалима вышел из своего когда-то алого, а теперь выцветшего под разрушительными действиями соленого ветра и солнца шатра. Его командный пункт больше ничем не напоминал величественный королевский павильон, который разворачивали лишь во время сражения. А само сражение уже перестало быть историческим событием, определяющим короткую, но славную минуту в жизни любого молодого человека. Сражение стало тоскливой, рутинной, каждодневной работой.

Он обнаружил, что лезет в карман за зеленым нефритовым ожерельем, которое частенько перебирал в руках, когда погружался в размышления. В конце ряда сверкающих бусинок свисал восьмиугольный амулет. Если бы кто-то захотел рассмотреть его поближе, то был бы поражен, увидев, что на нефрите выгравированы еврейские буквы. Это было воспоминание о давно минувших годах; он сорвал его с шеи женщины-язычницы, которой выпала честь первой пасть от руки самого Конрада по прибытии им на Святую землю. Темноволосой красавице не посчастливилось: она оказалась в караване, который шел по окраинам Синая, когда на него напали крестоносцы. Тот набег явился значимым событием, и Конрад многие годы носил с собою амулет как напоминание о его священной цели — очистить Святую землю от языческих полукровок и христопродавцев. А шрам на его лице будил еще более неприятные мысли о памятном дне, но также служил напоминанием о том, какую цену должен заплатить правоверный за торжество победы.

Конрад шагал по задымленному лагерю, по земле, покрытой кучами мусора и человеческими экскрементами, гладил рукой свои преждевременно поседевшие кудри и вспоминал. Маркграф Монферрат вырос в красивейших дворцах Франции, где исполнялись любые его прихоти, где каждая девица в замке его отца была готова с радостью утолить зуд в его чреслах. Но жизнь, исполненная изобилия, неизбежно пресыщает и наскучивает, уступая место юношескому стремлению к свободе и приключениям.

Вопреки предупреждениям разгневанного отца или, скорее всего, из-за них Конрад покинул тенистые рощи дворца и, потакая своей прихоти, отправился на корабле к родственникам в Палестину. Молодой маркграф Монферратский, подгоняемый мечтами о завоеваниях и славных сражениях с безбожниками, прибыл в Иерусалим. По пути он успел набить шишки в междоусобных стычках между братьями-христианами в Византии и в сражениях против турецких орд, посягавших на земли христиан. Он с ужасом констатировал внутреннюю опустошенность и пораженчество провального правления Ги де Лузиньяна. Вместо жизни, полной подвигов против орд варваров, Конрад увидел, что единственные войны, которые интересовали знать, — междоусобные.

Маркграф побывал по приглашению в нескольких благородных семействах и быстро понял, насколько ухудшилась политическая ситуация. Конрад осознал, что большую часть феодальной знати Иерусалима не заботило выживание государства. Лишь Рено де Шатильону хватило мужества и решимости противостоять нависшей мусульманской угрозе. Конрад тут же сошелся с самодовольным рыцарем, несмотря на предупреждения короля Ги и недоверие мелких аристократов, и даже принял участие в нескольких дерзких набегах на караваны язычников. Именно во время своего первого набега с Рено он заработал шрам на щеке, хотя и получил его от руки недостойного, по его мнению, противника.

Отогнав неприятные воспоминания, Конрад стал размышлять о своем союзе с Рено де Шатильоном. Он знал, что у Рено мало сторонников, особенно после его дерзкого нападения на Мекку и Медину, но Конрада почти не заботило мнение придворных скептиков. Благородные семьи Иерусалима не ценили пыл и самоотдачу Рено, они не понимали, что только постоянная демонстрация силы и храбрости может сдержать безбожников. Конрад, разочарованный бесконечной междоусобицей среди знати, заметил приближающуюся беду намного раньше своих противников при дворе и подготовился ко дню, который, как он надеялся, никогда не настанет. Но этот день оказался неотвратим.

Конрад переступил через дохлую крысу, которую атаковали муравьи, и гордо направился к вновь прибывшим, чтобы поприветствовать их. При этом он продолжал размышлять над тем, насколько сильно за такое короткое время изменилась его жизнь. Дворяне больше пяти лет наблюдали, как он из избалованного аристократа, прожигающего жизнь в поместьях Иерусалима, превратился в отчаянного отшельника, возглавившего банду всякого отребья, выучившегося выживать в почти первобытных условиях. Как ему не хватало теплой пуховой перины на кровати и тишины толстых каменных стен! Как не хватало аромата сирени, который разносил теплый летний ветерок! Сейчас он чувствовал только запах смерти и разложения. В лагере лишь недавно утихла эпидемия сыпного тифа, забравшего еще семьдесят человек, но запах изъеденных болезнью трупов, словно зловонное облако, продолжал витать над лагерем.

После падения Иерусалимского королевства и захвата короля Ги выжившие дворяне сдались на милость Саладина в обмен за возможность покинуть Палестину. Султан с радостью согласился, понимая, что казнь сделает из родовитых пленников мучеников, за смерть которых незамедлительно последует возмездие от их семей в Европе. Изгнание главных семей, чьи интриги подорвали правление христиан, намного действеннее для подавления любого сопротивления со стороны оставшегося христианского населения Иерусалима. Когда вся верхушка знати сбежит в свои наследственные замки на запад, у христианских масс не останется необходимого центра, возле которого можно сплотиться и организовать сопротивление мусульманскому захвату.

Конраду повезло. Его не было в Палестине, когда пал Иерусалим, — он уехал в Византию с дипломатической миссией. Весть о поражении короля Ги при Хаттине не успела достичь Константинополя, и Конрад ступил на корабль паломников, направляющийся в Акру, в полном неведении относительно того, что произошло на Святой земле. Конрад никогда не забудет жуткую тишину, встретившую небольшое судно, переполненное испуганными греками, потратившими все свои сбережения, чтобы посетить Священный город, когда они пришвартовались в покинутом порту. Ни звона колоколов, ни каких-либо признаков жизни вообще. Конрад сошел на берег с дурным предчувствием, внутренний голос нашептывал ему, что его жизнь никогда больше не будет прежней. В конце концов, заметив нейтральный киприотский флаг на мачте, к ним медленно подошел сарацин, чтобы поприветствовать вновь прибывших, которые, по его разумению, являлись дружественными купцами. Ошеломленный Конрад увидел, как по берегу как ни в чем не бывало идет безбожник в тюрбане, и сразу все понял. Маркграф не стал разуверять глупого араба в том, что он принял его за другого, и выяснил правду: Палестина пала, король Ги заключен под стражу в Дамаске. Иерусалим тогда еще подвергался осаде, но не пройдет и двух недель, как падет и он. Власти Саладина не поддалась лишь ливанская цитадель христианства в Тире.

Возможно, что-то в поведении Конрада, а именно выражение ужаса на его лице, который не удалось скрыть при этих новостях, заставили бородатого солдата насторожиться и в конце концов поднять тревогу по поводу прибытия «торгового» судна. К счастью, Конраду удалось вернуться на борт живым, и он тут же приказал испуганному капитану плыть в Тир, пока их не поймали и не поработили безбожники, захватившие Святую землю.

Прибытие Конрада в Тир знаменовало начало долгой болезненной кампании по восполнению разрушительных потерь, которые познал его народ от рук язычников. Маркграф отказался признавать поражение и изгнание. Возмущенный жестоким убийством своего друга Рено, маркграф поклялся отомстить Саладину. Но обессиленные военачальники в Тире пали духом и начали готовиться к сдаче города на милость мусульман. Конрад понял, что его народу необходим новый вдохновитель, новый монарх, который бы вселил в них веру, поэтому он насильно женил на себе Изабеллу, сестру Сибиллы — жены свергнутого короля Ги. Конрад, обеспечив кровными узами трон, объявил себя новым королем Иерусалима и стал для своего народа отчаянно необходимым символом, знаменующим перелом в противостоянии.

И на какое-то время это сработало. Конрад вселил надежду в оставшихся в живых крестоносцев, и они довольно успешно выдерживали длительную осаду Тира, которую организовал Саладин. Когда пришла суровая зима и Саладин был вынужден снять осаду, Конрад предпринял дерзкую попытку отвоевать Акру. И там он оказался в ловушке между безжалостной армией племянника султана Таки-ад-дина и бескрайним морем.

Сражение за сражением, поражение за поражением — и силы его армии истощились. Конрад понял, что в рядах солдат возникло недовольство и что он просто обязан восстановить утраченный войском боевой дух, пока его номинальное царствование не закончилось кровавым переворотом.

Поэтому прибытие армады крестоносцев должно было стать именно тем бальзамом, который излечил бы израненные души обессилевшего войска. Но когда сегодня утром маркграфа разбудил встревоженный, что-то бормочущий паж, его вдруг охватил страх. Он вышел на пляж, чтобы самолично лицезреть огромное количество военных кораблей, которые набились в гавань, и почувствовал, как по телу побежали мурашки. Как ни старался Конрад, он не мог отделаться от ощущения, что эта новая армия крестоносцев никакие не спасители и не союзники. Они — настоящие завоеватели, для которых законные притязания какого-то дворянина не значат ничего в сравнении с амбициями их собственного полководца.

Тогда, покинув лагерь и шагнув на серый прибрежный песок, король Иерусалима наконец увидел полководца этой армады. Шлюпка Ричарда только-только пришвартовалась, в ней сидели король Анжуйский, его полководец Уильям Тюдор, с которым Конрад уже встречался сегодня утром, ибо тот был членом разведывательного отряда. Высокий юноша с медными кудрями уверенно ступил на Святую землю. Конрад лет десять не видел Ричарда, со времен своего последнего визита в Лондонский дворец, куда отправился по поручению отца. Тогда Ричард был импульсивным юношей, едва ли подходившим для того, чтобы унаследовать трон неторопливого короля Генриха. По правде сказать, насколько Конрад помнил, старик нередко весьма открыто жаловался, что устал от юношеских выходок своего сына. Маркграфу было интересно, изменился ли за эти годы — если такое вообще могло произойти — молодой король, на чьи плечи теперь легла и судьба маркграфа.

Что ж, тяга юноши к драматическим эффектам очевидна. Ричард быстро преклонил колени, зачерпнул горсть песка, театрально его поцеловал. Придворные последовали его примеру. «Ах, какая помпезность и церемонность!» — мрачно подумал Конрад. Такое почитание Святой земли, обетованного дома всех христиан, выглядело нарочитым, ибо сыны Европы знали о ней лишь по легендам. Интересно, как быстро этот юнец поймет суровую правду о том, что эта земля не святая и не обетованная — уж во всяком случае для христиан.

Конрад гордо вскинул голову и, пытаясь держаться с достоинством, зашагал навстречу вновь прибывшим. Он мучительно осознавал: на нем грязный, порванный плащ — разительный контраст с безупречной шелковой мантией, украшавшей плечи Ричарда. Маркграф увидел, что Ричард тоже заметил этот контраст, и усмехнулся. Ублюдок.

Паж Конрада, тощий Жан Кудэр, сделал шаг вперед, как того требовал протокол, и низко поклонился английскому королю. Конрад понимал, что в аристократической иерархии Ричард ему ровня, но всем присутствующим на деле было ясно, кто из этих двоих значительнее. Ричард. Пока.

— Сир, позвольте представить Конрада, короля Иерусалима, маркграфа Монферрата, наместника Христа на Святой земле. — Кудэр, как обычно, изъяснялся на витиеватом французском, и в его дрожащем голосе слышалось привычное смирение. Но Ричард не удостоил ни пажа, ни его господина даже взглядом. Он повернул голову налево, потом направо, следя за взволнованной беготней солдат Конрада, которые выбежали из палаток, чтобы хоть мельком увидеть своего золотоволосого спасителя.

Пристальный взгляд Ричарда ощупал неряшливых солдат в грязных кольчугах, ряд военных палаток, расположенных на берегу и протянувшихся на полтысячи шагов вглубь побережья, скалистые холмы, которые фактически служили границей между территориями франков и язычников. Вдалеке в лучах полуденного солнца виднелись каменные башни Акры. На орудийных башенках трепетали зеленые флаги с ненавистным золотым полумесяцем — знамена мусульманской армии. Эти развевающиеся стяги для Конрада и его воинов являлись постоянным напоминанием об их неудачной попытке отвоевать крепость у сарацин и унизительном положении беженцев на собственной земле.

Этот символ тоже не ускользнул от внимания недавно прибывшего короля. Ричард покачал головой и вздохнул, словно отец, выражающий свое разочарование неумелым сыном. Завуалированное презрение разозлило Конрада. Маркграф почувствовал, как его ладонь непроизвольно накрывает рукоять меча, но он сумел сохранить хладнокровие и ослабил хватку. Встретившись взглядом с Ричардом, он понял, что молодой человек смотрит на него с особенным выражением, в котором угадывалась этакая смесь веселья и презрения. После небольшой паузы король Англии протянул руку королю Иерусалима.

— Я поражен твоим лагерем, маркграф, но еще больше я поражен тем, что павшее Иерусалимское королевство не оставляет свои притязания на трон, — сказал Ричард, крепко хватая Конрада за запястье, когда тот неохотно протянул руку. — Как долго вы сдерживаете осаду сарацин?

По его насмешливому тону было ясно, что он удивлен, что этому сброду вообще удалось устоять против армии Саладина, особенно под предводительством Конрада.

Прежде чем отвечать этому высокомерному юнцу, Конрад глубоко вдохнул, заставив себя успокоиться. Маркграф понимал, что его солдаты наблюдают на ним в надежде, что он официально подтвердит их союз с вновь прибывшими. Конрад также понимал, что ему придется попридержать свой пыл, иначе он, разозлив Ричарда, скорее всего умрет. Слухи о жестокости молодого монарха пересекли океан намного раньше, чем прибыл он сам.

— Восемнадцать месяцев, — ответил Конрад, гордо выпячивая грудь. Да, это было настоящим чудом, что они продержались так долго на клочке земли в окружении орд сарацин с одной стороны и морем с другой. И все благодаря мужеству и упорству его воинов, поэтому Конраду хотелось, чтобы этот заезжий король понял, что перед ним стоят самые храбрые в христианском мире солдаты. — Язычники правят городом, но мы контролируем побережье. Моя армия насчитывает всего десять тысяч солдат, однако мы оттеснили армию сарацин, несмотря на их значительное численное превосходство.

Ричард не мигая взглянул прямо в глаза Конраду, словно орел, издалека следящий за добычей. Потом громко произнес, явно стараясь, чтобы его слова достигли ушей собравшихся неподалеку солдат Конрада:

— Впечатляет. Эти солдаты — настоящие львы! Они станут гордостью моей армии.

Конрад услышал, как за спиной раздался довольный ропот возбужденных солдат, и с возрастающим раздражением понял, что Ричард заигрывает с толпой, сладкими речами стремится обеспечить себе поддержку в рядах его армии. Старый трюк.

— Они на самом деле отважные воины, и я горд тем, что такие люди служат под моим началом подобно героям, которые защищали Карла Мартелла в битве при Пуатье[58], — ответил Конрад так же громко, как говорил Ричард. Он понимал, что мало походил на Божий Молот, который остановил мусульманское вторжение во Францию четыреста лет назад. Но будь он проклят, если позволит этому мальчишке хитрыми речами перетянуть на себя командование его войском.

Ричард улыбнулся, и в этой улыбке не было и намека на благодушие и дружелюбие.

— Мартеллу удалось отогнать безбожников от сердца христианского мира, а не загнать в ловушку собственную армию, — заметил Ричард.

Конрад вспыхнул, с трудом сдерживая ярость.

— Временное отступление, — ответил Конрад не так уверенно, как хотелось бы. — Но с вашей помощью, несомненно, я загоню язычников в море.

Ричард почесал щеку и мимоходом огляделся, как будто устав от разговора.

— Если бы вы со своим королем Ги не сдали Иерусалим, вам моя помощь вряд ли понадобилась.

Конрад почувствовал, как от волнения у него стала подергиваться щека.

— Ги — распустивший сопли идиот, — произнес Конрад. — Я стану настоящим королем в соответствии с божественным правом, дарованным моей семье.

Ричард шагнул вперед и, приблизив свое лицо к лицу Конрада, с беспощадной проницательностью посмотрел ему в глаза.

— Королями становятся благодаря деяниям, а не словам, даже если это слово Божье.

Казалось, Конрад вот-вот готов был взорваться, как вдруг вспомнил: холодные голубые глаза, в которые он смотрел, принадлежат тому самому сбившемуся с пути мальчишке, которого постоянно стыдил король Генрих.

— Очень мудро, Ричард, — ответил он, и его губы растянулись в кривой улыбке. — Если не ошибаюсь, твой отец говорил что-то подобное и тебе. Причем не единожды, насколько я помню. И без снисходительности.

В одну секунду маска спала, и Конрад увидел истинное лицо Ричарда: на точеном лице проступили черты безжалостного убийцы. Конрад понял, что его слова ударили дракона в самое уязвимое место. Неужели его правлению в роли номинального короля Иерусалима придет быстрый конец от меча мстительного, оскорбленного монарха?

А потом избалованный, обидчивый ребенок вновь исчез, уступив место спокойному, уравновешенному политику. Ричард отвернулся от Конрада, как будто и так потерял много времени за разговорами с этим самопровозглашенным королем. Он обратил взгляд на дрожащего пажа Конрада, который с плохо скрываемым ужасом наблюдал за ними, став невольным свидетелем напряженного противостояния между двумя тронами.

— Приведи вашего лучшего глашатая, владеющего языком безбожников, — приказал Ричард. — Я хочу передать послание язычнику Саладину. — Потом, повернувшись к Уильяму, безучастно стоявшему рядом во время пылкого обмена «любезностями», и понизив голос, но так, чтобы услышал Конрад, произнес: — Поедешь с глашатаем. И возьми с собой пленного матроса, дабы он на деле подтвердил свои обещания. Я должен знать каждое слово, которое будет произнесено в кругу безбожников.

Конрад сделал было шаг вперед, чтобы возмутиться. Неслыханное оскорбление! Заподозрить, что глашатай неверно истолкует или утаит информацию от своих братьев во Христе! Но что-то в холодных глазах Ричарда заставило маркграфа прикусить язык. Этот высокомерный нахал, как ни крути, был последней и единственной надеждой Конрада. Во всяком случае пока без помощи Ричарда ему не обойтись. Ричард вновь взглянул на Конрада, как будто в раздумье.

— Мои люди устали после длинного и трудного пути, — произнес он. — Может, окажете милость и устроите пир в честь прибытия на Святую землю ваших братьев?

Затем, не дожидаясь ответа, направился к толпе любопытных зевак, которые в волнении тянули к нему руки.

— Вы окажете мне честь, — прошипел Конрад, наблюдая, как Ричард обнимается с его солдатами, словно со своими собственными. Конрад заметил восторженный блеск в глазах воинов, будто Ричард Львиное Сердце был самим Христом, спустившимся с небес, чтобы привести их к победе и раю. Все его солдаты сосредоточили свое внимание на этом отважном приезжем в роскошной алой мантии. В одно мгновение Конрад, их единственный предводитель в самые суровые военные времена, был забыт.

Конрад медленно побрел назад, к лагерю. Своему лагерю. Глядя на выцветшие, рваные палатки, трепещущие на морском ветру, маркграф заставил себя обуздать эмоции. Да, сейчас Ричард Львиное Сердце ему необходим. Но когда они одержат победу над Саладином, у него будет более чем достаточно времени, чтобы организовать этому королю-мальчишке несчастный случай с печальным исходом.

Глава 24

ГЕРОЛЬДЫ

Маймонид мог списать это на игру воображения, но ему показалось, что время остановилось. Тронный зал султанского дворца был на удивление тих и недвижим. Воздух застыл, как будто весь двор Айюбидов задержал дыхание. Даже вездесущие мухи таинственным образом исчезли из украшенного колоннами зала, вероятно испугавшись самого противостояния, которое назревало под покровом убийственной тишины. В этом подавляющем вакууме, настолько мощном, что он вобрал в себя даже память о звуке, раввин понял истинный смысл высказывания замкнутых знатоков каббалы[59]: «В тиши раскрывается бесконечность». В этот решающий момент, когда все другие мысли вылетели из головы, Маймонид почувствовал присутствие Господа. И Судьбы.

На мраморном полу, всего в тридцати шагах от раввина, стояли испуганные герольды. Они принесли вести — пока еще не озвученные — от прибывших недавно полководцев, вести, которые перевернут ход истории. Троих отрядил король по прозвищу Ричард Львиное Сердце, чьи корабли были впервые замечены у берегов Палестины всего четыре дня назад. Новость о прибытии неверных захватчиков тут же облетела округу, вселяя ужас в сердца евреев и мусульман и неуверенность — в сердца оставшихся в Иерусалиме христиан, которые уже привыкли к снисходительному и беспристрастному правлению Саладина. Шпионы аль-Адиля сообщили, что у северного побережья кинули якорь более двухсот судов, на борту которых от пятнадцати до двадцати пяти тысяч человек. Новоприбывшие присоединились к своим осажденным братьям в окрестностях Акры. Такая армия, объединившись с остатками сил крестоносцев из Палестины, представляла собой довольно серьезную и непосредственную угрозу мусульманскому господству.

Султану удавалось сохранять внешнее спокойствие, но Маймонид заметил первые признаки неподдельного напряжения на лице друга; таким он не видел султана почти два года — со дня сражения при Хаттине. После того как пал Иерусалим, а выжившие франки были нейтрализованы на побережье, где, как надеялся раввин, они в конце концов умрут от голода или тифа, Саладин разрешил большей части своих сподвижников, принимавших участие в священной войне против неверных, вложить оружие в ножны и вернуться домой, в Сирию и Египет. Он сохранил ядро боевых сил, чтобы оборонять Палестину, но этого было недостаточно для противостояния угрозе подобного масштаба.

За минувшие несколько дней султан послал гонцов во все города Святой земли, призывая всех годных к военной службе мужчин присоединиться к армии султана. Но понадобится несколько недель, прежде чем войско султана нарастит былую мощь. Да и порядок в государстве быстро рушился. Мрачный покров нервного ожидания, который в течение нескольких месяцев окутывал Иерусалим, сейчас превратился в истерию, грозившую перерасти в настоящий хаос. Целые семьи бежали в поисках иллюзорной безопасности в горы, оставляя свои дома на разграбление мародерам. Ситуация ухудшилась, когда пришло известие о том, что франки перехватили и потопили судно, перевозившее из Египта так необходимое сейчас оружие.

А потом прибыли гонцы. Под ненавистными — золотой крест на темно-красном — знаменами франков. Маймонид думал, что больше никогда не увидит эти стяги. Все трое прибыли в Иерусалим без оружия. Нервные лучники Саладина пристрелили бы их еще у городских ворот, но герольды обернулись в голубые плащи дипломатов, зная, что закон султана запрещает стрелять в переговорщиков.

Гонцов проводили в тронный зал, куда поспешно созвали всю знать. Сотни дворян (притязания некоторых были по меньшей мере сомнительными) собрались в огромном помещении с высокими потолками, а полководцы и более мелкие чины армии Саладина выстроились в ожидании в два длинных ряда. Военные облачились в лучшие церемониальные одежды бирюзовых тонов, их головы венчали идеально накрученные белые чалмы, в руках — поднятые в знак приветствия ятаганы, усыпанные драгоценными камнями. Герольды стояли в самом центре почетного караула — острые лезвия находились в опасной близости от их плеч. Маймонид, как, вероятно, и сами посланники, прекрасно понимал, что воины готовы изрубить их на мелкие кусочки, если султан внезапно отменит закон о дипломатической неприкосновенности незваных гостей.

Пока аль-Адиль с сердитым видом сидел рядом с пустым троном, весь зал с трепетом ждал появления султана. Саладин редко опаздывал на официальные события, но сегодня задержался намеренно. Маймонид понимал, что султан хочет дать понять гонцам крестоносцев, что у него есть дела и поважнее. На самом деле за минувшие несколько недель на повестке дня у султана не было ничего более важного, чем прибытие крестоносцев.

В то время как придворные во всепоглощающей тишине замерли, ожидая начала переговоров, Маймонид рассмотрел гостей. Одного из них он уже видел раньше — это был герольд по имени Уолтер Алджернон, молодой человек с соломенными волосами и щедро усыпанным веснушками лицом. Уолтер состоял на службе у спасшегося бегством франка Конрада, который отказался принять дарованную великодушным Саладином амнистию и присоединился к уцелевшим франкам близ Акры. За последние полтора года армия Саладина несколько раз сталкивалась с войсками Конрада, но ни одна из сторон не одержала победу, поэтому стычки переросли в неофициальное перемирие, так как и те, и другие устали от непрекращающихся боевых действий. За эти месяцы Уолтер, выступавший в роли посланника Конрада и главного посредника в переговорах, стал при султанском дворе если не желанным, то частым гостем. Для Уолтера, родившегося и выросшего на берегах реки Иордан, которая протекала на границе владений крестоносцев с мусульманской Сирией, арабский был родным. Он заслужил уважение самого султана своим добросовестным посредничеством.

Остальные двое были незнакомы. Один — явно воин европейской армии, только что сошедшей на берег. Высокий, с ниспадающими темными волосами и печальными глазами, он имел разительное сходство с изображением Иисуса из Назарета, которое висит в церквях в Иерусалиме. В то время как Уолтер, казалось, нервничал и суетился, стоя в самом центре огромного зала (ранее, когда герольд доставлял послания от Конрада, его никогда не окружали вооруженные до зубов воины), европеец оставался потрясающе спокойным перед лицом возможной смерти. Он не сводил взгляда с пустующего трона и терпеливо ждал.

Маймонид был заинтригован. Даже несмотря на то, что вновь прибывший гость, вероятнее всего, никогда не находился в окружении арабов и никогда не бывал в таком роскошном зале, украшенном чужеземными фресками и геометрическими фигурами, он, казалось, был полностью поглощен возложенной на него миссией. Этот крестоносец не проронил ни слова с того момента, как два брата-близнеца — телохранители Саладина — проводили их в зал, но Маймонид сразу почувствовал, что в нем нет ни высокомерия, ни ярости, присущих крестоносцам. Европеец, наоборот, излучал спокойствие, которое непостижимым образом лишь подчеркивало мистическую власть тишины, нависшей над залом.

Третий гонец, если его можно было так назвать, оказался самым необычным. Темная, как сажа, кожа, густые курчавые волосы, выступающий крючковатый нос, пара золотых серег, которые оттягивали мочки ушей, — этот человек явно был либо из Йемена, либо из Эфиопии. Он, несомненно, был рабом; низко склонив голову и скрестив перед собой руки, он стоял за спиной европейца. Чернокожий раб был напуган, и Маймонид с жалостью смотрел на его дрожащую фигуру. Что делает здесь этот раб? При разговоре, имеющем такую дипломатическую важность?

Массивная, отделанная серебром дверь распахнулась, пронзая тишину тяжелым металлическим лязгом, — и все мысли тут же вылетели из головы раввина. Большой и сильный телохранитель, чью макушку и лоб покрывали витиеватые татуировки, поднял трубу, вырезанную из бивня африканского слона, и в тот же миг мощный звук возвестил о прибытии султана. Этот звук эхом пронесся по огромному залу, и многие восприняли его как сигнал о приближении Судного дня. Маймонид вдруг почувствовал, как у него болезненно завибрировали барабанные перепонки.

Вошел Саладин, и все присутствующие пали ниц, за исключением почетного караула и Уолтера с европейцем. Раб же, со своей стороны, просто распростерся на земле, когда султан проходил мимо него. Саладин лишь мельком взглянул на неожиданного гостя, потом опустился на свой трон с подлокотниками в форме львов. В то же мгновение лысый паж, стоящий у трона, поднял серебряный жезл, украшенный резными витыми листьями и цветами, и трижды ударил им оземь. Все по сигналу поднялись с колен, включая и чернокожего раба, прибывшего с герольдами. Затем крестоносцы поклонились султану в пояс. Протокольные формальности были соблюдены, и Саладин обратил свое внимание на посланца Конрада.

— Благородный Уолтер, в моем дворце ты всегда желанный гость, — по-арабски приветствовал гонца султан. — Вижу, ты привел своих друзей. Пожалуйста, представь их.

Пока Саладин говорил, Маймонид заметил, что раб что-то нервно шепчет на ухо незнакомцу. По-видимому, чернокожий — переводчик. Странно, учитывая, что Уолтер и сам способен оказать такого рода услугу своему сотоварищу. Раввин обратил внимание на Саладина, который удивленно приподнял темные брови, — ему в голову тоже пришла подобная мысль.

Уолтер, игнорируя шепчущего раба, громко ответил по-арабски:

— Для нашей делегации, как всегда, большая честь, великий султан, что ты удостоил нас своим гостеприимством. — Его голос звучал почти по-женски высоко. — Позволь мне представить сэра Уильяма Тюдора, недавно прибывшего из Англии — страны, расположенной за самым дальним горизонтом, где садится солнце.

Саладин смерил Уильяма долгим взглядом. Казалось, султан пристально рассматривает молодого рыцаря, пытаясь заглянуть ему в самую душу.

— Приветствуем тебя именем Всевышнего на земле Авраама, сэр Уильям, — произнес султан на превосходном французском.

Молодой рыцарь невольно открыл от удивления рот, и Маймонид заметил мелькнувшую на лице Уолтера улыбку. Придворные, не владеющие языком неверных, переминались с ноги на ногу, ибо уже не могли сдерживать охватившее их волнение. Старый доктор, который сам хорошо владел языком варваров, без труда следил за речью султана. Однако Маймонид был удивлен: зачем Саладин снизошел до того, что обратился к ничтожному посланнику на его родном языке?

Человек по имени Уильям быстро справился с изумлением, поклонился, но промолчал. Саладин повернулся к рабу, возбудившему его любопытство.

— А это кто? — спросил он Уолтера, вновь переходя на арабский.

Уолтер попытался скрыть презрение, но не сумел.

— Это всего лишь жалкий раб, — ответил Уолтер и после минутного колебания сообщил очевидное: — Он служит сэру Уильяму вторым переводчиком.

В глазах Саладина появилось неподдельное веселье.

— Вижу, с течением времени уровень доверия между франками ни капли не возрос.

При этих словах султана раздался взрыв хохота, который тут же стих, потому что аль-Адиль, призывая сохранять тишину, шикнул на придворных.

Саладин взглянул на печальное, но исполненное чувства собственного достоинства лицо раба, пожал плечами и вновь повернулся к герольду.

— Полагаю, вы принесли мне очередное послание от моего старого друга Конрада, — произнес султан.

Уолтер нервно замялся.

— Честно говоря, это послание от полководца, возглавляющего армаду франков, которая недавно прибыла к благословенным берегам, о чем ты, без сомнения, слышал, сеид.

Маймонид заметил, как напряглось лицо Саладина. Значит, вот оно — первое официальное обращение военачальника армии захватчиков.

— Продолжай.

Уолтер вытянул из-за пазухи своей черной бархатной хламиды свиток, запечатанный сургучом с изображением льва, купающегося в лучах восходящего солнца. Посланник неспешно развернул свиток. Откашлялся и начал читать.

— От Ричарда, короля Англии, Саладину, султану сарацин. Да пребудет с тобой мир и Божье благословение…

— Мир под сенью мечей! — Эти слова подобно тому, как кобра выплевывает свой яд, бросил аль-Адиль.

— Тишина! — В редких случаях Саладин публично урезонивал брата, и придворные втянули головы в плечи от непривычной вспышки гнева. Аль-Адиль, извиняясь, низко склонился перед султаном.

— Прошу, продолжай, — обратился Саладин к Уолтеру.

Гонец кивнул и продолжил читать вслух:

— Наши народы находятся на грани жестокой и бессмысленной войны. Вести о твоем милосердии достигли даже лондонских дворцов. Молю тебя предотвратить эту войну, которая принесет лишь страдания невинным. Приглашаю посетить мой лагерь в Акре, где султана встретят с величайшими почестями.

Уолтер помолчал, как будто не мог дочитать послание до конца. Глубоко вздохнув, он быстро закончил:

— И мы, два человека чести, сможем договориться о мирной сдаче твоей армии.

На мгновение повисла такая глубокая тишина, что Маймониду показалось, что он слышит шум моря, раскинувшегося за далеким горизонтом. Потом в зале раздались возмущенные крики придворных и военачальников. Раввин взглянул на султана, который, услышав оскорбительное предложение, смог сохранить хладнокровие. Но старик заметил, что глаза Саладина пылают едва сдерживаемым гневом.

Брат Саладина был, как и ожидалось, менее сдержан.

— В ответ мы отошлем на блюде голову этого герольда, — заявил он.

При этих словах Уолтер побледнел, и Маймонид решил, что он вот-вот лишится чувств. Обычно Саладин не казнил гонцов, но в этой части земли подобная практика давно и широко применялась.

Раввин также заметил, что вновь прибывший Уильям не сводит глаз с султана, как будто оценивает врага по его реакции на обидное предложение.

Минуту Саладин позволил придворным пошуметь, затем сделал знак пажу, который неоднократно ударил серебряным жезлом по мраморному полу, чтобы восстановить порядок в зале. От его частых ударов плиты покрылись трещинами, словно паутиной. Наконец воцарилась относительная тишина.

Саладин повернулся к придворным. Он переводил взгляд с одного на другого, как будто пытался вселить в них спокойствие, которое излучал сам.

— Тихо, братья мои, — мягко произнес он. — Сейчас нам нужна ясная голова.

Султан повернулся к Маймониду:

— Что известно нашим шпионам об этом Ричарде?

Раввин почувствовал, что все удивленно уставились на него, некоторые (включая аль-Адиля) с ненавистью. Маймонид, выучившийся на лекаря, за эти годы стал негласным советником султана. Саладин стал доверять суждениям старика как в делах медицины, так и государства. Но недавняя просьба султана — побеседовать со шпионами аль-Адиля и дать беспристрастное заключение об опасности, которую таит этот новый завоеватель, — была по меньшей мере необычной и превратила во врагов тех придворных, которым ранее поручалась работа с разведкой. Саладин, пытаясь развеять тревогу Маймонида о его репутации при дворе, сказал: «Кто лучше сможет разобраться в людских душах, как не человек, который лечит тела?» Раввин не совсем был согласен с подобным толкованием, но у него не было иного выбора, и он повиновался.

— Король Анжуйский, который сам себя называет Львиное Сердце, молод и дерзок, — ответил он, надеясь, что его оценка соответствует действительности. — Воины одновременно любят и боятся его.

Маймонид заметил, как чернокожий раб что-то быстро зашептал на ухо Уильяму. Лицо рыцаря посуровело, он холодно посмотрел в глаза раввину.

— Действительно ли он человек чести? — Казалось, султана совершенно не заботит ворчание придворных, недовольных тем, что он полагается на обтекаемые высказывания старого еврея.

— А вот этому уже я свидетель, великий султан, — заговорил по-французски Уильям Тюдор. По залу пронесся испуганный ропот, придворные стали переговариваться друг с другом, пытаясь истолковать слова неверного.

Саладин улыбнулся Уильяму как отец, которого развеселило воодушевление чада.

— Ты слишком добр, сэр Уильям, — ответил он по-французски, к вящему недовольству арабской знати. — Но я должен полагаться на менее предвзятые источники.

Уильям поклонился, потом повернулся к Маймониду, который, будучи одним из немногих, кто понимал этот краткий обмен репликами, чувствовал себя ужасно неуютно.

— Его воины заработали зловещую репутацию, — продолжал раввин, стараясь не обращать внимания на враждебные взгляды, подобные крошечным иглам, пронзающим его сердце. Затем он выдержал паузу, понимая, что Уильяму, верному псу мерзкого Ричарда, скорее всего, не понравятся его следующие слова. — Они грабили и мародерствовали по всей Европе. Целые деревни были разорены подчистую. Они ничем не отличаются от неотесанных варваров, которые, словно чума, прибыли на Святую землю сотню лет назад.

Столь резкое публичное осуждение крестоносцев наверняка помогло бы лекарю завоевать уважение, если не восхищение многих придворных султана, но Уильям по понятным причинам был взбешен.

— Я должен возразить! — выкрикнул он по-французски, прерывая речь Маймонида.

Аль-Адиль встал, нависнув над пажом Саладина, который испуганно отступил в сторону.

— Еще раз откроешь пасть без разрешения, и я вырву твой язык. — Слова были произнесены на ломаном французском, которому, в отличие от безупречного произношения султана, недоставало замысловатого акцента. Тем не менее смысл сказанного был абсолютно понятен.

Маймонид заметил, как затрясся Уолтер. Посланник Конрада положил руку на плечо Уильяма, пытаясь обуздать его пыл, поскольку последний, удивленно приподняв бровь, встретился взглядом с аль-Адилем. Перешептывание придворных переросло в равномерный гул, ибо те немногие, кто понимал по-французски, переводили остальным слова аль-Адиля. Саладин дал знак пажу, чтобы тот постучал жезлом по полу и восстановил тишину, но прежде повернулся к брату. Маймонид стоял достаточно близко, поэтому слова султана, от которых у него похолодело сердце, достигли его ушей:

— Если ты еще раз позволишь себе выказать неуважение к гостю, брат мой, я отрежу тебе не только язык, но и уши, и выколю глаза.

Аль-Адиль, красный от обиды, опустился на свое место. Некоторые придворные с изумлением увидели, как этого курда-великана резко поставил на место собственный брат, но в большинстве своем они понимали: Саладин мудрый правитель, который пытается, насколько это возможно, деликатно урегулировать ситуацию. Армия неверных пристала к берегам их земли — от этого факта уже никуда не денешься, гневом и яростью ничего не изменишь. Войско варваров под предводительством Ричарда Львиное Сердце можно победить только с помощью железной воли и самообладания — качеств, которые Саладин всегда демонстрировал в критические моменты. А сейчас наступил самый напряженный момент в жизни всех присутствующих.

— Молю, прости его невоспитанность, он все еще дитя дикой пустыни, — вновь заговорил султан по-арабски. — Я готов дать ответ вашему королю, если вы окажете мне любезность его передать.

Уолтер, явно обрадовавшись тому, что султан сумел сохранить самообладание (несмотря на то что его придворных раздирали негодование и ярость), достал из-за пазухи чистый свиток и перо и начал записывать ответ султана на послание Ричарда.

Глава 25

«ЛАГЕРНЫЙ» ТИФ

Уильям обрадовался, когда наконец вдалеке показались походные костры лагеря крестоносцев. Стоя на скалистой тропинке, высоко в горах, окружавших лагерь, он при свете полной луны разглядывал трепещущие на морском ветру шатры. Его конь утомился после возвращения из Иерусалима. Впрочем, всадника преданного жеребца тоже одолевала усталость. К счастью, обратный путь, занявший три дня и ночи, они преодолели почти без происшествий. И все благодаря великодушному приказу султана, который выделил почетный караул, сопровождавший их до самой Акры. Неприветливые арабские воины в ярких чалмах и плащах были явно недовольны возложенной на них позорной обязанностью сопровождать неприятеля прямо до главного лагеря, но не могли ослушаться приказа своего правителя.

Путешествие по Палестине с вооруженной охраной, под султанскими знаменами с изображением орла оказалось намного безопаснее, чем их поездка в Иерусалим, когда они, исключительно в дурном расположении духа, под покровом ночи пробирались по сельской местности, переодевшись в коричневые крестьянские рубахи. Несмотря на дипломатическую миссию, они скрывались в горах от мусульманского патруля, который наверняка казнил бы их как шпионов, и все их мысли были заняты тем, как бы избежать столкновения с неприятелем. Спокойный обратный путь под теплыми лучами солнца позволил Уильяму насладиться красотой Святой земли. Воздух благоухал ароматом фиников и меда, ветви деревьев гнулись под грузом спелых апельсинов, серовато-коричневых фиг и маслин. В дуновении ветерка была какая-то нежность, какое-то сонное спокойствие, которое совершенно не вязалось с тысячелетней кровавой историей этой земли.

В отличие от их первоначальной поездки в стан врага, когда они галопом, короткими перебежками мчались по проселочным дорогам под покровом ночи, обратно они ехали неторопливо — отчасти из-за медленного хода упрямого осла, которого солдаты султана впрягли в телегу, чтобы он вез два дубовых сундука, отделанных золотом и усыпанных изумрудами. В сундуках Саладин послал Ричарду подарки и драгоценности — необычный жест для человека, ведущего переговоры с заклятым врагом на пороге войны. Уильяма сразила щедрость султана, в то время как Уолтер считал этот жест тщательно спланированной уловкой, призванной дать понять Ричарду, что султан уверен: европеец не представляет реальной угрозы для Иерусалима.

Уильям, скорее всего, согласился бы с этим, если бы лично не познакомился с Саладином. Рыцарь пристально наблюдал за поведением правителя сарацин при дворе. Уильям видел ненависть и страх в глазах смуглых, облаченных в диковинные одежды дворян, головы которых были увенчаны серебряными, искусно накрученными чалмами. Но султан был совершенно другим. Над головой короля безбожников, казалось, светился нимб — знак благородства, о котором Уильям слышал только в древних легендах. Уильям, наблюдая за тем, как султан защищает честь своих гостей перед враждебно настроенной знатью, как в глазах его вспыхивает возмущение, вызванное грубостью придворных по отношению к герольдам, испытал до странности знакомое чувство. На мгновение ему показалось, что он видит родственную душу. Но этот человек был безбожником. Как такое возможно?

Молодой рыцарь отмахнулся от тревожных мыслей и сосредоточился на вечнозеленых пейзажах вокруг. Уильям Тюдор всегда мечтал совершить паломничество на Святую землю, но никогда не хотел прийти сюда завоевателем. Вероятно, у Всевышнего относительно него были другие планы. Когда Уильям проезжал между зелеными холмами Вифлеема — места рождения Господа, — он задумался о том, что останется от красот этой древней земли по окончании последней войны. Наверное, совсем немного.

Независимо от того, кто одержит победу, усеянные цветами рощи, украшающие пейзаж, исчезнут. Огонь и эпидемия превратят в руины древние каменные города, которые проезжала их кавалькада, направляясь на север. Многие из любопытных крестьян, вышедшие поглазеть на иноземцев, скоро будут мертвы. Такова жестокая природа жизни, неизменная со времен Каина и Авеля.

Их поездка проходила во всеобщем молчании. Опасаясь выдать хоть каплю информации, которая могла быть использована врагом на почти неизбежной войне, бородатые мусульмане не решались разговаривать в присутствии франков и только прищелкивали языками. А его собрат Уолтер не проронил ни слова с тех пор, как они выехали из массивных ворот Иерусалима, и, несмотря на все старания Уильяма вовлечь его в светскую беседу, отмалчивался. После того как Уолтер пропустил мимо ушей его комментарии о погоде и прочих пустяках, Уильям решил не настаивать. Уолтер явно доверял ему еще меньше, чем солдаты Саладина.

И вероятно, у него были на то серьезные основания. Уильям знал, что Конрад де Монферрат считает себя законным наследником иерусалимского трона, а армию Ричарда лишь помощью, которую Папа Римский прислал от своего имени. У гордого короля Англии, разумеется, было иное видение ситуации, так что столкновение этих двух правителей неизбежно. Уильям от души надеялся, что конфликт удастся избежать и враждующие стороны все решат миром. Рыцарь оценил обороноспособность мусульман у стен Иерусалима, увидев его хорошо вооруженные башни и ров вокруг городских стен шириной в сто тридцать пять локтей, и понял: война и без того окажется довольно сложным испытанием для объединенной армии крестоносцев. Междоусобицы на данном этапе, возможно, опять приведут к позорному поражению, в результате чего Ги оказался в изгнании, а Рено в аду. И если Уильяму не удалось заслужить доверие даже у скромного пажа, что уж говорить о королях. Как они найдут взаимопонимание?

Уильяму больше повезло в отношении с рабом по имени Халиль. Спасенный моряк ясно осознавал, что жив только благодаря заступничеству Уильяма, поэтому он поклялся Аллахом хранить верность молодому рыцарю. С тех самых пор как Ричард поручил Уильяму заботу о единственном оставшемся в живых члене экипажа «Нур аль-Бахры», йеменец с зычным голосом и грустными глазами по нескольку часов ежедневно обучал своего нового господина языку Святой земли. Уильям решил, что путешествие в самом сердце Палестины — это отличная возможность улучшить свои познания в арабском. Владение арабским у Уильяма было далеко от свободного, но он, по крайней мере, научился простым приветствиям, таким, как, например, «ассалаам алейкум» (мир вам), и знал элементарные слова, чтобы описать природу. «Ас-саама» означало «небо», «аль-ард» — «земля», «ан-наар» — «огонь» и так далее. Больше всего в этих уроках Уильяма поражало то, как тесно религия переплетена с языком арабов. Когда бы Халиль ни говорил о будущем, даже упоминая о простых вещах (например, что завтра они прибудут в Акру), он всегда добавлял «иншалла» — «если Богу будет угодно». По-видимому, в святой книге мусульман имелась прямая заповедь о том, чтобы напоминать людям: все в руках Всевышнего и даже ничтожное событие повседневной жизни не может произойти, если на то нет воли Аллаха. Была некая духовная глубина в этом всеобъемлющем разумении Бога, и Уильям не переставал поражаться тому, что люди, которых его с детства учили считать безграмотными дикарями, настолько глубоко веруют. Постепенно он пришел к решению узнать побольше об этих язычниках и их вере. Возможно, его познания в языке достигнут того уровня, когда он сможет прочесть их Коран, совсем как когда-то научился читать Библию.

Уроки арабского, которые давал Уильяму Халиль, заставили бородатых мусульман подозрительно коситься на парочку и время от времени нарушать свой обет молчания смехом и словечками в сторону молодого рыцаря, которые раб сначала даже не желал переводить, поскольку они были явно неприличные. Уильяма чрезвычайно позабавила эта игра. Он вспомнил, как в детстве один приятель, мать которого была знатной дамой из Рима, обучал его итальянскому языку. Первое, что поведал ему кудрявый Антонио, были самые мерзкие проклятия, которые он только знал. Вероятно, желание учить непристойностям во всем богатстве их языковых форм — основная черта, присущая всему человечеству.

Крепнущая дружба с черным рабом приковывала к Уильяму испепеляющие взгляды высокомерного Уолтера. Посланник Конрада еще в лагере едва смог скрыть отвращение, когда узнал, что Уильям будет представлять Ричарда при дворе Саладина, а пленный мусульманин поедет с ними как второй переводчик. Помимо явного неуважения, проявленного к Уолтеру подобной расстановкой сил, и возникших сомнений в его добросовестности, последний считал, что пользоваться услугами безбожника — неслыханное оскорбление. Но веснушчатый герольд явно побаивался прибывшего Ричарда, поэтому прикусил язык. Правда, это не помешало ему посылать Уильяму злые, испепеляющие взгляды всякий раз, когда рыцарь обращался к курчавому дикарю. Уильям догадывался, что негодование Уолтера вызвано не только самим фактом присутствия Халиля в этой поездке, но и, скорее всего, тем, что раб на удивление свободно владел французским языком. Разумеется, можно было ожидать, что моряк с торгового судна, в силу своего ремесла вынужденный общаться с представителями разных народов, может изъясняться на его, Уолтера, языке. Но даже Уильям должен был признать, насколько непривычно слышать французскую речь из уст чернокожего безбожника.

Их беседы становились более вялыми и вскоре, когда путешествие подошло к концу, сошли на нет. Плодородные поля центральной Палестины сменились твердой серой пустошью побережья. Вместо ухоженных оливковых деревьев теперь им встречались лишь редкие заросли акаций, усеянных острыми как иглы шипами. Путешественники достигли пустынной границы Святой земли, и Уильям почувствовал, как тоска сжала сердце, когда он осознал, что его народ был изгнан из такого красивого, плодородного мира, чтобы найти пристанище в бесплодной пустоши, окружающей Акру.

Они приблизились к высоким крепостным стенам Акры на закате третьего дня. Эскорт довел их до едва заметной тропки у подножия холмов, выдал каждому по фляге воды, а потом провожатые без лишних слов повернули коней назад, в сторону мусульманского форпоста. Упрямый осел двинулся было за своими арабскими хозяевами, но Уильям с Халилем стали тянуть за кожаные уздцы, пока злое животное не уступило и медленно потащилось по каменистой тропинке вверх по холму.

Пока они совершали восхождение, Уильям улучил момент и взглянул на темные башни крепости, которые когда-то являлись гордостью христианского войска. Мощные крепостные валы возвышались над холмами, каждое сводчатое окно и эркер изнутри освещались отблесками от каминов или лампад, как будто крепость заключила в своих стенах само солнце. Главная каменная башня со своими бельведерами на орудийных башнях и стенами с бойницами была возведена по примеру пограничных замков, ставших характерной деталью французского пейзажа. Он окинул взглядом массивные серые и черные стены из тесаного камня, изрезанные бойницами и крестообразными прорезями для лучников, прочные бревна, поддерживающие оборонительные галереи, деревянные настилы, откуда можно было метнуть снаряд на атакующего противника. Среди куполов и скошенных крыш эта крепость оказалась первым знакомым Уильяму строением. Но теперь она принадлежала врагу.

Неприступная крепость была возведена, чтобы отразить нападение как с моря, так и с суши, и Уолтер во время редких минут красноречия упомянул, что в подвалах крепости достаточно зерна и воды из внутреннего колодца, чтобы выдержать двухлетнюю осаду. Когда побежденная армия крестоносцев бежала из Иерусалима от напирающих с юга и востока сил Саладина, крепость в Акре представлялась очевидным убежищем. Здесь выжившие полководцы христианской армии намеревались отсидеться в относительной безопасности и комфорте, ожидая неизбежного прибытия подкрепления от Папы, чтобы изгнать варваров со Святой земли.

К сожалению, к тому времени как Конрад со своими войсками прибыл из цитадели в Тире, продажные и трусливые военачальники франков уже сдали Акру на милость безбожников. Ходили слухи, что христианам в Акре Саладин отвалил немало золота и драгоценных камней за то, что они предали святую миссию, и отныне эти предатели живут в Дамаске как почетные гости султана.

Была ли в этих слухах хоть толика правды или нет (Уильям предпочитал считать, что все это злостная клевета), но бесспорным оставалось одно: когда вновь провозглашенный король Иерусалима прибыл в Акру, гарнизоны крестоносцев уже покинули крепость и она перешла в руки сарацин. Армии Конрада не удалось вытеснить безбожников, которые осели в Акре, и войска маркграфа были оттеснены мусульманами за западные холмы, к мрачному морю.

Когда солнце село за эти самые холмы, Уильям заметил мерцающие огни соседнего арабского поселения, возникшего под бдительным прикрытием крепости. За минувшие полтора года мусульманская крепость неуклонно расширялась, ибо загнанные в ловушку войска франков были не в состоянии сдерживать этот процесс. Издалека доносился нежный аромат жареного ягненка со шпинатом, который готовили в тысяче арабских очагов; даже сейчас, на войне, они садились ужинать. Уильям почувствовал, как от вкусного запаха засосало в животе — за последние три дня у него во рту были лишь кусочки сушеной козлятины и постной провизии.

В ночь перед их отъездом из Иерусалима Саладин пригласил их на пир с придворными, но Уолтер вежливо отклонил приглашение. Герольд понимал, что, несмотря на гостеприимство султана, в глазах арабской знати они всего лишь незваные гости. Их миссия состояла в том, чтобы как можно быстрее передать ответ Саладина своим командующим в Акре, хотя Уильям втайне сожалел, что не смог отведать королевских лакомств. Будучи во многих вопросах аскетом, рыцарь любил вкусно поесть. А с тех пор как несколько месяцев назад они покинули Европу, он редко мог позволить себе полакомиться хорошо приготовленным блюдом.

Отвернувшись от запретных искушений Акры, Уильям последовал за Уолтером. Сейчас они осторожно вели лошадей и несчастного осла по каменистой тропинке. Когда село солнце и на небе показалась Венера, света их факелов едва хватало, чтобы они могли передвигаться по предательски крутому склону. Приблизившись к первым часовым-крестоносцам на вершине холма, они увидели внизу пламенеющий сотнями костров палаточный лагерь. Разглядев темно-красные знамена и дипломатические мантии, часовые опустили луки и приветствовали герольдов поднятыми вверх кулаками. Менее дружелюбно солдаты отнеслись к темнокожему Халилю, который предусмотрительно наклонил голову, не решаясь встретиться с их подозрительными взглядами. Наконец они спустились к выцветшему командному шатру, где их уже ждали Ричард и Конрад.

* * *

Уильям был потрясен, когда увидел Ричарда. Король восседал на пурпурной бархатной подушке в центре шатра, в то время как Конрад угрюмо сидел рядом, а французский монарх Филипп Август и несметное количество полководцев обеих армий бесцельно бродили вокруг. Король Англии был смертельно бледен. Несмотря на то что в потрепанном шатре было довольно прохладно, поскольку вечерний ветерок задувал в тысячи прорех в ткани, на лбу Ричарда блестели бисеринки пота. Его король был явно болен, но где он мог за столь короткое время заболеть? Они были в Палестине всего две недели, а Уильям покинул Акру менее недели назад.

Оба герольда низко поклонились — каждый своему господину. Халиля в шатре не было, он пока ожидал в шатре Уильяма под бдительным присмотром солдат Конрада. Когда посланники встали, несколько крепких итальянских солдат, от которых отчетливо разило верблюжьей мочой, втянули присланные Саладином сундуки с сокровищами. При виде сверкающих сундуков, украшенных драгоценными металлами и камнями, Конрад, в глазах которого появился хищный блеск, шагнул вперед. Уильям не стал обращать на него внимания и взглянул на Ричарда, который с трудом мог разлепить веки.

— Сир, как хорошо вновь оказаться в окружении правоверных. Да пребудет с вами и крестоносцами Божья благодать, — машинально приветствовал Уильям, но в душе ему было не до протокольных любезностей. Он хотел выставить присутствующих из шатра и позаботиться о своем больном короле.

Ричард слабо улыбнулся другу в знак приветствия. Он тяжело закашлялся, а потом поднял руку и указал слегка дрожащим пальцем на Уолтера:

— Ты… Как там тебя… Ты принес ответ от врага?

Уолтер ощетинился от грубости монарха, его щеки вспыхнули, сливаясь по цвету с веснушками. Потом он взглянул на Конрада, который едва заметно покачал головой, как будто предупреждая гонца, чтобы не перечил дерзкому гостю. Гордо выпятив грудь, Уолтер достал из кармана своего пыльного плаща свиток. Медленно, словно это было нелегкой задачей, разломал печать на документе и развернул послание, в котором содержался ответ Саладина на дерзкое предложение Ричарда сдаться без боя. Откашлявшись (заключительный и лишний акт драмы), Уолтер громко прочитал:

— Ответ язычников: «От Саладина, повелителя правоверных, королю Англии Ричарду. Да пребудет с тобой мир. Будучи польщен твоим любезным приглашением, я с сожалением вынужден отказать. Королям не пристало встречаться, пока не заключен мир. Но я приветствую тебя на нашей земле и шлю небольшой подарок».

Уолтер кивнул охранникам и поморщился, когда в нос ему ударила вонь, исходившая от тел, прикрытых ржавыми латами. Солдаты шагнули вперед и открыли первый из двух сундуков. Некоторые из присутствующих разинули рты от удивления, а на сжатых губах жадного Конрада, как показалось Уильяму, появилась слюна. Сундук был набит золотыми монетами со всей мусульманской империи. Египетскими дирхамами с выгравированным именем рода Саладина, толстыми динарами багдадского халифа с печатью в виде полумесяца, монетами необычной формы с Востока — вероятно, приветствие из далекой Индии. Уильям заметил, как на лицах франкских полководцев мелькнуло недоверие. Саладин по необъяснимой причине прислал им достаточно денег, чтобы они могли нанять сотни новых солдат, купить горы оружия у торговцев с Кипра или еще больше кораблей, чтобы усилить блокаду побережья Палестины. Это было непонятно. Разве что у самого Саладина сокровищ столько, что его армия будет еще лучше вооружена и подготовлена к грядущей войне.

С некоторым трудом охрана открыла меньший сундук. Он был запечатан незнакомой, похожей на резину смолой. Когда им наконец удалось откинуть его крышку, присутствующие увидели, что внутри находится маленький сундучок из серебристого металла, который никто из них доселе не видел. Когда были сломаны замки на внутреннем сундучке, крестоносцы воззрились на то, что имело еще меньше смысла, чем куча золота, которое им даровал нераскаявшийся враг. Внутренний сундучок был наполнен странным белым веществом, искрящимся при свете факелов. Все понимали, что это, — но не верили своим глазам. Это был снег. Непостижимым образом под лучами палящего палестинского солнца в течение нескольких дней в таинственной коробке пролежал, не растаяв, снег. Кто эти мусульмане? Волшебники? Демоны? Или нечто более пугающее: обычные люди, но владеющие несметными богатствами и непостижимыми технологиями?

Уолтер, заметив, что все взоры застывших в замешательстве придворных и полководцев устремлены на него, нервно продолжил читать ответ Саладина:

— Я посылаю тебе немного золота из сокровищниц халифата, а также немного снега с высокогорных вершин моего родного Кавказа. Надеюсь, он охладит твой пыл в этом жарком климате… — Герольд сконфуженно взглянул на своего повелителя Конрада. Утверждение о том, что этот таинственный контейнер может в течение нескольких месяцев сохранить снег, казалось нелепым и совершенно лишало присутствия духа, а Уолтер не любил приносить такие странные вести. Он полез за пазуху и достал маленькую пурпурную фляжку с серебряной крышечкой, усеянную бриллиантами. Не успел он протянуть фляжку Конраду, как Ричард вдруг резко подался к нему. Английский король дрожащей от неизвестного недуга рукой открыл-таки фляжку и понюхал содержимое, а Уолтер продолжил читать:

— …исконно палестинский напиток, который должен тебе прийтись по вкусу. Он называется шербет. — Уолтер запнулся, набрал в грудь побольше воздуха и закончил послание: — Наслаждайся пребыванием на нашей земле. Жаль, что оно будет таким недолгим.

Ричард отбросил фляжку, даже не отведав заморского напитка, который, как решили все присутствующие, был отравлен. Фляжка покатилась по грязному полу шатра, и на выжженной земле расплылось кровавое пятно. Молодой король с заметным усилием поднялся и, повернувшись к Уильяму, который разглядел в налитых кровью глазах Ричарда неподдельную ярость, хрипло произнес:

— Он издевается надо мной…

Уильям не знал, что ответить своему господину, но решил, что в первую очередь следует успокоить и уложить его в постель, где им уже займутся врачи. Черт бы побрал этих людишек! Почему до сих пор не позвали лекаря?

— Не думаю, что таково было намерение султана, сир, — медленно проговорил Уильям, подходя к больному королю. — Насколько я успел заметить, он человек чести.

Конрад де Монферрат, с трудом оторвавший взгляд от сокровищ, засмеялся. Это был ужасный сиплый смех, в котором сквозило презрение и недоверие.

— У безбожников нет чести, — сказал Конрад, обращаясь к своим военачальникам, и те невольно зашумели в знак одобрения. Уильям почувствовал, как кровь прилила к лицу, и он произнес, прежде чем благоразумие обуздало его порыв:

— Суди о своем противнике по тому, каков он есть, а не по тому, сир, кем он видится тебе. — Голос Уильяма был под стать ледяному взгляду, которым он наградил Конрада. — Нельзя победить того, кого не понимаешь.

Оскорбленный Конрад шагнул вперед, накрыв ладонью ржавую рукоять меча, и на мгновение Уильям пожалел, что не прикусил вовремя язык. Этот человек — по крайней мере, теоретически — был королем. Пусть титул и номинальный, но даже Ричард не в силах оградить Уильяма от последствий, которые может иметь оскорбление монарха.

Если Конраду и Уильяму и суждено было опуститься до рукоприкладства, то не сегодня вечером. Вмешалась судьба, и внимание всех присутствующих обратилось от стычки двух дворян к неуклонно ухудшающемуся состоянию здоровья находящегося рядом с ними монарха, чей титул не вызывал сомнений. Когда Ричард подошел к меньшему сундуку и в замешательстве опустил руки в снег, его ноги подкосились и он упал на колени.

— Милорд! — Уильям тут же подскочил к королю, ругая себя на чем свет стоит за то, что тратил время попусту на перепалку с высокомерным претендентом на трон, в то время как его господин был явно болен и нуждался в лечении. Пока испуганные военачальники наблюдали за происходящим, Уильям опустился на пол и прижал тело Ричарда к себе. В объятиях Уильяма тело короля размякло, и рыцарь понял, что его господин потерял сознание. Уильям пощупал взмокший от пота лоб короля.

— Он весь горит, — в отчаянии произнес Уильям, в глазах которого читалась мольба о помощи. Но никто не пошевелился. Он встретился взглядом с Конрадом, и на секунду ему показалось, что на губах маркграфа играет едва заметная улыбка. От негодования в жилах Уильяма вскипела кровь. Что за люди эти франки? Они радуются беде, что приключилась с их братьями-христианами? Их спасителями?

— Это сыпной тиф, — сказал Конрад и с утомленным видом отвернулся от Уильяма. — Из-за этой болезни мы потеряли много солдат. Дни вашего короля сочтены.

Конрад воззрился на сундук, набитый мусульманским золотом, и стал рассматривать шестиугольную монету с арабскими письменами и хаотично разбросанными геометрическими символами.

Ярость Уильяма грозила вылиться в самоубийственную лавину проклятий на голову бессердечного правителя франков, но он почувствовал, как Ричард пошевелился, и тут же все внимание сосредоточил на своем господине.

— Сир, можешь говорить? — Уильям вглядывался в покрасневшие глаза Ричарда, но в них не было узнавания. Потом зрачки короля сфокусировались на Уильяме и он слабо улыбнулся.

— Помоги мне подняться, — выдавил Ричард. Уильям бросил уничижительный взгляд на праздно стоящих полководцев, которые наблюдали за злоключениями Ричарда Львиное Сердце. Укоризна в его глазах заставила их вспомнить о чувстве долга. Двое мужчин помоложе подошли к ним и помогли Уильяму поставить Ричарда на ноги, а затем подвели короля к удобной кровати в дальнем углу командного шатра. Рыцарь помог Ричарду лечь, подложив ему под голову собственную руку. Пальцами Уильям чувствовал такой жар, как будто схватил обжигающий сосуд с горячим маслом.

Ричард, который зашелся кашлем, начал отхаркивать вязкую зеленую слизь, и даже Уильям едва удержался от того, чтобы не отпрянуть в сторону из-за страха подцепить «лагерный» тиф. Рыцарь повернулся к одному из помощников, парню с густой шевелюрой, изгнаннику из Беэр-Шевы, щеголявшему выкрашенной хной бородой.

— Приведите врача! — почти прокричал Уильям в лицо молодого франка. Лохматый солдат вопросительно взглянул на Конрада, и тот, вздохнув, раздраженно заявил:

— У наших врачей нет лекарств от этой болезни.

Уильям услышал ужасный потрескивающий звук, как будто о мраморный пол терли ореховой скорлупой. И звук этот шел от постели Ричарда. Рыцарь обернулся, ожидая худшего, а потом понял, что это, словно сумасшедший, смеется сам король.

— Жизнь любит пошутить, — прохрипел Ричард. — Я проехал весь мир в поисках сражений, а умираю в своей постели…

Уильям шагнул к королевскому ложу и опустился на колени. Взяв дрожащую, горячую руку Ричарда в свою, произнес:

— Только не на моих руках, сир.

Уильям встал и, последний раз взглянув на собравшуюся знать, которая осталась безучастной к страданиям его друга, вылетел из шатра и направился к себе в палатку. Несмотря на то что небо уже было усеяно мерцающими звездами, а большая часть солдат забылась беспокойным сном, Уильяму Тюдору было не до отдыха.

Оттолкнув охрану перед своим полосатым бело-красным шатром, Уильям ворвался внутрь и обнаружил того, кого искал. Раб по имени Халиль терпеливо ждал, сидя на полу с закованными в кандалы руками, хотя накануне Уильям приказал не заковывать его.

Проклиная все и вся, Уильям позвал одного из охранников и приказал освободить раба. Когда валлиец с гнилыми зубами и грязным, зловонным телом выполнил приказ, Уильям отпустил их с товарищем — невысоким, крепким крестьянином из окрестностей Руана на севере Франции. Убедившись, что оба ушли, Уильям повернулся к Халилю, безучастно наблюдавшему за происходящим.

— Мой господин подхватил свирепствующий в Акре «лагерный» тиф. Ты разбираешься в медицине? — спросил он по-французски, безуспешно пытаясь скрыть отчаяние в голосе. Человек с курчавыми волосами и смуглой кожей мгновение пристально смотрел на Уильяма.

— Я лишь знаю, как выжить в море, — ответил на хорошем, если не на отличном французском Халиль. — Как излечить приступ рвоты при морской болезни. Как успокоить кишки, подорванные грязной водой. Я даже знаю, как остановить кровотечение, если укусила или оторвала ногу акула. Но болезнь, охватившая твой народ, не из моего мира. Она родом из пустыни, где нет воды. Ее союзники — крадущиеся мерзкие земноводные, которые под покровом ночи разносят болезнь.

— Но от нее существует лекарство? — спросил Уильям, которого совершенно не интересовали поэтические сравнения раба.

Халиль пожал плечами.

— Однажды я слышал во время остановки в Александрии, что четыре года назад лекарям из Египта удалось найти лекарство от мора и спасти жизни многих людей, — признался он. — Поговаривают, что каирские врачи обучают менее одаренных лекарей и те легко излечивают тиф.

Уильям пал духом, чувствуя, что проиграл. Египет! Расстояние от Акры до Каира примерно равно расстоянию от земли до луны, с одним исключением: путешествие по небесным сферам для крестоносца менее опасно, чем путешествие по землям синайских бедуинов-фанатиков.

— В таком случае мой король умрет, — заключил он после мучительного молчания и почувствовал внутри пустоту. Он подвел своего господина, а война еще даже не начиналась.

Халиль взглянул на Уильяма, как будто по-новому понимая душу своего господина.

— Выход есть, но придется проглотить свою гордость.

Уильям удивленно посмотрел на раба, потом встал, на его лице была написана твердая решимость.

— Гордость — ничто, я готов отдать жизнь за своего короля, — произнес рыцарь.

Халиль тихо засмеялся; высокий, с присвистом звук резко контрастировал с обычно зычным голосом раба.

— Как только ваши братья христиане узнают, что совершил мой господин, они на самом деле могут потребовать такую жертву.

Глава 26

ПРОСЬБА О ПОМОЩИ

Маймонид старался шагать быстрее по выложенному мрамором коридору, но ноги уже давно в силу возраста упорно отказывались его слушаться. Он потер рукой глаза, чтобы стряхнуть последние остатки сна, в котором пребывал разум. Сердце раввина билось так громко, что ему казалось, будто он слышит, как эхо его ударов разносится по темному коридору.

Он слишком стар. Это было сущей правдой, от которой он старательно в течение многих лет отмахивался, не желая признавать. Султану в качестве главного лекаря нужен кто-нибудь помоложе и покрепче, с твердой рукой и зорким оком. Однако Саладин никогда не заводил разговор об отставке раввина, да и сам Маймонид не пытался поднять этот вопрос. В глубине души раввин понимал, что он просто боится отойти от дел, страшится остаться за бортом единственной жизни, которую знал, — жизни практикующего врача. А что он получит взамен? Отойти от дел означает целыми днями валяться в одиночестве в своем доме, наблюдая, как вокруг него роятся жирные мухи, ждут, когда он умрет, чтобы устроить себе настоящий пир. Работа всегда была смыслом его жизни, и он не представлял себя без работы. Хотя в такую рань он, конечно, нашел бы себе дела поприятнее.

Глубокий сон Маймонида был прерван настойчивым стуком в крепкую деревянную дверь его скромного жилища в еврейском квартале Иерусалима. От такого грохота с испуганным криком проснулась даже его любимая жена Ревекка. С бьющимся от страха сердцем Маймонид кое-как натянул на себя старый полосатый халат и босиком поспешил в гостиную. Было уже далеко за полночь, и в его воображении рисовались мрачные картины о том, кто бы это мог быть и зачем он пришел. Испугался не только он. В дверях в тонком хлопчатобумажном халате стояла Мириам, в руках у нее был острый нож для разделки мяса, который Ревекка использовала, готовя любимые блюда Маймонида. Девушка готова была дать отпор любому незваному гостю, который угрожает неприкосновенности их жилища. Глядя в ее пронзительные, наполовину безумные глаза, Маймонид почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Мириам была похожа на испуганное животное, сжавшееся в пружину и готовое наброситься на любого хищника. В такие моменты, несмотря на то что они бывали нечасто, раввин понимал, как плохо он знает собственную племянницу.

В дверь продолжали стучать все настойчивее и громче, но Маймонид, мягко ступая, подошел к Мириам и положил руку ей на плечо. Девушка от неожиданности подскочила, и на одну ужасную долю секунды ему показалось, что сейчас она ударит его прямо в грудь своим кухонным ножом. Но узнавание, к счастью, произошло быстро, и раввин избежал смерти — по крайней мере, от руки собственной племянницы. Он мог только гадать, не завершит ли незваный гость эту работу.

Когда Маймонид наконец приоткрыл дверь, он почувствовал, как будто его в живот ударили железной булавой. По ту сторону двери стояли бичи его повседневной жизни при дворе — два египтянина-близнеца, служившие личными телохранителями султана. Их присутствие в такой поздний час в его доме могло означать только одно: случилось нечто серьезное. Может быть, султан тяжело заболел? Хотя маловероятно, поскольку еще сегодня вечером он так и светился здоровьем. Или с ним произошел несчастный случай? Или… Мысли раввина лихорадочно метались. А если его отравил кто-то из многочисленных завистников при дворе в Иерусалиме?..

Близнецы, не обращая внимания на постоянные вопросы раввина о том, что произошло, только и ответили, что его немедленно требуют во дворец. Нетерпеливые солдаты не дали ему времени собраться, и он успел лишь накинуть темный плащ, совсем недавно сотканный Ревеккой для ежедневных утренних посещений дворца, чтобы ее муж не мерз. Застегивая плащ маленькой деревянной пряжкой, он заметил, как близнецы с нескрываемым интересом разглядывают полураздетую Мириам. Вместо того чтобы смутиться в присутствии таких громадных воинов, его племянница продолжала стоять, дерзко глядя им в глаза и продолжая сжимать в руке кухонный нож. Ушла она только после того, как испуганная Ревекка силой впихнула ее в свою спальню. Что бы ни случилось сегодня ночью, ни раввин, ни его жена не хотели, чтобы своевольную Мириам затянуло в водоворот этого безумства.

Маймонид оттеснил охранников за дверь, на секунду замешкался в поисках своей кожаной медицинской сумки, но один из братьев, тот, что повыше, зловеще покачал головой: сегодня она не понадобится. Раввин почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Неужели султан уже мертв? А его, Маймонида, вызывают просто для того, чтобы констатировать смерть Саладина? Как бы глупо это ни звучало, но старому лекарю никогда не приходило в голову, что султан может умереть. Саладин так много лет был неотъемлемой частью жизни раввина, что он на самом деле не мог представить, что его друга не станет. Уж скорее он поверит в то, что завтра не взойдет солнце.

Охранники вывели врача на улицу, где их уже терпеливо поджидали два черных как ночь арабских скакуна. Охранник пониже, по имени Салим, бесцеремонно усадил Маймонида на одного скакуна, потом сам взобрался в седло. Раввин был вынужден крепко ухватиться за Салима, поскольку братья стремглав помчались во дворец. Несмотря на неоднократные попытки Маймонида получить от них хоть толику информации, стражники хранили молчание. Маймонид не замолкал, чтобы хоть как-то отвлечься от жуткого галопа по мощеным улицам Иерусалима.

Город, казалось, вымер: ни одного лучика света, лишь мерцающие над головой звезды. Братья выбрали странный и запутанный маршрут через базар и христианский квартал, как будто пытались запутать любого, кто захотел бы следовать за ними. От этого открытия Маймониду и вовсе стало не по себе.

Но вскоре они оказались под темными дворцовыми сводами, где горели редкие свечи, отбрасывая причудливые зловещие тени. Маймонид заставил себя успокоиться и прихрамывая преодолел последние несколько ступеней, отделявших его от ворот зала, где Саладин вершил правосудие. Охранник повыше, по имени Хаким, высокомерно взглянул на старика, который тяжело дышал и отдувался после такой короткой поездки, и распахнул массивные серебряные двери в зал. Маймонид недоверчиво прищурился, войдя внутрь. Сейчас он уже полностью проснулся, и в голове опять заметались мысли. В чем, собственно, дело? Что ждет его здесь?

В центре зала собралась небольшая группа родственников и главных советников султана, а сам Саладин с напряженным видом восседал на троне. Над присутствующими возвышался аль-Адиль, лицо которого, и без того угрюмое, было мрачнее тучи. Возле него стоял кади аль-Фадиль, на котором сейчас вместо его обычного наряда, расшитого золотом, была неброская коричневая одежда. Главный министр выглядел так, как будто его вытащили прямо из постели, что, учитывая ранний час и собственный опыт раввина, было недалеко от истины. Рядом с ним стоял постоянно печальный Гёкбёри, выдающийся египетский военачальник, чьим проискам Саладин обязан относительно бескровному низвержению династии Фатимидов в Каире.

А бок о бок с Гёкбёри стоял человек, которого Маймонид совершенно не ожидал увидеть в Иерусалиме: легендарный племянник Саладина, сын покойного брата, султана Найма, вернувшийся после решающего сражения с крестоносцами при Акре. Поговаривали, что Таки-ад-дин, удивительно красивый, с редкой «козлиной» бородкой, вобрал в себя лучшие черты обоих сыновей Айюба. Своей удалью во время сражений и презрительным отношением к смерти он был под стать храброму аль-Адилю, но в то же время в делах государственных проявлял сдержанность и дипломатичность Саладина. Многие при дворе полагали, что султан обделит собственных юных сыновей, аль-Афдаля и аз-Захира, и передаст султанат Таки-ад-дину, поэтому придворные старались не попадать к нему в немилость. Воин же, в свою очередь, не делал секрета из собственных честолюбивых планов. В течение нескольких месяцев он обсуждал с Саладином военную операцию под его началом по завоеванию земель к западу от Египта, которая приведет султанов династии Альмохадов в Магрибе[60] под знамена Айюбидов. Но известие о нависшем вторжении крестоносцев перечеркнуло эти планы, и Таки-ад-дин со своими семьюстами лучшими воинами был откомандирован удерживать цитадель в Акре. Он являлся первой линией обороны мусульман на пути у вновь прибывших орд европейцев, и лишь дело первостепенной для султаната важности могло заставить его покинуть свой пост.

Когда Маймонид вошел в слабо освещенный зал, он увидел, как двое мужчин в темных одеждах, с лицами, скрытыми капюшонами, повернулись в его сторону. При виде приближающегося лекаря мужчины откинули капюшоны, и Маймонид открыл рот от удивления. Это был молодой крестоносец Уильям Тюдор, который всего несколько дней назад приезжал от имени короля Ричарда. Рядом с ним стоял йеменец с курчавыми волосами и золотыми серьгами. Раб явно выполнял для рыцаря роль переводчика. Раввин, заметив, что все взоры устремлены на него, поклонился султану. У него появилось отчетливое ощущение, что эта тайная встреча с врагом имеет к нему самое непосредственное отношение. Он неуверенно взглянул на султана. Саладин едва заметно улыбнулся и повернулся к крестоносцу.

— Ваши собратья знают, что вы здесь? — по-арабски спросил Саладин, тщательно взвешивая каждое слово и не сводя глаз с лица Уильяма, которое в мерцающем свете факела казалось особенно мрачным.

— Только те, кому я доверяю, — по-французски ответил Уильям после того, как раб перевел ему вопрос султана. Саладин терпеливо ждал, пока йеменец переведет ответ своего господина для остальных придворных, хотя и сам султан, и его советник-раввин поняли слова рыцаря.

— Насколько он плох? — спросил Саладин, бросив взгляд на Маймонида.

— Еще дышит, но глаз не открывает, — ответил Уильям после минутного колебания. До Маймонида начала доходить правда. Ричард Львиное Сердце болен, скорее всего, сыпным тифом, который свирепствовал в лагере франков.

Аль-Адиль высокомерно засмеялся.

— Похоже, нам не придется добивать этого Льва, сам Аллах занялся им, — глумился он над стоящим с каменным лицом Уильямом. — Я так полагаю, что ты приехал, чтобы договориться о сдаче жалкой банды ваших наемников на милость нашему султану?

Маймонид увидел, как еще до того, как Уильям услышал перевод, его глаза вспыхнули. Тон аль-Адиля говорил красноречивее слов. Но прежде чем Уильям смог что-то опрометчиво возразить в ответ этому злому гиганту, вперед вышел Таки-ад-дин.

— Сэр Уильям прибыл ко мне в Акру под белым флагом, — четко произнес молодой воин, в голосе которого звучала сталь. — Он находится под моей защитой, дядя, и я не позволю, чтобы ему оказывалось неуважение.

Аль-Адиль ощетинился, но поймал предостерегающий взгляд брата. Подобно неистовому быку, который неохотно смиряется со своим заточением в загоне, аль-Адиль отступил, бормоча под нос проклятия на головы франков. Когда напряжение немного спало, Уильям глубоко вздохнул и взглянул на султана.

— У меня нет полномочий заключать какое бы то ни было перемирие между нашими народами, — признался он. — Я приехал сюда не как враг, а как рыцарь, который вверяет себя в руки великого султана.

Такого никто не ожидал. Маймонид заметил, какими недоверчивыми взглядами обменялись придворные и с какой подозрительностью уставился на Уильяма рыжебородый аль-Адиль. Один Саладин казался невозмутимым. Он откинулся назад, скрестив перед собой пальцы, как часто делал, прежде чем разрешить сложный вопрос. После продолжительного молчания, нарушаемого лишь жужжанием комаров, Саладин с ничего не выражающим лицом обратился к рыцарю:

— Чем я могу помочь сэру Уильяму? — Его голос звучал ровно и невозмутимо.

Рыцарь гордо вскинул голову.

— Я поклялся защищать короля, но сейчас я бессилен ему помочь. — Весь его вид говорил о том, что он сожалеет, что вынужден был прибегнуть к этой последней, унизительной возможности. — Наши врачи не умеют лечить тиф, но я слышал, что ваши лекари успешно справляются с этой болезнью.

— Ты шутишь? — загремел аль-Адиль. — Зачем султану помогать своему злейшему врагу?

Уильям выдержал немигающий взгляд Саладина.

— Потому что благородство Саладина не знает границ, — ответил он. — Я не верю, что человек такой доблести позволит королю погибнуть из-за обычного тифа.

Саладин благосклонно улыбнулся и обратил орлиный взор на своего друга раввина.

— Что скажешь, Маймонид?

Старик был поражен. Он служил советником султана по многим вопросам, но ни один не был настолько важен, как этот. Его ответ может изменить ход истории. Маймонид не желал возлагать на себя такую ответственность, но и отмалчиваться не мог. Раввин знал правильный ответ, несмотря на то что он противоречил всем инстинктам самосохранения. В глубине души лекарь питал тайную надежду, что подобное несчастье обрушится на головы недавно прибывших захватчиков, рассчитывал, что наступит критический момент, когда голова змеи будет отсечена прежде, чем эта змея задушит Иерусалим. И Бог-насмешник исполнил его желание с единственной целью: поставить раввина в такие условия, чтобы тот собственными руками уничтожил последствия того, о чем молился.

— Я врач и не могу допустить, чтобы человек умер, если его болезнь можно излечить, — после продолжительного молчания ответил Маймонид голосом, в котором слышалось сожаление. — Но под угрозой нечто большее, чем мои идеалы.

Саладин удивленно приподнял бровь.

— Например?

— Если король франков умрет, его отчаянные воины останутся без полководца в незнакомой стране, — пояснил старик. — Без короля мы на нашем побережье будем иметь дело с тысячами озлобленных мародеров, и обуздать их не сможет никто.

— Понятно, — ровно, без всякого намека на то, чью сторону он принимает, произнес Саладин. — Брат мой, а что думаешь ты?

Аль-Адиль пригладил рукой бороду, с силой потянул за нее, как будто собирался сказать нечто вопреки своему желанию.

— На этот раз иудей рассуждает мудро, — к величайшему удивлению раввина, ответил аль-Адиль. — Я не питаю большой любви к франкам, но не могу заключать перемирие с трупом.

Саладин обратился к каждому из своих придворных. Кади аль-Фадиль нехотя согласился. Таки-ад-дин молча кивнул.

— Тогда вопрос решен, — констатировал Саладин. Потом вновь обратился к своему лекарю: — Маймонид, поедешь с сэром Уильямом к анжуйцу и посмотришь, что можно сделать для нашего противника.

Маймонид побледнел, но кивнул. Ослушаться приказа султана, особенно когда его темные глаза пылают, как сейчас, холодным огнем, не имело смысла, потому что было сродни самоубийству.

Уильям стал прерывисто хватать ртом воздух, словно последние несколько минут не дышал. Он явно не ожидал, что султан так легко согласится помочь.

— Ты настоящий дворянин, султан, — низко кланяясь, поблагодарил рыцарь. — Возможно, в другое время, при иных обстоятельствах я счел бы за честь назвать тебя господином.

Саладин в ответ улыбнулся, и на сей раз это была не просто вежливая улыбка.

— А я, в свою очередь, вдвойне счел бы за честь называть тебя своим вассалом, — сказал султан. — Любой человек, который рискует собственной жизнью и честью ради спасения своего господина, ступает на верный путь Пророка (мир ему!), даже если этот человек и носит клеймо неверного.

Уильям не знал, как ответить на такой комплимент, поэтому чопорно поклонился. Он вздрогнул, когда Саладин внезапно, но холодно вновь обратился к нему, на этот раз уже по-французски:

— Сэр Уильям, передай своему господину, когда он проснется.

Придворные взглянули на йеменца, но одного взгляда на суровое лицо султана было достаточно, чтобы раб понял: султан желает, чтобы эта часть беседы не достигла посторонних ушей.

— Что передать, султан? — осторожно поинтересовался Уильям, внезапно ощутив, как изменилась атмосфера.

— Передай своему Ричарду, что я не позволю ему подохнуть, как собаке, — негромко предупредил Саладин. — Но, не колеблясь ни секунды, сам убью его в честном бою, если он развяжет против меня войну.

Уильям побледнел, но кивнул, давая понять, что принял предупреждение. Саладин встал и молча покинул зал. Все взгляды устремились на только что назначенного султаном посла в лагерь франков. Маймонид, на чьи старческие плечи взвалили будущее войны, вздохнул.

— Возьми свои лекарства, раввин, — велел Таки-ад-дин. — Мы выезжаем до восхода солнца.

Глава 27

ПОМОЩНИЦА ЛЕКАРЯ

Мириам не признавала отказа. Она несколько часов со своей испуганной теткой изнывала от беспокойства, пока где-то далеко муэдзин не возвестил о первом луче солнца и времени утреннего намаза. Заслышав приближающийся к дому цокот копыт, девушка подбежала к окошку и выглянула на улицу — к воротам их жилища подъезжали два таинственных телохранителя-близнеца, перевернувшие их жизнь с ног на голову. Бледный, взволнованный Маймонид слез с лошади и поспешил к дому по выложенной камнем тропинке. Мириам встревожилась, заметив, что к стражам-близнецам, которые остались восседать на своих вороных жеребцах, присоединились еще несколько всадников. Один — красавец с редкой бородой, облаченный в пластинчатые доспехи, которые носят солдаты, сражающиеся с остатками крестоносной чумы. Остальные двое выглядели еще более зловеще: в черных одеждах с капюшонами, которые скрывали их лица. Кто бы ни были эти люди, Мириам хотела, чтобы они как можно скорее убрались подальше от ее семьи.

Маймонид ворвался в дом, поцеловал ее в щеку, рывком обнял жену и стал собирать свою медицинскую сумку. Невзирая на их непрекращающиеся настойчивые расспросы, Маймонид продолжал заверять, что все в порядке, просто от него требуется небольшая, но срочная медицинская помощь. Почему бы им просто не пойти спать? Лишь когда он услышал, как от страха зарыдала Ревекка — его решительная жена вообще редко плакала, — рискнул рассказать правду. С горящими глазами он открыл своим женщинам суть происходящего, что в действительности испугало их обеих. Его посылают во вражеский лагерь, чтобы спасти жизнь варварскому королю.

Ревекка закричала, что он глупец, потому что согласился на такую миссию: спасать жизнь тому, на ком нет благословения Господа. Маймонид решительно возразил ей: он — лекарь и у него нет выбора.

— Такова воля султана, — сказал он, как будто одного этого уже было достаточно, чтобы освятить бессмысленный план спасения правителя кровожадных франков.

— Тогда султан сумасшедший! — помимо воли выкрикнула Ревекка. В доме наступила гробовая тишина. Маймонид бросил на жену испуганный взгляд, потом поглядел в окно на своих нетерпеливых спутников. К счастью, никто не услышал ее изменнического обвинения, а может, они попросту решили не обращать внимания на ее слова из-за спешной миссии мужа.

В противном случае слова Ревекки повлекли бы за собой немедленную казнь.

Маймонид повернулся к жене, его била крупная дрожь. Их взгляды встретились, они без слов (ведь столько лет прожито в браке!) поняли друг друга. Они долго стояли обнявшись, его слезы смешались с ее слезами. Потом Ревекка бросилась в свою спальню и громко хлопнула дверью, а Мириам осталась, чтобы помочь дяде собрать в кожаную сумку все необходимые пузырьки с лекарствами. И убедить его взять ее с собой в эту губительную поездку, в пасть к Левиафану.[61]

— Даже не проси, — опять и опять повторял он.

— Если бы я была мальчиком, ты бы согласился, — сердито заявила она, поняв, что сладкими мольбами ничего не добьешься.

Маймонид взял длинный острый нож, которым делал операции, и осторожно поместил его в специальный футляр, а затем в свою сумку.

— Ты права, — признался он, избегая встречаться с ней взглядом.

— Тебе понадобится моя помощь, — стояла на своем Мириам, стараясь сдерживать злость. Почему он такой упрямый?

— Глупости! — Маймонид продолжал укладывать в сумку хрупкие хрустальные флаконы с лекарственными мазями и камфарой.

Мириам нежно прикоснулась к его руке, и в ее голосе зазвучали просительные нотки:

— Дядя, ты идешь в логово к волку. Не ходи туда один.

Маймонид замер. Она чувствовала, как под ее нежными пальцами дрожат его немощные руки.

— Франки не причинят мне вреда, — неуверенно возразил он.

Мириам собралась с духом, понимая, что сейчас затронет больную тему.

— Ты стар, — сказала она. — Если твоя рука дрогнет, франки подумают, что ты хочешь убить их короля.

Он резко вырвал руку, в глазах вспыхнула оскорбленная гордость. Маймонид бросился в угол к старому сундуку из кедра и достал тяжелую стеклянную колбу, в которой смешивал лекарства. По тому, как он нес ее к потертой сумке, Мириам поняла, как ему тяжело: он боролся с подагрой, которая за последние несколько месяцев все усиливалась.

— У меня твердая рука… — Хватка дяди ослабла, и он уронил колбу. Та разбилась на тысячу мелких осколков о холодный каменный пол их квартиры.

Немощное тело не слушалось его. Маймонид опустил голову, пылая от ярости и стыда, и стал на колени, чтобы убрать с пола осколки. Мириам присела рядом и молча смела осколки в мусорное ведро. Хотя дядя не поднимал головы, Мириам заметила, как в уголках его глаз блеснули слезы. Ее сердце разрывалось на части. Как же она любит этого человека! Она проклинала себя за то, что обидела его, насыпав соль на душевные раны. Однако девушка понимала: другого выхода нет. Она не могла позволить ему отправиться к франкам одному. Ее дядя — Божий человек, он не знает всех глубин зла, которые скрыты в сердцах грязных европейских захватчиков. А Мириам уже встречалась с этим злом по дороге из Синая. Франки не щадят ни детей, ни стариков; если король Ричард умрет, что, скорее всего, и случится, они не станут раздумывать, а выместят свой гнев на слабосильном старике. Мириам не сумела защитить от варваров отца и мать, но она не позволит им забрать у нее Маймонида.

Мириам наклонилась и обхватила руками дядино лицо, как он часто делал сам, когда в детстве хотел ее утешить. Он наконец встретился взглядом с племянницей и увидел, как по ее щекам тоже текут слезы.

— Дядя, пожалуйста. Ты ведь именно для этого обучал меня искусству врачевания. Не позволяй своей гордости встать на пути верного решения. Для тебя. И для твоего пациента.

Маймонид посмотрел на осколки в своих трясущихся руках.

— Все, что есть у человека, — это его гордость, — тихо ответил он. Мириам взяла его за руку и нежно пожала ее.

— У тебя есть гордость, — ответила она. — Твоя и моя в придачу.

Маймонид долго сжимал ее в объятиях.

— Не отходи от меня, милая, — попросил он. — Не желаю потерять из-за этих дикарей еще одного любимого человека.

Мириам улыбнулась. Девушка не хотела, чтобы он увидел растущую в ее душе панику при мысли о том, что она вновь окажется лицом к лицу с врагом.

Глава 28

ЛЕКАРЬ И БОЛЬНОЙ

Мириам постаралась зажать нос, но тошнотворный запах лагеря крестоносцев уже проник в ее ноздри и грозил вызвать самую банальную рвоту. Палаточный лагерь, служивший базой для тридцати тысяч европейских солдат, выглядел и смердел подобно разросшемуся клоповнику. Мириам была уверена, что это никакое не преувеличение. Если только она была необъективна к клопам.

Мириам с плохо скрываемым ужасом смотрела на толпы неряшливых, испачканных кровью и слюной варваров, которые тяжело ступали по скалистому побережью Акры, и пыталась отогнать воспоминания о своей недавней поездке по равнинам к северу от Иерусалима. Путешествие оказалось относительно приятным, если не брать во внимание угрюмых взглядов телохранителей Саладина, которые считали, что участие женщины в столь опасной миссии не только безрассудно, но и предвещает неудачу. Мириам скакала на кобыле, спешно оседланной в султанских конюшнях после того, как Таки-ад-дину не удалось отговорить раввина брать с собой племянницу. Он сыпал проклятиями, угрожал, увещевал старика, но встретил доводящий до бешенства упрямый отпор и согласился лишь тогда, когда один из таинственных незнакомцев, в котором Мириам с удивлением узнала длинноволосого франка, взмолился, чтобы молодой воин поторопился. Франк по имени Уильям разговаривал по-французски через своего завернутого в плащ компаньона, который по виду был африканцем (или очень темнокожим арабом, она не могла сказать точно) и выполнял обязанности переводчика.

Маймонид обучил Мириам нескольким варварским языкам, но больше всего девушке нравился французский. Он был мелодичным и плавным, как ее родной арабский. Однако она продолжала хранить молчание, не желая, чтобы враг увидел, что ей понятен его язык, хотя раввин свободно беседовал с рыцарем по-французски. Мириам предпочитала, чтобы враг не знал о ее владении языком. Человек чувствует себя в безопасности, когда знает, что его язык не понимают, а это неизбежно приводит к тому, что бдительность притупляется и он произносит в присутствии врага необдуманные слова.

Когда разношерстная компания путешественников, состоящая из арабов, франков и евреев, готовилась отправиться в одну из самых судьбоносных операций нависшей войны, Таки-ад-дин велел облачиться им в крестьянские одежды, чтобы скрыть, кто они есть. К тому же он потребовал, чтобы Мириам надела паранджу. Девушка уже хотела было возразить, но по глазам дяди поняла, что в этом вопросе он ей не союзник. Недовольно ворча себе под нос, она снесла оскорбление и закрыла нижнюю часть лица темным платком.

Всадники покинули Иерусалим через северные ворота. Первыми скакали Таки-ад-дин и Уильям (темнокожий переводчик не отставал от своего рыцаря), за ними ехали Мириам и Маймонид, шествие замыкали близнецы-телохранители султана.

Поездка в Акру обычно занимает три дня, но Таки-ад-дин настоял на том, чтобы они ехали окольными путями и неезжеными дорогами. Едва заметив приближающегося всадника — был ли это один из обычных патрульных гарнизонов Саладина или одинокий крестьянин на осле, — племянник султана приказывал всем укрыться в зарослях деревьев, за валунами (спрятаться в любом месте, лишь бы остаться незамеченными), а сам с телохранителями-египтянами скакал на разведку. Угроза неизменно оказывалась ложной, и компания продолжала свой путь после того, как незваные гости уезжали своей дорогой. Таки-ад-дин неукоснительно придерживался этой осторожной стратегии, хотя Уильям умолял его ехать быстрее: больной король терял драгоценное время.

Однажды Мириам пожаловалась дяде на чрезмерную предосторожность, но раввин призвал ее к терпению — армии готовятся к войне и никто не знает, когда франки пошлют свои войска в разведку на мусульманскую территорию. Он напомнил ей, что, несмотря на последние сведения, Ричард Львиное Сердце уже мог умереть и его обезглавленная тысячная армия головорезов бросилась грабить и мародерствовать на их земле. От этого предположения становилось не по себе.

Но поездка прошла без особых происшествий. Мириам целыми днями внимательно прислушивалась к разговорам, которые вели Таки-ад-дин и Уильям. Большей частью они рассказывали о культуре собственных стран, но оба усердно избегали информации, которая бы могла дать тактическое преимущество противнику, — на тот случай, если их страны развяжут войну. Мириам поняла, что эти разговоры напоминают состязание в хвастовстве, как обычно случается между мужчинами: каждый солдат готов до бесконечности превозносить собственные подвиги и доблесть своего народа. Но Мириам была знатоком языка тела и читала между строк, поэтому сосредоточилась не на том, что было сказано, а на том, что помогало понять характер человека: она анализировала интонацию, с какой они говорили, и их жесты.

Таки-ад-дин был таким, как и его голос: гордым, дерзким, уверенным. Казалось, он был искренне уверен, что Аллах направляет его (как и его досточтимого дядю) и что он сыграет решающую роль в том, чтобы навсегда сбросить крестоносцев в море. Складывалось впечатление, что напыщенность молодого воина, уверенного в собственном предназначении, позабавила Уильяма, словно сам рыцарь достаточно повидал таких честолюбцев в своих рядах — и всех неизбежно поглощала сила намного сильнее, чем их самомнение. Рыцарь озадачил Мириам. Он не соответствовал ее представлениям (и печальному опыту) о грубых франках. По правде сказать, этот Уильям с точеными чертами лица напомнил Мириам превосходно воспитанных молодых людей из Каира, с которыми она все эти годы флиртовала. На удивление хорошо образованный (она была потрясена, когда в разговоре он сослался на Аристотеля), с отличными манерами, Уильям Тюдор разрушил заслуженный стереотип грязных варваров, который засел в памяти Мириам с того ужасного дня в Аскалоне.

Но сейчас, стоя посреди немытых орд франков, она поняла, что этот красавец рыцарь всего лишь исключение. Редкое исключение. Они прибыли в предместья Акры глубокой ночью на четвертые сутки пути. Таки-ад-дин с египтянами провели их до склона у подножия цитадели, знаменующей границы мусульманских владений. Теперь они остались одни. Мириам, ища поддержки, озадаченно взглянула на дядю, но увидела бледного, вспотевшего раввина, который был явно напуган — что ждет их впереди? — как и сама Мириам. Уильям поклялся кровью Христа, что он защитит их даже ценой собственной жизни, когда они окажутся в лагере крестоносцев, но когда путники взобрались на вершину холма и взглянули на огромный палаточный лагерь, растянувшийся прямо до самого моря, девушка поняла, насколько пусты его обещания. Если франки решат причинить им зло, то она и дядя, несомненно, умрут. Или с ними произойдет что-нибудь похуже.

Часовые крестоносцев, словно привидения, казалось, материализовались из воздуха. Они выскочили из-за деревьев и нацелили свои арбалеты на вновь прибывших. Однако, разглядев лицо Уильяма, освещенное желтым сиянием убывающей луны, поднявшейся над холмами, они опустили оружие и замерли как вкопанные. Часовые с удивлением уставились на путников, но не решились задавать своему полководцу какие бы то ни было вопросы. Уильям кивнул солдатам, оценив их подготовку, а потом повел свою веселую разношерстную компанию — двух евреев и чернокожего сарацина — в центр ожидавшего их внизу ада.

Мириам вцепилась в дрожащую дядину руку, а Уильям с высоко поднятой головой поскакал вперед через изумленную толпу солдат. Пересекая толпу вражеских воинов, облаченных в тяжелые кольчуги под длинными развевающимися плащами, украшенными крестами, Мириам увидела, как люди и в самом деле отступают в стороны, давая дорогу рыцарю и его странным гостям. И хотя никто не решился им воспрепятствовать, явно признавая власть Уильяма, все налитые кровью глаза были устремлены на евреев. На нее. Впервые в жизни она была рада, что ее лицо скрывает платок, а женские прелести — мешковатая одежда. Однако, несмотря на то что из-под тяжелой паранджи можно было разглядеть лишь зеленые глаза и лоб, Мириам почувствовала, как в чреслах мужчин зашевелилась пугающая похоть. Они несколько месяцев не видели женщин, и само ее присутствие будило в них животные инстинкты.

Это пугало и одновременно вызывало отвращение, всколыхнув ужасные черные воспоминания, о которых она с детства пыталась забыть. У Мириам сжалось горло, и ей стало трудно дышать. Лоб взмок, а сердце яростно заколотилось. Когда ее со всех сторон окружили ужасные звуки вражеского лагеря, Мириам отчаянно захотелось вернуться домой. Поездка сюда была чудовищной ошибкой. Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. На самом деле гордая Мириам не была такой храброй и неукротимой, какой хотела казаться за надежными стенами дядиного дома. Сейчас, в очередной раз столкнувшись с настоящей опасностью, она опять превратилась в испуганного ребенка, в ту несчастную маленькую девочку, которая беспомощно смотрела, как безумный франк набрасывается на ее маму. Его мерзкий член, словно кинжал, выглядывает из-под кольчужной юбки, когда он спускает до колен штаны. В тот день она увидела… Нет, она не могла больше сдерживаться.

Нет!

Мириам резко и бесповоротно остановила ход своих мыслей, словно Пандора, захлопнувшая ящик с несчастьями, пока они не разрушили мир. Невероятным усилием воли она взяла себя в руки. Прошлого нет. Никакого насилия, никаких мучений, никакой смерти. Существует только СЕЙЧАС. А сейчас ее пожилому дяде нужен смелый, умный защитник, а не хнычущая девочка, которая предается воспоминаниям давно минувших дней.

Мириам отмела все лишние мысли и подавила неожиданно нахлынувшие чувства. Беспорядочный армейский лагерь, его грязные обитатели, звуки и запахи — все исчезло. Она сосредоточилась исключительно на их миссии, подобно линзе, вбирающей рассеянный солнечный свет в один непреодолимый луч света. Девушка смотрела прямо перед собой, крепко ухватившись за руку своего дяди, когда рыцарь-опекун Уильям проводил их к большому малиновому шатру. Шатер был массивным, очень высоким, но его драпировки были грязными и выцветшими. У главного входа она увидела двух мрачных стражей с обнаженными мечами в правой и длинными копьями в левой руке. Она заметила, что на них, в отличие от Уильяма и остальных, вновь прибывших из Европы солдат в блестящих нагрудниках, надеты поношенные кожаные кирасы, которые обычно носят местные франки.

Мириам сделала вывод, что эти мужчины — часть личного состава, засевшего в Акре, и они, скорее всего, верноподданные человека, которого Уильям во время их долгой поездки называл Конрадом. Из обрывков осторожных разговоров между Уильямом и Таки-ад-дином Мириам уловила, что Конрад пока еще не признал Ричарда Львиное Сердце полноправным полководцем двух, восточной и западной, армий. Но если эти солдаты служат Конраду, то маловероятно, что они согласились бы с уловкой, к которой прибегнул Уильям.

Мириам не ошиблась. Повисла долгая неловкая пауза, пока стражи, в темных глазах которых сквозило подозрение, разглядывали нежданных гостей. Они явно не боялись и не преклонялись перед Уильямом, который — по меньшей мере теоретически, как она поняла, — занимал более высокое социальное положение.

— Посторонись, — наконец велел Уильям, когда стало очевидно, что они не собираются их впускать.

Один из стражей, высокий итальянец с бронзовой кожей и длинными закрученными усами, шагнул вперед. Он стал лицом к лицу с Уильямом и вперил свои карие глаза в лицо рыцаря. Его товарищ, мужчина пониже, с бледным лицом и черной кудрявой бородой, не сводил холодного взгляда с гостей Уильяма.

— Зачем ты привел безбожников в пристанище воинов Христовых? — тихо спросил солдат, но в его голосе слышался звериный рык.

Уильям, на лице которого не было и тени страха, пристально посмотрел в глаза итальянцу, и Мириам заметила, как рука рыцаря легла на рукоять меча.

— Они лекари, — ответил Уильям, отчетливо произнося каждый слог, как будто разговаривал со слабоумными. — Я привел их, чтобы вылечить короля.

— Ричарду Львиное Сердце уже не поможешь, — сказал страж, в тоне которого звучало явное безразличие к судьбе короля. Он с отвращением взглянул на Халиля, чернокожего переводчика, потом вновь повернулся к Уильяму: — Король Конрад приказал никого не впускать, за исключением священника, которому предстоит соборовать короля перед смертью.

— Королю нет нужды собороваться, друг мой, — тихим, но суровым голосом пригрозил Уильям. — А вот тебе священник понадобится, если будешь продолжать стоять у меня на пути.

Мириам побледнела. Ей совсем не нравилось, как развиваются события.

Но итальянец высокомерно рассмеялся.

— Вы забываетесь, сэр Уильям, — заявил смуглый воин, с насмешкой упомянув титул дворянина. — Вам тут не роскошные дворцы Лондона или Тира, где ваше слово перед избалованными анжуйскими рыцарями все равно что Святое Писание. Здесь вы гость короля Конрада. Если будешь угрожать его воинам — быстро упокоишься в песках Акры.

Итальянец, ища поддержки, взглянул на своего бородатого товарища. Тот, не сводя глаз с Мириам, лишь кивнул в знак согласия.

Уильям долго размышлял над словами стража, потом медленно отступил. Низко поклонившись, как будто извиняясь за досадную бестактность на званом обеде, он повернулся к своим подопечным евреям, стоящим за его спиной.

— Прошу прощения, — прошептал он Мириам. Прежде чем она успела понять, что он сказал, рыцарь подался вперед и сорвал с ее лица платок. Ее длинные кудри цвета воронова крыла стали развеваться на ветру, черты мертвенно-бледного от страха и замешательства лица, казалось, еще больше заострились в неярком свете луны.

Страж непроизвольно загляделся на прекрасное лицо Мириам и всего на лишнюю долю секунды задержал взгляд на потрясающих изумрудных глазах девушки. Это было его ошибкой. Уильям молниеносно выхватил из ножен меч.

И прежде чем страж или его товарищ успели отреагировать, Уильям одним плавным движением разрубил копье охранника словно листок, плывущий по течению спокойного ручейка. И этим же ударом он рассек правую латную рукавицу стража, разрубая надвое руку в области запястья. Солдат взвыл, как дикий зверь, попавший в ловушку жестокого охотника. Когда итальянец упал, его бородатый соотечественник бросился с мечом на Уильяма. Рыцарь резко отшатнулся — лезвие меча, которым его хотели обезглавить, прошло совсем близко от его шеи.

Высокий йеменец, заметив, что хозяину угрожает опасность, бросился ему на помощь. Будучи безоружным, он собственным телом хотел защитить Уильяма. Халиль резко ударил бородача по колену, тот упал на зад, а йеменец тут же подхватил у падающего стража копье. Халиль, соблюдая запрет на ношение рабами оружия, сразу передал длинное копье Уильяму. Бородач попытался вновь замахнуться мечом, но Уильям проткнул его руку смертельным острием копья.

Мириам оттеснила Маймонида назад, подальше от дерущихся христиан. И этих людей называют союзниками? Они все безумцы! Во время их поездки, дивясь благородному поведению Уильяма, она позволила себе забыться и даже начала подумывать о том, что, вероятно, недооценила франков. Возможно, среди них встречаются умные и миролюбивые люди. Но сейчас, глядя на то, как этот «очаровательный» рыцарь безжалостно лишает жизни своих противников, она поняла, что эти люди мазаны одним миром, — просто некоторые из них лучше остальных скрывают свою истинную сущность. Крестоносцы — настоящие животные.

Мириам захотелось убежать из этого логова безумцев, скрыться где-нибудь. Уж лучше находиться в темных, кишащих пумами горах, которые окружают лагерь, чем провести еще хоть одну минуту в логове этих демонов. Но когда она обернулась и потянула за руку дядю, то увидела, что их окружили. Сотни крестоносцев вывалились из палаток, заслышав шум, возникший из-за суматохи возле командного шатра. А она стояла перед ними с непокрытой головой. По всем понятиям, во всех значениях — практически голой.

Мужчины приближались к Мириам, их грязные руки тянулись к ней, словно джинны из ее детских кошмаров, словно безликие чудовища, которые прятались у нее под кроватью и ждали, когда она провалится под землю в геенну огненную в день Страшного суда, чтобы заключить ее в удушающие объятия.

— НЕТ!

Это кричал Уильям. Она скорее почувствовала, нежели увидела, как он встал между ней и этой ненасытной, движимой похотью толпой. На его мече, мерцая в лунном свете темно-красным огнем, все еще была кровь его братьев-христиан. Она увидела, как он бросил что-то перед собой на землю, и чуть не лишилась чувств, когда поняла, что это такое. Он швырнул отрубленную руку стража-итальянца, и пальцы все еще продолжали дергаться от ужасных мышечных сокращений.

— Любой, кто хоть пальцем прикоснется к ним, лишится руки, — предупредил Уильям. — Они под защитой дома Тюдоров.

Мириам увидела, что воины как один отшатнулись, словно ими двигал не только металл в голосе Уильяма. Казалось, невидимая высшая сила решила укрыть иудеев от озлобленной толпы своими крыльями. Мириам знала, что мусульмане любят такие сказки, сам Пророк обращался к сильным образам, чтобы поднять боевой дух на поле битвы, но она считала, что это всего лишь стремление принять желаемое за действительное. Вполне возможно, она поспешила списать духовный мир на игру воображения. Независимо от того, какой природы была сила, заставившая в тот момент присмиреть ветреные берега Акры, Мириам была ей благодарна от всего своего неистово колотящегося сердца.

Без лишних слов Уильям повернулся и повел их к малиновому шатру. Стражи продолжали валяться на земле и словно дети рыдали от полученных увечий. Мириам постаралась не обращать внимания на лужу крови на пороге, когда последовала за Маймонидом внутрь королевского шатра.

Внутри убранство было довольно скудным, хотя песчаный пол устилали медвежьи шкуры. На простой кровати, сплетенной из веревок, лежал человек. Волосы спутались от пота, но продолжали отливать медью, по цвету напоминая закат в тот час, когда солнце скрывается за морем. Глаза его были закрыты, и он, казалось, не осознавал присутствия посторонних, хотя Мириам видела, что больной не спит. Все его тело сотрясалось от озноба.

Значит, вот он, великий Ричард Аквитанский, известный легковерным французам как Львиное Сердце, а остальному цивилизованному миру как беспощадный убийца. Мириам не смогла сдержать презрительного удовлетворения от жалкого вида человека, который прибыл с намерением убить ее народ и изгнать его со Святой земли. Она бросила взгляд на дядю, но не смогла понять, о чем он думает. В этот момент Маймонид полностью сосредоточился на больном. Осмотрев умирающего короля, он стал рыться в своей кожаной сумке, вытаскивая мази. Ее дядя был настолько набожным человеком, что Мириам сомневалась, что в его душе могут возникнуть хоть какие-нибудь злые, мстительные мысли. И очень хорошо — ее темных мыслей хватит на двоих.

— Что все это означает?

Мириам обернулась на раздавшийся за спиной голос. У входа в шатер стоял мужчина с седеющими волосами и уродливым шрамом на левой щеке. За его спиной возвышались трое рослых, плечистых солдат, головы которых были защищены шлемами с назатыльниками, а арбалеты нацелены прямо на Маймонида и его племянницу.

Уильям, выйдя вперед, стал между лучниками и безбожниками.

— Это врачи, лорд Конрад, — ровным голосом, без тени страха ответил он. — Я обязан спасти своего короля.

Ах, это и есть бесславный Конрад, соперник Ричарда за главенство над войском крестоносцев! Мириам пристально наблюдала, как Конрад, сжав кулаки, подошел к Уильяму. Потом ее взгляд упал на шрам под его левым глазом. В следующее мгновение внутри у нее все сжалось. Было что-то пугающе знакомое в облике этого Конрада. У девушки появилось ощущение, что она видела его раньше, но не могла вспомнить, где и когда именно. Или, если быть более точной, одна ее часть не желала этого вспоминать.

Конрад походил на нависшую грозовую тучу, которая вот-вот взорвется потоком оскорблений, брошенных в бесстрастное лицо Уильяма. Потом Мириам заметила, как Конрад, окинув взглядом ее дядю, вдруг побледнел. Когда она увидела, на что он смотрит, то побледнела сама.

Маймонид, войдя в шатер, сбросил тяжелые крестьянские одежды, чтобы они не сковывали движений во время осмотра царственного пациента. На нем была простая хламида и мешковатые штаны — обычный наряд торговца овощами и фруктами на восточном базаре. Но по какой-то совершенно непостижимой, безрассудной, безумной причине он надел на шею простой бронзовый амулет. В форме звезды Давида.

Мириам самой захотелось протянуть руки и задушить Маймонида, но она в ужасе замерла на месте. Она не могла себе представить, что подтолкнуло дядю надеть такую безделицу, по которой можно было с легкостью определить, кто они. Представители народа, который франки ненавидели даже больше, чем мусульман. Иудеи.

— Он… он… — Казалось, Конрад настолько был сбит с толку, что лишился речи. А потом разразилась буря. — Как ты посмел привести сюда иудеев? Отвечай! — обнажив свой меч, крикнул Конрад.

Несмотря на то что ситуация грозила перерасти в геенну огненную, Уильям оставался невозмутимым.

— Ты еще не король Иерусалима, маркграф, — ответил рыцарь неестественно спокойным голосом, всем своим видом показывая, что он не боится распалить гнев Конрада дальнейшими оскорблениями. — По крайней мере, для моих воинов, которые, я должен напомнить, вдвое превосходят по численности твою истощенную армию. Наш король — Ричард, и, пока мой господин дышит, я подчиняюсь только ему.

В спокойствии Уильяма сквозили некая затаенная угроза и холодная ярость, всплеск которой всего несколько мгновений назад Мириам наблюдала в стычке со злополучными стражами, вставшими у него на пути. Вероятно, Конрад тоже почувствовал угрозу, исходящую от Уильяма, поэтому отступил. При этом он продолжал крепко сжимать в руке меч, однако Уильям даже не пошевелился, чтобы выхватить свой. Пока.

Конрад секунду разглядывал Мириам, и девушка почувствовала, как по спине пробежал противный холодок. Было что-то знакомое в этих ужасных серых глазах. Но маркграф перевел взгляд на ее дядю. Маймонид, несмотря на суету, продолжал заниматься своим делом — доставал из сумки необходимые пузырьки и лекарства. Страх, который владел ее дядей на протяжении нескольких последних дней, прошел. Сейчас он находился в своей стихии. Он был врачом у постели пациента, и никто не мог встать между ним и его священным долгом.

Конрад шагнул к Маймониду, продолжая держать перед собой меч. Мириам почувствовала, как сердце ушло в пятки. Она заметила, что рука Уильяма почти легла на рукоять меча.

Конрад смотрел на Маймонида с любопытством и отвращением.

— Где ты нашел этого иудея, который уверяет, что он лекарь?

Глаза Мириам так и молили Уильяма, чтобы он придумал историю, любую, которая бы помогла сохранить ее дяде жизнь.

— Он — личный врач султана, — ответил рыцарь, как будто тот факт, что лекарь действительно служил ненавистному королю безбожников, сам по себе большой роли не играл.

Конрад повернулся к Уильяму, его лицо исказилось в гримасе оскорбленного недоверия.

— Ты полагаешь, что Саладин прислал бы лекаря, а не убийцу?

Уильям шагнул вперед и крепко схватил Конрада за руку, в которой тот сжимал меч. Лучники насторожились, готовые стрелять, если рыцарь станет представлять реальную угрозу их королю.

— Если он окажется убийцей, король умрет, — медленно проговорил рыцарь, не сводя глаз с Конрада. — Но король умрет и в том случае, если иудей на самом деле окажется врачом, которого ты убьешь. Выходит, мы ничего не теряем, позволив ему заниматься своим делом, не так ли?

Какие-то нотки в голосе Уильяма испугали Мириам больше, чем все, что она видела доселе. В его голосе слышалась холодная уверенность в том, что он убьет любого, кто встанет между ним и его королем. Даже если это будет другой король. Рыцарь был совершенно бесстрашен, и она подумала, что этому человеку наверняка нечего терять. А Мириам знала: такие люди — самые опасные создания на земле.

Конрад, похоже, увидел безумие, скрывающееся за внешним спокойствием Уильяма, и, опустив меч, вложил его в ножны. Затем он отошел назад, к лучникам, которые не знали, нужно ли им тоже опускать свои арбалеты. Внутри королевского шатра густой воздух, пропитанный кровью и опасностью, так и не рассеялся. Конрад вновь обернулся к Уильяму, в его голосе звенели страх и ненависть:

— Ричард не доживет и до утра. Тогда я возглавлю армию крестоносцев.

Уильям пожал плечами, как будто это беспокоило его меньше всего.

— Скорее всего…

— Тогда знай: я похороню тебя в одной могиле с твоим высокомерным королем.

Уильям подошел к ложу смертельно больного монарха. Коснулся руки Ричарда и нежно пожал эту дрожащую руку.

— Если сегодня ночью король умрет, я сам вырою эту могилу, — ответил он.

Не найдя что ответить, Конрад последний раз смерил Мириам холодным взглядом и решительно покинул шатер. Лучники поспешили за своим мнимым королем.

Уильям успокаивающе коснулся плеча раввина, а затем улыбнулся Мириам. Бушевавшая ярость ушла, теперь рыцарь выглядел измученным и опустошенным.

— Прошу меня простить за бестактность, — извинился он. Халиль перевел.

Маймонид засмеялся, и от этого низкого, хриплого смеха у Мириам отлегло от сердца. Пока он в состоянии от души смеяться, она чувствует себя в безопасности даже в логове скорпионов.

— Не бойся, — по-французски ответил Уильяму раввин. — Репутация подлеца Конрада бежит впереди него.

Мириам шагнула к ложу умирающего короля. Пощупала его лоб. Ее рука словно коснулась тлеющих углей.

— Он весь горит, — по-французски констатировала она, не успев прикусить язык.

Пораженный Уильям уставился на Мириам: значит, иудейка понимала каждое слово, которое он произнес за последние четыре дня. Девушка заметила, как осклабился Халиль, — этот, похоже, ничуть не удивился.

Но, несмотря на свое недавнее поведение, франк был хорошо воспитан. Он и слова не сказал о том, что она поступила некрасиво, утаив, что понимает по-французски.

— Его можно спасти? — обратился он к ней на своем родном языке.

— Иудеи и мусульмане называют моего дядю чудотворцем.

Маймонид посмотрел на племянницу. В его взгляде сквозили гордость и смущение отца, которому польстила безоговорочная преданность отпрыска.

— Бог творит чудеса, а не я, — ответил он. — Если на то будет воля Божья, сэр Уильям, ваш король вернется к жизни. — И более грустно добавил: — Но если он решит забрать эту жизнь — на то Его воля.

Маймонид поднял небольшую деревянную чашу, которую взял вместо разбитой колбы. Налил туда воды и стал смешивать травы и капли тонизирующего средства — черного по цвету и сладкого на вкус.

Мириам вытерла лоб Ричарда влажным полотенцем. Сама не понимая зачем, она наклонилась и прошептала на ухо находящемуся без сознания Ричарду:

— Только не оставляйте нас, ваше величество.

Глава 29

ВИДЕНИЕ

Ричард Львиное Сердце стоял в самом сердце Иерусалима как завоеватель. Перед ним простирались горящие руины некогда величественной мечети «Купол скалы», золотой купол которой теперь был разбит. Густой черный дым вырывался из разрушенного языческого храма и вздымался к багровому небу.

Ричард шагнул вперед и стал разглядывать праведное разрушение, вызванное им самим. Небо, по которому плыли волнистые облака, прорезали вспышки молний, чтобы затем устремиться к земле, карая безбожников.

Шагнув вперед, он услышал ужасный треск под ногами и посмотрел вниз. Каменное основание, на котором некогда возвышалась языческая мечеть, теперь устилали тела, и он ступил на выставленные на всеобщее обозрение человеческие кости. Невозможно было определить, кому они принадлежали, другу или недругу, поскольку тело и одежда несчастного уже давно сгорели, а от обугленных останков исходило омерзительное зловоние обгоревшей плоти. Ричард попытался обойти другие тела, но у него ничего не получилось: вся земля была усеяна оторванными руками, ногами, головами, телами.

И это сделал он. В глубине души Ричард знал, что все эти люди умерли из-за него. Их жизни стали ценой победы, расплатой за выдающееся наследие Ричарда. Однако мысли о победе не могли заполнить ужасную пустоту, которая поселилась в его сердце. Он и раньше видел убитых, распластанных на поле битвы людей, видел окровавленные трупы в пропитанной мочой одежде. Но он никогда не чувствовал такой опустошенности, как сейчас. Ричард Плантагенет никогда не позволял себе быть слабым и поэтому после битвы не терзался чувством вины или раскаянием. Тогда почему они гложут его сейчас, в час его главной победы? Иерусалим у его ног! Имя Ричарда Львиное Сердце впишут в анналы истории рядом с именами Александра Македонского, Юлия Цезаря и Карла Мартелла. Ему хотелось крикнуть в пылающие небеса, что он доказал всему миру величие и славу Христа, но, не в силах разлепить запекшиеся губы, не издал и звука.

Ричард повернулся, не обращая внимания на хруст обезображенных трупов под ногами, и взглянул на Иерусалим с горы Сион, но ничего не увидел. Город скрывала стена огня и едкого дыма. Повсюду метались клубы разрушения, словно вокруг Ричарда кружился мрачный вихрь. Ричарду чудилось, что в этих черных клубах дыма он видит лица людей. Лица проклятых, чьи души он предал забвению в тщетной погоне за наивысшей властью. Поднялся ветер, и ему показалось, что он слышит голоса, которые манили его, призывая присоединиться к ним в преисподней. Клубы разрушения вздымались, окутывали его, треск горящего дерева и грохот падающих камней перерастали в крики отчаяния и неистовства.

Ричард стоял, молча наблюдая за истинной природой своих деяний. Он был центром бури. И он был один.

— Я предупреждал тебя, что это безумие, — раздался за спиной пугающий голос, который нарушил его одиночество.

Ричард знал, кому он принадлежит. Ему не нужно было даже оборачиваться. При одной мысли о том, что он опять увидит обладателя этого ненавистного голоса, в котором, как обычно, слышались укор и недовольство, ему стало не по себе. Он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Пожалуйста, только не это.

Но сила, приведшая его сюда, не знала пощады. Ричард почувствовал, как против воли оборачивается и оказывается лицом к лицу с человеком, которого любил и ненавидел больше всех.

У него за спиной стоял король Генрих, облаченный в серые траурные одежды. И на его лице Ричард увидел то, что потрясло его больше, чем все разрушения, происходившие у него на глазах.

По щекам Генриха текли слезы.

— Ты хотел, чтобы я закалился в боях, — каким-то чудом, помимо воли заговорил Ричард. Создавалось впечатление, что он лишь сторонний наблюдатель, а его голосом говорит совершенно другой человек.

Генрих покачал головой. В заплаканных глазах старика таилась печаль. Ричарду хотелось отвернуться, но его ноги словно приросли к земле, а тело, казалось, заковали в бронзу.

— Настоящий мужчина сам выбирает себе битву, — неестественно звенящим голосом, как будто молот кузнеца ударил по лезвию меча, ответил Генрих. — Он не позволяет битве выбирать его.

— Я спасу Святую землю, — заявил Ричард, но его собственный голос прозвучал слишком глухо, словно голос ребенка, которого поймали на очевидном вранье, но который упорно отказывается признаться. Даже самому себе.

Генрих с недоверием оглядел кровавое побоище.

— Разрушив ее?

Черт бы его побрал! Почему он просто не упокоится под землей? Почему не кормит червей, как остальные мертвецы? Зачем он вернулся? Неужели только для того, чтобы мучить своего сына? Сыпать соль на незажившие душевные раны?

— Если будет нужно, — холодно ответил Ричард. — Я воин.

Слова его отца прочно засели у него в голове: трон для настоящих мужчин, отведавших вкус сражения и смерти, а не для детишек с игрушечными копьями. Генрих сам говорил об этом. И это он, отец, виноват во всем, что произошло; в том, что Ричард выбрал этот темный и грязный путь к Иерусалиму. Разумеется, всему свету и даже ангелам на небе это известно!

Ричарду захотелось освободиться, сбросить с души тяжелые оковы крови и вины, но крики, доносящиеся с пожарища, продолжали терзать его разум. Генрих смотрел на сына, в его глазах уже не было ужаса, а было нечто пострашнее. Выражение отцовских глаз пронзило Ричарда подобно остроконечному копью. В них была жалость.

— Иди за мной, я покажу тебе истинного воина, — сказал Генрих. Он заскользил над телами, которые устилали разоренный внутренний двор «Купола», словно по мелкой луже.

Ричард против воли последовал за ним, каждый раз ступая то налицо, то на руку какого-нибудь павшего воина. И каждый раз, когда он чувствовал под ногой мертвое тело, по его спине пробегала противная дрожь. Не просто естественное отвращение живого перед мертвым. А нечто более ужасное. Шаг за шагом ему передавалась их смертельная мука. Страх, который бежал по их венам, когда Азраил приходил забирать их души. Ангел смерти, словно великолепный актер, всякий раз принимал другое обличье и никогда не повторялся. Для одних он являлся стрелой, попавшей прямо в испуганный глаз обреченного. Для других — кривой саблей, сильным ударом перерубающей шею. Или языками пламени, пожирающими человеческую плоть, когда каждый нерв отчетливо ощущает предсмертную муку.

Прошу тебя, Господи, прекрати это! Ричард отчаянно надеялся, что в результате одной из многочисленных пыток, которые ему приходилось выносить, Всевышний тоже призовет его к себе, высвободив его душу из измученного тела. Но пытка продолжалась, пока его закованные в латы ноги по собственной воле шлепали по рекам крови, текущим по главной улице Иерусалима. Он понял, когда ступил в море смерти, что это кровь не мучеников-крестоносцев, не воинов-безбожников. Это кровь невинно убиенных женщин и детей, на чьи мольбы о пощаде никто в неистовстве сражения не обращал внимания. И эта кровь обжигала Ричарда, словно кипяток, когда ноги несли его вдоль разрушенных городских стен в сторону объятых пожарищем холмов, видневшихся чуть поодаль.

Потом так же внезапно, как и налетели, страдания прекратились, рассеявшись, словно туча после полуденного ливня. Он перестал ощущать боль и страх. Его охватило всеобъемлющее чувство: путешествие по руинам Священного города подошло к концу и ему вот-вот преподадут последний урок. Небо над головой почернело, наступило затмение солнца. Но один-единственный лучик спустился с небес на землю, чтобы осветить удивительную картину, развернувшуюся у него перед глазами.

Они стояли на вершине холма. Даже без лишних примет Ричард точно знал, где они находятся.

Голгофа. Перед ним на распятиях висели трое мужчин. Двое крайних уже давно были мертвы, стервятники выклевали им глаза и растерзали плоть. Но вокруг распятого человека в центре собралась небольшая толпа. Ричард с благоговением и удивлением смотрел на истощенную фигурку, на голову несчастного, склонившуюся под тяжестью пропитанного кровью тернового венца.

ХРИСТОС.

— Вот во имя кого я борюсь, — сказал Ричард, и его голос эхом разнесся над пустынной вершиной.

Генрих взглянул на сына с состраданием и смирением.

— Ты не можешь сражаться во имя Христа, сын мой. Он уже победил.

Между отцом и сыном сгустилась дымка, а когда она рассеялась, король Генрих исчез. Ноги понесли Ричарда к распятию. Слезы хлынули из его глаз, когда он узрел плачущих учеников, склонившихся перед своим умирающим учителем. Высокий римский центурион с устрашающим копьем яростно отталкивал их назад. Всех, за исключением одной женщины, сидевшей на земле и раскачивающейся взад-вперед, как будто в молитве. Голова женщины была покрыта блестящим голубым платком, и, хотя Ричард не мог видеть ее лица, в глубине души он знал, кто она.

Мария. Святая Дева Мария оплакивала своего умирающего сына, ее крики, словно кинжал, пронзили сердце Ричарда. Когда король Англии обнаружил, что он стоит, испытывая благоговейный трепет, перед фигурой Христа, ноги его подкосились. Не в знак глубокого почитания, а словно в бреду. Он обливался потом, а кожа его пылала лихорадочным огнем.

Лихорадка. Вон оно что. Это «лагерный» тиф вызвал ночной кошмар. Он не на Голгофе. Он сносит муки раненой совести в бреду. Он в Акре, лежит на кровати. И умирает…

— Господи, пожалуйста, помоги мне, — вновь проваливаясь в кошмар, попросил Ричард у Христа, образ которого возник в его воспаленном воображении. — Ты излечивал слепых и прокаженных. Я покинул свой дом ради Твоей славы. И ради Тебя сейчас я умираю.

Подул унылый ветер. И распятая фигура зашевелилась.

— Нет, сын мой, — мягко произнес Христос. — Это я умер ради тебя.

Распятый поднял голову, и Ричард увидел его окровавленное бородатое лицо. Внезапно сердце Ричарда сковал холодный ужас. Это был не его Господь, Иисус из Назарета. И хотя сам король никогда лично не видел этого человека, одного взгляда в темные раскосые глаза было достаточно, чтобы понять правду.

На распятии висел Саладин.

Ричард с ужасом всматривался в богохульное, непристойное видение, пока не почувствовал, как его оттолкнул в сторону быстро отреагировавший центурион. Римский солдат шагнул вперед и одним тяжелый ударом вонзил копье глубоко в бок Саладину. Султан вскрикнул в предсмертной муке, а центурион повернулся к молодому королю, и на его веснушчатом лице застыла наводящая ужас улыбка.

Центурионом был Ричард.

Ричард закричал. Он попытался убежать, но не мог отвести глаз от ужасного зрелища. В этот момент один из учеников, преклонивших колени перед Христом, повернулся к нему. На его необычайно спокойном лице читалось прощение.

Ричард тут же узнал его, хотел закричать о помощи, но было уже слишком поздно. С невероятным грохотом земля затряслась и разверзлась у него под ногами. Он падал вниз, его затягивало в пылающую воронку, возникшую в самых глубинах ада. Когда Ричард летел вниз, погружаясь все глубже и глубже во всеобъемлющий мрак, он видел повернувшуюся к нему Деву Марию. Ее лицо сияло ярче тысячи солнц.

Она была самой прекрасной женщиной на свете. Когда ревущий ветер сорвал с ее головы голубой платок, черные кудри разметались по плечам. Ее зеленые глаза, словно изумрудные воды моря, смотрели на него с легкой печалью, а он погружался все глубже в пустоту.

— Пресвятая Богородица… пожалуйста… прости меня!.. — Крик Ричарда эхом утонул в бесконечности, и мрак поглотил его.

Глава 30

ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Вздрогнув, Ричард проснулся. Он был не в огненном озере, не в когтях демона. Но, тем не менее, находился в аду Ричард обвел взглядом всю в прорехах ткань выцветшего командного шатра и понял: из царства мертвых он вернулся в почти такое же неприветливое царство — на враждебные берега Акры.

В шатер пробивался яркий солнечный свет и больно бил по глазам. Король сощурился и попытался встать, но его слабые ноги упорно не хотели слушаться. Его руки шарили по пропитанному потом шерстяному одеялу, которым он был укрыт с головы до пят. Ричард чувствовал себя как человек, которого ошибочно приняли за мертвеца и разбудили, уже начав процесс бальзамирования. Ему кое-как удалось приподняться на локтях, но к горлу тут же подкатила тошнота. Ричард едва успел перегнуться через кровать, как его вывернуло наизнанку.

Когда короля начало рвать, у его кровати появилась молодая женщина в синих одеждах. Он не знал ее имени, но ему казалось, что он уже где-то раньше видел ее. Под легким покрывалом виднелись иссиня-черные кудри, а изумрудно-зеленые глаза с тревогой смотрели на него. Девушка наклонилась и помогла больному монарху лечь, осторожно обойдя противную лужу рвоты на полу.

— Потихоньку, ваше величество, — сказала она по-французски со странным акцентом. — Вы еще очень слабы.

Ричард в замешательстве уставился на этого синего ангела. Потом вспомнил. Сон… или не сон?

— Ты — Дева? — Голос его звучал хрипло, как у старика с больным горлом.

Красавица с высокими скулами удивленно воззрилась на короля: вероятно, она ослышалась? Он заметил, как запылали ее бледные щеки.

— Приличные люди не задают дамам подобные вопросы, сир.

Ричард Львиное Сердце, король Англии и Франции, предводитель Третьего крестового похода, почувствовал себя круглым идиотом.

— Нет, я имел в виду… Кто ты?

Молодая женщина принесла серебряный кубок с холодной водой. Поднесла его к губам короля, он сделал глоток. Вода обожгла горло, он смог проглотить лишь несколько капель.

— Целительница, — ответила она с незнакомым акцентом.

Ричард посмотрел на ее нежное лицо, умные, исполненные решимости глаза. Она еще совсем девчонка, но сколько мудрости в этих очах! И печали…

— Я видел тебя раньше, — заявил он, хотя яркие образы из его кошмара потускнели, когда он проснулся.

Она улыбнулась. Улыбка была ослепительной, словно полная луна взошла над Ла-Маншем теплым летним вечером.

— Вряд ли, ваше величество.

Глядя в эти ясные глаза, Ричард чувствовал, как к нему возвращаются силы. И щеки пылают, но не из-за высокой температуры.

— Ты так красива, что тебя нельзя позабыть, увидев хоть один раз, — помимо воли выпалил Ричард. В его устах эти слова звучали нелепо. Ричард никогда не славился преданностью по отношению к женщинам и обычно полагал, что льстить женщинам — ниже его достоинства. Тем не менее сейчас он сказал чистую правду, сам не зная зачем. Девушка в облике синего ангела откинула голову и от всей души рассмеялась. Это был поразительный смех, подобный нежному переливу воды на каскаде дю Эрисон — водопадах, которые в юности внушали ему страх.

— Вы явно чувствуете себя намного лучше, — заключила она с задорной улыбкой, тронувшей сердце Ричарда.

Удивительно, но эта улыбка напомнила ему о матери.

* * *

Теплое послеполуденное солнце закатилось за море, на землю опустились сумерки. Прошло уже несколько дней с тех пор, как Ричард пришел в себя. Теперь он уже мог самостоятельно сидеть в кровати, мышцы живота и бедер вспомнили о своем предназначении. Он равнодушно наблюдал за тем, как к его ложу с каким-то горячим бульоном в чаше подошел старик. Даже издалека варево воняло уксусом и камфарой, король едва смог сдержать рвоту.

Ричарда за минувшие несколько дней ввели в курс происходящего. Уильям, к счастью, призвал на помощь седобородого лекаря и его красавицу племянницу, когда душа короля вот-вот готова была покинуть свою земную оболочку. Ричард Львиное Сердце понимал, что Бог-насмешник сейчас улыбается ему с небес. Жизнь монарха спасена, но не другом, а христопродавцем, находящимся в услужении заклятого врага. Ричард бы залился злобным смехом над этой нелепой мыслью, но он боялся, что опять начнет харкать той мерзкой мокротой, которая, казалось, облюбовала его легкие.

Ричард не перебросился с раввином, в чьих руках находилась его жизнь, и парой слов, но король понимал, что должен по меньшей мере выказывать ему благодарность. Маймонид поставил исходящую паром чашу на дубовую прикроватную тумбу и повернулся, чтобы уйти, когда Ричард протянул руку и ухватился своей слабой рукой за поношенный серый плащ раввина.

Раввин повернулся к королю, однако Ричард не успел и рта раскрыть, как на пороге показались двое визитеров. Гости подошли к кровати. Радостный Уильям улыбался во весь рот. Улыбка казалась совсем неуместной на мужественном лице рыцаря. Рядом с ним стоял Конрад, выглядевший, по понятным причинам, менее восторженно: неожиданное возвращение соперника с того света, конечно, не могло радовать его.

— Ты быстро идешь на поправку, сир. Это настоящее Божье чудо, — сказал Уильям. Ричард отметил, что рыцарь ни словом не упомянул о своей героической роли в совершении этого великого чуда. Король мягко улыбнулся своему вассалу, а потом повернулся к старому безбожнику, стоящему у кровати.

— Мой вассал говорит мне, что своей жизнью я обязан тебе, — произнес Ричард вымученным, но уже не таким сиплым голосом.

Раввин пожал плечами.

— Не мне, а моему господину Саладину, — ответил старик. — Он человек чести, даже по отношению к врагам.

В глазах Конрада вспыхнула ярость.

— Осторожнее, ваше величество, — проговорил он голосом, больше похожим на шипение змеи. — Иудей хочет сладкими словами поколебать твою решимость в отношении к язычникам.

Уильям встал между маркграфом и пожилым лекарем.

— Прости его, ребе, — извинился рыцарь. — Ты говоришь о чести, а сие понятие сэру Конраду неведомо.

Лицо Конрада приобрело синюшный оттенок, но Ричард предостерегающе поднял руку. Маркграф стал похож на бешеную собаку, которую сдерживала тонюсенькая цепь.

— Я в долгу перед твоим господином, — продолжал Ричард. — Передай ему, что я готов проявить милосердие, когда падет Иерусалим. Ему будет дарована жизнь, хотя и в золотых цепях.

Маймонид выпрямился и гордо вскинул голову — его сутулой спине это далось с явным трудом.

— Думаю, он скорее предпочтет умереть.

Конрад неприятно засмеялся. Для чувствительного слуха Ричарда его смех показался смехом умирающей гиены.

— Тогда мы с радостью исполним его страстное пожелание, — заявил маркграф Монферрат.

Уильям едва сдерживал ярость из-за грубости Конрада по отношению к гостю, и Ричард решил сменить тему разговора, пока эти двое не сошлись в рукопашной. Он помолчал, а потом задал вопрос, который не выходил у него из головы.

— А где леди Мириам? — к всеобщему удивлению, поинтересовался король.

Маймонид нервно переминался на месте.

— Моя племянница пошла удовлетворить зов природы, — испытывая неловкость, ответил он. — Женское тело не приспособлено к жизни в пустыне.

Ричард усмехнулся себе под нос. Естественные надобности, да? Может быть. А он надеялся, что девушка сейчас занята совершенно иным. Делом, которое поможет ему переломить ход войны, не выпустив и одной стрелы.

Ричард Львиное Сердце видел в своих бредовых снах знамение ада, и потому он не допустит, чтобы разрушения, которые ему приснились, произошли на самом деле. Единственный способ избежать таких последствий — разгромить Саладина прежде, чем армия крестоносцев будет вынуждена взять Иерусалим в осаду.

Если он не ошибся в Мириам, за которой наблюдал последние несколько дней, и правильно расставил фигуры на шахматной доске, то зеленоглазая иудейка станет причиной падения своего господина, великого султана.

Глава 31

РОЖДЕНИЕ ШПИОНА

Мириам следовала за неприветливым стражем-французом по лабиринту из выцветших палаток, сшитых из холста в красную полоску, и более топорных убежищ из шкур убитых верблюдов и коз. Она остро ощущала на себе сотни голодных мужских взглядов, пока шла по лагерю крестоносцев. На ней была черная чадра бедуинок и мешковатая персидская одежда, известная как бурка. Впервые Мириам была благодарна этому примитивному одеянию за то, что оно скрывало ее от посторонних глаз. Заросшие и немытые мужчины следили за каждым ее шагом, как будто надеясь хоть одним глазком взглянуть на женщину, но их постигло разочарование. Угрюмый страж, которого к ней приставил Уильям после их драматического приезда в начале недели, рявкал на зевак и что-то недовольно бормотал в косматую каштановую бороду. Свой обнаженный меч он держал наизготовку, на случай если у кого-то из солдат настолько засвербит в паху, что он решится на неразумный поступок.

Но их не тронули. По лагерю разнеслась весть о том, что язычница помогла спасти жизнь короля Англии, и никто, по крайней мере, из тех, кто прибыл вместе с Ричардом Львиное Сердце к берегам Палестины, не решился бы навлечь позор на свою голову, коснувшись этой женщины. Хотя Мириам неприятно резанула мысль: в мерзких актах самоудовлетворения, к которым, похоже, привыкли мужчины во всем мире, эти варвары будут представлять ее образ.

Солнце уже давно скрылось за горизонтом, когда они подошли к огромной грязной палатке, служившей одной из главных уборных в лагере. Она была сшита из тяжелой черной материи и натянута на толстые бревна, на которых так и кишели тучи мерзких насекомых. Мириам терпеливо ждала снаружи, пока страж, засунув голову внутрь, проверял, не справляет ли там нужду кто-нибудь из солдат. Мириам зажала пальцами нос, чтобы не вдыхать отвратительную вонь, исходившую из ям внутри палатки.

Поскольку страж на мгновение отвлекся, Мириам обратила внимание на расположенную неподалеку палатку в синюю полоску. Она стояла в стороне, пологи ее мрачно трепетали на морском ветру, поблизости не было ни солдат, ни стражи. Разумеется, ее охранник-француз с гнилыми зубами и зловонным дыханием даже не догадывался, что маленький шатер был истинной целью ее сегодняшнего путешествия.

У входа в уборную показался ее провожатый. Похоже, его нисколько не смущало тошнотворное зловоние, которым был пронизан воздух. Вероятно, его нос привык к этому «аромату», потому что его собственная потная кираса «благоухала» не меньше.

— Поторопись, еврейка, — проворчал он. — Справляй нужду и пошли.

Страж занял свой пост у палатки, широко расставив ноги и обнажив меч, — готовый дать отпор любому незваному гостю. Мириам кивнула и вошла внутрь, отбросив потертую занавеску, висевшую у входа. Это было новшество, введенное смущенным Уильямом, чтобы обеспечить ей уединение, но сегодня вечером она должна была сослужить другую службу.

Внутри палатки было темно, хоть глаз выколи, лишь через небольшие прорехи в крыше пробивался тусклый лунный свет. Благодаря ему можно было различить ряды вырытых в земле ям, которые служили «хранилищем» солдатских испражнений. Мириам приподняла подол и осторожно обошла ямы, которыми была изрыта земля. Из некоторых доносились легкие, быстрые звуки, и Мириам поняла, что там кишат тараканы, жуки и другие паразиты.

Несмотря на всю осторожность, она почувствовала, как ступила деревянными сандалиями в кучу экскрементов, которые какой-то пьяный солдат оставил на земле между предназначенными для этого ямами. Она прикусила губу и попыталась подавить отвращение, когда вытащила ногу и быстро вытерла ее о сухую землю, чтобы очистить пальцы ног от большей части фекалий.

Она не могла позволить, чтобы подобная мелочь встала у нее на пути. Сегодня на нее возложена миссия, которая, как надеялась Мириам, поможет ее народу сокрушить эту орду варваров до того, как она выберется из песчаной ловушки Акры.

Осторожно пробираясь по уборной, девушка нашла то, что искала — небольшую прорезь в самом дальнем углу палатки (она сама разодрала ткань острыми ногтями за день до этого). Мириам пальцами раздвинула прорезь ровно настолько, чтобы просунуть в нее голову, и огляделась. Никого.

На это она и рассчитывала. В течение нескольких дней Мириам пристально следила за лагерем и пришла к выводу, что армия франков живет строго по расписанию. Через полчаса после захода солнца все солдаты собираются на берегу у огромных костров, чтобы поесть и пожаловаться на судьбу, завести песни, прославляющие их прошлые и будущие победы над злобными сарацинами. Сейчас она слышала, как над берегом, у подножия холма, где и располагалась эта уборная, разносится эхо тысячи голосов. Пробил ее час.

Мириам, глубоко вдохнув и тихо помолившись Всевышнему, который, возможно, не услышал ее, опустилась на колени и выползла через дыру в палатке. Оказавшись снаружи, она посмотрела направо и налево — никого. С бешено колотящимся сердцем Мириам побежала к одинокой палатке, которую приметила раньше. Краешком глаза она увидела своего стража, стоящего спиной к входу в уборную. Девушка понимала: он в любой момент может повернуть голову и увидеть ее. Мириам побежала быстрее, осознавая, что если ее поймают бродящей по лагерю в одиночестве, то ей не жить, — даже несмотря на многочисленные, заранее придуманные оправдания.

Через несколько секунд, показавшихся целой вечностью, она уже была у палатки, которая, исходя из ее пристальных наблюдений, служила местом встречи Ричарда и военачальников Конрада. Она видела, как сюда входил Уильям с другими полководцами, чтобы, по всей вероятности, обсудить стратегические вопросы, и отчаянно надеялась, что найдет внутри нечто, что поможет ее народу в борьбе с варварами.

Мириам приблизилась к входу в маленькую палатку и замерла. Изнутри пробивалась тонкая полоска света, а потом она услышала кое-что, заставившее ее сердце замереть. Голоса! Она почувствовала, как кровь отлила от лица. За минувшие дни Мириам заметила, что во время ужина палатка всегда пуста, поскольку военачальники присоединяются пировать к своим солдатам и по-приятельски прохаживаются среди них. Но сегодня вечером некоторые задержались, чтобы продолжить плести свои бесконечные интриги против султаната.

От страха у нее внутри все похолодело, а ноги, казалось, приросли к земле. Несмотря на то что Мириам, услышав мужские голоса, которые становились все громче, понимала, что сюда идут, она не могла сдвинуться с места. В тот миг, когда тень одного из обитателей палатки легла на порог, в Мириам проснулся инстинкт самосохранения. Словно увязшая в липком древесном соке муха, которой удалось вырваться, Мириам отступила назад и спряталась за палаткой. Именно в этот момент из нее вышли двое мужчин. Одного она несколько раз видела вместе с Уильямом: светловолосый и безбородый, с заметно выделяющимся на румяном лице носом картошкой, он командовал отрядом в армии Ричарда. Второй человек, с темным из-за длительного пребывания на солнце загаром и густыми рыжими усами, был по виду уроженцем Палестины. Мириам догадалась, что это воин Конрада, потомок одного из мародеров, которые вторглись сюда век назад.

Мужчины громко спорили, но Мириам была слишком увлечена тем, чтобы остаться незамеченной, и не прислушивалась к содержанию их разговора. Она прислонилась спиной к палатке, мучительно осознавая, что ее черные одежды резко контрастируют с яркой полосатой расцветкой палатки. Если они посмотрят чуть правее, то сразу же увидят ее и, скорее всего, тут же казнят на месте как шпионку.

Но ведь шпионкой она и хотела стать, во всяком случае, сегодня. Именно в этот момент Мириам с все возрастающим трепетом вдруг поняла, что в этой игре она даже не новичок — она просто дура. Мириам прочитала слишком много приключенческих историй в книгах, которые покупала на каирском базаре. Но в отличие от удивительных рассказов о похождениях Али-Бабы ей на помощь не прилетит волшебная птица, не появится покорный джинн. И сейчас ее импульсивный характер приведет к мучительной гибели.

Но, как ни странно, мужчины продолжали спорить, поглощенные обсуждением интриг и козней. Вскоре их силуэты скрылись в темноте — они присоединились к своим пирующим собратьям, чтобы полакомиться грязным боровом и другими омерзительными европейскими деликатесами. «Наверное, Бог все-таки существует», — подумала Мириам, облегченно вздохнув и вновь обретя способность к здравомыслию, когда прошел страх за собственную жизнь.

Мириам взглянула на уборную, расположенную на скалистой равнине всего в пятидесяти шагах. Страж был на месте, но она знала, что вот-вот, как только его нос уловит запах жареного мяса, у него заурчит в животе. Пока же французы создавали впечатление очень терпеливой нации.

С одной стороны, Мириам хотела пробежать по полю и пробраться назад в уборную, с другой, у нее все же оставался шанс. Это было чистое безумие, однако она еще могла прислушаться к голосу разума и, сохранив для себя возможность побега из этого логова чудовищ, вернуться в свою мягкую уютную постельку в Иерусалиме.

Но ее взгляд был прикован к входу в небольшую палатку, где хранились великие тайны. Судьба миллионов людей могла зависеть от того, что хранилось внутри этой маленькой неприметной палатки. Как будто подталкиваемая неведомой силой, Мириам помимо воли стала двигаться к входу. Девушка проскользнула внутрь, и на ум пришло отдаленное, но тревожное воспоминание: один из древнегреческих мифов, которые прочитала в детстве. О женщине по имени Пандора…

Мириам осмотрелась. Это был, как и казалось снаружи, небольшой, скудно обставленный шатер. Возле входа стоял прямоугольный стол из кедра, вокруг него — несколько стульев, некоторые с поломанными ножками. Сверху свисала бронзовая масляная лампа, привязанная веревкой к изъеденному, поддерживающему центр шатра столбу.

Мириам медленно подошла к столу и замерла, сердце в очередной раз учащенно забилось. На полированной поверхности стола были разбросаны военные документы на различных языках. Это было потрясающе! Она увидела бумаги на французском и итальянском, но остальные, казалось, были написаны витиеватым шрифтом, в котором она интуитивно узнала византийский греческий. Также на столе была разложена большая пергаментная карта, на которой относительно точно были обозначены границы Палестины, Сирии и Египта. В карту были воткнуты разноцветные гусиные перья — Мириам догадалась, что они, скорее всего, указывают на расстановку сил вражеской армии крестоносцев.

Мириам почувствовала, как одновременно ликует и волнуется сердце. Здесь — кладезь информации, которая может иметь решающее значение в военных планах франков. Но она не солдат и не может оценить, что на самом деле представляет первостепенную важность. А время работает против нее.

Мириам понимала, что и так слишком долго испытывает судьбу, поэтому решила схватить хоть что-нибудь, лишь бы привезти документы полководцам Саладина. Остается лишь надеяться, что ее трофей будет иметь стратегическое значение. Взгляд ее упал на кипу пергаментов на французском языке, и она ощутила, как тревога перерастает в страх. У нее не было времени читать документ полностью, но и мимолетного взгляда было достаточно.

Мириам свернула бумаги в трубочку и сунула под свою длинную паранджу. Осторожно подошла к входу и выглянула наружу. Никаких признаков присутствия посторонних солдат, но ее страж уже начал нервно прохаживаться перед уборной. Когда он на мгновение повернулся к ней спиной, Мириам выскочила из палатки и молнией бросилась к тыльной стороне уборной.

Сердце дико колотилось в груди, разум отказывался понимать, что ей удалось осуществить настолько плохо спланированный и глупый шаг. Когда она быстрее ветра неслась к зловонным выгребным ямам, которые казались ей желаннее, чем райские сады, девушка поняла, что улыбается под паранджой подобно школьнице.

Впервые за многие годы Мириам почувствовала себя живой.

Глава 32

МЕЖДУ ЛЮДЬМИ ЧЕСТИ

Маймонид осторожно ступал по песчаным берегам Акры, стараясь не набрать в кожаные сандалии серого прибрежного ила, но все его попытки претерпели неудачу. В молодости он и внимания не обратил бы, если бы мелкая галька натерла ему ноги. Но в преклонном возрасте даже такое незначительное раздражение вызывало воспаление его дряблых мышц.

Морщась от нарастающего раздражения, раввин взглянул на Уильяма, непринужденно шагавшего рядом с ним. Ба! Однажды юноша узнает, насколько драгоценен в жизни повседневный уют, если с годами удобств становится все меньше и меньше. Разумеется, при условии, что воин проживет достаточно долго, чтобы испытать разрушительную силу старости.

Маймонид почувствовал сожаление при мысли о том, что молодой человек погибнет, — а его ли это удел? Перед внутренним взором раввина предстала печальная картина: красивый рыцарь лежит на залитом кровью поле боя, его сетчатая кольчуга разрублена беспощадным ударом ятагана. Подобный конец ожидает каждого, кто посвятил свою жизнь служению богу войны, и обычно Маймонид не испытывал сострадания (даже как врач) к тем, чья миссия заключалась в том, чтобы убивать и быть убитым.

Но за несколько дней раввин хорошо узнал этого молодого человека и понял, что он совсем не похож на вражеского воина, каким его обычно представляют. Уильям не был ни жесток, ни высокомерен в отличие от большинства франков, с которыми, к огромному огорчению, Маймониду пришлось встретиться в лагере варваров. Этот рыцарь был совершенно другим по своей натуре — учтивым, добрым и справедливым, но при этом Маймонид собственными глазами видел — еще в их первый день в Акре, — насколько опасно гневить Уильяма. Рыцарь оказался начитанным человеком, он цитировал Библию и высказывания некоторых классических греческих философов. Это было удивительно вдвойне, учитывая, что большинство франков с трудом грамотно разговаривали, еще меньше — умели писать и читать.

В Уильяме раввин увидел луч надежды для христианского мира. Если людям, которые ценят знания и мир между племенами Адама больше, чем завоевания и власть, будет позволено свободно излагать свои мысли, дабы тронуть сердца собратьев словом, то у Европы есть шанс на будущее. Но Маймонид сомневался. Золотая эра Запада канула в Лету, и маловероятно, что такие, как Сократ и Аристотель, вновь родятся в этих темных отсталых странах.

Маймонид едва не упал, потому что его нога наткнулась на острый камень, слишком большой, чтобы проникнуть в крошечные прорези его сандалий. Уильям схватил старика за руку, помогая ему удержать равновесие. Маймонид благодарно улыбнулся, рыцарь кивнул в ответ. Они едва перебросились парой слов во время этого похода на берег, где в самом разгаре было вечернее пиршество. Мириам с Маймонидом не разрешалось трапезничать с крестоносцами, что полностью устраивало иудеев; им приносили еду в едва освещенную — и строго охраняемую — палатку, где хранился провиант. Сейчас эта палатка служила временным пристанищем евреев в лагере неверных. Но сегодня, скорее всего, их последний вечер в компании франков, и поэтому Уильям галантно предложил старику прогуляться, побыть подальше от тесной каморки и пронзительных взглядов стражей Конрада.

Легкий морской ветерок холодил и ласкал морщинистые щеки старика, соленый воздух, словно нежный любовник, трепал его курчавую бороду. Здесь, на берегу, под шум прибоя, эхом отдающегося в ушах, раввин чувствовал себя покойно. Что, разумеется, было лишь иллюзией. Маймониду удалось спасти жизнь вражеского короля, но он подозревал, что Ричард ответит за добро кровью и мечом. Было ясно, что молодой король рассматривает полное уничтожение своих врагов как единственный способ смыть с себя бесчестие за спасение собственной жизни. Такова Цена ущемленной гордыни, и это совсем не удивительно. Гордыня — первейший грех, родившийся еще до появления человека, когда Люцифер отказался признать господство Всевышнего.

За гордыню Адама изгнали на грешную землю, наполненную мучительной скорбью и пугающей красотой. Гордыня — это человеческая сущность, текущая в людских жилах; она гуще и горячее самой крови.

Маймонид остановился, увидев впереди стражника, которого Уильям приставил охранять Мириам. Солдат с каштановой бородой раздраженно вышагивал взад-вперед перед трепещущей на ветру черной палаткой, которая, насколько знал раввин, служила уборной. Его племянница до сих пор не выходила? Он почувствовал, как сердце тревожно защемило. Может, Мириам заболела, подхватив одну из многочисленных болезней, которые, словно армия голодной саранчи, распространялись по грязному лагерю?

Уильям тоже увидел стражника и поспешил к нему. Однако страж не заметил ни раввина, ни рыцаря и подошел к занавеске, которая обеспечивала уединение, с явным намерением отбросить ее в сторону, чтобы выяснить причину длительного отсутствия девушки.

— У тебя было достаточно времени, еврейка! — выкрикнул страж, когда приблизился к самодельной ширме. Маймонид почувствовал, как в его душе вспыхнули гнев и стыд. Старик не желал видеть, как этот вонючий мужлан унижает его племянницу, но он был не в силах вмешиваться.

Да в этом и не было нужды. Уильям подлетел к стражу и крепко схватил его за руку.

— Что ты намерен сделать? — холодно поинтересовался он, и Маймонид почувствовал, как у него по коже побежали мурашки. Этот же тон старик слышал в ночь, когда Уильям отправил на тот свет невезучих стражей у королевского шатра.

Угроза в голосе рыцаря возымела действие и на солдата.

— Мой господин, еврейка там уже давно, — явно испугавшись, ответил он. Его голос дрожал. — Я боялся, что она замышляет недоброе…

Уильям резко, так что Маймонид не успел и глазом моргнуть, правой рукой, на которой все еще находилась латная перчатка, сильно ударил солдата по лицу.

— Пока сидит на корточках над дыркой? Ты отвратителен.

У стража из уголка губы сочилась кровь, но он даже не пытался защититься от второго удара.

— Мой господин…

Уильям схватил испуганного солдата за грязный малиновый плащ.

— Еще слово — и я заставлю тебя испражняться прилюдно, на глазах у целой армии. А теперь убирайся!

Смущенный страж низко поклонился Уильяму. Он настолько был сбит с толку происходящим, что даже отвесил поклон Маймониду, забыв, что перед ним безбожник и враг. Потом он молча поспешил туда, где горели костры и лились песни, где его ждали более понимающие товарищи.

Уильям, наблюдая за тем, как он уходит, покачал головой, а потом повернулся к стоящему рядом с ним старику.

— Прошу прощения, ребе, — мягко извинился он. — Мне стыдно называть таких людей христианами.

Маймонид взглянул в серые глаза молодого человека — разгневанные, не по возрасту серьезные, выражающие силу характера. Он решил, что настало время разгадать загадку, которая тяжелым грузом легла на его сердце в тот момент, когда он увидел в Уильяме скорее друга, нежели врага. Возможно, здесь, на пустынном берегу, вдалеке от его собратьев-франков, рыцарь ответит честно.

— Не сочти за дерзость, но позволь задать тебе личный вопрос, сэр Уильям.

Казалось, подобная прелюдия напугала рыцаря. Он долго вглядывался в добродушное лицо раввина, прежде чем продолжить разговор.

— Ты спас жизнь моему королю, — сказал Уильям. — Спрашивай, и я обязательно дам тебе ответ.

Маймонид собрался с духом. Понимая, что он, вероятно, заходит слишком далеко, раввин тем не менее чувствовал, что между ними установилось достаточно прочное взаимопонимание, позволяющее коснуться запретной темы. По крайней мере, старик на это надеялся.

— Ты — благородный человек. Зачем ты участвуешь в этой войне?

Конечно, это был простой вопрос, однако Маймонид знал, что ответить на него очень трудно, если только рыцарь не решит отделаться общими фразами.

Уильям стоял с гордо поднятой головой, его длинные каштановые волосы величественно развевались на вечернем ветру. В тусклом свете звезд и полумесяца он был похож на одного из языческих греческих богов — красивого и в то же время печального. А затем он резко опустил плечи, как будто согнулся под тяжестью груза, давно лежавшего на его плечах. Подобно смиренному атланту из древних сказаний сэр Уильям Тюдор явно был рад избавиться от давящего на него бремени.

— Я могу говорить откровенно? Как с человеком чести?

Маймонид кивнул.

— Война неизбежна, — ответил Уильям голосом, в котором звучала скорбь. — Но моя обязанность — удостовериться, что мой народ остается верен лучшим учениям Христа, даже среди крови и смерти.

Раввин понимающе посмотрел на рыцаря. Он слышал, как султан наставлял свои войска, требуя от них строго следовать законам шариата вне поля сражения. Коран запрещает убивать мирных жителей, женщин, детей, стариков. Он запрещает рубить деревья и отравлять колодцы. В ту минуту, когда враг произносит шахаду[62] — декларирует веру ислама: «Ла илаха ил-аллах, Мухаммадун Расул-Аллах» («Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк его»), — он становится мусульманином и убивать его запрещено. На деле же эти законы в пылу сражения часто забывались, но раввин по достоинству оценил, что в мире еще остались люди, стремящиеся обуздать омерзительную резню какими-то моральными принципами. К несчастью, без этих законов не обойтись.

— Меня печалит то, что во имя Всевышнего принесено очень много смертей, — сказал Маймонид.

Глаза Уильяма вспыхнули, и на мгновение раввину показалось, что он обиделся. Но во взгляде рыцаря, похоже, скорее пылала страстная вера, нежели злость.

— Дело не в Христе и не в Аллахе, — пояснил он, повысив голос, как будто раскрывал мучительную правду морскому ветру, чтобы тот разнес ее на все четыре стороны света. — Дело в деньгах и власти. В цивилизации, некогда являвшейся центром мира, а сейчас опустившейся до униженного и обедневшего болота.

Маймонида поразила проницательность молодого рыцаря. Он никогда не думал, что франк, каким бы образованным и вдумчивым он ни был, признается самому себе в позорной правде, стоящей за конфликтом, который люди прикрывают священным именем Христа. И почувствовал к Уильяму сострадание. Насколько, должно быть, трудно знать ужасную правду и, будучи связанным узами чести, приближаться к губительному концу.

— Наверное, вам, сыновьям римлян, тяжело наблюдать, как миром правят погонщики верблюдов? — сочувственно произнес раввин. Он действительно понимал чувства Уильяма. Несмотря на то что Маймонид всю свою жизнь прожил среди арабов и был вхож в самые высшие круги мусульманской верхушки, он всегда оставался чужаком. Он — еврей, живущий в Иерусалиме в гостях у другого народа, а не как родной сын, вернувшийся возвести шатер в священных рощах отца своего Авраама. Дивясь торжеству мусульманской мощи, глядя на величественный Львиный дворик в Кордове, на возвышающиеся минареты в Каире или на сверкающую золотом мечеть «Купол скалы», возведенную на месте иудейского храма, Маймонид всегда помнил о своем положении придворного иностранца в мире, где правят люди из другого племени. О положении человека иного вероисповедания.

Живя в постоянной тени Пророка, раввин был вынужден признать, что дни былой иудейской мощи и власти канули в Лету. Однажды его народ уже правил этой землей, где он стоял сейчас, — от самого изумрудного моря до сверкающих вод реки Иордан, и даже дальше. Царство Давида и Соломона, будучи блестящим воплощением мощи и славы в древнем мире, было готово соперничать с величайшими персидскими шахами и египетскими фараонами. Но это навсегда осталось в прошлом. Его народ будет до скончания времен скитаться по земле подобно одинокому страннику. Его будут притеснять на христианском западе и презирать, но все же угрюмо терпеть на исламских землях.

Да, Маймонид понимал, каково жить во власти потерянного времени, времени побед и величия. И, несмотря на свою ненависть к франкам, он осознавал, что эта ужасная война развязана из-за унижения и чувства утраты. Гордыня гуще и горячее крови. И в его венах тоже.

— Возможно, наступят времена, когда запад вернет себе былую мощь, а арабы будут сражаться за то, чтобы возродить былую славу, — бесхитростно заявил Уильям, словно ребенок, страстно желающий получить подарок на праздник и в глубине души знающий, что его родители настолько бедны, что вряд ли могут позволить себе подобное расточительство.

Маймонид улыбнулся. Да, Уильям, хотя и мудр не по годам, все-таки еще мальчишка.

— Мечтать не вредно, друг мой. Мечтать не вредно, — задумчиво произнес старик. Эра христиан близится к концу, так же как и величие евреев. Пожар ислама вспыхнул в арабской пустыне подобно песчаной буре, которая сметает все на своем пути. Уже больше шести сотен лет не остановить потомков Измаила, и до сих пор не заметны признаки того, что они теряют свою поразительную мощь в завоеваниях и распространении. Даже сейчас, пережив вторжение франков в самое сердце своей территории, они в конечном счете одержат победу. Но какой ценой! В этом. Маймонид не сомневался. Всевышний обещал Измаилу, что его народ станет великой нацией наряду с его собратьями по крови — избранниками Божьими, а Он никогда не нарушал обещания, данного сынам Авраама.

Размышления Маймонида прервало появление из недр уборной Мириам. Она удивленно воззрилась на мужчин, но выдавила робкую улыбку.

— Вот ты где! — воскликнул раввин. — Я уже начал волноваться.

Он окинул племянницу пристальным взглядом и встревожился. Она вся вспотела и запыхалась. Может, девушка на самом деле подцепила «лагерный» тиф? Нужно отвести ее в шатер и внимательно осмотреть.

Мириам засмеялась необычно высоким, деланным смехом.

— Просто немного пронесло, дядюшка, — веселилась она, не замечая смущения старика. Необходимо все-таки научить девчонку, чего не следует говорить в присутствии мужчин.

Но Уильям ответил ей улыбкой и чинно поклонился в пояс, словно приветствуя королеву, а не легкомысленную девушку с манерами конюха-бедуина.

— В таком случае, моя госпожа, у нас есть что-то общее.

Маймонид заметил, как зарделась племянница, и почувствовал, как тревожно забилось его сердце, когда она обменялась взглядом с невероятно красивым молодым рыцарем. Маймонид схватил племянницу за руку, увлекая ее от Уильяма в сторону песчаной тропинки, ведущей к основному лагерю.

Завтра они покидают этот безумный мир. Хвала Всевышнему!

Глава 33

КОРОЛЕВСКОЕ КОВАРСТВО

Ричард уже достаточно окреп, чтобы самостоятельно передвигаться, но предпочитал восседать на золоченом троне, который совсем недавно выгрузили из одного командного корабля, пришвартованного в бухте у Акры. Он погладил рукой пурпурный бархат, ощутил его ласкающую мягкость и едва заметно вздохнул от удовольствия. Казалось, все его чувства после возвращения из мира теней обострились. Или он просто научился радоваться простым вещам, побывав на пороге смерти. Плохо одно — перед его вновь открывшимися глазами были лишь потрепанные лагерные палатки, блеклая серая земля, покрытая кровью, потом и встречающимися то тут, то там лужами мочи.

А вонь — он и не представлял, как за месяцы упорного продвижения его армии по полям мог привыкнуть к прогорклому зловонию, повисшему над лагерем, словно гнойное облако. Он приказал слугам принести некоторые любимые безделушки, оставленные им на корабле, а также мягкий трон и бутыли с розовой водой, которой он мазал вокруг ноздрей в надежде избавиться от мерзкого смрада, проникшего в его носовые пазухи.

Неужели со всеми людьми, которых вытянули с того света, происходят подобные ошеломительные чувственные изменения? Создавалось впечатление, что его тело, пережив смерть, сейчас стремилось в полной мере познать жизнь. Король не мог сказать, было ли это явление временным, всего лишь последствием горячки и бреда, но он намерен был наслаждаться им до последней минуты. По правде говоря, он наслаждался бы обострением собственных чувств значительно больше, если бы ему удалось сбежать из опостылевшего грязного палаточного лагеря хотя бы на часок.

Только Ричард решился предпринять на закате прогулку в одиночестве по берегу Акры, как в скудно обставленный шатер вошел солдат с густо покрытым оспинами лицом и половиной носа (последствия старого ранения стрелой) и низко поклонился воскресшему королю. Этот воин принес вести, которые Ричард ждал целое утро.

— Евреи уехали? — спросил король.

— Да, ваше величество.

Ричард кивнул, испытав облегчение. Присутствие старика и его прекрасной племянницы доставляло ему неудобства, но по иным причинам. Раввин для Ричарда являлся неуместным и унизительным напоминанием о том, что спасением своей жизни он обязан безбожнику, и король обрадовался, когда старик уехал, хотя и продолжал испытывать чувство вины за то, что он не смог должным образом выразить лекарю свою искреннюю благодарность. Но старик не ждал никаких благодарностей и казался доволен даже толикой похвалы, которую гордый король смог-таки выказать, несмотря на охвативший его стыд. В конечном счете и врач, и его пациент не стали переходить границу, возведенную между ними верой и историей. Впрочем, Ричард не собирался зацикливаться на том, что не успел поблагодарить Маймонида.

Что касается девушки, то тут совершенно иное дело. Было в ней что-то, что заставляло учащенно биться королевское сердце. Она была довольно красива, но женские чары уже давно не действовали на Ричарда. Его больше привлекали ее необычайно острый ум и острый язычок. За всю свою жизнь он еще не встречал женщины, которая бы оставалась настолько равнодушна к представителям противоположного пола. Нет, честно говоря, это не совсем правда. Он знал лишь одну женщину, которая с таким же бесстрашием и достоинством находилась среди власть имущих мужчин. Его мать Элеонора. В те нечастые минуты размышлений над этим вопросом Ричард пришел к выводу, что пренебрежение к противоположному полу он унаследовал от Элеоноры, которая терпеть не могла женского легкомыслия и слабости. Ни один мужчина и в подметки ей не годился, даже собственный муж. Король Генрих одержал над ней победу и заточил в замке, но ему не удалось сломить ее неукротимый дух.

Именно этот огонь было удивительно видеть в молодой еврейке. За те несколько дней, что она находилась среди его воинов, он пристально наблюдал за девушкой и был искренне потрясен ее острым умом и чувством юмора. Она поразила его воображение как редкая представительница прекрасного пола, с которой после любовных утех можно лежать и обсуждать государственные дела, придворные интриги. Интриги… да, он почувствовал, что больше всяких кровавых военных историй Мириам заинтересовали его рассказы о коварных интригах, которые плела его мать в Шиноне. Ему казалось, что он заглянул ей прямо в душу во время ежевечерних омовений, когда он лежал совершенно обнаженный на кровати, лишь одной тряпицей прикрыв свои чресла, а она влажной тряпкой протирала его грязное, потное тело. Она явно отдавала себе отчет, что мужчины из-за пола и религии недооценивают ее, но Ричард понял: Мириам скорее не обижалась, а пользовалась таким к себе отношением. Подобная недооценка позволяла ей чувствовать собственное превосходство над окружающими мужчинами, манипулировать ими и руководить, а марионеткам и в голову не приходило, кто настоящий хозяин. И этим она очень походила на Элеонору. Еще больше сходства Ричард находил в ее кокетливых улыбках и угодливых словах, которые растопили сердца его воинов, даже самых ярых ненавистников евреев. Независимо от причины, по которой ее сюда послал Саладин, Мириам явно примеряла на себя роль неофициального шпиона и пыталась раздобыть как можно больше информации для своего господина, чтобы переломить исход войны. Это было ее девичье заблуждение, но Ричард решил посмотреть, как можно воспользоваться заблуждением Мириам в своих целях.

Эта мысль вернула его к делам насущным. Он посмотрел на солдата и, как ни старался, не мог отвести глаз от его искалеченного носа.

— И девушка? Ты уверен, что она взяла планы?

Воин расправил плечи, как будто в мягкий упрек королю, поставившему под сомнения его слова.

— Мы все сделали, как было приказано, сир.

Ричард вздохнул. С одной стороны, он был очень рад, что красавица еврейка так легко попалась в его сети. Когда он заметил, что она делает вид, будто не прислушивается к тому, как он шепотом обсуждает со своими военачальниками военную стратегию и планы грядущего завоевания, то решил проверить свои догадки. Ричард приказал стражам регулярно водить ее возле одной из палаток, которая обычно служила местом встреч его полководцев, и как бы невзначай обронить несколько слов о существовании крайне важных военных планов, хранящихся в этой палатке, чтобы подогреть ее любопытство. Как и ожидалось, она нашла способ и время проникнуть в палатку и выкрасть некоторые фальшивые документы, которые король приказал оставить внутри палатки именно для этих целей. Сейчас эта деятельная девчонка, по-детски радуясь рискованной находке, направляется к неприятелю с документами, которые — если все сложится удачно — введут сарацин в заблуждение касательно истинных намерений франков.

Все прошло как по маслу, но сейчас Ричарду было немного стыдно за самого себя. Воспользоваться слишком деятельной девушкой, чересчур уверенной в собственном умственном превосходстве, недостойно короля Англии. И, честно говоря, Мириам его разочаровала. Его мать никогда бы так легко не попалась на приманку.

Вероятно, эти противоречивые чувства отразились на его лице, потому что страж удивленно приподнял бровь.

— Похоже, мой король недоволен? — Обычно любого, кто осмелился читать мысли короля, ждало суровое и незамедлительное наказание, но этот обезображенный солдат за годы службы завоевал доверие Ричарда в делах шпионажа, поэтому король не стал скрывать разочарования.

— Я понимаю, почему Саладин заслал шпионом Мириам, — признался Ричард, хотя и не до конца уверенный, что девушка действовала по приказу султана. — Однако я ожидал от него большего.

Или на самом деле печальная действительность была такова, что он большего ожидал именно от Мириам? От женщины, которая спасла ему жизнь, вырвала его душу из когтей вечности, но в конечном счете воспользовалась им и предала его при первой же возможности. От этой мысли Ричарду (даже в окружении тридцати тысяч верноподданных) стало очень одиноко.

Страж фыркнул.

— Саладин всего лишь язычник, мой господин. Бесчестный человек, готовый воспользоваться женским коварством, чтобы выиграть войну.

Ричарду и в самом деле стало не по себе. Как верно сказано!

Глава 34

ШПИОНЫ И ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ

Разочарованная Мириам мерила шагами богато украшенную прихожую. Она ждет здесь уже целый час, и от длительного ожидания в одиночестве ее волнение переросло в осязаемый страх. Ходя кругами по черному мраморному полу, она вглядывалась в ряды сложных геометрических фигур, выписанных серебристой краской. Восьмиконечные звезды переплетались с гексаграммами и додекаэдрами, в центре которых были изображены круги из оранжевых бутонов и роз.

Она настолько сосредоточилась на будущей аудиенции у султана, что даже не стала обращать внимание на ошеломляющую красоту комнаты, в которой находилась. Это была дипломатическая палата, где с подобающим восточным гостеприимством встречали именитых сановников. Поэтому она и была так пышно украшена, чтобы создать должное впечатление о величии и мощи султаната. На кушетках, сделанных из массивного полированного дуба, — цветные подушки из тончайшей шелковой парчи, привезенной из Ташкента. На стенах — роскошные персидские ковры, на которых изображены сцены из «Шахнаме» — «Книги царей», выдающегося эпоса иранских народов, который, вобрав в себя легенды, мифы и достоверные факты, охватывал устные предания с самых древних времен. На гобеленах, сотканных из ярких алых, изумрудных и оранжевых нитей, были изображены сцены охоты великих королей, таких, как Кир, Дарий и Ксеркс[63], которые основали цивилизацию, пережившую и греческую, и египетскую. Благородный воин Рустам, восседая на своем отважном жеребце Ракуше, сражался с драконом, а прекрасные девы проливали у его ног золотые слезы, от всего сердца благодаря за спасение своих жизней.

«Хм, — подумала Мириам, — в таких историях женщин всегда спасают отважные, смелые, уверенные мужчины». Еще в детстве Мириам хотела перевернуть все с ног на голову и сочинить рассказ, в котором дева спасает бесшабашных воинов от их собственной безрассудной храбрости. Возможно, именно это подтолкнуло ее пойти на значительный риск и достигнуть того, чего не смогли бы достичь даже хорошо обученные шпионы Саладина — украсть военные планы франков прямо из-под носа у Ричарда.

Весь обратный путь к Иерусалиму она держала свернутый пергамент у себя между грудей. Уильям провел их до вершины холмов у Акры, а там их с почетным караулом встретил Таки-ад-дин, чтобы сопроводить назад к Саладину. Рыцарь-крестоносец до самого конца был обходителен и любезен с Мириам и ее дядей, и при расставании девушка почувствовала искреннюю грусть.

Уильям показал ей, что не все франки чудовища, даже несмотря на то, что пребывание в лагере в очередной раз укрепило ее уверенность: большинство крестоносцев все же такие. Когда Мириам думала о нависшей угрозе войны, ее охватывало ужасное чувство, ибо она понимала, что тайные попытки помочь Саладину в конечном счете однажды приведут к смерти Уильяма. Основной движущей силой в ее душе было стремление к победе над франками, но теперь, когда враг обрел по меньшей мере одно человеческое лицо, она с сожалением и грустью смотрела на красивого молодого рыцаря с печальными глазами, который спускался к палаточному лагерю у подножия холма. Тем не менее Мириам заставила себя отогнать сомнения прочь. Уильям сам избрал сторону зла, поэтому, какая бы судьба его ни ждала, — это его собственный выбор.

Во время долгого обратного пути Мириам оставалась необычайно молчаливой. Даже когда дядя рассуждал о военной мощи франков и возможностях вести длительные бои из Акры, она просто слушала, помалкивая о собственном мнении. Маймонида удивляло сдержанное поведение племянницы, он постоянно ощупывал ее лоб в поисках симптомов сыпного тифа. Она всегда любила обсуждать политику и военную стратегию — все, что не должно было бы интересовать молодую женщину, однако сейчас, когда он сам потакал ее интересам, Мириам оставалась отчужденной. Раввин решил, что его племянница заболела или просто устала от изматывающей рутины, пока выхаживала вражеского короля. Он даже не догадывался, какое бремя давит на нее, какая ответственность лежит на ее плечах. А ведь речь шла о судьбе целой цивилизации.

Лишь по прибытии в Иерусалим Мириам открыла раввину свой секрет. Маймонид уже собрался отослать ее домой, где их ждала Ревекка, которая, узнав о возвращении мужа и племянницы, наконец-то вздохнула с облегчением, но Мириам задержала его, чтобы рассказать о своем поступке. Сначала раввин даже не понял, о чем она толкует, и в очередной раз пощупал ее лоб: не горячий ли? Но когда Мириам из-за пазухи своего голубого шерстяного платья вытащила бумаги, морщинистое лицо Маймонида побледнело.

Не зная, что ему делать, Маймонид в оцепенении передал документы Таки-ад-дину, когда они стояли у высоких каменных стен султанского дворца. Молодой полководец, пребывая в полнейшем замешательстве, изумленно уставился на бумаги, а затем поднял недоверчивый и одновременно испуганный взгляд на Мириам. После паузы, несмотря на все протесты раввина, племянник Саладина приказал проводить Мириам — одну — в дипломатическую палату, а сам отправился к султану обсудить столь удивительный поворот событий.

Вездесущие египетские телохранители Саладина провели Мириам во дворец и в зловещем молчании заперли дверь. Сейчас, после целого часа томительного ожидания, Мириам стала чувствовать себя как пленница, а не как героиня султаната. В ее голове роились темные мысли. Наверное, придворные мужчины, думала Мириам, настолько были обескуражены этой дерзкой выходкой, что испугались публичного скандала и решили взять ее под стражу. Или она по глупости нарушила некий неписаный арабский кодекс военной чести, по которому запрещено шпионить за врагом во время перемирия. Вероятно, у султана не будет иного выхода, как наказать ее за то, что она запятнала его репутацию — как человека чести, — и теперь он снищет дурную славу.

Воображаемые картинки, которые становились все запутаннее, начали действовать на нервы, и Мириам почувствовала, как в душе нарастает паника. Ее хотелось увидеть дядю с тетей, хотелось удостовериться, что в мире, где царят предательство и обман, она все еще в безопасности, все еще любима.

Мириам услышала, как щелкнул дверной замок, и ее сердце екнуло. Неужели ей суждено мучительно сгинуть за бессмысленный риск во имя империи? Но вместо облаченного в темные одежды палача с топором она с удивлением увидела в дверном проеме самого султана.

Мириам чуть не открыла рот от удивления. Саладин очень изменился с их последней встречи, состоявшейся много месяцев назад на тенистой тропинке в саду в предместье Иерусалима. Казалось, за это время он постарел лет на десять. И дело было не в его внешности — и волосы, и борода оставались такими же густыми и черными как смоль, на лице не было заметно ни одной морщинки. Нет, постарели его глаза. Эти два темных озера, в которых когда-то горели страсть и желание, сейчас потухли и потускнели. Плечи едва заметно поникли, как будто на него давил ужасный груз. Он улыбнулся Мириам, но был в этой улыбке оттенок грусти и усталости. Мириам задумалась: а спал ли султан вообще с тех пор, как корабли Ричарда пришвартовались у побережья Акры?

Девушка поймала себя на том, что открыто таращится на самого могущественного человека на земле, и тут же отвела взгляд, как обычно неуклюже кланяясь. Саладин подошел к ней и, к удивлению Мириам, взял ее за руку. Его ладони были мозолистыми и грубыми, как будто он по нескольку часов в день размахивал мечом, — и это притом, что за последние полтора года, прожитых в мире, султан мог наслаждаться своей победой и не доставать оружие из ножен.

— То, что ты принесла, застало меня врасплох, — признался он. — Но я уже очень давно не получал таких приятных сюрпризов.

Саладин крепко сжимал ее пальцы, словно боялся, что она сейчас исчезнет. Мириам подняла голову и встретилась с ним глазами. Она разглядела в его печали, почувствовала в его прикосновении острую потребность в женщине, в любимой женщине. И внезапно ее осенило: насколько, должно быть, одиноко правителю в обществе мужчин в пору сильного душевного волнения.

— Сеид… — Мириам не знала, что сказать ему. Между ними опять возникло странное напряжение. Она заставила себя собраться и продолжила говорить, хотя и несколько бессвязно от охватившего ее волнения. — Я знаю, что действовала без твоего позволения, но не могла упустить представившийся шанс.

Саладин, не сводя с Мириам глаз, отпустил ее пальцы. Полез за пазуху и вытащил из своей черной бархатной хламиды свернутые в рулон бумаги. Девушка тут же узнала документы: то были секретные планы, которые она украла из палатки крестоносцев. Значит, Таки-ад-дин доложил о деле на самый верх. Тогда почему Саладин скорее сбит с толку, чем обрадован? Неужели все дело в том, что у простой женщины, к тому же еврейки, хватило смелости совершить то, на что оказались неспособны блестяще обученные шпионы? При этой мысли она почувствовала, как внутри вспыхнула злость. Мириам невольно вскинула голову. Саладин должен гордиться ее изворотливостью перед лицом почти неминуемой смерти. Тогда почему ей кажется, что он смотрит на нее как на ребенка, которому в конце концов придется объяснить, что истории про Али-Бабу всего лишь детские сказки?

— Эти документы весьма интересны, — медленно проговорил Саладин, как будто ему приходилось тщательно подбирать слова. — Они оказали бы решающее влияние на наши планы относительно обороны Иерусалима.

Он помолчал. Мириам чувствовала себя приговоренным к смерти заключенным, который ожидает, когда же на него упадет острый топор.

— …если бы не были такой откровенной подделкой.

Мириам отшатнулась, как будто он отвесил ей пощечину.

— Я не понимаю… — с трудом пробормотала она и почувствовала, как ухнул вниз желудок, а к горлу подступила тошнота.

Саладин взглянул на документы, делая вид, что читает их, — он явно не желал видеть ее мучений.

— В этих документах обсуждается стратегия Ричарда по завоеванию Палестины, — сказал султан. — Но я уверен, что он оставил их намеренно, рассчитывая, что ты их найдешь.

— Это невозможно! — с присущим ей упрямством отрицала Мириам, надеясь, что и сама поверит в свои слова. — Он был смертельно болен.

— Неужели он не видел, что ты заинтересовалась шатром, где совещались его полководцы?

Мириам задумалась. Наконец едва заметно кивнула.

— Его военачальники разговаривали в шатре в моем присутствии, но никогда не обращали на меня внимания. — «Как обычно ведут себя мужчины в присутствии женщин», — мысленно добавила она, но вслух ничего не сказала, оставив свое мнение при себе.

— Боюсь, что король предположил, что мало кто из слуг его противника при сложившихся обстоятельствах откажется от возможности украсть секретные документы, поэтому подготовился к такому развитию событий, — продолжал Саладин и после небольшой паузы признался: — Я бы поступил точно так же.

Мириам почувствовала, как запылали щеки, когда до нее наконец-то дошла вся правда. Она всегда относилась к королю франков как к неопытному, необразованному юнцу. В душе Мириам смеялась над тем, как легко она манипулировала молодым монархом. А оказывается, все время кукловодом был Ричард.

Саладин вновь встретился с ней взглядом. И вместо насмешки над ее неудавшейся интригой она с удивлением увидела восхищение.

— Не бойся, — успокоил ее султан. — Мои полководцы изучат эти документы, чтобы подтвердить мои подозрения. Возможно, нам удастся из фальшивки, которую он нам подсунул, выяснить истинные намерения Ричарда Львиное Сердце.

— Я чувствую себя настоящей дурой, — резко произнесла Мириам. Такой тон она позволяла себе только в разговоре с теми, к кому испытывала непреодолимое презрение. Сейчас она говорила о себе самой.

Султан вновь взял Мириам за руку, на этот раз сжимая не так крепко. Она почувствовала, как опять гулко забилось сердце. Казалось, от одного присутствия султана у Мириам кругом идет голова.

— Ты совершила храбрый поступок. Рисковала во имя султана собственной жизнью. Но для чего?

За последние несколько дней, с тех пор как они с Маймонидом покинули вражеский лагерь, девушка неоднократно задавалась этим вопросом. Однако до настоящего момента Мириам не знала истинного ответа.

— Ты был добр к моему народу, — ответила Мириам после паузы. — Я боюсь, что, если победу одержат франки, они истребят мой народ, как это делали их предки.

Саладин, исполненный мрачной решимости, поджал губы. В глазах вспыхнул холодный блеск.

— Я не допущу этого. Дети Авраама неразрывно связаны с Палестиной, Мириам. Навсегда.

С этими словами султан шагнул к девушке. Мириам изо всех сил пыталась не потерять голову от нарастающего между ними напряжения, но это оказалось нелегко.

— Надеюсь, как только франки будут разгромлены, наши народы не бросятся на поиски нового врага и по-прежнему будут уважать друг друга.

Саладин улыбнулся, как будто она была ребенком, который боится, что завтра не наступит рассвет. Более пяти столетий арабы и евреи были братскими народами. Они неустанно трудились над тем, чтобы расширить культурное влияние халифата и отогнать орды варваров, явившихся из Европы. Разве может быть иначе?

— Не могу даже вообразить, что подобное возможно, — сказал султан. Сейчас Саладин находился в опасной близости от Мириам. Она почти слышала его горячее дыхание на своих губах, которые покалывало от предвкушения сладостного забытья.

— Значит, ты не считаешь меня сумасбродкой из-за того, что я вдруг вздумала шпионить? — Она пыталась сопротивляться, но его тело притягивало ее, словно магнит.

— Ни на секунду не сомневаюсь, что ты сумасбродка, — едва слышно ответил он. — Но тогда я тоже сошел с ума.

Саладин поцеловал Мириам, и на сей раз она не сопротивлялась.

Глава 35

СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНАЯ СТРАСТЬ

Мириам затрепетала, когда Саладин коснулся губами ее шеи. «Этого не может быть!» — взывал к ней разум. Но плоть не обращала внимания на эти крики. Когда Саладин заключил ее в объятия, развеялись все сомнения, исчезли все страхи. Сдержанный султан превратился в мужчину, исполненного желания, страсти и вожделения. Мириам почувствовала, как падает на шелковые подушки его ложа. И растворяется во всеобъемлющем другом естестве — в Саладине.

У него тряслись руки, пока он расшнуровывал ее льняное белье. Она провела пальцем по его груди, нащупала шрам, идущий почти от самого сердца к пупку. Саладин вздрогнул, как будто рана, которую он получил давным-давно, вновь открылась от ее нежного прикосновения.

Они не разговаривали, ибо знали, что слова так или иначе разрушат иллюзию, развеют наваждение, что они здесь одни. Единственные звуки, слетавшие с их губ, — вздохи украдкой, нежное придыхание, когда их тела без усилий слились в одно.

Она гладила его темные кудри, а он целовал ее шею, ключицы. Потом грудь. Саладин медленно, томно гладил ее мягкие, нежные изгибы. Провел пальцем по розовым соскам, обхватил грудь ладонью, когда соски набухли от возбуждения.

Мириам тяжело задышала, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее грудь. Вверх по спине пробежала жаркая волна — он языком рисовал влажные круги на ее теле. Султан впился в нее, словно дитя, жаждущее тепла и утешения. Она обхватила его плечи, прижала крепче и почувствовала, как по ее щекам потекли слезы. Мириам ощутила его страстное желание и откликнулась на его призыв; ей отчаянно захотелось отдать ему всю себя без остатка: тело, душу и все остальное. Все, чтобы заполнить ужасающую пустоту, которую породила в нем жизнь, проведенная в непрерывной борьбе.

Она выгнула спину и выплеснула на султана всю себя. Стальные мускулы его ног придавили ее к ложу, но она ринулась ему навстречу. Ее тело сейчас взывало к нему. Она почувствовала прикосновение его щетины к внутренней стороне своего бедра и не сдержала крика.

Саладин долго и страстно целовал Мириам. Затем провел руками по ее лицу, ощупывая щеки, нос, — словно слепец знакомился с ней посредством прикосновения. Мириам гладила его мускулистую спину, бедра. Каждый раз, когда она проводила по старой ране, он напрягался, а потом расслаблялся с возбужденным стоном.

Она нежно прикусила его губу и почувствовала, как его сердце неистово забилось. Мириам крепко прижималась грудью к его груди и уже не знала, где заканчивается она, а где начинается он.

Потом, когда ритм их любви достиг наивысшего напряжения, она обхватила его ногами, сомкнула пальцы ног, как будто «заперев» его внутри. Саладин приподнялся и вошел в нее в очередной раз: в этот момент он вновь чувствовал себя воином, могущественным, сильным и неодолимым. Она вскрикнула сквозь стиснутые зубы, когда он вошел в ее влажное, обжигающее лоно, и ее самая потаенная плоть обхватывала и крепко держала его, как будто не хотела отпускать.

Жаркая волна достигла их неистово колотящихся сердец, а кровь забурлила от радости этого запретного союза. Мириам показалось, что она упала в зияющую утробу вечности, где взорвался вулкан, где небо застил ужасный темный экстаз, поглотивший солнце. Вернее, они упали вместе — их тела были сплетены — в пустоту, из которой все возникло и куда все уйдет. Туда, где слова «я» и «ты» потеряли значение.

* * *

Эстафан стоял у личной опочивальни султана, затерявшейся в недрах дворца. Он медленно отошел от двери. Евнух видел и слышал достаточно, чтобы доложить обо всем своей госпоже. Сердце его было наполнено благоговейным страхом. Несколько месяцев он тайно следил за иудейкой и, хотя не перебросился с ней и словом, был восхищен ее духом и храбростью. Она быстро завоевала в высокомерных придворных кругах репутацию необычайно умной и независимой девушки, но Эстафан также узнал, что она способна от всей души сострадать и проявлять душевное тепло к другим людям.

Он с радостью сообщил султанше, что Саладин, похоже, держится от девушки подальше. Ясмин наконец надоели небогатые событиями доклады слуги, и она посчитала вопрос закрытым. Потом девушка уехала с Маймонидом выхаживать короля неверных, и Эстафан втайне горевал, потому что не верил, что Мириам вернется.

Однако она не только вернулась живой и невредимой, но и вызвала волнение в самых высших придворных кругах. Он попытался разузнать об истинной природе ее поступка, но обнаружил, что есть вещи, которые не понять даже такому искусному шпиону, как он. Независимо от того, что она совершила, о ней с восхищением полушепотом говорила придворная знать. Эстафан обрадовался, что этот сверкающий бутон из сада Иакова наконец-то по достоинству оценен и заслужил уважение, в котором ей так долго отказывали при дворе Саладина.

Но потом он увидел, как султан вышел из своего кабинета в обществе Мириам и повел девушку в свои покои. Сердце Эстафана ухнуло вниз. Он знал, что этот темный коридор, по которому она шла, ведет только в одно место — неохраняемое и скрытое ото всех, за исключением тех немногих, кто знал тайники дворца. Эстафан молча последовал за ними, молясь лишь о том, чтобы он чудесным образом не увидел то, чему, разумеется, стал свидетелем.

У него не оставалось иного выбора, как сообщить о плачевном развитии событий султанше. Он понимал, что у Ясмин настолько сильно развилась подозрительность, что она даже приставляла соглядатаев к собственным шпионам. Правда все равно выплывет наружу, и, если не его язык первым донесет ее до султанши, она отрежет ему язык.

Слезы навернулись на глаза Эстафана. Он выполнит свой долг. И прекрасная Мириам — девушка, не похожая на доселе ему известных, — умрет.

Глава 36

ГНЕВ ТИГРИЦЫ

Михрет, официальная придворная дама султанши и ее неофициальная любовница, наблюдала, как госпожа медленно багровеет, слушая доклад запинающегося на каждом слове Эстафана. Дрожащий евнух приукрасил свой доклад многократными извинениями, что еще больше разозлило Ясмин. На мгновение Михрет подумала, что султанша схватит один из многочисленных кинжалов, спрятанных в ее покоях, и воткнет в сердце несчастного армянина. «Очень жаль, если убьет!» — размышляла страстная нубийка, потому что за несколько лет даже полюбила этого маленького человека. Для нее, остро нуждавшейся в друге, он оказался отличным собеседником, который умел слушать и хранить тайны. А еще, несмотря на свою прискорбную неполноценность, он умел на удивление искусно доставлять ей удовольствия, когда она уставала от нежных прикосновений своей надушенной госпожи.

Но Эстафану в тот день повезло: султанше необходимы были дополнительные сведения, и это в конечном счете перевесило ее слепую ярость. После того как евнух завершил свое умозрительное и многоречивое повествование, Ясмин удалось перевести дыхание и выплеснуть свой гнев на спинку резного деревянного стула, которую она яростно сжимала. Она приказала евнуху пристальнее присмотреться к еврейке. Ей нужны абсолютно все сведения, которые только можно получить, поскольку она собиралась устранить свою новую противницу таким образом, чтобы не вызвать и малейших подозрений. И заставить ее как можно сильнее страдать.

Эстафан торопливо поклонился и покинул личные покои султанши, оставляя Ясмин наедине с чернокожей любовницей. Михрет на секунду залюбовалась: насколько красива ее любовница в гневе! Ее глаза пылают огнем, словно солнце, ее пышная грудь непривычно вздымается. Если бы ее сейчас видел Саладин, возможно, он устроил бы не одну страстную ночь.

На самом деле ирония состояла в том, что Ясмин сегодня была облачена в наряд соблазнительницы. На ней было длинное ниспадающее платье, которое Саладину совсем недавно привезли из Китая его ташкентские торговцы. Сшитый из тончайшего алого шелка наряд, богато отороченный парчой, был украшен разноцветными завитками, которые сходились на спине, принимая форму золотого дракона. Поскольку сквозь полупрозрачную ткань проглядывали нежные точки темных сосков Ясмин, Михрет поняла, что под одеянием у султанши ничего нет. Несмотря на всю серьезность текущего момента, на кровожадное настроение ее королевы, Михрет почувствовала возбуждение.

Но если она хочет утолить свой зуд, нужно успокоить госпожу. Не слишком, разумеется, ведь злость легко перерастает в безудержную страсть, а ровно настолько, чтобы султанша захотела выплеснуть сдерживаемое ею разочарование. Ну а любовница ей с радостью в этом поможет.

— Она всего лишь мимолетное увлечение, моя госпожа, — сказала Михрет. — Он вернется в твою постель.

Ясмин повернулась, сжав кулаки. Она выглядела одновременно и оскорбленной, и смущенной. Михрет знала — в ее королеве это смертельное сочетание, и решила осторожнее ступать по запретной тропке.

— Меня беспокоит не то, что он вернется! — воскликнула Ясмин, словно вздорный ребенок, который пылко отрицает, что любил сломанную игрушку. — Ласки султана больше не тешат мое тело.

Михрет достаточно хорошо знала свою любовницу, чтобы понять: она говорит неправду. Наложница не сомневалась, что Ясмин получает удовольствие от нежных женских прикосновений, которые она дарит ей, но при этом не испытывала иллюзий по поводу того, кому на самом деле принадлежит сердце султанши.

Ясмин бинт Нур-ад-дин больше всего на свете любила Саладина ибн Айюба. Этот мужчина завоевал ее душу, она всю жизнь провела в тени этого великого человека. Михрет не сомневалась, что, несмотря на все те лживые заверения, которыми кормила себя своенравная султанша, она бы упала на колени и рыдала у ног Саладина, если бы знала, что это способно разжечь пламя, некогда бушевавшее в их сердцах. Честно говоря, наложница жалела госпожу. Та потеряла своего мужа гораздо раньше, чем эта еврейка или любая другая пассия вошла в жизнь Саладина. Его первой страстью всегда был Иерусалим, но еще более сильной, всеобъемлющей страстью стала священная война, целью которой было завоевание Священного города. И с ней не могла сравниться никакая человеческая любовь.

Михрет знала, что глубоко внутри одинокую Ясмин медленно и мучительно разъедает тоска, и единственной отдушиной была надежда на то, что она вновь сможет обрести мужчину, которого когда-то полюбила и потеряла. Наложница без лишних эмоций принимала тот факт, что ее ласки лишь бальзам на смертельные раны умирающей от любви женщины. Она, если и не любила искренне, то уважала султаншу и восхищалась ею. А еще Михрет готова была как могла утешать эту женщину-тигрицу. И сейчас она должна постараться отвлечь госпожу от мыслей о султане и направить ее злость в единственное место, где ее можно выпустить с относительно бескровными последствиями.

— Ты же не думаешь, что эта еврейка мечтает занять твое место на троне? — спросила Михрет, стараясь тщательно подбирать слова: пусть Ясмин обманывается, думая, что эта самонадеянная девчонка рвется к власти.

Ясмин застыла и чуть успокоилась, в ее голове явно начал прокручиваться план.

— Она коварна, как все евреи, — сказала султанша. Теперь ее голос был вкрадчив и холоден, словно лед. — Но она всего лишь девчонка, которая связалась с настоящей соперницей.

Это хорошо. Отвлечь разум от сердечных дел, которым не суждено исполниться, и перевести разговор на придворные интриги, в которых Ясмин непревзойденный дока.

— Как ты с ней поступишь? Если султан узнает…

Ясмин вызывающе вздернула идеально подрисованную бровь.

— Ты считаешь меня дурой?! — прошипела она подобно змее, которую разбудил глупый ребенок, нечаянно ткнув палкой.

Михрет сделала вид, будто сжалась в страхе перед вспышкой гнева, которую на самом деле она искусно спровоцировала. Нубийка в поддельном ужасе, словно она и правда испугалась гнева султанши, накрутила на указательный палец правой руки прядь длинных кудрявых волос. Это был отточенный жест, который, как она знала, вызывает желание в душе ее госпожи.

Ясмин глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Выплеснув последнюю вспышку ярости, султанша смогла обуздать собственный гнев, словно кобылица, запертая в стальной загон. Михрет знала, что теперь ее королева в состоянии сосредоточиться и предпринять необходимые шаги без неоправданной дерзости и безрассудного риска. «Дело сделано», — улыбнувшись про себя, подумала Михрет. Настало время пожинать плоды.

— Прости, — извинилась султанша и потянулась к окрашенной хной руке Михрет. — Ты единственная, кто мне небезразличен в этой жизни.

Михрет подалась вперед и нежно поцеловала султаншу в губы.

— А госпожа — центр моей вселенной.

Ясмин покраснела, но не от злости на собственного мужа, а от желания, вспыхнувшего к наложнице. Она повела высокую африканскую красавицу назад, к ложу, где они, утопая в поцелуях, скоротали изумительный вечер на ласковом бархате покрывал.

— Иди ко мне, давай не вспоминать о дворцовых интригах, — позвала Ясмин и стала развязывать пояс на платье. Когда обнажились ее совершенные округлые груди, Михрет погладила их рукой, наслаждаясь тем, как твердеют под ладонями соски султанши. — Сегодня полнолуние, сверчки стрекочут о любви.

Глава 37

ПАДЕНИЕ АКРЫ

Ричард наблюдал за хаосом сражения с вершины холма близ Акры. Как только король Англии полностью выздоровел, он не стал терять время даром и сосредоточил силы объединенных отрядов крестоносцев и местной армии франков для решительного нападения на крепость безбожников. Всесторонне обсудив с полководцами Конрада их неудачные попытки осады крепости, Ричард спросил совета у Уильяма и своего давнего союзника, французского короля Филиппа Августа. Выработанная в итоге стратегия была одновременно дерзкой и новой — именно такая, скорее всего, и должна была застать самодовольных сарацин врасплох.

Пока стратегия срабатывала. Ричард приказал приготовить ряд специальных осадных орудий. Несмотря на протесты Конрада, утверждавшего, что традиционные осадные башни оказались бесполезными против укрепленных стен Акры, Ричард сосредоточился на сооружении различных зубчатых стен с бойницами. Сами по себе эти осадные орудия не могли нанести значительных повреждений городским оборонительным постройкам, но Ричард надеялся, что все вместе они окажут фатальное воздействие.

Перво-наперво король позаботился о создании массивных пращей из необработанных сшитых шкур. Эти пращи назывались баллистами. Баллисту используют, чтобы забросать надежно укрепленные городские ворота камнями в человеческий рост. Такие огромные валуны его воины обнаружили в горах, служивших условной границей между лагерем франков и мусульманской армией. Отряд из тридцати-сорока человек трудился круглосуточно, погружая громадные камни на деревянные повозки и доставляя их по крутым склонам к ожидающим внизу метательным машинам.

Пока одни крестоносцы забрасывали городские ворота камнями, другие по приказу Ричарда рыли сразу несколько траншей, которые вели к укрепленным стенам Акры. Предыдущие попытки подкопать городские стены провалились из-за града стрел, постоянно сыпавшегося на головы франков, которые пытались подступиться к городу поближе. Поэтому Ричард Львиное Сердце приказал вырыть ров вокруг лагеря франков. Впереди этот ров имел укрепленную стену и был окружен круглыми каменными башенками, призванными отразить любой метательный снаряд, выпущенный арабскими солдатами, спрятавшимися в городских стенах. Используя ров как прикрытие, солдаты Ричарда начали рыть длинную канаву, ежедневно приближающуюся к Акре. Когда горящими стрелами не удалось остановить медленно продвигавшихся противников, сарацины были вынуждены применить секретное оружие. На пятый день осады они выпустили в сторону копателей рва ужасающий шар греческого огня. Длинные языки пламени, похожие на дыхание разгневанного дракона, вырвались из труб, размещенных наверху защитных башен Акры. Зелень вокруг прибрежного города была выжжена дотла, а ряды оливковых деревьев превратились в дымящуюся золу. Но ров пережил нападение и стал даже ближе к своей цели, словно вялый, апатичный паук, знающий, что жертва уже увязла в его паутине и никуда не сбежит.

Ричард был рад тому, что предвидел наличие у сарацин греческого огня и воспользовался против него своими оборонительными укреплениями. Его собственные запасы удивительного византийского огня были ограничены, и Ричард решил воспользоваться ими лишь против неприступных стен. Но для его стратегов известие о том, что враг имеет в своем арсенале, по-видимому, большие запасы горючего вещества, оказалось решающим: захватить город и его боеприпасы стало еще более важной задачей. Ричард надеялся, что после сражения уцелеет значительная часть боеприпасов и он сможет использовать их в грядущих решающих битвах, когда крестоносцы проникнут в самое сердце Святой земли.

И эти планы все больше и больше походили на неизбежную действительность, а не на оптимистические иллюзии воина. Кроме того, что мусульманская оборона отражала обстрел из пращей и не знала покоя от опасности, которую представляли собой подбирающиеся к стенам землекопы, она еще отвлекалась на беспрестанные попытки солдат Ричарда взобраться на городские стены. Используя всю доступную технику, франки окружили каменную преграду со всех сторон. Наряду с деревянными башнями в ходу были и раздвижные лестницы. Самые храбрые солдаты даже попытались взобраться на крепостные валы при помощи веревок, хотя таким образом они подставляли себя прямо под стрелы или сброшенные сверху копья сарацин.

Объединенными усилиями Ричард достиг именно того, на что рассчитывал: он сбивал с толку и изматывал противника. И хотя арабские воины относительно легко справлялись с каждой из этих осадных тактик, непрекращающиеся атаки с использованием таких разнообразных и непредсказуемых угроз стали отражаться на их боевом духе.

К началу второй недели осады землекопы почти вплотную (осталось всего пятьдесят шагов) подошли к стенам Акры, и сарацины поняли: у них не осталось выбора, кроме как выпустить в долину несколько сотен своих воинов. Они резко распахнули ворота, надеясь, что их солдаты уничтожат землекопов прежде, чем те достигнут своей цели. Однако Ричард предвидел эту атаку и заранее приказал пяти сотням своих солдат спрятаться внутри рва. Атакующих мусульман встретил град арбалетных стрел из недр самой земли. Многие погибли, даже не успев разглядеть убийц.

Когда армия мусульман сошлась с крестоносцами врукопашную, Ричард послал в долину Уильяма со своими лучшими рыцарями. Последующий лязг меча о ятаган сладкой музыкой звучал в ушах короля. Он уже начал уставать от медленного методичного подхода, являющегося залогом успешной осады, и почувствовал, как забурлила кровь при виде храбрых рыцарей, которые сошлись в близком бою с язычниками.

И сейчас Ричард стоял на холме, наблюдая за своим неминуемым триумфом. Первоначально перестрелки закончились вничью, но король понял, что ход сражения с минуты на минуту изменится. Несмотря на постоянные атаки сарацин на хорошо защищенный ров, землекопы наконец оказались у самой стены и продолжали неуклонно вгрызаться в ее основание. Уже вот-вот подкоп должен стать достаточно глубоким, чтобы обнажилось уязвимое основание стены, в котором землекопы проделают дыру.

Мусульмане, разумеется, тоже это понимали и предприняли самую решительную атаку за весь двухнедельный бой. На востоке, из-за городских стен и мусульманского палаточного лагеря, появилась армия, состоящая из трех тысяч облаченных в доспехи сарацин во главе с шестьюстами всадниками. Эта огромная армия, которая за последние несколько дней получала постоянное подкрепление из Иерусалима, налетела на равнину в окрестностях Акры подобно целой лавине крыс, с жадностью бросившихся к беззащитной туше. Вел эту армию племянник Саладина Таки-ад-дин — один из тех язычников, которые помогли Уильяму в его постыдной, но такой необходимой миссии по спасению жизни Ричарда. Король передал через герольда, что он, принимая во внимание благородство Таки-ад-дина в спасении его жизни, дарует его воинам жизнь, если они сдадутся добровольно. Бледный гонец вернулся с посланием Ричарда, пришпиленным кинжалом к его руке.

Сейчас Ричард наблюдал за Таки-ад-дином со своего командного пункта на холмах Акры. Юнец в малиновой чалме был явно отважен, если не безрассуден, поскольку решил лично принимать участие в битве. И Ричард прекрасно его понимал. Король и сам шел в бой, когда требовалось поднять боевой дух воинов. Люди, как он уразумел, гораздо охотнее готовы за тебя умереть, если ты готов умереть за них. И присутствие Таки-ад-дина, несомненно, возымело влияние на мусульманских солдат. Он, не раздумывая, бросился в самую гущу пехоты Ричарда, рубя головы одним ударом своей кривой сабли.

Этот облаченный в красное воин, неутомимый и отважный, похоже, вызывал панику везде, где бы ни появлялся на своем сером жеребце. В сторону Таки-ад-дина был выпущен целый рой арбалетных стрел, но его, по-видимому, оберегала невидимая сила. Казалось, он не замечал ни стрел, ни копий, летящих в него со всех сторон. Ричард подумал, что очевидная непобедимость Таки-ад-дина подогревала отвагу мусульман и вызывала трусость у крестоносцев. Король прекрасно знал, что легенды живучее фактов, поэтому сегодня не мог позволить легенде о племяннике Саладина разрастись еще больше.

Как раз в тот момент, когда Ричард пристегивал кожаным ремнем ножны с мечом, подъехал Уильям с раскрасневшимся в пылу битвы лицом, покрытым копотью от нависшего, словно густой туман, дыма.

— Твои рыцари готовы? — спросил король, не поднимая глаз и надевая кольчугу и шлем.

Уильям, взглянув на короля, потянул ремни на своем блестящем нагруднике — рыцарь явно понимал намерения монарха.

— Они ждали этого мгновения всю свою жизнь.

Вскоре на холме показался Конрад. Он ехал на своей ухоженной, лощеной лошади, которая, как догадывался Ричард, никогда не ступала на поле битвы. Король решил не обращать внимания на самодовольного маркграфа, продолжавшего упорствовать и цепляться за свой мнимый королевский сан.

— Как только Акра падет, у нас появится надежная база, чтобы одержать безоговорочную победу в этой кампании, — сказал Ричард Уильяму, который тоже решил игнорировать присутствие маркграфа де Монферрата.

— Это будет непросто, — прошипел Конрад. — Не стоит недооценивать сопротивление сарацин.

Ричард, заставив себя сдержаться, только вздохнул. Как бы там ни было, Конрад все еще имел в своем распоряжении армию верных франков, составлявших почти половину объединенных сил крестоносцев. Больше всего Ричарду хотелось прямо здесь и сейчас воткнуть меч в сердце надоедливого претендента на трон, но он не желал потом заботиться об урегулировании последствий. По крайней мере, не теперь.

— Ты всегда настроен на поражение, Конрад, — презрительно бросил Ричард. — Сядь и смотри, как ведет бой наследник Анжуйского дома.

Ричард бросился к своему жеребцу, одним молниеносным движением вскочил в седло и кивнул Уильяму. Рыцарь поднес к губам трубу и издал оглушительный звук, который, несмотря на ужасный грохот бушующего внизу сражения, эхом разнесся по горам. Он пролетел над окровавленной равниной и проник в самое сердце храбрых воинов — они поняли, что скоро их король будет среди них.

Звуку трубы вторил цокот копыт пятисот лошадей, на которых лучшие рыцари Уильяма проскакали по ущелью и обрушились прямо на мусульманские орды.

Развернувшееся зрелище повергало в трепет. Закованные в сталь жеребцы, словно наводнение, бросились в самую гущу битвы, топча все и вся на своем пути, независимо от того, друг он или враг. Эти рыцари сосредоточились на одной-единственной цели: дать отпор легендарным всадникам Таки-ад-дина и разбить, втоптать их в грязь на глазах у обеих армий. Они неустанно пробивались через тела и оружие, и это продвижение сеяло ужас и панику и быстро привлекло внимание увенчанных чалмой противников. Две кавалерии схлестнулись в самом центре поля боя, подняв песчаную бурю смерти и предсмертной агонии.

Пока Ричард с гордостью наблюдал за разворачивающейся внизу резней, Конрад только кричал от возмущения.

— Это наши лучшие рыцари, а ты послал их на смерть, словно простых пехотинцев! — Его пронзительный визг грозил перерасти в истерику. — Если их убьют, мы понесем невосполнимые потери, которые будут означать конец этой кампании.

Ричарду, рука которого уже лежала на рукояти меча, понадобилась вся выдержка, чтобы сдержаться и не убить трусливого Конрада.

— Не стоит недооценивать моих воинов, — сквозь зубы процедил Ричард, не дав закончить Конраду предложение.

Вскоре Ричард стал свидетелем того, что уже давно ожидал. У основания городских стен, в том месте, где землекопы отважно продолжали свою работу, раздался оглушительный взрыв. Они явно достигли стены и воспользовались ограниченными запасами греческого огня, имевшимися у них, чтобы снести стену у основания. И план сработал! Часть стены задрожала и обвалилась, посылая лучников сарацин, сидящих в бойницах, на верную смерть от падения с огромной высоты. Тяжелые камни, словно гигантские капли, стали падать на дерущихся, погребая под собой как безбожников, так и воинов Ричарда. Но потери были оправданы. Когда дым рассеялся, а пыль от рухнувшей стены улеглась, Ричард увидел, как его отряд сквозь брешь в стене входит в город.

Ричард мог бы остаться и наблюдать издалека за теперь уже неизбежной победой, но король почувствовал бурление крови, вызванное жаждой завоеваний. Несмотря на расстояние, он по-прежнему не выпускал из своего поля зрения облаченного в красное воина — Таки-ад-дина, отчаянно защищавшего павший город и не желавшего отступать. Ричарда не могла не восхитить отвага язычника.

Довольный король повернулся к Уильяму, который с каменным лицом наблюдал за опустошением внизу, не выказывая ни ликования, ни печали. Однажды Уильям сказал королю: «Война — это долг, а не увлечение». Ричард прекрасно знал, что Уильям вот уже несколько дней храбро сражается на передовой. Король не стал рисковать понапрасну его жизнью, понимая, что победа уже не за горами. Но он чувствовал, что обязан предоставить рыцарю выбор.

— Ты готов умереть во имя Господа Бога? — спросил он рыцаря.

— Готов, — совершенно невозмутимо ответил Уильям.

— Тогда в бой! Давай покажем сарацинам, на что способны короли.

Конрад в изумлении наблюдал за двумя полководцами, пришпорившими лошадей и помчавшимися с горы, прочь от безопасного укрытия командного штаба, прямо в самую гущу сражения.

— Вы куда? — в испуге выкрикнул Конрад. — Это настоящее безумие!

Это и впрямь было безумием, но Ричард любил такие мгновения. Он несся на безбожников подобно ястребу, устремившемуся к добыче. Его сияющий меч тут же обагрился кровью увенчанных чалмой врагов. Схватиться в рукопашной — вот это война настоящая. Люди сражались храбро, сойдясь с противником лицом к лицу. Топоры, копья, кинжалы — все шло в ход, а самые яростные воины, оставшись полностью безоружными, с налитыми кровью глазами продолжали атаковать врага голыми руками. Примитивное и восхитительное зрелище, в котором Ричард чувствовал себя намного лучше, чем когда бы то ни было на уютном, теплом троне. Он ликовал, находясь в самом центре урагана из ненависти, крови и огня.

Король взмахнул мечом и почувствовал, как лезвие рассекает металл и плоть. Меч разрубил шейные сухожилия смуглого врага и рассек ему трахею. Ричард заметил ужас в глазах противника прежде, чем голова последнего отделилась от тела и исчезла под лошадиными копытами. Кровь фонтаном брызнула из обрубка — все, что осталось у араба от шеи. Ричарда с головы до ног окатило мерзким гноем и кровью, хлынувшими из человеческого нутра. Капли крови воина-неудачника попали Ричарду в рот, и он с ужасным криком стал отплевываться. Арабские солдаты заметили короля — в запекшейся крови и кишках, с убийственным, безумным огнем в глазах — и попытались уклониться от его атаки. Бесполезно. Ричард, охваченный жаждой крови, превратился в смертельный ураган.

Он хотел найти Таки-ад-дина и встретиться с мусульманским военачальником в открытом поединке, но сотни людей и лошадей, сошедшихся в схватке, мешали разглядеть облаченного в красное воина. Впрочем, неважно. Ричарда утешало то, что жертвами королевского гнева сегодня пало множество безбожников, пусть и менее знатных.

Внезапно Ричард услышал, как над сражающимися массами пролетел крик на арабском языке. Ему не нужен был переводчик, чтобы понять: это призыв к отступлению. Мусульмане осознали, что Акра потеряна; они не видели смысла в том, чтобы жертвовать людьми, продолжая защищать город, в который уже вошли прорвавшиеся через брешь в стене воины Ричарда. Король срубил еще несколько голов и отсек несколько конечностей у язычников, когда вся армия Таки-ад-дина развернулась и стала взбираться на западные склоны, с которых они ранее спустились.

Ричард видел рыцарей Уильяма, преследовавших отступающих, но, несмотря на свое нежелание прекращать бойню, вынужден был учитывать развитие ситуации. Ему нужно было позаботиться о том, чтобы сосредоточить все силы на подчинении Акры и подавлении любого сопротивления внутри городских стен. Поэтому Ричард приказал Уильяму отозвать войска назад, хотя по-прежнему рвался в бой. В последний раз он увидел облаченного в красное Таки-ад-дина, когда тот стоял на холме и с гневом и стыдом взирал на потерянный город. А потом племянник Саладина ускакал.

Ричард повернулся и воззрился на побежденную Акру. Целых полтора года его предшественникам не удавалось выбить мусульманских захватчиков из этого зеленого прибрежного города, являвшегося некогда гордостью христианского мира. А ему удалось завоевать его всего за несколько недель.

Ричард, глядя на плотное облако дыма, поднимающееся из-за теперь уже не являющихся неприступными стен Акры, понимал, что он — избранник судьбы. Исчезли все сомнения (которые в глубине души терзали его самого) в неспособности короля привести свой народ к победе над таким могущественным противником, как Саладин. Ричард Львиное Сердце освободит Иерусалим от султана. Это всего лишь вопрос времени.

Ричард, весь в крови поверженных врагов, повернул коня и поскакал по мертвым телам и конечностям к командному шатру, расположенному на безопасном расстоянии в западных горах. Оттуда он будет руководить сдачей города и там же обсудит со своими военачальниками, что нужно для успешного завоевания и восстановления поврежденной цитадели. Больше его солдатам не нужно ютиться под открытым небом и разочарованно скрежетать зубами, глядя на окружающих их мусульманских захватчиков. С падением Акры Ричард получил новую базу с большими запасами провизии и оружия, а также возможность превратить оборонительный крестовый поход в завоевательную войну, которую они развяжут в самом сердце Святой земли. С самим Саладином.

Когда Ричард подъехал к командному шатру, где его аплодисментами и приветственными криками уже встречали полководцы и верный король Филипп Август, он заметил бледное лицо Конрада, недоверчиво взирающего на поверженный город.

— Позволь пожаловать тебе, маркграф де Монферрат, Акру, — произнес Ричард, даже не пытаясь скрыть насмешку в голосе. — Первое владение в новом Иерусалимском королевстве.

Разумеется, он не стал уточнять, кто станет правителем этого отвоеванного королевства.

Глава 38

ПОСЛЕДСТВИЯ КАТАСТРОФЫ

Аль-Адилю хотелось вскочить со своего места рядом с Саладином и голыми руками оторвать голову сладкоречивому посланнику. Но ему удалось взять себя в руки: его брат мог обидеться и упрекнуть его в неуважении к гостю. Даже если этот гость — грязный лгун.

Слова Уолтера продолжали висеть над троном, словно облако. Ему никто не поверил. Ему никто не хотел верить.

— Акра вернулась в лоно Христово. Мой король предлагает тебе сдаться прямо сейчас и освободить Святую землю от дальнейших страданий.

Саладин продолжал озадаченно разглядывать герольда, как будто не мог понять: как Уолтер решился предстать пред его очи и с дерзостью утверждать столь очевидную ложь? Они постоянно получали доклады Таки-ад-дина, который возглавлял оборону города, и в них не было и намека на то, что за последние дни ситуация в Акре коренным образом ухудшилась. В донесениях упоминалось о том, что Ричард возобновил попытки осадить город, но подчеркивалось, что мусульманские военачальники рассматривают эти попытки как обычные раздражители — цена, которую приходится платить, чтобы удерживать крестоносцев, прижав их к морю. Солдатам Таки-ад-дина почти полтора года удавалось смирять десять тысяч воинов Конрада на морском берегу. Неужели этот ничтожный человечишка, служащий герольдом у неверных, на самом деле полагает, что султан поверит в то, что его лучшие воины потерпели сокрушительное поражение и не дали об этом знать?

Аль-Адиль, будучи уже не в силах терпеть подобный обман, резко вскочил со своего места.

— Это невозможно! Этот король-юнец не мог так быстро продвинуться вперед, — с нажимом сказал он, как будто надеялся, что его убежденность поможет развеять обман.

Уолтер Алджернон сочувственно улыбнулся.

— Уверяю вас, я сам был свидетелем сражения.

Он полез за пазуху и вытащил серебряный медальон, величиной с человеческую ладонь, если растопырить все пальцы. Аль-Адиль почувствовал, как сердце ухнуло вниз и закружилась голова. Даже издали он понял, что это за амулет.

Крепкий страж выхватил медальон из рук обычно нервничающего посланника. Сейчас герольд стоял уверенно, расправив плечи, а в его походке появилась даже некая вальяжность. Аль-Адилю хотелось проткнуть копьем гениталии высокомерного ублюдка и пригвоздить его к стене.

Саладин внимательно осмотрел амулет, как будто ища признаки подделки. На одной стороне был изображен королевский орел — личный символ Саладина, на обороте — любимые строки султана из Корана, в которых говорилось, что пристанище праведника там, «где прекрасные сады и текут реки». Наконец он поднял глаза и мрачно признал:

— Это городская печать. И она подлинная.

После этих слов раздались возмущенные протесты, в которых сквозили недоверие, гнев и отчаяние. Аль-Адиль не сводил глаз с брата, который сидел не шелохнувшись с зажатым в правой руке амулетом. Впервые Саладин не стал успокаивать взволнованную толпу, а дал всем волю выплеснуть эмоции, которые правителю не пристало выражать публично.

Аль-Адиль помнил, что Саладин сам приказал отчеканить эту печать, когда Акра сдалась мусульманам во время завоевания Палестины. Султан подарил печать своему доверенному лицу — египетскому генералу Каракушу, который был назначен правителем Акры. Каракуш повесил печать непосредственно над троном в своем дворце, стоявшем в самом центре города. А сейчас эта печать в руках варваров.

При мысли о еще одной, пока не озвученной трагедии, которая тоже постигла султанский двор, аль-Адиль почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Вот уже несколько дней от Таки-ад-дина не было весточки. Возникала большая вероятность, что его отважный племянник геройски погиб, защищая город, как и большая часть его армии — превосходные королевские всадники. Мусульманская армия потеряла одного из самых славных воинов и большой отряд своих лучших солдат, что стало огромным ударом по боевому духу мусульман.

Уолтер попытался было снова заговорить, но его голос потонул в какофонии криков, эхом разносящихся по залу. Он закрыл рот и стал терпеливо ждать, как будто теперь, когда крестоносцами был нанесен первый сокрушительный удар по оборонительной линии Палестины, у герольда появилось вдоволь времени. Саладин, прищурившись, наблюдал за ним, словно пытался читать язык жестов, затем велел пажу восстановить порядок. После нескольких продолжительных ударов жезлом по мраморному полу шум стих до едкого шепота и посланник мог продолжать свою речь.

— Мой господин уверяет, что не забудет твоей доброты, когда ты послал лекаря ему на помощь, — говорил Уолтер. — Если сдашься, тебе окажут должный почет.

Его слова пронеслись по залу правосудия подобно звону колокола. Обычно подобные оскорбительные заявления встретили бы разгневанное недовольство: дерзкого посланника приказали бы казнить, но сейчас все внимание было обращено на султана. Когда подтвердилось падение Акры, над Иерусалимом нависла неминуемая угроза. Любой придворный понимал, что в такой ситуации обсуждать условия может только монарх.

Саладин взглянул на брата, потом на собравшихся сановников. По его лицу ничего не возможно было прочесть. Аль-Адиль понимал, что если султан надеется на поддержку своей трусливой свиты, то его придется разочаровать. Большинство уже, вероятно, строили планы, как бы побыстрее убраться в Дамаск. Именно в этот момент курд-великан увидел, насколько в действительности одинок его брат. Аль-Адиль был свидетелем того, как Саладин сплотил вокруг себя толпу неподготовленного простонародья и привел ее к невероятным победам, сначала низвергнув халифат Фатимидов в Каире, а потом отбив Иерусалим у несокрушимых франков. И совершил он это без всякой поддержки титулованных толстосумов, которые после победы заполонили его двор. И сейчас, когда на горизонте замаячила угроза потерять состояние, эти «надежные» союзники готовы были в любую минуту бросить султана, чтобы спасти собственную шкуру. Как и на заре своего пути, султан был одинок, и этот путь, похоже, приближается к концу.

Если Саладин в глубине души и знал о своем истинном одиночестве, то он никоим образом этого не выказывал. Султан сидел молча, словно проглотил язык, и пристально смотрел в глаза самонадеянного герольда. Когда же он заговорил, голос его звучал спокойнее и мягче, чем когда бы то ни было. Во всяком случае, аль-Адилю не доводилось наблюдать такого, но последний чувствовал: за ужасающим затишьем грядет настоящая буря.

— Передай своему королю, что я не успокоюсь, пока франкская чума не будет изгнана из Палестины навсегда.

Уверенность, прозвучавшая в словах Саладина, запала в самое сердце аль-Адиля, словно киркой пробив ледяную стену. В это мгновение он понял, что его брат будет сражаться до последнего, чтобы защитить Священный город, и на какую-то секунду аль-Адиль и в самом деле поверил, что султан победит, несмотря на изменчивое течение времени.

Слова султана тронули сердца испуганных людей, собравшихся вокруг него, и некоторые дворяне стали издавать приветственные возгласы и боевые кличи. Но большинство молчало, явно просчитывая в уме, говорит ли их султан очевидную правду или это его обнадеживающие фантазии.

Герольд, со своей стороны, оставался невозмутим под испепеляющим взглядом султана. Аль-Адиль прикинул, насколько бы хватило этого напыщенного индюка, если бы он воткнул в его задницу саблю.

— У моего короля есть еще одно послание.

Саладин поднял руку и щелкнул пальцами перед лицом. Он по-прежнему не сводил внимательного взгляда с побледневшего посланника.

— Говори.

Даже аль-Адиль заметил, что Уолтер проявил некую сдержанность, передавая это последнее известие. Но гонец откашлялся и продолжил:

— У наших солдат в качестве гостей находятся три тысячи жителей Акры.

Это было совершенно неслыханно.

— Ты имеешь в виду в заложниках, — зарычал аль-Адиль, несведущий в тонкостях дипломатического языка.

Посланник проигнорировал выпад аль-Адиля и сосредоточил все внимание на султане, как будто желая половчее преподнести свое щекотливое известие.

— В условиях войны трудно гарантировать безопасность и поддержку нашим гостям, — продолжал Уолтер, извиняясь за очевидную, но мучительную правду. — Мы на чужой земле, и наши запасы ограничены.

Ах вот он о чем! Аль-Адиль позволил в своем сердце затеплиться лучику надежды. Если этот Ричард Львиное Сердце из тех, в ком жадность преобладает над идеологией, значит, с ним можно договориться. Соответствующих отступных будет довольно, чтобы предотвратить кровавое и разрушительное вторжение франков.

Саладин, похоже, подумал о том же.

— Твой король хочет выкуп. Назови сумму.

Герольд достал из своего голубого плаща скрученный пергамент. Он медленно развернул документ, который, как догадался аль-Адиль, содержал письменные указания короля франков. Посланник, по всей вероятности, знал сумму наизусть, но эта уловка позволила ему опустить глаза и не встречаться взглядом с Саладином при оглашении непомерной претензии.

— Двести тысяч золотых динаров.

Если у аль-Адиля и были сомнения в том, что он ослышался, они тут же развеялись от приступа всеобщего неверия. Даже Саладин, казалось, был ошеломлен: если Ричард не может взять султанат силой, он желает взамен разорить его казну.

Герольд выдавил жалкую, смущенную улыбку: в конце концов, он всего лишь посланник.

— Мой король предупреждает, что, если ты будешь мешкать с выполнением его требований больше недели, — быстро проговорил Уолтер, вновь без надобности глядя на послание, чтобы не поднимать глаз, — он не сможет гарантировать безопасность своим гостям.

Аль-Адиль почувствовал, как его захлестнула ярость. Рука крепко сжала рукоять ятагана. Он призвал на помощь всю выдержку, чтобы не обезглавить дерзкого посыльного и не отправить его голову в качестве достойного ответа мерзкому английскому королю.

И, к своему удивлению, аль-Адиль впервые заметил, что не один он открыто выказывает свой гнев. Его брат, похоже, тоже отбросил тщательно сохраняемую беспристрастность, выработанную за годы ведения дипломатических переговоров.

Султан, сжав кулаки, поднялся с трона, — и весь зал замер. Впервые гонец действительно испугался.

Когда Саладин заговорил, от вежливого и сдержанного государственного мужа не осталось и следа. В его голосе гремела ярость курдского воина.

— Твой король — грязная свинья, собачий сын! — вскипел он. — Нужно было оставить его умирать.

И без лишних слов, даже не взглянув на потрясенных придворных, султан повернулся и покинул зал правосудия.

Глава 39

МУЖСКИЕ ИГРЫ

Мириам наблюдала, как Саладин, склонив голову, в тяжелых раздумьях меряет шагами комнату. Его левая щека подергивалась — так происходило всегда, когда султан пытался обуздать ярость, бушующую в его душе. И поскольку война проникала все глубже и глубже в повседневную жизнь, этот нервный тик стал еще больше бросаться в глаза.

Они находились в личных покоях султана, спрятавшись глубоко в недрах дворца. Тут не было окон, и этим вечером на них падал свет от единственной мерцающей свечи, свисающей с каменной стены рядом с надежно защищенной дверью.

Мириам поймала себя на том, что все больше времени проводит с Саладином в этой тайной комнате, но совсем не так, как она себе представляла. Да, они насладились несколькими страстными ночами после их первого свидания, но девушка стала играть роль скорее благодарного, понимающего слушателя, чем чувственной любовницы. Она стала просыпаться среди ночи от стука в окно, выглядывала спросонок и видела Захира, курдского стража, которого Саладин приставил к ней, когда она только приехала в Иерусалим. На этого несчастного юношу была теперь возложена обязанность тайно провожать Мириам к Саладину.

Ему было крайне неуютно от этой обязанности, и он никогда не подходил к двери. Он скорее будет стоять у ее окна с пригоршней камешков и бросать их в окно, чтобы сообщить о своем приходе. Мириам быстро набрасывала на себя платье и на цыпочках выходила на улицу, хотя понимала, что и дядя, и тетя отлично знают, куда она направляется. Она не могла внятно объяснить, почему остается такой скрытной. Вероятно, всему виной каирское воспитание, напоминавшее о себе чрезвычайным смущением.

Маймонид с Ревеккой никогда и словом не обмолвились о ее ночных исчезновениях, хотя Мириам знала, что их обоих не на шутку пугает ее роман с султаном. Несмотря на то что дядя после ее начального флирта с Саладином предупреждал Мириам, чтобы она держалась подальше от султанского ложа, он в конце концов понял, что уже не в его силах остановить своевольную племянницу, когда дело приняло такой оборот. К тому же Мириам не сомневалась, что дядя боится султанского гнева, а потому не станет вмешиваться в их отношения. Осознание того, что Маймонид, которого она любила как отца, испытывает такой ужасный страх перед человеком, в чьих объятиях она спала, чрезвычайно тревожило девушку. Но она не знала, как можно исправить ситуацию. Поэтому Мириам продолжала делать вид, будто ничего не происходит, будто над ее простым домишком в еврейском квартале не сгущаются тучи страха и придворных интриг.

Честно говоря, Мириам и сама боялась. Она знала, что, несмотря на осторожность и предусмотрительность, о них уже начали поговаривать злые языки. Мириам испытывала настоящий ужас при одной мысли о том, что об их связи скоро станет известно деспотичной султанше. За минувший год в Иерусалиме Мириам услышала от дворцовых сплетниц бесчисленное множество историй о беспощадной жестокости Ясмин к своим соперницам, посягнувшим на сердце султана. И хотя она надеялась, что эти истории всего лишь выдумки скучающих кумушек, ей была не по душе идея заиметь такого врага.

Обычно во время встреч с султаном ей не давала покоя угроза быть разоблаченной, но сегодня вечером трагическое положение дел в Акре затмило собой остальные проблемы. Она слышала от Маймонида об очевидном поражении армии Таки-ад-дина и ужасной ситуации, в которой оказались заложники Акры. Трудно было поверить, что всего несколько недель назад она находилась в самом сердце армии крестоносцев, выхаживала того самого человека, который отплатил за их любезность войной и террором.

С тех пор как она пришла, Саладин не обмолвился и словом. Она отлично знала, что лучше его не трогать, когда он погружен в раздумья, но мертвая тишина давила и действовала на нервы. Мириам неловко заерзала на деревянном кресле с массивной спинкой, которое стояло напротив устланной шелковыми подушками кровати — она, вероятнее всего, так сегодня и останется непримятой. Интуитивно девушка чувствовала, что сегодня ей придется быть советчиком, наперсницей, а не любовницей.

Саладин прекратил мерить шагами комнату и взглянул на Мириам. Внезапно он показался ей настоящим стариком, уставшим, с давно потухшими глазами.

— Сегодня вечером я узнал об участи Таки-ад-дина, — медленно произнес он.

Мириам напряглась. Она знала, что этот юноша, который провожал ее в лагерь крестоносцев, был Саладину ближе родных сыновей. Его смерть станет настоящим ударом для султана, и она не была уверена, сможет ли найти подходящие слова соболезнования, чтобы облегчить его горе.

— Поведай мне об этом, — единственное, что она смогла произнести.

Казалось, Саладин подыскивает слова, как будто не может поверить, что его мир в одночасье перевернулся с ног на голову.

— Он выжил при падении Акры, но бежал.

Мириам от удивления открыла рот.

— Не понимаю.

— Таки-ад-дин обвинил себя в потере города и захвате его жителей, — с горечью продолжал Саладин. — Я получил весточку о том, что он с выжившими всадниками поскакал на север, на Кавказ.

— Но он же не бросит тебя? Только не сейчас, когда он так тебе нужен!

— В его венах течет кровь Айюба, — ответил Саладин. — Ему очень стыдно показываться мне на глаза. Мой племянник явно считает, что настолько сильно обесчестил себя, что должен отправиться на землю наших предков и искать прощения на их могилах. Я лишь молюсь о том, чтобы духи предков посоветовали ему вернуться, потому что мне нечего ему прощать. Даже если бы он стоял на страже Иерусалима и не сберег город, я без раздумий пожертвовал бы жизнью ради него.

Мириам была крайне изумлена. Не могла понять этот странный мир воинов-горцев с их непостижимым кодексом чести. Будучи неспособна объяснить себе причины дезертирства самого ценного полководца Саладина в столь неподходящий момент, она попыталась перевести разговор на Ричарда Львиное Сердце, чью откровенную продажность она, по крайней мере, могла понять.

— А что король Ричард? Ты уступишь его требованиям?

Султан вздохнул.

— У меня нет выбора. На чаше весов жизни трех тысяч горожан.

— Но двести тысяч динаров! Я даже не могу себе представить такую сумму!

Саладин присел на краешек кровати, но без всякого намека на то, чтобы привлечь к себе Мириам.

— Я послал весточку к багдадскому халифу с просьбой дать денег и прислать подкрепление, но, признаться, не очень на него рассчитываю.

Его поступок был оправдан, однако Мириам не понимала, почему он так пессимистично настроен. В Багдаде такие сокровища, что казна Сирии и Египта покажутся кошельками нищего, а халиф, по меньшей мере номинально, является верховным правителем всего мусульманского мира, включая Палестину. Мириам думала, что он с готовностью отопрет свою казну, чтобы защитить Святую землю от завоевания вскоре после ее удивительного освобождения.

— Разумеется, верховный правоверный не оставит тебя, — сказала Мириам, пытаясь зажечь надежду в его сердце. Она никогда не видела султана таким поникшим, и это не давало ей покоя. В Каире, еще будучи девчонкой, Мириам слышала чудесные истории о военном гении и непобедимости Саладина. Блистательное завоевание Иерусалима лишь возвысило его в глазах миллионов. Он стал мечом Аллаха. Неужели падение какого-то портового города и трусливое бегство одного из военачальников может довести этого легендарного человека до отчаяния?

Саладин сжал голову руками. В этот момент он был похож на человека, который всю свою жизнь куда-то бежал, пока не понял, что эта дорога ведет в глухой тупик.

— Халиф презирает меня больше, чем ненавидит франков, — признался Саладин. — Он видит во мне прямую угрозу своему правлению.

Мириам, конечно, знала, что власть и репутация Саладина не дают покоя Багдаду, но она и представить не могла, что подобные размолвки смогут помешать сплотиться против такой серьезной угрозы, как вторжение варваров.

— Но он же не допустит падения Иерусалима только ради того, чтобы указать тебе твое место, — сказала она, но даже для нее это были всего лишь пустые слова.

Саладин провел рукой по волосам и взъерошил их. Мириам заметила несколько седых прядей, которые всего несколько недель назад блестели, как смоль.

— Ты видела когда-нибудь курильщиков гашиша, Мириам?

Это был необычный вопрос, но она уже привыкла, что во время их приватных бесед султан часто говорит загадками и проводит аналогии.

— Видела, — ответила она, и память услужливо напомнила тот день на базаре, когда султан облачился нищим, чтобы добиться Мириам. — На базаре. Они похожи на попрошаек с мертвыми глазами.

Саладин кивнул.

— Меня однажды попросили рассмотреть дело о женщине, которая, будучи одурманена гашишем, убила собственного сына, — сказал султан дрожащим голосом, как будто воспоминание об этом случае до сих пор причиняло ему боль. — Сын пытался спасти мать, уничтожив ее запасы гашиша. В отместку она перерезала ему горло.

— Боже! — искренне ужаснулась Мириам. Она видела, как у Саладина заблестели глаза, и почувствовала дрожь во всем теле. Она никогда не видела, чтобы султан плакал. Он всегда отлично умел владеть собой, никогда не забывал о производимом на других впечатлении и о своей священной обязанности, которую накладывал на него сан. Несомненно, события последних дней сделали его чрезвычайно уязвимым. И Мириам было больно это видеть.

Она подошла к нему, обняла, и Саладин, словно обиженный ребенок, склонил голову ей на плечо. Она крепко прижала его к себе, надеясь передать ему собственную силу. Ей не хотелось видеть его сломленным. Она этого не перенесет. Если уж он не может устоять под натиском этих ужасных, потрясших мир событий, как же тогда выстоять остальным?

Мириам гладила его волосы, и Саладин начал успокаиваться — казалось, к нему возвращалось самообладание. Наконец он поднял глаза на девушку, его лицо уже не искажалось от сдерживаемых эмоций. Вновь возведена плотина — восстановилась иллюзия бесстрастного спокойствия.

— Власть — это тот же наркотик, Мириам, — невозмутимо заявил он голосом, которым вещал, когда примерял на себя роль учителя. — Однажды вкусив, ты жаждешь больше, и это продолжается до тех пор, пока желание не поглотит тебя. Ты готов убить даже тех, кого любишь, если они встанут на твоем пути. Халиф именно такой.

Мириам погладила его по щеке и заметила, что щека перестала подергиваться.

— Я ненавижу мир мужчин с его войнами и играми во власть, — призналась она.

Впервые за долгое время Саладин улыбнулся.

— Ты начинаешь говорить, как султанша, — сказал он. — Но я подозреваю, что она не любит мужчин по другой причине.

И потом, к крайнему удивлению Мириам, султан громко расхохотался. Этот безудержный, заразительный рев прозвучал, словно удар грома, предвещающий конец надоевшего сквозняка.

Мириам неожиданно для себя тоже залилась смехом, изумленная тем, что он так открыто намекнул на ползущие слухи о его жене, предпочитающей наложниц. Было трудно поверить, что этот человек еще несколько минут назад едва ли не пал духом из-за сокрушительного бремени, давящего на его плечи.

В других мужчинах такая быстрая и разительная смена настроения, по мнению Мириам, служила тревожным симптомом неуравновешенности. Возможно, даже признаком начинающегося безумия. Но она так обрадовалась, вновь увидев его смеющимся, что отогнала эту мысль, словно надоедливого комара.

Однако ненадолго, ибо эта мысль не давала ей покоя. К тому же в этот момент ее не так-то просто было выбросить из головы.

Глава 40

СУДЬБА ЗАЛОЖНИКОВ

Ричард с интересом взирал на посланника в серой чалме. Последний прибыл в Акру со свитой крепких арабов, которые волокли несколько железных сундуков. В них, по-видимому, лежал выкуп, затребованный Ричардом за жизни горожан. На посланнике Саладина был развевающийся белый халат в зеленую полоску, а его борода имела неестественный красноватый оттенок — должно быть, результат окрашивания. Свита, поставив сундуки у ног, замерла за спиной посланника, а доверенный султана начал кланяться, преувеличенно жестикулируя.

Ричард расположился в укрепленном каменном дворце, который прежде принадлежал Каракушу, наместнику Саладина. Сейчас Каракуш обрел новый дом — он сидел прикованный к стене в камере без окон, предназначавшейся для мелких воришек и убийц домашнего скота. Жилище бывшего наместника, которое можно было сравнить с огромной тронной залой, Ричард теперь использовал как опорный пункт. Зала была богато украшена; повсюду сверкали канделябры, на полу лежал роскошный бархатный ковер, на стенах — богатые гобелены и фрески с запечатленными на них сценами сражений сарацин с франками. И хотя эта зала не совсем напоминала тронный зал в Лондоне, она, тем не менее, являлась более достойным местом средоточия власти для завоевателя Палестины, нежели забрызганный грязью шатер посреди скалистого берега.

Рядом с Ричардом стоял Уильям, облаченный в свои лучшие доспехи, как того требовал дипломатический прием подобной важности. Его заклятый враг Конрад, который поверх грязной хламиды набросил красный плащ, с угрюмым видом поглядывал на короля из дальнего угла залы. Маркграф Монферрат не видел большой пользы в дипломатии и, несмотря на общепринятый протокол, не счел необходимым переодеться перед встречей со ставленниками врага. Ричарду, разумеется, было совершенно наплевать на присутствие Конрада, а тем более на его внешний вид: пусть хоть голым явится на встречу с эмиссарами Саладина. Для себя король решил, что лучше всего вообще забыть о присутствии высокомерного маркграфа. В зале собралось достаточное количество придворных и военачальников, чтобы Ричард мог не обращать внимания на вызывающего раздражение человечка и при этом не казаться откровенно грубым.

Из членов верховного совета Ричарда отсутствовал только французский король Филипп. К сожалению, он стал жертвой того же самого «лагерного» тифа, который несколько недель назад чуть не унес жизнь Ричарда Львиное Сердце. Пока Филипп медленно выздоравливал, его свита уже поговаривала о том, что французский король, как того требовала честь, и так много сделал для завоевания Святой земли. Акра пала, и теперь поход Ричарда на Иерусалим был всего лишь вопросом времени, поэтому Филипп через пару недель планировал вернуться в Европу. Что, разумеется, было Ричарду Львиное Сердце только на руку. Несмотря на то что Филипп проявил себя за последние несколько месяцев длинного перехода по суше и морю верным союзником, Ричард не имел ни малейшего желания делить титул завоевателя Иерусалима с кем бы то ни было. Оно и к лучшему, что Филипп возвращается в Европу и оставляет Ричарда одного исполнить свое предназначение, ведь до окончательной победы над язычниками оставался один решительный шаг. К тому же отъезд французского короля в итоге положит конец шуточкам, которые, насколько было известно Ричарду, кое-кто из воинов тайно отпускал в его адрес. Временами Ричарду казалось, что легкий юношеский флирт с красавцем Филиппом будет преследовать его бесконечно.

После того как посол закончил витиеватое приветствие на превосходном беглом французском, Ричард перешел прямо к делу.

— Ваш султан выполнил мои требования? — осведомился король.

Посланник Саладина кивнул своей свите, и арабские солдаты открыли сундуки. Они были набиты блестящими золотыми динарами, украшенными арабской вязью, которая, как недавно узнал Ричард, являлась нечестивыми стихами из священной книги язычников. Плевать. Если монеты переплавить в слитки, все следы святотатства безбожников канут в кузнечном горне.

Наблюдая за своими сановниками, которые в изумлении уставились на чудесные дары, принесенные из вражеской казны, Ричард понимал, что предлагаемые деньги никак не составляют затребованную сумму в двести тысяч динаров. Именно в такую сумму оценивалось имущество Саладина — в этом под пытками признался прежний незадачливый правитель Акры.

Посланник покаянно склонил голову, подтвердив подозрения Ричарда, что эта добыча намного меньше ожидаемого выкупа.

— Султан сожалеет, что не смог собрать целиком такую огромную сумму, — с характерным гнусавым акцентом извинился посланник. — Но в знак проявления веры он посылает сокровища, составляющие десятую часть того, что ваше величество затребовало в своем последнем сообщении.

Ричард вновь взглянул на своих придворных, которые чуть ли не пускали слюни при виде золота. Он понимал, что они готовы довольствоваться предложенным, и почувствовал, как от презрения в нем поднимается желчь. Именно жадность и недальновидность поставили прежнее королевство крестоносцев на колени. Ричард осознавал: чтобы дать толчок развитию своей новой власти против мусульманских захватчиков, он обязан показать и людям Саладина, и своим придворным, что он человек, отвечающий за свои слова.

— Я высоко ценю щедрость султана, но мои условия предельно ясны. Этой толики недостаточно, — ответил Ричард, наблюдая, как вытягивается лицо посланника, осознавшего, что его надежды на мирное улаживание вопроса не оправдались. Ричард кивнул своей облаченной в доспехи страже, которая встала перед мусульманской делегацией. — Прошу на минуту извинить меня, уважаемый посол. Мне нужно переговорить со своими советниками.

Эмиссар склонил голову. Его со свитой вывели в небольшую переднюю. Когда дубовая дверь закрылась, Ричард повернулся, его взгляд упал на Уильяма.

— Давай, по крайней мере, освободим женщин и детей, — предложил Уильям своим обычным бесстрастным тоном. — Мы должны в ответ на его жест доверия ответить своим.

Конрад сплюнул к ногам Уильяма лист бетеля, который до этого жевал.

— У безбожников нет веры, — проворчал он. — Поэтому их и называют безбожниками.

Ричард с интересом наблюдал, как Уильям пытается сдерживать закипающий в нем гнев. Несмотря на то что он любил Уильяма как брата и всем сердцем презирал Конрада, их перепалка, тем не менее, доставляла ему истинное удовольствие.

— Лорд Конрад поражает своей образованностью, — прошипел Уильям. — Вероятно, он даже умеет читать и писать?

«Так ему!» — подумал Ричард.

— Однажды я напишу на надгробии твое имя!

Браво! Конраду впервые удалось дать достойный ответ главному королевскому рыцарю. Но как ни увлекательно было наблюдать за этой стычкой, Ричард понимал, что должен положить конец их препирательствам и вернуться к делам насущным.

— Довольно! — велел он, и оба дворянина, перестав испепелять друг друга взглядами, повернулись к королю.

Первым заговорил Конрад:

— Ваше величество, мы только начали нашу кампанию. Необходимо проявить твердость, иначе безбожники осмелеют.

Разумеется, именно так и хотел поступить Ричард, но его бесило то, что этот совет дал ему змея-Конрад, а не его лучшие полководцы.

— И убить тысячи невинных из-за неподъемного выкупа? — Яростно негодующий Уильям оказался в явном меньшинстве.

Ричард перевел взгляд на придворных, неловко переступающих с ноги на ногу. Они не желали, чтобы их уличили в том, что они поддерживают высокомерного Конрада вопреки одному из лучших рыцарей Ричарда, но король все-таки видел, к чему склоняются их сердца.

— Среди безбожников нет невинных, — настаивал на своем Конрад, озвучивая невысказанные мысли остальных присутствующих.

Уильям, казалось, был крайне озадачен кровожадностью Конрада в отношении сарацин, равно как и удивлен всеобщим одобрением этой кровожадности.

— Ты — чудовище.

Конрад пожал плечами, как будто его не беспокоило то, как его окрестили.

— Я лишь стремлюсь удержать воинов Христа от дальнейшего кровопролития, — сказал Конрад и, обращаясь непосредственно к королю, добавил: — Если мы поселим в сердца сарацин ужас, они сдадутся без боя.

По зале пронесся ропот одобрения. На лице Уильяма явно читалось отчаяние, когда приведенный довод оказался весомее его мнения.

— Рено де Шатильон думал так же. И это привело к падению Иерусалима.

Конрад побагровел при упоминании своего давнего союзника и наставника.

— У Рено не было в распоряжении тысяч лучших европейских солдат! — выкрикнул маркграф. — Ваше величество, пришло время давать ответ. Короля должны бояться, а уж потом любить. — Он помолчал, а потом вдруг заявил: — Король Генрих это понимал.

«Прекрасный выпад!» — подумал Ричард. Маркграф явно продолжал считать, что может манипулировать чувствами короля «трогательными» упоминаниями о его почившем в бозе отце. Но Ричарду больше не казалось, что он теряется в тени Генриха. С тех пор как молодой монарх вырвался из лап смерти, его сердце было на удивление свободным. Ричард знал, что он сам кузнец своей судьбы, независимо от того, понравятся или разозлят последствия этого решения дух мертвого. Быстрая победа при Акре только укрепила веру Ричарда в то, что его имя в анналах истории затмит имя отца. Он станет Александром, а его отец лишь Филиппом Македонским — мимолетным упоминанием в рассказе о сыне.

Ричард уже принял решение, и теперь, когда он дал возможность другим озвучить различные мнения, а сам промолчал, наступила пора действовать.

— Войну нельзя выиграть любезностью, — твердо произнес Ричард. Он поймал себя на том, что избегает смотреть на Уильяма, оглашая свое решение. — Поскольку враг предоставил нам десятую часть затребованного выкупа, мы, соответственно, можем освободить десятую часть заложников, включая правителей и богачей. — Он сделал небольшую паузу и сказал: — Остальных заложников ждет смерть.

* * *

Уильям с неослабевающим чувством ужаса наблюдал за резней. Вокруг заново отстроенной городской стены был выкопан огромный ров. К нему пригнали длинную вереницу испуганных, закованных в кандалы пленников, которых поставили на колени рядом друг с другом, а крестоносцы шли вдоль рва и, методично размахивая топорами с двухсторонними лезвиями, рубили заложникам головы. Отрубленные головы падали в ров, и туда же палачи пинками сбрасывали корчившиеся в предсмертных судорогах тела. Потом ко рву подводили следующую очередь вопящих от ужаса людей, пока их крики внезапно не обрывались.

В итоге двадцать семь тысяч человек, среди них женщины и дети, встретились в тот день с Создателем.

Уильям никогда ничего подобного не видел. Он никогда не думал, что его братья во Христе способны на подобные зверства.

Может, это ужасный ночной кошмар, от которого он вот-вот с облегчением проснется? О нет! Крики, которые он слышал во сне, принадлежали кому-то извне. Это были душераздирающие вопли женщин, пронзительный плач детей.

Женщины и дети…

Из его разрывающегося сердца поднялась молитва и, слетев с губ, отчаянно взметнулась к небесам. Он не знал, услышал ли его Всевышний в этой какофонии страданий. Но это единственное, что могла предложить его выжженная душа.

О Христос, возлюбленный Господи Всевышний, спаси нас от нас самих…

Глава 41

СМЕРТЬ В ГРОБНИЦЕ

— Ненависть и страх — гремучая смесь в людских сердцах.

Еще одно мудрое изречение его отца. И раввин, за многие годы насмотревшись на жертв войны и жестокости, познал на собственном опыте истинность данного изречения. Все человеческие конфликты, в сущности, были замешаны на этих двух чувствах — ненависти и страхе, накрепко переплетенных и вынужденных танцевать под мрачную мелодию, которую всегда наигрывает лютня Смерти.

И он в очередной раз наблюдал этот танец, уносящий сердца и души испуганных жителей Иерусалима. Известие о резне, устроенной в Акре, словно безудержный пожар, распространилось по Палестине, грозя поглотить тот хрупкий мир, который за два года удалось восстановить Саладину.

Маймонид восседал на сером в яблоках коне, предоставленном ему по приказу самого султана. Он чувствовал себя неловко в кожаном седле; грубая латаная кожа натирала старческие ноги. Но он старался ни вздохом, ни жестом не выдавать своих чувств, ибо отлично знал, что за ним, словно ястреб, наблюдает аль-Адиль. Брат султана собрал лучших всадников из стражей Иерусалима, и теперь все ожидали прибытия Саладина, который возглавит поход.

Это торопливо собранное войско стояло у западных дворцовых ворот, поэтому отсюда, с высоты Камня Основания, раввин видел масштаб опустошения. Иерусалим окутывало вздымающееся облако серого тумана — следствие десятков пожарищ, которые сейчас бушевали по всему христианскому городскому кварталу.

Когда вернулся мертвенно-бледный посланник с известием об ужасающих зверствах воинов Ричарда, вынужденным свидетелем которых он стал, Саладин уже не в силах был остановить незамедлительный ответ. Молодежь хлынула на улицы Иерусалима в поисках тех — неважно, кого именно, — кто бы ответил за это преступление.

Первыми загорелись христианские церкви и магазины. Вскоре толпа хватала любого, кто хоть отдаленно напоминал человека, в жилах которого течет кровь франков. Тех, кому повезло, просто били и оставляли умирать. Остальных забрасывали камнями до тех пор, пока их лица не превращались в кровавое месиво. Некоторых христиан насаживали на самодельные копья или прибивали к деревянным балкам в насмешку над их священным распятием. Другим «повезло» меньше всех: их окунали в нефть и поджигали.

Бунтовщики не щадили ни стариков, ни детей. Когда вести о погромах достигли еврейского квартала, Маймонид с Мириам тут же выбежали на улицу, чтобы спасти хоть кого-нибудь от бессмысленной ненависти толпы. Первым они обнаружили порубленного на куски старика, на груди которого саблей был вырезан крест. Затем нашли женщину с выколотыми кинжалом глазами и умирающего ребенка, который не смог даже издать предсмертный крик, потому что у него был отрезан язык.

Маймонид видел такое на войне, но никогда жертвами не были невинные. И никогда невинные не страдали от рук его братьев-арабов. Совершить подобные отвратительные преступления, как раньше думал раввин, могли лишь варвары-франки. Но когда они перевязывали одного из оставшихся в живых, Мириам сурово напомнила ему, что зло таится в сердце каждого мужчины и только выжидает, когда проявиться и обнажить истинные глубины, в которых могут оказаться сыновья Адама.

Они пробились, насколько могли, в самую гущу безумства, но быстро поняли, что не смогут добраться в самое сердце квартала, где чинились беспорядки, без помощи стражей Саладина. Непостижимым образом им удалось в этой уличной сумятице и массовой резне добраться до ворот дворца, где озадаченные войска пытались сдержать волну горожан, сеющих вокруг себя разрушение. Воины в чалмах теснили их назад своими острыми копьями, но один из личных телохранителей Саладина узнал Мириам и пропустил во дворец. Маймонид не удивился. Разумеется, раввин знал, что происходит между султаном и его племянницей, и, несмотря на то что не одобрял их отношений, на этот раз был рад, что благодаря этой связи их пропустили внутрь.

Однако когда они оказались во дворце, Мириам тут же остановил один из близнецов-египтян. Невзирая на громкие протесты девушки, телохранитель Саладина заявил, что султан приказал укрыть ее в безопасном месте, вне стен взбунтовавшегося города, пока он мечом не восстановит порядок. Маймонид стал умолять мужественного стража, чтобы тот увез и Ревекку, и неповоротливый гигант по имени Салим в конце концов нехотя уступил его просьбам. Ревекка спряталась в их квартире, и, хотя беспорядки еще не добрались до еврейского квартала, Маймонид знал, что жажда крови — если ее разжечь — не знает границ.

Раввин остался в дворцовых стенах, где атмосфера была напряжена до предела, и наблюдал за продолжающимся разрушением из арочного окна. Он стоял в унылом молчании, казалось, уже несколько часов и не обращал внимания на целую армию помощников и мелких советников, которые бегали вокруг, отчаянно пытаясь принести хоть какую-то пользу, а город между тем горел. Самого султана нигде не было видно, и на мгновение Маймонид задумался: а не укрылся ли сам султан в безопасном месте в горах, за пределами Дамасских ворот? И тут крепкая рука схватила его за плечо и он оказался лицом к лицу с аль-Адилем, который мрачно сообщил ему, что султан желает, чтобы раввин помог им восстановить порядок в христианском квартале.

Поэтому он и ждал здесь, пока клонящееся к закату солнце состязалось в багряных тонах с пылающим базаром. Маймонид понимал, что резня христиан — ужасный удар для Саладина не только как для правителя, но и как для человека. Султан обещал своим подданным-христианам, что не повторит зверств крестоносцев. Но судя по тому, что видел Маймонид этим вечером, бесчинствующие мусульмане постарались изо всех сил в подражании тем самым людям, которых так ненавидели. Теперь они превратились в преступников, осуждаемых их собственной верой, — они пренебрегли всеми учениями Корана: защищать невинных и обуздать жажду мести.

Но, честно говоря, раввин знал, что мародеры перестают руководствоваться идеями Бога и религии. Словно одержимые, которыми движет страх собственной смерти, они готовы убить любого, кто может однажды совершить с ними то, что франки совершили с их братьями в Акре. И дело не в том, кто прав, а кто виноват, не в обдуманных доводах, которые приводят богословы в надежных стенах научных цитаделей. Страх — своего рода безумие, и никакие доводы, никакая вера не могут осветить самые темные уголки человеческой души.

Не успел он об этом подумать, как дворцовые ворота распахнулись и на своем могучем черном жеребце выехал защитник веры. Саладин был облачен в доспехи, на нем был тот же пластинчатый панцирь, который он надевал в судьбоносный день сражения при Хаттине. Всем, кто видел огонь в его глазах, было ясно, что султан здесь, чтобы начать новую священную войну, которую — как предрешил непостоянный Бог-насмешник Маймонида — он будет вести против своих собратьев-мусульман во спасение неверных христиан.

Не говоря ни слова, султан помчался вперед на своем аль-Кудсие, знаменитом арабском скакуне; остальные последовали за ним. Он ворвался на улицы Иерусалима, и лучники Саладина тут же принялись отправлять на тот свет каждого бунтовщика, которому не посчастливилось оказаться у них на пути. Кавалькада скакала по мощеным, залитым кровью улицам к самому центру беспорядков.

Маймонид сразу понял, куда они направляются. Возвышающийся над многочисленными зданиями массивный серый купол, второй по значимости после золотого купола, венчающего Шакхру на Храмовой горе, этот храм являлся самым святым местом для всего христианского мира. Церковь Гроба Господня, где, согласно верованиям христиан, был похоронен их Мессия после довольно постыдной и неожиданной смерти от рук римских центурионов. Маймонид всегда с отвращением взирал на эту гробницу, поскольку она напоминала ему о тысяче лет страшного притеснения его братьев из-за их сомнительной причастности к смерти Христа.

Но сегодня в его сердце не было злобы. Когда их кони неслись по улицам к святыне, Маймонид испытывал лишь сострадание и грусть за тех, кто оказался вовлечен в это ужасающее безумие, которое его собственный народ сносил постоянно в большинстве стран мира.

Когда они свернули за угол, Маймонид увидел большую разозленную толпу с факелами в руках, с сельскохозяйственными инструментами, превратившимися в оружие: граблями, садовыми ножницами, мотыгами с острыми лезвиями, топорами. Это оружие было не менее эффективным, чем меч, и им легко можно было убить человека.

Мятежников сдерживал малочисленный отряд заметно нервничающих и сбитых с толку солдат Саладина. Они явно не привыкли давать отпор своим братьям-мусульманам и защищать неверных. Саладин направил коня прямо к главным воротам каменного храма; услышав оглушительный грохот копыт, готовых затоптать их до смерти, разъяренные бунтовщики обернулись, но не посторонились.

— Дорогу султану, или, клянусь Аллахом, вы все умрете! — Грохочущего голоса аль-Адиля и его испепеляющего взгляда оказалось достаточно, чтобы напугать взбешенных мужчин, которые поспешили прочь с дороги перед самыми копытами султанских коней.

Саладин спешился и взбежал по древним потрескавшимся ступеням к черным железным воротам, ведущим в церковь. У самой двери в окружении нескольких вооруженных копьями и луками солдат стоял седобородый старик, облаченный в черную сутану с митрой. На его шее висели серебряные цепи с массивным крестом, усыпанным бесценными рубинами. Это был Ираклий, римский патриарх в Иерусалиме и последний оставшийся представитель правящих кругов Иерусалимского королевства крестоносцев. Два года назад патриарх угрюмо согласился с фактом сдачи города при условии, что ему будет позволено оставаться христианским пастырем при правлении Саладина. Они никогда не были с султаном на дружеской ноге, но всем было понятно, что оба нуждаются друг в друге, чтобы сохранить мир между двумя религиозными общинами Иерусалима. Мир, который сейчас, возможно, безвозвратно рушился.

Саладин подошел к пастырю и потряс разъяренную толпу тем, что поклонился и поцеловал ему руку.

— Святой отец, вы целы?

Патриарх покачал головой. Его обычное безразличное высокомерие исчезло, в глазах стоял неподдельный ужас.

— Их охватило безумие, — ответил он. — Если бы вы, слава Господу, не приехали…

Лицо Саладина посуровело. Он обернулся и громко заговорил, чтобы слышали все:

— Ни один волос не упадет с вашей головы, пока я жив!

Маймонид с изумлением наблюдал за тем, как Саладин взял правую руку патриарха в свою, поднял ее вверх, чтобы все видели. В это мгновение годы недоверия и неприязни между двумя мужчинами были забыты, они казались двумя добрыми друзьями, довольствующимися компанией друг друга.

— Именем Аллаха, милостивого и милосердного, — заявил султан, — я объявляю всех христиан Иерусалима моими братьями. Любой, кто причинит вред христианину, будет считаться напавшим на самого султана.

Толпа ошеломленно зароптала. Некоторые из потенциальных поджигателей отступили, опустив факелы и нехотя покоряясь своему правителю. Но тут вперед вышел один веснушчатый юноша с каштановыми волосами. Глаза его горели праведным гневом.

— Конечно, ты им брат! — опрометчиво выкрикнул он. — Ты помогаешь неверным и позволяешь франкам убивать правоверных. Мученикам ты не брат!

В это мгновение испуганная толпа затихла. Уже давно никто не смел разговаривать с Саладином в подобном тоне. Повисла гробовая тишина, так что Маймонид слышал, как неистово колотится его сердце.

Что касается Саладина, то он отреагировал с ужасающей молниеносной безжалостностью. Со скоростью и грацией разъяренного гепарда султан выхватил из-за пояса свой инкрустированный изумрудами кинжал и бросил его прямо в грудь дерзкого бунтаря. Парень ошеломленно уставился на рукоять, торчащую из его груди, и с приглушенным стоном упал на колени.

Тучная невысокая женщина в красном шарфе, которая, очевидно, была матерью этого бедолаги, закричала от ужаса. Она бросилась к сыну и обхватила голову мертвеца. Несчастная так душераздирающе рыдала, что даже Маймонид, умудренный жизненным опытом лекарь, с трудом сдерживал слезы. Раввин взглянул на непроницаемое лицо Саладина.

— Любого, кто дерзнет сомневаться в словах султана, ждет та же участь, — сказал Саладин равнодушным голосом человека, которого не тронула вызванная им трагедия. Но Маймонид видел, как блестят темные глаза султана. — Я знаю, вы горюете о наших братьях в Акре. Я тоже. Но эти люди не виноваты.

Саладин кивнул своим всадникам, которые подняли луки со стрелами, готовые поразить любого, кто попытается повторить безрассудный поступок мертвеца. Толпа начала пятиться от церкви, волна страха загасила огонь мщения, продолжающий разъедать сердца. Но один человек шагнул вперед. Пожилая женщина в бесформенной черной чадре положила руку на плечо горюющей матери, потом повернула морщинистое лицо к султану и пронзительно взглянула на него.

— Меня тоже убьешь за то, что я скажу?

Саладин внимательно посмотрел на нее и сделал знак лучникам не стрелять.

— Нет, старуха. Говори, что у тебя на душе.

Старуха зашамкала, заговорив. У нее осталась всего пара зубов, но они настолько почернели, что их было не разглядеть на ее потемневших деснах.

— Я уже давно живу на этом свете и повидала многих, кто умер из-за этих франков, — глухо произнесла она. — Это единственный способ отомстить этим животным. Кровь за кровь.

Казалось, Саладина застал врасплох сам факт, что он слышит подобные жестокие слова из уст дряхлой старухи.

— Мать, мне жаль, что ты видела так много крови, — медленно сказал он, как будто пытаясь подобрать нужные слова. — Но неужели в свои годы ты еще не поняла, что кровь не остановить?

Наверное, его слова не убедили старуху, ибо она все внимание обратила на скорбящую мать. Обняв рыдающую женщину, она стала шептать ей на ухо успокаивающие слова. Наконец женщина в красном шарфе подняла голову, в ее заплаканных глазах горела невысказанная ненависть к великому освободителю Иерусалима, к человеку, которого она навсегда запомнит как убийцу своего сына.

Саладин отвернулся от ее сурового взгляда. Потянулся к ремню, потом осторожно бросил наземь кошелек, в котором (Маймонид был уверен в этом) золота было больше, чем видели за всю жизнь погибший парень и его мать.

— Похороните его, как подобает, — велел Саладин. И впервые за этот ужасный, беспокойный день голос его подвел.

Глава 42

ПАУЧИХА И ЕЕ ПАУТИНА

У султанши руки чесались — так ей хотелось задушить еврейку, но она прекрасно понимала, что столь жестокая выходка совершенно не подобает женщине ее положения. И, вполне вероятно, будет стоить ей самой жизни от руки разгневанного супруга. Поэтому Ясмин не оставалось ничего другого, как продолжать воплощать в жизнь свой план. Если уж не суждено насладиться зрелищем того, как жизнь этой сучки тает под ее ногтями, она будет стремиться к достижению своей главной цели, избавившись от назойливой иудейки, убрав ее из мира, в котором живет Саладин.

Соглядатаи султанши, на протяжении нескольких недель наблюдавшие за развитием романа, знали, что теперь Саладин почти каждую ночь проводил в объятиях этой потаскухи. Еврейка явно была для султана не простым увлечением, не каким-то легким любовным зудом, который нужно утолить и жить дальше. Между этими двоими развивалось нечто большее, чем сексуальное влечение, и от этой мысли Ясмин становилось страшно. Она могла простить мужу желание утолить похоть. Но если эта девушка заполняет собой пустоту в его сердце, ту глубокую тоску, которая когда-то поглотила Ясмин, словно ребенка, тонущего в бурлящей реке, то…

Нет. Этого она не допустит.

Султанша повернулась к взволнованному солдату, стоящему перед ней. Попыталась вспомнить его имя.

Захир. Да, точно Захир.

Ее преданный евнух Эстафан искусно справился со своей задачей: собрал информацию не только о Мириам, но также об остальных придворных, которые могли оказаться полезными в осуществлении планов Ясмин. Когда султанша узнала о курдском воине, которого султан приставил к Мириам личным телохранителем по приезде девушки в Иерусалим, она стала копать дальше. И напала на богатую золотую жилу, которую искала.

— Ты удивлен, зачем я позвала тебя сюда, — после долгого томительного молчания заговорила Ясмин. Скорее это был не вопрос, а утверждение, она словно читала чужие мысли.

— Да, ваше величество. — Он стоял не поднимая глаз, и дрожь в его голосе ласкала слух султанши.

— Я слышала о твоих чувствах к еврейке.

Такого поворота беседы воин явно не ожидал. Нарушив приличия, он поднял голову и изумленно взглянул на Ясмин, чувствуя, как кровь отлила от его румяных щек. На султанше была прозрачная шелковая вуаль, поэтому формально он закона не нарушал. Если бы он на самом деле взглянул на лицо госпожи, его бы ждала смерть. Вспомнив об этом, он вновь отвел глаза.

— Не удивляйся, — улыбнулась она его испугу. — Мало из происходящего при дворе ускользает от моего внимания. Особенно то, что касается дел сердечных.

Захир опустил голову, явно не зная, что ответить. Ясмин не отступала.

— Не бойся. Можешь говорить откровенно.

Не зная, что ему делать в таких необычных обстоятельствах, курдский воин ответил прямо, как привыкли горцы:

— Ее красота подобна заре над прозрачным озером.

Ясмин охватил гнев, хотя она понимала, что бедный парень просто выполняет то, что она велела.

— Очевидно, султан тоже так думает, — заметила она, не в силах скрыть враждебность в голосе.

Захир, не в состоянии подавить свой страх, запинаясь, проговорил:

— У меня не было выбора, госпожа… Султан приказал…

— Не суть важно, — перебила она. — Твоя верность и благоразумие должны быть вознаграждены.

Казалось, Захир был совершенно сбит с толку, но он коротко кивнул, не смея посмотреть на султаншу и нервно шаря глазами по мраморному полу. Ясмин оправила свой халат из чистого шелка, накинутый на нежную кожу, и начала претворять в жизнь свой план.

— Но, к сожалению, так не может продолжаться дальше, — сказала она. — Их роман противоречит интересам султаната. Если весть о том, что мой супруг имеет любовную связь с неверной, выйдет за стены дворца, это может вызвать волнения среди наших более набожных подданных. Тогда не обойтись без вмешательства самого багдадского халифа.

Страж распрямил плечи и поднял голову, но смотреть старался в стену поверх плеча султанши.

— Что я должен сделать, госпожа?

Султанша полезла в складки своего халата и извлекла хрустальный пузырек с прозрачной жидкостью.

— В гареме моего отца в Дамаске уже давно научились изготавливать зелье, которое может приворожить любого мужчину — или женщину, как в нашем случае, — к его обладателю.

Она передала настойку курду, который нерешительно потянулся за ней, изо всех сил избегая любого прикосновения к запретной руке султанши. Он с суеверным страхом уставился на пузырек.

— Но почему ты даешь это именно мне?

«Потому что я султанша и могу, если захочу, убить тебя, глупец!» — мелькнуло в голове Ясмин, но она сдержалась.

— Ты много лет верно и преданно служил моему супругу. Считай это наградой.

Страж замялся.

— Но если султан узнает…

— Не узнает, — прошипела Ясмин.

Захир инстинктивно отшатнулся, заслышав угрозу в ее голосе.

— Когда мне дать выпить зелье?

Ясмин улыбнулась. Вот так-то лучше.

— Сегодня вечером. И уже завтра еврейка забудет султана и будет думать только о тебе.

Глава 43

ЛЮБОВНЫЙ НАПИТОК

Захир, стоя у массивной дубовой двери, ведущей в султанские покои, чувствовал, как неловкость снедает его. Зачем он сюда пришел? Неужели он в самом деле боится ослушаться приказаний султанши? Или в глубине души он и сам жаждет совершить этот поступок?

Захир несколько месяцев служил личным охранником и защитником Мириам. Он был одним из немногих, кому позволялось проводить с ней время, несмотря на строгую изоляцию женщин. Разумеется, за исключением султана.

Молодой воин всегда преклонялся перед Саладином. Этот человек являлся живой легендой, источником гордости не только арабов и мусульман, которых он возглавил, но также курдского народа, откуда он происходил. Серия невероятных побед Саладина и его благородство подняли курдское племя в глазах всей мусульманской уммы.[64] Их больше не считали неотесанными горцами, способными служить лишь непритязательными наемниками в армии правоверных. Племя курдов, как и племя Пророка — курейшитов, возвели до священного племени, ибо их храбрость, доблесть и благородство служили ярким примером лучших качеств мусульманского сообщества. И все благодаря одному-единственному человеку.

Легенды о героизме Саладина наполнили юношеское сердце Захира пылом и страстным желанием, поэтому юноша сбежал из дома, сменив жизнь пастуха коз на Кавказе на судьбу воина, стремящегося присоединиться к священной войне против франков. Это случилось четыре года назад. Благодаря своему упорству и храбрости в сражении за сражением юноша снискал одобрение у своих военачальников-сирийцев и стал постепенно подниматься по служебной лестнице, пока не достиг вершины успеха в мусульманской армии — стал принадлежать к свите самого султана.

Захир с трудом сдержал слезы, когда впервые лично встретился с самым знаменитым воином. Этот человек был именно таким, каким юноша себе и представлял его: добрым, благородным, справедливым. Саладин приобрел плоть и кровь, перестал быть просто легендой, чье имя почтительно слетало с губ простых смертных.

А за последние несколько месяцев Захир, к своему сокрушительному разочарованию, понял, что султан в конечном счете тоже человек. Молодой воин в полнейшем потрясении наблюдал, как Саладин добивается любовной и земной связи с девушкой, которая годится ему в дочери. С девушкой, которая, к собственному ужасу Захира, каждую ночь является ему во сне.

Мириам не походила на остальных женщин. Хотя нужно заметить, что его опыт с противоположным полом был крайне ограничен. Да, он имел не одно соитие с потными деревенскими девушками, которым его статус телохранителя султана внушал благоговейный ужас. Но он никогда не встречал женщины, чей ум возбуждал его больше, чем девичье тело. Откровенно говоря, природа не обделила Мириам физическими прелестями. Но во время их тайных поездок во дворец она вела с ним беседы, и Захир обнаружил, что ее остроумие и проницательность возбуждают его больше, чем любой взгляд, брошенный украдкой на волнующие изгибы женского тела.

Разумеется, Мириам была ему не ровня, несмотря на то что принадлежала к неверным. Она происходила из знаменитой семьи народа, которому было даровано Писание. Ее дядя был близким советником и другом султана и одновременно главой своей религиозной общины. И Мириам была хорошо образованна. По-видимому, она говорила на стольких языках, о существовании которых он даже не подозревал, а ее постоянные походы в книжную лавку служили унизительным напоминанием о его собственной безграмотности.

И за все время, которое они проводили вместе, она, вероятнее всего, не раз задерживала свой взгляд на его юном лице и видела человека, не достойного составить ей пару. Эта мысль разожгла в нем ярость на Бога, даровавшего ему это презренное существование, где он навсегда останется лишь свидетелем роскоши и очарования высших кругов. И на себя самого за свой норов и неразумие, которые загнали его в ловушку низкопоклонства, когда следовало набраться мужества и одной правой рукой завладеть всем миром, как это сделал Саладин. В конце концов он начал злиться на Мириам, которая появилась в его жизни и дала понять, что, как бы высоко ни поднялся Захир в придворной иерархии, он навсегда останется для нее лишь грязным, необразованным горцем.

Прикрывшись гневом, праведной ненавистью, словно щитом, который поможет сосредоточиться на поставленной задаче, Захир поднял руку и костяшками пальцев постучал по полированной дубовой двери.

Никакого ответа. «Ну конечно, — пожурил он себя. — Мириам по-прежнему нервничает из-за своих тайных встреч с султаном в секретных дворцовых покоях». Она не станет подбегать к двери и распахивать ее, боясь выдать себя бесчисленным шпионам, находящимся в услужении у султанши. Таких шпионов, как он сам.

— Это Захир, моя госпожа.

Повисло молчание, потом из-за двери раздался нежный голосок Мириам:

— Входи.

Одна его часть кричала ему: поворачивайся и беги, пока не ступил на дорожку, откуда уже не свернуть. Но подсознательно он слышал злобный голос, который очень напоминал голос Ясмин. Этот голос, насмехаясь, велел ему хоть один-единственный раз поступить так, как приличествует поступить настоящему мужчине.

Захир открыл дверь и вошел. Мириам сидела на оббитом бархатом кресле и расчесывала свои роскошные кудри. На ней был черный шелковый халат, расшитый блестящими красными и белыми цветами — последний подарок султана. Боковые разрезы халата позволяли видеть ее ноги, стройные и гладкие, с хорошо развитыми икроножными мышцами. Захир тут же возбудился, кровь прилила к гениталиям, исчезли всякие сомнения.

Он с трудом заставил себя сосредоточиться на цели своего прихода.

— Прости за вторжение. Я принес весточку от султана.

Мириам, продолжая смотреть в серебряное зеркало, даже не подняла глаз, чтобы выразить признательность.

— Да?

Захир вспомнил своеобразные инструкции, которые дала ему его госпожа Ясмин.

— Султан желает отобедать с тобой сегодня вечером в своих личных покоях.

Мириам подняла глаза, на ее точеном лице было написано удивление. Захир понял почему: с момента начала военных действий Саладин почти всегда обедал со своими военачальниками. Честно говоря, днем едва ли случался момент, когда султан не обсуждал военную стратегию. Султанша, прекрасно разбиравшаяся в людях, объяснила, что только веская причина может заставить Саладина оторваться от насущных государственных дел и отобедать в спокойной обстановке с этой девицей. Еврейка, очевидно, пришла к такому же заключению. «Мириам решит, что султан выводит их отношения на новый уровень, и эта мысль наполнит ее сладостным предвкушением», — ревниво подумал Захир.

— Тогда мне лучше привести себя в порядок, — сказала девушка.

Вот оно. Момент выбора. Но на самом деле выбора у Захира не было. Глядя на ее нежное, прекрасное лицо, юноша понимал: даже если она и посмотрит в его сторону, то увидит не его, а лишь воспоминание о султане. С каменным сердцем Захир выполнил приказ.

— Он также посылает подарок, — произнес он. И вытащил из-за пазухи своей кожаной накидки прозрачный пузырек, который дала ему султанша. Мириам взяла пузырек в руки. Когда ее длинные пальцы коснулись его огрубевших ладоней, по спине юноши пробежала дрожь.

— Что это?

— Шербет из Армении, — быстро ответил молодой курд. — Он хочет, чтобы ты отведала. Если тебе придется по вкусу, он прикажет подать к обеду целый бочонок.

Мириам на мгновение подняла на него глаза, но по ее лицу нельзя было догадаться, о чем она думает. Юноша почувствовал, как внутри все похолодело от страха. Неужели еврейка что-то заподозрила? А если она откажется пить, а потом расскажет обо всем султану? Если султан узнает правду, Захира, вероятнее всего, ждет такое мучительное наказание, что смерть покажется избавлением.

Но боялся он напрасно. Мириам внезапно покраснела и робко улыбнулась ему. Захир интуитивно понял, что в это мгновение она по-настоящему впервые заметила его. Да, он много раз сопровождал ее по вечерам, а потом стоял у личных султанских покоев, и его уши горели при громких звуках, которые эти двое издавали во время любовных утех. Но тут Захира осенило: Мириам, наверное, не позволяла самой себе признаться, что сопровождающий ее юноша знает об истинном характере ее встреч с султаном. Смущенное выражение на ее лице было чрезвычайно похоже на стеснение хихикающей крестьянки, о чьих тайных утехах на сеновале стало известно окружающим.

Мириам на миг встретилась с ним взглядом, а затем глотнула из пузырька. Захир затаил дыхание.

— Нравится?

Мириам сморщила нос, как будто испытала неприятное послевкусие.

— Как по мне, то слишком сладко, — сказала она, отставляя теперь уже пустой пузырек в сторону. Она встала и подошла к кровати, на которой лежало несколько прекрасных халатов. — Подожди за дверью, я переоденусь.

Захир не знал, как поступить. Подействовал ли любовный напиток? Если подействовал, почему она отсылает его прочь как слугу, а не бросается к нему в объятия? Или все это злая шутка? Шутка, которую сыграла с ним султанша? Неужели он стал посмешищем всего гарема?

Пока воображение рисовало ему картины грядущих унижений, Мириам вдруг остановилась в изножье кровати и схватилась за живот, как будто ее пронзила боль. Потом девушка протянула руку к одному из резных столбиков, чтобы не упасть.

— Вам плохо, моя госпожа? — Захир по-настоящему забеспокоился, а в воображении появились новые картины, пугающие дальнейшим развитием событий. Наверное, султанша и в самом деле обманула его, а «любовный напиток» — это яд. При мысли о том, что он стал виновником смерти Мириам, юноша побледнел.

Мириам повернула к нему удивленное лицо. Девушка споткнулась, и Захир схватил ее за плечи.

— Немного закружилась голова, — произнесла Мириам на удивление глухим голосом. — Должно быть, из-за жары.

Захир растерялся, поэтому решил действовать по плану.

— Передать султану твои извинения?

Мириам покачала головой. Взгляд ее становился блуждающим.

— Нет, со мной все в порядке…

Мириам упала без чувств в объятия Захира. Он быстро уложил ее обмякшее тело на кровать и коснулся пальцами жилки на нежной шее. Прощупывался равномерный пульс, тело не дергалось в конвульсиях, и не было никаких признаков чрезмерного полнокровия, которое, как учили Захира, случалось у жертв отравления.

Уложив Мириам на шелковые простыни, Захир расстегнул халат, чтобы она могла дышать. Шелковая ткань соскользнула, обнажив округлости груди. Захир внезапно испытал непреодолимое желание, которое напугало и воодушевило его. Он знал, что султан до самого позднего вечера будет на военном совете. А он здесь, наедине с самой красивой девушкой на свете.

Захир не знал, сработает ли зелье, которое дала султанша, да это было уже неважно. Сейчас он думал только об одном — как утолить похоть, зашевелившуюся в чреслах. Юноша медленно распахнул девичьи одежды и затаил дыхание при виде розовых набухших сосков.

Словно ребенок, которого оставили одного в лавке со сластями, Захир наклонился и поцеловал спящую Мириам в губы, а его пальцы тем временем начали ласкать ее грудь. Даже если она, проснувшись, по-прежнему будет любить одного Саладина — Захиру плевать. Султанша сделала ему этот подарок, и он будет наслаждаться каждой его минутой.

Глава 44

ЛОВУШКА ЗАХЛОПНУЛАСЬ

Быть великим визирем, правой рукой султана — означало иметь много приятных обязанностей. Эта обязанность была не из их числа.

Кади аль-Фадиль попятился от двери личных покоев Саладина, чувствуя, как колотится его сердце. Но не от ребяческого возбуждения, когда подглядываешь в замочную скважину за грубыми плотскими утехами, а от наводящего ужас понимания, что должен сейчас предпринять.

Кади, разумеется, не понаслышке знал о «невинных» шалостях в гареме и выходках молодых людей, которых вожделение лишало разума. Обычно он держал эти сведения при себе. В конце концов, есть дела поважнее, поскольку положение мусульман в войне с франками все ухудшалось. Такие мелкие сердечные игры — последнее, что должно заботить султана и его премьер-министра.

Но, к сожалению, отношения Саладина и этой иудейки достигли той точки, когда он был вынужден вмешаться. Как и большинство придворных, аль-Фадиль знал о постыдной связи султана и племянницы Маймонида. Обычно любовные похождения королей являлись пищей для досужих придворных сплетен, но это известие повергло в ужас и недоумение весь двор. Саладин всегда служил образцом нравственности, и в то время как каждый мелкий дворянин в Иерусалиме содержал для забавы девушку (или юношу), сама мысль о том, что их благородный султан таким же манером утоляет свою похоть, не могла уложиться в голове придворных.

Саладин создал вокруг себя легендарную атмосферу благочестия и святости, что и сплотило его войска и помогло достигнуть невозможного. Саладин остался единственным незапятнанным пережитком давно минувших лет, когда по земле ходили праведные халифы и у власти стояли люди без намека на моральное разложение. Но сейчас, когда Иерусалиму вновь грозили орды франков, когда люди так отчаянно нуждались в мифе о непогрешимости султана, рассеялась последняя иллюзия.

Аль-Фадиль был знаком с султаном не один год, но и он боялся соваться к Саладину со своими тревогами. Ему казалось, что роман султана с этой еврейкой пошатнет его положение в королевстве именно в тот момент, когда султану необходимо будет объединить мусульманский народ против неверных. И визирь знал, что не он один печется об этом. Даже дядя девушки, которого аль-Фадиль, как правило, не брал в расчет, явно чувствовал себя неловко в сложившейся ситуации, хотя его больше заботили последствия этого романа для его племянницы. «Типично для еврея, — горько подумал аль-Фадиль. — Эти самозванцы, „избранный народ“, всегда и все видят сквозь призму собственных интересов, как будто судьба одной глупой шлюхи может сравниться с нуждами целой империи». Однако Маймонид не посмел воспротивиться роману султана.

Но Саладин всегда славился умением читать мысли людей, даже если те изо всех сил старались скрыть их. Это умение султана временами граничило с волшебством, и среди детворы и слабоумных ходили истории о том, что у султана, как и у царя Соломона, есть невидимый джинн, который нашептывает ему на ушко о тайнах людских сердец. Несмотря на то что сам аль-Фадиль не замечал присутствия какого-либо сказочного джинна, он все же вздрогнул, когда однажды вечером султан позвал его в свой кабинет и потребовал, чтобы он высказал все, что думает о Мириам.

Аль-Фадиль одновременно испугался и удивился, подумав, что господин учуял его враждебное отношение к еврейке, хотя сановник всегда старался не озвучивать своих мыслей, ибо доверял лишь нескольким ближайшим советникам. Но визирь заставил себя взглянуть султану прямо в глаза и заверил, что тот не захочет слышать ответ. Кади отлично разбирался в мусульманских законах и знал, что Пророк самым великим джихадом считает храбрость сказать неугодную правду в глаза королю. Визирь гордился тем, что много лет не уходил от прямого ответа господину, даже если правда была нелицеприятной.

И султан всегда прислушивался к его советам независимо от того, касались ли они наказания трусливых союзников, которые подвели Саладина на поле битвы, или помилования противника ради политической выгоды, как он и сделал в Каире, сменив халифат династии Фатимидов на правление суннитов. Кади аль-Фадиль был возведен в ранг великого визиря именно благодаря тому, что султан мог доверить ему бразды правления государством, несмотря на многочисленных «сладкоголосых сирен» придворной политики, которые всегда стремились сбить государственный корабль с верного пути. И эта предательница-иудейка, похоже, станет самой опасной сиреной.

Визирь медленно брел по едва освещенному коридору, поглаживая аккуратно ухоженную бороду. Он склонил голову, раздумывая над сложившейся ситуацией. Он хотел поступить, как обычно, — сказать правду. Разумеется, он предупреждал султана о вероятности именно такого развития событий: девушка просто использует его ради богатства и власти, как и поступают девушки, которые заползли в постель к мужчинам постарше. Но визирь совершенно не обрадовался, когда удостоверился, что не ошибся в этой самонадеянной девице. Потому что его господин, бесспорно, питал к этой еврейке истинные чувства. Султан даже советовался с ним относительно того, возможно ли, с политической точки зрения, ему развестись с одной из своих жен и жениться на иудейке. Аль-Фадиль ответил, что такой поступок испугает простых мусульман, многие из которых все еще негодуют из-за дружеского отношения султана к евреям. В то время как армия Ричарда Львиное Сердце готова нанести массированный удар из своей новой цитадели в Акре, не следует вызывать пересуды среди народа о личной жизни султана. Саладин понимающе кивнул и больше никогда не поднимал этот вопрос. Но и не бросал девушку, как советовал премьер-министр. Наоборот, Саладин, казалось, все больше и больше находил утешение в ее компании, когда тучи неизбежной войны все сгущались и сгущались. Аль-Фадиль знал, что Мириам для султана — отдушина, и известие об ее измене с простым солдатом, скорее всего, разобьет ему сердце.

Он не стал бы развивать эту тему, если бы не был уверен, что человек, который привлек внимание визиря к происходящему, не раскроет правду другим способом (на тот случай, если аль-Фадиль промолчит).

О любовной связи иудейки с молодым курдом ему рассказала султанша, которой, в свою очередь, несомненно, донесла ее армия шпионов, прячущихся в каждом углу дворца. Ясмин послала визиря самолично удостовериться в этом и дала понять, что известие об измене возлюбленной должно быть доведено до ведома самого султана. Султанша заверила, что ею движет не ревность, а забота о государстве. Если еврейка изменница, значит, любая информация, полученная ею от султана, может легко дойти до менее дружески настроенных придворных.

Независимо от побуждений, которые двигали Ясмин, ситуация была предельно ясна. Мириам предала султана, и правду необходимо открыть, пока гром не грянул.

* * *

Кади аль-Фадиль нервно оторвал взгляд от пола. Он закончил свое отрывочное повествование об увиденном, но султан молчал, казалось, уже целую вечность.

Они были одни в личном кабинете султана. Аль-Фадиль прервал стратегический совет, на котором Саладин, его брат аль-Адиль и главные полководцы, склонившись над картами, жарко спорили о следующем вероятном шаге противника. Премьер-министр уединился со своим господином в тишине этого небольшого кабинета, где в нескольких скомканных и робких предложениях рассказал о происшедшем. Повисло гробовое молчание.

Наконец аль-Фадиль взглянул в лицо господина и почувствовал, как растущая тревога в его душе затягивает сердце в тугой узел. Темные глаза султана пылали жаждой крови: неужели аль-Фадиль просчитался? Судя по всему, он переоценил дружелюбие и лояльность султана и сейчас его ждет окончательная расплата. Скорее всего, по глупости, которую часто вызывает страх, или в отчаянной попытке оправдаться и напомнить султану, кто истинный злодей в этой истории, он стал сбивчиво оправдываться:

— Я знаю, что сеид увлекся этой еврейкой… но она такая же, как и остальные… Предательство у них в крови…

Саладин поднялся с простого деревянного стула, который стоял в его кабинете, и аль-Фадиль отшатнулся, как будто уклоняясь от удара.

— Если ты ошибся, я собственными руками выцарапаю тебе глаза.

Визирь почувствовал, как кровь схлынула с его лица и он побледнел. Он знал, что султан угрожает редко, и эти угрозы никогда ничем хорошим для собеседника не заканчиваются.

— Клянусь Аллахом! Прямо сейчас она лежит в объятиях дворцового слуги.

Саладин схватил его за плечи и пристально стал вглядываться в глаза, ища предательский признак обмана. Потом отпихнул аль-Фадиля в сторону, как шелудивого пса.

— Я сам разберусь, — сказал он голосом ледяным, словно горные вершины. — Хорошенько осмотрись, мой друг. Эта комната может быть последним, что ты увидишь в жизни.

Глава 45

СВИДЕТЕЛЬ

Мириам снился кошмар, который она не видела уже много лет, но сразу узнала, ибо он, казалось, выжег ее сердце…

Она пробиралась сквозь густой туман, озаренный слабым зеленым свечением, хотя не видела в черной темноте ни луны, ни звезд, которые могли бы служить источником этого тусклого света. Она была не одна, в этом девушка нисколько не сомневалась. В тумане прятались существа, ужасные создания, которые все про нее знали и от которых нельзя было сбежать. То и дело краешком глаза она замечала какое-то движение, но, когда оборачивалась, видела лишь волнистые облака, застилавшие бескрайнюю пустоту.

Мириам захотелось крикнуть, позвать на помощь, но она боялась привлечь следящих за ней демонов. А потом она увидела девочку. На ней было светло-голубое платье, показавшееся Мириам ужасно знакомым. Девочка стояла одна, с распростертыми руками и подзывала Мириам к себе.

Идти Мириам не хотела, но чувствовала, как невидимая сила тянет ее за ноги, словно марионетку. Да, теперь Мириам вспомнила: когда она была ребенком с длинными черными как смоль косами и огромными зелеными глазами, ей нравились марионетки — совсем как той малышке, которая звала ее… Но ведь малышка… на самом деле и была Мириам, и в глубине своей испуганной души Мириам знала об этом.

Когда Мириам двинулась вперед, туман рассеялся и призрак маленькой девочки показал ей ужасающее зрелище, которое она давным-давно заперла в самые потаенные уголки своей души. Но теперь оно вновь вырвалось на свободу.

«Нет, пожалуйста!» — кричала ее душа, но ни один звук не слетел с губ. Она не хотела видеть это еще раз. Однако выбора не было. Мириам знала, что обречена переживать это зрелище всю свою жизнь, и если душа ее в самом деле уцелела после смерти, значит, это ад, ждущий ее в объятиях Вечности.

Ее красавица мать лежит на земле, брыкается и кричит, а высокий мужчина одной рукой бесчеловечно прижимает ее к земле. На нем от груди до пят блестящие металлические доспехи, но он снял пластину, прикрывающую промежность. Его необрезанный член, жирный и багровый, торчит, словно мясистое копье, готовое нанести свой непоправимый вред.

Затем мама краешком глаза заметила Мириам и перестала сопротивляться. Она полностью подчинилась яростным толчкам озлобленного мужчины с кудрявой бородой. Мириам поняла, что мама поступила так, чтобы спасти жизнь дочери. Если рыцарь посмотрит чуть левее, он тут же увидит девочку с симпатичными конскими хвостиками, которая спряталась под перевернувшейся телегой. Мама давала ей возможность бежать, укрыться за пеленой ревущей песчаной бури, настигшей их караван сразу после нападения франков. Но даже сейчас, как и тогда, Мириам не могла пошевелиться.

Сквозь застилающие глаза слезы она наблюдала, как франк бьет ее мать, потом опустошает ее тело, снова бьет. Кровь струится по бедрам матери, образуя вокруг коленей целую лужу. Но мама просто лежит на земле, покорившись ужасной судьбе, которая подстерегает большинство плененных на войне женщин.

Затем, извергнув свое вражеское семя, мужчина встал, его гениталии обагрены кровью ее матери. Он решительно протягивает руку и срывает с шеи матери нефритовое ожерелье с тетраграмматоном — четырехбуквенным непроизносимым именем Господа. Мама избегала носить драгоценности из религиозного неприятия украшений, но это ожерелье всегда было у нее на шее. Это был свадебный подарок ее любимого брата Маймонида, и Мириам не помнила, чтобы мама хоть когда-нибудь снимала ожерелье. Мириам хотелось закричать, завопить от гнева на франка, который посмел осквернить тело и душу ее матери, но не смогла издать ни звука. Потом беспечно, словно ребенок, прихлопнувший надоедливую муху, рыцарь вытащил кинжал, наклонился и перерезал ее матери горло.

Пожалуйста, остановись! О, Бог Всемогущий! Пожалуйста, прекрати это!

Крик, застрявший в ее юном горле, наконец вырвался наружу, заглушая какофонию страданий, вихрем кружащуюся над разоренным караваном. Мужчина со скучающим лицом поднял голову, и тут Мириам увидела его лицо. Он больше не был молод. Он постарел прямо на ее глазах, седина подернула его вьющиеся волосы и бороду. Да, это был все тот же человек, который изнасиловал и убил ее мать. Но… он стал другим. Этого человека она видела еще раз, причем совсем недавно…

Однако ее раздавленный горем разум не в состоянии обнаружить связь. Когда мужчина увидел ее, его лицо перекосилось в устрашающей улыбке. Он направился в сторону Мириам; окровавленный член отталкивающе торчал, уже готовый к очередному завоеванию.

Она закричала…

Мириам пробудилась от одного кошмара и тут же оказалась в другом.

Она лежала обнаженная на султанском ложе, но рядом с ней спал не Саладин.

Нет. Она все еще спит. Это не может происходить наяву.

Рядом с ней лежал молодой курдский воин, которого она искренне считала младшим братом. Его голова мирно покоилась на подушках. Захир зашевелился и открыл глаза. И улыбнулся Мириам той смущенной улыбкой, которая так располагала к себе Мириам, но сейчас вызывала самую глубокую неприязнь.

Мириам, словно от удара молнии, вскочила с постели.

— Да хранит меня Всевышний!

И верный себе Бог-насмешник решил внять ее испуганным мольбам. Деревянная дверь в покои распахнулась. Но вместо архангела Михаила с синими крыльями, заступника невинных и ангела-хранителя ее народа, Мириам поймала пораженный взгляд Саладина.

Захир слетел с кровати как ужаленный. Но куда хотел сбежать испуганный воин, навсегда останется загадкой. Саладин шагнул вперед и одним взмахом сабли отрубил голову неудачливому юноше. Голова полетела в другой угол комнаты.

Мириам закричала. И продолжала кричать. Ей казалось, что она никогда не перестанет кричать, пока от силы ее ужаса земля не разлетится на осколки.

А потом Саладин повернулся к ней; в его глазах горел огонь безумия, напугавший ее больше всего, что когда-либо ей довелось пережить. Даже больше ужасающего зверства франков, убивших ее семью у нее на глазах. Однако франки — чудовища, такова их природа. Поэтому видеть, как человек, которого она любит, единственный по-настоящему добрый человек, которого она знает, превращается в кровожадного демона, ей не под силу — такого сердце Мириам выдержать не может.

Пока Мириам пыталась прикрыть грудь простыней, испачканной кровью Захира, Саладин медленно надвигался на нее подобно глиняному Голему[65], сказки про которого рассказывают еврейским детям. Сказки о бездушном чудовище-великане, жившем лишь для того, чтобы исполнить возложенную на него миссию мщения и смерти.

— Как ты посмела изменить мне? — Голос султана, хриплый и низкий, походил на львиный рык. Глаза его пылали гневом и безумием. Саладина больше не было — перед ней стояло само исчадие ада.

— Сеид, прошу, выслушай меня…

Он ударил ее кулаком. Мириам упала на кровать, почувствовав во рту солоноватый вкус крови.

— Сегодня твой сладкий язычок тебя не спасет.

Саладин навис над девушкой с поднятым над головой ятаганом, инкрустированным драгоценными камнями. Мириам поймала себя на том, что не может дышать. Да это и неважно, потому что больше ей не вздохнуть полной грудью.

И вдруг она заметила катящиеся из глаз султана слезы. Темные озера были исполнены вселенской скорби, и султан даже не пытался сдержать слез. В этих блестящих глазах она вновь увидела Саладина, а не обезумевшего демона, стремящегося отомстить за поруганную честь. Перед ней стоял человек, которого она любила больше всех на свете, и он старался победить в себе животное, на время завладевшее его душой.

Мириам вскочила с кровати и стала искать на мраморном полу свою обувь. Она высоко держала голову, готовая достойно принять смерть, и не сводила глаз с Саладина.

— Где твои свидетели? — Голос ее звучал совершенно спокойно. Она почувствовала, как ее охватила некая сила, могущественнее, чем она сама. Двойник той темной силы, которая завладела душой ее любимого.

— Что? — Султан, похоже, был озадачен.

— В твоем Коране говорится: «Чтобы обвинить в прелюбодеянии, необходимо представить четырех свидетелей».

Саладин не сводил с нее изумленного взгляда. Она видела по его лицу, что в нем идет внутренняя борьба: неумолимый гнев боролся с сильной верой, которая являлась самой его сущностью.

— Ты дерзнула процитировать Святую Книгу, ты…

Мириам наклонилась к лицу Саладина:

— Неверная? Иудейка? Христопродавица? Ну, скажи же это!

Наконец Саладин опустил саблю. Мириам увидела, что победу одержала его истинная сущность; лицо султана исказилось от стыда и ужаса, ему не верилось, что он готов был совершить мгновение назад. Он отвернулся от Мириам и рухнул на кровать, сжав голову руками.

Мириам подалась вперед и обняла его вздрагивающую фигуру, произнеся единственные слова, которые имели для нее значение:

— Я люблю тебя.

Она говорила правду. Но после сегодняшних событий девушка не знала, останутся ли они такими же весомыми, как и раньше. Саладин вырвался из ее объятий и встал. Он не смотрел на Мириам, когда медленно покидал покои. Молча переступив через обезглавленное тело юноши, который опоил и изнасиловал ее, султан вышел из комнаты, хлопнув дверью. Мириам почувствовала, как сердце подпрыгнуло в груди, когда она услышала грозный щелчок запираемого замка.

Глава 46

ТЕМНИЦА

Мириам сидела в одиночной камере, мучимая мыслями о предательстве и безысходности. Вот уже около недели ее держали в сырой комнате в недрах дворца. По крайней мере, так ей казалось, поскольку в комнате не было окон. Судя по равным промежуткам времени, через которые мрачные тюремщики приносили ей пищу, она находилась здесь чуть больше пяти дней. Ее никто не навещал, и Мириам понятия не имела, что происходит во внешнем мире.

До заключения под стражу она наивно полагала, что ей удалось познать сердце Саладина. Мириам убедила себя, что он не очередной семейный тиран, который движим страстями, а человек, руководствующийся кодексом чести. Какой же она была дурой! Теперь каждый раз, когда открывалась дверь, Мириам готовилась к приходу палача. Такова достойная награда для юной девушки, увлекшейся романтическими фантазиями и иллюзиями. Когда-то Мириам гордилась собственной силой воли, умением прислушиваться к голосу разума, а не внимать ребяческим выдумкам и россказням о любовных приключениях юных мечтательниц. Но сейчас, подобно бесконечной веренице глупышек — начиная с Евы и заканчивая Еленой Троянской, — она позволила сердцу возобладать над разумом. Эта ошибка — и поделом! — будет стоить Мириам жизни.

Когда самобичевание заполонило оставшиеся уголки девичьей души, открылась массивная железная дверь ее темницы. И, словно луч солнца, пронзающий всепоглощающий мрак, вошел Маймонид.

Он выглядел глубоким стариком, его спина сгорбилась под тяжелым грузом тревоги — к длинному списку его забот Мириам добавила еще и это. Как она себя презирала! Не за то, что влюбилась в человека, оказавшегося бессердечным тираном. Не за то, что позволила превратить себя в жертву развратных фантазий молодого воина. Она презирала себя, ибо заставила страдать своего дядю, этого милого человека с ангельским характером.

От страшной бури, бушевавшей в душе Мириам, она, казалось, окаменела, а ее ноги словно приросли к полу. Но Маймонид распростер объятия, совсем как в те годы, когда она была еще ребенком. Его лицо озарилось невероятной, невыносимой любовью к девушке, которую она ненавидела всем своим естеством.

— Дядя! — Непрошеные слова сорвались с запекшихся губ. Это первое слово, которое Мириам произнесла вслух с тех пор, как ее заперли в этой темной дыре. По спине пробежал холодок, и она, вскочив с койки из древесного волокна, бывшей единственным предметом мебели в темнице, бросилась к Маймониду. Она обнимала старика с таким неистовством, что сама испугалась.

Он долго не выпускал из объятий вздрагивающую всем телом племянницу, а потом поднял ее лицо и принялся вытирать хлынувшие из глаз слезы, которые ей так и не удалось сдержать.

— С тобой плохо обращались?

Мириам попыталась восстановить дыхание, успокоиться.

— Нет, — наконец призналась она, не желая добавлять дяде мучений, — у нее не было сомнений, что ему и без того пришлось немало снести. — Меня хорошо кормят, обходительно обращаются, но я все равно пленница.

Маймонид кивнул, его лицо осунулось от усталости. Казалось, со дня ее заточения он так и не спал. И, как догадывалась Мириам, на этот раз его внешность не обманывала. По какой-то необъяснимой для себя причине она вдруг подумала о Саладине и, не в силах удержаться от вопроса, осведомилась:

— Как султан?

Маймонид, крайне озадаченный, пристально посмотрел на племянницу.

— Как ты можешь думать о человеке, который поступил с тобой так несправедливо?

И тогда она поняла, почему спрашивает о нем. Правда всегда лежала на поверхности, только ее затмевали гнев и боль, бушевавшие в ее сердце. Непостижимым образом эта буря в присутствии дяди начала униматься, и Мириам в конце концов могла мыслить ясно.

— Ему солгали. — Мириам понимала: во всем, что произошло, во всей этой ужасной трагедии, разворачивающейся последние несколько дней, виновата одна женщина и ее ревнивые происки.

Маймонид печально и в то же время покорно покачал головой.

— Дорогая моя, я предупреждал тебя, что интриги в гареме безжалостнее любых козней, которые строят франки в этой войне.

Да. И намного вероломнее.

— Меня казнят? — Как странно слышать эти слова, срывающиеся с ее губ! Но Мириам было необходимо знать правду. Нужно подготовиться к неизбежному.

— Нет.

И произнес это не Маймонид. Это сказал султан.

В дверном проеме стоял печальный (таким ей еще не доводилось его видеть) Саладин. У Мириам не было сил смотреть на него. Ее собственная боль оставалась пока слишком живой, слишком сильной.

Маймонид повернулся к своему старинному другу:

— Ты предал свою честь, ибн Айюб. Я думал, что знаю тебя. — В глазах старика пылал праведный гнев.

Такой непочтительный тон в обращении к султану, исходи он из уст любого другого, скорее всего, стоил бы наглецу немедленной смерти. Но Саладин даже не вздрогнул и ничем не выказал, что обиделся.

— Так и есть, — глухо произнес султан. У него был такой умоляющий взгляд, как будто он просил своего давнего друга толику понимания, чтобы попытаться оправдать то, чему, казалось, нет оправдания. — Это единственное место, где я могу охранять Мириам и защищать ее от происков придворных врагов. Мириам держат здесь для ее же собственного блага, пока я самолично не разберусь в происшедшем.

— И что ты выяснил в результате своего расследования? — Мириам вновь обрела способность говорить, хотя и продолжала избегать взгляда Саладина.

Саладин вздохнул и взъерошил свои темные волосы.

— Я подозревал, что тут не обошлось без султанши. И оказался прав.

Что-то в его тоне заставило Мириам поднять глаза. В его взгляде таилась ужасающая пустота, как будто он отбросил все эмоции, способные воспрепятствовать ему в разрешении рассматриваемого вопроса.

— И что ее ждет? — Мириам понятия не имела, почему ее беспокоит судьба жестокосердной женщины, которая устроила для нее ужасную западню. Вероятно, Мириам понимала султаншу и движимые ею беспощадные чувства. По большому счету они имели одну общую черту: обе любили этого мужчину. Несмотря на все его недостатки и слабости, и Мириам, и Ясмин любили его.

Саладин опустил глаза.

— Вопрос уже улажен, — сказал он и замолчал. Но потом словно через силу продолжил: — За чудовищные преступления султаншу и ее наложницу сегодня утром казнили.

Мириам почувствовала, как похолодело сердце. Все происходящее — безумие. Она заметила выражение крайнего недоверия на дядином лице и предположила, что по ее глазам можно прочитать то же самое. Ясмин бинт Нур-ад-дин, самая известная и уважаемая женщина в государстве, мертва. И все из-за Мириам. Внезапно к горлу девушки подступила тошнота.

— Любовь — это не преступление, сеид. — Из глаз Мириам потекли слезы ужаса. Этого она уже не могла вынести.

— Для королей и султанов преступление.

Тут вмешался Маймонид, которого заботило только одно — судьба Мириам в этой ужасной, разворачивающейся при дворе драме.

— Что будет с моей племянницей?

Саладин поднял глаза и бросил на Мириам пронзительный взгляд.

— У нее в королевстве много врагов. Будет лучше, если она уедет.

Значит, вот оно как. Ей даруют жизнь, но она будет вынуждена жить в изгнании. В сравнении с ужасным концом, постигшим султаншу, Мириам по сути предлагали сундук с золотыми динарами в качестве награды за недозволенную любовную связь. Тогда почему она чувствует такую пустоту при мысли о том, что ей придется покинуть это презренное логово скорпионов под названием Иерусалим?

— Ты этого хочешь? — спросила она.

Сейчас Саладин стоял расправив плечи. Самое трудное осталось позади. Все, что необходимо, — уже сказано.

— Я хочу, чтобы твоей жизни ничего не угрожало, но ты погибнешь, если останешься в Иерусалиме, где до тебя сможет дотянуться гарем.

Маймонид взял Мириам за руки. Она увидела на его морщинистом лице облегчение, к которому примешивались новые тревоги.

— Она незамужняя девушка. Куда она поедет, пока идет война?

— Я дам ей охрану до Каира, — ответил Саладин и повернулся к Мириам: — Когда война окончится, я приеду к тебе, если ты все еще захочешь быть рядом со мной.

Мириам заметила ужас, промелькнувший на дядином лице. Меньше всего он желал, чтобы его племянница продолжала иметь что-нибудь общее с султаном. И, честно говоря, Мириам сама была на распутье. Ужас пережитого глубоко ранил ее сердце. Второй раз она этого не переживет. Прежде чем ответить, Мириам задумалась, но при этом неотрывно смотрела в проникновенные карие глаза Саладина. И приняла решение.

— Я буду ждать тебя, — ответила она и сразу заметила отчаяние в глазах раввина. — Но при одном условии.

— При каком?

Мириам сделала глубокий вдох.

— Я больше не буду твой наложницей, твоей любовницей, — сказала она, не глядя на дядю, который весь залился краской стыда от ее слов. — Ты опять разделишь со мной ложе только как мой законный супруг.

Саладин улыбнулся и поклонился.

— На другое я и не рассчитывал. — Он взял ее за руки и нежно поцеловал. — Отправляйся с Богом, дочь Исаака.

Она прижалась к Саладину, грудью почувствовала биение его сердца. Маймонид отвернулся и поспешно вышел из темницы, давая этим двоим несколько минут на прощание. И потом, ему больше не хотелось слышать о любовных похождениях племянницы.

Мириам изо всех сил вцепилась в Саладина. Она не знала, увидит ли его вновь, и жалела, что у них нет времени, чтобы сказать обо всем, что творилось у нее в душе. Но, увы, она поняла непреложное: они оба — рабы судьбы. Ее судьба, как она всегда подозревала, — это жизнь в безопасном Каире, вдалеке от безумия войны и острой ненависти женских сердец. А судьба Саладина, к счастью или к несчастью, ждет его на поле битвы.

Мириам поймала себя на том, что беззвучно шепчет молитву, обращаясь к любому Богу или высшей силе, которая господствует над этой юдолью слез. «Пожалуйста, дай ему силы свершить то, что должно, смело встретить зло, которое даже сейчас поднимается над горизонтом».

Глава 47

ПАДЕНИЕ АРСУФА

Конрад де Монферрат в крайнем неверии взирал на кровавую бойню, развернувшуюся на поле боя. От залитых кровью берегов реки до темнеющих границ леса, знаменующих рубежи прибрежного города Арсуф, землю устилали тела более семи тысяч безбожников.

За минувшие несколько часов он стал свидетелем того, что — теперь Конрад был в этом уверен — будут считать решающей победой крестоносцев. И он с неохотой должен был признать, что эта победа главным образом была достигнута благодаря Ричарду.

Ричард Львиное Сердце, остановившись в отвоеванной Акре, внимательно изучил ландшафт и пришел к выводу, что фронтальное наступление на Иерусалим невозможно. Многотысячные войска Саладина держали кольцевую оборону внутри страны. Поэтому Ричард разработал стратегию завоевания относительно незащищенного побережья. Если отрезать доступ к морю и египетским портам — пунктам снабжения провиантом и оружием, — империя Саладина будет фактически разделена пополам. По сути, Ричард стремился загнать безбожников в пустыню, так же как те нейтрализовали войска Конрада у моря.

Первой крупной целью плана Ричарда Львиное Сердце была прибрежная крепость Арсуф, стоявшая к северо-западу от Иерусалима. Объединенное войско крестоносцев выступило в полной боеготовности, зная, что со стороны моря их прикрывает вездесущая армада, следовавшая за армией на юг. Крестоносцы с легкостью захватили плохо обороняемую крепость Кесарию и продолжили свой марш вдоль реки, получившей название «Река Мертвых», которая протекала километрах в пяти к югу от крепости. Здесь всадники Саладина предприняли серию настойчивых атак на левый фланг крестоносцев, чем только разъярили последних, нежели привели к значительным потерям. Сама река настолько заросла густым камышом и тростником, что около десятка лошадей упали в реку и утонули, пока не нашли брод.

Тем не менее подобная оборона была до смешного слаба, а крестоносцы все больше и больше начинали верить в то, что они смогут без значительного сопротивления со стороны мусульман захватить все побережье. Такого подъема боевого духа во время марша на юг Конрад уже и не помнил. Пять батальонов, насчитывающих почти двадцать тысяч солдат, гордо продвигались вперед, не переставая распевать веселые песни. В авангарде шли тамплиеры, за ними — анжуйцы и бретонцы, потом — нормандцы и французы. Замыкали шествие госпитальеры, уцелевшие после кровавой резни при Хаттине и жаждущие мщения. Во время всего марша солдаты не заметили никаких признаков присутствия могущественной мусульманской армии, поэтому безнаказанно грабили и разоряли деревни по всему морскому побережью.

Ричард так и светился гордостью, заявив, что армия язычников после невероятной победы крестоносцев при Акре, скорее всего, укрылась в Сирии или Месопотамии. Но Конрад предупредил его, что не стоит недооценивать Саладина. Маркграф с все возрастающим страхом ощущал, что тишина на прибрежных дорогах — это всего лишь затишье перед бурей.

И он оказался прав. Когда армия крестоносцев прошла маршем через оливковые рощи, растущие в окрестностях Арсуфа, Саладин преподнес им сюрприз. Войско сарацин численностью более тридцати тысяч неожиданно атаковало крестоносцев из-за холмов, находившихся к востоку от крепости. Храп лошадей и ужасающий грохот закованных в доспехи ног эхом пронесся над побережьем.

Армия Саладина напала с тыла, стремясь отрезать госпитальеров от основных сил крестоносцев. Отстреливаясь от напавших сарацин из арбалетов, святые воины были вынуждены отступить, несмотря на то что Ричард приказал авангарду продолжать наступление на Арсуф и атаковать мусульманскую конницу, которая неуклонно теснила их назад. Король велел госпитальерам оставаться на месте и прикрывать тыл, не поддаваясь искушению нарушить ряды. Следует отдать должное дисциплине солдат, не посмевших ослушаться приказа, который Конрад воспринял как настоящее самоубийство. Госпитальеры удержали свои позиции, а остальной армии удалось подступиться к Арсуфу.

Теперь Ричард с нападавшими мусульманами поменялись ролями. Без всякого предупреждения целая армия развернулась и предприняла массированное наступление, устремившись в самое сердце мусульманского войска. Французские рыцари прорвались сквозь ряды пехотинцев и разбили центр и левый фланг армии мусульман. Храбрые крестоносцы породили волну ярости, затопившую людей и лошадей и сокрушившую все на своем пути. Ричард Львиное Сердце, проявляя свое обычное безумие в сражении, дрался в самой гуще атакующих. Поблескивающий меч короля и его полнейшее бесстрашие перед ордами мусульман вселяли невероятный задор в его воинов и повергали в ужас врагов.

Когда меньше чем за час кровавой бойни были разбиты центр и левый фланг, уцелевшие мусульмане отступили вправо за холмы, оставляя убитых на поле боя. Ричард понял, что дальнейшее преследование безбожников на их хорошо защищенной территории обернется для крестоносцев не победой, а сокрушительным поражением. Поэтому, охладив пыл разгорячившихся солдат, он провозгласил, что любой может забрать у мертвых трофеи и оставить себе столько, сколько сможет унести, а не просто принять лишь определенную толику, которую распределяют между солдатами полководцы. Конрад вынужден был отдать должное этому юноше — он прекрасно знал своих людей. Несмотря на жажду крови сарацин, жажда военной добычи была значительно сильнее.

Поэтому Конрад, качая головой, в крайнем изумлении наблюдал за тем, как тысячи его солдат склонились над телами мертвых, собирая мечи, золото и другие ценные предметы, которые находили у погибших. Время от времени кто-то из его солдат обнаруживал еще живого сарацина, лежащего без сознания на поле боя или притворяющегося мертвым в надежде сбежать под покровом ночи. Ошибку, естественно, тут же исправляли.

Конрад поднял голову и увидел скачущего к нему Ричарда со своим вездесущим Уильямом. В лучах заходящего солнца золотоволосый Ричард еще больше напоминал греческого Аполлона. Король широко улыбался, оценивая то опустошение, которое произвела его превосходящая численностью и окруженная со всех сторон армия на силы противника. Уильям, наоборот, как всегда, выглядел мрачным и погруженным в себя. Конрад заметил: несмотря на то что этот блестящий рыцарь остался верен своему господину, со времени казни пленников в Акре он стал еще больше молчаливым и замкнутым. Маркграф де Монферрат в очередной раз подивился тому, что делает здесь этот человек. Как он, цепляющийся за глупые идеалы, может находиться на переднем фланге, в самой гуще войны, которая не бывает бескровной? Вероятно, причина постоянной угрюмости молодого человека заключалась в том, что Уильям сам постоянно задавался этим вопросом.

— Командующий мусульманскими войсками в Арсуфе готов сдаться, — возвестил Уильям ровным, бесцветным голосом, не испытывая ни малейшей радости от невероятной победы. — Ворота крепости откроют еще до захода солнца.

Конрад почувствовал, что больше не в силах выносить этого зануду. Однако, испытывая чрезвычайный душевный подъем от победы, он повернулся к Ричарду, который по меньшей мере разделял его ликование.

— Когда падет Арсуф, нам будет принадлежать все побережье, — сказал Конрад. — Иерусалим тоже станет нашим — это всего лишь вопрос времени.

Ричард, беспечно пожав плечами, ответил:

— Не торопись праздновать победу.

Конрад взглянул на восток. От их нового опорного пункта до Иерусалима — день пути на лошадях. Почему бы не прояснить некоторые вопросы сейчас, пока не началась осада Священного города?

— Теперь, когда на горизонте вырисовывается Иерусалим, пришло время кое-что обсудить.

Ричард удивленно приподнял брови.

— Что, например?

Конрад внезапно почувствовал, как первые признаки беспокойства затмевают в его сердце радость победы.

— Управление новым королевством, — пояснил Конрад. — Я являюсь наследником короля Ги, и на мои плечи возложена ответственность за обеспечение стабильности нового правления.

К удивлению и ярости Конрада, Ричард запрокинул голову и от души рассмеялся.

— Ах да! Я уже и забыл, что разговариваю с королем Иерусалима.

Конрад почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Ты смеешь насмехаться надо мной?

Ричард даже не смотрел на собеседника. Сейчас все его внимание было приковано к полчищам солдат-мародеров, обыскивающих тела врагов.

— Как я уже говорил, королевства завоевывают не словами, а делами. Твои воины не смогут захватить трон без помощи моих солдат.

Конрад почувствовал, как в реальной жизни оживает ночной кошмар, о котором он втайне пытался забыть.

— О чем ты?

Ричард наконец соизволил повернуться к маркграфу. Во взгляде короля презрения было больше, чем он видел во взглядах солдат во время сегодняшней резни.

— У Иерусалима будет король, Конрад, но его никто не будет назначать, — медленно произнес Ричард, как будто обращаясь к ребенку. — Он захватит город своей десницей.

С этими словами английский король ускакал, оставив Конрада стоять у поля боя с открытым от удивления ртом. И тут маркграф заметил Уильяма. Впервые за много дней рыцарь улыбался. Смеялся, наблюдая за тем, как легко Ричард предал святое дело. Смеялся над униженным Конрадом.

Когда Уильям Тюдор, хихикая, ускакал вслед за своим королем, Конрад ощутил, как в нем закипела ярость. В бессильном гневе взглянув на тела, которыми было усеяно все побережье, он сжал кулаки. «Это я король Святой земли, — угрюмо подумал маркграф. — И если Ричард Львиное Сердце захочет отнять у меня королевство, он вскоре узнает, что Конрад де Монферрат не тот человек, с которым можно безнаказанно шутить».

Глава 48

ЗАХВАТ КАРАВАНА

Мириам сидела в крытой кибитке на спине у верблюда. Ехать было неудобно: деревянный паланкин был маленьким и тесным, а красно-зеленые занавески не могли защитить от песка и насекомых. Да и сам одногорбый верблюд шел сильно пошатываясь, отчего к горлу подступала тошнота, как будто она несколько дней путешествовала морем.

Прошло четыре дня с тех пор, как Мириам покинула Иерусалим и роскошный дворец султана, но ей казалось, что уже минул целый год. Ее вооруженная свита выбирала окольные пути к Синаю, идя через бесплодную пустыню Негев. До них дошла весточка о том, что крестоносцы движутся вдоль побережья, поэтому прямой путь через Аскалон будет чреват неприятностями. Это устраивало Мириам. Слишком больно было бы ей видеть тот злосчастный оазис, где убили ее родителей.

Тем не менее она считала путешествие по пустынным дюнам грустным и навевающим тоску. Два дня назад они пристали к торговому каравану бедуинов, и начальник охраны предупредил, чтобы оставшуюся часть пути она не высовывалась из паланкина. Если солдаты, которых султан самолично отбирал для этого вояжа, были готовы умереть, защищая Мириам, то безграмотные бедуины, в чьей компании они сейчас находились, не привыкли путешествовать с женщинами и могли оказаться менее сдержанными в том, чтобы обуздать собственную похоть.

Мириам ужасно разозлилась, услышав это предостережение, высказанное с наилучшими намерениями. Неужели все мужчины — рабы своей похоти? Казалось, вся история человечества сосредоточена вокруг мужчин и их откровенных поисков оргазма. Вероятно, поэтому ее не должен удивлять ислам с его, как правило, искаженной практичностью, обещающей вечное сексуальное вознаграждение воинам, павшим на поле битвы. Похоже, древние мусульмане понимали: нет для мужчины движущей силы сильнее, нежели возможность извергнуть свое семя.

Наверное, именно поэтому такие образованные женщины, как султанша, искали близости и удовольствий с представительницами слабого пола. Мириам совершенно не удивила эта склонность теперь уже умершей соперницы. В Каире она встречала не одну девушку — и среди иудеек, и среди мусульманок, — которые считали, что прикосновение нежных женских рук намного приятнее, чем мычание, потение и брутальная сила, которыми сопровождается соитие с мужчиной. Мириам с иронией думала, что, если им с Саладином (что вполне вероятно) не суждено быть вместе, она в конечном счете утешится в объятиях симпатичной служанки. Признаться, сама мысль о том, что она будет держать в объятиях другого мужчину, казалась ей непостижимой. После жарких ласк султана она сомневалась, что другой мужчина сможет заполнить пустоту в ее сердце.

Ее мрачные размышления о незавидной участи старой девы были неожиданно прерваны резкими криками. Ослушавшись строгого приказа начальника охраны, Мириам приподняла занавеску и выглянула наружу. Жгучее солнце пустыни слепило глаза, и единственное, что она разглядела, была растянувшаяся по пустыне, длинная вереница верблюдов и лошадей, чьи следы тут же заметало песком.

Мириам устремила свой взор в ту сторону, куда взволнованно указывал юноша-бедуин в пурпурной тюбетейке. Вдали, на горизонте, за двумя огромными дюнами, похожими на золотые горы, она увидела вздымающуюся пыль. В тот же миг Мириам почувствовала, как ухнуло сердце. Может, это просто песчаная буря, одна из тех бесчисленных бурь, которые возникают неожиданно и проносятся по пустыне, словно очищающий огонь? Или…

Султанский страж вытащил подзорную трубу и стал всматриваться в поднимающийся столб пыли, который с каждой секундой все приближался и приближался. И потом прокричал те самые слова, которые она так боялась услышать:

— Всадники!

Караван остановился, мужчины вытащили из ножен сабли и приготовили луки. Мириам отчаянно уверяла себя, что это простая предосторожность. Они все еще в глубине султанской территории. Самое худшее, что их ожидало, — это столкновение с бандой головорезов, посчитавших караван легкой добычей. Обычные мародеры вряд ли смогут выстоять в поединке с лучшими воинами Саладина. О другом она запретила себе и думать.

Но Бог-насмешник явно не собирался так легко упускать столь роскошную возможность. Страж, который увидел в подзорную трубу быстро приближающихся всадников, вскоре смог разглядеть этих нежданных гостей. Мириам почувствовала, как сжалось сердце, когда он поднял кулак — знак тревоги.

— У них вышиты кресты! Это франки!

Воины султана тут же принялись за дело. Всадники со всех сторон окружили караван, заняв оборонительную позицию и вскинув луки наизготовку. С выжженных песчаных дюн, словно рой жуков-скарабеев, чье гнездо по глупости разворошили, спустилась конница франков, которую сарацины тут же встретили градом стрел. Однако конница продолжала приближаться.

Мириам, приподняв краешек занавески в своем паланкине, изумленно наблюдала, как тихая пустыня превращается в бурю страданий и смерти. Численность противника вчетверо превосходила численность ее стражей, оказавших яростное сопротивление. Обстрел на расстоянии уступил место рукопашной, в ход пошли сабли, булавы, топоры. Но все было напрасно. Золотистые песчаные дюны вскоре покрылись тошнотворными темно-красными лужами крови и внутренностями воинов Саладина, отправленных к праотцам. Сражение продолжалось считанные минуты.

Понимая, что они проиграли, купцы-бедуины обессилено пали на колени перед отрядом франков. Она слышала, как что-то кричал один из них, скрюченный древний старик, вероятно вождь племени, обращаясь к подъезжающим крестоносцам. И указывал в сторону ее верблюда.

От осознания неминуемого по спине пополз холодок. Ее предали. При первых признаках опасности Мириам вытащила кинжал из потайного отделения своего мешка. Она крепко сжимала его в руках, слыша, как лошади франков поскакали к ее испуганному верблюду. У Мириам не было шансов скрыться — они находились посреди Негев, на границе с пустынным Синаем. Бежать было некуда. Но борьба — не единственный выход из этого тупика, она поклялась себе, что никогда не дастся в руки крестоносцев. Она лишит их удовольствия сделать с ней то, что они сделали с ее матерью.

Занавеска была сдвинута в сторону, и Мириам оказалась лицом к лицу с ухмыляющимся чернобородым рыцарем со сверкающими голубыми глазами. Не раздумывая ни секунды, она набросилась на рыцаря и вонзила свой кинжал прямо в его левый глаз. От крика, похожего на крик задыхающейся женщины, которая умирает в мучительных родах, заложило уши. Ослепленный франк упал с лошади.

Мириам удалось вырвать окровавленный кинжал из глазницы рыцаря, прежде чем тот упал. Она приказала себе сделать это, пока не сдали нервы. Мириам подняла кинжал и направила себе прямо в сердце, молясь Богу своего народа, чтобы дал ей смелости следовать по пути мучеников Масады.[66]

Мириам так никогда и не узнала, смогла бы она наложить на себя руки. В это мгновение паланкин упал вслед за подстреленным испуганным верблюдом, на котором она сидела. Кинжал выпал, Мириам вывалилась из паланкина. Девушка больно ударилась о песок и скатилась по серой дюне. Она попыталась за что-нибудь ухватиться, но в руках оказывался лишь зыбучий песок.

Она вставала и с криком отчаяния падала. Она летела в пещеры Аиды, мимо ворот Персефоны и Цербера, к забвению, которому нет имени, пока ее не поглотила чернота…

Глава 49

В ЛОГОВЕ ЛЬВА

Известие о небывалом успехе диверсионного отряда ошеломила Ричарда. Отряд из Арсуфа — нового места дислокации армии крестоносцев — был послан в самое сердце Палестины, чтобы разведать степень обороноспособности Саладина. Отряд, не встретив активного сопротивления, успешно продвинулся на юг до пустыни Негев. Очевидно, после унизительного поражения при Арсуфе султан подтянул основные силы к Иерусалиму и выстроил оборону вокруг Священного города, оставив южные подступы относительно незащищенными. Именно на это и рассчитывал Ричард Львиное Сердце.

Вскоре король получил известие о том, что диверсионная группа захватила пленницу из свиты Саладина. Ричард был вне себя от радости. По словам бедуина, который сдался на милость крестоносцев, эту девушку — любимую женщину в гареме Саладина — везли в Египет ради ее собственной безопасности (разумеется, Саладин не знал, что Египет из-за этой войны вот-вот утратит свой статус «тихой заводи», но очень скоро ему придется это узнать). Захват его любовницы — манна небесная. Если Саладин не стал выплачивать непомерный выкуп за тысячи безликих подданных из Акры, он, скорее всего, станет сговорчивее, если речь пойдет о его приближенных, особенно о женщине, которая делит с ним ложе. Такова уж человеческая природа — люди горы перевернут, чтобы защитить своих любимых, но и пальцем не шевельнут, чтобы спасти незнакомого человека, даже вопреки законам Божьим и человеческим.

Поэтому Ричард, входивший в командный шатер, где он собирался допросить шлюху, раздвинувшую ноги перед безбожником, весело насвистывал, думая о неожиданном подарке. Но когда связанная, окровавленная пленница предстала пред ним, он чрезвычайно удивился. Это была красавица еврейка, та самая, которая выхаживала его, когда душа Ричарда едва не улетела на небеса. С тех пор как девушка уехала, он много думал о ней, когда оставался один, и, признаться, даже не надеялся еще раз увидеть ее. И узнать, что в своем услужении султану она дошла до постели.

При виде этой стоящей на коленях девушки с копной иссиня-черных волос, со связанными грубыми веревками руками и лицом в сильных кровоподтеках Ричард почувствовал внезапную вспышку гнева, опалившую его сердце. Он убеждал себя, что это всего лишь праведное негодование, причиной которого стало жестокое обращение с высокородной дамой. Он никогда бы не признался себе (возможно, только в самых потаенных уголках души), что его гнев порожден ревностью, возникшей при мысли о том, что Мириам лежала в объятиях Саладина. Честно говоря, Ричард так редко испытывал любовную зависть, что раньше, вероятно, и не узнал бы девушку, даже если бы ее зеленые глаза коготками рвали его сердце на части.

— Развяжи ее! — крикнул он командиру тамплиеров, который привел пленницу. — Принесите даме воды!

Разгневанный тон Ричарда явно сбил с толку испуганного воина, надеявшегося заслужить милость своего короля. Он услужливо поклонился и бросился выполнять приказ. Одним быстрым движением ножа потный бретонец разрезал путы, стягивающие запястья девушки, и протянул ей позолоченную чашу, которую взял со столика, что стоял слева от Ричарда.

Мириам дрожащими руками схватила ее и стала жадно пить. Ричард, глядя на обессилевшую пленницу, почувствовал, как на него вновь накатывает волна ярости, и ему стоило больших усилий, чтобы сдержаться и тут же, на месте, не обезглавить тамплиера. Солдат, по-видимому, догадался, что его триумфальный захват одной из женщин Саладина имеет не такой успех, на какой он рассчитывал, поэтому стал пятиться к выходу из шатра. Несколько раз виновато поклонившись, он удалился, так и не поняв, в чем же его провинность.

Ричард Львиное Сердце пристально смотрел на девушку, чье лицо то и дело возникало в его памяти с того самого момента, как он очнулся от лихорадки. Даже с подбитым глазом и счесанными, грязными щеками она оставалась божественно красивой.

— Я прошу прощения, моя госпожа, — произнес он, протягивая руку, чтобы помочь ей встать. — Мои солдаты — грубые животные.

Мириам окинула Ричарда долгим взглядом. Он видел в ее изумрудных глазах страх и замешательство.

— Король меня помнит? — спросила она по-французски с тем странным акцентом, который Ричард считал необъяснимо соблазнительным.

Он мягко улыбнулся. Лучше, чем она думает.

— Как я мог забыть? Ты спасла мне жизнь, Мириам.

Еврейке удалось подняться, хотя Ричард заметил, что ей больно стоять. Ему доложили, что девушка упала с верблюда и была ранена во время захвата каравана. Но если он узнает, что его солдаты хоть пальцем к ней прикоснулись, их ждет ужасное возмездие.

Мириам расправила плечи и с достоинством, на какое только была способна в подобных обстоятельствах, встретилась взглядом с королем.

— В таком случае услуга за услугу?

Ричард знал, что она считает его убийцей и варваром. Возможно, в чем-то она была права. Но он рассчитывал, что сможет показать и другие стороны своей души.

— Никто тебя пальцем не тронет, — произнес Ричард и галантно, как он надеялся, поклонился. Этот поклон девушка, по-видимому, сочла неуместным манерничаньем. — Клянусь Христом.

Мириам ухватилась за деревянный стул, стоящий у стола, — от слабости и боли у нее подкосились ноги. Но голос ее оставался сильным и уверенным.

— Отпусти меня.

Боже, если бы все было так легко — в любви и на войне!

— Не могу, моя госпожа. Ты прекрасный лекарь, но бездарный шпион.

Мириам побледнела.

— Не понимаю, о чем речь.

Ричард повернулся к ней спиной, не желая слушать возражений, и выглянул из шатра. Шатер был разбит прямо у стен Арсуфа, посреди оливковой рощи, которую сейчас истребляли десятки его солдат, выкапывая новый оборонительный ров вокруг крепости.

— Думаю, что понимаешь. Но это дело прошлое.

Он услышал, как к нему подошла Мириам. Положила руку на его плечо. Довольно дерзкий поступок для пленницы, подумал Ричард, но понял ее игру.

— Пожалуйста, позволь мне послать весточку моей семье в Иерусалим. — Ее голос стал выше, в нем зазвучала особая женская мелодика. От беспомощности она явно пыталась манипулировать им с помощью женских чар. Неужели и с султаном она играет в такие игры?

Ричард прикусил губу, почувствовав, как внутри вновь закипает ревность.

— А своему любовнику Саладину?

Мириам промолчала. Ричард повернулся к пленнице. Ее лицо окаменело, а глаза стали холодными, как льдинки. Ее взгляд не походил на взгляд человека, удивленного смехотворностью подобного предположения. Скорее на ледяной взгляд оскорбленной женщины, когда мужчина бестактно вмешивается в ее личные дела. Ага, значит, это — правда! Что ж, по крайней мере, у него есть объяснение странным слухам, которые выведали его солдаты у пленных бедуинов о волнениях, вспыхнувших при дворе Саладина.

— Все королевство судачит о таинственной девушке, появление которой привело к низвержению султанши, — сказал Ричард. — Должен признаться, я никак не ожидал, что этой ведьмой окажется та же самая девушка, которая так заботливо выхаживала умирающего короля.

Мириам вздрогнула, но потом, как заметил Ричард, к ней вернулось самообладание. Она должна была бы испугаться его, всей ситуации в целом, но эта еврейка изо всех сил старалась не терять хладнокровия.

— Если тебе известно о моих отношениях с султаном, тогда ты должен понимать, что он придет в ярость, узнав о захвате каравана.

Ричард беззлобно рассмеялся. Ее несдержанная натура за эти месяцы не изменилась. В любом случае упоминание о любовной связи с султаном, казалось, лишь вселило в нее мужество.

— Надеюсь, что так и будет, — честно признался Ричард. — Обозленные мужчины, особенно влюбленные, редко руководствуются здравым смыслом. На войне же постоянно отвлекающегося врага легко сломить.

Маска надменного безразличия вмиг слетела с лица Мириам, и король увидел лютую злобу в девичьих глазах. Ричард не собирался — ни за какие деньги — отдавать такую удивительную пленницу, и быстрый ум Мириам тут же оценил реальную обстановку. Неужели ей хватит духу в порыве гнева напасть на него? Но Мириам, надо отдать ей должное, взяла себя в руки. Правда, с большим трудом.

— Что ж, коль ты остаешься у нас, давай обсудим, как тебя устроить на новом месте, — сказал Ричард, беря ее за руку. Когда Мириам не сдвинулась с места, он повернулся к ней и с холодной улыбкой добавил: — Знаю, что ты долгое время жила с язычниками, но там, откуда я родом, считается тяжким преступлением со стороны гостя создавать неоправданные трудности хозяину. Надеюсь, ты это запомнишь.

Мириам прекратила сопротивляться и последовала за Ричардом. Король заметил, как она внимательно осмотрела лагерь и прилегающую к нему территорию, пока он вел ее к воротам Арсуфа, в тюремную камеру, которая уже ждала пленницу внутри крепости. Он видел, что девушка пытается запомнить все и сразу в надежде каким-то образом выбраться из этого затруднительного положения.

Ричард Львиное Сердце подавил улыбку. Он с изумлением чувствовал, что месяцы, проведенные в компании этой особы, станут незабываемыми. Сколько раз и какими изощренными путями она попытается бежать? И сколько бессмысленных попыток ее спасти предпримет влюбленный Саладин? Что ж, нужно быть готовым ко всему. Разумеется, у Ричарда и в мыслях не было причинить девушке вред, но султану знать об этом необязательно. Во всяком случае, тревога Саладина о здоровье и благополучии Мириам скоро затмит новая напасть, которую Ричард собирался наслать на сарацин. Это неожиданное нападение приведет к краху не только Иерусалима, но и всей мусульманской империи.

Глава 50

БРЕМЯ ЦЕЛОГО МИРА

Маймонид восседал на военном совете на своем обычном месте — по левую руку от кади аль-Фадиля. За минувшие несколько дней визирь был на удивление любезен с лекарем, но эта вынужденная учтивость еще больше злила раввина. Маймонид хотел всю вину за злоключения, выпавшие на долю его любимой племянницы, возложить на плечи этого придворного. Если бы эта лицемерная крыса не выдала Мириам султану, вероятнее всего, она по-прежнему была бы жива и здорова — в Иерусалиме. Но в моменты просветления, когда улеглись ярость и отчаяние и Маймонид мог размышлять здраво, он понимал, что старик визирь невольно оказался очередной пешкой в безжалостной игре, затеянной ныне покойной султаншей.

Честно говоря, раввин понимал, кто в конечном счете виноват в том, что случилось с племянницей, но не мог заставить себя признаться в этом открыто. Мириам наплевала на его настойчивый совет, решив последовать зову молодого сердца, и накликала неминуемую беду. Но даже ее нельзя считать виноватой. Вся ответственность лежит у ног одного-единственного человека. Человека усталого и раздавленного, который сидит сейчас во главе резного стола.

Раньше Маймонид преклонялся перед Саладином, даже приравнивал его к богам. Но, как учит религия, все ложные боги неизбежно низвергаются, оставляя за собой лишь разрушенные надежды и мечты. Именно султана винил Маймонид больше всех остальных. Мириам еще дитя, незнакомое с опасной тропкой, на которую ее заставил ступить давний друг раввина. Внутри у Маймонида все переворачивалось, когда он думал о том, что человек, которого он раньше считал святым, свернул на такой безрассудный путь и увлек девушку, годящуюся ему в дочери. Заманил в постель невинную сироту, которую вырастил раввин, а потом отдал ее на растерзание волчицам из гарема. В конце концов обуянный демонами вожделения, а может, преследуя иллюзию вновь обретенной молодости, легендарный Саладин позволил себе непростительную слабость — быть обычным человеком из плоти и крови с присущими всем людям пороками.

Маймонид хотел покинуть двор и вернуться в Египет с Мириам. Он не имел ни малейшего желания оставаться в услужении у султана, несмотря на всемирную славу и авторитет последнего. Единственным его желанием было провести остаток дней, предаваясь отдыху в своем тихом саду в Каире и читая последние книги по медицине. К тому же он хотел закончить свой магнум опус, великую работу по иудейскому вероисповеданию — «Путеводитель колеблющихся». А еще Маймонид был преисполнен желания помочь своей любимой племяннице забыть ужасные испытания, выпавшие на ее долю, и вместе с женой Ревеккой и местной свахой подыскать ей подходящего супруга, который бы излечил израненное сердце девушки.

Но Саладин наотрез отклонил его просьбу об отъезде, сославшись на то, что ему крайне необходим мудрый совет, потому что положение мусульман в войне с франками становится все более угрожающим. Маймонида больше не интересовали ни крестоносцы, ни мусульмане, которые сошлись в своем извечном сражении за Иерусалим — еврейский город, не принадлежащий ни одному из этих захватчиков. Пусть эти два самонадеянных народа-еретика, обрубившие концы своей исконной веры, тратят все силы на борьбу друг с другом. Возможно, когда они оба сровняют друг друга с землей, дети Израиля возвратят себе то, что принадлежит им по праву.

Но он держал эти мрачные мысли при себе и подчинился приказу султана. После череды побед крестоносцев, грозивших уничтожить дело всей его жизни, поведение султана становилось все более и более непредсказуемым, а жестокая беспрецедентная казнь султанши заставила похолодеть всех придворных. И дело не в том, что Маймонид жалел бессердечную королеву, но этот случай дал понять всем: Саладин достиг внушающего страх предела и любому, кто его обидит, грозит смертельная опасность. Ради своей супруги и племянницы, которым и так досталось с тех пор, как он совершил глупость, пригласив их сюда, раввин прикусил язык и остался на доходном месте в услужении султана. По крайней мере, Мириам будет в безопасности вдали от этого сумасшедшего дома.

А потом его мир обрушился во второй раз. Когда он узнал о том, что Мириам взяли в плен, его сердце ухнуло в глубины ада. После страшного известия о том, что Мириам посадили в темницу в результате козней султанши, Ревекка просто лишилась чувств, а затем проплакала несколько дней подряд. Теперь же она почти не вставала с постели, и Маймонид в отчаянии наблюдал, как она угасает, питаясь лишь хлебом и водой. Ревекка потеряла интерес к жизни, и каждое утро Маймонид просыпался с ужасным ощущением, что лежит рядом с ее холодным, бездыханным телом. Он не мог представить своей жизни без этих двух женщин. Они словно столпы, которые много лет поддерживали его тело и душу. Без Мириам и Ревекки жизнь бессмысленна. Раввин знал, что самоубийство запрещено законом, но ему уже было наплевать на сухие бессердечные законы Бога, который посылает на землю столько страданий, а потом заставляет сбитых с толку людей жить и мучиться подобно рабам.

В то время как Маймонид находился на грани помешательства, султан стоически воспринял известие о захвате Мириам. Если бы девушка не являлась плотью и кровью раввина, возможно, он отнесся бы к этому более терпимо. По королевству прошел слух о падении Арсуфа. Затем сообщили, что франки завладели побережьем, а из Европы сюда плывут новые корабли. По мнению всех, судьба войны не может быть поставлена на карту ради одной женщины. Но в душе раввина война была проиграна, и отныне главным для него стало спасение одной драгоценной жизни. И тот факт, что Саладин, казалось, не разделяет его взглядов, лишь увеличивало отчуждение между раввином и его господином.

Взгляд Маймонида был рассеян, он не следил за очередным спором напыщенного аль-Адиля и султана о военной стратегии. Даже дойдя до победного конца, даже после того, как все, кого он любит, погибнут, а Иерусалим будет сожжен дотла, этот слабоумный великан будет повторять, как молитву: «Разбить франков, разбить франков, разбить франков». Он словно попугай, умеющий произносить лишь простые монотонные фразы. И еще никогда Маймонид так ненавидел этого рыжеволосого курда.

— Франки, вероятнее всего, нападут с севера, воспользовавшись помощью своих сторонников в Туре, — гудел аль-Адиль. — Имея более выгодную позицию в Арсуфе, они, будто кинжалом, ударят султанат в самое сердце. Их следующей целью станет Иерусалим. У нас нет выбора, нужно удвоить защиту за стенами города. Если понадобится, призовем на войну каждого деревенского мальчишку старше десяти лет.

Саладин сидел, сцепив перед собою пальцы, как всегда делал, когда думал.

— То, что ты говоришь, — логично, но этот Ричард Львиное Сердце очень коварен, — сказал султан, отметив про себя, что все, за исключением Маймонида, сосредоточенно слушают его. — Думаю, он планирует нечто совершенно другое.

Аль-Адиль поколебался, потом взглянул на угрюмого раввина.

— Стратегия, обрисованная мной, отвечает документам, которые выкрала еврейка.

В совещательной комнате повисла неловкая тишина. Все военачальники и дворяне, сидящие за столом, внезапно принялись с огромным интересом рассматривать трещины на стенах или шнурки на своих туфлях.

Маймонид почувствовал, как внутри закипает ярость, оттого что этот неотесанный горец надменно упомянул о его племяннице. Он уже хотел было ответить что-нибудь резкое, но, к его удивлению, заговорил султан:

— Ее зовут Мириам, брат. Если хочешь жить, всегда упоминай ее имя с крайней почтительностью.

Голос Саладина звучал едко, а его лицо помрачнело. В это мгновение Маймонид заметил брешь в показном спокойствии султана.

Саладин встретился взглядом с раввином, и тот увидел в его глазах настоящую муку, проснувшуюся при упоминании рискованно отважной девушки, перевернувшей его жизнь с ног на голову. Раны раввина еще не затянулись, чтобы он мог прощать, но на короткий миг он вновь увидел тень своего давнего друга.

— Прошу простить меня, брат мой, — извинился аль-Адиль, и впервые на памяти присутствующих в его голосе прозвучало искреннее раскаяние. — Леди Мириам совершила смелый поступок и выкрала планы франков. Это храброе деяние, несомненно, будет воспето несколькими поколениями и мусульман, и иудеев.

Он помолчал и отвесил поклон Маймониду, а потом, словно дрессированный попугай (каковым он навсегда и останется), продолжил свои разглагольствования о военной стратегии.

— Пока они ни на шаг не отступают от плана, изложенного в документах, мы обязаны в память о ней воспользоваться сведениями, которые она благоразумно собрала.

Маймонид почувствовал, как в нем закипает негодование при намеке аль-Адиля на то, что потеряна всякая надежда спасти Мириам, но раввин понял, что брат султана лишь сказал то, во что остальные в душе уже поверили. Включая и самого Маймонида.

Саладин еще раз взглянул на своего советника-раввина и тут же вернулся к обсуждению насущных вопросов.

— Именно это меня и тревожит, — признался он. — Даже если Ричард Львиное Сердце не подбросил нам ложные сведения, то к настоящему моменту он уже должен был понять, что мы располагаем этими документами. Мудрый полководец сменил бы тактику. Тем не менее он продолжает точно следовать плану, о котором нам все известно. И он об этом знает.

Аль-Адиль проворчал:

— Он же франк. Они думают не головой, а задницей.

По комнате пронесся нервный смешок придворных, разрядивший напряженность последних минут.

Саладин надолго задумался, затем разнял свои сцепленные руки и опустил их вдоль тела — он всегда так поступал, когда принимал окончательное решение.

— Я увеличу численность защитников Иерусалима в полтора раза, но мне необходимо достаточное количество свободных солдат, на случай если Ричард попытается преподнести нам сюрприз где-нибудь в другом месте.

Аль-Адиль понял, что дальнейший спор неуместен, и, поклонившись в знак согласия, произнес:

— Как прикажешь.

Саладин встал, его примеру последовали все присутствующие. Маймонид не вскочил с подобострастной поспешностью остальных придворных, но все-таки поднялся.

— Ступайте с миром в сердцах, друзья мои. Занимайтесь своими насущными делами, — неожиданно сказал Саладин. — Мы пока не проиграли. Я верю, что Аллах еще преподнесет сюрприз нашим самонадеянным противникам.

Придворные и полководцы закивали и стали прощаться перед уходом.

— Ребе, останься.

Маймонид с удивлением услышал адресованный ему приказ. После известия о захвате Мириам Саладин не перекинулся с ним и парой слов. Аль-Адиль и кади аль-Фадиль взглянули на старого лекаря, когда тот, шаркая, направился к султану.

Когда они остались совершенно одни, Саладин внимательно посмотрел на своего насупленного советника и положил крепкую руку на старческое плечо. Маймонид невольно вздрогнул от этого прикосновения, казавшегося теперь таким чужим и неуместным.

— Я не забыл ее, мой друг, — тихим голосом, дрожащим от переполняемых его душу чувств, произнес Саладин. — К Ричарду отправят гонца, чтобы обсудить условия ее освобождения.

Султан помолчал.

— Я знаю: виной всех страданий, которые пережила твоя семья, которые выпали на долю Мириам, — я сам. Клянусь Аллахом, я буду нести этот груз на своих плечах до самого Судного дня.

Маймонид заставил себя взглянуть в глаза правителя. В этот момент все маски были сброшены, и раввин увидел в этих темных озерах печаль, сожаление и стыд. И ужасная боль, давящая на сердце старика, стала отпускать. Осознание того, что этот могущественный и гордый человек признает собственные ошибки, стало первым шагом к восстановлению их былых отношений. Маймонид сомневался, что их отношения и в самом деле будут такими, как раньше, но это, вне всякого сомнения, и к лучшему. Возможно, когда Мириам, живая и здоровая, вновь окажется в своей постели, раввин с султаном смогут начать все с чистого листа — отношения не идола и его ярого последователя, а двух простых смертных, которые видят как лучшие, так и худшие стороны друг друга.

И в это мгновение, глядя на султана, взявшего на себя ответственность за судьбу невинной девушки, раввин понял, что ему следует предпринять.

— Позволь поехать мне.

Казалось, просьба ничуть не удивила Саладина, но он, прежде чем ответить, пристально вгляделся в морщинистое лицо раввина.

— Я боюсь за твое здоровье.

Конечно, идея была абсолютно нелепой. Отправить в качестве переговорщика по такому важному вопросу старца, чьи руки дрожали от старости, а сердце могло остановиться в любую минуту, — совершеннейшее безумство. Однако Маймонид без тени сомнения знал, что он единственный, кто сможет вынести это бремя.

— Мне станет только хуже, если с Мириам что-то случится, — ответил Маймонид. И это было сермяжной правдой.

Наконец Саладин кивнул. Взъерошив руками уже сильно поседевшие волосы, султан сказал:

— Тогда поезжай, и пусть тебя хранит бог Моисея.

С этими словами султан отвернулся от пожилого советника. Человек, бывший когда-то самым могущественным правителем на земле, медленно покидал комнату. Его плечи опустились под ужасным, непосильным бременем. Бременем, которое с каждым днем будет становиться все тяжелее и тяжелее, пока в конце концов не поставит его и султанат на колени.

Глава 51

ТАЙНА

Мириам уже стала привыкать к жизни в неволе. По крайней мере, эта темница была лучше меблирована, чем та, в которой она провела около недели, пока Саладин совершал смертоносную «чистку» гарема. Ричард запер ее в одну из шикарных спален замка султанского наместника в Арсуфе. Ложе здесь покрывали мягкие одеяла из шкуры оленя. Стены были увешаны искусными гобеленами, оставшимися в крепости еще со времен векового правления франков. И хотя вышитые шелком лики Мадонны с младенцем Христом на руках не вызывали в Мириам никаких чувств, изучение изысканных произведений искусства хоть как-то занимало ее, пока она томилась в компании врага.

А еще в этой темнице было окно. Крестоносцы не стали ставить решетки на арочный оконный проем — падение с высоты в пятьдесят локтей не располагает к побегам. Разумеется, откуда им было знать, что Мириам скорее умрет, если условия ее содержания ухудшатся или она подвергнется насилию со стороны варваров. Она до сих пор жалела о первой неудавшейся попытке самоубийства, когда караван оказался в руках этих животных.

Мириам стояла у окна, наблюдая за садящимся за горизонт солнцем, лучи которого окрасили море в пастельные тона. Далеко внизу полчища крестоносцев завершали свои монотонные тренировки и учения. Мужчины отложили копья и повернулись в сторону одноэтажного каменного здания, которое, как догадалась Мириам по отвратительному зловонию, поднимающемуся вверх каждый вечер приблизительно в это время, было солдатской столовой. Султану не о чем тревожиться: даже если крестоносцы и смогут продвинуться вглубь Палестины и прорваться через несколько линий обороны, возведенных Саладином вокруг Иерусалима, они в конечном счете падут жертвами отвратительной каши, которая, похоже, служит единственной едой для этих солдат.

Только она поморщилась при мысли о каше, как дверь ее темницы распахнулась и вошли двое солдат с обычной для нее едой: миской мерзкого горячего супа. Про себя она подумала: несмотря на то что темница султана была намного мрачнее ее нынешней камеры, кормили там заметно лучше. Во всем этом, вероятно, был некий тайный смысл: за простотой султана скрывается золотое сердце, в то время как все попытки франков выглядеть цивилизованными людьми никогда не изменят тот факт, что европейцы — всего лишь обычные бандиты.

Эти два стража, которых приставил к ней Ричард, были итальянцами. Один из Рима, второй из островного города-государства под названием Венеция. Мириам узнала об этом, подслушав их разговоры в течение нескольких минувших ночей. Они даже не предполагали, что она немного владеет итальянским — этот факт девушка сохранила в глубокой тайне от своих захватчиков. Мириам всегда любила языки и гордилась своей способностью читать и разговаривать на нескольких варварских языках. Ее дядя, чьи познания ограничивались знанием основного языка крестоносцев — французского, — никогда не понимал ее желания изучать язык неверных. Но ведь у него и не было за плечами печальных событий, когда ей пришлось спасаться бегством от целой орды озлобленных франков, напавших и разграбивших безобидный торговый караван, а затем кричащих проклятия вслед убегающей девочке. Она тогда не знала значения этих слов, но в своих кошмарах слышала их сотни раз. Мириам надеялась, что, выучив язык, она избавится от ночных кошмаров, наполненных этими непонятными криками.

И хотя ее знание языков пока не развеяло холодный ужас воспоминаний, оно оказалось как нельзя кстати во время ее заточения. Она многое услышала от окружающих ее людей, которые не подозревали, что она свободно владеет французским и английским. Мириам узнала о расположении лагеря, о местах размещения стражи в различных уголках крепости — жизненно важную информацию на случай, если она в конце концов разработает эффективный план побега. Она также узнала о трудностях, с которыми ежедневно сталкивается армия захватчиков в попытках сломить сопротивление крестьян на территории, непосредственно прилегающей к побережью. И, несмотря на то что франки старались излучать уверенность в своем господстве над завоеванными территориями, их собственные слова свидетельствовали о напускной храбрости и пустой браваде.

Мириам обернулась к стражам, которые принесли обед. Оба тюремщика были довольно высокие. Брюнет недавно начал отращивать бороду, очевидно, для того, чтобы скрыть сыпь, появившуюся на щеках в результате неизвестной болезни, которую он подхватил в пустыне. Второй — блондин с вьющимися волосами и смешно торчащими ушами — шагнул вперед с деревянным подносом, на котором стоял противный бульон, служивший и завтраком, и обедом, и ужином.

Мириам села на кровать и скривилась, когда страж поставил около нее поднос. Солдаты встали у двери, создавая иллюзию уединения, а она зажала нос и деревянной ложкой впихнула в себя мерзкое варево. Мириам, как обычно, чувствовала на себе их раздевающие взгляды, но ей было наплевать: пока их фантазии оставались только фантазиями. Ричард дал ясно понять, что солдатам запрещено к ней и пальцем прикасаться, хотя, конечно, приказы короля не могли обуздать их извращенное воображение.

Блондин повернулся к своему пораженному сыпью приятелю и сказал по-итальянски:

— Я тут разговаривал с одним из воинов Ги, из иерусалимского полка, которому удалось выжить при Хаттине. Так он утверждает, что еврейки в постели просто животные.

Мириам с трудом сдержалась. Это был их ежевечерний ритуал унижения, доставляющий молодым глупцам особенное удовольствие, поскольку они верили, что пленница не понимает ни слова. Каждый вечер, пока она ела, ей приходилось выслушивать их похотливые разговоры, но девушка оставалась невозмутимой, делая вид, что не понимает их. Она не станет лишаться своего единственного стратегического преимущества в такой гибельной ситуации из-за идиотского чувства женского достоинства и ущемленной гордости.

Брюнет почесал немытую щетину, расцарапывая сыпь. Мириам очень надеялась, что из-за зуда он сегодня не сможет заснуть.

— Думаешь, король ее уже опробовал?

— Нет, но я слышал, что он может явиться в любую ночь, чтобы вкусить ее прелести.

Мириам изо всех сил старалась продолжать есть, несмотря на то что у нее от этой новости перехватило горло. Разумеется, она подозревала, что нравится Ричарду, — как и большинству мужчин. Но пока — как для убийцы и варвара — он вел себя на удивление учтиво. Она не знала, что ей делать, если король попытается взять ее силой. Мириам метнула взгляд на окно, подумав о самоубийственной высоте, и тут поняла, что тюремщики перестали разговаривать и с любопытством наблюдают за ней.

Черт возьми, она дала маху! Мириам не могла сказать, что именно насторожило стражу, но стало ясно, что тело выдало ее, как только она подумала о том, что Ричард попытается взять ее силой. Угрюмо взглянув на стражников, она заговорила по-французски — они знали, что еврейка понимает французский.

— Крайне невежливо разговаривать на иностранном языке в присутствии тех, кто его не знает, — медленно сказала она, с притворным трудом произнося необычные звуки. — Я слишком долго терпела ваше неуважение. Вероятно, мне следует пожаловаться королю. В отличие от вас, свиней, он истинный джентльмен.

Сработало! Солдаты засмеялись иронии ее обвинений, которые выглядели смешно, учитывая их последнюю тему беседы. Завеса непонимания вновь была на месте.

— Она вздорная девка, — улыбнулся бородач, переходя на итальянский. — Должно быть, доставляла Саладину истинное удовольствие.

Мириам покачала головой в притворном разочаровании от все того же проявления неуважения. Она вновь принялась есть, поджав губы в деланном смирении.

Блондин наклонился ближе к товарищу, но девушка все-таки смогла разобрать его слова.

— Ты слышал? Безбожники прислали переговорщика, чтобы обсудить условия ее освобождения. Того лекаря, который приезжал с ней в прошлый раз.

Глаза Мириам сверкнули, но она только еще ниже склонила голову. Новость оказалась совершенно неожиданной, и девушке потребовалось все ее самообладание, чтобы не поперхнуться. Ее дядя здесь? Может быть, с его приездом настанет конец этому кошмару?

— Старый хрыч? Он, похоже, может в любой момент сыграть в ящик, — заржал бородач. — Неужели мы на самом деле отдадим ее, даже не повеселившись?

«Продолжай есть! — кричал ей разум. — Не поднимай глаз. Не подавай виду, что хоть слово поняла».

— Не волнуйся, никуда она не поедет, — ответил блондин. — Но я уверен, что король воссоединит девку с ее любимым Саладином в тюрьме, когда захватит Иерусалим.

Мириам стала медленнее зачерпывать бульон. Она маленькими порциями глотала варево, надеясь продлить трапезу и получить как можно больше информации.

— Жаль, что завоевание Иерусалима откладывается.

Что? Ричард не собирается нападать?

— Королю виднее. — Кудрявый блондин пожал плечами. — Сначала мы захватим Аскалон, потом Каир. Когда Египет будет в наших руках, мы сможет завоевать не только Иерусалим, но и Дамаск с Багдадом.

Аскалон. Боже!

Мириам прекратила есть. У нее больше не было сил притворяться. Необходимо остановиться, пока она не выдала себя и солдаты не догадались, что женщина обвела их вокруг пальца. Ей нужно время подумать, чтобы разработать план.

Она отодвинула полупустую миску в сторону и повернулась к бородачу.

— Я больше не могу есть это верблюжье дерьмо, — на ломаном французском сказала Мириам. — Убирайтесь и там треплите языками.

Солдаты засмеялись, но подчинились. Оба повернулись и ушли, заперев за собою дверь и оставив Мириам обдумывать услышанное.

Итак, Ричард направляется к Аскалону, к воротам в Синай, тогда как Саладин основные силы сосредоточил внутри страны. Египет беззащитен. Если Ричард завоюет Аскалон, крестоносцы смогут развернуть массированное наступление на Каир, а это приведет к падению султаната.

Цель этого нового крестового похода вовсе не Иерусалим, как это было для предков крестоносцев. Их цель намного грандиознее. Они решили изменить унизительную тактику завоеваний христианского мира, развязанную пятьсот лет назад, когда армии Аллаха под предводительством Халида ибн аль-Валида[67] и Амр ибн аль-Аса[68] разгромили византийскую империю. Эта новая поросль святых воинов поняла, что христиане никогда не будут править Иерусалимом больше, чем несколько лет, пока Святая земля остается в окружении враждебных мусульман. Поэтому они искоренят угрозу в зародыше. Завоевание Священного города станет неминуемым результатом крестового похода, направленного на разрушение самого халифата.

Внезапно Мириам поняла, что Ричард Львиное Сердце отнюдь не глупый, импульсивный юноша, как она прежде полагала. Он — военный гений, обладающий смелостью и обуреваемый желанием перевернуть весь мир. Ричард — это новый Саладин, с одним лишь исключением, что за его победами не стоят прощение и примирение, а кровь и мщение. Мусульмане будут разбиты. И у ее народа не останется ни союзников, ни защитников в мире, где опять будут править те, кто видит в евреях лишь капающую кровь распятого Христа.

В ту же минуту у Мириам исчезли все мысли о собственных неприятностях вместе со снедающим чувством обиды на султана за губительный конец их романа. Единственное, что значило для Мириам, — это необходимость предупредить Саладина о нависшей над Аскалоном угрозе.

Один раз она уже возомнила себя шпионкой и рискнула жизнью, чтобы спасти свой народ от франков. Тогда король перехитрил ее, воспользовался девичьим честолюбием и тягой к приключениям. Но на этот раз она не станет жертвой козней Ричарда.

Ошибка недопустима, когда на грани гибели сама цивилизация.

Глава 52

СНОВА ВМЕСТЕ

Маймонид, насколько позволял возраст, приосанившись, предстал перед королем варваров, но дряхлые ноги, к сожалению, не собирались приноравливаться к его желаниям и соблюдать приличия. Раввин стоял в кабинете бывшего военного наместника Арсуфа. Этот титул, быстро перешедший из рук европейского сюзерена к одному из наместников Саладина, потом вновь вернулся к франкам. И все это произошло менее чем за три года. Маймонид вспомнил оглушительную победу при Хаттине и падение Иерусалима, когда казалось, что франки навсегда сгинут в забытых уголках истории. И вот они снова здесь, еще более решительные и мстительные, чем обычно. Признаться, Маймонид внушил себе, принимая желаемое за действительное, что война закончилась еще при Хаттине. А сейчас события временно приняли не тот поворот и с закономерностью часового механизма зло опять взялось за свое, чтобы сравнять счет. Скорее всего, так будет всегда. Даже если Саладину каким-то образом удастся выстоять в этом непреодолимом противостоянии, это станет лишь короткой передышкой перед тем, как вновь будут спущены с привязи псы войны за спорную территорию, которая зовется Святая земля.

Если английский король и заметил, что раввину тяжело так долго стоять, то виду не подал. Рыжеволосый юноша, облаченный сегодня в пурпурную шелковую хламиду и плащ цвета пламени, с высокомерной улыбкой смотрел на Маймонида, и последний жалел, что не смог нарушить клятвы «не навреди». Каждую минуту с тех пор, как этот вздорный мальчишка захватил Мириам, раввин задавался вопросом: почему на него наслали проклятие и именно он должен был спасти жизнь Ричарда? Получив известие об ужасных трагедиях при Акре и Арсуфе, ежедневно слыша о зверствах франков по отношению к простым крестьянам, Маймонид чувствовал, что лично в ответе за страдания каждого, кто пал жертвой этой войны.

Казалось, король не испытывал никаких неудобств, сидя в глубоком, обтянутом кожей кресле наместника. Рядом с ним стояла его обычная свита: насупленные советники, включая и дьявола со шрамом, которого, насколько помнил Маймонид, звали Конрад. Но нигде не было видно рыцаря, которого раввин даже начал уважать. Скорее всего, сэр Уильям поехал в разведку, чтобы участвовать в набеге, во время одного из которых франки и захватили его несчастную племянницу. Или, вероятнее всего, погиб во время сражения и похоронен в неизвестной могиле на побережье. Раввин надеялся, что ошибается. Смерть Уильяма — огромная потеря для благородных людей по обе стороны конфликта. Без голоса разума, способного их остановить, франки, несомненно, пустятся во все тяжкие грехи, на которые способны их черные сердца.

Позолоченная дверь распахнулась, и все грустные мысли вылетели из головы, когда он увидел Мириам. Ее сопровождали двое долговязых бледных солдат, и Маймонид заметил, что на ней необычный голубой халат, расшитый белым кружевом, — вероятно, по европейской моде. По крайней мере, Ричард счел целесообразным оставить ей одежду, хотя раввин содрогался при мысли о том, что он мог попросить у Мириам взамен.

Племянница вырвалась из удерживающих ее рук стражей и бросилась в объятия Маймонида. Он крепко прижал девушку к своей груди, не желая больше отпускать ее от себя ни на секунду. На мгновение он забыл о войне и ужасающей трагедии, которая разворачивалась повсюду. Мириам жива, и, похоже, с ней хорошо обращаются. Между тем Маймонид знал, что некоторые виды насилия не оставляют видимых шрамов.

— Тебя обижали? — Его голос прозвучал странно, и старик понял: это все из-за сдерживаемых слез, которые комом стояли в горле.

Мириам взглянула на своих захватчиков, а потом неестественно улыбнулась — и Маймонид тут же понял: она скажет неправду.

— Король и его воины — хорошо воспитанные и порядочные люди.

Маймонид заметил глумливую усмешку на лице Ричарда и решил, что с него довольно вежливого притворства.

— Надо же, какая разительная перемена, — сказал раввин.

Король запрокинул голову и от души расхохотался.

— Вижу, ты не перестал язвить, добрый лекарь, — произнес Ричард. — Надеюсь, ты станешь одним из придворных врачей в моем новом штабе в Иерусалиме.

Маймонид почувствовал, как холодные иглы пронзают его сердце. Придворные Ричарда широко улыбались, слушая эти уверенные заявления. Все, за исключением Конрада, чье лицо становилось все мрачнее и злораднее (если такое возможно вообще) от бахвальства Ричарда. М-да. Вероятно, в рядах крестоносцев нет уже такого единства, как все полагают.

— Этому не бывать никогда. — Маймонид хотел, чтобы аудиенция закончилась как можно скорее и он мог покинуть этот презренный замок и отвезти свою племянницу в безопасное место.

— Какая жалость! — воскликнул Ричард, манерно пожав плечами. — Что ж, как видишь, твоя племянница жива и здорова. Можешь доложить своему господину о ее целости и сохранности. Я могу еще чем-то помочь тебе?

Маймонид почувствовал, как внутри закипает злость и растет потрясение: Ричард говорит так, как будто не намерен освобождать Мириам. Раввин приехал в самую глубь вражеской территории не шутки шутить.

— Султан хочет знать, какова сумма выкупа, — сказал он. Маймонида наделили полномочиями соглашаться на выкуп вплоть до пятнадцати тысяч золотых динаров — небывалая сумма, намного превосходящая выкуп, который платили франки за освобождение своих родных во время первого завоевания Иерусалима Саладином. И Саладин заплатит из собственного кармана, а не станет запускать руку в уже истощившуюся казну. Готовность султана расстаться с собственными сокровищами способствовала восстановлению, в глазах раввина, утраченной к этому человеку привязанности.

Ричард откинулся в кресле и сцепил пальцы, даже не предполагая, что подражает жесту своего врага, когда тот пребывает в глубоких раздумьях. Однако в жесте Ричарда была скорее снисходительность, а не серьезные раздумья.

— Все предельно просто, — ответил король, блеснув зубами в плотоядной улыбке. — Если Саладин сдаст Иерусалим, я отпущу девушку.

Маймонид побагровел от гнева, услышав слова наглого юнца. Мириам безучастно стояла рядом, как будто и не надеялась, что ее сразу отпустят.

— Как ты можешь? Она выхаживала тебя, когда ты лежал при смерти!

Улыбка Ричарда тут же погасла, лицо стало суровым.

— Именно поэтому она здесь почётная гостья, а не покоится в песках Негев.

Мириам успокаивающе положила руку на плечо дяди. Маймонид заметил в ее глазах предостережение и понял, что если он зайдет слишком далеко за границы дозволенного с этим опасным и вспыльчивым юнцом, то достанется не только Мириам, но и ее пожилому родственнику. Однако Маймонид, снедаемый разочарованием и горечью поражения, не смог удержаться от последней опрометчивой колкости.

— История запомнит тебя тираном, Ричард Аквитанский, — заявил старик.

В кабинете наместника повисла гробовая тишина. Придворные в ужасе смотрели друг на друга. Никто и никогда не позволял себе разговаривать с королем в подобном тоне. А тут какой-то еврей! Ричард подался вперед, и на мгновение Маймониду показалось, что он вот-вот прикажет казнить дерзкого лекаря.

И затем, словно в подтверждение собственного безумия, Маймонид услышал, как король, рассмеявшись, сказал:

— Все зависит от того, кто пишет эту историю, ребе.

* * *

Маймонид уже был на полпути к Иерусалиму, когда обнаружил в кармане халата записку от Мириам. На рваном куске льняного полотна странными коричневыми чернилами, пахнувшими чечевицей, она накарябала послание. Это было стихотворение, адресованное Саладину. И хотя слова не имели для Маймонида никакого смысла, его неожиданно, пока он читал, посетило странное чувство, что ход войны — ход всей истории — вот-вот изменится.

Глава 53

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ПОЛУЧЕНО

Маймонид стоял в зале правосудия перед мрачным султаном. Когда он закончил рассказывать об ультиматуме Ричарда, султан вздохнул и устало покачал головой.

— Этого я и ожидал. Мне очень жаль, друг мой, — произнес султан. — Но не стоит отчаиваться. Мириам невероятно находчивая. Подозреваю, что этому молодому королю будет крайне непросто удержать ее под замком.

Маймонид неловко закашлялся.

— Я и сам стал свидетелем ее изобретательности, сеид. Не знаю, к лучшему или худшему.

Саладин удивленно приподнял бровь. Даже аль-Адиль, которого мало интересовала судьба племянницы раввина, навострил уши.

— Ты о чем?

Маймонид достал льняной лоскут и протянул султану.

— Она незаметно положила мне это в карман во время нашей встречи, я даже не заметил когда, — признался раввин, надеясь, что не ставит ни себя, ни султана в неловкое положение, ведь записка может оказаться всего лишь любовным стихотворением, написанным одинокой, страдающей от любви девушкой.

Султан удивленно взглянул на послание. Сначала прочитал его про себя, потом поднял голову и повторил вслух, явно не заботясь о том, как его воспримут придворные:

— Любовь — единственное, за что стоит бороться. Однажды ты рассказывал мне об оазисе, где впервые влюбился. Наши судьбы — под сенью пальм.

Присутствующие удивленно зароптали, хотя Маймонид заметил, что кади аль-Фадиль продолжал молчать. Казалось, любое упоминание о Мириам делало его смертельно больным, и раввин понял, что на самом деле высокомерный премьер-министр испытывает стыд и сожаление за свою роль в низвержении Мириам. Раввин до сих пор не простил визиря, но стал подумывать о том, что однажды его сердце окажется открытым для прощения. Если во власти Всевышнего вернуть Мириам живую и здоровую, Маймонид готов простить всех раскаявшихся предателей.

Тем не менее необычное послание Мириам с откровенными намеками на сомнительный роман султана стоило раввину нескольких непристойных взглядов со стороны придворных. Ропот свидетельствовал о том, что, даже если однажды Маймонид и решит простить врагов Мириам, этот двор вряд ли примет ее. Старик позабыл о жалости и обратился к султану:

— Моя племянница не склонна писать стихи, мой господин. Она ужасно рисковала, передавая мне это послание. Что оно означает?

Саладин взглянул на аль-Адиля, потом на кади аль-Фадиля и, наконец, обернулся к Маймониду. Впервые за многие месяцы Маймонид заметил, как засияли глаза султана. От радости и удивления. Учитывая, насколько опасной стала ситуация — крестоносцы в любой момент могли начать нападение на Иерусалим, — радость на лице Саладина была неуместной, граничила с безумием.

— Я ошибался в Мириам. Она на самом деле великая шпионка. — Саладин встал с золотого трона и повернулся к аль-Адилю, который, казалось, был совершенно обескуражен поведением султана.

— Брат мой, собирай военный совет, — произнес Саладин голосом, напоминавшим голос взволнованного ребенка, обнаружившего, где мама прячет коробку с печеньем. — Ричард не собирается нападать на Иерусалим.

Придворные, потрясенные этими словами, зашумели. Даже Маймонид удивился: неужели султан не выдержал напряжения? Ричард со своими крестоносцами готовит массированное наступление со своей выгодной позиции при Арсуфе. Это было очевидным даже для простых людей, не сведущих в военной стратегии. Поэтому жители окружающих Иерусалим поселков начали спешно покидать свои жилища.

— Что ты говоришь? — Аль-Адиль подозрительно посмотрел на брата. Неужели франки наслали на Саладина чары? — Какова же их следующая цель, если не Иерусалим?

Саладин, подмигнув Маймониду, ответил:

— Аскалон.

И тогда все встало на свои места.

Глава 54

СОЖЖЕНИЕ АСКАЛОНА

Маймонид ненавидел лошадей. Еще больше он ненавидел верблюдов, поэтому согласился ехать на серой в яблоках кобыле Саладина, на которой совершил свою провальную поездку к Ричарду. Что ж, его попытки спасти Мириам потерпели крах, но весь двор гудел, обсуждая известие о планах Ричарда завоевать Синай. С точки зрения военной стратегии и разведки, дипломатическая миссия раввина в Арсуфе имела ошеломляющий успех. К сожалению, это служило для него слабым утешением, потому что его отважная племянница так и осталась взаперти в логове дьявола. Достойная «награда» за ее героический поступок, «благодарность» от дразнящего Бога-насмешника.

Они выехали сразу после военного совета. Маймониду удалось на часок выбраться домой и изо всех сил попытаться успокоить свою хворавшую супругу, заверив ее, что Мириам жива и здорова, но пока не может к ним вернуться. И тут в дверь его дома громко постучали султанские близнецы-громилы и сообщили, что он будет сопровождать Саладина в этой поездке.

Он, конечно же, понимал, что во время тяжелого перехода через пустыню опытный врач просто необходим, но в Иерусалиме много врачей. Моложе, энергичнее, менее склонных к жалобам на раскаленный зной Негев. Однако раввин не смел возражать султану и, несмотря на отчаянный плач Реввеки, молящей остаться с ней, был вынужден участвовать в тщательно спланированном ответе мусульман на хитрость Ричарда.

Разумеется, никто не спорил, что действовать нужно безотлагательно. Франки чуть не заманили их в хитро расставленную ловушку. Разместив свою армию таким образом, чтобы никто не усомнился в том, что нападение на Иерусалим неизбежно, они заставили мусульман сосредоточить все свои силы вокруг Священного города. Вся южная граница с Синаем оказалась незащищенной. Аскалон же являлся основным коридором поставок в Египет. Власть над городом, богатым финиковыми пальмами и колодцами, жизненно необходима, чтобы армия могла выжить во время длительного перехода через пустыню, где его народ впервые обрел Закон Божий. Если Аскалон падет, Ричард сможет воспользоваться городом как воротами в Африку. Если в руках франков окажется Египет, падет не только Иерусалим, но и весь халифат.

Защитить Аскалон — главная задача мусульманской армии. Чтобы противостоять Ричарду и предотвратить бедствие, на фоне которого падение Акры и Арсуфа будет выглядеть мелким военным просчетом, необходимо организовать массированную контратаку на армию противника.

Но Маймонид с удивлением обнаружил, что оказался не частью огромной военной экспедиции, способной отразить нападение на Аскалон, а одним из тех, кто вошел в султанскую свиту, состоящую всего из тридцати человек. Разумеется, это были самые лучшие солдаты, но разве они могли противостоять тридцатитысячной армии фанатичных франков? Раввин пришел к выводу, что эти воины отобраны, чтобы возглавить превосходящие силы, возможно армии египтян и сирийцев, которые будут ожидать их на юге.

Но после нескольких дней путешествия по пустыне Негев, где они в серых песках не набрели ни на один лагерь бедуинов, Маймонид встревожился при мысли о том, что Саладин на самом деле сошел с ума. Настолько, что полагал, будто этой кучки всадников на двух десятках лошадей и десятке верблюдов довольно, чтобы принять вызов орд франков. Вероятно, султан надеется, что с ними пребудет мистическая воля Аллаха, как это произошло с необычайно удачливой армией Пророка. Раввин читал, конечно, о многих удивительных победах Мухаммеда и его спутников, выступивших против возмутительной несправедливости, но даже Пророк, насколько помнил Маймонид, не одерживал победы в битве с превосходящими его в тысячу раз силами противника.

Из-за высокой песчаной дюны, закрывшей им обзор, к ним сзади подскакал часовой в зеленой чалме. Он приблизился к Саладину и что-то сказал, но его слова заглушил ревущий ветер пустыни Негев. Саладин, по-видимому, понял его и повернулся к Маймониду, давая знак, чтобы он подъехал к нему. Тот пришпорил кобылу и тут же поморщился от неожиданного лошадиного галопа: его бедра горели от напряжения после многодневной безостановочной скачки на несчастном животном. Саладин улыбнулся, заметив недовольство раввина.

— Друг мой, похоже, лекарю самому нужна медицинская помощь.

Маймонид знал о менее дружеских насмешках со стороны некоторых приближенных Саладина, поэтому заставил себя ехать с высоко поднятой головой.

— Люди в моем возрасте всегда кажутся дряхлыми, сеид. Мы намеренно привлекаем к себе внимание.

Саладин искренне рассмеялся, а потом заговорил громче, чтобы услышали все члены их диверсионной группы:

— Я только что получил известие о том, что до армии Ричарда Львиное Сердце осталось два дня пути.

В его словах слышался энтузиазм, новость о нависшей встрече с безжалостной силой явно его возбудила. Маймонид прикусил губу и решил уточнить, не сошел ли султан с ума, как он начал подозревать.

— Мы сможем вовремя собрать подкрепление? — осведомился раввин.

Улыбка Саладина погасла, он стал серьезен. Маймонид поразился, когда увидел тень печали в темных глазах.

— Нам не нужно подкрепление.

Маймонид заколебался, не зная, что ответить. Все казалось бессмысленным. Саладин явно заметил по лицу раввина, что того снедают противоречивые чувства: желание дать разумное объяснение странным событиям, в которых они принимают участие, и страх перед тем, что такого объяснения не существует.

— Автор «Путеводителя колеблющихся», похоже, сам колеблется, — сказал Саладин.

Маймонид глубоко вдохнул.

— Прости меня, сеид, но мы не сможем удержать Аскалон таким малочисленным отрядом.

В этот момент их лошади взобрались наверх огромной дюны и у Маймонида появилась возможность взглянуть на Аскалон, похожий на изумрудный остров. Казалось, что Бог уронил на землю кусочек рая, чтобы тот служил мостом между двумя адами-близнецами: Негевом и Синаем. Город окружали блестящие ряды пальм с гроздьями фиников. Белые каменные дома, сверкающие, словно мраморные, стояли посреди аккуратно подстриженной травы, а вдоль домов росли ухоженные кусты роз.

Саладин затаил дыхание, глядя на город, который часто называл настоящей жемчужиной халифата. Маймониду показалось, что он видит в глазах султана слезы.

— Ты прав, друг мой. Таким малочисленным отрядом Аскалон не защитишь. — Саладин помолчал. — Ты помнишь, что написала Мириам?

Маймонид кивнул. Как он мог забыть? Однако раввин вдруг почувствовал, что султан уже разговаривает не с ним. Он как будто обращается к кому-то невидимому.

Саладин подъехал к крепкой пальме, растущей у колодца в предместье Аскалона. Из домов стали выходить горожане, вероятно полагая, что приехали торговцы, направляющиеся в Египет. Купцы, чья деятельность была источником жизненных сил города, знали, что предельная любезность привлекает людей в их город. Любопытные зрители, большей частью дети в ярких хламидах или женщины в черных бедуинских косынках, похоже, даже не подозревали, что сегодняшние гости не простые торговцы глиняной утварью. Скорее всего, им никогда прежде не доводилось видеть султана, да они бы и не поверили, что такая царственная особа снизойдет до того, чтобы посетить их крошечный, отдаленный городок. И уж совсем не подозревали люди, что по зеленым ухоженным улочкам оазиса скачет сама судьба мира.

Саладин спешился и опустился на колени у пальмы, словно в молитве. «Нет, — подумал Маймонид, — не в молитве. Как будто воскрешая нежные воспоминания».

— Под этим деревом я впервые полюбил женщину, — признался Саладин, поглаживая шершавой рукой толстый ствол, как если бы ласкал ту возлюбленную, о которой говорил. — Мне было четырнадцать. Как бы я хотел вернуть то время! Хотел, чтобы те мгновения длились вечно! Увы, все в мире заканчивается.

Маймонида кольнуло ужасное предчувствие. Он обвел взором любопытных жителей. Дети смеялись над странным поведением гостя. Некоторые женщины затолкали детей назад в дом, явно побаиваясь намерений безумного гостя и его до зубов вооруженной свиты.

О, мой Бог! Бедные люди… Маймонид почувствовал, как холодок, сжимавший желудок, стал подбираться к сердцу.

— Султан не собирается спасать Аскалон, верно?

Саладин встал и повернулся к пальме спиной. Что-то темное и ужасное сверкнуло в его глазах.

— Я спасу Аскалон, мой друг. Разрушив его.

Из конской упряжи своего жеребца Саладин достал топор. Не говоря ни слова, он повернулся к пальме, которая сохранила воспоминания о его первой ночи любви, и нанес сильный, решительный удар топором.

Воины тут же спешились и стали метаться по городу. Кто-то забегал в дома напуганных жителей и приказывал им выходить на улицу, остальные остались в центре города, высоко держа султанское знамя с изображением орла. Они не бандиты — уверяли воины горожан, когда появились обозленные бедуины и стали размахивать саблями, — но любой, кто встанет у них на пути, будет считаться предателем. А отряд стоящих наизготовку лучников грозил воплотить угрозу в жизнь.

Маймонид в полном ужасе наблюдал, как солдаты Саладина методично разрушают город. Рубят, а потом поджигают деревья. Огонь, охватив аккуратно подстриженную траву и кусты роз, перекинулся на соломенные крыши зданий. Казалось, не прошло и нескольких минут, как весь город был в огне.

Глаза раввина наполнились слезами, когда он увидел; как солдаты Саладина высыпают белый порошок в жизненно важные колодцы Аскалона. Если ничего не подозревающий человек напьется из колодца, его горло вскоре будет обожжено смертельным пеплом. Пророк запретил мусульманам жечь деревья и отравлять колодцы, и Саладин за многие годы войны с франками строго придерживался исламского военного кодекса. Но сейчас султан, по-видимому, не имел выбора. Аскалон должен быть стерт с лица земли, чтобы Ричард отказался от своих планов воспользоваться оазисом как плацдармом для нападения на Египет.

В этом и заключается безумие войны: чтобы спасти город, его нужно уничтожить. Превратить Аскалон в бесполезную для врага территорию, которую он планировал использовать в качестве центра снабжения перед длительным, суровым переходом через Синай. Горящий оазис заставит армию Ричарда повернуть назад. Маймонид понимал: этот акт вандализма спасет Каир. Исчезнет один город, один древний оазис красоты в этой холодной суровой пустыне, но будут спасены тысячи городов от западного океана — от границ государств Магриба — до земли восходящего солнца и самой Индии.

Но когда раввин взглянул на своего измазанного в золе и саже друга, который молча смотрел на пылающий город, он задался вопросом: разве сегодня в огне не умерла и частичка самого Саладина?

Город погибал в огне. Саладин в последний раз преклонился перед срубленным деревом, где впервые познал любовь и радость женского прикосновения. И впервые за многие годы дружбы Маймонид увидел, как по щекам султана текут слезы.

Самый могущественный человек на земле плакал из-за утраченной любви и мира, в котором красоту иногда бросают на алтарь власти.

Глава 55

ЖЕРТВА СЭРА УИЛЬЯМА

Ошеломленный Ричард с недоверием взирал на клубы дыма, которыми были окутаны тлеющие руины Аскалона, и вздымающиеся к синему небу черные столбы — и все это на расстоянии пятисот шагов от него.

Ричарда Львиное Сердце охватил праведный гнев вперемешку с дьявольским отчаянием — оба эти чувства раздирали королевское сердце. Ричард не знал, какое чувство все-таки одержало верх, но результат был одним и тем же. Он выхватил меч и бросился в песчаную пустыню, не сумев подавить вспышку раздражения, простительную только ребенку.

Он чуть не взорвался, когда услышал за спиной низкий смех. Король повернулся к еврейке-пленнице, которая скакала вслед за ним. У нее были связаны руки, а ноги привязаны к бокам коричневой кобылы, которую ей выделил Ричард. Когда ее презрительный смех эхом отозвался в ушах, Ричард понял, что совершил недопустимую ошибку, не заткнув иудейке рот.

— Твой султан сошел с ума!

Это были пустые слова, свидетельствующие о бессилии, но единственные, которые пришли ему на ум при опустошающем душу осознании того, что противник его одурачил.

Мириам продолжала улыбаться, несмотря на очевидную ярость, написанную на лице ее захватчика.

— Это предупреждение, ваше величество, — гордо заявила она. — Для человека, готового разрушить то, что он любит больше всего, с целью помешать своему врагу, не существует границ.

Ричард был уже по горло сыт неуважением, которое проявляла эта безбожница. Черт бы побрал галантность! Он поднял свой меч и подошел к пленнице. Мириам перестала улыбаться, но страха в ее глазах король не заметил. Нет, она больше оскорблена, чем напугана этой недвусмысленной угрозой. Что ж, может, она испугается, когда он перейдет от слов к делу?

— Когда я пошлю ему на блюде твою голову, он увидит, насколько далеко могу пойти я сам.

Несмотря на все возрастающую ярость Ричарда, черноволосая красавица лишь пожала плечами.

— Полагаю, король переоценивает чувства султана ко мне. У него много женщин, и он, вероятно, уже давно забыл меня.

И она подмигнула ему. Подмигнула!

Ричард почувствовал, как утихает ярость и ей на смену приходит изумление. Кто эта удивительная женщина, которая не боится смерти? Величайший король Европы стоял под палящим солнцем (жар еще усиливался от пламени, бушующего над разрушенным оазисом) перед этой еврейкой и ощущал себя совершенно беспомощным. Единственной женщиной, которая заставляла его чувствовать себя таким беспомощным, была его мать Элеонора в те редкие минуты, когда он в детстве заслуживал ее неодобрение. Его мать обладала необыкновенной способностью — она могла заставить даже самых могущественных мужчин съежиться под своим немигающим неодобрительным взглядом. Элеонору и Мириам разделяла пропасть веры и воспитания, бывшая шире, чем вселенная, тем не менее их объединяло нечто общее — способность одной лишь интонацией превратить гордых воинов в пристыженных детей.

— Сомневаюсь, Мириам, — наконец произнес он, опуская меч. Мириам встретилась с ним взглядом, и короля вновь охватило знакомое чувство. Как будто он знал ее давным-давно, дольше, чем живет на этой жестокой, оскверненной земле.

Из странного, почти гипнотического состояния короля вывело прибытие Уильяма. Рыцарь подъехал к королю после того, как поближе осмотрел разрушенный город.

— Сир, колодцы отравлены, — сообщил он, как всегда, прямо. — Несколько наших воинов, сойдя с ума от жажды, испили из них и поплатились за это.

Ярость Ричарда утихла перед жестокой действительностью пылающих стен. Бессмысленно кипятиться и злиться на правду, которую невозможно изменить.

— У нас нет выбора, мы вынуждены вернуться, — усталым голосом произнес он. — Без питья и еды люди не перейдут пустыню.

Вот. Готово. Блестяще разработанный план, над которым несколько месяцев корпели его советники, развеялся вместе с черным дымом, окутавшим руины Аскалона.

Признав позор поражения, Ричард вскочил на жеребца и потянул за уздцы, готовый повернуть назад, и в этот миг от песчаной дюны к нему приблизился часовой. Веснушчатый сицилиец, покрасневший от волнения и понимания срочности дела, сообщил:

— Сир, мы выследили в пустыне отряд воинов Саладина. Их шесть человек, и они направляются на восток.

На губах Ричарда заиграла нежная улыбка.

— Тогда еще не все потеряно, — произнес он и повернулся к своему любимому рыцарю, с которым они несколько отдалились после резни при Акре. Возможно, небольшая погоня даст его солдатам шанс выпустить пар и выплеснуть недовольство от потери Аскалона. А совместная операция поможет наладить отношения со старым другом. — Уильям, поедешь со мной.

Рыцарь удивленно приподнял бровь, но тут же повиновался.

— Слушаюсь, мой король.

Ричард выхватил у стоящего поблизости пажа свое королевское знамя — пурпурный флаг с золотым львом. Размахивая знаменем (знак рыцарям-тамплиерам следовать за ним), Ричард поскакал в пустыню искать свою добычу.

* * *

Из засады, устроенной на скалистом склоне, отряд воинов Саладина наблюдал за приманкой у подножия горы. В окрестностях Аскалона был оставлен небольшой отряд султанской армии, который терпеливо дожидался прибытия легионов Ричарда. Им был дан строгий приказ: заманить рыцарей Ричарда, отделить их от основной армии и захватить по меньшей мере хотя бы одного живого тамплиера. С самого начала войны у султана не было надежных разведданных, и никто не ожидал, что иудейка вновь раздобудет чрезвычайно важную информацию.

Похоже, уловка сработала. По пыльной пустыне, не скрываясь, проскакала горстка солдат, заблудившихся шпионов. Они еще раньше заметили часового, спрятавшегося за огромными валунами на западе. Вскоре тот поднял тревогу и на поимку мусульман отрядили крестоносцев. Саладин верно предугадал, что его юный противник захочет смягчить горечь поражения при Аскалоне и захватить солдат султана, спланировавшего это унизительное поражение.

Того, что случилось дальше, они даже не ожидали. За западными холмами взметнулся столб пыли, и грохот десятков конских копыт эхом пронесся по долине. Отряд крестоносцев преодолел усыпанный валунами холм и помчался прямо в расставленную ловушку.

Находясь в укрытии, ассирийский пехотинец по имени Камаль ибн Абдул Азиз, руководивший этой операцией, вытащил небольшую подзорную трубу, чтобы получше рассмотреть сражение. Франки преследовали свою добычу, которая в притворном ужасе и удивлении пустилась в бегство. Приманка все глубже и глубже завлекала крестоносцев в песчаные дюны.

Камаль уже поднял свою почерневшую на солнце руку, чтобы подать сигнал сидящим в засаде воинам, как вдруг в линзе подзорной трубы увидел нечто невероятное.

Человек, возглавляющий нападающих, был одет, как и остальные рыцари, его лицо скрывал тяжелый шлем, но в левой руке он сжимал развевающееся пурпурное знамя. Ревущий лев золотом сиял в лучах полуденного солнца.

Камаль видел это знамя раньше. Он был одним из тех, кому удалось выжить при полном поражении султанской армии при Арсуфе. Молодой воин стал тогда свидетелем, как центральная колонна армии крестоносцев, возглавляемая этим человеком, развернулась и бросилась на своих преследователей. Камаль с неослабевающим удивлением наблюдал, как уже близкая победа мусульман в одно мгновение оказалась в руках франков, когда те сплотились за спиной воина, которого считали и королем, и богом. Сам Ричард Львиное Сердце нес это знамя во время сражения, и все, кому посчастливилось выжить при Арсуфе, никогда не забудут это ужасное зрелище: реющий стяг, который знаменовал поражение и бегство мусульманской армии.

Неужели вражеский король, самый ненавистный на земле человек, скачет прямо в ловушку, расставленную мусульманами? Камаль не знал, то ли его разум помутился от удушливой жары, то ли он на самом деле станет свидетелем исторического момента. Он повернулся, ища подтверждения своим догадкам у Джахана, неотесанного пехотинца из западного Ирана, который тоже следил за развивающимися внизу событиями.

— Неужели мои глаза меня обманывают или действительно сам Ричард Львиное Сердце принял участие в погоне?

Джахан через собственную подзорную трубу вгляделся в знамя, а потом рассмеялся — скрипучий смех, в котором лаконично выразились страх и недоверие, снедавшие сердце Камаля.

— Он отважен, но глуп.

— Он один стоит целой армии, — возразил Камаль, и его глаза блеснули: какая жертва идет к нему в силки! Он повернулся к лучникам, стоящим на выступе скалы позади него. Через секунду им будет подан знак, который изменит мир. Но сначала нужно подать сигнал кавалерии, сидящей в засаде за холмами, чтобы воины сосредоточили все усилия на поимке одного человека.

Саладин приказал привести любого солдата, который бы смог располагать ценными военными сведениями. Вместо этого они принесут султану на серебряном блюде его величайшего врага.

Камаль заметил кровожадный взгляд Джахана и улыбнулся. Они вот-вот станут самыми знаменитыми воинами во всем мире.

* * *

Ричард почувствовал, как учащенно забилось сердце, — так случалось всегда, когда он готов был поразить врага во время боя. Всадник впереди него, облаченный в голубой халат и чалму, уже в следующее мгновение встретится со своим Создателем на конце острого копья Ричарда. Он метнул копье в закругленные пластинчатые доспехи араба, намеренно целясь в самое слабое место, которое, как он знал, находится в складке под левой рукой. И тут разверзся ад.

Долина наполнилась звуком труб, и мчавшиеся во весь дух всадники внезапно развернули лошадей, чтобы дать отпор преследователям. Численность крестоносцев вдвое превосходила численность горстки безбожников, поэтому их наступление граничило бы с самоубийством, если бы не выскочившее из засады подкрепление.

Более тридцати всадников вылетели из своих укрытий, устроенных за огромными валунами у подножия большой песчаной дюны. Ричард почувствовал, как кровь отлила от лица, ибо понял, что по глупости попался прямо в расставленную ловушку. Он хотел отругать себя за то, что жажда мести застила здравый ум, но сейчас было не время для самобичевания. Им необходимо отделаться от сарацин, пока великий крестовый поход не закончился здесь под градом стрел. Ричард не имел ни малейшего желания умереть в этой пустынной долине и войти в анналы истории как король-болван, попавшийся на старую как мир уловку.

Ричарду удалось развернуть лошадь на сто восемьдесят градусов, одновременно копьем отражая нападение мусульманина. Глубоко воткнутое в грудь нападавшего копье раскололось надвое, и король повернулся, спасаясь бегством. Солдаты попытались взять своего полководца в круг, и несколько рыцарей приняли на себя весь град стрел, явно предназначавшийся их сюзерену.

Одна из стрел пролетела через просвет между человеческими телами и вонзилась в левую руку Ричарда. Разрывая несколько слоев металла и кольчугу, зазубренный наконечник впился в плоть, остановившись лишь после того, когда окончательно уткнулся в его раздробленную ключицу.

Ричард почувствовал, как все тело взялось огнем. А когда искры вечных мук прошлись по всей длине деревянной стрелы, засевшей у него в плече, и попали в кровь, словно кипящая кислота, перед ним, казалось, распахнулись врата ада, дабы забрать его к себе. Король старался держать глаза открытыми, но его взор внезапно потускнел, и у него появилось ощущение, будто он попал внутрь черного тоннеля. Его начала поглощать темнота, а слепящий свет пустыни все меркнул и меркнул.

Внезапно пустоту пронзил знакомый голос — и он вновь обрел зрение. Возле него был Уильям, прилетевший, словно ветер. Рыцарь протянул руку и схватил королевское знамя, которое продолжал сжимать Ричард. А потом, даже не взглянув на раненого короля, Уильям Тюдор прорвал защитный круг, пытавшийся вывести короля в безопасное место. Рыцарь с громким смехом держал над головой знамя, даже когда его со всех сторон атаковали сарацины.

— Сарацинские болваны, я — Ричард Львиное Сердце, граф Анжуйский! — воскликнул Уильям. — Ни одному язычнику не выпадет честь взять меня в плен.

И рыцарь поскакал в дюны, в противоположную от короля сторону. Мусульманские солдаты, стремясь захватить человека, который, как они думали, являлся повелителем их врагов, бросились за Уильямом.

Вскоре Уильям исчез.

Ричард увидел, как выживший тамплиер, скакавший рядом с ним, спрыгнул с бежавшей галопом лошади и опустился в седло Ричарда, искусно выполнив прыжок, который он, вероятно, никогда не сможет повторить, но за который его, несомненно, будут до конца военной карьеры уважать товарищи. Этот рыцарь схватил поводья лошади и поскакал с раненым королем прочь из пустыни Негев, в лагерь крестоносцев, разбитый неподалеку от тлеющих руин Аскалона.

Глава 56

ПЛЕННИК

Аль-Адиль в напряженном ожидании сидел рядом с братом. Весть о том, что Ричард Львиное Сердце захвачен в плен оставшимся в засаде отрядом Саладина, пронеслась по Иерусалиму, словно пожар. Короля под неусыпным надзором везли во дворец, поскольку он отказывался говорить с кем-либо, кроме самого султана.

Султан велел усилить охрану вокруг Священного города. Никто не знал, что предпримет армия крестоносцев, узнав, что их король взят в плен, а их планы по захвату Египта провалились. Многие придворные надеялись, что двойной удар наконец-то подорвет боевой дух врагов и те просто сядут на корабль и отправятся домой. Но аль-Адиль не верил в это ни на секунду. Вероятнее всего, враг предпримет отчаянное, решительное наступление на Иерусалим. Эти фанатики бросят все имеющиеся силы на Священный город, ввязавшись в окончательное сражение, исход которого трудно даже предсказать.

В зале правосудия повисла напряженная тишина, таившая в себе предчувствие неминуемой гибели, когда все придворные Саладина выстроились в ряд при полном параде, чтобы приветствовать короля неверных. Аль-Адиль знал, что его брат строго придерживался протокола, особенно когда дело касалось монархов, но лично он больше всего хотел перерезать горло этому королю-мальчишке, который причинил его народу столько вреда. Кровь Акры и Арсуфа не может остаться безнаказанной.

В прихожей раздался звук гонга, и с каждого парапета в замке ему эхом отозвались трубы. Аль-Адиль взглянул на Саладина, который выпрямившись сидел на троне. В ожидании встречи со своим заклятым врагом он был совершенно бесстрастен — на его лице не дрогнул ни один мускул.

Массивные серебряные двери в зал распахнулись, и стражи тут же вытянулись в струнку, когда молодой командующий отрядом победителей, ассириец по имени Камаль ибн Абдул Азиз, гордо шагнул вперед. Храброго парня уже считали одним из настоящих героев войны, и аль-Адиль нисколько не сомневался, что этот счастливчик будет стоять на плечах своей невероятной победы всю оставшуюся жизнь.

Придворные затихли в суеверном трепете, когда увидели идущего вслед за Камалем высокого человека в сияющих латах и сверкающем золотом нагруднике. Все вытянули шею, чтобы разглядеть, как выглядит этот мальчишка-король, но его лицо все еще скрывал тяжелый шлем.

Камаль низко поклонился султану, а потом с дерзкой самоуверенностью, свойственной молодежи, которая случайно снискала славу, вскинул голову.

— Сеид, позволь тебе представить твоего уважаемого противника, короля Ричарда Плантагенета, графа Анжуйского, короля Англии и Франции.

Саладин не шелохнулся. Он, словно ястреб, смотрел на своего противника. Аль-Адиль заметил странное выражение на лице брата. Что тут смешного?

Человек в доспехах шагнул вперед и встал прямо перед султаном. Поднял шлем и показал лицо.

Это оказался сэр Уильям Тюдор, рыцарь, который служил эмиссаром у Ричарда и приезжал умолять султана спасти жизнь своему королю.

Все присутствующие в изумлении открыли рот. Придворные переводили взгляд с Уильяма на султана, а затем на молодого Камаля, который явно был сбит с толку неожиданным потрясением, охватившим всех присутствующих.

И тут, к удивлению аль-Адиля, Саладин рассмеялся. В его смехе не было ни иронии, ни злости, лишь искреннее, неподдельное веселье от нелепой ситуации. Аль-Адиль почувствовал, как от заразительного до боли в животе смеха султана испарилась его собственная ярость, и вопреки своей воле присоединился к всеобщему неуемному веселью.

Смех быстро охватил весь двор, круша цепи ужасного напряжения, страха и ожидания, которые сковывали грудь собравшихся.

Именно в этот момент аль-Адиль понял, что посреди войны и безумия ничего другого не остается, как смеяться над крайней нелепостью человеческой природы.

Лишь два человека не поддались всеобщему веселью — озадаченный Камаль, который продолжал считать, что поймал золотую рыбку, и сэр Уильям, который мужественно стоял, высоко подняв голову. Наконец даже рыцарь не смог сдержать улыбки.

— Для меня огромная честь вновь видеть султана, — произнес Уильям, и толпа затихла. Он говорил по-арабски с сильным акцентом, но вполне сносно. За последние несколько месяцев рыцарь достиг заметных успехов в изучении языка народа, уничтожить который он приехал с другого конца земли.

Саладин щелчком пальцев подозвал одного из стражей.

— Приготовьте для сэра Уильяма лучшие покои во дворце, — приказал он. — Как только сэр Уильям отдохнет с дороги, пусть присоединяется ко мне за ужином.

После этого султан повернулся к юноше, который в мгновение ока из героя превратился в болвана. Испуганный Камаль ждал услышать решение о дальнейшей судьбе развеселившего весь Иерусалим глупца, который захватил в заложники не того человека.

Но Саладин отнюдь не выглядел суровым. Он смотрел на юношу так, как отец смотрит на маленького сына, потратившего время на странный рисунок, который, вопреки всем своим недостаткам, был пронизан любовью и невинностью.

— Повелеваю наградить Камаля ибн Абдула Азиза одной тысячей динаров за успешный захват Уильяма Тюдора, одного из великих воинов, которые являются гордостью армии противника. И возвести его в ранг моего личного телохранителя.

Придворные удивленно зашептались. Аль-Адиль заворчал. Будь его воля, он выпорол бы мальчишку перед всей армией за то, что тот попался на глупую уловку. Камаль, по-видимому, ожидал нечто среднее между двумя этими решениями своей судьбы и был явно озадачен великодушием султана. Юноша пал ниц, коснувшись головой земли в знак крайнего уважения, — обычно в такой позе люди молятся только Аллаху.

— Милосердие султана не знает границ.

Саладин широко улыбнулся.

— Это всего лишь достойная награда, — ответил султан. — Ты оказал нам по-настоящему ценную услугу, за которую я буду вечно благодарен. Сегодня ты рассмешил меня, а в мире, где правят печаль и смерть, умение веселиться — самый ценный дар.

Глава 57

СОБЛАЗНЕНИЕ КОРОЛЯ

Мириам аккуратно зашила плечо Ричарда иглой с шелковой нитью. Самое сложное было позади. Первой непростой задачей оказалась глубоко засевшая в плече короля стрела, которую надо было вытащить под подозрительными взглядами рыцарей, так и ждущих с ее стороны покушения на короля. Когда Мириам в конце концов удалось вынуть острие стрелы из лопатки, она столкнулась с новой проблемой: срочно требовалось остановить внезапное кровотечение. На мгновение Мириам показалось, что она задела артерию и Ричард Львиное Сердце скоро скончается от кровопотери. Но, несмотря на то что она с радостью послала бы эту кровожадную собаку прямо в ад, Мириам понимала, что умрет вслед за Ричардом, а ей не хотелось своей казнью доставлять удовольствие крестоносцам.

Используя особые травы, которые она собрала в Арсуфе, когда Ричард впервые сообщил, что ей придется сопровождать его армию в Аскалон в качестве лекаря, Мириам наконец остановила кровотечение и, возможно, распространение инфекции. Единственное, что теперь осталось, — зашить рану.

Во время этой мучительной операции она с удивлением отметила, что Ричард пребывает в сознании. Будь на его месте кто-то другой, он бы уже давно с радостью погрузился в черноту, чтобы избежать мучительной боли. Но Ричард Львиное Сердце, судя по всему, был решительно настроен доказать и себе, и ей, что он на голову выше остальных.

Поэтому Мириам продолжала с ним разговаривать, понимая, что звук ее голоса по меньшей мере отвлечет короля от болезненной операции, которую она вынуждала его выносить. Из бессвязного бормотания Ричарда она поняла, что произошло. Солдаты Саладина заманили крестоносцев в ловушку, и сэр Уильям намеренно попался в западню, расставленную для самого короля.

— Должно быть, твои рыцари очень любят тебя, если решаются вместо короля оказаться в заложниках, — сказала Мириам, продолжая накладывать швы на длинную рану на левом плече.

Сейчас, когда подействовали заживляющие травы, Ричард выглядел бодрее. Он дал знак солдатам, чтобы оставили их одних. Солдаты колебались, но, взглянув в глаза короля, горевшие решимостью, повиновались. Мириам поняла, что впервые осталась одна в личных покоях Ричарда. Любая женщина почувствовала бы себя неловко от неожиданной близости, особенно когда король явно положил на нее глаз, но Мириам сама ожидала подобной возможности. За последние несколько недель ее положение стало крайне шатким. А теперь, когда был разрушен Аскалон, неизвестно, что предпримет Ричард, если узнает о ее роли в крушении своих грандиозных планов. Мириам понимала: есть единственный способ снискать расположение короля и выиграть немного драгоценного времени.

Странно, но для нее, похоже, все дороги ведут в Аскалон. Прошло почти двенадцать лет с тех пор, как захватили караван ее родителей, идущий из Каира в Дамаск. Именно у Аскалона, выскочив из-за песчаных дюн, на них напал отряд франков. Здесь погибли ее родители, и много лет она верила, что ее душа погибла вместе с ними. А сейчас Аскалон сгорел дотла, и Мириам, чтобы выжить, стремится завоевать любовь короля душегубов, лишивших жизни ее родителей. Ах, неугомонный Бог-насмешник!

Ричард заерзал, однако Мириам продолжала осторожно сшивать рану. Он смотрел в никуда, размышляя о своем друге и тех ужасных мучениях, которые ему, должно быть, приходится сносить от рук Саладина. Разумеется, Мириам знала, что Уильяма, скорее всего, примут как почетного гостя, в соответствии с султанским кодексом чести, но этому варвару не понять подобной обходительности. В то же время Мириам чувствовала, что душевные страдания Ричарда помогут ей завоевать его сердце, чтобы воплотить в жизнь свой очередной план.

— Уильям — человек чести, — после довольно продолжительной паузы произнес король, и Мириам уловила в его голосе горечь. — Я часто спорю с ним, но в глубине души знаю, что он моя лучшая половина.

Мириам заметила, что сегодня Ричард не в себе: он больше не прячется за свои обычные хвастовство и браваду. По-видимому, потеря друга вкупе с унизительным крушением главных стратегических планов разрывала королю сердце. Мириам видела, что переживания притупляют неусыпную бдительность Ричарда, и надеялась, что сумеет сыграть на этом.

— Король не перестает меня поражать.

Ричард удивленно взглянул на девушку.

— О чем ты?

— Я слышала, что ты безжалостен и жесток, — таким я тебя сама видела, — ответила Мириам, тщательно подбирая слова. — Однако я чувствую, это всего лишь маска.

Ричард смерил ее странным взглядом, как будто она, сама того не желая, задела его самое больное место.

— Для пленницы ты ведешь себя слишком дерзко.

Мириам засмеялась, намеренно добавив женской игривости к смеху.

— А я думала, что являюсь почетной гостьей.

Ричард впервые с тех пор, как его принесли с поля боя, улыбнулся.

— Я тронут!

Пока Мириам правой рукой зашивала рану, длинными пальцами левой руки она нежно массировала плечо короля.

— Ричард Аквитанский, ты пришел сюда, чтобы перевернуть мой мир с ног на голову?

Ричард Львиное Сердце опустил глаза, его улыбка погасла.

— Это мой долг как короля Англии.

Мириам решилась на дерзкий поступок.

— А твой отец — кажется, Генрих? — говорят, был против этого крестового похода.

Она почувствовала, как напрягся Ричард. Взгляд его стал холодным, а плечо чуть дернулось, когда иголка царапнула живую плоть.

— Прости меня, — извинилась Мириам. — Рана еще свежая.

Пусть Ричард сам догадывается, что именно она имела в виду.

Король потянулся к девушке и погладил нежную кожу ее ладони. Мириам едва сдержалась, чтобы не отстраниться от него, но в последний миг взяла себя в руки: в конце концов, именно этого она и добивалась.

— Скажи мне, Мириам, где бы ты сейчас была, если бы я не пристал к вашим берегам?

— Скорее всего, в иерусалимском гареме, строила бы козни новой возлюбленной Саладина.

При упоминании имени врага в Ричарде взыграла желчь.

— Ты заслуживаешь большего.

Мириам сделала последний стежок и положила иголку с ниткой на маленькую буковую подставку у военной походной кровати, служившей королю ложем.

— Чего еще желать женщине, если не быть королевой? Я уверена, что каждый мужчина желает быть королем.

Ричард глубоко вдохнул и встал. Попытался расправить раненое плечо и поморщился.

— Трон — тюрьма, — признался он. — Все деяния правителя пристально изучает враг, надеясь заметить слабину. Каждую ночь просыпаешься в холодном поту от того, что в комнате может затаиться убийца.

Воображение Мириам на мгновение нарисовало приятную картину того, как убийца подкрадывается во сне к Ричарду. Но она отмахнулась от нее и, делая вид, будто ей интересны сокровенные мысли короля, продолжила весь этот фарс.

— А чем бы ты занимался, если бы на тебя не давила корона?

Ричард повернулся к ней, его глаза внезапно загорелись.

— Я часто спрашивал себя об этом с тех пор, как прибыл в Палестину. Скорее всего, я был бы художником.

Меньше всего Мириам ожидала услышать такой ответ.

— Ты… рисуешь?

На лице молодого монарха засияла озорная улыбка. Он подошел к кровати, сунул руку под шелковое одеяло, подбитое пухом, и достал свиток. Затем, чуть помешкав, король протянул свиток девушке. Мириам взяла его и намеренно присела на кровать. Развернув свиток, она удивленно уставилась на сделанный голубыми чернилами набросок. Как она догадалась, на бумаге была изображена Дева Мария с Христом на коленях. Набросок был выполнен довольно искусно, но больше всего Мириам поразило печальное лицо Богородицы.

Это было лицо Мириам.

— Поразительно! — восхитилась Мириам, стараясь не обращать внимания на холодок, пробежавший по спине.

— Никто никогда этого не увидит, только ты, — сказал Ричард. Сейчас он был похож на ребенка, который обрадовался, что наконец-то нашел, с кем поделиться особой тайной. — Придворная знать вряд ли захочет видеть на месте короля художника.

Да, не захочет, ведь им нужен безжалостный убийца, который не щадит ни женщин, ни детей.

— Я сохраню твою тайну, — пообещала Мириам, разыгрывая робкое удовольствие от того, что ее допустили в святая святых.

Ричард улыбнулся, и в этой улыбке девушка уловила тень его обычного высокомерия.

— Как ты сохранила мои военные планы?

Мириам замерла. Неужели он знает, что она в ответе за падение Аскалона? Если знает, то игра, в которую она ввязалась, закончится очень печально.

Но Ричард рассмеялся, и смех его был искренним.

— Не бойся. Я восхищен твоей храбростью еще с тех пор, как ты во время своего первого визита вторглась в палатку моего полководца.

Отлично. Он продолжает думать о том постыдном случае, когда она попалась в его ловушку. Похоже, он остается в блаженном неведении, что ее способности к шпионажу претерпели значительные изменения в лучшую сторону в сравнении с первыми робкими попытками.

Ричард пожал плечами и присел рядом с ней на кровать. Мириам почувствовала, как учащенно заколотилось сердце. Но она велела себе: «Сосредоточься!»

Ричард забрал рисунок, свернул бумагу и положил свиток на прежнее место.

— Как бы там ни было, твой султан разгадал мой обман. — Ричард замолчал и погрустнел. — Очевидно, он гений военной тактики. Я полагал, что меньше всего он будет ожидать, что я двинусь завоевывать Аскалон. Я, безусловно, должен учитывать его талант в своих дальнейших планах.

Мириам коснулась руки короля.

— Я слышала, что способность учиться на ошибках есть мерило королевского величия, ваше величество.

Ричард взял ее за руку и пожал. Она выдавила робкую улыбку. Его прикосновение было неловким, как будто он не привык прикасаться к женщинам.

— Зови меня Ричард. С тех пор как я покинул Англию, меня никто не называл по имени.

Мириам опустила глаза, изображая внезапную застенчивость.

— Хорошо, Ричард.

Ричард наклонился, его лицо оказалось в опасной близости от ее лица. Она видела его пылающие щеки, глаза, в которых проглядывал страх — страх ребенка, ступившего в воду, чтобы получить свой первый урок плавания.

— Я устал от этой войны, Мириам, — мягко произнес он. — И мне так одиноко. Уильям был моим единственным другом, но я, скорее всего, больше никогда его не увижу.

Он коснулся ее волос, и Мириам, не в силах сдержаться, поежилась. К счастью, Ричард неверно истолковал причину ее неловкости.

— Ты любишь его, да?

Мириам, понимая, что она идет по тонкой грани, отделяющей соблазнение от беды, старалась тщательно подбирать слова.

— Люблю, но думаю, нам не суждено быть вместе.

Казалось, Ричарда удовлетворил ее ответ. Он был похож на правду, а Мириам выглядела верной и преданной возлюбленной, которая в то же время не исключала других возможностей.

— Я могу тебя попросить, Мириам?

— Проси.

Ричард погладил девушку по щеке, истолковав ее румянец как проявление робости. Он и не думал, что в ней клокочет скрытая ярость.

— Забудь его на одну ночь.

— Ричард…

Рыжеволосый юноша прижал палец к губам Мириам, пресекая нерешительные протесты. Она почувствовала, как дрожит его палец у нее на губах.

— Мы оба вдали от тех, кого любим, — произнес он, понизив голос до шепота. — Мы втянуты в безжалостную войну. Я уже целую вечность не знал любви, не чувствовал нежного прикосновения. Неужели мы не можем провести одну ночь как мужчина и женщина, без давящего на нас бремени истории?

И Ричард поцеловал ее.

Когда Мириам очутилась в его объятиях, она мысленно представила перед собой Саладина.

* * *

Когда с обязательным пунктом было покончено, Мириам лежала в кровати Ричарда и рассматривала складки малинового шатра над головой. Ричард Львиное Сердце, прильнув к ней, спал — подействовали лекарственные настои из травы, которые она ему давала, и изнеможение, которое всегда бывает у мужчин по окончании любовного акта.

Мириам продолжала убеждать себя, что у нее не было выбора. Единственный способ гарантировать себе жизнь в роли пленницы — завладеть сердцем Ричарда. Но сейчас, когда они перешагнули границу, Мириам поняла, что статус королевской любовницы будет ей на руку и в кое-чем другом. Ричард явно недооценивает ее способности и не верит в преданность иудейки султану-мусульманину. Это заблуждение можно обыграть таким образом, чтобы ее народ получил решающее преимущество.

Она сделает вид, будто очарована одиноким Ричардом, и воспользуется своим статусом наложницы, дыбы выведать самые потаенные секреты франков. Это не только поможет ей сохранить жизнь в компании варваров, но и даст шанс людям, которых она любит, противостоять безжалостным захватчикам.

Мусульмане верят, что рай находится под сенью мечей. Но ей-то лучше знать. Ее народ многие века находился под сенью враждующих креста и полумесяца, и нет там никакого вечного сада, лишь зыбучие пески и неистовые воды. Но не это главное. Мириам больше не верила в мифические обещания. В мире предательства и смерти единственный рай тот, который ты построил своими руками. Отныне она не будет уповать на прихоти Бога, который ее спасет. Она сама примется за дело.

Мириам отдавала себе отчет, что ее предупреждение об Аскалоне изменило ход войны. Этим фактом она очень гордилась, хотя понимала, что история, возможно, никогда не узнает, что крестоносцы потерпели сокрушительное поражение благодаря тщательно подобранным словам одной неизвестной еврейки. И она сделает все от нее зависящее, чтобы загнать этих чудовищ в море.

Но когда Мириам, лежа в объятиях мясника, почувствовала, как его теплое, липкое семя, словно ядовитый гной, заполняет ее лоно, девушка едва сдержала рвоту. Ей стало не по себе при мысли о том, что она натворила. Пытаясь примириться с собственным выбором, она вспомнила свою любимую притчу из Библии. Притчу об Эсфири, еврейской девушке, притворившейся персидской принцессой и разделившей ложе с чужеземным королем, чтобы спасти свой народ.

Может быть, она будет новой Эсфирью, героиней, которая сносила ласки врага, чтобы вмешаться в Божий промысел и спасти избранных и их союзников. Однако эта спасительная мысль тут же была перечеркнута ужасным предчувствием. Несмотря на все свои старания, Мириам не могла отделаться от мысли, что путь, на который она ступила, ведет к одному. К смерти.

Глава 58

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Маймонид сидел за столом султана рядом с Уильямом. В течение двух последних недель Саладин каждый вечер ужинал с рыцарем. Время от времени они трапезничали только вдвоем. Иногда султан приглашал присоединиться к ним избранных советников. Сегодня он в третий раз пригласил на ужин раввина. В этом не было бы ничего удивительного, если бы раньше Саладин не предпочитал ужинать один, за исключением тех случаев, когда требовалось его присутствие за столом, чтобы обсудить насущные военные вопросы. Или того требовала дипломатия. Маймонид начал понимать, что султан, будучи всегда погружен в кипучую деятельность, считает ужин единственным временем суток, когда он может побыть один, собраться с мыслями. По крайней мере, до того, как каждая минута его ежедневного графика не была посвящена войне, все было именно так.

Вначале лекарь думал, что регулярные ужины с Уильямом — обычное проявление величайшего султанского гостеприимства по отношению к «гостю», но когда Маймонид стал свидетелем того, как эти двое увлеченно спорят — часто до глубокой ночи, — он сделал вывод, что Саладин нашел в этом вражеском рыцаре нечто поистине ценное: ровню своему уму. Компания Уильяма явно бодрила и восхищала султана.

К этому выводу, по-видимому, пришел и аль-Адиль, который с явной неохотой жевал кебаб из ягненка. Он то и дело с кислой миной, словно ревнивая любовница, поглядывал на Уильяма, когда тот услаждал слух султана рассказами о своем родном поместье в какой-то варварской стране под названием Веле или Уэльс (как-то так). Впервые Маймонид понимал настроение курда-гиганта. Раввин, чувствовавший себя незыблемо в роли духовника султана, тоже встревожился, когда увидел, насколько легко этот темноволосый рыцарь завоевывает его место.

Обеденный стол в длинной парадной зале ломился от земных щедрот. Сочная жареная курица соседствовала с различными видами мяса, начиная от пряного кролика и ягненка и заканчивая более привычной пищей для пустыни — кусками козьего и верблюжьего мяса. Последнее было подано исключительно для аль-Адиля, который никогда не признавал цивилизованную кухню. Маймонид последовал совету своего личного врача и воздержался от красного мяса, которое в последнее, время плохо сказывалось на желудке, и наполнил золотое чеканное блюдо не мясом, а ароматной похлебкой из шпината, бобов и турецкого гороха, присовокупив к нему добрый ломоть хлеба, смоченный в оливковом масле. Раввин заметил, что султан абсолютно счастлив со своей обычной тарелочкой чечевичного супа. В отличие от него Саладин, наоборот, несмотря на все предостережения врача, настаивал на том, чтобы ему подавали такую же скромную пищу, как и его воинам, стерегущим границы королевства от вторжения франков. Пока солдаты не вернутся домой и не отведают жирную курочку или кусок мяса, он тоже ограничит себя в подобных излишествах.

Саладин расспрашивал Уильяма об английских университетах, интересовался, можно ли их сравнить с такими учебными заведениями, как аль-Азхар в Каире. Рыцарь с заметным стеснением признался, что организация обучения на его родине находится в зачаточном состоянии. Но франк, казалось, хотел побольше узнать о системе обучения в мусульманском мире. Особенно его заинтриговал исламский обычай основывать университеты на частные сбережения. Это была давняя традиция, когда богатые мусульмане завещают учебным заведениям пахотные земли и доли в предприятиях, чтобы те приносили постоянный доход и позволяли школам существовать независимо от прихотей государственного финансирования. За последние столетия университет аль-Азхар вырос и сейчас процветал, несмотря на шумные смены правительства и государственную идеологию Египта. Университет уже тогда был величайшим исламским центром образования, когда Египет являлся владением шиитских имамов, и оставался таковым до сих пор, хотя Саладин низвергнул халифов династии Фатимидов и установил правление суннитов.

Саладин намекнул на то, что Англии следует стряхнуть экономическую и образовательную замшелость и основать университет с такими же источниками финансирования, так чтобы учебное заведение не зависело от правительства и в нем обучалась молодежь королевства. Возможно, если европейцы научатся ценить знания превыше военного дела, как когда-то поступили их предки греки, они смогут добиться изменений к лучшему в своей застойной цивилизации. Казалось, слова Саладина глубоко тронули Уильяма и он с удовольствием продолжил бы разговор, чтобы побольше узнать об аль-Азхаре, но в этот момент резные деревянные двери в столовую распахнулись и к Саладину нервной походкой направился лысеющий паж с бородавкой, растущей на самом кончике носа. В комнате тут же повисла тишина. Султан не любил, когда его беспокоили во время трапезы. Только если дело не терпело отлагательств. Саладин тут же из милого хозяина превратился в сосредоточенного командира.

— В чем дело?

Паж взглянул на Уильяма и доложил:

— Сеид, прибыл посол от франков.

Султан удивленно приподнял брови и повернулся к Уильяму:

— Ты ожидал подобное?

Уильям покачал головой.

— Принципиальная позиция моего короля — не выкупать пленных солдат, — ответил он. В его голосе сквозили сожаление и горечь. — Мои солдаты знают: если они попадут в плен, им придется рассчитывать только на судьбу, которую из-за своей неосмотрительности сами избрали.

— Жестокая и расточительная позиция, — заметил Саладин. Как ни старался султан, он никогда не мог понять этих черствых, примитивных франков.

Уильям пожал плечами и виновато улыбнулся.

— Может быть. Но именно поэтому твоим людям так и не удалось захватить живьем ни одного моего солдата, чтобы учинить допрос.

Аль-Адиль стукнул по столу кубком с жирным козьим молоком.

— У нас есть ты!

— Я полагал, что я гость, а не пленник.

— Как и моя племянница? — помимо воли вырвалось у Маймонида. Уильям опустил глаза, и раввин тут же устыдился. Этот человек — благородный воин, он не отвечает за поведение жестокого короля.

Саладин встал и укоризненно взглянул на обоих — на брата и раввина.

— Оставим это, пока не перешли границы дозволенного, — холодно велел он. Потом повернулся к темноволосому рыцарю: — Вероятно, ты захочешь встретиться со своим собратом и узнать, какие известия от благородного короля Ричарда он нам принес.

* * *

Когда присутствующие на ужине вновь собрались в зале правосудия, а еще нескольких придворных, таких, как кади аль-Фадиль, вытащили из дому, чтобы они явились на эту неожиданную дипломатическую встречу, впустили посланца франков. И раввин открыл рот от изумления.

Перед ними стоял Конрад Монферрат, облаченный в темный плащ с капюшоном. Грудь маркграфа распирало от напускной гордости, лицо казалось непроницаемым и решительным. Однако Маймонид заметил в его глазах затаенный стыд и боль унижения.

Аль-Адиль уже схватился за меч, но хватило одного испепеляющего взгляда султана, чтобы он сдержался. Несмотря на то что Саладин не потерпел бы в своем зале правосудия убийцу-эмиссара, тем не менее его крайне удивило присутствие этого вельможи. Конрада ненавидели даже больше Ричарда, поскольку он являлся последним представителем старого королевства франков, которому удавалось в течение почти двух лет давать отпор султанской армии победителей. И если Ричард был чужеземцем — искателем приключений, который поддался на пустые призывы, Конрад в душе был настоящим крестоносцем. Его ненависть к мусульманам была непоколебимой, она закалялась в течение многих лет сражений, когда он рука об руку бился вместе с такими фанатиками, как Рено де Шатильон. Конрад был врагом Саладина еще до того, как Ричард впервые излил свое семя в лоно какой-нибудь служанки.

Маймонид не понимал, зачем прибыл маркграф. Несомненно, Конрад знал, что в глазах Саладина он даже больший враг, чем этот вздорный юный король. По правде сказать, султан назначил за голову Конрада щедрое вознаграждение, достаточное, чтобы основать небольшое княжество. Зачем этот человек, объявивший себя истинным наследником Иерусалима, рискуя поплатиться жизнью, вошел в логово врага?

Оцепенел не один Маймонид. Вперед шагнул и сэр Уильям, лицо которого вспыхнуло от ярости при виде человека с седеющими висками и обезображенной щекой. Раввин вспомнил вражду, которую заметил между этими двумя мужчинами во время своего визита в лагерь Ричарда, и понял: со временем эта вражда лишь усилилась.

— Это обман, — дрожащим от ненависти голосом произнес Уильям. — Мой король никогда бы не послал этого пса, чтобы говорить от своего имени.

Конрад смерил Уильяма холодным взглядом, затем повернулся к султану.

— Уильям прав, — подтвердил он, и его властный голос гулко прокатился по отделанному мрамором и слоновой костью залу. — Я говорю от своего имени… — Он помолчал, а потом добавил слова, навсегда изменившие ход войны: — И своей армии.

На мгновение Маймониду показалось, что Уильям закончит то, что хотел сделать аль-Адиль. И хотя у рыцаря больше не было оружия, он, казалось, готов был голыми руками оторвать Конраду голову.

Саладин несколько раз моргнул, словно пытаясь переварить услышанное, и продолжил пристально разглядывать лицо Конрада, как часто делал, когда пытался оценить, насколько искренен собеседник. А потом султан заговорил с нарочитой медлительностью, делая ударение на каждом слове, как будто удостоверяясь, что все, о чем он сейчас скажет, нельзя будет истолковать превратно.

— Должен ли я понимать, что ты порвал отношения с Ричардом?

Конрад улыбнулся, но в его улыбке не было теплоты.

— Порву, если мы достигнем понимания.

* * *

С первыми лучами зари над городом разнесся призыв муэдзина, вырвавшийся из мечети «Купол скалы». Маймонид всю ночь глаз не сомкнул, потому что участвовал в горячих спорах с Саладином и его ближайшими советниками. Пока Конрад спал в роскошной дворцовой спальне под неусыпным надзором стражников, которым был отдан приказ при малейшем неповиновении убить гостя, раввин и еще с десяток придворных и военачальников горячо обсуждали выгоды союза с предателем Конрадом. Несмотря на громкие протесты аль-Адиля, султан позволил сэру Уильяму принять участие в их споре. Рыцарь знал Конрада лучше остальных и ненавидел его так же сильно, как ненавидели мусульмане, а султану необходимо было выслушать все прогнозы на будущее, прежде чем согласиться на союз с человеком, который в течение многих лет был их самым непримиримым противником.

Маймонид отчаянно боролся со сном, но изнеможение брало свое. И тело, и душа старика устали от нескончаемых поворотов этой войны. Но чему удивляться? Бог-насмешник нанес очередной удар. Раскол в стане франков, о котором они молились, явился в образе безжалостного политика, готового предать собственный народ.

Пока советники Саладина — и даже сэр Уильям — спорили о том, что предложение Конрада, вероятнее всего, не что иное, как некая уловка, направленная на то, чтобы заманить султана в гнусную ловушку, расставленную коварным Ричардом Львиное Сердце, раввин размышлял над тем, могло ли это быть очередным планом молодого короля. Маймонид, исходя из собственной оценки натуры Конрада и его раздутого самомнения, пришел к выводу, что маркграф всерьез подумывает о союзе против его братьев-христиан. По-видимому, Конрад понял, что Ричард по окончании войны не намерен возводить его на иерусалимский престол. Вся его доблесть, а также годы борьбы против мусульман, упорное, несмотря на нехватку людей и припасов, сопротивление подавляющей мощи армии Саладина вскоре были забыты властолюбивым предводителем вновь прибывших крестоносцев. По мнению маркграфа, Ричарду не удалось бы продвинуться так далеко вглубь Палестины, если бы не мучительные жертвы Конрада и его солдат. И теперь, в момент грядущей победы, проигнорировав все заслуги маркграфа перед христианской миссией, его предали.

По мнению маркграфа де Монферрата, единственным способом восстановить справедливость было предательство предателей. Конрад предложил Саладину объединиться против Ричарда в обмен на господство над прибрежными городами. Если он не может быть королем Иерусалима, что ж, тогда будет правителем Акры.

Разумеется, и самого Маймонида точил червячок сомнения, можно ли доверять такому корыстолюбцу, как Конрад? И тут его поддержал сэр Уильям. Но султан чувствовал, что у них нет выбора. К франкам обязательно прибудет из-за моря подкрепление, и силы захватчиков — волна за волной — в конце концов пробьют их оборону. Если союзников не разделить и не нанести удар по силам Ричарда сейчас, то падение Иерусалима неизбежно.

И поэтому, когда небо на востоке окрасилось багрянцем, Саладин поднял руку в знак того, что он принял окончательное решение. Султан пришел к выводу, что пакт с одним дьяволом просто необходим, чтобы уничтожить другого.

Маймонид взглянул на Уильяма, который бесстрастно, поклоном головы, дал понять, что согласен с решением Саладина. Неожиданно для самого себя раввин вдруг понял, что ему жаль вражеского воина. Для всех остальных присутствующих пакт с Конрадом был всего лишь необходимым злом, которое приведет к завершению войны и великой победе над ненавистной армией Ричарда Львиное Сердце. Однако для Уильяма этот пакт знаменовал начало ужасной трагедии: гражданскую войну, в которой христиане объединятся с безбожниками, чтобы убить других христиан.

Скорее всего, молодой рыцарь никогда не знал о том, что Бог на самом деле — насмешник, но раввин понял, что это поистине гениальный ход великого юмориста. Всего несколько недель назад армия крестоносцев казалась непобедимой. На прибрежной территории поднялась буря, готовая нестись вглубь страны, уничтожая цивилизацию до самого основания. Но произошла неожиданная вспышка — и буря уже готова направить свою разрушительную силу против себя самой.

Крестоносцы падут, но не от холодного света полумесяца, а под ужасным, сокрушающим бременем креста.

Глава 59

НАСТАВЛЕНИЕ ИОАННЫ

Неожиданное прибытие корабля из Англии, на борту которого находилась принцесса Иоанна, было для Ричарда не чем иным, как божественным благословением. После поражения при Аскалоне король не мог избавиться от ужасных мыслей о том, что его надежды и мечты рушатся прямо у него на глазах. Его солдаты отступили к Арсуфу и стали проявлять норов. Все больше и больше воинов требовали атаковать Саладина непосредственно в Иерусалиме. Но Ричард понимал, что это нападение сыграет султану только на руку. Конечно, крестоносцы устали и мучились неизвестностью после нескончаемых месяцев на чужой земле. Рухнула их мечта завоевать пирамиды, и теперь горячие головы в казармах видели только два пути: развернуть рискованное наступление на Священный город или сесть с позором на корабли и несолоно хлебавши отправиться домой. И чем дольше Ричард тянул время, пытаясь найти третий путь, который бы дал им реальный шанс разбить Саладина, не рискуя полным разгромом собственной армии, тем больше солдат на побережье Палестины выражали недовольство нерешительностью короля. В такие минуты Ричарду больше всего не хватало Уильяма. Тот умел успокоить солдат, и те ему верили, ибо считали его самим воплощением рыцарства и чести, обладателем качеств, которые многие полководцы уже давно бросили на алтарь выгоды.

Но прибытие корабля под трепещущими знаменами с изображением золотого льва на фамильном гербе воодушевило Ричарда. Поначалу у него мелькнула мысль, что, по-видимому, весть о трудностях, с которыми сталкиваются их земляки в этом крестовом походе, достигла ушей английской знати и подкрепление уже в пути. Но для его брата Джона, который остался невольным наместником Ричарда в Лондоне, проявление подобного великодушия было по меньшей мере неожиданным. Поэтому Ричард, испытав разочарование, все же не удивился, когда увидел идущий под парусами дромон без сопровождения армады.

Однако его уныние тут же сменилось радостью, когда он разглядел в маленькой весельной шлюпке, которая отчалила от военного корабля и пришвартовалась у берегов Арсуфа, принцессу Иоанну. Наплевав на все приличия, Ричард заключил в объятия свою златовласую сестру, расцеловал ее в обе щеки, которые тут же зарделись от смущения.

В платье с необычно глубоким декольте, расшитым пурпурным и фиолетовым кружевом, — видимо, по последней английской моде, — Иоанна, как всегда, была прекрасна. Но лицо ее было непривычно бледным и печальным. Можно было только догадываться, что ей пришлось вынести от руки озлобленного Джона, от острого языка их матери с тех пор, как Ричард отправился в свое безрассудное приключение. Джон негодовал, потому что Иоанна поддержала притязания старшего брата на престол, а Элеонора не могла простить дочери доверительных отношений со своим покойным супругом Генрихом. В результате Иоанна оказалась в ловушке между двумя самыми могущественными фигурами в королевстве. Ричард знал, что единственным утешением для сестры был лишь тот факт, что мать и брат ненавидели друг друга еще больше, чем презирали ее.

После небольшой экскурсии по Арсуфу Ричард отвел Иоанну в свои покои и большую часть вечера посвятил изложению длинной и печальной истории о своих приключениях в Палестине. Он даже не стал утаивать от нее свою связь с пленницей Мириам. Еще с детства они делились друг с другом самым сокровенным. Мириам все больше и больше раздувала огонь в его сердце, и это было удивительно, учитывая, что в прошлом женщины мало интересовали Ричарда. Он убеждал себя, что просто ищет утешения и хочет развеять одиночество на затянувшейся войне, но его чувства к еврейке стали перерастать в нечто большее. И это пугало короля.

Иоанна с величайшим интересом выслушала рассказ Ричарда, хотя ее явно огорчило известие о том, что первая девушка, которой удалось привлечь внимание короля, намного ниже его по положению. И к тому же еврейка. Сестра стала приводить доводы, пытаясь убедить его в необходимости прекратить эту опасную связь, пока о ней не узнала английская знать. Радости Джона не будет предела, когда до него дойдут слухи о том, что его брат вступил в связь с христопродавицей, и он тут же начнет распускать сплетни о предательстве Ричарда священной миссии.

Но так было угодно судьбе, что их спор прервал стук в обшитую панелями из кипариса дверь. Когда Ричард впустил визитера, он с изумлением увидел, что пришла Мириам. Обрадовавшись приезду Иоанны, он, конечно, забыл о том, что пообещал сегодня отобедать с ней.

Пока Мириам с Иоанной внимательно изучали друг друга, в комнате висела гробовая тишина. Девушки замерли, напоминая двух пантер-соперниц, выжидающих, кто из них нападет первой. Ричард тут же решил вмешаться.

— Мириам, позволь представить тебе мою сестру Иоанну, — сказал король. — Она только что прибыла из Англии.

Мириам, как обычно, неуклюже поклонилась, на лице — ни тени улыбки. Иоанна, не сводя взгляда с гостьи, удивленно подняла брови, потом повернулась к брату:

— Значит, это и есть та еврейка, которая согревает тебе постель, братец?

Мириам сверкнула глазами от подобной бестактности со стороны Иоанны. Ричард понял, что нужно держать этих двух порознь, пока в осажденном лагере крестоносцев не разгорелась маленькая война.

— Прости мою сестру, — с улыбкой, чтобы скрыть неловкость, извинился король. — Всем известен ее острый язычок.

Мириам пожала плечами, как будто обижаться на слова Иоанны было ниже ее достоинства.

— Ничего, — высокомерно ответила она (этот ее тон одновременно и приводил в бешенство, и возбуждал Ричарда, когда относился к нему), — если женщина не может похвастаться красотой, остается быть острой на язык.

Дело принимало скверный оборот. Ричарду, поскольку он был королем Англии, беспрекословно повиновались тысячи мужчин. Он знал, как заставить воинов пойти в бой, жертвуя во имя короля своей жизнью, одними лишь иллюзорными обещаниями того, что они получат «в будущем». Но правитель христианского мира не знал, как удержать двух своих любимых женщин от того, чтобы они не выцарапали друг другу глаза.

Но к его удивлению, Иоанна не с гордым презрением, а искренне, от души рассмеялась обидным словам Мириам.

— В ней чувствуется характер, — признала Иоанна. — Помнишь, что я говорила, братец? Если ты не сможешь приручить такую женщину, она приберет к рукам тебя, а вместе с тобою и трон.

И потом, к полнейшему замешательству Ричарда, Мириам с Иоанной обменялись понимающими взглядами. Возможно, в них даже сквозило взаимное уважение. Впрочем, женщины для Ричарда всегда оставались загадкой.

— Довольно пустой болтовни, — велел Ричард, расстроенный тем, что чувствует себя лишним в собственном замке. — Какие новости ты привезла из Англии?

Иоанна погрустнела.

— Я не буду говорить при этой еврейке.

Ричард думал, что Мириам обидится, но девушка даже не поморщилась. Вероятно, она почувствовала по напряженному тону его сестры, что есть вещи, которые по праву должны оставаться между братом и сестрой. Мириам извинилась и тут же вышла, закрыв за собой дверь.

Ричард опять заметил печаль на лице Иоанны и понял, что дело не в усталости после долгого путешествия, не в том, что она сокрушалась о несчастьях, постигших их семью.

— В чем дело? — Ричард присел на оббитую бархатом кровать. Иоанна села рядом.

— Случилось то, чего я боялась больше всего, — призналась она, сгорбившись под тяжестью своих слов. — Джон собирает под свое крыло вельмож. Они выказывают недовольство тем, что этот крестовый поход разоряет нашу страну.

Новость совершенно не удивила Ричарда. Как это похоже на Джона — постараться дискредитировать Ричарда во время его долгого отсутствия! Ричард предвидел такой поворот и заручился поддержкой союзников при дворе, чтобы те подавили ропот недовольства в случае намека на реальный захват власти.

— Значит, у Джона наконец хватило духу, — заключил Ричард, отмахнувшись. — Этого и следовало ожидать.

Иоанна взглянула на брата, озадаченная его беспечностью.

— Похоже, тебя не пугает угроза трону короля?

— А почему она должна пугать? — тоном чуть более резким, чем хотелось бы, воскликнул Ричард. Сестра начала действовать ему на нервы. Во время правления отца Иоанну никогда не пугали придворные интриги. Неужели она не верит в его способность пресечь перешептывания в кулуарах до того, как недовольство перерастет в уличные беспорядки?

— Джон выждет еще несколько месяцев, — мягко произнесла Иоанна. — Если ты не захватишь Иерусалим, он обязательно тебя низвергнет.

Ричард почувствовал, как внутри вспыхнула злость. Похоже, его сестра уверена, что он проиграет эту партию Джону. Он не мог понять, почему она смирилась с подобным исходом. Если только некоторые из его ярых приверженцев не перебежали на сторону брата…

— Вот это забавно! — ответил Ричард, и его вдруг посетила ужасная мысль. Он ввязался в этот крестовый поход не ради Христа, не ради чести Рима, а лишь для того, чтобы пресечь попытки брата украсть скипетр. Но, по-видимому, Ричард сильно просчитался. И теперь Джон сможет использовать против него тот факт, что война, которую он когда-то поддержал, зашла в обманувший ожидания тупик. Если Иоанна права, то крестовый поход не станет способствовать укреплению власти Ричарда. Скорее всего, из-за похода его отправят на плаху по приказу вновь коронованного короля.

Ричард все не мог забыть последних слов отца. Неужели Джон и есть будущее Англии? Всю свою жизнь Ричард твердо верил в то, что в их семье именно он несет печать избранности. И самой большей насмешкой станет тот факт, что он являлся не более чем средством для достижения цели в судьбе Джона Безземельного.

Осознав безумие сложившейся ситуации, Ричард внезапно рассмеялся и с грустной улыбкой посмотрел на встревоженную сестру.

— Мириам говорит, что Бог — великий насмешник, — сказал Ричард. — Если бы Джон знал предсмертные слова отца, он не стал бы ждать ни одного дня, а тут же захватил бы трон.

Иоанна встала и, пытаясь успокоить брата, положила руку на его плечо.

— Все эти месяцы я храню молчание из-за привязанности к тебе. Но вскоре и моя жизнь будет в опасности.

Если она ждала слов утешения, то Ричард не был уверен, что сможет такие найти.

Но тут вмешалась история и их тяжелый разговор был прерван. Раздался громкий стук в дверь. Иоанна схватилась за горло, Ричард повернулся к распахнувшейся двери. В темном коридоре, на пороге его личных покоев, стояли с каменными лицами несколько полководцев.

Неужели дошло до мятежа? Против него в конце концов восстали, причем не в далеких залах Лондона и Тура, а здесь, в окопах Палестины? Ричард понял, что сжимает рукоять меча, а сердце неистово колотится в груди.

— Что все это значит?

Один из военачальников Ричарда, тамплиер из Бретани по имени Ренье, вошел в комнату и натянуто поклонился, за ним вошли еще шестеро. Ричард заметил, что все они без оружия, но король не стал расслабляться. Что-то здесь было не так.

— Мы получили ужасное известие, сир, — произнес Ренье. — Змея Конрад разорвал наш союз и заключил мир с язычниками. Его солдаты сейчас отправляются в Акру, которую намерены защищать во имя одного Конрада.

Ричарду показалось, что его ударили булавой под дых. Война, похоже, уже вышла из тупика. Теперь исход очевиден.

Крестоносцы проиграли.

* * *

Ричард ожидал, что наспех созванные военачальники будут хрипеть от ярости из-за предательства Конрада и призывать отомстить изменникам. Но вместо этого его воины в полнейшей тишине выслушали известие. Все смотрели на короля с озадаченностью, которой он никогда раньше не видел на уверенных лицах командиров тамплиеров и госпитальеров. Лишь на лице Иоанны застыло выражение ужасного сожаления.

— Предательство Конрада поставило нас в трудное положение, — произнес Ричард, констатируя очевидное и отчаянно пытаясь расшевелить молчаливых полководцев. — Мы не сможем одержать победу над сарацинами с половиной армии. Что вы предлагаете?

Видимо, ничего. Ни один из тех, кто стоял в ярко освещенном мраморном зале в центре крепости Арсуф, не подал голоса. Ричард почувствовал, как в нем закипает ярость.

— Вы мужчины или испуганные дети?

Иоанна, сидевшая рядом с братом на оббитом красным бархатом кресле, наклонилась и, стараясь сохранять спокойствие, заговорила с ним. Сейчас она была похожа на мать, которая изо всех сил пыталась помочь своему горюющему ребенку пережить смерть домашнего любимца.

— Они не могут ничего предложить, брат, потому что тут нечего предлагать. Крестовый поход провалился.

При этих словах, высказанных вслух, в присутствии его военачальников, Ричард испытал ужасное отчаяние. Но он не мог — никогда! — так легко признать поражение.

— Я могу вызвать подкрепление из-за океана. — Он сам понимал, насколько смешны его слова.

— В ситуации, которую я обрисовала, знать не согласится на твои требования, — мягко возразила Иоанна.

Ричард стукнул кулаком по богато украшенному столу, некогда принадлежавшему бывшему наместнику Саладина в Арсуфе. Необычная черная деревянная поверхность, отполированная до зеркального блеска, треснула от силы королевского гнева.

— Значит, вы все готовы бесславно вернуться домой? Вы мне противны.

Иоанна положила руку на плечо брата, как бы удерживая его от непредсказуемых поступков. Он хотел сбросить ее руку, но мягкое прикосновение сестры, как всегда, остудило его пыл. Повисло гробовое молчание, и потом, к всеобщему удивлению, встала Иоанна.

— Есть один выход, — неожиданно сказала она. Ричард, повернувшись к сестре, увидел, как она нахмурила лоб, над чем-то размышляя. Король с презрением взглянул на поникших, усталых полководцев.

— Плохо дело, когда храбрые рыцари молчат и советы королю вынуждена давать женщина.

На лице Иоанны расцвела лучистая улыбка. Ричард впервые с той минуты, как она сошла на берег сегодня утром, заметил, как заблестели ее глаза. Сегодня утром? Казалось, что с тех пор, как взошло солнце, прошла целая вечность.

— Давайте поступим так, как поступил Конрад, — с неожиданной уверенностью предложила она, словно ее совет был очевиден.

Ричард ожидал любого предложения о том, как выйти из затруднительного положения, но подобное ему даже в голову не приходило.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Иоанна повернулась к военачальникам, которые приосанились и стали внимать с живым интересом. Ее энтузиазм пробил стену их отчаяния, хотя они пока не понимали, о чем она говорила.

— Конрад обменял свои войска на прибрежные города. Но, судя по вашим словам, ваши солдаты намного лучше вооружены и все еще представляют угрозу для безбожников.

Ричард понял, на что она намекает. Это или безумие, или истинный гений. Скорее всего, и то и другое.

— Ты же не предлагаешь…

— Перемирие. Мы предложим Саладину перемирие в обмен на статус-кво.

Это на самом деле имело истинный, хотя и запутанный смысл.

— Значит, мы вместо Конрада сохраним контроль над побережьем? А когда климат в Европе станет более благоприятным, прибудем с подкреплением и разгромим сарацин.

Иоанна так и сияла, совсем как в детстве, когда они играли в загадки. Она всегда безмерно радовалась, раскрывая правду, до этого тщательно скрываемую от брата.

— Именно так.

Присутствующие зашевелились, в их глазах вновь засветилась надежда. Несмотря на то что идея перемирия с Саладином оскорбляла умы этих воинов, мысль о войне с объединенной армией безбожников и своенравных братьев-христиан привлекала еще меньше. Если Конрад скрепит свой союз с мусульманами, ни один из них не покинет эту несчастную, порочную землю живым. Но если они вырвут знамя перемирия из рук предателя-маркграфа, то смогут выждать и в подходящий момент отомстить безбожникам.

Ричард встал и обнял свою выдающуюся сестру, которая одна вновь заставила его воинов воспрянуть духом и показала выход из смертельной западни, замаячившей на их ратном пути.

— Отец мог бы тобой гордиться.

При упоминании о Генрихе — до самой смерти стойком противнике крестового похода — Иоанна помрачнела.

— Наверное, — неуверенно ответила она.

Ричард повернулся к Ренье, который замер под пристальным взглядом короля.

— Пошли к Саладину герольда с нашим предложением, — приказал Ричард. — Жаль, что я не увижу лица ублюдка Конрада, когда он узнает новость.

Глава 60

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Конрад Монферрат внезапно побагровел — обычно такой цвет кожи ассоциировался у Маймонида с утопленниками. Реакцию Конрада нельзя было назвать необычной, учитывая, что лица всех придворных султана тоже вытянулись в крайнем изумлении, когда они услышали слова герольда. Уолтер Алджернон, поднаторевший в дипломатических делах, неожиданно сменил свой обычный надменный тон на более подобострастный и предложил перемирие между Ричардом и Саладином вместо союза, заключенного с Конрадом. Лицо ошеломленного Конрада из красного стало фиолетовым, когда он услышал условия, выдвинутые Ричардом: маркграф де Монферрат должен быть немедленно выдан крестоносцам и приговорен к казни за измену английскому трону.

Единственным, кого, казалось, не удивило и не возмутило предложение Ричарда, был сам Саладин. Султан откинулся на спинку трона и стал поглаживать золотых львов, служивших подлокотниками. Маймонид заметил, как на губах султана играет улыбка.

— Заманчивое предложение, — произнес он после эффектной паузы.

Конрад позеленел. Маймонид в душе надеялся, что маркграф возьмет себя в руки. Если он потеряет сознание из-за недостатка поступающей в мозг крови, незавидная задача спасать жизнь этому негодяю предстоит именно ему, лекарю. Но в данном случае лучше бы раввина об этом не просить.

— Мы же договорились! — выкрикнул Конрад. Оскорбленный маркграф шагнул к султану, но телохранители-близнецы преградили ему дорогу. Казалось, они только и ждали, что Конрад сделает еще один шаг, чтобы у них появился повод казнить на месте эту распустившую сопли крысу.

Саладин, прищурившись, взглянул на Конрада и жестко произнес:

— Мы пока только ведем переговоры, маркграф.

При виде обнаженных сабель, которые в опасной близости покачивались у его шеи, Конрад отступил. С огромным трудом изменник, которого самого предали, сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Когда он вновь заговорил, его голос звучал вполне здраво, хотя он, по-видимому, не догадывался, в какую кровожадную маску превратилось его лицо. Шрам под левым глазом заалел, словно горячий уголь.

— Ричард хочет тебя обмануть, — заявил Конрад. — Он просто пытается выиграть время, чтобы дождаться подкрепления из-за моря.

Саладин больше не смог сдерживать улыбку при виде замешательства маркграфа.

— Разумеется, пытается, — подтвердил султан, как будто скрытые мотивы Ричарда были понятны даже ребенку. Саладин повернулся к посланнику: — Мой дорогой сэр Уолтер, учитывая сложившиеся обстоятельства, я могу согласиться на это перемирие, но при условии, что буду иметь гарантии.

Это было неожиданно. Вельможи начали перешептываться, и впервые Саладин не стал призывать их к молчанию.

— Гарантии, прославленный султан? — переспросил гонец, вновь произнеся это слово по-арабски, как будто неверно истолковал для себя его смысл.

— Да. Наш друг Конрад справедливо напоминает нам об угрозе, которую представляют последующие вторжения. Я хочу положить конец этой непрерывной войне между нашими цивилизациями. Единственно возможный способ — объединить наши интересы.

На лице Алджернона отразилось замешательство, как будто султан начал разговаривать на своем родном курдском языке, а не на общепринятом языке своих арабских подданных.

— Я не понимаю.

И не он один. Все взгляды были прикованы к Саладину. Весь двор с тревогой ждал, что ответит султан по поводу того, как он собирается вести свое государство по неспокойным водам политического противостояния.

— Нам стало известно, что сестра короля Иоанна ступила на наши берега.

Сэр Уолтер побледнел. Это было неизвестно даже Маймониду, но после трагического успеха при Аскалоне методы султана собирать разведданные против франков значительно усовершенствовались.

Когда посланник вновь заговорил, он явно колебался, не зная, что можно рассказать, а что нужно скрыть.

— Да, принцесса Иоанна удостоила короля кратким визитом, но она давно…

— Она все еще здесь, в его лагере в Арсуфе, — холодно возразил Саладин, давая понять, что не потерпит от посланника обмана.

— Какое отношение сестра короля имеет к нашему предложению заключить перемирие?

Этот вопрос мучил не только Маймонида, но и всех присутствующих в зале.

Саладин сверкнул глазами.

— Скажи своему королю, что я сам предлагаю ему перемирие. Перемирие на основе брака.

Его слова тут же вызвали потрясенный ропот. Маймонид, не веря ушам, посмотрел на друга. Как султан может думать о еще одной женщине, когда Мириам томится в плену у Ричарда?

И тут султан, заметив взгляд раввина, произнес следующие слова:

— Я не себя имею в виду, сэр Уолтер. Я более чем доволен красавицами, которых Аллах послал украсить мой гарем. Но если принцесса Иоанна согласится выйти замуж за моего брата аль-Адиля, нашими народами будет править одна семья. Тогда Палестина станет домом и для правоверных, и для франков под властью одной семьи.

Среди знати раздалось изумленное перешептывание. От Маймонида не укрылось, что больше всех удивился аль-Адиль. Рыжеволосый гигант открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не смог произнести ни слова. Султан только что запятнал доброе имя своего брата женитьбой на сестре неверного. Совершеннейшее безумие. Но после секундного размышления Маймонид понял, что на самом деле это блестящая военная хитрость.

Похоже, посланник был изумлен не меньше остальных, но, тем не менее, робко выдавил:

— Я не могу ответить на твое великодушное предложение за своего короля.

Саладин взглянул на Конрада, которому было совершенно плевать на брата Саладина, пусть хоть женится на всем лондонском дворе. Единственное, что заботило этого безжалостного политика, — ужасное осознание того, что его опасная уловка только что перевернулась с ног на голову. Конрад пошел путем Иуды и оказался в западне собственного предательства.

— Просто передай ему мои слова, — сказал султан Алджернону. — Жестокостям войны я предпочитаю тонкие политические интриги.

Глава 61

ВЛАСТЬ ЖЕНЩИН

Ричард недоверчиво покачал головой при словах Алджернона.

— Саладин и вправду сошел с ума.

Герольд, смутившись, склонил голову в знак согласия. Придворные Ричарда преувеличенно громко засмеялись. О чем думал этот язычник, когда выступал с таким возмутительным встречным предложением?

— Не отмахивайся так легко от этого предложения, — разнесся по мраморному залу голос Иоанны, и смех тут же стих.

Король повернулся к сестре, на его загорелом лице появилось изумленное выражение.

— Ты готова рассмотреть это предложение?

Иоанна встала и повернулась лицом к ряду дворян, взирающих на нее так, как будто она говорила об измене. Девушка с вызовом вскинула голову.

— Если это положит конец ужасной войне.

Со стороны рыцарей и вельмож раздались бурные протесты. Это неслыханно — отдать особу королевской крови замуж за язычника! Нарушение и божественных, и людских канонов.

Ричард положил руку на плечо сестры, чтобы напомнить придворным, что она остается особой королевской крови и находится под покровительством короля. Он обязан отговорить Иоанну от этого безрассудного поступка, пока она не стала жертвой перешептывания и смешков знати.

— И ты пустишь безбожника к себе в постель? Уступишь свою христианскую добродетель похоти язычника?

Иоанна повернулась к нему с торжествующей улыбкой:

— Тебя же это не остановило!

Ее слова, словно ножом, резанули короля по сердцу. Ричард заметил, что его воины, испытывая неловкость, опустили возмущенные взгляды. Все знали о его романе с Мириам, но никто не решался говорить об этом в открытую.

Ричард посмотрел на сестру и увидел в ее глазах ту же твердую решимость, которую она проявила, когда, ослушавшись короля, отказалась забыть своего любовника Эдмунда Гластонбери. Если Иоанна что-то решила, то никто на земле и небесах не мог ее отговорить.

— Клянусь, мне никогда не понять женщин, — уныло произнес Ричард.

Иоанна весело засмеялась и подмигнула шокированным придворным. Она переводила взгляд с одного на другого, но все отворачивались, не в силах выдержать пронзительный голубой огонь ее глаз.

— Так и должно быть. Наша сила кроется в загадке.

Глава 62

ЧУДОВИЩЕ РАЗОБЛАЧЕНО

Конрад в конце концов нашел Уильяма. С момента прибытия маркграфа в Иерусалим молодой рыцарь старательно избегал встреч с ним. Несмотря на то что они оба жили в одном строго охраняемом крыле султанского дворца, Уильям, по-видимому, изо всех сил старался, чтобы их пути не пересекались. Конрад не винил рыцаря. В глазах этого верного пса Конрад выглядел изменником, ибо предал его хозяина Ричарда, а значит, совершил непростительный грех. Но маркграф де Монферрат знал, что Уильям молод и горяч. Самой большой возложенной на него задачей была ответственность за возвращение живыми с поля боя полуграмотных солдат. Когда на плечи Уильяма лег бы груз ответственности за целый народ, тогда бы он, скорее всего, понял, с каким трудным выбором каждый день сталкивается король.

Несмотря на то что решение искать помощи у Саладина было взвешенным, Конраду пришлось много времени самым тщательным образом обдумывать свои шансы после того, как Саладин разорвал их перемирие. И теперь, когда он принял твердое решение уехать, ему необходимо было поговорить с Уильямом. Возможно, безотчетная преданность рыцаря королю-мальчишке в конечном счете пригодится.

Конрад нашел Уильяма на балконе. Рыцарь любовался желтым серпом луны, висевшим над величественными башнями Иерусалима. Глубоко погруженный в раздумья, он не замечал маркграфа до тех пор, пока тот не оказался у него за спиной.

— Чего ты хочешь? — По тону Уильяма было понятно, что ему на самом деле плевать на ответ Конрада.

— Просто поговорить с братом-христианином, — ответил Конрад, глядя на блестящий «Купол скалы», который он регулярно посещал, когда там была церковь. Неужели это было всего два года назад? А кажется, что прошла целая вечность. — Я устал от компании этих язычников.

— Однако это не помешало тебе предать нашего короля, — фыркнул Уильям.

Конрад пожал плечами, готовый к насмешкам юноши.

— Он предал меня.

Уильям обернулся и, схватив маркграфа за грудки, прижал его к известняковой стене. На мгновение Конрад испугался, решив, что разъяренный рыцарь вышвырнет его с балкона с высоты десятого яруса и он разобьется на скалах.

— Если бы ты не находился под покровительством султана, я бы прикончил тебя прямо здесь, — прошипел Уильям. А потом, чтобы не оставалось сомнений в его намерениях, резко отвернулся от маркграфа.

Конраду с трудом удалось успокоить бешено колотящееся сердце, но он продолжил разговор:

— Я удивился, что ты не закричал от возмущения, услышав бестактное предложение султана.

Уильям опять повернулся к нему. Он сумел натянуть на лицо маску деланного равнодушия, которую обычно носил, хотя глаза его продолжали пылать ненавистью.

— Это отличная идея, — ответил рыцарь. — Мы должны жить вместе на этой земле. Лучше объединиться, чем быть друг у друга подобно кости в горле.

Значит, и среди франков пропаганда Саладина нашла благодарного слушателя. Конрад задался вопросом: как отреагирует его враг Ричард, когда узнает, что его любимый рыцарь вторит словам язычника, словно верная наперсница? Тем не менее ему, маркграфу, необходимо достучаться до Уильяма, если после всего, что произошло, он еще надеется на успех.

— Можешь на минуту забыть о своей ненависти и поговорить со мной как с братом-христианином? — Конрад попытался придать своему голосу оттенок раскаяния, но был не уверен, что ему это удалось.

Уильям скрестил руки на груди, однако уходить не спешил.

— Мои чувства — это мое личное дело, — ответил рыцарь. — Но если хочешь, говори.

Конрад собрался с духом.

— Я пересмотрел свои планы и пришел к выводу, что просчитался. Нельзя заключать перемирия с безбожниками.

Лицо Уильяма потемнело. Он почти вплотную подошел к Конраду.

— О чем ты?

Конрад с трудом сдержался под разгневанным взглядом рыцаря.

— Я пойду к Ричарду и попрошу отказаться от перемирия с Саладином, предложу ему возобновить наш союз.

Уильям расхохотался, издав звук, скрипучий и безумный, едва ли напоминавший радостный смех.

— Ты — настоящая свинья. Ты нарушаешь присягу королям, как только меняется ветер.

Конраду было плевать, что думает о нем этот мальчишка. Единственное, что имело значение, — это заставить его забыть о личной ненависти во имя праведного дела всех христиан. Без поддержки Уильяма невозможно достичь согласия между двумя соперничающими королями крестоносцев.

— Ричард к тебе прислушивается. Ты меня поддержишь?

Уильям опасно близко наклонился к Конраду и плюнул ему в лицо. Затем, не говоря ни слова, рыцарь повернулся и быстрым шагом пошел по коридору в свою спальню.

Конрад утер лицо, чувствуя под пальцами жуткий шрам на щеке. Полез в карман и вытащил нефритовое ожерелье, которое служило постоянным напоминанием о событиях того ужасного дня в пустыне.

Маркграф де Монферрат оказался в ловушке. Без поддержки Уильяма он не мог вернуться к Ричарду, не мог продолжать гнуть свою линию и противостоять объединенным силам английского короля и Саладина. После стольких лет борьбы за власть он в конечном счете сплел настолько запутанную паутину, что сам в ней увяз.

Чувствуя, как в сердце начинает заползать отчаяние, Конрад посмотрел на нефритовое ожерелье, когда-то принадлежавшее неизвестной женщине, которую он изнасиловал и убил в пустыне, что в окрестностях Аскалона. А потом, чувствуя, как закипает ярость, Конрад метнул ожерелье в другой конец зала. Оно с громким стуком ударилось о мраморный пол и исчезло в сумраке.

Маркграф повернулся и бросился к своей усиленно охраняемой спальне. Нужно закончить собирать вещи. Саладин был настолько добр, что позволил ему остаться на ночь. Завтра ему выделят почетный караул, чтобы проводить на территорию крестоносцев. Возможно, когда он вновь окажется среди своих, ему все-таки удастся найти выход из этой ситуации.

Потерпевший крах аристократ покинул коридор и даже не оглянулся. Он не заметил, как из тени показалась фигура.

Маймонид наклонился и морщинистыми руками поднял нефритовое ожерелье. Пристально вгляделся в еврейские буквы, выгравированные на амулете, потом поднял глаза. По щекам раввина катились слезы горя и ярости, когда он смотрел в ту сторону, где скрылся предатель-маркграф, оказавшийся настоящим чудовищем.

Глава 63

ЖАЖДА ОТМЩЕНИЯ

Маймонид закончил пересказывать Саладину то, что ему ненароком довелось услышать. Раввин намеренно излагал содержание разговора спокойным и бесстрастным голосом. Он изо всех сил пытался скрыть ужасное смятение, царившее в его душе после того, как он обнаружил ожерелье своей покойной сестры.

Раввин ни на секунду не сомневался, что оно принадлежало Рахиль. Амулет был уникален, вырезан из настоящего нефрита, который он купил у редкостного китайского торгового каравана, который с большой помпой прибыл в Каир за несколько недель до свадьбы Рахиль. Маймонид самолично написал на амулете эти священные буквы имени Божьего «YHWH» тем же самым пером, которым работал, когда заканчивал расшифровку свитков Торы в конце обучения. Ожерелье было на шее Рахиль в тот ужасный день, когда головорезы Рено напали на караван. Когда весть о ее смерти достигла Каира, раввин дал ужасную клятву, главнее даже данной ранее клятвы Гиппократа. Маймонид поклялся, что, если он когда-нибудь узнает, кто забрал у него Рахиль, месть его будет страшна — перед ней поблекнет месть Иисуса Навина[69] ханаанитам. И сейчас, двенадцать лет спустя, Бог-насмешник посылает убийцу сестры прямо к нему в руки, но под защитой дипломатической мантии. Что ж, когда султан узнает о новом предательстве Конрада, последний лишится и этого щита.

Султан с серьезным видом выслушал Маймонида. Раввин заметил, что у Саладина покрасневшие, припухшие глаза; он знал, что это не от бессонных ночей или естественной усталости, вызванной бременем власти. Недавно прибыло известие о великой трагедии, постигшей семью Айюбов. Любимый племянник султана Таки-ад-дин, который после падения Акры ушел из дворца в добровольное изгнание, умер от тифа в лагере возле Армении. Эта новость, словно удар молнии, подкосила султана и его брата аль-Адиля. Иерусалимский дворец погрузился в траур. Утрата была вдвойне невосполнимой, потому что Таки-ад-дин согласился вернуться — он вынес наказание, — чтобы помочь своему дяде в обострившемся военном конфликте. Султан пребывал в мрачном расположении духа, и сейчас было совершенно неподходящее время, чтобы сообщать о предательстве Конрада, но Маймонид поймал себя на том, что его внутренние демоны молчать не будут.

После того как раввин закончил доклад, Саладин кивнул и пожал плечами. Он вернулся к документам, которые изучал, когда Маймонид явился с новостью о намерении маркграфа вновь заключить союз с христианами.

— Ты был прав, когда говорил об этой ящерице, — согласился он, явно не проявляя интереса к беседе.

Равнодушие султана привело Маймонида в замешательство, однако он решил не отступать.

— Мы могли бы воспользоваться ситуацией в свою пользу.

Саладин, продолжая читать, махнул рукой раввину, чтобы тот говорил дальше.

— Что ты предлагаешь?

Маймонид был рад, что провел небольшое расследование, прежде чем докладывать султану. Предварительная подготовка обычно окупается.

— Конрад уже послал к Ричарду герольда с предложением, — произнес раввин, наклоняясь к султану. — Мои шпионы сообщили, что эти двое договорились встретиться через несколько дней.

Саладин отложил бумаги и взглянул на старого лекаря. Казалось, его совершенно не заботил внезапный поворот судьбы. А может, он просто уже к ним привык. Ход всей войны менялся каждый день, если не сказать каждый час.

— Ты полагаешь, что нам стоит поговорить с Конрадом до этой встречи? — учтиво поинтересовался султан, но по его тону было ясно, что подобный шаг не принесет никаких результатов, когда речь идет о таком извечно вероломном человеке, как маркграф де Монферрат.

Маймонид затаил дыхание. Он никогда не произносил слов, которые теперь вертелись у него на языке. И он молил Всевышнего, чтобы они больше никогда не слетали с его губ.

— Нет, сеид. Мы должны убить его.

Глаза Саладина округлились, его лицо побледнело.

— Что?!

Маймонид услышал, как слова сами льются из него, как будто чувства, накопившиеся в душе, прорвались через плотину.

— Давай убьем эту двуличную крысу и представим все так, как будто это Ричард отомстил ему за предательство. Из-за этого преступления франки ополчатся друг против друга, и мы выбьем их из Палестины.

Саладин в совершеннейшем изумлении смотрел на советника.

— А еще говорят, что ты Божий человек. — Говорил он мягко, как будто пытался напомнить Маймониду, кто он такой, но не узнавал своего друга. Казалось, что больше не существовало миролюбивого лекаря. Человек, которым он был всю свою жизнь, исчез, и это будет продолжаться до тех пор, пока раввин не утолит ужасную жажду мести.

— Мой народ верит, что Бог избрал нас, чтобы сделать мир лучше, — медленно произнес Маймонид, пытаясь скрыть личную ненависть к Конраду. — И Он не желает человечеству зла, — а потому не позволит этим варварам вновь встать на ноги.

Султан посуровел. Глаза превратились в льдинки. Раввин уже видел султана таким, когда тот пытался сдержать гнев. Но Маймонид никогда не испытывал этот холодный взор на себе самом.

— Я ценю твой совет, но не могу с ним согласиться.

Раввин понимал, что ходит по краю пропасти, однако не находил в себе сил, чтобы остановиться. В его память врезалось смертельно испуганное лицо Мириам, когда она одна из злополучного каравана вернулась живой.

— Почему, мой господин?

— Негоже так поступать с королями. — Саладин, казалось, все больше раздражался, потому что должен был объяснять советнику свои решения.

— Конрад не король, а лишь посягает на трон. — Маймонид поймал себя на том, что жажда мести, снедавшая его душу, заглушила здравый смысл и он утратил сдержанность в общении с султаном.

— Но Ричард Львиное Сердце — ровня мне, — повысив голос, возразил Саладин. — Я не стану ложно обвинять его в убийстве.

— Сеид…

Султан ударил кулаком по полированному столу, где лежали документы, с которыми он работал, и воскликнул:

— Я уже изъявил свою волю! — Видя, что Маймонид съежился от его гнева, Саладин взял себя в руки. — А сейчас, мой друг, пожалуйста, ступай. Я должен подготовиться к этой вновь объединившейся угрозе.

Маймонид поклонился и вышел из кабинета, минуя двух стражей-египтян, которые смерили его удивленными взглядами. Они недолюбливали раввина, но никогда не слышали, чтобы султан кричал на старика. Маймонид не обратил на них внимания. Плевать на то, что они о нем думают. У него есть задача, которую нужно выполнить. Раввин понял, что султан в этом деле ему не помощник. Но есть человек, который может ему помочь.

Годы спустя раввин будет размышлять над тем, что существуют в жизни моменты, которые навсегда определяют характер человека. Когда Маймонид сквозь призму времени думал о решении, принятом той ночью, он не мог понять, гордится ли тем, что сделал, или нет. В то же время, если быть честным до конца, он также не мог сказать, что хоть чуть-чуть сожалеет о сделанном.

Глава 64

СТАРЕЦ ГОРЫ

Маймонида с завязанными глазами провели в помещение, которое, как он предположил, было пещерой, находившейся далеко в горах, где-то в окрестностях Иерусалима. Раввин задавался вопросом: неужели этот человек в черной маске, словно по волшебству появившийся ночью у его кровати, в наказание за безрассудство собирается убить старика, а тело бросить в недра земли?

К счастью, Ревекка не проснулась от его удивленного вопля, когда он пробудился и увидел страшные желтые глаза, сверлящие его поверх темной маски. Человек молча бросил испуганному раввину его походный плащ и жестом приказал ему следовать за ним, где их ждал гнедой жеребец, похожий на тех, что впряжены в колесницу Аида. Как человек в маске проник в квартиру, откуда знал, какой плащ он надевает, отправляясь в путешествие, — осталось полнейшей загадкой. Впрочем, Маймонид полагал, что сегодня ночью его ждет еще много загадок.

Человек в маске, не проронивший за все время ни слова, положил руки на плечи раввина и надавил. Маймонид, вынужденный опуститься на колени, почувствовал, как душа ушла в пятки. А потом без лишних церемоний его молчаливый проводник развязал ему глаза. Маймонид заморгал, но это мало помогло. Даже с развязанными глазами он почти ничего не мог различить, за исключением того, что находится внутри какой-то огромной, глубокой пещеры под землей. Он прожил в Иерусалиме почти два года, но понятия не имел, что в округе есть такие большие пещеры.

Маленькая масляная лампа, стоящая перед ним, являлась единственным источником света. Одинокий огонек тускло мерцал, отбрасывая причудливые тени. Тут было не по сезону холодно; прямо над ним, словно челюсти гигантского дракона, ждущего, чтобы схватить свою жертву, свисали ледяные сталактиты.

За пределами круга света, который отбрасывала крошечная лампа, Маймонид различил силуэт человека, облаченного во все черное и сидевшего со скрещенными ногами на каменном полу. Он видел, что на мужчине темная чалма, но черты его лица скрывала темнота.

Однако все это не имело значения. Маймонид интуитивно догадался, кто этот человек, хотя и не ожидал, что ему удалось так быстро прибыть в Иерусалим. Прошел всего один день, как он отослал тщательно продуманную просьбу через одного из султанских шпионов, обязанных раввину жизнью. По спине пробежал холодок. Может, этот человек все это время был в Иерусалиме, а не прятался в горах в Сирии, как полагали те немногие, кто решался произносить его имя вслух?

Именно к нему и привела Маймонида жажда мщения. Пред очи человека, чья жестокость превосходила все известные акты жестокосердия. По сравнению с его деяниями преступления франков выглядели великодушными актами милосердия. Если бы его близкие узнали, насколько низко он пал, добровольно оказавшись в лапах самого дьявола, они бы от него отреклись. Что ж, будь что будет. Он поклялся отомстить. Конрад де Монферрат должен умереть, но есть только один человек, способный проникнуть за линию обороны франков и казнить отвратительного маркграфа. И этот человек сейчас сидел перед Маймонидом в ледяной пещере, ведущей, по-видимому, прямо в ад.

Звали этого человека Рашид ад-Дин Синан, но имя это редко произносили вслух даже те, кто отрицал само его существование, кто считал слухи о нем выдумкой, которой матери семейства пугают маленьких детей. Он также был известен как Старец Горы, и за этим уважаемым титулом скрывалась его чудовищная сила. На самом деле Синан был предводителем банды самых отъявленных за всю историю человечества головорезов.

Ассасинов. Наемных убийц.

— Прошу прощения, что мы не могли встретиться в более уютном месте, ребе.

Когда Синан говорил, его голос напоминал змеиное шипение. Маймонид почувствовал, как от животного страха у него перехватило горло. Он не испытывал ни малейшего желания видеть лицо Синана после того, как услышал его голос.

— Спасибо, что согласился встретиться со мной, — ответил раввин, сосредоточившись на главном деле. Чем скорее он с этим покончит, тем скорее отсюда выберется. Во всяком случае, он на это надеялся. — Я понимаю, что моя просьба очень необычна.

Синан подался вперед, но, к облегчению раввина, его лицо по-прежнему оставалось в тени.

— Мои люди рассказали мне о твоем плане, — произнес он тем же пугающим голосом. — Смело. Вероломно. Ты удивляешь меня, ребе. Не ожидал, что врач, особенно Божий человек, разработает такой план.

Нравоучения из уст самого жестокого человека на земле привели к тому, что раввина еще больше стали мучить угрызения совести. Однако у него не было выбора. Маймонид сомневался, что его отпустят живым из пещеры, если он внезапно передумает. Скорее всего, он не выйдет отсюда живым.

— Даже Люцифер когда-то был ангелом, — тихо ответил раввин.

Синан засмеялся, и раввин почувствовал, как от его смеха кровь стынет в жилах. Этот смех напоминал звук стали, режущей броню.

— Твой план достоин награды. Но почему бы не нанять моих людей, чтобы убить Ричарда, а не эту немощную змею Конрада?

Маймонид не желал делиться с этим головорезом своими переживаниями и объяснять причину своей просьбы. Мысль о том, что Синан узнает о Рахили, страшила Маймонида. Возможно, его душа сейчас принадлежала этому человеку безраздельно. Он не хотел, чтобы дух убитой сестры и после смерти был у него в долгу.

— Я хочу посеять раздор между франками, — тщательно подбирая слова, ответил раввин. — В смерти Ричарда обвинят Саладина, и это разожжет войну.

— Ты на самом деле мудр, — прошипел Синан. — Ты понимаешь, что твой султан казнит тебя, если узнает, что ты обратился ко мне?

— Да. — Маймонид склонил голову. Похоже, Синан взялся его стыдить в обмен за выполнение этого злодеяния. Если такова цена мести, он с радостью ее заплатит. Но раввин чувствовал, что цена договора с этим дьяволом намного больше, чем он может себе представить.

— Ты знаешь, почему он меня ненавидит?

Маймонид не знал, и ему было на это плевать. Он просто хотел заключить договор и уйти. Но свои мысли он оставил при себе.

— У меня есть много предположений. Возможно, ты меня просветишь.

Синан тяжело задышал. Это было алчное, свистящее дыхание, еще более пугающее, чем его смех.

— Я единственный, кто когда-либо держал жизнь великого Саладина в своих руках. Не стану утомлять тебя подробностями нашей вражды. Достаточно сказать, что однажды ночью он проснулся с кинжалом у горла. Он не верил, что мои люди смогут проникнуть в его личные дворцовые покои, в саму его спальню. Великий султан настолько испугался, что обмочился.

Став свидетелем того, с какой легкостью ночной гость в маске проник в его дом этой ночью, Маймонид не сомневался, что Синан говорит правду.

— Тем не менее ты пощадил его.

Маймонид внезапно понял, сам не зная почему, что Синан улыбается в темноте. Но лицо его продолжало оставаться в тени.

— Да. Он играет свою роль. Я послал головореза, чтобы показать Саладину, что он, как и любой человек на земле, живет лишь согласно моей доброй воле.

Скорее всего, он говорил об этом из желания напомнить себе о том, кем он был на самом деле, когда жажда мщения еще не поглотила его разум, но раввин не мог позволить этому безумцу заблуждаться относительно своего всемогущества. Это было оскорблением Всевышнего и всего, во что верил Маймонид.

— Только Богу подобное подвластно, — сказал раввин и тут же пожалел об этом. Какой смысл гневить злого убийцу с раздутым самомнением? Чтобы накликать собственную смерть?

Но Синан опять засмеялся — ни малейшего намека на обиду.

— Согласен с тобой.

И тут Маймонид понял. Молва ничего не преувеличивала. Старец Горы создал наивысший культ воинов, и эти воины готовы положить за него свою жизнь, потому что они верят в его божественную сущность. Ходили слухи, будто Синан похищал юношей и привозил их в свое секретное горное лежбище, напоминавшее самый великолепный сад на земле. Юношам говорили, что они умерли и очутились в раю. Юношам, которых окружали пьянящие родники и сочные плоды; юношам, которые находились в компании самых красивых на земле женщин, облаченных в роскошные одежды райский дев; юношам, которых ежедневно одурманивали гашишем, убеждая их в том, что они воины-ангелы Синана. Поэтому они — после соответствующей обработки — беспрекословно выполняли все, что приказывал им Синан. Они не боялись смерти, поскольку верили, что уже мертвы, а поэтому бессмертны. Синан убедил своих воинов, что он Бог. И сейчас, слушая его речи, раввин внезапно понял, что этот демон сам в это искренне верит.

Не зная, как поступить в присутствии безумца, который являлся воплощением подлинного зла, Маймонид решил стоять на своем.

— Ты сделаешь то, о чем я прошу?

— Сделаю. Но мне понадобится помощь твоей племянницы. Я слышал, она спит с Ричардом.

Раввин от удивления открыл рот. Синан знает о Мириам! И явно слышал, что болтают злые языки об отношениях Мириам и безнравственного короля.

— Я не знаю, как с ней связаться, — ответил раввин, когда обрел способность говорить. Он не имел ни малейшего желания втягивать Мириам в это безумие, но его посетило ужасное предчувствие, что уже слишком поздно.

— Мои люди об этом позаботятся, — отмахнулся Синан. Он, по-видимому, считал, что проникнуть в хорошо охраняемую крепость крестоносцев и втянуть пленницу раввина в заговор — детская забава. Кем же возомнил себя этот человек?

— Я боюсь впутывать ее в это дело, — прямо заявил Маймонид.

Синан откинулся назад.

— Я понимаю, что она сносит ласки Ричарда только потому, что вообразила себя шпионкой вашего султана. Пусть докажет свою преданность.

Все услышанное оказалось для раввина новостью. Но в словах Синана звучала ужасная правда. Мириам не единожды выказывала желание сыграть роль шпиона в этой войне. Если она легла в постель Ричарда, то лишь по этой причине. И Маймонид неожиданно подумал, что ситуация уже вышла из-под контроля. Она распалила любопытство Синана, и он не остановится, пока не закончит дело к своему удовольствию. Мириам так или иначе будет втянута в это страшное деяние, даже если раввин не даст своего одобрения.

— Я знаю Мириам, — наконец проговорил раввин. По необъяснимой причине он не мог лгать этому жестокому убийце. — Если дадите ей знать, она обязательно поможет.

Синан радостно захихикал. Маймониду показалось, что именно так смеялся Сатана, когда наблюдал, как Адам и Ева вкушают запретный плод.

— Мне понадобится ожерелье твоей сестры.

Маймониду захотелось с криком убежать в ночь. В этот момент он понял, что Синан на самом деле чудовище из потустороннего мира. То ли джинны ему нашептали, то ли другие демоны пустыни были у него в услужении, то ли через учеников Соломона к нему перешло запрещенное волшебство, — но Старец Горы явно знал то, чего не могла знать ни одна живая душа.

И все же раввин подчинился. Как будто под гипнозом, Маймонид полез в карман и достал амулет. Зеленый нефрит блеснул в свете одинокой лампы. Не желая ни на дюйм приближаться к Синану, раввин послушно бросил ему ожерелье. Синан с легкостью поймал его, и сердце раввина ухнуло вниз, когда он подумал, что отныне в руках этого человека находится амулет со священными буквами тетраграмматона.

— Отлично. Осталось обсудить мое вознаграждение.

Маймонид приготовился. Он чувствовал: что бы ни потребовал Синан, цена окажется намного выше — во всех смыслах.

— Я бедный человек, но я найду способ…

Синан в темноте поднял руку, призывая к молчанию.

— Мне не нужны деньги.

Маймонид затаил дыхание.

— Тогда что?

Синан встал, но не стал подходить к кругу света.

— Я слышал, ты почти закончил трактат о вероисповедании иудеев. Так называемый «Путеводитель колеблющихся».

Больше Маймонид ничему не удивлялся.

— Да. И что?

— Я хочу, чтобы в обмен за смерть Конрада ты подарил мне экземпляр этого трактата со всеми своими пометками. Это все.

Даже в самых темных своих мыслях раввин не ожидал такого.

— Зачем?

Когда Синан заговорил, голос его звучал на удивление сухо:

— Вопросы божественного интересуют меня больше любых мирских сокровищ. Ты можешь не поверить, ребе, но я тоже выполняю святую миссию. Я властвую над смертью, а в смерти мы по-настоящему переживаем божественное.

Когда он говорил, огонь в лампе трепетал, хотя Маймонид не чувствовал ветерка — какой ветер так глубоко под землей? Раввин на секунду загляделся на пламя. Когда он поднял глаза и посмотрел на то место, где стоял Синан, по его спине пробежал холодок.

Старец Горы исчез.

Глава 65

«МНЕ ОТМЩЕНИЕ»

Мириам убеждала себя, что ей снится кошмар. В любой момент она с испуганным криком проснется и окажется в постели рядом со своим противным любовником Ричардом. Конечно, он тоже — ее собственный кошмар, но она сама в него вошла, она понимала и уважала его границы.

Совершенно другое дело — этот страшный сон, в котором она очутилась помимо воли и правил которого не понимала. Мириам забылась сном после очередной отвратительной ночи соития с королем Англии. Казалось, Ричард был от нее просто без ума, и Мириам последние несколько недель шлифовала свое актерское мастерство, чтобы он тешил себя надеждой, что она разделяет его чувства. Каждую ночь, пока он спал, положив голову ей на грудь, Мириам, собрав всю свою силу воли в кулак, с невероятным трудом сдерживала себя, чтобы не вырвать ему горло голыми руками. Может быть, однажды она не сможет стерпеть, но только после того, как детально продумает надежный план побега из тюрьмы под названием Арсуф. Мириам не мучилась чувством вины за цареубийство, она просто не испытывала ни малейшего желания оставаться здесь и отвечать за последствия.

Она наконец-то уснула, ожидая, что, как обычно, провалится в пустоту без всяких сновидений. Но потом вдруг очутилась в этом странном кошмаре, который казался настоящим.

Мириам открыла глаза и увидела, что они с королем уже не одни. В изножье кровати стояла женщина, облаченная в длинное развевающееся голубое платье и белую чадру. Незнакомка протянула руку и указала пальцем на Мириам, и у девушки по спине пробежал холодок.

— Мири… — Голос женщины звучал необычно, как будто она кричала откуда-то издалека. Мириам не слышала этого имени уже двенадцать лет и почувствовала, как из глаз хлынули слезы. Только ее мама Рахиль называла ее Мири.

Неведомая сила подняла Мириам с кровати, на которой остался лежать спящий Ричард. Последовав за незнакомкой, она вышла в дверь и с удивлением увидела, что стража короля, обычно дежурившая у его спальни, крепко спит на полу. Ей не верилось, что стражники нарушили приказ, но поскольку это был сон, все казалось возможным.

Незнакомка в белой чадре повела ее по коридору. Повсюду крепко спали стражи, некоторые громко храпели. Если бы это происходило наяву, то Мириам подумала бы, что всех в крепости усыпили, но, разумеется, подобное было немыслимо.

Женщина провела ее в то крыло крепости, куда пленницу никогда не пускали. Они спустились по длинной лестнице и оказались у бронзовой двери, где лежали два облаченных в доспехи стража. Мириам охнула, когда поняла, что они, в отличие от остальных, не спят. У обоих было перерезано горло, и перед дверью образовалась лужа крови. Женщина в чадре, даже не взглянув на безжизненные тела, переступила через них. Дверь со скрипом открылась, и женщина жестом приказала Мириам следовать за ней. Напомнив себе, что это всего лишь плохой сон, что в любой момент можно проснуться, Мириам осторожно переступила через тела. По необъяснимой причине она почувствовала, что нужно приподнять подол льняной ночной рубашки, чтобы не испачкаться воображаемой кровью, когда она перескакивала через порог.

Внутри Мириам с изумлением увидела человека: он не спал, а стоял на полу на коленях, связанный черной веревкой и с бархатным кляпом во рту. Одного взгляда на испуганное лицо мужчины было достаточно, чтобы Мириам узнала его. Конрад де Монферрат, сановник-предатель, который предал Ричарда, а потом изменил Саладину. Она думала, что Ричард казнит его, когда он вернется в Арсуф и будет молить короля о воссоединении армий крестоносцев. Но сила обстоятельств, по-видимому, удержала короля от мщения, и он поселил маркграфа в крепости в качестве почетного гостя на время, пока будут вестись переговоры о перемирии.

Мириам лишь пару раз встречалась с Конрадом и не понимала, почему ее спящий разум вызвал в воображении именно его облик. Но каждый раз, глядя на его обезображенное лицо, она чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Это ощущение не оставляло ее и сейчас. Казалось, что она видела его раньше, много лет назад. Но это, разумеется, было невозможно. Невозможно?

— Ты знаешь, кто это, Мири? — Женщина, голос которой напоминал голос ее матери, впервые заговорила с тех пор, как они покинули спальню Ричарда.

— Нет, я…

И тут она узнала. Глядя на его ужасный красный шрам на левой щеке, она все вспомнила. Именно этот человек изнасиловал и убил ее мать прямо у нее на глазах. А потом он гнался за ней и пригвоздил ее к песку в пустыне. Несмотря на то что его отвратительный член разрывал ей девственную плеву, смешивая кровь ее матери с кровью Мириам, девочке удалось дотянуться до его ножен и выхватить кинжал. Зажмурившись, она ударила ножом вверх, надеясь перерезать ему горло, но порезала только щеку.

Порез на щеке. Совсем такой, как на лице Конрада.

Мужчина скатился с нее, выкрикивая проклятия на языке, который она не понимала. Мириам побежала, по ее бедрам текла кровь. Мириам не помнила, как ее удалось скрыться от преследователей. Она неслась прочь от разграбленного каравана — то вверх, то вниз по песчаной дюне. Она бежала, спасая свою жизнь, пока наконец не увидела скалистые горы, а в них маленькую пещеру. Вход в пещеру был настолько мал, что она едва в него протиснулась. Она пряталась там, не обращая внимания на кишащих повсюду скорпионов и скарабеев, пока голоса не затихли. Сколько прошло дней? Один? Два? Она не помнила. Затем Мириам выбралась из пещеры и пошла к разграбленному каравану. Кочующие бедуины, которые обнаружили кровавую бойню, уже похоронили ее родителей и остальных погибших. Она, словно живой мертвец, направилась к ним, ее ноги были в песке и запекшейся крови. Она надеялась, что они облегчат ее страдания, заберут ее жизнь, чтобы она вновь оказалась вместе с мамой. Но добрый бедуин с жидкой бороденкой посадил ее на своего верблюда, дал фляжку с водой и повез ее назад, в Каир.

И вот она здесь. Стоит лицом к лицу с человеком, который отобрал у нее все. Он больше десяти лет преследовал ее в кошмарах, но она не знала его имени. Теперь знает.

Конрад де Монферрат.

К ней подошла женщина в чадре, в руках она держала нож. Мириам узнала инкрустированную камнями рукоять и выгравированного льва на лезвии. Именной кинжал короля.

— Ты знаешь, что нужно делать.

И Мириам сделала. Она взяла кинжал, повернулась к испуганному Конраду. Он крупно дрожал, по его щекам текли слезы. Его лицо блестело от скорби, а шрам, казалось, куда-то исчез. Но Мириам понимала, что он оплакивает не ее мать, не сотни тысяч убиенных им людей. Он оплакивает себя, оплакивает свою скотскую жизнь, которая закончится прежде, чем он завершит свою миссию разрушения на земле.

Когда Мириам подошла к нему с ножом, она не чувствовала ни жалости, ни колебаний. Зачем лишать себя удовольствия отправить это чудовище в ад?

В конце концов, это всего лишь сон.

Мириам приставила лезвие к его шее, увидела первые струйки крови, которые потекли вниз, когда острый как бритва нож коснулся плоти. Она почувствовала что-то теплое у ног и поняла, что стоит в луже Конрадовой мочи. Великий воин, человек, считавший себя истинным королем Иерусалима, при мысли о смерти обмочил себе штаны.

Она перерезала ему горло.

Из раны фонтаном брызнула кровь. В Мириам ударила струя обжигающей жидкости, и ее белая ночная сорочка внезапно стала алой. Конрад упал наземь, лицом в лужу собственной мочи.

Мириам обернулась и увидела, как призрачная незнакомка протягивает руку. Мириам заметила в ее руке что-то зеленое и блестящее. Любимое нефритовое ожерелье ее матери.

— Я горжусь тобой, Мири… — сказала женщина. Мириам выронила нож и схватила амулет. Как она любила это мамино ожерелье!

Когда Мириам подняла голову, радостная улыбка поблекла. Сон изменился, перед ней уже не было таинственной женщины. Вместо нее стоял мужчина в черной как ночь одежде и чалме. Его лицо скрывалось за вуалью. Его желтые глаза сверкали подобно кошачьим, и он смеялся. Страшный скрипучий смех, похожий на скрежет металла о металл.

Мириам закричала…

…и проснулась. Она опять была в постели Ричарда. Король лежал на животе и крепко спал, а в арочные окна их спальни пробивались первые лучики зари.

Мириам, стараясь унять бешено колотящееся сердце, встала с постели, чтобы попить воды. И внезапно застыла на месте. На ней вместо белой ночной рубашки было голубое платье, а кожа казалась влажной, как будто она только что приняла ванну и вытерлась полотенцем.

А затем она почувствовала, что у нее на шее что-то висит. Дрожащими руками взяла ожерелье и вгляделась в зеленый нефрит и восьмигранный амулет с именем Бога.

Мириам хотелось кричать, кричать не переставая. Но она не издала ни звука. Она почувствовала, как подкашиваются ноги, как она падает на кровать и ее поглощает темнота.

Последнее, что она увидела краешком ускользающего сознания, — это горящие желтым огнем глаза змия, прожигающие ее разум.

Глава 66

ХОД СОБЫТИЙ ИЗМЕНИЛСЯ

Испуганная Мириам сидела в кабинете Ричарда. Она старательно избегала смотреть на бледное лицо его сестры Иоанны, но чувствовала, как принцесса так и сверлит ее глазами из противоположного угла отделанной мрамором комнаты. Весть о смерти Конрада в мгновение ока разошлась по крепости, и напряжение заметно возросло. Ричард добрую часть утра провел с помощниками Конрада, которые присоединились к королю в этой злосчастной попытке восстановить союз крестоносцев. Солдаты Конрада отсиживались в Акре, но почтовые голуби, скорее всего, уже донесли до них печальное известие о смерти маркграфа, находившегося под защитой Ричарда. Мириам понимала: потрясение и гнев обязательно перерастут в мятеж — это всего лишь вопрос времени.

Мириам все еще не могла поверить ни в случившееся, ни в свою роль в убийстве. Но странное ожерелье, которое как две капли походило на ожерелье ее матери, оставалось висеть на шее девушки. Это было невозможно, но, тем не менее, все обстояло именно так. Она протянула руку и вновь коснулась бусин, почти надеясь, что они вернутся в вымышленный мир, в ту странную действительность, где она собственными руками хладнокровно убила Конрада де Монферрата.

Мириам всегда гордилась своей рассудительностью и ясным умом. В отличие от остальных представительниц слабой половины она мало полагалась на женские эмоции и интуицию как основу для постижения базовых принципов мироздания. Логика Аристотеля, дедукция и анализ — вот ее инструменты для разгадки жизненных тайн. Но сейчас подобный подход оказался полностью несостоятельным. Ни тому, что она видела в этом кошмаре, ни тому, что она совершила, нельзя было найти рационального объяснения. Тем не менее это произошло. Вероятность того, что ее воззрения на устройство мира (без всякого волшебства и мистицизма) оказались ложными, в некотором роде беспокоили Мириам больше, чем тот факт, что она с такой легкостью смогла убить человека.

Конечно, если Конрад на самом деле тот человек, который беспощадно убил ее мать в тот судьбоносный день в Синае, это снимает с нее всю вину за преступление. Но она сомневалась, что франки, узнав правду, отнесутся к ней великодушно.

Мириам отмахнулась от невеселых мыслей, когда дверь открылась и в кабинет ворвался Ричард, а за ним его советник Ренье. Она никогда не видела короля таким злым; даже созерцая разрушенный Аскалон, он вел себя более сдержанно. Сейчас его голубые глаза горели яростью, граничащей с безумием. Мириам почувствовала, как по телу побежали мурашки, и поняла, что Ричард выглядит совсем как Саладин, когда тот обнаружил в ее постели Захира.

— Сир, нужно подготовиться, — умолял Ренье. — Военачальники Конрада настроят своих солдат против нас. Они уверяют, что их господина приказал убить король.

Ричард повернулся к советнику, который в страхе отступил.

— Абсурд!

Ренье поколебался, а потом заговорил, стараясь не смотреть в безумные глаза короля.

— У постели маркграфа был обнаружен кинжал с королевской монограммой, сир.

Мириам почувствовала, как замерло сердце. Когда она подняла глаза на Ричарда, их взгляды пересеклись.

— Это дело рук Саладина, — прошипел король. — Султан уверял, что он человек чести, но совершил это убийство, чтобы разъединить нас.

— Он не такой… — помимо воли вырвалось у преданной Мириам. Разумеется, это было ужасной ошибкой.

— Молчать!

Внезапно Ричард набросился на нее. Словно разъяренное животное, он сжал руками ее горло. Она отчаянно пыталась вырваться, глотнуть воздуха, но его пальцы сомкнулись на ее шее, словно тиски.

— Это ты его убила, да? — ревел король. — Ты убаюкивала меня своими поцелуями, а сама все время строила против меня козни…

Мириам хотела закричать, но с губ не слетело ни звука. Перед глазами вспыхнули крошечные голубые огоньки — ее мозг подал знак, что ему отчаянно не хватает кислорода.

— …ты украла королевский кинжал и отдала его пособникам Саладина. Скажи, что это правда!

— Она вряд ли сможет что-нибудь сказать, если ты ее задушишь, брат, — голос Иоанны, словно плетью, рассек воздух.

Ричард ослабил хватку, и Мириам упала на колени. Девушка жадно ловила ртом воздух в отчаянной попытке выжить.

— Богом клянусь… — единственное, что она смогла произнести, прежде чем Ричард больно ударил ее в живот кожаным сапогом. Мириам почувствовала, что теряет сознание, но, собрав всю силу воли, постаралась не упасть в обморок, несмотря на резкую боль, пронзившую все тело.

— Не богохульствуй! — гремел голос Ричарда в небольшом кабинете. — Твой народ предал Господа и отправил его на смерть. И у тебя хватает наглости…

Ричард поднял ногу, чтобы еще раз ударить Мириам, и девушка поняла, что после второго удара она точно потеряет сознание. Внезапно вперед шагнула Иоанна и положила руку на плечо брата, пытаясь его успокоить.

— Брат мой, прекрати.

Но ее слова, казалось, только распалили безумного Ричарда, а не остудили его гнев.

— Признайся, Иоанна! Ты тоже участвовала в этом заговоре?

Корчась от невыносимой боли, Мириам поняла, что Ричард уже не просто злится — с ним происходит нечто намного более страшное.

— Ты сошел с ума? — завопила Иоанна, озвучив опасения Мириам.

Ричард грубо схватил Иоанну за плечи. Принцесса бросила полный отчаяния взгляд на сбитого с толку тамплиера Ренье. Молодой рыцарь явно не понимал, что ему делать, поэтому просто отвернулся.

— А я-то думал, почему ты так жаждешь запрыгнуть в постель к язычнику? — кипел Ричард, в глазах которого пылал голубой огонь. — Вероятно, ты все это время находилась в его объятиях!

Иоанна влепила ему пощечину. Но вместо того чтобы отрезвить его, ее поступок еще больше распалил безумие короля. Он ударил Иоанну в ответ, и от этого удара его любимая сестра упала на пол.

Мириам затуманенными от слез глазами наблюдала, как Ричард навис над дрожащей Иоанной. Ее правая щека опухла, а из губы потекла тоненькая струйка крови. В другое время Мириам со злорадством следила бы за унижениями этой гордой стервы от рук жестокого короля, которого та с любовью называла братом. Но сейчас, когда от жестокости Ричарда все ее тело так и горело огнем, она могла лишь посочувствовать испуганной принцессе.

Король грубым рывком поднял Иоанну с пола.

— Ричард, пожалуйста…

— Я доверил тебе последнюю волю нашего отца, — прошипел Ричард. — Ты рассказала о ней Джону? Именно поэтому он настолько осмелел, что решился бросить мне вызов?

Иоанна захлебывалась слезами, поэтому не могла ответить. Ричард отпихнул ее в сторону и повернулся к окаменевшему Ренье.

— Дай знать всем военачальникам крестоносцев, включая полководцев Конрада в Акре: они или со мной, или против меня. Любого, кто осмелится взбунтоваться, я уничтожу собственными руками. Поскольку мы очистили свои ряды от предателей, больше ждать не будем.

Он повернулся к Мириам, которая все еще лежала, распластавшись на полу, и прикрывала руками живот.

— Помяни мои слова, еврейка, — ледяным голосом пригрозил он, и эта холодность испугала Мириам еще больше его ярости. — Иерусалим будет наш. И я сохраню тебе жизнь, чтобы ты увидела, как он будет гореть. А потом я сам швырну тебя в огонь.

Глава 67

УСИЛИВАЮЩАЯСЯ БУРЯ

Маймонид молча сидел на военном совете, пока полководцы жарко обсуждали стремительно ухудшившуюся ситуацию в Палестине. Несмотря на то что он восседал на своем обычном почетном месте по левую руку от кади аль-Фадиля, премьер-министра султана, раввин чувствовал себя не в своей тарелке. Даже султан больше не предпринимал попыток вовлечь его в обсуждение. Честно говоря, Саладин просто не замечал его присутствия за столом.

С тех пор как весть об убийстве Конрада достигла Иерусалима, султан избегал своего старого лекаря. За суетой последних дней они не сказали друг другу ни слова, а когда раввин попытался попасть к султану в кабинет, чтобы обсудить возникшую отчужденность, путь ему преградили близнецы-телохранители. И на этот раз султан не пришел к нему на помощь.

Возможно, именно этого и следовало ожидать. Саладин не дурак, он явно догадался, что раввин каким-то образом причастен к убийству, внесшему сумятицу в ряды крестоносцев. Какое-то время казалось, что прогноз старого раввина сбывается. Армия Ричарда оставила свои попытки завоевать Палестину и занялась подавлением восстания солдат Конрада. Сначала, получив известие о междоусобице в рядах франков, придворные ликовали, но затем, когда пришла новость о том, что Ричард быстро подавил мятеж, их радость поостыла.

Ричард Львиное Сердце разбил самых ярых сторонников Конрада в Акре, а потом объявил амнистию остальным вероотступникам. Ричарду удалось убедить проигравших солдат, что они стали пешками в интригах сарацин, что истинный убийца — хитрый Саладин. Единственный способ отомстить за смерть Конрада — призвать к ответу правителя язычников.

После того как Ричард обрел власть над некогда разъединенными армиями христиан, он с удвоенным рвением обратил свой взор на Иерусалим. Будучи уверен, что именно Саладин приказал убить маркграфа, чтобы запятнать репутацию короля в глазах его солдат, Ричард Львиное Сердце теперь воспринимал войну против мусульман как личную вендетту. Вздорный мальчишка, похоже, обошелся без своей предусмотрительной стратегии и теперь планировал массированное, лобовое наступление на Иерусалим, чтобы отомстить за поруганную честь. Маймонид в своих усилиях разрушить союз крестоносцев невольно укрепил его и подверг Священный город их необузданной ярости.

Как бы там ни было, все пошло не так, как он планировал.

После встречи с таинственным вождем ассасинов Маймонида терзали ужасные кошмары с подробностями убийства Конрада. Они были настолько яркими, настолько реальными, как будто он собственными глазами видел это преступление. Маркграф Монферрат стоял на коленях на полу, а темная фигура, чье лицо он не мог разглядеть, перерезала ему горло. Потом маркграф упал лицом в лужу собственной мочи, и желтая лужа вскоре стала темно-красной.

Каждую ночь он просыпался, хватал ртом воздух, а взгляд его дико метался по спальне в поисках того, кто, казалось, прятался в углах комнаты. Этот кто-то ждал, чтобы забрать его в страшное путешествие, являющееся неотъемлемой частью договора со Старцем Горы.

Маймонид тысячу раз убеждал себя: то, что он совершил, — великая жертва во имя его народа, а не только акт личной мести за любимую сестру и ее дочь. Франки и раньше убивали евреев. Как и в последний раз, когда они вошли в Иерусалим, варвары не щадили ни мужчин, ни женщин, ни детей. Если они завоюют Палестину, то снова будут убивать. Несмотря на свои яркие кошмары, Маймонид не был там, где убили Конрада, и в сердце его не было печали, когда он услышал о смерти маркграфа. Тем не менее каждую ночь, прежде чем с криком проснуться, он видел убитого Конрада. Но пока мертвец лежал в луже своей мочи, смешанной с кровью, он превращался из злого и жестокого человека, каким его знал Маймонид, в красивого мальчика, каким был когда-то. Мальчика, полного надежд и радости. В луже крови лежал ребенок, который больше никогда не сможет играть.

Маймонид отмахнулся от видения и заставил себя прислушаться к аль-Адилю, который, как всегда, своим зычным голосом заглушал любое недовольство.

— Конец близок, попомните мои слова, — предостерег он, ударив кулаком по черному столу. — Ричард Львиное Сердце больше не будет играть в кошки-мышки. Он готовится к последнему сражению, и у нас нет выбора — мы должны дать ему отпор. Либо мы одержим победу, либо франки зальют улицы Иерусалима нашей кровью.

С разных концов стола заметались испуганные взгляды. Эта небольшая речь была самой короткой, которую когда-либо выдавал этот детина с густым басом.

Маймонид заметил, что султан впервые улыбнулся уголками губ. Раввину так не хватало этой улыбки на лице Саладина, резко состарившегося за последний год. Некогда иссиня-черные кудри сейчас были подернуты сединой, вокруг глаз и губ пролегли тревожные тени. Маймонид все больше и больше беспокоился о нем, понимая, чего стоит война этому человеку, когда-то казавшемуся нестареющим и непобедимым. Но раввин не мог провести медицинское обследование своего пациента, потому что новость о смерти Конрада воздвигла между ними невидимую преграду.

Даже сейчас, когда султан смотрел на других придворных и излагал, прибавляя к тираде брата собственные соображения, он намеренно избегал встречаться взглядом с раввином. Скорее всего, Маймониду никогда не вернуть доверие султана, и если дело обстоит именно так, то он утратил нечто более ценное, чем положение при дворе. И пусть его поступки в конечном счете спасут мир, они будут стоить ему самого редкого и ценного дара. Дружбы.

— …со слов наших шпионов в соседних деревнях, весь личный состав армии франков покинул свои расположения в Акре и Кесари, — произнес султан, указывая на огромную карту Палестины, лежавшую на столе перед придворными. — Судя по их передвижениям, они планируют встретиться на побережье и направиться к Иерусалиму.

Все взгляды были прикованы к пальцу Саладина, которым он водил по карте. Точка, указанная султаном, обозначала небольшую деревушку к югу от Арсуфа, на северо-западе от деревни Рамла. Всего один день пути до Священного города.

— Яффа, — уверенно произнес Саладин, за долгие годы войны поднаторевший в стратегии. — Они начнут нападение от Яффы.

За столом повисло гнетущее молчание, когда стало очевидным неизбежное: война добралась и до них.

— Нужно усилить оборонительные укрепления вокруг Иерусалима, — подал голос Гёкбёри, унылое лицо которого сегодня было мрачнее обычного.

— Нет, — ответил Саладин, озадачив всех. Султан встал, расправив плечи и высоко вскинув голову. Он был среднего роста, но в этот момент возвышался над присутствующими подобно скале.

— Я больше не позволю проливать кровь в Священном городе, — решительно заявил Саладин. — Если нам суждено столкнуться лицом к лицу с армией Ричарда, это случится на открытой равнине у Яффы. Мы не станем, как женщины, отсиживаться в своих домах.

— В стенах города у нас достаточно провианта и воды, сеид, — возразил аль-Фадиль. — Мы с большей вероятностью на победу выдержим осаду внутри этих стен…

Саладин повернулся к премьер-министру, на его лице было написано праведное негодование.

— Ты не солдат, кади, поэтому я прощаю твою трусость, — убийственным голосом, который мало кто раньше слышал, произнес султан.

Аль-Фадиль поспешно поклонился и испуганно зашептал извинения, а султан вновь обвел взглядом придворных, намеренно обходя вниманием Маймонида.

— Если бы любой из вас изучил печальную историю Иерусалима, он бы знал, что внутри его священных стен прячется злой дух. Дух, который жаждет смерти и хаоса. Этот фантом манит безрассудных храбрецов укрыться за своими так называемыми неприступными стенами, за якобы неприкосновенными воротами. А потом тут же предает их при виде армии захватчиков.

Перед внутренним взором Маймонида всплыл ужасный сон, в котором он был свидетелем первого нападения крестоносцев на Иерусалим, и раввин понял, что Саладин говорит правду. Что чувствовали те мужчины и женщины, которые считали, что, укрывшись за стенами Священного города, они находятся в безопасности, когда вдруг нерушимые ворота рухнули и святое пристанище превратилось в адскую западню?..

— Друзья мои, если мы проиграем эту войну, мы умрем, как и наши предки, в чистом поле под синим небом, а не трусливо прячась в каменных лачугах под покрытыми известью стенами. Если мы погибнем, то под слепящим солнцем Яффы, а не в тени башен Иерусалима.

Когда Саладин ясно изложил свое решение, военачальники поклонились и встали из-за стола совещаний. Нужно как следует подготовиться, если основная часть мусульманской армии должна вступить в бой с готовыми отразить наступление силами крестоносцев при Яффе.

Маймонид, медленно покидая кабинет, бросил на султана прощальный взгляд, однако Саладин продолжал игнорировать раввина. Старик почувствовал, как грудь налилась свинцом, — но не из-за старости или немощи. Он с горечью размышлял про себя, что сердце поистине необычный орган: оно ни капли не болит, готовя смерть одному, но безутешно печалится, когда не удалось поговорить с другом.

Глава 68

КРАЕУГОЛЬНЫЙ КАМЕНЬ

Султан Салах-ад-дин ибн Айюб, которого франки называли Саладином, завоеватель Египта и Сирии, освободитель Иерусалима, снял деревянные туфли с загнутыми носками и ступил на священную землю Харам аш-Шариф. На огромной платформе из известняка — шестьсот локтей в длину и пятьсот в ширину, — где когда-то возвышался Храм Соломона, теперь располагались две священные мечети, построенные за пределами Аравии. Справа от султана возвышался серебряный купол мечети Аль-Акса — на том месте, где пятьсот лет назад, впервые войдя в Иерусалим, молился халиф Омар. Крестоносцы-богохульники во время своего нечестивого правления в Священном городе устроили здесь конюшни, завалив залы мечети грязью и навозом. Но даже этим дикарям не удалось осквернить то прекрасное здание, которое теперь возвышалось прямо перед султаном. Золотой Куббат ас-Сахра — «Купол скалы» — отражал и усиливал свет лунного серпа, будто сияя собственным огнем.

Омейядский халиф Абд аль-Малик возвел его на семьдесят втором году от судьбоносного переселения Пророка из Мекки в Медину, истратив на сооружение налоги, собранные во всем Египте за целых семь лет. Зато «Купол скалы», восьмиугольное здание, обложенное бирюзовой и изумрудной плиткой с выгравированными на ней стихами из священного Корана, вне всякого сомнения, стал творением зодчества, не имеющим себе равных во всем мире. Внешние стены здания с множеством арочных проемов были выполнены из дымчатого мрамора и украшены золотыми геометрическими узорами, стилизованными под звезды и цветы. Сияющий купол возвышался над платформой на пятьдесят семь локтей и имел в диаметре тридцать восемь локтей. Внутри «Купола» спрятана «Сахра» — вершина Храмовой горы, священная скала из известняка, которую называют Камнем Основания — святая святых не только для мусульман, но и для их братьев, иудеев и христиан.

«Купол скалы» для всего мира стал основным символом Иерусалима, а на Храмовой горе всегда было много верующих и паломников, которые сходились со всех уголков земли, чтобы помолиться на Святой земле. Но только не сегодня. На площади, окруженной древними оливковыми деревьями, было необычно пустынно, как и в большей части города. С запада неумолимо надвигались крестоносцы, и люди покинули Иерусалим, оставив город призракам былого.

Сегодня Саладин был один, но он привык к одиночеству. Большую часть из уже прожитых на белом свете пятидесяти лет он был одинок. Не в буквальном смысле этого слова. Нет, разумеется, он редко был предоставлен сам себе за эти годы. В его жизни постоянно и неизбежно присутствовали отряды воинов, толпы придворных, шпионов, друзей и врагов. Временами просители не могли даже разглядеть лицо султана — такой плотной была толпа, круглый год, ежедневно, ежеминутно требующая внимания повелителя.

Но Саладин хорошо знал, что показная дружба — это бледная тень настоящих товарищеских отношений, всего лишь старание услужить властелину, ничего общего не имеющее ни с согласием в мыслях, ни с сердечным расположением. Вот в этом отношении, в сокровенных движениях души, Саладин всегда оставался одинок с тех пор, как помнил себя.

Время от времени он получал отдушину. Мимолетное единение, проблеск взаимопонимания между ним и его подданными… а потом все это неизбежно растворялось в насущных делах войны или под все возрастающим бременем власти. Но Саладин редко открывал свое сердце — из страха, что правда выйдет наружу: великий, непобедимый Саладин — всего лишь испуганный, потерявшийся ребенок, настолько же неуверенный в своей судьбе, как и крестьянин, мечтающий покинуть свою деревню, но робеющий выйти за четко очерченные границы, которые всегда определяли его жизнь.

Да, он встречал среди своих приближенных людей, рядом с которыми готов был сбросить маску. Но всякий раз, когда он на миг ослаблял бдительность, появлялась неведомая сила, которая наслаждалась его мучительным одиночеством и вырывала этих людей из его сердца. Любимая Ясмин, похитившая его сердце, когда он был почти ребенком, отдалилась от него, как и все в окружении султана. А ведь когда-то Саладин мечтал о том, как закончится война, победа будет у него в руках и тогда он положит голову на ее молочно-белое плечо и признается во всех терзающих его страхах и сомнениях, которые вынужден таить от всего мира. Но война не заканчивалась, и победа оставалась недостижимым миражом. А годы завоеваний, которые держали его вдали от Ясмин, создали зияющую пропасть между их сердцами.

Саладин свыкся с тем, что навсегда останется один, и тут судьба сыграла с его сердцем злую шутку. Рок преподнес ему сверкающий сапфир, драгоценный камень, которого он не смел коснуться по законам Божьим и человеческим. Мириам ворвалась в его жизнь подобно урагану, разрушая защитные стены его души своими зелеными глазами и белозубой улыбкой. Впервые за многие годы Саладин вновь почувствовал себя живым. В ее объятиях султан забывал (пока они были наедине), что он — карающий меч Аллаха на земле, глава мусульман. Саладин вновь стал тем, кем всегда мечтал быть — простым человеком, на которого не давит бремя судьбы, подтачивающее его дух.

И за свой грех — прелюбодеяние с иудейкой — он заплатил страшную цену. Мириам оказалась в плену у неверных, в рабстве, и, скорее всего, навсегда. А Ясмин он был вынужден казнить, пока ее зловещие козни не вызвали волну смертей и сплетен, которые разделили бы его придворных на два враждующих лагеря в то время, когда враг стоит у ворот Иерусалима. В своих Отчаянных попытках заполнить ужасающую пустоту в сердце султан погубил двух женщин, единственных, кому удавалось пробиться сквозь окутывавшую его пустоту.

Саладин отмахнулся от грустных мыслей, пока не прорвало плотину печали и грусти, воздвигнутую в его душе десятилетиями войны и измен. Султан понимал: если дать волю чувствам, его поглотит горе, граничащее с безумием, и жизни сотен тысяч ни в чем не повинных людей в Палестине будут брошены на алтарь его жалости к себе. Необходимо сохранять ясный ум, твердое, как дамасская сталь, сердце, если он хочет провести свой государственный корабль через эту последнюю бурю невредимым.

Поэтому-то он и стоял сегодня перед мечетью «Купол скалы», где Небо и Земля были едины испокон веку. Он пришел просить своего невидимого Бога провести его сквозь непроницаемую завесу истории, которая окутывает туманом его путь. И вымаливать прощение за то, что в очередной раз Священный город доведен до беды.

Саладин поднялся по древним каменным ступеням, ведущим к «Куполу», прошел через Врата Очищения, состоящие из четырех арок. Коснулся старинного бронзового молотка на западных воротах святилища, потом медленно шагнул через порог.

Внутри «Купол» ярко освещали десятки медных светильников, расположенных по стенам. Те, кто раньше видел «Купол» лишь снаружи, были бы поражены, обнаружив, что его внешняя красота — лишь бледная тень внутреннего великолепия. Каждая из восьми стен мечети была украшена витражами в два человеческих роста, пол устлан дорогими красно-зелеными коврами, привезенными из самой Персии и Самарканда. Крыша, выложенная золотой плиткой с самоцветами, представляла собой замысловатую, стремящуюся в бесконечность конструкцию из перекрывающих друг друга кругов.

В центре великого памятника, прямо под «Куполом», находилась «Сахра», окруженная оградой из резного кедра, Скала Авраама. Саладин подошел к массивной каменной глыбе, похожей на конское копыто, — с одной стороны прямой как стрела, с другой — изогнутой, словно полумесяц. Султан подивился, как мог этот крутой валун сыграть основную роль в истории творения. Евреям Камень Основания служил фундаментом святая святых, где в течение сотен лет хранился ковчег Завета. Для христиан он был последним напоминанием о храме Ирода Великого, где Христос обличал властолюбивых священников и жадных торгашей. Для мусульман же в нем заключалось нечто большее: отсюда Пророк Мухаммед вознесся на небеса во время своего легендарного мираджа — волшебного путешествия, которое закончилось преклонением Пророка перед троном Всевышнего. Считалось, что мир вращается вокруг камня и однажды на этой скале возникнет архангел Исрафил и вострубит, возвещая день Страшного суда и воскрешения мертвых.

Конечно, Саладин уважал правила, которые предписывали правоверным держаться на почтительном расстоянии от Камня, но сегодня султан отодвинул деревянное ограждение и нагнулся, чтобы прикоснуться к холодной серой поверхности, словно желал доказать себе, что это всего лишь камень — обычный камень, хотя и избранный Богом для великой цели. У него вдруг промелькнула мысль, что он сам ничем не отличается от этого камня. Обычный человек, которому судьбой, однако, предначертано навсегда оставаться в стороне от близких и творить историю.

— Я всегда удивлялся, о Сахра, летописи времен, — произнес султан, обращаясь к святому камню и собственному сердцу. — Ты находишься здесь с дней Адама. Ты видела Потоп, взлет и падение империй. Наш отец Авраам готов был принести в жертву своего сына на твоей холодной поверхности. Давид, Соломон, Иисус… Они все стояли здесь же, где сейчас стою я. И наш Пророк Мухаммед вознесся на небо, когда коснулся ногами твоего священного камня. Тем не менее ты никогда никому не отвечала. Какие тайны ты хранишь? Быть может, сегодня ты наконец ответишь утомленному воину?

Несмотря на его мольбу, Сахра хранила вечное молчание. Но султан продолжал говорить, пристально всматриваясь в скрытые тенями расщелины и одновременно заглядывая все глубже в собственную душу.

— Мне страшно, друг мой, — признался султан. Никогда раньше он не произносил этих слов вслух. — Мне еще ни разу в жизни не было так страшно. Всю свою жизнь я посвятил войне с франками. Я даже не могу вспомнить каких-то иных желаний. Но всему, по крайней мере сделанному не из камня, приходит конец. Вот и моя война подходит к концу.

Саладин взглянул на уходящий ввысь прямо над его головой «Купол скалы», пробежал глазами по великолепным кольцам стихов из Корана, выгравированных затейливой вязью на золоте; кольца постепенно сужались, уходя по спирали к самому центру огромного купола. Мало кто мог любоваться внутренним убранством «Купола», не встав в благоговейном трепете на колени. Как будто слепой удивительным образом прозрел, чтобы воззриться на само солнце. В этом и заключалась тайна Куббат ас-Сахры — величайшая красота находилась внутри храма. Совсем как человеческая душа.

— Понимаешь, я не боюсь ни умереть, ни потерпеть поражение от франков, — говорил Саладин вечным силам, чье присутствие ощущал, когда всматривался в гипнотизирующую золотую спираль. — Я всегда к этому готов. Нет, святой Камень, я боюсь лишь одного.

Саладин опустил глаза и пал на колени, когда вслух признал правду, которой всегда страшился.

— Когда сражение закончится — победой ли, поражением ли, — мне незачем станет жить, — признался султан, борясь со странным холодком, пробежавшим по спине, как только он выпустил из своей души самого опасного демона. — Все, что последует за этой битвой, покрыто мраком. — По щекам Саладина помимо его воли заструились слезы. Из груди вырвалось ужасное рыдание, которое долгое время он сдерживал в себе. — Вот этой неизвестности, о Сахра, я и боюсь больше всего.

Саладин — самый могущественный на Земле человек — стоял на коленях, ища утешения у высших сил, которые (так он чувствовал) были сегодня с ним. Тишина, более глубокая и полная, чем в момент его молитвы и признания, окутала святыню. Султан почувствовал, как веки его тяжелеют и после двух бессонных ночей он погружается в сон.

В этой гробовой тишине — словно на него опустилась дремота — открылось наконец хранилище воспоминаний. Он увидел перед собой всю свою жизнь — так, говорят, случается с людьми перед смертью. А потом видение разрослось и поглотило его…

Саладин беззаботным мальчишкой бегал по грязным улицам Тикрита[70]и его с любовью звала красавица мать. Настало время обеда, она приготовила его любимого тушеного ягненка. Здесь жизнь была простой: ни войны, ни ненависти, лишь беспечные игры детей, не знавших, что такое смерть и страдания, не знавших ужасного бремени судьбы….

Вот он подростком скачет на лошади, неуклюже сжимая в правой руке копье, а великан отец Айюб ругает его за немощь. Как же Саладин станет воином, если он даже не может ровно держать копье? Подросток стыдливо понурился. Единственное, о чем он мечтал, — чтобы отец любил его таким, какой он есть. Но мальчик знал: ему никогда не заслужить отцовскую любовь, если он не избавится от недостатков и слабости. В тот момент он поставил себе цель — стать величайшим воином на земле. Самым лучшим…

Он стоит над окровавленным трупом первого убитого им на поле брани вражеского воина и отчаянно борется с подступившей тошнотой, видя, как его меч глубоко входит в грудь жертвы. Поверженный противник — темноволосый сириец, немногим старше Саладина, на его лице навсегда застыло выражение удивления и боли. Саладин почувствовал, как на плечо легла отцовская рука, а в отцовских глазах засияла гордость за первого убитого сыном врага. Всю свою жизнь Саладин ждал этого выражения на лице Айюба. Но вместо радости он чувствовал лишь страшное отчаяние, когда смотрел на заляпанное грязью лицо юноши, который погиб от его руки…

А теперь он смотрит на тела многих тысяч тех, кого послал на смерть, на окружающие его груды трупов своих и вражеских воинов — словно окунается в бездну опустошения. Их безжизненные глаза укоризненно взирают на него: «Полюбуйся, какова цена твоей славы, великий султан! Твое имя навсегда войдет в историю, а о нас кто-нибудь вспомнит?» Саладин хотел закричать, но не издал ни звука. Он пересек долину своей жизни, зная, что здесь она заканчивается, омытая кровью тех, кто отдал жизнь за то, чтобы он смог исполнить свой ужасный долг…

Затем зловещую картину поглотила темнота, он оказался один в конце этого путешествия.

Только это был не конец, и он был не один.

Рядом с ним стояла женская фигура, окутанная серебристым свечением. То была Мириам, великолепная в своем развевающемся голубом платье и шифоновом шарфе. Ее черные волосы блестели, словно шелк, а глаза горели изумрудным огнем.

— Мы все рабы истории, Мириам, — услышал он свой голос. — Ни одному человеку не суждено обуздать эту реку. Нельзя плыть против течения. По правде сказать, мы тонем в ее водах.

Она засмеялась, и он почувствовал, как тут же растаял лед, десятки лет сковывавший его сердце.

— Когда станешь тонуть, любимый, знай: я рядом, чтобы спасти тебя. Где бы это ни случилось. — Мириам протянула к нему руки — ее лицо при этом исполнилось божественного прощения — и поманила в свои вечные объятия…

Сон, если это был сон, закончился, и султан открыл глаза. Он продолжал стоять на коленях у Камня, но ужасное бремя свалилось с его души.

Пораженный сновидением, Салах-ад-дин ибн Айюб поднялся на ноги, когда первые лучи зари проникли сквозь сверкающие витражи мечети «Купол скалы». Он с благоговением поцеловал святой Камень, потом повернулся к нему спиной и покинул древнюю святыню. Он не знал, суждено ли ему еще раз ступить на Святую землю, но отныне это уже не имело значения.

Сегодня Камень нарушил свое вечное молчание, и Саладин получил ответ.

Глава 69

О МУЖЧИНАХ И ЧЕСТИ

Равнина Яффы — 1192 от Р. Х

Сэр Уильям Тюдор восседал на сером жеребце, который преданно следовал за ним по всему свету: от дома в Уэльсе до Святой земли. Он скакал рядом с Саладином, когда правитель мусульман осматривал несчетное множество походных палаток, возведенных по всей долине Яффы. И хотя ни один мускул не дрогнул на лице султана, Уильям не сомневался, что увиденное впечатлило Саладина. Ричарду удалось повернуть величайшее поражение крестоносцев — смерть Конрада и возникшую в результате гражданскую войну между франками — в свою пользу исключительно силой собственной воли.

Сейчас рассредоточенные отряды крестоносцев объединились под знаменами одного короля и были готовы исполнить миссию, которая терзала их на протяжении многих лет, — нанести окончательное поражение Саладину. Белоснежные шатры, украшенные алыми стягами, дерзко сияли под раскаленным солнцем Палестины, словно манящие мусульман мишени. И впервые со времен прибытия на Святую землю Уильям задумался, а смогут ли сарацины принять вызов?

К тому времени когда прибыла основная часть тридцатитысячной армии Саладина, главное столкновение между войсками уже началось. Наступательным отрядам Саладина удалось совершить рискованный набег на Яффу, несмотря на то что армада Ричарда как раз подплывала к ее берегам. Крепость ненадолго оказалась в руках мусульман, но захватчики всего через два дня были выбиты из города, когда с моря к крестоносцам прибыло подкрепление. Уильям улыбался, слушая доклад о том, как Ричард, командовавший наступлением, самолично отбил Яффу лишь с несколькими сотнями солдат. Отступающие сарацины вдоволь наслушались удивительных рассказов об отваге английского короля, который вступил в бой с защитниками Яффы с одним мечом и топором. Уильям не удивился и с радостью узнал, что его король с их последней встречи ничуть не изменился, несмотря на все превратности войны.

Когда Уильям смотрел на равнину, где разбили лагерь его земляки, его внезапно охватила грусть. Он почти год провел в компании великодушного султана и никогда не чувствовал себя пленником. Мусульмане обращались с ним крайне учтиво, и он, в свою очередь, стал уважать и восхищаться их культурой, традициями и даже религией. Тем не менее он оставался чужаком. Его дом — по ту сторону песчаной равнины, в лагере братьев-христиан. Он не знал, доживет ли до следующего дня, но если ему суждено умереть в бою, то он хотел бы умереть в окружении своих солдат. Уильям уже не ведал — да ему, признаться, было все равно, — на чьей стороне Бог и кто из них прав. Главное — он часть своего народа, и это было единственное, в чем он нисколько не сомневался.

Уильям повернул голову и заметил, как пристально смотрит на него Саладин. Рыцарь почти уверовал, что султан обладает таинственной силой, которая позволяет ему читать мысли и сердца других людей, и он в очередной раз в этом убедился.

— Возвращайся к своему королю, — мягко улыбнувшись, сказал Саладин. — Сегодня ты будешь ему нужен.

Уильям непонимающе заморгал. Он полагал, что его привезли с армией из Иерусалима в качестве переводчика или «козырной карты» — в подобных условиях военнопленным обычно отводятся именно эти роли; но тут он понял, что Саладин с самого начала решил его отпустить.

— Милосердие султана не знает границ, — сказал Уильям на теперь уже безупречном арабском. — Но знай, если нам доведется встретиться на боле боя, я, не колеблясь, убью тебя.

Саладин невозмутимо кивнул, услышав предостережение рыцаря.

— С моей стороны тоже пощады не жди, — ответил он так же откровенно. Султан наблюдал за суетой в лагере крестоносцев, находившегося в пятистах шагах от них, но Уильяму казалось, что он смотрит гораздо дальше, за пределы времени и пространства. — Может быть, мы еще встретимся в загробном мире, сэр Уильям. Хотелось бы верить, что люди чести смогут пообедать вместе в раю, независимо от того, на чьей стороне они сражались в этом мире.

Уильям протянул султану руку.

— Почту за честь отобедать с султаном за столом у Всевышнего.

Саладин ответил крепким рукопожатием. Уильям на секунду взглянул в глаза врага — его друга, — а потом поскакал к ряду сияющих палаток, которые и были его домом.

* * *

Уильям сидел за столом, с Ричардом, потягивая вино, а довольный король похлопывал рыцаря по плечу в знак того, что рад его возвращению. Рыцаря поразило, насколько изменился монарх. Все еще молод лицом, которое под палящим солнцем Палестины покрылось бронзовым загаром, волосы отливают красным золотом, но глаза ужасно постарели. Потух юношеский пыл, уступив место холодной горечи, а взгляд короля стал острее любого лезвия в арсенале крестоносцев.

— Что расскажешь об армии безбожников?

Уильям почувствовал, как прохладное вино смягчает горло, иссушенное долгой дорогой из Иерусалима под безжалостным солнцем. Это были первые капли вина, которые он вкусил с тех пор, как его захватили. Мусульмане питали отвращение к алкогольным напиткам и считали их дьявольским зельем.

— Наши силы почти равны. У них больше лучников, но у нас преимущество в лошадях.

Ричард кивнул.

— Тогда при Яффе нужно вести ближний бой, чтобы увеличить наши шансы.

Уильям допил вино, встал и повернулся к королю.

— Я всегда считал, что честнее сойтись с врагом в рукопашной, чем вести осаду на расстоянии.

Лицо Ричарда осунулось, и он внезапно стал сильно смахивать на покойного короля Генриха — уставшего и истощенного миром, которым правил.

— Я много узнал о чести в этой чужой стране. Сарацины часто об этом говорят, и у них есть своеобразное определение чести. Особенно когда речь идет о чести королевской.

Уильям положил руку на плечо Ричарда. Он понимал, что военные козни больно ударили по сердцу друга.

— Саладин не выдавал Конрада головорезам Синана, — внезапно произнес Уильям. По необъяснимой причине он чувствовал, что обязан отстоять репутацию своего бывшего захватчика. Он помолчал, а потом произнес то, что почерпнул из придворной молвы: — Это сделал старый еврей.

Ричард уставился на него широко раскрытыми от удивления глазами, а потом рассмеялся.

— Это безумие! Ерунда.

Уильям никогда не слышал такого озлобленного голоса.

— Сир?

Ричард повернулся к рыцарю, и тот впервые отметил, что король был похож на мужчину, а не на мальчишку.

— Уильям, я наконец-то понял, о чем много лет назад хотел сказать мне отец. Не следовало начинать этот крестовый поход. Это просто безумие.

Уильяма ошеломило признание короля, но он видел, как разгладились черты Ричарда, когда он сказал это.

— Я всегда был с ним согласен, сир, — честно признался рыцарь.

Ричард подошел к выходу из своего командного шатра и, выглянув наружу, посмотрел на ряды собственной армии; затем он перевел взгляд на светящуюся дымку у самого горизонта, где располагался вражеский лагерь.

— И часть этого безумия заключается в том, что я много месяцев прожил на этой земле, но даже не знаю, кто эти люди, — негромко произнес Ричард. Он вновь повернулся к Уильяму: — Ты жил с мусульманами. Они хорошие люди?

Уильям помолчал, а потом, решив, что король на самом деле желает знать его искреннее мнение, ответил:

— Да, сир. Мусульмане — хорошие люди.

Король кивнул, но продолжил расспрашивать:

— Они похожи на нас?

Уильям бросил взгляд на войска сарацин и озвучил ту правду, которую, как он считал, ни одна из сторон не готова была принять. И, вероятно, никогда не примет.

— Они и есть мы.

Лицо Ричарда стало задумчивым, потом он крепко ухватил рыцаря за плечо и вывел его из шатра на беспощадное солнце.

— Давай покончим с этим. История нас рассудит.

Глава 70

СРАЖЕНИЕ ПРИ ЯФФЕ

Аль-Адиль осматривал равнину, пока армии готовились к решающему сражению. Он вглядывался через линзу подзорной трубы султана, оценивая линию обороны, выстроенную на границе лагеря франков. В действительности там было целых две линии. В арьергарде стояли пехотинцы с копьями, воткнутыми в песок и нацеленными на врага. Аль-Адиль понял, что наконечники копий отравлены, поэтому все мусульманские всадники, которые бросятся в атаку, рискуют своими конями — те неизменно наткнутся на смертоносные жала. Немного позади пехоты находились лучники, причем каждый лучник располагался непосредственно между двумя припавшими на колено солдатами из первой линии. Таким образом, около двух тысяч солдат выстроились в первый живой щит против атакующих мусульман. Пятая часть этих солдат была вооружена отравленными стрелами, несущими смерть мусульманской армии.

Аль-Адиль нехотя признал, что стратегия была продумана умно, но основывалась на беспрекословной дисциплине среди пехотинцев-крестоносцев, на которых придется основной удар мусульманской армии. Если кто-нибудь струсит, появится брешь в обороне, в которую смогут просочиться мусульмане. Разглядывая бледнолицых врагов в подзорную трубу, курд-гигант замер. Вдоль линии обороны в блестящих доспехах скакал знакомый воин, но это был не простой полководец. Золотоволосый юноша держал в руке королевское знамя со львом, а рядом с ним скакал Уильям Тюдор — рыцарь, которого его брат, поддавшись чувствам, вопреки здравому смыслу освободил накануне сражения.

Значит, вот оно как. Сам Ричард Львиное Сердце поведет крестоносцев в атаку.

Аль-Адиль тут же передал подзорную трубу брату, который восседал рядом на командном возвышении. И хотя аль-Адиль за последний год не раз встречался с высокомерным королем во время попыток примирения, его брат никогда лично не видел своего заклятого врага.

— Сам Ричард Львиный Зад почтил нас своим присутствием.

Саладин приподнял бровь и посмотрел в подзорную трубу в том направлении, куда показывал брат.

— Он моложе, чем я ожидал, — искренне удивился султан. Аль-Адиль вспомнил, что он и сам отреагировал точно так же, когда впервые встретился с этим предводителем варваров. Мальчишка показался ему напыщенным и безрассудным, обладателем двух качеств, которые в полной мере проявились сегодня, когда Ричард ставил собственную жизнь в один ряд с жизнью своих солдат.

— К тому же глуп, если собирается сам возглавить наступление, — добавил аль-Адиль, довольно потирая руки от предвкушения, что анжуец падет под градом мусульманских стрел.

— Отвага и безрассудная храбрость — лишь оттенки одного цвета, брат, — пожав плечами, ответил Саладин. И внезапно помрачнел. — О Мириам ничего не слышно?

Аль-Адиль скривился. Ему поручили неприятную миссию — руководить переговорами об освобождении иудейки, но его посланники каждый раз возвращались с пустыми руками.

— Ее держат в королевском шатре. Король отказывается отпускать ее.

Саладин кивнул. Затем наклонился и едва слышно прошептал:

— Если меня сегодня убьют, я надеюсь, что ты ее спасешь.

Это не было просьбой. В голосе Саладина звучало нечто такое, что омрачило сердце аль-Адиля. Его брат всегда перед сражением вел себя так, как будто их победа неизбежна, даже когда все было против него. Но сейчас Саладин, похоже, не только был готов к смерти, но и говорил так, словно радовался возможности умереть. Аль-Адиль повернулся, чтобы возразить брату, но заметил странный свет в глазах султана, который охладил его пыл. Так и непроизнесенные слова застряли у курда в горле.

— Мне не нравится эта еврейка, но я люблю тебя, мой брат, — наконец произнес аль-Адиль. — Клянусь, она доживет до глубокой старости, нежась в тени египетских садов.

Саладин удовлетворенно кивнул.

— Иншалла. Да будет на то воля Аллаха.

Султан встал и повернулся к ожидающим легионам, собравшимся вокруг командного возвышения. Обычно в такие минуты, когда легкий ветерок военного конфликта грозился перерасти в ураганный шторм, султан выступал с напутственной речью, тщательно продуманной и призванной подбодрить перед сражением солдат. Но сегодня он просто встал перед войском, без огня и гордости, но исполненный непоколебимым, искренним бесстрашием. Взглянул на лица своих военачальников, потом посмотрел в глаза простых солдат, которые обожествляли его, считая живой легендой, и, наконец, произнес слова, идущие, как понял аль-Адиль, прямо из сердца:

— О, воины Аллаха, слушайте меня! Целых пять лет мы ведем с франками безжалостную войну за господство на Святой земле. И все это время я видел бесчисленное множество мужчин, которые, как и вы, не зная страха, шли на смерть. Сколько наших братьев, у которых есть жены и дети, мы сегодня еще похороним? Сколько матерей заплачут, узнав, что чада, бывшие когда-то прекрасными младенцами, сосавшими их грудь, будут гнить в безымянной могиле в пустыне и история забудет их имена? Вы все знаете, кто я. Однако я боюсь, что не знаю большинства из вас. И поэтому мне неимоверно стыдно. Не только за себя. Я с презрением взираю на каждый трон на этой земле, где вольготно сидит человек и посылает других на смерть, даже не зная их имен. Но такова правда жизни, друзья мои. Короли отдают приказы, а умирают солдаты. Итак, я привел вас сюда и многие из вас сегодня умрут. Но вот что я хочу вам сказать, братья мои. Не умирайте ради меня. Я не стою таких жертв. Однако ваши жены, дети, матери — ради них вы сегодня будете давать отпор страшной атаке неверных. Когда вы увидите, как мечи варваров опускаются на ваши шеи, а наконечники копий целятся в ваши сердца, вспомните, что сражаетесь — и умираете, — чтобы защитить от подобной участи тех, кого любите. В конечном счете ни одна цель, ни одна идея, ни одна пядь земли, святой или языческой, не стоит и капли пролитой крови. Но существует одна вещь — на самом деле единственная — на небесах и на земле, ради которой стоит умирать. Это любовь. Если вы сегодня погибнете, сражаясь за любовь, тогда, мои братья, вы окажетесь в раю, воспетом поэтами и богословами, в саду, с которым не могут сравниться вечные фонтаны, дворцы и прекрасные райские девы загробного мира. Любовь сама по себе — божественна, и умереть во имя любви — значит познать бессмертие.

Аль-Адиль почувствовал, как из глаз струятся слезы, и увидел, что солдаты, стоически переносившие страшные тяготы войны и ненависти, сейчас, не стесняясь, плачут. Он в изумлении поднял глаза на брата, от которого, казалось, исходило сияние, затмившее безжалостное солнце Яффы. Подобно Моисею, который спустился с Горы, неся скрижали Господа, лицо Саладина излучало такой свет, что на него невозможно было смотреть открыто.

В этот момент он понял, что никогда по-настоящему не знал своего брата. Саладин был рожден в семье Айюбов, но он был не одним из них. Он был не просто потомком курдского племени воинов-наемников. Он был той Божьей искрой, что спустилась с небес и по необъяснимой причине появилась среди самого немыслимого народа — неотесанных головорезов, которые на протяжении тысячи поколений продавали свою преданность тому, кто больше заплатит. Внезапно аль-Адиль почувствовал настоящее смирение при мысли о том, что в его жилах и жилах этого человека течет одна кровь. Он не знал, почему такому грубому и жалкому человечишке, как он, судьбой ниспослано быть братом Саладина, в чьих прекрасных чертах и благородном нраве можно найти, как говорили, оставшиеся следы Пророка. Но в эту минуту аль-Адиль понял, что любит этого человека больше собственной жизни и целого мира.

Саладин обратил свой взор на вражеский лагерь, находившийся в пятистах шагах от них. Он поднял кулак в последнем призыве восстать против сил ненависти и варварства, сгрудившихся на пороге цивилизации, а затем издал боевой клич, посылая тридцать тысяч солдат на смерть во имя любви.

— Аллах акбар!

* * *

Никто доселе не видывал такого сражения. Волна за волной всадники мусульман мчались на линии обороны армии Ричарда, которая продолжала удерживать свои позиции за земляной насыпью. Лошади натыкались на копья и стрелы, а мусульман, которые выжили, упав с умирающих коней, добивала пехота. В стальной вспышке встретились ятаган и меч. Лучники Ричарда выпускали стрелу за стрелой, но на месте поверженного противника тут же возникали два других, которые, словно безумные, мчались навстречу неминуемой смерти и обещанному раю.

Из-за облака дыма и пыли невозможно было ничего разглядеть, но Саладин продолжал смотреть в подзорную трубу, выискивая хотя бы намек на брешь в обороне крестоносцев. Неверные, надо отдать им должное, сражались отважно. Они продолжали держать оборону, несмотря на то что арабские солдаты все прибывали и прибывали, бросаясь на людскую стену, стоящую между ними и лагерем крестоносцев. Саладин чувствовал ужасное зловоние от мочи и крови, которое разносил над равниной горячий летний ветер — двойное проявление страха и ярости, разжигавшее мужчин на войне.

И тут, когда облако сражения на мгновение рассеялось, Саладин увидел, как золотоволосый юноша, в котором он узнал главного врага, направил своего коня прямо в гущу наступающих мусульман. За королем, следуя в самоубийственную атаку, неслись пять или шесть десятков облаченных в тяжелые латы рыцарей, которые выставили впереди себя массивные щиты.

Казалось, Ричард не испытывал ни капли страха, когда отражал атаку за атакой; его меч крошил всех, кто рискнул встать у него на пути. Решительная атака тамплиеров в самый центр наступающей армии Саладина тут же сбила с толку и вселила ужас в сердца солдат султана. Многие мусульмане стали спасаться бегством при виде приближающихся всадников, хотя со всех сторон имели огромное численное превосходство над рыцарями.

— Он — великий воин, — наконец признал Саладин, повернувшись к аль-Адилю, который восседал рядом с султаном на возвышении и следил за ходом сражения через подзорную трубу.

— Его смерть от наших рук будет воспета несколькими поколениями, — уверенно ответил его брат.

Саладин вздохнул, вновь чувствуя огромное бремя истории на своих плечах.

— Нет, брат мой. На войне не место песням.

Саладин встал и оседлал своего черного как смоль жеребца аль-Кудсию. Он понимал, что должен поскакать на поле боя, чтобы поднять дух своих солдат, вдохновить их на подвиги. Аль-Адиль тут же последовал за братом и, не говоря ни слова, оседлал собственного коня. По блеску в его глазах Саладин понял, что брату не терпится принять участие в сражении. Два сына Айюба поскакали по равнине, а за ними — сорок лучших воинов Саладина, которые не могли позволить своему султану ввязываться в бой одному.

Когда Саладин въехал в туман смерти, он стал искать глазами Ричарда Львиное Сердце, но ничего не смог разглядеть из-за царящего вокруг хаоса и сумятицы. И тут султан увидел рыцаря, который бросился прямо на него. Саладин выхватил ятаган, готовый дать отпор.

Это был сэр Уильям.

Саладин заколебался, но, заметив, что рыцарь не останавливается, понял: у него нет выбора. Мактуб.[71] Это было предрешено.

— Не жди пощады, султан! — предупредил Уильям, перекрикивая шум окружающего их безумия.

Саладин как раз вовремя поднял щит, чтобы отразить дробящий кости удар рыцарского копья. Одним быстрым движением султан развернулся и ударил по копью саблей. Дамасская сталь вошла в деревянное копье, словно нож в масло.

— Пощады не жди, сэр Уильям, — негромко произнес султан, когда рыцарь отбросил свое расщепленное копье и вытащил меч.

Эти двое поскакали друг на друга. Их мечи скрестились, посыпались искры. Саладин был уже не молод, но он ежедневно упражнялся со своей саблей с тех пор, как впервые узнал о новом крестовом походе. Он знал, что его возраст и опыт помогут ему на престоле, но на поле боя значение имеет лишь грубая сила.

Уильяма, похоже, удивила неистовая атака султана, но пока он давал отпор и парировал удары, Саладин видел, как рыцарь под шлемом усмехается, словно они оба школьники и это всего лишь игра. Он мягко улыбнулся в ответ, хотя и знал, что исход этого поединка будет безрадостен.

Удар за ударом друзья, которые были врагами, кружились и вновь атаковали. Саладин забыл о бушующем вокруг него сражении и сосредоточился на своем противнике. Казалось, они, сойдясь в странном танце, были одни в этой пустыне. Султан почувствовал, как успокаивается, — на него всегда накатывала безмятежность, когда он имел дело со смертью.

В следующее мгновение Саладин сделал выпад и отрубил Уильяму ладонь.

Рыцарь как будто больше удивился, чем испытал боль, глядя на бьющую фонтаном кровь из обрубка руки. Он поднял на султана глаза, и их взгляды встретились — на целую вечность. Не отрывая от Уильяма пристального взгляда, Саладин воткнул саблю в тяжелый нагрудник рыцаря, почувствовал, как она рвет кольчугу, разрывает плоть, кости и пронзает противника в самое сердце.

И тогда — невероятно! — Уильям улыбнулся с теплотой, граничащей с любовью.

— Что ж, до встречи за обедом в раю… — выдавил он, и глаза его начали закрываться.

Саладин почувствовал, как помимо воли его взор туманится.

— До встречи, друг мой.

Сэр Уильям Тюдор упал на гриву коня, мертвый.

Саладин протянул руку и взял лошадь за уздцы. Вокруг бушевало сражение, а Саладин вел коня Уильяма с телом поверженного противника назад, в лагерь мусульман.

Он услышал, как сзади к нему подскакал аль-Адиль. Когда брат султана увидел тело Уильяма, он снял шлем и приветствовал поверженного рыцаря.

Саладин спешился, не глядя на своих солдат. Он не хотел, чтобы они заметили струящиеся по его щекам слезы. За все годы войны он не позволял себе оплакивать даже убитого товарища, пока битва в разгаре. Но сегодня он оплакивал врага. Неверного и язычника. И самого настоящего Божьего человека, которого он когда-либо встречал.

— Отвезите его к Ричарду с почетным караулом, — не поднимая головы, приказал он своим воинам.

Глава 71

СЕРДЦЕ ЛЬВА

Ричард не верил своим глазам, глядя на тело закадычного друга Уильяма. Тело, обернутое в белые шелка, доставили в разоренный войной лагерь крестоносцев под белым флагом. Саладин отрядил почетный караул из семи воинов, чтобы сопроводить останки Уильяма, но арабы тут же развернулись и поскакали в сторону собственного лагеря, когда увидели ужас и животную ярость на лице короля.

Ричард опустился перед Уильямом на колени и заметил, как на окровавленный и раздробленный нагрудник его павшего товарища капают слезы. Взгляд его упал на раскромсанный обрубок, где раньше была правая рука рыцаря, и король едва сдержал рыдания.

— Прости, что привел тебя сюда, — тихо проговорил он. Это была его вина. Уильям всегда был против этой безумной авантюры, однако Ричард слушал лишь свою гордыню. И теперь единственный человек, которого Ричард любил как родного брата, погиб.

Ричард испустил страшный, исполненный ненависти крик. Ненависти к Саладину и его армии убийц. Ненависти к аристократам, чьи козни втянули его в эту ожесточенную, непрекращающуюся войну. И наконец, ненависти — самой беспощадной — к себе самому. Это не Уильям должен был погибнуть сегодня. Это должен был погибнуть сам Ричард.

И тут сердце Ричарда обуяла слепая ярость, он встал и решительно направился к своему жеребцу Не успели его полководцы и глазом моргнуть, как король оседлал коня и быстрее молнии понесся в самую гущу сражения. Он выхватил из ножен свой инкрустированный камнями меч и стал размахивать им налево и направо по всему, что двигалось. Ему было все равно, кто перед ним — его солдаты или солдаты Саладина. Он будет сеять смерть на земле так легко и бездумно, как у него забрали Уильяма.

— Убийцы! Ощутите гнев Ричарда Львиное Сердце! — как будто издалека, услышал он собственный голос. Слева и справа от него падали люди с отрубленными головами, исполосованными телами, когда взлетал его меч, сея смерть — горькую расплату.

Он едва ли отдавал себе отчет, что единолично пробил брешь в обороне противника и проник глубоко в тыл к мусульманам. Перед ним стоял отряд из тысячи всадников, их копья были направлены прямо ему в сердце. Он был один на вражеской территории, а рядом никого, кто мог бы прийти на помощь. Но Ричарду было все равно.

Ричард скакал вдоль рядов сбитых с толку солдат в чалмах, которые обменивались удивленными взглядами: может, это какая-то хитроумная уловка? Зачем королю крестоносцев скакать сюда и одному бросать вызов всей мусульманской армии?

Может, он хочет заманить их в западню? Некоторые всадники стали пристально рассматривать землю перед собой, пытаясь разглядеть замаскированные рвы, из которых вот-вот выскочат тысячи франков.

Ричард размахивал мечом, бросая вызов всей мусульманской кавалерии.

— Вы что, все трусы? — ревел король. — Смотрите, король ваших врагов среди вас. Деритесь со мной!

Один всадник нерешительно выехал с поднятой саблей. Ричард подскакал к нему, выплеснув всю свою ярость на единственного человека, которому достало храбрости противостоять его безумию. Араб не успел даже замахнуться, как меч Ричарда разрубил пластины доспеха, защищающие живот. Меч с такой силой вошел в тело, что король услышал, как от его удара ломается хребет.

Как только воин в чалме упал на землю, поднялся другой, чтобы занять его место. Потом еще один. Ричарду казалось, что он плывет в странном сне. На него шли в атаку больше десятка человек, но он не чувствовал страха. Он направил всю ненависть и ярость, давившие на его душу за последний год, в карающую руку, и все арабы, словно тряпичные куклы, падали один за другим.

И тогда он услышал жужжание летящей через долину стрелы и с улыбкой поднял голову, приветствуя смерть — желанное избавление.

Но стрела упала ниже, ударив в бок его отважного коня. Животное от боли встало на дыбы и сбросило Ричарда с седла. Ричард Львиное Сердце упал на залитую кровью землю, сверху на него упал конь и замер.

Ричард встал, весь в черной грязи и крови обезглавленных им с такой безжалостной легкостью солдат, поднял над головой меч, готовый продолжать схватку. Однако отряд лучников не пошевелился. Воины продолжали сидеть на своих лошадях и с ужасом наблюдать за исступленным монархом. Он явно искал смерти, но при этом те, кто пытался исполнить его желание, быстрее находили смерть собственную.

— Будьте вы все прокляты! Псы! Свиньи! Неужели среди вас нет настоящих мужчин?

Над равниной повисла гробовая тишина. И тут Ричард увидел странное зрелище. Ряды всадников расступились, давая дорогу гиганту на сером боевом коне. Гигант в чалме держал под уздцы великолепного черного арабского скакуна, которого он подвел к королю.

Ричард узнал всадника. Это был брат арабского султана, рыжебородая скотина по имени аль-Адиль. Курдский воин остановился прямо перед безлошадным королем и кивнул в знак приветствия.

— Подарок моего брата султана Ричарду, королю Англии, — промолвил аль-Адиль. — Это аль-Кудсия, личный жеребец султана. Человек такой отваги заслуживает сражаться на коне равной доблести.

Слова аль-Адиля и обращение к Ричарду по имени развеяли странный туман безумия, окутавший королевский разум. Ричард почувствовал, как у него закружилась голова, словно он очнулся от очередного приступа смертельного «лагерного» тифа, который год назад чуть не стоил ему жизни. Несмотря на подкашивающиеся ноги, ему удалось сделать твердый шаг вперед и с глубоким поклоном принять предложенные уздцы.

— Мой брат также передает соболезнования по случаю смерти сэра Уильяма. Он был хорошим человеком, — сказал аль-Адиль. — Король должен знать, что его доблестный рыцарь пал от руки самого султана.

Ричард почувствовал, как похолодело сердце от слов гиганта.

— Передай своему брату, что я потерял дорогого мне человека, а значит, и султана ждет та же участь, — громко и решительно заявил король. — Из уважения к его сегодняшнему благородству я дарую вероломной еврейке жизнь еще на одну ночь. Но завтра султан получит ее голову в золотой коробке.

Потом, не говоря больше ни слова, Ричард Львиное Сердце вскочил на султанского жеребца и поскакал сквозь вихрь сражения назад, к лагерю крестоносцев.

Глава 72

ОРЕЛ СПУСКАЕТСЯ

Настала ночь, и враждующие армии разошлись по разным концам долины Яффы. Бессмысленно продолжать сражение, когда в опустившейся после захода солнца темноте не видно ни зги. Тоненький серп нового месяца скрывался за вздымающимися облаками дыма, окутавшими разоренное поле боя. По потрескавшейся и залитой кровью земле сновали лишь облаченные в темные одежды могильщики с обеих сторон. Это были жители соседних деревень, которые за последние месяцы побывали и в руках крестоносцев, и в руках мусульман. Крестьяне работали под знаменем милосердия, очищали землю от гниющих тел, чтобы не начался мор и обе армии не умерли от чумы.

Пока продолжалась зловещая работа по очистке поля боя и подготовке к продолжению резни, от могильщиков отделился один человек и незаметно стал пробираться в лагерь крестоносцев. Двигаясь быстро и ловко, он успешно миновал патрули, расставленные в лагере франков, и пробрался к своей цели. К малиновому шатру короля Ричарда. По законам шпионажа его затея казалась полным безумием, но он был не простым шпионом.

Саладин под покровом ночи выскользнул из собственного лагеря, не предупредив никого, даже своего брата аль-Адиля. Если его сейчас поймают, армию мусульман охватит смятение и война, вероятнее всего, вскоре закончится их поражением. Султан понимал, что своим опрометчивым, нехарактерным для него поступком рискует не только собственной жизнью, но и судьбой целого королевства. Но ему было наплевать.

Саладин украдкой подобрался к пригорку, который вклинивался в поле боя. Чуть больше чем в двух сотнях шагов от него возвышался малиновый военный шатер — его цель. С южной стороны холма часовых не было, потому что крестоносцы полагали, что человеку не взобраться по отвесной скале, если только он не обладает способностями паука. Саладин не мог похвастаться умениями паукообразных, тем не менее он знал хитрый способ преодоления высоты. Из рукава халата он достал два специально выкованных из острейшей дамасской стали кинжала, воткнул лезвия по самую рукоятку в темную отвесную скалу и стал осторожно карабкаться вверх, каждый раз на шаг приближаясь к вершине.

Султан, влезая на скалу, потерял счет времени. Когда земля осталась далёко позади, он приказал себе смотреть только вверх и вперед. Саладин знал, что его хваленая храбрость тут же испарится, если он позволит себе хоть на секунду посмотреть вниз, на смертельные скалы, которые уже были в сотнях локтях внизу.

Казалось, прошли часы, а может быть, и дни, прежде чем он взобрался на вершину скалы и упал на колени в холодную серую грязь. Его сердце продолжало бешено колотиться, и ему с трудом удалось вновь сосредоточиться на своей цели. Саладин сделал пару глубоких вдохов и несколько раз негромко произнес имя Аллаха, чтобы обрести уверенность, необходимую для выполнения его миссии. Наконец он поднял голову и увидел малиновую ткань королевского шатра всего в пяти шагах от отвесного края скалы. Он быстро огляделся по сторонам и с удовлетворением отметил, что вокруг нет стражи. Крестоносцы полагали, как и большинство здравомыслящих людей, что естественный ландшафт послужит лучшей защитой командному шатру. Но Саладин уже давно не жил в мире здравомыслящих людей.

Шатер представлял собой вытянутую палатку в сотню локтей в высоту и две сотни в диаметре. Султан предположил, что тут есть покои, где размещались главные военачальники Ричарда, зал для заседаний, где обсуждались государственные и военные дела, и закрома, где хранились военные припасы. Но султана интересовало не это. Он искал единственное место в шатре, где находилась самая большая в мире ценность.

Султан осторожно достал из своей черной одежды маленький, но смертельно острый нож. Он проделал в шатре дыру, достаточно большую, чтобы он мог забраться внутрь, потом оглянулся, готовый убить любого свидетеля того, как он проникает внутрь. Но, кроме султана, никого не было.

Саладин внимательно осматривал темный шатер, когда вдруг услышал звук приближающихся голосов. Мимо прошли два крестоносца, вероятно, на позднее ночное заседание со своими полководцами, но они не заметили спрятавшегося в тени Саладина. Султан усмехнулся: вот бы они удивились, узнав, что король их врагов находится от них всего в пяти шагах! Описали бы штаны, не успев поднять тревогу. Впрочем, скорее всего, они были бы мертвы еще раньше и крик застрял бы у них в горле.

Он шел по обитому тканью коридору, выискивая глазами опасность, и неожиданно замер. За углом стоял сонный солдат, своим полным телом закрывая вход в небольшую комнату, которая — Саладин тут же это понял — и была его целью. Осторожно ступая за спиной скучающего стража с курчавой коричневой бородой, Саладин достал из одежды кусок тонкой проволоки. Его руки вмиг оказались на шее солдата, удавка жестоко оборвала его дыхание. Тучный страж умер, даже не поняв, что удостоен чести погибнуть от руки самого великого султана.

Затащив тело внутрь комнаты, султан наконец обернулся к сокровищу, ради которого рисковал всем.

Мириам услышала возню и спрыгнула с кровати, на которой спала. На ней было бледно-зеленое платье, волосы разметались по плечам. При виде мертвого стража и облаченного в черное незнакомца она взвилась, как пружина, выставив перед собой пальцы, словно когти.

— Если тронешь меня, я закричу.

Саладин улыбнулся, его лицо все еще скрывал капюшон крестьянской одежды.

— Кричи, — негромко сказал он. — Я помню, как ты раньше отвечала на мои ласки. Мне всегда было лестно.

Мириам побледнела, когда узнала голос. Саладин шагнул вперед и откинул капюшон.

— Сеид? — На ее лице застыло неверие.

В следующую секунду она бросилась в объятия Саладина. Он почувствовал, как заколотилось его сердце, когда ее нежные губы прижались к его губам. Но на губах она не остановилась. Она в неистовстве, граничащем с истерией, целовала его щеки, лоб, как будто пытаясь убедиться, что он не сон, не призрак.

— Это настоящее безумие, — выдохнула Мириам.

— Ты права. — Саладин взял ее руки в свои. Как он мечтал опять к ней прикоснуться! Вся эта война — настоящее безумие. Но если ему суждено умереть от безумия, пусть это будет безумие, снедающее его душу.

Он опять поцеловал ее, погружаясь в удивительно сладостные ощущения.

— Но зачем ты сам пришел за мной? У тебя есть много обученных шпионов.

Саладин погладил ее по щеке.

— Вчера вечером я стоял в мечети «Купол скалы» и плакал, потому что не видел света после этой битвы. У меня ничего нет, кроме этой проклятой войны. Но потом мне приснилась ты, и я понял: в жизни есть лишь одно, за что стоит сражаться. За что стоит умереть.

Из ее прекрасных изумрудных глаз хлынули слезы, и он почувствовал, как ком застрял в горле. Но уже через мгновение выражение любви на ее лице изменилось, уступив место ужасу, такому всеобъемлющему, что у султана по телу побежали мурашки. А потом он услышал за спиной холодный голос:

— Как трогательно.

Саладин повернулся и увидел у входа Ричарда Львиное Сердце, сжимающего в руке сверкающий меч.

Глава 73

ЗАКЛЯТЫЙ ВРАГ

Ричард не сводил глаз с двуличной шлюхи и ее неудавшегося спасителя, стареющего сарацина, у которого в бороде седины было больше, чем черных волос. С тех пор как король встретил Мириам, она всегда преподносила сюрпризы. Что ж, этот сюрприз будет для нее последним. Он уже давно убедил себя в том, что его чувства к этой еврейке — сердечная рана, от которой он излечился. Но увидев ее в объятиях шпиона, проникшего в командный шатер, Ричард вновь почувствовал укол ревности.

— Ты делила ложе с королями, а теперь резвишься с простым смертным? — с невольным презрением бросил он.

— Молчи. — Мириам наклонилась к своему спасителю и прошептала ему по-арабски, но Ричард услышал. Он прожил здесь достаточно долго, чтобы понимать язык безбожников.

— Этот шпион мало что сможет сказать, когда я вырву ему язык, — прорычал Ричард. Он сделал шаг вперед и поднял меч.

— Наконец-то это произошло. — Теперь уже говорил шпион, причем говорил на беглом французском. Ричард замер, в его мозгу забрезжила невероятная догадка. Незнакомец вырвался из объятий Мириам, расстегнул одежды, черный плащ свалился к его ногам. Под ним засверкали пластинчатые доспехи, и Ричард увидел выгравированного на стальной кирасе орла. — Мир тебе, Ричард Аквитанский. Я сожалею, что короли встречаются при таких обстоятельствах.

Ричард рассматривал собеседника с развевающимися волосами и густой бородой, пока наконец не встретился с пристальным взглядом своего заклятого врага. Он впервые видел Саладина…

Нет; Фактически второй. В воображении короля всплыло непрошеное воспоминание, вспыхнувшее в ряду безумных видений, заполонивших его разум во время «лагерного» тифа.

…Распятый поднял голову, и Ричард увидел его окровавленное бородатое лицо. Внезапно сердце Ричарда сковал холодный ужас. Это был не его Господь, Иисус из Назарета. И хотя сам король никогда лично не видел этого человека, одного взгляда в темные раскосые глаза было достаточно, чтобы понять правду.

На распятии висел Саладин.

…Невероятно, но он стоит перед ним, из плоти и крови.

— Неужели это правда? — с искренним изумлением спросил Ричард. — Значит, ты и есть великий Салах-ад-дин ибн Айюб? Самый уважаемый мусульманин после Мухаммеда. Эта война не перестает меня удивлять.

Саладин улыбнулся и учтиво кивнул.

— Похоже, Аллах дарует тебе уникальную возможность. Если ты убьешь меня сейчас, Иерусалим без боя падет к твоим ногам.

Ричард это понимал, и оттого ситуация выглядела еще более невероятной. Он мог бы сделать шаг и одним ударом обезглавить ненавистного врага, но вместо этого не двинулся с места.

— Зачем ты пришел?

Лицо Саладина помрачнело. Он долго смотрел в глаза Ричарду, прежде чем ответить.

— А ты зачем бросился на верную смерть в гущу моего войска?

Ричард, словно изваяние, стоял перед султаном. Он, разумеется, знал ответ на этот вопрос, но, даже когда обрел способность говорить, чувствовал, как холодные когти боли и печали разрывают его сердце.

— Ради Уильяма, — ответил король, изо всех сил стараясь, чтобы его голос не дрожал.

Саладин кивнул. На лице сарацина внезапно появилось глубокое сочувствие, вновь напомнившее Ричарду его видение Христа.

— Ты любил его, — сказал султан. Что-то в тоне Саладина говорило о том, что он понимает и даже разделяет чувства Ричарда к погибшему рыцарю — воину, которого султан самолично лишил жизни сегодня днем.

И, глядя на Саладина, загораживающего собой Мириам — женщину, которую они оба любили, — Ричард внезапно понял. Когда он вновь заговорил, казалось, что некая высшая сила говорит от его имени.

— Да. Теперь я осознал: любовь — единственное, ради чего стоит умереть.

Саладин взглянул на Мириам, в глазах которой стояли слезы.

— Я всегда задавался вопросом: что ты за человек? — продолжал Ричард Львиное Сердце, прекрасно зная, что должен делать. — Но никогда по-настоящему не понимал… до сегодняшнего дня.

Саладин вытащил из ножен саблю, ни на секунду не спуская глаз с неуклонно приближающегося противника.

— Положим всему конец прямо здесь? — просто спросил султан, как будто предлагая Ричарду выбрать вино за обедом.

Ричард усмехнулся. Это было чистое безумие, однако, стоя перед своим самым главным врагом, он чувствовал себя спокойнее и умиротвореннее, чем когда-либо.

— Войну между цивилизациями будет решать дуэль?

Саладин пожал плечами и занес над головой кривую саблю. Мужчины стали ходить вокруг друг друга кругами, чуть присев в ожидании внезапного выпада со стороны противника.

— Разве любая война в конечном счете не дуэль двух мужчин?

Разумеется, он был прав.

— Ты мудрый правитель, султан. Теперь давай посмотрим, насколько ты искусный воин.

Без лишних слов Ричард сделал выпад в сторону Саладина, и последний изящно парировал удар королевского меча своей саблей. Мириам закричала, когда два совершенно безумных короля стали обмениваться ударами в роковом танце. Вот меч ударил по ятагану Саладина, и Ричард почувствовал, как в душе поднимается радостное возбуждение. Казалось, вся его предыдущая жизнь — лишь репетиция этой великой битвы.

На крик Мириам и смертельный лязг мечей сбежалась вся стража шатра. Когда охранники увидели, что их король сошелся в грандиозной схватке с бородатым султаном, они замерли, ошеломленные зрелищем. Одного мимолетного взгляда голубых глаз Ричарда оказалось достаточно, чтобы стража не приближалась. Это было личное дело короля и султана.

Саладин, будучи превосходным противником, обладал значительным мастерством и ловкостью, но на стороне Ричарда были молодость и психологическое превосходство — ведь он сражался на своей территории. Он теснил и теснил султана, пока тот не запутался в матерчатых стенах шатра.

Саладин взмахнул саблей, нанося удар, но Ричард уклонился влево. Не успел султан опустить саблю, чтобы отразить нападение, как меч Ричарда нанес сокрушительный удар по круглым пластинам султанских доспехов и вонзился ему в бок. Рана была неглубокой, но Саладин упал на колени.

— НЕТ! — Мириам попыталась запрыгнуть Ричарду на спину, однако один из стражников схватил девушку, прижав ее руки к телу. Она продолжала лягаться и выкрикивать проклятия в сторону Ричарда, когда он поднес лезвие к шее Саладина.

И тут, в миг победы, венчавший сражение всей его жизни, перед внутренним взором Ричарда вновь пронеслось страшное видение, настолько реальное, как будто его самого какая-то дьявольская сила перенесла в этот сон…

…Он увидел Саладина, окровавленного, всего в шрамах, висевшего на распятии, а римский центурион с лицом Ричарда наносил распятому человеку удар копьем в бок.

И потом он услышал голос отца, эхом пронесшийся над Голгофой:

— Ты не можешь сражаться во имя него, сын мой. Он уже победил.

Ричард поднял голову и воззрился на Саладина, который смотрел на него с распятия не с ненавистью, не с упреком, а с тихим состраданием. Женщина в платке, склонившаяся перед распятием — как он понимал, Дева Мария, — тоже смотрела на Ричарда. Ее платок упал, и король увидел заплаканное лицо Мириам…

…Ричард замер, не в силах пошевелиться, и перевел взгляд на Мириам. И тут Саладин, воспользовавшись замешательством Ричарда, внезапно атаковал короля. С невероятной для человека его возраста скоростью султан набросился на Ричарда и выбил из его рук меч. Воины короля в беспомощном ужасе наблюдали, как ситуация коренным образом изменилась. Теперь Ричард Львиное Сердце стоял перед султаном с приставленной к горлу саблей.

Он без страха смотрел в черные как ночь глаза Саладина, ибо был окончательно готов принять смерть.

— Убей меня, и покончим с этим.

Ричард увидел, как Саладин взглянул на Мириам, которую продолжал удерживать один из стражников, хотя девушка уже перестала вырываться. И потом, не задумавшись даже на секунду, султан опустил ятаган и бросил его в другой конец комнаты. Тот с лязгом упал поверх королевского меча.

— Королям не пристало разрывать друг друга подобно бешеным собакам, — сказал он тоном учителя, открывающего тайну не по годам развитому ученику. Саладин протянул Мириам руку. Стражник, совершенно сбитый с толку, посмотрел на короля. Ричард кивнул. Стражник отпустил Мириам, и она бросилась в объятия Саладина.

Султан вновь повернулся к Ричарду Львиное Сердце.

— Ни один из нас не выиграет в этой войне, — тоном, не допускающим возражений, заключил Саладин. — И мы оба знаем, что это правда. Давай прекратим дальнейшее кровопролитие.

Султан помолчал, его лицо посуровело.

— Мир больше не должен терять Уильямов, — добавил он.

При упоминании имени друга перед глазами Ричарда в последний раз возникло видение…

…Один из учеников, стоящих на коленях у распятия, повернулся к нему лицом, на котором было написано удивительное умиротворение, а глаза исполнены прощения.

Это было лицо Уильяма…

И король в конце концов понял.

— Да будет так, — с поклоном ответил Ричард. Когда эти простые три слова согласия слетели с его губ, он почувствовал, как с плеч свалился огромный груз. Бремя, которое всегда давило на его душу, но о котором он даже понятия не имел. В миг, когда Ричард Плантагенет освободился от сокрушительного бремени истории, он вновь почувствовал себя человеком.

Саладин кивнул и шагнул к выходу из комнаты, где разворачивалась эта заключительная драма. Воины Ричарда дернулись, чтобы преградить ему путь, но король поднял руку и остановил их. Удивленные стражники отступили, а Саладин и его любимая Мириам пошли навстречу свободе.

Саладин обернулся и в последний раз улыбнулся своему врагу. Ричард же произнес в ответ на его улыбку слова, которые ошеломили его самого, ибо он не мог представить, что когда-нибудь скажет их сарацину:

— В другой жизни мы могли бы стать братьями.

Глаза султана блеснули. Он взял Мириам за руку и нежно поцеловал ее, долго и пристально вглядываясь в омут ее зеленых глаз. А потом Саладин с улыбкой, которая лучилась, словно тысячи светил, повернулся к Ричарду Львиное Сердце, своему заклятому врагу:

— Может быть, мы уже стали ими в этой жизни.

Глава 74

ОБИТЕЛЬ МИРА

Маймонид взирал с противоположной стороны равнины Яффы на зрелище, которое даже не мог себе вообразить. По обе стороны равнины все еще были разбиты лагеря обеих армий, но над ней уже больше не летали стрелы. Вместо этого тысячи воинов обеих армий стояли навытяжку перед массивным деревянным помостом, спешно возведенным во время заключительных дней переговоров. Церемония была тщательно продумана представителями враждующих сторон, чтобы подчеркнуть равное положение и честь противоборствующих королей.

Солнце стояло в зените, но испепеляющая августовская жара отступила перед приятной сентябрьской теплотой. С побережья дул легкий ветерок — армада Ричарда готовилась поднять якоря и отправиться в долгое путешествие назад, в Европу.

В нескольких шагах от раввина стояли Ричард и Саладин. Оба были при полном параде. На Ричарде Львиное Сердце были сверкающие латы, ни дня не побывавшие в бою. Султан, в свою очередь, упрямо отказывался расставаться с продавленной и поношенной пластинчатой кирасой, которая многие годы спасала ему жизнь, но из уважения к предстоящей церемонии надел блестящую зеленую чалму и серый плащ с вышитым орлом — его символом. Саладин что-то негромко говорил Ричарду, и король весело смеялся. Любой, кто не знал горькой истории этих двух мужчин, мог бы подумать, что они ближайшие союзники, — стареющий монарх играл роль мудрого отца для золотоволосого юноши, в чьи руки была вверена судьба государства.

Султан взглянул на Маймонида и, к радости раввина, тепло улыбнулся старому другу. Пока стена отчуждения между ними до конца не растаяла, но раввин был уверен, что по окончании войны они смогут заново построить свою дружбу. Что касается султана и его любимой племянницы, то в их отношениях он не был настолько уверен.

Взгляд старика упал на Мириам, которая стояла рядом с Саладином. Она была великолепна в блестящем платье из синего шелка и сверкающем шарфе, который, казалось, был расшит настоящими алмазами. Сердце раввина опечалилось. Он не знал, что ждет Мириам впереди, да и она сама вряд ли могла ответить на вопрос о своем будущем. Она отказалась разговаривать с дядей о Саладине, когда они наконец-то со слезами на глазах воссоединились после ее освобождения. Она лишь сообщила, что с благословения султана отправляется в Каир. Приедет ли к ней Саладин, как он когда-то обещал, она не сказала. А раввин не стал спрашивать. Но по нежным взглядам, которыми обменивались султан с Мириам, раввин понял, что чувства между ними останутся, даже если эти двое никогда не будут вместе по законам Божьим и людским.

За спиной султана стояло бледное рыжеволосое создание, которое, как сообщили раввину, и было сестрой Ричарда Иоанной. Принцесса о чем-то шепталась с аль-Адилем — человеком, за которого она чуть было не вышла замуж, пытаясь положить конец порочной войне. Среди злопыхателей ходили слухи, что аль-Адиль был настолько польщен готовностью прекрасной девушки лечь в его постель во имя мира, что он стал тайно добиваться ее руки. Маймонид обычно не верил сплетням, которые распространяют бездельники, но, видя, как красавица хихикает и покрывается румянцем от слов, которые невежда аль-Адиль шепчет ей на ухо, раввин все-таки задумался. А может, это правда?

Церемония должна была вот-вот начаться, и все внимание было приковано к облаченному в черную сутану патриарху Иерусалимскому, который подошел к церемониальному дубовому столу в центре возвышения, где стояли Саладин и Ричард. Перед каждым монархом лежал экземпляр длинного документа на арабском и французском языках, в котором перечислялись условия заключения перемирия.

Ираклий передал обоим монархам перья, а сам зачитал вслух договор о перемирии для тысяч собравшихся на этой церемонии. Голос священника с такой силой летел над равниной, что Маймонид задумался: а не сам ли Всевышний велел ветрам разнести весть о торжественном провозглашении мира?

Пока патриарх говорил, Маймонид разглядывал удивленных дворян, собравшихся у возвышения. Рожденные в разных уголках света, они были брошены в эту чужую землю, которая, казалось, выявляла лучшие и худшие черты человеческой натуры. Их жизненные пути пересеклись благодаря необъяснимому влиянию судьбы. Они завладели пером судьбы и вписали в скрижали истории новое будущее для себя и своих народов. Эти мужчины и женщины оставили позади исхоженные дороги войны и вражды и теперь направлялись рука об руку неизвестно куда по неизведанному пути. Они не знали, что ждет их там, за горизонтом времен, но все понимали, что нельзя больше оглядываться на прошлое, исполненное лишь горя и жестокости.

Именно поэтому два великих воина встретились сегодня в долине Яффы как сторонники мира. Перемирие не принесло победы никому, но выиграли обе стороны. Иерусалим остается в руках мусульман и евреев. Христиане сохраняют господство на побережье. Договор был несовершенен, но чего еще они могли ожидать? Никто поистине не совершенен. Перемирие стало уроком компромисса и прощения, который, как надеялся раввин, надолго запомнят его дети и дети его детей. Но в глубине души он боялся, что Бог-насмешник приготовил для Святой земли новые повороты и испытания, о которых он, раввин, не мог даже предположить.

А может быть, он опять ошибается. Может быть, война в Иерусалиме наконец закончилась. Может быть, город евреев, христиан и мусульман в конце концов исполнил свое предназначение как Обитель Мира.

Салах-ад-дин ибн Айюб и Ричард Львиное Сердце подписали договор, положивший конец этому крестовому походу. Когда над равниной раздался шквал аплодисментов и к небесам полетели ликующие крики, воины Всевышнего перешли через долину, разделяющую цивилизации, и пожали друг другу руки.

Примечания

1

Рога Хаттина — гора вулканического происхождения в Нижней Галилее (в современном Израиле), в 6 км к западу от Тиверии. От кратера потухшего вулкана остались два холма, две вершины, северная и южная. Согласно древнему византийскому преданию, на этой горе Иисус Христос произнес Нагорную проповедь. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

В различных древних источниках название Иерусалима пишется по-разному, но в Библии он впервые упомянут как Салим (Быт. 14:18), что можно истолковать как древнюю форму слова «шалом», т. е. «мир».

3

Сефарды — евреи — выходцы из Испании и Португалии. Разговорный язык — ладино.

4

Ашкенази — евреи — выходцы преимущественно из Германии. Разговорный (а позднее и литературный) язык — идиш.

5

Рамбам — еврейское сокращение от полного имени и титула вежливости: рабби Моше Бен Маймон (в западноевропейской литературе — Маймонид, в русской литературной традиции — Моисей Египетский; 1135, Кордова — 1204, Каир), выдающийся средневековый ученый-энциклопедист: философ, врач, богослов, кодификатор законов Торы, духовный вождь евреев своего поколения. Писал на арабском языке.

6

Ятаган — кривая сабля.

7

Крупное сражение 732 г., в результате которого арабские войска, продвинувшиеся из завоеванной ими Испании во Францию, потерпели поражение от тяжелой рыцарской конницы правителя Франкского государства Карла Мартелла. Эта битва (в западной традиции — Турская битва) положила конец экспансии арабов в Западной Европе.

8

Юсуф ибн Айюб Салах-ад-дин, Саладин (1138–1193) — правитель Египта с 1171 г. (султан с 1174), основатель династии Айюбидов. Курд по национальности. Прославился своими победами над крестоносцами, завоевал исключительное уважение в Западной Европе как образец рыцаря.

9

Урия — один из военачальников израильского царя Давида (библ.).

10

Сеид — господин, повелитель.

11

Рено (Райнольд) де Шатильон, сеньор Керака (1124?—1187) — французский рыцарь, участник Второго крестового похода. Князь Антиохии в 1151–1160 гг. Начальник крепости Керак (на восточном берегу реки Иордан), одного из главных оплотов крестоносного воинства.

12

Рыцари-иоанниты, впоследствии назывались рыцарями Мальтийского ордена.

13

Ги (Гвидо) де Лузиньян (1160–1194) — французский рыцарь знатного рода, с 1186 — король Иерусалимский, с 1192 — одновременно правитель Кипрского королевства.

14

Мекка, родина пророка Мухаммеда, и Медина, место его упокоения и первый город, принявший ислам в 622 г., — культовые центры мусульман (в современной Саудовской Аравии, король которой носит титул Хранителя Двух Святынь). Кааба (от ее названия происходит слово «куб») — древний языческий храм, из которого Мухаммед собственноручно выбросил идолов, превратив его в центр новой религии, ислама. Паломничество к Каабе — хадж — считается желательным для каждого мусульманина, а совершивший такое паломничество получает почетный титул хаджи. В наше время Мекку только в священный месяц зу-ль-хиджа посещают около 2 млн паломников. Со временем вокруг Каабы была выстроена огромная мечеть аль-Харам («запретная», поскольку туда, как, впрочем, и вообще в Мекку, не допускаются верующие других религий). В настоящее время она способна вместить, включая двор и крышу, до 700 тыс. верующих одновременно.

15

Город в Западной Галилее, на побережье Средиземного моря (территория современного Израиля).

16

Два народа, нашествие которых, согласно «Откровению» святого Иоанна, потрясет мир незадолго до второго пришествия Мессии.

17

Церковнославянское название современного Красного моря.

18

Фатимиды — династия мусульманских правителей на Ближнем Востоке (909—1171). Потомки халифа Али и его жены Фатимы, любимой дочери Пророка Мухаммеда.

19

Почетный титул прямых потомков пророка Мухаммеда; букв, «благородный» (араб.).

20

Альмохады — династия правителей Кордовского халифата, объединявшего арабскую Испанию и Магриб, в 1121–1269.

21

Аббасиды — вторая по хронологии, после Омейядов, великая династия арабских халифов (750—1258).

22

Старинная мера длины, около 11 см.

23

Иевусеи — древнейшее население Иудеи; оказали упорное сопротивление еврейскому завоеванию. Основанный ими в конце III тыс. до н. э. г. Иевус был захвачен царем Давидом и переименован в Иерусалим.

24

Иудейский религиозный праздник, отмечаемый в память о переходе древних евреев во главе с Моисеем через Синайскую пустыню в Палестину (скиния — шалаш, палатка).

25

Один из главных богов Финикии, почитавшийся также сирийцами и древними евреями. Ему приносили человеческие жертвы.

26

Иезавель — финикиянка, дочь князя Сидонского и жена израильского царя Ахава. Боролась с единобожием, восстановила культ древних богов, особенно Ваала и Астарты. Убита иудейскими религиозными фанатиками.

27

Навуходоносор II — царь Вавилонии в 605–562 гг. до н. э. Покорил Израиль, разрушил Иерусалимский храм, а евреев угнал в рабство в Вавилон.

28

Тур — старинный город во Франции на реке Луара. В описываемое время — центр французских владений короля Англии.

29

«Красотка» (фр.).

30

Ле-Ман — город на северо-западе Франции; в описываемое время был центром графства Мен — вассального владения короля Англии.

31

Король Англии Генрих II, основатель династии Плантагенетов и отец Ричарда Львиное Сердце, происходил из рода графов Анжу (исторической области на западе Франции).

32

Крумгорн, шалмей — средневековые духовые инструменты изогнутой формы, с двумя язычками.

33

Тимпан — старинный ударный инструмент, заимствованный на Востоке во время крестовых походов.

34

Азраил — ангел смерти в мусульманской традиции, а также в иудаизме.

35

В иудаизме — термин, обозначающий присутствие Бога, в том числе и в физическом аспекте.

36

Одно из имен Бога в иудаизме; букв, «имя» (см. Левит, гл. 24, ст. 11). Часто употребляется в разговорной речи, поскольку «Адонай» (Господь) считается позволительным употреблять только в молитве.

37

Кир — древнеперсидский царь; в 539 г. до н. э. покорил Вавилон, освободил находившихся там в рабстве евреев, позволил им вернуться в Палестину и отстроить разрушенный храм.

38

В германо-скандинавской мифологии — день гибели богов и всего мира, следующий за последней битвой между богами и хтоническими чудовищами.

39

Хиджаб — исламский женский головной платок.

40

Ирод — царь Иудеи (ок. 73–74 гг. до н. э. — 4 до н. э.; по другим данным — 1 до н. э.). Титул «великий» был присвоен историками Ироду после его смерти. Он был обусловлен ловкостью Ирода-политика, грандиозными свершениями Ирода-строителя, а также роскошью двора Ирода-правителя.

41

Священный день отдохновения — суббота.

42

Мусульманское учебное заведение, выполняющее роль средней школы и мусульманской духовной семинарии, обычно открывалось при мечетях.

43

Левант — общее название стран восточной части Средиземного моря.

44

Мусульманский праздник, знаменующий конец Рамадана, священного месяца поста.

45

Обитель дервишей; «суфийский монастырь». Помимо келий ханака включала в себя трапезную, мечеть и медресе. В ханаках останавливались ученики шейхов и паломники.

46

Гней Помпей Великий — римский государственный деятель и полководец.

47

Ковчег, в котором хранились каменные скрижали Завета с Десятью заповедями — легендарная и величайшая святыня еврейского народа.

48

Город в Верхнем Египте, на восточном берегу Нила. В Луксоре и вокруг города находятся некоторые из важнейших археологических мест Египта.

49

Флавий Петр Савватий Юстиниан — император Византии (Восточной Римской империи) с 1 августа 527 вплоть до своей смерти в 565 году. Его правление знаменует собой важный этап перехода от римских традиций к собственно византийским.

50

Дромон — быстроходное парусно-гребное военное судно в V–VII вв. Основной вид византийского тяжелого боевого корабля.

51

Трирема — боевое гребное судно в Древнем Риме с тремя рядами весел, расположенными один над другим в шахматном порядке.

52

Общее название стран, прилегающих к восточной части Средиземного моря.

53

Один из древнейших городов Кипра, находящийся на южном побережье острова.

54

Муфтий — высшее духовное лицо, ученый-богослов, толкователь Корана.

55

Фетва — в исламе: решение, выносимое муфтием или факихом по какому-либо вопросу. Основывается на принципах ислама и на прецедентах мусульманской юридической практики.

56

Эфиопия.

57

Горючая смесь, применявшаяся в военных целях во времена Средневековья. Впервые была употреблена византийцами в морских битвах. Точный состав греческого огня неизвестен.

58

Франкский майордом (717–741), вошедший в историю как спаситель Европы от арабов в битве при Пуатье.

59

Мистическая традиция иудаизма, связанная с осмыслением творца и творения, роли и целей творца, природы человека, смысла существования.

60

Название, данное средневековыми арабскими географами и историками странам, расположенным к западу от Египта (Мавритания, Западная Сахара, Марокко, Алжир, Тунис, Ливия). В средние века в понятие Магриб включались также мусульманская Испания (Андалусия) и другие владения бывшего Арабского халифата в западной части Средиземного моря (Балеарские острова, Сардиния, Сицилия).

61

Левиафан — гигантское морское животное, упоминаемое в Библии.

62

Первое и важнейшее положение исламского символа веры.

63

Персидские цари из династии Ахеменидов.

64

Мусульманская религиозная община.

65

Голем — персонаж еврейской мифологии. Человек из неживой материи (глины), оживленный каббалистами с помощью тайных знаний — по аналогии с Адамом, которого Бог создал из глины.

66

Древняя крепость, которая находится вблизи израильского города Арад.

67

Халид ибн аль-Валид — один из сподвижников Пророка Мухаммеда, получивший прозвище Сейфуллах (араб, «меч Аллаха»).

68

Амр ибн аль-Ас — арабский генерал, завоевавший Египет.

69

Предводитель еврейского народа в период завоевания Ханаана, преемник Моисея.

70

Город на севере Ирака, на реке Тигр, в 140 км к северо-западу от Багдада.

71

По-арабски буквально означает «это написано».

Content

Камран Паша
«Тень мечей»

Предисловие

Глава 1 СУЛТАН И РАВВИН Рога Хаттина — 1187 от Р.Х

Глава 2 ПРЕДВОДИТЕЛЬ ТАМПЛИЕРОВ

Глава 3 БИТВА ПРИ ХАТТИНЕ

Глава 4 КОРОЛЬ ПРИЗНАЕТ ПОРАЖЕНИЕ

Глава 5 СВЯЩЕННЫЙ ГОРОД ОТВОЕВАН

Глава 6 ТУРСКИЕ ЛЬВЫ Тур, королевский дворец — 1187 год от Р.Х

Глава 7 ПОСЛАННИК РИМА

Глава 8 МИРИАМ Иерусалим — 1189 год от Р.Х

Глава 9 ЗАЛ ПРАВОСУДИЯ

Глава 10 ПАДЕНИЕ КОРОЛЯ ГЕНРИХА Тур — 1189 от Р.Х

Глава 11 НИЩИЙ

Глава 12 ЗАПРЕТНОЕ СВИДАНИЕ

Глава 13 СУЛТАНША

Глава 14 МОСТ ЧЕРЕЗ РОНУ Лион, Франция — 1190 год от Р.Х

Глава 15 СПОР С СУЛТАНОМ

Глава 16 АРМАДА Порт Мессины — Сицилия — 1191 от Р.Х

Глава 17 ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Глава 18 КИПР В ОГНЕ Сражение при Никосии — Кипр — 1191 от Р.Х

Глава 19 ИМПЕРАТОР КАПИТУЛИРУЕТ

Глава 20 КОШМАРЫ ПРОШЛОГО

Глава 21 ДЖИНН В ТУМАНЕ

Глава 22 ПЕРВАЯ ПОБЕДА

Глава 23 НАСЛЕДНИК ИЕРУСАЛИМА

Глава 24 ГЕРОЛЬДЫ

Глава 25 «ЛАГЕРНЫЙ» ТИФ

Глава 26 ПРОСЬБА О ПОМОЩИ

Глава 27 ПОМОЩНИЦА ЛЕКАРЯ

Глава 28 ЛЕКАРЬ И БОЛЬНОЙ

Глава 29 ВИДЕНИЕ

Глава 30 ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Глава 31 РОЖДЕНИЕ ШПИОНА

Глава 32 МЕЖДУ ЛЮДЬМИ ЧЕСТИ

Глава 33 КОРОЛЕВСКОЕ КОВАРСТВО

Глава 34 ШПИОНЫ И ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ

Глава 35 СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНАЯ СТРАСТЬ

Глава 36 ГНЕВ ТИГРИЦЫ

Глава 37 ПАДЕНИЕ АКРЫ

Глава 38 ПОСЛЕДСТВИЯ КАТАСТРОФЫ

Глава 39 МУЖСКИЕ ИГРЫ

Глава 40 СУДЬБА ЗАЛОЖНИКОВ

Глава 41 СМЕРТЬ В ГРОБНИЦЕ

Глава 42 ПАУЧИХА И ЕЕ ПАУТИНА

Глава 43 ЛЮБОВНЫЙ НАПИТОК

Глава 44 ЛОВУШКА ЗАХЛОПНУЛАСЬ

Глава 45 СВИДЕТЕЛЬ

Глава 46 ТЕМНИЦА

Глава 47 ПАДЕНИЕ АРСУФА

Глава 48 ЗАХВАТ КАРАВАНА

Глава 49 В ЛОГОВЕ ЛЬВА

Глава 50 БРЕМЯ ЦЕЛОГО МИРА

Глава 51 ТАЙНА

Глава 52 СНОВА ВМЕСТЕ

Глава 53 ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ПОЛУЧЕНО

Глава 54 СОЖЖЕНИЕ АСКАЛОНА

Глава 55 ЖЕРТВА СЭРА УИЛЬЯМА

Глава 56 ПЛЕННИК

Глава 57 СОБЛАЗНЕНИЕ КОРОЛЯ

Глава 58 ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Глава 59 НАСТАВЛЕНИЕ ИОАННЫ

Глава 60 ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Глава 61 ВЛАСТЬ ЖЕНЩИН

Глава 62 ЧУДОВИЩЕ РАЗОБЛАЧЕНО

Глава 63 ЖАЖДА ОТМЩЕНИЯ

Глава 64 СТАРЕЦ ГОРЫ

Глава 65 «МНЕ ОТМЩЕНИЕ»

Глава 66 ХОД СОБЫТИЙ ИЗМЕНИЛСЯ

Глава 67 УСИЛИВАЮЩАЯСЯ БУРЯ

Глава 68 КРАЕУГОЛЬНЫЙ КАМЕНЬ

Глава 69 О МУЖЧИНАХ И ЧЕСТИ Равнина Яффы — 1192 от Р. Х

Глава 70 СРАЖЕНИЕ ПРИ ЯФФЕ

Глава 71 СЕРДЦЕ ЛЬВА

Глава 72 ОРЕЛ СПУСКАЕТСЯ

Глава 73 ЗАКЛЯТЫЙ ВРАГ

Глава 74 ОБИТЕЛЬ МИРА

Примечания