Кетро Марта

Тот, кто останется

Марта Кетро

Тот, кто останется

1. Нестор и Серый

Вечер 22 мая 20… года выдался ясным. Двум молодым людям, сидевшим на зеленой скамейке возле парка им. Гагарина, было удивительно хорошо. Крона старой липы над ними пропускала теплые лучи заходящего солнца, а слабый ветер раздувал юбки мимопроходящих девушек. С прошлого года осталась мода на короткие платья-ампир, расходящиеся из-под груди, но молодые люди, конечно, об этом не думали, а просто наслаждались мельканием нежных незагорелых ног и даже, пожалуй, ягодиц – если порыв ветра был особенно сильным, подолы взлетали, и женщины едва успевали придержать их сзади.

– Каждая вторая за попу хватается, – заметил один наблюдатель, большой жизнерадостный парень с банкой пива.

– Как обделавшиеся цветы… – подтвердил второй, более романтичный и тонкий юноша.

Им обоим было около тридцати, но здоровяк выглядит взрослее и опытнее. Работали они в конторе под названием «Роза-Ми», торгующей электроникой. Тот, что покрепче, Серый, сидел в отделе продаж, а суховатый рыжий Нестор трудился системным администратором, по собственному выражению, «одмином». Если Серого отличали ленивое добродушие, легкая хамоватость и почти непробиваемая самоуверенность, то Нестор казался несколько желчным, подвижным и ехидным, что не отменяло отмеченного выше романтизма. В тот вечер на нем были надеты тяжелые ботинки, зеленые бриджи и черная майка с надписью «Йа креведко». Опровергая общую репутацию айтишников как людей хилых и вялых, Нестор уже лет пять занимался кэндзюцу и неплохо управлялся как с традиционным японским мечом, так и с обычной палкой, которой при случае мог разогнать двух-трех агрессивных гопников. Впрочем, когда противников собиралось человек пять, Нестор предпочитал сделать ноги – потому что умный. Если был один. Но когда почти год назад их с Серым прижали семеро, он и не подумал удрать. Тут неподалеку, кстати, на темной аллее, которой они решили срезать путь, возвращаясь за полночь с корпоратива. И неплохо отмахались, несмотря на выпитое, – гопота оказалась еще пьянее, а у Нестора тогда на поясе висела неслабая такая фенька – крученый сыромятный ремешок с полуфунтовыми гирьками на концах. У Серого не было ничего, но он одной массой задавил, приложив трех злых, но мелких бойцов так, что их потом уносили.

После этого они стали друзьями, «обаяв» друг друга, с одной стороны, умом и ловкостью, а с другой – надежностью и силой.

Серый чаще всего носил джинсы и объемные свитера, скрывающие приличный пивной живот, который как-то незаметно вырос за последнюю пару лет сидячей работы и полгода счастливой семейной жизни. Ну, не то чтобы счастливой, но необременительной – давняя подруга Сашка вдруг залетела, «авторство» сомнений не вызывало, поэтому осенью они наконец съехались и зажили официально, семьей. Беременность не сделала Сашку более психованной, чем раньше, дышалось с нею легко, но до родов оставалось месяца полтора, и когда еще, если не сейчас, можно расслабиться, выпить на солнышке и спокойно поглазеть на телок.

– Девушка, девушка, а можно вас спросить… А вас, вас, девушка, можно? А что вас можно?

Это называлось «прикалываться», и надо быть полной дурой, чтобы обижаться. Девчонки и не обижались, хихикали, но пробегали мимо, не останавливаясь, потому что с первого взгляда было ясно: этот мышей не ловит, а второго сразу не разберешь, поэтому лучше поскорее обогнуть заброшенный угол парка и выйти на площадь, пересеченную трамвайными путями, окруженную кафешками, где полно свободных и понятных парней, готовых к простым и радостным отношениям.

У Нестора сейчас никого не было, последняя подружка попрощалась с ним неделю назад. Ушла без особой причины, хотя вроде, по женским меркам, чтобы бросить холостого, несильно пьющего мужика, нужен серьезный повод. Но был он весь какой-то безмазовый, простыми словами говоря. Вот сразу с ним ясно: этот запросто не женится. Не украдет миллион. Не оклеит улицу рекламными плакатами «Я люблю тебя, Ленка!». Со второго этажа в порыве страсти не спрыгнет. И даже мобильник розовый не подарит (у него, говорит, память маленькая. А? При чем тут память, он же ро-зо-вый…). Полночи сидит за компьютером и при этом никогда не пропускает тренировки. Чатится с такими же психами на птичьем языке, одевается черт-те как, а ведь тридцатник уже. И женщина у него не то что на втором, а на десятом месте – после «наставника», после линукса, после друга, после работы, после кучи еще каких-то дурацких занятий и правил, которые даже не объясняет, а вроде как сама должна понимать. А не понимаешь – до свидания. Ну вот и расстались с очередной славной, в общем, девочкой, которая опять «не врубилась».

– Хорошо, Серый, но скучно. Движухи бы какой, вечер пятницы, все дела.

– Ты, бля, за неделю не надвигался? Я не могу, как ты жужжишь целый день. На твоем месте я бы щас домой полз и плакал.

– Ну мы и ползем. А самураи, сам знаешь, не плачут. Я бы в лес ушел на недельку… Или хоть на пару дней.

– Да ты без Интернету назавтра сбесишься!

– Посмотрим. Вот без мобилы даже, со спальником только.

– Жопу не отморозишь? Ночью-то еще холодно, палатка нужна, все дела туристические… А вот на шашлыки можем завтра рвануть, если прям щас мяса купить.

– Не, это не то…

– Опаньки, а это еще что?

Из-за угла выкатился экипаж – натуральная черная карета, чистенькая, запряженная крепенькой пегой лошадью, с извозчиком на козлах. Извозчик, впрочем, вполне современного вида мужчина, обыкновенный, в темных очках, в рубашке и джинсах. Карета остановилась.

– Прокатиться не желаете, молодые люди?

– Гы, мы ж не с телками.

– Так и без женщин, для души?

– И сколько денег?

– А, пустяки – по двадцаточке.

– Грина?!

– Обижаете, рублей. Только лошадке на овес.

– А че, Серый?

– Ладно, поехали, поможем на овес! – Он выбросил банку и встал. Нестор подхватил рюкзак и двинул за ним.

Они сели в карету друг против друга на потертые бархатные сиденья, извозчик закрыл дверцу, и в экипаже сразу стало сумеречно и как-то нехорошо. Пахло лошадью, пылью и отчего-то немного ладаном. Серый нагнулся и поднял с пола бумажный цветок.

– Слышь, он по ходу на похоронах подрабатывает.

– Так мы типа в катафалке прогуливаемся? Готично.

– Да че-та как-то стремновато. Может, нунах?

Но лошадь уже прибавила шагу, и стучать в мутное оконце было как-то глупо. И что может произойти с двумя взрослыми мужиками белым днем, ну ладно, ранним вечером, почти в центре города?

А карета между тем все ехала и ехала, пару раз повернула и, по их расчетам, должна была уже добраться до Первомайской, которая в двух кварталах.

– А не слабо нынче за двадцатник катают…

– Экономичный транспорт, фигле.

Наконец они остановились, но извозчик против обычного лакейского правила не стал сходить с козел и открывать пассажирам дверцу.

– Ладно, блин, не девочки, но на чай не получит. На овес так на овес, а водичка все равно бесплатная.

Серый, за ним и Нестор выбрались из кареты и осмотрелись. Сверх ожидания снаружи оказалась не Первомайская, а совсем незнакомое место. Солнце уже почти село, но с первого взгляда было понятно, что это никакой не город и даже не окраина, а вполне себе чисто поле, только метрах в ста что-то вроде свалки маячило – хлипкие железные ворота, символический забор чуть ли не из спинок от железных кроватей, а за ним остовы автомобилей и какое-то еще одичавшее железо.

– Ты, сцуко, куда нас завез?! – Серый повернулся к карете, но козлы пустовали. И ни внутри, ни снаружи, ни на обозримом расстоянии никого не было. Не было даже лошади. И весь экипаж, прежде чуть ли не лакированный, вдруг показался облезлым, рассыпающимся: если бы сами из него две минуты назад не вылезли – ни за что бы не поверили, что эта рухлядь может ехать.

– Во бля! И где он?

– Он ускакал, – с неуместным ехидством ответил Нестор, – выпряг лошадь, сел на нее и ускакал!

– И шо это было?

– А хрен его знает. Пошли, вон там сторож может быть, спросим, че как ваще.

И они двинулись к воротам.

2. Наташа и Лешка. Тимофей и Колбаса

– Какой кайф без детей, а, – уже третий раз за час повторила Машка, – можем раз в жизни позволить себе спокойно?!

Спутники не возражали, но с ними каши не сваришь – Тимка и Наташка со своим Лешей к авантюрам не склонны.

Когда тебе тридцать два, а девкам – пять и семь, в свободные вечера чувствуешь себя дембелем, которому на разграбление отдан кабак и все бабы в округе. Конечно, бабы ей ни к чему, вот от крепкого парня она бы не отказалась, но рядом шел муж, и приходилось ограничиваться пивом и обычным трепом, чуть более свободным, чем при детях. Дочек забрали на дачу с ночевкой, отмечать день рождения соседки, к верным людям под присмотр. Семья хорошая, девчонки с песочницы дружат, поэтому сегодня родители могли по-настоящему оттянуться, «раз в жизни позволить себе спокойно». Машка всегда была энергичной и подвижной, еще в юности получила прозвище Колбаса – потому что почти каждый телефонный звонок подругам начинала с фразы «пошли поколбасимся», имея в виду погулять, поплясать и выпить. К сожалению, бурная ее вольница скоропостижно завершилась в двадцать четыре года нежданной беременностью и браком. Грех жаловаться, Тимка – мужик хороший, а Кристю и Ляльку она ни на какую свободу не променяет, но вот сейчас, когда чуток девки подросли, а на талии от ленивой жизни стали появляться складочки, так захотелось встряхнуться и сбросить десять лет и десять килограммов, снова стать юной «горячей колбаской», вместо того чтобы медленно превращаться в жирную свиную сардельку. Кстати, прозвище свое дурацкое Машка любила и обижалась лишь для виду, когда не только муж, но и дочки иногда называли ее Колбасой (хотя девчонки и получали за это по тощим попам из педагогических соображений).

– Счастливая ты, Наташка, у тебя каждый день так. – Колбаса прикусила губу, но поздно, бестактность сорвалась. Не слишком любезно напоминать бездетной подруге о ее положении.

– Да уж, повезло так повезло, – беззлобно ответила Наташа, но Тимка не преминул влезть:

– Ты, Маша, всегда была мастером сомнительного комплимента.

Неконфликтный Лешка поспешил замять разговор:

– И куда пойдем свободу праздновать?

– Может, в «Пирамиду» завалим или в «Солнышко»? – Колбаса предложила заведомо недорогие заведения, у Лешки-то деньги есть, позволь ему выбирать – потащит в «Дакар» какой-нибудь, где сдерут по писят баксов на нос только за выпивку. Будь Машка без благоверного, она бы не волновалась, Лешка всегда заплатит за компанию, но Тимка у нее гордый, обязательно половину счета отдаст, а в их семье лишних денег не бывает. Мужчины зарабатывали одинаково, но одно дело, когда тех денег на двоих, а другое, если еще девок растить надо и самой как-то одеваться. Колбаса покосилась на Наташку: не мешало бы ей получше за собой следить. Не рожала, попа не раздалась, могла бы и брючки на бедрах в облипку носить, а ходит в платьях по щиколотку, как привидение. Волосы не красит. Конечно, седины у нее нету (какие нервы, когда в смысле детей один кот и всех забот – книжки читать), но природный мышастенький цвет неплохо бы оживить. Впрочем, чем меньше возле Тимки красивых баб крутится, тем спокойнее. Что Наташка именно «крутится», Колбаса всерьез не думала, задору в подруге на это дело маловато, но для профилактики следила – в наше время не успеешь оглянуться – все, прощелкала мужика. Хотя Тимка, конечно, никуда не денется – ни от нее, ни от дочек. Такие не уходят.

Наташе было, в общем, все равно куда пойти. Вечер хорош настолько, что Машин щебет не раздражал. Воздух в конце мая еще не успел напитаться жаром и пылью, иногда отчего-то возникал свежий йодистый запах моря, хотя до ближайшей большой воды много-много километров в любую сторону. Казалось, их город лежит на чуть влажной великанской ладони, которая до срока покоится на земле, но однажды может дрогнуть и устремиться вверх, к чьим-то любопытным глазам. «“Когда спящий проснется” – это про нас», – думала Наташа. Не то чтобы ее одолевали мистические озарения и трагические картины будущего, но ощущение временности самых привычных вещей не оставляло с детства. «Это не навсегда» – говорили ей белые деревья зимой и золотые осенью. «Это не навсегда» – казалось в минуты покоя и счастья. «Это не навсегда», – думала она и сейчас, вдыхая бродячий нездешний ветер. Стоит ли в таком случае спорить с Машей, которой жизненно важно убить сегодняшний вечер каким-то собственным варварским способом?

Иногда казалось, что именно чувство зыбкости всего окружающего мешает забеременеть. Нет, были, конечно, объективные медицинские причины, но те оставляли ей «шанс – процентов двадцать», как говорил врач. А Наташа из года в год, из месяца в месяц не могла использовать эти свои проценты, потому что так до конца и не поверила в реальность остального мира. Ну как тут рожать ребеночка, когда в любой момент земля под ногами может зашевелиться, а самые надежные люди – уйти навсегда. Наташе хватало ума не делиться своими мыслями ни с кем, потому что даже добрый и терпеливый Алеша сочтет их романтическими бреднями, а мама и вовсе без долгих разговоров позвонит в психиатрическую.

В свое время Наташа вышла замуж чуть ли не за первого встречного именно для того, чтобы уйти от слишком решительной и вменяемой мамы, которая твердой рукой правила домом, детьми и тихим сильным человеком, Наташкиным отцом. Дочь долго не понимала, почему он разрешает так с собой обращаться, и только недавно сообразила, что, возможно, отец был точно так же ранен ненадежностью всего сущего. «Делай что должен, и будь что будет», – говорил он и так и жил, исполняя невеликий долг порядочного человека в этом сомнительном мире. Из всех знакомых мужчин только Тим казался Наташе таким же цельным и честным, другие были слабее и самолюбивее. Но про Тима она старалась не думать – при Алеше с Машей. Будто нет его, и нету меж ними ничего такого…

С Алешей ей повезло. Выйдя замуж с закрытыми глазами, она со временем обнаружила рядом вежливого и доброго человека, не особенно сильного, но любящего, а ведь это самое главное. «Носится он с тобой», – говорила Маша, и правильно говорила – Алеша заботился о ней и никогда не критиковал ее способ жить. Хочешь работать в библиотеке – работай, пусть и за копейки, хочешь писать в местную газетку бесполезные статьи об экологии – пиши. Притащила в дом помойного котенка – пусть бегает. Алеша зарабатывал достаточно, чтобы им двоим (и коту) хватало на сытое существование без затей. Наташа искренне удивлялась, что Маша, едва дорастив младшую девочку до трех лет, «рванула», по собственному выражению, на работу. Неужели не хватает?

– Тебе не понять, милая моя, – скорбно говорила Маша. – У меня запросы высокие, я люблю комфорт, красоту и бутерброды с икрой. А Тимка только хлеб с маслом обеспечивает.

Они обе работали в старом ДК имени Горького, который давно уже перестал быть «очагом культуры», зато давал приют десятку мелких фирм, в одной из которых Маша успешно торговала недорогой косметикой. А за соседней дверью доживала на скудном городском финансировании библиотека, где Наташа проводила пять дней в неделю по четыре часа – больше нужды не было, читатели заходили редко, брали стопками детективы, фантастику и любовные романы, а более серьезные книги интересовали, кажется, одну Наташу. Она первое время пыталась мессианствовать, подсовывая женщинам Петрушевскую, они из вежливости листали, но через неделю возвращали, тоскуя и томясь: «Повеселее бы чего…»

Маша повадилась в библиотеку пить чай и брать иногда что-нибудь «гламурное, про настоящую жизнь». Постепенно они сблизились, насколько это возможно для двух таких разных людей.

Сегодня после работы Лешка и Тимофей зашли за своими женщинами в ДК и отправились в сторону парка на прогулку.

Лешка изо всех сил поддерживал умирающую беседу. Он хотел, чтобы всем было весело. Машка ему всегда нравилась, честно говоря, если б не Наташа… Она такая тонкая натура, такая воспитанная, что даже строгая Лешина мама, увидев ее, смягчилась: «Неплохая девочка, кажется. Тебе давно пора». В двадцать семь действительно «пора» было давно, но до встречи с Наташей маму не воодушевляла ни одна претендентка на единственного, позднего, вымоленного сыночка – та вульгарна, другая зла, третья с ребенком, а четвертая не подошла по национальному признаку. Двадцатидвухлетняя, совершенно русская скромница Наташа устроила маму в полной мере, и вот уже восемь лет их браку, и мамы два года как нет, а Леша не разочаровался в семейной жизни. Детей только не получилось, ну и не надо, здоровье у жены хрупкое, слабенькая она.
Он с удовольствием поглядывал на крепкую Машину задницу – такая деваха и четверых родит, не переломится. Прямо рука тянется шлепнуть, ущипнуть за белый нежный бочок, выступающий над низкими штанишками. Эх, Маша-Машенька, не ценит тебя твой Тимочка, вечно с кислой рожей ходит, вроде как стесняется даже. Пожил бы с небесным созданием: как слон в посудной лавке, лишний раз не повернись – оценил бы свою бабу. Леше никогда не хватило бы духу закрутить с чужой женой, но помечтать-то можно? Треть жизни нося строгий костюм менеджера, Леша в мыслях был дерзок. С тех пор как умерла мама, он стал свободнее тратить деньги – она-то не то чтобы проверяла, но при очередном бестолковом расходе неодобрительно поджимала сухие голубоватые губы. Сердечница она была и чуть что – начинала задыхаться, грузно лезла на стул, высовывалась в форточку и жадно хватала ртом воздух. Леша страшно боялся довести ее до сердечного приступа какой-нибудь глупостью и жене наказал не спорить. Это ж можно маму родную убить ненароком, и как потом жить с такой виной на душе? До сих пор он благодарен за последний подарок – тихую ее смерть во сне, в которой не виноват никто, кроме плохих сосудов. Ну и в последние годы он расслабился, стал захаживать в дорогие кабаки, флиртовать на работе с секретаршами и засматриваться на Машку-Колбаску робко, но плотоядно. Уж он бы на месте Тимохи глаза не отводил и такой красоты не смущался.
Тимофей на самом деле ничего не стеснялся, он вообще почти не думал, потому что бесполезное это дело – под непрерывное Машкино трещание, под Лешкино похотливое сопение (интересно, он думает, я такой же слепой, как и его жена?), под душистое Ташино молчание. Благоуханная – вспомнилось дурацкое старинное слово. Не парфюмом, но ветром и тихим русым теплом она пахла, но нельзя даже взглядом показать, что он об этом знает. Не думал, глубоко дышал, смотрел на молодые свежие листья, позволял солнцу гладить себя по щеке тонкими теплыми руками, Ташиными руками… А здорово, что вовремя ушел из конторы и можно теперь не ходить в костюме, как этот сыч Лешка. С тех пор как завел небольшое дело – фирму, продающую типовые садовые домики, – стал носить попросту рубашки и джинсы. Босс из него никудышный, в команде пять человек, особо выделываться не перед кем. И партнерам не нужно пыль в глаза пускать, они его и без того знают и уважают. Машка пытается иной раз в купечество удариться, но в этом городе да на их деньги все равно не развернешься.

Паузы в разговоре становились все длиннее, угрожая перейти в тягостное молчание, и только Маша успела еще раз спросить: «Так куда идем, тормознутые вы мои?», как из-за поворота показалось довольно странное транспортное средство. Машинка не машинка, а вроде мотороллера с кузовом – какая-то тарахтелка, одним словом, впереди водитель, а сзади крошечная полукруглая кабинка с двумя сиденьями друг против друга, вся расписанная черным по желтому «БАР БОУЛИНГ БИЛЬЯРД». Тарахтелка лихо затормозила, и шофер жизнерадостно завопил: «Новое кафе в центре города! Бар, боулинг, бильярд нидорага! Караоке! Двенадцать сортов пива, для дам скидки, каждая третья кружка бесссплатно! Стейк, суши, салат-бар! – Присмотрелся к Наташе и отчего-то добавил: – Вегетарианская кухня имеется». Неизвестно, какие блага он бы еще предложил, но тут Маша запрыгала, будто сбросив десяток лет (и десять килограммов):

– Бар, боулинг, бильярд! Пошли, а? Поколбасимся!

– Ты уверена, Мань? Где это вообще, шеф?

– Недалеко, я отвезу! Бесплатно!

– А дорого там? – В Колбасе проснулась недоверчивость.

– Ни боже мой, мадам, плюс небывалые скидки в честь открытия!

– Ладно, а мы в твоего «муравья» влезем? Он не квакнет по дороге?

– Да я шестерых возил! Мужчины дамочек на коленки посадили, домчал в лучшем виде.

– Леш, Наташ, вы как?

– Я всегда – за.

– Не возражаю. Только на коленки не сяду.

– Вечно ты, Наташка, строжишься. Я вот к родному мужу с удовольствием на ручки пойду. Ладно, полезли. Сначала вы, мужики, усаживайтесь, а потом мы, а то задавите нас, изячных.

Они довольно легко поместились в желтой кабинке, которая изнутри оказалась больше, чем можно было предположить. Шеф с необыкновенно довольным лицом захлопнул дверцы с тонированными стеклами («для интиму») и рванул с места. Пассажиров порядком потряхивало, запах теплого пластика не радовал, но Колбаса была так счастлива, что никто не рискнул ворчать. После десяти минут быстрой езды тарахтелка остановилась. Через некоторое время, поняв, что никто их вызволять не собирается, компания стала выбираться наружу – сначала девочки, потом мальчики…

Да, водителя за рулем не было, и никакого кафе поблизости не наблюдалось. Только та самая свалка и покосившиеся ворота. Разве что забор из редкозубого штакетника вместо кроватных спинок.

– Ну ни фига себе, кидалово!

– Тим, а ты сможешь нас обратно на этой штуке отвезти?

– Запросто. – Но мопед отказался заводиться, бензина в баке не осталось ни капли.

– Я пойду сторожа поищу, разберусь. Леш, побудь с девчонками.

– Эй, мы без вас тут не останемся, мы с вами!
– Хорошо, девочки, пошли вместе.

3. Стэлла и Мальчик

– Поверь мне, мааальчик, – девушка растягивала слова, явно наслаждаясь звуками своего голоса, – жизнь – сложная штука и все на самом деле не так, как кажется. Я слишком крутая для тебя, мальчик, слишком опытная, и я дорого стою. Я тебя использую и брошу.

Она с удовольствием повторяла фразы шикарных женщин, слышанные в сотне фильмов, прочитанные в десятке книг. Стоило дожить до двадцати шести лет хотя бы ради того, чтобы восторженные молокососы начали смотреть снизу вверх, открыв рот.

– Я столько пережила, сколько тебе и в самом эротическом сне не приснится, а ты все: «Любовь, любовь». Не смеши меня, блин. – Она нарочито понижала тембр, стараясь произносить слова сексуально и значительно. Получалось здорово, только словечко «блин» не вписалось – случайно вырвалось.

Костик молча шел рядом и почти не слушал. «Дурочка ты моя, дурочка. Обидели тебя крепко, вот и огрызаешься. Я-то знаю, как тебя Мошквин кинул, как ты за ним почти год бегала. Ну отыграйся на мне, отыграйся, я тебя всякую возьму».

Он вспоминал подробности тех двух раз, когда она позволила к себе прикоснуться. Дала – это у нее называется «дала». Один раз спьяну, на даче того самого Михаила Мошквина, куда Костик попал вместе с компанией дипломников. Его, второкурсника, почему-то прихватили обмывать защиту мошквинского младшего брата. Хозяин дачи – тридцатилетний, красивый, успешный – немного посидел с молодняком и уехал, а Стэлла, одна из бывших подружек, метнувшаяся было за ним, вернулась со двора обратно, и по растерянному личику стало понятно – не взяли. Она быстро и безобразно напилась, и Костику впервые обломился кусок счастья – нежное, вздрагивающее, безвольное поначалу тело, слезы, невнятный шепот, красные ногти, царапающие спину, и еще много всякого, о чем он потом полгода вспоминал. В следующий раз ему достался Новый год – праздник, который Стэлла мечтала провести совсем с другим человеком… Он тогда так и не заснул, смотрел на нее спящую и думал только: «моя, моя, моя». Но после она опять пропала, сначала просто отказывалась встречаться, пару раз даже послала, а потом вообще не снимала трубку, когда определялся его номер. И вот сейчас, уже весной, она наконец ответила на звонок и согласилась прогуляться.

– Ну вот скажи, куда, куда ты меня поведешь?

– В парке можем походить…

– Ага, чебуреков пожрать. Не тупи.

– Ну, в «Пирамиду».

– Точно, а потом в подъезде потрахаться!

– Эль…

– Блин, не смей меня так называть!

Родители нарекли ее Эллой, но имечко, напрочь скомпрометированное ильфо-петровской героиней, отравило все детство, и она стала Стэллой, звездой. В ранней юности ее белая кожа, оттененная зачерненными волосами, казалась фарфоровой, но за последний год лицо по утрам все чаще смотрелось отечным и рыхлым. Впрочем, все поправимо – если не пить накануне, выспаться и подкраситься. Сейчас, в красном коротком платье, она была настоящей звездочкой. У нее выдалась паршивая зима, работа в салоне сотовой связи оказалась не только трудной, но и непрестижной для взрослой девушки с претензиями. С мужчинами не везло так, будто порчу навели… А чего? Стэлла – девушка продвинутая, в заговоры не верила, а вот в биоэнергетику – запросто. Будто присосался кто – и тянет из нее удачу и силу. И вчера, когда совсем ослабела и пала духом, вдруг сдалась и согласилась встретиться с этим дурачком, с которым пару раз перепихнулась от тоски. Удивляясь самой себе, собиралась сегодня на «стрелку» с некоторым волнением, совсем, видно, одичала за зиму. Нарядилась, накрасилась, пришла – а он теперь смотрит жалкими собачьими глазами и тупит. Подбешивает, блин.

– Прости, Стэлла. Послушай, у меня есть деньги, хватит на ужин, где скажешь. Куда ты хочешь?

– А в «Дакар» слабо? У тебя сколько? Поди, у мамы сто рублей из кошелька спер?

– Не важно, пошли, у меня хватит.

Он написал курсовые чуть ли не для половины потока и мог теперь отвести свою принцессу куда угодно. Пусть, если ей нужна вся эта фигня, пусть будут свечи, официанты, крахмальные скатерти и серебро, как в кино.

– Да ты посмотри на себя, с тобой в нормальное место не пустят.

А чего? Брюки глаженые, ботинки новые, рубашка чистая – чего еще-то? Костик нисколько не стеснялся своей внешности – средний рост, средний вес, волосы темные, глаза вроде серые. Не урод, не красавчик, нормальный. Стэлла – она, конечно, да… Но Костик был твердо уверен, что любовь его совершит чудо, принцесса расколдуется и обратит внимание на обычного парня. Когда мама, добрая, умная мама, услышала про Стэллу, она чуть ли не впервые выругалась при Костике: «Ты в своем уме?! С этой «бэ» полгорода переспали». Так и сказала, но «бэ» в ее устах звучало самым страшным матом… Костик тогда рассвирепел – даже мама не понимает, повторяет грязные сплетни. И он не мог объяснить, не мог рассказать, какой на самом деле чистой и светлой была его девочка, его звезда. Сквозь ее грубость и горькую обиду на жизнь он один сумел разглядеть потерянного, перепуганного ребенка и поклялся, что теперь никто и никогда не сделает ей больно. А она все «мааальчик, мааальчик…». Дурочка.

Они как раз огибали парк, когда Стэлла, расписывавшая крутость своего последнего ухажера, замолчала. Потому что у обочины было припарковано воплощение той самой прекрасной жизни, о которой она вдохновенно лгала последние полчаса. Длиииииннный многодверный лимузин, и не белый или черный, а красный, как кровь, как вино, как страсть. И вместо номера надпись «star». А?! Чудо, видение, мечта – Стэлла от волнения сжала кулаки, острые ногти вонзились в ладони, но сон не закончился, наоборот: передняя дверь медленно отворилась, показался человек. Мужчина неторопливо обошел автомобиль и остановился на тротуаре прямо перед замершей Стэллой. Он был такой, как бы это сказать… в точности как Любимый Мужчина Кэрри Бредшоу из «секса-в-городе» – красивый, элегантный и, несомненно, богатый.

– Милая девушка, – он заговорил так спокойно, как будто продолжил давнее знакомство, – удивительно удачный день сегодня. Подумать только, в крошечном городе я вдруг встречаю прекрасную даму в платье ровно того же оттенка, что и мой автомобиль. Это знак. Позвольте пригласить вас на чашечку кофе по такому случаю. И вас. – Тут он впервые посмотрел на Костика.

И совершенно неожиданно ему подмигнул. Вдруг показалось, что между ними установилось понимание, искра мужской солидарности мелькнула, и вовсе не заезжий хмырь нагло клеит его Стэлку, а какой-то добрый старший друг решил помочь младшему, вправить мозги девчонке, а потом отойти в сторону. Если бы у Костика был брат, он точно так же поступил бы…

Но Стэлла не заметила мгновенного обмена взглядами, она приняла все за чистую монету:

– И куда же мы поедем? В «Дакар» или прямо к «Максиму»? – Хорошо спросила, насмешливо и опытно, только с голосом в конце не справилась, он прозвучал высоко и радостно, но никто вроде не заметил.

– Здесь в окрестностях есть частный клуб, туда-то я и ехал, но немного сбился с пути. Глупейшая история: прямо перед поездкой уволил своего шофера за пьянство. Пришлось сесть за руль самому и немного поплутать с непривычки, но сейчас я разобрался в карте и готов отвезти вас. Вас и вас. – Он снова улыбнулся Костику, шутовски поклонился Стэлле и открыл дверь.

Парень было собрался влезть, но опомнился, пропустил вперед свою звезду, которая от волнения сбилась с шага, переступила с ноги на ногу, но справилась и достойно уселась в высокий, обитый бежевой кожей салон. Костик забрался следом, излишне резко захлопнул дверцу и огляделся, ослепленный кинематографической роскошью окружающего.

– Фигасе, в сказку попали…

– Молчи, дурак, – прошипела Стэлла, но она напрасно волновалась: водитель был отделен от них стеклянной зашторенной перегородкой и ничего не мог услышать.

Машина тронулась, как и ожидалось, бесшумно.
…Проволока, колючая проволока там была вместо забора на этот раз.

4. Антон и Вера

Они перебежали через дорогу и молча пошли вдоль парковой ограды. Начинать разговор, чтобы поссориться, не хотелось, но было понятно, что любая фраза, сказанная одним из них, выльется в склоку. Точнее, она станет наскакивать и упрекать, а он вяло огрызаться. Два человека, связанные взаимными обязательствами, живущие под одной крышей уже много лет и вот теперь идущие рядом по широкому тротуару, стараясь не соприкасаться, могли они хоть немного помолчать?! Но проблемы, проблемы, они никуда не деваются, даже если не говорить о них. «А ведь такой прекрасный вечер мог быть», – думала Вера. Антон, судя по всему, думал о том же.

– Мам, ну можно, я пойду? – Но она молчала.

– Мам?

– Ну мне шесть билетов осталось к понедельнику, три завтра, три в субботу. А потом еще неделя на химию. Я успею, чего ты.

Господи, как же неохота отвечать. Раскрывать рот и противным голосом, от которого самой тошно, повторять то, что говорено-переговорено. Вот как, как получилось, что он, такой способный (в полтора года уже чисто говорил, в четыре с половиной читать начал), такой ласковый, вырос в тупого и жестокого осла?! То есть еще десять дней назад она думала, что у нее умненький и любящий мальчик, – пока не встретила Нину Сергеевну в магазине. Они поздоровались и хором спросили: «Как Антоша?»:

– С учебой нет проблем?

– Скоро в школу-то выпишут? Экзамены на носу.

Вера пришла домой совсем белая. Два месяца, два (!) он не показывался на уроках, а Женька, дружочек верный, приносил классной жалостные истории про коклюш, который будто бы срубил Антошу в начале апреля. Ее колотило не от злости, а от страха. Где он проводил пять дней в неделю с восьми утра? С кем? Она ворвалась в дом и, не разуваясь, ударилась всем телом о дверь его комнаты. Запертую, как всегда, в последние пять лет. Мальчик уроки делает, как же, мешать нельзя. Она пнула дверь мягким носком кроссовки и, сдерживаясь, сказала: «Открой». На минуту повисла тишина, и Вера испугалась, что он не откроет, попробует отсидеться или вообще что-нибудь там с собой сделает от трусости – из окна выпрыгнет, что ли. Но Антон открыл и спокойно сказал: «Привет, ты че?»

– Антоша, ты где был сегодня? Где ты был?

– Как всегда, в школе.

– Руки покажи, Антоша! – Он протянул вперед ладони, как раньше, когда она спрашивала: «Ручки мыл?» – Под рубашкой!

Она сама задрала его рукава и со страхом взглянула на белую чистую кожу. Ни дырок, ни синяков.

– Ты чего?!

– Я видела Нину Сергеевну. Так, не ври мне. Где ты был?

– В школе.

Она размахнулась и попыталась ударить его по морде, по лживым губам, по невинно округленным для убедительности глазам. По лицу человека, которому она верила, как себе, потому что он и был ее частью – лучшей, любимой, самой драгоценной частью жизни. Оправданием существования, надеждой. И вот эта «надежда» оказалась гнилой, жалкой, подлой, трусливой. Он закрылся локтем, шарахнулся, ее рука слабо шлепнула и упала.

– Ссссволочь, где ты был? Почему?!

В конце концов вытянула из него: на каникулах познакомился с девочкой на два года старше, она работала в кафе официанткой и училась на вечернем. И он каждое утро приходил к ней, вместе ехали на работу и были там до пяти. Потом она отправлялась в институт, а он домой. Говорит, помогал ей там. Хозяин сначала не возражал – лишняя рабочая сила, да бесплатно, кто ж против будет.

Вера не сразу поверила в эту историю, тем более он отказывался назвать кафе, боялся, что девушку уволят. Которая, кстати, выгнала его три дня назад, то ли совесть замучила, то ли нашла кого поинтереснее. Вера просто отняла у сына телефон, по истории звонков вычислила эту самую Свету, Лисичку, и устроила допрос с пристрастием. Света встречаться отказалась, но информацию подтвердила – маленький дурак действительно проторчал около нее два месяца, смертельно надоев и ей, и хозяину. Веру привела в ярость последняя фраза: «К тому же он мешал мне учиться». Тварь. Вот как он теперь сдаст выпускные? А вступительные? В армию собрался?

– Ты в армию собрался? – кричала она тогда. – Сдохнуть решил? Чем вообще ты думал, козел?
Антон не отвечал. В апреле он решил разрулить ситуацию самостоятельно, просчитал все – и выпускные, и техникум, в который мог поступить с закрытыми глазами, а потом перейти в Светкин институт… Не просчитал только Нину Сергеевну да то, что Лисичка его пошлет. А потом уже не важно стало, хоть бы и в армию… У него и раньше были девчонки, но Лисичка прокралась в его жизнь и сделала что-то такое, от чего школа, институт, мамины вопли ушли на второй план, а осталась только одна сияющая радость. И одно черное горе, потом, когда она сказала: «Никогда не приходи больше».
Веру душила обида. Почему он с ней не поделился? Она бы поняла. Всегда думала, что они самые родные друг другу люди, что он ей доверяет, и сама ему доверяла, дура. Ну а как жить и каждый шаг контролировать? Где был, что делал, с кем разговаривал. Видимо, так и надо.

Когда развелись с Антошкиным отцом, Вера не сомневалась, что сможет одна воспитать ребенка, уверенная в собственной деликатности и здравомыслии. Тем более бывший муж от общения не устранялся, виделся с сыном раз в неделю, и эта беда (ведь именно беда, не шуточки) оказалась для него такой же неожиданностью. Вера с тоской гадала, когда же ее мальчик надломился, превратился в лживую сволочь, способную изо дня в день обманывать, глядя в глаза, рассказывать о делах в школе, показывать дневник… Черт, как же над ней, наверное, смеялись эти холуи в кафе, когда он просил расписаться за учительницу. Вера растравляла боль, расспрашивая подробности сначала спокойно, почти весело: «А трояк по биологии тебе кто ж нарисовал? Лисичка твоя? Матчасть не выучил?» – но неизменно срывалась на крик, а потом плакала. Потому что, кроме обиды, ее опустошило страшное разочарование: сын был единственным после ее папы человеком, которого она любила и в чьей любви не сомневалась. Верила. Теперь оказалось, что все зря – они чужие, у него ни мозгов, ни сердца, ни будущего нет.

Тем не менее нужно было жить. В армию ему нельзя, значит, надо в институт. Вера исхитрилась в три дня найти репетитора, который за дикие деньги взялся подтянуть парня по математике и физике, встретилась с бывшим и выбила у него обещание заплатить за первый курс, если балбес провалится на бюджетном. Теперь бы выдохнуть, но изнутри разъедала горечь. А сын вел себя так, будто ничего не случилось. Она водила его в школу, встречала после уроков, везла к репетитору, а потом домой – а он брел рядом с кислой миной, делал вид, что это все исключительно ее дикие капризы, и просился ненадолго погулять. Видно, овцу свою хотел повидать. В общем, дурака даже жалко, но пока не поступит, ни о какой свободе речи не шло. Вера даже запретила ему запираться в комнате, чтобы всегда можно было войти и проверить, что он там делает – учебник читает или опять в наушниках сидит, музыку слушает. Вкус у него неплохой – «Queen» любит, например, не попсу какую… Да он вообще неплохой, начитанный, добрый мальчик… казалось бы. Казалось, да. Такое ощущение, что вся картина мира, выстроенная за последние семнадцать лет, всего лишь показалась ей. Она взяла отпуск, который запланировала на август, после вступительных. Собиралась в качестве подарка свозить Антона во Францию, откладывала деньги. А теперь все пошло на частные уроки и взятку классной, которая неохотно согласилась закрыть глаза на пропуски, но после дорогого презента обещала даже помочь на экзаменах.

Пугливую деликатную Веру будто подменили – она с легкостью совала деньги кому надо, когда не хватило в два счета раскрутила бывшего на недостающую сумму, запросто звонила и договаривалась с репетитором, хотя раньше телефонный разговор с незнакомым человеком становился для нее испытанием. Со стороны могло показаться, что в ней пробудилась дополнительная сила, которой ощутимо недоставало всю жизнь. Но она-то знала, что это энергия отчаяния, которая истощала на пять лет вперед. Вот и сейчас, когда стоило бы рявкнуть, Вера тихо сказала:

– Антоша, я все равно очень тебя люблю. Но я очень устала, Антоша, очень. Не изводи ты меня сейчас, пожалуйста.

Они возвращались от репетитора, а в школе сегодня последний звонок, на который Антон отказался идти – прогулы полностью замять не удалось, да и мамины проводы-встречи заметили все одноклассники, не было сил терпеть перешептывания за спиной. Ему хотелось остаться одному и молча посидеть в парке, просто закрыть глаза и подумать, но мама совсем озверела. И он ее понимал. И от этого было еще хуже. Потому что тогда, в апреле, он решал только за себя, не сомневаясь, что справится с ситуацией. И теперь, облажавшись перед всеми на свете, просто не имел права голоса. Когда она не орет, а вот так устало просит, становится совсем паршиво. Он неожиданно для самого себя предложил:

– Давай хоть не сразу домой?

Вера подавила язвительное, готовое выскочить «не нагулялся?» – надо было налаживать отношения, в конце концов.

– Давай. В парк пойдем?

Но тут за спиной раздалось странное поскрипывание. Они оглянулись. (Вера машинально взяла сына за руку и чуть отстранила от предполагаемой опасности.) Их нагонял деревянный паровозик, будто сбежавший с детской площадки. В кабине сидел машинист, крутил педали, которые вращали деревянные расписные колеса, зелено-красный вагончик-прицеп с окошками цветного стекла покачивался, явно пустой. Поезд остановился.

– Молодой человек, хотите покататься с девушкой?

– Я не девушка, а мама, – польщенно ответила Вера. В тридцать шесть она выглядела очень молоденькой, сыну была по плечо, так что со спины вполне можно ошибиться. Да и с лица, пока не началась вся эта история… Обычно Вера казалась беззаботной старшей сестрой братишки-раздолбая и только в последние дни помрачнела и осунулась. Но сейчас неожиданно развеселилась, вдруг вспомнила, как лет двенадцать назад точно на таком же паровозике Антошка катался в этом парке, а они с мужем шли рядом и держались за руки.

– Юная мама взрослого сына, не хотите ли прокатиться? – тут же сменил тон машинист.

– Да он же на детей рассчитан, вы чего? – возмутился Антон.

– Молодой человек, у нас всегда дети с родителями катаются, до ста пятидесяти килограммов – запросто. У вас мамочка едва на пятьдесят потянет, так что садитесь, не сомневайтесь.

– Бред какой, я че, маленький?

– Ну, Антооош, давай, а? Давай, а? Смешно же? – На минутку вдруг показалось, что ничего не было, события прошлой недели приснились.

– Побалуйте маму, юноша.

– Дурдом. Поехали.

Невысокий вагончик с деревянными сиденьями лишь слегка крякнул, приняв пассажиров.
…А забора вообще не было, одни кривые ворота, а дальше свалка.

5. Майк и Киска

Катя старалась не смотреть на Майка слишком часто. Вертела головой по сторонам или под ноги глядела, лишь бы не на него. Потому что только дай себе волю – залипнешь, станешь жадным взглядом оглаживать каждую черточку его невероятного лица. Потому что не могло, просто не могло в одном человеке сойтись столько красоты. Чтобы глаза были такие темные и горячие, что когда он во время любви их открывал, взгляд, как самая тайная из ласк, доставал до самого сердца. А губы его, вырезанные из темного дерева, перед самым концом становились ледяными. А хищный нос, а втянутые смуглые щеки, а волосы… нет, кудри… Невозможно словами сказать о его красоте, невозможно даже подумать без того, чтобы не задохнуться, чтобы в груди не зажглось и не запело белое пламя страсти. Но самое главное, нельзя подавать виду, что это творится с тобой, – Майк парень ироничный и осторожный, хотя и прекрасный, как сама любовь, но если заметит, насколько Катя влипла, постарается удержать девочку в рамках здравого смысла. Может, даже реже постарается встречаться. А Катя, если перестанет видеть его дважды в неделю, с ума сойдет, наверное. Всю весну она проходила сама не своя, боясь спугнуть серебряную птицу, опустившуюся ей на плечо в самом начале марта. На дне рождения у подружки кто-то ее тронул, оглянулась – он. Назвался Майком, спросил: «А тебя?», к концу вечера переименовал в Киску. И не было в этом ничего обидного, ясно же – от нежности. По крайней мере к утру стало ясно, когда она, не заснув ни на мгновение, встретила рассвет в его широкой белой постели. Он-то спал, утомленный, но когда Катя попыталась встать, протянул руку и прижал ее растрепанную голову к подушке – «не уходи, Киска», – и было это простое прикосновение самым сладким из всей той сладкой ночи. Так она и попалась.

И сейчас Катя шла и гадала, понимает ли он, что с ней творится? И как лучше – чтобы понимал или нет? Он парень взрослый, поживший, такие до смерти боятся влюбленных девочек, камнем падающих на хвост «избраннику», чуть только дай слабину. С другой стороны, наверняка к тридцатнику он уже порядком устал от случайных связей и случайных людей, вдруг решит, что Катя с ним просто так спит, от скуки. Надо бы, думала, с ним поговорить, как-то дать понять, что любит, но она не из таких, которые вцепляются, поэтому согласна просто… Но Катя все никак не могла додумать, чего она «просто», потому что его запах, его голос, его присутствие сбивали с толку, кружили голову, обрывали и комкали мысли и заполняли сердце дурацкой щенячьей радостью.

Между прочим, могла бы и не мучиться, Майк отлично понимал, что с ней происходит. Если давал себе труд сосредоточиться и заглянуть в ее ясные серые глазки, видел такую бездну обожания, что тошно становилось. Эта ласковая рыженькая Киска, сменившая глуповатую, зато очень сексуальную черную, нравилась ему очень сильно, но выносить ее молчаливое восхищение иногда становилось тяжко. Выручало только то, что девочка умная, старалась держать себя в руках и не давить. Лишь иногда прорывались странные жесты опеки, несвойственные ее возрасту, – то за сигаретами ему сбегает, то рубашку «случайно» постирает, а один раз украдкой почистила его ботинки. Это уж совсем ни в какие ворота, верный знак, что человек без крыши. Майк, несмотря на королевскую внешность, не был эгоистом или киношным злодеем. Он никому не хотел причинять лишнюю боль, поэтому с женщинами старался быть честным. Честно трахал, честно ничего не обещал, честно предупреждал, что есть и другие. Кто ж из них слушает, конечно… но это уже не его вина. И вот сейчас он никак не мог решить, прекращать эту историю или дать ей еще несколько недель. Девочка, как зайчик, замирает от одного прикосновения, дышать боится рядом. В постели от нее толку, конечно, мало в физическом смысле, но Майк никогда не был толстокожим, поэтому умел наслаждаться не только сексуальной акробатикой, но и нежностью, перехлестом эмоций, которые эта девочка генерировала в своем юном теле (или в сердце, Майк не вникал). В общем, он был склонен подождать, тем более что на голову упала срочная работа, которую надо сдать до конца месяца, поэтому вообще не до женщин сейчас. И не время менять тихую необременительную киску на какую-нибудь требовательную пантеру. Разве что сама появится, ведь он открыт для всего нового – всегда. Майк никогда особенно не возился с женщинами, не слишком много думал о них, но соблюдал некую гигиену отношений, стараясь, чтобы в итоге все получалось ненапряжно. Не больно. Не подло. Потому что женщины приходят и уходят, а ему с собой жить, и чувствовать себя негодяем не хотелось.

Майк был счастливым человеком, занимался интересной работой и получал за нее приличные деньги. С парой друзей они держали элитный автосервис, специализировались на тюнинге машин, превращая скучные серийные модели в произведения искусства. В частности, Майк неплохо рисовал аэрографом и сейчас должен был изобразить на черном джипе заказчика банальное, в сущности, адское пламя, но так, чтобы выглядело оригинально. Он делал эскизы, просматривал клип-арт, лазал в Интернете, но пока ничего изысканно-инфернального не нашел.

– Понимаешь, Киска, люди удивительно однообразны в своем стремлении к оригинальности. Каждый третий владелец старого «фольксвагена» приезжает ко мне с гениальной идеей выкрасить его под божью коровку. Приходится показывать фотографии и намекать, что кто-то украл эту свежую мысль у него из головы. Еще в шестидесятых.

– Люди вообще смешные, – со знанием дела подтвердила Катя.

– А сейчас джип этот. Да я в прошлом году корейцу «ад» делал на «мерсе». Если пересекутся, с претензиями придут, повторяться нельзя никак.

– А может, чертика там пририсовать? – Катя изо всех сил хотела помочь.

– Ты моя умница. – Добрый Майк спрятал ехидство в карман и поцеловал ее в теплую макушку. – Я вечером еще подумаю, альбомы полистаю.

«Значит, к нему не пойдем, – сообразила Катя, – раз поработать надо». Жалко, конечно, но она и не думала капризничать – совершенно не хотелось, чтобы у Майка были проблемы с крутыми заказчиками.
«Может, правда, отослать ее сегодня и заняться делом? – Майк с сожалением посмотрел на милое пухленькое тело. – Хотя, если прямо сейчас поехать, успеем потрахаться, а потом отправлю ребенка к маме». Он огляделся в поисках тачки, и тут из-за угла вырулила старая, пятидесятых годов, «Чайка» в отличном состоянии. Майк сам не свой был до старых машин, он радостно замахал, и красотка остановилась. Дедушка за рулем, явно первый владелец, снисходительно принял восхищение Майка и согласился подвезти их до Фестивальной. К сожалению, рядом с шофером сесть не получилось, хотя Майк и рвался поговорить о машине, но старик твердо предложил пойти к даме в салон, отделенный от водителя перегородкой. Майк не настаивал, чтобы не напугать старика, но рассчитывал, что около дома, расплачиваясь, задаст пару вопросов об этом чуде.
…Надо ли говорить, что вместо Фестивальной они оказались у тех же ворот, а в качестве забора, вы не поверите, было там что-то вроде небольших противотанковых ежей. Во как.

6. «Голоса в моей голове мне не мешают»

Они вошли в ворота. Солнце садилось быстро, слишком быстро, будто его стаскивали с неба нарочно. Сумерки надвигались на глазах, территория, где они оказались, погружалась в темноту, и оценить ее размеры не удавалось. Как уже было сказано, более всего она напоминала кладбище старых автомобилей, потому что повсюду торчали искореженные и проржавевшие куски железа, обгоревшие остовы машин. Неподалеку стоял трейлер – почти целый, за исключением кузова, на который будто бы наступили ногой. Очень большой ногой, конечно. Чуть дальше виднелась деревянная будка, и если существовал какой-нибудь сторож, то он сидел именно там. Где-то на пределе слышимости выла собака. Хороший знак – есть надежда, что и люди могут быть. Место казалось заброшенным, кое-где сквозь железные скелеты уже проросли колючие кусты ежевики, но некоторые машины появились здесь явно не слишком давно. Свалку регулярно посещали, это очевидно.

Похолодало, от земли начал подниматься туман, сначала легкий, но постепенно густеющий. Катя поежилась, и внимательный Майк набросил ей на плечи свою куртку.

– Не волнуйся, детка.

– Майк, я с тобой куда угодно, ты же знаешь.
«Ну и зря, – подумал он, – без тебя проще было бы», – но вслух, конечно, ничего не сказал. Он мало чего боялся (кроме собак), но предпочитал отвечать только за себя.
– Мам, че-то мне как-то не по себе… Пошли отсюда, а?

– Антош, а куда деваться? Надо понять, где мы. Сейчас найдем тут охрану и спросим. – Вера взяла сына за руку. – Извини, что я тебя в это втравила, ладно?
– Да чего уж там…
– Куда ты меня затащил?! – Стэлла начисто забыла, кто из них явился инициатором поездки. Ей стало страшно, как тогда, позапрошлой зимой, когда незнакомый бомбила «подвез» ее за город и пригрозил раздеть и выкинуть из машины, если будет «выделываться». Конечно, она не «выделывалась», он потом даже домой ее доставил, но ужас запомнился надолго. Стэлла тогда вообще перестала ловить тачки, перемещалась исключительно пешком или на автобусе и сегодня чуть ли не впервые за полтора года села в чужую машину. Зачем, господи, ну зачем?! С чего вдруг решила, что чудеса – бывают? – Стэлл, я с тобой, не бойся ничего. Вон там вроде домик какой-то, пошли. – Костик попытался обнять девушку за плечи, она сердито оттолкнула его и поковыляла, спотыкаясь на тонких высоких каблуках.

– Машка, не паникуй. Не разбредаемся, народ, а то стемнеет скоро. Девчонки, не замерзли?

– Замерзли! Бежим отсюда!

– Куда побежим-то? Ты хоть примерно понимаешь, где мы?

– Мне страашно! – Машка заплакала, и Леша полез за носовым платком.

– Не реви, все будет хорошо.

– Кто тут хотел приключений на свою жопу – получите. И на мою заодно.
– Нормально, Серый, разрулим. Вооон там…
Но туман наконец набрал сил, поднялся и уплотнился так, что люди потеряли друг друга из виду. Их будто качнуло и отнесло в разные стороны, руки разжались, чье бы то ни было присутствие перестало ощущаться, а все звуки исчезли, и кроме собственного тяжелого дыхания, никто ничего не слышал. Невозможно оценить, сколько секунд или минут прошло в полном безвременье.

Нестор впервые по-настоящему почувствовал, что такое одиночество. Сколько раз он думал о том, чтобы хоть на несколько дней уехать, спрятаться от людей и обязательств, побыть совершенно одному, понять наконец самого себя – найти свои, а не навязанные другими цели и желания. Ну и вот, как заказывал – один, совсем один, как в анекдоте. «Осторожнее с мечтами, они могут сбыться». Нестор посмеялся бы, но «сбыча мечт» оказалась такой, что не до шуток. Чистейшее божественное одиночество обернулось нечеловеческой жутью, от которой хоть вой, хоть обосрись, а спасения нету. Уже нельзя было понять, откуда идет этот сухой азотный холод. Собственное тело показалось тонкой оболочкой, и космическая пустота снаружи равнялась пустоте в нем. Ни радости, ни освобождения это ощущение не принесло.

Поэтому, когда в голове возник голос, он даже обрадовался, потому что снова почувствовал границы своей личности. Никаких сомнений, что голос раздался именно внутри: звук отражался от костей черепа и создавал короткое, но явственное эхо. Тот, кто услышит эхо у себя в голове, сразу его узнает и отличит от того, что бывает в пещерах или в пустых домах. Поэтому принималось каждое слово послания как данность. А звучало оно так:

«Эксперимент номер 3N621Y-B. Условия для одного из пары: этот индивидуум может в данный момент попытаться покинуть зону проведения эксперимента, вероятность свободного выхода – 72 %.

Второй находится от Ворот на расстоянии, которое теоретически может преодолеть до наступления времени Х, но на практике вероятность покинуть зону – 3 %.

Если Первый уйдет, Второй погибнет (вероятность 100 %).

Если Первый останется, вероятность выживания Второго – 70 %. Пояснение: если останутся оба, вероятность выживания для обоих – 70 %.

Если Первый останется, а Второй уйдет, вероятность выживания Первого – 0 %.

Эксперимент заканчивается с восходом местного солнца, в 5.01 по принятой системе исчисления времени.
Ваш выбор?»
«П…дец, инопланетяне», – подумал Нестор, но тут же устыдился высшего разума. Голос в его голове чуть смягчился:

«Условия игры повторить? Ты уходишь, он остается – он погибает. Ты остаешься, он уходит – ты погибаешь. Оба остаетесь – оба выживаете. Оба уходите – оба выживаете. Но он запросто может не успеть, так что по-хорошему советую этот вариант рассмотреть, но всерьез не учитывать».

«Ни фига не понял».

«Хочешь, нарисую?» – участливо спросил голос, и Нестор увидел на внутренней стороне век розовые цифры, проценты и бегущих человечков, в которых с ужасом узнал себя и Серегу. И тут появились монстры, ловушки, раздались взрывы. Картинки менялись, но во всех случаях человечки уходили (или оставались), держась за руки, а если оставался только один, его неизменно развеивало в разноцветную пыль.

«Бля, а это обязательно?»

«Ога, – почти весело ответил голос, – и учти, пока ты тут тупишь, у Сереги осталось 2 % вероятности уйти, а у тебя 56».

«Он знает? Вы ему расклад показали?»

«Конечно. Это игра на двоих».

«А я могу узнать, что он выбрал? А ему скажут, что выбрал я?»

«Ищи дурака. Тогда эксперимент не получится».

«А на фига вообще вам это?..»

«Спроси еще «а вы кто?»… 55».

«О’кей. Куда нажимать “о’кей”?»
«М-да, айтишники неисправимы… Задача – продержаться до восхода».
«Антоша, беги!»

«Бесполезно, он вас не слышит. Он далеко».

«Вы хотите сказать, что мой сын не сможет уйти, даже если согласится?»

«Теоретически – может. Но на практике вряд ли успеет добежать до Ворот, местность сложная. Только если очень постарается».

«Я-то в любом случае остаюсь, но если он вдруг не добежит, передайте, что я тут, ему же страшно!»

«Это невозможно. По правилам спутник не информируется о выборе партнера».
«Что же вы за сволочи такие…»
«Скажите жене, чтобы не дергалась, я ее вытащу». «У нас тут каждый за себя решает».

«А он успеет?»

«Если очень поторопится и твердо решит уйти – может».
«Ох, он не такой, он не бросит меня».
«Уйти-то я уйду, ну а потом всю жизнь в мудаках ходить, если эта дурочка в героиню поиграть решила? Или просто ногу подвернула».

«Могу вам пообещать, что после отказа от участия в Эксперименте и выхода за пределы Зоны вы обо всем забудете. И она, если выйдет, забудет».

«А тому, кто уйдет, ничего потом за это не будет?»

«Ничего».
«Соблазнительно…»
«Девочка, не бойся, я иду к тебе».

Солнце село. Туман растворился, но и ворота исчезли – свалка превратилась в безграничное, полное опасностей пространство, которое невозможно покинуть до утра. Те, кто остался, пришли в себя и открыли глаза почти одновременно. Рядом никого не было. Пришло время выживать.

7. Нестор и призрак

Нестор крался почти бесшумно, вглядывался в темноту и, в сущности, был почти счастлив. Наконец-то появился шанс применить знания и навыки, накопленные за пять лет занятий. Меча у него с собой, конечно, не было, но стальная арматурина в хороших руках дорогого стоила. Он чутко прислушивался – где-то там бродил его друг Серега, и не только он. Нестор ни на секунду не забывал картинки, которые увидел на внутренней стороне век. Мутанты, взбесившиеся машины, ловушки – это вам не стадо пьяных гопников. Это – Испытание.

Редкий перелесок кончился, и Нестор оказался на открытом пространстве. Поле, где изредка попадались ржавые металлоконструкции не вполне ясного происхождения, казалось бесконечным, но при неверном свете луны, мелькающей в разрывах облаков, примерно в двадцати метрах он увидел почти целый вагончик. Имело смысл заглянуть и проверить, нет ли там Сереги или какого бонуса, который, как известно всякому геймеру, в таких местах обычно и лежит. Конечно, Нестор отлично понимал, что происходящее не игра, поэтому подходил очень осторожно и некоторое время медлил около вагончика, испытывая мучительное желание «сохраниться перед дверью».

Внутри никого не было. Можно передохнуть и подумать. Нестор сделал несколько глотков из бутылки, которая, по счастью, нашлась в рюкзаке. По дороге ему попался ручей, но пить здешнюю воду очень не хотелось. И тут Нестор услышал шаги. Кто-то приближался. Нестор поудобнее перехватил арматурину и встал сбоку от входа. Чьи-то легкие ноги поднялись по ступенькам, и в дверном проеме показалась тень.

– Есть кто дома? – спросил негромкий женский голос.

Нестор, забыв об осторожности, подался навстречу. Перед ним стояла мавка – тонкий силуэт, длинное светлое платье, распущенные волосы. От нее пахло сыростью, и Нестор попытался вспомнить, точно ли озерные ведьмы – мавки, или у них есть другое тайное имя. Он выставил вперед стальной прут:

– Убирайся, нечисть! – По законам жанра следовало бы ее проткнуть без разговоров, но Нестор все-таки не совсем утратил связь с реальностью и не мог вот так без предупреждения прикончить женщину, хотя бы и призрачную.

– Молодой человек, вы чего? – изумилась мавка. – Я, конечно, грязная вся, в канаву по колено провалилась, но что уж так сразу-то?

– А ну сгинь, – неуверенно потребовал Нестор.

– Что, и передохнуть нельзя? – жалобно спросила она. – Вы меня точно ни с кем не путаете?

– Ты кто? – глупо спросил Нестор, вконец усомнившись в потусторонней природе своей вежливой собеседницы. – Ведьма?

– Я обыкновенная русская женщина, библиотекарь. – Она вдруг хихикнула. – Извините, книжку одну вспомнила. Я вам ничего не сделаю. Меня Наташей зовут.

Нестор опустил прут. В начитанных призраков он не верил, но для проформы уточнил:

– То есть вы хотите сказать, что разгуливать здесь в полнолуние в белом платье – это для библиотекаря нормально?

– Ну что вы! Можно, я сяду? – Она опустилась прямо на пол, привалилась к стене, и Нестору вдруг стало ясно, что собеседница находится на пределе сил и моральных, и физических, просто хорошо держится. – Оно не белое вовсе, так, бежевенькое. И луна уже на ущербе. Я здесь впервые. Нас привезла…

– Черная карета?

– О нет, трижды романтический мастер, это была странная желтенькая машинка…

– Так ты здесь с мужем, стало быть? – в процессе обмена историями они перешли на ты.

– И с друзьями.

– Слушай, а про цифры, проценты всякие тебе заливали?

– Они сказали, что у него, у Алеши, вероятность выйти три процента… А у меня 72. Но если я останусь…

– Да помню я, помню… Цифры те же самые. Сдается мне, нас круто нае… прости, обманули нас, короче. Всем сказали одинаковое, что ты типа можешь идти, но твой «второй» вряд ли выберется один. На самом деле мы все могли тупо выйти…

– Господи, да зачем же тогда?!

– А на вшивость проверочка. Вопрос-то стоял, чтобы своего «второго» на верную смерть бросить. Ну и на доверие. Вот ты уверена, что Леша твой не бросил – тебя?

– Знаешь, да. Он у меня такой… умный, добрый, заботливый. Я его и не стою по-хорошему. Ни на секунду не сомневаюсь. А ты?

– И я. Серега мне как брат стал. Он парень простой, грубоватый, иногда намутить может, но больше по дурости, а для друга все что угодно сделает. Мы с ним в такие переделки попадали… А тебе показывали… Ну, ужасы всякие, монстров там, взрывы?

– Нет, одно только, будто его придавила какая-то штука, он встать не может. Лежит разбитый весь…

– Спокойно, не трясись, глюки это все были… Ты, это, пить не хочешь?

– О, если можно, спасибо! – Она сделала пару глотков из бутылки, стараясь не жадничать.

– Ты с какой стороны пришла?

– Ну… оттуда…

– Исчерпывающе. Через лесок ломилась? Луна у тебя где была?

– Лес я вроде видела, он впереди был, а луна, луна…

– Ладно, не напрягайся. Никого не встретила?

– Нннет вроде, ты первый.

– Вроде?

– Показалось мне кое-что.

Нестор хотел было расспросить, но взглянул на нее и не стал.

– Интересно, сколько же нас тут бродит… Вы двое, мы с Серегой…

– Еще Тим с Машей…

– Думаешь, они остались? Оба?

– Конечно! Маша без Тима никуда, а он, он такой… Надежный, одним словом.

– Добрая ты. Знаешь, сколько надежных при нашем раскладе сразу бы обосра… сбежали. Мне вот чудно́, что ты, телка, в смысле девушка, осталась.

– Куда же я без мужа пойду? Мне страшно одной.

– Смешная ты девчонка. Уйти страшно, а остаться в аномальной зоне – ниче, нормально.

– Загадки женской психологии, уж извини. Это мы, значит, в «Пикник на обочине» попали…

– Типа «Сталкер», ага. Хотя я думал, больше на эрпэгэшку тянет…

– Нестор, а что дальше делать, как думаешь?

– Отдохнем и дальше пойдем. Мне мнооого картинок показали… да и тебе… Не знаю, может, и глюки, а может, и нет. Короче, надо их искать.

– Тоже так думаю. Я вроде могу пойти уже. – Наташа подалась вперед, демонстрируя бодрость духа и готовность встать.

Нестор внимательно посмотрел на нее: под глазами круги, руки все еще подрагивают, а туда же. Хорошая девка, жалко даже, что замужем.

– Я еще отдохну полчасика, и пойдем.

Наташа со скрытым облегчением опять откинулась к стене.

– Ну хорошо, если тебе нужно… Кстати, у меня ни часы, ни мобильник…
– У меня тоже все стои́т. В смысле электроники.

8. Наташа и ее демоны

Сквозь опущенные ресницы она поглядывала на парня – рыжий, честный, неженатый. Рассматривала и завидовала его спокойствию и простоте намерения. Пришел человек друга спасти, а заодно и приключений поискать. И ведь найдет на свою голову. После тех страшных часов, проведенных в одиночестве, Наташа не сомневалась, что не свалка это, а настоящая Зона, которая из каждого достанет душу, рассмотрит, а потом специально для тебя составит персональный ад. Поманит тем, чего всю жизнь хотел, но даст не то вовсе, что ожидалось, а мечты вывернет наизнанку, и вся их ничтожность и лживость проступят.

Мальчика, Наташа увидела мальчика – светлоголового, тихого, который поманил ее из-за какой-то кучи железа. И она, никогда не имевшая детей, вдруг поняла, что ее сын должен выглядеть именно так – беленьким и спокойным. Побежала навстречу, а он вроде как испугался, шарахнулся в сторону и скатился под откос, в глубокую темную яму, одну из тех, которые непонятно кто нарыл на этом поле без всякого смысла. Не успев даже подумать, откуда здесь ребенок, Наташа попыталась помочь – опустилась на колени:

– Эй, где ты, давай руку, я тебя вытащу. Не ушибся?

Но мальчик не ответил, а выглянувшая на мгновение луна высветила внизу что-то невнятное – то ли просто вода на дне поблескивает, то ли кто-то лежит навзничь. Зрение у Наташи и так не очень, а в сумерках вообще куриная слепота одолевала, поэтому она перестала вглядываться и стала слушать, дышит ли. Но собственное хриплое дыхание заглушало все звуки. Она замерла, но тут откуда-то издалека донесся крик:

– …шаа… – И она узнала голос Тима. Ну конечно, он остался и теперь ищет ее. Вскочила и сразу же остановилась – а мальчик? Там внизу ребенок, потерявший сознание, которому никто, кроме нее, не поможет. Кажется, он там. Потому что Наташа до конца не поняла, не привиделось ли ей. А где-то пропадает Тим, чужой муж, которого она любит. Наташа ни на секунду не сомневалась, что всерьез пропадает, – видела, именно про него она видела страшные картинки, предательница подлая, а не про Алешу своего.

Ветер прошелестел или ребенок вздохнул? Или Тим вдалеке позвал из последних сил «Таша»? Или – «Маша»? Смешно… В голове шумело, и уже не снаружи шли голоса и стоны, а изнутри нарастали гул и грохот. Наташа не выдержала, закрыла уши руками и побежала прочь от звуков, от необходимости действовать.

Далеко не убежала, провалилась по колено в неглубокую канаву, полную стоячей ледяной воды. Промокла, зато в голове прояснилось.

Выбралась, выжала подол, растерла ноги и пошла, не торопясь, непонятно куда, лишь бы не сидеть и не мерзнуть. По дороге думала:

– Боженька мой добрый, скажи мне, чего я хочу? Я же сильная, по-настоящему сильная, как бы там обо мне врачи ни говорили, а здоровья и характера хватит, чтобы добиться всего, чего пожелаю. Только ведь не надо ничего. Место, которым хотят, то ли отсохло, то ли не выросло. Вроде ребенка бы надо, но как-то страшно пока, особенно теперь, когда с Алешей все рассыпается. Тима? Очень люблю, из последних сил, и Машка мне не преграда, но вот девочки как? Может, совесть не позволяет, но о какой совести речь, когда во лжи существуем оба, давно бы разбежались, если б мешала. Спит она, делай что хочешь.

Но штука в том, что не хочу ничего, и жить-то – не очень. Ведь сегодня, когда началось это все, я и не выбирала. Что воля, что неволя… Остаться было проще. Жизнь не нужна, но и смерть тоже. Лимб для таких никчемных душ, плывущих в киселе, специально создан.

Ни целей, ни желаний… Разве что прямо сейчас водички попить и посидеть спокойно.

И тут она увидела вагончик.

А сейчас вот исподтишка наблюдала за рыжим и думала, что воля к жизни начинается с простых вещей – с усталости, голода и холода. Пока есть шанс, тело всегда выкарабкается, если рассудок не собьет с толку. «Бог не выдаст, свинья не съест» – об этом. Только что же получается, веди себе животную жизнь, слушай голос плоти и будешь счастлив? Как скотина? Ну да. Обман, стяжательство и бессмысленные убийства – это же чисто человеческие развлечения. Была бы я лисицей, была бы я белой полярной лисицей, бегала по серебристому снегу, прятала черный нос в лапах, убивала куропаток, рассыпала перья. Разливала красную кровь по белому снегу, и чужую, и свою. И жизнь была бы короткой и правильной. А у меня вот какая – долгая, лживая, пустая. Разве что сегодня повезет и все закончится быстро.

9. «Звезда моя, ты есть на белом свете? Подай мне знак…»

Майк двигался довольно быстро, нервно поглядывая по сторонам. Из головы не шел вой, который он слышал несколько часов назад. Похоже, где-то здесь бродила стая оголодавших собак, к которым лучше не поворачиваться спиной. Страх был небезоснователен, потому что «голоса» показали несколько вариантов развития событий, и куски кровавого мяса, вырванного из человеческого тела, до сих пор стояли у него перед глазами.

«Если бы не эта дура…» Поддавшись импульсу, Майк совершил благородную глупость и теперь страшно злился на Катю, из-за которой завис в этом жутком месте. Поле вокруг него все не кончалось, никакого укрытия на горизонте не маячило. Не было даже дерева, на которое можно залезть. Зато возникло чувство, что за ним кто-то наблюдает. Будто желтые глаза смотрели в спину, а стоило обернуться, как они закрывались и враг сливался с темнотой. В том, что взгляд именно враждебный, сомнений не было, между лопатками поселился холод, как от прицела. Майк еле сдерживался, чтобы не побежать, – дикие собаки однозначно воспримут бегущего как потенциальную жертву. Толстая палка в правой руке и камень в левой придавали немного уверенности, но и здорово отягощали. Временами он чувствовал себя глупо с этим дурацким булыжником, но тревога не позволяла разоружиться. Хотелось упасть на землю и закрыть голову руками, но Майк не знал, кому (или чему) он подставит беззащитную спину. Ужас нарастал, и поэтому, когда слева мелькнули невысокие серые тени, он почувствовал некоторое облегчение – вот и все. Три большие одинаковые собаки встали перед ним, будто бы спрашивая: «Ну? Сразимся?» Майк понял, что драки не избежать, но почему-то пропел фальшивым, неожиданно тонким голосом:

– Собааачки, хорошие собааачки…

Один из псов брезгливо дернул головой и выступил вперед. Майк ткнул в его сторону палкой, зверь легко подпрыгнул, щелкнул зубами и как-то мягко, почти без усилия, выдернул ее из человеческих рук, будто игрушку отобрал у мальчика. Майку вдруг показалось, что дело решится миром – не было в этих животных ни ярости, ни особой дикости, – но серый приблизился еще на шаг и вцепился зубами в штанину, оторвал клок и отпрыгнул. Майк шарахнулся в сторону, зацепился о какую-то железяку и упал. Тут же вскочил, но пес снова пошел в атаку. И тогда Майк быстро переложил камень в правую руку, размахнулся и запустил в голову зверя, издав диковатый «ведьмин» визг. Твердая рука и глазомер всегда были его сильной стороной – враг пошатнулся и замотал огромной серой башкой. Не отводя взгляда от противника, Майк нагнулся и подобрал с земли железяку, которая чуть не погубила его минуту назад. Ломик, небольшой и тяжелый, из тех, что бомбилы хранят под сиденьем на случай разбойных пассажиров. Почти не целясь, Майк резко ударил, и лом вошел в собачью глазницу. Пес упал, Майк развернулся и побежал, зная, что собаки оставят его в покое до тех пор, пока не разорвут в клочья бывшего вожака. Отсрочка, отсрочка…

Когда дыхалка окончательно отказалась служить и воздух стал обжигать легкие, Майк увидел свет. Ему было все равно, кто там – бандиты, инопланетяне, – лишь бы не собаки. Последние метры он летел почти на одном волевом усилии, в результате не смог вовремя затормозить и чуть не воткнулся головой в костер. Если бы не чьи-то руки, вовремя перехватившие его, лежать бы Майку мордой в углях.

– Куда разогнался-то, парень? Ты цел? – Его мягко положили на траву.

– Пить, пить нету?

– Если местной водички не боишься, во, набрал тут.

Парень протянул грязную пластиковую бутылку с мутной вонючей водой. Майк глотнул, прополоскал рот и сплюнул. Горечь пережитого страха постепенно уходила с языка, дыхание восстанавливалось, рассудок возвращался. Пить холерный коктейль не стоило. Незнакомец подтвердил его мысли:

– Лучше не пей пока. Я банку консервную нашел из-под ананасов, сейчас вскипячу, целее будем.

Майк только кивнул, отдавая бутылку. Парень деловито отгребал угли, чтобы пристроить банку. Обернулся, и Майк наконец смог его разглядеть. Очень молодой и, на удивление, спокойный, в клетчатой рубашке и недорогих брюках. Раньше Майк бы решил – «какой-то лох», но сейчас он был бесконечно благодарен этому человеку.

– Я Майк.

– А я тебя знаю. Мошквин? Как-то на даче у тебя был, с братом твоим диплом обмывали. Костик я.

– А… Слушай, что здесь происходит? Что, твою мать, здесь происходит?!

– …Вот оно как. Развели, значит. Как маленьких, на чувство долга.

– Может, тебя и на чувство долга, а я ее люблю.

– Ну-ну. А она? Ты уверен, что твоя красотка осталась из-за тебя? Как ее?

– Стэлла.

– Ха, знал я одну Элку, черненькая такая, крашеная. С характером была девка… поначалу… Не твоя ли? Надеюсь, что нет.

– Ее. Зовут. Стэлла.

– Да не волнуйся, пусть Стэлла. Ты ей веришь?

– Она хорошая.

– Веришь?

Костик молчал, и Майк почувствовал себя дерьмово. Чего кишки тянуть, раз человек и так все понимает. Если «голоса» не обманули (а Майк почему-то не сомневался в серьезности поставленных условий), то жить парню осталось до утра. Особенно если речь о той самой Стэлле. Девица крутилась около него с прошлой весны, до смерти надоела и только под Новый год отстала. Спать с ней было приятно, но мозгов бог девочке не дал, пришлось послать в грубой форме. У него в голове всплыли какие-то обрывки хвастливых речей про сопляка, который проходу не дает, а она об него ноги вытерла и выбросила… Бедный парень. Отчасти из-за Стэлкиного жалкого бахвальства Майк переключился на нежную юную Катю, по контрасту. А сопляк-то оказался нормальным парнем, просто наивный, влип по-глупому. И не надо ему сейчас глаза раскрывать на «звездочку», поздно.

– Нет, – Костик прервал молчание, когда Майк уже перестал ждать ответа, – я не уверен, что Стэлла осталась из-за меня. Но понимаешь, она на шпильках была, каблучищи такие, что далеко не убежишь… Могла просто не успеть.

«Опаньки. Как все запущено, а…»

– Ну а ты почему остался? Тоже ведь из-за девушки? Ее-то ты любишь?

Майк сообразил, что Костя отлично знает об их с Элкой отношениях. «Ее-то любишь?» Захотелось придумать красивую трогательную историю, но не было сил соврать.

– Нет.

– Тогда с какого перепуга?

– Да я ушел почти, к Воротам уже двинул. А потом вдруг подумал: а как потом жить подлецом? И остался.

– Они ж обещали, что все забудешь за Воротами, я правильно понял?

– Забуду… бля, ну тебе это объяснять нужно? Если однажды перестал быть мужиком, снова ты им не станешь. Даже если забудешь. У тебя либо есть яйца, либо нет. Новые не отрастут. Я понятно говорю?

– Вполне. Гордый, значит… А она, девочка, осталась, как думаешь?

– Катька-то? Да с нее станется, дуреха. Какая на фиг разница, дело во мне. Хотя, конечно, помирать неохота.

Тут Майк заткнулся. Костя, будто ничего не заметив, глотнул давно закипевшей и почти уже остывшей воды.

– Ладно, мне пора, а воду я тебе оставляю. За огнем следи, тут полно дров, ящиков всяких, веток.

– Куда ты собрался, интересно?

– Дальше пойду, еще один костер разожгу, может, выберется кто на свет. У меня Стэлкина зажигалка в кармане осталась почти полная, еще на пару костров хватит.

– Ну ты альтруист…

– Да ладно стебаться. Ты, это, если найдешь Стэлку, успокой ее, скажи, я здесь, все нормально.

– Ладно. Ты береги себя. Удачи.
– Удачи.

10. Дельфин и русалка

Майк оказался обыкновенным парнем – не героем и не злодеем. Нервный – это да, вон как от собак удирал. Хотя Костик и сам бы припустил в такой ситуации. И почему, интересно, ему навстречу эта стая не попалась? Костя шел легко, не таился, поначалу пытался действовать по плану – дойти до края свалки (должна же она где-то кончаться), а потом обогнуть ее по периметру – но безнадежно запутался. Вроде двигался по прямой, кругов не нарезал, а полю конца не было. Умом понимал, что если нашлась сила, способная завлечь и удержать нескольких взрослых людей, она и с дороги собьет легко, и декорации поменяет на ходу, если понадобится. Но логика логикой, а верить хотелось только своим глазам и законам физики, которые просто обязаны выполняться в любой точке земного шара.

Невдалеке показался холм, довольно высокий. Подойдя, Костя заметил, что он явно искусственного происхождения – сбоку белела дверь. Приоткрытая. Костя приблизился. Облупившаяся масляная краска, створка тяжелая, железная, проржавевшая, но внутрь забраться можно, было бы желание. Интересно, рискнула ли Стэлла туда полезть? Девчонка отчаянная, но не дурочка, из одного любопытства в незнакомое заброшенное место не сунется. С другой стороны, неизвестно, в каком она состоянии – может, голову потеряла от страха или собак тех увидела и спрятаться решила.

Костя заглянул внутрь – темно, пахнет землей и старым металлом.

– Эй! Есть кто?

Эхо было таким, будто там, внутри, скрывалось большое пространство. Интересно-интересно…

Костя боком протиснулся между заклиненными створками и оказался в узком коридоре. Чиркнул зажигалкой, осмотрелся. Кругом бетон, под потолком провода какие-то тянутся, что впереди – не понять, но пол явно идет под уклон. Вылезать или идти дальше? Стэлла, насколько он ее понимал, только с большого перепуга забралась бы под землю. Но проверить нужно. Он пошел, держась левой рукой за стену. Шагов через двадцать почувствовал под пальцами углубление, ощупал, подсветил зажигалкой и увидел рукоятку рубильника, на которой еще остались следы красной краски. Чем черт не шутит? – ухватился покрепче и потянул вниз. Авось ядерную ракету не запустит… Рукоятка подалась, несколько секунд ничего не происходило («Прощай, Нью-Йорк?»), а потом под потолком зажглись редкие и неяркие точки – аварийное освещение. Ого. Стены без надписей и стрелок, только желтая полоса понизу идет. Что это – бомбоубежище или подземный завод, Костя не понимал, но то, что влез на секретный объект, было ясно. Гражданские так не строят.

Через несколько метров он замер перед новой дверью, толстенной, стальной и тоже открытой. «Просто красота, – подумал Костя, – кругом нараспашку, будто только меня и ждали. Ловушка для идиотов». Подумать подумал и вошел. Оказался на небольшом железном балкончике с лесенкой вниз, под ногами пустовал огромный цех. Оборудование оттуда вывезли лет двадцать назад, остались только рельсы на полу и сложное переплетение труб под потолком. Скудной аварийки не хватало, чтобы разглядеть противоположную сторону. Ясно одно: для той техники, что прежде работала здесь, явно предусмотрен другой выход, пошире. Костя стал спускаться.

Непонятно, это в ушах гул или где-то здесь правда работает неизвестное устройство? В конце концов, какой-то генератор обеспечивает свет. Вдруг потянуло свежим сырым воздухом – неужто и кондиционер у них? Но в дальнем конце зала блеснуло – пол заканчивался, и начиналась темная ледяная вода.

«Не понял, подводные лодки они тут делали, что ли? В тысячах километров от моря?»

От бетона шел пронизывающий холод, легко просачивался сквозь тонкую подошву ботинок, охватывал ступни, сковывал ноги, поднимался все выше.

«Так и яйца отморозить недолго», – мрачно подумал Костя, но отчего-то не сдвинулся с места. Неподвижная маслянистая вода притягивала взгляд.

У Кости был один секрет, немного постыдный – он боялся плавать. В детстве мама повезла его, четырехлетнего, к морю, и он часами играл на пляже, у самой кромки прибоя, перебирая драгоценную мокрую гальку. Однажды особенно увлекся, пытаясь подобрать на дне ускользающий из пальцев камешек редкого золотистого оттенка. Сидел на корточках, приблизив лицо к самой поверхности и подставив солнцу круглую розовую спину, и тут его накрыла здоровенная зеленая стена. День стоял ясный и тихий, волна пришла от бойкого катера. И не такая уж большая, просто Костя был маленький и легкий. Его подхватило, слегка стукнуло о черный скользкий валун и оттащило в море на метр. Ничего страшного – плескавшийся рядом мужчина со смехом поймал мальчика, вытащил на берег и поставил на ноги. Костя сделал несколько шагов к маме, лежавшей на полотенце, упал и потерял сознание. Не то чтобы он сильно ударился или наглотался воды – но коварство теплого искрящегося моря поразило его в самое сердце. Минуту назад не было и следа опасности, и вдруг какая-то сила набрасывается, тащит и душит, как волк.

С тех пор Костя не любил ходить даже в бассейн – чувство опасности не давало расслабиться, даже плавать толком не научился.

Послышался плеск, по воде пробежала рябь. Очень захотелось отойти подальше, но Костя стоял, всматривался, ожидая увидеть все что угодно – стальной нос подводной лодки, щупальце инопланетного спрута, острый акулий плавник. Но как же он был потрясен, когда на поверхности показалась узкая белая девичья рука. Не высунулась, а будто всплыла из темноты, а тело почему-то не появлялось – только мерцающая рука, слабая, длинная, слишком длинная, будто неведомая водоросль, оканчивающаяся пятью хрупкими пальцами с острыми красными ноготками. И с тонким золотым колечком на мизинце.

Костя даже не заметил, как нагнулся, и его лицо оказалось у самой воды. Только когда рука вдруг дернулась и, обдав брызгами, попыталась схватить за ворот рубашки, Костя отпрянул, завопил и понесся через зал к лесенке. За его спиной раздались влажные шлепки, будто кто-то или что-то пытается выбраться на берег, и еще какой-то странный неуместный звук, но он не стал оборачиваться. Задыхаясь, взлетел по ступеням и метнулся к стальной двери, которая, как в дурном сне, начала медленно закрываться прямо перед его носом. Обдирая кожу, пролез в сужающуюся щель и помчался по коридору. Выбрался на поверхность, захлебнулся свежим ночным воздухом и побежал дальше, не позволяя себе остановиться до тех пор, пока жуткий холм не остался далеко позади.
Тогда только он опустился на землю, судорожно дыша, трясясь от холода, который не исчез даже после безумного бега. Пытался привести рассудок в порядок, но не мог – страх продолжал накатывать волнами. И самым ужасным почему-то казалась не хищная рука с девчачьим колечком, не закрывающаяся многотонная дверь, а тот странный звук, который он слышал за спиной – только теперь Костя осознал, что преследовавшая его нечисть негромко и как-то беззлобно смеялась.

11. Вера и немного любви

Она неслась через кусты, не разбирая дороги. Да и сложно было разобрать – луна едва взошла и все норовила спрятаться за облаками. Дыхание сбилось почти сразу, она пыталась звать Антошку, но голос, как во сне, не шел. Казалось, что, если крик прорвется, кошмар окончится, она проснется, откроет глаза и почти сразу же увидит дверь, за которой мирно спит ее сын.

Сырые ветки хлестали, ноги то и дело цеплялись за корни и камни. В конце концов она упала, едва успев защитить лицо. Хорошо, что в последние дни перестала наряжаться, ходила в штанах и кроссовках, а то вообще бы шею свернула. От этой простой мысли вдруг стало ясно, что никакой не кошмар вокруг, и с Антошкой сейчас на самом деле может происходить то, что ей показали. Вера хотела бы заплакать, как плакала каждую ночь всю последнюю неделю, но не смогла. Потому что сейчас нужно вставать, идти, искать, а не валяться в кустах.

Но подняться не смогла. Что-то невесомое опустилось на нее сверху, будто давешний туман, рассеявшийся было, снова сгустился, собрался над Верой сырым душным одеялом и придавил к земле. Чуть надтреснутый голос произнес:

– Ты полежи, полежи, дочка. А я тебе сказочку расскажу.

Вера попыталась повернуть отяжелевшую голову, но не смогла, скосила глаза и увидела старичка, сидевшего поодаль на старой автопокрышке. Был он седенький, сухонький, типичный сказочный дедок в белой рубахе. Руки аккуратно сложены на коленях, лица не рассмотреть, а голос почему-то раздается над самым ухом. Он начал рассказывать, и Вера с изумлением узнала обычную детскую страшилку из тех, которыми в пионерлагере девчонки запугивают друг друга по ночам. Но история в ее сознании обрастала подробностями, и Вера не только слушала безыскусные слова, но и сама превращалась в каждое действующее лицо по очереди…

Одному мальчику родители купили одеяло.

Зима в том году случилась ранней и холодной, и шестилетний Антоша стал мерзнуть под коротковатым детским одеялом, которое исправно служило ему уже три года – с тех пор, как мальчика переселили с младенческой решетчатой кровати на почти взрослую кушетку. Родители решили купить ему новое, большое, а старое отдать четырехлетней Зое, которая тоже, кстати, почти переросла свою постель. В доме росли не только дети, но и вещи их постепенно увеличивались – обувь, куртки, мебель потихоньку принимали взрослые, «человеческие» размеры. И была особенная радость в том, чтобы с некоторым опережением купить маленькому мальчику большое одеяло – и думать, что совсем скоро он вытянется и станет ему соответствовать.

И однажды папа принес из магазина небольшой упругий сверток. Мама сделала такое лицо, как будто собралась поцеловать себя в щеку, – наморщила губы и сдвинула их куда-то вбок. Это она подумала, что папа опять купил какую-то ерунду. Но когда одеяло вытряхнули из пакета, оно развернулось, и волшебным образом увеличилось втрое (даже кошка испугалась), и засияло изнутри особенным белым светом. «Суперсовременный наполнитель», – гордо сказал папа. Мама не выдержала, улыбнулась и полезла в шкаф за новым нарядным пододеяльником.
Ночью Антоша забрался в свежую прохладную постель и удивился, как по-другому было под новым одеялом. Оно будто не касалось тела, а лежало над ним темным домом, и дом этот постепенно теплел, разогревался и становился жарким. Антоша вспотел, попытался откинуть край, но руки уже ослабели, налились ватной немощью, и мальчик заснул.
Через три дня случилась беда с Муркой. Она давным-давно повадилась спать в ногах у Антоши, поэтому утром он первым заметил, что с кошкой что-то не так. Шерсть клочьями висела на пододеяльнике, а Мурка едва шевелилась, слабо мурлыкала и казалась совсем старенькой, хотя осенью ей исполнилось всего девять лет – не молодость уже, но вполне еще бодрая кошачья зрелость. Мама отвезла ее к врачу, а вернулась с пустыми руками. Объяснила детям, что Мурку отправили к бабушке в деревню пить козье молоко и ловить толстых серых мышек.

А на следующее утро мальчик заболел.

Дни становились слишком короткими, бессолнечными, и просыпаться, вылезать из облачной мягкой постели не хотелось. Мальчик полюбил спать и спал все дольше и дольше – сначала по десять часов, потом по двенадцать.
С каждым днем Антоша худел и бледнел, и Зоя с удивлением наблюдала, как ее шумный веселый братик превращается в тихого белого человечка, вяло слоняющегося по дому. Приходили доктора, выписывали таблетки, кололи в тощую попу больные уколы, от которых в воздухе появлялся такой же вкусный запах, как из праздничных рюмок. Но Антоша все не выздоравливал, наоборот, скоро совсем перестал вставать, и в декабре его увезли в больницу. А через несколько дней Зою отправили к тете Кате встречать Новый год одну, потому что мама с папой повезли Антошу в деревню к бабушке. «Молоко пить», – подумала Зоя.
А потом мама забрала одеяло себе.

Мама бродила по пустому дому, ища безопасный угол, в котором тихо и бездумно можно пересидеть самые страшные дни. (За шесть лет материнства она привыкла, что ее собственное нежное имя Даша произносят в семье все реже и реже. Чаще всего о ней говорят «мама» – «иди к маме», «позови маму», и даже муж при детях спрашивает: «Мама, а где у нас…», и тогда она для симметрии называет его папа Саша.)

Покой она нашла в самом неожиданном месте. Как-то раз пересилила себя, заглянула в детскую и вдруг упала в разобранную Антошину постель. Она до смерти боялась, что на подушке остался запах, который пробьется через блокаду ксанакса и разорвет в куски все ее бесполезные внутренности (а может, оно и к лучшему, если разорвет). Но запаха не осталось вообще никакого. Укрылась с головой, стало тепло. Впервые за неделю ноги и руки согрелись, через некоторое время на коже выступил жаркий пот, но по сравнению с неизбывным холодом последнего времени это было хорошо и приятно. Показалось, что кто-то легкий и горячий обнимает ее.

Проснулась среди ночи от неуместного сновидения, безликого, но определенного, и пошла в спальню. Но ее несчастный муж спал, завернувшись в их общее тонкое одеяло так плотно, что она не смогла пристроиться рядом и вернулась в детскую.

Утром лицо казалось одутловатым, но сама она чувствовала, что, напротив, истончается и легчает. Лежа в теплой постели, думала, что «раскукливается», освобождается от боли, превращаясь в белую бабочку Дашу. Еще немного, всего несколько дней, и можно будет вспорхнуть, а сейчас нужно только спать, набираться легкости.

Тогда папа отнес одеяло на помойку.

Тетя Катя сказала, что мама тоже уехала и Зоя еще немножко поживет у них. Зое нравилось играть с теть-Катиной дочкой, поэтому она нечасто спрашивала, когда ее заберут обратно.
В доме было полно народу, какие-то тетки командовали, двигали стол, приводили священника, который негромко пел и брызгал на стены святую воду. Вещи нужно выкинуть, примета плохая, говорили тетки, и папа Саша безропотно выносил к мусорке тюки с детской одеждой, постельным бельем, с мамиными платьями. Он старался не думать о том, что выносит. Просто старые тряпки. Поэтому было так жутко утром, когда увидел на краю бака знакомую зеленую пижаму, рядом бомжиху в Дашином любимом сером пальто, а поодаль в кустах – мужика, который спал, завернувшись в то новое одеяло. Почему-то именно этого не стерпел, подошел, пнул ногой спящего, но тут же сквозь пелену отчаяния и многодневной нетрезвости понял, что напрасно: некого там больше пинать.
И тогда папа догадался, что это одеяло их всех убило, схватил нож и стал резать его на куски. И тут из одеяла потекла кровь. Тогда папа взял его и повез на завод, где варили сталь. Он нашел самую большую печь и бросил туда одеяло. Оно загорелось и закричало человеческими голосами, как будто кричат мама, Антоша и Мурка. Папа хотел прыгнуть к ним, но сталевары его не пустили. Так одеяло и сгорело.

Через несколько дней Зою отвезли к бабушке в деревню. Ни мамы, ни Антоши, ни даже Мурки там не оказалось, но зато жила другая кошка, собака и две козы в теплом хлеву; и там еще был самовар, и беленая печка с дровами, и железные кровати с обычными ватными одеялами и мягкими подушками, оттуда по ночам иногда вылезали мелкие колючие перышки и кололи в щеки.

Вера чувствовала, как ее мокрую, заплаканную щеку колет не то перышко, не то травинка, а тело будто бы тает, поглощаемое то ли туманом, то ли тем самым одеялом-убийцей. «Странно, – слабо удивилась она, – его же сожгли. В большой печи». И тут она вдруг вспомнила, что «Мурка кричала человеческим голосом», и неожиданно засмеялась. Сначала тихонько, потом все громче, и от ее горячего дыхания туман стал рассеиваться, таять, а старичок сказал укоризненно: «Эээх, бесчувственная!», сердито махнул рукой и пропал. Вера поднялась, все еще улыбаясь, но потом подумала про сына. Сказки сказками, а найти его нужно. Отряхнулась и пошла вперед.

Сколько времени прошло в пустом блуждании, она не знала, но судя по тому, что луна потихоньку перемещалась, несколько часов. Вера обходила ямы, ручьи, останки машин, иногда возникало ощущение, что она возвращается по своим следам и этот несчастный горелый «жигуленок» встречала уже раза три. Но каждый раз в пейзаже обнаруживались легкие изменения, будто невидимый художник, пока она отворачивается, перерисовывает картинку в жанре «найди десять отличий» – то куст оказывается справа, то большой камень появляется там, где раньше лежала покрышка, то цвет битого пикапа меняется с «вроде бы синего» на «вроде бы зеленый». Вера отчаялась найти сына – возникла уверенность, что ее «водят» и пока кому-то не надоест, ничего толком не изменится. Полное отсутствие ветра, птиц и обычных ночных шумов дополняло ощущение искусственности всего окружающего. Будто кусок ночи отгородили стеклянным куполом от остального мира. Наконец она увидела нечто совсем неожиданное – маленький сарайчик, будку даже, с распахнутой настежь дверью. Вошла. Страха не было, и надежды особой тоже. Сына ей отдадут, когда наиграются. Или НЕ отдадут.

У стены напротив входа кто-то сидел. Мужчина. На полу стояла плошка с углями, в которые человек осторожно подсовывал кусочки бумаги, надеясь развести приличный огонь. Он поднял голову:

– Газета сырая, не загорается толком.

– Вы тут мальчика не видели? Лет семнадцать, Антошей зовут.

– Мальчика видел, но только Костю. Хороший мальчик, но постарше будет. Здравствуйте.

– Извините, я совсем одичала. Здравствуйте, меня зовут Вера.

– Очень удачно вас зовут. А меня – Майк.

– Меня… мы… Тут такое произошло…
– Давайте иначе построим беседу. Я вам расскажу то, что знаю, а вы пока отдохните. Или, если умеете, разожгите костер.
…Огонь все-таки загорелся, пришлось вынести плошку наружу и устроить небольшое кострище, чтобы не спалить будку. Вера наконец-то разглядела собеседника. Чертовски красивый парень, даже неловко стало за свою зареванную физиономию… «Ну и дрянь же ты, – одернула себя, – там Антошка пропадает, а ты… Да и Майк здесь не один». Но паника отступила. Программа «Спасти своего ребенка», активировавшаяся в ней дней десять назад, достигла максимума и выбила все пробки. Внутренняя истерика вспыхнула и погасла. Вера вдруг допустила кощунственную мысль – ребенка нет. И он не умер, а просто вырос, на месте глупого перепуганного малыша оказался молодой человек – неопытный, не слишком сильный, но уже вполне способный жить сам, без маминой юбки в маленьком кулачке… Да у него уже такие лапы… Вера неожиданно улыбнулась.

– Я смотрю, ты в себя пришла…

– Ага. Знаешь, вдруг поняла, что никто никого не спасет. И сейчас, и вообще в принципе. Я могу только остаться и постараться быть рядом. А так, чтобы грудью от всего закрыть, защитить, – невозможно это. И кажется, не нужно.

– Ты, наверное, очень хорошая мать. Но неужели тебе не важно, он-то сам остался?

– Н-ну, важно, конечно… Фигово я его воспитала, если не остался. Но теперь-то уж чего. Я сделала то, что должна, а дальше не моя печаль.

– В самураи готовишься?

– Обязательно. Не, я очень выжить хочу, но ты же меня понимаешь… Семнадцать лет надо было беспокоиться, а сейчас самое время попуститься.

– Я понимаю, извини. Мне хреново очень.

– Ну, у вас-то все понятно: ты герой, а девочка твоя влюбленная – принцесса. На рассвете вы встретитесь и поженитесь.

– Издеваешься, это хорошо, признак вменяемости. Я не герой, я мудак. Ты же понимаешь, что остался-то не из-за нее, а из-за себя? От гордости? У меня, видишь ли, за тридцать лет не образовалось в жизни человека, из-за которого я бы мог вот так, не рассуждая, как ты или этот придурочный Костик, рискнуть. Никого, кроме меня самого.

– Солнышко, ты – это не так уж мало. – Она протянула руку и погладила его по волосам в шутку.

Но Майк вдруг придвинулся и положил голову ей на колени.

– Вроде жил нормально, старался, по-честному, а какая-то я сволочь получился.

– Ничего… зато ты очень красивый. – Вера все еще пыталась отшутиться, но рука уже сама перебирала темные пряди, гладила его по лицу, осторожно прикасаясь к отросшей щетине на подбородке, к вискам, к щекам. Щеки, кстати, были влажными. Только этого не хватало… Ну да, а почему бы и нет – только этого и не хватало, чтобы кто-то высокий, сильный и красивый оказался слабее, чтобы плакал, уткнув голову в ее колени, а она утешала. Вера замерла, испытывая жгучее желание наклониться, отвести волосы от его лица, поцеловать.

Но вместо этого выпрямилась и похлопала по вздрагивающей спине, как большого нервного коня:
– Ну-ну, мой хороший, держи себя в руках. Какая разница, почему ты остался, почему я… Скоро рассветет. Когда мы выйдем отсюда, начнется другая жизнь. Я многое поняла, ты тоже, все теперь будет иначе… Поспи немного, а потом пойдем дальше.
Костер угасал, она потянулась, чтобы поворошить угли, подбросить последнюю ветку, и голова Майка сползла с ее колен. Он завозился, подложил под щеку локоть, но не проснулся. Вера опять присела рядом и всмотрелась в его лицо. Все-таки очень красивый, очень. Был момент, когда еще чуть-чуть, и она обзавелась бы новым мальчиком взамен того, которого родила и вырастила. Этого, взрослого, так легко любить, опекать и утешать. Нет уж, хватит. «Кажется, пришло время опробовать новую модель отношений с мужчинами, как выражаются в женских журналах…»

Край неба светлел, Вера потрясла Майка за плечо:

– Эй, красавчик, пора вставать.

Он вздохнул и открыл глаза.

– Время совершать подвиги. Пошли, а то всех принцесс спасут без тебя.

– Куда пойдем?
– В лучших традициях – на восток. Вооон в ту степь…

12. Про заек

Сердце его разрывалось. Умное трезвое сердце взрослого мужчины рвалось в стороны. У него были две беды, когда и одной-то много. Выбора – уходить или оставаться – не существовало, но встал другой вопрос – ради кого? Ему показали Машку – ее хватали какие-то уроды, тащили, срывали одежду. Но где-то в другом месте тонкая фигурка в светлом платье неслась навстречу беде, билась в болоте, гибла. Куда бежать, за кем? Он, конечно, не знал, где обе, брел наугад, но чувствовал: пока не сделает выбор, не решит, которая из женщин ему нужна, не найдет ни одной. «За двумя зайцами», – пошутил бы, да не смешно. Понимал, что если крикнет сейчас имя, позовет одну, вторая погибнет. Можно бы порассуждать логически: Машка-то на его совести, а у Таши есть муж, он и должен ее спасать, по-хорошему. Но логика не срабатывала, никуда нельзя было скрыться от точного, раз и навсегда возникшего знания – обе, обе на его совести, обе – его беда. А он чей? Семь лет думал, что Машкин, семь лет собирался быть с нею «в горе и в радости, в болезни и в здравии», на всю жизнь, с нею и с дочками. А на восьмой усомнился. Появилась Таша, пришла, когда не звали, поселилась в его сердце… Нет, себе хоть не ври, сейчас пришло время правды – звал, томился, тосковал. Думал, кризис среднего возраста или еще какая дурь психологическая гонит его из дома, заставляет искать то, чего и на свете не бывает. Только когда нашел, понял.

Как это назвать – то, что между ними случилось? «Любовь» – хорошее слово, нарядное. Слово, покрывающее все – похоть, измену, слабость, трусость. И ничего не объясняющее. «Секс» – тоже хорошее слово, модное, убедительное и несентиментальное. «Взаимопонимание» тоже ничего, ооочень интеллигентно звучит. Духовное родство, страсть, дружба – что там еще? С три короба можно наврать, а правды все равно не будет. Правда – она поди назови в чем: в русых волосах на просвет, в длинных легких руках, которые несут, несут, да все никак не донесут до твоих губ четыре красные земляничины, в молчании… В молчании очень много правды, это да. Вот и домолчался, когда не просто между бабами – между жизнью и смертью выбирать пришлось.

Машка коршуном следила, как бы он не переспал с кем на стороне. Ей в голову не могло прийти, что можно вот так, не касаясь даже, одними глазами… Полгода они одними глазами танцевали: он посмотрит она – отвернется, она искоса глянет – он в упор. Как малолетки, честное слово. Только огонь в этих гляделках был не детский. Потому что однажды досмотрелись – встретились на улице, она подошла, узкую ладонь в его руку вложила и повела. Кажется, до сих пор ведет.

И постель была, не ангелы же. Он ее хотел, она его – горела вся, так хотела. Прозрачная-прозрачная, а любви требовала много, сколько часов урывали друг для друга, столько и не отпускала, обнимала и руками, и ногами, и чем еще женщина может мужика обнять…

Даже сейчас в жар бросало, когда вспоминал. А нужно бы, между прочим, головой подумать, а не чем обычно. Где он вообще? Сколько часов уже тут пробегал, а без толку.

Свалка была мертва и тиха, ветер улёгся, поблёскивала вода в канаве, пахло сырым ржавым металлом. Вдруг что-то звякнуло, Тимофей резко оглянулся и успел заметить тень, метнувшуюся от груды железа, освещённого луной, к тёмным зарослям ежевики. Он сделал пару шагов и всмотрелся: нет, не показалось. В кустах притаился подрагивающий от ужаса кролик. Повинуясь внезапному порыву, Тимофей резко подался вперёд, выбросил руку и ухватил тёплые бархатные уши. Зверёк не сопротивлялся, и Тимофей приподнял увесистую тушку. «Видимо, в ступор впал, бедняга». Вытащил добычу на свет и стал разглядывать серенькую морду, чуткий нос, безвольные передние лапки и довольно мощные – задние. Поднял глаза и встретился взглядом с кроликом… До этой минуты он полагал, что выражение оловянных зенок грызуна нельзя назвать взглядом, но сейчас на него смотрело существо хотя и туповатое, но не совсем безмозглое, и транслировало оно вполне определённую мысль: «Руки быстро убрал, урод» – с отчётливой интонацией гопника из промзоны. От изумления он разжал пальцы, зверь тяжело шлёпнулся на четыре лапы, но удирать не стал. Наоборот, перешёл в наступление, и – прежде чем Тимофей сообразил, галлюцинация у него или он правда услышал «Мобила есть? Нет? А если найду?» – кролик подобрался и прыгнул, сильно оттолкнувшись задними ногами. Тимофей был не из трусливых, но, получив в грудь пушечный удар пружинистым восьмикилограммовым ядром, предпочёл отступить. «Да он бешеный какой-то! Зидан ушастый!»

Повернулся и побежал, сначала не очень быстро, но позади захрустели ветки, он ощутил увесистый толчок в спину и припустил уже всерьёз. Страха не было, кролик, делающий гигантские скачки в лунном свете, смахивал на бредовое порождение пьяного мультипликатора, но между лопатками горело, и Тимофей перешёл на шаг не скоро.

Метрах в ста маячил автомобильный кран со стрелой, задранной в небо. Тимофей решил залезть повыше и попытаться разглядеть окрестности. «Вон и луна разгулялась, платье светлое, к примеру, заметить можно». Тут же испугался – неужто сделал свой выбор? Ради новой бабы родную жену согласен на смерть отправить? Отступившая тоска снова вернулась, и он заторопился. Время явно выходило, а женщин нужно выручать, обеих.

Обычный камазовский кран с восьмиметровой стрелой, насмерть заклинившей под углом градусов в семьдесят. Риску особого не было в том, чтобы подняться по лесенке и посмотреть, че как в округе. Тимофей полез не спеша, пробуя ржавые поручни на прочность. Вроде нормально…
Ничего особенного он не увидел. Края поля терялись в темноте, на западе маячило невнятное строение, чуть левее вроде блеснуло что-то и пропало. Тимофей невольно дернулся, пытаясь разглядеть, что там, привстал и потерял равновесие. Ухватился за лесенку, но она подвела – заскрипела, и кусок металла остался в руке. Тимофей почувствовал, что падает. «Вот и не надо выбирать!» – подумалось глупо. И вдруг боковым зрением заметил внизу светлую тень. «Ташка!» – крикнул он, прежде чем земля вышибла воздух из его легких. Теряя сознание, увидел, как сверху на него рушится секция стрелы…
Нестор и Наташа услышали все: скрежет, вопль, звук удара и лязг груды железа. Беда случилась совсем рядом, они обогнули кусты и увидели тело, лежащее на боку, смятый обломок стрелы, вся тяжесть которого пришлась мимо человека, только одна рука была прижата к земле куском металла.

Наташа, до того шедшая чуть сзади, оттолкнула спутника и побежала.

– Тим! Тимочка!

«Странно, – подумал Нестор, – она же говорила – мужа Лешей зовут. Неужели из-за чужого так убивается? Добрая…»

– Осторожней, пока и тебя не прибило… Да не реви, тут высота плевая, может, и не сломал ничего, оглушило просто.

Он осторожно высвободил мужика из-под обломков и оттащил в сторону. Наташа поскуливала рядом.

Тимофей открыл глаза и увидел ее. «Вот и выбрал», – подумал снова, но никаких угрызений совести не почувствовал – все чувства вытеснила острая боль в правой руке и глухое гудение в голове. Над ним склонился рыжий парень в майке с дурацкой надписью, плеснул в лицо воды.

– Тронешь ее – убью, – сказал Тимофей.

– Ну очень грозный чувак. Пошевелись аккуратно – спина-то цела?

Тимофей попытался сесть, вроде получилось. Спина гнулась, ноги двигались, только в правой руке жгло.

– Давай посмотрю.

Таша осторожно сняла с него рубашку, а Нестор ощупал плечо.

– Везунчик ты, мужик, перелома вроде нет.

– Точно? Вон опухло как!

– Не боись, Наталья, я на тренировках знаешь сколько травм перевидал… Но повязка не помешает.

– Таша, кто это? – Тимофей все пытался понять, что происходит.

Она не ответила, встала и решительно рванула подол платья, ставшего из бежевого грязно-серым.
– Дай помогу. – Нестор помог оторвать полосу ткани, стараясь не особенно таращиться на ее ноги. – А ты, мужик, не дергайся, сейчас она тебе все расскажет, пока я повязку наложу.
…Нестор все больше молчал, внимательно прислушиваясь к их разговору. Вроде ничего особенного сказано не было, но отчего-то стало понятно, что дело нечисто. «Ташенька», «Тимочка», тревога эта странная друг за друга – про мужа-жену едва обмолвились, а друг на друга насмотреться не могут. Нестор отвернулся. Ну почему, почему даже самые лучшие из них – суки?!

– Как ты, Тим? – в сотый раз спросила она.

– А про Лешу узнать не хочешь? – не выдержал Нестор. – Леша твой тоже где-то тут скачет, может, встретились они?

– Нет, – устало ответил Тимофей, – ни Лешки, ни Машки я не видел.

Наташа ничего не сказала, посмотрела молча. Нестор смутился. «Тоже мне, судья выискался. Хотя, конечно, да…»

– Ладно, мужик…

– Тимофей.

– Тимофей, ты встать можешь? Вон уже небо посветлело, двигать надо, народ искать и выводить.

– Куда двигать-то?

– Да хоть туда, к востоку.

Подал руку, и Тимофей поднялся, утвердился на ногах. Все тело тупо ныло, но идти он определенно мог. Таша посмотрела на парня:

– Не надо, я сама помогу.

– Ну сама так сама, – криво улыбнулся Нестор.
Она обхватила Тимофея за талию, он положил здоровую руку ей на плечи – чисто раненый боец с санитаркой. Нестор заподозрил, что они больше для радости обнимаются, чем для поддержки. Махнул рукой и, не оглядываясь, пошел туда, где небо становилось все светлее.

13. Рассвет

Они шли молча. Сначала пытались болтать, стараясь не показывать, что думают об одном и том же: «Они остались?» Остались ли те двое, от которых теперь зависит их жизнь. Все предыдущие разговоры о доверии, о том, что «это» главное, а «это» – нет, показались пустым словоблудием, потому что главным-то сейчас было одно – что жить им, может быть, до солнышка. Постепенно стихли, брели не торопясь. Сколько им еще – двадцать или тридцать минут идти, спотыкаться о кочки, смотреть по сторонам, дышать? И если вдруг… то как? Молния ударит? Мина какая-нибудь под ногой взорвется? Тоска скручивала кишки в пружину, а сердце будто чесалось так, что впору схватиться за живот, скорчиться, прикрыть мягкий смертный ливер руками, упасть на землю, зажмуриться и ждать. Только если осталось всего ничего не глупо ли? «Перед смертью не надышишься» и не насмотришься, не наживешься, конечно. Но и закрывать глаза в ужасе не жалко? Может, лучше увидеть столько неба, земли, травы, сколько успеешь? Может. Только страшно очень.

Вера так и не решила для себя этот вопрос, когда вдруг увидела.

Обшарпанная «Газель», кабина синяя, целая совсем. Стекла только выбиты, а из окошка, где пассажирское сиденье, рука свешивается. Человека не видно, наверно, на сиденье откинулся, одна рука. Не детская, мужская почти, с широким серебряным кольцом на большом пальце (внутри там надпись «спаси и сохрани» – купила ему однажды в церковной лавке. Он его не носил, говорил, фигня, а месяц назад вдруг надел). Грязная, исцарапанная рука.

Вера разом перестала видеть все вокруг, кроме одной этой руки, которая висела безжизненно. Подошла медленно, спешить уже некуда теперь. Тронула. Холодная-холодная – замерз, или все?.. Прижалась щекой.

И тут в окошке появилась всклокоченная голова (давно пора его подстричься отправить).

– Мам?

Он открыл дверь, выбрался – высокий, грязный весь. Штаны драные, лицо в потеках и ссадинах.

– Ты цел?

– Ага, а ты?

– И я. Ты… ты как?

– Нормально.

– Что с тобой было?

– Да ничего страшного, поискал тебя немного, устал, забрался в грузовик и уснул.

«Немного…» Она посмотрела на его измученное лицо, перепачканную одежду. Видно, несся сломя голову, падал, плакал. Исцарапанный весь. И опять врет, надо же – «ничего страшного», опять врет, ничем его не прошибить… Почему, почему?!

И тут она нашла ответ на это «почему?!», терзавшее столько дней. Совсем дурацкий, детский ответ, который не приходил ей в голову. Он просто не хотел ее огорчать. Вот почему.

Вера закрыла глаза и немного так постояла, не зная, плакать или смеяться. Потом взглянула на него. Он говорил что-то, а на грязных щеках появились чистые бороздки. Она сделала вид, что не заметила.

– Я только замерз немного, простудился, наверно. – Он вытер нос рукавом.
– Давай домой, я ванну горячую сделаю.
Они прошли совсем немного: Ворота оказались близко.

Когда мальчишка вылез из машины, Майк развернулся и пошел. Нормально все с ними, и хорошо, и ладно. Потом, правда, оглянулся: они уходили, потом вдруг остановились, обнялись, замерли ненадолго и двинулись дальше. Идиллия, в общем, счастливая мать обрела блудного сына.

Майк изо всех сил старался сохранить иронию и хладнокровие. Погибать, так с улыбкой, а выживать, так и вовсе не меняя выражения лица. Честно говоря, он чувствовал себя совсем потерянным и несчастным, но для какого-то невидимого наблюдателя хотелось изобразить спокойствие.

Небо порозовело, край солнца показался над горизонтом, и по всему было понятно, что если помирать, то уж вот теперь, а нет, так пора уходить.

Поэтому он даже не удивился, когда под ближайшим кустом обнаружил мирно спящую Катьку. Она лежала, положив рыженькую голову на согнутую руку, укрытая его курткой, спокойная, как ангел. У Майка возникло сильнейшее искушение пнуть ее ногой за вот эту безмятежность. Но вместо этого он присел на корточки и подумал: «Ну и чего, жениться мне на ней теперь, что ли?» Катя открыла глаза:

– Ооой, Маааайк, ты меня нашел! Пойдем отсюда скорей, я замерзла, как собака.

– Ну ты даешь. Так и проспала здесь под кустом всю ночь?

– Я подумала, ты меня быстрее найдешь, если останусь там, где… где потерялась…

– А эти, «инопланетяне», с тобой разговаривали? Про три процента и все остальное?

– Ага.

– И ты не ушла.

– Как видишь.

– Типа ты во мне так уверена…

– Были же основания.

Майк неожиданно растерялся:

– Конечно, я тебя люблю и все такое…

Катя встала, потянулась, разминая затекшее тело:

– Не мучайся, ладно? Я же знала, что ты герой. Ты бы никого тут не бросил – ни меня, ни любую другую. Гордость не позволила бы.

– Ну ни фига себе. Ты просчитала все?

«Не хреново подрос котенок за ночь…»
– Было время поразмыслить. Спасибо тебе, Майк, не думай, что я неблагодарная, спасибо. А теперь пошли.
Пережитый ужас не то чтобы исчез, но спрятался в глубокие подвалы рассудка. Ясно, что никуда он не денется и очень скоро выберется, даст о себе знать негромким жутким хихиканьем, но сейчас это не имело значения. Нужно найти Стэллу.

Костик шел и шел, с каждым часом все больше убеждаясь, что она где-то здесь. Временами он останавливался, набирал в легкие побольше воздуха и кричал. Ее имя разносилось над пустошью, иногда чудилось, что откуда-то приходит ответ. Костя каждый раз бежал на звук, но так никого и не встретил. Почему-то точно знал, что она здесь. Гнал из головы раздраженный визг Стэллы: «Куда ты меня затащил?!» – и сочувственную физиономию Майка, собственные сомнения, потому что хотел верить – и поверил. Стэлла его ждет, и точка.
Вспоминал темные волосы, белую кожу, полузакрытые глаза, руки, обнимавшие его, – разве такое может обмануть? Она просто нервная, напуганная и несчастная. Он дал ей столько любви, что должно хватить на двоих. Стэлла нежная и добрая, что бы там ни говорили, она не могла его бросить на верную смерть.
Солнце уже совсем поднялось. Свалка перестала выглядеть диким потусторонним местом, превратилась в обычную помойку. И будто в доказательство этой обычности в кармане у Кости зазвонил мобильник, замолчавший семь часов назад.

– Кооостик, – пропел нежный высокий голосок, – это яаааа. Слышииишь, ты извини, что я вчера у парка тебя кииинула… Ну, психанула, а потом девчонок с работы встретила, мы в бар пошли… всю ночь сидели, болтааали… а сейчас я чего-то устала так… Забери меня отсюда, а? Костик, не молчи, ты надулся, что ли? Ну не тупи, приезжай, я…

Костя отвел от уха пищащую трубку. Кто это? Чей это голос, вроде знакомый, но совсем чужой? Да какая разница, отвлекаться нельзя, он должен найти Стэллу. Костик огляделся и увидел бочку из-под солярки, в которой поблескивала дождевая вода. Он подошел, наклонился и выпустил из рук мобильник. Телефон булькнул и утонул. Поверхность воды пошла кругами, Костик различил свое отражение и вроде бы еще чье-то… Выпрямился, огляделся – кажется, там, за кустами, мелькнуло красное платье. Она здесь! Костик снова позвал:

– Стэээлл-лаааа!!!
Он никуда не уйдет, пока не найдет ее.
Нестор все еще злился: на распрекрасную Наташу, которая прикидывалась святой невинностью, а сама вовсю наставляла рога законному мужу; на этот нелепый квест, куда его втравили, пообещав приключений; на всю унылую жизнь, где нет места не то что подвигу, а нормальной женской порядочности. Мужики не такие! (В тот момент он почему-то не думал, что в измене, к примеру, участвуют оба пола, и та же Наташа «грешила» не в одиночку, а с другим мужчиной, обманывавшим в свою очередь ни в чем не повинную жену.)

Ничего святого нет в этой проклятой жизни, кроме нормальной мужской дружбы. Чем возиться с Наташей и этим ее хреном, надо было Серого искать. Неизвестно, в какую передрягу он влип…

Солнце осветило поле, ржавый «уазик», чахлую траву, маленький грязный ручей. Нестор решил умыться и передохнуть. Опустился на колени, окунул ладонь в прохладную воду…

И не заметил, как совсем рядом, будто из-под земли, появилась небольшая юркая крыса, странная, почти без шерсти, с розовой лысой шкуркой и чудны́ми красными глазками. Увидел бы, подумал «мутант»… Но он не увидел, а только почувствовал короткую острую боль в икре, как раз над высоким шнурованным ботинком, там, где заканчивались зеленые бриджи.

Нестор дернулся, схватился за ногу – она прямо на глазах распухала, лиловела, отек поднимался все выше, и почти сразу же стало трудно дышать.
«Ох и ни фига себе, сходил на природу», – успел подумать он. А самая последняя мысль была: «Серега-то как теперь…»
И в то же самое время где-то в другом измерении – а может, и совсем неподалеку – вздрогнул и проснулся Серега. В своей постели, рядом с толстой теплой Сашкой. Его разбудила, будто в сердце толкнула, тревога. Отчего-то вспомнил Нестора, придурка этого, с которым вчера пили пиво около парка. Разговаривали вроде ни о чем, а потом Нестор вдруг и говорит, типа хочу в лес уехать на недельку, один побыть. Типа прям сегодня соберусь и поеду. Только, говорит, боссу в почту сообщение кину и поеду. Встал, рюкзачок подхватил и пошел. Ну не псих ли?! Серега к нему хорошо относился, даже любил по-своему, но взбрыков этих никогда не понимал. Пожал плечами – и домой, к жене. Сашка последнее время волноваться стала, когда он задерживается, – беременность, нервы, все дела. Серый повернулся на другой бок и обнял жену за широкую попу. Все будет нормально…

14. А потом?

Наташа и Тимофей так никого и не встретили. Вышли за Ворота и почти сразу же поняли, где находятся – на окраине, недалеко от того места, где Тимофей с Машкой живут. Оборачиваться и смотреть, как отсюда выглядят Ворота, почему-то не хотелось, очень сильно не хотелось… Можно даже сказать, что оборачиваться было нельзя, и они оба это знали. Дойдя до какого-то двора, Наташа присела на ближайшую скамейку и вдруг заплакала. На улице в этот час никого не было, даже дворники еще не проснулись, только серая кошечка, бодро идущая по своим делам, ненадолго остановилась, посмотрела, по-человечески отчетливо пожала плечами и пошла дальше.

– Ташенька, чего ты, милая? Все кончилось, все хорошо…

– Ничего не кончилось, ничего… я думала, я думала мы ум… мы умрем, а мы не умерлииии…

– Таша, прости меня, грубияна, но ты дура. Или я не понял чего? Ты умереть хотела?

– Я ду… думала, они ушли, а мы остались. Думала, мы с тобой умрем, и все. Все кончится, врать не надо будет… а они не уш… не ушлиии…

– Так, не вой. Отдышись, хорошая моя, дура, конечно, но хорошая. Смотри, вооон уже дом мой видно, сейчас поднимемся и разберемся.

– А они где? Где они? Чего мы их не нашли?

– Разберемся. У меня батарейка за ночь села, а то бы позвонили. А твой мобильник где?

– Потеряла где-то почти сразу. Он на шее был, отцепился, одна веревочка вот осталась.

– Не переживай, пойдем, пойдем.

Недалеко от подъезда Наташа отпустила его руку – нельзя тут, увидят. Тимофей ничего не сказал, набрал код, впустил ее, вызвал лифт. До седьмого ехали молча, чего тут говорить было.

Тимофей открыл дверь ключом – в отличие от Таши он никогда ничего не терял. На кухне горела лампа, хотя за окном уже света хватало. Машка, растрепанная, невыспавшаяся, в халатике на голое тело, выскочила из спальни.

– Ты… вы… вы где были?!

– Маша! – Он хотел было ее обнять, она увернулась.

– Я тут чуть с ума… мы тут с Лешкой всю ночь с ума сходили! Так я и знала, блядуны проклятые, вместе, так я и знала… Сссучка. – Она дернулась к Наташе.

Из комнаты выглянул Леша – все в тех же брюках от костюма, но без пиджака и галстука. И без носков. Он перехватил Машу:

– Тихо, тихо, Маш, сейчас мы разберемся. Ты посмотри на них, Маш, посмотри… В грязи все, драные. Ребята, вы в милицию попали, да? У вас телефоны отняли, да? Позвонить не могли? – Он будто просил их: «Ребята, не сейчас, солгите что-нибудь, давайте оставим все как есть…»

– В милицию? Прям от парка? Бесшумно? Типа пока мы с тобой отошли тачку ловить в кабак, их повязали, молча? Сбежали они нарочно и всю ночь по кустам трахались!

– Тимофей, ну хоть ты скажи ей!

– Он улыбается, тварь, ты смотри на него, молчит и улыбается! Я щас глаза ему выцарапаю! И сучке твоей! Забирай ее, пока с лестницы не спустила!

Тимофей и правда улыбался. Все стало так легко, так просто. Узел не то что разрубили – не было никакого узла.

– Ты права, Машка, ты права. Мы – нарочно – всю ночь – по кустам – трахались. И дальше будем трахаться. Погоди, Таш, я сейчас возьму кой-чего и пойдем.

Он шагнул в комнату, Маша за ним.

– Ты куда собрался, интересно? А я, а девчонки? – Она уже не рвалась выцарапывать глаза, она перепугалась: – Всякое в семье бывает, Тимоша, если разок-то, я прощу…

– Ты? Простишь? Меня?

– Тимош, ты чего, про Лешку подумал? Ты не думай, ничего не было. Я всю ночь с ума сходила, мы переживали, в милицию хотели звонить…

– Маш, не надо сейчас, а? Пойду я, хватит. Паспорт возьму и вон штаны с рубашкой чистые…

– Ах, штаны тебе? Да ничего ты отсюда не возьмешь! Катись как есть. Ничего тебе не будет – ни развода, ни квартиры, ничего.
– Маша, не ори. Я позвоню завтра, обсудим.
В коридоре тем временем разговаривали вполголоса.

– Пойдем-ка домой, Наташа, дома поговорим…

– Нет, нет…

– Ну не плачь, Наташенька, ты не виновата, так вышло. Дома все пройдет.

– Я не пойду с тобой, не пойду…

– Ты моя жена, Наташа, я тебя люблю.

– А я тебя нет!

– Ну что же теперь, бывает… зато мы понимаем друг друга…

– Ничего ты не понимаешь.

– А что ж тут непонятного – ты семью решила разбить, Наташа. И нашу, и его. У подруги мужа увести, двух девочек без отца оставить. Ты этого хочешь?

– Со своими девочками я сам разберусь, Леша, – сказал Тимофей, выходя из комнаты. – Ты вон иди, Машку утешь. Я смотрю, ты уже начал сегодня ночью и неплохо справился. Ну так иди, продолжай.

– Странно мне, Тимоша, от тебя претензии слушать, после всего-то…

– Хватит, пошли мы. Ташу я забираю.

– Куда, интересно?
– Не твое дело, разберемся.
Они не стали вызывать лифт, спустились по лестнице.

– А мне тоже интересно, куда это ты меня заберешь…

– Для начала до твоего дома дойдем. Ключи не посеяла?

– Неа, вот, в кармане.

– Переоденешься, документы заберешь, а то нас в таком виде и правда в милицию загребут.

– А потом?

– Потом парню одному позвоню, у него дача пустует. Потом квартиру поищу. Не переживай, чего ты? Работа есть, деньги будут. Все у нас будет.

– А кота заберем?

– И кота заберем, сегодня же.

– А девочки как?
– Девочки… Давай потом об этом, Таша, потом…

15. Эпилог или вроде того

В принципе на этом все самое странное закончилось, дальше у всех участников истории началась обычная жизнь – ну, кроме двоих. Если интересно, могу коротко рассказать.

Тело Нестора нашли через месяц в лесу, километрах в ста от города. По версии следствия, он поехал «на природу», заблудился и замерз. Никаких следов насилия, наркотиков и ядов в его крови обнаружено не было – просто несчастный случай.

Костик вернулся в город через неделю после описываемых событий. Он ничего не помнил, мало что понимал и только через год интенсивной терапии пришел в себя, но так и не вспомнил, что произошло, и прежним не стал никогда.

А все остальные совершенно не пострадали. Наташа и Тимофей через полгода поженились, как только получили разводы. Из библиотеки Таше пришлось уйти, но заработки Тимофея позволяли ей не торопиться искать занятие по душе. Будут ли дети, мне неизвестно, но в последнее время у нее удивительно довольный вид. Антоша поступил в институт в другом городе, поселился в общаге и приезжает только на каникулы. У Веры в его отсутствие началась сложная личная жизнь, в целом весьма увлекательная. В частности, состоялся бурный, но короткий роман с одним очень симпатичным брюнетом…

Майк и Катя не поженились. В принципе, как честный человек он был готов, если вдруг она захочет, но сам не предложил. А Катя не захотела. Потому что, конечно, инопланетяне, аномальные зоны и прочая мистика – это случается, но настоящих чудес, увы, не бывает – такие, как Майк, не женятся. По крайней мере на таких, как она. Поэтому через некоторое время они стали просто добрыми друзьями. Все они забыли о событиях той ночи удивительно быстро. Помнили – случилось однажды «что-то», а точно сказать не могли, да и не хотели.

Тем, кто не остался, ничего за это не было. Даже кошмары не мучили в полнолуние по весне. Потому что это не их история, не их жизнь, даже повесть не о них. Она о тех, кто останется ради тебя. И ради кого останешься ты. Только об этом и речь, только это, по сути, и важно.

...

Потому что всех тех, кто не выдержал главную битву,

кто остался в Париже, в больнице, в землянке, в стихах под Москвой,

все равно соберут, как рассыпанную землянику, а потом унесут  – на зеленых ладонях  – домой.

Дмитрий Воденников. Черновик

Content

Кетро Марта Тот, кто останется

Марта Кетро Тот, кто останется

1. Нестор и Серый

2. Наташа и Лешка. Тимофей и Колбаса

3. Стэлла и Мальчик

4. Антон и Вера

5. Майк и Киска

6. «Голоса в моей голове мне не мешают»

7. Нестор и призрак

8. Наташа и ее демоны

9. «Звезда моя, ты есть на белом свете? Подай мне знак…»

10. Дельфин и русалка

11. Вера и немного любви

12. Про заек

13. Рассвет

14. А потом?

15. Эпилог или вроде того