Тим Северин

Дорогами Чингисхана

Благодарности

Мне хотелось бы выразить признательность всем, благодаря кому стали возможными мои путешествия по Монголии. В первую очередь, следует отметить заместителя министра иностранных дел X. Олзвоя (ныне посол Монголии в Пекине). Являясь председателем Монгольского национального комитета по реализации проекта «Шелковый путь», он облегчил сложности моего путешествия и предлагал помощь всегда, когда она нам требовалась. Его коллега, посол в Лондоне Ишецогиан Очирбал, и его сотрудники направляли меня по верному пути, а в парижской штаб-квартире ЮНЕСКО меня с энтузиазмом поддержали Дуду Дин, Эйжи Хаттори и их бюро по программе «Изучение Шелкового пути».

Сирин Акинер из Школы африканистики и востоковедения щедро поделился со мной контактами по всей Центральной Азии. Николас Волферз, групповой консультант международного отдела банка «Мидленд», познакомил меня с другим банковским сотрудником, Дугерсуренгиином Сухердене, а затем свел с Государственным банком Монголии, благодаря чему я смог организовать свое первоначальное пребывание в Улан-Баторе. Его сестра Оэлун выступила в качестве переводчика. Хэмиш Гамильтон из компании «Буффало» обеспечил меня теплой одеждой и спальными мешками, подходящими для путешествий по Монголии в начале мая, а компания «Тимберленд» любезно предоставила обувь и куртки.

В Москве мне помогали представители посольства Монголии, в особенности общительный советник по культуре Буанделгэрэн Борхондой; а без помощи переводчицы, Тани Рахмановой, я не справился бы ни с чем.

Среди тех, кто помогал мне в Монголии, следует назвать академика Бира; Чулунны Ганболда из общества дружбы; господина Даваа из Монгольской ассоциации коневодства; господина Чимидоржа, господина Ганбата и господина Гансуха из министерства иностранных дел; Бумбина Ганбаатара, Дамдинсурена Йундендоржа, оператора звукозаписи Церенджава и госпожу Ишханд — все эти сотрудники монгольской студии телевизионных фильмов помогали осуществлять документальные съемки. И, конечно же, следует упомянуть десятки аратов, выступавших во время похода в качестве проводников и наставников. Им в особенности мне хочется сказать большое спасибо за то, что они показали мне свое «Золотое наследие» — алтанов.

Особого упоминания заслуживает семья доктора Бошижа, щедро и гостеприимно принимавшая меня и Пола Харриса в Улан-Баторе. Также мне хочется выразить большую благодарность Дэвиду Аллену из компании DHL, предоставившему щедрую финансовую поддержку и подошедшему к вопросу творчески: он увидел связь между глобальной деятельностью DHL и поразительными достижениями средневековой сети монгольских гонцов.

Два ведущих западных специалиста, занимающихся историей Монгольской империи, доктор Питер Джексон и доктор Дэвид Морган оказали мне любезность внимательно прочитать текст и указать на наиболее серьезные ошибки. Те неточности, которые все же остались в этой книге, на моей совести, хотя меня успокаивает то, что не один я высказал предположение, будто именно монголы привезли в Европу Черную Смерть.

Тим Северин, графство Корк, Ирландия

Глава 1. В год Лошади

В час Серебряной Лошади, в день Черной Лошади, в месяц Лошади и в год Белой Лошади мы — шесть монголов, Пол и я — отправились в путь. Западный житель сказал бы, что это произошло между 2 и 3 часами дня по центральному монгольскому времени 16 июля 1990 года, и было бы логично предположить, что дата выбрана научными методами. В обычной ситуации следовало бы, например, учесть, хватило ли нам времени на подготовительном этапе, чтобы выбрать лошадей, приручить их и привести в хорошую форму, а также на то, чтобы испытать в полевых условиях снаряжение, например новую палатку и особые старинные седла, и при этом в путь следовало бы отправиться достаточно рано, чтобы завершить путешествие до зимних снегопадов.

Но вовсе не так сделали свой выбор мои монгольские спутники. «Когда мы отправимся?» — спросил я шестью месяцами ранее в Улан-Баторе, столице Монголии. Ариунболд, монгольский журналист, чье имя означает «честная сталь», открыл свой ежедневник. Я обратил внимание, что там стояли даты как римского, так и китайского календаря. Он полистал страницы, а потом указал пальцем на день, выбрав, судя по всему, случайным образом. «Вот, — объявил он. — Подходящий день, шестнадцатого июля». Я не решился высказать сомнения по поводу такого способа выбора дат. На Ариунболда было возложено планирование хронометража нашего предприятия; теперь у меня была конкретная дата, к которой я мог готовиться, — по крайней мере, мне так казалось.

«Значит, с этим мы определились, — осторожно уточнил я через переводчика, чтобы исключить какое-либо непонимание. — Наше путешествие начнется шестнадцатого июля. Я снова приеду в Монголию заблаговременно, чтобы помочь с последними приготовлениями». Пока мои слова переводили, я понял, что сказал что-то не то. Ариунболд неловко поерзал на месте. «Что ж, — смущенно ответил он. — Скажем так: мы, возможно, отправимся в путь шестнадцатого июля». Он заметил раздражение на моем лице и прибавил: «Понимаете, монголы полагают, что тому, кто собирается совершить большое путешествие верхом, не следует назначать точную дату отправления, поскольку это сулит крупные неприятности. Слишком большая точность может навлечь беду».

Я понял, что эта экспедиция будет отличаться от всех моих прежних странствий.

В прошлом мне довелось проехать по маршруту Марко Поло на мотоцикле; пересечь Северную Атлантику на копии средневековой лодки из кожи, чтобы проверить, могли ли ирландские монахи, скажем святой Брендан Мореплаватель, добраться до берегов Северной Америки за 1000 лет до Колумба; построить копию арабского парусника восьмого века и проделать на нем путь из Маската в Китай, чтобы уточнить происхождение легенд о Синдбаде-мореходе; руководить воссозданием двадцативесельной галеры бронзового века, на которой мы отправились по Эгейскому и Черному морям, следуя путями Ясона, аргонавтов и Одиссея. Одно из моих последних путешествий перед поездкой в Монголию я совершил верхом, так что оно, по крайней мере, на первый взгляд, было в чем-то сходно с планируемым монгольским маршрутом. Тогда, двумя годами ранее, я отправился по следам участников первого крестового похода, рыцарей, простолюдинов, женщин и детей, проделавших путь из замка в Бельгии к Гробу Господню в Иерусалиме. Мы преодолели верхом более 2500 миль (свыше 4000 км), а в пути провели восемь месяцев. Но путешествие по следам крестоносцев и все другие мои походы я заранее планировал до мелочей, насколько позволяли обстоятельства и финансовые возможности. Я рассчитывал расстояние, преодолеваемое за день, и уточнял метеорологическую ситуацию, отводил дни для отдыха и приведения снаряжения в порядок, при всякой возможности проводил пробные поездки и разведку местности. Никогда прежде я не обращал ни малейшего внимания на счастливые дни китайского календаря и уж никак не полагался на них, принимая окончательное решение насчет даты отправления.

Но я не стал возражать Ариунболду. Если монголы хотят организовать начало экспедиции таким образом, пусть так и будет. Я просто был не вполне уверен, что Ариунболд и его монгольские товарищи осознавали все те сложности, с которыми связано успешное путешествие на большое расстояние. За последние два месяца они дали множество интервью монгольским газетам и телевидению, а также сделали массу заявлений, в которых поспешили сообщить, что собираются чествовать необычайное достижение предков — самую быструю и обширную систему наземных коммуникаций из всех, существовавших до появления железной дороги. Эта система заслуживала того, чтобы ей воздали должное. В средние века монгольские всадники на своих жилистых лошадках доставляли депеши и сопровождали иностранных послов по маршрутам, охватывавшим две трети известного тогда мира. Эти выносливые всадники с огромной скоростью преодолевали поразительные расстояния, а пути их простирались от берегов Дуная до Желтого моря. Еще более примечательным было то, что скакали они по землям, которые эти великолепные всадники и завоевали, создав самую крупную из известных в мире империй с неразрывной территорией. Теперь же Ариунболд и его товарищи заявили монголам, что последуют примеру предков и проделают верхом путь из Монголии во Францию. Планы были чрезвычайно амбициозными. Намеченный путь по длине равнялся расстоянию от Гонконга до Лондона, и они обратились ко мне за помощью.

От такого предложения я не смог отказаться, поскольку у меня появлялась возможность реализовать план, которому, как мне казалось, никогда не суждено сбыться. Двадцатью пятью годами ранее я написал работу на соискание ученой степени в Оксфордском университете, посвященную первым европейцам, оказавшимся в сердце Центральной Азии во времена Великой Монгольской империи, в XIII и XIV веках. Это были храбрые и проницательные люди — как правило, монахи из нищенствующих орденов, — отправившиеся навстречу неизвестному с той же решимостью, что и Марко Поло или Колумб, и они заслуживают признания, тогда как в наши дни о них почти забыли. В сопровождении монгольских всадников эти бесстрашные пионеры, направленные в качестве послов, миссионеров или разведчиков, приезжали ко двору великих степных полководцев. Это было подобно, как писал один из них, «вхождению в другой мир».

Они возвращались и сообщали об увиденном такие странные подробности, что в них европейцам было трудно поверить: пьяные правители, возглавляющие сборища варварских племен, живущие в роскошных переносных шатрах, где могли поместиться до 2000 придворных; дикие кочевники, питающиеся сыром мясом; христианские священники-еретики, яростно спорящие со знахарями; а еще — профессиональная конница, по снаряжению и подготовке превосходящая самые честолюбивые помыслы любого западного полководца. Эти наводящие ужас всадники одевались в доспехи из вываренной кожи, говорили на гортанном наречии, никому, кроме них, не понятном, и, о чем сразу же по возвращении спешили предостеречь побывавшие в Монголии европейцы, представляли собой ужасную угрозу цивилизованному миру. Европе следует прекратить распри, вооружиться и объединить свои силы, иначе она рискует быть повержена монгольской ордой.

В шестидесятые годы, когда я писал диссертацию, у меня не было ни малейшей возможности самому посмотреть эту страну, и я часто задумывался о том, в какой степени сохранился тот невероятный образ жизни, о котором писали изучаемые мной средневековые авторы. Но Монголия была закрытой территорией. Самая старая после СССР коммунистическая страна, Монгольская Народная Республика находилась в изоляции, между подозрительно настроенным Советским Союзом и осмотрительным Китаем. В течение полувека иностранцы, интересовавшиеся уникальными культурно-историческими достижениями Монголии, не имели доступа в эту страну. Ее правительство намеренно проводило соответствующую политику. Визы могли получить только путешественники из социалистических стран и члены официальных делегаций, и то после строгого и чрезвычайно длительного рассмотрения заявлений. Когда западные визитеры оказывались в Монголии, их знакомство со страной в большой степени ограничивалось посещением единственного в Монголии города Улан-Батор, название которого означает «Красный богатырь», — объявленный 26 ноября 1924 года столицей нового социалистического государства, он отличается унылой и безликой современной застройкой.

Поездки за пределы города не одобрялись. Даже монгольским гражданам для выезда из города требовалось получать разрешение, а на всех дорогах из Улан-Батора действовали контрольно-пропускные пункты. Организовать это было несложно, поскольку асфальтовых дорог в стране было всего две. Коммунисты, то есть Монгольская народно-революционная партия, установили в стране по-сталински жесткий режим, проявлявший порой чудовищную жестокость. Членам кабинета министров выдвигались сфабрикованные обвинения, после чего их забирали с открытых заседаний и расстреливали. Выражение «показательный процесс» приобрело буквальный смысл, когда публичные перекрестные допросы стали проводить на сцене Национального театра. Одному политику, являвшемуся также фельдмаршалом и, к собственному несчастью, обладавшему слишком большой властью, подали отравленное блюдо в транссибирском экспрессе — в те времена железная дорога была наиболее надежным способом добраться до Монголии, хотя ветка, подходящая к самому Улан-Батору, открылась только двенадцать лет спустя, в 1949 году. Был и другой вариант попасть туда из Москвы: сначала унылый семичасовой перелет до сибирского города Иркутск, неподалеку от озера Байкал, а оттуда — в примитивный аэропорт Улан-Батора. Более короткий путь в монгольскую столицу лежал из Пекина, через пустыню Гоби, расположенную во Внутренней Монголии, — Улан-Батор находится практически на одной долготе с Ханоем. Но этот путь открывался лишь время от времени. Официально считавшаяся независимым государством, имеющим свое представительство в ООН, Монголия по сути была государством-сателлитом, находящимся под жестким контролем советских властей, которые открыто использовали Монголию в качестве буфера, ограждавшего СССР от огромного Китая. Когда между Советским Союзом и Китаем отношения были хорошими, Монголии позволялось открыть границу с Китаем. Когда отношения ухудшались — как чаще всего и бывало, — граница закрывалась.

Постепенно ситуация изменилась к лучшему. В 1952 году умер Чойбалсан, правивший страной тринадцать лет диктатор-сталинист, и хотя его преемник Цэдэнбал также руководил в крайне авторитарном духе, Монголия начала, очень осторожно, допускать больше посетителей с Запада. Но старый уклад и подозрительное отношение сохранялись долго: прошло тридцать лет, а посещение страны все еще осуществлялось под официальным контролем. Туристы могли приезжать только группами, которые затем направлялись по заранее составленным маршрутам, где за посетителями неотступно присматривали экскурсоводы. Исключение составляли в основном богатые иностранные охотники, приносившие стране столь необходимую ей твердую валюту; их везли в горы, где в изобилии водятся дикие животные, и они отстреливали оленей, лосей, азиатских медведей, а также самого крупного в мире дикого барана — архара (барана Марко Поло), украшенного роскошными закрученными рогами. А возможности путешествовать по стране в частном порядке, самостоятельно выбирая маршруты, по-прежнему не было.

В 1987 году у меня появился шанс. ЮНЕСКО, комиссия ООН по вопросам образования, науки и культуры, объявила о начале масштабного международного проекта по изучению исторических шелковых путей, соединявших Восток и Запад. Замысел состоял в том, чтобы поддерживаемые ЮНЕСКО экспедиции прошли через весь континент. Северные маршруты шелковых путей проходили через Монголию, поэтому я начал готовить планы путешествия по следам средневекового китайского мудреца по имени Чан Чунь, которого в 1221 году из дома (жил он недалеко от Пекина) призвали предстать перед Чингисханом, единственным монголом, известным всему миру. Пешком, верхом и на повозках Чан Чунь проделал путь через всю Монголию, а затем до Самарканда и Гиндукуша.

Я представил мой проект в представительстве ЮНЕСКО в Париже, и он был одобрен, после чего я отослал документы в Улан-Батор и Пекин, чтобы получить разрешение китайских и монгольских властей… Но никакого ответа не последовало.

Через несколько месяцев меня совершенно неожиданно пригласили в качестве лектора для работы с небольшой группой туристов, отправлявшихся в культурно-ознакомительное путешествие из Лондона по Сибири, Монголии и Северному Китаю. Первоначально назначенный лектор заболел, и в последний момент в качестве замены выбрали меня, благодаря тому, что я, написав диссертацию на соответствующую тему в Оксфорде, владел историческим материалом. Для меня важно было то, что мне не нужно заниматься получением визы в Монголию, поскольку ее сделали для меня вместе со всей группой. Я поскорее отправил телеграмму в Монгольский национальный комитет по реализации проекта ЮНЕСКО «Шелковый путь» в Улан-Баторе, в которой сообщил о времени своего прибытия и отметил, что мне хотелось бы обсудить мой проект с уполномоченными лицами. И снова я не получил никакого ответа. И вот 11 сентября 1989 года, когда за нашей туристической группой в аэропорт Улан-Батора прибыл автобус Национальной туристической компании, я представился молодой переводчице, которая с нами работала, и, почти ни на что не надеясь, спросил, нет ли случайно каких-либо сообщений для меня. «Да, — ответила она, — завтра в десять утра вы прибудете на автобусе на главную площадь, и там вас встретят».

Нельзя сказать, что все прояснилось. Я совершенно не представлял, с кем мне предстоит встретиться и где, не знал даже, получили ли монголы мое обращение по поводу путешествия по пути Чан Чуня. Зато мне удалось заметить, что на приборной панели автобуса прикреплена безвкусно оформленная открытка, изображавшая Чингисхана верхом на боевом коне, во главе победоносного войска. А ведь последние тридцать лет, насколько мне было известно, никому в Монголии не дозволялось упоминать имя Чингисхана, чтобы не оскорбить этим советских товарищей. Было бы бестактно со стороны монголов напоминать своим русским наставникам о том, что в XIII веке войска Чингисхана и его преемников одержали победу над русскими в бою, разграбили Киев и почти триста лет владели обширной частью российских земель. Я знал, что все школьники в России многократно слышали о монгольском иге, периоде порабощения их страны, и что некоторые советские экономисты даже видят причины экономических неурядиц СССР в столетиях монгольского ига. Ходили слухи, что в Национальном музее Монголии наиболее славному периоду истории страны — эпохе возвышения Чингисхана — посвящен всего один маленький зал и что эту экспозицию показывают только иностранцам, а не монголам.

Как и другие слухи о Монголии, этот также оказался не совсем соответствующим действительности; как я обнаружил, все зависело от того, с кем общаешься и насколько собеседник предпочитает умалчивать какие-либо факты или раскрывать их не полностью. Мне предстояло встретиться с выдающимися монгольскими учеными, рассказавшими, что даже во времена, когда советское влияние ощущалось наиболее сильно, они тихо продолжали изучать историю Чингисхана, писали и защищали научные труды об эпохе империи. Опасно было, как они объяснили, слишком открыто сообщать о теме своего исследования. У тех, кто был осмотрителен, больших проблем не возникало. Но во времена, когда партийные идеологи искали «козлов отпущения», которых можно обвинить в отказе от идеалов и антисоциалистических взглядах, власти могли наброситься на всякого видного ученого или политика, осмелившегося почитать память Чингисхана.

Мне рассказали о широко известных в стране событиях 1962 года, когда в Монголии попытались реабилитировать Чингисхана, — слишком рано, как оказалось. На том месте, где, как принято считать, за 800 лет до того родился Чингисхан, был воздвигнут достаточно некрасивый памятник — белая стела высотой 36 футов (11 м) с нанесенным на нее грубым контурным портретом императора. Один весьма заслуженный член партии, входивший в состав Политбюро и являвшийся секретарем Центрального Комитета, по имени Томор-Очир, посетил церемонию открытия, что с его стороны было неблагоразумно. Вскоре после этого он был обвинен в инакомыслии, подвергся жесткой критике на страницах «Правды», исключен из Политбюро, смещен с должности и поставлен на незначительный пост вдали от столицы, а в конце концов вообще исключен из Монгольской коммунистической партии. Набор памятных марок, выпущенный к восьмисотой годовщине со дня рождения Чингисхана, был поспешно изъят из продажи (несколько экземпляров все же попали за границу и были скуплены коллекционерами). Сейчас, по прошествии двадцати восьми лет, так называемые ошибки Томор-Очира подверглись переоценке, он был реабилитирован и восстановлен в партии. Но реабилитация была посмертной — в начале 1980-х годов Томор-Очир был зарублен топором в собственной квартире, при невыясненных обстоятельствах.

Пасмурным и весьма прохладным сентябрьским утром, ровно в десять часов, экскурсионный автобус доставил меня на центральную площадь Улан-Батора, увековечивающую память исторических деятелей страны, и повез туристов дальше — в тот день им пришлось обойтись без лектора. На тротуаре меня встретил и приветствовал хорошо одетый мужчина лет сорока пяти, в очках, подтянутый, с буйной шевелюрой стального оттенка, — мне он показался как раз тем, кем и был: хорошо устроившимся лощеным бюрократом из центральной администрации. Он представился, изъясняясь по-английски неуверенно (как я — по-русски), — его звали Ариунболд, и он был секретарем Монгольского Национального комитета по реализации проекта ЮНЕСКО «Шелковый путь». Вместе мы прошли по восточной стороне огромной пустынной площади, в центре которой возвышался памятник Сухэ-Батору, «Топор-Богатырю», изображенному верхом на встающем на дыбы коне. Сухэ-Батора сделали новым символом Монголии, который, по расчетам коммунистов, должен был потеснить образ Чингисхана. Сухэ-Батор был сыном бедного арата, то есть крестьянина; в 1920 году он передал советским властям важное послание с просьбой о помощи, которое тайно перевез, спрятав в рукояти хлыста. Его останки были перенесены в мавзолей, где покоится и Чойбалсан, — это мрачное мраморное сооружение представляет собой уменьшенную копию мавзолея Ленина на Красной площади в Москве, и его создатели никак не проявили собственной фантазии.

Ариунболд провел меня с задней стороны Государственной оперы — я решил, что это именно она, по псевдоклассическому портику, — и мы пришли в самое высокое здание в центре Улан-Батора — деловой центр, где находились представительства нескольких международных культурных организаций. Там, на восьмом этаже, располагался его кабинет в Международном центре изучения Монголии. На столе лежала тонкая папка. Это, как он сказал, было составленное монгольской стороной предложение об экспедиции по Шелковому пути при поддержке ЮНЕСКО. Я пролистал документ. Он представлял собой несколько измененное изложение, совпадающее абзац к абзацу, того самого предложения об экспедиции по следам Чан Чуня, которое я отослал в Улан-Батор пятью месяцами ранее. Имена были изменены, маршрут — тоже: в этой заявке предлагалось не следовать по пути китайского мыслителя из Пекина к Гиндукушу, а направить группу монгольских всадников из центральной Монголии по маршруту средневековых гонцов во Францию.

Факт вопиющего плагиата не слишком меня обеспокоил. Намного важнее было то, что в проведении верховой экспедиции по стране заинтересованы и в самой Монголии. Но я все же не знал, с кем работает Ариунболд, и не особенно верил в возможность проехать верхом 6000 миль через всю Евразию. Планируемое расстояние на 40 процентов превышало даже то, что предлагал я в своем проекте для экспедиции по следам Чан Чуня. Но все это не имело значения. Я получал великолепную возможность свободно путешествовать по Монголии, не по программе для иностранцев, а вместе с монголами, стремящимися вновь открыть историю своей страны. Такой удобный случай никогда еще не представлялся ни одному человеку с Запада.

Ариунболд пояснил, что он и его товарищи готовы организовать это предприятие и уже получили небольшую финансовую поддержку со стороны местного комитета по реализации проекта «Шелковый путь». Но для того, чтобы об их экспедиции узнали за пределами Монголии, нужны связи за границей, которых у них не было; кроме того, если бы я отправился с ними, то мог бы помочь в преодолении путевых сложностей — получать разрешения иностранных государств на пересечение их территории, обеспечить финансовую поддержку в твердой валюте, а также привезти с Запада дополнительное снаряжение, которое в самой Монголии достать невозможно. Вдобавок я чувствовал, хотя мой собеседник и не заявлял об этом вслух, что он хотел бы, чтобы уже полученное мною одобрение ЮНЕСКО на экспедицию по следам Чан Чуня было перенесено на новый проект, возглавляемый самими монголами. Я быстро оценил ситуацию и решил, что вполне готов отложить на неопределенное будущее экспедицию по маршруту Чан Чуня, если это позволит мне увидеть традиционный образ жизни монгольских пастухов и преодолеть огромное расстояние, испытав древний монгольский способ путешествий. А после этого, если в экспедиции по Монголии я смогу убедиться, что Ариунболд и его товарищи обладают достаточными умениями, дипломатичностью и упорством, чтобы продолжить путь и добраться до Франции, тогда я буду консультировать их, и, возможно, им удастся реализовать свои масштабные планы. Я с удовольствием принял на себя новую роль — не организатора и главы экспедиции, а наблюдателя, который также обеспечивает необходимое иностранное снаряжение и материалы, например спальные мешки и фото- и кинопленку, предоставив монголам возможность самим разобраться с практическими сторонами проекта.

И вот восемь месяцев спустя, в мае, я снова оказался в Монголии, в том месте, откуда должна была начаться первая, пробная экспедиция, задуманная как подготовка великого верхового похода через весь континент, в Европу, который был намечен на следующий год. Ариунболд и его товарищи, получив двухнедельный отпуск, взяли на прокат полдюжины полудиких пони у местной общины и наняли в проводники местных пастухов-коневодов, чтобы те сопровождали их в дикой местности к северо-востоку от Улан-Батора. В тех краях Чингисхан, преследуемый как преступник, скрывался в молодости, собирая вокруг себя героев, с которыми потом пошел завоевывать мир. Таким образом я очутился рядом с немногословным, выносливым монгольским погонщиком — почти таким же, несомненно, как всадники из войска Чингисхана. Дампилдорж был невысокого роста и крепкого телосложения, скулы высокие, типично монгольские, а коротко остриженная голова настолько идеально круглая, что про себя я называл его «Голова-пуля». Наши маленькие лошадки шли тряско, а он как будто не ощущал неудобства, час за часом сидя в деревянном седле — скорее, даже стоя в коротких стременах, — словно ехал не верхом, а на автомобиле с амортизаторами. Ездить верхом он начал учиться раньше, чем ходить, и ноги его были, как стальные пружины; верхом он чувствовал себя намного увереннее, чем шагая по земле. Спешившись, он оказался таким неуклюжим и кривоногим, так тяжело ступал в своей войлочной обуви с толстой подошвой и загнутыми вверх носками, что напоминал заводную игрушку, — это заметное сходство усиливалось из-за длинного одеяния наподобие толстого халата с запахом, так называемого дээл, подпоясанного широким шелковым кушаком оранжевого цвета, и необыкновенным головным убором, отделанным голубым шелком и по форме напоминавшим купол мечети, — тоже будто кукольным. Дампилдорж и другие погонщики пообещали показать нам то самое место, которое, по легенде, всем монголам повелел вечно почитать Чингисхан.

Происхождение народа, к которому относился Чингисхан, до сих пор неясно. Их язык относят иногда к той же лингвистической категории, что и тюркские и тунгусо-маньчжурские языки, но даже такая классификация вызывает большие споры. Некоторые ученые полагают, что монголы происходят от диких воинственных племен, которых китайцы называли сюнну (хунну) и которые, по мнению некоторых специалистов, были как раз теми самыми гуннами, что вторглись в Европу под предводительством Аттилы в V веке. Но, к какой бы группе эти племена ни относились, культурные модели существования степных народов вполне известны. Уже в 400 году до н. э. китайские авторы писали о рыскавших у северо-западной границы Китая кочевых племенах, которые занимались скотоводством, жили в войлочных юртах и не имели письменности. Немногочисленные археологические данные свидетельствуют о том, что такой образ жизни они вели еще за тысячу лет до нашей эры, а возможно, и раньше.

Но временные племенные союзы носили слишком непостоянный характер и не сохранялись в течение срока, который позволил бы определенно говорить о том, что именно они были предшественниками монголов. В Центральной Азии возникали и рушились государства, создаваемые народами с непривычными слуху названиями, такими как жуаньжуань, тоба, уйгуры, чжурчжени и кидани, от которых произошли каракитаи, или «черные китаи», — это благодаря им в европейских языках появилось слово «Катай», обозначавшее Китай. Некоторые из этих народов говорили на монгольских наречиях, другие — на архаичных тюркских. Некоторые вели исключительно кочевую жизнь, но большинство все же строило столицы, которые располагались в благоприятных долинных местностях в центральных районах страны или у подножия крупных горных цепей.

Все это время монголы были малоизвестным, неприметным народом и оставались на периферии цивилизации. И даже в конце XII века монголы, строго говоря, были лишь одним из множества не особенно связанных друг с другом племен, которые китайцы собирательно называли меньву или та-та и воспринимали с большой настороженностью за их обыкновение совершать набеги на приграничные китайские районы и похищать детей, которых, по слухам, ассимилировали. Вопреки распространенному мнению, не все монголы жили в степях и занимались скотоводством. Некоторые обитали в лесах южной Сибири и были охотниками и собирателями, а про урианхаи — народ отчасти монгольский, отчасти тюркский — рассказывали, что они прикрепляют к обуви отполированные звериные кости и так быстро катаются по льду и снегу, что могут догонять птиц.

Именно Чингисхан объединил эти разрозненные племена. Обретя достаточное могущество, он отверг существовавшее деление племен и повелел, что отныне все родственные народы должны считать себя монголами. Начав же свое восхождение к власти, он еще проще определил, каким народом намеревался править. Он сказал, что является «повелителем всех, кто живет за войлочными стенами».

Лошади, на которых мы ехали, были, без сомнения, такими же, как и те, на которых сражалось войско Чингисхана. Все они были не крупнее пастушеских пони, и все они были неуклюжего сложения, с толстой шеей и большой, грубой головой. Западные торговцы лошадьми сочли бы таких коней никудышными, но по выносливости они, как принято считать, не имеют себе равных. Утверждают, что они способны выжить в таких неблагоприятных условиях, где лошади других пород погибли бы, прокормиться там, где другие умерли бы с голода, и отлично чувствуют себя при субарктических температурах, в которых другие лошади замерзают насмерть. Предметом гордости монголов является также то, что близким родичем этих лошадей является дикая степная лошадь, названная в честь русского исследователя, полковника Николая Пржевальского, путешествовавшего по Монголии в 1870-е и 1880-е годы и описавшего дикую лошадь в 1881 году. Точно неизвестно, остались ли лошади Пржевальского где-либо вне зоопарков, но это кажется крайне маловероятным. Однако в последний раз в дикой природе небольшой табун лошадей Пржевальского видели на юго-западе Монголии, недалеко от китайской границы. Дампилдорж с уверенностью заявил, что все лошади, у которых по спине тянется черная полоса или на ногах есть полоски, как у зебры, происходят от лошади Пржевальского. С уверенностью можно сказать лишь то, что на таких же лошадках, как те, на которых ехали мы, скакали победоносные воины Чингисхана в ходе молниеносных завоеваний начала XIII века, когда монгольская конница попрала установившийся миропорядок. В битве за битвой монгольские летучие отряды появлялись неожиданно для противника, будто по волшебству, проделав на своих выносливых лошадках путь через пустыни или горы, которые, как полагал неприятель, пересечь невозможно, или заставали противника врасплох, неожиданно быстро покрыв большие расстояния.

Я также узнал, что сам Чингисхан перестал быть в Монголии запретной темой и превратился в предмет всеобщего почитания. Его имя и портрет, которые столько лет стремились предать забвению, появились повсюду — на рекламных щитах, марках, календарях, афишах; именем Чингисхана назвали и одну из марок монгольской водки. Некоторые погонщики, сопровождавшие экспедицию, носили небольшие значки с его изображением; одна монгольская газета обратилась к читателям с вопросом о том, как следует назвать шикарный новый отель, строившийся в Улан-Баторе, и подавляющее большинство ответивших предложило название «Чингисхан».

Вне всяких сомнений, Великий Монгол относится к числу самых незаурядных людей в истории. Необразованному сироте, выросшему в племени, ничем не примечательном и никому не известном, удалось завоевать более обширную территорию, чем Александру Македонскому. Неграмотный, подверженный, как утверждают, припадкам, возможно, страдавший алкоголизмом, он создал империю, большей частью которой его прямые наследники правили более столетия, а небольшие ее фрагменты сохранились в их власти намного дольше. Последним в Европе правителем, называвшим себя потомком Чингисхана, являлся крымский хан, лишенный власти русскими в 1783 году, и о том же заявлял правитель Хивинского ханства в Центральной Азии, когда русские заставили его отречься от власти в 1920 году. И в других краях также можно ощутить и увидеть наследие Чингисхана. В первую очередь из-за ужаса перед монгольскими вторжениями, начало которым положил Чингисхан, восстанавливалась и переделывалась, начиная с XV века, Великая Китайская стена, ставшая в результате такой, какой мы видим ее сегодня. В Средней Азии пришли в упадок некогда славные города, например Бухара, — они так и не восстановились полностью после опустошительных рейдов монголов, столь блестяще организованных Чингисханом. Несмотря на то что в мире имя Чингисхана стало синонимом разрушения, войны и жестокости, в самой Монголии, как я заметил, его превозносили как национального героя и даже бога.

Мне подумалось, что я стал свидетелем поворотного момента в истории современной Монголии. На территорию, полвека остававшуюся закрытой, неожиданно разрешили приехать иностранцам; в то же время и сами монголы получили необыкновенную степень свободы. Советская армия выводила свои части с монгольской территории, правящая Монгольская народно-революционная партия решила, в подражание гласности и перестройке в Советском Союзе, ослабить железную хватку центрального правительства, а простые монголы в ответ на это стали искать свою истинную национальную сущность. Пробудилась огромная ностальгия по монгольским традициям и истокам, и нельзя было найти более удачного момента для моих собственных исследований, связанных с поисками того, что осталось от мира кочевников, описанного средневековыми европейскими путешественниками.

Не один я стремился найти то, что сохранилось от традиций средневековой Монголии. Чингисхан и его эпоха являются поводом для гордости всех монголов, и вполне обоснованно, поскольку, если посмотреть на те события с их точки зрения, обнаруживается поразительный факт. Весь монгольский народ, во главе которого стал Чингисхан, насчитывал не более 2 миллионов человек, а армия, по современным подсчетам, составляла 130 тысяч человек. Тем не менее это незначительное число воинов, чьи племена жили в одном из наиболее обособленных и мало приспособленных для обитания уголков земного шара, под предводительством Чингисхана неожиданно обрело могущество и покорило более половины известного тогда мира.

Как такое произошло? Была ли в этом заслуга исключительно самого Чингисхана, или же решающую роль сыграли способности и характер его народа? Я ехал верхом среди потомков тех людей и надеялся в своем путешествии найти ответ, а Дампилдорж и простые монгольские араты, пастухи, которые скакали вместе с нами, желали воздать честь величайшему из предков и превратить его в символ своих надежд на будущее. Все мы находились в поисках Чингисхана.

Глава 2. Сердце материка

Монголия имеет 5000 миль (около 8000 км) охраняемой границы; она заперта между Китайской Народной Республикой и Советским Союзом, по площади — пятая по величине страна в Азии. Территория ее составляет более 604 тысяч квадратных миль (1 564 360 квадратных километров), что более чем вдвое превышает площадь Турции и в четыре раза — Японии. Тем не менее ее настолько затмевают приграничные государства, что часто ошибочно полагают, что Монголия — одна из советских республик или же район Китая. В XIX веке, когда пренебрегаемая страна находилась в китайской зависимости, европейцы переняли у китайцев высокомерное разделение «Внешней», или Дальней, Монголии — то есть современной Монголии — и «Внутренней», или Ближней, которая располагалась ближе к трону Поднебесной, хотя китайцами все равно воспринималась как край чрезвычайно дикий и далекий.

Географы также не стремились польстить Монголии, поместив ее в центре так называемого «мертвого сердца Азии». В соответствии с их классификацией Монголия является холодной пустыней. Эти унылые, суровые и пустынные края настолько далеки от побережья, что океан не смягчает климата, так что все живое вынуждено приспосабливаться к крайне континентальным условиям. Вегетационный период составляет всего четыре месяца, и на более чем половине территории сохраняется вечная мерзлота. Зимой температура падает до минус тридцати пяти градусов Цельсия и до марта не поднимается выше нуля. Вследствие этого у некоторых видов грызунов и копытных беременность продолжается на месяц дольше, чем в нормальных условиях, а пушистый сурок (о котором мы подробнее расскажем позднее) до июля ходит в зимней шерсти, а затем линяет и вскоре вновь отращивает теплую шубку. В декабре небольшие реки вымерзают до самого дна, а в долинах собирается тяжелая масса очень холодного воздуха, из-за чего в высокогорных районах часто оказывается теплее, чем в долинах, где были зафиксированы температуры до минус 55 градусов. По статистике, среднегодовая температура в Улан-Баторе, расположенном в центральной части северной Монголии, на берегах реки Туул, составляет 3 градуса ниже нуля.

Лето часто пугает резкими и неожиданными изменениями погоды. Чарльз Боуден, первый англоязычный автор, написавший историю современной Монголии[1] (книга появилась не так давно, в 1968 году), цитирует русского географа, описавшего период продолжительностью в пятнадцать часов в столице страны в июне 1942 года. Был теплый, спокойный солнечный вечер, неожиданно налетел ветер со скоростью 60 миль в час (97 км/ч), который принес с собой пыль и туман, и почти все небо затянуло облаками. Буря продолжалась всего час. Потом небо прояснилось, ветер прекратился и стали видны звезды. Между часом и двумя часами ночи прошли ливневые дожди, и на следующее утро небо снова было покрыто тучами. К 9 утра стало туманно, пошел снег, а температура была 1 градус.

За семьсот лет до этого первый из европейцев, оставивших письменные отзывы о Монголии, францисканский монах Джованни дель Плано Карпини лично пережил суровость монгольского лета, совершая вместе с монгольскими проводниками форсированный переход через степи, — они стремились успеть в Монголию к моменту провозглашения внука Чингисхана каганом, чтобы Карпини мог наблюдать церемонию. Тучный шестидесятилетний монах с трудом переносил долгие верховые переходы. Он заболел еще в самом начале путешествия, и ему пришлось пересечь материк, страдая от тряски на низкорослых монгольских лошадках, из которых, как он впоследствии отмечал, ему часто подбирали наихудших. Карпини отправился в путь в пасхальное воскресенье 1245 года, направленный папой Иннокентием IV под предлогом передачи послания монгольскому императору. В действительности же задача Карпини состояла в том, чтобы провести разведку и узнать о военных и политических намерениях монголов. Двумя годами позже монах благополучно вернулся и проехал по всей Северной Европе, где выступал перед публикой, предостерегая об опасностях монгольского вторжения. Карпини был весьма проницательным наблюдателем. «Погода там поразительно неустойчива», — сообщал Карпини в своей работе «История монгалов, именуемых нами татарами».

Именно среди лета, когда в других странах обычно бывает в изобилии наивысшая теплота, там бывают сильные громы и молнии, которые убивают очень многих людей. В то же время там падают также в изобилии снега. Бывают там также столь сильные бури с весьма холодными ветрами, что иногда люди едва с затруднением могут ездить верхом[2].

Когда Карпини и его спутники наконец добрались до лагеря императора, им пришлось пригнуться к земле, а потом и лечь ничком: «от силы ветра лежали распростертые на земле и вследствие обилия пыли отнюдь не могли смотреть». Между избранием кагана и собственно церемонией коронации разбушевалась страшная гроза с градом. Внезапное таяние огромного количества града привело к ливневому паводку, в результате которого утонули 160 человек; кроме того, потоком смыло несколько жилищ и пострадало много имущества. «И чтобы сделать краткое заключение об этой земле, она велика, но в других отношениях, как мы видели собственными глазами (так как странствовали по ней, ездя кругом, пять месяцев с половиной), гораздо хуже, чем мы могли бы высказать».

Из-за удаленности от моря влажность воздуха в Монголии очень низкая. Поэтому, несмотря на то что зимы стоят весьма суровые, снега выпадает сравнительно мало, как правило, менее трех футов. Как с удивлением отмечали иностранные путешественники еще со времен Карпини, здешние лошади научились разгребать снег копытами, чтобы добыть себе пищу. Там мало что удается откопать — жалкое количество промерзшей жухлой травы, — но им этого достаточно. Естественный отбор приводит к тому, что выживают самые выносливые животные, и ни одному монгольскому пастуху и в голову не придет гнать коней в укрытие просто потому, что стоит суровая зима и температура ниже нуля. Опасения пастухов вызывают в основном снежные бураны поздней весной, когда лошади после нескольких месяцев полуголодного существования ослабели так, что им уже не расчистить копытами снег. Это становится настоящей катастрофой, и тысячи лошадей погибают.

Облачность бывает редко, в силу пониженной влажности воздуха, поэтому в пользу монгольского климата, в целом неблагоприятного, можно сказать, что в стране необычно много часов в год сияет солнце, — на 500 часов больше, чем в других регионах на той же широте, например в Швейцарии или в горных штатах США. Щедрый солнечный свет и ясное, чистое небо оказывали огромное психологическое влияние на монголов эпохи Чингисхана. Им огромный голубой небосвод представлялся верховным божеством, Тенгри, которому поклонялись шаманы, жрецы этих племен. Тенгри объединял в себе сотни всех остальных менее могущественных богов и духов, населявших землю, воды, ветра и горы, и по сей день небесно-голубой считается в Монголии цветом удачи. Именно всемогущий Тенгри повелел Чингисхану отправиться на покорение мира.

Сочетание кристально-чистого воздуха Монголии, бесконечных просторов и безжалостно огромных расстояний повлияло также и на мышление современных монгольских жителей, обитающих за пределами городов. Титул, присвоенный Чингисхану, означает «Правитель океана», то есть вселенной, да и пейзаж — простирающаяся от горизонта до горизонта степь — по-прежнему располагает описывать страну теми же образами, которыми обычно описывают море. Когда я попытался объяснить монгольским пастухам, желавшим проскакать верхом до Европы, с какими сложностями придется столкнуться, то понял: некоторые из них убеждены в том, что их родная холмистая степь продолжается бесконечно, до самых берегов Атлантики. Они совершенно не представляли, что на пути попадутся такие препятствия, как широкие реки, например Волга, или огромные города и современные автострады. По их мнению, монголы могут отправиться верхом куда угодно и сделать что угодно, при условии что о лошадях должным образом будут заботиться. А закончив свой путь — так с полной убежденностью рассказывали мне пастухи, — даже добравшись до самой дальней точки Европы, монгол может пустить лошадей, и они без помощи человека найдут дорогу назад, в Монголию. Они, подобно почтовым голубям, вернутся на родные пастбища, поскольку монгольскому коню хорошо только в Монголии. Ведь именно так недавно и произошло, говорили они, когда несколько монгольских коней отправили в северный Вьетнам. Животные убежали от новых хозяев и прискакали на родину.

Понятно, откуда происходят такие наивные убеждения. Монголия, по площади превосходящая Британские острова, Францию, Германию и Италию вместе взятые[3], не только огромна, но еще и изолирована физическими барьерами. На севере простирается непроходимая сибирская тайга. На западе и на юге возвышаются горные цепи Алтая, а с востока и с юга огромной дугой страну охватывает Гоби, представляющая собой не сплошную просторную пустыню, а множество пустынных впадин, покрытых булыжниками, камнями, пылью и песком. Полагают, что эти впадины возникли за миллиарды лет под действием ветра, весной поднимающего пыльные бури, которые продолжаются одну-две недели, а однажды шли без перерыва пятьдесят семь дней. Но после дождей некоторые участки Гоби покрываются мелкими солонцеватыми болотцами. Кажется, само время тут искривилось.

Здесь как будто кладбище Затерянного мира: множество скелетов динозавров так и остались лежать на поверхности земли там, где упали, а два из них — один хищный, другой травоядный — так и остались сцепившимися в смертельной схватке. Здесь обнаружены узнаваемые останки таких чудовищ, как дейнохерус, «ужаснорукий», с когтями длиной 60 сантиметров, или авираптор — летавшая некогда протоптица, обладавшая массивным клювом, как у попугая, и гребнем на голове, как у казуара. В мезозойскую эру все эти гротескные существа жили, размножались и погибали на той территории, которая сейчас является пустыней Гоби, где ныне сохранились их окаменевшие гнезда. В некоторых обнаруживаются кладки окаменевших яиц динозавров — удивительно думать, что из таких маленьких яиц вылуплялись существа, выраставшие гигантами. В других местах можно найти то, что осталось от целых выводков, — они погибали, цепляясь друг за друга, сбиваясь в кучки по восемь-десять особей.

Ожидая начала нашего верхового похода, я совершил вылазку в монгольскую Гоби и вскоре отметил, что монголы занимаются не только разведением лошадей, как это может представляться на основе исторических знаний об этом народе. В аймаке (районе) Гоби, который мне показался самым унылым и негостеприимным уголком Земли, одна-единственная монгольская семья держала 400 верблюдов — непрерывно ревущее, стонущее, визжащее и испражняющееся стадо. Живущим здесь приходится довольствоваться лишь самым необходимым. Отец семейства загорел до черноты — он постоянно находится под лучами солнца на ветру. Крупный, молчаливый мужчина показался мне на первый взгляд стариком — он был сутул и кривоног, — тогда как в действительности ему было, пожалуй, немного за сорок. Его круглое спокойное лицо иссушили несущие пыль ветра; одет он был в выцветший ватник цвета хаки, правое плечо испачкано недавними ярко-зелеными верблюжьими испражнениями. Трое его сыновей, младшему из которых было 6, а старшему — 14 лет, бегали туда и сюда, криками подгоняя верблюдов; дойных верблюдиц отделяли от яловых. Беспокойные верблюжата, отнятые от матерей, пронзительно кричали — ни одно существо, должно быть, не издает звуков настолько горестных и жалобных.

Дети держали в руках длинные палки с прикрепленными к ним короткими веревками, которыми они пользовались как хлыстами. Иногда кто-нибудь из мальчиков вскакивал на лошадку и пускался вдогонку за отбившимся от стада верблюдом. Женщины в этой семье много трудились и стойко переносили невзгоды; жена хозяина была одета в бесформенное одеяние из голубого шелка, а волосы повязала косынкой, защищающей от пыли и песка; иссохшая бабушка, временами появлявшаяся из юрты, двигалась по-черепашьи медленно, а ее темное лицо так сморщилось от возраста и немилосердных условий, что казалось, будто под сухой кожей уже рассыпаются кости. Все, что открывалось взгляду, казалось выветренным. Равнина, покрытая мелкими камнями, острыми и угловатыми, незаметно переходила в песчаные дюны, где местами попадались пучки травы и пыльные кусты серо-зеленого цвета. Верблюды сбросили зимнюю шерсть — кожа их смотрелась неуместно, напоминая по фактуре и цвету шкуру слона или буйвола.

Эти животные, как объяснил мне скотовод, лучше всего совершают переходы поздней осенью или в начале зимы. За время, которое животные провели летом на пастбище, в их горбах накопилось достаточно жира, чтобы тридцать три дня пройти без еды и девять дней — без воды. Каждое животное может нести груз до 550 фунтов (249,7 кг) и проходить до тридцати двух миль в день. Иными словами, верблюд по скорости не уступает лошади и способен нести еще больше груза — я понял, что Гоби, кажущаяся остальному миру преградой, для монголов ничем подобным не была. Китайцы, возможно, надеялись, что Гоби представляет собой гигантский сухой крепостной ров, проложенный самой природой у подножия Великой Китайской стены, который поможет им защититься от степных варваров. Великие культуры оазисов, города Бухара и Самарканд, располагавшиеся с другой стороны от Монголии, также, возможно, считали, что их надежно ограждают окружающие пустыни. Но и те и другие заблуждались. Никакая пустыня не могла стать преградой на пути этих выносливых людей с их большим запасом жизненных сил. Полковник Пржевальский вместе с монголами пересек Гоби и наблюдал, как они умеют переносить повседневные трудности, с которыми сопряжены регулярные поездки из Монголии в торговые города Китая:

«Целый месяц сряду, без отдыха, идет монгол в самую глубокую зиму с караваном верблюдов, нагруженных чаем. День в день стоят 30-градусные морозы при постоянных северо-западных ветрах, еще более увеличивающих стужу и делающих ее нестерпимой. А между тем номад, следуя из Калгана в Кяхту, постоянно имеет ветер навстречу и по 15 часов в сутки сидит, не слезая со своего верблюда. Нужно быть действительно железным человеком, чтобы вынести такой переход; монгол же делает в продолжение зимы взад и вперед четыре конца, которые в общей сложности составляют 5000 верст»[4].

По воле Чингисхана пастухи, выращивавшие верблюдов, обеспечили снабжение средневековой монгольской армии.

За юртой верблюжатников взгляду предстал поразительный контраст. Еще мили четыре продолжалась равнинная Гоби, а дальше стеной стояли горы. Предгорья как такового не было — лишь небольшие участки глубоко выветренных склонов, а затем — голые скалы. Дальше поверхность резко вздымалась, и высокая стена простиралась налево и направо, до самого горизонта. Это была северная сторона расположенной в Гоби части Алтая — лишь малый участок цепи, протянувшейся на тысячу миль. С другой стороны гор лежит Китай. Мне, стоявшему в пустыне, на бархане, среди крикливых верблюдов, было странно, подняв взгляд, увидеть на главном гребне ближайшей горной цепи белую полосу — вечные снега. Этот контраст подчеркивала линия барханов, восемью полумесяцами лежавшая у подножия каменной стены. В вечерних лучах солнца они сияли ярко-желтым. Вдалеке, на юго-востоке, сотни таких же песчаных холмов сливались в песчаное море; высота их гребней достигает 250 футов (75 метров). Когда в барханах дует сильный ветер, пески движутся и издают стоны, складывающиеся в мелодии. Марко Поло полагал, что это завывают демоны, желающие заманить караваны на верную смерть.

Уже само сочетание гор, пустыни и снегов поражало воображение, но еще удивительнее было видеть возле барханов сверкающие воды озера. Это оказался мираж. Свет отражался от засохшего соленого ила, твердого, как цемент; сетка трещин покрывала его огромную белую поверхность, напоминавшую из-за этого тротуар, выложенный плиткой самых безумных форм. Тридцать пять Лет назад здесь действительно плескалось озеро, были рыбы, чайки и заросли тростника. После сезона дождей оно простиралось от подножия гор на десять миль. А потом случилось землетрясение. Местные жители говорили, что, должно быть, треснула земная кора, потому что вода ушла вниз, и в пустыне остались умирать рыбы. Мне вспомнилась история о первой американской экспедиции, занимавшейся в Гоби научными исследованиями в 1920-е годы. Вечером они разбили лагерь на берегу одного из мелких озер. Ночью ветер, собиравший воду на одном краю озера, изменил направление и согнал воду, подув с другой стороны, так быстро, что сотни и сотни серебристых рыбешек остались лежать на влажной почве. В лунном свете исследователи увидели, как рыбы бьются в предсмертных муках. Обреченный на гибель косяк хлопал хвостами, и звук этот напоминал негромкие аплодисменты.

Хотя в течение последних ста лет Западу приходилось довольствоваться довольно искаженными представлениями о Монголии, эти неполные знания все равно были хоть чем-то, если сравнить со временами Чингисхана, когда Запад пребывал в полном неведении до того самого времени, когда из Европы в степь отправились первые путешественники, например Карпини. В Европе никто даже и не слышал о Монголии и не имел представления о ее жителях до того самого момента, когда на западные страны обрушились передовые отряды конного войска Чингисхана. Откуда появились эти свирепые всадники, было настоящей загадкой. Утверждали даже, что они, будто исчезающее под землей озеро — только наоборот, — явились из самого ада, проскакав верхом через трещину в земной поверхности. Европе пришлось иметь дело далеко не с бездарными дикарями. Первое вторжение возглавил Субудай, простой человек из монгольского племени, ставший большим военачальником, — именно ему Чингисхан поручил глубокую разведку. Военный историк Лидцел Гарт полагал, что по стратегическим способностям с полководцем монгольского племени и его повелителем мог сравниться лишь Наполеон. Отряды Субудая два года сражались вдали от своей страны без поддержки, обогнули Каспийское море, совершив переход в 5000 миль, разгромили двадцать государств, одержав при этом победу и над войском, собранном русскими князьями, а затем организованно отступили столь же загадочно, как и появились, оставив за собой мрачные легенды о монгольской орде. Потрясенные европейцы, пережившие вторжение, рассказывали, что монголы — каннибалы, едят сырое мясо и ездят на гигантских конях.

Спустя почти восемь столетий страхи развеялись не до конца. При упоминании монголов или Монголии первыми ассоциациями могут быть «желтая угроза» — вторжение жестоких варваров; кто-то вспомнит и о монголизме, как называют иногда болезнь Дауна (врожденное заболевание, связанное, как теперь известно, с присутствием лишней хромосомы, приводящее к нарушениям в развитии). Неудивительно и то, что врач викторианской эпохи, впервые идентифицировавший это отклонение, назвал его так именно потому, что больные напоминали ему карикатурное изображение монгольского лица.

Эти опасения не особенно развеялись и после того, как в конце XIX и начале XX века в Монголии побывали немногочисленные западные путешественники. В целом они описывали монголов как народ вырождающийся и грязный. Авторы ужасались чудовищной запущенности и нищете, апатичности жителей, а также огромному количеству жрецов (лам), бродящих по стране, попрошайничающих и распространяющих сифилис, в результате чего заражено 90 процентов населения. Иностранные путешественники утверждали, что монголы неспособны усердно трудиться. Пржевальский, по фамилии которого названа дикая лошадь, напрямую заявлял, что «наиболее поразительной чертой их характера является леность».

Вся их жизнь проходит в праздности, что вполне соответствует их пастушеским занятиям. Заботиться им приходится лишь о своей скотине, и даже этим они не особенно утруждаются. Кони и верблюды пасутся в степи без всякого присмотра, и летом их требуется лишь напоить из ближайшего колодца. За стадами овец и другой скотины ухаживают женщины и дети. Богатые нанимают пастухов из числа нищих бездомных бродяг. Доить коров, сбивать масло, готовить еду и выполнять остальную работу по дому приходится женщинам. Мужчины, как правило, ничем не заняты и лишь скачут верхом от юрты к юрте [как называют здесь войлочные палатки], пьют чай или кумыс и болтают с соседями.

Почти такое же впечатление сложилось и у англичанки Беатрис Балстрод, побывавшей в Монголии перед началом Первой мировой войны. «Монголы никогда не работали, и, скорее всего, никогда и не станут», — утверждала она в своей книге «Путешествие по Монголии», совершив две вылазки в Монголию из Китая, где уже успела много попутешествовать[5]. Первый раз она ездила на запряженной волами повозке и верхом и добралась до Внутренней Монголии, а во второй раз через Сибирь прибыла в столицу, называвшуюся тогда Ургой. Представления о беззакониях и междоусобицах в тогдашней Монголии были таковы, что во вторую экспедицию она взяла целых четыре единицы огнестрельного оружия: охотничье ружье, разобранное на части и спрятанное в чемодане среди белья, маузер, большой револьвер кольт под непромокаемым плащом и «еще один пистолет поменьше в кармане». Эта женщина, напоминавшая ходячий арсенал, убедила корреспондента «Таймс» в Пекине Дэвида Фрейзера написать предисловие к ее книге, и он выказал искреннюю поддержку представлению мисс Балстрод о монгольском народе: «Она особенно ярко раскрывает особенности характера монголов. Монгол простодушен, доволен жизнью, добросердечен, чрезвычайно ленив и, судя по всему, полностью лишен практических способностей. Сам по себе его характер служит причиной его бед, как прошлых, так и нынешних. Короче говоря, он не приспособлен для конкуренции с внешним миром».

Корреспондент «Таймс», мисс Балстрод и другие, критиковавшие монголов, не осознавали, что по самой своей культуре этот народ не выносит усердной и однообразной работы. Единственным достойным, с их точки зрения, занятием является выращивание овец, крупного рогатого скота, верблюдов и лошадей на пастбищах, когда пастух свободен направляться, куда пожелает, подчиняясь только переменам времен года. Сама мысль о земледелии вызывала ужас. Пахарь, идущий за плугом, представлялся монголам человеком связанным, склоняющимся над грязью, как раб. Когда в начале 1920-х годов в стране в качестве эксперимента попробовали внедрить пахотное земледелие, монгольские араты проявляли удивительное беспамятство: засеяв поле, они уходили и не возвращались за урожаем.

Тем, кто смотрит на Монголию с высоты, она и сегодня может показаться огромным пустым пространством. Страна раскинулась на три часовых пояса, при этом в ней имеется лишь один крупный город и всего 500 населенных пунктов имеют более 500 жителей. С самолета видны унылые голые степи, и ничто не выдает присутствия человека, за исключением маленьких точек — это стада овец, пасущиеся на каменистых склонах. Через каждые тридцать-сорок миль видны аккуратные белые шарики, похожие на шампиньоны; это гыры пастухов — круглые войлочные шатры, в которых монголы жили задолго до времен Чингисхана; на Западе гыр чаще называют юртой, и именно последнее название предпочитал полковник Пржевальский. В Улан-Баторе, где с жильем постоянные сложности, сотни гыров расположены так, что образуют улицы, кварталы, целые пригородные районы. Каждый гыр электрифицирован, но ни водопровода, ни канализации в них нет; по ночам эти жилища заливает яркий белый свет телеэкранов. Гыр, который может показаться анахронизмом, в современном городе в некоторых отношениях оказывается более удобен, чем унылые многоквартирные здания советского вида, обшарпанные фасады которых обезображены потеками ржавчины от железных балконов, повсюду свисают уродливые плети наружной электропроводки, за исписанными хулиганами дверьми — грязные лестницы. Пусть в квартирах в бетонных зданиях есть центральное отопление и водопровод, но с наступлением зимы обитатели и городских, и сельских юрт (гыров) покрывают крышу и стены своих жилищ дополнительными слоями войлока, чтобы защититься от обжигающего холода. На протяжении последних семидесяти лет коммунистический режим вынуждал простых монголов отказываться от привычного образа жизни, и эти однообразные многоквартирные дома можно считать наиболее удручающим его наследием.

Коммунисты пришли к власти в 1921 году, когда Монголия ненадолго обрела независимость; после многовекового китайского господства страна была совершенно неразвитой, замерев в феодальном состоянии. Независимое монгольское государство не успело окрепнуть и не выдержало волны потрясений, последовавших вслед за русской революцией по всей Центральной Азии. С севера, из Сибири, в страну вторглись шайки головорезов, возникшие после крушения царской империи.

Из всех вторгавшихся в страну самым эксцентричным и самым разрушительным был «безумный барон», чьи выходки возможны только в таком глухом уголке Земли. Представитель древнего прибалтийского рода, младший офицер Белой армии, покинувший затем ее ряды, барон фон Унгерн-Штернберг прибыл в Монголию и захватил власть при помощи отребья царской армии — это боевое формирование он с размахом окрестил Азиатской конной дивизией. На портрете мы видим мужчину лет сорока, и во внешности его читается сумасшествие; у него высокий лоб, переходящий в залысины; безумно куда-то уставились светлые глаза. Одет он в монгольский национальный костюм, высокий воротник которого застегнут на традиционные «косички». На плечах у барона эполеты, на груди — Георгиевский крест. Неожиданная смесь восточного и западного в его костюме напоминает его планы, также представлявшие собой сочетание разнородных элементов. Он намеревался вернуться в Сибирь во главе монгольской армии, прогнать красных и основать восточноазиатское государство, преданное царю. Во время его недолгого правления по Урге прокатилась волна казней, грабежей и поджогов. Возглавляемые им бандиты убивали любого, принятого за большевика. Они пробудили к себе такую ненависть, что, когда на монгольскую столицу стала наступать Красная армия, безумному барону и его приспешникам пришлось поспешно отступить из города в сопровождении немногочисленных присоединившихся сторонников его имперских замыслов. 21 августа 1921 года он был схвачен солдатами Красной армии и увезен в Новосибирск, где его и расстреляли месяц спустя. Рассказывали, что судья предложил ему свободу при условии, что барон споет первый куплет «Интернационала». Он ответил, что готов это сделать при условии, что сначала судья споет гимн царской России. К тому времени, благодаря работе засланных из Сибири агентов, владевших монгольским языком, Красной армии удалось надежно взять под контроль Ургу — город, переименованный позднее в Улан-Батор. Красные «присматривали из-за кулис» за тем, как едва оперившаяся монгольская компартия провозгласила новый режим, — так Монголия стала вторым по счету коммунистическим государством.

Начиная с этого момента история Монголии копировала то, что происходило в Советском Союзе. Коммунисты Монгольской народно-революционной партии старательно повторяли за Москвой все политические перемены — сначала сталинизм, затем эпоху Брежнева, а в последние годы — громкие призывы к реформам. Теоретически, Монголия претерпела модернизацию и индустриализацию, а также «советизацию». Это было новое, прогрессивно настроенное государство, отринувшее феодальное прошлое и двигавшееся к светлой заре новой, социалистической жизни. И все же, по сообщениям западной прессы, весной 1990 года, на первой же демонстрации в Улан-Баторе с призывами к демократизации, в толпе монголов шел человек с плакатом: «Мужчины и женщины Монголии! На коней!!!»

Глава 3. Сокровенное сказание

На нашей первой встрече Ариунболд познакомил меня со своим товарищем, Герелом, вошедшим в кабинет как раз во время нашей беседы, которая то и дело стопорилась. Герел соответствовал образу потомка орды гораздо больше Ариунболда. Для монгола он был достаточно высок — не менее шести футов, и в его внешности чувствовалась непокорная сила. Свирепое с виду лицо обрамляли угольно-черные волосы, довольно длинные и немытые, а усы и борода в стиле Фу Манчу делали его облик еще более устрашающим. Речь его была отрывиста, так что казалось, что он копит в себе гнев и в любой момент готов взорваться от ярости.

По профессии Герел был скульптором, и его длинные тонкие пальцы и изящные руки резко контрастировали с пугающей манерой поведения. Это был настоящий мачо. Страстно увлеченный охотой, он создавал скульптурные изображения оленей, медведей и баранов с витыми рогами. В качестве материала для фигурок он предпочитал кость или олений рог, а при оформлении своих работ использовал природный камень, войлок и кожу. На полу его крошечной квартиры была расстелена шкура медведя, одного из десятков тех, которых ему довелось пристрелить. Из-за дивана у Герела торчали ружья; он с гордостью показывал многочисленные шероховатые черно-белые фотографии, которые изображали привалы охотников, охотничьи партии или охотников, гордо стоявших над убитой дичью.

Оба они были романтиками, и Герел, и Ариунболд, но если Ариунболд был служащим, лелеял карьерные мечты, то Герелу доводилось работать в охотничьих партиях проводником, и он умел готовить на костре, объезжать лошадей и привязывать вьюки к седлам. Он ходил с важным видом, и не приходилось сомневаться в том, что это человек с сильным характером, пусть довольно неуравновешенный. Внешне он мог показаться неприветливым, но в действительности, как я впоследствии обнаружил, Герел был очень искренним, всегда готовым помочь и всей душой болел за успех экспедиции, хотя в день нашей первой встречи он почти ничего не говорил и только хмурился, отчего лицо его выглядело недружелюбным.

Мы с Ариунболдом договорились, что я сообщу ЮНЕСКО о новом направлении, которое принял проект, а Ариунболд начнет искать лошадей и подберет подходящий состав участников экспедиции с монгольской стороны.

После моего первого визита в качестве сопровождающего туристической группы я приезжал в Улан-Батор еще дважды — в октябре 1989 года, а затем в апреле следующего года. Каждый раз я пытался добиться принятия четкого плана экспедиции, надеясь, что амбициозные, но весьма смутные замыслы Ариунболда приобретут некоторую определенность. Стремясь как можно скорее приступить к реализации хотя бы части проекта, я предложил Ариунболду уже этим летом проскакать верхом вместе с его группой через всю Монголию, до самой советской границы, и там оставить лошадей. Таким образом они приобретут практический опыт, на который можно будет затем опираться при планировании трансконтинентального похода и который позволит мне оценить, действительно ли возможно осуществить задуманное монголами грандиозное путешествие до самой Франции. Но Ариунболд хотел отложить экспедицию не меньше чем на год, а затем совершить большой поход и без остановок доскакать до Европы. Объяснить, зачем ему нужно откладывать начало предприятия, он не мог — я так и не узнал, с чем это было связано, — так что мне пришлось проявить немалое терпение, пока я наконец не дождался от него согласия и он признал, что при поэтапной реализации плана мы ничего не потеряем.

В то же время каждый мой визит в Улан-Батор показывал, что мои монгольские знакомые все больше убеждаются, что этот проект должен стать предприятием монгольским, и осуществляться он будет так, как принято у монголов. Весьма неожиданно для себя я понял, что мне нравится моя новая роль — роль наблюдателя и консультанта. Было замечательно смотреть, давать советы и не тревожиться самому о практических вопросах. Даже тогда, когда мои рекомендации игнорировали, я понимал, что, пока экспедиция проходит на монгольской территории, проект будет носить подлинно монгольский характер, и у меня будет возможность столь необычным образом узнать, как организуют свои дела современные монголы. Кроме того, я говорил себе, что сотрудничество Ариунболда и Герела выглядит многообещающим. Один был чиновником, способным решать административные вопросы; другой — человеком, имеющим большой опыт походов, который сможет организовать практическую сторону этого честолюбивого предприятия. У меня сложилось впечатление — как потом оказалось, ошибочное, — что у них большой опыт совместной работы. На самом деле вместе они лишь несколько раз отправлялись ненадолго поохотиться.

В конце концов Ариунболд все же решил, что нам следует проделать первую часть пути, по Монголии, уже летом и отправиться в путь в июле. Герел усовершенствовал этот план, предложив в мае совершить пробное путешествие в пустынный район Хэнтэй, наиболее тесно связанный с деятельностью молодого Чингисхана. Мне показалось, что пробный поход — отличная мысль. У меня будет возможность испытать в полевых условиях мое собственное снаряжение, в особенности небольшую камеру, которую я собирался взять с собой, а мои товарищи смогут оценить монгольских добровольцев, вызвавшихся участвовать в основной экспедиции.

И снова никто не мог четко объяснить, куда и как далеко мы направляемся. Хороших карт у нас не было — либо их распространение ограничивалось по соображениям безопасности, либо, что вероятнее, карты попросту не печатали для широкого пользования. Но я понял, что нам предстоит провести в пути неделю или более того, и мы поднимемся на гору к северо-востоку от Улан-Батора в регионе, называемом Хэнтэй. Герел подготовил две овальные бронзовые таблички, каждая длиной около двенадцати дюймов, которые он намеревался там установить. На одной Чингисхан изображался красивым мужчиной лет тридцати — в этом возрасте он впервые возглавил боевой отряд. Другая была выполнена на основе знаменитого портрета Чингисхана, хранящегося в Императорском музее на Тайване. Эта картина, созданная через поколение после смерти Чингисхана китайским придворным художником, представляет человека, положившего начало новой императорской династии в Китае, династии Юань. Здесь Чингисхан показан в намного более старшем возрасте, когда монгольская армия уже покорила Северный Китай и захватила Пекин. Поскольку работать с натуры у китайского художника не было возможности, он подсознательно превратил Чингиса в китайского правителя, изобразив его с миндалевидными глазами, мягко очерченным ртом, гладкой кожей и длинной тонкой бородкой. В результате на портрете Чингисхан более похож на образцового конфуцианца, чем на степного полководца, собственными усилиями пришедшего к власти.

Обе таблички лежали на грязном, потрепанном брезенте, а Герел склонялся над ними — мы собирались отправиться в нашу пробную экспедицию, через семь месяцев после моего первого визита в Улан-Батор. Герел аккуратно приклеивал бронзовые таблички на мраморные плиты, напоминавшие небольшие надгробия, которые нам предстояло установить в определенных местах. На каждой плите была высечена подобающая надпись, выполненная по вертикали элегантным монгольским шрифтом и подкрашенная красной краской. Сам этот алфавит являлся непосредственным наследием гения Чингисхана, а сейчас его применение говорило о том, что в современной Монголии настало время перемен. Монголы маниакально пробовали один шрифт за другим — возможно, сказывалась то, что страна расположена на перекрестке культур, — и в разные периоды времени в стране применялись десять различных алфавитов, созданных на основе тибетского письма, ближневосточной письменности и кириллицы. Но до прихода Чингисхана к власти монголы либо не имели письменности, либо не ощущали необходимости ею пользоваться. Поэтому Чингисхан приказал своим чиновникам взять древний алфавит, применявшийся в Центральной Азии уйгурами, и именно эта форма письменности была официально принята для управления огромной империей. Она широко использовалась в Монголии более 700 лет, но затем, в 1941 году, алфавит оказался в немилости у коммунистической партии. ЦК нашел его архаичным и отсталым. В связи с этим был издан закон о том, чтобы постепенно прекратить его использование, заменив «современным» — то есть кириллицей, которой пользовались русские наставники.

Всех монголов должны были обучить кириллице, а монгольский алфавит в школах изучать перестали. Реализация этой непродуманной реформы затянулась из-за Второй мировой войны до 1945 года, а вскоре после ее внедрения возникли непредвиденные последствия, нежелательные для монгольского языка. Многие звуки и оттенки устного монгольского невозможно должным образом передать кириллицей, и устная речь, оказавшись в смирительной рубашке новой письменности, стала упрощенной и менее естественной. Монголы, гордившиеся своими традициями, начали с завистью смотреть на китайскую провинцию Внутренняя Монголия, где, по иронии судьбы, местные монголы по-прежнему пользовались монгольским алфавитом.

Теперь, сорок пять лет спустя, делаются попытки устранить последствия этого ошибочного решения. Руководство страны недавно заявило, что монгольская письменность будет возрождаться в рамках программы либерализации. Есть также планы, еще не вполне определенные, снова сделать этот алфавит официальным вариантом государственной письменности, хотя никто не знает, в какие суммы это обойдется. По некоторым оценкам, только замена пишущих машинок в правительстве потребует расходов, превышающих весь бюджет правительственной службы за два года. И, конечно же, было бы немыслимо, будь надписи на созданных Герелом табличках с портретом Чингисхана выполнены кириллицей, чуждой монголам.

Для надписей Герел взял цитаты из повествования, трепетно почитаемого всеми, кто изучает биографию Чингисхана. Точно неизвестно, кто и зачем написал подлинник этого текста, но «Сокровенное сказание монголов» считается одним из наиболее примечательных литературных произведений Центральной Азии и, возможно, самой необычной письменной хроникой из всех, созданных когда-либо кочевниками.

Обладатель великолепного имени, архимандрит Палладий, священник и ученый, служивший в русской миссии в Пекине, произвел сенсацию, когда в 1866 году сообщил, что обнаружил в китайских архивах неизвестное ранее произведение, в котором деятельность Чингисхана описывалась с точки зрения монгола. Открытие Палладия потрясло безмятежных востоковедов. До того времени общепризнанным фактом считалось то, что сложность изучения номадических культур связана с тем, что в них отсутствуют памятники письменности. Кроме того, вследствие кочевого образа жизни они редко оставляют после себя значительное археологическое наследие. Тем не менее опубликованная Палладием сага, написанная вскоре после смерти Чингисхана, рассказывала о происхождении монголов, а также сообщала о рождении, приходе к власти и невероятных достижениях величайшего из монголов.

Оказалось, что открытие Палладия было лишь началом. В течение последующего десятилетия в Китае, как в частных библиотеках, так и в официальных архивах, начали находить другие фрагменты, а также другие варианты «Сокровенного сказания монголов». Было похоже, что китайским ученым о существовании этого уникального документа было известно уже столетия, но они не придавали ему особого значения. Ведь это повествование рассказывало о варварах-монголах, а не о Китае, сердце цивилизованного мира. «Сокровенное сказание монголов» задает изысканные загадки, в решении которых до сих пор не достигнуто всеобщего согласия. Эти спорные моменты связаны с тем, что исходный текст был написан на монгольском, сохранившиеся экземпляры переписаны китайскими писцами, не применявшими монгольского алфавита. Звуки монгольского языка они старались передать знаками китайской грамоты, как фонетические символы. Они очень старались и даже составили глоссарий, в котором разъяснялись значения некоторых наиболее трудных для понимания монгольских слов, и, похоже, этот текст использовался китайцами в качестве учебника для подготовки устных и письменных переводчиков, работавших с монгольским языком. Но при переводе повествования на китайский в тексте, конечно же, образовались неясности, а первоначальный вариант, на монгольском, так и не удалось найти. Одна, по меньшей мере, из бесценных копий исчезла в сумятице китайской гражданской войны, и востоковедам потребовалось более столетия на то, чтобы восстановить хоть в какой-то степени исходный монгольский текст; многое в нем по-прежнему остается не вполне понятным.

Принято считать, что «Сокровенное сказание монголов» предназначалось для того, чтобы потомки Чингисхана узнали официально признаваемую историю происхождения знаменитого предка, и, как думают некоторые специалисты, текст стали называть «сокровенным», поскольку читать его дозволялось только членам императорской семьи. Другие полагают, что это название объясняется тем, что памятник имел небольшое распространение. Как бы то ни было, в «Сокровенном сказании» слышатся отзвуки голоса сказителя, напевающего членам племени, собравшимся у походного костра, легенды о появлении народа и о приходе к власти того, кого все монголы до сих пор почитают как отца нации.

Место, где мы с Герелом и Ариунболдом назначили нашу встречу, упоминалось, как они мне сказали, в «Сокровенном сказании»; располагалось оно на берегу небольшого озера, называемого Голубым и расположенного примерно в 190 милях к северо-востоку от Улан-Батора. Был конец мая, но долгая монгольская зима еще не отступила. Осока у берега обледенела и потрескивала, стаи ворон каркали на голых деревьях, а само озерцо, ширина которого составляла не более полумили, было на три четверти покрыто тающим льдом. В глубоких ложбинах, куда не попадали лучи солнца, оставались островки смерзшегося снега, а трава на крутом склоне холма, возвышавшегося на дальнем берегу озера, иссохла и побурела. Склон был обезображен лозунгом, выложенным камнями, — он прославлял победу октябрьской революции в России. Мы же, по иронии судьбы, прибыли сюда, чтобы почтить событие совершенно иного характера. Именно здесь мы должны были установить первую из табличек работы Герела, предназначенную увековечить память о том дне, когда, примерно 800 лет назад, несколько ничем не примечательных монголов собрались здесь, чтобы поклясться верно служить двадцативосьмилетнему Темучжину. Их обеты верности были одновременно и иносказательны, и просты. Один из пришедших обещал стать поваром своего нового повелителя, другой — его лучником, третий — главным пастухом отары, четвертый обязался пасти коров, пятый — чинить повозки. Несколько человек присягнули служить телохранителями. Один дал клятву, которая архаичным стихом «Сокровенного сказания» передавалась так:

Для тебя обернусь я мышкой —

Буду в дом собирать-запасать.

Обернувшись черной вороной —

Все, что под руку, в дом загребать.

Обернусь я теплой попоной —

Буду тело твое согревать.

Обернусь я покровной кошмою —

Буду юрту твою покрывать[6].

Через двадцать лет имена членов этой компании наводили ужас почти по всей Азии. Темучжин, сменив имя, стал Чингисханом, а его верная «мышь» — полководцем Субудаем, возглавившим конницу, которым так восхищался Лиддел Гарт и который, как напишут потом историки, «покорил 32 государства и одержал победу в 65 решающих сражениях».

А в мае 1990 года на этом месте стояла дюжина монголов, наблюдавших за тем, как Герел возится с бронзовой табличкой; я только через какое-то время понял, что в пробном походе нас будет сопровождать группа профессиональных художников, а также двое волонтеров. Последних отличала особая одежда, нечто вроде униформы члена экспедиции: новенькие темно-бордовые дээлы и тяжелая войлочная обувь с еще не потускневшей вышивкой на боковой стороне. Они надеялись, что их включат в состав верхового похода во Францию; по специальности они были врачом и ветеринаром — это Ариунболд тоже взял из моего первоначального проекта экспедиции.

Доктор, весьма застенчивый молодой человек, носил неожиданную для монгола модную прическу — «конский хвост». Его товарищ, ветеринар средних лет, очень напоминал Самсона: грудь, как бочка, и привлекательное морщинистое лицо. Он носил широкий кожаный ремень, как у тяжелоатлета, а на голове — традиционную монгольскую островерхую шапку; к моему удивлению, он всякий раз, когда начинался дождь, накрывал ее полиэтиленовым пакетом. Ветеринар оказался шарлатаном. Он любил прихорашиваться, а размер его талии объяснялся обжорством. В течение последующих нескольких дней он большую часть времени вертелся у костра, ожидая возможности съесть еще одну порцию, а потом и третью. Что же до его ветеринарных навыков, выяснилось, что в лечении и уходе за животными местные погонщики разбирались лучше него. В состав экспедиции его включать не стали.

Молодой врач тоже оказался непригоден для похода, хотя он вел себя тихо, был приятен в общении и изо всех сил старался помочь, где только мог. Его непоправимый недостаток состоял в том, что он относился к тем очень немногим из встреченных мною монголов, кто держался в седле неуклюже и так и не научился сколько-нибудь уверенно ездить верхом. Доктор трясся на лошади, страдая от огромного неудобства, а стоило ей шарахнуться, как он падал. Всем было его жаль, в том числе и художникам: среди живописцев, писавших маслом и акварелью, а также скульпторов, было несколько весьма умелых наездников.

Все они были членами Союза художников Монголии; как я предположил, их пригласил в пробный поход Герел, поскольку их присутствие придавало походу полуофициальный статус «профсоюзного проекта», а также, что не менее важно, из-за того, что они внесут средства на оплату взятых напрокат лошадей и помогут заплатить проводникам, помощь которых нам потребуется в горах. Очевидно, ранее в Монголии не предпринималось ничего подобного нашей экспедиции, и приходилось подстраиваться под административное мышление, сложившееся в стране.

Я сразу заметил, что принятие решений было делом, которым монголы занимались сообща. По любому вопросу, будь то программа на день, число лошадей, маршрут или способ надевания седла, велись долгие споры, в которых участвовали все, независимо от того, разбирались они в обсуждаемом вопросе или нет. Участники обсуждения подходили, высказывали свое мнение, а потом возвращались к другому занятию современных монголов — ремонту сносившихся шин.

До места встречи мы добирались из Улан-Батора по холмистой местности и в пути провели шесть часов. Нашим транспортом были самые различные джипы и внедорожники, которые мы для этого случая выпросили у различных государственных организаций и кооперативов. Рабочее состояние этого транспорта поддерживалось путем «монголизации» — так шутливо обозначалось добывание необходимых запчастей из хлама и последующая их переделка. У джипа, таким образом, могло быть треснутое лобовое стекло, переставленное с похожей машины, разбившейся в аварии, задний мост — еще от одного пострадавшего транспортного средства, другой модели, и коробка передач, снятая с небольшого автомобиля. Второстепенные детали, например фары и зеркала, прикреплялись кусками проволоки или веревки, а иногда просто отсутствовали. С такими автомобилями-гибридами нам приходилось, естественно, часто останавливаться для ремонта, а шины вечно находились в ужасном состоянии.

Удручающее состояние транспортных средств лишний раз напоминало о том, сколь трудно организовать экспедицию там, где ни у кого нет возможности достать надежное оборудование и снаряжение. Было совершенно очевидно, что Монголия находилась в самом конце длинной цепи снабжения, начинавшейся где-то в СССР. Почти вся ввозившаяся в страну техника была советским старьем. И, конечно, продолжительности службы транспортных средств никак не способствовало то, что в Монголии по-прежнему практически не было дорог с твердым покрытием. Из одного населенного пункта в другой приходилось ехать по колеям от колес машин, которые проехали ранее, — по степи, через горные перевалы, через речные отмели. Мостов не было. Когда колея становилась слишком глубокой, водителю оставалось только выбраться из нее и проложить по нетронутому грунту новую. В любом автомобиле пассажиров сильно трясло, а колеи вовсе не украшали местность. Во все стороны тянулась сеть дорог, шрамами рассекавших лицо земли.

Ариунболд пригласил и переводчика; это был доктор Бошиж, воплощавший в себе те неожиданные контрасты, которые я вновь и вновь встречал в современной Монголии. Кардиолог по образованию, он не работал по специальности, и это в стране, где отчаянно не хватало врачей. Свободомыслящий, он жил в тоталитарном государстве; человек, мечтавший стать успешным политиком, в преддверии первых в стране свободных выборов, в решающий момент уехал на рыбалку. Как и все образованные монголы, «доктор» свободно говорил по-русски, поскольку русский язык был обязательным предметом в школе и являлся подспорьем для любых видов дальнейшего образования; кроме того, он очень хорошо говорил на английском, а еще самостоятельно освоил немецкий и французский. Медицинское образование он получил в Будапеште, так что на венгерском говорил бегло, а после непродолжительной работы в одной из больниц Стокгольма немного овладел шведским. Он любил лошадей, но ненавидел верховую езду, а еще очень страдал от сенной лихорадки — эта болезнь создает серьезные неудобства в краях, где пыльцы летом в воздухе больше, чем в большинстве стран мира. И все же Док никогда не сдавался. Его имя означало «Основательный»; впоследствии он сопровождал меня во всех моих путешествиях и оказался совершенно необходимым. Добродушный, целеустремленный, он любил животных и был чрезвычайно сведущим человеком. А еще Док в любую поездку брал складную удочку, так что именно он позволял нам разнообразить наш весьма небогатый рацион.

Два других члена команды составляли ядро нашего пробного похода. Пол Харрис прибыл вместе со мной, чтобы делать фотографии. Пол, англичанин тридцати лет с небольшим, работал профессиональным фотографом в Лондоне; я познакомился с ним в Ирландии, в моей родной деревне, куда он прибыл фотографировать по заданию редакции. Позднее, когда я написал ему с вопросом, не хотел бы кто-нибудь из его знакомых отправиться в экспедицию в Монголию, он тут же вызвался ехать сам, поскольку его более всего интересовала съемка на открытом воздухе; кроме того, он стремился к новым впечатлениям. Я не сомневался, что Пол будет хорошим спутником. Он уже бывал в горных экспедициях в Южной Америке и Непале, пылал энтузиазмом и умел приспосабливаться к ситуации. И, что самое главное, он старался сделать свою работу как можно лучше, даже тогда, когда для этого требовалось встать задолго до рассвета, чтобы оказаться в наиболее удачной точке и успеть сделать снимок при наиболее подходящем освещении.

Байяр же был направлен в качестве второго оператора помочь мне снимать документальный фильм о нашем путешествии. Байяр был сотрудником монгольской телестудии — эта организация с названием более внушительным, чем она сама, располагалась в обшарпанном здании возле улан-баторской телевышки. Когда-то в прошлом, должно быть, монгольская телестудия была солидной организацией и выпускала новостные ролики и небольшие документальные фильмы типа тех, которые предпочитали снимать в странах Восточного блока. Как и во всем мире, киносъемки новостей стали вытесняться видеосъемкой, и телестудия пришла в заметный упадок, так что ветеранам с кинокамерами и операторам звукозаписи приходилось нелегко — они были вынуждены работать на старенькой технике, а все финансирование доставалось их блистательным собратьям с видеокамерами. Байяр стойко придерживался старых традиций, то есть съемки на кинокамеру. Сын пастуха, он обучался в московской школе кино, где прошел краткий курс киносъемки, проводившийся в рамках подготовки кинооператоров из «дружественных соцстран», а по возвращении получил распределение на монгольскую телестудию, где проработал двадцать лет. Это был стройный человек маленького роста, подвижный и остроумный. Мы с Полом поразились, узнав, что он уже дедушка. Это казалось невероятным — настолько Байяр походил на мальчишку.

Байяр прибыл к месту встречи с видавшей виды кинокамерой, которой было, пожалуй, лет тридцать, не меньше; во время съемки она тихо ворковала. Эту старушку он ставил на тяжелый деревянный штатив, тоже «винтажный», и перед тем, как посмотреть в видоискатель, поворачивал свой островерхий головной убор из кожи задом наперед. В галифе и черных кожаных сапогах он будто сошел с экрана голливудского фильма двадцатых годов. Техника съемки у него не была идеальной — в мешке для смены пленки было полно пыли и волосинок, а отснятые катушки он не убирал в металлические коробки, а небрежно заворачивал в потрепанные черные бумажные пакеты, — но его жизнерадостное отношение к делу было огромным плюсом. Он вырос на природе и умел обращаться с лошадьми и разбивать лагерь не хуже остальных членов группы, а во время пробного походу потряс меня тем, что положил свою массивную камеру, у которой было столько выступающих деталей и металлических углов, в тонкий полотняный мешок и повесил себе за спину. Так делать не рекомендуется, но противоударных чехлов для кинокамеры в Монголии не достать. Камера при каждом шаге лошади колотила его по ребрам; должно быть, это было мучительно больно. И все же всякий раз, когда я встречался с ним взглядом, Байяр хитро подмигивал и широко улыбался. Ему исключительно шло его имя, означавшее «счастливый».

Герел заранее договорился о прокате лошадей и предоставлении проводников с местной сельскохозяйственной коммуной. По воле партийных теоретиков и чиновников сельская Монголия разделена на провинции, так называемые аймаки, дробившиеся, в свою очередь, на более мелкие единицы — сомоны. Сомон по сути представлял собой территорию, на которой работал большой коллектив, или коммуна, организовывавшая труд всех жителей данной территории. У сомона имелась собственная администрация — так называемый центр сомона, иногда представлявший собой всего пару дюжин построек и небольшую взлетно-посадочную полосу с грунтовым покрытием. Здесь, как это бывает в классической централизованно управляемой экономике, сомонный комитет руководил жизнью пастухов и их семей, распределял общественные стада, обеспечивал всем необходимым, и ему же члены коммуны сдавали продукцию, направляемую затем центральному руководству страны. При этом каждый пастух имел право держать некоторое количество животных в собственном хозяйстве; соотношение частного и общественного поголовья зависело от правил, действующих в соответствующий период, и от характера местности — доля крупного рогатого скота и лошадей, принадлежавших частным владельцам, доходила до 15 процентов.

И вот утром 17 мая в лагерь прискакали полдюжины пастухов, каждый из которых привел еще три-четыре лошади: часть принадлежала частным владельцам, остальных нам выдало напрокат коллективное хозяйство. Трудно сказать, кто в этом разношерстном сборище выглядел пестрее — всадники или лошади.

Разномастные животные привычны для этих мест — угловатые, низкорослые, нечесаные, неподкованные, головы слишком крупные по сравнению с туловищами, да и сложение неказистое. Все они были меринами, поскольку кобыл в Монголии держат ради молока и для разведения, а жеребцов оставляют мало — последним часто не стригут гриву, и она вырастает до земли, так что кажется, что конь вот-вот на нее наступит. В то утро мы увидели обычных рабочих меринов — это были неухоженные, малосимпатичные, но невероятно выносливые создания, в которых совершенно не чувствовалось работы селекционеров и не было ни капли грации. Эти животные только что пережили обычную для Монголии зиму, во время которой им случалось стоять хвостом к ветру, когда выли метели, принесенные из Сибири; лошадки добывали себе пропитание, когда растения уже погибли от лютых морозов. Именно таких лошадей выбрал для своей антарктической экспедиции капитан Скотт, и они тащили его сани в начале похода к Южному полюсу, и с их помощью войска Чингисхана могли форсированным маршем проходить 80 миль в день. Теперь же нам с Полом предстояло самим скакать на них.

Пастухи казались не менее выносливыми; все они были одинаково одеты: высокие черные сапоги, поношенные рабочие дээлы, на голове — либо шерстяная шапка с кисточкой, либо поношенная фетровая шляпа с полями, придавшая им поразительное сходство с южноамериканскими гаучо. Они тихо подъехали к краю лагеря, привязали к деревьям своих полудиких лошадок, чтобы животных не напугали незнакомцы, а потом прошли в лагерь, где их угостили чаем и сигаретами. Они с любопытством глянули на нас с Полом, а затем вежливо переключили внимание на наших монгольских товарищей, все еще не закончивших обсуждать планы. Следить за ходом разговора было невозможно. Во-первых, лица монголов казались мне особенно непроницаемыми, настолько бесстрастными, что по сравнению с ними даже лица китайцев могли бы показаться красноречивыми. Во-вторых, в монгольском языке мне было не за что зацепиться. Хотя он, как утверждают, относится к алтайской группе языков и родственен турецкому, монгольский настолько не похож на современный турецкий, что я, несколько месяцев во время путешествия по следам крестоносцев общавшийся с жителями турецких деревень, не мог разобрать ни слова в резком и быстром разговоре на монгольском. Когда спорившие начали выходить из себя, голоса их зазвучали громче и на более высокой ноте, и наконец разговор стал напоминать стычку двух котов, фыркающих и брызжущих слюной до тех пор, пока один не бросится на другого.

Док стоял и не вмешивался; отсутствие должного планирования явно не производило на него впечатления. Он перевел нам, что пастухи привели слишком мало лошадей и придется подождать еще день, чтобы пригнали еще. В то же время, жители «ближнего» — то есть расположенного в нескольких часах езды — поселка подарили нам овцу для праздничного пира. Наступил вечер, а овцы все не было. Температура опустилась ниже нуля. На берегу озера стояли четыре маленьких деревянных лачуги, предназначенные, должно быть, для рыбаков или туристов. Мы с Полом вошли в один из домиков и, подметя мышиный и птичий помет, разложили спальные мешки на деревянном полу. В полночь послышался скрежет грузовика российского производства. Выглянув из спального мешка, я увидел, как из кузова вытащили перепуганную тощую овцу, подвели ее туда, где светили фары, и зарезали. На приготовление мяса ушло еще два часа, а в три часа ночи меня разбудил Док. Он сунул мне под нос обжигающе горячую металлическую миску. «Вот что я вам принес, это поможет не мерзнуть», — заботливо сказал он. У меня не хватило духу отказаться от щедрого подношения, и я выпил невыносимо горячее пойло. Оно было жидким и жирным, и скользкие кусочки отварного овечьего сердца и легких скользнули мне в горло. На следующий день утром в лагере появился местный секретарь партии в сопровождении примерно десятка функционеров, в своих темных деловых костюмах выглядевших очень неуместно. Секретарь был молод — никак не старше тридцати — и ему не меньше, чем всем остальным, хотелось почтить произошедшие в этих краях события, связанные с Чингисханом. У него даже был значок с портретом Чингисхана — для члена партии такое еще три года назад было немыслимо. Основным событием утра стала типичная для коммунистических стран церемония: всем должны были вручить памятные медали, хотя мы еще ничем не успели их заслужить. Герел сделал массивные медальоны, на одной стороне которых был монгольский гонец, скачущий на Запад. На обратной стороне была изображена пайцза, знаменитый «паспорт», которым в средневековье пользовались монгольские гонцы. Это пластинка, выдаваемая монгольскими правителями послам и важным чиновникам. Пайцза, которая могла изготовляться из различных материалов — от дерева до меди и золота, в зависимости от чина и значимости получателя, — позволяла путешественнику получать на территории империи особые привилегии, такие как вооруженное сопровождение, бесплатная помощь проводников и ночлег, а также право беспрепятственного передвижения[7].

Медальоны, сделанные Герелом, были подвешены на шелковых лентах приносящего удачу голубого цвета, и по одному из них вручили затем каждому участнику похода. Но сначала Ариунболд воздал должные почести двум пастухам, которые решили подарить, а не дать напрокат, лошадей для экспедиции. Идея похода до самой Франции так им понравилась, что они пожелали каждый подарить по лошади для нашей экспедиции. Все собрались в круг, и Ариунболд, одетый в дээл сливового цвета и тяжелую войлочную обувь, с важным видом вышел вперед. Он нес на вытянутых руках длинный голубой шарф, а также небольшую чашу из дерева и серебра, до краев наполненную молоком кобылицы. Такой шарф, хадак, является важным элементом традиционного монгольского этикета, поскольку означает почести и благодарность в отношениях дарителя и того, кому преподнесен подарок. Ариунболд вручил шарф первому пастуху, который при этом выглядел неловко и смущался, после чего они вместе подошли к подаренной лошади. Теоретически полагалось, в соответствии с традиционной монгольской церемонией, скрепить дарение, плеснув молока на ближайшее стремя, так как это должно принести удачу и обезопасить путника в предстоящем походе. Но полудикая лошадка, естественно, перепугалась при виде незнакомого человека, держащего трепещущий на ветру голубой платок и сжимающего в руке блестящую серебряную чашу; животное тут же встало на дыбы и попыталось убежать. С некоторым скепсисом я заметил, что сами пастухи ездили на неплохих лошадях, а нам в пользование выделили не самых лучших (а те две, которых преподнесли в дар, были и вовсе старыми и больными). Про себя я с удовольствием отметил, что понял наконец, о чем говорится в пословице «дареному коню в зубы не смотрят».

И вот прошел второй день, а мы все еще оставались на месте, в лагере, и мы с Полом стали привыкать к неторопливой манере монголов вести дела. Все были очень внимательны и добры, а араты в особенности казались пораженными тем, что наш интерес заставил нас добраться в такой удаленный район, как Хэнтэй. Их не удивляло, что наши монгольские спутники, прибывшие из города, интересовались наследием Чингисхана, но вот тем, что два иностранца не только стремятся добраться до Хэнтэя, а еще и хотят освоить монгольский способ верховой езды и монгольский образ жизни, араты гордились.

Нас с Полом накормили самыми вкусными кусками мяса зарезанной до этого овцы и показали, как стреножить лошадь, обвязав поводья вокруг ее передних ног. Для этого нужно было присесть на корточки возле животного, подвинуть передние ноги поближе одну к другой, а потом взять свободный конец сыромятных поводьев и дважды закрутить вокруг ног лошади, чтобы они оказались связаны на расстоянии примерно четырех дюймов друг от друга (10 см), и наконец завязать специальный узел, который при необходимости можно быстро развязать. Как у моряков, умеющих завязывать свои хитроумные узлы, у каждого погонщика имелся особый способ стреноживания коня. Один за другим они показывали свои варианты, и каждый настаивал, что его метод — самый лучший, и все смеялись над нашими неловкими попытками, а мы все больше и больше запутывались от такого обилия совершенно разных способов. В степи, говорили нам, не найти дерева или куста, к которому можно привязать лошадей, когда мы остановимся на привал. А если коню удастся убежать, то на пути он не встретит никаких преград. Теоретически, как я подсчитал, если в Монголии лошадь понесет, то она может проскакать путь, равный расстоянию от Лондона до Рима, не встретив на пути ни единого препятствия, которое могло бы ее остановить.

Пол в последний раз ездил верхом в детстве, и, хотя я его и предупреждал, было заметно, какое потрясение вызвало у него знакомство с монгольским седлом. С виду конструкция не обещала ничего приятного: передний и задний концы этого очень узкого и высокого деревянного седла резко поднимались; оно напоминало седла, обнаруженные в захоронениях китайских императоров. Погонщики очень гордились личными седлами — это были произведения искусства. Седла покрывали красным бархатом, окрашивали резные деревянные детали — чаще в ярко-оранжевый цвет — и за большие деньги заказывали серебряную отделку, а также гвозди с крупными шляпками искусной работы. Шляпки гвоздей, два дюйма шириной и дюйм в высоту, располагались примерно там, где бедра наездника касаются седла, и скакать в таком седле было бы мукой для всякого, кроме монгольских пастухов, проводящих всю жизнь в седле и натренировавших этим свои ягодицы. Конечно же, такие замечательные седла не полагались неопытным членам экспедиции и творческим людям из города. Им приходилось пользоваться обычными казенными седлами, представлявшими собой две стальные дуги, укрепленные на деревянном основании; все покрывал тонкий слой кожи. В таком седле было ничуть не удобнее, чем в седле традиционной конструкции.

Я догадался захватить с собой то самое седло, в котором скакал по маршруту крестоносцев, и теперь это произвело сенсацию. Казалось, я принес невероятную диковинку. Пастухи никогда прежде не видели таких седел и, когда я отвернулся, унесли его и стали примерять на послушную лошадку. Европейские подпруга и стремянные ремни настолько не похожи на оснастку монгольского седла, что пастухи сняли все ремешки и попытались собрать седло по-своему. Через пять минут лошадку оседлали, закрепив седло одним стремянным ремнем, а второй ремень затянули вокруг живота наподобие второй подпруги, на монгольский манер. Когда я показал, как полагается пользоваться таким седлом, все погонщики по очереди испытали его, проехавшись по лагерю туда и сюда и широко улыбаясь.

Наконец, пока все еще сохранялось достаточное естественное освещение, все мы — погонщики коней, представители партии, кандидаты на участие в экспедиции, художники — выстроились, будто футбольная команда, чтобы Пол снял нас на память. В центре композиции, там, где обычно держат футбольный мяч, располагалась первая бронзовая табличка работы Герела, поставленная вертикально на том месте, где в будущем она будет установлена в честь первого шага, совершенного Чингисханом на пути, который хан проделал, чтобы стать «властелином мира».

Глава 4. Арат

Первая задача, которую предстояло выполнить на следующее утро, состояла в том, чтобы выбрать лошадь, на которую будет навьючен груз: палатки нашей экспедиции, запасное кинооборудование и походная печка с металлической трубой, разбирающейся на три части, а вдобавок оставшиеся окровавленные куски ягнятины. Пастухи привели еще полдюжины лошадей, поэтому было из чего выбирать, и, конечно же, навьючить наше снаряжение решили на самую выносливую.

К сожалению, она оказалась также совершенно непослушной и упрямой, кроме того, прежде она никогда не использовалась в качестве вьючного животного. Пастухам удалось просунуть ей между зубами металлические удила и накинуть на голову уздечку, но лошадь никак не позволяла себя оседлать. Она вставала на дыбы и бросалась вперед. Невозмутимый Дампилдорж, старший погонщик, набросил на верхнюю губу лошади петлю из поводьев, сделанных из сыромятной кожи, и туго затянул. Он оттягивал губу животного до тех пор, пока лошадь не стала напоминать длинномордого тапира, — ремень сжимал губы, действуя, как кольцо в носу, которое используют кузнецы в западных странах, когда нужно подковать непослушную лошадь. Но сильная полудикая монгольская лошадка все еще готова была за себя сражаться и бросалась из стороны в сторону, стараясь высвободить голову.

Тогда пастухи надежно ее стреножили. Сыромятный ремень был накинут на обе передние ноги, поставленные близко друг к другу, а в третью петлю ремня завязали одну из задних ног. Но и связанная, лошадь не желала подчиниться и яростно взбрыкивала и натягивала поводья. Тогда два монгола тихонько подошли к ней с обеих сторон и внезапным движением, каким иногда пытаются поймать муху на лету, каждый схватил животное за одно ухо. Затем они потянули уши вниз и скрутили, так что несчастной жертве пришлось совсем несладко, и теперь, когда и голова, и ноги были зафиксированы ремнями, она стояла уже достаточно смирно, и подпругу седла удалось подтянуть. После этого на лошадь очень быстро навьючили груз и закрепили веревками.

Теперь все было готово. Державшие животное за уши и тот, кто натягивал ремнем губу, выпустили свою жертву и отскочили 6 стороны. Разъяренная и перепуганная, лошадь решила спастись бегством и сделала большой скачок, забыв, конечно же, о том, что стреножена. Когда лошадь первый раз скакнула со всего размаха, ее прыжок прервался на полпути, и она мордой вниз грохнулась наземь, а я содрогнулся при мысли о том, что стало с несчастным животным и с хрупкими вещами во вьюках. К моему изумлению, лошадь снова вскочила на ноги — ей не помешали ни навьюченный груз, ни ремни на ногах — и снова попыталась галопом рвануть вперед. И еще раз чудовищным образом рухнула на землю. После этого лошадь с трудом поднялась и угрюмо встала на месте. Погонщик осторожно протянул руку и распустил ремни, связывавшие задние ноги. Лошадь повели вперед, но тут она обнаружила, что может скакать по-заячьи, и опять попыталась сбросить груз, на сей раз уже намеренно бросившись наземь и принявшись валяться. Погонщик тычками заставил ее подняться, и животное, почти ошалевшее, встало. Дампилдорж потянул за веревку, и наполовину покорившаяся лошадь запрыгала вперед. Еще через десять ярдов животному развязали ремень на передних ногах, и теперь в нашем распоряжении была вьючная лошадь, правда, очень сердитая.

Вскоре мы отправились в путь; в наших нестройных рядах было человек пятнадцать, а число лошадей, которыми мы располагали, составляло примерно вдвое больше — запасных вели в поводу. Температура воздуха была чуть выше нуля. Если бы в Европе мы отправились в верховое путешествие по пересеченной местности, то сначала, наверное, поскакали бы не спеша, чтобы лошади размялись в такое холодное утро, а затем в течение дня двигались бы, чередуя шаг, рысь и легкий галоп, чтобы разнообразить аллюр. Монголы же не делали ничего подобного. У них для дальних переездов была принята очень простая система. За первую полудюжину шагов они разгоняли лошадей до быстрого бега, а потом двигались тем же мучительным аллюром, никак не пытаясь его разнообразить, в течение последующих двух часов. Затем всадники делали пятиминутный привал. Они спешивались, курили, болтали, а потом по команде старшего погонщика снова садились на лошадей и гнали их так же быстро, как и прежде. Так они при необходимости могли действовать весь день. Этот незамысловатый способ чрезвычайно эффективно позволял преодолевать расстояния. Шагом коротконогие лошадки двигались слишком медленно, а галоп был бы чересчур утомителен. Единственным возможным вариантом был однообразный аллюр монгольских лошадок. В нем не было ни изящества, ни элегантности. Так скачут совершенно необученные лошади, и всаднику не приходится рассчитывать хоть на малейшее удобство.

Не прошло и десяти минут, как я согласился с Беатрис Балстрод, писавшей: «…верховая езда, как я вскоре обнаружила, занятие не из приятных», а Пол, как я понял по его стонам, просто страдал. Ехать на коренастых маленьких лошадках было чрезвычайно неудобно. Если вы сидели в седле неподвижно, вас бросало из стороны в сторону и трясло. Если же пытались ритмично подниматься и опускаться, как принято ехать рысью в Европе, это оказывалось неудобным и утомительным из-за коротких шагов животного, которое к тому же нервничало, недоумевая, что там затеял всадник. Решением было ехать так, как это делали монгольские погонщики, но для этого требовался огромный опыт. Погонщики либо вставали на стременах и больше не опускались, и так ехали, раскачиваясь вместе с лошадью, по 20,30 или 50 миль в день, будто мускулы в ногах у них были стальными; либо опускались на деревянные седла и сидели в них, обмякнув, и их подбрасывало вверх-вниз, как горошины в барабане. Любопытное зрелище представляла собой цепочка монгольских погонщиков, скачущих таким образом: головы у них болтались туда и сюда, будто у сумасшедших марионеток.

Сначала мы скакали через негустой лес, где росли молоденькие сосенки. На небе ни облачка, чувствовался запах гари, поднимался голубоватый дым. Лесной пожар начался на дальней стороне того самого холма, обезображенного лозунгом, и дым шел в нашу сторону. Должно быть, пожары здесь были нередки, поскольку значительная часть леса уже превратилась в черные головешки. Вряд ли пожары происходили по вине человека, поскольку в этом районе Хэнтэя никто не жил. Когда мы выехали из-за деревьев в первую из нескольких просторных долин, поразительной оказалась пустынность окружавшей нас местности. Долина простиралась до горизонта — и ни малейших следов деятельности человека: ни заборов, ни телеграфных столбов, ни дорог, ни домашних животных. Местность была совершенно пустынна — на несколько миль лишь бурая, как перо куропатки, трава, поднимавшаяся вверх по склонам. Повыше на холмах было побольше деревьев, стоявших поодаль друг от друга; ветви их были голыми. Тонкий слой почвы нарушало несколько больших камней, а более нечему было остановить взгляд, кроме разве что очертаний крупных хищных птиц, соколов и орлов, круживших вдалеке над степью. Я понял, отчего простые араты воспринимают пространство и время не так, как большинство жителей западных стран. Монголия столь обширна, а средства передвижения столь ограничены, что здешние жители запросто могут проскакать пять-шесть часов, чтобы пообщаться с соседом из ближайшей юрты, расположенной милях в 20, а потом, также верхом, отправиться домой.

Час спустя вьючная лошадь отыгралась: она убежала, удачно выбрав момент. Всадник, который вел ее в поводу, пересек небольшой ручеек и был уже на другом берегу. И тут вьючная лошадь рванула назад, вырвала поводья, развернулась и галопом поскакала прочь, движимая жаждой свободы. Наша нестройная верховая колонна остановилась, и мы наблюдали, как все дальше скачет вьючная лошадь, которую пытается нагнать самый юный погонщик, — ему явно было приятно прокатиться галопом. Казалось, вполне можно устроить небольшой привал, и мы с Полом спешились, как и Байяр, скакавший с нами. Наши спутники остановились немного впереди, и так образовались две или три небольших группы; все ждали. Неподалеку стоял пенек старого дерева, так что Пол, Байяр и я привязали к нему своих лошадей и сели на землю, желая распрямить измученные ноги.

Через пару секунд я решил, что самое время кое-что записать, и пошел взять блокнот, который был у меня в седельном вьюке.

Наши лошади стояли рядом, и я не задумываясь прошел между ними. Пастухи выбрали нам лошадей, которые по монгольским меркам считались тихими и послушными, но я на собственном опыте узнал, насколько они на самом деле дикие. На монгольскую лошадь, привыкшую к открытым пастбищам, садятся исключительно с одной стороны. Если посторонний человек уверенно и не торопясь подходит к ней слева, она еще может стоять спокойно, хотя у животного все равно вызывают подозрения иностранцы, одетые и пахнущие не так, как привычные монгольские пастухи. Но всякое приближение или прикосновение справа вызывает у лошади истерическую реакцию.

Подходя к моей лошади, я задел правый бок лошади Байяра. Она встала на дыбы от испуга, натянув поводья. Тонкий ремешок сыромятной кожи порвался, и лошадь убежала. К счастью, она проскакала всего несколько сотен ярдов и присоединилась к следующей группе поджидавших лошадей, где ее и поймал один из художников. Байяр встал и пошел было за ней, но доктор с длинными волосами, собранными в «конский хвост», — он не спешивался, — уже вел лошадь обратно. По пути лошадь доктора запнулась, он вылетел из седла, и его лошадь, а заодно и лошадь Байяра, так перепугались, что обе ускакали в сторону близлежащих холмов. Наблюдавший за происходящим Пол потянулся взять фотоаппарат, чтобы заснять эту сцену, и неожиданное движение напугало и его лошадь. Она сорвалась и в страхе понеслась прочь. Всего несколько мгновений — и три лошади скачут куда-то вдаль, и каждая из них еще больше пугает остальных. Получилась массовая паника в миниатюре. Наши проводники-погонщики поскакали во весь опор, объезжая при этом деревья и валуны, чтобы нагнать беглых лошадок, — и тоже скрылись из вида.

Через полчаса они вернулись мрачные, хотя и ведя в поводу лошадей. Пастухи что-то сказали Байяру, и лицо того помрачнело. Ему сказали, что драгоценный штатив, прикрепленный к седлу, пропал. Должно быть, отцепился, когда лошадь скакала среди кустов, и найти его не удалось. Байяр был подавлен. Штатив принадлежал телестудии Монголии, а в стране, где даже самое незначительное приспособление достать невозможно, за такую потерю ждут большие неприятности. Когда привели сбежавшую вьючную лошадь, мы поехали дальше, а Байяр был мрачен, и с лица его пропала обычная сияющая улыбка. Через два часа, после табачного перерыва, Байяр собрался сесть на лошадь и увидел, что штатив висит на своем обычном месте. Пастухи улыбались. Они спрятали штатив, чтобы подшутить над ним. Очевидно, и у сельских монголов, при всей их молчаливости и сдержанности, есть чувство юмора.

Большинство аратов, или пастухов, выглядят так, как их описал еще Пржевальский: «Широкое, плоское лицо с выдающимися скулами, приплюснутый нос, небольшие, узко прорезанные глаза, угловатый череп, большие оттопыренные уши, черные жесткие волосы, плотное, коренастое сложение при среднем или даже большом росте». Народ они простой и дружелюбный, их очень легко полюбить. Они были добропорядочны и обязательны, уважали умение и опыт. Было ясно, что в нашей небольшой группе они принимали старшинство Дампилдоржа, коротко стриженого ветерана. Его ценили за незаурядные способности в обращении с лошадьми, и он как свои пять пальцев знал дикое нагорье Хэнтэй. Именно Дампилдорж задавал темп передвижения. Он решал, когда и где нам устраивать привалы и, кратко что-то проворчав, указывал, что перерыв на отдых закончился и пора садиться на коней и ехать дальше.

Один привал ничем не отличался от другого. Ни слова не говоря, Дампилдорж отворачивал лошадь в сторону от тропы, натягивал поводья и спешивался. Остальные араты поступали так же и двигались вслед за Дампилдоржем, а тот усаживался на землю на одно колено, вытянув вперед прямую ногу, и сразу же принимался рыться в своих вещах в поисках сигарет. Другие погонщики присоединялись к нему, и все рассаживались в точности в такой же позе, образуя тесный кружок хороших знакомых. Они делились друг с другом сигаретами, по кругу отправлялся коробок спичек, очень часто появлялась также и баночка нюхательного табака.

Эти небольшие предметы пастухи возили с собой, засунув за пазуху, за отворот запахивающегося дээла, представлявшего собой по сути один большой карман, и в том, как предлагают и принимают табак, существовали определенные формальности. Вежливость требовала, чтобы предлагавший баночку с нюхательным табаком держал ее правой рукой, причем вытянув правое предплечье и поддерживая локоть левой ладонью. Тот, кто принимает табакерку, делает это тем же самым жестом, потом вертит баночку в руке, восхищаясь искусной отделкой, открывает украшенную орнаментом крышку тонкой лопаточкой и зачерпывает крошечную порцию табака. Табак берут медленными, осторожными движениями, затем пробка возвращается на место, и табакерку возвращают владельцу, вновь правой рукой и в точности теми же ритуальными жестами. Потом первый предлагает свою табакерку следующему пастуху в круге, и так далее. И все время на происходящее смотрят лошади. Пастухи, вместо того чтобы привязать или стреножить животных, обычно держат их за уздечки, и те стоят у них за спинами, точно собаки на поводке. Так что внешний круг, составленный из лошадей, смотрит внутрь тесного человеческого кружка поверх голов погонщиков.

Меня поразило, какое подлинное удовольствие пастухи получают от традиционного стиля и мастерства. Помимо серебряных украшений на седлах, они дорожили всем, что было старым и сделанным по-настоящему умелыми руками. Одного из наших проводников вполне можно было назвать щеголем. Он носил короткую верхнюю куртку из изумительного изумрудно-зеленого шелка, с высоким воротом, отделанным красным узором и отороченным золотой тесьмой. С пояса у франта свисал того же зеленого цвета кисет, и у него была длинная и изящная китайская трубка с малюсенькой чашечкой, которую он раскуривал во время наших привалов. Его нож был не прозаическим перочинным ножом, как у остальных пастухов, это был красивый антикварный кинжал, длинный и тонкий; фамильная ценность хранилась в отделанных серебром ножнах, которые хозяин засовывал себе за спину, за оранжевого цвета кушак. Ножны имели дополнительное двойное гнездо, для двух палочек для еды, из слоновой кости и тоже с серебряной отделкой, а к ножнам тяжелой серебряной цепью крепился древний стальной полумесяц, этот кусок стали, также обильно отделанный серебром, некогда применялся для высечения искр о кремень. Время от времени товарищи франта вертели в руках эти безделушки и восхищались ими, и всякий раз они искренне радовались за своего друга и от всей души поздравляли его с тем, что он владеет предметами, столь искусно изготовленными и имеющими столь долгую историю. Это было примечательно, поскольку противоречило официальной политике Монголии, где, теоретически, подобные ценности должны были давным-давно исчезнуть, как представляющие феодальное прошлое.

К своим лошадям пастухи не выказывали ни жестокости, ни особой привязанности. Животные воспринимались как рабочие инструменты, которые следует сохранять в надлежащем порядке, ведь иначе жизнь скотовода невозможна. У аратов не было автомобилей, а учитывая громадные расстояния, они почти всецело зависели от здоровых и надежных лошадей, пригодных как под седло, так и для работы. Монголы, если могли проехать верхом, пешком не ходили, даже и двадцати шагов, и лошадь всегда была оседлана и готова выехать за пределы гыра. Естественно, заводных лошадей требуется немало, и каждый мог взять столько запасных лошадей, что за редкими исключениями они не видят нужды давать клички своим животным. Но это вовсе не значит, что они неспособны отличить одну лошадь от другой. У многих пастухов есть видавшие виды бинокли или маленькие подзорные трубы, и когда они видят вдалеке табун или группу пасущихся лошадей, то достают из-за отворота дээла оптические инструменты; на расстоянии пяти-шести миль пастухи способны различить всех лошадей в табуне по масти, статям и движениям. Они очень хорошо знают своих лошадей, так как сами растят их, буквально на руки принимая крошечными жеребятами и поднося к матери в первые недели их жизни. Когда дело касается ухода за больной лошадью, монголы редко прибегают к лекарствам и методам современной ветеринарии, но полагаются на освященные веками средства излечения. Если у лошади разовьется гнойник на копыте, они погружают поврежденную ногу в горячую золу лагерного костра. Потертости на спине смазывают простым раствором из соли и воды.

Кровопускание служит панацеей. Под конец нашего первого дневного перехода Дампилдорж решил, что большая часть лошадей после долгой зимы и недоедания находится в плохом состоянии и им нужно пустить кровь. Вместе с тремя другими пастухами он подкрался к животным, которых раньше, стреножив, отпустили пастись. Дело было ужасным. Каждой пойманной лошади вновь зажали верхнюю губу в петлю. Но на этот раз вторую петлю из сыромятной кожи надели на нижнюю челюсть, оттянув ее вниз, чтобы широко раскрыть рот животного. Дампилдорж достал небольшой перочинный нож и обмотал клинок куском тряпки, оставив сантиметр металлического острия. Глядя в лошадиный рот, он тщательно выбирал место для кровопускания и затем решительным резким движением тыкал ножом в десну позади верхних зубов. Кровь сочилась тоненькой струйкой, заполняя лошадиный рот, и начинала капать наземь. Животное будто бы не чувствовало боли и пускало кровавые слюни и слизывало кровь. Кровь должна была течь, пока сама не остановится, так что, пока этого не происходило, рот удерживали открытым либо с помощью кожаных ремней, либо в рот лошади засовывали толстую палку, наподобие грубого деревянного роторасширителя.

Проехав верхом около пяти часов, мы прибыли к лагерю, разбитому в вымоине, там из-под снега на склоне холма вытекал маленький ручеек, обеспечивая водой лошадей и всадников. Специально за лошадями не ухаживали, разве только на скорую руку почистили, снимая засохший пот скребницей — тонким деревянным скребком, похожим на лопаточку крупье. Животных, стреножив, просто отпустили пастись. Если о какой-то лошади знали, что она может далеко забрести, ее стреноживали первой и голова к голове привязывали к другой лошади, чтобы та послужила ей обузой. Сообразительность маленьких монгольских лошадок феноменальна. Даже если их крепко связать попарно, одна лошадь могла опуститься на землю и перекатиться, затем снова встать на ноги, нисколько не стесняя при этом своей товарки. Еще они, пощипывая траву, могли передвигаться прыжками бок о бок, подобно участникам состязаний по бегу в парах, которым одну ногу привязывали к ноге товарища. Ни разу я не видел, чтобы пастухи давали своим животным сена или зерна или подкармливали как-то иначе. Даже если трава на пастбищах высохла или замерзла, считалось, что лошади должны сами искать себе пропитания, и найденного им хватит, чтобы покормиться ранним утром и в конце дневного перехода, и что животные отдыхают достаточно, чтобы на следующий день они могли бежать восемь часов.

Байяр устанавливал походную печку — металлический куб из листового железа, который можно было складывать и перевозить в сумке на вьючном пони. Оснащенное трехколенной жестяной трубой, это хитроумное устройство было в высшей степени эффективным. В нее закладывали топливо и разжигали. В отверстие в верхней части плиты устанавливался большой котел воды, и через десять минут он бойко закипал. Байяр заваривал чай, первую трапезу за день. По качеству тот чай, который он доставал из полотняного мешочка, наподобие большого кисета, был наихудшим из всех возможных. Это был плиточный чай, импортируемый из Китая по самой низкой цене. Зная презрение, с которым китайцы относились к монголам, по-прежнему глядя на них как на неотесанных варваров из-за Великой стены, неудивительно, что они отправляют в Монголию такую дрянь, либо же неимущие монголы не в состоянии позволить себе что-то получше. Плитки чая, которые получают монголы, спрессованы из чайных веточек, пыли и сметенного с пола фабрики мусора, и настоящего чайного листа в них мало. По текстуре и цвету кирпичный чай походил на комок высушенного торфа, так что необходимое количество чая для заварки приходилось отбивать молотком.

Ко всему этому пастухи-монголы относились с полным безразличием. Их не волновало, что кухня у них — одна из самых рудиментарных в мире, и этот факт вызывал горестные стенания еще со времен самых первых европейских путешественников, попадавших в Монгольскую империю. «Хлеба у них нет, равно как зелени и овощей и ничего другого, кроме мяса; да и его они едят так мало, что другие народы с трудом могут жить на это», — жаловался Карпини, который, как член монашеского братства, наверняка был привычен к простой пище и периодическим постам, но именно он заявлял, что пища монголов в той же степени скудна, что и антисанитарна.

Скатертей и салфеток у них нет… Они очень грязнят себе руки жиром от мяса, а когда поедят, то вытирают их о свои сапоги, или траву, или о что-нибудь подобное… Посуды они не моют, а если иногда и моют мясной похлебкой, то снова с мясом выливают в горшок. Также если они очищают горшки, или ложки, или другие сосуды, для этого назначенные, то моют точно так же.

Пржевальский с той же едкой критикой обрушивался на монголов за то, как они делают чай.

Приготовление его производится отвратительнейшим образом. Начать с того, что посуда, в которой варится подобный нектар, никогда не чистится и только изредка вытирается внутри сухим аргалом, т. е. лошадиным или коровьим пометом. Вода употребляется обыкновенно соленая, а если таковой нет, то в кипяток нарочно прибавляется соль или сырой курдючный жир. Затем крошится ножом или толчется в ступе кирпичный чай, и горсть его бросается в кипящую воду, куда прибавляется также несколько чашек молока. Для того чтобы размягчить твердый, как камень, кирпич чаю, его предварительно кладут на несколько минут в горящий аргал, что, конечно, придает еще больше аромата и вкуса всему напитку. На первый раз угощенье готово. Но в таком виде оно служит только для питья, вроде нашего шоколада, или кофе, или прохладительных напитков. Для более же существенной еды монгол сыплет в свою чашку с чаем сухое жареное просо и, наконец, в довершение всей прелести, кладет туда масло или сырой курдючный жир. Теперь можно себе вообразить, какую отвратительную мерзость представляет подобное яство, какое монголы потребляют в неимоверном количестве!

Выпить в течение дня 10 или 15 чашек, вместимостью равных нашему стакану, — это порция самая обыкновенная даже для монгольской девицы; взрослые же мужчины пьют вдвое больше. Чашки составляют известного рода щегольство, и у богатых встречаются из чистого серебра китайской работы; ламы иногда делают их из человеческих черепов, которые разрезаются пополам и оправляются в серебро.

Нас с Полом снабдили маленькими медными чашкам традиционной формы, но современного изготовления, и мы с радостью отметили, что ситуация с лагерной гигиеной с эпохи Пржевальского значительно улучшилась. Вдобавок мы очень проголодались, так как не ели целый день и готовы были волками наброситься на любую еду, какую нам предложат. Однако вскоре мы обнаружили особенность монгольской кухни, не претерпевшую изменений со времени путешествий Пржевальского: свою еду монголы готовят, опуская ее в кипящую воду, и больше никак. На протяжении нескольких следующих месяцев очень редко доводилось видеть, чтобы кто-то утруждал себя тем, чтобы жарить на огне, на решетке, как барбекю, или — если можно раздобыть жир — даже поджаривать походную еду. В Монголии мне доводилось слышать такое оправдание: у занятого делами пастуха, даже когда он возвращается домой в свой гыр, обычно нет времени готовить или есть какую-то другую еду. Но совершенно очевидно, что подобное оправдание неверно для долгих вечеров. Ответ, по-видимому, в том, что монгол любит вареную еду, и ничто иное его не интересует. Когда Док, наш завзятый рыболов, на следующий вечер поймал с полдюжины великолепных рыбин, похожих на форель, обращение с ними было тем же самым. Улов выпотрошили, порезали на кусочки, а затем побросали в кипящую воду, отчего весь вкус при варке улетучился.

Несколько наших спутников рыбу Дока встретили с подозрением; предпочтение они отдавали бараньему мясу — когда можно было раздобыть баранину. Остальные виды мяса нравились им намного меньше — хотя во времена Карпини монголы, как писал тот, с удовольствием ели мясо собак и лис, конину и даже платяных вшей, приговаривая: «Почему бы мне их не есть, ведь они кусают моего сына и пьют его кровь?» Карпини мрачно замечал: «Я видел даже, как они едят мышей».

Монгольские спутники говорили нам, что с удовольствием ели бы говядину, верблюжатину — при необходимости, а лошадиное мясо — если заставят. Но баранина, безусловно, была у них в фаворитах, и они с готовностью демонстрировали, как правильно зарезать барана и приготовить его, хотя при наблюдении за их действиями требовались крепкие нервы и отсутствие излишней брезгливости. Чтобы зарезать животное, пастух заваливает барана на спину и встает на него коленом, похожим образом борец-рестлер удерживает своего противника. Затем очень острым ножом ловко вспарывает барану живот и, пока животное еще живо, запускает руку в брюхо как можно глубже, до аорты и пережимает ее, останавливая сердце. Через несколько мгновений голова барана заваливается набок, и животное умирает, почти не пролив крови. Затем с барана быстро сдирают шкуру, туша свежуется, причем выбрасывается только полупереваренное содержимое желудка. Остальное — потроха, голова, мясо, кости — считается съедобным и рано или поздно будет сварено в котле. В суровом и требовательном мире кочевников ничего — за исключением, возможно, ушей — не пропадает зря, даже если в пищу пригодно лишь отдаленно. Как писал Карпини: «У них считается великим грехом, если каким-нибудь образом дано будет погибнуть чему-нибудь из питья или пищи, отсюда они не позволяют бросать собакам кости, если из них прежде не высосать мозжечок». Относительно этого Карпини все-таки недоговаривал. Однажды, несколько недель спустя, наш маленький отряд всадников сидел в палатке, поедая полусваренные овечьи кишки, разбросанные по земляному полу. Когда едоки решили, что вволю наелись, то подобрали остатки трапезы и выбросили через клапан палатки наружу, паре круживших неподалеку собак. Как я заметил, псы требуху жрать не стали.

Даже если кому-то и удастся уклониться от угощения самыми худшими из бараньих потрохов, то избежать однообразия меню будет трудно. Обычный рацион пастухов в конце весны состоит всего-навсего из двух блюд: баранина и чай. Либо вы начинаете с кусков вареной баранины и заканчиваете чаем, либо сначала приступаете к чаю, а завершаете трапезу кусочками бараньего мяса. Единственное отклонение от общепринятого имело место лишь однажды: утром Дампилдорж свалил баранью голову в угли от костра, и я подумал было, что на завтрак у нас будет, вероятно, жареная баранья голова. Но нет, просто он захотел опалить шерсть. Обугленную голову вытащили из костра хворостиной, тоненькие стружки мяса и мозга были срезаны и извлечены кончиком ножа… и брошены в тепловатый чай.

При каждой трапезе подавали соль, но перца не было и в помине, и в кипящий котелок бросали брикеты плоской и безвкусной китайской мучной лапши. Никаких овощей не бывало, во многом к разочарованию Пола, поскольку он был вегетарианцем. Положение было в точности таким, как предупреждал еще Карпини; к тому же официальный справочник по Монголии с изворотливой неискренностью похвалялся, что «страна полностью обеспечивает свои потребности в овощах». Сделать подобное заявление никакого труда не составляет. В сельской местности араты вообще не употребляют в пищу свежих овощей. Слишком суровый климат не позволяет выращивать большую часть зелени, а гыры слишком часто переносят с места на место, чтобы имело смысл городить огород — в буквальном значении. Кроме того, пастухи питают отвращение ко всякому земледелию.

Теоретически, подобный несбалансированный рацион и недостаток витаминов должны пагубно отразиться на здоровье монголов, но в действительности этого не происходит. Напротив, выглядят они исключительно здоровыми людьми, и нередко можно встретить в сельской местности мужчин и женщин, которым уже перевалило за девяносто, а они необыкновенно крепки. Как и в случае с Байяром, определить настоящий возраст монголов трудно. Особенно это касалось мужчин, которые казались лет на десять-пятнадцать моложе, чем на самом деле. Еще более невероятным было то, что летом, как я узнал позже, пастухи, имея много свободного времени, употребляют такое количество алкоголя и продуктов с высоким содержанием холестерина, которое для других стало бы смертельным. Их крепкое здоровье можно объяснить только тем, что пастуху приходится вести невероятно активную жизнь, и, как в случае с монгольскими лошадьми, выживают лишь самые приспособленные.

Выносливость монголов повергает в трепет. В первый день нашего перехода погода была такой холодной, что Пол ехал в андской шерстяной шапке, а я как можно глубже натянул на голову армейскую шапку с флисовой подкладкой. Тем не менее мочки ушей у меня начали кровоточить в местах обморожений, вызванных просто-таки режущим ветром. Монгольские пастухи, наоборот, считали, что день выдался для весенней погоды приемлемо мягким. У дээлов очень длинные рукава, которые можно отворачивать на шесть дюймов ниже кончиков пальцев, как настоящие варежки, но монголы и не думали так поступать, а их головные уборы в виде шерстяных шляп или традиционных шапок со стальными навершиями оставляли шеи и уши открытыми. Вечером, когда разбили лагерь, мы с Полом поставили нашу маленькую горную палатку и раскатали двойные спальные мешки. Герел, Ариунболд и группа монгольских художников, а также волонтеры разместились в потрепанной брезентовой палатке. Но араты просто выбрали место, где от постоянно дующего ветра кое-как укрывали низкие кусты ивы со спутанными и лишенными листвы ветвями. Пастухи уложили седла на землю рядком, вплотную одно к другому, образовав символический щит от ветра, расстелили снятые с лошадей потники и легли под открытым небом, прижимаясь друг к другу, чтобы было теплее. Ночью температура упала до минус двенадцати, а из-за коэффициента резкости погоды, должно быть, было еще хуже. Однако в таких условиях, где людям менее закаленным грозила гипотермия, пастухи отлично выспались.

В четверти мили от нашей стоянки находилась так называемая «Могила Чингисхана»: на невысоком, поросшем травой холме стоял каменный саркофаг — четыре огромные каменные плиты, поставленные на ребро, образовывали боковые стенки того, что некогда было громадным гробом. Пятая плита, крышка саркофага, отсутствовала, да и боковины покосились. Столь скромный саркофаг никак не мог быть настоящей гробницей Чингисхана, к тому же по своему стилю вырезанные на каменных плитах рисунки относятся к более позднему периоду. Это было захоронение куда менее значительного монгольского вождя, жившего в другую эпоху, но тем не менее было понятно, почему выбор пал именно на этот холм. Место для последнего упокоения мертвого племенного вождя выбрали так, чтобы с него было видно все, что было самым важным в жизни правителя. Погребение расположено не на вершине, а немного южнее, на склоне, откуда открывается господствующий вид на широкую долину. Могила обращена к теплу солнца, от нее открывается вид на щедрые зеленые пастбища, на близлежащий источник воды и на просторную, защищенную от ветра открытую долину, где племя, вероятно, пасло без опаски табуны своих коней. Это великолепная картина, место на все времена, и я не могу представить себе места более прекрасного и подходящего для могилы кочевника.

Глава 5. Гора Священного Духа

Целью Герела являлась вершина Бурхан-Халдун, Гора Священного Духа. Здесь, в Хэнтэе, согласно «Сокровенному сказанию монголов», находился первоисточник монгольской нации, ибо в виду этой горы отдаленные предки Великого Монгола дали начало роду, потомком которого стал сам Чингисхан. Неясно, рассматриваются ли эти предки как родовые тотемные животные, схожие с теми прародителями из звериного царства, на происхождение от которых ссылаются многие племена североамериканских индейцев, или же это были реально существовавшие люди, которые просто носили имена животных. «Сокровенное сказание» называет их Волком и Прекрасной Ланью и говорит, что они прибыли из-за моря и поселились в верховьях реки Онон, возле Бурхан-Халдуна. Там Гоамарал, Прекрасная Лань, родила сына, Батачи-хана. Его потомки пасли свои табуны в лугах Хэнтэя и охотились на изобильную дичь на лесистых склонах Бурхан-Халдуна, пока не родился в двадцать первом поколении юный мальчик. В правой руке младенец сжимал сгусток крови размером с фалангу пальца. Это была магическая примета: ребенок в будущем должен стать Повелителем мира — Чингисханом.

Жизнь ранних монголов настолько поразительно схожа с жизнью североамериканских индейцев Великих Равнин, которая известна намного лучше, что возникает ощущение, что выдающееся достижение Чингисхана эквивалентно тому, как если бы у индейцев сиу или пауни появился военный вождь, который взялся за завоевание всего континента, от Аляски до мыса Горн, в том числе майя и ацтеков, будь они его современниками. В Монголии, как и на Великих Равнинах Америки, туземные племена жили в шатрах в стойбищах, кочуя с места на место, охотились, похищали у других племен женщин и лошадей, верили в сны; стычки враждовавших между собой кланов и соперничающих групп выливались в войны, а шаманы практиковали экстатические пляски.

Отец Чингисхана, Есугэй-багатур, был вождем клана, известным также и тем — индейцы Равнин назвали бы это «подвигом», — что силой похитил мать Чингисхана Оэлун сразу после того, как она вышла замуж за человека из племени меркитов. Есугэй охотился со своим ручным соколом на берегах реки Орхон, когда заметил, как Оэлун в сопровождении мужа везут в Кибитке в ее новый дом. Есугэя настолько прельстила красота девушки, что он поспешно поскакал обратно в свое становище, где призвал двух братьев, и они втроем погнались за злополучным меркитом, который галопом ускакал, спасая свою жизнь и бросив Оэлун. Та оплакивала его столь горько и громко, что, как говорится в «Сокровенном сказании монголов», «Онон-река волновалась, в перелесье эхо отдавалось». Ничуть не тронутый ее горем, один из братьев Есугэя грубо велел ей унять стенания и забыть о сбежавшем муже. Говоря бесхитростными строфами сказания:

Лобызаемый твой много перевалов перевалил,

Оплакиваемый твой много вод перебродил.

Сколько ни голоси, — он не бросится взглянуть на тебя,

Сколько ни ищи, — его и след простыл.

Замолчи уже.

Несмотря на такое не сулящее ничего хорошего начало, Оэлун вполне приспособилась к жизни с Есугэем и каждые два года рожала ему детей — у нее было четверо сыновей и дочь. О своей первой беременности она объявила Есугэю вскоре после того, как тот вернулся из очередного грабительского набега на соседнего племенного вождя, и чтобы отметить и ознаменовать свою удаль, Есугэй решил дать ребенку имя того человека, которого только что ограбил. Таким образом, первенца назвали Темучжином, «Кузнецом», и когда мальчику было девять лет, отец взял его с собой, решив сосватать ему будущую невесту в материнском клане. По пути, однако, им встретился человек из унгиратского племени, известного красотой своих женщин. Унгират отметил умный взгляд мальчика и поведал Есугэю о том, что недавно видел необычный сон: белый сокол принес ему в когтях солнце и луну. Это знак, говорил он, который предвещает, что Есугэй придет к нему со своим сыном. У унгирата была десятилетняя дочь, Борте, и он попросил Есугэя зайти к нему в юрту и взглянуть на нее. Когда же Есугэй увидел девочку, он согласился, что из нее получится прекрасная невестка и что ее и Темучжина нужно сговорить.

Затем Есугэй оставил Темучжина с семьей невесты, чтобы молодые получше узнали друг друга, и поскакал в свое кочевье. Усталый и голодный, он неразумно остановился разделить трапезу с соперничающим племенем, татарами. Они узнали в нем старинного врага и, как гласит «Сокровенное сказание монголов», подмешали в еду яд. Через трое суток он, смертельно больной, едва сумел вернуться в родное кочевье. Перед смертью он назвал своих убийц, и это убийство дорого обошлось татарам. Когда Темучжин стал достаточно могущественен, он организовал кампанию, направленную на уничтожение татар, хотя по иронии судьбы название этого племени навсегда соединится с памятью о нем самом. Карпини и прочие европейцы спутали название «татары» со схожим по звучанию классическим Тартаром, как называлась область преисподней греческой мифологии, и потому монголам, считавшимся сущими бесами, подлинными порождениями ада, и передалось это имя, так что монголы стали известны на Западе как татары, и вдобавок, по той же иронии истории, китайцы порой при описании монголов также использовали иероглиф «Та-та».

Смерть Есугэя стала катастрофой для его семьи. Темучжин был слишком юн, чтобы наследовать отцу как главе клана, а старшие женщины клана отвергли Оэлун. Когда пришло время весенней перекочевки, отбывший маленький отряд нарочно оставил Оэлун с детьми. Старейшина племени, возражавшего против такого жестокого обращения, получил удар копьем в спину от одного из новых вождей клана и был брошен умирать. Так начались самые мрачные дни Оэлун и ее малолетних детей. О том, как ей удалось выжить, говорится в легенде о Чингисхане. Согласно «Сокровенному сказанию», мать и осиротевшие дети жили на берегу Онона, точно дикие звери. Чтобы прокормить семью, она собирала дикорастущие плоды и выкапывала съедобные коренья. Дети помогали ей, удя рыбу на переделанные в крючки согнутые иголки, сплетали самодельные неводы, вылавливали в реке мелкую рыбешку. И все это время они питали неизбывное чувство безграничной горечи по отношению к бросившему их клану Тайчиуд.

Дети Оэлун росли в дикой местности, и были они не менее свирепыми дикарями, чем их враги. К ним присоединились двое сыновей Есугэя от второй жены, и хроническая нехватка пищи привела к ожесточенным ссорам в маленькой группке, кульминацией которых стало хладнокровное убийство. Темучжин и его брат Хасар пришли в ярость, когда сводные братья отняли у них пойманных рыбу и мелких птиц и в конечном счете решили разделаться со своим сводным братом Бектером. Они подкрались к нему, когда тот сидел на вершине холма, охраняя немногих оставшихся у семьи лошадей. Понимая, что оказался в ловушке, Бектер невозмутимо отверг их угрозы. Они утыкали его стрелами, пока он сидел на земле.

Подобная безжалостность в юном Темучжине неминуемо привлекла к нему внимание Тайчиуд. Опасаясь, что он достигнет возраста, когда сможет претендовать на титул своего отца, клан отправил нескольких человек схватить его. Пока братья Темучжина оказывали яростное сопротивление, он убежал и спрятался в густых лесах Бурхан-Халдуна. Но Тайчиуд были терпеливы. Они прождали девять дней, пока голод не вынудил Темучжина выйти из укрытия, поймали его и привезли в свое кочевье.

Там Темучжина заставили носить кангу, шейную колодку — тяжелую деревянную доску, которая надевалась на шею, наподобие хомута, и имела два отверстия для рук. С колодкой на шее было трудно сидеть, почти невозможно лежать и спать. Как узника Темучжина передавали из юрты в юрту, заставляя проводить по одной ночи в каждой, пока во время пира он не воспользовался подвернувшейся возможностью бежать. Застав стражника врасплох, Темучжин с размаху ударил его кангой по голове, потом побежал к реке и скользнул в воду, используя доску как плот, чтобы удерживать лицо над водой. Поднялась тревога, и Тайчиуд бросились искать сбежавшего пленника. К счастью, человек, заметивший в реке Темучжина, отнесся к нему с сочувствием и, вместо того, чтобы возглавить охоту, предупредил Темучжина, велев затаиться. Трижды преследователи проходили мимо, и всякий раз Темучжина предупреждали. Наконец, когда опустилась тьма, поиски приостановили, и ночью Темучжин прокрался в юрту своего новообретенного друга, который снял кангу и, дав ему коня и пищи, помог бежать.

Вновь Темучжин укрылся в диком урочище Бурхан-Халдуна, где он и члены его семьи какое-то время жили изгоями, употребляя в пищу сурков-тарбаганов и полевых мышей, которых они ловили в силки. Он сумел связаться с семейством Борте, и его невеста пришла жить к нему. Шли месяцы, и молодой вождь понемногу сколачивал небольшую группу верных сторонников, по мере того как к нему прибивались члены племени и местные приверженцы. Но Тайчиуд не забыли о нем. С помощью меркитов, по-прежнему чувствующих обиду за похищение Оэлун, они устроили внезапный набег, надеясь захватить Темучжина в стойбище. Спасло его лишь предостережение одной старухи, служанки его матери. Ей приснился сон, будто земля дрожит, а это значило, что собираются напасть вражеские воины. Она предупредила Темучжина, и тот с большинством сторонников вновь бежал и скрылся в лесу. В спешке они вынуждены были оставить Борте. Она спряталась в возке с шерстью, но участники набега обнаружили ее и увезли с собой. Позже Борте отбили, но долгое время подозревали, что первый сын, Джучи, был зачат ею в плену и, следовательно, не является ребенком Чингисхана.

Тем не менее самого Темучжина Тайчиуд захватить не удалось, хотя три меркитских воина прошли по его следу по степи вплоть до Бурхан-Халдуна и трижды объехали гору, пытаясь обнаружить беглеца среди густого подлеска. В конце концов охотники отказались от поисков и отступили. На этот раз Темучжин был очень осторожен и не покидал убежища. Он помнил о прежней ошибке, когда вышел из безопасного укрытия на горе слишком рано, и потому отправил людей по пятам врагов, чтобы убедиться, что те возвращаются домой. И лишь когда те удалились на три дня пути, Темучжин выбрался из леса и вывел оставшееся семейство из чащобы Бурхан-Халдуна, который, как он провозгласил, спас ему жизнь. Он поклялся, что в будущем каждое утро будет приносить жертву Бурхан-Халдуну и каждый день станет возносить молитвы горе и что его наследники должны не забывать этого обета. Темучжин торжественно скрепил свою клятву, обратившись лицом к солнцу, сняв шапку, размотав и повесив на шею пояс. Затем он девять раз преклонил колени перед солнцем и, ударяя в грудь рукой, помолился и совершил жертвоприношение горе.

Голая ровная верхушка Бурхан-Халдуна появилась в виду на четвертый день нашего путешествия. Продвигались мы странно и беспорядочно. Первый день оказался периодом своеобразной обкатки, а второй вылился в хаотическую попытку нагнать первоначальное расписание, от которого мы отставали потому, что лошадей на рандеву привели поздно. Так что мы семь часов неслись вскачь, так и не встретив ни единой живой души, а конец дня увенчался часовым галопом, который разделил отряд на новичков и профессионалов верховой езды. Когда мы остановились, пастухи спрыгнули с лошадей так, будто проделали всего лишь получасовую прогулку. Остальные из нас — монгольские художники, подающие надежды потенциальные члены экспедиции, Ариунболд, Пол и я — сползли наземь в полном изнеможении, благодарные, что мучениям от бешеной тряской скачки пришел конец.

Мы добрались до единственных постоянных сооружений, которые нам встретились на протяжении всего похода по Хэнтэю. Это была зимняя животноводческая ферма, возведенная по советскому проекту, разработанному для условий Сибири, хотя это место вполне могло стать достоверными декорациями для съемок фильма об американском Западе. Под защитой деревянного забора стояло пять маленьких бревенчатых хижин. Поверх кромки забора можно было увидеть лишь окружавшую ферму обширную долину, полосу отдаленных ивняков, которые отмечали реку, и близлежащие горы. Внутрь вели единственные маленькие ворота, которые на ночь закрывались и запирались на висячий замок, а на всех чужаков злобно лаяла сидящая на цепи собака. Один бревенчатый дом представлял собой помещение для собраний, два других были пустыми складами, еще один — маленьким бараком, а в пятом жил единственный обитатель животноводческой станции — беззубый старик-сторож, который, увидев нас, очень обрадовался. Скот отелился в начале месяца, и стада отогнали на пастбища, поэтому он не ожидал столь скоро увидеть новые лица. У него не было ничего, чем возможно нарушить долгое и скучное однообразие существования. Он слушал древнее радио, питался чаем и плоскими пресными лепешками, сделанными из муки и сахара, и через день с немалым трудом привозил себе воду с реки, в помятом металлическом бидоне в шаткой тачке, за пол мили по голой земле. Жизнь его была безрадостной, оторванной от всего и отчаянно одинокой.

Мы остались на ночь, сложив седла в зале под плакатами, призывавшими местные бригады к новым трудовым достижениям. На деревянных щитах были грубо нарисованы контуры пяти животных, важнейших для монгольской скотоводческой экономики — верблюда, лошади, коровы, козы и овцы. Кроме того, каждая картинка сопровождалась цифрой, показывающей текущую численность взрослых животных, потом указывалась цифра для запланированной квоты и, наконец, третья цифра показывала, сколько родилось жеребят, телят, козлят и ягнят. Так как мы находились очень далеко к северу, то, как я заметил, во всем хозяйстве было всего десять верблюдов.

Перспективного планирования, столь характерного для военных кампаний Чингисхана, нашей маленькой экспедиции болезненно не хватало. Когда монгольская армия выступала в поход, при ней был обоз, в котором везли припасы и снаряжение на всю продолжительность операций. За месяцы до того маршрут движения войск внимательно изучали конные разведчики. Во враждебные города под личиной купцов засылались шпионы, вперед отправлялись платные агенты с задачей проникнуть во вражеский стан, сеять смуту и недовольство и склонять чужеземных солдат к дезертирству. По контрасту с этим, наш скудный рацион питания подошел к концу, пока мы находились в маленьком форте, и за исключением крошечной кладовки сторожа, больше нигде нельзя было найти никаких съестных припасов.

Кроме того, наши проводники-Погонщики заявили, что мы слишком сильно гнали лошадей предыдущим днем и надо дать им отдохнуть. Так что хоть мы и сумели наверстать бешеной скачкой какое-то время, это теперь никому не было нужно. Мы провели третий день впустую, сидя без дела за забором, пока лошади отдыхали и набирались сил, и время от времени мы всматривались в даль, в надежде услышать шум двигателя ехавшего следом грузовика с припасами. Монголы были невозмутимы. Кто-то из них отправился к реке; другие просто лежали в помещении и дремали. Только два врача нашли себе полезное занятие. Док отправился к реке с удочкой и вернулся с пятью рыбинами, каждая из которых весила фунта три, с радужными боками и ярко-красными отливом. Его коллега с прической «конский хвост» весь день занимался престарелым сторожем, леча его методами акупунктуры, и остаток дня старик провел на койке, в полутьме лишь поблескивали серебристые иглы, вонзенные в лицо, ухо и руку.

Наши столь необходимые припасы приехали на грузовике следующим утром, и стало понятно, что среди местных аратов распространилась новость, что мы направляемся к Бурхан-Халдуну, дабы почтить память Чингисхана. По пути наша маленькая колонна всадников начала удлиняться. К нам присоединились несколько человек, они провели в седле четыре-пять часов и привели с собой заводных лошадей, которых предлагали нам в качестве запасных. Из юрт, которые встречались по пути, выходили араты, спрашивали, куда мы едем, а услышав ответ, сразу бросали повседневные дела, чтобы ехать вместе с нами. К середине дня мы обогнали эффектно выглядевшего мужчину, ехавшего верхом по тропе в сопровождении двух юных сыновей. На мужчине был алый дээл, широкополая черная шапка, напоминавшая сомбреро, за спиной висела вороненая винтовка. Его сыновья, возрастом лет семи и девяти, носили одежду пурпурного и зеленого цветов. Все трое немедленно присоединились к нам, добавив разноцветное пятно к длинной колонне всадников, которая рысью целеустремленно направлялась вдоль долины, оставляя позади тучу пыли, поднятой копытами лошадей.

Облаченный в алые одежды пастух знал великолепное место для лагеря — на низком утесе над рекой, там во множестве нашлось сухих веток ивы, которые можно было использовать как хворост для костра. Должно быть, нас насчитывалось человек тридцать, когда обнаружились обогнавший нас грузовик и пара уже установленных (и крайне потрепанных) брезентовых палаток. Места в палатках было совсем мало, так что мы с Полом настояли на том, что поставим свою двухместную горную палатку. Миновала еще одна очень холодная ночь; проснувшись, мы обнаружили, что изнутри все покрыто ледяными кристалликами, которые, когда мы встали, дождем посыпались на нас. Засмеявшиеся монголы заметили, что их система лучше. На пол своих палаток они настлали попоны и одеяла, слоем толщиной в два или три дюйма, а потом улеглись большой тесной кучей, дабы сохранить тепло во время сна.

В путь нужно было оправляться пораньше, так как по расписанию в этот день мы должны были подняться на вершину Бурхан-Халдуна — на высоту 7680 футов. На рассвете безлистные кусты низкого кустарника на дне долины совершенно побелели от инея, и в плотном тумане пастухи, рано поутру принявшиеся поить и чистить скребками лошадей, казались призрачными фигурами. Проглотив обычный неаппетитный завтрак из жидкого чая и постылой баранины, мы отправились по узкой верховой тропе, а солнце начало разгонять туман. Тропа то и дело пересекала реку, и всякий раз мы с плеском перебирались через брод, а потом шлепали по болотистой почве, а далее ехали по поросшим травой и низким кустарником пустошам. Перед нами прошли тяжелые внедорожники, ибо в грязи мы видели глубоко отпечатавшиеся следы протекторов. Изредка встречавшиеся островки леса были настолько выжжены лесными пожарами, что выглядели так, словно сошли со старых фотографий «ничейной» полосы времен Первой мировой войны; обломанные ветви деревьев и расколотые стволы отчетливо выделялись на голом склоне холма. Наконец мы перевалили гребень, и перед нами предстала последняя долина, ведущая к подножию Бурхан-Халдуна. Поросший невысоким кустарником склон холма обрывался крутым спуском и переходил в ровное пространство снега и льда, до сих пор покрывавших речную низину. На дальнем берегу, чуть далее чем в двух милях от нас, открывался поразительный вид.

Посреди дикой местности раскинулся небольшой палаточный городок. Там было много больших палаток военного образца цвета хаки, над их крышами с высокими распорками торчали железные дымовые трубы, над которыми вились клубы дыма. Еще более удивительным было хаотическое скопление ярко-желтых и белых ультрасовременных нейлоновых палаток в форме иглу, позади которых ровно в ряд, словно бы в ангаре демонстрационного зала, стояло с полдюжины новехоньких внедорожников. Машины сверкали полировкой и хромом, глазам становилось больно. Все эти достижения современной цивилизации, представшие в самом сердце пустошей Хэнтэя, казались приземлившимися тут пришельцами с другой планеты. Мы вышли к лагерю «Гурван Гол», или «Трехреченской экспедиции», совместного японско-монгольского проекта; его целью были поиски вожделенной добычи — могилы Чингисхана, находка которой — если она состоится — потрясет весь мир.

Чингисхан, хоть это и кажется маловероятным, скончался мирно. Он умер от старости, жара и последствий тяжелого падения с лошади во время охоты. Хотя Чингисхан знал, что очень болен, он настоял на продолжении военной кампании в западном Китае. Смерть настигла его 25 августа 1227 года, когда он руководил действиями своей армии. В легенде говорится, что кончина Чингисхана держалась в секрете и оберегалась как государственная тайна. Все продолжалось как обычно. Послов и иноземных посланников, прибывших на переговоры с ханом, заставляли ждать снаружи, не пуская внутрь юрты повелителя, а посредники торопливо сновали туда и обратно, делая вид, будто передают Владыке мира послания и доносят его ответы. Когда же, завершив дела с визитерами, кортеж отправился в Монголию, везя тело человека, почитаемого своим народом наравне с божеством, путешествие проходило в условиях абсолютной секретности. Говорили, что монгольские всадники убивали всякое попадавшееся им на глаза живое существо, дабы никому не стало известно, что Великий Хан мертв.

В «Сокровенном сказании монголов» подробно изложена история о смерти Чингисхана, но ничего не говорится о погребении. Зато есть одно персидское сообщение, согласно которому Чингисхан распорядился, что его тело, не важно, где он умер, должно быть перевезено обратно на родину. Там, на склонах Бурхан-Халдуна, горы-охранительницы, он и должен быть похоронен — в любимом месте дней юности. О местоположении могилы рассказ не дает никаких подробностей, как нет и описания того, как упокоился самый могущественный и богатейший монарх своей эпохи. Согласно Карпини, монголы скрывают могилы своих великих вождей. Перед тем как выкопать подземную камеру, куда будет помещен мертвец, вероятно, вместе с любимым рабом, они аккуратно снимают дерн, корни и все прочее. Потом яму зарывают, и дерн укладывают на прежнее место, так что никто не способен отыскать могилу. Иногда на могилу сажали деревья, чтобы скрыть ее точное местонахождение и разбить священную рощу в память об умершем вожде. По могиле в степи прогоняют табуны лошадей, чтобы стереть всякий след погребения. Карпини говорил, что монголы в погребениях «хоронят много золота и серебра». В соответствии с персидским источником, сын и наследник Чингисхана Удэгей приказал на протяжении трех дней подряд выставлять угощение для усопшей души своего отца, и сорок дев, наряженных в лучшие одежды и украшения, были принесены в жертву на месте погребения, наряду с отборными лошадьми, чтобы все они присоединились к духу предка. Но это слухи, и сама могила пока так и не найдена.

Понятно, что тайна места погребения Чингисхана породила немалое число предположений о том, где может находиться гробница и не набита ли она сокровищами, награбленными самым успешным грабителем в истории. Теорий множество. На протяжении нескольких веков верили, что тело Чингисхана погребено не в Хэнтэе, а во Внутренней Монголии, в области Ордос. Пржевальский слышал, что прах Чингисхана «лежит под желтым шелковым балдахином посреди кумирни и покоится в двух гробах: одном серебряном, другом — деревянном. Тут же находится и его оружие». За этой могилой тянется мрачная политическая история. Несколько раз «мощи» уносили оттуда, но затем они возвращались на место как символы монгольской государственности. Вторгшись в Манчжурию, японцы попытались завладеть «реликвиями». Они планировали создать марионеточное монгольское государство, центром которого хотели сделать гробницу Чингисхана; были даже составлены архитектурные эскизы нового мавзолея для упокоения останков. Эти планы так и не были реализованы, но когда китайское коммунистическое правительство открыло в 1955 году существующее и поныне мемориальное сооружение, наблюдатели прокомментировали, что оно имеет необъяснимое сходство с японским проектом. И когда в Монголии оставили без внимания 800-летнюю годовщину со дня рождения Чингисхана, никак ее не отпраздновав, китайские коммунисты мастерски набрали политические очки в глазах монголов, специально дав разрешение на паломничество к усыпальнице в Ордосе. Поклониться памяти своего великого предка отправились тридцать тысяч монголов.

Сегодня большинство ученых полагают, что в святилище в Ордосе находится, в лучшем случае, оружие Чингисхана. Вряд ли существовала какая-то опись того, что хранилось в святилище, и после всех бурных событий, после того как предполагаемые останки не раз покидали его и возвращались обратно, есть немало сомнений, сколько же в святилище могло остаться оригинальных реликвий. И что важнее, существуют и, вероятно, очень давно неверные представления относительно местонахождения самой усыпальницы. Возможная причина ошибки состоит в том, что когда Чингисхана похоронили на склонах Бурхан-Халдуна, на одно монгольское племя была возложена обязанность охранять могилу. Но над гробницей вырос лес, все следы были потеряны, и племя в конце концов переселилось в Ордос, где продолжало заявлять о себе как о хранителях могилы Чингисхана, но уже в совершенно ином месте.

В попытке выяснить истину в Хэнтэй отправилась японско-монгольская «Трехреченская экспедиция», субсидируемая ведущей японской газетой, и с энтузиазмом взялась за разрешение проблемы. Свои поиски экспедиция, оснащенная по последнему слову науки и техники и вооруженная практически всеми новинками современных технологий, начала с огромным размахом. Были тщательно изучены спутниковые фотографии района вокруг Бурхан-Халдуна и составлена мозаика из аэрофотографий. Теперь экспедиция занималась кропотливой полевой топографической съемкой местности с использованием теодолитов и дальномеров. Но главные надежды ее члены возлагали на грандиозную программу дистанционного зондирования, исследуя растительность, почвы, скалы и электромагнитные поля. Район тщательно прочесывали группы японцев и монголов, оснащенные инструментами, с виду напоминавшими миноискатели, или черными ящичками, висящими у исследователей на шеях; сами они всматривались в шкалы, прислушивались к звукам в наушниках, колдовали с переключателями и ручками. Главный довод исследователей: если усыпальница Чингисхана находится тут, то она достаточно большая, чтобы внести изменения в обычный профиль поверхности. Традиционалисты и скептики возражали, приводя текст древнего сказания, что могила Чингисхана вырыта на дне долины, а чтобы скрыть ее, могилу затопили, либо изменив русло реки, либо даже создав на этом месте рукотворное озеро. Чтобы не обмануться, японские специалисты составляли точные карты озер и речных русел и искали аномалии в конфигурации гидрографической сети. Монгольские власти дали экспедиции на поиски три года; когда мы встретили членов экспедиции, они завершали первый сезон.

Можно только догадываться, какие мысли возникли у японских исследователей, когда на вершине холма внезапно появился и направился вниз через лагерь отряд монголов, с виду похожих на банду разбойников, верхом на косматых лошадях и с ружьями за плечами. Но нашим монгольским спутникам, любящим порисоваться, определенно нравилось, какие чувства они вызывали. Осадив норовистых лошадей, они громкими криками приветствовали своих приятелей-монголов, работавших с японцами, как всегда внеся сумасбродным и показно-удалым поведением суматоху в рутинный порядок скучных раскопок. Затем, после стакана горячего чая, мы вновь двинулись в путь, проезжая мимо желто-белых палаток-иглу и оставляя позади толпу ошеломленных этим визитом японцев, в глазах которых я заметил определенную зависть к беспечному и легкомысленному образу жизни недолго задержавшихся у них гостей.

Еще через час мы достигли подножия горы. И там, выехав на поляну среди сосен, мы увидели то, что на первый взгляд было очень похоже на индейский вигвам.

Это оказался шалаш из сухих ветвей, сложенных в форме высокого конуса. На самых верхних ветках развевались десятки тряпичных полосок, выцветших от долгого пребывания на ветру и под дождем. Другие полоски и клочки хлопчатобумажной ткани свисали с ветвей нескольких небольших сосенок, образующих полукруг возле шалаша. Перед полукругом, шагах в пяти от «вигвама», покоился приземистый камень-валун, служивший чем-то вроде алтаря. На нем лежали подношения: спички, куски сахара, медные гильзы, монеты и даже одна-две банкноты. Мы достигли обо, святилища, посвященного горе. Подъехав к обо, колонна всадников описала круг по часовой стрелке, тем самым выказывая святилищу свое почтение. Затем мы спешились, привязали лошадей к близстоящим деревьям и добавили свои подношения к тем, что уже лежали на обо. Все было проделано без малейшего намека на смущение или неловкость. У всех — и у художников, и у пастухов, и у врачей — нашлись клочки ткани, которые они привязали к ветвям обо, либо они, покопавшись в карманах, отыскали всякие мелкие предметы, нашедшие себе место на камне-алтаре. Блюдя историческую монгольскую традицию, Ариунболд выдернул белый волосок из хвоста своей лошади и привязал его к веточке. Дампилдорж опустился на колени перед грубым каменным алтарем и запалил маленький кусочек ладана. Кто-то клал пожертвование в виде кусочка хлеба, кто-то — деньги. В это время Дампилдорж вытащил крышку табакерки, насыпал в нее курящийся ладан и тихонько обошел вокруг привязанных лошадей. Он останавливался перед каждой лошадью и проводил дымящимся ладаном у них под ноздрями. «Это принесет удачу и сделает их здоровее», — объяснил он. Потом, по-прежнему нисколько не испытывая неловкости, все всадники собрались группой перед обо и расселись в два ряда, а Пол сфотографировал их: они были все равно как туристы за границей, которые только что приехали на автобусе на экскурсию в собор.

Нам потребовалось три очень напряженных часа, чтобы взобраться на вершину Бурхан-Халдуна. Первозданный лес эпохи Чингисхана, с густым подлеском, где будущий Властелин Мира прятался от разыскивающих его врагов, сменился намного более редким сосняком, к тому же сгоревшим в лесных пожарах до остовов. Многие стволы лежали на земле, перегораживая дорогу вверх комелями костяного цвета и остро обломанными сучьями. Чтобы еще больше затруднить восхождение, склон горы повышался очень круто, и из-под неподкованных копыт нередко сыпались камни и комья податливой земли. Спешиваться монголы и не думали, а лишь понукали своих низкорослых лошадей, гоня их по крутым предательским склонам. Лошади тяжело дышали, задыхались, упрямо карабкаясь вверх, а глинистый сланец шумно осыпался позади. Картина столь атлетического подъема производила сильное впечатление, и у меня не было сомнений, что монгольская конница, славившаяся тем, что способна преодолевать любые препятствия, по праву заслужила свою репутацию.

Выбравшись из сгоревшей чащи, мы вступили на отрог горы выше границы произрастания лесов. Отсюда мы увидели гребни бурых скал, рядами протянувшиеся на юго-запад. Горные вершины были выветренными, древние ледники изгладили и обстругали их так, что почти все они казались одинаковой высоты. Это порождало иллюзию, что горизонт невероятно далек. Совсем рядом, казалось бы, рукой подать, на склоне горы недавний оползень воздвиг естественную дамбу, образовав маленькое озеро. Замерзшая поверхность озера казалась лоскутом ослепительной белизны среди холодного однообразия тускло-серо-коричневого пейзажа.

Последнюю милю мы проехали по голым скалам и лишайникам. Я чувствовал, как вздрагивала даже моя закаленная монгольская лошадка, когда ее неподкованные копыта ударяли по грубому неровному камню, изрезанному глубокими расщелинами, где на расколовшейся от постоянного чередования стужи и оттепели поверхности скалы возникли гексагональные узоры, напоминавшие гигантские каменные соты. Мы были открыты ветру, по монгольским стандартам считавшемуся всего лишь умеренным ветерком, но пронзительно холодному. Последние сто футов восхождения по крутой сланцевой глине, и мы оказались там, где вершина Священной Горы поднимала к небу свой голый купол. На вершине купола нашим взорам предстал необычный лунный ландшафт — маленькие иззубренные скалы стояли на краю или теснились маленькими группками. Десятки и десятки маленьких обо покрывали вершину горы. Эти священные пирамиды-керны сложили из валявшихся здесь камней те, кто пришел поклониться Священной Горе. На самом дальнем от нас краю вершины высился обо намного крупнее и солиднее остальных. В расщелины камней, образующих пирамиду, были воткнуты сухие ветки, торчавшие, словно иссохшие когтистые лапы. Вокруг подножия обо были сложены те же приношения, какие мы видели у «вигвама», — спички, деньги, тряпичные клочки, даже плитка китайского чая. У местных жителей эта пирамида носит название «Трона Чингисхана», и, если верить легенде, будучи еще молодым вождем клана, Властелин Мира приходил сюда, чтобы окинуть взглядом свои первые владения у подножия Бурхан-Халдуна.

Здесь мы установили вторую памятную доску Герела. Несомненно, каменная плита с прикрепленным к ней бронзовым изображением Чингисхана в облике зрелого Владыки Мира была более эффектна, чем любые предшествующие приношения. Ариунболд прислонил ее к вершине обо. Потом, без единого слова, весь отряд — араты, художники и волонтеры экспедиции — выстроился перед обо. Все вытянули руки вперед, стоя лицом к плите. Тут не было ламы, чтобы возглавлять молитву, поэтому, запинаясь поначалу, затем, со все большей уверенностью, наши монгольские спутники начали выкрикивать: «Хуууурай! Хуууурай! Хуууурай!» Странно было слышать это на голой горной вершине в самом сердце дикой Азии. Несколькими неделями позже мне довелось услышать тот же самый клич на Национальном стадионе Монголии, когда скандирующие выражали свое почтение и верность государству. Но когда я услышал этот клич на неприятном холодном ветру на вершине Бурхан-Халдуна, звучащий в память Чингисхана, то понял, что путешествие, которое для нас с Полом было географическим исследованием, для наших монгольских спутников являлось чем-то намного большим — для них оно было паломничеством.

Прежде чем мы покинули вершину, одетый в алое пастух извлек из седельного вьюка раковину. Она была украшена длинной узкой лентой и двумя яркими перьями и, должно быть, когда-то хранилась в буддистском ламаистском храме. Но откуда она у него взялась, оставалось загадкой, потому что монгольские ламаистские монастыри за пределами столицы уничтожены или заброшены почти полвека назад. Если верить официальной пропаганде коммунистической партии, в сельской местности всякая религиозность народа искоренена, а обладание религиозными реликвиями осуждалось. Пастух протянул раковину своему младшему сыну, одетому в пурпурное, и паренек, поочередно вставая с каждой стороны обо, спиной к нему, прикладывал раковину к губам, и над отдаленными долинами четырежды прокатился протяжный и запоминающийся трубный звук. В ламаистском монастыре таким зовом приглашали бы верующих к молитве. На продуваемой ветрами вершине Горы Священного Духа, как я понял, мы стали свидетелями возвращения древнего культа поклонения Чингисхану. Потом мы вновь сели на лошадей и отправились в обратный путь.

Глава 6. Три игрища мужей

День перевалил за середину, и вся кавалькада, жизнерадостно постукивая копытами, спускалась по склону, стремясь до наступления темноты вернуться в лагерь на приречном утесе. Мы торопились вниз по уступу, когда лошадь Пола вдруг угодила ногой в яму и споткнулась, отправив Пола в эффектный полет, окончившийся падением. Полчаса спустя, когда мы неосмотрительно углубились в сгоревший лес и кони на крутом склоне чуть ли не на головах стояли, я заметил, что уши моей лошади почему-то все ближе и ближе придвигаются к моим коленям. Еще через несколько мгновений седло скользнуло животному на шею, задержавшись на голове. Я же продолжил движение вперед и, миновав лошадиные уши, полетел в кусты.

Когда все собрались у подножия горы, погонщики лошадей посмеивались и ухмылялись. Наши злоключения не прошли мимо их внимания, и они то и дело взрывались веселым хохотом, пантомимой изображая наши с Полом падения. Я дал себе слово, что в следующий раз, когда поеду на монгольской лошадке вверх или вниз по горным склонам, не забуду взять ремень-подхвостник, чтобы накрепко удержать седло на месте. Монгольские седла крепятся двумя подпругами, передней и задней. Подпруги представляют собой всего-навсего тонкие ремни из плетеного конского волоса, и пастухи затягивают их так сильно, что задняя подпруга почти исчезает в складках лошадиного живота. Западные пуристы не преминули бы заявить, что такое обращение причиняет лошадям боль или что они, по меньшей мере, будут испытывать неудобство, но коренастые монгольские лошадки, казалось, ничего не имеют против, а их наездники знают, что требуется для преодоления пересеченной местности.

У подножия Бурхан-Халдуна Пол, Байяр и я всю ночь пробыли в лагере «Трехреченской экспедиции», а Герел и остальные ночевали в прежнем лагере на утесе. Нам удалось отснять на камеру и сделать немало фотографий членов японско-монгольской команды за работой, но трудно было судить, насколько успешно она продвигается. В массиве обширных данных, которые столь усердно собирала экспедиция, можно разобраться, как мне сказали, только после сопоставления и оценки, а этот этап запланирован на следующую зиму в Японии. Тем временем полевые войска, вооруженные высокотехнологическим оборудованием, работали, напоминая, как ни странно, о крупномасштабных археологических экспедициях, которые в начале века вели настойчивые поиски гробниц египетских фараонов. Полевую команду составляли сорок монголов и тридцать японцев, а если прибавить к ним сонм переводчиков, разнорабочих, водителей, поваров, то было понятно, что у них в основных палатках места для нас не найдется. Поэтому нас с Полом пригласили к себе монгольские помощники, и мы провели в их палатке самую уютную ночь за все путешествие через Хэнтэй, ибо мы лежали среди монголов, как сардины в банке, согреваясь теплом человеческих тел.

На следующее утро мы, гоня лошадей, успели нагнать основную партию прежде, чем они покинули лагерь, и приехали как раз тогда, когда они загружали седла и снаряжение в грузовик снабжения. По-видимому, большинство группы монгольских художников решило, что верховой езды с них довольно. Они собирались вернуться в Улан-Батор на грузовике и предложили нам присоединиться к ним. Мы с Полом отказались, решив продолжить путь с аратами, которые должны были забрать с собой всех лошадей отряда обратно в коммуну. Наградой нам стала лучшая скачка за все путешествие.

Казалось, то, что мы упали с лошадей во время спуска с горы, послужило неким ритуалом инициации в глазах наших спутников, и теперь они почувствовали раскованность, и наше общество их более не стесняло. Наша группа заметно уменьшилась, и пастухи поскакали вместе с нами стремительным аллюром. Каждый вел трех-четырех, а то и пять заводных животных. Сыромятные поводья первой лошади были небрежно завязаны на шее животного слева от нее, а последнее животное в ряду вел всадник, держа уздечку в правой руке. И так, подхваченный водоворотом хорошего настроения, он вместе со своей группой лошадей, скачущей в ряд, несся по лесистой местности во весь опор, огибая препятствия, перескакивая через рытвины, обгоняя товарищей и пропуская вперед другие группы. Мы упорно скакали этим бешеным аллюром милю за милей, останавливаясь только для обязательных пятиминутных перекуров. Была еще одна часовая остановка в середине дня возле гыра пастуха в алом наряде, который распрощался с нами.

Монгольские лошади славятся своей выносливостью, и у них такая репутация, будто ни один наездник не способен их измотать. Для самых лучших лошадей, хорошо отдохнувших и при соответствующем кормлении летом, подобное, может, и до сих пор верно. Благодаря таким животным конница Чингисхана способна была проделывать дневные марши в 70 или 80 миль. Но весной, будучи в неважном состоянии после зимы, наши верховые животные явно сдавали примерно миль через 30 на максимальной скорости. Первым был вынужден остановиться и сменить лошадь Дампилдорж, потом моя лошадь внезапно замедлила бег, будто у нее ноги свинцом налились или кто-то вытащил батарейку. Мы сразу же сделали остановку, седла сняли и переложили на запасных лошадей, а уставшее животное наскоро почистили длинным деревянным скребком. Потом лошадь отпустили, позволив идти за нами в своем темпе, и она рысцой двинулась следом, подобно усталой собаке, бегущей к дому хозяина.

За пять часов мы покрыли расстояние в 35 или 40 миль и к этому времени добрались до места вечерней стоянки. Когда нам оставалось несколько последних миль, навстречу по открытой долине рысью промчался табун лошадей, с любопытством взиравших на чужаков. Они прискакали от ряда гыров, которые в свете послеполуденного солнца блестели на отдаленном склоне холма, подобно коконам тутового шелкопряда. Появившись из впадины, табун застал нас врасплох. Его возглавляли четыре или пять белоснежных животных. Залитые светом солнца позади, они казались пришельцами из другого мира, их копыта едва касались земли, а развевающиеся гривы превращались в переливчатые плюмажи, наподобие гребешков на океанских волнах, сверкающих в солнечных лучах. Позади скакала девочка-монголка, первая кого я увидел среди пастухов-коневодов. Ей могло быть не больше десяти лет от роду: косички подвязаны розовой шифоновой косынкой. Она кружила вокруг табуна, будто скромный ангел, желающий пригнать лошадей своим родителям.

Мы разбили лагерь, и на закате солнца мы с Полом отправились в гости к видневшимся вдалеке гырам. Там было шесть войлочных юрт, а покрышка с седьмой сняли для ремонта. Толстые серые войлоки крыши были сложены на повозке рядом, и то, что я сперва по ошибке принял за запасные деревянные тележные колеса, в действительности оказалось центральным обручем крыши юрты, важнейшей частью остова гыра.

Хозяин, морщинистый пастух за пятьдесят, занимался проверкой решетчатой конструкции боковой стенки своего жилища. Решетку изготавливают из тонких деревянных планок, скрепленных в месте пересечения крошечными сыромятными ремешками, так что всю решетку можно складывать и раскладывать, как аккордеон. Размеры гыра зависят от числа решетчатых секций, которые соединяются друг с другом, образуя невысокую круговую стену. Собрав эту решетчатую стену и поставив раскрашенную деревянную дверь, хозяин брал два тонких столба для крыши и на них устанавливал центральный обруч крыши. Пока он удерживал его ровно, собравшиеся вокруг члены семьи и друзья вставляли длинные тонкие колья крыши в отверстия центрального колеса, чтобы они торчали наружу наподобие спиц гигантского зонтика. Нижние концы спиц просовывали в кожаные петли на верхнем краю решетчатой стены. Затем наступает очередь покрышки гыра. Один слой парусины туго растягивается по крыше, а следом идут толстые подбитые боковые занавеси, которые вешаются на боковины решетчатого остова, образуя изолированную боковую стенку. Потом слой за слоем на крышу укладывают фигурный войлок, число и толщина слоев зависят от времени года и необходимости. Наконец на куполе туго растягивается покрышка из белой парусины, призванная защищать от дождя. Затем остается лишь маленький брезентовый треугольник, с его помощью, управляя веревками снизу, можно открывать и закрывать небольшое дымовое отверстие в верхушке гыра, а также впускать свет и воздух, в зависимости от погоды и направления ветра.

Сегодня большинство монголов предпочитают заказывать новые гыры как готовое изделие у бригад, которые занимаются их изготовлением в коллективных хозяйствах. Делаются гыры в соответствии с заказанным размером, из местных материалов, за исключением брезента для защиты от дождя, который привозят из Советского Союза. Традиционно кочевники изготавливали войлочные покрышки, валяя шерсть в войлок, а для изготовления обрешетки срезали молодые ивовые деревца. Единственным чужеземным материалом была парусина, которую импортировали из Китая.

Чтобы собрать и установить свое жилище, монгольской семье требовалось менее двух часов. По мнению Пржевальского,

для неприхотливого быта номада юрта составляет незаменимое жилище. Ее можно быстро разбирать и переносить на другое место; в то же время она служит достаточной защитой от холода, зноя и непогоды. Действительно, в юрте, в то время когда горит огонь, довольно тепло, даже в самый сильный мороз. На ночь труба закрывается войлочной покрышкой, и огонь гасится; тогда температура в юрте не особенно высока, но все-таки здесь гораздо теплее, нежели в палатке. Летом войлочная оболочка такого жилища отлично защищает от жары и дождей, хотя бы самых проливных.

Как в случае любого монгольского гыра, полусобранная юрта, которую мы с Полом осматривали, была установлена входом на юг, считающийся счастливой стороной света. С решетки свисал еще один талисман, привлекающий удачу, — когти недавно убитого медведя. Монголы — страстные охотники. По официальной оценке, из всего двухмиллионного населения охотой занимаются 50 000 человек, и их официальная добыча составляет ежегодно свыше 3 миллионов голов дичи, но, вероятно, это недооценка. За зверьем охотятся для пропитания, но также и потому, что монголы верят в симпатическую передачу качеств животного человеку. Поедание мяса медведя, как и трофей в виде медвежьих когтей, принесет удачу и придаст отваги. Некоторые убеждения народной медицины, как объяснил нам Док, оставляют мало места для воображения. Импотенцию можно вылечить употреблением в пищу половых органов оленя. Распухшую печень, зубную боль и желудочные недомогания можно излечить, если съесть желчный пузырь тарбагана, или степного сурка. При хроническом несварении желудка нужно употреблять в пищу кишки волка, на том основании, что волк хоть и ест всякую падаль, однако никогда не страдает желудком. Самая же из ряда вон выходящая выдумка состоит в том, что геморрой можно исцелить, добавляя в еду толченую прямую кишку волка, ибо всеядный хищник также обходится и без этого недуга.

Вера в народные лечебные средства не свойственна одному лишь сельскому люду. Желая поддержать свой охотничий дух, Герел страстно надеялся, что в походе по Хэнтэю нам повстречаются медведи. Неважно, что охотничий сезон на медведя закончился и что животные появляются после зимней спячки вместе с детенышами. Герел, как и многие другие монголы, был твердо убежден, что медвежья селезенка и печень — лекарства от многих болезней, в том числе и от рака желудка. Отправляясь на вершину Бурхан-Халдуна, наши спутники взяли с собой винтовки не просто напоказ, ради шоу, и через два дня, когда Герел возвращался в Улан-Батор с подаренными экспедиции лошадьми, они с Байяром застрелили двух медведей. Этот поступок, совершенный исключительно из-за целебных свойств медвежьих органов, по всем стандартам был напрасной расточительностью, так как животные вскоре должны были дать приплод.

Этот контраст между веселым добродушием наших коллег и тем, как они время от времени впадали в варварство, был того же рода, что и противоречия между старыми манерами и новыми технологиями, каковые иногда выглядели совершенно неуместными. На следующий день на скорую руку была устроена еще одна церемония дарения: двое наших пастухов-проводников объявили, что тоже хотят преподнести в дар нашей экспедиции двух лошадей. Засвидетельствовать событие явилась очередная группа местных партийных сановников. Партийный глава коммуны носил серый офисный костюм и легкие городские туфли, а его заместитель, наряженный в монгольский народный костюм из дээла, шелкового кушака и высоких сапог, выглядел куда непринужденнее начальника. С другой стороны, на груди у обоих красовались крупные эмалевые значки, свидетельствующие, что они на хорошем счету в Монгольской народно-революционной партии, а такой значок гораздо лучше смотрится на лацкане пиджака, чем пришпиленным к монгольскому дээлу.

Большинство участников церемонии прибыли верхом, но семья из шести человек — отец, мать и четверо детей — приехали на большом и тряском мотоцикле чешского производства, выкрашенном в ярко-желтый цвет. Как ни странно выглядела эта машина на открытой травянистой равнине, приходилось признать, что мотоцикл — вполне уместный вид транспорта для этих громадных открытых пространств. Семья позировала возле машины с не меньшей гордостью, чем пастухи со своими любимыми лошадьми.

Еще большим анахронизмом повеяло в тот момент, когда под занавес церемонии передачи лошадей Герел опять достал свои бронзовые медали на голубых шелковых лентах. Медали вызвали немало восхищения, но настоящий восторг охватил людей, когда Герел вытащил фотокамеру «Полароид» и сделал несколько фотографий медалистов. Волнение, вызванное медалями, было ничем по сравнению с возбуждением собравшейся вокруг толпы: всем хотелось посмотреть, как постепенно проявляется изображение на фотографиях, а затем счастливые обладатели показывали свои фото всем друзьям и родственникам.

Я понял, почему Герел просил меня привезти из-за границы побольше полароидных кассет для своей камеры, которую он раздобыл через друга в Москве. Обычно меня смутило бы подобное клише — в заграничном путешествии поражать местных жителей моментальными фотоснимками, — но здесь все происходило между монголом и монголами, и они были естественны в своей радости от того, что смогут добавить новые фото к своим коллекциям, которые выставлены напоказ чуть ли не в каждой войлочной юрте.

На следующий день Пол, Док и я отправились на джипе в Улан-Батор, так как араты рассказали о дошедшем до них слухе: в эти выходные состоится уникальный праздник. Собирались отмечать день рождения Чингисхана, и впервые подобное празднование было разрешено в столице коммунистической Монголии. Что было еще более необычным, организаторами празднования выступила группа частных лиц, не имеющая связей с официальным правительством, хотя, как предполагается, они должны были получить разрешение для проведения подобного публичного мероприятия. Общество Чингисхана было создано совсем недавно, его основал ветеран монгольской журналистики Дожодорж, широко известный на телевидении человек, ведущий еженедельной передачи о путешествиях. Обычно его программа была, скорее, осторожной и умиротворяюще сонной, но за несколько недель до того он произвел фурор, в весьма враждебном тоне проведя интервью с ушедшим на пенсию членом руководства коммунистической партии. Теперь Общество предложило отпраздновать день рождения Чингисхана, собрав людей на главной площади Улан-Батора. Неважно, что никому не известно, в какой точно день родился Чингисхан, как, раз уж речь об этом, никто не знает и точного года его рождения. Один источник утверждает, будто он родился в год Кабана, но это может быть как 1155-й, так и 1167 год, другие ученые отдают предпочтение 1162 году. Такая академическая точность не отпугнула членов Общества Чингисхана. В одном конце главной площади возвели временную деревянную сцену. Была развернута старомодная система звукоусиления, и с фонарных столбов свисали знамена с изображениями Отца Нации. Чтобы придать мероприятию некий шик, актера Монгольского союза артистов уговорили выйти в средневековом театральном костюме. Поскольку уже шли съемки эпического фильма о Чингисхане, то он был в соответствующем длинном шелковом плаще и в отороченной мехом шапке.

О праздновании дня рождения Чингисхана не было никаких официальных сообщений, публикаций или рекламы в СМИ. Народ узнавал о празднике только по слухам, а само мероприятие было устроено днем в воскресенье, 27 мая, сразу после спортивной встречи на Национальном стадионе, которая наверняка должна была привлечь большое число зрителей, потому что иных развлечений по выходным в Улан-Баторе бывает крайне мало. К изумлению всех, на празднование дня рождения пришло феноменально много народу. Половину главной площади города заполнили примерно 40 тысяч человек — подобных достижений партийная машина могла добиваться только в случае важнейших официальных событий. Кроме того, поведение толпы не походило ни на что, чему становился свидетелем Улан-Батор. Вместо привычной для партийных митингов покорности и серьезности зрители были радостны и аполитичны. Происходящее во многом действительно напоминало праздник. Они пришли сами по себе, отчасти из любопытства, отчасти чтобы принять участие в празднике, если он им понравится. Поэтому вначале люди вежливо слушали официальные речи, восхваляющие Чингисхана. Потом хлопали череде монгольских поэтов, которые читали свои стихи, посвященные великому герою. Наконец они радостно встретили артистов, которые развлекали их традиционными монгольскими песнями и танцами.

День обернулся крупнейшим народным праздником, какой только видел Улан-Батор. Неважно, что система трансляции была сущим бедствием и испортила главный номер живого эстрадного концерта. На сцену вышел ведущий певец самой передовой поп-группы Монголии. Длинные волосы свисали до плеч, на нем был длинный, ниспадающий свободными складками атласный халат, расшитые белой нитью ковбойские сапоги на высоких каблуках, на шее болтался громадный медальон размером с тарелку. На медальоне был изображен, разумеется, Чингисхан, и рефреном песни звучал громкий вскрик «Чингисхан! Чингисхан!», под аккомпанемент вибрирующих гитар и звон литавр, обычных для поп-концертов. Толпе выступление понравилось, пусть даже певец всего лишь открывал рот под музыку, а из-за технического сбоя запись проигрывалась на замедленной скорости с ужасающим воем помех. Настроение аудитории было слишком доброжелательным, чтобы подобные недочеты позволили отвлечься от веселья. Они уже ощутили вкус праздника. До того парочка ораторов совершенно неверно истолковала настроение толпы и, действуя согласно линии партии, попыталась говорить о политике. Их свистом согнали со сцены — неслыханное событие, чуть ли не lese-majeste[8]. К концу дня от успеха мероприятия у организовавшего праздник зачерствелого журналиста буквально слезы наворачивались на глаза.

Возможно, учтя урок Великого дня рождения, комитет по празднованию Надома, Национального дня Монголии, который проводился шестью неделями позже, пересмотрел подготовленную обычную программу. Были выброшены или сокращены привычные многочисленные выступления детей-гимнастов, военный парад и нудные речи партийных светил. Как ни удивительно, но организаторы фактически отказались от красного знамени. На предыдущих Надомах красный стяг развевался на флагштоке в центре Национального стадиона. Когда я посетил праздник как гость организации Байяра, Монгольской студии телевизионных фильмов, то заметил, что на том же самом месте установлены высокие шесты со знаменами, украшенными девятью белыми хвостами яков — этот символ объединял войска Чингисхана и в то же время символизировал «Золотой род» его потомков. И когда на стадионе появился контингент современной монгольской армии — непременный участник праздника, — это были не марширующие шеренги в хаки, а конный отряд, причем все солдаты были одеты в костюмы эпохи Чингисхана. Под стук копыт кавалькада рысцой, пусть и неуверенно, совершила круг по беговой дорожке, хотя несколько солдат на вид явно испытывали тревогу. Толпа же на трибунах одобрительно ревела. Не было никакой необходимости добавлять радостных криков, как обычно бывало, когда через динамики дополнительно воспроизводили записанные приветствия, тот же самый клич «Хууррай! Хууррай! Хууррай!», какой мы слышали на вершине Бурхан-Халдуна. Но некоторые из заведенных партией обычаев неистребимы.

В действительности Монгольская народно-революционная партия присвоила освященное временем празднество народа. Традиционно монгольские племена отмечали кульминацию краткого лета. Проскакав сотни миль через всю страну, пастухи съезжаются на встречу, чтобы беседовать, пировать и состязаться в «трех игрищах мужей» — стрельбе из лука, борьбе и скачках. В стране, где население столь рассеяно, этот ежегодный сбор по-прежнему очень дорог сердцу каждого монгола. Средневековые съезды монгольских вождей, или курултаи, свидетелями которых был целый ряд путешественников, как, например, Карпини, происходят от племенных советов, когда главы кланов собирались для обсуждения обид, законов о торговых путях и, при необходимости, для избрания верховного вождя. Когда Чингисхан и его наследники установили владычество монголов над большей частью Азии, их грандиозный курултай был ближайшим аналогом всемирного правящего совета. Один верховный курултай даже спас Западную Европу от уничтожения. В декабре 1241 года, когда, по-видимому, непобедимое монгольское войско готовилось вторгнуться на Запад и монгольские разъезды появлялись уже подле передовых оборонительных сооружений Вены, в 5600 милях от нее, в центральной Монголии, был неожиданно созван великий курултай. Умер великий хан Удэгей, сын Чингисхана, и старшие члены Золотого рода должны были избрать преемника. Монгольские военачальники отложили военные планы, развернули коней и отправились обратно в Монголию, чтобы принять участие в предстоящей политической борьбе и тайных происках.

Современный Надом (Наадам) является слабым эхом тех грандиозных средневековых сборищ, но это все равно впечатляющее зрелище. Празднования Надома проводятся по всей Монголии, но они меркнут по сравнению с главным Надомом, который происходит на открытой равнине возле Улан-Батора. Большинство участников прибывают верхом на конях и тратят на дорогу не одну неделю. Кто-то приезжает на разбитых грузовиках, а немногие приводят верблюдов, запряженных в неуклюжие деревянные повозки, груженные всякой утварью и провизией на неделю празднеств. Лагерь разрастается, расползаясь во все стороны и давая пристанище вновь прибывшим. С каждым днем все больше становится гыров и палаток. Перед каждой юртой между двумя шестами, наподобие радиоантенны, натянут шнур, к которому привязано с дюжину лошадей. Над дымоходами поднимаются столбы дыма, клубится взбитая копытами пыль, и вскоре над обычно пустынной равниной повисает светло-бурый туман, а между рядами палаток туда и сюда снуют пешие и конные, собравшиеся на праздник окликают приятелей, упражняются, показывают лошадей или просто слоняются вокруг, разглядывая, кто прибыл и что вообще происходит.

Вопреки названию празднества, женщины участвуют в двух из трех «игрищах мужей», которые являются сердцевиной Надома. Женщины стреляют из луков и участвуют в скачках. Только борьба остается сугубо мужским занятием, хотя не всегда это было так. Марко Поло отмечал, что одна гигантская монгольская дама, дочь хана, накопила богатства и заслужила славу тем, что вызывала на бой всех желающих с ней бороться. Многие мужчины принимали вызов, но никто не одолел степную амазонку, не знавшую себе равных. Всякий раз побежденный противник отдавал часть своих стад и отар, и таким образом она будто бы выиграла свыше 10 000 лошадей. Даже когда один достойный поклонник явился просить руки девушки и отец умолял ее поддаться в борцовском поединке, она отказалась и опрокинула своего противника, который удалился, «опечаленный и опозоренный», оставив 1000 лошадей. В конце концов сам хан сдался и, отправляясь на битву, брал дочь с собой. «В сражении, — писал Марко Поло, — не было рыцаря бесстрашней ее. Не однажды случалось, что она устремлялась на строй врага, выхватывала рыцаря из его рядов и увозила его в свой стан».

Финальные поединки борцов на современном Надоме являются вершиной длительного пути, многих лет профессиональных занятий борьбой. Мальчиков-монголов начинают обучать приемам традиционной монгольской борьбы в том возрасте, когда их сверстники в других культурах свои уик-энды посвящают тренировкам по теннису или футболу. Их учат классическим движениям и броскам, а также правильной стойке борца, которая, как предполагается, сочетает осанку льва с раскинутыми крыльями летящей таинственной птицы гариал; они осваивают замедленный «орлиный танец» с высоко вскинутыми руками, который, празднуя свой триумф, исполняет победитель, заставивший противника опуститься на колени или коснуться земли локтем. Лучших юных борцов отбирают для специальных занятий, превращая в полупрофессионалов, у которых особые расписания тренировок и свои спортивные лагеря. Конечная цель — стать хорошим борцом и добиться возможности участвовать в Надоме на Национальном стадионе. Эти соревнования с выбыванием начинаются с потрясающего появления на помосте группы из 512 мускулистых борцов, облаченных в тяжелые монгольские сапоги, обтягивающую торс одежду и короткие расшитые куртки. Чемпионом становится только один из них, последний, кто останется стоять на ногах. Возможно, непосвященному будет скучно наблюдать за неспешной схваткой сцепившихся монстров. Но нюансы боя и уловки борцов получают оценку разбирающихся в поединках монгольских зрителей. Неудачу, ловкий прием или какой-то неспортивный ход они встречают стонами и рычанием, радостными и одобрительными криками, приветствуют борцов аплодисментами. В конце соревнований восторженные почитатели несут победителя на плечах вокруг стадиона, несмотря на его немалый вес. Если же тот прежде несколько раз выигрывал соревнования, он получает звание «Исполин».

Стрелки из лука — люди намного более спокойные. Мужчины и женщины состязаются по отдельности, но те и другие используют в точности одинаковое снаряжение и технику — классический лук двойного изгиба, характерный для степных кочевников, тетива которого натягивается при помощи «монгольского кольца» на большом пальце. В настоящее время это кожаная подушечка, а прежде кольцо на большой палец традиционно вырезалось из камня и давало возможность лучнику спускать тетиву лука не только со звонким звуком, но и с большим эффектом, чем если натягивать ее голыми пальцами. Мишени на Надоме представляют собой плетеные диски, установленные в ряд в дальнем конце стрельбища. Каждый участник или участница состязаний пытается попасть стрелой точно в центр диска, который маркирован ярко-красной тряпкой. Успешный выстрел требует силы и навыка, мишени отстоят довольно далеко, и о месте попадания каждой стрелы сигнализируют особые наблюдатели, они поднимают руки и криком сообщают о выстреле. Сегодня расстояние стрельбы составляет от 180 до 300 шагов; прежде считалось, что на такой дистанции хороший стрелок должен попасть стрелой в голову сурка, высунувшегося из норы, и уложить животное наповал. Но установленная во времена Чингисхана каменная доска свидетельствует о поразительном выстреле некоего Исуке, который попал в цель на расстоянии в 360 шагов. Когда Чингисхан узнал о столь примечательном случае, он повелел в честь этого деяния установить памятную плиту.

Участвующие в Надоме стрелки — последние наследники тех сеявших смерть монгольских конных лучников, которые совершили революцию на средневековой поле боя; точно так же английским стрелкам, вооруженным длинными луками, суждено было низвергнуть господство тяжеловооруженного западного рыцаря. В то время как английские длинные луки имели дальность в 250 ярдов, монгольские боевые луки с двойным изгибом, сделанные из сухожилий и дерева, посылали свои снаряды еще дальше, и в битве монгольский конный лучник открывал стрельбу, находясь так далеко от врага, что дальнобойность его оружия потрясала противника. По мнению Лиддел Гарта, монголы обладали не только преимуществом в дальнобойности, но и изобрели технику «стрельбы перекатом», сокрушая сопротивление врага движущимся вперед валом стрел, а позже усилили свой стремительный удар еще и передвижными катапультами и артиллерией. Под градом метательных снарядов враги монголов, даже не успев схватиться с монгольской армией, чувствовали себя, по мнению одного впавшего в благоговейный страх европейского летописца, «подобно листьям осенью». У каждого бойца было по два лука, один дальнобойный, другой — для ближней дистанции, и в бой воин шел, имея как минимум шестьдесят стрел; в зловещий ассортимент входили и особые стрелы — бронебойные, зажигательные, которые устанавливали дымовые завесы. Были даже свистящие стрелы, звук которых, в сочетании с сигналами черных и белых флагов, применялся для управления маневром войск. Монгольская конница вселяла ужас в противника, когда в полном безмолвии всадники разворачивались, отступали и наступали в совершенном согласии, пока сокрушительный удар не наносили тяжеловооруженные ударные отряды конных копейщиков на боевых конях, облаченных в доспехи из дубленой кожи.

Но наиболее очевидная причина военных успехов монголов при Чингисхане состояла в их исключительном искусстве верховой езды. Даже ныне ни одна другая нация на Земле не зависит настолько от лошадей и не приучена настолько к владению ими. Пастухи по-прежнему начинают учить детей ездить верхом едва ли не раньше, чем те научатся ходить, и хотя в скачках на праздниках Надом раньше участвовали араты верхом на необъезженных лошадях, теперь наездники — это дети, причем редко старше 12 лет от роду. Монголы считают само собой разумеющимся, что каждый монгольский ребенок умеет ездить верхом, и потому целью скачек должно быть испытание лошади, а не наездника. Отправившись из Улан-Батора на юг, я стал свидетелем необычайного зрелища: на лугу, где проходила одна из скачек праздника Надом, на старт вышли по меньшей мере 200 детей, как мальчиков, так и девочек, многие в разноцветных войлочных шапках, похожих на бумажные шляпы наших рождественских «хлопушек». В помощь организаторам были выделены солдаты, и их длинная шеренга удерживала поводья лошадей, пока не прозвучал сигнал. И тогда целый табун разгоряченных лошадей внезапно и неудержимо устремился вперед, загрохотали неподкованные копыта, раздались пронзительные вопли и визг возбужденных детей, во всю глотку подгоняющих животных. По западным меркам эти скачки — марафон. Лошади-двухлетки должны проскакать 9 миль, а дистанция для взрослых животных превышает 17 миль. Когда я был на празднике, то победу в главных скачках одержал 4-летний жокей, скакавший без всякого седла.

Глава 7. Эрдени-Дзу

В целом наша пробная поездка по Хэнтэю оказалась очень многообещающей. Мы с Полом согласились, что испытали захватывающие впечатления от совместного конного похода вместе с аратами, такими как Дампилдорж. Мы собственными глазами увидели ошеломляющие пейзажи диких мест Хэнтэя, увидели, как он пробуждается после шести месяцев зимней стужи. Уклад жизни ярко разодетых пастухов, святилища-обо, искренняя и естественная церемония, которой почтили память Чингисхана на вершине Бурхан-Халдуна, даже не очень-то приятная диета — все было экзотичным и запоминающимся. На техническом уровне можно было указать на недостатки в организации экспедиции и на слабое планирование, что приводило к тому, что мы продвигались неравномерно, рывками, что кончалась еда и что, как кажется, никогда нельзя было быть полностью уверенным в том, что случится в следующие двадцать четыре часа. В Монголии трудно, если не невозможно, дополнительно запастись чем-то или найти качественные палатки и снаряжение, а система централизованных государственных организаций крайне неповоротлива, и что бы вы ни пытались заранее подготовить, все происходит очень медленно. Однако, в конце концов, все недостатки не имели значения. Определенно они не удержали нас от пробной поездки по Хэнтэю, и своей цели мы достигли, даже с некоторым щегольством. Герел, который был в походе старшим, показал себя, как я и надеялся, с лучшей стороны, а Байяр, веселый и знающий, был подлинной находкой. Ветеринар и доктор с «конским хвостом», как убедились Ариунболд и Герел, оказались плохими командными игроками и нам не подходили. Но для меня сам Ариунболд оставался загадкой. Он был лидером в очень амбициозном проекте похода во Францию, к чему он и Герел страстно стремились, однако пока мы совершали поход к Бурхан-Халдуну, он словно бы всегда шел не в ногу с прочими членами группы. Он немедленно оказывался рядом, если дело касалось проведения церемонии передачи экспедиции лошадей или когда местные коммунистические чиновники произносили свои речи. Но когда требовались практические решения, он не был лидером. Герел брал на себя ответственность не колеблясь, а Ариунболд держался наособицу, однако все равно давал понять окружающим, что тоже облечен властью. Поведение Ариунболда вызывало у меня обеспокоенность.

Опыт пробной поездки встревожил меня еще в одном отношении: ни Герел, ни Ариунболд не продемонстрировали какого-либо подлинного понимания того, с каким разнообразием географических условий им предстоит столкнуться, если предполагаемая экспедиция покинет Монголию. Отчасти это было результатом неопытности, так как они мало бывали за пределами своей страны, а зарубежные путешествия были поездками в большие города, но подобное отношение коренилось в их возросшем шовинизме. Они непоколебимо были убеждены: то, что правильно в Монголии, будет верно и тогда, когда они покинут свою страну, каковы бы ни были обстоятельства. Я бы назвал это зловещей смесью упрямства и чувства собственного достоинства. Иногда их неуступчивость проявлялась в относительно второстепенных практических вопросах.

Например, я порекомендовал подковать экспедиционных лошадей, если животным предстоит путешествие на действительно большое расстояние. Но ни Герел, ни Ариунболд не прислушались к моему совету. Монгольских лошадей никогда не подковывают, категорически заявляли они. В действительности, как я позднее заметил, это не так — перегонщики скота на западе Монголии, которых Герел с Ариунболдом никогда не видели, подковывают своих коней, когда им нужно проскакать три или четыре сотни миль вместе со стадами, чтобы перегнать бычков на продажу мясокомбинатам в Советском Союзе. Но Герел с Ариунбодцом смотрели на проблему совершенно иначе. Они знали, что так будет лучше, потому что именно таким образом — как они думали — традиционно поступают монголы.

Говоря шире, их непримиримость выходила за рамки разумного, порождая тенденцию считать предполагаемую ими экспедицию сугубо монгольским предприятием, каковое неким образом окажет честь людям, с которыми ей предстоит встретиться. Несколько раз я пытался объяснить, что пока они будут двигаться в сторону Европы, им понадобится помощь представителей различных национальностей и культур — казахов, русских, украинцев и так далее. Успеха можно добиться только одним способом — все члены экспедиции должны всячески приветствовать местных жителей, включать их в свой состав в возможно большем числе, превратив поход в подлинно интернациональный. Но вновь я столкнулся с противным течением. Это должна быть монгольская экспедиция, отмечающая исторические достижения монголов, и люди, с которыми она встретится, должны быть благодарны за предложенную им уникальную возможность контакта. Короче говоря, по-моему, они не были готовы разделить с другими народами общее наследие великих трансконтинентальных торговых путей, и у меня зародилось ощущение, что мне отводится не самая значительная роль — через меня осуществлялась связь с Западом, что открывало возможности получать снаряжение, добиться известности и разрекламировать себя и извлечь личную выгоду из предприятия. Герел не сомневался, что художественные галереи на Западе непременно захотят купить его скульптуры; Ариунболд был уверен, что газеты и журналы наперебой станут просить его написать о своих впечатлениях; Байяру представало в мечтах, как он создает документальный фильм, который непременно завоюет множество премий. Тщетно было предостерегать, что мир за пределами Монголии, возможно, и не оценит высоко их усилия. Заглядывая вперед, я видел опасность того, что они падут жертвой своего слишком большого самомнения.

Основная часть нашего трансмонгольского похода должна была начаться через шесть недель после путешествия по Хэнтэю. За это время мы с Полом ненадолго съездили обратно в Лондон, чтобы проявить и оценить качество наших кинопленок и фотографий и кое-что приобрести, например побольше полароидных кассет и с полдюжины армейских спальных мешков, которыми я мог бы снабдить монгольскую конную группу. Потом мы вернулись в Улан-Батор и жили в гостях у Дока и его семьи в его трехкомнатной квартире на верхнем этаже одного из обшарпанных многоквартирных домов. Прежде правительство запрещало частным лицам принимать у себя иностранных гостей. Все туристы с Запада обязаны были жить в условиях квазикарантина в одной из двух унылых гостиниц Улан-Батора. Это означало, что за ними будут надзирать неусыпные глаза, завышенные гостиничные цены дадут значительную прибыль, а местные жители будут избавлены от соблазна получить оплату в иностранной валюте, хранить которую им запрещено. Док бы и не принял никакой платы, и поэтому мы преподнесли ему в подарок виски и рыболовные снасти, которые были встречены с радостью. В действительности большую часть нашего шестинедельного ожидания мы провели в обществе Байяра и веселой команды Монгольской киностудии — мы тряслись на ухабах по степи в списанном советском джипе, побывали на местных лошадиных праздниках и в гостях у аратских семейств, совершили поездку в пустыню Гоби, где посмотрели верблюжьих пастухов.

За эти дни я по крупицам собирал обрывочные сведения о происхождении и жизненном пути Ариунболда. По монгольским меркам Ариунболд родился, так сказать, с серебряной ложечкой во рту. В последние годы диктаторского правления Чойбалсана он был еще ребенком и большую часть жизни прожил при режиме преемника Чойбалсана, Цеденбала, который придерживался жесткой линии предшественника, поощрял культ своей личности, и у него была русская жена. По слухам, Ариунболд и сам отчасти был русским, и его семья, несомненно, пользовалась немалым уважением в партийных кругах. В суровом коммунистическом обществе это означало, что у мальчика есть все преимущества. После окончания школы Ариунболд в числе избранных был отправлен на учебу в Высшую партийную школу в Ленинграде — в этот учебный центр для многообещающей одаренной молодежи из стран-сателлитов СССР желали попасть многие. Там он изучал партийную теорию и науку управления, приобрел свой элегантный и профессиональный стиль и усовершенствовал владение русским языком, на котором говорил практически без акцента. После возвращения в Улан-Батор он был вознагражден, получив самую желанную для молодого человека должность в монгольской властной иерархии — его назначили секретарем при председателе президиума, самом Цеденбале. Молодой, обладающий приятной внешностью, с хорошим образованием и из безупречной семьи, Ариунболд был готов к восхождению на самые высокие ступени партийного аппарата.

Однако что-то пошло не так, ходили слухи, что он ленив и несерьезен и вдобавок бабник. Его последующая карьера, насколько могу судить из того, что всплыло в случайном разговоре, по-видимому, только подтверждала эти сообщения. Он так и не реализовал свой потенциал. Он потерял место секретаря Цеденбала и был отправлен за границу, работал дипломатом в монгольском посольстве в Софии, а в дальнейшем его вновь понизили в должности, и он стал журналистом. В Болгарии, поговаривали, его донжуанство стало причиной серьезных проблем. Когда Ариунболда отозвали в Улан-Батор, его жена, музыкант по профессии, осталась в Софии. Мне было понятно, что на посту секретаря Монгольского национального комитета по реализации проекта ЮНЕСКО «Шелковый путь» Ариунболд находится в идеальном положении, чтобы стать препятствием для какой-либо поддержки предприятия со стороны государства и обеспечить, чтобы именно его выбрали возглавить подготовку на территории Монголии. Нехотя я также вынужден был признать, что планируемую экспедицию он может считать возможностью изменить свою карьеру, пока идущую по нисходящей. Как-то он неосмотрительно проговорился, что намерен воспользоваться своим положением, чтобы приобрести известность в Монголии, а затем заняться политической деятельностью.

Отношение Ариунболда к организации новой фазы экспедиции было пугающим. Он исчез из Улан-Батора сразу на несколько недель, не известив никого и не связываясь ни с Герелом, ни с Байяром, которые не знали, где его искать. Он также не убедился в готовности нового снаряжения, необходимого для поездки. Было понятно, что требуется новая палатка на замену той изорванной, которую брали в Хэнтэй. Ариунболд похвалялся, что от японской телевизионной компании получил какую-то специальную облегченную ткань и устроит так, чтобы из нее пошили новую палатку. Но потом, когда палатка еще не была закончена, он пропал, а вернувшись, приказал трио веселых монгольских портних немедленно заняться пошивом прихотливых нарядов для монгольских членов команды. Я с Полом отправился на квартиру, где они занимались стачиванием. Представшая нашим глазам картина ничуть нас не обнадежила. Ариунболд, которого мы не видели несколько недель, заглянул сюда для примерки своего костюма. Принарядившись, он с самодовольным видом красовался перед зеркалом: было слишком очевидно, что его больше интересует внешний блеск, а не сущность проекта. Заказаны были также и три особых седла, точные копии средневековых монгольских седел. Но я был удручен, увидев, что Ариунболда волнует лишь, чтобы его собственное седло было готово вовремя. По-видимому, он эгоистично не замечал, что всего за день до того, как экспедиция должна покинуть Улан-Батор, седла его монгольских спутников все еще оставались кусками дерева и кожи. Я ничего не сказал, потому что считал, что не мое дело вмешиваться в то, что по-прежнему было организованным монголами предприятием на территории Монголии. Между тем быстро приближался тот день, когда мы все должны отправиться на точку старта основного маршрута — в бывшую имперскую столицу Каракорум.

Каракорум расположен там, где фактически находится центр Большой Монголии. Если крест-накрест провести линии через основную область расселения монголоязычных народов, они пересекутся в холмистой местности в верховьях реки Орхон, недалеко от нынешнего Каракорума. Подобное центральное расположение раскрывает причину того, почему на протяжении столетий Каракорум был национальным, пусть и не всегда реальным, центром Монгольской империи. У самого Чингисхана так и не нашлось времени, чтобы устроить тут столицу, потому что его ставка оставалась мобильной, кочуя вслед за сезонными миграциями и перемещаясь вместе с ханом, когда он отправлялся в военные походы на завоевание чужих стран. Но, должно быть, главное кочевье регулярно устанавливало свои юрты в видимости Каракорума, и когда его сын Угэдэй стал в 1229 году каганом, было принято решение возвести там постоянные сооружения, где бы останавливались и вели торговлю имперские караваны и где — не в последнюю очередь — можно было принимать иноземные посольства и вождей, которые прибывали из многих областей громадной империи. Именно в район Каракорума спешили доставить Карпини проводники, чтобы их подопечный, пожилой, грузный и измученный дорогой францисканец, оказался при дворе при возведении на престол наследника Угэдэя, Гуюка. И сюда в 1254 году пришел тот, кто следующим оставил для европейцев описание монгольской империи, — собрат Карпини по францисканскому ордену, Вильям Рубрук, с которым мы вскоре встретимся. Даже когда каганом стал в 1259 году знаменитый внук Чингисхана, Хубилай, предпочитавший держать свою столицу в Китае, Каракорум номинально оставался центром Монгольской империи и центром отчизны, к которому все монголы были эмоционально привязаны тогда и с которым сохраняют эту связь по сей день.

За три недели до официального старта основного отрезка экспедиции, намеченного на июль, мы с Полом отправились в Каракорум на рекогносцировку. Сам город был образчиком маленького скучного монгольского сельского городка, какие мы еще не раз увидим в следующие несколько недель. У главной площади возведена пара уродливых бетонных муниципальных офисных зданий, над устаревшей электростанцией, работающей на угле, торчали проржавевшие металлические дымовые трубы, удерживаемые тросами-оттяжками, на окраине имелась цистерна, предназначенная для слива топлива с проезжающих джипов и грузовиков. Несколько сотен гыров образовывали городские кварталы, разделенные ухабистыми дорогами. Каждый квартал был окружен расшатанным деревянным забором, поскольку бюрократические предписания требовали, что только если гыр обнесен оградой, ему можно присвоить номерной знак и, следовательно, тогда у него будет адрес и жителей можно обеспечить почтовым обслуживанием и всем прочим. Предположительно, это правило придумал кто-то в центральном правительстве, возможно, в очередной попытке искоренить кочевнические наклонности населения, которые не очень-то хорошо уживались с социалистической доктриной.

Менее чем в миле от городской окраины стоит самый старый и некогда самый грандиозный во всей Монголии буддистский монастырь, громадный ламаистский комплекс Эрдени-Дзу. В годы его расцвета здесь находились 10 000 лам, которые проводили службы не менее чем в шестидесяти храмах, обнесенных внушительной внешней стеной. Ни одно другое здание не символизировало лучше былую славу Монголии и то, по какому неверному направлению до недавнего времени шла жизнь монголов.

Когда в 1921 году Монгольская народно-революционная партия взяла власть в свои руки, ей в наследство досталась страна, в которой возник один из самых необычных общественных укладов на Земле. Здесь выросло гротескное государство-церковь. В краю, где было от силы с полдюжины постоянных городов, насчитывалось 700 крупных монастырей и еще, по меньшей мере, 1000 помельче. Царем этой причудливой страны тоже был ее верховный священнослужитель. Более того, он был Живым Буддой, и выше него стояли только «Два Сокровища» — Далай-лама и Панчен-лама в Тибете. И не имело особого значения даже то, что этот царь-священник был извращенцем и страдал от сифилиса, а слепнущие из-за болезни глаза прятал за закопченными стеклами. По оценкам, из десяти мужчин-монголов четверо было ламами или рабами церкви, и набожность рядовых монголов пустила настолько глубокие корни в их душах, что своего повелителя, восьмого Джебцзундамбу-хутухту, или «Возвышенное Откровение», они почитали как духовного и фактического главу страны, несмотря на то, что ему нравилось меняться одеждой и ролями с одним из слуг-мужчин, что порой он целыми неделями бывал мертвецки пьян и невменяем и что в качестве второй супруги, или «Священной Богини», взял бывшую жену борца, печально известную своими сексуальными забавами с другими ламами, в том числе и с парикмахером, для которых была отведена так называемая «юрта предсказателя».

Неудивительно, что первый предшественник Джебцзундамбы-хутухты в седьмом колене утверждал, что является прямым потомком Чингисхана. Первое «Возвышенное Откровение» заполнил собой вакуум власти, возникший, когда в середине XVI века соперничающими группировками был изгнан из страны последний император объединенных монголов, во многом слабая тень Великого Хана, и отчизна монголов за последующие 100 лет выродилась в арену борьбы между воинственными военачальниками. К тому времени громадная мировая Монгольская империя, созданная Чингисханом и его ближайшими наследниками, должна была казаться фантастикой. В 1368 году китайцы изгнали монгольскую династию Юань, которую при Хубилае навязал им в Пекине Золотой род.

Через двадцать лет китайские армии вступили в сердце страны монголов, сожгли Каракорум и разгромили монгольские племена. Последний монгольский император пытался бежать, захватив реликвии из святилища Чингисхана в Ордосе, в надежде, что обладание ими станет гарантом его возвращения. Он умер при загадочных обстоятельствах, и реликвии были возвращены на место, но для китайцев стало делом принципа, чтобы никогда больше Монголия бы им не угрожала. Они с успехом обуздали вождей Монголии, низведя тех до роли китайских вассалов, вынудив выплачивать ежегодную дань, принять китайских губернаторов и китайскую администрацию и периодически совершать путешествия в Китай, чтобы принести клятву верности. Один монгольский принц взял с собой в Пекин шесть верблюдов, нагруженных льдом, предположительно для того, чтобы охлаждать свою пищу и питье. Подобное показное роскошество, должно быть, порадовало китайских хозяев, так как оно еще больше обедняло простых монголов, вынужденных платить за подобную экстравагантность. С Монголией обращались как с пустым задним двором Китая, обширной зоной, которую намеренно держат в небрежении, исходя из принципа, что чем хуже ее развитие, тем лучше это отвечает китайским интересам.

В соответствии с одной теорией, китайцы привнесли тибетский ламаизм в Монголию для того, чтобы подорвать воинственный дух монголов. Но фактически ламаизм появился в монгольской истории задолго до того, и преемник Карпини, Вильям Рубрук, обнаружил в Каракоруме уже основанный ламаистский монастырь. Брат Вильям (или Гильом) отправился в Монголию по заданию короля Франции Людовика IX, который хотел сделать его своим неофициальным посланником. Самого же Рубрука больше интересовало другое: он искал группу немцев, захваченных монголами в плен, чтобы позаботиться об их душах. Он путешествовал вместе с другим монахом-францисканцем, Варфоломеем из Кремоны, о ком нам известно мало, не считая того, что иногда он жаловался, что так голоден, что чувствует, будто никогда не ел в своей жизни. Когда наконец-то настало время отправляться домой, Варфоломей не нашел в себе сил переносить невзгоды обратного пути и предпочел остаться в Каракоруме и окончить свои дни там, а не отправляться во второй раз в путешествие через весь континент.

В Каракоруме Рубрук провел немало времени, с любопытством он заходил и в ламаистские храмы, и в юрты шаманов, приставал к ним с расспросами о местных верованиях. Его немало сердило, что ламы нередко соблюдали обет молчания и отказывались отвечать на вопросы, но тем не менее именно он дал Европе первое выразительное описание буддизма. «Все жрецы их, — писал он в своем отчете о путешествии, который приготовил для короля Людовика, —

бреют целиком голову и бороду; одеяние их желтого цвета; с тех пор как они обреют голову, они хранят целомудрие и должны жить по сто или по двести зараз в одной общине. В те дни, когда они входят в храм, они ставят две скамьи и сидят в направлении клироса, но против него, на земле, держа в руках книги, которые иногда кладут на упомянутые скамейки… Куда бы они ни шли, они имеют также постоянно в руках какую-то веревочку со ста или двумястами ядрышками, как мы носим четки, и повторяют постоянно следующие слова: „On mani baccam“, то есть „Господи, ты веси“»[10].

Ламаизм легко смешался с ранними монгольскими представлениями о мире духов, и весьма вероятно, что первый Джебцзундамба-хутухта считался главным колдуном или шаманом. За ним последовали шесть Великих Воплощений, и во время их правления власть и богатство церкви резко возросли. Поколения за поколениями набожные монголы передавали земли и стада и десятины ламам или становились при них рабами, то ли из благочестия, то ли чтобы избежать огромных налогов, налагаемых монгольской знатью, которая, в свою очередь, обязана была выплачивать дань китайским губернаторам или задолжала китайским купцам. Богатства и популярность церкви возрастали, в стране строилось все больше монастырей, а те, в свою очередь, приобретали все больше пастбищ и пополнялись новыми монахами. В краю кочевников ламаистские монастыри были единственными постоянными сооружениями, и именно они превратились в зародыши городов, какими бы убогими те ни были. Потому-то до революции Улан-Батор носил название Урга, что значит просто «храм».

В своих уделах главные ламы обладали большей властью, чем какой-либо средневековый аббат в Европе. Они мало зависели от гражданского права и в своих уделах были властны над жизнью и смертью любого. В сущности, по всей обширной стране только в ламаистских монастырях можно было получить образование, квалифицированную работу, научиться читать и писать, но правление лам вовсе не представало всеобщим благоденствием. Жизнь в монастырях зачастую была чудовищно жестокой. Нарушителей установленных правил иногда забивали до смерти или, чтобы на братьев не легло пятно убийства, виновника, связав, могли оставить зимней ночью голым на морозе, и к утру он превращался в застывший труп. Грамоте могли учить ламы-садисты, которые острыми бамбуковыми перьями выцарапывали письмена тибетского алфавита на бритых головах детей. Попустительствуя гомосексуализму, старшие монахи держали катамитов, эвфемистически называемых «учениками». Некоторые ламы выступали в качестве ростовщиков, давая взаймы стада из расчета до 200 процентов годовых. Когда же восьмой и последний носитель титула «Возвышенное Откровение» был вдобавок сделан царем, ламы из высших кругов — в то время в Урге проживало поразительное число Воплощений Будды, сорок семь, — наряду с церковными титулами и привилегиями жадно расхватали и новые гражданские. По сравнению, весь аппарат гражданского правления на этом этапе насчитывал 300 человек, в том числе и стражников-привратников, посыльных и кладовщиков.

Находившиеся на другом конце весов простые ламы, число которых было огромно, не были ни набожны, ни честны. Они бродили по стране, нищенствовали, зарабатывая на жизнь тем, что предсказывали доверчивым скотоводам будущее и продавали им индульгенции. И эти мелкие ламы придерживались обета безбрачия ничуть не строже, чем те, кто стоял на высших ступенях иерархии. На них лежит ответственность за необычайно высокий уровень венерических заболеваний, главную медицинскую проблему страны в начале XX века.

Эрдени-Дзу был естественным выбором для строительства в Монголии первого ламаистского монастыря. Он был сооружен вблизи того места, где Угэдэй, Гуюк и Мункэ — второй, третий и четвертый каганы из династии Чингисидов — проводили великие курултаи. Ко времени посещения Монголии Рубруком тут вырос маленький городок, где нашли приют сотни торговцев и дипломатов, прибывших к монгольскому двору из Китая, Средней Азии, с Ближнего Востока и даже из Кореи. В 1940-х годах русская археологическая экспедиция обнаружила, что камни, из которых сложены древние имперские здания и средневековый город, были использованы при сооружении этого ламаистского монастыря. Религиозный анклав, который монахи возвели для себя, растащив древние камни, был громаден. В каждой стороне внешней стены помещалось 108 ступ, оплаченных пожертвованиями верующих. Священные изображения внутри храмов Эрдени-Дзу, как говорят, были созданы первым Хутухтой, который был знаменитым скульптором. Кстати, он был женат, и есть фольклорный рассказ о том, что когда некоторые выразили недовольство тем, что у него есть жена, он вызвал ту из своей юрты. Она вышла, держа в голых руках расплавленную бронзу, и, пока критики глядели на нее, вылепила из мягкой болванки статуэтку Будды. Это заставило критиканов замолчать.

Сегодня внешняя стена Эрдени-Дзу стремится вернуть себе некое подобие былой славы, и побелена она не из почтения, а потому, что нынешнее правительство отчаянно нуждается в иностранной валюте и понимает, что монастырь будет уникальным туристическим аттракционом. Внутри, однако, огороженная периметром стен территория по большей части представляет собой поросшую травой пустошь. В отдалении, напротив главных ворот с надвратной башней, стоят несколько храмов с синими крышами и одна-две ступы, кажущиеся маленькими из-за разделяющего их открытого пространства. Некогда территория за стенами была тесно застроена зданиями — храмы, монашеские спальни, трапезные, склады; высказывалось предположение, что, исходя из сегодняшней картины всеобщего уничтожения, большинство первоначальных зданий монастырского комплекса должны были снести при помощи взрывчатки. Но нет ни единого документа, который мог бы поведать о случившемся. Уничтожение теократического государства в Монголии, пик которого пришелся на конец 1930-х годов, остается одной из самых хорошо охраняемых тайн современного вандализма.

Коммунисты дождались, пока умрет последний царь-Хутухта; случилось это в 1924 году, когда ему было 54 года. Потом с возрастающей жесткостью и удивительной переменой в своих чувствах они набросились на церковь, точно акулы, рвущие куски плоти из тела беспомощного кита. Сначала ламаистские монастыри лишились земельных владений и привилегий. Затем монахов обложили непомерными налогами. По одной из циничных придумок лам призывного возраста заставили платить особый штраф за то, что они не служат в армии. Монастыри один за другим терпели финансовый крах. Некоторые монастыри силой переносили на другие места, подальше от паствы, и, лишенные поддержки местного населения, они зачахли. Многие ламаистские монастыри были закрыты делегациями фанатичных партийных работников, чьи приказы подкреплялись армейскими отрядами. Только из одного монастыря в один день было изгнано 400 лам, и многие из самых жестоких репрессий были осуществлены зимой, что обрекало выселенных на смерть от холода. Несколько монастырей снесли бульдозерами, чтобы ламы не смогли выбраться. В 1937 году около 97 000 монахов были «реклассифицированы». Большинство переселили в города или распределили по рабочим бригадам; некоторых, отправил и в трудовые лагеря, и больше их не видели. Немногие были ликвидированы. Книги лам, среди которых были уникальные рукописи, привезенные из Тибета, бросили в костры. Святилища-обо сравнивали с землей, и даже вмурованные в ступы священные мощи выдалбливали и разбивали. В качестве подачки звучавшей из-за рубежа критике был сохранен «выставочный образец» религии.

Часть величественного монастыря Гандан в Улан-Баторе отвели под так называемую «религиозную школу», отыскав для нее услужливого настоятеля и горстку монахов, а малый Оракульский дворец превратили в окаменелый и неинтересный государственный музей. Казалось, у религии в Монголии уничтожены и корни, и побеги.

Потом, два года тому назад, «перестройка» и «гласность» в Советском Союзе оказали свое влияние и на Монголию, стал формироваться новый взгляд центрального правительства на религию. Хотя никто не уверен, какова именно официальная политика по отношению к ламаизму, есть намеки, что религиозные богослужения будут снова разрешены. Для начала предполагалось возобновить деятельность громадного монастыря в Эрдени-Дзу, призванного стать действующим религиозным центром, а не просто приманкой для туристов, — в случае, если найдутся ламы. Ламы отыскались, что не удивило никого, кроме большинства недалеких партийных сановников. Не со всеми монахами было покончено, не все бежали из страны во время массовых чисток. Кое-кому удалось потихоньку ускользнуть, и они обрели убежище среди сельского люда. Полвека они, не бросаясь в глаза, прожили среди пастухов. Они носили обычную одежду, как у всех, но хранили свои ламаистские облачения, и большинство втайне отправляли обряды. Словно экзотические цветки, проросшие сквозь трещины в государственном монолите, вдруг появились эти выжившие ламы, вновь облачившиеся в ярко-красные одежды и желтые шапки. Они достали длинные и тонкие деревянные ящички, похожие на длинные пеналы, где хранились священные тексты, написанные на пергаменте. Они подновили свои барабаны, колокольчики и курительницы и принесли их в Эрдени-Дзу, хотя большинство святилищ должны были найти уничтоженными, а священные изображения — в ужасном состоянии.

Двадцать или тридцать лам снова поселились за монастырскими стенами. Они вычистили и отремонтировали маленькое здание на дальней стороне площади, вновь вывесили там священные флаги. Они подновили помост, с которого стали трубить в раковины, призывая к молитве, зазвучали молитвы о благополучии народа. Картина исключительная: ни одному из этих старых и сморщенных лам не меньше 70 лет, и лица у них такие, будто бы они явились из мира «Хоббита» Толкина.

Главный лама был рад помочь нам. Для организации официальной церемонии прощания либо Герел, либо Ариунболд должны поддерживать связь с местной коммунистической бюрократией города Каракорум, и уже через тех они смогут связаться с ламаистским монастырем, поэтому главный лама отослал сообщение, что он и его монахи готовы благословить нашу экспедицию. Кроме того, ламы одобрительно отнеслись к гороскопу, который показал, что наилучшим для их ритуалов будет час Серебряной Лошади в день Черной Лошади в месяце Лошади.

Обескураживающая неспособность Ариунболда проследить за практическими деталями едва не сказалась самым катастрофическим образом на нашем счастливом календаре. Он не только забыл заранее получить новое снаряжение для экспедиции, но даже не побеспокоился организовать транспорт для перевозки членов команды в Каракорум, куда были отправлены подаренные нам лошади и где мы надеялись их найти. Всем членам команды — Герелу, Байяру, Доку, который добровольно вызвался вновь переводить, Полу и мне — было совершенно очевидно, что раз Герел организовывал пробный конный поход в Хэнтэй, то теперь Ариунболд должен контролировать подготовку путешествия на запад от Каракорума в сторону советской границы. Идея состояла в том, что мы проследуем по монгольскому средневековому торговому пути до Баян-Улэгэйского аймака, в Алтайских горах, примерно в 600 милях от Каракорума. Там лошадей предполагалось оставить на зиму, и — если Монгольский национальный комитет по реализации проекта ЮНЕСКО «Шелковый путь» не откажет в поддержке — команда, состав которой пока еще не окончательно определен, продолжит движение в сторону Франции. Однако официальная дата нашего выступления из Каракорума приближалась, и мы нетерпеливо ждали в Улан-Баторе Ариунболда, тщетно пытаясь выяснить, куда тот подевался.

Поскольку Ариунболд не появлялся, то до последней минуты было неясно, где взять транспорт, чтобы добраться до Эрдени-Дзу, до которого было восемь часов езды по бездорожью. Было много суеты и суматохи, в конце концов на Монгольской студии телевизионных фильмов предложили старый джип и на нем решили отправить вперед Пола и Байяра. В машину загрузили дюжину седел и всякие личные вещи, и на ней, не считая водителя, уехали Пол с Байяром и еще двое неизвестных мне монголов. Им было поручено отыскать подаренных лошадей, которые паслись где-то у Каракорума, и вовремя привести их к монастырю к прощальной церемонии. Я смотрел, как Пол, прижимая к себе камеры, втискивается на переднее сиденье рядом с Байяром, а тот бережно прижимал к груди недопитую бутылку водки. Наш бесшабашный монгольский кинооператор находился в состоянии блаженного и абсолютного опьянения. Он был в джинсовых куртке и штанах с нашитыми кожаными заплатками, что, по-видимому, будет его рабочей одеждой в экспедиции, и вид у него был как у подвыпившего китайца-рабочего.

Ариунболд всплыл на поверхность в тот же день, позже — и по-прежнему никак не объясняя своего отсутствия, — но к тому времени Док уже взял дело в свои руки и связался с министерством иностранных дел, где согласились на время одолжить нам еще один автомобиль повышенной проходимости. В Каракорум мы выехали втроем, четвертым пассажиром с нами отправилась привлекательная женщина, которая была, по всей очевидности, нынешней любовницей Ариунболда. У нее хватило ума большую часть поездки сохранять крайне смущенный вид и стараться вообще не попадаться на глаза во время остановок, потому что во второй машине нас сопровождал заместитель министра иностранных дел Монголии — на него возложили роль официального представителя на церемонии старта нашей экспедиции. Этот умный, проницательный человек был в высшей степени полезен на посту председателя Монгольского национального комитета проекта «Шелковый путь». Он явно был потрясен, когда увидел спутницу Ариунболда, и потом смотрел сквозь нее ледяным взглядом. Ситуацию усугубляло еще и то, что замминистра путешествовал с женой и престарелыми родителями, которые раньше никогда не бывали в монастыре Эрдени-Дзу и хотели своими глазами посмотреть на лам. Мне пришло в голову, что если член монгольского кабинета министров будет готов посетить религиозную службу в ламаистском монастыре Эрдени-Дзу, то колесо монгольской политики совершит полный оборот.

Шли летние дожди. В это время года Монголия получает практически весь годовой объем осадков, и здесь часты внезапные и сильные ливни. Все было залито водой, реки вышли из берегов. На пути к Каракоруму не было ни одного моста, а большинство бродов были непреодолимы. С плеском разбрызгивая лужи и пробуксовывая, мы двигались сквозь ночь и наконец, почти под самое утро 16 июля, прибыли на место. Остановились мы в официальной городской гостинице, замминистра с семьей отправился в номер на верхнем этаже, а Ариунболд, решив отыскать наш непонятно где находящийся лагерь с дареными лошадьми, тактично исчез вместе со своей подружкой. Мне с Доком отвели комнату внизу. Там нас радушно встретил единственный постоялец, очень дружелюбный и разговорчивый монгол. Я предложил ему глоток виски и с опозданием сообразил, что мое предложение совершенно излишне. Он уже был совершенно пьян и вскоре завалился на свою кровать, шумно прохрапев остаток ночи.

Пол появился на следующее утро, не зная, то ли смеяться, то ли плакать. Он провел ночь в шести милях отсюда, где семья скотоводов присматривала за нашими дареными лошадьми. Походная пища вызвала у него серьезные желудочные колики, но корчился он не только от несварения желудка, но и от хохота. Оказалось, прошлым вечером ему показали знаменитую новую палатку, которой так хвастался Ариунболд. Раньше ничего в ней не проверяли и не испытывали, и неизбежно выяснилось, что ни одна из распорок не подходит, а вся конструкция — просто катастрофа. Палатка провисала и перекашивалась и выглядела как сдувшийся воздушный шар.

Когда днем того же дня мы отправились к монастырю, где была намечена официальная церемония старта, было холодно и ветрено и хлестал дождь. Миновав громадные деревянные ворота, мы увидели, что из-за мерзкой погоды собралось совсем немного народа. Пока замминистра произносил речь перед маленьким храмом, крытым зелено-голубой черепицей, что в народе был известен как «храм Угэдэя», собравшиеся ежились под зонтами и пластиковыми дождевиками. Здесь не было ни громкоговорителей, ни системы трансляции, ни ограждений, поэтому, чтобы получше расслышать речь, люди подходили все ближе и ближе, и вскоре участники экспедиции оказались в центре промокшей толпы. Затем мы прошлепали к ламаистской часовне, где с чувством благодарности укрылись от дождя и где монахи провели для нас особенный обряд благословения.

Эту экзотичную церемонию проводов, происходившую в полумраке часовни, Вильям Рубрук непременно узнал бы. Два ряда высоких широких скамей образовывали центральный проход. На каждой скамье, лицом друг к другу и скрестив ноги, сидели рядком престарелые ламы в ярко-красных облачениях. Перед каждым из них лежали книги с мантрами и маленькие бронзовые молитвенные колокольчики. Они беспрестанно бормотали молитвы, каждая фраза повторялась вновь и вновь, постепенно повышаясь в тоне, пока наконец не достигала потрясающей кульминации. В этот миг самый старый, но очень энергичный лама в конце ряда схватил изогнутые барабанные палочки и резво застучал в барабан, висевший у него на левом плече, а остальные принялись дуть в трубы из раковин и звонить в бронзовые колокольчики. Эта оглушительная какофония звона, грохота и рева труб призвана была отогнать от нашего предприятия всех злых духов. Затем шум разом стих, и вновь зазвучало монотонно-напевное бормотание, теперь приглушенное, на низких тонах, и все повторилось сначала.

Тем, кто отправлялся в путь, предназначались места во втором ряду скамей, позади монахов, и слуги-миряне в коричневых одеждах обнесли нас большими блюдами с кусками священного хлеба: этот сладкий хлеб пекли из белой муки, и его формовали так, чтобы наверху образовывалось маленькое углубление, которое заполняли кусками сахара и темно-желтыми кубиками сушеного варенья. Из громадного медного чайника наливали соленый чай. В честь нашего отбытия на маленьком алтаре мигали пламенем свечи, в металлической ванночке курился ладан. Все вокруг было красным: плащи монахов, выкрашенные красной краской столбы и потолок, свисавшие с потолка знамена, красные кисточки, красное пламя, красные отсветы, отражающиеся на сморщенных лицах лам и на их бритых блестящих черепах.

Настоятель вручил нам талисманы на счастье, дешевые бронзовые рамочки с изображениями индийских божеств, ничем не отличающиеся от тех, какие продаются в ларьках на базарах, и я повесил свой на шею под рубашку. Затем нас проводили через дверь часовни и через скопление любопытных, заглядывавших внутрь. Дождь ослабел, и хотя он по-прежнему моросил, возле наших лошадей, которых привела группа пастухов, собралась приличная толпа. Животные стояли в ряд, нервно переступая копытами, и монголка в национальном костюме предлагала по очереди каждому наезднику ковш кобыльего молока из деревянной бадьи. При этом она опускалась на колени в мокрую траву, потом, после того, как мы отпивали, вставала и окропляла молочным ручейком голову коню, потом — стремя, а затем — мокрый лошадиный круп. Мы сели в седла, и молоко по-прежнему капало с наших несчастных лошадей. Ведомая юным монахом-послушником, несущим ярко-красное знамя на древке, неровная колонна проехала через заросший травой монастырский комплекс к громадным двойным воротам под надвратной башней. Кто-то потянул за створки, открывая их, петли издали вполне уместный драматический скрежет и скрип, и мы направились по уклону сквозь очередную толпу зевак. Когда мы повернули направо, в счастливую сторону, еще один лама в красном окунул свой черпак в ведро с кобыльим молоком и плеснул им в небеса, дабы умилостивить духов. Смешавшиеся с дождинками капельки молока обрызгали нас.

Через десять минут небеса вновь разверзлись, и за сильным ливнем даже не было видно дорогу впереди. Мокрые и продрогшие, мы передали наших лошадей проводникам, а сами залезли в принадлежащий местной коммуне протекающий джип, который и отвез нас в лагерь. Нам с Полом хватило одного взгляда на новую официальную экспедиционную палатку, кособокую и обвисшую, чтобы счесть за лучшее снова установить нашу маленькую горную палатку, предварительно осушив для нее ровный участок земли. Там мы и пережидали дождь, пока нас не позвали в пастушеский гыр на пир. В качестве взноса в экспедиционные запасы Ариунболд просил меня взять четыре дюжины бутылок местной водки. «Пригодятся как подарки для проводников-пастухов», — сказал он мне, когда я заметил, что для вьючных пони четыре ящика водки будут тяжелым и очень хрупким грузом.

Волновался я напрасно. Этим вечером была выпита половина водочных запасов, предназначенных для всего путешествия. Наследующее утро монголы встали поздно и с жалким и недовольным видом слонялись по лагерю. Мы с Полом спать легли рано, поэтому были в сравнительно хорошем настроении. Остальные были вялыми и страдали от похмелья.

Под ночным дождем знаменитая новая палатка Ариунболда осела еще больше, и вода просачивалась через ткань. По-видимому, перед тем как начать шить палатку, никому и в голову не пришло проверить, водонепроницаем ли сам материал. Как выяснилось, этим свойством он не обладал. Поэтому остаток следующего дня лагерь был украшен всем экспедиционным имуществом — повсюду развесили на просушку причудливые рубахи, дээлы, джинсовые куртки, с которых стекала краска. Все это отняло то малое время, какое Ариунболд отвел для последних приготовлений.

Из всей монгольской команды только у Байяра средневековый костюм оказался сухим. О предварительной примерке никто в Улан-Баторе не побеспокоился, и в его случае с размером сильно промахнулись. Когда он оделся на церемонию проводов, рукава его дээла висели на фут ниже пальцев, а подолом он почти подметал землю. Байяр выглядел в точности как цирковой клоун в слишком большом наряде, а когда он попытался подпоясать дээл кожаным патронташем с карманчиками для батарей кинокамеры, это была пародия на тему «Монгол на Диком Западе». Скорчив гримасу и подмигнув мне с Полом, он снял нелепый наряд и больше ни разу его не надевал.

Старт той части проекта, за которую отвечал Ариунболд, был омрачен сыростью и грязью, и я поймал себя на мысли, что гадаю, пойдут ли дела лучше, как было во время пробного похода по Хэнтэю, или нет. Ариунболд хвастался, что славные монгольские лошади доберутся до Баян-Улэгэя самое большее за четыре недели. Но я был полон сомнений. По моим оценкам, на дорогу должно уйти по меньшей мере два месяца, с учетом дней отдыха. Если только дилетантское поведение Ариунболда не изменится к лучшему, есть риск упустить драгоценную возможность для более глубокого изучения традиционной Монголии.

Глава 8. Сотня запасных лошадей

Днем мы вернулись в буддистский монастырь, чтобы набрать запасных лошадей. Оказалось, что трое аратов, взятых нами в проводники, привели на территорию монастыря табун — более сотни лошадей. Теперь они вылавливали их в монастырском дворе, орудуя приспособлениями под названием «урга» — подобием удочки с кожаной петлей на конце. Ими ловили животных, чтобы оседлать. Для этого жертв гоняли до дальних храмов и обратно эффектным галопом. Развлечение было непредвиденным — этакое импровизированное родео, но против него не возражал никто, даже ламы. Полудикие лошадки брыкались, зачастую отказываясь подчиняться, даже когда петля сдавливала им горло. Тогда пастуху приходилось затягивать ремень до тех пор, пока полузадушенное животное не начинало хрипеть и дергаться. После чего пастух брал лошадь за ухо, чтобы та не могла убежать, и обуздывал.

Официальное разрешение куратора проекта «Шелковый путь» Ариунболда (а также небольшие субсидии) помогло воссоздать былое чудо Монгольской империи — систему орто, которая обеспечивала самое быстрое и надежное передвижение по Азии, пока не появились железные дороги. Эту систему придумал не Чингисхан и не его наследники — они позаимствовали ее у более древних культур, таких как кидани, но правители монголов развили систему настолько, что пользоваться ей мог чуть ли не любой оборванец. Монголы все пространство в 5000 миль, от Желтого моря до Черного, связали цепью пересадочных станций. На каждой станции путников, имеющих имперскую пайцзу, ожидали свежие лошади, готовые везти их дальше, а также повозки и тягловый скот. Чтобы эта система работала, потребовались громадные ресурсы, даже по меркам людей, которые привыкли владеть большим количеством лошадей. Было подсчитано, что работа орто в одной лишь Монголии потребовала резерва в три миллиона конских голов. А ведь на каждой станции требовались дополнительно начальник, конюхи, стойла, удобства, снабжение продовольствием и немалых размеров пастбище, где животные могут восстанавливать силы.

Высшее достижение системы орто и повод для величайшей за нее гордости — легкость и быстрота передачи сообщений гонцами. Эти люди мигом доставляли срочные правительственные депеши на такие расстояния, какие и не снились европейским почтовым службам. В отличие от почтальонов американской службы «Пони Экспресс», которые передавали сумки с почтой из одного сектора в другой, монгольские курьеры должны были сами проскакать весь путь, держа послание при себе и храня его в тайне. Скача день и ночь, они выматывали себя до полного изнеможения, лишь изредка останавливаясь для еды или отдыха. Им даже приходилось пристегиваться к седлу, чтобы не свалиться без сил. Можно рассмотреть и другие различия между орто и «Пони Экспресс». Американские наездники могли покрыть 2000 миль за 10 дней, делая пересадки через каждые 10–15 миль. За короткий период времени, длившийся всего 18 месяцев, было сделано 616 рейсов. Наездники орто обычно проезжали 50–70 миль в день, а если нужно, то и все 120. При крайней необходимости они проезжали в день 250 миль, и работала эта служба, по крайней мере в Монголии, на протяжении семи веков.

Не кто иной, как Марко Поло в своей «Книге о разнообразии мира» познакомил европейцев с подробностями работы этой удивительной системы. Самому ему так и не удалось как следует осмотреть Монголию, но через 18 лет после путешествия Рубрука в Каракорум он проезжал более южным путем по западному краю китайской пустыни, направляясь в «Ханский город» в Пекине, к хану Хубилаю. Там он обнаружил, что монгольская династия не переняла китайскую культуру — Хубилай даже не говорил по-китайски, но повсюду в ходу была монгольская речь. При дворе Поло и слушал рассказы о Монголии от самих монголов и своими глазами видел орто в действии, когда Хубилай отправлял депеши в дальние концы империи.

По какой бы дороге ни выехал из Канбалу гонец великого хана, через двадцать пять миль он приезжает на станцию, по-ихнему янб, а по-нашему конная почта… На каждой станции по четыреста лошадей; так великий хан приказал; лошади всегда тут наготове для гонцов, когда великий хан куда-либо посылает их… По всем главным областным дорогам через двадцать две мили, а где через тридцать, есть станции; на каждой станции от трехсот до четырехсот лошадей всегда наготове для гонцов; тут же дворцы, где гонцы пристают. Вот так-то ездят по всем областям и царствам великого хана… Когда нужно поскорее доложить великому хану о какой возмутившейся стране, или о каком князе, или о чем важном для великого хана, гонцы скачут по двести миль в день, а иной и по двести пятьдесят миль… Если гонцов двое, оба пускаются с места на добрых, сильных скакунах; перевязывают себе животы, обвязывают головы и пускаются, сколько мочи, вскачь, мчатся до тех пор, пока не проедут двадцать пять миль на станцию, тут им готовы другие лошади, свежие скакуны. Садятся они на них, не мешкая, тотчас же, и как сядут, пускаются вскачь, сколько у лошади есть мочи; скачут до следующей станции; тут им готовы новые лошади, на них они садятся и едут дальше, и так до вечера…

Система орто стала одной из глубинных причин успеха Монгольской империи. Чингисхан и его наследники без труда осознали тот факт, что быстрая и надежная связь дает преимущество перед врагом, а без такой связи огромная империя становится неуправляемой. В самом деле, система орто столь хорошо послужила на диких просторах Средней Азии, что в Монголии ею пользовались еще долго после того, как во всем остальном мире она ушла в историю. Некоторые почтовые станции сохранялись до 1949 года.

Отставной дипломат Цевегмид, почтенный пожилой человек восьмидесяти лет, бывший представитель Монголии в Китае, которого я встречал в Улан-Баторе еще до поездки в Каракорум, рассказывал мне, как в юности ему разрешили воспользоваться услугами правительственного орто, чтобы добраться через всю страну к месту работы. Он был одним из первых в стране квалифицированных учителей, и его отправили составить отчет о положении в новой школе за 470 миль. С тех пор он сохранил официальный пропуск, написанный красными чернилами монгольским письмом. Документ предписывал на каждой станции давать подателю пропуска пищу, кров и провожатых, а также свободных лошадей. «Эта система служила прекрасно, — рассказывал он. — Богатые семейства в каждой местности по очереди предоставляли почтовой службе своих лошадей. Для них это было дело чести. В те годы у нас еще были бухи — профессиональные наездники-гонцы. Он были лучшими из всех наездников, отборные молодые парни, очень сильные и выносливые. Обычно они были родом из довольно бедных семей, потому что служба их очень и очень тяжелая. Доставляя важные правительственные депеши, они могли скакать от станции к станции без передышки, даже не касаясь ногами земли, лишь перепрыгивая с одной лошади на другую. Во время скачки они так выматывались, что носили бандаж. Об этом писал еще Марко Поло. Они туго перепоясывали тело кожаными или тряпичными поясами, чтобы держаться в седле прямо на протяжении нескольких дней».

Наша экспедиция не ставила целью пересечь Монголию в столь эффектной манере, но мы все же планировали раз за разом менять лошадей в духе средневековых путешественников, наделенных императорской пайцзой. Наши пересадочные станции располагались в маленьких административных центрах, так называемых центрах сомонов (сумов), к западу от Каракорума, вдоль древнего имперского пути. Ариунболд предполагал посещение центра каждого сомона и распорядился, чтобы в каждом нас ожидали сменные лошади и пара проводников.

Выезжая из ворот монастыря со всеми нашими лошадьми, мы смотрелись скорее как небольшой отряд армии Чингисхана, чем как почтовые курьеры, поскольку наши провожатые вели в поводу по меньшей мере сотню лошадей, включая нескольких кобыл с жеребятами. К счастью, мы снова повернули направо, и, едва мы обогнули монастырскую стену, нашим взорам открылась достопримечательность, разрешения посетить которую я особо добивался. Это одна из крупнейших и самых примечательных реликвий того времени, когда Каракорум был центром Монгольской империи. Она представляет собой массивную каменную статую черепахи, высеченную из гранита и поставленную в полумиле от города к северо-западу, на плоской равнине. На спине черепахи была приделана каменная табличка, надпись на ней запечатлела повеления Великого хана или, по другой версии, заклинание, охраняющее от потопа. Теперь надписи нет, а спина и голова черепахи завалены камушками, которые приносят сюда монголы в качестве подношения духам-хранителям места. Как писали русские археологи в докладе, напечатанном в 1965 году, эта черепаха — последняя уцелевшая из тех, что стояли парами у двух главных ворот в Каракорум в то время, когда туда приезжал Рубрук.

Рубрук нашел, что Каракорум поразительно мал для столицы мира. Он оказался не больше, чем парижское предместье Сен-Дени, хотя, по словам Рубрука, придворных там находилось так много, что для одного только пира в честь гостей кагана потребовалось 105 повозок, груженых выпивкой. Единственной причиной существования города был примыкавший к нему и отделенный от него тройной стеной ханский анклав. Здесь Рубруку нашлось, на что подивиться. Доминантой царской территории был огромный шатер, построенный на возвышении из утоптанной земли. Внутри, как пишет путешественник, шатер походил на огромную церковь с центральным нефом, окруженным рядами колонн. Посетители входили в него через одну из трех дверей на южной стороне и оказывались в уходящем вдаль огромном зале, в конце которого виднелось тронное возвышение. Там в величественной позе на шкуре пантеры восседал Великий Хан. Справа от него, на подобном балкону возвышении, занимали места его сын и братья. Напротив них, слева от Великого Хана, таким же образом располагались его жены и «фрейлины». На возвышение с ханским троном вели две лестницы, по которым взбирался «дворецкий», поднося царственным особам кубки, поскольку этот шатер был всего лишь пиршественным залом. Великий Хан остался кочевником и пользовался этим залом лишь дважды в год, когда проезжал Каракорум во время ежегодного кочевья от одного сезонного пастбища к другому. Раскопки русских археологов подтвердили, что зал был поистине огромен, 165 на 135 футов, его пол покрывала светло-зеленая глазурованная плитка, а колонны стояли на расписанных и полированных гранитных цоколях.

Главный предмет убранства зала был столь необычен и прекрасен, что слава о нем доходила до самой Персии. Он был изготовлен и затейливо украшен французским ювелиром по имени Гильом, захваченным в плен в Венгрии, а затем жившим в Каракоруме. Размещался сей предмет вблизи главного входа и представлял собой дерево, все части которого были отлиты из серебра — ствол, листья, ветви, плоды. На самом же деле это было устройство для разлива укрепляющих напитков. В его основании четыре серебряных льва извергали белые струи кобыльего молока, над ними на четырех ветвях извивались серебряные змеи, готовые наполнить кубок вином, напитком из молока кобыл, медом или китайским рисовым вином. Когда требовались эти напитки, главный кравчий давал знак человеку, спрятанному внутри устройства, и тот дул в трубу, ведущую к механическому ангелу, сидящему на вершине дерева. Ангел поднимал трубу и издавал трубный звук. Это было сигналом для слуг, находящихся вне пределов зала. Те заливали требуемый напиток в соответствующую трубку, подведенную к дереву, и далее напиток стекал в серебряную чашу.

Несомненно, Гильом был единственным уроженцем Западной Европы, жившим в Каракоруме в то время. К ханскому двору прибивало обломки великих монгольских войн — здесь были пленники, рабы, наемники, переводчики. Из европейцев Рубрук встречал русских, мадьяр, грузин и армян, а кроме того, китайских купцов, тибетских священников, арабских и персидских торговцев, послов из Средней Азии. Каракорум казался такой многонациональной ярмаркой, что Рубрук выглядел лишь одним из множества заморских гостей. Он привлекал внимание только тогда, когда, как монах, пытался ходить босиком. В условиях сурового климата Монголии это смотрелось странно, и удивленные прохожие бурно обсуждали чудака. Но, как вскоре сам Рубрук убедился, временами погода становилась холодной настолько, что грозила оставить его без ног, так что пришлось ему носить обувь, как всякому при дворе.

Вместе с сотней лошадей наш отряд обошел загадочно улыбавшуюся каменную черепаху — на удачу: мы с Полом, Ариунболд, Герел, который только сегодня смог освободиться из-под груза дел и присоединиться к нам, и трое крепких пастухов-провожатых. Байяр и Док отправились вперед, к первой почтовой станции, в сопровождении друзей и добровольцев. Постоянным участником нашей команды был Делгер Сайхан, молодой человек, присматривавший за лошадями, подаренными нам возле Каракорума. Мы с Полом сами выделили его во время первой поездки на Бурхан-Халдун. Делгер, один из самых молодых и деятельных пастухов, проявил себя неутомимым и старательным помощником. Его имя означает «широкий добрый», и было ему около семнадцати лет, хотя выглядел он едва ли на пятнадцать. Его отец проживал в Улан-Баторе, но сам он переехал за город, к бабушке. Герел и Ариунболд наняли его для ухода за нашим маленьким эскадроном из подаренных лошадей. Предполагалось, что кони, которых мы будем получать на пересадочных станциях, поручаются заботам пастухов-провожатых. В своем потрепанном дээле, с мокрым носом, чумазой физиономией и конским запахом, исходившим от его тела, Делгер был самым безобидным и приветливым парнем в мире.

Пока праздновали отправление, пока приходили в себя после застолья, пока сушили промокшие пожитки, а затем собирали запасных лошадей, время не ждало: в Каракорум мы прибыли поздно, и выступить удалось только на следующее утро, 18 июля. Мы направились к западу, к первому центру сомона, где нас ожидала смена лошадей. Мы снова выбивались из графика и потому снова поскакали с сумасшедшей скоростью.

Вместо скитаний по мерзлому, коричневому ландшафту Хэнтэя, каким он бывает в конце мая, мы добрались до центральномонгольского горного массива Хангай в начале лета. Большей разницы вообразить нельзя. Погода напоминала весенние деньки в Англии, вся местность окрасилась в ярко-зеленые цвета, миллионы диких цветов расстилались ковром. Казалось, природа изо всех сил торопится расти, цвести и созревать, чтобы успеть насладиться коротким монгольским летом. Цветение было столь бурным, что цветы казались чем-то грубым, избыточным, несмотря на тот факт, что росли они естественно и в своих природных соотношениях. Они образовывали колонии, местами виднелись цветные пятна, от светло-желтого до пурпурного с редкими вкраплениями бледно-фиолетового и темно-красного. В те моменты, когда мы не пересекали это безумие красок, копыта лошадей утопали в сочной зелени травы или топтали душистые заросли тимьяна и мяты.

Беатрис Балстрод посчастливилось увидеть подобную картину, когда она описывала поездку в Ургу. «Одна горная терраса открывалась за другой, по мере того как мы поднимались среди прекрасных россыпей диких цветов. Пионы, розы, дельфиниум, японские анемоны, синий водосбор, красные и желтые лилии — на темном фоне соснового леса, а вдалеке, над ними, голубые горы, окруженные ватой кучевых облаков».

Мы начали путь по хорошо обжитой долине, где, вдоль речного берега, местами встречались группы по три-четыре юрты (гыра). Половодье затопило берега, создав затоны и временные пруды. В небе слышались раскаты грома, а когда сквозь тучи пробивались лучи солнца, на зеленых пастбищах ярко выделялись белые хлопья овечьих стад. У каждого гыра паслись лоснящиеся, отъевшиеся кони, морды всех животных скрывались в сочной траве, словно они спешили возместить долгий зимний голод. Всюду гулял молодняк — телята, ягнята, жеребята. За белыми журавлями, похожими на огромных цесарок, которые стремительно убирались с нашего пути, следовали выводки птенцов. Если мы пересекали небольшой поток, от нас спасались утята, следуя за своими потревоженными родителями.

Поначалу поездка была очень зрелищной. Непрестанный топот копыт сотни лошадей, крики табунщиков, спешащий живой поток, стремящийся вперед, летящий по нетоптанным лугам… По мере того, как с боков долину обступали горы, слева все чаще появлялись скалистые утесы. На скалах сидели крупные птицы, коршуны кружились над речкой, которая теперь, сильнее сжатая в своем русле, превратилась в опасный поток. Если какая-нибудь из лошадей пыталась выбраться на берег, пастух догонял ее и возвращал назад, не давая животному упасть в воду и утонуть.

Конечно, после трех-четырех часов такой скачки начало болеть все. Сперва неуютно почувствовали себя колени, затем поясница и наконец ребра. С возникновением каждого нового источника боль становилась все сильнее, как бы я ни пытался менять положение в седле. Неровный, тряский бег монгольских коней оказался мучительным, и пятиминутная передышка облегчения не приносила. Я понял, почему монгольские наездники-курьеры туго перевязывали себе тела, и мысль о том, что наши лошади взяты из табунов Хэнтэя, где пастухи медлительны, не помогала. Пастухов было пятеро, и они ехали группой, всегда позади, так что из всех участников отряда были самыми медленными и неторопливыми. Они представляли собой жуткое зрелище: у двоих на глазах бельма, один очень стар, и ни одного из них нельзя было назвать ладно сложенным.

Все утро мы держали такой темп, днем же темп еще увеличился. Во время дневной передышки я начал подозревать, что Ариунболд решил наверстать время. Ему не пошел впрок опыт, приобретенный нами в Хэнтэе, когда мы едва не загнали коней на второй день пути. Теперь, когда мы отставали от графика на два дня, он решил покрыть за день двойное расстояние. Не было смысла говорить, что мы опять рискуем потерять лошадей, особенно с учетом того, что животные не подготовлены для этой местности. Ариунболд упорно рвался вперед, подавая пример табунщикам. Мы вернулись в седла и поскакали дальше, но сперва я улучил минутку, оказался рядом с Ариунболдом и негромко сказал ему, что если он не будет более снисходителен, я могу не увидеть, как экспедиция доберется до более густонаселенных районов, и до Франции вести отряд придется ему самому. Я предупредил, что предприятие выглядит весьма непрофессионально и что лучше немного сбавить темп и больше внимания уделить деталям. Ариунболд отреагировал удивленным взглядом, словно бы не понимая моих слов.

Мы добрались до места, где скальный выступ врезался в узкую долину и отклонял русло реки. Берег стал обрывистым, и нам пришлось от него отдалиться. Мы устроили маневр, загнав табун на вершину крутого холма, а затем спустившись по другому склону, глинистому и скользкому. Где бы мы ни находили кусочек плоской местности у реки, каким бы маленьким он ни был, на этом крошечном лужку непременно ютился гыр, и нам приходилось отклонять курс грохочущего табуна, чтобы не мешать повседневным делам кочевников. Но сторожевые псы все равно выскакивали с лаем и рычанием, за ними появлялись обитатели гыра, глядя из-под руки на необычное зрелище — сотню лошадей, уносящихся прочь.

Сперва я думал, что к нашему табуну неизбежно будут прибиваться отдельные лошади хозяев гыров. Но словно косяк рыбы, пересекающий море, наши лошади и местные, казалось, сохраняли чувство принадлежности. Местные пробегали с табуном несколько сот ярдов, затем отбегали в сторону и возвращались на свое пастбище. Только главный жеребец стана предъявлял какие-то претензии. Защищая свою территорию, на которую мы заехали, он вызывал на поединок наших коней, а затем бежал за нами с видом победителя, изгнавшего пришельцев.

По мере того как все глубже заезжали в горы Хангая, мы видели свидетельства того, что этот горный массив Центральной Монголии взращивал империи кочевников задолго до Чингисхана. Один раз нам встретился серый каменный столб, установленный так, что его было видно на фоне неба с огромного расстояния. Этот камень, нешлифованный, побитый временем, поставили, вероятно, еще в те времена, когда тюркские кочевники впервые восхищались этой землей. Тюрки и гунны — скотоводы, разводившие коней и крупный рогатый скот, подобно монголам, — пасли свои стада в этой далекой долине прежде. По неведомым причинам они ощутили необходимость уйти отсюда и обрушиться жестокой волной на окрестные оседлые народы. Долина реки Орхон, по которой мы ехали, стала колыбелью этого потока, а в ее ландшафте за последние 2000 лет ничего не изменилось.

До сих пор это сказочная страна кочевников Шангри-Ла — тучные пастбища, пресная вода. Мы проезжали мимо знаков, поставленных кочевыми племенами, которые хотели оставить о себе память. Аспидно-черные надгробные камни тюркских вождей вставали со дна долины, а у ее края нам открылся вид на целое кладбище какого-то забытого среднеазиатского племени. Отъехав в сторону, чтобы осмотреться получше, мы обнаружили, что при устройстве надгробий были использованы естественные обломки скальных пород, которые притащили от близлежащего утеса. Там было не меньше сорока надгробий, и над ними потрудились разорители могил. Явственно виднелись следы раскопок, многие надгробия были повалены на землю или перевернуты. Но на грубом камне отчетливо проступали вытесанные рисунки классического среднеазиатского образца двухсотлетней давности — оленьи рога и переплетенные листья.

Была уже половина четвертого, так что мы, должно быть, прошли не меньше тридцати миль ухабистого пути. И перед нами открылся вид, в котором я предположил место назначения. Несколько палаток и гыров стояло вплотную к тому месту, где Орхон, несясь на огромной скорости, менял русло под острым углом. С противоположной стороны в него впадал приток, образуя мыс, подобный театральной декорации. Палатки сильно отличались от тех, что нам доводилось видеть прежде. Их было шесть, все старомодной квадратной формы, напоминавшей миниатюрный шатер. Некоторые из них имели бело-голубую раскраску, другие были раскрашены в желтую полоску. Стояли они в две линии возле новенького гыра, гораздо более крупного и красивого, чем обычно бывает. Его белую войлочную крышу украшал крупный красный узор. Скаты палаточных крыш были отделаны бахромой, которую трепал ветер. На каждом углу этого причудливого ансамбля красовался шест с малиновым флагом, тоже трепетавшим на ветру. Далекая и почти безлюдная долина наводила на мысль о приготовлениях к средневековому турниру.

Мы радостно проехали последние десятки ярдов, привязали наших коней к низкой ограде и расседлали. Измучены были все — и кони, и всадники.

Оказалось, что этот экзотический лагерь организовал местный сельскохозяйственный кооператив. Выяснилось, что эта местность славится изготовителями палаток, потому местный комитет и решил устроить такую выставку. Они определенно выбрали очень красивое место, но шансы привлечь потенциального покупателя здесь практически равнялись нулю. Трудно представить себе, чтобы здесь проезжали больше дюжины человек в неделю. Тем не менее комитет назначил местное семейство на роль смотрителей, продавцов сувениров для туристов, а также выделил большой гыр в качестве постоялого двора. Внутри пол был застелен рукодельными коврами, на стенах висели старинные седла и предметы упряжи, а на низком столике стояли ручной работы кувшины для кобыльего молока. Молодой человек, работавший смотрителем, справился с удивлением при виде нас и пригласил войти, отдохнуть и подкрепить силы. Быстро натянув полный национальный костюм, он появился вместе со своей женой и протянул нам кувшины с кислым кобыльим молоком и сладости. Затем все участники экспедиции вытянулись на коврах, в окружении неожиданно богатой обстановки и, совершенно измученные, заснули. Только трое наших проводников, как всегда, остались смотреть за лошадьми.

Примерно через два часа нас разбудили два джипа, на которых приехали Байяр, Док, семейство Герела, госпожа Ариунболд и несколько зевак. Последовало довольно сумбурное обсуждение, и джипы уехали. Док пояснил мне, что Ариунболд не смог обеспечить продовольствие, поэтому джипы направились к ближайшему поселению, чтобы выяснить, чем можно разжиться. Они возвратились через час с известием, что еды нет, зато свояченица Ариунболда, которая живет в следующем поселении, за 10 миль отсюда, ждет нас в гости. Тогда Ариунболд объявил, что пора по коням; двигаемся дальше.

Я едва верил своим ушам. Только глупец мог пренебречь тем фактом, что лошади и всадники находились на пределе сил. Для первого дня мы проехали слишком много. Продолжать путь было глупо вдвойне. Лошадь, которая сорвет спину, обречена. Я дал понять Ариунболду, что лучше воспользоваться джипами, чтобы доставить продукты от свояченицы сюда. Тогда вся команда сможет отдохнуть в гостеприимном гыре и продолжить путь с утра. Но Ариунболд был непреклонен. Нам следовало ехать дальше. Те, кто не хочет или не может продолжать путь верхом, пересядут в джип. И Пол, и я не могли доставить Ариунболду такого удовольствия, признав собственную слабость. Герел, однако, это сделал — сердито насупился, отошел в сторону, выражая досаду, а затем забрался в джип.

Ариунболд подозвал табунщиков, демонстративно не участвовавших в обсуждении, и приказал им двигаться вперед. Они выглядели злыми и тут же начали ворчать. Ариунболд сел на коня. Мы с Полом угрюмо последовали за ним, соблюдая приличную дистанцию между нами и нашим безумным вождем. Ариунболд поглядывал через плечо, затем остановился. Мы смотрели, как он скачет обратно, к пастухам, оживленно махая руками и объясняя, что они должны сию же минуту вскочить на коней и ехать за ним. Ничего подобного они не сделали, только развернулись к нему спиной. Это был откровенный бунт. На ночь они разбили собственный лагерь и увели пастись своих лошадей. Они отошли от нашего лагеря так далеко, как им хотелось. Если учитывать сговорчивую натуру монгольских аратов, их обычное согласие следовать любому плану, такое поведение должно было означать очень серьезное недовольство. Стало очевидно, что Ариунболд здесь больше не командует, и как он ни кричал, как ни махал руками, его продолжали игнорировать.

Поехали втроем: Пол, Ариунболд и я. Наши лошади так устали, что следующие два часа пути до центра сомона мы ехали медленно, и Ариунболд просто кипел от гнева. Я же старался завершить скачку на сверхдлинную дистанцию, причиняя себе как можно меньше боли. На полпути до центра нам встретился еще один приток. Он разлился, и Ариунболд, который ехал во главе отряда, направил лошадь прямо в поток — наугад, ведь мутная коричневая вода могла скрывать достаточно глубокие ямы; впрочем, лошадь Ариунболда, а затем еще девять перебрались невредимыми. Конь Пола двигался осторожно и медленно, позади всех. Пол решил повернуть вверх по течению, надеясь отыскать более удобное место для переправы. Он отыскал место, которое казалось менее опасным, и вошел в воду. Внезапно конь словно обмяк, его потянуло наискось, вниз по течению. Бороться с течением не было сил, и животное плыло, как придется. Когда они добрались до противоположного берега, конь не смог выбраться из воды, лишь слабо ударял по берегу передними ногами. Пол выпал из седла и буквально выполз на траву, держа поводья. Затем, бредя по течению вместе с измученным животным, он смог найти пологое место, где коня удалось вытянуть из воды. Мокрый, изможденный, тот опустил голову и выглядел откровенно жалко.

В этот миг вернулся Ариунболд и сообщил, что ехать осталось пять или шесть миль. Пол потерял терпение и сорвался на крик. Разве Ариунболд не видит, что лошадь чуть жива и на ногах не держится? Или он собрался гнать животных, пока те не передохнут? Хуже организовать первый день экспедиции просто невозможно. Ариунболд уклонялся от ответов, делая вид, что плохо понимает. Постепенно Пол остыл, но продолжал ворчать, мол, он предпочтет пройти остаток пути пешком, ведя коня в поводу. Ариунболд с пристыженным видом уехал.

Ариунболд сумел добиться почти невозможного. Руководя экспедицией, с рекордной быстротой, в первый же день он потерял уважение пастухов, которые не пожелали идти с ним, растратил энтузиазм своих монгольских компаньонов, уехавших вперед, сократил группу путешественников до двух иностранцев, один из которых сейчас находился в ярости. Короче говоря, он растерял всякое доверие. Интересно, думал я, все ли выпускники Высшей партийной школы, избранные за свои семейные связи, так беспомощны и неэффективны? Но я знал, что нам предстоит работать с ним. Именно он организовал всю цепочку пересадочных станций, и именно ему проект «Шелковый путь» поручил вести нас через этот сектор. Если мы хотим, чтобы экспедиция на Запад продолжалась, нужно сделать все, чтобы восстановить мир, снова собрать злосчастную команду и лелеять надежду, что дальше дела пойдут лучше. Это все еще монгольский проект на монгольской территории, а мы с Полом — наблюдатели, которые старались извлечь из своего участия максимальную пользу.

Но чтобы почувствовать неладное, не нужно быть иностранцем. На следующее утро Герел тоже высказал Ариунболду, что думает о его организаторских способностях. Стоя перед гыром его свояченицы, он публично дал волю своему гневу, обложил напарника вдоль и поперек; самое мягкое определение звучало как «самодур, неспособный справиться с делом». Никого уже не удивило, когда оказалось, что обеспечение свежими лошадьми, которое Ариунболд возложил на местные власти, не было организовано, и нам пришлось ждать. Раздраженный Герел развернулся и ушел.

Глава 9. Через горы Хангая

Это неловкое положение разрешилось, по крайней мере, на какое-то время, благодаря политическим амбициям Ариунболда и его чувству собственной важности. Вскоре после полудня, когда прибыли двое новых табунщиков со сменой лошадей, его нигде не оказалось. Док сказал, что он уехал, чтобы проверить слух, будто поблизости появился какой-то корреспондент из русского агентства ТАСС. Ариунболду хотелось найти этого журналиста и дать ему интервью о нашей экспедиции. «Для него это возможность сделать себе рекламу, — фыркнул Док, у которого разыгралась сенная лихорадка от пыльцы бесчисленных цветов. — Думаю, мы отправимся без него». Герел, который, казалось, искренне рад временно избавиться от Ариунболда, помогал нам разбирать седла и прочую оснастку. В тот же день Герел был вынужден нас покинуть и вернуться в свою студию в Улан-Баторе, где ему предстояло принимать государственную комиссию, которая собиралась оценивать знаменитую конную статую монгольского революционера Сухэ-Батора. Этот герой восседает на коне посреди главной площади города; статуя сделана второпях и из такого низкосортного материала, что она начала крошиться. Герелу и группе скульпторов предстояло заменить ее более прочной каменной копией.

Мне было жаль расставаться с Герелом, он очень пригодился нам в пути через Хэнтэй, его авторитет сослужил добрую службу, а если у Ариунболда дела пойдут совсем плохо, он мог бы его поставить на место или заменить. Байяр не был достаточно влиятелен для этого, он зависел от своего начальства с монгольской киностудии, и в любой момент ему могли поручить какую-нибудь работу. Да и по своей природе он не претендовал на роль посредника. Зато он был прекрасным работником, всегда приветливым, но никогда не стремился в лидеры.

Док властью не обладал, поскольку формально в группу включен не был и шел как переводчик, чтобы помогать нам с Полом. Я даже опасался, что Док может больше всех пострадать, если окажется, что Ариунболд совсем невменяем. Роль переводчика ставила Дока в особенно уязвимое положение, поскольку Ариунболд имел привычку притворяться, что не понимает нас с Полом, если мы пытались давать советы, которые ему не нравились. В этом случае Доку следовало переводить все досконально и медленно — только затем, чтобы Ариунболд его проигнорировал. Сам Док, человек тонкой души, прекрасно видел, когда и что делается неправильно, и конечно, мучился от того, что оценка действий находилась не в его компетенции. От него требовалось лишь переводить. В нашем разговоре с пастухами он вставлял короткие комментарии, подкрепляя перевод дополнительными сведениями из своей богатой копилки знаний о стране.

Я решил, что наша маленькая группа прекрасно обойдется в пути без таких развлечений, как журналист ТАСС, а когда все уладится и Ариунболд снова возьмется за работу, дела наши пойдут получше.

Прежде чем уехать, Герел представил нам двух новых проводников — Пьяницу и Тихого.

Тихий говорил редко, зато смотрел пристальным взглядом и никогда ничего не упускал из вида. Лицо у него было дружелюбное и какое-то заостренное, как морда лисицы, темно-коричневого цвета, изборожденное глубокими морщинами. Он всегда держался в стороне, одевался неряшливо, в старый, цвета хаки, дээл и того же цвета берет, который носил на макушке плоской нашлепкой. Еще он оказался мастером изготавливать гыры. В одиночку он справлялся с работой, которую обычно выполняли четверо — делал боковые решетки, дверь, крышу, вообще все деревянные детали, покрашенные и готовые к установке и затягиванию войлоком. Комитет местного сомона попросил его обеспечить нас лошадьми и сопроводить через следующий сектор пути по Хангаю.

Пьяница, его компаньон, был полной противоположностью Тихому — шумный, доброжелательный, экспрессивный; местный комитет просил нас проследить, чтобы он не прикладывался к бутылке. У него оказались отменное чувство юмора, добрая ухмылка и кассетный плеер с радио, который он вешал себе на грудь. Мы выехали, ведомые Пьяницей, замыкал колонну Тихий. Шествие сопровождала невнятная музыка, звучавшая с груди Пьяницы. В такт ей он слегка покачивался в седле. Вдруг музыка прекратилась, но ненадолго. Батарейки, свободно болтавшиеся в плеере, полетели на землю. Их собрали и укрепили желтой кинолентой, которую предоставил Пол. Затем гениальный Пьяница умудрился усовершенствовать свой стек, что, разумеется, тоже потребовало кусочка ленты. Наконец он выпросил целую катушку для своего плаща и кусок тесьмы в разноцветную полоску, все у того же Пола. После чего, цветной в полосочку, загарцевал, нестройно распевая монгольские песни.

Теоретически для серьезной экспедиции через всю страну это было плохо, но после событий предыдущего дня смотрелось просто чудесно — лошади шли неторопливой рысью, светило солнце, Хангай был прекрасен, Ариунболда нигде не видно. Самый счастливый и беззаботный этап нашего пути.

Вечером мы встали лагерем на Орхонском водопаде, где река с грохотом и пеной низвергается со скалы высотой 60 футов в каменистое ущелье, сверкая на солнце маленькими радугами водяной пыли. Это один из самых знаменитых видов Монголии — природное явление, которое нисколько не наводит на мысли о древних монгольских верованиях в духов воды, камней и неба. По краю была протянута жалкая веревочка с табличкой, чтобы уберечь туристов от падения в пропасть, а лучшей точкой обзора представлялся плоский валун. На его вершине виднелись остатки подношений божествам-хранителям места. Это был алтарь точно того же типа, какой мы видели перед «вигвамом» у подножья Бурхан-Халдуна. На противоположном краю расщелины, едва видимые за водяной пылью, проступали характерные конические очертания другой пирамиды обо, а когда я спустился, чтобы посмотреть на водопад снизу, то нашел третье обо — большую ветвь дерева, которая располагалась точно напротив скалы у подножия каскада. С каждой из побелевших веток свисали ленточки и тряпочки, такие же, какие мы видели у «вигвама». Взглянув вверх, я увидел, что на краю обрыва стоит одинокий монгол. Это был путешественник, возможно, турист. Пока я смотрел, он сложил перед собой руки и поклонился.

Местность, по которой мы ехали на следующий день, была самым прекрасным зрелищем, какое я когда-либо видел. Пейзаж совершенно альпийский, только не испорченный признаками цивилизации. Так могли выглядеть австрийские и швейцарские горы тысячу лет назад. Склоны гор устилали цветы, раскрашивая их так, что милю мы ехали через пурпур, затем склон мог стать желтым, потом проезжали по белому склону, столь густо усыпанному эдельвейсами, что издалека он казался заснеженным. Попадались цветы всех видов, от высоченных свечек-соцветий до крошечных, как незабудки. Шесть часов мы ехали по цветочному ковру, лишь изредка наши кони перебирались через завалы застывшей лавы, потоки которой спустились в долину и замерли, оставив участки лунного пейзажа и темно-коричневые скалы.

За лавовым потоком образовалось озерцо, там мы остановились на обеденный привал. У воды стояла группа из четырех гыров, и Пьяница повел коней прямо к ним, зная, что мы можем рассчитывать на гостеприимство. Нам оказали такой же прием, как повсюду в этом летнем походе — позволили войти, предложили немного пищи, огромное количество кобыльего молока и спиртное. Пора вареной баранины и холодного пустого чая — признаков голодного сезона — благополучно минула. Наступило короткое время летнего изобилия, когда стада и лошади дают вдоволь молока, и рацион монголов состоит из него чуть ли не полностью. Отказать в приюте путнику в такое время просто немыслимо. Гостеприимство дается и принимается. Лично я хотел остаться снаружи и подождать, пока нас пригласят войти, но наши монгольские компаньоны не дали мне времени на размышления. Они сразу же направили коней к веревке, натянутой между двумя шестами, привязали их, двинулись к самому большому гыру, откинули полог и вошли, как к себе домой.

Обстановка внутри была обычной. Железная печка, примерно в половину высоты гыра и формой, как бочка из-под бензина, стояла напротив входа; труба выходила через дымоход в верхней точке крыши. Три-четыре кровати располагались полукругом у задней и боковых стен гыра, а пространство между ними было заполнено ящиками с одеждой, оранжевого цвета с цветными полосками. Место хозяина находилось с противоположной от входа стороны, самый важный из гостей размещался справа, прочие гости сидели на кроватях или устраивались на полу, у низкого столика, стоявшего перед хозяином. На столике всегда было наготове блюдо с кусками сахара, твердыми бисквитами и высушенными на солнце кусочками сыра. Этот сыр — настоящее испытание для зубов. По словам Рубрука, он «тверд, как куски окалины».

Обычно, когда мы заходили в дом, женщины уже успевали развести огонь, чтобы поставить кипятиться молоко и воду для соленого чая. Но наши спутники не желали ничего, кроме айрака — кобыльего молока, которое они поглощали десятками литров. «Кобылье молоко — вот и все, что их заботит», — коротко замечает Рубрук. Объемы айрака, которые поглощали наши спутники, казались просто невероятными. Для них было обычным делом выпить за день 17–20 пинт, а поскольку правила вежливости предписывали каждому гостю выпить три чашки айрака прежде, чем он покинет гыр, ни Пол, ни я не избегли этой молочной попойки. Айрак хранят в бочонках, а чаще в кожаных мехах, висящих на перекладине сразу за дверью. Пьется он не свежим, а наполовину ферментированным, поэтому на вкус он кислый и как бы слегка газированный. Время от времени женщины брались за ручки деревянных лопаток, торчавшие из мехов, и взбивали содержимое, ускоряя процесс брожения.

Со времен Рубрука ничего не изменилось. Согласно его заметкам, кобылье молоко готовится следующим образом.

Между двумя кольями, вбитыми в землю, натягивают длинную веревку. Около третьего часа [в девять часов] к ней привязывают жеребят. Когда кобылы стоят возле своих жеребят, они спокойно позволяют себя доить. Если какая-нибудь из них начинает противиться, отвязывают жеребенка, подводят к ней и дают ему немного пососать молока, затем его отводят в сторону, и его место занимает человек.

Так собирают премного молока, которое в свежем виде на вкус сладкое и подобно коровьему. Его наливают в большой кожаный мех и начинают перемешивать его с помощью ударов специальной дубинкой, толстый конец которой в обхвате сравним с головой человека. Вскоре молоко начинает бурлить, как молодое вино. Перемешивание продолжают, пока не собьют масло.

На следующий день молоко пробуют и, когда вкус его становится умеренно резким, пьют. Когда его пьешь, оно щиплет язык, подобно вину из неспелых ягод, но когда прекращаешь пить, на языке остается вкус миндального молока. В утробе оно создает очень приятные ощущения и может даже опьянить того, кто не крепок головой. Также оно значительно увеличивает выделение мочи.

Два этих предположения Рубрука, что айрак «значительно увеличивает выделение мочи» и что от него можно опьянеть, до сих пор можно услышать от монголов и иностранцев. Но, по моим наблюдениям, оба утверждения справедливы лишь отчасти. Главная причина обильных выделений кроется, пожалуй, в огромных количествах выпиваемого молока. Поэтому неудивительно, что наша небольшая группа, скачущая от гыра к гыру, в каждом из которых всякому предстояло выпить по пяти-шести пинт за один присест, подъезжая к очередной стоянке, избавлялась от лишнего. Может, айрак и служит диуретиком, но не в том масштабе, как ему приписывается.

Точно так же обстоит дело и с пресловутым опьяняющим действием айрака. Может быть, кислое кобылье молоко и содержит немного спирта, но даже если выпить его в таком количестве, чтобы это сказалось, опьянение будет слабым и незаметным. Мы пили молоко каждый день галлонами и никакого опьянения не чувствовали. Всего час езды верхом по свежему воздуху отрезвит любого пьяницу, хотя такое же количество выпитого в спокойном состоянии вызывает сонливость.

И все-таки монголы известны как прирожденные пьянчуги. Еще скромные табунщики Великого Хана снискали себе эту дурную славу. По миру ходят разнообразные истории о проспиртованных оборванцах на улицах Урги XIX века и о том, что последний Хутагта, Жэбзэн Дамба, мог не просыхать неделю подряд, а каган Угэдэй был столь привержен пьянству, что его брат Чага-тай предупредил кагана: если тот не ограничит себя в питье, то погубит свою жизнь. Напуганный хан пообещал, что впредь будет выпивать лишь половину от обычного количества кубков крепкого спиртного. Он даже согласился завести особого слугу, который должен был следить за количеством выпитых кубков. При этом хан стал пользоваться кубком вдвое глубже. Если принимать во внимание монгольскую наивность, история выглядит вполне правдоподобной. Несмотря на благие намерения, Угэдэй умер от пьянства, как и его наследник, каган Гуюк.

При этом некоторые комментаторы замечают, что монголы имеют легкий доступ к источнику спирта, которым у них является кобылье молоко, и с удовольствием употребляют этот спирт. Видимо, он и служит причиной репутации завзятых алкоголиков. Рубрук упоминает о прозрачном и очень крепком напитке под названием «черный козмос», который есть у зажиточных монголов. Он считал, что это перебродившее кобылье молоко, очищенное от всех твердых примесей, но на самом деле это почти наверняка напиток, который современные монголы зовут «шимин архи» (эссенция архи), в отличие от промышленно изготавливаемой водки, которую они называют просто «архи». За городом мы почти в каждой семье видели, как его готовят из кобыльего молока путем простой дистилляции, в открытой чашке на железной печке. На чашку надевают вертикальную широкую трубу, сверху ставят чашку с водой, вычерпывают нагретую воду и добавляют холодной. Пары кипящего молока конденсируются на донышке холодной чашки, и капли конденсата падают в другую чашку, подвешенную в середине трубы.

В этом перегонном кубе можно перерабатывать разные виды молока. Мы пили шимин архи из молока верблюдиц, яков, коз и кобыл. Этот напиток можно перегнать еще раз, чтобы повысить его крепость. У всякого вида архи свои особенности. Считается, что лучший напиток получается из коровьего, а самый крепкий — из кобыльего молока. Насчет архи из верблюжьего и козьего молока мне говорили, что этот напиток «сладкий и хорошо идет». Шимин архи, бесцветный и освежающий, мне казался не крепче шерри или другого крепленого вина. Двух-трех чашек хватало для состояния приятной расслабленности, большая доза уже вызывала настоящее опьянение. Для кочевых монголов выпивка дешева и доступна в количествах, практически неограниченных. Из семнадцати пинт молока получают почти полный стакан архи. Конечно, наш голосистый спутник с готовностью выпивал бы ее по полпинты за раз.

Его пьянство не встречало осуждения. Араты вообще очень спокойно относятся к такому поведению. Они не видят в пьянстве ничего плохого. Во время нашей дневной остановки какой-то несомненный пьяница ввалился в дверь гыра и, шатаясь, присоединился к нашему кругу. Он был так пьян, что стоять уже не мог, и тяжело бухнулся на пол, перевел дух, пристально всматриваясь в пришельцев, и встрял в разговор. Все его внимательно слушали и терпеливо отвечали на вопросы, даже если он повторял те по три-четыре раза. Никто не пытался выпроводить его или заставить замолчать. «Он пьян еще с ночи, — тихо сказал мне Док. — Похоже они с друзьями выпивают регулярно, они пьяны почти все время». Наш Пьяница обрел родственную душу. Когда мы покинули этот гыр и продолжили путь, он исчез. Его завлекли в другой шатер, и он примкнул к очередному распитию архи. Через полчаса он, едва в сознании, нагнал нас на одной из наших лошадей. Док сказал, что беспокоиться за него не нужно — монгол, пьяный или трезвый, в седле удержится всегда, а лошади все равно. «Вполне обычное дело, если два монгола возвращаются домой за 10 миль, после посиделок в гостях, держась друг за друга, чтобы не упасть, в то время как лошади скачут в потемках бок о бок».

Бедному Доку не повезло. Он отправился с нами как переводчик, на тот момент он лучше всех подходил на эту работу. Но по своим привычкам и предпочтениям он был городским жителем и неважным наездником. Поэтому он больше всех страдал от усталости, неудобных седел и прочих «прелестей» дороги и полевых стоянок. Хуже всего, что в заросшей цветами местности, где ветер носил пыльцу, до крайности обострилась его сенная лихорадка. Слезы целый день бежали из его глаз. Он непрестанно сморкался в огромные платки, нос его распух и покраснел. Глядя на него, было невозможно удержаться от жалости — и от восхищения. Его энтузиазм не иссякал, он был счастлив, что может познакомиться с обычаями монголов. В пути он пытался защитить измученный нос белой медицинской маской, которая вместе с серой шляпой делала его похожим на бродягу-неудачника с Дикого Запада.

Теперь численность нашей команды стала постоянной — Герела мы не увидим до самого возвращения в Улан-Батор. Остались Ариунболд, который дал интервью журналисту ТАСС и вернулся, Байяр, Делгер, Док, Пол, я и двое проводников, выделенных для этого сектора — Пьяница и Тихий. Ариунболд снова, казалось, не мог находиться рядом со всеми и держался в стороне. Это сулило хоть какое-то облегчение, пока остальные складывали лагерь, готовили еду и так далее.

Пять подаренных нам лошадей вид имели весьма потрепанный. Мы редко на них ехали и даже как вьючных использовали редко, чтобы не перегружать. «Не волнуйся, мы хоть всю дорогу можем ехать на лошадях табунщиков, — цинично сказал Ариунболд. — Если их лошади падут, это не наша проблема». Делгер вел жалкую кучку дареных коней медленно, покрикивая, посвистывая и подгоняя их длинным прутом, который срезал в лесу. Я начал сомневаться, что они способны пройти остаток пути, даже если их не подгонять. Все были старыми и слабыми, а худшие из них, казалось, не в силах пройти ни шага.

Дорога забирала выше по мере того, как мы заходили все дальше в Хангайские горы. Пики вокруг достигали высотой 9000 футов. Ночь мы провели у другого озера, расположившись на этот раз на чудесном травянистом склоне. К югу от нас лежало озеро, на котором кормились дикие утки. Они относились к тому виду ржаво-коричневой и белой расцветки, который монголы за цвет зовут «утки-ламы». На них не охотятся, считается, что убить такую утку — к большому несчастью. А в центре предыдущего сомона нам досталась еще и священная овца. Половина ее туши ехала с нами, из грубого мешка с нее капала на землю кровь. Мы сварили ее в обычном котле. Для походной печки у нас не было дров, поэтому Пьяница вскочил в седло и поскакал к отдаленному гыру. Вернулся он с охапкой дров на луке седла. Он отыскал там новых друзей и вскоре снова пропал, отправившись на очередное распитие архи. Байяр, чьи приветливость и походные навыки становились для нас все более и более ценными, взял на себя роль повара. Ариунболд пошел прилечь в палатку, наказав, чтобы его позвали, когда еда будет готова.

Мы с Полом надеялись отведать новое наваристое блюдо. Вместе с Доком мы развлекались, собирая грибы, которые приметили по дороге. Типично монгольский всплеск плодородия был в самом разгаре, и грибов выросло столько, сколько я не видел ни в одной другой стране. Сотни обычных шампиньонов разрослись правильными кругами, отдельные грибы достигали гигантских размеров, до 15 дюймов в диаметре. Мясистыми крупными шариками стояли дождевики, а еще было множество красноватых грибов, которые смотрелись так декоративно, что к ним не хватало только садового гнома. Наши монгольские спутники их игнорировали и были просто потрясены, когда я сорвал один такой гриб и откусил от него. Но Док подтвердил, что этот вид съедобен, и мы набрали их 11 или 12 фунтов и стали ждать, что скажет Байяр. Нужно было знать наверняка. А он, когда вода закипела, просто бросил их в бульон. Наши монгольские проводники отошли в сторону и, чтобы только случайно не съесть их, тщательно и брезгливо выуживали грибы из мисок. Я вспомнил записки Пржевальского, который рассказывал: когда монголы увидели, как он ест жареную утку, то едва не лишились чувств.

Отдыхая после ужина под тентом, я размышлял, как мало здесь изменилась жизнь со времен Рубрука и Карпини. В одном углу Байяр шумно глодал жирный овечий хвост. Большую часть мяса он уже отправил себе в рот и теперь отковыривал остатки с помощью ножа, едва не задевая лезвием свой вздернутый нос. Когда он с аппетитом жевал, поглядывая на нас и моргая, жир стекал по его щеке и слышалось, как под натиском мощных зубов хрустят мелкие кости. Док, проглотивший столько антигистаминных таблеток, что храпел во сне и не мог проснуться, лежал чуть ли не в коме. Ариунболд начищал свою личную серебряную чашку. Делгер чинил упряжь. Тихий просто сидел и смотрел. Когда на ясном небе взошла луна, в потрепанном брезенте палатки обнаружилось столько дыр, что нам предстало изумительное зрелище в японском стиле — казалось, звезд на небе вдвое больше обычного.

Дикий хангайский пейзаж скрывал внезапные сюрпризы. На следующее утро я несколько отстал, чтобы поснимать камерой, хранившейся в моей седельной сумке, и предоставил основной группе идти по топкому берегу озера. Потом, нагоняя, я направил лошадь по мелководью. Заболочен берег был несильно, как считали мы с лошадью, не зная брода, и поэтому мы вскоре угодили в громадную грязевую яму. Я вытащил бедное животное прежде, чем оно успело захлебнуться, и повел на глубокую воду, где и отмыл. Спешить не стоило — наши спутники уже обнаружили несколько гыров и сидели там, устроив поздний завтрак. Здесь хотя бы монгольская кухня преподнесла нам приятный сюрприз. Вдобавок к обычным трем чашкам кислого айрака, убийственному шимин архи и зубодробительному сушеному сыру нам предложили блюдца с кучками топленых сливок. Мы с Полом с восхищением накинулись на лакомство, зачерпывая пригоршнями. Должно быть, мы показались Байяру такими же неопрятными, как и он нам, когда ел жир с овечьего хвоста.

Поспешная щедрость природы за время короткого монгольского лета позволила мне иначе взглянуть на то, почему монголы не смогли удержать сердце империи, созданной Чингисханом. Ученые доказывают, что распад империй, основанных кочевниками на территориях окружающих оседлых народов, вызван отчасти падением боевого духа. Говорят, что когда кочевники отрываются от своих корней, своей степи, привычного образа жизни, их изнеживает легкая жизнь на земле других народов и вскоре поэтому их одолевают и изгоняют. Отсюда вывод: если монголы или любой другой кочевой народ будет поддерживать тяжелые условия жизни, то останется сильным.

Глядя на бесценное короткое лето в жизни степных кочевников, я убедился, что у монголов просто не было выбора. Если монголы (либо другой кочевой народ) снарядили за пределы своего края армию летом (а это обычный для войны сезон), то они лишили страну рабочей силы в самое важное для заготовок на весь год время. Летом степняки выращивают жеребят и телят, заготавливают молочные продукты, запасаются пищей и готовятся к долгим месяцам зимы. Если в это время мужчин увести на войну, работу как следует не сделать, и степнякам, вернувшимся с войны, будет непросто пережить зиму. Короче говоря, кампания Чингисхана была дорогой в один конец. К тому времени, как его воины завоевали окружающие земли, им уже не с руки было возвращаться, поскольку экономика кочевого общества была уже нарушена. Если жить в суровых условиях континентального климата, времени на войну не остается.

Минуло уже шесть дней с тех пор, как мы выехали из главных ворот монастыря Эрдени-Дзу, и теперь мы пересекали самую красивую часть Монголии. Нигде не скачется верхом так хорошо, как в долинах Хангая, цветущих в разгар лета. Пастбища изобильны, в лесах есть дрова, реки и ручьи дают вдоволь воды. Мы обнаружили, что в каждой долине ютится несколько гыров, поставленных в лощинках, открытых к югу. Рядом гуляют кобылы с жеребятами. Пастухи воспринимают этот короткий период легкой жизни как дар божий. Порой мы слышали, как над долиной разносится голос пастуха, едущего по летнему лугу и поющего от радости на пределе голоса. Возможно, он направлялся куда-то по делам, но чаще всего просто любовался прекрасным видом и радовался тому, что дожил до этого великолепия, и тому, что под ним крепкая лошадка. В такие мгновения понимаешь, почему, несмотря на суровый климат и крайнюю удаленность от цивилизации, монголы так гордятся своей страной. И они правы — нигде в мире не найдется такой красоты, как горные луга в разгар лета.

Возрождение памяти о Чингисхане прослеживалось даже здесь, среди скотоводов, жителей глубинки. Я очень удивился, повстречав в глуши Хангая людей, которые носили значки с изображением Чингисхана. Они семьями двигались вместе со своими табунами и стадами в места, где намеревались прожить три-четыре месяца. Они еще и соревновались, собирая изображения Чигисхана. Где они брали эти значки, узнать не удалось. Когда мы спрашивали впрямую, они говорили только, что увидели такой значок у кого-то, он им понравился и они раздобыли такой же. После полувека официальных запретов Чингисхан стал символом национальной принадлежности, и даже в глуши к его образу относились как к талисману. Едва местные слышали, что несколько человек едут по их захолустью, чтобы проследовать путем Чингисхана, они тут же исполнялись дружелюбия и желали нам удачной и безопасной дороги и всяческих успехов.

Жизнь семьи табунщика можно проследить по подборке пожелтевших черно-белых фотографий. Они есть в каждой семье — вставленные в рамки и повешенные над сундуками и шкафчиками, на задней стене гыра. Здесь непременно присутствуют портреты отца и матери, фотография класса в школе сомонного центра, иногда снимок ребенка в костюме наездника на фестивале Надам и, может быть, картинка, оставшаяся от памятной поездки в Улан-Батор. Последние обыкновенно делаются на большой центральной площади, на фоне статуи Сухэ-Батора, профессиональным фотографом, который поджидает посетителей со старинного вида камерой на деревянной треноге. Но чаще всего встречаются фотографии, сделанные во время службы в армии. Обычно это студийные портреты молодых людей в форме рядовых, а часто и память о первой побывке: одетый в военную форму отпускник гордо восседает на одном из фамильных коней.

Единственное украшение, которое можно встретить в гырах, помимо раскрашенных ящиков и цветных картинок на столбах, подпирающих крышу, — это вышивка, развешанная над кроватями и всюду по стенам. Эти простые образчики наивного искусства изображают человеческие фигуры и цветы, встречаются и незаконченные работы, выполненные в светлой гамме на белом фоне. Чаще всего изображают лошадей — бегущих, привязанных, резвящихся. Даже монгольские женщины, выбирая сюжет для вышивки, предпочитают лошадей.

Весь следующий день мы взбирались, сначала по узкой теснине под названием долина Белого Жеребца, затем дорога уперлась в склон горы. Мы свернули в сторону и стали подниматься по горной тропинке, пока не забрались на высоту, где уже не росли деревья. Из-за узкой тропинки мы в основном ехали, растянувшись цепочкой, и собирались вместе только на террасах. Большую часть пути мы ехали молча, занятые собственными мыслями, зная, что впереди ждет очередной вечер, когда можно будет поговорить о событиях дня. Иногда Пол, который примечал точку, с которой открывался подходящий для фотографирования вид, уносился вперед. Делгер вечно сновал туда и сюда, покрикивая и посвистывая. Ариунболд плелся где-то центре, не особенно себя проявляя, а Байяр, как всегда, поддерживал присутствие духа шутками и замечаниями насчет пьяных аратов, которых шатает в седле. Двое наших гидов настаивали, чтобы мы регулярно делали остановку, чтобы дать отдых лошадям. По меньшей мере дважды в день они меняли вьючных лошадей, перегружая поклажу с одной на другую. Наконец наш путь превратился в своего рода рутинную работу, которая прервалась только, когда одна из вьючных лошадей понесла. К несчастью, помимо прочего груза она тащила секции железной трубы для походной печки, и когда те с громким лязгом свалились наземь, то остальные лошади перепугались и в панике ускакали за деревья. Следом за ними устремился Делгер, размахивая прутом, как Дон Кихот копьем, и ругаясь на чем свет стоит — хотя наверняка про себя обрадовался этому небольшому приключению.

Сильно за полдень мы пересекли водораздел и осторожно начали спускаться по противоположному склону. Он был таким крутым, что одна из неуклюжих дареных лошадей потеряла точку опоры и катилась по склону ярдов десять, прежде чем смогла опять встать на ноги. У подножья горы мы зашли в одинокий гыр, поставленный у верхней границы летних пастбищ. Его занимала молодая пара, настолько бедная, что жили они в этом маленьком гыре, потрепанном и выцветшем, всю обстановку которого составляли помятая печка, кровать и два деревянных ящика. Больше у них не было ни мебели, ни зеркала, ничего не висело на стенах, а земляной пол ничем не застилали. Зато у них имелись трое детей не старше трех лет. Это жилище стояло на такой высоте, что по берегам речки кое-где до сих пор, в конце июля, виднелся голубоватый лед. Напоминание о суровости природы подкрепил Док: по его словам, хотя в долинах Хангая расположены чудесные леса и луга, температура подстилающей породы не поднимается выше нуля. Этот горный массив является одним из самых южных районов вечной мерзлоты.

Но даже здесь от нас ожидали соблюдения ритуала вежливости с выпиванием обязательных трех чашек айрака. Еще двадцать минут пути вниз, в долину, и мы обнаружили семью гораздо более зажиточную, где хозяйка — полная, хлопотливая, веселая, явная глава семьи — указала нам на маленький гыр, который, как оказалось, был специально отведен под кухню и склад провизии. В нем она растопила печку и напекла маслянистых лепешек с топлеными сливками, и мы с Полом снова решили, что монгольская кухня в наших глазах реабилитирована. Муж хозяйки вызвался ехать несколько миль с нами, чтобы провести нас вброд через разлившиеся речки, которые стали опасными. Когда Байяр обмолвился, что вечером мы собираемся ставить лагерь, а еды у нас очень мало, хозяйка дала нам в дорогу железный бидончик топленых сливок, который пастухи крепко привязали к тюкам с поклажей. К сожалению, нашу флягу для этого приспособить не удалось. Как ни пытались мы накрепко завязать ее полосками материи, при каждом движении лошади содержимое просачивалось из-под крышки. Особенности тряской походки монгольских лошадей таковы, что через два часа, когда ставили лагерь и открыли бидон, мы обнаружили, что сливки сбились в твердое масло.

Пьяница умудрился где-то раздобыть пластиковую емкость и залить туда галлон шимин архи. По пути он переправлял его в свою утробу, знаками призывая и нас приложиться, пока Тихий наконец не поддался искушению. Потом мы перешли очень опасный поток, и они с Делгером поехали рядом, передавая емкость друг другу, пока Пьяница, который и так уже был хорош, совсем не захмелел. Наш проводник показал на перевал, куда следовало идти дальше, и повернул домой, но и мы скоро бросили свои старания. На полпути вверх оказалось, что лошади слишком устали для долгого подъема, и темнота застигнет нас в местах необитаемых. Тогда мы развернулись, спустились с горы и нашли ничем не лучшее место стоянки, в сырости, между руслами двух горных ручьев.

Глядя вниз, на пройденную нами долину, мы наблюдали, по крайней мере, 15 миль простора без всяких признаков человеческого жилья — ни гыров, ни пасущихся стад. Наш отряд затерялся в одной из долин, прорезающих Хангайский горный массив, и нас охватило чувство пустоты и отчуждения. В небе недвижно завис фиф, словно сканируя взглядом долину в поисках мертвечины. До этого мы уже проезжали мимо нескольких стервятников, терзавших труп теленка. Каждая из птиц ростом была по грудь человеку, а размах ее крыльев достигал до двенадцати футов. Но даже такие крупные твари казались ничтожными на фоне безмерного простора.

Тем вечером мы с Полом попытались вмешаться в кулинарный процесс Байяра. Днем Док отыскал дикий лук, распознав его по бледно-фиолетовым цветам. Мы накопали около двух дюжин луковиц и набрали несколько фунтов маленьких круглых грибов. Мы с Полом одолжили котелок и свежесбитого масла и нажарили к байяровской бараньей похлебке грибов с луком. И каждый раз, когда с надеждой поддевал ложкой то, что принимал за вкусный и сочный гриб, я обнаруживал, что жую очередной кусок мягкого жира с овечьего хвоста. С тех пор я стал придирчив к состоянию и вкусу пищи.

Глава 10. Скотоводы

На перевале, которого мы достигли на следующий день к 11 часам утра, стояло самое большое обо, какое мне довелось увидеть в Монголии. Оно, должно быть, весило тонн сорок и представляло собой камни и обломки скал, сложенные в кучу путешественниками, благодарившими местных духов за благополучно преодоленный подъем. Если к этой пирамиде добавить камень или обойти ее с почтением, согласно буддийским верованиям, можно искупить грехи и заслужить более удачное рождение в следующей жизни. Многие годы человеческих усилий и почитания создали это необъятное нагромождение камней, которое продолжает расти и поныне. Оно будто насмехается над тщетными усилиями партийных активистов, еще недавно пытавшихся извести все обо и сравнять их с землей, как плоды суеверий и пережитки прошлого.

Нетрудно догадаться, почему это место считалось важным для путников и здесь сочли нужным поставить этот монумент. Мы достигли естественного рубежа. Объехав по ходу солнца этот межевой знак, мы приостановили лошадей и обернулись посмотреть на край узких, глубоких долин и лесистых гор, который оставили за спиной. Впереди деревьев не было. С того места, где мы остановились, местность опускалась отвесными ступенями, голыми или усыпанными щебнем. Здесь и там гребнями и отдельными пиками виднелись выходы твердых пород. Внизу, в долинах, пастбища выглядели куда более скудными и блеклыми, их усеивали круглые валуны. Этот пейзаж был суровым и голым по сравнению с центральным Хангаем, а вдалеке виднелись горы, за которыми лежала Великая Монгольская пустыня. Где-то еще дальше, через полтысячи миль находилась провинция Баян-Улэгэй, где Ариунболд и Герел первоначально запланировали оставить лошадей на зимовку.

Словно еще больше подчеркивая суровый характер этого края, первый же встреченный нами гыр представлял унылую картину. Мужчина и четверо детишек жили очень бедно. Здесь не было цветных деталей обстановки, никаких украшений — только набор необходимых кастрюль и сковородок, печка да несколько одеял на постелях. Дети вели себя тихо и выглядели вялыми. Они стояли, будто в оцепенении, и молча смотрели на нас. «Их мама недавно умерла, — шепотом пояснил Док. — Семья еще держится, но им сейчас очень тяжело. Если отец не сможет быстро найти другую женщину, он долго не протянет. Ему придется оставить детей на дедушку с бабушкой и ехать в город на заработки или, может быть, в центр сомона — разнорабочим. Чтобы выполнять повседневную работу, пастуху нужна жена. Без помощи женщины вести пастушескую жизнь невозможно».

Такова правда жизни бедного арата. Жизни на грани, в окружении скудных ресурсов и безжалостной природа. Чтобы местная коммуна человека прокормила, обеспечила заработком и самым необходимым, нужно самому являться трудоспособной единицей. А на должность скотовода найдется достаточно желающих из числа женатых мужчин. Арат получает такое крошечное жалованье, что у него никогда не бывает сбережений. Ни о какой экономической защищенности или независимости и речи не идет. Но покупать в сомонном центре ему приходится очень немногое. Он живет в гыре большую часть зимы, а летом заезжает в центр время от времени. А редкие поездки в город организует, видимо, коммуна, либо арат может прокатиться с попутным грузовиком. Некоторые, к сожалению, едут в город, надеясь устроиться на работу, пополняя и без того уже перенасыщенный рынок труда.

Оказалось, мы проехали край табунщиков и попали в край скотоводов. Долина бурной желтой реки, в которой мы очутились, была просторным, но скудным пастбищем. Вместо одного-двух шатров, как в цветущих долинах табунщиков, здесь гыры стояли по 10–12 штук. Возле деревушек паслись яки с хвостами-мухобойками и лохматой бахромой на животах. Быки-хайнаки с косматыми головами, бугристыми лопатками, широко расставленными рогами и скукой во взгляде походили на уменьшенных на четверть бизонов из прерии. Они казались слишком осторожными для таких нескладных животных. Мы направились к ним, а они вдруг перепугались, будто только заметили наше присутствие и позабыли обо всем на свете. Они внезапно пришли в движение, и выглядело это несколько комично. Этакие огромные куски говядины поскакали подпрыгивающим галопом, шумно хрюкая и выпятив хвосты почти горизонтально земле.

Пастушьи гыры больше размером и обставлены лучше, чем войлочные шатры табунщиков. Скотоводам не так часто приходится кочевать. У каждого гыра стоял мотоцикл и любимый пони, стреноженный, но готовый пуститься в путь. Я с завистью посматривал на пони — они были местной породы, изящнее и живее, чем наши полуизношенные одры. В самом деле, один из дареных коней непрестанно хромал. Нам приходилось использовать его как вьючную лошадь, а на спуске от перевала с обо животное, похоже, потянуло мышцу. Груз мы переложили на запасную лошадь, но долго ли мы еще протянем, если не сделаем основательную остановку, чтобы кони могли отдохнуть и восстановить силы?

Еще я подумал, что Хангай показал нам лучшие уголки Монголии, и теперь наше продвижение может превратиться в ежедневный изнурительный труд без новых впечатлений. Каждый день был копией предыдущего. Позавтракав, мы сворачивали палатку, вьючили лошадей, садились по седлам и ехали, ехали, ехали, останавливаясь у гостеприимных гыров, а затем спустя восемь или десять часов, снова ставили лагерь.

Раз Ариунболду было важно пересечь всю страну, значит, было на что посмотреть и что изучить. Это давало нам с Полом надежду провести время с большей пользой. Но все чаще нам казалось, что Ариунболд понятия не имеет, сколько времени потребляется, чтобы достичь западных границ Монголии. Он все еще уверял, что через три недели мы окажемся у советской границы, но, судя по тому, что он не давал передохнуть лошадям, можно было решить, что он просчитался. Скорее мы доберемся до зимних квартир к началу сентября, когда выпадет снег, который помешает мне исследовать горные поселения Алтая, чьи жители никогда не видели европейцев.

На обед нас пригласили в самый большой и обеспеченный гыр. Его хозяин, более предприимчивый, чем «коллеги», собрал изрядный урожай грибов и разложил их по крыше сушиться. Такую инициативу мы встречали впервые. Вежливый пастух предложил нам трубку с длинным мундштуком, футов двух, а табака в ней умещалось всего на полсигареты. Мы уже привыкли соблюдать правила вежливости, и я принял трубку правой рукой, восхитился тем, сколь мастерски она сработана, сделал символическую затяжку и вернул трубку хозяину, поддерживая левой рукой локоть правой. Хозяин долго курил, а мы ждали, пока приготовится еда. Нам подали скорее вяленую, чем свежую баранину, но ее вкус от этого не изменился. Только куски жира отличались по вкусу. У них появился приятный аромат «с дымком», и в целом их присутствие стало более терпимым, если не обращать внимания на тот прискорбный факт, что они плавали на поверхности кипящего бульона, словно глазные яблоки.

Ариунболд становился скучен и докучлив. Теперь он рисовался перед пастухами. Обычно, когда мы прибывали в поселение, он важно шествовал в главный гыр, усаживался на место почетного гостя и гордо оглядывался вокруг, ожидая, пока его обслужат. Теперь, когда скотоводы выходили встретить путешественников, он закатывал длинную речь о важности нашей миссии, принимался звенеть медалями, пайцзами и прочими регалиями и передавать их по кругу, чтобы все имели возможность ими восхититься. Он напоминал средневекового продавца фальшивых индульгенций и поддельных реликвий темным крестьянам. Но поскольку скотоводы были в основном доверчивы и необразованны, на них вид этих побрякушек действовал завораживающе.

Чем больше отпускал Ариунболд таких выходок, тем более неуютно я себя чувствовал, даже не знаю почему. Ощущалась какая-то фальшь; мне казалось, что Ариунболд обманывает пастухов. Док подтвердил мои опасения. Оказывается, Ариунболд рассказывал своим слушателям, что уже совершает конный поход в Европу и скоро станет знаменитостью. Он побирался, каждый раз вытягивая из аратов их скудные средства и никогда ни за что не платя. Док, как и я, находил такое дармоедство отвратительным, но при этом заметил, что Ариунболд живет в мире фантазий. По вечерам, когда мы раскладывали лагерь, он ничего не делал, только стоял в стороне и наблюдал, как кто-нибудь ставит палатку. Затем приказывал Делгеру, которым распоряжался как слугой, расстелить спальный мешок и ложился либо садился, ожидая, пока приготовится еда. Он ни разу не готовил и чрезвычайно редко прибирал за собой или предлагал кому-нибудь помощь.

Его лень и пренебрежение обычными обязанностями были бы простительны, если бы возмещались работой организатора и командира отряда. Но он был растяпой. У него имелась подробная советская военная карта этого региона. Время от времени он ее раскрывал и принимался с важным видом изучать. Очевидно, эти сессии карточтения не приносили никаких плодов, и через несколько дней я заметил, что Ариунболд — элитный продукт Высшей партийной школы — просто не умеет читать карту и разыгрывает перед нами представление. В тот день я попытался намекнуть ему, что если двое наших проводников хотят побыстрее вернуться домой, к своим семьям, то мы могли бы попытаться самостоятельно найти дорогу до следующего центра сомона. «Мы могли бы, — сказал я, — идти через страну по карте». Ариунболд бросил на меня взгляд, исполненный желчи. «Такое может сказать только европеец, — ответил он. — В Монголии без проводника найти дорогу невозможно. Монголия другая». Похоже, он действительно верил в то, что говорил. Он относился к числу тех несчастных, которые сделали карьеру и забрались выше, чем позволяют им образование и способности. Он постоянно боялся попасть в глупое положение и показать свою ограниченность. В результате он был замкнут, угрюм и упрям и отказывался от помощи, которую ему могли бы оказать. Каждый день он отходил в сторону и пытался карандашом на карте отметить проделанный нами путь. Всякий раз он отмечал неверно, и всякий раз путь пролегал не там и был не той длины, но Ариунболд оказался слишком упрямым, чтобы принимать подсказки, так что проще всего было не замечать его вместе с картой. Пола он раздражал все больше и больше, но я прекрасно понимал, что нам нужно придерживаться позиции наблюдателей и не вмешиваться. Другие монголы, как всегда, были флегматичны и терпеливы и просто выполняли свои привычные обязанности.

В тот день, который мы провели с пастухами, Ариунболд решил, что наконец овладел искусством чтения карты. Он объявил, что до следующего центра сомона осталось ехать 38 миль. Мы с Полом недоверчиво переглянулись. Нам казалось, это слишком много. Ариунболд расстелил карту. «38 миль», — заявил он, торжественно указывая на свои отметки. У меня екнуло сердце. Ариунболд был неправ дважды. Пусть бы неверно считал пройденный нами путь — это полбеды; однако, после нашего путешествия по Хэнтэю и через Хангай, выяснилось, что он попросту не представляет себе, сколько миль проходит отряд за день в среднем. А также не понимает масштаба карты, которой пользуется уже неделю! Понадобились долгие объяснения и измерительные инструменты в виде спички и нитки, чтобы доказать, что его 38 миль на самом деле составляют 19.

Судя по карте, нам предстояло ехать вдоль левого берега желтой реки по большой долине. Поэтому, когда мы отъехали от пастушьего поселка, Пол, Док, Делгер и я переправились через мелкий ручей и вышли в долину. Обернувшись, мы с изумлением увидели, что Ариунболд не едет за нами. Вместо этого он направил Байяра и двух проводников вдоль противоположного берега, словно позабыв о нашей группе. Убедившись в скудности его географических познаний, мы не стали вмешиваться. Долина ширилась, расстояние между обеими группами росло. Поглядывая в их сторону, мы видели, как один за другим оба пастуха и Байяр, решив, что Ариунболд заблудился, повернули своих коней и направились к нам. А Ариунболд, к нашему изумлению, продолжал путь в гордом одиночестве. Вот он повернул направо и исчез из вида в боковой долине.

Это была серьезная неприятность. Мы решили, что у него, возможно, имелись причины, чтобы совершить такой крюк. Может, там находились гыры, в которые ему нужно было заехать. Но нет, Ариунболд просто не принял в расчет объяснения масштаба карты и не смог ее правильно прочитать. Чувством направления он тоже не обладал. Он решил, что доберется до центра сомона по боковой долине, и бросил отряд. Еще через час мы увидели, как он скачет назад. Судя по его виду, он понял, что свалял дурака, но было уже поздно. Как и в случае с табунщиками, которые отказались ехать, не дав отдыха коням, Пьяница и Тихий растеряли последние остатки доверия к Ариунболду. Когда он заявил, что мы доедем до центра на следующий день, они с ним не согласились. Через полмили мы взобрались на горку и увидели под нами, в пяти Минутах езды, малый городок.

К несчастью, городок оказался курортом, хотя и находился в центре Монголии. Река стекала с крутого склона горы, на правом ее берегу находились горячие источники, выпускавшие облака пара. На другой стороне реки стоял кошмарного вида санаторий-коробка, построенный по стандартам дешевой советской архитектуры. Он уже успел прийти в запустение. Дальше по берегу, дополняя картину, стояли три-четыре десятка мрачных деревянных хижин, раскрашенных в некогда кричащие цвета, а ныне облезлых и выцветших. Наш дневной переход был окончен, и мы искали место, где бы встать лагерем и дать отдых лошадям. Но Ариунболд заставил нас прождать полтора часа, пока он пропадал в санатории. Бюрократ до мозга костей, он пожелал засвидетельствовать свое присутствие сотрудникам администрации и посоветоваться с ними. Уезжая, он сказал, что, может быть, он устроит нам с Полом встречу с инвалидами. На самом деле под маской куратора он прятал досаду от неудач этого дня.

Оказалось, что администрации санатория нечего нам предложить; видеть Ариунболда они тоже не захотели, судя по тому, что, вернувшись, он торжественно заявил, что получил разрешение разбить лагерь на дальнем берегу. А поскольку дальний берег представлял собой обычный монгольский пейзаж и тянулся, никем не занятый, на сотни миль, переговоры с администрацией были явно провальными.

Мы поставили лагерь и помогли Доку наловить для рыбалки кузнечиков. Весь день кузнечики миллионами скакали по лугу, согретому солнцем. Их было так много, что они гроздьями взлетали из-под копыт при каждом шаге. Казалось, будто лошади идут по мелкой, зацветшей воде, а из-под копыт разлетаются зеленые брызги. Кузнечики другого вида, размером с обычного сверчка, встречавшиеся как правило поодиночке, имели странное обыкновение внезапно выпрыгивать на нас из травы и зависать в воздухе, трепеща крыльями и издавая громкие стрекочущие звуки. Эти звуки напоминали часовой механизм бомбы анархистов из мультфильмов, так что я невольно напрягался, ожидая взрыва.

К сожалению, Доку с рыбалкой не повезло. Вероятно, горячие потоки, впадая в реку, губительно сказывались на рыбе. Так что Байяр накормил нас немудреной пищей и пообещал, что на следующей станции запасы еды будут пополнены. Ариунболд не слишком заботился о запасах, его больше устраивала дармовая еда у пастухов.

Возмущал тот факт, что он не взял с собой примус, о котором я напоминал во время нашей стоянки в Каракоруме. Тогда я говорил, что примус послужит запасной печкой, но он меня не послушал, сказал, что на складной печке мы всегда сможем приготовить еду, насобирав дров. Конечно, теперь, когда мы вышли из зоны лесов, набрать дров оказалось очень непросто. Мы спросили у местных жителей и решили поступить, как они, и набрать сухого навоза, который был разбросан повсюду. К несчастью, шел сезон дождей, навоз был недостаточно сухим и гореть не хотел. Так мы снова попали в зависимость к местным жителям, которые оставляли нам подарки в виде продуктов и навоза, сложенных кучками возле гыров.

Когда я спросил Ариунболда, нельзя ли разжиться примусом где-нибудь здесь, он угрюмо заявил, что это бесполезно, потому что монгольские лошади никогда не возят керосин — их отпугивает запах. А еще они его не повезут, потому что их напугает плеск жидкости во флягах. Я возразил, что если керосин везти в хорошо закрытых флягах, чтобы он не протекал, то и пахнуть канистры не будут, а между плеском керосина и плеском архи нет никакой разницы, хотя мы везем 16 бутылей этого питья. Упрямый, как всегда, Ариунболд просто повторил, что монгольские пони ни за что не повезут керосин.

Следующее утро началось с открытия — захромала вторая дареная лошадь. На этот раз причиной стала болячка на ноге. Проводники провели сеанс лечения — вытрясли из печки горячую золу и дали лошади постоять на ней больным копытом. Заметного эффекта такая скорая помощь не возымела. Потом оказалось, что моя лошадь порезала ногу. Взяли запасную, но когда на полудикое животное попытались надеть седло, лошадь испугалась, сдала назад и замолотила по воздуху передними копытами. (Надо заметить, я никогда не видел, чтобы монгольская лошадь пыталась лягнуть человека задними ногами.) Байяр попытался успокоить животное, но не смог. Не смог и Тихий. Пришлось вечно беззаботному Пьянице забрать у меня седло, подойти с ним к лошади и быстрым движением надеть его на конскую спину. Я растерялся — я уже решил было, что, проделав по Монголии 200 миль верхом, буду излучать ту же ауру уверенности, что и заправский монгольский наездник, но теперь понял, что мне до них далеко.

В этот день получилось так, что мы вместе с Пьяницей и Тихим совершенно игнорировали Ариунболда, и он ехал позади, сам по себе. Несмотря на больных лошадей, мы проделали 30 миль, потому что ландшафт сделался ровнее и двигаться стало удобнее. Мы двигались бойко, монголы время от времени подбадривали лошадей криками: «Шу-у-у! Шу-у-у!» Это звучало так, будто они все разом простудились. Со временем зеленые горные луга сменились засушливыми низинами, еще более живописными. Уже наступило 23 июля, короткое Монгольское лето пошло на убыль. Травы увяли. Цветы опадали и сохли. Только остатки колоний грибов ярко выделялись на фоне жухлой травы, словно странствующий великан оставил неведомые иероглифы загадочного послания.

К концу дня мы добрались до центра под названием Эрдэнэ-цогт, и проводники посоветовали нам разбить лагерь на берегу реки, на некотором расстоянии от города. Так, говорили они, мы сможем избежать нежелательных посетителей и — к удивлению Байяра — воров. Потом Байяр и Ариунболд поехали в город, наведаться в местный комитет за очередной сменой лошадей и какой-нибудь едой. Я незаметно дал Байяру денег, чтобы он закупил для нас аварийный запас. Он смог раздобыть немного сахара, две банки русского варенья и буханку черствого хлеба, а еще настоящее сокровище — семь фунтов кукурузной муки. Это значило, что у нас есть, по крайней мере, нормальное питание в пути. Мы превратили кукурузную муку в цампу, перемешав ее с чаем, маслом и сахаром. Поев такого блюда на завтрак, в течение дня вряд ли проголодаешься, а еще можно скатать из этого теста шарики и хранить их по карманам.

Между тем Пьяница и Тихий съездили прогуляться в долину и привезли в качестве дров ломаную доску, поскольку весь аргол, как здесь называют кизяк, успел намокнуть под начавшимся дождем. На следующее утро дождь продолжал идти, а к нашему лагерю приехал грузовичок. В кузове помещались овца и иссохшая старуха. Водитель передал письмо из комитета. Там сообщалось, что подготовка лошадей займет некоторое время, а овцу нам посылают, чтобы мы не голодали. Мокрое животное сняли с грузовика и затащили в палатку. Здесь Тихий повалил овцу на землю и тут же, на куске брезента, разделал быстро и даже более яростно, чем обычно. Особые функции старухи, как выяснилось, заключались в том, чтобы выдавить из овечьих кишок непереваренную пищу, наполнить их кровью и закинуть все в тот же котел с кипящей водой. Сцена была довольно дикая. Девять человек сгрудились в хлипкой, облезлой палатке, по которой барабанил дождь, брызгая каплями в дыры и порезы, огонь чадил, дым ел нам глаза. Мы все были грязные, пропахшие потом, к нашей одежде прилипли куски лошадиного помета. Конечно, первым делом пришлось есть овечьи потроха, при помощи ножа и грязных, жирных пальцев вытаскивая кишки из горячего варева на мокрый пол. То, что осталось от овцы — шкура, голова и разделанная туша, — лежало тут же, кровавой кучей. Если кто-то хотел пить, он мог похлебать супчика из потрохов, который приготовила старая карга. И снова наше положение мало отличалось от того, что описывали Рубрук, Карпини и, тем более, Беатрис Балстрод.

В тот вечер Пьяница и Тихий отправились домой, забрав с собой своих лошадей, а мы остались ждать, когда нам выделят новых проводников. Эта парочка появилась вскоре, мы наделили их прозвищами Свистун и Робкий. Они появились на следующий день, рано утром, и привели с собой лошадей, лучших из тех, что у нас были до сих пор — дюжину очень крепких пони, хотя знаток мог бы придраться к их коротковатым ногам и сказать, что лошадь с такой длинной шеей и такими короткими ногами напоминает таксу. Все новые кони носили темно-гнедую «униформу», и я предположил, что каждый сомон выводит лошадей своей масти.

Новые проводники паковали вещи спокойно и уверенно, и не прошло и часа, как мы были готовы отправляться к следующей станции под названием Галуут (так монголы называют дикого гуся). Проводники торопили нас с выходом, опасаясь дождя. Они говорили, что если в ближайшие дни пройдет еще хоть один сильный дождь, реки разольются и их будет не перейти. Поэтому мы выступили в 9 часов утра, и самый старый из дареных коней, пегий, с предательским характером, бельмом на глазу и репутацией Росинанта едва не утонул на первой же сотне ярдов пути.

Мы должны были пересечь реку, на берегу которой стояли лагерем. Док, пользуясь своим опытом рыбака, несколько минут ездил туда и сюда по берегу, ища подходящее для спуска место. Все лошади ходили за ним, кроме Росинанта, который увлекся выяснением отношений с конем из заводных. Пегий решил показать свою независимость и устремился в глубокую воду. Тут же течение сбило его с ног и повлекло от берега. Оказалось, что Росинант сам выбраться на берег не может. Конь с трудом держался на плаву, течение уносило его все дальше и дальше, пока, по счастливой случайности, не занесло в стоячую воду, где наконец он смог мало-помалу выбраться и присоединиться к нам, еще более жалкий, чем обычно.

Раньше при смене лошадей Ариунболд убеждался, что ему выдали самую лучшую. Конечно, он считал, что так и должно быть. Но на сей раз его надули. Ему достался настоящий трудяга со свинцовыми копытами, железной пастью и упрямым характером, который отказывался спешить. В итоге Ариунболд тащился позади всех, злясь больше и больше, пыхтя и потея от злости, нещадно пиная и колотя свою лошадь. Тогда это казалось неважным, но позже едва не привело к катастрофе. А тогда все только радовались возможности избавиться от Ариунболда, хотя и жалели несчастного коня.

Интересно, что до этого времени все гыры, в которые нас приглашали, были чистыми и прибранными, насколько позволяла обстановка. Очень непросто следить за чистотой в доме, куда всякий заходит в башмаках, измазанных конским пометом. Тем не менее в каждом из гыров было не больше грязи, чем на кухне деревенского дома. Как же мы удивились, когда местом нашей следующей остановки стал гыр до того загаженный, что самый крепкий желудок грозил вывернуться наизнанку. Когда мы подъехали, хозяин сидел поодаль с полудюжиной детишек и колол щепу для растопки. Растрепанные дети в грязной одежде были измазаны человеческими экскрементами. Земля вокруг гыра свидетельствовала о том, что никто из обитателей не утруждается отойти от него дальше чем на несколько ярдов, чтобы облегчиться. Хозяин был уже навеселе, а его жена, показавшаяся вскоре, оказалась истеричной неряхой-алкоголичкой. Когда хозяин поднялся, я увидел, что одной ноги у него нет. Он запрыгал впереди нас, приглашая зайти в гыр.

Обстановка внутри была еще более удручающей. Пьяная лохматая свояченица хозяина на одном из лежаков приподнялась на локте и поглядела на нас, пытаясь сфокусировать взгляд, а грязнуля-хозяйка нехотя предложила хлеб и прокисшие топленые сливки с грязных тарелок. Неизбежная архи были поднесена в мутном и вонючем стакане. В довершение картины, один из маленьких детей, привязанный, точно собака, ремешком за шею и, к счастью, без штанов, обильно испражнялся прямо на пол. Пьяные родители этого совершенно не замечали.

Это был полнейший кошмар, даже по средневековым меркам Рубрука. В жаркие дни он со своим спутником, Варфоломеем из Кремоны, искал убежища от солнца, сидя под повозками, а монголы, которым любопытно было посмотреть на чужестранцев, «толпились вокруг нас так тесно, что наступали на нас, в стремлении разглядеть нас во всех подробностях. Если им требовалось опорожнить пузырь, они отходили в сторону не дальше, чем можно добросить горошиной, и справляли свою нужду, продолжая разговор друг с другом. Он ходили еще и по большой нужде, и это нас крайне удручало».

Радуясь возможности глотнуть свежего воздуха, мы покинули это отвратительное место и поехали дальше, через долину, пока она внезапно не закончилась крутым склоном темно-фиолетового камня. Необычный цвет породы напоминал подбрюшье грозовой тучи, которая как раз ползла по небу, угрожая рухнуть вниз и раздавить нас в этой долине. Проводники предупредили, что подъем будет трудным и они поведут нас необычным путем, чтобы избежать большей опасности — разлившихся рек. Пусть лошадям придется тяжело, зато мы сбережем, по меньшей мере, пять часов пути, если пойдем через горы.

Буря налетела, когда мы прошли полпути наверх, направляя лошадей по извилистой дорожке. Ветер ударил в лицо, хлынул дождь, и мы вымокли за несколько секунд. У нас с Полом были армейские накидки, но они оказались бесполезными: защитить от дождя они не могли, а надеть их оказалось почти невозможно. Полудикие монгольские пони испугались хлопанья мокрых накидок и странного запаха прорезиненной ткани. Они принялись пятиться и брыкаться, затем сделались и вовсе неуправляемыми. Нам оставалось только спешиться и ждать, пока они успокоятся, а затем продолжать подъем, ведя животных в поводу.

К счастью, это был единственный за день крутой подъем. За гребнем дорога снова спускалась к западу, и мы пользуясь случаем ехали быстрее и быстрее, торопясь добраться до места, где проводники советовали поставить лагерь. Они предложили остановиться еще в одном месте, знаменитом минеральными источниками. Вместо унылого санатория мы обнаружили приятную открытую долину, где вдоль ручья были разбросаны гыры семей, обживших это место как удачное летнее пастбище.

Мы с Полом вслед за Свистуном поехали искать место для лагеря. Найдя его, мы стреножили лошадей и подождали Ариунболда. К нам присоединись Делгер и Док. Ариунболд ехал за милю позади отряда. К нашему удивлению, он проехал сотню ярдов в сторону, словно не замечая нас. Свистун, который уже успел расседлать лошадь, не стал скрывать возмущения его дурными манерами. Он снова затянул подпругу, вскочил в седло и, рассерженный, поскакал за Ариунболдом. Мы с Полом и и остальные, уже привыкшие к странностям нашего начальника отряда, сели на коней и не спеша двинулись следом. Мы совсем не удивились, когда увидели, что он сидит в полумиле от нас, на «удобном» утесе. Он нашел гораздо худшее место для лагеря и теперь ждал, когда Делгер и Байяр поставят ему палатку и он сможет спуститься к реке и умыться. Свистун весь кипел от гнева, но можно было предположить, что случившееся разозлило его меньше, чем если бы он спорил с Ариунболдом целый день. Видимо, за три-четыре дня пути оба проводника выйдут из повиновения, как и их предшественники.

Дождь кончился, и мы спокойно сидели в сгущающихся сумерках, когда откуда-то возникла пара чужих лошадей и на полном скаку пронеслась мимо палатки. Через секунду за ними промчались с криками через лагерь два монгольских всадника. Поскольку уже почти совсем стемнело, та стремительность, с которой они преодолели опасные ямы и камни, отдавала безумной храбростью. Сразу подумалось, что наездники пьяны и куражатся.

Едва они исчезли во мраке, как мы снова услышали топот копыт — вероятно, беглые лошади описали круг и возвращались к лагерю. На сей раз преследователи не отстали. Они крикнули вскочившему Делгеру сбегать за арканом. Затем один всадник вырвал аркан из рук Делгера и снова ускакал. Еще пару мгновений вокруг лагеря продолжалась безумная скачка, потом беглые лошади опять исчезли в темноте, а за ними и всадники. Делгер крикнул что-то вслед, возможно умоляя вернуть аркан. В ответ раздалось явное оскорбление, смысл которого состоял в том, что пьяный всадник оставит аркан себе на память. Очевидно, бесстыдное воровство попирало все законы пастушеской жизни, потому что Делгер отреагировал так, будто его ударили по лицу. Красный от гнева, он бросился к ближайшей лошади, накинул ей на спину седло и через мгновение уже преследовал похитителя. Свистун тоже оседлал коня и поехал ему на помощь. Тихий, спокойный вечер на привале, прерванный стремительными событиями, понемногу возвращал свое обычное течение. Мы Ждали возвращения наших спутников.

Через два часа коллеги вернулись и привезли аркан, но чувствовалось, что они все еще злы. Звучали многочисленные выражения чувств; мы с Полом посчитали, что вопрос решен, и отправились было спать, однако тут снова поднялась суматоха. На этот раз кричали и спорили на множество голосов, частично — на грани истерики. Потом послышались отчетливые звуки ударов и стоны боли. Некоторое время избиение продолжалось, а когда закончилось, стоны тоже прекратились: видимо, жертва покинула лагерь. И наступила тишина.

Утром Док попытался объяснить, что произошло, хотя рассказ получился довольно сбивчивым. Делгер и Свистун отыскали пропавший аркан возле нескольких гыров, но там им сказали, что вор приехал из другого поселения. Отношения между этими двумя поселениями были натянутыми, о соседях сообщили много нелестного. Обе группы встретились в нашем лагере и стали выяснять отношения. Обе обвиняли друг друга в конокрадстве, в попытке свести наших лошадей и свалить вину на соседей. Разгорелся спор, двоих молодых монголов уличили и побили.

Это был один из тех редких случаев, когда Док говорил очень коротко, и мне пришлось дорисовывать картину самому. Иногда во время поездки Делгер и Байяр упоминали о ворах и конокрадах, но я не думал, что к этим предостережениям стоит прислушиваться всерьез. Довольно трудно украсть коня на открытом пространстве. Достаточно пересчитывать лошадей по головам в конце каждого сезона, чтобы воровство стало бессмысленным. И, по моему скромному разумению, наши дареные лошади были таким добром, на которое вряд ли кто позарится. Возможно, парней уличили в преступных намерениях по каким-то особенным признакам, а может, они так хотели проявить презрение к соседнему сомону. Однако я не заметил за время пути никакой региональной вражды, так что ночная охота с последующим избиением показалась мне наказанием поспешным, ненужным и неоправданно жестоким.

Глава 11. Ламы Мандала

Жестокость тянется нитью через всю историю монголов. Когда Беатрис Балстрод осматривала тюрьму Урги, ее потрясло, что многие узники содержатся в тесных, как гробы, деревянных клетях размерами 4,5 на 2,5 фута. Маленькое отверстие в центре служило единственным источником вентиляции. Ширина отверстия была такой, чтобы заключенный мог протянуть за едой скованные руки или, если его череп был достаточно узок, высунуть голову и оглядеться. Она так писала об этих людях, сидящих в темноте в своих гробах:

Когда глаза привыкли к темноте — а единственным источником света здесь была дверь, если ее открывали, — постепенно становились заметными обросшие волосами головы, торчащие из круглых дыр в стенках гробов. Я подошла слишком близко к одному из гробов и, взглянув вниз, увидела страшное лицо, которое почти касалось моего платья. За одним из гробов виднелась лужа крови. Его несчастный обитатель надорвал свои легкие кашлем.

Большинство осужденных попали в тюрьму даже не по решению суда, а просто по обвинению в сочувствии Китаю.

Во времена Чингисхана жестокость была инструментом государственной политики, она устрашала даже самых суровых современников. Воины хана не были ни садистами, ни развратниками, нет свидетельств о том, что они любили убивать. Но они были мясниками, привыкшими без всякой жалости убивать людей в больших количествах. Задолго до Чингисхана, если войско нападало на город, жителям предлагали сохранить жизнь, если поселение сдадут без боя. Если город продолжал сопротивляться, на жалость рассчитывать не приходилось. Монголы держали слово. Город грабили, но жителей не трогали. А вот в случае сопротивления жителей массово предавали мечу. Убийство было обоснованным, как работа, но не совершалось со злости или для удовольствия. Мирное население вели на казнь организованно, как скот на бойню.

Летописи стран, по которым прошелся со своим войском Чингисхан, полны жутких рассказов о нашествии монголов. Были вырезаны целые области, снесены города, осквернены храмы, уничтожены бесценные произведения искусства. Но авторы этих повествований не принимали в расчет, что ужасные монгольские завоеватели устраивали эти разрушения для собственной безопасности. Они видели только, что монголы нисколько не переживают из-за тех несчастий, которые причинили другим народам. По этому поводу сами монголы в «Сокровенном сказании» поясняли, что ради победы требовалось разорить врага, увезти домой лучших его женщин, коней, скот, ценности, взять в рабство сильных телом, извести и убить вождей. Обычая длительной вендетты у монголов не возникло. Дети из семьи побежденного принимались в клан победителя. И зачастую эти дети, подрастая, принимали участие в следующем набеге на клан отцов. Все эти принципы Чингисхан воплотил в масштабах континента. Когда его армия взяла старинную и священную Бухару, монголы разграбили город, как если бы это был один из кочевых лагерей. Они заезжали во двор мечети на конях, пьяные солдаты вытряхивали наземь редкие копии Корана из деревянных ларцов, чтобы приспособить те под ясли для лошадей. Конечно, это привело в ужас мусульманских ученых. А монголы за несколько недель набрали среди мусульман достаточно воинов, чтобы продолжить свою разрушительную кампанию.

Одна из странностей в истории монголов заключается в том, что страшные разрушения, которые принесла армия Чингисхана мусульманскому миру, породили слухи о грядущем долгожданном защитнике христианства. Рубрук и Карпини ездили в Монголию, втайне надеясь найти там пресвитера Иоанна, защитника христианства. Пресвитер Иоанн — легендарная фигура, созданная в середине XII века средневековым воображением. Он считался преемником трех библейских волхвов, мудрым и праведным царем-священником, который где-то далеко на Востоке правит христианским государством и способен вывести на поле боя бесчисленные рати. Возможно, эти слухи были основаны на путаных сообщениях о великой битве, которая произошла в Средней Азии, под Самаркандом, между турками-сельджуками, проигравшими сражение, и каракитаями, часть которых принадлежала к буддийской вере, а часть относилась к христианам-несторианам.

Во всяком случае, папа римский написал пресвитеру Иоанну письмо, надеясь установить с ним контакт и расспросить об особенностях его веры. Еще сотню лет слухи о далеком христианском царстве гуляли по всей Европе, а также в Святой Земле, помогая крестоносцам выдерживать контратаки мусульман. Говорили, что где-то позади полчищ исламских врагов находится сильный союзник (пресвитер Иоанн, конечно же, ведь легенды не стареют). Если только посланник сможет до него добраться, можно организовать совместные действия против мусульман. Когда армия Чингисхана начала одерживать первые головокружительные победы, на Запад снова стали просачиваться слухи о сильных врагах мусульман, и снова многие решили, что это может быть долгожданный пресвитер Иоанн или его сын, царь Давид.

Карпини быстро понял, что это не так. Дикие монголы не могли быть последователями царя-священника. Народ, который он встретил, на каждой стенке своих шатров делал из войлока изображение человека. Под ним вешали изображение вымени. Говорили, что это хранители табунов, которые дают лошадям обильный приплод и вдоволь молока. Также они поклонялись солнцу, луне, огню, воде и земле и отдавали особую дань уважения портрету Чингисхана. Когда к ним приехал христианин, русский князь, и отказался кланяться изображению хана, монголы отпинали его в живот до полусмерти, а затем обезглавили. Это безбожники, сделал вывод Карпини, а настоящего пресвитера Иоанна нужно искать не в Средней Азии, а в Индии. Рубрука, хоть он и был скептиком, надежда не оставляла. Не найдя пресвитера Иоанна в Каракоруме, он пытался разузнать, не был ли Великий Хан крещен, не является ли он тайным христианином. Он обошел весь Каракорум в поисках следов христианства — креста над гыром, звона церковных колоколов, признаков почтения к христианским символам у местных жителей.

Рубрук искал не совсем зря. Как выяснилось, два монгольских племени — кераиты и найманы — попали под сильное влияние несторианства, ветви христианского учения, которое в V веке проникло в Среднюю Азию из Персии. Многие видные кераитские семейства были крещены. Одна из главных жен Чингисхана посещала службы, которые устраивали для нее в переносной часовне. Возможно, именно ее влияние привело к тому, что каган Мунке, третий потомок Чингисхана и правитель Каракорума во время пребывания там Рубрука, послал однажды за монахом и потребовал провести перед ним христианские обряды. Рубрук взял иллюстрированную Библию и служебник и прочитал псалом. Затем он показал Мунке (которого называл Мангу) иллюстрации к Писанию. Великий хан заинтересовался картинками, но не более того. Его супруга испортила торжественность момента, выпив лишнего. Совсем захмелев, она «забралась в свою повозку и под пение и причитания священников укатила». Больше Рубрук не слышал от нее об интересе правителя к христианской вере.

Если бы Рубрук не был так наивен, он понял бы, что каган — настоящий монгольский прагматик. Мунке верил, в первую очередь, в силу своего могучего предка и в мир духов. Но это не исключало возможности признать заслуги той или иной религии! Поэтому Мунке у себя при дворе позволял христианам, буддистам и мусульманам свободно молиться и следовать их вере. Рубрук очень огорчился, когда увидел, как плохо здешние представители христианства подготовлены. Несториане, жаловался он, не знают собственных текстов, написанных по-сирийски. Неудивительно, что они ростовщики, многоженцы и симониты, требуют денег за церковную службу, прикладываются к бутылке. Их епископ находится так далеко, что приезжает раз в полстолетия. Рубрук писал, что приехав, тот обходит паству и совершает помазание всех детей подряд, даже грудных младенцев, чтобы обеспечить этот край священниками на будущее.

Рубруку не следовало быть таким строгим. Несториане понимали, что монголам не по нраву новые моральные нормы и нравоучительные проповеди. Монголов устраивали их испытанные временем обычаи. Они советовались с шаманами, которых Рубрук называл «правовещателями» по всем важным вопросам, — например, где поставить лагерь или когда идти на войну. Они делали приношения образам предков. Они гадали по бараньей лопатке. Кость выскребали дочиста и клали в огонь, а потом читали будущее по трещинам на кости, как хиромант по линиям руки.

Мне неожиданно вспомнилось не выполненное Рубруком задание по поиску христиан, когда мы подъезжали к Галууту. В тот день, 27 июля, Док рассказал нам, что мы въезжаем на бывшую территорию найманских ханов, тех самых, которых некогда обратили в несторианство. За день мы несколько раз проехали широкие круги, выложенные камнями на траве. Это были остатки царских павильонов, когда-то стоявших по степи западного Хангая. Под конец дня мы подъехали к большой гробнице. Наверное, там похоронили важного найманского вождя.

Издалека манил нас сам Галуут. Любое здание покажется заманчивым, если знать, что на 60 миль вокруг нет больше ни единой постоянной постройки. Но при ближайшем рассмотрении Галуут оказался всего лишь очередным центром сомона, и поскольку Свистун и Робкий торопились домой, мы не стали их задерживать и остановились, не доехав мили до города, чтобы они могли спокойно удалиться. Только мы распрощались с проводниками, как из города пожаловала делегация с известием, что лошади для нас готовы, правда, не в Галууте, а в 10 милях от него, в старом монастырском поселении Мандал. Пол, Док и я отправились туда в муниципальном грузовике, а Байяр, Ариунболд и Делгер — на дареных конях.

Мандал приготовил нам сюрприз. Мы переночевали в заброшенном лагере овцеводов, ожидая, когда появятся наши лошади, и вдруг подъехал молодой человек и робко спросил, не хотим ли мы посмотреть на священные изваяния. Выяснилось, что ему 16 лет и что он решил стать ламой, а верховная власть теперь позволяет храмам открыто заниматься своей деятельностью. Он уже приступил к начальному духовному обучению. Осенью ему побреют голову, наденут на него монашеское одеяние и примут в послушники. Мы спросили, как относятся к этому его родители. Он, не раздумывая, ответил: «Они счастливы».

Наш лагерь защищал от ветра невысокий утес, и молодой человек со своим младшим братом повели Дока, Пола и меня вдоль его подножия. Пройдя полмили, мы нашли строки тибетских надписей, вырезанных на камне, почти у самой земли. Наш юный гид рассказал, что это религиозные тексты, выбитые прежними монахами Мандала, который некогда славился как один из лучших дацанов Монголии. Надписи повсюду виднелись во множестве, потом мы дошли до первой фигуры. Это было высеченное в камне изображение Будды, сидящего на лотосе. Сохранились следы первоначальной раскраски фигуры, детали которой были красными, синими и коричневыми. Дальше возле скалы протекал ручеек, а за ним виднелись другие изображения Будды, демона-защитника, оседлавшего драконольва, и наконец Аюш Бакш — женщины-святой. Мы насчитали девять резных фигур, но паренек сказал, что по всей скале их девятнадцать. Изображения не выглядели особенно старыми, вряд ли старше XIX века, зато они образовывали прекрасную галерею, памятник, в который монахи Мандала превратили эту скальную стену. Еще юноша рассказал, что на скале есть человеческие кости. Скелеты лам спускают сверху на веревках, и они висят на скале, подобно ожерельям.

К тому времени, как мы вернулись в лагерь, прибыли лошади. Их привела целая банда местных любопытных аратов, и началась обычная суета с упаковыванием багажа и навьючиванием его на полудиких коней. Я снова рад был видеть, как два человека, которым предстояло быть нашими проводниками, методично пакуют вещи и распределяют вес со знанием дела. Я подождал, пока для меня выберут верховую лошадь. Владелец животного, на которое пал выбор, выглядел очень обеспокоенным. Он считал, что эта лошадь чересчур норовиста и, как любой монгольский табунщик, был уверен, что иностранец прежде в жизни не ездил верхом. Я постарался убедить его, что справлюсь с лошадью, но он по-прежнему нервно топтался вокруг. Когда я вытащил свое седло, он потребовал показать его. Как всегда, мое седло вызвало у кочевников живейший интерес, и вскоре все араты столпились вокруг нас и зачарованно смотрели, как я достаю подхвостник и показываю хозяину, как его закреплять. Монголы пришли в ужас. Они никогда в жизни не видели подхвостника. Я попросил Дока объяснить, что эта деталь сбруи нужна, чтобы седло не сползало вперед. Док перевел, а потом засмеялся. «Хозяин считает, что это какое-то извращение, что оно повредит лошади. Он не верит, что лошадь станет терпеть такую штуку».

«Скажи ему, что я настаиваю и что подхвостники используют во многих странах по всему миру. Без него седло будет сползать, когда мы поедем по горам».

Я видел, что табунщика это не убедило. Но я был тверд, и мало-помалу он успокоился, однако пожелал самолично надеть подхвостник. Я показал, как петля должна охватывать основание хвоста, но он так нервничал, что у него ничего не получилось. Лошадь почувствовала его неуверенность и вырвалась из рук. Табунщик снова попытался приладить ремень ей на хвост, но опять не справился. Это был полный абсурд — человек, всю жизнь проработавший с лошадьми, не мог поднять хвост у лошади, которую, возможно, выхаживал еще жеребенком, и надеть на нее ремень только потому, что это было слишком для него необычно. Как можно более вежливо я отнял у него подхвостник, поднял лошадиный хвост и приладил ремень на место. Лошадь даже не шелохнулась. Ее хозяин застыл в изумлении, другие араты радостно хохотали. Я подумал, что ему понравится прокатиться в таком седле и предложил попробовать. Он недоверчиво сел в седло и поерзал, устраиваясь. Лошадь не обратила на это внимания, так что табунщик наконец смог оценить удобство седла.

Причиной, по которой монастырь Мандала уцелел даже в период тотальной антирелигиозной охоты, была пара дюжин гыров с деревянными палисадниками. Монастырский комплекс образовывали постройки в форме пагод, с зелеными черепичными крышами с завернутыми кверху уголками. Первоначально там располагались храм, спальня, служебные помещения и склад, но теперь строения стояли заброшенные и пустые, и определить, где что находилось, не удалось. На крышах росла трава, некоторые балки выскочили из пазов и повалились. Куски черепицы упали с крыши на землю и раскололись. В стенах зияли дыры, через которые в главный храм наведывался скот, превратив его в филиал коровника. Но монастырь подлежал восстановлению без слишком больших сложностей. Он не был разрушен и разграблен, сами здания почти не пострадали.

Самое главное, что крошечная монашеская община активно работала. В Мандале уже имелись шесть лам плюс верховный лама. Поскольку главные здания стояли необитаемыми, службы проводились в новеньком, незапятанно-белом гыре, поставленном в самом центре монастырского комплекса. Надпись над крашеной деревянной дверью извещала о том, что это временный монастырь Мандала.

Мне понравилась ирония. Сорок лет назад, во времена антирелигиозной кампании, коммунисты по всем поселкам ставили «красные гыры». В этих агитпунктах сидели партийные кадры. Они молились на линию партии, обращали пастухов и утверждали контроль над регионом. Теперь происходила контрреформация, и ее центр можно было назвать «белым гыром». Сидя внутри, мы беседовали о будущем монастыря. Пожилой верховный лама (ему было за 80) пояснял, чтобы я не ошибся, считая, что это образование временное. Ему и монахам обещаны правительственные субсидии на восстановление оригинальных монастырских построек, работы начнутся в следующем году. Я спросил, где они жили последние полстолетия. «Мы жили среди обычных людей, — мягко ответил лама. — И молились о возрождении нашей веры».

Когда наш отряд собрался ехать дальше, ламы вышли во двор монастыря, чтобы произнести прощальное напутствие. Некоторые из лам были такими старыми и согбенными, что могли стоять ровно, только опираясь на посохи. Глядя на их сверкающие в солнечном свете одежды, я невольно припомнил слова Беатрис Балстрод: «Темно-красный, оранжевый и бледно-коричный цвета собрания лам напоминают огромные клумбы попугайных тюльпанов».

Из Мандала натоптанная дорога вела к двум «стражам» — сидящему Будде и устрашающего вида зеленому чудовищу. Они были вырезаны на плоских боках валунов по обе стороны дороги.

Через час пути в стойбище скотоводов нас угостили поздним ланчем из топленых сливок и хлеба, а старший стойбища подарил нам еще одну лошадь. Пол, который должен был на ней ехать на следующий день, жаловался, что эта отвратительная тварь вечно скачет не туда и не так. Но, по крайней мере, она была бодра и здорова, в отличие от наших злосчастных одров.

Больше мы в тот день не встретили ни одного пастуха, потому что попали в весьма протяженную низину, где не было открытых источников воды. Все, что нам попадалось здесь, было каким-то преувеличенным. Случайный валун выглядел издалека, как всадник на лошади. На земле величественно восседали соколы двух футов ростом, поглядывая на нас и не думая улетать, даже когда мы проехали в двадцати футах от них. Почва становилась все более песчаной, засуха окрасила жиденькую травку в серо-зеленый, кроме тех кусочков земли, где вырыли себе норы суслики. То ли они перекапывали землю так, что она лучше сохраняла дождевую влагу, то ли просто выбирали для постройки своих жилищ более влажные участки, но их колонии легко опознавались по яркому цвету травы. Мы старались объезжать эти места — они изрыты норами и опасны для лошадей. Если конь на бегу угодит в норку копытом, он может споткнуться сам и уронить седока.

Наши проводники прекрасно знали дорогу. С наступлением вечера мы не остановились, а напротив, ехали быстрее и быстрее, перейдя наконец в сумасшедший галоп. Копыта громом грохотали по степи, кони неслись, как ветер, их дыхание со свистом вырывалось из ноздрей. Но вот наступило долгожданное окончание дня, и мы поспешили развернуть под начинающимся дождем хлопающие на ветру палатки. В сотне ярдов от нас пастухи — единственные люди на 20 миль вокруг — колдовали с колонкой, накачивая воду для лошадей.

В тот вечер мы не пошли к пастухам, ужинали сами, в своей палатке. Странно было проявлять чопорность в этом безликом краю, где милю за милей глазу не на чем остановиться. В поле зрения не попадало абсолютно ничего, если не считать волн, которые ветер гнал по траве. Наверное, наши проводники нарочно не искали гостеприимства пастухов, боясь, как бы их кони не повздорили с нашими, полудикими. Во всяком случае, мы продолжили путь на следующий день, оказавшийся ясным и солнечным. Но затем произошел случай, который разрушил последние надежды на благополучное путешествие с Ариунболдом.

Все запасные лошади Ариунболда, взятые им за эту неделю, оказались неторопливыми. Это была настоящая катастрофа, поскольку обычно пастухи выдавали ему самых лучших. Но в последние несколько дней все получалось иначе. Он ехал на клячах, еле волочивших ноги, в самом хвосте отряда, который ему полагалось возглавлять. Он исхлестал всех животных в попытках заставить двигаться побыстрее, но без толку. Никто не обращал на него внимания, большинство из нас просто радовались, что он едет позади день напролет. Ариунболд становился все более раздражительным и наконец в гневе дошел до того, что весь предыдущий день в жестоком отупении методично колотил лошадь. Пару раз ему удалось запустить лошадь медленным галопом. С перекошенным лицом он неистово настегивал неторопливое животное.

На следующее утро, когда Ариунболд стал седлать ту же лошадь, она заартачилась. Подавшись назад, она попыталась убежать, явно не желая, чтобы на ней ехал человек, который накануне так жестоко с ней обходился. Ариунболда, державшего повод, внезапно сбило с ног и поволокло по земле. Делгер закричал и бросился на помощь. Он успокоил бунтующее животное и возвратил повод Ариунболду, который отряхнулся и продолжил надевать седло. Лошадь снова отпрянула, пытаясь сбежать от мучителя. Пришлось Делгеру держать лошадь на аркане, пока Ариунболд ее седлал. Мы уже были готовы выехать и ждали только Ариунболда. Он наконец надел седло, снял аркан, а когда лошадь опять решила сбежать, удержал за чумбур. И только собрался на нее вскочить, решив, что ей уже не вырваться, как лошадь выразила свой протест тем, что легла на землю. Это был самый настоящий акт неповиновения, свидетельствующий о лошадином уме. Она просто подогнула передние ноги, встала на колени, перекатилась на бок и легла неподвижно.

Ариунболд стоял над ней в растерянности. Делгер что-то кричал. Может быть, он советовал Ариунболду вытянуть лошадь кнутом, чтобы показать, кто здесь хозяин, и поднять животное на ноги. Ариунболд все еще держал в руке свободный конец кожаного чумбура. Он подошел к голове лежащей лошади и со всей силы, на какую был способен, ударил ее наискось по морде, три раза. Впервые я видел, чтобы монгол бил лошадь по морде. У пастухов это тоже вызвало осуждение. Но дальше случилось вот что. Лошадь дернулась от ударов, приподняла голову и уронила ее снова, по-прежнему отказываясь вставать. Когда голова лошади легла на землю, Ариунболд, казалось, пришел в неистовство. Стоя над лошадью, он принялся яростно, раз за разом, хлестать ее по морде. Это было проявление безудержной злобы, помноженной на неуемную жестокость. Теперь лошадь просто не могла подняться на ноги, даже если бы захотела, и Ариунболд это понимал.

Все растерянно молчали, не в силах поверить глазам, надеясь, что безумие вот-вот кончится. Никто не шелохнулся, до того мы оцепенели. А Ариунболд продолжал избивать свою жертву, позабыв о том, что мы смотрим на него. Он нанес ударов двадцать и только потом позволил лошади встать.

Рядом со мной Пол кипел от гнева, и в какой-то момент я решил, что он не удержится и нападет на Ариунболда. Я зашипел на него, давая знак успокоиться. Когда Ариунболд садился в седло, все прятали глаза, и не нам одним его поведение было отвратительно. Оно и понятно — такой способ укрощения лошади выглядел очень не по-монгольски, и наши спутники были возмущены. Характерно, что наши проводники-табунщики не пытались его остановить. Это тоже не в обычае монголов. Но отношение к Ариунболду изменилось у всех. Что до меня, я предпочел бы продолжить нашу монгольскую экспедицию в менее неприятной компании. Слишком многое хотелось сделать и увидеть в Монголии, чтобы тратить время попусту на такого компаньона. Кроме того, я знал, что монголам хотелось бы видеть предводителем отряда человека цивилизованного и достойного, и им стоило бы подыскать кого-нибудь другого. Жаль, конечно, — уже столько усилий было затрачено на подготовку трансконтинентального перехода до Франции, но нынешний вариант организации однозначно не годился для путешествия за границу. Я должен порекомендовать монгольскому государственному комитету по реализации проекта ЮНЕСКО «Шелковый путь» подобрать другого начальника группы. А пока я собирался продолжить исследовать остатки монгольской традиционной культуры, а для этого нам с Полом и Доком как можно скорее нужно уехать.

Большая часть утра прошла в неловком молчании. Когда я поймал взгляд Байяра, он неодобрительно покачал головой. Его обычная веселость исчезла. Пол проворчал сквозь зубы, что отстегал бы Ариунболда теми же вожжами, а Док — хоть и неважный наездник, зато мастер усмирять лошадей — сказал, что Ариунболд показал себя варваром. Даже Чингисхан разгневался бы на такое. Никогда, подытожил он, монгол не должен бить коня по голове.

Док и сам был измучен. Он так и не приспособился к тяготам скачки. Время от времени он слезал с лошади, хромал в сторону и разминал колено, которое очень болело. Двое наших гидов, Удача и Лысый, держали ровный темп. Подозреваю, что им уже хватило выходок Ариунболда и они хотели как можно скорее закончить путь и попрощаться с ним. Итак, еще до четырех часов дня мы оставили за спиной засушливую низину и вышли к краю широкой плоской долины. Через долину к нам приближались быстрой рысью человек двадцать конных. Это оказались члены маленькой рабочей бригады из городка под названием Заг. Их послал местный комитет, чтобы они перевели нас через реку, разлившуюся в половодье и опасную для перехода.

На другом берегу нам организовали прием в шатре лучшего арата этого края. Комитет коммуны счел арата таким хорошим табунщиком, что позволил ему и его семье держать от имени коммуны табун в 400 лошадей. За это ему полагалось первоочередное снабжение такими ресурсами, как горючее, материалы и продукты, поступающие в распоряжение сомона. Еще ему позволяли содержать маленький частный табун, молоко от которого он мог использовать сам или продавать коммуне. Нас пригласили в гыр и предложили стандартный набор из сушеного сыра, шматков прогорклого масла и кусочков сахара на закуску к огромному количеству кобыльего молока и шимин архи. Мы ели угрюмо и молчали, а когда председатель комитета спросил о наших планах, именно Байяр заставил Ариунболда признаться в том, что четыре из дареных лошадей ослабли или больны и нам хотелось бы остановиться и дать им отдых.

Я заметил, что монголы столпились вокруг самой недужной из лошадей. Это было животное цвета хереса, с черной полосой по хребту и забавными, как у зебры, полосками на ногах. Монголы считают, что по этим признакам видно происхождение от Дикой Лошади. Табунщики щупали и пожимали бабку лошади, осматривали поврежденную ногу, но снова, в типично монгольской манере, никто не мог поставить точного диагноза, боясь прослыть самоуверенным, а потом ошибиться. Лишь на следующий день они решили, что лучший табунщик осмотрит лошадь в спокойной обстановке на склоне горы, за нашим лагерем. Лошадь отвели туда, и табунщик надрезал ей одну из главных вен на груди, так что кровь полминуты шла струей. Лошадь стояла неподвижно, лишь время от времени приподнимая больную ногу, будто нажимая на вену. Когда кровь остановилась, всеобщим решением врачевание посчитали законченным.

Док нашел для нас с Полом способ выйти из затруднительного положения. На следующий день ожидались выборы — в Монголии впервые со времен правления коммунистов проходило свободное голосование. Гыр у подножия горы был одним из избирательных участков, к нему должен подъехать джип за урной с бюллетенями. Док устроил нам возможность поехать на джипе в центр сомона. Оттуда на утро следующего дня результаты голосования в центр провинции доставляла «пчела» — желтого цвета заслуженный самолетик «Ан-2». Секретарь администрации сомона дал согласие, и нам позволили сесть на самолет и в кратчайшие сроки добраться до Улан-Батора, а затем продолжить путешествие так, чтобы иметь возможность проводить изыскания в западной части страны, на Алтае. Док страстно желал уехать, а наездникам наше отбытие никак не мешало. Напротив, если уедут трое из нас, Делгер получит свободных лошадей, нагрузка на заводных снизится, и наш беспечный конюх сможет вести Ариунболда дальше. Жаль было только Байяра. Теоретически он тоже мог решить уехать, но перспектива вернуться в Улан-Батор без разрешения начальства телестудии его не прельщала. Когда Док объяснил ситуацию, Байяр, поколебавшись, решил, что должен оставаться с Ариунболдом, пока они не доберутся до столицы следующего аймака, а оттуда он позвонит к себе в контору. Нам с Полом Байяр понравился, и мы очень жалели, что больше не увидимся с ним.

Последний день похода мы провели в моральной подготовке к съедению сурка. Как всегда, только Байяр знал, как правильно его готовить. Двое охотников принесли пару сурков, метко подстреленных в голову. Байяр и Делгер на речке освежевали тушки. Затем Байяр раскалил на огне несколько камней и кинул их в котел с кусками мяса. Вот и все. Никакой варки-готовки, никаких специй. А Байяр обещал нам настоящий пир. Мы даже не были уверены, что сможем заставить себя проглотить куски этих очаровательных откормленных сурков, которые, перед тем как их ободрали, напоминали растерянных завхозов. Но нельзя же упускать случай внести разнообразие в наш рацион из баранины. Байяр приподнял крышку котла и подцепил два почерневших куска сурочьего мяса. Они выглядели точь-в-точь как крупные порции крольчатины. Мы с Полом осторожно взяли мясо и впились в него зубами. Оно оказалось неожиданно жестким и жилистым, но самое печальное было не это. Сурок, запеченный в горшке, оказался довольно безвкусным. Запах мяса ощущался с трудом, а вот если какой-нибудь вкус и был, так это вкус баранины.

На следующий вечер я рассказывал о своем разочаровании представителю администрации, который забирал урну с бюллетенями. Мы ехали на джипе в центр сомона, и он захихикал. «Ты не должен говорить мне, что ел сурка. Я же обязан тебя арестовать! До открытия сезона охоты на сурков еще пара недель. Но конечно, аратов очень трудно контролировать». Он был энергичным и деловым человеком, слегка за 30, одним из чиновников новой формации, не таких идейных, как партийные бюрократы, державшие в ежовых рукавицах центральной власти каждый сомон. Конечно, машина коммунистической партии никуда не делась, в каждом сомоне по-прежнему сидел секретарь партии, но центральная власть теперь присылала подготовленных руководителей, и некоторые из них весьма талантливы. Наш спутник, председатель совета Гомбо, вырос в этом сомоне и, сделав карьеру в Улан-Баторе, рад был вернуться в родные места. Результаты выборов очень его интересовали. Сельские жители, объяснял он, очень консервативны. Теперь в столице много говорят об образовании новых партий и демократического движения, и он надеется, что победит один из двух кандидатов от коммунистов. «Кто же эти кандидаты?» — спросил я. «Один из них — я», — ответил он с улыбкой и принялся рассказывать о своих планах по развитию региона.

Его стратегия была очень доступной, вовсе не пустыми рассуждениями партийного теоретика. Его сомон, пояснял он, никогда не был ничем иным, кроме как сельскохозяйственной зоной. В нем совместились все четыре типа монгольского ландшафта: пустыня Гоби, долины, степь и горы. Но полезных ископаемых нет, а климат очень затрудняет скотоводство. Зимой температура падает до — 40 градусов, а снега выпадает редко больше 16 дюймов. Если снег глубже, скот не может добыть из-под него пищу и гибнет. Многие араты надеются, что будут построены маленькие заводики по производству продуктов, но мой попутчик не хотел бы видеть, как пастухи оставляют свои табуны и едут на работу в Улан-Батор. Здесь им живется намного богаче и свободнее. Единственное серьезнейшее нововведение, которое необходимо сельской местности, — электричество, чтобы любой табунщик мог смотреть телевизор и знать, что делается в мире. У некоторых зажиточных аратов уже появились генераторы японского производства, а на юге сомона, в пустыне, проводятся первые эксперименты по установке ветровых генераторов для отдельных гыров. В общем, амбиции довольно скромные.

Председатель совета пригласил нас на этот вечер в правительственный гыр, в центре городка. Там были удобные кровати, чистые полотенца и стол. Перед тем как выпить архи за будущее Монголии, он трижды окунул в напиток средний палец правой руки. Один раз он стряхнул каплю в воздух, один раз капнул на очаг и один раз — на землю. Этот ритуальный жест мы уже видели. Окунается средний палец, потому что этот палец меньше всего используется в работе, значит, он на руке самый чистый. А еще в народе говорят, что так проверяют, не отравлено ли питье: яд якобы обжигает подушечку пальца.

Утром, дождавшись мотоциклиста с результатами выборов с дальнего избирательного участка, мы отправились на самолет. «Как дела на выборах?» — спросил я нашего хозяина, когда мы стояли в тени крыльев самолетика. Над нами монгольский пилот выглядывал из окна кабины, будто трудолюбивый садовник из теплицы. «Меня выбрали, — ответил он. — В нашем сомоне партия получила 85 % голосов».

Глава 12. Мудрец

Задолго до Карпини и Рубрука долгое и тяжелое путешествие через Монголию проделал еще один священник. Правда, он шел в обратном направлении, с востока.

Чан Чунь, даосский учитель школы Золотого лотоса, был живым воплощением известного стереотипа — почтенного восточного мудреца. Слава о его мудрости разлетелась так далеко, что в 1219 году Чингисхан прислал ему приглашение посетить Монголию. Хан писал, что наслышан о его познаниях и святости и хотел бы получить у прославленного мастера совет по необычному, но очень важному вопросу. Для сопровождения даосского ученого через пустыню Гоби он выделил своего «адъютанта», отряд из двадцати человек и золотую пайцзу с наказом обращаться с даосским учителем как с самим императором. Чан Чуню был уже 71 год, он вел уединенную жизнь горного отшельника в провинции Шаньдун. Он так давно считался мудрецом, что даосский монах Сунь Си, написавший историю его жизни, был очень удивлен, когда узнал, что тот еще жив. Как писал Сунь Си в предисловии к своей работе, он считал, что Чан Чунь давно отправился на небеса и, преобразившись, обитает среди облаков в высших сферах вселенной. Когда же поклонник самолично увидел мастера, он поразился еще больше. Он писал, что «когда Чун Чань сидел, он был недвижим, как мертвый, а когда стоял, то был подобен дереву. Его движения походили на гром, а ходил он, как ветер. Не было на свете книги, которой бы он не прочитал».

Чан Чунь колебался. Ему уже случалось отклонять подобные приглашения от императоров династии Сун, южнокитайской правящей фамилии из Гуаньчжоу. У него были все основания опасаться, что 700-мильного путешествия через Монголию он просто не выдержит, а «важный вопрос» Чингисхана — всего лишь затруднения любовного характера. Тот же караван, что должен был его сопровождать, вез в гарем Чингисхана несколько юных китаянок, и Чан Чуню вовсе не хотелось путешествовать в обществе этих дев. Он ответил уклончиво. Но Чингисхана нелегко было провести. Его секретари настойчиво повторили приглашение, а девы последовали с другим караваном. В феврале 1221 года появилось на свет «Путешествие за 10 000 ли», которое Чан Чунь диктовал своему ученику по имени Ли Чжи-Чан, благодаря которому теперь у нас есть уникальное свидетельство о том, что представляла собой Средняя Азия сразу же после жестокой поры монгольских завоеваний. Полностью была разорена и подчинена Хорезмская империя — самая мощная исламская держава в Средней Азии, — чьи земли лежали в оазисах Трансоксании, где теперь находятся советские республики Туркмения, Киргизия и Узбекистан, а также северная часть Афганистана, Ирана и Пакистана.

Двигаясь где верхом, где в повозке, небольшой отряд китайцев — Чан Чунь и 19 его учеников — вместе с монгольским эскортом пересекли сперва ближнюю к Китаю часть пустыни Гоби, где видели следы великих битв — пространства, усеянные человеческими костями. Это были места, где Чингисхан в 1211 году уничтожил китайскую армию, посланную отразить его первое нападение на Китай. Озера еще покрывал лед, когда они добрались до черных повозок и белых шатров Тэмугэ-отчигина, младшего брата Чингисхана. Там, на бескрайнем лугу, они увидели монгольскую свадьбу. Монгольский сановник преподнес им кобылье молоко, а его женщины носили такие высокие головные уборы, что им приходилось пятиться, чтобы зайти в шатер. Там путники узнали, что Чингисхан уехал далеко на запад, воевать против хорезмского шаха Мухаммеда 11. Это значило, что им тоже предстоит путь в 3000 миль, чтобы добраться до «Повелителя Вселенной».

Покинув лагерь Тэмугэ-отчигина, отряд двинулся почти той же дорогой, что и мы с Полом семь столетий спустя, по течению рек Керулен и верхней части Орхона. Они тоже направились через горы Хангая. Ехали они в то же время года и, возможно, наблюдали точно такие же пейзажи. Им тоже сопутствовала холодная погода, они упоминали дикий лук, погребальные курганы и следы поклонения духам, в основном, обо на горных перевалах. Огромное впечатление произвело на них величие Хангая:

В долинах произрастали прекрасные сосны, более сотни футов высотой. Горы, покрытые высокими соснами, цепью тянулись к западу. Пять или шесть дней шли мы через эти горы, дорога петляла между вершин. Зрелище было волшебное — горные склоны, покрытые благородными лесами, и река, бегущая далеко внизу. Попадались террасы, где березы и сосны росли вместе. Затем мы поднялись высоко на гору, похожую на огромную радугу, и увидели с высоты бескрайнюю пропасть. Жутко смотреть с высоты на озеро, лежащее далеко внизу.

Потом их путь отклонился к югу, чтобы пересечь Алтайские горы. Там они видели следы прошедшей армии — поразительное свидетельство того, как инженеры Чингисхана прокладывали дорогу войскам. Армия прошла через эти горы за два года до них. С ней шли 10 000 китайских мастеров и инженеров с осадными машинами. С каким же поистине нечеловеческим трудом приходилось перетаскивать технику через горы! Отдаленное представление об этом можно составить из рассказа о том, как сто монгольских всадников, сопровождавших Чан Чуня и его учеников, с помощью лошадей затаскивали повозки вверх на веревках, а потом заклинивали колеса, чтобы повозки не скатились вниз. Но худшее было впереди. Маленький отряд пересек огромную каменистую равнину, усеянную черными скалами, и вышел на край Великой пустыни. Там, писал Ли Чжи-Чан, во время дневной жары не ходит ни человек, ни зверь. Движение начиналось только вечером. Проводники натирали головы коней кровью — они верили, что это убережет животных от ночной нечисти. Шли всю ночь, чтобы добраться до ближайшего оазиса и остановиться там на дневку. Огромнейшие песчаные дюны казались кораблями на волнах. Когда измученные волы отказались идти дальше, их бросили на дороге, а в повозки запрягли лошадей, по шесть в каждую.

На границе того, что еще недавно было владениями хорезмского шаха, путники снова увидели следы монгольского военного присутствия. Подойдя к озеру Сайрамнур, они обнаружили 48 мостов, построенных для перевозки военной техники в обход снеговых вершин и глубоких пропастей. Каждый из мостов был таким широким, что по нему свободно проезжали разом две повозки с машинами для метания огромных камней, исполинских зажигательных стрел и каменных ядер с горючей начинкой, которые Чингисхан приготовил для подданных шаха.

Города Трансоксании не ожидали нападения огромной и хорошо вооруженной армии. Они понадеялись на свои стены и совершили роковую ошибку. Злосчастный Мухаммед II, шах Хорезма, любил сравнивать себя с Александром Македонским, он даже добавил к своему имени на монетах слово «Искандер». Он располагал армией, втрое большей, чем монгольское войско. Но он не принял упреждающих мер и был жестоко разбит. Его трехсоттысячная армия, в основном из тюркоязычных народов, была разделена на гарнизоны, сидевшие в городах Ургендж, Мерв, Бухара, Самарканд и Балх. Войска просто заперли ворота и ждали, пока монголы убедятся в неприступности стен. Чингисхан почти сразу же разделил свою армию на четыре части и назначил цель для каждой. Первым подвергся нападению приграничный город Отрар, который монголы сделали объектом мщения. В 1218 году правитель Отрара по имени Инальджик задержал монгольский караван из 450 человек и 500 верблюдов. Позже он писал своему сюзерену Мухаммеду, что схватил их по подозрению в шпионаже, но, скорее всего, он просто занимался государственным разбоем, присваивая чужое имущество. Во всяком случае, всех, кто был в этом караване (кроме монгольского посла), Инальджик решил умертвить, а товары распродал в свою пользу. Мухаммед не остановил своего вассала.

Как будто этого мало для того, чтобы навлечь на себя вражду Чингисхана! Шах Мухаммед еще и поставил под сомнение дипломатический статус делегации из трех человек, которую Чингисхан прислал с протестом против отрарского разбоя. Старшему из делегации отсекли голову, а остальным обрили бороды, что было тяжким оскорблением, и отправили назад.

После такой провокации жителям Отрара надеяться на милость монголов не приходилось, оставалось только отчаянно защищаться. Сначала монголами командовали двое сыновей Чингисхана — Чагатай и Угэдэй. Они не пытались скрыть от горожан, что те обречены. Когда часть гарнизона вышла из города и стала просить пощады, монголы построили всех и тут же казнили. Отрар держался пять месяцев. После того как город пал, цитадель обреченного правителя держалась еще месяц. Но в конце концов по приказу Чингисхана Инальджика взяли живым и, согласно мусульманскому историку ан-Насави, казнили, залив ему в глаза и уши расплавленное серебро.

В это время Чингисхан перевел свой смертоносный взор на цель более крупную и богатую — Самарканд. Это был большой и процветающий город, его население приближалось к полумиллиону человек. Совсем недавно Мухаммед сделал его столицей и приказал построить новую стену, чтобы защитить цветущий оазис. Для такого грандиозного проекта требовалась стена длиной в 50 миль. Но почти все средства на ее постройку были израсходованы, а к приходу монгольской армии ничего не сделали, и пришельцы вскоре продемонстрировали мощь своей осадной техники.

Поначалу жителей Самарканда ввели в заблуждение, заставив думать, что город окружен бесчисленными врагами. Чингисхан пригнал всех пленников и построил в боевом порядке, чтобы создать видимость огромного войска. Свои резервы он поставил в заслон, чтобы помешать Мухаммеду сбежать из города. Пленных он использовал и как живой щит во время приступов, когда монголы наступали, закрываясь ими от стрел, летящих со стен. Вероятно, китайская техника быстро разуверила горожан в крепости стен, потому что на третий день осады большая часть самаркандского гарнизона отправилась в массовую вылазку. Чингисхан применил классическую монгольскую тактику нападения и засады. Монгольская кавалерия бежала, заманивая тюркские войска подальше от городских стен и забирая их в кольцо. Потом монголы развернули коней и начали убивать. Так полегла половина гарнизона, 50 000 человек. Спустя 48 часов город сдался, только пара тысяч упрямцев заперлась в стенах цитадели и продолжала сопротивление. Монгольские командиры нарочно медлили принимать капитуляцию основной части гарнизона. Они обложили цитадель и быстро овладели ею. Тысяча защитников прорвала окружение и бежала, остальных перебили. От начала и до конца на осаду Самарканда военной машине Чингисхана потребовалось пять дней.

Чтобы разграбить город, времени ушло больше. Чингисхан презирал перебежчиков, поэтому около 30 000 тюркских наемников, добровольно предавших шаха, были перебиты. Затем из города вывели все гражданское население, чтобы было удобнее грабить. Народ разделили, как скот на рынке. Мастеровых, ремесленников, умелых работников отправили на работы в Монголию. Мужчин «призывного» возраста взяли для живых щитов. Немощных и старых оставили самих заботиться о себе. Через год, когда Чан Чунь добрался до Самарканда, лишь четверть жителей вернулась в свои дома. Сердце Самарканда вырвали из его груди. Еще 180 лет город не мог вернуть утраченное величие, пока, по злой иронии, не стал «Золотым Самаркандом» под властью Тамерлана, того самого «Тамерлана великого», о котором писал Кристофер Марло. Тамерлан подражал Чингисхану и объявлял себя его прямым наследником. Он даже вступил в брак с представительницей «Золотого семейства» и именовал себя «зятем».

Скорое падение Самарканда показало Чингисхану, насколько непрочна власть шаха в огромном царстве. Великий хан решил не разорять царство, но включить большую часть Хорезмского государства в Монгольскую империю. Он отправил своих сыновей с войсками по стране, убеждать местное население, что теперь они подданные Чингисхана и его династии. Города были легкой добычей, и это обстоятельство позволило сохранить их как монгольские владения. Но прошли месяцы, и в задачи монголов вкрались коррективы. Счастливы были те городки, которые монгольские отряды пролетали, не имея времени остановиться дольше, чем на день. Если еду и все, что требовалось пришельцам, приносили сразу же, такие местечки отделывались тем, что из них по-быстрому забирали самое ценное. Меньше повезло тем местам, где монголы не спешили двинуться дальше. Если города сдавались сразу, едва монголы предъявляли свои требования, там поступали, как в Самарканде. Жителей выводили за городские стены, чтобы они не мешали грабить. Грабеж мог продолжаться неделю или больше, а когда жители возвращались в свои дома, жить под властью монгольского наместника, они оставались нищими и могли радоваться, что вообще остались в живых. Но если город отказывался сдаться, его атаковали без всякой жалости. Большую часть гарнизона убивали, затем начинался брутальный разбой. Полезных пленников угоняли в Монголию, остальных обращали в рабство или бросали спасать свои жизни в том, что осталось от домов.

При этом всегда соблюдались три условия. Ни один город не мог рассчитывать на милость, если его граждане убивали монгольских посланников, приносивших требование сдаться; если, приняв решение подчиниться, от него отступались; и — самый тяжкий грех — если в сражении за город был убит кто-то из семьи Чингисхана. Великий афганский город Герат снесли почти до основания. Вначале, во время кампании 1220 года, правитель города подчинился Чингисхану. Гарнизон пытался оказать сопротивление и был перебит, но большую часть жителей не тронули. Однако через шесть месяцев Герат взбунтовался и разбил силы монголов, оставшиеся в тех краях. Наказание было ужасным. Вскоре город был взят снова, захватчики получили приказ обезглавить всех жителей до единого. Семь дней продолжалась бойня, головы рубили всем, кого находили. Потом монгольское войско ушло, а горстка выживших бродила по руинам города, хороня мертвецов. Но спастись не удалось и им. Внезапно появился монгольский карательный отряд, и последние горожане тоже были обезглавлены.

Дальше к западу стоял североиранский город Нишапур. Казалось, грозные события лета 1220 года его миновали, и горожане отделались легким испугом, снабдив продовольствием монгольский летучий отряд. Но к осени настроения в городе изменились, и когда появился очередной отряд монголов, ему было оказано сопротивление. В бою погиб командир отряда по имени Тогачар, родственник Чингисхана, и месть была ужасной. Когда Нишапур наконец сдался, в нем были убиты все живые существа, включая кошек и собак. Вдова Тогачара лично принимала участие в резне и раскладывала отрубленные головы по полу и возрасту. Затем были разрушены стены и здания Нишапура, и последовал приказ разрушить все начисто и распахать землю, на которой стоял город.

Массовые казни за жизнь Чингисида показывали, какой ореол благоговения окружал самого Чингисхана. Хотя монголы по-прежнему поклонялись небесному богу Тенгри, Великий Хан тоже приобрел божественный статус. Он считался непогрешимым и святым. Может быть, такое поклонение и побудило его пригласить Чан Чуня. Осенью 1222 года, когда даосский мудрец наконец добрался до ханского лагеря в горах, на севере Афганистана, оказалось, что он проделал такой путь, чтобы ответить Чингисхану на вопрос, известно ли ему лекарство, дающее вечную жизнь. С достойной восхищения честностью Чан Чунь ответил, что известны способы продлить жизнь, но нет лекарства, дающего бессмертие. Услышав такой ответ, Чингисхан вовсе не расстроился, а взглянул на старика добродушно. К услугам мудреца предоставили отдельный шатер, чтобы он мог жить при лагере. Чингисхан даже три раза приходил послушать его наставления о принципах даосизма. Еще он обратил внимание на то, что старик придерживается вегетарианской диеты, и по посылал ему ему фрукты и овощи. Наконец он выделил новый эскорт и распорядился, чтобы Чан Чуня проводили до самого Китая. На обратном пути, писал Ли Чжи-Чан, старец сохранял невозмутимое спокойствие и пил только рисовый отвар, когда переходили пустыню Внутренней Монголии. Из этого восторженного повествования неясно, что думал мудрец о Великом Монголе, но на Чингисхана он произвел благоприятное впечатление, поскольку вскоре последовал указ, освобождавший даосов от уплаты налогов, а в императорском парке в Пекине выделили место для Чан Чуня, чтобы он мог открыть там монастырь.

У Чингисхана имелась насущная необходимость заботиться о престиже «Золотого семейства». Необыкновенный успех вторжения в Хорезмское государство выходил за рамки простой удачи энергичного правителя. Под монгольским владычеством оказались Монголия, северный и центральный Китай и все бывшие земли Мухаммед-шаха. Монголы повелевали половиной северной Азии, и росту их империи не было видно пределов. Чингисхан не мог находиться повсюду и самолично руководить военными действиями, поэтому продолжать быструю экспансию он мог, только распространяя мистический ореол на своих сыновей. Он понимал, что статридцатитысячной монгольской армии недостаточно, чтобы держать под контролем эти земли. К ним то и дело примыкали новые города, а то и целые области, и никаких войск не хватало, чтобы даже объехать все территории. Одним из путей решения этой проблемы была политика быстрых побед и массовых избиений. Противники обмирали от страха при мысли о сражении с монголами. Гарнизоны, сдавшиеся в плен, значительно превосходили числом монгольских палачей, но они покорно подставляли головы под удар.

И все-таки монгольской военной машине недоставало живой силы. Начиная нападение на Хорезмское государство, Чингисхан был вынужден разбавлять свое войско немонгольскими союзниками из тюркоязычных племен, враждебных Мухаммеду. Теперь, когда империя ширилась, он позволял сыновьям набирать все больше и больше чужеземцев. Прошла пора, когда монголы убивали тюркских перебежчиков. Теперь тюрков стали приглашать в монгольскую армию. В конце концов, тюрки вели свое происхождение из тех же монгольских степей и гор, что и Чингисхан. Даже те из них, кто принял ислам, сохранили многие племенные обычаи. Ядром войска все еще оставалась монгольская конница, особенно когда требовался стремительный натиск. Но осадные бригады составляли китайцы, а большую часть конницы — тюрки. Армия Чингисхана становилась многонациональной. Фактически, без помощи тюркских племен, вставших под девятихвостое знамя, монголы не смогли бы долго удерживать свои завоевания.

Глава 13. Охота с орлами

И сегодня в Монголии проживает довольно значительное по численности тюркоязычное этническое меньшинство. 90 000 казахов живут в горах и западной части Баян-Улгийского аймака. Карпини и Рубрук описывали обычаи как монголов, так и тюрков, оба путешественника нередко вставляли в свои записки тюркские слова, услышанные от подданных Чингисхана. Возможно, из-за своей изолированности баян-улгийские казахи сохранили многие древние традиции, и мне хотелось встретиться с ними. Однако была одна сложность. Баян-Улгийский аймак лежал у самой границы Советского Союза и считался зоной политической напряженности. По другую сторону Алтайских гор находилась гигантская советская республика Казахстан, ее жители по расовым и языковым признакам были идентичны монгольским казахам. Правительства СССР и Монголии боялись, что однажды казахи пожелают политического воссоединения, поэтому монгольские власти опасались оставлять без присмотра путешественника-иностранца вблизи государственной границы. Я переживал, что нас могут не пустить туда, и на пути в Улан-Батор поделился своими опасениями с Доком. Мы решили взять инициативу на себя. До сих пор все чиновники Улан-Батора были столь предупредительны и так горели желанием помочь мне в изучении монгольских традиций, что я решил и в дальнейшем рассчитывать на взаимопонимание с властями. Поэтому Док просто купил три билета на 52-местный турбовинтовой самолет советского производства, который каждый день летал в центр аймака Баян-Улгий, Красивый (или Богатый) Улгий. У нас не было специального разрешения от властей, не было ни предварительной договоренности, ни контактов в этих местах. Мы просто доверились случаю и решили посмотреть, что получится, если мы появимся среди казахов не представленными официально. В том, чтобы попасть туда без сопровождения конного отряда, было свое преимущество — между монголами и казахами царило взаимное недоверие. Последних часто рассматривали как потенциальных перебежчиков. Кроме того, монголы боялись, что казахи отделят Баян-Улгий от страны, и не любили работать с ними вместе. Казахи имели репутацию неутомимых и старательных тружеников, которые, если добирались до какой-то работы, стремились занять лучшие места. В свою очередь, казахи считали, что монголы их притесняют, не допуская в состав правительства. Даже добродушный Байяр делал мину, говоря о казахах, а Делгер, слышавший, что они едят конину, считал, что если им дать хоть полшанса, они тут же сожрут монгольских лошадок.

Второго августа Док, Пол и я на протяжении четырех часов летели от Улан-Батора строго на запад, поглядывая сверху на те места, которые мы проехали верхом. Залитые водой равнины вблизи столицы уступили место горному ландшафту Хангая, затем горы незаметно сменились степями и наконец пустыней Гоби — мрачной местностью, изрезанной низкими горами и пересохшими руслами рек. Озеро возникло совсем неожиданно. С высоты 20 000 футов оно казалось желто-коричневым, каким на картах обычно обозначают незаселенные низменные полупустыни. Не было видно никаких поселений, кроме одинокого гыра на 30–40 миль. Изредка попадалась гора или долина с легким зеленым налетом, означающим скудную растительность. В таких местах гыры стояли рядком, по восемь-девять, теснясь у самого обрыва.

Столица Баян-Улгийского аймака оказалась довольно растянутым в размерах городком, стоявшем в пыли на камнях. Двадцать тысяч жителей, немного красот — обычная утилитарная архитектура, представленная четырехэтажными жилыми домами и правительственными зданиями. Здесь тоже имелись пригороды из палаток с деревянными палисадниками. С востока и юга город сжимали дикие Алтайские горы. Обычно название города просто сокращают до «Улгий», и, сказать по правде, ничего «красивого» или «плодородного» там нет. Как не было и людей на его улицах, когда мы прибыли хмурым, пасмурным днем. Девяносто процентов населения разъехались провести лучшую часть короткого лета в окрестные горы, покинув безликие городские бульвары. Они вернутся к середине августа.

Первым транспортом, который нам встретился, был джип с советскими номерами, всего пару часов назад пересекший границу, из Горно-Алтайского края. Если водитель и пассажиры надеялись походить по заграничным магазинам, их ждало разочарование. В немногих имевшихся в городе магазинах почти не было товаров. В первом, куда мы зашли, имелась всего дюжина наименований, в том числе дешевые расчески, китайские пластиковые куклы и почему-то десяток старомодных фотоувеличителей, выставленных пыльной шеренгой. Соседний бакалейный магазин предлагал водянистое клубничное варенье, бесчисленные бутылки зеленовато-желтого лимонада и лоток, на четверть заполненный черствыми буханками хлеба. Мы собирались запастись продуктами для себя и подарками для казахов, поэтому купили пачку китайского чая в разноцветной обертке, пачку кускового сахара и карамелек. В кассе не было мелочи, поэтому на сдачу нам из другого деревянного лотка набрали чернослива и сушеных яблок. Сухофрукты поставляются из-за границы, из самого Казахстана. Мы поглядели на невыразительное клубничное варенье и с презрением его отвергли, хотя три дня назад нам сошло бы любое варенье, так хотелось есть.

Чтобы взять напрокат джип, понадобилось три дня терпеливо вести переговоры с городской администрацией. Как и повсюду в Монголии, машин здесь крайне мало, большая их часть принадлежит правительственным организациям, и без того не богатым. Столичные чиновники смотрели на эту провинцию как на край света, и средства ей выделялись самые скудные. Зато, оказывается, Улан-Батор не вмешивается в большую часть дел Баян-Улгия, предоставляя казахам некоторую самостоятельность. Поэтому казахи очень гордятся тем, что хранят свои обычаи и язык. Есть здесь и газеты на казахском языке, и казахская радиостанция, строится даже казахский театр, а маленький, но претенциозный музей восхваляет казахские достижения. Даже городская гостиница «Кош келдиниз» («Добро пожаловать») носит казахское название, крупно написанное над входными дверями.

Нам очень повезло — Док встретил старого друга-казаха, с которым познакомился в Москве, когда они оба работали в Совете экономической взаимопомощи, экономической организации стран Восточного блока. Даже в путанице отношений восточных стран кто бы мог предположить, что казахский инженер и монгольский кардиолог будут приглашены в Москву, в службу разработки международных экономических программ — работу, для которой у них не было ни квалификации, ни желания? Зато, благодаря этому случаю, они подружились. Так в Улгие появился человек, который мог замолвить за нас словечко, и на четвертый день мы выехали из города на джипе, собранном из запчастей, и направились к Алтайским горам.

Если горы Хангая в мае казались безжизненными, то предгорья Алтая в начале осени выглядели еще более пустынно. Наш шофер-казах уверял нас, что на нижней части горных склонов сейчас никто не живет, потому что эти пастбища берегутся на зиму. Но, глядя вокруг, с трудом верилось, что тут что-то бережется. Казалось, здесь вообще нет никаких пастбищ, только чахлая травка, песчаная почва, многомильные россыпи гравия, да редкие пересохшие русла речек.

Проехав 12 миль, мы остановились в маленьком поселке, чтобы подобрать Ходжанияза, брата друга Дока. Ходжанияз должен был познакомить нас с казахскими кочевниками. Он оказался человеком медвежьего телосложения с характерным лицом тюркского типа. Его карие глаза были гораздо круглее, чем у монголов, кожа светлее, челюсть шире, а переносица выше, и он нисколько не походил на аратов, которых мы видели прежде. Никто не принял бы его за монгола, даже если бы он не носил на макушке бритой головы казахскую шапочку со светлым узором по краю.

Ходжанияз сразу согласился проводить нас к своему казахскому другу, пасшему стада высоко в горах, у самой советской границы. Он пообещал, что этот друг покажет нам, как живут казахи.

Остаток дня старенький джип тащил нас в горы. Мы взбирались на крышу Средней Азии, местность для европейских туристов такую далекую, что вряд ли здесь бывал хоть один из них. Ближе к вечеру нам открылся вид на нагромождение гор, которые местные жители зовут Пять Священных Гор. Одна из них, гора 15 000 футов высотой, укрытая снежной шапкой, указывает на место, где смыкаются государственные границы Монголии, Китая и Советского Союза. Некоторые советские географы именуют это место «Водоразделом мира», который разделяет реки, текущие к Арктике и те, что орошают Среднюю Азию. Наш путь занял еще два часа, а затем, уже в сумерках, мы увидели первые казахские юрты, ютившиеся в высокогорной долине.

На первый взгляд они выглядели такими же войлочными шатрами, как и монгольские гыры. Но даже в сумерках мы с Полом быстро усмотрели различия. Казахские юрты имели другой профиль. Они выше и легче, конус крыши более заострен, и вообще, они были просторнее типичных монгольских гыров. Но если войти в казахскую юрту, различия становятся просто ошеломляющими. До дома Камрана, друга Хожданияза, мы добрались почти в полночь, потому что он решил поставить свою юрту в дальнем конце долины. Это был шатер, крайний к границе. Несколько раз нам пришлось останавливаться и спрашивать дорогу. Один раз мы спрашивали у семьи, в которой на привязи держали пойманного волчонка. Когда мы наконец добрались до юрты Камрана, из темноты вынырнула неясная фигура и приветствовала нас, приглашая внутрь. У Камрана был генератор, и, войдя в юрту, он его запустил. Загорелась одинокая лампочка, висевшая по центру, и осветила внутреннюю обстановку.

Внутри не было ни одной неукрашенной поверхности. Полотна между потолочными балками были раскрашены красным и черным, между балками вились и переплетались длинные цветные ленты. Пол покрывали толстые ковры белого войлока с узорами в виде оленьих рогов по краям. Хозяйственные ящики были окрашены в светлые тона и отливали металлическими вставками. Вышивка покрывала все мыслимые места. Вышитые подушки, покрывала, вышитые полотна стен, вышивки на стенах… Кровати у стен казались маленькими меховыми афишными тумбами — все стены возле них были увешаны вышивками. И нигде узоры не повторялись. Там было такое множество цветов и оттенков, фигур и завитушек, птичек, цветов, лошадей, абстрактных изображений и просто набросков! Все это изобилие и богатство убранства впечатляло тем более, что жена Камрана каждый стежок сделала сама. Таковы традиции — казахская женщина не должна украшать свой дом ничем дареным или купленным. Когда казашка впервые выходит замуж, она переезжает в пустую юрту и за время семейной жизни должна показать свое умение и вкус, украшая жилище. И в этом жене Камрана не было равных.

Сам Камран был взволнован прибытием таких нежданных гостей. Мы оказались первыми европейцами, которых он увидел, и я уверен, что мы были вообще первыми, кто поднялся так высоко в горы, чтобы навесить его в летней юрте. Все же он постарался встретить гостей максимально учтиво и устроить их с наибольшим удобством. Мы отнесли к разнице между обычаями монголов и казахов то, что Камран был главой своей семьи в гораздо большей степени, чем монгольский табунщик. Но уважительное отношение и высокий статус не мешали ему при этом быть хорошим хозяином. В отличие от замкнутых аратов, он хлопотал вокруг нас, выясняя, хорошо ли мы устроились, расспрашивал о новостях, делал комплименты Ходжаниязу.

Затем, пока жена готовила еду, мы сидели или полулежали на толстом светлом войлоке с красной, фиолетовой и желтой вышивкой, а Ходжанияз пел. Оказалось, что наш гид — почти профессиональный певец. Он достал двухструнную домбру и энергично забренчал на ней, мешая народные казахские напевы с популярными песнями из казахских и монгольских фильмов. Давно прошла полночь, когда супруга Камрана подала нам еду, и снова я поразился отличиям от обычаев монголов. Снова мы ели баранину, но на сей раз мясо было нежным и благоухало приправами. Перед едой тарелки начисто вымыли в горячей воде, что редко приходилось видеть в монгольских гырах. И последнее поразительное отличие — никто не предлагал шимин. Мы запивали еду молоком яка. Хотя казахи и живут в коммунистической Монголии, вдали от проповедников ислама, они разделяют мусульманское предубеждение против алкоголя. Они не перегоняют архи и не пьют самогон.

В два часа ночи мы почувствовали неодолимую усталость. Камран с женой настелили шестидюймовый слой войлока. На него улеглись в ряд Ходжанияз, Пол, Док, я и шофер, затем наши хозяева укрыли нас толстым слоем тяжелых войлочных одеял. По краям, где к телу подбирался ледяной воздух, они подложили вышитые подушки, устроив из нас этакий бутерброд. Так мы и заснули.

Четыре часа спустя я проснулся и стал разглядывать разноцветный потолок юрты. Дневной свет пробивался в щели вокруг двери и у пола и казался необыкновенно ярким. Высокие потолочные балки были тоньше и длиннее, чем в монгольском гыре, они дрожали и поскрипывали на сильном ветру, как такелаж легкого судна. Было страшно холодно. Пожилой казахский шофер крепко спал рядом. Он был прекрасным гидом и, казалось, находил друзей в любой юрте, но сейчас он громко храпел, и изо рта у него плохо пахло, поэтому я решил вставать. Выбравшись из человеческой кучи, я натянул башмаки, тихо подошел к двери, толкнул ее и замер.

Мир за дверью оказался ослепительно белым. Теперь стало ясно, почему лучики света, проникавшие в юрту, казались такими яркими. Ночью над Алтаем пронеслась ранняя снежная буря и принесла от трех до четырех дюймов снега. И если мы за ночь не заметили перемену погоды, то устройство казахской юрты можно только похвалить. Рядом, в тридцати ярдах, стадо яков сбилось в кучу, защищаясь от ветра. Снег на шкурах смерзся в сосульки. Черные пятна фыркающих зверей ярко выделялись на сверкающей белизне свежего снега. Дальше лежало белое полотно долины под голубым небом с редкими завитками высоких перистых облаков. Ветер гонял поземку, будто по долине пробегали белые ручьи. Стояла первая неделя августа, а в горах Алтая уже выпал снег. Это первый сигнал для кочевников — пора думать о перегоне стад и табунов на нижние пастбища.

Прошлой ночью, в темноте, трудно было оценить, насколько высоко мы забрались. Но теперь, глядя на ослепительный снег, чувствовалось, что мы стоим на самом коньке крыши Средней Азии. Палатка Камрана находилась у верхнего края долины, почти возле гор водораздела. Сразу за нами высилась огромная скала, как контрфорс великой вершины. Накануне вечером Камран сетовал на небольшой недостаток этого «окна» на запад. «Русские», — сказал он. Мы находились всего в паре миль от советской границы. Никто из монгольских чиновников не знал, где мы пропадаем без их присмотра. Это была земля казахов, и казахские кочевники ходили по ней, как им было угодно.

Чуть ниже стояла еще одна юрта, третья — примерно в четверти мили, в стороне. Через полчаса я увидел, как из них стали выходить казашки. Очевидно, внезапный снегопад не внес никаких перемен в их повседневные заботы. Женщины облачились в толстые теплые одежды и валенки и замотали головы большими шерстяными платками. Они принялись бить и толкать недовольных яков, привязывали самок и доили их. Ветер усилился, поднимая маленькие снежные вихри и бросая пригоршни снега в работающих женщин. Они сидели на маленьких стульчиках, наклоняя головы к заледенелым ячьим бокам, чтобы снег не сыпал в глаза, и продолжали работать голыми руками.

Кожу пощипывал крепкий морозец. Из дальнего шатра вышел пожилой пастух и побрел в мою сторону. Его одежда, похоже, была обычной для казахов — длинный черный кафтан рубчатой ткани с широкими полами, закрывавшими пятки. Подбитая одежда защищала пастуха от ветра, на голове его была традиционная казахская шапка. Когда-то светло-малиновый, шелк со временем вылинял до цвета розовой вишни. Шею с боков и уши защищали боковые отвороты шапки, а сзади прикрывал еще один прямоугольный отворот. Вся шапка была оторочена мехом с лисьих лап. Сшитая вручную, она смотрелась очень аккуратно. Старый пастух выглядел исхудалым и почерневшим на белом снегу. Должно быть, его стадо убежало во время ночного бурана, и теперь он стоически брел искать своих зверей. Его фигурка становилась все меньше и меньше и наконец совсем затерялась на просторах долины.

Позади меня Камран, выходя из юрты, толкнул ее красную дверь. Он был одет в такой же кафтан и красную шапку, но на ней красовались несколько серо-коричневых перьев. Это были перья совы, талисман. В руках он держал седло и вожжи и направлялся к лошади, которую на ночь привязал к колышку на дальнем склоне. Он собирался объехать окрестности и посмотреть, как его табун перенес эту ночь, а затем перевести животных через гору, поближе к юрте. Чуть позже я увидел, как он скачет вниз по каменистой осыпи, гоня перед собой дюжину казахских лошадок. Они мало отличались от монгольских, возможно, чуть поизящнее сложены и тоньше в кости.

В середине дня, когда снег начал таять, от нижних юрт долины прискакали два казаха. Они прослышали о гостях Камрана и пришли отдать дань уважения искусству Ходжанияза. Они прослышали также, что я интересовался, нет ли в долине охотников с орлами. Каждый из них являл собой величественное зрелище, скача по свежему снегу с громадным беркутом на правой руке.

Карпини, Рубрук, Марко Поло — все средневековые путешественники отмечали страсть монголов к соколиной охоте. Согласно «Сокровенному сказанию», именно так Есугэй-багатур, отец Чингисхана, охотился в долинах возле Бурхан-Халдуна. Знаменитый «дворец наслаждения» Шанду был окружен естественным парком, в котором Хубилай, внук Чингисхана, любил охотиться с хищными птицами. Рубрук писал о своем монгольском хозяине:

…У них в изобилии имеются кречеты, которых они носят на правом плече. На шею каждой птицы надет маленький ремешок, свисающий по середине груди. Когда птицу натравливают на добычу, ее удерживают за этот ремешок, чтобы не снесло ветром.

Беседуя с Рубруком, хан Мунке ласкал свою любимую охотничью птицу, а когда путешественники гостили в Каракоруме, они утверждали, что самым желанным и ценным подарком там считался кречет из царской соколятни.

До сих пор Монголия славится ловчими птицами. В степях, в Хангае и Хэнтэе мы сотни раз видели диких соколов и ястребов. Коршуны кружили над нашей палаткой в ожидании объедков. В горах обитает беркут, похожий на европейского геральдического орла. Полуофициальный монгольский список упоминает также сапсана наряду с такими «международными» видами, как крысы, мыши, воробьи и комнатные мухи. Но сегодня монголы забросили соколиную охоту и оставили давние традиции казахам.

Ловчие орлы смотрелись величаво. Каждая из птиц ростом была с туловище человека и весом в 13–14 фунтов. Для таких тяжелых птиц всадники использовали маленькие деревянные подставки под руку, крепившиеся к седлу. На руку надевали массивную подбитую рукавицу. Орлы в колпачках тихо покачивались в такт движению лошади, поворачивая голову на каждый новый звук. Когда всадники спешились, орлы стряхнули оцепенение и принялись махать крыльями, сохраняя равновесие. Размах их крыльев достигал 5–6 футов, они издавали высокие, резкие крики. Камран вскочил на ноги и тоже принес своего орла, который ночью сидел неподалеку, на скале. Он предложил мне подержать птицу. Я надел тяжелую рукавицу, и на нее посадили огромную птицу. Я почувствовал сильную хватку мощных когтей даже сквозь толстую подбивку рукавицы. В футе от моего лица орел нервно повернул голову, склонил ее, показывая хищно изогнутый клюв — великолепное орудие, пригодное для того, чтобы бить и рвать добычу. Громадную птицу насторожило, что ее посадили на руку к чужаку, но меня успокоили, надев на орла колпачок.

Казахи очень гордились своими орлами, и, хотя сезон охоты начинается только в октябре, птицы уже находились в отличной форме. Мне сказали, что в долине живут, по крайней мере, двадцать человек, которые держат ловчих орлов, а в других поселках Алтая охотников еще больше. Осенью казахи начинают охотничьи набеги. Они скачут по замерзшим долинам, держа птиц на правой руке, в поисках естественной добычи. Чаще всего орлов выпускают на лисицу или волка, однако говорят, что самые храбрые могут напасть на леопарда или грифа.

Камран и другие охотники держались скромно. Они сказали, что натренировать птицу несложно. Охотничий инстинкт делает свое дело, с помощью терпения и бережного отношения можно быстро приучить беркута охотиться вместе с человеком. Орлов берут из гнезда еще слетками и приручают. Когда птенцы окрепнут, их тренируют на кроликах. После этого птицы готовы к охоте. На словах все выходило слишком просто, и я спросил, есть ли в охоте с орлами какие-нибудь трудности. Чтобы поймать взрослого дикого орла, ответил Камран, требуются умение и хитрость, но это стоит потраченных усилий. Дикие орлы смелее и лучше охотятся, чем птицы, выращенные из слетков, потому что они сами учились ловить жертву. Я спросил, сколько времени требуется, чтобы обучить орла. И снова Камран не стал хвалиться. «Неделю или дней десять», — ответил он.

Казахи любят своих орлов, очень о них заботятся, но я не смог удержаться от сожаления, что этих великолепных птиц неволят, несмотря на уход и хорошую пищу. Камран будто бы услышал мои мысли. Он поглаживал своего орла, расправляя ему перья. С орла сняли колпачок, он снова сидел на плече хозяина, расправляя крылья и громко курлыча. «Этому орлу три года, — сказал Камран. — Я надеюсь, он будет охотиться еще много лет, но если ему надоест, я отпущу его обратно в горы. Когда орел стареет или устает, мы возвращаем его в горы, чтобы он снова жил на свободе».

Конечно, Чингисхан воспользовался прирожденными охотничьими навыками монголов. Групповая охота всегда позволяла им запастись мясом. В степи обитают различные виды оленей: дзерены, сайгаки с их странными носами, кабарга. Бегают стада куланов — диких ослов, чье мясо съедобно, но приблизиться к осторожным и быстрым куланам очень непросто. Некоторые охотники преследуют добычу или подкарауливают ее в засаде у водопоя, но чаще всего используется метод облавы. «Изрядную часть своей пищи они добывают на охоте, — писал Рубрук. — Охотясь на диких зверей, они собираются большим числом и окружают место, где, как известно, водятся звери. Наездники постепенно съезжаются, пока животные не оказываются заключены в тесный круг. Тогда их расстреливают из луков».

Чингисхан превратил мелкие охотничьи облавы в широкомасштабные военные учения, принимать участие в которых был обязан каждый взрослый мужчина. В начале действа конные разведчики оценивали размеры стада и расстояние до него, а главный охотник определял место забоя животных, которое могло находиться за сотни миль от точки старта. Затем рассылались отряды всадников, образуя фронт в 75 миль шириной. Всадники ехали, убивая на своем пути все живое и гоня животных перед собой.

Дисциплина и согласованность были абсолютными. Лисы и даже волки, встреченные на пути, считались честной добычей. Гонка могла продолжаться недели, а то и месяцы. По ночам выставляли часовых, следивших, чтобы ни одно животное не выскочило из оцепления. Охотников, которые позволяли уйти хотя бы зайцу, жестоко наказы вали. Согласованность действий позволяли улучшить сигналы, разведка, маневры, определенная скорость продвижения. На поле боя монгольский воин ценился не только за личную силу и храбрость. Он привык соотносить свои действия с действиями соратников и воевать в составе подразделения, что во много раз повышало его возможности во время сражения.

Постепенно животных сгоняли к полю для финальной бойни, где сам каган пускал первую стрелу в массу перепуганных животных. Это был сигнал к началу избиения. Монголы убивали не всякое животное, попавшее в западню. (Будто эхом этих обычаев звучат слова казахов об уважении к орлам.) Когда каган считал, что жертв уже достаточно, он приказывал остановить расстрел, и цепь размыкали, выпуская на волю выживших.

Глава 14. Черная Смерть

Согласно «Сокровенному сказанию», среди монгольских племен, обитавших вблизи Бурхан-Халдуна во времена Чингисхана, жил народ под названием урианхай. Рубруку рассказывали о них как о людях, надевающих на ноги отшлифованные кости и ездивших на таких «лыжах» по льду и снегу. Сегодня этот народ составляет всего 1 % населения Монголии, он знаменит своими традиционными песнями и танцами. Их горловое пение хууми звучит очень зловеще, исполняется дребезжащим голосом, который требует большого напряжения, поэтому исполняют эти песни обычно мужчины. Различные звуки получаются напряжением губ, горла, груди и живота, возникает эффект одновременного звучания нескольких голосов, в которых слышатся клокотание потока и завывание ветра в горах. Во время бешеных танцев исполнитель трясет руками и плечами. Группы полукочевых урианхаев живут в Баян-Улгийском аймаке вместе с казахами. По моей просьбе шофер пообещал свозить нас к их стойбищу, которое находилось неподалеку от китайской границы.

Он вез нас через самые безрадостные места Алтая. Покинув охотников с орлами и Ходжанияза, мы начали долгий медленный подъем через ряд каменистых долин. Скалы отливали унылым аспидным цветом. Где не было зазубренных утесов, открывался вид на неровное, холмистое пространство, через которое прокладывали дорогу лысые покрышки джипа. Путешествовать на этой развалюхе было не так романтично, как на лошади, зато мы могли гораздо эффективнее прочесать местность в поисках урианхаев, которые казались неуловимыми. Эта местность и в лучшее время года была негостеприимна, а теперь здесь и вовсе не попадалось признаков жизни. В том месте, где шофер рассчитывал встретить урианхаев, не оказалось ни единого кочевника. Вокруг скалистого выступа на склоне горы лежали туши 15–20 овец. Они лежали рядком, будто трава на покосе, словно животные внезапно попадали и умерли. Они могли бы погибнуть от болезни, но пустая долина и голые склоны рассказали другую историю. Дожди в Монголии — явление локальное, и когда через стойбище Камрана прошел буран, здесь, в долине, случился жестокий потоп. Наш шофер предположил, что кочевники попросту ушли с гибнущих пастбищ, на которых смыло тонкий слой плодородной земли вместе с травой, и отправились выше в горы. И мы тоже двинулись дальше.

Наконец мы добрались до перевала и по другую сторону от него обнаружили широкую котловину. В этом месте легко опознавался кратер потухшего вулкана. На темно-серых крутых склонах растительность отсутствовала. Только скалы, щебенка да острые выступы породы. На дне котловины виднелось мелкое озерцо со стоячей водой. Кайма из рассохшейся грязи показывала, что вода отступает, что озеро когда-то было вдвое больше, чем сейчас. На дальней стороне долины на склоне проступали еле заметные зеленые оттенки. На одном из таких пятен толпились коровы и лошади, объедая скудные поросли травы. Еще выше по склону стояло с полдюжины войлочных шатров, не таких высоких, как казахские юрты. Значит, это и были гыры урианхаев.

Мы съехали к озерцу, миновав двух урианхайских табунщиков, угрюмо гнавших маленький табун изнуренных лошадей по плоскому дну котловины. От озера нас отделяло 700–800 ярдов, когда Док вдруг крикнул шоферу, чтобы тот остановился. Когда машина встала, Док велел осторожно ехать назад. Он достал платок, закрыл им нос и принялся с беспокойством высматривать что-то сбоку от машины. «Теперь стой! Стой! — крикнул он. — Дальше не двигайся!» А потом указал свободной рукой на то, что казалось по размеру могильным холмиком, а по форме напоминало кротовью горку с норой посередине. Сперва я не мог разобрать, на что он показывает, но потом заметил, что в норе что-то движется. Сперва мне показалось, что это дохлая лисица, — ветер ерошил длинный, красивый рыжий мех. «Это сурок! Он умирает», — сказал Док.

Я не мог понять, почему он так волнуется. Это и в самом деле был сурок, свернувшийся у своей норы, возможно, уже мертвый или умирающий. Но сурки здесь не являются чем-то особенным. По всей Монголии мы видели сотни и сотни этих зверьков. Эти степные грызуны размером с небольшого барсука обычно стояли столбиками, когда мы проезжали мимо, свистом предупреждая сородичей, и долго наблюдали, как мы удаляемся. Лишь убедившись, что опасность миновала, они прыгали в свои глубокие норы. Сурки для пущей безопасности кормятся на удалении от своих нор, пробираясь под землей и делая вылазки на поверхность, чтобы подышать, как киты, идущие под паковыми льдами. Пржевальский оставил хорошее описание тарбагана, как называют его монголы:

Из животного царства характерным явлением этой степной части Забайкалья служат байбаки, или, по-местному, тарбаганы, небольшие зверьки из отряда грызунов, живущие в норках, устраиваемых под землей. Впрочем, большую часть дня, в особенности утро и вечер, эти зверьки проводят на поверхности земли, добывая себе пищу или просто греясь на солнце возле своих нор, от которых никогда не удаляются на большое расстояние. Застигнутый врасплох, тарбаган пускается бежать что есть духу к своей норе и останавливается только у ее отверстия, где уже считает себя вполне безопасным. Если предмет, возбудивший его страх, например человек или собака, находится еще не слишком близко, то, будучи крайне любопытен, этот зверек обыкновенно не прячется в нору, но с удивлением рассматривает своего неприятеля. Часто он становится при этом на задние лапы и подпускает к себе человека шагов на сто, так что убить его в подобном положении пулей из штуцера для хорошего стрелка довольно легко. Однако, будучи даже смертельно ранен, тарбаган все же успеет заползти в свою нору, откуда его уже нельзя иначе достать, как откапывая. Мне самому во время проезда случилось убить несколько тарбаганов, но я не взял ни одного из них, так как не имел ни времени, ни охоты заняться откапыванием норы.

Русские вообще не охотятся за тарбаганами, но буряты и тунгусы промышляют их ради мяса и жира, которого осенью старый самец дает до пяти фунтов.

Мясо употребляется с великой охотой в пищу теми же самыми бурятами и тунгусами, а жир идет в продажу.

Добывание тарбаганов производится различным способом: их стреляют из ружей, ловят в петли, наконец откапывают поздней осенью из нор, в которых они предаются зимней спячке.

Однако такое откапывание дело нелегкое, потому что норы у тарбаганов весьма глубоки и на большое расстояние идут извилисто под землей. Зато, напав на целое общество, промышленник сразу забирает иногда до 20 зверьков.

Однако сейчас Док смотрел на тушку сурка как на кобру, готовую броситься на человека. Я ничего не мог понять. В конце концов всего две недели назад мы с Делгером и Байяром ели запеченного сурка.

— Не выходите из машины! — предупредил Док. — Оставайтесь на месте! — Его голос глухо звучал из-под платка. — Этот сурок болен.

— Что это значит? — спросил я.

— Это значит, что в долине pestes, и мы должны предупредить урианхаев, — ответил он.

— Pestes? — Я припомнил свои познания в латыни. — Ты имеешь в виду чуму?

— Да! — подтвердил Док. — Чума.

Теперь стало понятно, чего Док испугался. Пол, конечно, счел его перестраховщиком и попытался выйти из машины, чтобы сделать снимки. Но Док схватил Пола за руку, я впервые увидел нашего врача по-настоящему рассерженным.

— Я же сказал — не подходи к зверю! Ты умрешь, если даже просто вдохнешь воздух около него.

Скептически усмехнувшись, Пол опустился на сиденье. Я тоже был скорее озадачен, чем напуган. Может быть, сурок и вправду пострадал от чумы — что само по себе необычно, — но я всегда считал, что чума передается блохами и другими паразитами от крыс. Впрочем, это всего лишь мнение обывателя, а Док, похоже, знал, что говорил.

Мы развернули джип и поехали назад к табунщикам. Док заговорил с ними очень серьезным тоном. Они тут же увели своих лошадей в сторону, чтобы не пройти мимо сурочьей норы. Их традиционные верования вполне согласовывались с доказанными наукой фактами, что легочная чума передается от человека к человеку воздушно-капельным путем.

Мы продолжили путь к гырам урианхаев. Те поставили маленький, довольно грязный лагерь на голой земле, там, где склон был наиболее пологим. На вид урианхаи выглядели обычными монголами, а лагерь производил впечатление временного пристанища. Ему было не больше двух-трех дней. Я заметил, что гыры окопаны канавкой, чтобы их не заливало водой. В свете воспоминаний о недавнем потопе канавка выглядела жалко. Очевидно, прошлым вечером внезапный ливень — первый за много недель — залил шатры и промочил все имущество.

Обстоятельства складывались против несчастных урианхаев. Они рассказали, что два последних месяца продолжался жестокий потоп. Большая часть скота погибла в нижних долинах от голода, а недавно они перегнали остатки повыше в горы, надеясь найти здесь больше травы. Док рассказал им про мертвого сурка и предупредил, что эта долина может быть очагом чумы. Урианхаи приуныли еще сильнее.

— Они говорят, что это для них последний удар, — перевел Док. — Теперь им придется уходить и из этой долины и пытаться отыскать другое пастбище. Но сезон почти закончился, хороших лугов не осталось. Они говорят, что это третье несчастье.

— Я знаю о потопе и чуме, — сказал я. — А что за третье?

— Взгляни под ноги.

Я посмотрел вниз и увидел множество кузнечиков, копошащихся среди камней.

— Саранча. Она съела последнюю траву, — сказал Док.

Словно казни египетские обрушились на несчастных урианхаев, все одновременно и в одном месте.

Больше нам нечего было здесь делать. Весть о мертвом сурке словно окутала котловину тягостной пеленой. Кочевники собирались сниматься на следующее утро и уходить из гибельных мест. Доку тоже хотелось выбраться отсюда как можно скорее. Он боялся, что скоро о чуме в этой долине прознают местные власти, и тогда весь район будет закрыт на карантин. В этом случае ему придется оставаться в этой долине, по крайней мере, еще месяц. Будет лучше, сказал он, если мы поедем дальше на запад. В этой долине урианхаи уже видели другие трупы. Умирают мелкие грызуны и скот. Я предположил, что скот умирает скорее от голода, чем от заразы, но массовая гибель мышей и крыс вполне могла быть вызвана вспышкой чумы, которая в Европе была известна как Черная Смерть.

Когда мы покинули долину, Док подтвердил мои подозрения. Он перечислил обычные симптомы болезни, которую называл словом «pestes»: высокая температура, озноб, распухшие лимфоузлы, особенно под мышками и в паху, мучительные боли, головокружение, от которого несчастные жертвы шатаются, как пьяные, и бред. Смерть наступает обычно в течение десяти дней. Признаки, перечисленные Доком, совпадали с описанием страданий жертв чумы, унесшей в Европе XIV века жизни 25 000 000 человек. Традиционно появление Черной Смерти объясняли тем, что заразу завезли в Европу на борту торговых кораблей. В действительности сообщения о первых случаях чумы появились в 1347 году. Она разразилась в войсках кыпчакского хана, правителя одной из частей распавшейся Монгольской империи. Его армия осаждала черноморский порт Каффа, когда на воинов обрушилось моровое поветрие. Тогда произошел один из первых зафиксированных в истории случаев применения биологического оружия. Хан приказал заряжать осадные машины трупами погибших от чумы и стрелять ими через стены. Чума разразилась в городе и на судах генуэзских купцов была перевезена в Европу.

Потрясающее открытие, что чума все еще живет в сердце материка, вдали от всяких портов, навело меня на мысль, вся ли вина в появлении этой болезни на Западе лежит на мышах и крысах. Французский историк Фруассар подсчитал, что от чумы тогда вымерла треть населения Европы. А были местности, в которых умерли трое из каждых четверых. До самого XVI века Европа не могла восстановить численность населения.

Болезнь, объяснил Док, вспыхивает летом, обычно в конце июля — начале августа, и продолжается до осени. Араты зовут ее «болезнью сурков», они хорошо знают, что болезнь как-то связана с гибелью сурков. Эта болезнь так заразна, что порой ее вспышка производит в летних поселениях кочевников эффект децимации, вымирают целые семьи. Она может внезапно охватить целые области страны. Традиционно сложилась особая формула предупреждения. В период эпидемии, подъезжая к подозрительному гыру, никто не спешивается, но с безопасного расстояния кричит: «Привяжите собаку! Привяжите собаку!» Если из гыра кто-либо выходит, можно подъезжать ближе. Но если из дверей шатра никто не появляется, это чаще всего означает, что обитатели гыра лежат больные или мертвые. В этом случае обычай требует повернуть коня и, ни мгновения не мешкая, ехать прочь, чтобы не подхватить смертельную болезнь. Если, по счастью, в гыре, пораженном чумой, кто-то выжил, он обязан закрыть вентиляционный клапан в потолке юрты, а конец веревки, которая обычно регулирует этот клапан, свесить так, чтобы он перекрывал дверь. Для любого гостя это — предупреждение о заразе.

Мы пробыли в этом районе два дня, подобравшись к китайской границе на пять миль. Мы были очень осмотрительны, поскольку находились в запретной зоне, но мне хотелось найти Шестую бригаду. Это не военное подразделение, а рабочая бригада сомона, полевая группа, отправленная на летние пастбища. Я слышал, что Шестая бригада летом стоит у границы с Китаем. До Дока дошел слух, что там среди пастухов живут лекари-шаманы, но слух оказался ложным. Оказалось, это обычная казахская рабочая бригада, ходящая за стадами и табунами коммуны по голому, продуваемому всеми ветрами плато Алтая, между ледниками, спускающимися с хребта, что лежит на границе Монголии и Китая.

Возле каждой юрты виднелась скромная утварь летней жизни кочевника. Самодельные деревянные подставки для сушки творога, пара чурбанов, из которых колют щепу для растопки, склад основного топлива — ячьего кизяка — под куском брезента и несколько овчин, сохнущих на шесте. Порой рядом, на скале, можно было заметить ловчего орла. Ковер помета мог многое рассказать о здешней жизни — большие, как коровьи, лепешки яков и хайнаков, овечьи кучки размером поменьше и мелкие козьи орешки. Сюрпризом оказалось обильное присутствие морских птиц. Чайки, крачки и бакланы проделывают огромный путь вдоль русла рек, чтобы осесть в спутанном узле Алтайских гор, в самой сердцевине суши.

Всемирная организация здравоохранения, офис которой находится в Улан-Баторе, призвана контролировать распространение опасных заболеваний. На следующей неделе, когда Пол, Док и я вернулись в Улан-Батор, закончив наше алтайское путешествие, я, не теряя времени, связался с представителями ВОЗ, чтобы выяснить, как обстоит дело в современной Монголии с распространением чумы. На мой телефонный звонок представители общества отвечали уклончиво и давать разъяснения отказались. Они не смогли предоставить никаких данных и отправили меня к министру здравоохранения.

И снова Док знал, что нужно делать. Он лично был знаком с врачом, которого недавно назначили министром здравоохранения в рамках правительственных реформ. Мы направились к зданию министерства, чтобы нанести ему визит, и по пути встретили самого министра, спешившего по тротуару. Конечно, ответил он, у него найдется время, чтобы обсудить с нами вопросы, связанные с чумой.

Доктор Нимадава оказался еще одним примером монгольского администратора нового типа — образованный, решительный и прямой, он обладал к тому же здоровым чувством юмора. «Спроси вы меня год назад о чуме в Монголии, — сказал он на прекрасном английском, — я должен был бы ответить, что в нашей стране ее не бывает. Просто невозможно, чтобы такое опасное заболевание сохранилось в социалистическом обществе, которое заботится о здоровье народа уже несколько десятков лет. Чуму у нас давно победили. Но теперь, в эпоху гласности, лучше сказать правду, потому что в этом вопросе мы надеемся на помощь Запада. Да, в Монголии есть чума. Она эндемична, и мы считаем, что живая вакцина, которую мы получаем из Советского Союза, не слишком эффективна. Я читал, что на Западе существуют корпускулярные вакцины, которые лучше защищают от болезни. Если бы могли, мы прививали бы всех живущих в зоне высокого риска, как только засечем начало вспышки. Но пока очень трудно вовремя добраться до каждой семьи — в летний сезон стоянки разбросаны далеко друг от друга. Позвольте, я покажу вам масштабы проблемы».

Секретарь принесла папку с данными о чуме. Первый из документов оказался картой Монголии, на которой были обозначены области распространения чумы. Карта рисовалась на основе сообщений о заболеваниях животных и людей. Области эндемичной чумы были закрашены бледно-зеленым. Области, в которых заболевали люди, были темно-зелеными. Светло-зеленый пояс с темными пятнами охватывал широкой полосой всю страну. Не менее 60 % территории, подвел итог министр, является естественным резервуаром чумы. Это, уточнил он, основная чумная зона.

Министр также познакомил нас со страшными подробностями. Чума относится к группе инфекционных заболеваний, которые классифицируются как очень опасные. Из-за высокого патогенного потенциала она, наряду с холерой и желтой лихорадкой, требует карантина. В сущности работа министерства сводится к отслеживанию случаев чумы и составлению списка мест, где отмечены заболевания.

Проблема в том, что этой болезни почти невозможно противостоять — она располагает едва ли не бесконечным ресурсом в виде огромных колоний грызунов. Ее переносчиками являются сурки, «степные собачки», похожие на луговых собачек североамериканских прерий, обычные крысы и мыши. Даже хомячки и тушканчики ей подвержены. Все эти животные обитают в норах и на зиму впадают в спячку, поэтому болезнь может распространяться от норы к норе, не выходя на поверхность. Еще Пржевальский отмечал, что сурки живут плотно населенными колониями. Лучшее, что может сделать министр здравоохранения, — это каждую весну посылать полевые команды в те места, где ранее отмечались вспышки чумы. Специалисты должны отстреливать или отлавливать животных и проводить анализы на предмет выявления у них болезни. Если пробы положительные, объявляется локальное предупреждение и принимают особые меры, в частности запрещается охота на сурков. Но конечно, страна слишком велика, чтобы таким методом взять болезнь под полный контроль. Всегда могут оставаться невыявленные очаги, а многие табунщики, кочующие на большом отдалении от центров, просто не могут получить предупреждение. Городское население предупреждают об угрозе чумы по телевидению, передаются заставки с изображением больного сурка, перечеркнутого грозным крестом. Но у табунщиков нет телевизоров.

Министр привел совсем свежий, убийственный пример того, насколько легко может случиться катастрофа. В начале прошлого месяца мальчишка из пастушьей семьи взял сурка, которого поймала его собака. Он принес сурка родителям, которые решили пустить зверя на мех и освежевали. Через неделю несколько членов этой семьи начали страдать от лихорадки и жестокой головной боли. Но вместо того чтобы сообщить властям о болезни, они решили ее скрыть, поскольку сурок был добыт не в сезон и они боялись наказания. В результате болезнь охватила группу из трех гыров, в которых обитало семейство. Из пятнадцати человек, живших в этих гырах, заболели одиннадцать, а из заболевших пятеро умерли.

— Вот насколько опасно и заразно это заболевание, — подвел итог министр. — Обычно инкубационный период составляет пять дней, потом начинается жар, а вскоре после этого наступает смерть. Если первые два-три дня больного не лечить антибиотиками, сульфамидами, исход почти всегда смертельный.

Самые тяжелые за последнее время вспышки чумы случились в 1910 и 1911 годах, когда по всему северному Китаю прокатилась «маньчжурская чума». Погибли 60 000 человек. Скорее всего, погибших было гораздо больше, просто неразвитые средства коммуникации не позволили получить полные данные. «Маньчжурская чума» была той самой Черной Смертью или pestes; исследования показывают, что начиналась она в Монголии, а в Китай попала по караванным путям. Русский бактериолог Д. К. Заболотный (1866–1929) исследовал динамику распространения этого заболевания и подтвердил, что его переносчиками были суслики, сурки, мыши и крысы и что оно передавалось от животных с насекомыми-паразитами, которые кусали сперва больных зверьков, а потом людей. «Маньчжурская чума» распространялась со скоростью пожара потому, что эта инфекция передавалась еще и воздушно-капельным путем. Затем была вспышка 1947 года во Внутренней Монголии, когда из 30 000 заразившихся 23 000 погибли.

— Вы можете утешаться мыслью, — что съев мясо сурка, заразиться чумой нельзя, — грустно улыбнулся доктор Нимадава. — Я надеюсь, вы его хорошо сварили?

Часть фольклора на тему чумы основана на точных наблюдениях. Задолго до исследований Заболотного простой арат знал, что виновником болезни является сурок. Фактически, монгольское название чумы означает «сурочья болезнь», а ее описание известно со времен Чингисхана. Любой монгольский пастух знает о связи между чумой и мертвыми сурками, а обилие птиц-падальщиков, поедающих трупы зверьков, служит тревожным знаком, сигналом обойти стороной опасные места. Ни один охотник на сурков не тронет зверька, если тот выглядит вялым и есть хоть малейшее подозрение, что у него проявляются первые признаки болезни. По этой причине очень интересен традиционный метод охоты на сурков. Охотники надевают поверх обычного костюма белое и берут белый флажок. Этим флажком они машут возле сурочьей норы. Здоровый активный сурок тут же встанет столбиком и будет наблюдать за странным явлением, которое движется к нему. Любопытного зверька завораживает движение и хлопанье флажка, и любопытство стоит ему жизни. Охотник подбирается на расстояние полета стрелы и убивает жертву, уверенный, что добыл здорового зверька. «Но теперь, — грустно продолжал министр, — времена изменились. Горожане выезжают на джипах и просто отстреливают сурков с машин, из духовых ружей, совершенно не думая, здоровы они или нет. Как в случае с тем мальчиком, семья которого заразилась, часто собаки ловят больных сурков, у которых не хватает сил убежать».

Затем министр упомянул об одной любопытной детали. Работники здравоохранения регулярно анализируют образцы бациллы, взятые у больных животных. Оказывается, образцы, взятые у мышей и сусликов, менее вирулентны, чем отобранные у сурков. Чума, которую переносят крысы и мыши, относится к более мягкому типу «городской чумы», характерной для Юго-Восточной Азии. Она тоже весьма заразна, но для людей не так смертельна. И напротив, образцы, взятые у сурков, крайне патогенны. Отсюда вывод: зообиотический резервуар Черной Смерти находится скорее среди сурков, чем среди более мелких мышей и крыс.

Еще два научных свидетельства меняют стандартные воззрения о пути распространения чумы. Во-первых, выяснилось, что чумная бацилла обладает очень хорошей приспособляемостью. Она выживает в высушенной человеческой слюне на протяжении трех месяцев, а в лабораторных условиях, при пониженной температуре, может храниться до десяти лет, не теряя своих опасных свойств. Во-вторых, переносчиками болезни могут быть как животные, так и больные люди и даже блохи. К примеру, блоха, попившая крови инфицированного сурка, может сохранять смертоносную бациллу в течение месяца и дольше. Так, блоха, зараженная в октябре, может передать болезнь в марте следующего года. Зараза также передается от человека к человеку с распыленными в воздухе выдыхаемыми капельками, как в случае «маньчжурской», легочной разновидности, и с паразитами, которые кусают сперва больного человека, затем здорового, передавая бациллу.

Как заметил министр, область распространения чумы не ограничивается Монголией, но охватывает широкую полосу азиатских степей, где водятся сурки. В прошлом году в Советском Казахстане, на 1250 миль ближе к Европе, была зафиксирована смерть от чумы. В 1878 году вспышка этой болезни произошла в Нижнем Поволжье. Со времен Чингисхана сменилось лишь поколение, когда Рубрук записал: «Там водится также много сурков, именуемых согур; они собираются зимою в одну яму зараз в числе 20 или 30 и спят шесть месяцев; их ловят татары в большом количестве». Рубрук писал также, что если монгол тяжело заболеет, он вешает над своим жилищем знак, предупреждающий других, чтобы к нему не входили. Беседуя с доктором Нимадавой, я подумал, что описания Рубрука очень напоминают те карантинные меры, которые и поныне в ходу у аратов.

В Средневековье в Средней Азии определенно свирепствовала чума. Археологи, копавшие у озера Иссык-Куль, к западу от Алтайских гор, нашли чумные захоронения начала XIV века. А в 1331 году вспышка болезни разразилась в Китае и повторилась в середине того же столетия. Историки считают, что этой болезнью была бубонная чума. Один исследователь, Макнил, предположил наличие связи между распространением Черной Смерти и экспансией Монгольской империи. Теперь я своими глазами увидел, что чума в Монголии сохранилась, что ей в культуре аратов отведено особое место. И я тоже готов сделать вывод, что свое смертоносное путешествие в Европу чума проделала больше по суше, чем по морю. Из Средней Азии в Европу заразу доставили, скорее всего, зараженные люди и их паразиты, а не крысы и мыши. Главный, неистребимый источник Черной Смерти — колонии среднеазиатских сурков. Вероятнее всего, наиболее смертоносную разновидность этой болезни привезли в Европу монгольские войска и купцы. Так меркнет легенда о Чингисхане — разрушителе цивилизации. Его войска сеяли ужас и разрушение в двух третях известного тогда мира, но ничто не сравнится с тем кошмарным наследием, от которого они сами же страдали. Несомненно, Черную Смерть в Европу принесли монголы и их союзники.

Глава 15. Шаманка

Безрезультатно встретившись с Шестой бригадой у китайской границы, я не оставил попыток найти настоящего шамана. Хотя я считал, что шаманизм в его изначальном виде давно канул в историю, вера в духов, населяющих землю, небо, горы, ручьи, леса и ветра, и общение с ними были широко распространены в Монголии до прихода к власти коммунистов. Я уделял внимание даже самым неправдоподобным слухам. Мне казалось, что если шаманы все-таки существуют, они должны быть последними реликтами мира, каким тот был во времена Чингисхана.

Шаманизм лежал в основе монгольской экспансии. Монголы утверждали, что Тенгри — верховное небесное божество — повелел Чингисхану покорить мир. По этой причине Чингисхана самого считали шаманом. К примеру, когда он узнал об уничтожении своего каравана в Отраре, то на три дня ушел в горы — типично шаманский прием для общения с духами. Будучи священниками, Карпини и Рубрук писали о множестве шаманов (правовещателей, как они их называли, хотя описывали как спиритистов и заклинателей), собравшихся при дворе и почитавших изображения предков повелителя. В частности, Рубрук описал, как работает шаман на стойбище:

Эти прорицатели находятся всегда пред двором самого Мангу и других богачей. Ибо у бедных их нет, за исключением принадлежащих к роду Чингиса. И, когда они должны ехать, эти прорицатели предшествуют им, как облачный столб сынам Израиля, и они выбирают место, где разбить лагерь, и затем первые снимают свои дома, а за ними весь двор. И затем, если наступает праздничный день или первое число месяца, они извлекают вышеупомянутые изображения и ставят их в порядке вокруг в своем доме. Затем приходят сами Моалы и вступают в тот дом, кланяются этим изображениям и чтут их. И в этот дом нельзя входить ни одному чужестранцу. Один раз я хотел войти, но меня очень жестоко выбранили.

Благодаря своему любопытству, Рубрук оказался единственным европейцем, сколько-нибудь детально описавшим действия древних монгольских шаманов, и от его рассказов остается впечатление смеси оккультизма с шарлатанством. Главный шаман исполнял к тому же роль придворного астролога и предсказывал солнечные и лунные затмения. Во время самого затмения все население пряталось в гырах и с помощью барабанов и различных инструментов производило ужасный грохот, предположительно отпугивая злых духов. Когда затмение заканчивалось, все вылезали наружу и устраивали грандиозный праздник. Когда кто-нибудь умирал, шаманы проводили церемонии очищения, пронося имущество умершего между двух огней, чтобы очистить его от зла. Они председательствовали на больших празднествах, особенно на великом празднике Молока Первой Кобылицы, который по сей день отмечают 9 мая. В этот день со всех табунов собирают белых кобыл, благословляют их и получают первый в сезоне айрак, который разбрызгивают в воздухе. Рубрук верил, что шаманы могут воздействовать на погоду, а если кто-нибудь заболевал, с ними советовались как с целителями. Рубрук описывал один случай, который выглядит откровенным шарлатанством. Знатную монголку донимала стреляющая боль в разных частях тела. Вызвали прорицателей и

они, сидя издалека, приказывали одной из девушек положить руку на место боли и сорвать то, что она найдет. Тогда та вставала, делала так и находила у себя в руке кусок войлока или какую-нибудь другую вещь. Затем они приказывали положить это на землю; когда девушка полагала вещь, то та начинала ползти, словно какое-нибудь живое существо. Затем вещь клали в воду, и она будто бы превращалась в пиявку.

Рубрук также утверждал, что шаманы напрямую общаются с демонами. Он слышал рассказ о том, как «некоторые из прорицателей также призывают демонов и созывают тех, кто хочет иметь ответы от демонов, ночью к своему дому, полагая по середине дома вареное мясо; и тот хам, который призывает, начинает произносить свои заклинания и, держа барабан, ударяет им с силой о землю. Наконец он начинает бесноваться, и его начинают вязать. Тогда демон является во мраке, и хам дает ему есть мяса, а тот дает ответы». Сам Рубрук этой сцены не наблюдал, потому что если на встречу с демоном придет христианин, демон усядется на крыше жилища и примется кричать, что не может войти.

Хотя мы и держались от урианхаев на благоразумном расстоянии, опасаясь заразиться чумой, я надеялся, что в таком захолустье шаманизм мог сохраниться. Шаманы-правовещатели активно подвизались в начале XX столетия при дворе Пу И, последнего императора Китая. В Улан-Баторе я прослышал об одной женщине-шаманке, которая живет где-то на Алтае, в провинции Баян-Улгий. Она заслужила славу провидицы. Много лет назад (около двадцати) к ней приезжал известный монгольский поэт. Позже он написал о ее могуществе. Считается, что ей известны древние обряды, что она умеет предсказывать будущее и может лечить болезни. Но жива ли она еще и где ее искать, не мог сказать никто. Оставалась последняя надежда — расспросить местных жителей.

Первая ниточка, которая протянулась из города Улгий, ни к чему не привела. Это там мне говорили о Шестой бригаде, в которой якобы есть шаманы. Пусть эта информация и не подтвердилась, зато наша дорога пролегла через Ценгел — маленький поселок у подножия гор, где царила обстановка фронтира Дикого Запада. В поселке мы увидели, конечно, не трапперов в оленьих шкурах, а седых казахов в отороченных мехом шапках розового атласа и длиннополых кафтанах, гулявших по «Мэйн-стрит» и ведущих в поводу своих пони, навьюченных перед походом в горы мешками с мукой и провизией. Здесь Док снова принялся расспрашивать о знаменитой шаманке, и первый же ответ его обескуражил. Да, была в этой местности шаманка, но очень старая, и давным-давно не то умерла, не то ушла в горы искать уединенного места, чтобы окончить свои дни. В любом случае нам ее не найти.

Однако один факт оказался полезным. Оказалось, что эта шаманка не казашка и не урианхайка — она принадлежала к народу тувинцев. Многие этнографы утверждают, что тувинцы и урианхаи — один и тот же народ, просто в разных местах по-разному называется. Казахи и монголы так не считают. Они полагают двадцатипятитысячный народ урианхаев, живущий в Монголии и употребляющий множество монгольских слов, монголами. Название «тувинцы» для них связано с жителями Тувинской Автономной Социалистической республики, части СССР, говорящих на тувинском языке, который относится к тюркским. Как и в случае с казахами, у меня создалось впечатление, что тувинцы, искусственно изолированные в Монголии, лучше сохранили свои древние обычаи, чем их сородичи в Советском Союзе. В истории Тувы переплелись все три способа жизни, характерных для Средней Азии: выпасание в горах овец и крупного рогатого скота, выращивание проса в долинах верховий Енисея и, на севере, выращивание оленей, на которых ездят, как на лошадях. Но меня больше всего заинтересовал тот факт, что Тувинский край с его сибирской тайгой считается сердцем азиатского шаманизма.

Нас предупредили, что баян-улгийские тувинцы — народ скрытный и чужаков не жалуют. Однако нашелся один тувинец по имени Магза, недавно уволившийся с правительственной службы, который в ответ на наши просьбы предложил нам помощь. К счастью, наш казахский шофер, который, казалось, знал в этом районе каждого, был с ним знаком и предложил отвезти нас с Полом и Доком к стойбищу в Долину Призраков.

Тувинцы заслужили репутацию людей скрытных. Проехав полдолины, мы остановились у тувинского шатра, чтобы спросить, где найти Магзу, отставного чиновника. Приняли нас холодно. Мужчин видно не было, у юрты стояла женщина и что-то полоскала в луженом тазу. Она коротко махнула нам, предлагая зайти в гыр. Еще минут десять она нас не замечала вовсе. Затем вошла и поставила перед нами миску с черствым хлебом и кислое молоко. После этого шагнула за дверь и вернулась к своей работе, перестав обращать на нас внимания. Проявив величайший такт, Док умудрился выспросить у нее направление.

Гыр Магзы стоял на пару миль дальше, на дальнем краю степной части долины, за линией казахских юрт, что вытянулись вдоль узкого ручейка. Внутри жилище казалось полумонгольским, полуказахским. Вышивки с фигурами зверей, висевшие по стенам, были по стилю монгольскими, но на полу лежали вышитые казахские войлоки. На низком столике разложили казахский хлеб и казахский сушеный сыр, похожий на желтую пемзу, а также типично монгольский набор из кускового сахара, бисквитов и топленых сливок. Сам Магза был скорее отстраненно-вежлив, чем приветлив. Свое отношение он объяснил так: ему надоело, что его с семьей вечно просят надеть национальные костюмы и позировать перед объективом. Оказалось, этот малый народ за последний год попал в поле внимания прессы. Недавно в долину приезжали монгольские и японские журналисты и телевизионщики, брали интервью и всячески встревали в их жизнь. Думаю, Магза подозревал, что его народ рассматривают как диковинку, и это его возмущало.

Решив исправить такое дурное начало, я попросил Дока объяснить, что мы приехали в поисках традиций, которые сохранились со времен Чингисхана, что мы в наших поисках уже проскакали Хэнтэй и Хангай вместе с табунщиками. Кажется, это подействовало, и разговор пошел лучше.

Когда Магза рассказывал о тувинцах, мне показалось, что этот народ сохранил больше древних традиций, чем любой другой, живущий в Монголии. Например, когда Магза был ребенком, в его семье почитали священный огонь очага. Огонь был одним из самых важных явлений в жизни и пользовался особым уважением. Мусор в нем сжигать не дозволялось, а если такое случайно происходило, считалось, что проклятие может пасть на весь дом. Магза рассказал о тувинском поверье, что если в очаге сжечь старую луковую шелуху, то хозяин дома вскоре ослепнет. Также считалось очень дурной приметой оставлять у огня нож. Еще семь веков назад Карпини заметил: «Хотя у них нет никакого закона о справедливых деяниях или предостережении от греха, тем не менее все же они имеют некоторые предания о том, что называют грехами, измышленные или ими самими, или их предшественниками. Одно состоит в том, чтобы вонзать нож в огонь, или также каким бы то ни было образом касаться огня ножом, или извлекать ножом мясо из котла, также рубить топором возле огня, ибо они веруют, что таким образом должна быть отнята голова у огня».

Раз в году семья Магзы проводила обряд возобновления и освящения огня в главном очаге гыра. В этот день мазали маслом жаровню, а ножки украшали красными лентами. Затем на угли бросали фимиам, жаровню выносили из гыра, через дым проводили скот, чтобы очистить его и уберечь от болезней, потому что этот огонь имел волшебное свойство изгонять зло. В точности такой же обряд очищения описывал Карпини, его самого подвергли такому же очищению, когда он прибыл ко двору хана Батыя. Когда он подошел к шатру хана, его заставили пройти между двух огней. А когда он спросил, зачем это нужно, стражник ответил: «Идите спокойно, так как мы заставляем вас пройти между двух огней не по какой другой причине, а только ради того, чтобы, если вы умышляете какое-нибудь зло против нашего господина или если случайно приносите яд, огонь унес все зло». Переводчика Карпини заставили положить оружие у порога императорского шатра. Тувинский этикет, по словам Магзы, до сих пор предусматривает подозрительное отношение к посетителям. Считается хорошим тоном спешиться на почтительном расстоянии от гыра, даже если вы прибыли по приглашению, и ждать, пока хозяин не выйдет вас приветствовать. Если у посетителя есть ружье, его нужно оставить на расстоянии от двери, а нож нужно снять с пояса и заткнуть за голенище левого сапога так, чтобы он был хорошо виден. Затем гость входит в гыр с правой стороны, открывает дверь правой рукой и садится справа.

Наконец я спросил Магзу, знает ли он шаманов, и он воспринял мой вопрос совершенно нормально, как если бы я попросил порекомендовать мне хорошего терапевта или дантиста. Он ответил, что знает двух шаманов, и оба они — женщины. Правда, одна из них недавно переехала в другой аймак вместе со своей семьей, и с тех пор он о ней ничего не слышал. Но другая шаманка живет неподалеку и трудится. Она очень стара, ей осталось недолго. Очень немногие знают ее настоящее имя. Ее называют просто Самга — Старуха. Когда она умрет, это будет большой потерей для людей, потому что многие казахи и тувинцы ходят к ней за советом о женитьбе, деньгах, с личными проблемами, а кроме того, она и от болезней лечит. Я спросил, а вдруг она последняя тувинская шаманка? Магза беззаботно пожал плечами. Может быть, потому что он не знает ни одного молодого шамана. Но почти всегда шаманство — занятие семейное, волшебная сила передается по наследству, так что однажды обязательно родится новый шаман, может быть, даже спустя поколение. Когда это случится, власть шамана опять возродится в мужчине или женщине, потому что пол в этом смысле значения не имеет.

Старуха со своей семьей не ушла в горы, как нам говорили в Ценгеле. Возможно, она была слишком слаба, чтобы предпринять путешествие по горным кручам, поэтому поселилась в зимнем доме, возле города. Прежде чем уехать, я спросил Магзу, почему Долина Призраков так называется. С тем же спокойствием он ответил, что долина так называется потому, что если в определенное время посмотреть на нее сверху, она кажется озером, по которому бегут волны.

Мы поблагодарили Магзу и отправились вниз по склону, как вдруг нас остановила стайка детишек, прибежавших от казахских юрт. Пожалуйста, нельзя ли на минутку остановиться? Их родители никогда не видели европейцев и хотели бы знать, как те выглядят. Толпа взрослых казахов вышла из юрт и, окружив джип, разглядывала нас. Док фыркнул: «Они очень разочарованы. Говорят, что вы выглядите в точности как русские».

Во времена Чингисхана шаманы обладали огромной властью и пользовались всеобщим уважением. Помимо того, что они служили посредниками между простыми монголами и 99 великими духами, управляющими небесами, шаманы почитались за прорицателей и даже были политическими советниками. Самый амбициозный из них, главный шаман по имени Теб-Тенгри, забрал такую силу, что Чингисхан увидел в нем соперника и подстроил его убийство. Теб-Тенгри обманули, трое силачей сломали ему хребет. Затем его тело положили в маленьком гыре, закрыли дверь и караулили у входа. Через три ночи, согласно «Сокровенному сказанию монголов», тело и дух Теб-Тенгри вылетели из гыра через дымоход. Когда двери открыли, тела внутри не было, и это еще одно доказательство того, что даже мертвый шаман способен летать, подниматься в вечное голубое небо и беседовать с богами.

Когда мне рассказали эту красочную историю, я подумал, на самом ли деле я хочу найти Самгу? А вдруг она окажется обманщицей и жестоко разочарует меня, наивного, мечтающего отыскать настоящую шаманку в современной Монголии? Может, не стоит рушить красивую легенду?

Наш первый визит к Самге увеличил мои сомнения. Мы нашли ее пристанище в виде четырех скромных юрт неподалеку от Ценгела. В дверях одной из юрт показался тридцатилетний, изящно одетый тувинец и сказал, что сожалеет, но Самга нездорова и не может нас принять. Этим утром к ней приходили советоваться посетители. Сейчас она отдыхает от трудов. «Самга — моя бабушка, — прямо сказал молодой человек. — Сейчас у нее тяжелое похмелье. Люди принесли ей в подарок архи, а она любит выпить, иногда пьет до двух литров в день. Это помогает ей работать. Обычно, чтобы восстановиться, ей требуется целый день. Хорошо бы вы пришли завтра. Я скажу бабушке, что вы придете, и постараюсь, чтобы к вашему приходу все было готово».

Конечно, пьянство Самги вполне объяснимо. Шаманы всегда использовали стимуляторы и одурманивающие средства, чтобы войти в транс. Они поедали галлюциногенные растения, вдыхали их дым, подвергали себя воздействию жары или холода, изнуряли себя голодом, пили спиртное. Еще они многократно твердили заклинания и выбивали ритмы на барабанах и бубнах, вводя себя в гипнотическое состояние.

На следующее утро мы вернулись к гыру шаманки, по-прежнему зная о ней лишь то, что она очень стара и подвержена зеленому змию. Выдался один из тех ясных дней, когда на небе ни облачка и голубой небосвод кажется вымытым, а горы на далеком горизонте едва заметны. Шаманские гыры выглядели вполне обыкновенно. Войлочные шатры стояли на голой земле, где-то на миле от границы города, на небольшом возвышении, откуда открывался вид на Ценгел. В этом месте речка протекала мимо рощицы высоких деревьев, придававших голому степному пейзажу непривычные темно-зеленые тона. За самым маленьким из гыров находился овечий загончик, но он пустовал, вообще никого не было видно, кроме двух малышей и одной вполне обыденного вида женщины в лиловом дээле, чистившей большой котел. Я взглянул на нее, подумал было, что это и есть знаменитая шаманка, но тут же оставил эту мысль. Она выглядела не слишком старой и слишком повседневной, если угодно, поглощенной мирскими заботами. Она беззубо улыбнулась мне в ответ, медленно распрямилась и захромала в маленький невзрачный гыр.

Док разыскал давешнего внука, который теперь был одет в разноцветный национальный тувинский костюм. Оказывается, он работал учителем в высшей школе, где учат тувинский и русский языки. Если мы хотим взять интервью у его бабушки, он с радостью станет нашим переводчиком, потому что она говорит только по-тувински и не знает ни монгольского, ни казахского. Его предложение было тем более ценно, что он был человеком образованным, а мне хотелось, чтобы мои вопросы переводили как следует. Я совершенно не ожидал, что все окажется настолько обыденно. Не было никакого ощущения чуда или колдовства. Просто Самга была шаманкой, все признавали этот факт, а мы пришли ее проведать.

И все же я колебался. Слишком необычно задавать вопросы старухе, которой, возможно, манипулирует ее семейство. И еще я боялся, что мое любопытство сочтут за навязчивость, а если я буду настроен скептически, то меня воспримут в штыки. Мое беспокойство росло по мере того, как я видел, как гордится семья своей Старухой. Я уже почти отказался от попытки взять интервью в этой убогой палатке, где таинственности не больше, чем в свидании на углу. Но многочисленное семейство Самги показалось из гыров. Там была ее беременная дочь, пара внучатых племянников и стайка хихикающих ребятишек. Большинство потрудились надеть народные костюмы, как на праздник. Нам, очевидно, были рады. Нас живо проводили к маленькому гыру, мы вошли и обнаружили, что женщина, чистившая котел, была и в самом деле Самгой. Она сидела на кровати, сложив руки на коленях, и выжидательно смотрела на нас. В это время дети рассаживались кружком вдоль стенок гыра. Они глазели на нас с любопытством. Очевидно, в этих краях бледнолицые чужаки были большей диковинкой, чем их бабка-колдунья.

Самга оказалась достаточно древней, хотя и не выглядела на свои 86 лет. Она сутулилась, лицо бороздили глубокие морщины, в широком рту оставался один последний зуб, торчавший сверху, как клык у ведьмы из детских сказок. Ряд пустых бутылок из-под архи в дешевом буфете свидетельствовал о пьянстве. Были и еще кое-какие признаки того, что она выпивает лишнего. Глаза ее слезились, руки тряслись, она постоянно брала большие понюшки табака из синего кисета. Понятно, что, рассказав о нашем желании встретиться с нею, семья постаралась ее протрезвить и дождалась, пока пройдет похмелье. Старуха оказалась вдобавок тугой на ухо, и внук занял место на полу, возле ее колен, и стал громко кричать, переводя наши вопросы. В таких условиях заниматься обманом было бы просто неудобно, и когда Самга заговорила, глядя на меня насмешливо, почти весело, я почувствовал, как мои опасения рассеиваются.

Чтобы завязать разговор, я начал расспрашивать о ее семье, и, как любая нормальная бабушка, она с удовольствием перечислила всех родственников и достоинства каждого. Она дала жизнь пятнадцати собственным детям, а шестнадцатого приняла в семью. Из них только двое оказались сыновьями и лишь семеро были до сих пор живы. Ей очень льстило, что один из них был избран народным депутатом хурала (монгольский парламент), а другой стал Героем труда. Так вот шаманка со своим средневековых масштабов потомством вносила вклад в коммунистический режим современной Монголии. Дальше нас ожидали новые сюрпризы. Я спросил, сколько у нее внуков и правнуков. «По меньшей мере, шестьдесят или семьдесят, — сказала она, моргая, — но я давно сбилась со счета».

Направляя разговор к ее детским воспоминаниям, я спросил, когда и как она впервые получила шаманскую силу. Это ключевой вопрос, потому что все авторитеты в вопросах шаманизма утверждают, что начинающих шаманов обучают старшие, которые умеют открыть и развить дар своих учеников.

Старуха начала с рассказа, что училась у двух великих тувинских шаманов, и даже назвала их имена: Шенгелай и Магнай. Эти двое учили ее, как и отец, которого звали Дорж. Он тоже был шаманом, но главную роль в обучении девочки сыграл не он. От Доржа она унаследовала саму силу, а два других шамана научили ее применять. Я спросил, как они учили, но ответ был неясным. «Они называли мне волшебные слова и заклинания и ободряли меня», — сказала Старуха. Сколько ей было лет, когда она поняла, что обладает силой шамана, и как она об этом узнала? «Тринадцать», — ответила она. Внезапно она встала с кровати, сделала пару-тройку двойных прыжков в своих тяжелых валенках. Видя, что я озадачен, она рассмеялась клокочущим смехом и пояснила: «Это сила в моем теле. Я не могла сидеть смирно, как обычный ребенок. По ночам я не спала. Мне нужно было бегать. Меня запирали в гыре на ночь, но я вылезала в дымоход и бегала, бегала. Я любила бегать по ночам, лазить на деревья, изображать сову. Никто не мог меня поймать, так быстро я бегала. Иногда, чтобы меня выловить, спускали собак, но поймать все равно не могли».

Врач сказал бы, что это пример гиперактивного поведения, но Самга считала это характерной особенностью шамана, хотя тогда она еще не знала всех подробностей. Для шаманов типичны безумная энергия и страсть к лазанью. Кульминацией в обряде посвящения в шаманы обычно служит залезание на шест. Это символизирует способность подниматься для беседы к небесным духам. Входить в гыр и выходить из него через дымоход тоже весьма свойственно шаманам. В «Сокровенном сказании» упоминается не только дух Теб-Тенгри, покинувший жилище таким образом. Один из предков Чингисхана был отпрыском волшебного золотого луча, который проник в гыр через дымоход и вошел в чрево женщины. В литературе встречается множество рассказов о шаманах, которые умели летать, но Самга была неграмотна, а язык ее народа не имел письменности. Может быть, она почерпнула часть сведений из разговоров с более образованными тувинцами, но это кажется маловероятным. Ее объяснения и способ выражать мысли выглядели аутентичными, без обмана.

Дочка Самги протянула матери стаканчик архи. Старуха с жадностью схватила его и опрокинула в рот. Потом снова начала вспоминать свои детство и юность. «Был еще один шаман, Кужук, он тоже меня учил. Он говорил, что у меня странные способности, и учил правильно их использовать. Когда я начала „видеть“, мне этого не хотелось. Но ничего нельзя было поделать. Я должна была летать, я должна была падать со скал. Странное детство, очень трудное».

И она протянула руку за следующим стаканом архи.

— Мой отец меня любил и баловал. У него было два коня. Один белый, другой соловый. Как я любила скакать на них! Как я любила быструю скачку! Никто не мог остановить меня, если я ехала верхом. Однажды к моему отцу явился старик с двумя мехами архи у седла. Он спросил меня, не стану ли я ему невесткой. Я сбежала, но пришел усатый мужчина и взял меня в свой дом. Мой муж был великим охотником. Он был караванщиком и возил из заморских краев красную соль.

Тут Док шепнул мне, что Самга, вероятно, имеет в виду караваны, возившие соль из Китая, вокруг гор Тянь-Шаня. Самга не обратила на это внимания и продолжала свой монолог, пока Док вдруг не вмешался в ее рассказ, чтобы дать собственные комментарии.

— Прямо посреди рассказа она сменила тему. Она только что сказала мне, что у меня дома лежит пара очков, а я не знаю, кто их носит. Потом она вернулась к рассказам о своем детстве.

Я знал, чему удивился Док. Десять дней назад, раскладывая наши экспедиционные вещи в его улан-баторской квартире, я нашел очки. Я протянул их Доку, который всегда ходил в очках. Но он вернул их, сказав, что это не его очки. Он думал, что это мои или Пола. Хозяин не нашелся, и загадочные очки пришлось отложить, хотя в такой бедной стране, как Монголия, человек, потерявший очки, наверняка постарался бы их вернуть. Как Самга могла узнать о таком происшествии, оставалось тайной. Конечно, это еще ни о чем не говорило. Совпадение или ловкий трюк… Я тактично удержался от просьбы продемонстрировать способности Самги, а сама она не обратила внимания на собственную ремарку. Просто констатировала, что есть такие очки.

Ее гыр выглядел очень скромно, без претензий. Никаких особых шаманских приспособлений. Обставлен бедно. Потолочное колесо поддерживалось одним-единственным столбом, вбитым в землю. Ничего необычного, оккультного в этом месте не было. Самый обычный жилой гыр, наполненный тувинскими детьми, которые смотрели на все удивленно, а также близкими родственниками Самги. Внук-учитель хотел удостовериться, что мы оценили таланты его бабушки. «Она видит будущее, — сказал он и тут же принялся расхваливать ее умение готовить. — Она предсказала смерть Брежнева за десять дней до того, как это случилось, а еще она знает, когда к ней должны прийти, и говорит нам заранее. Она может указать направление на то место, где случилось важное событие, и рассказывает, что происходит в других районах, хотя сама из дома не выходит».

— Можешь ли ты предсказать что-нибудь для своей семьи? — спросил я. Я не стал спрашивать, знала ли она о нашем посещении, чтобы мое интервью не походило на перекрестный допрос.

— Нет, — ответила Самга. — Единственное, что я смогла предсказать, — смерть моей матери.

Архи давало о себе знать, старуха становилась все более разговорчивой, перескакивала с одного предмета на другой.

— Никогда я не желала таких способностей, я и теперь с удовольствием отказалась бы от них и умерла. Но люди не дают мне уйти. Они держат меня здесь, я им нужна. Когда кто-то измучен, как брошенный пес, я могу слетать к нему и помочь. Когда мой дух крепок, я могу летать через всю долину, помогаю тем, кто в нужде или в беде.

— В какое время сила проявляется больше?

— На девятый день каждого месяца и на Новый год.

Тут в разговор вмешался внук. Он спросил, не хотим ли мы посмотреть, как Самга проводит шаманский обряд, пока она еще не слишком устала. «Только если она сама этого хочет, — ответил я. — Если она устала, то не нужно. Может быть, время или место для этого не подходят».

Но Самга нетерпеливо отмахнулась. Ей хотелось показать, как она работает.

— Вот только яркий электрический свет мне мешает, при нем мне трудно сосредоточиться. И жаль, что у меня нет всей утвари. Шаманский бубен, который я унаследовала от отца, давно износился, и мне не заменить его другим. Когда-то у меня была особая шаманская одежда, но и она изорвалась в клочья, а я слишком стара, чтобы шить себе другую. Я могу работать и без этого. У меня остались шапка и жезл.

Она поднялась на ноги, и дочь помогла ей надеть головной убор. Это было нечто среднее между головным платком и обтягивающим капюшоном. По шее свисал длинный хвост, а на макушке был пришит ряд перламутровых пуговиц. Выделялась грубая черная бахрома, свисавшая на лоб, как плохой парик, зачесанный сзади наперед. Эффект был такой, будто домашняя бабушка вдруг обернулась страшной ведьмой, сошедшей со страниц сказок братьев Гримм.

Однако тувинские дети нисколько не испугались. Они знали, что их прабабушка проделывает такое регулярно. Они ожидали начала сеанса. Самга принялась ритмично бормотать и припевать, покачиваясь взад и вперед. Потом проковыляла в другой конец гыра и опустилась на колени. Сидя на коленях, она продолжала раскачиваться, при этом ее голова болталась из стороны в сторону. В руках она держала маленький жезл, длиной около фута. К его концу крепились короткие белые тряпичные ленты. К рукояти, со стороны лент, был приделан хрустальный (или стеклянный) шарик. Напевая, Самга ритмично размахивала жезлом. Иногда она останавливалась и переводила дыхание, чтобы тут же опять затянуть свой напев. Внезапно она остановилась, и дочь тут же оказалась позади матери. Не поднимаясь с колен, Самга завела руку себе за спину, и дочь вложила в нее зажженную трубку. Самга затянулась, набрала полный рот дыма и выдула его в угол. Затем властным движением протянула трубку обратно за спину. Медленно и мучительно Старуха поднималась на ноги, потом приняла от дочери ковшик с молоком и выплеснула его содержимое в воздух, как подношение. Она повторила это трижды, плеща молоко в каждый угол. Затем снова опустилась на кровать, и пару секунд ее трясло и колотило, словно в приступе. Я не мог понять, была ли эта дрожь вызвана усталостью или имела какое-то значение.

Неожиданно Старуха снова встала и направилась к двери, шагнула наружу, прямо под свет дня, хотя и говорила, что яркий свет мешает ей сосредоточиться. Ярдах в пяти от двери стояла дымящаяся жаровня. Самга встала перед ней на колени, согнулась так, что лицом почти коснулось коленёй, и снова затянула свой напев, продолжая размахивать жезлом. Подошла дочь и брызнула на угли благовониями, затем налила кобыльего молока из чайника в стакан и тоже брызнула духам неба и домашнего очага. Самга поднялась и проковыляла назад в гыр. Дочь несла за нею дымящуюся жаровню. Наконец Самга сделала еще один круг по дому, останавливаясь перед каждым взрослым, поднося благовония к его носу и махая перед его лицом жезлом. Зарывшись лицом в тряпичные полоски, она вдохнула с хрюкающим звуком, словно высасывая воздух из жезла. И, совсем измученная, вернулась в первоначальное положение на кровати.

Я увидел достаточно, чтобы решить, что если Самга и не совсем умелая шаманка, то она, во всяком случае, не обманщица, по-писанному изображающая движения шамана. Она выходила из гыра и входила обратно, как настоящая шаманка. Каждый раз, открывая дверь, она разворачивалась и пятилась. Когда мы впервые увидели ее за чисткой котла, она входила в дом нормально, вперед лицом. Когда же находилась в роли колдуньи, она ходила через дверь задом наперед. В меньшей степени это поведение проявлялось, когда она брала трубку из-за спины, вместо того чтобы развернуться лицом к дающему. Действия, выполненные наоборот, веками характеризовали шаманские обряды. Шаманы живут отчасти на этом свете, отчасти на том. Когда они на том свете, то общаются с духами. С нашей точки зрения, на том свете все задом наперед и наизнанку. Некоторые шаманы даже выворачивают свою одежду и рукавицы. Вероятно, лохмы, свисающие с шапки на лоб шаманки, должны изображать волосы, которые растут наоборот.

Я решил, что ничего больше не добьюсь от Старухи, не злоупотребляя гостеприимством ее семьи и не рискуя показаться назойливым. Рассказ Самги о том, как она стала шаманкой, звучал очень правдоподобно. Ее юность проходила в то время, когда шаманизм в Монголии был делом обычным, и она обучалась у шаманов старшего поколения. Базовый ритуал, который она показала, по всей видимости, был аутентичным.

Больше я не размышлял над нашим странным приключением до тех пор, пока, через два месяца, не вернулся домой. Перед началом сеанса Старуха говорила, что власти шамана мешают яркий свет и электричество. Когда мы толпились в тесном гыре, я заснял шаманский обряд на пленку. Хотя в шатре царил полумрак, у меня не было переносного освещения, так что ни свет, ни электричество не вторгались в священнодейство. Но электричество в камере все-таки использовалось, о чем я Самге не сказал. Камера питалась от шести пальчиковых батареек и имела небольшой дефект в электрической схеме, о чем я не знал. У нее сел конденсатор, и моторчик давал искру, которая записывала на звуковую дорожку треск, похожий на шкворчание сала на сковородке. Когда я стал смотреть запись, то обнаружил, что треск присутствует на записях до обряда и после него, но само камлание, когда шаманка находилась перед камерой, записалось с совершенно другим звуком. Треск тоже был, но едва слышный. Я, конечно, списал это на совпадение, как и историю с очками в квартире Дока; все проще, чем предположить, что нелюбовь шаманки к электричеству позволяет ей подавлять электрические разряды.

Но все это уже позднейшие размышления. Я не совершал повторного визита к Самге, чтобы проверить ее волшебную силу. Напротив, я считал такую проверку недопустимой. Зато мне посчастливилось увидеть то, что составляло главную цель моего путешествия — сохранившийся кусочек мира Чингисхана. Не забудем и тот факт, что семья Старухи всерьез считает ее шаманкой. Ценность «правовещателя» для общины в том, что он (или она) обладает особой силой, ему можно доверять, с ним можно советоваться. В случае Самги все обстояло именно так. Поистине вера окружения делала Самгу хранительницей шаманских традиций, уходящих корнями ко временам Чингисхана.

Семья не отпускала нас до тех пор, пока Пол не сделал снимки. Все расположились перед объективом. Самга надела тувинский национальный костюм и взяла на руки спеленатого младенца. Пол, которого, как и меня, впечатлила чистосердечность Самги, задал ей под конец вопрос, какой совет она дала бы молодому поколению? Старуха ответила, не задумываясь. «Я сказала бы: „Уважайте природу, которая есть все, что вас окружает! Берегите реки и ручьи, потому что они дают вам воду для питья! Берегите небо и воздух, которые вас согревают! И берегите землю, потому что она кормит вас!“» Что ж, мудрость тувинской шаманки — истинная мудрость на все времена.

Глава 16. Вечный образ

Главная цель моей поездки в Монголию заключалась в том, чтобы изучить, несколько сохранился в стране традиционный уклад жизни. Поездка меня не разочаровала. Прошел почти месяц с тех пор, как мы с Полом выехали за ворота монастыря Эрдени-Дзу в сопровождении наших монгольских спутников и табуна запасных лошадей и объехали каменную черепаху Каракорума — памятник империи Чингисхана. За это время мы повидали горы Хангая в пору весеннего цветения. Полной противоположностью им предстал выстуженный Хэнтэй. Мы повстречали казахов, которые охотились с орлами, побеседовали с шаманкой, счастливо избежали соприкосновения с Черной Смертью и стали свидетелями того, как возрождается буддийская вера под руководством семидесятилетних лам, избежавших «большой чистки» тридцатых годов.

После беседы с Самгой я вернулся в Улан-Батор вместе с Полом и Доком. Там мы поинтересовались, как идут дела у Ариунболда, Байяра и Делгера. Но новостей не было. Никто ничего не слышал. Им предстояло добираться до Баян-Улгия по засушливым равнинам, и, кажется, путь занял больше времени, чем предполагалось изначально. Только в январе следующего года Док написал мне, что всадники в сентябре добрались до Баян-Улгия. Точной даты он не знал, поскольку видел Ариунболда лишь мельком, но порадовался, что хотя бы три человека проявили достаточно упорства, чтобы пройти маршрут до конца. Я согласился с ним. Это была великолепная попытка. Однако средняя скорость всадников составила две трети от той, над которой спорили Ариунболд и Герел. Я надеюсь, что если амбициозный план по конному путешествию на Запад все же воплотят в жизнь, этот факт примут к сведению.

Сам Ариунболд прислал мне вежливое поздравление с Новым годом, но не упомянул ни о результатах поездки, ни о том, когда состоится великий трансконтинентальный поход. Немного больше информации я получил из фильма, который снял и прислал мне Байяр. Там была сцена, когда пришлось подковывать лошадей. Это не входило в первоначальный замысел, и проделали работу довольно небрежно. Лошадей повалили на землю, и какой-то местный «умелец» приколотил самодельные подковы обычными гвоздями. Я решил, что копыта монгольских лошадей достаточно крепкие, чтобы разок-другой выдержать такую процедуру, но если повторять ее многократно, то долгого пути они не выдержат.

Из письма Дока я узнал также, что дареных коней оставили зимовать в Баян-Улгие. Кажется, путешественникам все же удалось справиться с предубеждением против казахов-коноедов, поскольку монгольского табунщика они там не нашли. Хотя бы один урок из этой экспедиции извлечен — теперь они будут доверять доброй воле тех, кто им встречается на пути, и сотрудничать с ними. Но Док не знал, вернулся ли Герел в состав группы и продолжат ли Байяр и Делгер в следующем году путь через Алтай и Казахстан — следующий этап пути к Франции. Со стороны это предприятие кажется весьма сомнительным. На территории Советского Союза царит гражданский и экономический хаос. Трудно поверить, что правительства советских республик станут тратить время и силы на кучку монгольских всадников.

Да и в самой Монголии появилось немало проблем. Страна ощутила дуновение ветра перемен. То лето, когда мы с Полом путешествовали верхом, оказалось последним для старых порядков Монгольской Народной Республики. Кончилось спокойное время, когда СССР оказывал помощь и давал указания. С монгольской земли выводили не только советские войска и военные базы. Иссякала советская экономическая помощь — правительство находило другие объекты вложения средств, поважнее. На душу населения Монголии перечислялось значительно меньше помощи, чем Кубе — любимому чаду Восточного блока.

Еще хуже стало, когда советское правительство потребовало вернуть часть помощи, которая составляла государственный долг Монголии. Это требование Монголия выполнить не смогла, и наказанием явилось прекращение поставок дешевого топлива, от которого зависело монгольское хозяйство. Встала транспортная система, замерла система распределения ресурсов. Создалась нелепая ситуация: в стране, где чрезвычайно велико поголовье скота, будь то овцы, лошади, коровы или козы, столицу не могли обеспечить мясом. Овощам тем более неоткуда было взяться.

Док написал мне, что в Улан-Баторе ввели питание по карточкам. Зимой из государственных продуктовых магазинов исчезла баранина, на черном рынке изредка можно было достать верблюжатину. Мука стала редкостью, ею торговали из-под полы. В западной прессе появились статьи о том, что домохозяйки Улан-Батора выметают пыль из кладовок вместе с просыпанной мукой, а потом говорят, что купили ее на черном рынке.

Страна, которая до этого экспортировала излишки продуктов, столкнулась с угрозой голода. Правительство обратилось за гуманитарной помощью к Японии и получила вместо пищи подачку в виде архи в бутылках. Печальные сообщения о жизни в столице побудили нашего знакомого господина Гомбо обратиться с призывом к аратам, чтобы те налаживали жизнь в своих сомонах, а не ехали в голодный и перенаселенный Улан-Батор.

Если обратиться к истории, можно узнать, что всякий раз монгольский народ, переживая жестокие потрясения, начинал вспоминать Чингисхана. В 70-х годах XIX века Пржевальский упоминал слух о том, что спустя века китайского владычества во Внутренней Монголии Чингисхан вернется. Считалось, что Чингисхан в своей могиле в Ордосе лежит «просто во сне, чего не дано никому другому из смертных». В 1911 году во Внешней Монголии поднялось восстание против власти китайцев, и снова монголы надеялись, что Чингисхан придет к ним на помощь. В смутные времена имя Чингисхана подхватили чужеземцы. Когда «Безумный барон» Унгерн провозгласил себя воплощением Чингисхана, пусть он был белокожим прибалтом, его поддержали многие ламы, управлявшие в то время Ургой.

За поколение до этого во Франции вышел исторический роман некоего Шаюна под названием «Голубое знамя». Эта книга населяет мир Чингисхана благородными рыцарями и дамами, монголы в ней совершают безумные подвиги и наделяются сверхчеловеческими способностями. Вся книга является чистой воды романтикой, написанной чужеземцем, но ее перевели на монгольский язык, и она стала очень популярна среди монголов, которые до сих пор очень любят сказки и притчи о деяниях Чингисхана.

После того как я провел много времени с табунщиками в скитаниях по стране, мне гораздо понятнее настроения аратов, почитающих память Чингисхана. Их жизнь столь сурова, что они радуются любой яркой краске. Немаловажно еще их представление о жизни «настоящего» монгола. «Настоящий» монгол не живет в Улан-Баторе, — только на воле, с табунами. Где бы мы не проезжали, в Хэнтэе или Хангае, в краю пастухов или погонщиков верблюдов, всюду аратам была близка и понятна идея нашего путешествия — проехать по стране дорогами Чингисхана и вспомнить традиции средневековой почты.

Интересно, что тех же самых аратов гораздо меньше увлекала мысль о путешествии за пределы Монголии, в Европу. Они куда больше интересовались нашим маршрутом в Монголии, как мы добираемся от одного аймака до другого, что нам встречается по пути. Это любопытство навело меня на мысль, что хотя араты и ведут полукочевой образ жизни, жизнь эта весьма ограниченна. Даже по Монголии они путешествуют немного, стремясь оставаться в пределах своего сомона или аймака, и лишь изредка ездят в столицу. Они мало знают собственную страну, такую разнообразную. Все их познания ограничиваются тем, что показывают по телевизору. Возможно, ностальгия по Чингисхану связана с желанием осознать себя монголами, ощутить духовное единство с соотечественниками из тех краев, о которых араты ничего не знают.

Подобно древним героям других народов, Чингисхан стал символом славного прошлого монголов. Но, думаю, особым своим статусом он обязан и культу почитания предков, такому же древнему, как сама Монголия. Рубрук встречал его повсюду, где проезжал. Почитание предков напрямую связано с идеей перерождения — одним из основополагающих принципов буддизма. О возможности возвращения вождя рассуждали всерьез еще в начале XX века. Когда умер восьмой Хутухта, Монгольская народно-революционная партия заявила, что цепь перерождений Хутухты подошла к концу. Чтобы убедить народ, они создали легенду, подтверждающую, что восьмой Хутухта был последним.

Легенды о Чингисхане, напротив, не иссякают, скорее наоборот. Хотя почитание хана как Великого Предка официально осуждалось, его продолжали почитать по всей стране. Из всех жителей Монголии лишь китайцы жалеют, что хан вообще появился на свет. Но те же китайцы, когда Чингисхан их покорил, сумели использовать завоевание в собственных интересах, отвратив монголов от прежних обычаев. В 1939 году гоминьданское правительство вскрыло предполагаемую могилу Чингисхана в Ордосе и перенесло останки в провинцию Ганьсу, а десять лет спустя прах переправили еще дальше на запад. Наконец, когда останки попали в руки коммунистов, те публично вернули их в усыпальницу Чингисхана и решили построить мемориальный комплекс для жителей Внутренней Монголии. Как ни странно, именно китайцы, при жизни не дававшие покоя Чингисхану, сейчас уделяют наибольшее внимание культу Великого Предка.

Об устойчивости культа Чингисхана говорит хотя бы тот факт, что культ пережил семьдесят лет официальных преследований за время коммунистического правления. Государственная пропаганда старалась всячески уничтожить память о хане, приуменьшить его роль, хотя он преобразовал социальную и экономическую жизнь страны, причем далеко не всегда в худшую сторону. Путешествуя по Монголии в поисках культурного наследия, я часто наблюдал губительные последствия советского влияния. Пострадали язык, традиционное искусство, специализация регионов, ремесла и древние верования. Упадок свидетельствовал о силе советского влияния. Советские технологии, советские методы обучения, советские советники изменили страну, которую описывали Пржевальский и Беатрис Балстрод. К примеру, Балстрод считала, что монголы редко моются, потому что верят: если слишком много возиться с водой, в следующей жизни родишься рыбой. Но сейчас вряд ли найдешь тех «грязных монголов», чье пренебрежение правилами гигиены было когда-то общеизвестным.

Мы с Полом отмечали нечистоплотность монголов в повседневной жизни, особенно во время еды. Но в такой окружающей обстановке это неизбежно. Трудно остаться чистым, если живешь в степи и день за днем ухаживаешь за лошадьми. Случаи нищеты из-за лени и пьянства на слуху по причине их относительной редкости среди аратов, чего не скажешь о жизни в городе. Примечательно, что едва мы разбивали лагерь у озера или речки, пастухи, ехавшие с нами, по окончании дневной работы мыли голову с мылом и вытирались полотенцем.

В то же время советское влияние обеспечило исключительные результаты в других сферах жизни. Сифилис, которым страдало в конце XIX века 90 % населения Монголии, удалось искоренить почти полностью благодаря советской медицинской помощи, хотя туберкулез еще оставался проблемой. Народ стал грамотным. В 1928 году только 9 % мужского и менее процента женского населения Монголии умели писать. Книги, учителя, методики и материалы для обучения поставлялись исключительно из Советского Союза. Сейчас в стране грамотность всеобщая. По сравнению с успехами в медицине и образовании пренебрежимым кажется обеднение языка и почти полная потеря исконной письменности, которую ныне пытаются восстановить. За десятилетия советского правления отступила волна безысходности и апатии, которая веками затапливала Монголию и, по словам историка Чарльза Боудена, «низвела монголов до уровня бушменов Южной Африки — любопытных остатков древней цивилизации, но не более».

Но самым значительным последствием советского влияния стало географическое выделение «Внешней Монголии». Задолго до путешествия Чан Чуня естественным повелителем Монголии был Китай с его развитой промышленностью и растущим населением. Пекин гораздо ближе к Улан-Батору, чем Москва. Именно китайская армия разрушила Каракорум, именно управлявшая Китаем Маньчжурская династия низвела монгольскую аристократию — нойонов — до положения вассалов. В последние 50 лет Китай не мог обойтись с Монголией, как с Тибетом, из-за присутствия в стране советских войск. Вопреки всем этническим и культурным законам в Монголии стала доминировать Россия, а не Китай, но, несмотря на все противоречия, Монголия выжила, немного обрусела, зато стала свободнее дышать.

Напротив, китайская часть страны древних монголов, известная как Монгольская Автономная область, она же Внутренняя Монголия, автономии сохранила немного. Уже в 1954 году число китайских переселенцев превысило число коренных жителей в соотношении 3:1, и приток продолжается и поныне. Китайские переселенцы занимают орошаемые территории, распахивают и застраивают пастбища, так что монгольские араты превращаются в фермеров. По поводу культуры монголы с тоской расскажут, что во Внутренней Монголии сохранилось многое из того, что в их родной стране утрачено — язык, фольклор, обычаи. Но эта сохранность вызвана пренебрежительным отношением китайских властей, не готовых платить за собственное влияние тем же объемом ресурсов, что и русские.

Внутренняя Монголия находится под куда большим давлением, чем соплеменники по другую сторону границы. Конечно, многие из них мечтают перебраться в Монголию и эмигрируют. Это та же тоска, о которой писал Пржевальский в связи с упоминанием имени Чингсхана.

Однако реальной ценой советского патронажа над Монголией стало выхолащивание монгольского руководства. Как монгольские князья во времена Маньчжурской династии подчинялись Пекину, платили дань, обучались при дворе китайским законам и влезали в долги к китайским торговцам, так последние три поколения монгольских лидеров обучались при советском «дворе». В Москве, иногда в Иркутске, избранные монголы заканчивали университет, после чего, как лунатики, шли за советской мечтой.

Бросается в глаза параллель между недовольством чужеземцев, видевших правление лам в конце XIX века, и ситуацией, которая сложилась, когда первые европейцы начали посещать социалистическую Монголию. Первые визитеры отмечали, что буддизм — религия привнесенная, как и советский коммунизм — изолирует народ, лишает его чувства реальности. Правление лам, как и их коммунистических наследников, противостояло либеральным принципам и новым научным направлениям. Ламы учили, что земля плоская, а в 1990-х годах партийные теоретики Улан-Батора все еще восхваляли «всепобеждающую теорию марксизма-ленинизма», если цитировать конституцию страны. За тридцать лет председатель президиума Монгольской компартии с его культом личности и претензией на непогрешимость политического мышления сделался чрезвычайно схожим с древним царем-жрецом. Он окружил себя громоздкой системой государственной иерархии и расходовал народные средства на помпезные монументы. Потратить четверть миллиона рублей на новый храм в благодарность за то, что ему вылечили зрение — само по себе нелепо.

Ностальгия по Чингисхану в ответ на подобное если и выглядит протестом, то безобидным. Наиболее образованные из монголов знают, что для окружающего мира образ Чингисхана является символом жестокости и разрушения. Популярный идол Монголии для остального мира служит жупелом, и мудрые монголы объясняют, что роль Чингисхана как реформатора превышает его славу великого воителя. Они прославляют его государственный ум, дальновидность, законы, которые он придумал, народную смекалку. Его деяния за пределами Монголии упоминаются крайне редко, если упоминаются вообще. Но Чингисхана-воителя очень трудно отделить от Чингисхана-правителя и законодателя, и его завоеваниям тяжело уделить меньше внимания, чем действиям вождя племени, объединившего монгольский народ, но еще не поведшего монголов по Средней Азии, чтобы сделать ту своим домом.

Понадобилось много времени, чтобы стада и табуны Монголии достигли той же численности, что при Чингисхане. Сперва маньчжурские власти повелели монгольским князьям не выпускать людей за границы определенных областей. Затем монастыри потребовали для себя значительную часть земель и стад, так что кочевать стало невозможно, даже освободись араты от зависимости от тех же монастырей. И во времена Чингисхана масштабные миграции на большие расстояния были явлением исключительным. В таких районах Монголии, как Хэнтэй или Хангай, пастухам не приходилось перегонять стада к летним или зимним пастбищам на более далекие расстояния, чем нынешним аратам. Сегодняшние монголы дважды в год перевозят свои гыры в места, где ставили кочевья их деды и прадеды. И по всей стране жизнь аратов сохраняет кочевой характер: отсутствие постоянного дома, немудреное, переносимое имущество, личное благосостояние, выраженное почти исключительно в поголовье скота, приверженность пастушеской жизни и чувство свободы, ответственность за себя самого и самообеспеченность семьи.

В аратах я нашел те качества, которых ожидал: твердость, выносливость и гостеприимство. Обычный монгольский пастух живет в жестких условиях, к нему предъявляются высокие требования — выносливость и запас жизненных сил. Взамен ему дается немного. Много лет лучшим в Европе знатоком Монголии был ученый и путешественник Оуэн Латтимор, который писал: «Настоящий кочевник — бедный кочевник». Это относится и к современным аратам. «Мертвое сердце Азии» слишком бедно, чтобы выйти на уровень оседлости, и пример аратов демонстрирует один из вариантов средневекового образа жизни. Ныне кочевник и его семья носят одежду, обувь и рукавицы, изготовленные промышленно, едят из дешевой импортной посуды, часто используют пластиковые изделия. Но их одежда и посуда мало отличаются от того фарфора и платья, которые поставлялись караванами из Китая. А войлочные шатры, седла, сыромятные ремни и веревки из скрученного конского волоса, грубые железные удила делаются кустарно и мало отличаются от средневековых образцов. Главные драгоценности кочевника — жадеитовая табакерка с розовой крышкой, нож с узорами на рукояти и лезвии, куртка, украшенная парчой — до сих пор везут из Китая, как было всегда.

Окружающая среда заключает кочевника в мире, представить который стороннему наблюдателю почти невозможно. Чарльз Боуден цитирует мемуары правительственного чиновника «Рассказы старого секретаря», изданные в Улан-Баторе в 1956 году. В них автор вспоминал, как юношей повидал дзуд — так монголы называют зимнюю бескормицу, когда из-за слишком долгой зимы умирает скот. Когда автору было 13 лет, его послали смотреть за семейным табуном. Вдруг начался снегопад. Вскоре снег пошел так густо, что

стало темно, как ночью. Я словно ослеп, не мог разглядеть даже головы моего коня, не говоря уже о тех лошадях, которых должен был пасти… Ледышки звенели о кожу моего коня. Он не мог удержаться от дрожи и жалобно ржал. Снег и лед покрыли мою одежду, и я даже не пытался отряхнуться. Рот и нос онемели от холода, а руки и ноги почти отваливались. И хотя на мне был теплый кафтан из козьей шкуры с мехом, я не мог согреться. Мне оставалось только выживать. Я спрятался в яму, мечтая пережить этот снегопад и снова увидеть мою дорогую маму. Меня колотило и трясло…

Молодой человек выжил, но на всю жизнь запомнил страдания детства. Как запомнил их и Чойбалсан, недоброй памяти монгольский диктатор. Его семья была настолько нищей, что отдала мальчика в монастырь, а там с ним так плохо обращались, что он сбежал и предпочел жизнь бродяги на грязных улицах Урги.

Я не сомневался, что увижу среди монголов мастеров обращаться с лошадьми, ведь это мастерство сделало монгольскую средневековую конницу лучшей в мире. Арат в этом действительно искусен, но в манере, которая шокирует западного пуриста. Он ведет себя с лошадьми бесцеремонно, потому что живет с ними бок о бок, пьет их молоко, от них зависят все его передвижения. Тощая монгольская лошадка — неотъемлемая часть его жизни, и сантиментам он подвержен не больше, чем фермер-коровник. Эти ездовые лошади славятся резвостью и выносливостью. Победителем Надама, скачек на длинную дистанцию, восторгаются, другие участники завязывают хвост и гриву коня индейским хохолком, что придает коню умилительно-жизнерадостный вид. Китайский автор XVI века Сяо Тахэн писал, что монголы «из всех зверей любят хорошего коня. Если они увидят хорошего коня, то рады предложить за него трех или четырех коней. Если он им достанется, они его холят».

Но время знаменитых монгольских лошадей минуло вместе с традиционной культурой монголов. По сравнению с международными скачками Надам не отличается высоким уровнем. Давно выведены другие, более резвые и выносливые породы. Только в своем упрямстве монгольская лошадь не имеет равных. Она выживает там, где другие гибнут, но, подобно культуре Внутренней Монголии, эти кони могут перенести бескормицу и отсутствие внимания, но не неволю. Когда большие табуны попадают в руки частников, те пытаются заниматься скрещиванием и улучшением породы. Когда табун общественный, эта цель теряется. Сейчас считается, что у каждого табунщика должны быть свои лошади. Предлагается норма в 75 голов на семью, а для улучшения породы создано Монгольское конное общество.

Только две загадки я не смог разгадать. Я часто думал, как могли люди, настолько подверженные действию алкоголя, достичь столь многого? Даже в годы высшей своей славы монголы были известными пьяницами. Казалось, Каракорум просто купался в винных парах. После известного богословского спора между ламами и несторианами Рубрук наблюдал, как священники обеих конфессий устроили совместную попойку, которая продолжалась остаток дня. От беседы с великим ханом Мунке у Рубрука осталось впечатление, что повелитель был пьян. Несмотря на это, монгольская средневековая политическая машина отлично работала, хотя даже сейчас заметно, что алкоголизм — одна из главных проблем страны.

Вторая загадка — когда и где сменился монгольский характер? Слово «маргааш», которое в монгольском языке означает «завтра», имеет и значение «не дождетесь». Жалобы на «маргаашизм» часто встречаются в отчетах советских работников о трудностях работы в современной Монголии. А ведь одной из характерных черт Монгольской империи была эффективность и надежность подданных. Монгольское войско выступало в поход точно в тот день, который был назначен за полгода до этого. Почтовая служба с миллионом запасных лошадей могла работать, только если все было подготовлено в срок.

Пожалуй, единственный ответ на эти загадки может крыться, опять-таки, в личности Чингисхана. Упорство, выносливость и искусство обращаться с лошадьми сами по себе не объясняют феномен Монгольской империи. И нельзя успехи монгольской армии списать на слабость соседей. Китай и великий Хорезм были сильными противниками. Успех Монгольской империи можно объяснить талантами Чингисхана, причем не только стратегическими. Во многих смыслах хан остается загадкой, несмотря на такой неоценимый источник, как «Сокровенное сказание монголов». Он был одним из величайших вождей мира. В 42 года он провозгласил себя вождем «всех, кто живет за войлочными стенами». Его детство было исполнено бед, а его союзники оказались настолько слабыми, что половину своей взрослой жизни он потратил на объединение ряда сравнительно крупных племен. Почти все события древней монгольской истории обусловлены решениями необразованного племенного вождя — он набирал себе помощников, создавал военную систему, гвардию, профессиональную конницу, личную стражу. На этом фундаменте он всего за двадцать лет построил здание империи.

Его талант полководца очевиден. О кампании против шаха Хорезма Лиддел Гарт писал:

В этих безукоризненно проведенных операциях мы видим все принципы ведения войны — целеустремленность, мобильность, надежность, концентрация и внезапность, — сплетенными в сеть Немезиды, в которую угодили обреченные войска шаха.

В вопросах гражданских построением огромной Монгольской империи занимались прямые наследники Чингисхана — его сыновья Угэдэй и Мунке. Но они основывались на принципах, которые заложил их отец, чьи изречения свели в сборники биликов, афоризмов. Этими максимами руководствовались каганы, 150 лет правившие Китаем, почти пятьсот лет Персией и два-три столетия — русскими степями. Это замечательные поучения вождя маленького племени, который, говорят, любил одеваться, как простой пастух.

Когда Рубрук находился в Каракоруме, Чингисхана уже почитали за бога. Францисканцы сочли богохульным письмо, которое передал хан Мунке для Людовика Французского и которое начиналось словами: «Это повеление Вечного Бога. Есть лишь один Бог на небе, есть лишь один повелитель на земле, Чингисхан. Это слово сына Божьего».

Семь с половиной столетий спустя священный ореол все еще окружает Отца Народа, освещая современный культ. В то лето, когда мы ехали через Хэнтэй и Хангай, собралась крупная конференция по толкованию спорных моментов «Сокровенного сказания». Для профессоров и знатных монголоведов, прибывших в Улан-Батор из Японии, Китая, Советского Союза, Соединенных Штатов и Европы, это была возможность обменяться соображениями о тонкостях языка, фольклора, этимологиях и толкованиях. Но для многих простых монголов конференция значила гораздо больше. Они увидели, что их герой, которым столь долго пренебрегали, получил международное признание и заслуженное место в истории. Среди прочих церемоний состоялось открытие каменного столпа, воздвигнутого на том месте, где неизвестный автор «Сказания» окончил свое повествование. Некоторые встреченные нами художники резали этот камень, ко времени нашего похода еще не законченный. Люди так радовались этому событию, что власти запретили проход к памятнику без особого разрешения. Запрет нарушали тысячи. У столпа собирались толпы многочисленнее, чем на государственных праздниках. Они в восторге окружали камень и обходили его по часовой стрелке, как обходят обо. На следующее утро они возвращались поодиночке, по двое или по трое и открыто молились изображению на колонне.

Это отличное доказательство чувств народа. А если бы нашли истинную могилу Чингисхана? Как народ повел бы себя? С одной стороны, есть ответ, основанный на советском образовании и стремлении Монголии приблизиться к цивилизованному миру. Пожалуй, начались бы археологические раскопки с составлением необходимой документации и тщательным изучением находок.

С другой стороны, реакция могла бы быть и мистической, если угодно, наподобие той, какой встретили японо-монгольскую археологическую экспедицию «Трех рек». Ученые пообещали не вести раскопок, исследовать только то, что на поверхности. Но что, если их сенсоры и локаторы нащупают подземную камеру с останками Чингисхана? Позволят ли монголы извлечь тело бога? Если да, это сделают они сами, и никто другой. И уважат ли современные монголы пожелание Отца Народа, позволят ли ему упокоиться на горе Бурхан-Халдун, как он сам того хотел? Поскитавшись вместе с аратами и ощутив ностальгию по Чингисхану, я уверен, что даже если могилу найдут и раскопают, это лишь добавит таинственности образу того, кто навсегда останется Великим Предком.

Фотографии

Великий праздник в честь восьмисотлетия со дня рождения Чингисхана на главной площади Улан-Батора

Поездка на вершину горы Бурхан-Халдун, которую Чингисхан дал обет почитать всю свою жизнь

Делгер Сайхан, конюх экспедиции

Ариунболд и Тим Северин (в кепке с козырьком) выезжают из главных ворот Эрдени-Дзу в начале экспедиции

Ламы дуют в раковины, призывая к молитве в Эрдени-Дзу

Лама перед монастырем Эрдени-Дзу, с недавнего времени снова действующим

Пожилые ламы, которым в 1930-е годы довелось пережить массовые антирелигиозные кампании, благословляют отправление экспедиции от их монастыря Эрдени-Дзу, старейшего в Монголии

Юный участник празднования в традиционном костюме на Великом дне рождения Чингисхана

Олзвой, заместитель министра иностранных дел Монголии, ручает Тиму Северину памятную медаль на церемонии отправления в монастыре Эрдени-Дзу

Поклонение изображению Чингисхана на каменной колонне, воздвигнутой в память о «Сокровенном сказании монголов»

Всадники, участвующие в Надомских скачках, должны проскакать расстояние, составляющее от восьми до шестнадцати километров

Герел и Ариунболд скачут вдоль стен Эрдени-Дзу

Скачем по просторам Хэнтэя в мае, направляясь к Бурхан-Халдун, где скрывался преследуемый соплеменниками Чингисхан

Дампилдорж соскребает мясо с обугленной головы овцы, чтобы позавтракать

Самга, шаманка или «старуха» в своем ритуальном облачении, обращающаяся с мольбой и вызывающая духов ветра, небес, воды и камня

Казахский охотник с орлом. Обычно вес взрослого орла составляет 13–14 фунтов

Тим Северин с аратом (пастухом), ставшим проводником экспедиции

Примечания

1

В книге «Современная история Монголии» Боуден пишет: «Возможно, во всей истории цивилизованного мира белых страниц меньше, чем в истории Монголии XIX века». — Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, примечания автора.

2

Здесь и далее цитируется по изданию: Плано Карпини. История монгалов, именуемых нами татарами. Перевод А. И. Малеина. — Примеч. ред.

3

По площади Монголия несколько больше (на 3 %), чем Аляска, а плотность населения в ней такая же, как в штате Невада.

4

Здесь и далее цитируется по изданию: Н. Пржевальский. Монголия и страна тангутов. Первое путешествие в Центральной Азии 1870–1873 гг. — Примеч. ред.

5

Некоторое представление о ее характере можно получить на основе того факта, что первое свое путешествие она совершала одна, а во втором ее сопровождал мистер Эдуард Галл, сотрудник китайской морской таможни, которого она называла «вспыльчивым человечком». Она вышла за него замуж.

6

Здесь и далее цитируется по изданию: Сокровенное сказание монголов (Монгольский обыденный сборник). Перевод С. А. Козина. — Примеч. ред.

7

Два венецианца, Никколо и Маттео Поло, добиравшиеся сушей ко двору Хубилая, внука Чингисхана, получили золотую пайцзу, которая должна была помочь им вернуться на родину. Они снова воспользовались пайцзой, когда отправились к Хубилаю во второй раз; в этом путешествии их сопровождал сын Никколо — Марко.

8

Оскорбление величия (фр.).

10

Здесь и далее цитируется по изданию: Гильом де Рубрук. Путешествие в Восточные страны. Перевод А. И. Малеина. — Примеч. ред.

Content

Тим Северин
Дорогами Чингисхана

Благодарности

Глава 1. В год Лошади

Глава 2. Сердце материка

Глава 3. Сокровенное сказание

Глава 4. Арат

Глава 5. Гора Священного Духа

Глава 6. Три игрища мужей

Глава 7. Эрдени-Дзу

Глава 8. Сотня запасных лошадей

Глава 9. Через горы Хангая

Глава 10. Скотоводы

Глава 11. Ламы Мандала

Глава 12. Мудрец

Глава 13. Охота с орлами

Глава 14. Черная Смерть

Глава 15. Шаманка

Глава 16. Вечный образ

Фотографии

Примечания