Барбара Картленд

Тень греха

Глава первая

1821

Негромко напевая, Селеста собирала персики.

Теплица примыкала к стене старого дома из красного кирпича, построенного еще в елизаветинские времена. Теплые солнечные лучи окрашивали тонкую нежную руку девушки в золотистый цвет.

Фрукты были мелкие — весной их не проредили.

Селеста еще помнила времена, когда на одно десертное блюдо из чудесного севрского фарфора, какими всегда пользовались в Монастыре, помещалось не больше четырех плодов.

Срезая бархатистую розовую кожицу золотым десертным ножом, отец обычно говорил: «Я так полагаю, крупные берегут для праздника?» — «Конечно! — отвечала мать с другого конца стола. — Старик Блосс ужасно огорчится, если не получит свой приз».

Так было каждый год, пока мама не ушла.

Селеста вздохнула и постаралась взять себя в руки: лучше об этом не думать.

Прогнав печальные мысли, она сняла с ветки и аккуратно уложила в корзину еще пару небольших, но восхитительно пахнущих персиков. Кому бы их отдать?

Вот эти шесть — миссис Оукс, страдающей артритом старушке, она будет очень рада. Еще полдюжины — малышу Билли Айвзу, который сломал ногу две недели назад. Вдова старика Блосса, живущая в самом конце деревни, будет рада не только гостинцам, но и возможности поболтать: ей очень одиноко после смерти мужа…

А остальное, после того как они с Наной наедятся до отвала, пойдет на восхитительный персиковый джем, который превосходно готовит старая служанка.

Правда, у них еще оставалось несколько горшочков с прошлого года, но не пропадать же добру?

Привстав на цыпочки, девушка потянулась к трем почти перезрелым персикам, висевшим на самом верху, когда из-за сломанной двери раздался негромкий густой голос:

— Какая премиленькая воровка!

Селеста удивленно оглянулась.

На пороге теплицы стоял джентльмен, пожалуй, самый элегантный из всех, кого она когда-либо видела.

Он был одет по последней моде: шейный платок, короткий однобортный сюртук с закругленными, расходящимися спереди полами и обтягивающие панталоны цвета шампанского. Мужчина выглядел слишком крупным для тесной низкой теплицы.

В руке он держал высокий цилиндр, волосы его словно слегка растрепал ветер (эту моду ввел в бытность свою регентом сам король), а необыкновенно глубокие проницательные глаза казались очень темными.

Никогда еще Селеста не видела мужчину столь привлекательного, столь необычного и в то же время столь циничного.

Растерявшись, она не нашлась что ответить; незнакомец же насмешливо заметил:

— Признайтесь, я поймал вас на месте преступления. Мне бы, однако, не хотелось отдавать под суд такую хорошенькую девушку. — Он помолчал, окинув Селесту оценивающим взглядом, отметив и ее нежную белую кожу, и синие глаза, слишком большие для маленького личика в форме сердца, и изящный тонкий носик, и свежие, пухлые алые губки, и продолжал: — За кражу имущества, стоимость которого превышает пять шиллингов, вас могут повесить или же, если вы избежите виселицы, сослать в Новый Южный Уэльс[1]. Весьма незавидная участь для столь очаровательной юной особы, не так ли?

— Кто… кто вы? — пролепетала Селеста, но, прежде чем она успела закончить, незнакомец добавил:

— Думаю, вам же будет лучше, если я сам выступлю в роли судьи. А посему, моя очаровательная злоумышленница, выношу вам приговор: вы заплатите за фрукты, столь беззастенчиво у меня украденные.

— Кто вы? Что вы такое говорите? — пробормотала, ничего не понимая и запинаясь, Селеста.

— Полагаю, эти вопросы должен задавать я, — заявил странный джентльмен.

Сделав два шага, он подошел ближе и внезапно, так, что девушка не успела понять, что происходит, обнял ее одной рукой, а другой взял за подбородок.

Губы его приблизились, и Селеста задрожала от страха. Ей бы полагалось оказать сопротивление и высвободиться, но ни того ни другого она почему-то не сделала.

До сих пор никто не целовал юную леди; она и не подозревала, какой пленительной силой обладают мужские губы, и лишь смутно ощутила его сильные руки и требовательные уста; все прочее оставалось за пределами ее сознания и понимания.

Девушка уступила внезапному натиску, и рука незнакомца напряглась, он завладел ее губами с еще большей настойчивостью…

Затем он отпустил Селесту столь же внезапно, как перед этим обнял.

Она издала сдавленный звук, который мог быть криком страха, если бы не замер еще в горле.

Глаза их встретились, и Селеста, замерев на мгновение, словно зачарованная, резко повернулась и бросилась прочь.

Подобрав легкие юбки, она в панике выскочила из теплицы и скрылась через пролом в стене, который вел из нижней части сада в верхнюю. Пробежав мимо кустов крыжовника и малины, Селеста нырнула в калитку.

Не останавливаясь, она пронеслась рядом с высокими рододендронами, которые всего лишь месяц назад цвели в полную силу, и свернула на дорожку, ведущую к Садовому коттеджу.

Захлопнув за собой дверь, девушка, задыхаясь, привалилась к ней спиной. Сердце билось так, словно там, снаружи, осталось что-то грозное и опасное.

— Это вы, душечка? — крикнула из кухни Нана, и ее голос, теплый и домашний, прозвучал мягко и успокаивающе.

— Д-да… Я… — выдавила, запнувшись, Селеста.

— Ланч будет готов через несколько минут.

— Хорошо. Я… я пойду умоюсь, — пробормотала девушка и медленно, словно во сне, поднялась по узкой дубовой лестнице на второй этаж, где помещалась ее маленькая спальня, сквозь раскрытое окно которой в дом проникал запах роз и сладковатый аромат жимолости.

Селеста устало опустилась на стул перед туалетным столиком и посмотрела в зеркало.

Как же так? Как это могло случиться?

Как получилось, что какой-то незнакомец самовольно поцеловал ее, а она не сделала ровным счетом ничего, чтобы его остановить?

Глядя на себя в зеркало, Селеста вдруг поняла, что странный господин, скорее всего, ошибся, приняв ее за деревенскую девушку.

Неудивительно: все утро она работала в саду с непокрытой головой и, с растрепанными летним ветерком волосами, никак не походила на благородную барышню.

К тому же ее старое платье село и сильно полиняло от бесчисленных стирок. Ни одна леди никогда не позволила бы себе надеть нечто подобное и уж тем паче находиться без сопровождения в огромном саду, бывшем частью земельных владений Монастыря.

И тем не менее, упрямо повторила про себя Селеста, он не имел никакого права так себя вести. Абсолютно никакого!

А в голове у нее билась одна и та же предательская мысль: «Так вот что такое поцелуй…»

Она и понятия не имела, что мужчина может быть столь сильным, а мужские губы — столь властными. Поразмыслив, Селеста попыталась разозлиться.

— Да как он смел? — прошептала она возмущенно, но злость, едва полыхнув, обернулась стыдом.

Нет-нет. Как она допустила такое? Почему позволила себе такую слабость, такое безволие?

И в чем его винить? Ведь он — мужчина, а мужчины, как ей постоянно твердили, всегда ведут себя подобным образом!

А вот для юной леди такое поведение недопустимо. Уступить насильнику и не закричать при этом, поддаться ему без сопротивления, без борьбы — значит проявить слабость характера, достойную осуждения и порицания!

И этот незнакомец… Кто он такой и что здесь делает?

Вопросов набралось слишком много, и все они оставались без ответа. В конце концов она вымыла руки в фарфоровом тазу на столике, поправила волосы и спустилась вниз.

Обедали Селеста и Нана в примыкавшей к кухне столовой, которая до того, как они перебрались в Садовый коттедж, служила кладовой.

Они поставили там буфет, небольшой обеденный стол орехового дерева и четыре стула с обитыми бархатом сиденьями, после чего помещение преобразилось и выглядело вполне достойно и даже элегантно.

— А нужна ли нам столовая? — спросила девушка, когда они переехали в коттедж.

— Я не допущу, чтобы вы ели в кухне, мисс Селеста, — твердо заявила Нана. — Мы, может быть, и бедные — кое-кто даже скажет, что нищие, — но пока я с вами, вы будете вести себя как леди. Этого желал бы и ваш отец.

— Я просто подумала, что так тебе было бы легче… — тихо сказала Селеста. — Меньше было бы хлопот.

— Вы — леди по рождению и воспитанию и вести себя будете, как положено леди, так что не спорьте!

Лишь усевшись за стол перед небольшим окном, выходившим в сад, который они с Наной разбили позади коттеджа, Селеста поняла — что-то случилось.

— В чем дело, Нана?

Они знали друг друга много лет, старая служанка присматривала за ней едва ли не с рождения, и Селеста с первого взгляда заметила, что Нана сильно чем-то обеспокоена. В голосе ее вдруг послышались резкие интонации, между бровями залегла глубокая складка.

— Ешьте! — сердито буркнула Нана.

Это могло означать лишь одно: дело по-настоящему серьезное.

Старая служанка полагала (и со временем в этом отношении у нее сложилась целая теория), что принимать пищу следует только в состоянии душевного покоя, нарушение которого чревато несварением желудка.

Селеста с детства помнила, как Нана никогда не бранила ее за столом и придерживала неприятные известия до тех пор, пока она не ложилась в постель.

Поданные кушанья не отличались изысканностью, но приготовлены были искусно и с душой. Дополняли их свежие овощи, собранные в огороде рано утром.

— Расскажи, Нана, — вкрадчиво попросила она, но служанка упрямо покачала головой:

— Сначала съешьте то, что вам подали, а потом уж и тревожиться будете. На это времени всегда хватит.

С этими словами она вышла из комнаты, а Селеста, улыбнувшись, придвинула поближе серебряный поднос с фарфоровой тарелкой.

В Садовый коттедж перекочевало немало подобных сокровищ, и Нана так высказалась по этому поводу: «Какой толк оставлять все крысам да мышам? Мастеру Джайлсу дела до них нет, а вам среди батюшкиных вещей приятней будет».

«Если Джайлс захочет, я всегда смогу их вернуть», — добавила в утешение себе Селеста.

Когда брат сказал, что им с Наной нужно уйти из Монастыря, поскольку у него нет денег на прислугу, Селеста естественным образом предположила, что переберется в Садовый коттедж, где долгие годы жил старик Блосс.

А вот Нана отнеслась к такому решению неодобрительно, встретив его недовольным ворчанием.

— Где ж такое видано, чтобы леди жила как работница? Уж и не представляю, что сказал бы ваш батюшка.

«Папа бы этого не допустил», — только и подумала Селеста.

Да и кто бы мог представить, что Джайлс, унаследовавший титул барона и небольшое родительское состояние, поведет себя настолько безрассудно?

И все из-за человека, известного как лорд Кроуторн.

Она хорошо помнила тот день, когда Джайлс впервые упомянул о нем.

Брат приехал в имение со своими новыми веселыми друзьями из Лондона, и прислуга сбилась с ног, стараясь оказать гостям тот прием, которого требовал молодой хозяин.

За время пребывания в столице у Джайлса появились грандиозные идеи. Ему требовалось больше слуг, поскольку из бедняги Бейтсона уже, по его выражению, «песок сыпался» и с новыми обязанностями тот никак не справлялся. Лакеи, которых Джайлс привез из Лондона, относились к местной прислуге высокомерно и с очевидным пренебрежением, ведя себя излишне вольно. К тому же, по мнению Наны, они пили слишком много эля.

Тогда, год назад, еще до приезда гостей, у Джайлса состоялся разговор с сестрой. Прежде всего она узнала, что о ее присутствии на вечеринке или даже появлении за столом не может быть и речи, поскольку ей еще не исполнилось и семнадцати.

— Ты слишком юна, — объяснил Джайлс. — Кроме того, это не простая вечеринка: на нее приглашены люди с изысканным вкусом. Его светлости именно такие и нравятся.

— Его светлости? Это твой новый друг? — спросила Селеста.

— Ну не совсем друг, — ухмыльнулся Джайлс, — хотя мне и хотелось бы так думать.

Он намного старше и очень добр ко мне.

— Добр? В чем же?

— Он все мне показал, ввел в самые лучшие клубы и, если уж на то пошло, научил играть.

— Играть?!

— Ты думаешь, я буду вести такую же жизнь, как отец? — обиженно спросил Джайлс. — Во-первых, наше имение не настолько велико, чтобы заниматься им постоянно, а во-вторых, зачем мне деревня, если я вполне могу жить в Лондоне?

— Но ведь раньше тебе нравилось в деревне! — попыталась возразить Селеста. — Ты же сам говорил, что один день на охоте лучше ста вечеринок!

— Тогда я еще не понимал, что такое настоящая вечеринка! — восторженно воскликнул Джайлс. — Видела бы ты, в каких местах я побывал с его светлостью! — Он вдруг рассмеялся. — Нет, тебе лучше не видеть. Но вот что я скажу, сестричка: в Лондон я попал зеленым юнцом, а сейчас становлюсь одним из тех, кого называют столпами моды.

— Ты поэтому такой счастливый?

— Я живу и радуюсь жизни. Жаль только, денег не хватает. Это единственная помеха. — Он помолчал, потом добавил: — Рано или поздно мне улыбнется удача, и тогда…

— Ох, Джайлс, пожалуйста, будь осторожен! — взмолилась Селеста, но брат ее уже не слушал.

Пока гости обедали в обшитом дубом холле, она тайком наблюдала за ними с балкона, притаившись за дубовой панелью.

Всего их было человек тридцать. Селеста и не подозревала, что женщины могут быть такими вызывающе красивыми и носить вечерние платья с таким глубоким вырезом.

Она даже покраснела, осознав, сколь откровенны такие наряды, а потом решила, что судить об их внешности следует не с высоты галереи, а оттуда, снизу.

За одной переменой блюд следовала другая, привезенные из Лондона вина лились рекой, и голоса звучали все громче и веселее.

А потом пришла Нана и увела ее с балкона.

— Не следует вам, мисс Селеста, смотреть на такое, — строго заявила старая служанка. — А мастеру Джайлсу должно быть стыдно за то, что он привел в дом этих женщин.

— И чем же они плохи?

Но Нана только поджала губы и покачала головой так осуждающе, что Селеста замолчала и уже ни о чем больше не спрашивала.

Рассмотреть лорда Кроуторна ей так и не удалось — Джайлс посадил его светлость во главе стола, так что с галереи была видна только спина гостя.

И все же девушка успела заметить, что волосы у него на затылке немного поредели, а в аккуратно уложенных локонах мелькают седые прядки.

Она надеялась увидеть его на следующий день, но он уехал рано — не потому, поспешно добавил Джайлс, что ему у них не понравилось, а потому что его лошадь выступала на скачках в Эпсоме.

Остальные гости тоже надолго не задержались и вернулись в столицу раньше, чем ожидала Селеста.

— Когда приедешь? — спросила она у брата.

— Когда больше некуда будет деться. На следующей неделе поеду в Ньюмаркет, погощу у Хьюберта, а потом, еще через неделю, — в Йорк: у Фредди грандиозные планы по части развлечений.

— Я рада, что ты не скучаешь, — со всей возможной искренностью сказала Селеста.

— Признаюсь, никогда еще так не веселился! — воскликнул Джайлс. — Вот только… Он не договорил.

— Только — что? — спросила Селеста.

— Все так дорого! — вздохнул Джайлс. — Но его светлость говорит, что судьба благоволит смелым и решительным, и я ему верю.

Селеста не видела брата целых полгода. Однажды, приехав в Монастырь, он снял со стен почти все картины и объявил, что намерен закрыть дом.

— Не понимаю, как ты умудряешься тратить столько денег! — сердито воскликнул Джайлс, когда Селеста показала ему счета.

— Мы уже уволили всех молодых слуг, когда получили твое письмо три месяца назад, — заметила она, с тревогой наблюдая за братом. — Ты не можешь выгнать старика Бейтсона и миссис Хопкинс, они служат у нас больше сорока лет.

— Здесь не благотворительное заведение, — буркнул Джайлс.

Селеста твердо посмотрела на него. За последний год брат изменился до неузнаваемости: лицо его осунулось, черты заострились, а в глазах и в очертаниях рта появилось что-то неприятное.

— Ты в трудном положении? — озабоченно спросила она. — У тебя нет денег?

— Я практически на мели, — грубовато бросил он. — Надеюсь, кое-что принесут картины.

— Ты собираешься их продать?

— Конечно собираюсь! Надо же где-то раздобыть денег.

— Но, Джайлс… Это же часть нашей истории, папа всегда так говорил. Картины на протяжении поколений переходили от отца к сыну. Их нельзя продавать!

— Ради бога, перестань ныть! — оборвал ее Джайлс. — У меня и так забот хватает, а тут ты еще пристаешь с какими-то древними, заплесневелыми холстами, которые только зря занимают место! Да на них уже давно никто внимания не обращает! Говорю тебе: мне нужны деньги. Я хочу развлекаться! Есть в этой развалине еще хоть что-нибудь на продажу?

Он прошел по дому, заглядывая во все комнаты, громко все понося и проклиная.

Монастырь был прекрасен — Селеста считала его самым красивым домом в мире, но отец оставил имение практически в том же состоянии, в каком принял, и старая мебель никого уже не интересовала.

Комоды времен короля Якова, длинные и узкие обеденные столы, резные дубовые стулья прекрасно сочетались со старинными многостворчатыми окнами, дубовыми панелями и потолочной лепниной, но не отличались изысканностью, и продать их по приемлемой цене не представлялось возможным. Бархатные портьеры, обтянутые дамасским шелком кресла и массивные резные кровати почти ничего не стоили вне привычного окружения, с которым они сочетались столь гармонично.

В конце концов Джайлс уехал с картинами и кое-какими золотыми украшениями, которыми, как помнила Селеста, родители пользовались лишь в исключительных случаях.

Кроме того, брат прихватил серебряные блюда с фамильным гербом Роксли, изготовленные во времена Карла II. Из серванта их доставали редко: в имении недоставало слуг, чтобы чистить серебро. Перед отъездом Джайлс отдал особые распоряжения: уволить садовников и отправить в отставку старика Блосса, жить которому отныне надлежало в домишке на краю деревни.

Миссис Хопкинс и Бейтсон получили скромное содержание, а Селесту и Нану ждал переезд в Садовый коттедж.

С тех пор от Джайлса не было никаких известий.

К счастью, Селеста имела свой собственный, хотя и небольшой доход: бабушка оставила обоим внукам небольшое наследство, в котором доля Селесты составляла около пятидесяти фунтов в год.

Денег этих ей и Нане вполне хватало на самое необходимое, поскольку им не приходилось оплачивать съемное жилье. Разумеется, на такие пустяки, как платья, шляпки, обувь и прочее, оставались сущие крохи, а потому все это считалось роскошью.

— Как хорошо, что мне много не надо, — говаривала Селеста.

Гораздо больше отсутствие модных нарядов огорчало старую служанку.

— А ради кого мне здесь наряжаться? — спрашивала Селеста.

На этот вопрос у Наны ответа не было.

«Что же так расстроило ее теперь?» — спрашивала себя девушка, заканчивая ланч.

Вообще-то она подумывала рассказать служанке о странном незнакомце, столь непочтительно обошедшемся с ней в теплице, но как объяснить собственное свое предосудительное поведение? В конце концов Селеста сочла за лучшее просто промолчать.

— Я приготовила вам чашку кофе, — сказала Нана, возвратившись в столовую, — и думаю, вы могли бы съесть персик. Куда вы их положили?

— Я оставила персики в теплице, — быстро ответила девушка. — Там еще не все собрано.

— Тогда съедите один за ужином.

Нана поставила перед юной хозяйкой кофе и, выпрямившись, сложила руки на белом фартуке.

— Так что же все-таки случилось? — мягко спросила Селеста.

— С полчаса назад заходил мистер Коппл, принес газету. Он рассказал…

Селеста с терпеливой улыбкой ждала продолжения.

Мистер Коппл, местный почтальон, был также известен как разносчик всевозможных новостей и слухов. Он не только знал обо всем, что происходило в деревне Роксли, но и не отказывал себе в удовольствии рассказать об услышанном едва ли не раньше, чем успевало произойти само событие.

Хотя Нана и считала излишней роскошью «Морнинг пост», которую, следуя примеру отца, продолжала выписывать Селеста, день, когда мистер Коппл не находил повода постучаться в дверь коттеджа, выдавался на редкость скучным.

— Так какое же несчастье постигло нашу деревню? — спросила Селеста, не дождавшись от служанки продолжения.

— Я, конечно, этому не верю… — заговорила Нана. — Такого и быть не может… Но… мистер Коппл сказал, что в Монастырь прибыл некий джентльмен с целой каретой слуг и что поместье теперь вроде бы принадлежит ему.

— Джентльмен? — едва слышно повторила Селеста. — Кто же он такой? И как может быть, чтобы Монастырь принадлежал ему?

— Мистер Коппл говорит, — тут Нана понизила голос, — что мастер Джайлс проиграл его в карты.

— Не верю! — Селеста порывисто поднялась из-за стола. — Быть того не может! Это неправда!

— Вот и я то же самое сказала, но точно известно, что джентльмен этот уже здесь, а вечером ждут еще слуг.

Селеста поднесла руку ко лбу.

Поверить в такое было невозможно, но в глубине души она давно подозревала, что брат, проигравшись в пух и прах, мог пожертвовать имением.

— Как же так? — прошептала она. — Как он мог?

Монастырь, в котором Роксли жили пять сотен лет, всегда представлялся ей самым чудесным местом на всем белом свете. Имение было их домом, ее и Джайлса.

Как же он мог взять и просто проиграть его в карты? Как мог столь мало ценить родной дом, чтобы, уже оголив стены, продать теперь и само поместье?

— Здесь наверняка какая-то ошибка, — сказала она.

— Надеюсь, что так, — вздохнула Нана. — Надеюсь…

— И как же зовут того джентльмена, что владеет теперь имением? — спросила Селеста.

Впрочем, еще не услышав ответа, она уже знала его.

— Мистер Коппл не вполне уверен, но думает…

Договорить ей не дал внезапный стук в дверь.

Стучали сильно, так сильно, что, казалось, задрожали сами стены.

— Кто бы это мог быть? — пробормотала Нана. — Если снова кто-то из тех богомерзких мальчишек, то уж я им все выскажу. Знают же, что приходить надо к задней двери!

С этими словами добрая женщина поспешила из столовой в тесную прихожую. Селеста же, ощутив вдруг непонятную слабость в ногах, опустилась на тот самый стул, с которого только что поднялась.

Она уже поняла, что встретилась с новым владельцем имения, который, очевидно, принял ее по ошибке за дочь одного из работников и обошелся с ней с той фамильярностью, коей заслуживал ее вид.

Селеста прислушалась к доносившимся из прихожей голосам. Нана скоро вернулась, причем с корзинкой персиков, той самой, что сама же Селеста оставила в теплице.

— Вот уж верно ничего не понимаю!

— Кто это был?

— Грум из Монастыря. Подает мне корзинку и говорит, что, мол, его светлость свидетельствует свое почтение и выражает надежду, что мисс Селеста Роксли окажет ему честь, приняв его сегодня в три часа пополудни.

— Нет-нет! — воскликнула Селеста в волнении. — Я не могу его принять!

Голос ее, прозвучавший непривычно громко, зазвенел между стенами столовой, к немалому удивлению Наны.

— И что только его светлость делал с персиками? Не знаю. Но в любом случае, дорогуша, принять его придется. И вы его примете, так я груму и сказала.

— Я не могу! — в отчаянии повторила Селеста. — Ты не понимаешь. Я… я не могу его принять.

— Не знаю, что на вас нашло, — резко, как будто разговаривала с пятилетней девочкой, сказала Нана, — а только его светлость ведет себя как должно. По всем правилам ему и положено вас повидать. Если уж на то пошло, иначе и быть не может.

— Ты спросила его имя? — едва слышно проговорила девушка.

— Конечно, уж я-то знаю, как себя вести. Осведомилась у грума да и объяснила, что мы, мол, только сейчас про приезд его светлости и проведали. А он отвечает, что хозяин его — достопочтенный граф Мелтам. Я его поблагодарила, а потом сказала, что мисс Селеста Роксли будет рада принять его светлость в указанное время.

Селеста не нашлась что ответить, поскольку ожидала услышать совсем другое имя.

Нана же, приняв молчание за знак согласия, задумчиво продолжала:

— По-моему, я про него слышала. Не его ли имя часто поминается в той газете, что вы читаете?

— Он постоянно при короле, — прошептала Селеста.

— Да, из тех щеголей, с которыми его величество в бытность свою регентом развлекался в Карлтон-Хаусе.

— Его светлость — человек уважаемый, знатный и очень богатый, — добавила Селеста. — Род Мелтамов весьма известен в Дербишире.

Я видела их поместье на картинке.

— Тогда зачем им Монастырь?

Селеста помедлила с ответом, но удержаться не смогла:

— Ох, Нана, Нана! Неужели все так и есть? Как можно было проиграть имение? Как можно поступить столь безрассудно?

— Что делает мастер Джайлс, разумному объяснению не поддается, — вздохнула Нана и, понизив голос, добавила: — А ведь таким был милым мальчиком…

С этими словами старая служанка вышла из столовой, опустив голову и пряча слезы.

Нана всегда любила Джайлса и питала к нему почти рабскую привязанность, чем крайне раздражала молодого хозяина.

— Убери от меня эту старуху! — не раз говорил он сестре. — Я не ребенок, чтобы со мной нянчились!

Но Нана продолжала любить его и неизменно называла «мой малыш». Даже после рождения Селесты Джайлс занимал в ее сердце первое место.

«Вот так же было и с мамой», — с горечью думала девушка, когда позволяла себе вспоминать ее. Приходя в детскую, та всегда в первую очередь смотрела на сына, и лицо ее, когда она брала Джайлса на руки, озарялось счастливой улыбкой.

Он всегда был любимчиком, всегда получал лишнюю конфету, ему доставался последний поцелуй на ночь. При этом он вовсе не нуждался в любви так, как нуждалась в ней Селеста.

Оттого ли, что был мальчиком, или оттого, что в его сердце не нашлось места для этого светлого чувства?

Джайлс всегда отличался непоседливостью, ему хотелось приключений, чего-то нового, тогда как Селеста довольствовалась тем, что у нее было, и наслаждалась спокойной жизнью дома.

Девушка так долго стояла в столовой, что Нана даже вернулась узнать, не случилось ли чего. Покрасневшие глаза выдавали ее состояние.

— Пойдите наверх, мисс Селеста, — укоризненно, как всегда, когда что-то расстраивало ее, сказала служанка. — Я вам приготовила белое муслиновое платье, его и наденете. И, бога ради, сделайте что-нибудь с волосами, а то выглядите, будто сорванец какой.

— Не думаю, что все это так уж важно, — ответила Селеста.

— Очень даже важно, — перебила ее Нана. — Его светлость должен относиться к вам с уважением. И помните, что мы живем теперь на его земле, и он имеет полное право нас отсюда выгнать.

— Выгнать? — изумилась Селеста.

Об этом она даже не подумала. Но, конечно, если Джайлс и впрямь проиграл Монастырь с его тысячью акров земли графу Мелтаму, то и Садовый коттедж теперь принадлежит ему.

— Он, конечно, пожелает, чтобы мы остались. Я в этом уверена, — пробормотала она голосом, которому как раз уверенности-то и недоставало.

— Так покажитесь ему в лучшем виде, — сказала Нана. — Конечно, ни один джентльмен не посмеет оставить вас без крыши над головой, но от этих картежников всего можно ждать… — Она помолчала немного, потом добавила: — И имейте в виду, дорогуша, что я не только ваша служанка, но и компаньонка.

— Компаньонка?

— Я так сказала, и так оно есть. И вы, мисс Селеста, не хуже меня знаете, что юной леди вашего возраста жить здесь одной не полагается.

— Хочешь сказать, — с улыбкой заметила девушка, — что ты должна будешь сидеть в гостиной, пока я принимаю его светлость?

— Нет, так далеко мы заходить не будем, — ответила Нана, — но вы можете сказать ему, что ваш батюшка рассчитывал на меня именно как на вашу дуэнью, которой можно доверять.

Селеста едва не рассмеялась: Нана, когда требовалось, могла напустить на себя очень важный вид.

В то же время она прекрасно понимала, что графу Мелтаму, принявшему ее за деревенскую простушку, вряд ли есть дело до того, имеется у нее компаньонка или нет, и что даже присутствие последней хоть как-то на него подействует.

Желая показать новому хозяину поместья, как сильно он ошибся, приняв ее не за ту, кто она есть на самом деле, Селеста уделила своей внешности небывалое внимание.

Приготовленное Наной муслиновое платье не отличалось изысканностью, но было чистым и опрятным, а то, что оно давно вышло из моды, нисколько не беспокоило девушку.

Приведя в порядок волосы и надев цепочку с медальоном, который она с детства носила на шее, Селеста преобразилась. Она уже мало чем напоминала ту девушку с растрепанными ветром кудрями, которую его светлость застал врасплох в теплице.

Она также с удовольствием отметила, что их скромная гостиная, которую Нана порой называла салоном, выглядит мило и очень уютно. Одно из двух окон выходило в сад на солнечную сторону, а другое — на дорогу, рядом с которой стоял коттедж. Яркие ситцевые занавески удачно гармонировали с потолочными балками и кирпичным камином, в котором лежало несколько поленьев. Диван и кресла сюда перевезли из имения, стены украшали портреты членов семейства Роксли, главным образом детей. Джайлс оставил их, посчитав, что они ничего не стоят.

Накануне Селеста срезала несколько роз, которые стояли теперь в двух старинных вазах, наполняя комнату своими ароматами.

Расстеленные на полированном деревянном полу персидские ковры в замысловатых узорах выглядели изрядно потертыми, но все же сохранили остатки былой красоты.

Приятная комната, достойная скромной юной леди.

Услышав, что к дому подъехала карета, Селеста взглянула на стоявшие на каминной полке часы. Они показывали без двух минут три.

— Его светлость во всем своем великолепии, — пробормотала она.

Может быть, поняв свою утреннюю ошибку, он хотя бы принесет запоздалые извинения?

Селеста услышала, как Нана открыла дверь, и почувствовала, что сердце колотится сильнее обычного. В то же время ее охватила странная робость, которой она никогда еще не испытывала.

Она не хотела встречаться с человеком, столь бесцеремонно одарившим ее первым в жизни поцелуем, с тем, кто неизвестно каким образом по непонятной причине словно загипнотизировал ее, лишив желания и способности сопротивляться.

Сама того не замечая, Селеста сжала кулачки и напряглась. Дверь гостиной распахнулась.

— Граф Мелтам! — торжественно объявила Нана.

Он вошел в комнату — огромный, властный, подавляющий своим присутствием. Лишь теперь Селеста обратила внимание на то, какие широкие у него плечи, какая грация и непоколебимая самоуверенность ощущаются в каждом его движении.

Она не забыла ни глубоких циничных складок в уголках рта, ни пронзительного цепкого взгляда, ухватившего, казалось, каждую деталь ее внешности.

Селеста встретила гостя почтительным реверансом и лишь усилием воли заставила себя поднять голову.

— К вашим услугам, мисс Роксли.

Язык тоже повиновался ей не сразу.

— Садитесь, пожалуйста, милорд.

— Благодарю вас. — Он опустился в массивное с выгнутой спинкой кресло и посмотрел на Селесту, которая села на самый краешек стула, изо всех сил стараясь держаться естественно.

— О том, что вы проживаете в имении, я узнал совсем недавно, — начал граф. — Ваш брат, руководствуясь какими-то своими мотивами, не поставил меня об этом в известность.

— Правда ли, — едва слышно спросила она, — что Монастырь теперь… ваш?

— Да, правда. Две недели назад я выиграл его в карты у вашего брата, — ответил граф. — Ничего другого, как я понимаю, он поставить не мог.

Селеста прикусила губу, едва удержав готовые вырваться горькие слова.

— Для вас эта новость стала, должно быть, потрясением, ведь до сегодняшнего утра вы даже не догадывались о случившемся, не так ли?

Девушка почувствовала, как полыхнули жаром щеки.

— Нет, милорд. Я не получала вестей от брата.

— В таком случае вы, несомненно, потрясены.

— Но зачем вам Монастырь? — уже не выбирая слов, спросила Селеста. — У вас есть собственный дом. Дом, как я читала, прекрасный, великолепный. Наше имение вам ни к чему.

— Я подумал, что оно мне пригодится, поскольку находится неподалеку от Лондона. Мелтам-Хаус, как вы совершенно справедливо заметили, великолепен, и у меня есть все основания гордиться им, но дорога туда занимает два дня, а сюда легко доехать от Сент-Джеймсского дворца. К тому же Монастырь расположен на пути в Дувр, что тоже может оказаться весьма кстати.

Граф произнес это с ленивым равнодушием, и Селеста стиснула зубы, чтобы не расплакаться. Для него Монастырь ничего не значит, сказала она себе. Он даже не понимает, что прервал традицию наследования, существовавшую на протяжении пяти столетий.

— Желаете ли вы, чтобы я… уехала? — спросила она после затянувшейся паузы.

— Думаю, вам следует объяснить мне ваши нынешние обстоятельства, — ответил граф. — Как я уже сказал, мисс Роксли, ваш брат не соизволил уведомить меня ни о том, что вы живете здесь, в Садовом коттедже, ни о том, в какой мере зависите от него.

— Мои обстоятельства вряд ли представляют интерес для вашей светлости, — гордо объявила Селеста.

— Напротив, — возразил он. — Ваш брат, насколько я понимаю, оставил вам мало денег или не оставил их вообще, и я, чувствуя свою ответственность, должен ясно представлять себе ваше положение.

— Нам есть на что жить, — едва слышно пробормотала девушка.

— Какими именно средствами вы располагаете? — осведомился граф.

— Как это может вас касаться? — прошептала она.

— Возможно, мне нужно определить, сколько вы в состоянии платить за проживание здесь.

Селеста посмотрела ему в глаза и поняла вдруг, что граф, по каким-то своим причинам, намерен добиться от нее правды, и ей не остается ничего, как только подчиниться его желанию.

— Моя бабушка, — тихо сказала она, — оставила мне некоторую сумму, доход от которой составляет примерно пятьдесят фунтов в год.

— И это все, чем вы располагаете?

— Этого вполне достаточно.

— Большинство женщин вашего возраста и внешности не согласились бы с вами.

— В таком случае, милорд, я — исключение.

— Видимо, так оно и есть, — с долей сарказма заметил граф, — если только вы не рассчитываете на скорое замужество. Вы обручены?

— Нет!

— Но кавалеры, конечно, обивают ваш порог и торопят с решением?

— У меня нет никаких кавалеров.

Его губы дрогнули в улыбке.

— Вы же не думаете, что я поверю этим вашим словам.

— Вам придется поверить, потому что так оно и есть.

— Что же такое случилось со всеми джентльменами в Кенте? Неужели они ослепли?

Она промолчала, и граф, не дождавшись ответа, спросил:

— Почему вы живете одна, с единственной служанкой? Разве вам не нужна дуэнья? Разве нет друзей, у которых вы могли бы остановиться?

— Нана постоянно твердит, что в ее силах позаботиться обо мне должным образом.

— Не думаю, что ваша служанка соответствует строгим требованиям этикета. Итак, я повторяю свой вопрос. Есть ли на свете кто-то, кто мог бы вас принять?

— Нет. Никого.

— Почему?

— Полагаю, милорд, это исключительно мое личное дело.

— Будет вам, мисс Роксли. Как я уже сказал, на мне лежит определенная ответственность по отношению к вам. Вы живете в моем поместье, и уехать вам некуда. — Он выдержал небольшую паузу и продолжил неторопливо, словно размышляя вслух: — Вы не настолько невинны, чтобы не понимать, какие пойдут слухи, если вы останетесь в Садовом коттедже, тогда как я буду находиться в Монастыре.

Секунду-другую Селеста недоуменно смотрела на гостя, а когда поняла, о чем идет речь, заметно порозовела.

— Вы… вы имеете в виду…

— …именно то, что вы и предполагаете, — закончил за нее граф.

— Но это же нелепо! — воскликнула, поднимаясь со стула, Селеста. Не сознавая, что делает, она прошлась по комнате и остановилась у окна с видом на сад. — Вам не стоит беспокоиться, милорд. Уверяю вас, что бы я ни сделала, в этой части света никто не удивится. Более того, никто даже ничего не заметит.

От графа не укрылась прозвучавшая в ее голосе нотка горечи.

— Думаю, — сказал он, помолчав, — вам придется разъяснить это заявление.

— Не вижу причин что-либо разъяснять, — отрезала Селеста и, повернувшись, посмотрела на графа: — Пожалуйста, милорд, позвольте нам с Наной остаться здесь! Мы не доставим вам никаких неудобств. Вы даже можете забыть о нашем существовании. Как ни прискорбно, нам действительно некуда пойти, а оплачивать жилье, снимая его где-то еще, мне не по силам. Пожалуйста, коль уж вы богаты и у вас столько всего есть, проявите… щедрость.

Голос ее дрогнул, и все же ей, видимо, не удалось растрогать гостя, чье лицо сохраняло прежнее бесстрастное выражение.

Казалось, больше, чем слова, его занимали ее глаза и губы.

— Возможно, я и откликнусь на вашу просьбу, — проговорил он наконец, — но, разумеется, сначала мне нужно узнать все подробности вашего положения.

Селеста снова отвернулась.

— Что ж, не расскажу я — найдутся другие, кто сделает это с большим удовольствием. — Она вздохнула. — Четыре года назад моя… мать сбежала с… соседом.

Граф удивленно вскинул брови.

— Могу ли спросить, как звали этого соседа?

— Его звали… маркиз Герон, — глядя в окно, ответила Селеста.

— Боже мой! А ваша мать… ее зовут Элейн?

— Да.

— Я, разумеется, встречал ее, но не представлял, что она жила здесь и что у нее есть дочь. — Селеста никак не откликнулась, и граф, пожав плечами, продолжал: — Итак, местное общество отвергло вас из-за матери.

— Конечно. — В голосе девушки прозвучала жесткая нотка. — Как вы не понимаете? Я же могла пагубно повлиять на сверстниц или соблазнить их братьев!

— Следует ли понимать это так, что общество заставило вас страдать из-за того, в чем вы нисколько не повинны?

— Как говорит Нана, у старых грехов длинные тени.

Глава вторая

— Ваша мать — очень красивая женщина, — произнес после недолгой паузы граф.

Селеста промолчала.

— Я хорошо помню, какие ходили слухи, когда она сбежала с маркизом Героном. Они очень любили и по сию пору любят друг друга.

— Мы тоже любили ее…

Признание далось Селесте с трудом, и за ним стояла глубокая, давняя боль.

— Понимаю ваши чувства, — заметил граф, — но полагаю, что ваша мать, как и многие женщины до нее, посчитала, что ради любимого мужчины можно пожертвовать всем миром. — Селеста вновь промолчала, и он добавил: — Когда-нибудь вы сами полюбите и тогда сможете понять ее.

— Этого не будет! Никогда! — твердо, с непривычной для нее резкостью возразила девушка и, возвратившись к камину, села напротив гостя. — В этом и заключается одна из причин, — продолжала она бесстрастным тоном, что, по-видимому, стоило ей немалых усилий, — почему я умоляю вашу светлость позволить мне остаться здесь.

— До конца жизни? — спросил граф с улыбкой, в которой Селеста услышала только насмешку.

— До конца жизни! — решительно подтвердила она.

— Вы шутите! — воскликнул граф. — Рано или поздно вы поймете, что даже несчастье — если это можно так назвать — не бывает вечным. И тогда вы выйдете замуж за того, кого полюбите, и станете, в чем я ничуть не сомневаюсь, прекрасной супругой.

— Мне не подобает спорить с вашей светлостью, но уверяю вас, я никогда не выйду замуж и никогда ни в кого не влюблюсь! — заявила Селеста.

В голосе ее прозвучала искренняя уверенность и твердая решимость.

— Полагаю, вы слишком умны, чтобы давать обещания, которые позднее опровергнет само время, — ответил граф.

Селеста нетерпеливо дернула плечами, и он продолжал:

— Я понимаю: вы были ребенком и не могли понять мотивы поведения вашей матери. Уйдя от вашего отца, она дала повод для скандала. Но я, как человек посторонний, нахожу для нее некоторые оправдания.

— Вы можете ничего мне не объяснять, — сказала Селеста.

— Да, но я хочу объяснить кое-что себе самому, — возразил граф. — Я знаю маркиза Герона много лет, фактически с детства, хотя он значительно старше меня. У него есть, как вам, вероятно, известно, жена, которая уже давно и неизлечимо больна: ее поразило безумие. Вот почему ваша мать и маркиз не могут вступить в брак даже после смерти вашего отца.

Не желая слушать, что еще скажет гость, Селеста отвернулась к пустому камину.

— Полагаю, у ваших родителей была большая разница в возрасте, — безжалостно продолжал граф. — Сколько было вашему отцу, когда он умер?

— Он… он умер в шестьдесят семь, — неохотно ответила Селеста.

— Спрашивать о возрасте леди не принято, — по губам графа скользнула циничная усмешка, — но, думаю, я не сильно ошибусь в расчетах, если предположу, что ваш отец был старше вашей матери по меньшей мере лет на двадцать пять.

— Тем не менее они поженились и жили счастливо и в согласии.

Сама того не желая, Селеста втянулась в спор, откликаясь на каждую фразу гостя.

— Даже если люди счастливы, это далеко не всегда означает, что они страстно влюблены друг в друга, а любовь, позвольте вас заверить, для некоторых экстаз и сокрушительная сила, сопротивляться которой невозможно.

— Вы пытаетесь оправдать мою мать, — снова не выдержала Селеста. — Не знаю, зачем вам это нужно, если только вы не намерены освободить от ответственности того, кто соблазнил ее и увел из дома.

— Я вижу, вам ее очень недостает, — мягко заметил граф. — Вы скучаете по ней.

— Уже не скучаю, — возразила девушка, — но хочу, чтобы вы поняли: я никогда не позволю вовлечь себя в нечто подобное. Я никогда не поступлю так, как поступила она, никогда не принесу горя другим и не допущу, чтобы посторонние глумились и потешались надо мной. — Произнеся сей страстный монолог, она посмотрела на гостя и, переведя дыхание, закончила уже спокойнее: — Вот почему я прошу вашу светлость верить, что если вы дозволите мне остаться в Садовом коттедже, то я останусь здесь до конца жизни.

— В данных обстоятельствах мне, похоже, ничего другого и не остается.

— Значит, нам с Наной можно остаться?

— Если вам так угодно.

Граф поднялся.

— Но, как вы уже знаете, я никогда ничего не даю просто так, не взяв ничего взамен. Поэтому, разрешая вам остаться в Садовом коттедже, я хочу попросить об ответной услуге.

Селеста мгновенно насторожилась и опасливо посмотрела на него.

Выдержав небольшую паузу и словно наслаждаясь ее испугом, он продолжал:

— Вы пообедаете сегодня со мной.

— Хотите, чтобы я… пообедала с вами? — недоверчиво переспросила Селеста.

— У Монастыря долгая и богатая история, которую я хотел бы узнать получше. Полагаю, никто, кроме вас, не сможет познакомить меня с легендами прошлого, рассказать о потайных ходах и убежищах[2], которых здесь, я уверен, великое множество.

— Откуда вы знаете, что они здесь есть? — спросила Селеста.

— Мне говорили, что все сведения о таких ходах и убежищах передаются из поколения в поколение, от одного хозяина имения другому, и знают о них только ближайшие его родственники.

— Роксли владеют Монастырем на протяжении последних пяти сотен лет, — с гордостью сказала Селеста.

— А теперь имение принадлежит мне, — не преминул напомнить граф.

— Для вас это просто забава, удобное место, где можно остановиться и отдохнуть, но которое вам, в сущности, безразлично. Это не ваш дом, и никогда он не станет для вас домом!

Еще не закончив, Селеста поняла, что допустила непростительную грубость.

Граф, однако, не обиделся, но и в долгу не остался:

— Ну вот. Сначала вы ненавидите свою мать, теперь ненавидите уже и меня. Я же полагаю, что девушка с таким милым личиком и такими нежными сладкими губками, как у вас, просто создана для любви.

Он заметил, как полыхнули гневом ее глаза и вспыхнули щеки, но прежде, чем она успела что-то сказать, развернулся и направился к двери. — Я пришлю за вами экипаж к семи часам, — бросил граф и, не дожидаясь ответа, вышел из гостиной с той же ленивой грацией и надменной небрежностью, с какой и вошел.

В прихожей его встретила Нана.

— Сегодня вечером я жду мисс Селесту к обеду. Мне нужно обсудить с ней важные вопросы, касающиеся ее будущего.

— Я пригляжу, милорд, чтобы она была готова.

Закрыв за гостем дверь, Нана поспешила в гостиную.

Юная хозяйка стояла у окна, держа руки за спиной, и смотрела в сад.

— Ненавижу его! — воскликнула она. — Ненавижу… Но мы обязаны графу и ничего не можем с этим поделать.

— Он позволит нам остаться?

— Говорит, что да, позволит, но какой же он невыносимо самоуверенный, надменный и властный! Ты бы слышала, как он со мной разговаривал! По какому праву?

— Что он вам сказал? — быстро спросила Нана.

— Пытался оправдать маму.

Старая служанка облегченно выдохнула, чего, к счастью, девушка не заметила.

— А почему вы заговорили с ним о ее светлости? Сами же знаете, что вас такие разговоры всегда расстраивают.

— Граф сказал… — пробормотала чуть слышно Селеста, — сказал, что она счастлива.

— А почему бы ей и не быть счастливой? — пожала плечами Нана. — Его светлость — настоящий джентльмен, пусть даже и согрешил, нарушив одну из заповедей.

— И ты тоже ее оправдываешь? Нана, ну как же ты можешь?

— У меня и в мыслях нет оправдывать ее светлость, — твердо ответила Нана. — Она поступила неразумно и совершила большой грех. Но это вовсе не значит, что вы должны терзаться да рвать себе душу. Толку от этого точно не будет. Что сделано, то сделано.

Селеста вздохнула.

— Граф также спрашивал, почему у меня нет друзей и почему мне не к кому обратиться за помощью. Я рассказала…

— Пусть уж лучше с самого начала знает всю правду, — благоразумно рассудила Нана, предпочитавшая практический взгляд на вещи. — Если граф пожелает приехать и жить в этом гадючнике, то скоро увидит, как здесь относятся к тому, что творится в Лондоне. С другой стороны, его-то все равно везде примут, потому что он — мужчина.

— Как приняли Джайлса после того, как мама сбежала. Это только мне везде отказали от дома. Только меня никто не желает видеть.

Селеста произнесла это без горечи, как то было в разговоре с графом, но с болью человека, на долю которого выпало немало тягот и страданий.

С тех пор прошло четыре года, но она не забыла, как отвернулись от нее подруги детства и какой неожиданностью, каким потрясением это стало для нее.

А вот на отце случившееся почти не отразилось; он всегда относился к общественному мнению с безразличием и даже неприязнью и в последние годы постоянно отказывался от всех приглашений.

Когда в пятьдесят он упал с лошади и повредил спину, здоровье его сильно пошатнулось и уже не поправилось: до самой смерти он испытывал сильные и почти постоянные боли.

Жизнь в поместье текла своим чередом, тихо и спокойно, но Селеста видела, что и матери, и Джайлсу нелегко было найти знакомых своего возраста.

Она помнила детские праздники, ехать на которые приходилось за несколько миль. В Монастыре их тоже устраивали: летом — с пикниками, зимой — с играми и танцами.

Высказанное графом замечание о разнице в возрасте между родителями едва ли не впервые навело ее на мысль о том, как тяжело приходилось матери и сколь скучной была ее жизнь в поместье.

Скрашивать унылое существование, сводившееся к постоянной заботе о больном супруге и детях, леди Роксли помогало ее единственное увлечение — прогулки верхом.

Зимой она иногда даже отправлялась на охоту, и за весь год редко выпадал день, когда хозяйка поместья не выезжала по утрам. По возвращении, часа через два, лицо ее сияло румянцем, и в глазах прыгали задорные искорки.

Поначалу ее сопровождал грум, но потом она купила лошадь слишком быструю и норовистую, чтобы кто-то мог за ней угнаться.

Однажды Селеста услышала, как отец советовал матери брать с собой Хикмана.

Разговор случился после того, как она, возвращаясь с очередной прогулки, упала у какого-то забора, но смогла поймать лошадь и забраться в седло.

— Хикман стареет, — рассмеялась в ответ леди Роксли, — и ты прекрасно понимаешь, что Мерлин легко уйдет от любой из тех кляч, что стоят у тебя в конюшне.

— Я не собираюсь покупать новых лошадей, — отрезал сэр Норман.

— Значит, я буду выезжать одна. — Она беззаботно улыбнулась и, наклонившись, поцеловала мужа в щеку. — Не беспокойся. Уверяю, я вполне в состоянии позаботиться о себе.

Поместье Монастырь граничило с владениями маркиза Герона.

Когда Селеста подросла, до нее дошли слухи, передаваемые не иначе как шепотом, что у маркиза есть супруга, женщина со странностями и необузданным нравом.

Позже она услышала от слуг, что маркиза Герон лишилась рассудка и ее поместили в некую частную лечебницу.

— Какое несчастье, — обронила как-то Нана в разговоре со старшей горничной. — Такой видный мужчина, настоящий красавец, и надо же — остался без наследника. Теперь и титул передать некому.

— Эти умалишенные, говорят, живут долго, — кивнула горничная. — А супруги страдают — развестись-то нельзя.

— Таков закон, — развела руками Нана, — и ничего с этим не поделаешь.

«Будь я повзрослее, — вспоминала впоследствии Селеста, — могла бы догадаться, что происходит».

Но в четырнадцать лет она еще не отличалась наблюдательностью и оставалась во многих отношениях не по возрасту наивной.

Человек постарше наверняка бы заметил, что леди Роксли никогда еще не была такой красивой и что в чертах ее сквозила нежность, а лицо как будто светилось.

Дочь обедневшего сельского сквайра, она вышла замуж в семнадцать лет за первого же мужчину, попросившего ее руки.

Сэр Норман Роксли впервые увидел свою будущую супругу погожим осенним деньком, когда приехал к ее отцу, устроившему на своей земле охоту и пригласившему по такому случаю соседей. Его дочь, выполнявшая в отсутствие матери роль хозяйки, развлекала гостей разговором и распоряжалась за ланчем.

Человеку уже немолодому и не питавшему прежде особого интереса к прекрасному полу юная особа показалась невероятно милой и привлекательной. Вступив в пору зрелости, он вдруг отчаянно влюбился.

Привыкнув, однако, к спокойному существованию и не будучи склонным к переменам, сэр Норман попытался приобщить свою юную супругу к однообразному течению сельской жизни.

Элейн Роксли питала к мужу уважение и самую теплую признательность, но до знакомства с маркизом Героном не ведала сильных страстей. Для них обоих любовь была восторгом, чудом и неодолимой силой, за которой последовало неизбежное.

Но как объяснить все это четырнадцатилетней девочке, на глазах у которой в одночасье рухнуло все прочное и незыблемое?

— Как могла мама сделать такое? Как она могла так обойтись с нами? — снова и снова спрашивала Селеста, и никто не давал ей ответа.

Она помнила, с какой надеждой ждала приглашений от подруг, но они так и не приходили.

— Леди Селтон в следующем месяце устраивает танцы по случаю четырнадцатилетия дочери, — сообщила Нана вскоре после исчезновения хозяйки. — Вам надо бы купить новое платье.

— Да, конечно, — ответила Селеста. — Вот только почему Элизабет сама не приехала и не позвала меня? Когда мы виделись в последний раз, она только об этом и говорила.

Дни проходили в ожидании, но вестей так и не поступало.

За тем оскорблением последовали другие, и только когда их набралось около дюжины, она поняла наконец, что местное общество ее больше не принимает.

Отец почти не разговаривал. Казалось, оставшись один, он решил, что жить уже не стоит, и сгорел буквально на глазах.

Так думала Селеста, но доктора назвали все это чепухой.

— Ваш отец долгие годы болел, и после несчастного случая у него развилась опухоль.

Он умер из-за того, что мама разбила ему сердце, говорила себе девушка. Единственное, чего она не могла решить, — это чье сердце пострадало больше — ее или отца.

А вот Джайлс отнесся к случившемуся спокойно. Впрочем, тогда он уже не жил в Монастыре, поскольку сразу после окончания Оксфорда уехал в Лондон.

Поначалу ему вполне хватало компании старых друзей, с которыми он сошелся в школе, а потом в колледже, и только после смерти отца, унаследовав титул, брат начал, как он сам говорил, «наслаждаться жизнью».

«Будь здесь мама, Джайлс никогда бы не позволил себе такое и, уж конечно, не проиграл бы поместье!» — раз за разом повторяла она себе, но так и не смогла себя в этом убедить.

Брат изменился еще в школьные годы в Итоне. Уже тогда он начал считать родителей скучными, старомодными и отсталыми.

Новость о том, что мать сбежала с маркизом Героном, Джайлс встретил с философской невозмутимостью и мнение свое выразил так: «Думаю, матушке до смерти надоели вечные придирки отца».

Ее размышления прервал голос Наны.

— Довольно, мисс Селеста. Очнитесь. Вам скоро одеваться. Я растоплю печь и согрею воды, а вы примете ванну. Надеть надо самое лучшее платье: другого случая может и не представиться.

— Нет! — решительно заявила Селеста. — Его я не надену. Никогда, Нана. Ты понимаешь?

Никогда! Никогда!

— Ну значит, все впустую. Я могу попробовать сшить что-то в том же роде, но такой материал мы себе позволить не можем. А платье-то какое красивое! Нет, вы только посмотрите!

— Я уже говорила тебе и повторяю еще раз: я никогда не надену того, что присылает мама.

Никогда!

С этими словами Селеста выбежала из гостиной в сад.

Нана, проводив ее взглядом, вздохнула.

Сбежав от мужа, леди Роксли неизменно присылала из Франции подарки для дочери — на Рождество и на день рождения.

Мягкие замшевые перчатки, шить которые умеют только французы; сорочки из тончайшего китайского шелка, украшенные настоящими кружевами; повседневные платья, в самой простоте которых угадывался истинно парижский шик.

А в самом начале лета пришло платье, от одного взгляда на которое у Наны перехватывало дух от восторга.

Они обе — и Нана, и Селеста — прекрасно знали, почему его прислали именно сейчас.

Живя во Франции, леди Роксли думала, что ее восемнадцатилетняя дочь дебютирует в свете, и подарила ей платье, просто созданное для бала.

— Господи, ничего красивее в жизни не видела! — всплеснула руками Нана, доставая подарок из коробки.

— Не хочу даже смотреть! — воскликнула Селеста. — Видеть его не желаю!

Она выбежала из дому, а старая служанка осталась — с платьем в руках и печалью в глазах.

Судя по всему, леди Роксли даже не догадывалась, к чему привело ее скандальное бегство, и не знала, что ее дочь не приглашают больше ни на какие балы, а значит, дар ее бесполезен.

«И ведь какая красота пропадает», — думала Нана, разглядывая заморский подарок: белый атлас, украшенный настоящим валенсийским кружевом, фестонами и белыми камелиями, которые сами притягивали взор.

Вырез отделан тончайшим кружевом, модные короткие рукава и узкая талия — бархатной лентой.

Селеста выглядела бы в нем восхитительно, но старая служанка понимала, что ее подопечная никогда и ни за что не наденет это роскошное платье.

В конце концов оно вернулось в коробку в шкафу, где пылились другие подарки от леди Роксли.

Как случалось и раньше, ласковое солнце, густой цветочный аромат и вкрадчивый шепот ветерка в зеленых кронах рассеяли злость, растопили негодование и уняли волнение, поднятое в душе Селесты визитом графа.

Что-то в нем ее беспокоило, волновало и даже пугало.

Утром в теплице он оскорбил ее своим поведением, а теперь, побывав в коттедже и заговорив о ее матери, растревожил вроде бы уже затянувшиеся раны.

Меньше всего на свете Селесте хотелось отправляться вечером на обед к этому человеку.

Она прекрасно понимала, что приглашение в имение, где никого, кроме них двоих, не будет, само по себе является оскорблением и нарушением приличий.

С другой стороны, напомнила себе Селеста, чего еще ожидать, если она сама рассказала графу о своем нынешнем положении девушки, отвергнутой местным обществом.

— Ни то ни се, ни рыба ни мясо, — вслух сказала она, вспомнив любимую поговорку Наны.

Тем не менее, когда присланная графом карета подкатила к Садовому коттеджу и остановилась напротив входа, Селеста была уже готова и выглядела весьма мило, как и подобает настоящей леди.

Платье, которое она надела в этот день, Нана сшила, взяв за образец то, что леди Роксли прислала из Парижа два года назад, и заменив флер, которого у нее не нашлось, муслином.

Бледно-зеленое, с высокой талией, уже почти вышедшей из моды, оно открывало мягкую округлость девичьих грудей, а прямая юбка позволяла оценить нежные изгибы тела.

Цвет платья подчеркивал ослепительно-белую кожу, а тщательно уложенные волосы украшали две белые розочки, срезанные Наной в саду.

— Что за нелепость присылать за мной карету! — проворчала Селеста тоном брюзги, во всем выискивающего подвох. — До Монастыря три минуты ходьбы через сад, а так придется ехать по дороге, потом через ворота и еще по аллее!

— К его светлости гости пешком не ходят, — наставительно заметила Нана. — Не положено.

— Думаю, я буду сегодня единственной гостьей, — возразила Селеста.

Так и вышло.

Граф ожидал ее в просторном зале, все еще хранившем дух прежних хозяев.

Шторы из голубого дамаска на створчатых окнах, белые панели на стенах, карнизы с золотыми листьями — все это служило достойным фоном, на котором когда-то блистала красота леди Роксли.

При этом, как показалось Селесте, комната уже приспособилась и к новому хозяину, стоявшему в дальнем конце, у мраморной каминной полки, привезенной из Италии.

Кто бы мог подумать, что мужчина в вечернем костюме может быть столь элегантным!

Несколько раз напомнив себе, что ненавидит графа, Селеста не могла не оценить замысловатые складки шейного платка, безупречный покрой фрака и изящное благородство черной жемчужной булавки, сиявшей в пышном жабо.

Но больше всего поражало то, что утонченный наряд ничуть не сковывал своего хозяина.

Граф держался с небрежной легкостью, как будто любая одежда, какую бы он ни надел, тотчас становилась его частью.

В какой-то момент, идя навстречу новому владельцу имения, Селеста даже пожалела, что не воспользовалась предложением Наны и не надела платье, присланное из Парижа специально для первого бала, которого у нее так и не было. Однако потом она убедила себя, что ее единственная цель — уговорить графа позволить им остаться в коттедже, и чем реже она будет видеть сэра Мелтома, тем лучше.

Сделав реверанс, Селеста выпрямилась и посмотрела ему в глаза.

— Вы очень похожи на свою мать, — негромко сказал граф. — Увидев ее впервые, я подумал, что она одна из самых красивых женщин, каких я когда-либо встречал.

— Я не желаю говорить о маме, — сдержанно ответила Селеста.

— А я намерен продолжить наш разговор с того места, где мы его прервали. И вам вряд ли удастся помешать мне сделать то, чего хочу я.

«Он прав», — подумала Селеста, усаживаясь на диван.

Хотя граф и не вызывал у нее симпатии, она не могла не признать за ним несомненной решительности и твердости. В то же время в нем ощущалось что-то жесткое, безжалостное, из-за чего ее неприязнь к новому хозяину имения только усиливалась. Видя эту жесткость, девушка чувствовала себя еще более неопытной и беззащитной.

— У вас прекрасный дом, мисс Роксли, — с обезоруживающей искренностью заметил граф.

Дворецкий, представительный мужчина с надменным лицом, подал гостье бокал мадеры.

Приняв его, она вспомнила, что в последний раз пробовала спиртное на похоронах отца.

Сам граф предпочел сухой херес и, дождавшись, пока дворецкий и два сопровождавших его лакея покинут комнату, сказал:

— Вернувшись от вас сегодня утром, я обошел весь дом, и у меня появилось множество вопросов. Надеюсь, вы ответите на них и удовлетворите мое любопытство. Мне, конечно, известно, что когда-то здесь размещался монастырь цистерцианцев, но только вы можете поведать о событиях, происходивших в этом доме на протяжении веков.

— В библиотеке есть книги, которые могли бы привлечь внимание вашей светлости и…

В какой-то момент, ближе к концу обеда, девушка поймала себя на том, что забыла о своей ненависти к графу.

А еще Селеста подумала, что никого, кроме нее, наверное, уже не занимают те сражения, что велись вокруг Монастыря, никому нет дела до священников, скрывавшихся от мстительных папистов королевы Марии. Для этих священников и создавались тайные убежища, одним из которых была часовенка в стропилах под самой крышей.

Позднее сюда пришли бежавшие от армии Кромвеля роялисты, и убежища стали надежным приютом уже для этих несчастных, так как за свою верность королю они могли поплатиться жизнью.

Граф оказался внимательным слушателем.

Селеста не видела себя со стороны и не знала, что глаза ее сияют, щеки горят, а голос звенит от эмоций.

После обеда из столовой с ее галереей и массивным камином они перешли в библиотеку, и Селеста, поднявшись по передвижной лесенке, сняла с полок несколько фолиантов, которые хотела порекомендовать для чтения новому хозяину имения.

Спускаясь с последним томом, она остановилась на нижней ступеньке, оказавшись вровень с графом.

Оживленно рассказывая о том, что всегда ее интересовало, Селеста совершенно позабыла, что они одни, а ее единственный слушатель — мужчина.

И, лишь заметив на его губах тень улыбки, она опомнилась и неожиданно для себя умолкла на полуслове.

— Вы так милы, Селеста, — произнес он.

— Я… — Она осеклась, осознав вдруг, что впервые за все время граф назвал ее по имени. — Я хочу, чтобы вы прочитали вот эту книгу… — Книга подождет. Я хочу поговорить о вас.

— Обо мне?

Селеста стояла на ступеньке спиной к лестнице, и все пути к отступлению были отрезаны.

— Я много думал о вас.

— Это ни к чему. Вы милостиво разрешили нам остаться в Садовом коттедже, за что мы весьма вам благодарны. Вскоре вы вернетесь в Лондон и забудете о нас.

— А вы забудете меня?

— Надеюсь, что да.

— Вы уже простили меня за тот утренний поцелуй?

Застигнутая врасплох, она изо всех сил старалась не выдать охватившее ее смятение.

— Я… я постараюсь… забыть… — пробормотала она наконец.

— Но я не забуду. Это было восхитительно! Такое хочется оставить в памяти навсегда.

— Вы поступили… Вы не имели права вести себя подобным образом. Вы и сделали это потому только, что… что я была… растрепанная.

— Вы были очаровательно милы, точно так же, как и сейчас. Кто бы подумал, что в сельской глуши таится такая красота…

— Спасибо, но я не думаю, что вы… должны говорить со мной… вот так.

Граф вскинул брови:

— Вас это оскорбляет?

— Не совсем. Но вы… вы меня смущаете. Я не привыкла к комплиментам.

— Так, может быть, пора привыкать. И для начала научиться их выслушивать.

— Зачем?

— Затем, чтобы не растратить жизнь впустую. Чтобы наслаждаться юностью, красотой и, конечно, любовью.

— Вам уже известно, что я думаю о любви.

— Вы же ничего о ней не знаете.

— И очень этому рада! — твердо заявила Селеста.

Граф ответил не сразу, и она замерла в ожидании — сердце в груди колотилось быстро-быстро. Какое-то странное чувство — может быть, страх? — поднялось из груди и подступило к горлу.

Внезапно граф повернулся и, пройдя через библиотеку, остановился у большого стола в центре комнаты, за которым когда-то работал прежний хозяин.

Взгляд его, скользнув по тяжелому, украшенному гербом Роксли бювару и массивной чернильнице с выгравированной на ней геральдической короной, остановился на ноже для разрезания бумаги. На его рукоятке был изображен стоящий на задних лапах лев, под которым располагался развернутый свиток с надписью на латыни: «Верен нашему идеалу».

— Мне нужно многое вам рассказать, — произнес наконец граф, и Селеста услышала в его голосе новую, незнакомую и непонятную нотку.

— О чем? — спросила она, ступая на ковер и глядя на собеседника с некоторой неуверенностью.

— О вас.

— Что-то не так? Что вы пытаетесь сказать?

Ей вдруг стало не по себе. А что, если он передумал? Что, если потребует, чтобы они с Наной освободили коттедж и убрались с его земли? И куда же тогда идти?

— Вы слишком красивы, чтобы и дальше жить так, как живете сейчас. Рано или поздно кто-то найдет вас здесь, и тогда… Одному лишь господу ведомо, что может случиться.

— Не понимаю. Что может случиться?

— Я хотел бы, — словно не услышав ее, продолжал граф, — предложить вам свое покровительство. Я был бы добр к вам… Очень добр и очень мягок и, полагаю, смог бы обеспечить ваше счастье.

— Я… Мне кажется, я не вполне вас понимаю, — смущенно произнесла Селеста, растерянно глядя на него. — И в ту же секунду, словно тьму непонимания прорезала вспышка молнии, смысл его слов дошел до нее. — Хотите сказать… Вы имеете в виду…

Договорить она не смогла. Граф повернулся и шагнул к ней.

— Вы сказали, что не желаете выходить замуж. Что ж, я тоже не намерен жениться. Но я могу дать вам все то, чего вам не хватает, и принести такие радости, о которых вы даже не догадываетесь.

— Как… как вы можете? Как можете вы предлагать мне такое? Вы знаете мою мать и думаете, что я похожа на нее? Что я способна поступить так же? Вы думаете, что я буду жить с мужчиной… быть его любовницей? Вы это пытаетесь мне сказать?

— За грубым словом может стоять нечто чудесное. Поверьте, у меня и в мыслях не было оскорбить вас. Я всего лишь предлагаю удобный и взаимовыгодный выход для нас обоих.

— Я хочу лишь одного — чтобы меня оставили в покое.

— Таково ваше нынешнее желание, но уверяю вас, моя дорогая, это не только непрактично, но и несбыточно.

Селеста гордо вскинула голову.

— Я принимаю к сведению, что вы, милорд, не имели намерения оскорбить меня, хотя в это трудно поверить. Но позвольте заявить, что я скорее умру, чем приму ваше предложение!

— Интересно, что вы скажете об этом через год, — невозмутимо заметил граф.

— Через год, через два, даже через десять мой ответ будет таким же. Нет, милорд! Нет, нет и нет!

Она ждала, что он станет спорить, но граф лишь улыбнулся, как показалось ей, насмешливо.

— В таком случае давайте поговорим и другом. У меня нет ни малейшего желания расстраивать вас.

— Вы уже меня расстроили, — ответила Селеста. — И пожалуйста, я хочу вернуться домой.

— И воздвигнуть между нами стену? Стену, которую вы станете достраивать кирпичик за кирпичиком, снова и снова думая о моем предложении. Нет, моя дорогая, я хочу, чтобы вы запомнили меня другим, и прошу вас продолжить знакомить меня с домом.

Селеста всей душой хотела отказаться.

Больше всего на свете в этот момент она мечтала убежать от графа и от тех странных ощущений, что рождало ее воображение. Она чувствовала прикосновения его рук, его пугающую близость, исходящие от него волны властности и силы.

Он подавлял ее волю, управлял ею, командовал, и она со страхом понимала, что как бы ни старалась, как быстро бы ни бежала, уйти от него невозможно.

И, склонившись перед этой силой, признав поражение, Селеста заставила себя подчиниться и показать графу все, что он пожелал увидеть.

Но когда они вошли в тесное убежище священника и граф закрыл дверцу, чтобы она смогла продемонстрировать, как найти потайную задвижку, открывающую секретную панель, ей сделалось по-настоящему страшно.

Даже там, в полной темноте, Селеста ощущала его присутствие так явственно, словно он стоял в полосе солнечного света.

Огромный, сильный, властный и всемогущий, граф занимал едва ли не все свободное пространство, и исходившие от него вибрации тревожили ее тело и душу.

Селеста думала, что граф воспользуется темнотой, чтобы снова обнять ее, но ничего подобного не случилось, и они лишь соприкоснулись пальцами, когда она показывала, где находится задвижка.

Прикосновение это, пусть даже и мимолетное, отозвалось в ней странным, необъяснимым эхом.

Потом панель бесшумно сдвинулась, и они вместе шагнули в комнату, бывшую хозяйской спальней.

— Как видите, теперь здесь сплю я, — молвил граф.

Селеста скользнула взглядом по золотым кисточкам, стоявшим на туалетном столике, которым пользовался ее отец, по атласному халату, небрежно брошенному на обитое бархатом кресло у камина.

— Запомните, — сказала она, — если вам когда-либо придется бежать, поднимайтесь в убежище, потом спускайтесь по винтовой лестнице и уходите через потайной ход. В таком случае вы выйдете возле часовни в западном крыле.

— Может быть, и пригодится — кто знает? — пожал плечами граф.

Из главной спальни они направилась к комнатам на втором этаже.

— Какая спальня ваша? — поинтересовался граф.

Селеста открыла дверь в небольшую необставленную комнату.

— Все, что здесь было, я перевезла в Садовый коттедж, — объяснила она и тут же, словно вспомнив о чем-то, вскинула руку к губам. — Наверное, мне следовало сказать вам об этом раньше, ведь теперь все, что есть в коттедже, тоже принадлежит вам.

— Мне понравилась ваша комната, — сказал граф. — Очень милая.

— Если желаете что-то вернуть…

— Я готов обеспечить вас крышей над головой, кроватью, в которой вы можете спать, и стулом, на котором вы можете сидеть. Мне бы только хотелось, чтобы вы пользовались всем этим не слишком эгоистично.

— Эгоистично?

— Чтобы вы разделили их с человеком, которому они принадлежат.

Селеста отвернулась.

— Я лишь надеюсь, милорд, что вы не будете больше говорить об этом. Мой ответ вы уже знаете.

— Неужели вы всерьез полагаете, что я так легко сдамся? Уверяю вас, когда мне что-то нужно, я становлюсь не знающим пощады охотником и неутомимым бойцом.

Она замерла.

— Пожалуйста… Пожалуйста, милорд, забудьте обо мне. Вы пугаете меня. Я убежала бы без оглядки, но бежать мне некуда.

На какое-то время в комнате воцарилась тишина. Первым ее нарушил граф:

— Вы замечательно ловко пользуетесь тем оружием, что есть в вашем распоряжении. — Он усмехнулся. — Позвольте вас поздравить, вы только что одержали небольшую победу.

Они спустились вниз, и граф, повернувшись к застывшим в услужливой позе лакеям, бросил:

— Карету для мисс Роксли.

— Уже подана, милорд.

Селесте помогли надеть накидку. Протянув графу руку, она негромко сказала:

— Благодарю вас, милорд.

Понял ли он, что она благодарит его не только за приглашение на обед?

— Завтра я уезжаю. — Граф склонился над ее рукой. — Надеюсь, мисс Роксли, мы встретимся в самом недалеком будущем.

Селеста сделала реверанс и, не оглядываясь, вышла из холла и села в карету.

— Вам понравилось? — спросила Нана, встретив хозяйку. — Его светлость уже произвел какие-то перестановки? Кто еще там был?

Селеста положила накидку на стул и постаралась, как могла, утолить любопытство старой служанки. Ей хотелось поскорее удалиться в свою комнату и остаться одной, но удалось это не сразу.

Нана убрала в шкаф платье, помогла ей переодеться в ночную рубашку, расчесала волосы и заботливо укрыла одеялом, как делала на протяжении уже многих лет.

— Спокойной ночи, дорогая, — сказала она уже от двери. — Поблагодарим Господа за то, что мы с вами смогли остаться здесь. Вы не хуже меня знаете, что больше идти нам некуда. Да и денег у нас слишком мало.

— Ты права, Нана, и я тоже рада, что нам позволили остаться.

— Спокойной ночи, душечка. Не тревожьтесь ни о чем, просто спите. Вот бы и мне так же…

Дверь закрылась, и Селеста наконец осталась одна.

Лежа в темноте, она перебирала последние события, такие тревожные, такие разрушительные. Неужели все это произошло в один день?

Как могло случиться, что Джайлс проиграл в карты родной дом? Как могло случиться, что они с Наной остались в Садовом коттедже только благодаря милости графа Мелтама? Ей не хотелось в это верить.

Впрочем, граф ведь предложил ей другое место.

Но как он мог подумать, что она примет такое предложение? Как мог подумать, что она станет его любовницей ради одного лишь комфорта, потому что ей, как ему кажется, необходимо покровительство?

Снова и снова Селеста задавала себе эти вопросы и не находила ответов.

— Здесь, с Наной, мне бояться нечего, — произнесла она в темноте. — Здесь я в безопасности.

Если только появление в поместье графа Мелтама не угрожает ее нынешнему мирному, безбедному существованию.

Ведь теперь к новому хозяину станут приезжать гости, мужчины, которым, если они найдут коттедж, может быть, тоже захочется поцеловать ее, как уже сделал граф.

Если они узнают, что она здесь одна, их уже не остановишь. И они будут делать с ней то же, что делал с ее матерью какой-то мужчина?

От одной мысли об этом Селеста содрогнулась.

Любовь внушала ей ужас.

Любовь была чем-то настолько безудержным, безрассудным, неподвластным разуму, что женщина забывала о приличиях и достоинстве и могла отбросить все — прошлое, мужа и детей — ради чувства к постороннему, чужому мужчине.

Если так поступила ее мать — женщина, неизменно владевшая собой, уравновешенная и здравомыслящая, — то разве она сама не может при сходных обстоятельствах подпасть под влияние той же силы?

Селеста вздохнула.

Может быть, если бы она любила графа, ей было бы легче согласиться на сделанное им сегодня предложение стать его любовницей в обмен на покровительство и заботу?

И что бы она сделала, если бы он, когда они вошли в убежище, действительно обнял ее и поцеловал, как утром в саду?

Селеста поежилась. Что-то подсказывало ей — случись такое, она снова не нашла бы сил ни закричать, ни оттолкнуть его. И от этого ей стало не по себе.

Поддавшись чарам графа, она приняла поцелуй; в прикосновении его губ было что-то обезоруживающее, до невозможности пленительное.

— Ненавижу любовь! Ненавижу! — повторяла девушка. — Она порочна и зла! Она уничтожает все, во что мы верим!

Но, шепча эти слова со всей искренностью страсти, Селеста ловила себя на том, что думает о вечере в компании графа, о том, как интересно было разговаривать с ним, рассказывать ему историю Роксли и видеть, с каким вниманием он слушает ее.

Селеста никогда еще не обедала наедине с мужчиной и до сего дня не представляла, как легко говорить, когда тебя не окружает шумная, смеющаяся толпа.

Она чувствовала, что хорошо справилась со своей задачей, была остроумна, — даже непонятно, как ей удавалось изъясняться столь красноречиво и изысканно.

Рассказывая о сражениях прошлого, она увлеклась и словно сама оказалась на месте тех беглецов, что дрожали от страха, слыша за тонкой панелью шаги и голоса обыскивающих дом солдат.

— Мама всегда говорила, что у меня живое воображение, — прошептала Селеста.

И тут же мысли свернули в сторону. А что почувствовала мать, когда маркиз Герон впервые поцеловал ее?

Сколько раз они встречались, может быть, в лесу, на границе двух владений, прежде чем он обнял ее?

Может быть, она тоже не нашла в себе сил ни убежать, ни воспротивиться, когда ее коснулись его губы?

— Но так нельзя! — горячо прошептала Селеста. — Так не должно быть! Она не должна была встречаться с ним снова!

За поцелуем следует многое другое, и в конце концов женщина убегает из дома посреди ночи, как поступила ее мать, оставившая мужу записку, которую он прочитал лишь на следующее утро.

И снова, прежде чем она успела что-то сделать, мысли вернулись к той части разговора с графом, когда он попытался оправдать поведение ее матери.

«Сколько лет было вашему отцу, когда он умер?»

Селеста как будто услышала голос графа и свой собственный: «Шестьдесят семь».

— Ну и пусть папа был на двадцать пять лет старше мамы, — пробормотала она. — Это не оправдание. Она была его женой и нашей матерью! Ей следовало остаться с нами!

И снова голос графа: «Любовь — экстаз и сокрушительная сила, сопротивляться которой невозможно».

Селеста повернулась на другой бок.

— Нет, я никогда не влюблюсь, — прошептала она. — Никогда! Никогда!

Но пока Селеста повторяла эти заклинания, в голове ее билась другая мысль: а все-таки что это такое?

Глава третья

На следующий день около одиннадцати часов утра граф Мелтам уже ехал по Пикадилли.

Дорога от Монастыря, бывшего поместья Роксли, до Лондона заняла меньше двух часов; кони графа были великолепны.

Он направлялся в Карлтон-Хаус, на встречу с королем.

Все последние месяцы плотники, столяры, маляры и обойщики не покладая рук трудились в Вестминстерском аббатстве и Вестминстерхолле.

На следующий день, 19 июля, была назначена коронация Георга IV.

Король ожидал графа посреди нарочитого великолепия Карлтон-Хауса, в котором древних сокровищ и бесценных произведений искусства больше, чем в рождественском пудинге изюма, во всем блеске восточной роскоши, отличавшем Китайскую гостиную.

Лицо его при появлении старого товарища осветилось радостной улыбкой.

— Вас не было в Лондоне, Мелтам, и я уже боялся, что вы забыли о нашей сегодняшней встрече.

— Сир, я только что вернулся из поместья и, уверяю вас, ни на минуту не забывал о том, что вы желаете меня видеть, — сказал граф.

— Хочу, чтобы вы взглянули на мои коронационные одежды, — продолжал король. — Их закончили шить только вчера, а я, как вам прекрасно известно, дорожу вашим мнением.

Он произнес это с пылом и живостью, присущими скорее юноше, а не мужу, коему шел пятьдесят девятый год.

Король, как уже заметил граф, избавился от рыжеватых бакенбард, до недавнего времени щетинившихся на его щеках колючей порослью и придававших его лицу вид холерический и даже буколический.

Теперь он выглядел на удивление моложавым и бодрым, что объяснялось, вероятно, вполне понятным волнением перед предстоящей коронацией.

Король лично и во всех деталях распланировал грядущую церемонию, и, надо признать, никто не сделал бы это лучше.

Следуя за ним (его величество нес свое грузное тело с поразительной легкостью), граф оказался в вестибюле, где висели коронационные одежды, обошедшиеся казне, как поговаривали, в двадцать четыре тысячи фунтов.

Только на мех горностая для монаршей мантии было потрачено восемьсот восемьдесят пять фунтов.

Сшитая из алого бархата и украшенная золотыми звездочками мантия поражала воображение, а ее шлейф тянулся на двадцать семь футов.

— Думаю, к ней подойдет вот эта шляпа, — сказал король, беря в руки черный головной убор в испанском вкусе, увенчанный перьями страуса и цапли.

— Смею уверить вас, сир, вы будете выглядеть изумительно, — ответил граф.

— Члены Тайного совета будут в голубых с белым атласных елизаветинских костюмах.

Граф уже слышал об этом от леди Купер, которая, поделившись с ним сей важной новостью, злорадно добавила: «То-то все со смеху полягут!»

Мелтам, однако, полагал, что его величество, пусть и склонный порой к излишней пышности, в целом обладает хорошим вкусом, и коронационные одежды, выглядевшие в вестибюле несколько вызывающими, произведут должное впечатление в соответствующей событию обстановке.

— Я пытался все продумать и предусмотреть, — посетовал король.

— Уверен, сир, вам не о чем беспокоиться. Мы все с нетерпением ожидаем церемонии, даже если она и обещает быть несколько утомительной.

— Остается лишь надеяться, что все пройдет гладко, — чуть слышно пробормотал король.

Граф сочувственно взглянул на монарха, чьи опасения имели под собой солидное основание.

События прошлого года, и в особенности суд, на котором королева предстала перед палатой лордов, обвинивших ее в «скандальном, постыдном и порочном поведении» и посчитавших ее недостойной носить титул королевы-консорта, обернулись для него настоящей катастрофой.

И действительно, никто из правителей, занимавших равное королю положение, еще не терпел такого ущерба для своей репутации вследствие проступков супруги, развлекавшей скандалами всю Европу и доставлявшей немало радости врагам и недругам его величества.

В Генуе ее провезли по улицам в позолоченном, украшенном перламутром фаэтоне.

В Бадене она предстала перед публикой оперного театра в нелепом крестьянском кокошнике, украшенном развевающимися ленточками и сверкающими блестками.

В той же Генуе королева присутствовала на танцах в костюме Венеры, обнаженная по пояс, и откровенно демонстрировала, как доложили королю, бюст более чем внушительных размеров.

Более того, по пути в Константинополь она проводила немало времени в палатке на палубе корабля в компании личного камергера, шустрого молодого итальянца шести футов росту с роскошными черными волосами и усами, о которых один свидетель написал, что они «могли бы протянуться отсюда до Лондона».

И этому человеку королева присвоила звание «гроссмейстера ордена Каролины», учрежденного ею в Иерусалиме. О безобразном и порочащем королевское достоинство поведении обоих как на публике, так и в приватной обстановке доносили его величеству многочисленные шпионы.

Перечисленные факты были лишь малой частью свидетельств, представленных вниманию палаты лордов. К несчастью, подтвердить их могли только слуги; сама же королева пользовалась популярностью у простого народа, относившегося к ней с симпатией и сочувствием.

Отвечая на обвинение в супружеской измене, она с гордым видом бросила: «Я совершила прелюбодеяние один лишь раз — с мужем миссис Фицгерберт»[3]. Такая смелость пришлась по вкусу толпе, шумно приветствовавшей свою любимицу, когда она появилась на улице.

Заседания продолжались почти три месяца, после чего правительство поняло, что провести предлагаемый билль через палату общин не удастся, и сняло выдвинутые обвинения.

Три ночи подряд по всему Лондону жгли факелы и костры; те же, кто отказывался выражать радость по случаю одержанной победы, расплачивались за свое молчание разбитыми окнами.

Выставленный на посмешище король впал в глубочайшую депрессию и удалился в Виндзор.

Королева в полной мере воспользовалась плодами триумфа и оказанной ей общественной поддержки.

В разговоре с графом леди Сара Литтлтон заметила, что «ее величество разъезжала во всему Лондону в обшарпанной почтовой карете и ночевала в самом запущенном из всех возможных домов, дабы показать, что ее не пускают во дворец».

А всего лишь неделю назад лорд Темпл заявил, что «страх перед возможными беспорядками затрудняет установку торговых палаток по пути коронационной процессии».

Выразив свои опасения одной фразой, король не стал вдаваться в пояснения. Он прекрасно сознавал, что граф Мелтам, как и другие его ближайшие друзья, глубоко озабочен возможными инцидентами во время коронации.

— Мелтам, вы действительно думаете, что все пройдет спокойно? — осведомился его величество.

«Как ребенок, — подумал граф, — которому требуются постоянные подтверждения, что бука не придет и не утащит его в темноту».

— Уверен, сир. Вы сами приняли необходимые меры предосторожности, ясно дав понять, что ее величество не будет допущена в аббатство.

— Распоряжения я действительно отдал, но, как вам прекрасно известно, она твердо вознамерилась выставить меня дураком.

— Храбрости вам не занимать.

— Что верно, то верно, — согласился король.

Граф знал, что за кажущейся безучастностью тучного короля кроется натура не просто добродушная, но и необычайно тонкая и чувствительная.

Двадцать пять лет назад, побывав в Брайтоне на поединке, закончившемся смертью одного из боксеров, он наотрез отказался посещать впредь подобного рода развлечения и слово свое сдержал.

Его неприязнь к кровавым потехам с участием животных, в частности к травле быка собаками и петушиным боям, привела к тому, что эти забавы постепенно вышли из моды у представителей высшего лондонского света.

И наконец, самое важное, о чем сейчас никто уже, похоже, и не помнил, заключалось в том, что он всячески старался смягчить предусмотренные законом наказания и отменил множество смертных приговоров.

Граф до сих пор хорошо помнил разговор, состоявшийся у него около года назад с министром внутренних дел сэром Робертом Пилем.

— Знаете ли вы, что произошло, пока я находился в Павильоне[4]? — спросил у него сэр Роберт.

— Нет. И что же?

— Король прислал за мной за полночь.

— Для чего? — удивился граф.

— Очевидно, приближающаяся казнь некоего преступника так расстроила его величество, что он не мог уснуть. Когда я предстал перед ним, он заявил буквально следующее: «Вы должны помиловать его, сэр Роберт».

— И что вы сделали?

Министр улыбнулся.

— Разумеется, я ответил согласием, и король там же, на месте, пылко меня расцеловал.

— Боже мой! — воскликнул граф.

— При этом его величество обратил внимание на мой халат.

— Ваш халат?

— Да, довольно старый и весьма потрепанный, — объяснил сэр Роберт. — «Пиль, — воскликнул он, — как вы можете носить такой халат! Я покажу вам, каким он должен быть».

— Позволю себе предположить, что он продемонстрировал свой собственный, — усмехнулся граф.

— Вы не ошиблись, именно это он и сделал.

А потом еще и заставил меня надеть его.

Таким образом, король являл собой невероятное смешение самых разных качеств: проницательности, остроумия и крайней эмоциональности.

Но даже злейшие враги не могли пожелать ему худшей участи, чем заключение супружеского союза с принцессой Каролиной Брауншвейгской.

Граф, многократно видевший эту женщину в разных обстоятельствах и считавший ее грубой, вульгарной и неуравновешенной, не мог понять, как подобная особа могла привлечь внимание мужчины, носившего неофициальный титул Первого джентльмена Европы.

В какой-то момент он поймал себя на том, что всерьез тревожится, как бы эта взбалмошная, непредсказуемая женщина не нарушила церемонию коронации.

— За всю жизнь, Мелтам, я совершил две глупейшие ошибки, — задумчиво заметил король.

— Всего лишь две, сир? — улыбнулся граф. — Другие наделали их побольше.

— Две, имевшие серьезные последствия, — пояснил король. — Первая — это моя женитьба, вторая — тот проклятый суд.

— Согласен, ваше величество, но с этим уже ничего не поделаешь.

— Одно могу сказать вам, Мелтам, — с чувством произнес король, — ради всего святого, будьте осторожны в выборе жены.

— Ваш пример, сир, для меня наука. Пока, по крайней мере, таких планов у меня нет.

— Вы правильно делаете, что не спешите. Совершенно правильно, — одобрительно кивнул король. — Женщину можно получить и не вступая в брак, супруга же может оказаться сущей дьяволицей.

Покидая Карлтон-Хаус, граф не сомневался, что королева обязательно постарается проникнуть в Вестминстерское аббатство. Но ради спокойствия короля он не стал делиться этими мыслями.

Лорд Худ, состоявший при королеве распорядителем двора, уже открыто заявил, что доставит свою госпожу на коронацию любым способом, даже если ее придется сбросить с Тауэра.

С другой стороны, люди, отвечавшие за церемонию, были столь же твердо намерены не допустить, чтобы кто-то, пусть даже сама королева, сорвал церемонию, на проведение которой парламент выделил неслыханную сумму в двести сорок три тысячи фунтов.

Из Карлтон-Хауса граф отправился на ланч в свой клуб, находившийся на Сент-Джеймсской площади.

Едва переступив порог, он наткнулся на своего близкого друга, капитана Чарльза Кеппла, щеголявшего в форме Королевской конной гвардии.

— Хотел встретиться вчера, но мне сказали, что тебя нет в Лондоне. — Капитан пожал другу руку. — Как дела, Видал?

— Был в поместье. Знакомился с новым приобретением.

Граф сел за стол напротив Кеппла и попросил подать бокал хереса.

— С новым приобретением? — воскликнул капитан. — Так это правда! Говорят, ты выиграл в карты имение Роксли?

— На сей раз слухи тебя не обманули, — подтвердил граф.

— Боже мой! Зачем тебе еще какие-то владения? Что ты будешь с ними делать? Тебе и без того принадлежит половина Британских островов!

Граф рассмеялся.

— Ты, как обычно, преувеличиваешь.

— Большие ставки не в твоем стиле. Ты никогда не играешь по-крупному и, помнится, всегда говорил, что карты — занятие для дураков.

— Так и есть, — кивнул граф. — На свете есть немало развлечений более простых и дешевых, чем швырять деньги на карточный стол в компании кретинов.

— Здесь я полностью на твоей стороне, — согласился Кеппл. — Но что же случилось в этот раз?

Прежде чем ответить, Мелтам сделал глоток.

— Я собирался всего лишь заглянуть в комнату, где играли в карты, посмотреть, кто там есть, но на пороге столкнулся с Дарли. «Уходите?» — спросил я. «Не могу смотреть, как играет этот чужак, Кроуторн, — ответил он. — Обдирает юнцов как липку. Противно. Меня от него тошнит».

— Ничего удивительного, — согласился Чарльз Кеппл. — Здесь к нему все так относятся. Он знакомится с юнцами, притворяется их лучшим другом, а потом обирает до нитки.

— Именно этим он и занимался на прошлой неделе, — продолжал граф. — Когда я подошел к столу, Кроуторн сидел с двумя мальчишками, которые лишь недавно приехали в Лондон и ни во что, кроме «снапа» или «разори соседа», в жизни не играли.

— Да уж, он преподаст такой урок, что навсегда запомнится, — сухо заметил Чарльз Кеппл.

— Именно это он и делал. С ним там был Роксли. Юнцом его не назовешь, но я сразу, едва только посмотрел на него, понял, что парень уже проигрался, а встать и уйти не может.

— Старый плут знает, как удержать их за столом, и просто так никогда не отпускает, — вставил Чарльз Кеппл.

— Я подошел поближе и услышал, как Кроуторн говорит: «Ну же, Джайлс, не робей. Ты же не трус». На Роксли было жалко смотреть — глаза бегают, губы пересохли. Ясно, что ему дали последний шанс и на карту поставлено все.

— Да, игрок он не слишком ловкий, — согласился капитан. — Когда волнуется, всегда себя выдает. Ты, Видал, наверное, и сам заметил.

— Я тоже вступил в игру, чего они явно не ожидали, — продолжал граф. — Что поставил Роксли, меня не интересовало, но, когда партия закончилась и я выиграл, Кроуторн был вне себя от злости. Раскраснелся, только что не лопнул.

— Жаль, меня там не было! — воскликнул капитан.

— Я поднялся из-за стола и предложил обоим юнцам выпить со мной в баре.

— И они согласились?

— Да, с благодарностью. Кроуторн как будто заколдовал их. Мы выпили, я заплатил и отправил обоих домой.

— Кроуторн, должно быть, рвал и метал!

— Я даже не знал, что выиграл, пока стюард не сказал, что Роксли поставил на кон Монастырь, свое родовое поместье.

Чарльз Кеппл громко расхохотался.

— Ну, Видал, разве это не в твоем стиле?

Сесть играть, не зная, что на кону, а?

— Теперь знаю.

— Монастырь? Вроде бы что-то слышал, — нахмурился Кеппл, — но что именно, вспомнить не могу. Может, только название?

— Я только что от короля, — сменил тему граф. — Мне его жаль. Завтра коронация, и он опасается, как бы чего ни случилось.

— Другими словами, не знает, как поведет себя королева. Ты это имеешь в виду?

— Именно. Ему кажется, что она постарается испортить эту великолепную, торжественную, столь памятную для него церемонию, в подготовку которой он вложил всю душу.

— Да, уж она испортит, если только сможет, — предрек капитан Кеппл.

— Я так ему сочувствую, — вздохнул граф. — Он, конечно, тщеславен, но ни один мужчина не достоин тех страданий, что выпали на его долю по вине этой женщины.

— Другими словами, опыт короля окончательно отвратил тебя от женитьбы? — с ухмылкой полюбопытствовал Чарльз Кеппл.

— Мне это и не требовалось, — ответил граф. — Подобных намерений у меня никогда не было. Я и королю объяснил, что не собираюсь жениться.

— Рано или поздно этого не избежать. Разве ты не хочешь оставить наследника?

— Ты забыл, что у меня есть младший брат, — напомнил граф, — весьма здравомыслящий и способный молодой человек.

— Верно, — согласился Чарльз Кеппл. — Если есть на свете хороший солдат, то это Джонатан. Мне довелось служить с ним. Он храбр как лев, и его люди готовы следовать за ним на край света.

— Думаю, он сумеет меня заменить.

— Боже мой, Видал, ты так говоришь, словно уже завтра в гроб ложишься.

— Вовсе нет. И я вовсе не намерен ограничивать себя удовольствием от общения с одной женщиной. Надеюсь, их будет еще немало, прежде чем я устану от маленьких радостей жизни.

Граф допил херес, и ему тут же поднесли второй бокал.

— Все думаю о нашем короле, — продолжал он, возвращаясь к прежней теме. — Ты бы заглянул к нему сегодня. В такое время его лучше не оставлять одного: мы все знаем, какой он чувствительный.

Капитан рассмеялся:

— И вспыльчивый. На днях схватил сэра Бенджамина Блумфилда, совершенно безобидного малого, королевского казначея, за шиворот да как ни с того ни с сего его встряхнет!

— Да, он часто бывает непредсказуем, — согласился граф.

— Слышал, что сказал о нем герцог Веллингтон?

— Нет, и что же?

— Сказал, что, мол, король — это исключительно редкое сочетание таланта, остроумия, упрямства, шутовства и добродушия. Другими словами, смесь противоположных качеств с сильным преобладанием доброго начала.

Граф рассмеялся:

— По-моему, довольно верная характеристика нашего друга. Мне он нравится. И всегда нравился.

— А ты нравишься ему, — сказал Чарльз Кеппл. — В некотором смысле он полагается на тебя и в то же время восхищается тобою.

Граф оставил это заявление без комментариев, и капитан продолжал:

— В тебе есть все то, о чем каждый из нас может только мечтать. Ты энергичен и напорист, нравишься женщинам, очень умен. Ты — настоящий спортсмен и в то же время циник. Ты безжалостен и, как король, готов идти до конца в достижении поставленной цели.

— Ты льстишь мне, — сухо отозвался граф.

— Всего лишь говорю правду. — Чарльз Кеппл улыбнулся. — Давай перекусим, а потом я, как ты и предложил, загляну в Карлтон-Хаус.

А ты чем думаешь заняться?

— Есть планы, — туманно ответил граф. Дальнейших разъяснений не последовало.

После ланча он сел в фаэтон и, демонстрируя достойное восхищения искусство управления экипажем в плотном потоке лондонского движения, направился по Пикадилли в сторону Челси.

Редкий прохожий не останавливался, чтобы полюбоваться как на самого графа в сдвинутом набок цилиндре, так и на его великолепных рысаков.

Он проехал мимо Эпсли-Хауса, где жил герцог Веллингтон, и свернул на Слоун-стрит, к тем постройкам, что обступали Королевский госпиталь, построенный Карлом II для своих солдат.

Именно здесь, в небольших элегантных особняках, джентльмены из высшего света селили своих милых сильфид.

Мадемуазель Дезире Лафет считалась среди столичных театралов одной из самых многообещающих молодых актрис.

Обладательница разнообразных талантов, она могла развлекать публику как пением, так и танцами.

В данный момент мадемуазель Лафет играла ведущую роль в постановке пьесы Шеридана в Театре ее величества, и граф находил ее привлекательной не только на сцене, но и вне ее.

Как он и ожидал, Дезире отдыхала в перерыве между спектаклями, готовясь к нелегкой роли в вечернем представлении.

Граф передал цилиндр служанке, которая, открыв дверь, сразу, без доклада, позволила гостю пройти наверх.

Мадемуазель Лафет отдыхала на кушетке, стоявшей в изножье кровати под балдахином в изысканно, хотя и несколько вычурно отделанной спальне.

При виде гостя она радостно вскрикнула, поспешно поднялась и, распахнув объятия, подбежала к нему. Ее роскошные черные волосы спускались ниже талии, а живое личико притягивало взгляд тонкими, не лишенными пикантности чертами.

Дезире не была красавицей, но пленяла мужчин истинно французским очарованием и обворожительной фигурой, которую мало кому удавалось забыть.

— Mon cher[5], я так надеялась увидеть вас сегодня, — произнесла она своим мелодичным, с легкой хрипотцой голосом, безотказно действовавшим на завзятых театралов.

Оказавшись в ее объятиях, граф поцеловал Дезире сначала в лоб, потом в кончик носа и добродушно сказал:

— Ты только не задуши меня. Сегодня чертовски жарко.

— Tiens[6], значит, одеваться надо полегче! — воскликнула она.

На взгляд графа, ее неглиже из розового газа даже не претендовало на то, чтобы хоть как-то скрыть отсутствие под ним какого-либо белья. Шею Дезире украшало брильянтовое ожерелье, подаренное графом неделю назад.

— Ты так соблазнительно выглядишь… Я хочу добавить кое-что к твоей коллекции.

С этими словами он достал из кармана коробочку и вложил ей в руку, после чего снял сюртук и бросил на спинку стула, с интересом наблюдая за тем, как заблестели ее глаза.

В коробочке лежал браслет с бриллиантами, вспыхнувшими под лучами заглянувшего в окно солнца.

— C’est superbe! Merci! Merci, mon brave[7]. Ты знаешь, как долго я его хотела. — Стремительно и вместе с тем плавно, с той легкой грацией, что приходит после многолетних занятий балетом, она шагнула к нему и снова обняла за шею. — Восхитительные брильянты, но они ничто, если ты не со мной.

Я была très triste[8] вчера, потому что je ne t’ai pas vu[9].

Граф тоже обнял ее, и она, сладострастно изогнувшись, тесно прижалась к нему всем телом.

— Ты права, — сказал он с улыбкой, — на тебе слишком много одежды.

Ловкие пальцы быстро справились сначала с защелкой ожерелья, а потом и с невесомым прозрачным неглиже.

Стрелки часов приближались к пяти, когда граф, покинув особнячок в Челси, отправился к себе домой на Парк-лейн.

Погрузившись в свои мысли, с циничной улыбкой на губах, он не замечал машущих ему изящных ручек в тонких элегантных перчатках.

Мелтам-Хаус представлял собой величественное, окруженное садом здание, возведенное дедом нынешнего графа в середине Парк-лейн. Высокие просторные комнаты отличались теми же пропорциями и той же изысканностью, которых король требовал от строителей Карлтон-Хауса.

За строительство и внутреннюю отделку холла, гостиных и огромного банкетного зала отвечали знаменитые братья Адам.

Великолепным образчиком их работы считалась библиотека, в которой отец нынешнего графа поместил прекрасную коллекцию полотен голландских мастеров, превзойти которую могло разве что собрание нынешнего короля, приобретенное им еще в те годы, когда он был принцем Уэльским.

В холле графа встречали дворецкий и шесть лакеев, все в зеленых с золотом ливреях дома Мелтамов, поколениями верно служившего королевской власти.

— Милорд, вас ожидает леди Имоджен. Она в Серебряной гостиной, — с почтительным поклоном сообщил дворецкий, принимая у его светлости цилиндр.

— Леди Имоджен? — нахмурился граф.

— Ее светлость, милорд, здесь уже больше часа.

Граф, похоже, хотел что-то сказать, но в последний момент передумал и, повернувшись, направился через облицованный мрамором коридор к Серебряной гостиной, двери в которую предусмотрительно распахнул один из лакеев.

Окна этой комнаты выходили в сад, а стоявшие повсюду цветы создавали особенную мягкую атмосферу, подчеркивавшую красоту женщины, которая при появлении графа поднялась и протянула ему руку.

Леди Имоджен Беррингтон с полным основанием считалась одной из красивейших женщин Лондона.

Дочь герцога Рактона, она вышла замуж, едва успев окончить пансион, и овдовела год назад, когда ее супруг погиб на никому не нужной пьяной дуэли.

Еще при его жизни леди Имоджен пришла к выводу, что муж ее скучен и занудлив и у них мало общего, а посему она имеет полное право жить так, как ей заблагорассудится.

Следуя избранным путем, через полгода она познакомилась с графом Мелтамом.

Поначалу он нашел новую знакомую необычайно привлекательной и только приветствовал ее необузданность и страстность, но со временем стал уставать от назойливости и ревности леди Имоджен.

Граф был человеком не только умным, но и проницательным и прекрасно знал о слабостях прекрасного пола.

Успехом у женщин он пользовался всегда, с самой ранней юности, а когда после смерти отца унаследовал огромное состояние и стал одним из богатейших людей Англии, внимание это возросло многократно.

Граф знал: стоит лишь поманить пальцем, и любая замужняя англичанка, не раздумывая, упадет в его объятия.

Мамаши с дочерьми на выданье всячески обхаживали завидного жениха, а поскольку он был еще и видным мужчиной, то дверь едва ли не каждой спальни распахивалась перед ним от малейшего прикосновения.

Разумеется, леди Имоджен не была довольна нынешним своим положением. Она стремилась замуж, но граф, готовый дать многое, именно в этом на уступки идти не желал.

Тем не менее леди Имоджен не отступала и продолжала идти к цели с завидной настойчивостью и упорством.

Иногда даже казалось, что она вознамерилась добиться цели самым простым способом — склонив на свою сторону общественное мнение.

На многочисленные измены и порочные связи в высшем свете предпочитали смотреть сквозь пальцы, но откровенных скандалов старались не допускать.

Граф подозревал, что Имоджен пытается заманить его в ловушку, поставить в положение, когда у него останется лишь один выход: предложить руку и сердце, если только он не захочет выставить себя мерзавцем, опорочив ее доброе имя.

Только Имоджен, размышлял он, входя в Серебряную гостиную, могло хватить наглости заявиться к неженатому мужчине одной, без какого-либо сопровождения.

Только она могла смотреть на него вот так, бесстыдно и дерзко, не скрывая огня в глазах, призывно приоткрыв губки.

— Вы совсем забыли о моем существовании, — проворковала она низким, чуть хрипловатым голосом.

— Меня не было в Лондоне, — ответил граф с раздражением — ему уже надоело объяснять причины своего отсутствия.

— Да, я слышала, — протянула леди Имоджен. — Вас так не хватало на балу у Фицджеральдов.

— Я не пошел бы туда, даже если бы остался в Лондоне.

— Они вас ждали.

— Не они одни.

Он остановился, но гостью это не смутило — она подошла к нему сама.

— Я всегда жду вас, но в последнее время вы как будто избегаете моего общества.

Граф сделал шаг в сторону и, протянув руку, дернул за шнур колокольчика.

— Желаете чаю? Я, пожалуй, выпью.

Дверь открылась почти мгновенно, и, пока он отдавал распоряжения, леди Имоджен опустилась на золоченый стул, верно рассчитав, что он послужит подходящим фоном для ее зеленого платья и широкополой шляпки с перьями.

Ее огненно-рыжие волосы местами отливали золотом, а глаза под длинными темными ресницами насыщенностью цвета соперничали с изумрудом.

Едва ли не все лучшие живописцы Англии запечатлели леди Имоджен на своих портретах, провозгласив ее самой прекрасной моделью после Эммы Гамильтон, бессмертие которой даровал великий Ромни[10].

— Я хочу поговорить с тобой, Видал.

Прозвучавшие в ее голосе интимные нотки не обещали графу ничего хорошего, но тут дверь снова открылась.

— А вот и чай! — воскликнул он с облегчением.

Дворецкий, по-видимому, заранее предвидел такое развитие ситуации, а потому появился в сопровождении сразу трех лакеев.

Перед гостьей поставили поднос с сэндвичами, кексами и печеньем. Сам же граф предпочел бокал кларета.

Прислуга удалилась, и он, пока леди Имоджен наливала чай, попытался перехватить инициативу.

— Тебе не следовало приходить сюда, и ты прекрасно это знаешь.

— Когда мы познакомились, ты сам просил меня об этом, — напомнила она.

Возразить на это было нечего, и граф промолчал.

В те первые дни знакомства страсть захватила их с такой силой, что они забыли о приличиях и преступили все барьеры.

Из всех знакомых женщин Имоджен была, пожалуй, самой горячей, самой неукротимой и самой ненасытной в любовных утехах.

Порой она напоминала тигрицу, и теперь, глядя на нее, граф мысленно повторял сказанное кем-то: «Огонь, что светит слишком ярко, быстрее гаснет».

Правда, как он тут же напомнил себе, если его огонь уже погас, то избавиться от обжигающего пламени Имоджен так просто не удастся.

— Я хочу поговорить с тобой, — повторила она, сделав глоток китайского чая, — потому что, Видал, люди уже сплетничают о нас. По Лондону ходят слухи…

— И что же тут такого необычного? — пожал плечами граф. — О тебе судачат с тех самых пор, как ты вышла из пансиона, а обо мне говорят лишь те, кому не о чем больше поболтать.

— Люди говорят о нас, о тебе и обо мне. И я полагаю, дорогой Видал, что нам нужно что-то с этим делать.

Взгляд, которым сопровождалось это заявление, не оставлял сомнений в ее намерениях.

Граф вздохнул.

Он до последнего надеялся, что Имоджен, заметив его сдержанность и невнимание в последние недели, правильно оценит положение и поймет, что отношения, ставшие, несомненно, приятным эпизодом как в его, так и в ее жизни, закончились.

Именно эпизодом и ничем другим. Никакое продолжение в его планы не входило.

Тем не менее граф, как и все мужчины, старался избегать сцен с выяснением отношений и не хотел облекать в слова то, что другая, более чуткая и впечатлительная женщина поняла бы сама, без объяснений.

— А теперь послушай меня, — начал он, но тут дверь снова открылась. — Я…

— Мисс Селеста Роксли, милорд, — объявил дворецкий, и граф, осекшись на полуслове, изумленно уставился на еще одну гостью.

Застывшая на пороге Селеста походила на испуганную девчушку.

Он поднялся, и новая гостья несмело шагнула к нему. Тут только граф заметил, что руки ее дрожат, а лицо белое как мел.

— Какой сюрприз, мисс Роксли, — вежливо проронил он. — Что ж, добро пожаловать в Мелтам-Хаус.

Селеста присела в реверансе и, с явным усилием выпрямившись, произнесла:

— Нельзя ли… Я бы хотела… Если можно, поговорить с вашей светлостью… Наедине. Я должна попросить вас…

— Конечно, — согласился граф. — Но сначала садитесь и выпейте чаю, хорошо? Имоджен, позволь представить тебе мисс Селесту Роксли.

Мисс Роксли — леди Имоджен Беррингтон.

Имоджен лишь едва заметно наклонила голову, словно нарочно желая задеть Селесту, которая смущенно сделала еще один реверанс, после чего робко опустилась на самый краешек стула.

Лакей уже принес вторую чашку, и леди Имоджен налила бедной девушке чаю.

— Вам с молоком и сахаром? — поинтересовалась она тоном отравительницы, предлагающей мышьяк.

— Нет, спасибо, — едва слышно пробормотала Селеста.

Лакей принял у леди Имоджен чашку и передал мисс Роксли, которая взяла ее с таким растерянным видом, словно не знала, что с ней делать.

От предложенных сэндвичей и кекса она отказалась.

— Признаться, не ожидал увидеть вас в Лондоне, — сказал граф, не дождавшись продолжения.

— Да… То есть… Нет.

— Насколько я могу судить, мисс Роксли в городе впервые, — многозначительно заметила леди Имоджен.

Ей хватило одного беглого взгляда, чтобы оценить и простое, совершенно не модное платье, сшитое Наной, и безыскусную шляпку, отделанную голубыми ленточками.

— Вы, наверное, слышали, — обратившись к леди Имоджен, сказал граф, — о моем недавнем приобретении. Довольно милое строение, в котором когда-то помещался монастырь. От Лондона рукой подать, не более двух часов, и, поскольку поместье расположено по дороге в Дувр, я решил, что оно может оказаться весьма кстати.

— Разумеется! — воскликнула леди Имоджен. — Как удобно! Мы могли бы принимать гостей по субботам и воскресеньям или даже устроить бал. Подумай сам, как было бы забавно. Монастырь! Все приехали бы в маскарадных костюмах! — Она рассмеялась с принужденной веселостью. — Я бы с удовольствием оделась домашним привидением — там обязательно должен быть призрак! — вся в белом, с крестом из кроваво-красных рубинов, если, конечно, ты мне его подаришь!

Улыбнувшись игриво графу, леди Имоджен повернулась к Селесте:

— Мы подумаем, чем развлечь гостей. У нас с графом так много чудесных идей. Обычные приемы так скучны! Вы не находите?

— Я… я не бываю на приемах, — ответила Селеста.

— Нет? — Леди Имоджен удивленно вскинула брови.

И тут же, словно демонстрируя полнейшее безразличие к гостье, вновь повернулась к графу:

— Я должна сама посмотреть на твое новое приобретение. Сейчас же, Видал! Когда ты отвезешь меня в Монастырь?

— Отправляться туда в ближайшее время я не собираюсь, — холодно ответил граф. — Мисс Роксли, если вы закончили, может быть, пройдете со мной в библиотеку?

Селеста быстро отставила чашку и блюдце и торопливо поднялась.

— Я тебя подожду, — негромко сказала леди Имоджен.

— В этом нет необходимости. До обеда мне еще нужно написать несколько писем. До свидания, Имоджен.

— Тогда увидимся завтра вечером, на твоем балу. Мы все ждем его с нетерпением. Ты наверняка пожелаешь, чтобы я помогла с подготовкой…

— В этом тоже нет необходимости, — отрезал граф. — Все приготовления уже закончены, а завтра, как тебе прекрасно известно, я буду на коронации.

— Ну конечно! Как я могла забыть. Мы же все будем в аббатстве! — воскликнула леди Имоджен. — Такая скучная церемония. Пожалуйста, Видал, улыбнись мне.

Граф промолчал и, повернувшись, проследовал за Селестой. Открыв перед ней дверь, он уже собирался выйти, когда Имоджен схватила его за руку и потянула назад, в гостиную.

— Кто эта молочница, Видал? — понизив голос ровно настолько, чтобы ее слышала оставшаяся в холле Селеста, осведомилась она. — Ты когда-нибудь видел платье из марли? Разве что в лавке какого-нибудь старьевщика. А шляпка? Такую только горничной пристало носить. Что с тобой, дорогой? Теряешь вкус? Не нашел ничего лучше?

Граф молча отвел вцепившуюся ему в локоть руку и, ничего не сказав, вышел в холл, где ждала его Селеста, и сердито захлопнул за собой дверь.

Он взял гостью под руку и повел по длинному коридору в библиотеку, где обычно занимался делами.

Она сильно отличалась от библиотеки в Монастыре, но атмосфера здесь была теплее и дружелюбнее, чем в гостиной.

Лакей распахнул дверь, и Селеста, все еще дрожа, переступила порог.

Она, конечно, слышала нелестный отзыв о себе леди Имоджен, но оскорбительные слова почему-то никак ее не задели — сейчас это было не важно.

Гораздо больше сказанного чужой, незнакомой женщиной ее тревожило то, ради чего она приехала к графу и о чем собиралась его попросить.

В то же время Селеста не могла не думать, что предложение, сделанное им в Монастыре, было не более чем шуткой.

Та красивая, утонченная, изысканная дама, фамильярно разговаривавшая с ним в гостиной, куда больше отвечала его вкусам и запросам.

Никогда, даже в самых смелых мечтах, Селеста не могла представить, что есть на свете женщины столь красивые, ухоженные и элегантные.

С этой мыслью она повернулась к графу. Глаза на ее бледном, встревоженном лице казались неестественно большими, в них застыла мольба.

— Что случилось? — спросил он. — Что вас так расстроило?

— Я пришла, чтобы просить вас… о помощи. Знаю, это… неправильно, но мне некуда больше пойти и не к кому обратиться, кроме вас.

Голос ее дрогнул, и граф подумал, что она вот-вот расплачется.

— Что случилось? — повторил он.

— Джайлс… мой брат… в тюрьме, — едва слышно пробормотала Селеста.

Глава четвертая

Рано утром Селесту разбудила Нана, вошедшая в комнату с письмом в руке.

— Просыпайтесь, мисс Селеста! — Служанка развела шторы на окне. — Внизу человек, он доставил письмо от сэра Джайлса. Говорит, дело важное.

— Письмо? От Джайлса? — заволновалась Селеста, спуская ноги с кровати, и протянула руку к письму, мятому и не совсем чистому, как если бы его долго носили в кармане.

— Поверить не могу. — Нана покачала головой. — Он потребовал от меня соверен за доставку! — Должно быть, какая-то ошибка!

— Нет. Говорит, что согласился, как он выразился, «претерпеть немалые неудобства», только потому что сэр Джайлс пообещал заплатить. И что заплатим мы.

— Джайлс, должно быть, рехнулся, если думает, что у нас есть такие деньги! — возмутилась Селеста. — Ты ведь сказала ему, что и пяти пенсов уже слишком много?

Служанка промолчала.

— Ты заплатила? — тоном обвинителя произнесла девушка.

— Но оно же от мастера Джайлса. — Нана стыдливо опустила голову. — И тот человек думает, что дело срочное, что у сэра Джайлса большие неприятности. Я так волнуюсь…

Селеста открыла письмо и, пробежав глазами по строчкам, убедилась, что Нана нисколько не ошиблась.

Я в тюрьме Флит за долги. Немедленно приезжай и привези все деньги, какие только найдешь. Поторопись, Селеста. Ради бога, поторопись.

Джайлс

Не веря собственным глазам, она прочитала письмо еще раз и, поймав настороженный взгляд стоявшей в изножье кровати Наны, протянула листок ей.

— Ох, мой мальчик… Мой малыш… — запричитала старая служанка. — Мисс Селеста, нам нужно ехать туда без промедления. Как можно скорее, прямо сейчас.

— Разумеется, — согласилась, спрыгивая с кровати, девушка. — Конечно. Вот только денег у нас совсем мало.

Эти опасения подтвердились в полной мере, когда Селеста, собрав все до последнего пенни, получила сумму, лишь на пару шиллингов превышавшую три фунта.

Она знала, что Нана вот уже несколько месяцев расходует свои сбережения, и умоляла ее не делать этого, но, когда на столе появлялись такие деликатесы, как цыпленок или нога ягненка, понимала, что служанка снова заплатила за них из собственных средств и что при недельном бюджете менее одного фунта рассчитывать на что-то подобное не приходится.

Судя по всему, Нана обманывала ее и с ценами на ткани, из которых шила платья для юной хозяйки.

— Не может такого быть, чтобы ярд этого материала стоил всего шесть пенсов! — восклицала она после очередной покупки.

И хотя Нана никогда не признавалась и стойко стояла на своем, Селеста подозревала, что если ей ткань досталась по шесть пенсов, то еще несколько монет служанка добавила из своего кармана.

Так или иначе, им оставалось только постараться как можно скорее попасть в Лондон.

Первая почтовая карета из Дувра проходила через деревню в половине одиннадцатого, и обе женщины появились в служившем остановочным пунктом «Синем кабане» всего за пять минут до прибытия экипажа.

Им кое-как удалось втиснуться в карету, и путешествие до столицы оказалось в высшей степени неудобным и малоприятным.

Конечной остановкой был «Белый медведь» на Пикадилли, где кучер объявил, что дальше не поедет, после чего Нана с Селестой потратили еще несколько минут на обсуждение дальнейшего маршрута. Тюрьма на Флит-стрит находилась между Ладгейт-Хилл и Флит-лейн.

В конце концов, понимая, что лишние расходы им совсем ни к чему, Селеста все же взяла наемный экипаж.

Услышав адрес, возница недоуменно воззрился на нее.

— Вы же вроде бы не из тех дамочек, что ездят в тюрьму, — заметил он.

— Тем не менее именно туда мы желаем поехать, — твердо сказала Селеста.

Она даже хотела отпустить экипаж по прибытии, но, обнаружив, что тюрьма расположена на территории рынка, быстро передумала.

Крики носильщиков, запах гниющих овощей, мусор на дороге, грязь и грубость навели ее на мысль, что найти другую карету после посещения Джайлса будет не так-то просто или даже невозможно.

Высокие стены, зарешеченные окна, общая атмосфера уныния и подавленности еще более омрачили настроение обеих женщин, живо представивших, в каких условиях содержится Джайлс.

Хмурый надзиратель спросил, по какому делу они пришли, и, услышав имя сэра Джайлса Роксли, кивнул.

— Должно быть, он на той стороне, что для господ.

За дверью посетительниц встретило мерзкое зловоние длинного каменного коридора с переполненными камерами по обе стороны.

Едва Селеста и Нана последовали за надзирателем, их захлестнули непристойные выкрики хлынувших к решеткам заключенных.

Казалось, сама красота и юный возраст Селесты поощряли их соревноваться в грубости, оскорблениях и гнусных предложениях.

Некоторые из обитателей камер были полураздеты, но еще более девушку поразил тот факт, что на соломе и грязных постелях валялись женщины в пестрых дешевых платьях или даже совсем без одежды.

Хватало здесь и детей, и людей как будто бы посторонних, скорее всего посетителей, с равнодушным видом переходивших от камеры к камере и, казалось, вовсе не обращавших внимания на жуткий шум.

Пройдя через ту часть тюрьмы, где содержались должники победнее, не сумевшие заплатить вовремя за жилье, они попали в другую половину, так называемую «господскую сторону». В каждой камере здесь сидело по одному или по двое узников.

Наконец надзиратель открыл дверь тесной комнатушки, в которой не было никого, кроме Джайлса.

Звякнули ключи. Молодой человек повернул голову и, узнав сестру, не вполне уверенно поднялся на ноги.

— Как же ты долго! — недовольно проворчал он, с трудом ворочая языком.

Селеста в ужасе уставилась на брата.

Выглядел он и впрямь в высшей степени непрезентабельно: щеки поросли щетиной, шейный платок измят, модного кроя сюртук покрыт пятнами непонятного происхождения, а штаны, некогда бывшие бледно-желтыми, посерели от грязи.

В углу, около неприбранной кровати, валялись пустые бутылки из-под джина и бренди.

В затхлом воздухе висел тяжелый запах.

— Мастер Джайлс… Да что же такое? Не может быть! — воскликнула дрожащим голосом Нана.

— Господи, а ее-то ты зачем притащила? — нахмурился Джайлс.

— Я не пришла бы сюда одна, — ответила Селеста. — И мы выехали сразу же, как только получили твое письмо сегодня утром.

— Чтоб ему провалиться! Лживая свинья! — вскипел Джайлс. — Он обещал доставить письмо еще на прошлой неделе!

— Ты здесь так долго? — Селеста с ужасом обвела взглядом тесное помещение.

— Десять дней. А уж место это такое, что ближе к аду на всем белом свете не сыскать.

— Я вижу.

— Ты принесла деньги? — перешел к делу Джайлс.

— Боюсь, их слишком мало. — Селеста достала кошелек. — И…

К ее полнейшему изумлению, Джайлс выхватил кошелек у нее из рук и, пошатываясь, направился к двери.

— Эй, выпусти меня! — крикнул он, подзывая надзирателя. — Мне надо в «Свисток».

— Так я и думал. Куда ж еще податься благородному джентльмену, коль скоро денежки завелись.

Надзиратель открыл камеру, и Джайлс поспешно вышел и исчез за углом коридора.

Нана вытерла глаза носовым платком.

— Как же такое могло случиться? Ваш бедный батюшка в гробу бы перевернулся, если б узнал, что тут делается.

— Ладно, давай хотя бы приберем тут немного, — предложила Селеста.

Увиденное ужаснуло ее так же, как и Нану, но она понимала — проливать слезы и предаваться горю бесполезно, и Джайлсу это точно не понравится.

Как и во всех долговых тюрьмах, заключенных здесь не обеспечивали ни мебелью, ни постельным бельем, и они должны были заботиться обо всем этом сами.

Обнаружив на кровати мятые засаленные простыни, Нана огляделась с таким видом, словно рассчитывала найти в вонючей камере свежее белье на смену.

Пока старая служанка занималась постелью, Селеста собирала раскатившиеся по полу бутылки и ставила их в угол.

Судя по всему, Джайлс не прекращал пить до самого прихода сестры, но сейчас бутылки были пусты. Селеста подумала, что брат отправился в «Свисток» за горячительным.

Вообще-то спиртное в тюрьме дозволялось только по предписанию доктора, но, разумеется, запрет этот никогда не соблюдался и существовал только на бумаге.

Алкоголем торговали из-под полы в особых камерах. Обычный пьянчуга, просивший выпить, уходил с пустыми руками, но тот, кто подавал условный знак, посвистев определенным образом, неизменно получал заветное зелье.

Также была в тюрьме и кофейня, где арестанты с деньгами могли вполне сносно питаться.

Тем не менее подавляющее большинство местной публики жило впроголодь и могло рассчитывать только на те жалкие пайки, которые выдавали им надзиратели, всячески запугивавшие бедных горемык.

Существовала также система условного освобождения для тех, кто выплачивал комиссию в размере пяти процентов от суммы долга. Условно освобожденный пользовался относительной свободой в пределах Флита, включая трактир «Белль Саваж», где подавали хороший эль.

В обществе много говорили о заведенных в тюрьме порядках и методах управления, которые называли позором для Лондона. В 1819 году палата общин даже провела расследование, по материалам которого был составлен и опубликован доклад.

Согласно этому докладу, в тюрьме было 109 камер, в том числе 89 двухместных и 3 одноместные, узкие и с низким потолком, одна из которых досталась Джайлсу.

Содержание каждой камеры обходилось в треть пенса в неделю. Плата взималась поквартально, и тот, кто не мог уплатить требуемую сумму, переводился из двухместной в общую, где содержалось по семь-восемь человек.

Селеста этого не знала, но во время ее посещения за каменными стенами находилось 209 заключенных. Должности врача штатное расписание не предусматривало. Хотя одно помещение и было определено под лазарет, медицинская помощь предоставлялась лишь тем, кто мог оплатить услуги такого рода.

Ночью в тюрьме оставалось три надзирателя, люди преимущественно грубые, необразованные и нередко нечестные, и едва ли не каждую ночь там случались беспорядки, пьяные драки и даже бунты.

Главной причиной происшествий обычно было то, что женщины содержались в тех же камерах, что и мужчины.

Более того, в течение дня в тюрьму пропускали так называемых женщин с дурной репутацией, которые нередко оставались там и на ночь.

Мужья и жены спали в одних помещениях с посторонними людьми, а у одной женщины даже случился выкидыш прямо в камере.

Доклад о поведении заключенных члены комитета палаты общин выслушали с отвращением и негодованием.

Об этих ужасах Селеста, к счастью, ничего не знала, но Нана, следуя за госпожой по коридору, подмечала все: и женщин определенного типа, характер занятий которых не вызывал сомнений, и грязь в камерах, уборка которых возлагалась на самих заключенных.

— Мастер Джайлс не должен оставаться в таком месте, — заявила она решительно и, захватив помойное ведро, открыла дверь и спросила у надзирателя, где его можно опорожнить.

— Прибираетесь, а? — Он покачал головой. — Пустое дело. У пьяниц чисто никогда не бывает.

Стоявшая рядом Селеста замерла и едва не упала в обморок.

Как мог ее брат пасть столь низко, что даже тюремный надзиратель называет его пьяницей?

Вот к чему приводит веселая, беззаботная и безответственная жизнь в Лондоне. И конечно, Нана была права, когда сказала, что их отец, сэр Норман, умер бы от горя и стыда, увидев сына в таком состоянии.

Джайлс вернулся примерно через полчаса, принеся с собой запах бренди и две бутылки, которые он с величайшей осторожностью поставил на стол.

— А теперь, сестра, я хочу с тобой поговорить.

Алкоголь на какое-то время прояснил его рассудок, так что говорил он увереннее и внятнее, чем до отлучки в «Свисток».

— Ты же знаешь, что я хочу помочь тебе, — сказала Селеста. — Но, пожалуйста, не пей так много. Тебе от этого только хуже.

— А что еще делать в этой мерзкой дыре, как не пить?

— Самое главное сейчас — придумать, как вызволить тебя отсюда. Скажи мне, сколько… сколько ты должен?

Ответ последовал после секундной паузы.

— Почти две тысячи фунтов! — бросил Джайлс с демонстративной небрежностью.

— Две тысячи! — всплеснула руками Селеста. — Как же ты мог потратить такие огромные деньги?

— Из-за них я здесь и оказался. Эти проклятые торговцы объединились и подали на меня в суд. Чтоб им всем гореть в аду!

— И Монастырь… Ты проиграл его в карты, — едва слышно добавила Селеста.

— Да, проиграл! И все из-за графа Мелтама, черт бы его побрал!

— Вам не следует выражаться так в присутствии сестры, мастер Джайлс, — резко заявила Нана. — Это неприлично. Вы и сами знаете.

— А ты не встревай! — прикрикнул на нее Джайлс и тут же, словно устыдившись этих слов, отвел взгляд в сторону.

— Как же ты мог проиграть целое имение? — взволнованно спросила Селеста.

— Я играл в карты с лордом Кроуторном, а Мелтам вмешался, хотя его никто и не звал. Если бы выиграл Кроуторн, я бы просто выкупил поместье за небольшие деньги.

— Но где бы ты их взял? — снова спросила Селеста.

Джайлс опять промолчал, а потом вместо ответа перевел разговор на другую тему:

— Ты должна помочь мне. Должна! Больше некому!

— Я сделаю все, что только смогу, но куда нужно обратиться? У кого занять денег?

— Тебе придется пойти к лорду Кроуторну. Я писал ему несколько раз, но письма, наверное, не дошли.

— То, что ты написал мне, я получила.

— Не могу поверить, что Кроуторн, после всех его уверений в дружбе, мог оставить меня гнить в этой вонючей яме.

В голосе его прозвучали, впрочем, нотки неуверенности, не ускользнувшие от внимания сестры.

Джайлс налил бренди из бутылки в грязный бокал, выпил залпом и продолжил:

— А теперь слушай меня. Ты пойдешь к Кроуторну. Расскажешь, в каких условиях я здесь нахожусь, и попросишь помочь мне.

— Но ты же сам сказал, что он не ответил на твои письма.

— Тебя он послушает. — Впервые за время разговора Джайлс посмотрел на сестру.

В грязной, мрачной комнате с каменными стенами она казалась солнечным лучом. Ее волосы как будто испускали свет, и сияющая белизна кожи подчеркивала ясную голубизну глаз.

— Он послушает тебя, — уже с большей уверенностью повторил Джайлс. — Кроуторну нравятся молодые женщины.

Что-то в его тоне заставило ее насторожиться.

— Может быть, сначала лучше обратиться к кому-то еще? — неуверенно спросила Селеста. — Может быть, мне стоит сходить в банк? Получить ссуду…

— И какое ты предложишь обеспечение? Имение, которым мы больше не владеем?

— А как же те деньги? Деньги, что оставил тебе папа? — осторожно спросила Селеста. — Когда он умер, капитал приносил солидный годовой доход. Мы жили на эти деньги!

— Деньги! — воскликнул Джайлс. — Их больше нет! Ничего нет!

— Ты и их проиграл? — ужаснулась Селеста.

— Почти все ушло в карманы Кроуторна. Он учил меня играть, но наука обходится недешево!

— Если лорд забрал твои деньги, то почему ты думаешь, что теперь он отдаст их тебе?

— Потому что это справедливо, — самоуверенно заявил Джайлс. — Он много забрал и теперь должен вернуть хотя бы часть. Ты поговоришь с ним. Попросишь. Будь с ним милее!

— Милее?

— А, черт! — Джайлс налил себе еще бренди. — Ну, ты же понимаешь, что я имею в виду. Если женщина нравится мужчине, она может делать с ним все, что хочет.

— Негоже вам просить сестру о таком! — вмешалась Нана, внимательно слушавшая разговор, но пока молчавшая. Поднявшись с кровати, она решительно шагнула к столу. — Я увожу мисс Селесту домой. Мне больно это говорить, но сделать она здесь ничего не может. Лондон не место для такой девушки!

— Закрой рот! — грубо оборвал ее Джайлс и повернулся к сестре: — Сделаешь так, как я скажу! Отправляйся к Кроуторну. У него дом на Чарльз-стрит. Номер шесть. Расскажи, где я. Если надо, встань перед ним на колени, но, ради бога, вытащи меня отсюда!

В голосе его прозвучала неподдельная боль, и впервые за то время, что они были здесь, Селеста увидела перед собой не грубияна и картежника, а испуганного юнца.

— Я сделаю все, что смогу, — пообещала она, — и нам остается только надеяться, что лорд Кроуторн выслушает меня.

— Выслушает, — заверил ее Джайлс.

Селеста вздохнула.

— Пожалуйста, приведи себя в порядок и не пей больше, — попросила она. — Ты ведь был такой умный. Я так тобой восхищалась. И мне совсем не нравится, как ты теперь выглядишь.

— Буду выглядеть как надо, когда отсюда выйду, — пообещал он. — А это зависит от тебя. — Да, знаю, — едва слышно пробормотала Селеста.

Он не попытался ни попрощаться, ни даже просто дотронуться до нее — и слава богу.

И она не смогла заставить себя поцеловать брата — от него разило спиртным, а на подбородке и верхней губе проступила колючая темная щетина.

Надзиратель провел их по тому же коридору, мимо клеток, из которых в адрес Селесты летели слова, половину которых она, к счастью, не понимала.

Наконец выйдя на улицу, они увидели свой экипаж и поспешили к нему.

И лишь когда лошади тронулись в обратный путь, Нана снова разразилась слезами.

— Он был таким милым малышом, — снова и снова повторяла она.

Селеста знала, что служанку расстроил не столько неопрятный вид Джайлса и его грязная одежда, сколько его грубость, недостойное поведение и слова надзирателя, который назвал ее любимца пьяницей.

Чем она могла успокоить старую няню, какие слова утешения найти для нее, обожавшей брата с самого его рождения?

Селесту саму глубоко потрясла случившаяся с Джайлсом перемена, его порочность и полная утрата им гордости и достоинства.

Она чувствовала, что вина за все это лежит на лорде Кроуторне.

А ведь Джайлс был так увлечен им, с таким жаром рассказывал о его доброте и покровительстве!

Теперь, став постарше, Селеста поняла, что женщины, которых брат привозил в поместье из Лондона, дабы развлекать лорда Кроуторна, вряд ли появились бы в их доме при жизни отца, и Джайлсу ни в коем случае не следовало приглашать такие компании, когда сестра его не достигла еще совершеннолетия.

Так что она не могла найти слов утешения для старой служанки.

Экипаж медленно катил по запруженным улицам в сторону Мейфэра. Погруженные в свои мысли, женщины молчали.

И лишь когда возница остановил лошадей у дома номер шесть по Чарльз-стрит, Селеста качнулась вперед и вернулась в настоящее.

Она вдруг поймала себя на том, что так и не придумала, как поведет себя с лордом Кроуторном, что скажет ему, с чего начнет разговор.

Хорошо еще, что Нана сохранила присутствие духа и выглядела решительной и собранной.

— Будь со мной, — попросила Селеста, — и ни в коем случае не оставляй меня наедине с лордом.

— Не тревожьтесь, дорогая, я вас не брошу, — твердо пообещала служанка.

Они вышли на тротуар. Селеста расплатилась с возницей и поблагодарила за то, что он подождал их возле тюрьмы.

— Надеюсь, мисс, что в следующий раз я повезу вас по более приличному адресу, — с улыбкой ответил он и спрятал в карман полученные монеты, а она вдруг поняла, что денег осталось только на обратную дорогу в Роксли.

К счастью, в том кошельке, что забрал Джайлс, лежали только собранные для него же соверены.

«К «Белому медведю» после встречи с лордом Кроуторном придется возвращаться пешком», — со свойственной ей практичностью подумала Селеста, дергая за шнур дверного звонка.

Слуга в дорогой ливрее встретил посетителей с нескрываемым пренебрежением.

— Передайте, пожалуйста, лорду Кроуторну, что к нему мисс Селеста Роксли.

Их впустили в дом, но, очевидно, не сочли столь важными особами, чтобы провести в гостиную.

Оставив гостей в холле, слуга поднялся по лестнице на второй этаж.

— Его светлость примет вас, мисс, — сообщил он с некоторым удивлением, возвратившись через несколько секунд.

Сопровождаемая Наной, Селеста проследовала за ним в просторную, уютно обставленную гостиную.

Лорд Кроуторн сидел в кресле в другом конце комнаты и при появлении женщин поднялся не сразу, но прежде пристально посмотрел на Селесту.

Она тоже впервые посмотрела в глаза тому, кого в глубине души считала злым гением брата. Странно, но лорд в полной мере отвечал ее представлениям о нем.

Никогда еще Селеста не встречала человека, лицо которого столь явно отражало порочную натуру.

Ему было за сорок, и годы распутства, невоздержанности и пьянства уже оставили на нем свои следы.

Набрякшие мешки под глазами, глубокие, словно проведенные резцом морщины придавали лицу сардоническое выражение.

Когда Кроуторн наконец поднялся (на нем был плотно облегающий сюртук с бархатным воротником и высокий модный платок), он оказался выше, чем ожидала Селеста.

Медленно идя к нему через гостиную, она ощущала на себе его тяжелый внимательный взгляд, оценивавший и красоту свежего юного лица, и провинциальную скромность платья.

— Так вы — сестра Джайлса? — осведомился Кроуторн, когда девушка подошла ближе. — Он никогда о вас не упоминал.

— Ваша светлость, я действительно его сестра и пришла сюда, чтобы поговорить о нем.

Лорд коротко взглянул на Нану, которая, оставшись у двери, опустилась на жесткий стул.

— Мы могли бы поговорить наедине, — произнес он с улыбкой, от которой Селесте стало не по себе.

— Вы хорошо знаете, милорд, что молодой женщине не полагается оставаться без сопровождения. Мы пришли сюда из долговой тюрьмы.

— Так вы навещали Джайлса! — воскликнул лорд Кроуторн.

— Да, милорд. И он сказал, что писал вам несколько раз. Мой брат весьма обеспокоен тем, что вы не ответили на его обращения.

Лорд Кроуторн развел руками, словно демонстрируя свою беспомощность перед лицом обстоятельств, и Селеста заметила на безымянном пальце золотую печатку с огромным рубином.

— Положение вашего брата вызывает сочувствие, но что я могу сделать? Поверьте, мисс Роксли, я отнюдь не богат.

— Однако ж вы выиграли у него большие деньги, — напомнила Селеста.

— Да, верно, но мы вместе потом потратили эти деньги на развлечения. Позволю напомнить — думаю, брат говорил вам об этом, — что он до сих пор должен мне довольно значительную сумму.

— Сколько?

— Пятьсот фунтов!

Селеста замерла на мгновение, потом медленно покачала головой:

— Джайлс вряд ли сможет расплатиться с вами, находясь в долговой тюрьме.

— И вы полагаете, что, выйдя из нее, он пожелает найти средства для возвращения долга?

Я в этом сильно сомневаюсь.

— Но вы же его друг! — воскликнула Селеста. — Вы не можете оставить его там! Пожалуйста, пожалуйста, милорд, придумайте что-нибудь. Нам нужно добиться его освобождения.

Обращаясь к нему с этой отчаянной просьбой, она с мольбой всматривалась в лицо его светлости.

— Вы очень милы, — заметил лорд Кроуторн после паузы. — Странно, что Джайлс так долго скрывал вас от всех.

— Я живу в поместье, милорд, далеко от города, — нервно ответила Селеста.

— Это положение легко поправить. Полагаю, мисс Роксли, вам следует переехать в Лондон.

— У меня нет такого желания, милорд.

— А вот у меня такое желание есть. — Лорд Кроуторн улыбнулся. — Селеста — надеюсь, поскольку Джайлс мой близкий друг, я могу называть вас по имени, — мне представляется, что нам следует узнать друг друга получше, а что может связать нас крепче, чем любовь к вашему брату?

— Если вы, милорд, как утверждаете, любите моего брата, помогите освободить его из тюрьмы. Ему нельзя оставаться там. Это ужасное, грязное место, и ему совершенно нечем занять себя там. Он только пьет.

— Вы весьма красноречивы, — сказал лорд Кроуторн. — Думаю, я мог бы выслушать ваши доводы. Но не сейчас и не здесь.

Говоря это, он снова бросил взгляд на Нану, застывшую в напряженной позе и внимательно ловившую каждое его слово.

— Я скажу вам, как мы поступим. — Лорд снова посмотрел на Селесту, и в глазах его появилось выражение, от которого у нее по спине пробежал холодок. — Мы пообедаем сегодня вместе и обсудим положение вашего брата.

— Мне нужно возвратиться в Роксли, — торопливо ответила Селеста. — Нам негде остановиться в Лондоне.

— Вам нужно пойти в гостиницу «Грифон». Это неподалеку отсюда, за углом, на Куин-стрит. Я распоряжусь, чтобы вам, как моей гостье, предоставили там две комнаты. К семи часам за вами придет карета. Вы пообедаете со мной, и я внимательнейшим образом выслушаю ваши доводы — с глазу на глаз!

Подчеркнув последние слова, лорд Кроуторн улыбнулся. Селеста содрогнулась от омерзения. Больше всего на свете ей хотелось убежать и спрятаться от него, как от какого-нибудь гадкого пресмыкающегося.

Сам тон, каким было сделано это предложение, и прозвучавшие в его голосе обманчиво ласковые нотки не оставляли сомнений в истинных его намерениях.

При всей своей невинности и неопытности Селеста поняла, что ее заманивают в ловушку.

Лорд Кроуторн смотрел на нее, и несчастной девушке казалось, что он уже тянет к ней руки, а когда его взгляд остановился на ее губах, она испытала такое отвращение и такой ужас, что едва совладала с желанием повернуться и убежать куда глаза глядят.

— Я… не думаю… Нет… Я не могу это сделать, — пролепетала Селеста дрожащим голосом.

— Я сам все устрою, — заверил ее лорд Кроуторн. — Вам не нужно забивать свою прелестную головку такими мелочами. Мой человек отвезет вас в карете и снимет комнаты на мое имя. Я буду ждать вас к вечеру. — Он помолчал, потом добавил: — Полагаю, милая Селеста, вы понимаете, что вам следует быть более покладистой? Лорд Кроуторн взял ее руку.

Селеста была в перчатках, но он вдруг приник жадными губами к нежной коже запястья, а когда она попыталась высвободить руку, лишь крепче сжал пальцы.

Не отнимая губ, он посмотрел на нее снизу вверх, и она увидела в его глазах откровенную похоть. Казалось, само зло предстало перед ней в своем истинном обличье.

— До вечера, — вкрадчиво пробормотал лорд Кроуторн.

Она не помнила, как вышла из гостиной, как спустилась по лестнице и оказалась на улице.

Слуга нашел им экипаж и, расплатившись с возницей, распорядился отвезти женщин в гостиницу «Грифон».

Едва они отъехали, как Селеста высунулась в окошечко и крикнула:

— Отвезите нас к дому графа Мелтама на Парк-лейн. И побыстрее!

Возница послушно изменил маршрут и уже через считаные минуты остановился перед Мелтам-Хаусом.

Пока они ехали, Селесту не оставляло чувство, что она спасается от чего-то настолько жуткого, омерзительного, отвратительного, что даже думать об этом было страшно.

Несчастная девушка содрогалась от ужаса при мысли о том, что Джайлс умышленно послал ее к лорду Кроуторну, заранее зная, к чему приведет этот визит.

Но что еще ей оставалось?

Размышляя о случившемся, она почти не обратила внимания на пышное великолепие дома Мелтамов.

Перед глазами стояло лишь отмеченное печатью порока лицо лорда Кроуторна, его жадные глаза. Как ни пыталась, она не могла избавиться от ощущения, что его губы все еще касаются ее запястья.

В сравнении с лордом Кроуторном граф Мелтам представлялся ей некой опорой и защитой, человеком, к которому можно обратиться за помощью в минуту отчаяния.

— Ваш брат в тюрьме? — удивился он, выслушав первые, не совсем внятные объяснения Селесты. — В какой именно?

— В той, что на Флит-стрит.

— За долги, полагаю? — уточнил граф. — Но кто сообщил вам об этом? Насколько я понимаю, до вчерашнего вечера вы ничего не знали, не так ли?

— Джайлс пообещал одному человеку денег и попросил доставить нам письмо. Мы получили его утром. Он просил, чтобы мы приехали в Лондон и пришли к нему в тюрьму.

— Вы были в тюрьме? — резко спросил граф.

— Да, и мы только что вернулись оттуда.

Граф ничего не сказал, и Селеста негромко добавила:

— Это ужасное, отвратительное место, и Джайлс только пьет от отчаяния. Он просил меня найти денег для его освобождения.

Говоря это, она отвела глаза.

— И он отправил вас ко мне? — сухо поинтересовался граф.

— Нет, нет, — торопливо ответила Селеста. — Джайлс попросил меня обратиться к лорду Кроуторну, и мы… Я так и сделала.

— Вы встречались с Кроуторном?

— Да. Мы были у него дома…

— И вы просили его помочь вашему брату? Зная, что Джайлс оказался в долговой тюрьме в первую очередь по вине этого человека?

— Да.

— И что же сказал вам лорд Кроуторн?

— Он… он попросил меня пообедать с ним сегодня… Наедине…

Только теперь граф понял, почему она так дрожала, когда вошла в гостиную, и отчего смотрела на него с такой мольбой, словно испуганный насмерть ребенок.

— Этому не бывать! — воскликнул он сердито. — Почему вы пошли к нему? Почему не обратились сразу же ко мне?

— Я сделала то, о чем просил брат. Джайлс надеялся, что лорд Кроуторн поможет ему выбраться из тюрьмы. Он считает его своим другом.

— Считает другом человека, который не только выманил у него все деньги, но и намерен оставить его там, где он сейчас находится?

— Теперь и я убедилась, что именно таковы его намерения, — согласилась Селеста, — если только…

— Больше никаких дел с лордом Кроуторном. Вам понятно, Селеста? Вы не должны ни видеться с ним, ни разговаривать.

— Я и не собираюсь, — пролепетала она. — Он… ужасный человек. Ужасный.

— Он не тронул вас? — отрывисто спросил граф.

— Нет, со мной была Нана. Я попросила ее не оставлять меня наедине с его светлостью. Он сказал, чтобы мы остановились в гостинице «Грифон» и что он все оплатит, если я соглашусь пообедать с ним сегодня.

— Теперь вы понимаете, что вам нельзя путешествовать одной! — Граф помолчал, потом добавил: — Или же позвольте мне позаботиться о вас.

Селеста отвернулась.

Уж если выбирать, подумала она, то лучше принять покровительство графа Мелтама, чем отдаться на милость лорда Кроуторна.

— Полагаю, — продолжал граф после небольшой паузы, — для одного дня с вас вполне достаточно. Я отправлю вас в Роксли.

Девушка тут же обернулась к нему.

— А как же Джайлс? — нерешительно спросила она:

— О нем я позабочусь сам. Подождите, пока я дам поручение своему секретарю.

Граф вышел из комнаты, а Селеста прижала к груди руки, словно сдерживая волну облегчения. В какой-то момент она даже испытала непонятную слабость.

Джайлс выйдет из тюрьмы, а ей не придется обедать с лордом Кроуторном.

Она прислушалась к себе, еще не веря, что страха, засевшего в ней почти физической болью, больше нет.

Развязав ленточки и сняв шляпку, Селеста убрала упавшие на лоб волосы, откинулась устало на спинку кресла и закрыла глаза.

До сего дня ей и в голову не могло прийти, что человека можно бояться так, как она боялась лорда Кроуторна.

Еще накануне она думала, что боится графа, а теперь видела в нем защитника, твердыню, которая только и могла спасти ее от ужаса и зла, увиденных ею в глазах лорда.

— Благодарю Тебя, Господи, — прошептала девушка.

Она чувствовала себя так, словно выбралась из тумана на солнечный свет и узнала, что ей уже не нужно сражаться за Джайлса и от его имени.

Через несколько минут граф вернулся в библиотеку и опустился на стул рядом с гостьей.

— Мой секретарь незамедлительно отправляется в тюрьму на Флит-стрит с поручением оплатить долги вашего брата и выдать ему некоторую сумму на необходимые расходы.

Селеста благодарно посмотрела на графа сияющими глазами.

— Я также распорядился, чтобы вашего брата доставили в одной из моих карет в ваш коттедж. Вас со служанкой отвезут туда же в другой карете сразу после нашего разговора.

— Что я могу сказать? Как мне… отблагодарить вас? — негромко спросила Селеста.

— Как вам уже известно, я ничего не делаю, не ожидая чего-то взамен, — усмехнулся граф, — и к моей щедрости прилагается одно условие.

— Условие?

— Да, довольно простое, — успокоил ее граф. — Условие это таково: вы с братом будете гостями на балу, который я даю завтра по случаю коронации.

Селеста замерла.

— На балу? — растерянно повторила она. — Но вы же понимаете, насколько… Насколько неуместно я буду на нем выглядеть. Вы знаете…

— Ничего подобного, — возразил граф. — Вы будете прекраснейшей из присутствующих дам, и я желаю, чтобы другие мои гости увидели и признали это.

В его голосе прозвучала странная, непонятная нотка, и Селеста беспомощно развела руками.

— Как можете вы говорить такое? Как можете представлять меня среди всех этих дам… таких, как леди Имоджен? — едва ли не со слезами на глазах спросила она.

— Вы недооцениваете себя, — сказал граф. — Я желаю, чтобы вы были на моем балу. Полагаю, наименьшее, что вы с братом обязаны сделать, — это принять мое приглашение.

Заметив тревогу в ее глазах, он добавил:

— Если вы, как и все женщины, беспокоитесь о наряде, то завтра же у вас будет самое прекрасное платье из всех, что можно найти в Лондоне.

Селеста гордо вскинула голову:

— Я не позволю, чтобы вы, милорд, платили за мою одежду.

Граф улыбнулся.

— Вам не кажется, что это излишняя щепетильность?

— То, что вы заплатили за Джайлса, дело другого порядка, — пробормотала она. И тут же, предвидя, что граф не согласится и будет спорить, добавила: — У меня есть платье, так что краснеть за меня вам не придется… Оно из Парижа.

— От вашей матери?

Селеста кивнула.

— Вы пообещали себе, что никогда его не наденете, — сказал граф, проявляя проницательность, которой она никак от него не ожидала, — но теперь решили, что вам легче принять подарок от матери, чем от меня. Это так?

— Это не потому, что я неблагодарная. Просто я не знаю, как вас отблагодарить, как найти слова, чтобы выразить признательность за вашу доброту к… Джайлсу. И я… я постараюсь больше не впутывать вас в свои дела.

Граф улыбнулся.

— Думаю, я уже впутался в ваши дела, а вы — в мои, и ни вам, ни мне с этим ничего не поделать. Вероятно, такова воля судьбы. — Он подождал ее ответа, но Селеста промолчала. — В литературе много сказано и о судьбе, и о ее власти над людьми. Уверен, вы сможете найти что-нибудь и в библиотеке Роксли, и здесь. Так что давайте принимать жизнь такой, какая она есть. — Он говорил так уверенно, так убедительно, что она не могла и не хотела спорить. — Отправляйтесь домой. — Граф поднялся наконец со стула. — Ложитесь спать и позабудьте обо всех неприятностях. Я хочу, чтобы вы были красивой завтра вечером. И не бойтесь — никто из гостей не скажет о вас ни одного дурного слова. Ни из-за вашей матери, ни почему-либо еще.

— Вы уверены, что поступаете правильно, приглашая меня? Уверены, что не пожалеете?

— Я всегда делаю то, что хочу, и никогда при этом не ошибаюсь.

Селеста взяла шляпку с соседнего стула.

— Я постараюсь… угодить вам, милорд. Всю дорогу до дома я буду благодарить вас за вашу доброту. — Она перевела дух и закончила едва слышно: — Может быть, когда-нибудь… я сумею расплатиться с вами.

Несколько секунд он смотрел на нее, потом негромко сказал:

— Вы можете сделать это прямо сейчас. Селеста удивленно посмотрела на него.

— Я хочу… хочу так сильно, как давно уже не хотел ничего другого, понять, действительно ли ваши губки такие мягкие и сладкие, какими показались мне вчера в теплице.

Их взгляды встретились.

Потом, словно увлекаемая некой силой и подчиняясь его воле, она шагнула к графу.

— Вы были так добры…

Он обнял ее одной рукой и приник к ее губам.

Этот поцелуй был совсем другим. Не жадным и непристойным, как накануне, но нежным и одновременно требовательным и властным.

Селеста вовсе не боялась графа и, преисполненная благодарности, с радостью дала ему то, чего он так желал.

А потом с ней случилось что-то странное.

Он уже не просто целовал ее губы, но как будто завладевал чем-то более глубоким, и все ее естество откликалось на этот поцелуй, подчинялось его желанию. В какой-то миг она перестала ощущать себя и будто растворилась в нем.

Мир исчез. Остались только его губы, теплые, нежные, но настойчивые, и они, эти губы, затмевали все ее мысли.

Что-то незнакомое, безымянное проснулось в ней и затрепетало. Она вдруг поняла, что не хочет, чтобы поцелуй прерывался.

Граф поднял голову и отстранился.

— Вам пора, Селеста, — сказал он с какой-то странной ноткой в голосе. — Служанка ждет вас?

— Д-да, она в холле… — пролепетала Селеста, не вполне понимая, о чем он спрашивает, и с трудом заставляя себя говорить естественно.

— Карету подадут к входу.

Потом они шли по длинному коридору, и сердце у Селесты прыгало и кувыркалось и никак не находило себе места.

Глава пятая

В Вестминстерское аббатство король прибыл с получасовым опозданием.

Задержка случилась из-за лорда Гуидира, исполнявшего обязанности лорда обер-гофмейстера, который, одеваясь, порвал свой костюм.

Звон колоколов церкви Святой Маргариты, отбивавших каждые полчаса с полуночи до рассвета, заглушило громыханье пушек за рекой и треск взрывающихся в небе ракет.

В церемониальных одеждах и каштановом парике, густыми прядями ниспадавшем на лоб и шею, король, как и ожидал граф Мелтам, и впрямь выглядел столь внушительно и представительно, что критики его умолкли.

И даже молодежь, насмешек которой ждали и опасались, не нашла повода для шуток и притихла под впечатлением от невиданного зрелища.

Происходящее и впрямь поражало зрителей величием и торжественностью.

Друзья короля ликовали: явив отменный вкус, его величество снова посрамил врагов и недоброжелателей, не прекращавших ворчать и насмехаться за его спиной. Во главе направлявшейся к аббатству процессии шла королевская травница и шесть юных прислужников, которые, согласно вековой традиции, усыпали путь травами и цветами, густой аромат которых должен был отпугнуть чуму.

Бароны Пяти портов[11] несли золотой балдахин, стараясь при этом не закрывать короля от собравшихся на крышах зрителей.

Непосредственно перед его величеством шествовали трое епископов, а перед ними шли трое служителей, которые несли корону, державу, скипетр и меч — символы монаршей власти.

— Королевские ювелиры «Ранделл, Бридж и К°», — шепнул на ухо графу один из придворных, — спрашивают, заплатят ли им когда-нибудь за королевские регалии.

Граф невольно улыбнулся.

— И сколько же им задолжали?

— Три тысячи фунтов! — ответил придворный.

— Боюсь, — с циничной усмешкой заметил граф, — их опасения вполне обоснованны.

Сам граф вместе с прочими пэрами прошествовал в процессии в порядке старшинства; далее шли высшие чины лондонского Сити, выглядевшие не менее представительно в пышных одеждах с цепями и эмблемами занимаемых ими должностей.

Дважды король останавливался, давая возможность своим пажам развернуть и представить во всем великолепии ярко-красный, расшитый золотом бархатный шлейф.

— Держите пошире, — распорядился король.

В одиннадцать часов процессия достигла западного входа в аббатство.

Как только король переступил порог, хор разразился «Аллилуйей», и все собравшиеся встали, шумно приветствуя монарха.

Король был очень бледен, и граф не в первый уже раз подумал, что он может не выдержать испытания. Но нюхательная соль и сознание ответственности перед лицом собравшихся придавали ему сил.

Монарх стойко вынес всю церемонию коронации, а когда она закончилась, пэры замахали своими коронами, а все остальные — шляпами и платками.

— Боже, благослови короля!

Граф Денби первым принес присягу королю, произнеся сначала слова клятвы на верность короне, поцеловав затем руку и левую щеку монарха и коснувшись короны на его голове.

Церемония еще продолжалась, когда граф услышал обращенный к нему шепот:

— Королева пытается войти в аббатство!

— Проклятье! — пробормотал он. — Надеюсь, ее не пропустят!

— Думаю, они справятся, — ответил неизвестный.

Больше всего графа беспокоило то, что королева может прорваться внутрь и своим появлением испортить настроение королю, который, несмотря на духоту и неудобства, причиняемые тяжелыми одеждами, явно наслаждался не только самой церемонией, но и искренностью чувств собравшихся.

Что не просто удивило, но и поразило короля, так это аплодисменты, которыми встречали его горожане.

Он так привык к свисту, шиканью и неодобрительным выкрикам лондонской толпы, что сейчас поддержка со стороны подданных подействовала на него, как бокал шампанского.

А вот королева определенно потеряла популярность у тех, кто еще недавно поддерживал ее на протяжении долгого судебного разбирательства.

В аббатство она, как и предусматривалось, отправилась в королевской карете, запряженной шестью гнедыми лошадьми.

Компанию ей составили леди Худ и леди Анна Гамильтон. Лорд Худ ехал в другой карете.

Однако прием, оказанный ей лондонским людом, был далеко не таким восторженным, к какому она успела привыкнуть.

Большинство зрителей встречали ее молча, а редкие возгласы «Королева навсегда!» тонули в громком свисте.

Оскорбленная недоброжелательным отношением толпы, королева остановила карету и огляделась.

Подъехав наконец к Вестминстерскому аббатству со стороны западного входа, она обнаружила, что двери второпях закрываются прямо перед ней.

Выйдя и опершись на руку лорда Худа, королева подошла к другим дверям, которые тоже захлопнулись у нее под носом и охранялись здоровяками-боксерами.

— Следует ли понимать это так, что ее величеству отказано в доступе в аббатство? — осведомился лорд Худ.

— Мы всего лишь исполняем приказ, — ответил привратник.

Королева громко рассмеялась.

В конце концов карету развернули, и она уехала, опустив крышу ландо, под свист и враждебные выкрики. «Уезжай! — кричали некоторые. — Возвращайся в Комо!» Если не считать этого, никаких других волнений ее появление не вызвало, и опасность миновала.

— Уехала, — коротко доложили графу.

— Слава богу! — ответил он.

— Аминь! — пробормотал информатор. — И чума на всех женщин!

Не дождавшись от графа согласия с этим заявлением, он вернулся на место.

Около четырех часов пополудни король в сопровождении пэров прошествовал в Вестминстер-Холл, где должен был состояться коронационный банкет.

— Признайте, — сказал граф стоявшему рядом дворянину, — если уж англичане устраивают спектакль, они делают это хорошо.

Он обвел взглядом собравшихся: других пэров — в парадных одеждах и коронах, членов Тайного совета, рыцарей ордена Бани, государственных сановников — в подобающем случаю богатом облачении.

Двойные ряды галерей по обе стороны холла заполняли знатные леди, прекраснейшие женщины, поедавшие друг друга завистливыми взглядами, соревнуясь в великолепии нарядов.

Некоторые буквально светились брильянтами.

— Зрелище и впрямь впечатляющее, — согласно кивнул его собеседник. — Мне говорили, что князь Эстерхази, австрийский посланник, носит на себе украшений на восемьдесят тысяч фунтов!

Едва его величество устроился за столом под красным с золотом балдахином, как в зал внесли кушанья. Вслед за процессией появились придворные сановники — герцог Веллингтон, лорд верховный констебль, маркиз Энглси, лорд-распорядитель, и лорд Говард Эффингемский, заместитель обер-церемониймейстера[12], все верхом.

Лорд Эффингемский, не справившись с конем, громогласно выругался, и испуганное эхо заметалось между стенами.

Предусмотрительнее поступил королевский поборник[13], позаимствовавший в цирке Эшли белого жеребца, который, будучи привычным к ограниченным пространствам и шумной толпе, вел себя образцово.

Пэры и епископы, сидевшие за установленным в центре зала длинным столом, поднялись, чтобы выпить за здоровье короля, и сам король тоже поднялся, дабы поблагодарить их за добрые пожелания.

Граф Денби налил его величеству и королевским герцогам черепахового супа, а граф Чичестер разрезал ананас весом в одиннадцать фунтов.

В половине восьмого король покинул зал и отправился в Карлтон-Хаус.

И только тогда пэры и епископы смогли наконец расслабиться, сесть поудобнее и предаться удовольствиям.

— Должен признаться, — сказал граф Мелтам сидевшему рядом приятелю, — я изрядно проголодался.

— Я тоже! — отозвался тот. — Да и в горле чертовски пересохло! Ты хотя бы знаешь, что тут сегодня подают?

— Меню пока еще не видел.

Сосед достал из кармана лист бумаги.

— Раздобыл у поставщиков. Забавно будет показать когда-нибудь сыновьям и внукам, чем мы набивали животы по такому счастливому случаю.

Граф рассмеялся и посмотрел на список.

160 супниц супа, 160 блюд с рыбой;

160 горячих мясных отрубов, 160 блюд с овощами;

480 соусников (лобстеры, сливочное масло, мята);

80 блюд тушеных окороков, 80 пряных пирогов;

80 блюд с гусем, 80 пикантных пирожков;

80 блюд копченой говядины, 80 копченых каплунов;

1190 блюд с гарниром;

320 блюд печений; 320 блюд с пирожками;

400 блюд студня и сметаны;

160 блюд с лобстерами и раками;

160 блюд холодной птицы, 80 блюд холодного барашка.

— Если мы съедим все это, — воскликнул он, — то и домой, чего доброго, не доберемся!

— Кого мне жаль, так это наших дам, — вздохнул сосед.

— Конечно. Я и позабыл, что им ведь ничего не достанется!

Граф посмотрел на галерею — женщины в блистательных нарядах наблюдали за мужчинами сверху.

Он заметил, что леди Имоджен всячески пытается привлечь его внимание, и демонстративно отвернулся.

— Я скажу тебе, что собираюсь сделать, — продолжал сосед. — Заверну в платок холодного цыпленка да и брошу сыну. Надеюсь, он догадается поделиться им с моей женой — иначе дома меня ждет холодный прием.

Дождавшись окончания банкета, граф с облегчением вернулся домой в парадной карете, служившей роду Мелтамов более сотни лет.

Гостей ожидали к десяти часам вечера, так что он смог не спеша принять ванну, переодеться и приготовиться к балу.

В Гайд-парке взрывались фейерверки, ракеты со свистом взмывали в небо, звонили церковные колокола и грохотали пушки, когда в Мелтам-Хаус начали прибывать первые приглашенные. Многие были в тех же роскошных платьях и с теми же сверкающими коронами на голове, что и на коронации.

Одной из первых, как и ожидал граф, прибыла леди Имоджен. На шее у нее красовалось великолепное ожерелье с изумрудами, подаренное графом в первые недели их пылкого знакомства, а в волосах сверкала тиара с теми же драгоценными камнями. Прежде всего она сообщила, что одолжила тиару специально ради такого случая и что более всего на свете хотела бы обладать ею.

Выразив свое желание столь откровенным образом, леди Имоджен недвусмысленно посмотрела на графа своими зелеными глазами, ожидая от него соответствующего заявления и, как ему показалось, прикидывая, что еще можно предпринять, дабы склонить его к юридическому скреплению их союза.

Он приветствовал ее любезно, но, когда она задержала его руку в своей дольше необходимого, высвободился и отвернулся, чтобы встретить другого гостя у входа в гостиную, искусно украшенную белыми лилиями.

За гостиной находился бальный зал, окна которого выходили в сад с подсвеченными разноцветными огнями фонтанами и развешенными на деревьях китайскими фонариками.

Те же китайские фонарики висели вдоль тропинок, которые вели к специально сооруженным уютным беседкам с удобными диванчиками и мягкими подушечками, где уставшие от танцев гости могли пофлиртовать, скрытые цветущими кустами.

В сияющих канделябрах горели сотни свечей; в декорациях по случаю коронации преобладали три цвета: красный, белый и голубой.

Граф Мелтам всегда придирчиво относился к выбору друзей. Попасть к нему на бал считалось честью даже большей, чем получить приглашение в Карлтон-Хаус.

В этот вечер здесь собрались самые влиятельные, самые умные, самые блестящие представители столичного бомонда.

Приглашение в Мелтам-Хаус ценилось особенно высоко, если принять во внимание тот факт, что в день коронации балы проходили по всему Лондону.

В какой-то момент граф с немалым раздражением обнаружил, что леди Имоджен постоянно держится рядом с ним, отчего некоторым могло показаться, будто она уже играет роль хозяйки.

Ему было абсолютно ясно, что ее цель состоит именно в том, чтобы дать понять прибывающим в дом Мелтама — она занимает здесь особенное место.

Впрочем, решил он, именно этого ему и стоило ожидать.

Тем не менее раздражение не проходило — леди Имоджен умышленно вела себя так, дабы дать повод для пересудов.

Гости все прибывали и прибывали, и в какой-то момент граф поймал себя на том, что все чаще посматривает нетерпеливо на дверь, проявляя вовсе не свойственное ему нетерпение.

Он уже начал подумывать, не случилось что-то непредвиденное, когда она наконец появилась.

Посланная графом карета прибыла в Роксли заблаговременно; опоздание же случилось из-за Джайлса, а не из-за нерасторопности Селесты.

Из долговой тюрьмы Джайлс приехал на предоставленной графом карете, с вещами с прежней квартиры, чему Селеста была очень рада.

В Роксли он появился небритым, неопрятным, в грязном шейном платке, даже не попытавшись привести себя в порядок.

Увидев брата выходящим из кареты у Садового коттеджа, Селеста сразу поняла, что он пьян и именно этим объясняется его опоздание — выехать из Лондона раньше брат был просто не в состоянии.

Едва переступив порог, он первым делом потребовал спиртного. Когда Нана твердо ответила, что никакой выпивки в доме нет, он выругался, поднялся кое-как по лестнице и, стащив и бросив на пол грязную одежду, упал на кровать.

Джайлс проспал до полудня.

С немалым трудом убедив молодого господина поесть и отдохнуть, Нана почистила и погладила лучшую одежду, в которой ему предстояло отправиться на бал к лорду Мелтаму.

— Какого дьявола мне там делать? — недовольно пробурчал Джайлс, когда Селеста после ланча заглянула к брату в комнату.

— Его светлость попросил нас присутствовать на балу, который он устраивает сегодня по случаю коронации.

— Ну так и отправляйся туда без меня, — с недовольным видом пожал плечами Джайлс.

— Не могу. Прежде всего, девушке нельзя появиться на балу одной. Кроме того, граф согласился оплатить твои долги только при этом условии.

— Он так и сказал?

— Да. Ты ведь понимаешь, что мы должны быть благодарны ему и соглашаться на его условия. Не будь граф столь щедр, ты и сейчас оставался бы в той ужасной тюрьме.

— Если бы ты была поласковей с Кроуторном и согласилась пообедать с ним, он и сам оплатил бы мои долги.

— Он хотел, чтобы я приехала к нему одна! — возмутилась Селеста. — Поверь мне, граф Кроуторн — дурной, злой человек. Уверена, ты и сам не хочешь, чтобы я вела какие-либо дела с таким, как он.

— Чепуха, — возразил Джайлс. — Кроуторн умеет веселиться и знает, как не соскучиться. С ним всегда весело, и хозяин он отличный!

— Что-то он не очень переживал из-за тебя и не спешил оплатить твои долги, — холодно парировала Селеста. — Более того, поначалу он даже сказал, что не может себе этого позволить.

Джайлс, похоже, хотел возразить, но, не найдя убедительных доводов, сказал только:

— Ну, раз уж подвернулся Мелтам, так тому и быть. Главное, что оплатили, а кто это сделал, не так уж и важно. Не понимаю только, чего он теперь хочет? Чтобы я расхаживал перед ним на задних лапках? Будь у меня деньги, я бы лучше в клуб поехал.

Селеста умоляюще сжала руки:

— О нет, нет! Пожалуйста, не играй больше! Ты ведь уже понимаешь, что в карты выиграть нельзя. А кроме того, граф Мелтам не для того дал тебе деньги, чтобы ты проигрывал их. — Она перевела дух и, собравшись с силами, твердо добавила: — И прежде чем брать хоть один пенни из этих денег, отдай Нане то, что она потратила на тебя вчера. Один фунт она заплатила посыльному, который принес твое письмо, и еще в два фунта нам обошлась поездка в Лондон и посещение тюрьмы.

— Деньги мне и самому понадобятся, — насупился Джайлс.

— Но сначала ты расплатишься с Наной, — не отступала Селеста.

— Хорошо, хорошо. Тогда возьми деньги сама! Вон они, на туалетном столике. Но ты сильно ошибаешься, если думаешь, что я останусь в этой грязной дыре и буду выслушивать твои придирки и нытье.

Он еще долго пребывал в дурном настроении, но Селеста понимала, что с этим ничего не поделаешь и лучше всего оставить брата в покое, пока он не протрезвеет окончательно.

С очередной нелегкой задачей женщины столкнулись, когда подошло время отправляться в Лондон. Джайлс никак не желал переодеваться.

Правильно завязать шейный платок ему удалось лишь с шестой попытки, так что карета простояла в ожидании не менее получаса.

— По крайней мере, у Мелтама будет что выпить, — пробормотал он.

— Пожалуйста, будь осторожен. Не пей слишком много, — взмолилась Селеста. — Мне будет стыдно, если ты напьешься. Трезвый ты такой умный. Я всегда горжусь тобой.

Всю дорогу до столицы она улещала брата похвалами и, когда они прибыли наконец в Лондон, с удовлетворением отметила, что к нему вернулось привычное добродушное настроение.

Как бы ни хмурился Джайлс, как бы ни выражал свое неудовольствие, Селеста подозревала, что приглашение на бал к графу Мелтаму, где собирались обычно сливки столичного бомонда, тешит его самолюбие.

Тревожась за брата, девушка едва успела подумать о себе. Больше всего ее страшила мысль о необходимости облачиться в присланное матерью платье. Однако ж, едва надев его, она поняла, что никогда в жизни не носила ничего столь же прекрасного.

Мать прислала из Парижа не только платье, но и маленький корсет, появившийся всего лишь годом ранее, когда из моды вышли наконец строгие наряды, созданные специально для императрицы Жозефины.

До сего момента Селеста даже не представляла, какая тонкая у нее талия и насколько прекрасная фигура.

Роскошные кружева, букетики камелий и идеальное сочетание дорогих материалов, атласа и газа, служили чудесным обрамлением для белоснежной кожи и мягкого золота волос.

Невероятно милая, она на мгновение остановилась на пороге гостиной и с опаской огляделась.

— Я уж опасался, что вас что-то задержало, — сказал, подходя, граф Мелтам.

Взяв ее руку, он почувствовал, как дрожат нежные пальчики. Девушка заметно нервничала.

Она изящно присела в реверансе, но и после этого граф не выпустил ее ладонь.

— Итак, вы здесь, и я хочу открыть наконец бал, потому что сегодня он не только мой, но и ваш.

— Мой? — удивленно спросила Селеста.

— Это ваш первый бал, и я рад, что мне выпала честь представить лондонскому свету создание столь прекрасное.

Граф произнес эти слова достаточно громко, чтобы их слышали все стоявшие поблизости гости.

Разговоры тут же прекратились, и в наступившей тишине хозяин Мелтам-Хауса, поприветствовав должным образом Джайлса, повел брата и сестру в бальный зал.

Гости постарше сидели на позолоченных стульях, другие, помоложе, стояли у окон, любуясь фонтанами в саду.

Музыканты уже наигрывали что-то негромкое, но никто еще не танцевал.

Граф улыбнулся Селесте:

— Позвольте пригласить вас на тур вальса.

— Я… Боюсь, мне… Я не очень хорошо танцую, — запинаясь, едва слышно пробормотала она.

— Полагаю, у нас все получится, — уверил он и, положив руку ей на талию, увлек на середину зала.

Селеста начала скованно, боясь ошибиться и сбиться с ритма, но уже через несколько мгновений с удивлением обнаружила, что следовать за графом совсем не трудно.

Чувствуя на талии его твердую руку, она вскоре и сама обрела уверенность и перестала бояться, целиком положившись на него.

По крайней мере минуту они танцевали в одиночестве, и граф знал, что все в зале наблюдают только за ними, строя предположения, пытаясь угадать, кто же такая партнерша по танцу хозяина Мелтам-Хауса. Постепенно к первой паре присоединились еще несколько.

Прежде всего он хотел, чтобы гости ясно поняли простую истину: леди Имоджен — не единственная женщина в его жизни.

И эту истину граф довел до сведения присутствующих в столь изящной и впечатляющей манере с той лишь целью, чтобы весь нынешний вечер и следующий день столичный бомонд говорил об одной лишь Селесте.

— Вы этого ожидали? — мягко поинтересовался он.

— Нет, нет, все намного чудеснее! — отвечала она. — Но разве люди не сочтут странным, что… что вы пригласили именно меня, а не?..

— Думаю, не сочтут, — с серьезным видом сказал граф. — И по меньшей мере одна причина вполне очевидна.

— Какая же?

— Вы прекрасны.

Селеста зарделась и смущенно потупила взгляд.

— Если вы не улыбнетесь мне, все решат, что я не говорю вам тех приятных слов, слушать которые вам хочется.

Она подняла голову, и ее глаза радостно блеснули.

— Вот так-то лучше, — одобрительно молвил граф.

— Вы так говорите, словно я актриса, а вы представляете меня публике.

— Может быть, так оно и есть?

— Но почему?

— Когда-нибудь я скажу вам это, но только не сейчас.

Селеста огляделась:

— Ваш дом… Этот зал… Для вас все это — идеальная сцена.

— А для вас?

— Я — лишь бродячая актриса.

— Нет-нет. Сегодня вы — прекрасная леди.

— А когда занавес упадет? Что случится тогда?

— Что случится тогда — это уж полностью ваше решение.

Селесте казалось, что все, о чем они говорят, каждое из произнесенных ими слов имеет еще и особое, глубоко скрытое значение.

Объяснить это она не могла даже самой себе, но и это было частью чего-то странного, какого-то удивительного и почти волшебного мира, в который перенес ее поцелуй графа.

Она была словно во сне и не могла, как ни старалась, поверить, что все это творится наяву.

— Вы словно цветок, — шепнул ей на ухо граф.

— Цветы увядают и умирают, а потом о них забывают.

— Я ошибся, вы не цветок, а звезда — незабываемая и пока что недосягаемая.

— Далекая и холодная.

— Я опять ошибся — губы у вас теплые.

Селеста зарделась смущенным румянцем и в смятении сбилась с ритма.

— Я из-за вас спотыкаюсь, — пробормотала она.

— Не беспокойтесь, положитесь на меня, — негромко уверил ее граф.

Они танцевали и танцевали, а когда музыка смолкла, граф представил гостью нескольким пожилым дамам в элегантных платьях, с нескрываемым любопытством наблюдавшим за танцующими.

Как он и говорил, все были в восторге от юной красавицы, но никто не знал, кто она такая, и предположения высказывались самые разные.

— Ну конечно! — воскликнула наконец одна из дам. — Я же знала вашу мать!

Селеста замерла и сжалась, ожидая оскорбительных слов.

— Мы были тогда девушками, но я до сих пор помню Элейн. Такая милая, такая очаровательная! На балах ее всегда окружала толпа поклонников, а нам приходилось довольствоваться теми, кого она отвергла. — Все рассмеялись, а дама продолжала: — Вы, моя дорогая, очень похожи на нее, и я нисколько не сомневаюсь, что вас ждет такой же феноменальный успех.

Граф знакомил Селесту со все новыми и новыми гостями, и она изо всех сил старалась запоминать их имена и то, что он говорил о них.

Все мужчины, едва познакомившись, тут же приглашали ее на танец.

Партнеры менялись один за другим, и каждый делал ей столько комплиментов, что часы пролетали, словно минуты.

— Где вы были?

— Почему я не видел вас раньше?

— Как вам удавалось так долго скрываться ото всех?

Снова и снова Селеста отвечала на одни и те же вопросы, и глаза ее сияли, а губы улыбались.

В какой-то момент, уже далеко за полночь, она оказалась с братом в саду.

— Какой чудесный бал! — воскликнула девушка. — Никогда бы не подумала, что можно так веселиться!

— Я бы тоже веселился, — проворчал Джайлс, — если бы не вспоминал все время, что надо возвращаться в деревню.

— Это ненадолго, — попыталась утешить его Селеста. — Мы еще не успели поговорить как следует, но я уверена, что ты сможешь придумать, как заработать немного денег.

— Заработать можно только одним способом, — насупился Джайлс, — но с той мелочью, что у меня в кармане, играть не пойдешь.

— Пожалуйста, не швыряй деньги на ветер, — быстро сказала Селеста. — Я думала… Может быть, тебе стоит поискать какую-то работу.

— Работу? — возмутился Джайлс. — И что же, по-твоему, я мог бы делать?

— Не знаю, но что-то должно найтись, — вздохнула Селеста. — Давай не будем пока об этом. Здесь так весело! Я просто счастлива!

Все так чудесно!

— Вот вы где! Признаться, я немало удивился, узнав, что вы здесь.

Селеста резко обернулась.

Она сразу узнала и этот голос, и прозвучавшую в нем нотку жестокости и порока.

В нескольких шагах от них стоял лорд Кроуторн.

— В клубе сказали, что на балу Мелтама блистает сегодня мисс Роксли. Кто бы мог подумать! Вот я и приехал спросить, почему вы отвергли мое предложение отобедать вместе вчера вечером?

Селеста взглянула на брата, который исподлобья смотрел на лорда Кроуторна.

— Джайлс, дорогой мой, — с наигранной доброжелательностью обратился к нему лорд. — Я обо всем договорился и собирался прийти сегодня утром в тюрьму и увезти тебя оттуда. К сожалению, я лишь вчера узнал от твоей сестры, какое несчастье тебя постигло.

— Вы должны были получить мои письма, — хмуро сказал Джайлс.

— Письма? Какие письма? О чем ты говоришь? — притворно удивился лорд Кроуторн.

— Я писал вам три раза.

— Если ты и писал, я не получил ни одного.

Селеста нисколько не сомневалась, что лорд лжет, но ни она, ни Джайлс не могли этого доказать.

— Пожалуйста… — Она положила руку брату на плечо. — Мне нужно вернуться в бальный зал. Меня там ждут…

— Минутку! — остановил ее лорд Кроуторн. — Джайлс, я должен сказать твоей сестре кое-что важное. Кое-что, что может пойти на пользу вам обоим. Надеюсь, ты извинишь нас, но мне хотелось бы поговорить с ней наедине.

— Нет! — торопливо ответила Селеста. — Нет, Джайлс! Не оставляй меня!

Но ее брат уже отвернулся.

— Вы ошибаетесь, если думаете, что у меня есть желание разговаривать с вами! — бросил он, не оглядываясь, и, прежде чем девушка успела что-то предпринять, направился к дому.

Селеста последовала было за ним, но лорд Кроуторн удержал ее за руку:

— Мне действительно нужно сказать вам кое-что важное.

Она попыталась вырваться, но он крепко стиснул ее запястье и притянул к себе.

Селеста не собиралась уступать, но поблизости прогуливались другие гости, и ей не хотелось привлекать к себе внимания. Не хватало только, чтобы люди увидели, как она борется с лордом Кроуторном!

Что подумает граф Мелтам, узнав, что его юная гостья устроила скандал!

Не найдя выхода, она подчинилась лорду и позволила ему увлечь ее к беседке, где опустилась на самый краешек скамьи.

— У меня мало времени, милорд, — нервно сказала Селеста, поглядывая в сторону дома. — Я обещала танец и не хочу заставлять моего кавалера ждать.

Лорд сел рядом и, искоса посмотрев на нее, положил руку на спинку скамьи.

— Я очень огорчился вчера вечером, когда вы отказались пообедать со мной. Это Мелтам добился освобождения вашего брата?

— Его светлость очень добр к нам, — с вызовом ответила Селеста.

В лице лорда что-то изменилось, его как будто затянуло тучей, а глаза полыхнули лютой ненавистью, но уже в следующее мгновение он овладел собой.

— Я тоже могу быть добрым, — произнес он обманчиво мягким тоном, от которого по спине у девушки побежали мурашки.

— Вы ясно дали понять, милорд, что освободить моего брата не в ваших силах.

— Я не сказал, что не желаю содействовать его освобождению, — возразил лорд Кроуторн. — Собрать в короткое время столь большую сумму не так-то просто, но, если бы вы попросили хорошенько, Джайлс еще вчера стал бы свободным человеком.

— Мой брат уже свободен, и я не вижу смысла обсуждать далее этот вопрос. Извините, милорд, но мне нужно вернуться.

Она попыталась подняться, но Кроуторн снова удержал ее за руку.

— Вы так милы, — вполголоса сказал он, и ей снова сделалось не по себе от одного лишь звука его голоса.

— Отпустите!

— А вот этого я делать не стану. Ни сейчас, ни в будущем.

— Я не понимаю… не понимаю, что вы хотите этим сказать.

— Вы все прекрасно понимаете. Вы любите брата, и я обещаю, что позабочусь о нем. Джайлс сможет вернуться к той жизни, которая так ему нравится, и будет счастлив. Все, что от вас требуется, — это быть дружелюбнее и понять, как много мы значим друг для друга.

— Мы ничего друг для друга не значим! — возразила Селеста твердым (по крайней мере, ей хотелось в это верить) голосом, хотя на самом деле ее едва ли не трясло от страха.

— Я многое могу вам дать. — С этими словами Кроуторн обхватил ее за талию и привлек к себе.

Селеста вскрикнула и попыталась оттолкнуть его обеими руками:

— Не трогайте меня!

Поняв, что он намерен поцеловать ее, она отвернулась, и его губы коснулись лишь щеки.

Селесту передернуло от омерзения.

Отвращение и ненависть к этому человеку захлестнули ее, и в панике она обрела недостающую силу.

Она вырвалась и оттолкнула его, несмотря на то, что он пытался удержать ее, выбежала из беседки и, не разбирая дороги, устремилась к дому.

И тут на ее пути оказался кто-то, на кого Селеста налетела, как на скалу.

Вздох облегчения сорвался с ее губ.

— Я ищу вас, — сказал граф.

Объятая страхом, она ухватилась за него.

Он посмотрел на нее внимательно и по обострившимся чертам и потемневшим глазам понял, что с ней что-то не так.

— Что случилось?

Селеста не успела ответить, но граф уже увидел ее преследователя.

Поспешив выйти из беседки, лорд Кроуторн неожиданно оказался лицом к лицу с хозяином Мелтам-Хауса, и свисавший с ветки китайский фонарик безжалостно высветил его обескураженное лицо.

— Какой сюрприз! — процедил граф насмешливо-презрительным тоном. — Я весьма тщательно составлял список гостей, и вашего имени там не было.

— Я приехал с лордом Уолтоном, — ответил Кроуторн. — Он оставил здесь жену и обещал забрать, а поскольку у него нет кареты, попросил меня об одолжении.

— В таком случае предлагаю подождать его снаружи, с другими лакеями.

— Вы меня выгоняете? — Голос Кроуторна задрожал от гнева.

— И если не уйдете сейчас же, распоряжусь, чтобы вас вышвырнули. Будьте уверены, я слов на ветер не бросаю.

Несколько мгновений лорд Кроуторн молча смотрел на него, словно что-то прикидывая в уме, но потом, вероятно решив, что предупреждение графа — не пустая угроза, проворчал что-то неразборчивое, повернулся и зашагал прочь.

Проводив непрошеного гостя долгим взглядом, граф наконец посмотрел на Селесту.

Она все еще держалась за него обеими руками, словно найдя опору, без которой упала бы на землю.

— Все хорошо, моя дорогая. Успокойтесь.

Почему вы были с ним?

— Я ничего не могла поделать, — тихо ответила девушка. — Он затащил меня в беседку, а я не хотела устраивать сцену на вашем балу.

— Мне бы тоже этого не хотелось, — согласился граф, — иначе наш разговор закончился бы по-другому. Я ведь говорил, чтобы вы не связывались с ним.

— Он… он пугает меня, — призналась Селеста и, словно желая убедить себя в чем-то, добавила: — Надеюсь, теперь нам с Джайлсом не придется больше видеться с ним.

— Возвращайтесь в бальный зал. Все только о вас и говорят. О вашей привлекательности и красоте.

Она посмотрела на него снизу вверх, и граф увидел в ее глазах сомнение и вопрос.

— Я не преувеличиваю. — Он улыбнулся. — Идите. Вам нужно поесть, а я, даже после плотного обеда в Вестминстер-Холле, с удовольствием выпью бокал вина.

В обеденном зале уже расставили небольшие столики, на каждом из которых горела окруженная розами свеча.

Селеста не ела с тех пор, как они с Джайлсом выехали из Роксли, и последний обед, приготовленный Наной, не шел ни в какое сравнение с теми блюдами, которые рекомендовал ей граф.

— Я еще никогда не пробовала перепелов, — призналась она.

Граф предлагал ей лобстеров, устриц и фаршированных цыплят, но Селеста ела совсем мало.

Уступив ему, она выпила бокал шампанского. — Этого я раньше тоже не пробовала.

Селесте показалось, что графу приятно доставлять ей маленькие удовольствия.

— Вам здесь понравилось? — спросил он.

— Это… это было чудесно. Я совсем иначе представляла себе бал. И все так добры ко мне.

— Я же говорил, что так и будет.

— И оказались правы, хотя, признаться, я вам и не поверила. — Она вздохнула. — А теперь мне пора домой.

— Я многое хотел бы сказать вам… Селеста смущенно опустила глаза. — Не бойтесь, — быстро сказал граф. — Я не стану мучить вас вопросами, не стану склонять к тому или иному решению. Сегодня ваш праздник, так будьте счастливы. Я хочу, чтобы вы научились ценить свою красоту и поняли, что жизнь, если не отравлять ее ненавистью, может быть очень приятной.

— Все было восхитительно.

Их взгляды встретились.

Дышать вдруг стало трудно.

Она чувствовала себя так, будто запуталась в паутине его чар.

Граф не прикасался к ней, но Селесту не оставляло странное чувство, что его руки обнимают ее и губы ищут ее губы. Как тогда…

В груди снова, как и недавно, когда он поцеловал ее в первый раз, поднималась теплая, незнакомая и непонятная волна, которая грозила подхватить ее и унести, но она не могла убежать от нее. Не могла да и не хотела.

Паутину чар разорвал резкий голос.

— Так вот ты где, Видал! — воскликнула леди Имоджен.

И голос, и лицо ее выдавали с трудом сдерживаемый гнев.

Леди Имоджен сопровождали трое молодых джентльменов, которые при виде графа замедлили шаг и, словно предвидя возможную сцену и не желая в нее вмешиваться, постарались отстать.

— Я ждала, что ты отведешь меня к столу.

Исполненный злобы, голос ее прозвучал чересчур пронзительно и долетел до сидевших за столиками гостей, некоторые из которых повернулись посмотреть, что происходит.

— Прошу прощения, если заставил тебя ждать, но, как ты прекрасно понимаешь, моя обязанность состоит в том, чтобы отвести к ужину самую важную гостью, а это, вне всякого сомнения, мисс Роксли.

Леди Имоджен побледнела от гнева.

В следующий момент, еще до того, как с ее дрожащих губ успели сорваться злые слова, он повернулся к Селесте и предложил ей руку:

— Нам нужно найти вашего брата. Джайлс, разумеется, пожелает сопроводить вас домой.

С этими словами он взял Селесту за локоть и, не удостоив леди Имоджен даже кивком, прошествовал с «самой важной гостьей» мимо трех расступившихся молодых людей через обеденный зал, провожаемый заинтересованными взглядами собравшихся.

В гостиной, где граф встречал гостей, было пусто — большинство гостей переместились в бальный или обеденный зал.

— Поскольку впереди долгий путь, — негромко сказал он, — полагаю, вам следует выехать уже сейчас.

— Мне очень жаль, если мое присутствие доставило вам какие-то… неприятности.

— Никаких неприятностей вы мне не доставили, — ответил граф. — Вы были именно такой, какой я вас и представлял.

— Мне все здесь понравилось, — прошептала Селеста.

Граф приказал одному из лакеев отыскать сэра Джайлса Роксли, который через несколько секунд вышел из бара.

Селеста сразу увидела, что брат пил: он шел с осторожностью человека, нетвердо стоящего на ногах.

Карету подали прямо ко входу, и граф лично проводил к ней брата и сестру.

— Я намерен уже в ближайшее время посетить Монастырь, — негромко сказал он на прощание.

Джайлс, едва обронив несколько слов, устроился в уголке и быстро уснул.

Селеста всматривалась в темноту.

В ушах все еще звучал вальс, и ноги как будто несли ее по гладкому полу бального зала.

Кто бы подумал, что на балу может быть так весело и интересно, а мужчины могут говорить такие приятные вещи и отпускать такие восхитительные комплименты!

Она старалась гнать мысли о лорде Кроуторне и о тех чувствах, какими отозвалась его попытка поцеловать ее, но с удовольствием вспоминала, как танцевала с графом и как легко оказалось двигаться с ним в едином ритме.

Воспоминания привели ее к тому моменту, когда их взгляды встретились и он как будто попытался сказать ей что-то важное и особенное. Что-то, чего она так долго жаждала.

Он не такой, как все остальные мужчины, решила Селеста. Карета уносилась все дальше от Лондона, а она никак не могла понять, откуда взялась глухая боль в груди, становившаяся все сильнее с каждой милей.

Глава шестая

Селеста сидела с Джайлсом в гостиной, стараясь разговорить пребывавшего в дурном настроении брата.

Выпив накануне лишнего, он еще толком не проспался, и Селеста озабоченно посматривала на его опухшее лицо и темные круги под глазами.

Джайлс выглядел постаревшим, и она с грустью размышляла о том, что брат, уехав в Лондон, изменился не только внешне, но и внутренне: характер его стал совсем другим.

Кто бы узнал в нем того веселого, добродушного мальчика, которого все так любили!

Пустив по ветру наследство, проиграв имение и все, чем владел, Джайлс дулся теперь на весь свет и рычал на каждого, кто к нему обращался.

— Ты, должно быть, славно повеселился вчера, — заметила негромко Селеста.

— Повеселился? Думаешь, мне было до веселья? Ты хоть представляешь, сколько денег потратил Мелтам на один только бал? Почему у него есть все, чего только можно желать от жизни, в том числе и такой роскошный дом, а у меня в кармане и двух монеток не найдется?

— После смерти папы деньги у тебя были, — спокойно возразила Селеста.

— Хочешь сказать, что я глупец? — взвился Джайлс. Ответа не последовало, и он, помолчав, угрюмо добавил: — Это Мелтам во всем виноват. Если б он тогда не вмешался, я бы точно выиграл ту партию.

— С кем бы ты ни играл, с графом или с кем-то другим, карты у тебя остались бы те же самые, — напомнила Селеста.

Опровергнуть этот довод было нечем, и Джайлс погрузился в хмурое молчание.

— Мне нужны деньги, — пробормотал он через какое-то время, — но еще больше мне нужно выпить!

— Никакой выпивки в доме нет, — решительно заявила Селеста. — И ты прекрасно знаешь, что вина мы позволить себе не можем.

— Господи, — простонал Джайлс. — Как жестоко обошлась со мной судьба! Есть ли на свете человек более несчастный!

— По крайней мере, ты не в тюрьме, — заметила сестра.

— По крайней мере, в тюрьме я мог купить что-то за деньги, — возразил он.

Селеста поднялась со стула.

Спорить было бесполезно. Как ни пыталась она убедить брата, что он мог бы оказаться в куда более тяжелых обстоятельствах, ничего не получалось.

А ведь сейчас у него хотя бы была крыша над головой.

Селеста вздохнула, не в первый уже раз подумав, что, если бы не глупость брата, имение принадлежало бы им целиком и полностью.

И как только можно было поставить на кон все поместье, а не пару акров земли!

За окном проскрипели колеса, и она, подойдя к окну, увидела запряженную парой лошадей карету и двух ливрейных лакеев на запятках.

Уж не граф ли, подумала Селеста. Сердце радостно екнуло.

Лакеи соскочили на землю, открыли дверцу, и в проеме появилось знакомое малоприятное лицо лорда Кроуторна.

Селеста торопливо повернулась к брату, с мрачным видом сидевшему в кресле вытянув ноги.

— Здесь лорд Кроуторн!

— Здесь? — удивился Джайлс и, скривив губы, добавил: — И что ему только на месте не сидится? Чего еще надо?

— Я не желаю его видеть! — крикнула Селеста и, пробежав через комнату, бросилась по лестнице наверх.

Один из лакеев уже стучал в дверь, и Нана поспешила в прихожую.

Селеста до сих пор не рассказала брату о стычке между графом и лордом Кроуторном и о том, как Мелтам пригрозил вышвырнуть незваного гостя из дому.

Не рассказала она и о попытке Кроуторна поцеловать ее в беседке. Кто знает, как отреагировал бы на это известие Джайлс?

Да, при появлении его светлости он довольно грубо отказался разговаривать с ним, но могло ли чувство, граничившее с преклонением, так быстро обратиться в нечто прямо противоположное? В этом она сомневалась.

— С Джайлсом теперь ничего нельзя знать наверняка, — прошептала Селеста. — Как и настроение, его чувства меняются ежеминутно.

После возвращения из Лондона отношение Джайлса к сестре и Нане трудно было назвать иначе чем неприязненным.

Тем не менее обе женщины хорошо знали, что стоит лишь ему пустить в ход свое обаяние, как они с готовностью бросятся исполнять любое его желание.

Взбежав по лестнице, Селеста остановилась и прислушалась.

Дверь открылась, и до нее донесся вежливый мужской голос.

— Я — лорд Кроуторн. Мне необходимо повидаться с мисс Селестой Роксли.

— Да, милорд. Сейчас доложу. Проходите, будьте любезны.

— Спасибо.

— Думаю, сэр Джайлс и мисс Селеста в гостиной.

Нана провела гостя в комнату, но, закрывая за ним дверь, оставила щелочку.

— А, Джайлс, — услышала Селеста добродушный голос лорда Кроуторна. — Надеюсь, ты рад меня видеть.

— Что вам нужно?

— Вообще-то, — продолжал Кроуторн, — я пришел с дарами. — Не получив ответа, гость продолжал: — С дарами, которые ты, мой дорогой мальчик, несомненно оценишь.

— И что же это?

Голос Джайлса прозвучал хмуро, но Селеста уловила в нем нотку любопытства.

— Дюжина бутылок воистину прекрасного французского коньяка и столько же превосходного кларета.

После недолгого молчания Селеста снова услышала голос брата.

— Да вы просто волшебник. У меня уже горло пересохло без приличной выпивки!

— Мой дорогой мальчик, твоим страданиям пришел конец. Можешь сказать моему лакею, чтобы он принес их сюда.

Джайлс распахнул дверь гостиной:

— Нана! Принеси бокалы!

Селеста выглянула в окно — по короткой мощеной дорожке шел лакей с ящиком в руках.

Джайлс уже дожидался его в прихожей и, как только слуга переступил порог, выхватил из ящика бутылку и вернулся с ней в гостиную.

— То, что надо! — одобрительно воскликнул он. — Знали бы вы, какую гадость приходилось пить в тюрьме!

— Мне очень жаль, что из-за случившегося недоразумения тебе пришлось провести в этом малоприятном месте несколько дней, — сказал лорд Кроуторн.

Джайлс не ответил. Селеста подумала, что он открывает бутылку.

Нана, всем своим видом выражая неодобрение, вернулась в гостиную с серебряным подносом и двумя хрустальными бокалами.

— Выпьете со мной? — спросил Джайлс.

— Разумеется. С удовольствием выпью за твое здоровье, а потом, когда тебе полегчает, хочу предложить нечто крайне для тебя важное.

— И что же?

— Думаю, я знаю, каким образом ты сможешь вернуть себе и Монастырь, и все прочее.

— Хотите сказать, что я должен буду выкупить его? У меня в кармане пять фунтов, и без них я — нищий.

— У меня есть план получше, — сказал лорд Кроуторн. — Но прежде чем мы перейдем к серьезным делам, позволь осведомиться о здоровье твоей очаровательной сестры.

— У нее все хорошо, — нетерпеливо бросил Джайлс.

— Я приехал сюда повидаться с тобой, — продолжал лорд Кроуторн, — но мне весьма хотелось бы продолжить незаконченный вчера разговор с твоей сестрой.

— Незаконченный? Почему? Что случилось?

— Граф Мелтам потребовал, чтобы я покинул его дом.

— Господи! И вы позволили ему так обращаться с вами?

— Ничего другого мне тогда не оставалось, но поверь, Джайлс, я не из тех, кто сносит подобного рода оскорбления.

— И что же вы намерены делать? — спросил Джайлс. — Мне и самому тошно становится, когда думаю, как он сидит в моем доме и распоряжается моим имением. Ненавижу!

— Я рассчитываю на тебя. А теперь давай сядем и подумаем вместе. У меня есть план, который, надеюсь, одобришь и ты.

— Расскажите мне о нем, — живо отозвался Джайлс, — но сначала я, с вашего позволения, выпью еще.

— С меня достаточно, — отказался лорд Кроуторн, — еще рано. Но ты пей. Для того я все это и привез.

Некоторое время Селеста ничего не слышала — скорее всего, ее брат наливал коньяк. Потом снова заговорил лорд Кроуторн:

— Лучше бы нам закрыть дверь. То, что я скажу, не предназначено для чужих ушей.

Дверь закрыли.

Селеста ушла в спальню.

Что же за план придумал лорд Кроуторн? Как он намерен помочь Джайлсу вернуть поместье, которое на законных основаниях принадлежит теперь графу?

Впрочем, что бы он ни предложил, Селеста знала одно: в любом случае это будет нечто дурное.

В самом голосе лорда было что-то мерзкое, гадкое, липкое.

Она понимала, что он чувствует себя оскорбленным и униженным, но, с другой стороны, ему не следовало являться в Мелтам-Хаус без приглашения. Он ведь наверняка знал, что граф не из тех, кто потерпит подобное вторжение.

— Он замышляет нечто ужасное, — прошептала Селеста, — и намерен втянуть в это Джайлса.

Потирая ладонью лоб, она прошлась по комнате. Лорд Кроуторн замышлял что-то против графа, и ей нужно было выяснить, что именно.

Мог ли он причинить графу серьезный вред? Нет, невозможно. И тем не менее она знала, что сделает все, чтобы помешать такому дурному и испорченному человеку, как лорд Кроуторн, навредить графу, даже если это ударит только по его карману.

Но ведь граф такой сильный, его положение в обществе непоколебимо. В конце концов, он — близкий друг короля.

Как может такой недостойный, порочный человек, как лорд Кроуторн, предпринять что-то против графа, не выставив себя при этом на посмешище перед всем светом?

И все же ей было не по себе.

Она не могла смириться с тем, что Джайлс, сам воспользовавшийся щедростью графа, готов замыслить что-то против него с человеком, остававшимся в стороне, пока он страдал в тюрьме.

— Как можно ему верить? — снова и снова повторяла Селеста. — Как можно быть таким глупцом?

Ей было стыдно за брата, с легкостью изменившего отношение к графу потому лишь только, что лорд Кроуторн снабдил его выпивкой.

— Что же делать? — спрашивала себя Селеста и не находила ответа.

Близилось время ланча, когда в комнату заглянула Нана.

— Как думаете, его светлость еще остается? — озабоченно поинтересовалась она.

— Не могу даже представить, что он захочет сесть с нами за стол. Кстати, что у нас на ланч? — Только пара голубей. Мистер Коппл принес, когда заходил сегодня утром. За что я очень ему признательна.

— По-моему, он за тобой ухаживает, — рассмеялась Селеста.

— Скажете тоже! — замахала руками служанка. — Просто мистер Коппл любит посудачить да вспомнить добрые старые времена, а в деревне ему и потолковать-то не с кем — все заняты.

— В любом случае голубям мы рады. Один будет для Джайлса, а второй — для лорда Кроуторна, если он останется. А мне свари яйцо.

— Неправильно, — покачала головой старая служанка, — чтобы тот, у кого есть все, объедал тех, у кого нет почти ничего. Да еще и привез мастеру Джайлсу всю эту выпивку! Вы же знаете, на пользу она ему не пойдет.

— Знаю, Нана, знаю, — вздохнула Селеста. — Будем надеяться, что лорд Кроуторн скоро уедет. У меня на душе тяжело оттого, что он в коттедже.

Но, говоря это, Селеста уже чувствовала, что надеяться на скорый отъезд гостя не приходится. Опасения подтвердились: через несколько минут Джайлс крикнул служанке, что его светлость останется на ланч.

А потом Селеста услышала и свое имя. — Селеста! Сойди вниз! Ты мне нужна.

Ослушаться она не могла.

Медленно, неохотно, казня себя за то, что не придумала причину остаться в своей комнате, девушка спустилась по лестнице и вошла в гостиную.

Лорд Кроуторн выглядел еще отвратительнее, чем накануне.

Под глазами набрякли темные мешки, от крыльев носа к уголкам рта пролегли глубокие морщины, придававшие еще более сардоническое, чем обычно, выражение лицу, казавшемуся в ярком солнечном свете неестественным, мертвенно-бледным.

— Я у ваших ног! — воскликнул он, поднося ее руку к губам.

И снова ее бросило в дрожь от одного лишь прикосновения влажных губ.

Селеста не смотрела на него, но чувствовала его взгляд, медленный, липкий, словно раздевавший ее.

— Я к вам с подарком, — сказал лорд Кроуторн.

— А я читала, что данайцев, дары приносящих, должно опасаться, — ответила она. — То же и к лондонцам относится.

Лорд Кроуторн рассмеялся, как будто Селеста отпустила шутку, и, достав из кармана какую-то коробочку, вложил ей в руки.

Это был обтянутый бархатом футляр, открыв который девушка с изумлением обнаружила усыпанный брильянтами браслет.

Секунду или две она смотрела на украшение, потом закрыла футляр и вернула лорду:

— Вы очень добры, ваша светлость, но я не принимаю такого рода подарки от посторонних.

— Но я старый друг вашего брата.

— Да, но не родственник, — стояла на своем Селеста, — и, следовательно, я вынуждена отказаться.

Лорд Кроуторн повернулся к Джайлсу:

— Помоги же мне. Скажи своей сестре, что это всего лишь знак признания ее красоты.

Селеста оглянулась на брата, и в какой-то момент ей показалось, что он постарается повлиять на нее.

Некоторое время Джайлс смотрел на гостя с каким-то странным выражением, словно взвешивал что-то или подсчитывал, потом медленно, будто подбирая слова, сказал:

— Моя сестра права, милорд. Молодая леди ее положения не может принимать такие дорогие подарки, независимо от того, по какой причине они предлагаются.

Последние слова он подчеркнул особенно, и Селеста заметила, как удивленно посмотрел на него гость.

Но прежде чем он успел облечь свое удивление в слова, Нана объявила, что ланч подан.

Лорд Кроуторн съел голубя, оказавшегося весьма нежным и умело приготовленным.

У Селесты сложилось впечатление, что разборчивостью в еде их гость не отличается.

Джайлс занимал место во главе стола, лорд Кроуторн сидел по правую руку от хозяина, а Селеста — по левую. На протяжении всего ланча она ощущала на себе его неотступный взгляд.

Трудно держаться непринужденно и естественно, когда знаешь, что за тобой наблюдают, и когда каждый твой нерв натянут до предела.

Селеста была очень наивна, но опыт общения с лордом Кроуторном как в его доме, так и на балу у графа Мелтама позволял улавливать исходящие от лорда волны плотского желания, которые действовали на нее подобно яду.

Джайлс, беспрестанно вливавший в себя бокал за бокалом, пользовался возможностью излить свое недовольство и раздражение против графа Мелтама, нечестно, на его взгляд, завладевшего имением.

— Какое дело такому, как он, до того, что в этих стенах лежит история всего нашего рода? Богачи просто топчут бедных и слабых, давят простых людей, а когда доходит до войны, ждут, что драться станут другие, а они будут спасать свою шкуру.

Сам Джайлс в армии не служил и ни с кем никогда не дрался, а потому Селесте такие речи казались несправедливыми.

Она, однако, знала, что, когда Джайлс впадает в раж, любое сказанное поперек слово вызывает у него вспышку ярости и голос рассудка куда-то пропадает.

Поэтому Селеста молчала, как, впрочем, и лорд Кроуторн, которого, похоже, не интересовал ни сам Джайлс, ни его красноречие.

Приготовленный Наной пирог с персиками лорд Кроуторн съел также без каких-либо комментариев. Джайлс от десерта отказался.

Закончив, Селеста первой поднялась из-за стола.

— Боюсь, милорд, портвейна у нас нет, но, может быть, вы хотели бы выпить того кларета, что сами же и привезли? Если так, то я оставлю вас с братом.

— Вам не нужно никуда уходить, — торопливо сказал лорд Кроуторн.

— Извините, но правила есть правила, и мне не позволено нарушать их, — с улыбкой возразила Селеста.

— В таком случае я выпью кларета в гостиной, с вами.

Селеста беспокойно посмотрела на брата.

— Ты ведь пойдешь с нами? — спросила она.

— Разумеется.

Джайлс тоже встал и последовал за сестрой в гостиную.

— Думаю, мой дорогой друг, — вмешался лорд Кроуторн, — ты понимаешь, что я хотел бы остаться с твоей сестрой наедине?

— Нет! Нет! — воскликнула Селеста.

— Моя сестра не может оставаться наедине с мужчиной, — твердо заявил вдруг Джайлс. — Уверен, будь наш отец жив, он не оставил бы ее одну ни с вами, ни с кем-либо еще.

Ошеломленная таким ответом, Селеста лишь молча посмотрела на брата.

В гостиной он долго устраивался в кресле, словно давая понять гостю, что никакие уговоры на него не подействуют.

Наблюдая за Кроуторном, Селеста не без удовольствия отметила, как вспыхнули злобой его глаза, и, прежде чем он успел что-то сказать, поспешила вмешаться:

— Вам, милорд, наверняка есть что обсудить с моим братом, а потому позвольте пожелать вам всего наилучшего.

Поспешно исполнив реверанс, она выскользнула из комнаты, закрыла за собой дверь и прошла на кухню, где Нана мыла посуду.

— Уехал? — первым делом спросила служанка.

— К несчастью, нет, — ответила Селеста. — Ты не поверишь, но его светлость хотел побыть со мной наедине! Правда, Джайлс не дал ему такой возможности и сказал, что папа никогда бы такого не позволил.

Нана отложила вытертую тарелку и довольно кивнула:

— Ну вот, что-то хорошее в нем все-таки осталось. Это лондонские дружки сбили его с пути.

— А я уже и не помню, когда Джайлс в последний раз что-то такое делал. Как думаешь, может, он все-таки хоть немного обо мне заботится?

— Конечно заботится! — уверенно заявила Нана. — И давайте будем надеяться, что эти приятели скоро его позабудут да и оставят в покое. Это ж надо, столько бутылок привезти! Вот уж чего мастеру Джайлсу совсем не требуется. — Он уже полбутылки выпил, — пожаловалась Селеста. — Как бы нам спрятать их куда-нибудь?

Обе женщины вздохнули, прекрасно понимая, что никогда не решатся отнять у своего любимца то, что так для него важно.

Селеста помогла служанке с посудой, после чего поднялась к себе в комнату.

Денек выдался солнечный, и она с удовольствием прогулялась бы, но опасалась, что лорд Кроуторн увидит ее одну и увяжется следом.

Внезапно страх, мучивший ее с самого момента появления лорда в коттедже, рассеялся, а на душе стало легче и веселее. Если Джайлс и дальше будет вести себя по отношению к ней так, как положено старшему брату, то, может быть, и все прочее начнет меняться к лучшему.

Граф сказал, что ей нельзя оставаться одной, и он оказался прав.

Она представила, что могло бы случиться, если бы лорд Кроуторн застал в коттедже только ее и Нану.

Разве сумели бы они защититься от такого человека?

И даже теперь Селеста не чувствовала себя в полной безопасности. Что-то подсказывало ей, что лорд Кроуторн не сдастся так легко.

Накануне вечером он хотел поцеловать ее. Едва подумав об этом, она как будто ощутила прикосновение его губ.

— Ненавижу! — прошептала Селеста. — Ненавижу!

Она вспомнила, как, вырвавшись из беседки, бежала по дорожке и как, наткнувшись на графа и попав в его объятия, вдруг почувствовала, что страх ушел.

Там, на дорожке, при свете китайского фонарика, он казался таким большим и сильным…

В его присутствии она ничего и никого не боялась. Даже лорда Кроуторна.

Но сейчас граф был в Лондоне, а лорд сидел в гостиной с ее братом, нашептывал ему что-то, отравлял его мысли, раздувал ненависть к тому, кто вызволил его из долговой тюрьмы.

— И как только Джайлс может слушать такого человека? — прошептала Селеста и тут же напомнила себе, что брат все же защитил ее, не оставив наедине с незваным гостем.

Размышляя о последних событиях и забыв даже про шитье, нередко помогавшее занять часы досуга, она вздрогнула, когда снизу донесся голос Джайлса:

— Селеста! Спустись!

Она неохотно сошла вниз по лестнице.

Брат уже ждал ее — взволнованный, с раскрасневшимся лицом и странно блестящими глазами.

— Его светлость возвращается в Лондон и желает попрощаться с тобой.

Обрадованная этой новостью, Селеста без всякой опаски и с улыбкой на губах вошла в гостиную.

— Хочу поблагодарить за прекрасный ланч, — обратился к ней лорд Кроуторн. — Видеть вас было невыразимым наслаждением. Позднее, когда я уеду, брат расскажет вам о том, что мы обсуждали и о чем договорились на будущее.

— На будущее?

— Мы увидимся с вами не завтра, но послезавтра.

Не понимая, о чем идет речь, Селеста промолчала.

— К сожалению, я не имел возможности сказать, как обворожительно вы вчера выглядели.

Селесту немного удивило, что он, не стесняясь, говорит о вечере, когда его унизили у нее на глазах, но она лишь молча склонила голову.

— Сегодня говорить о вас будут многие. Большинство в самых лестных выражениях, но некоторые, как, например, леди Имоджен, с завистью, ненавистью и злобой.

Она опустила глаза, вспомнив, с какой неприязнью смотрела на нее упомянутая лордом дама, когда граф вел ее через гостиную.

— Леди Имоджен можно понять, — продолжал Кроуторн. — У нее есть все основания для ревности. Сомневаюсь, что граф Мелтам способен долго хранить верность одной женщине. Селеста замерла.

Лорд Кроуторн определенно пытался внушить ей что-то, в его голосе проскальзывала какая-то особенная, неприятная нотка.

— Вы ведь знаете, конечно, что они собираются пожениться? Свадьба намечена на начало осени, когда король вернется в Лондон.

Наверное, ей было бы не так больно, если бы он вонзил кинжал ей в сердце.

Она не поняла, откуда взялась эта боль, почему померкло солнце и отчего в гостиной как будто потемнело.

— Мелтам вам не сказал? — спросил лорд Кроуторн. — Что ж, ничего удивительного. Леди Имоджен придется нелегко с этим распутником. С другой стороны, в таком браке есть выгоды, ради которых можно на многое закрыть глаза.

— По крайней мере, граф богат и сможет покупать ей все, чего она только пожелает, — с горечью проворчал Джайлс.

— Да, богат, и нам остается только надеяться, что он успеет — хотя бы ради леди Имоджен — насладиться своим богатством.

С этими словами лорд Кроуторн взял руку Селесты в свою и поднес к губам.

— Вы отказались от моего подарка, — негромко произнес он, — но в следующий раз я привезу что-то другое. Что-то, что вы обязательно примете.

Она почувствовала прикосновение его губ, но ничего больше.

Не вздрогнула.

Не отстранилась. Ее как будто парализовало.

Джайлс пошел провожать гостя к карете, где они остановились, разговаривая о чем-то вполголоса.

Селеста смотрела на них из окна и не могла сдвинуться с места. Ноги словно приросли к полу.

Итак, граф женится на леди Имоджен.

Вполне понятный выбор.

Селеста никогда еще не видела женщины столь красивой — с ее огненными волосами и зелеными глазами.

Он упомянул, что не намерен жениться, но, очевидно, только для того, чтобы ничто не мешало предложить ей стать его любовницей. Любовницей, от которой он вскоре отказался бы, найдя ее скучной и неинтересной в сравнении с женщиной наподобие леди Имоджен.

Она вновь вспомнила то странное, непостижимое чувство, что родилось, когда граф поцеловал ее.

Селеста не могла ни назвать это чувство, ни объяснить его, но знала, что оно заставляло ее желать, чтобы тот поцелуй продолжался и продолжался.

Карета тронулась, увозя лорда Кроуторна в Лондон. Джайлс повернулся и зашагал по дорожке к дому, и, глядя на него, Селеста вдруг поняла, поняла ясно и определенно, как если бы тьму прорезала вспышка молнии, что любит графа.

Она полюбила его сразу, с первого взгляда, с той первой встречи в теплице, когда он поцеловал ее, а она не смогла ничего сделать, чтобы остановить его.

Потом, когда граф пожаловал с визитом в коттедж, она попыталась вызвать в себе ненависть к нему, но уже вечером того же дня, когда они беседовали в библиотеке, она не нашла в своем сердце ни капли ненависти.

Уже тогда, стоя на лестнице, она должна была понять, что то странное, непонятное и незнакомое чувство, которое он пробуждал в ней, зовется любовью.

И в тот момент, когда они оказались в темноте убежища и она с замиранием сердца ждала, обнимет он ее или нет, ей следовало понять, что это и есть любовь.

То волнение, тот необъяснимый трепет, то тревожно-сладостное ожидание чего-то — это и есть любовь.

Это, но никак не непреодолимый ужас, охватывающий ее каждый раз при виде лорда Кроуторна.

Получалось, что она влюбилась и сама об этом не догадывалась!

Она любила графа и лишь теперь, потеряв его, поняла, почему в его объятиях чувствовала себя как за каменной стеной. Такого покоя, такого умиротворения она не знала никогда раньше.

— Я люблю его! Люблю! — произнесла Селеста вполголоса, с нарастающим отчаянием осознавая, что он женится на леди Имоджен.

Между ними все кончено. Она не существует для него больше.

Все, что он сделал для нее, было лишь благородным жестом.

Наверное, он просто пожалел ее, девушку, никогда не бывавшую на балу и страдающую, говоря его собственными словами, из-за того, в чем она не повинна.

— И как только мне могло прийти в голову, что я могу что-то значить для него, если живу в тени греха?

Несвязные, разрозненные мысли закружились в ее голове.

А потом до нее вдруг дошло, что Джайлс почему-то задерживается. Скорее всего, он открывает в прихожей еще одну бутылку коньяка.

И тут же брат вошел в гостиную с наполненным бокалом.

— Поздравь меня! — воскликнул Джайлс. — Я провернул отличное дельце! А ведь ты и не подумала бы, что я на такое способен!

— Какое дельце? — заволновалась Селеста. — Что такое пообещал тебе лорд Кроуторн?

Джайлс приложился к бокалу.

— Можешь гордиться своим братом. И уж я-то точно собой горжусь. Нам больше не надо ни о чем беспокоиться, я все устроил. Скоро мы с тобой заживем припеваючи.

— О чем ты говоришь? Объясни. Я не понимаю и только еще больше беспокоюсь.

— А вот и не надо. Скоро нам не придется ничего делать, будем жить-поживать в свое удовольствие и не тужить!

— Что ты натворил? — спросила Селеста, уже не стараясь скрыть раздражение.

Ей не нравился ни его хвастливый тон, ни развязная манера, ни туманные намеки.

С чего бы ему так радоваться? Что такого пообещал ему лорд Кроуторн? Чем соблазнил?

— А ты попробуй угадать. С трех раз. Подумай, на что бы такое я мог сподвигнуть лорда Кроуторна. Это тебя касается.

На мгновение в комнате наступила тишина.

— Касается меня? — повторила Селеста.

— Да, тебя. Видишь ли, лорд Кроуторн приехал сюда с некими намерениями, что подтверждает и тот браслет с брильянтами, от которого ты столь благоразумно отказалась.

— О каких намерениях ты говоришь? Если у его светлости и были какие-то намерения, то лишь самые отвратительные и гнусные.

— О нет, нет! Вот тут ты, моя дорогая сестренка, сильно ошибаешься. Теперь, когда я кое-что объяснил его светлости, намерения у него исключительно честные и благородные.

В какой-то момент Селесте показалось, что сердце ее остановилось навсегда.

Грудь сдавило, и ей пришлось выталкивать слова, едва не давясь ими.

— Что ты… пытаешься мне… сказать? Что ты… подразумеваешь… под честными и… б-благородными намерениями?

— Я то подразумеваю, что лорд Кроуторн желает взять тебя замуж! Можешь меня поблагодарить, потому что лучшего предложения тебе никто не сделает!

— Взять меня замуж? — повторила Селеста. — Ты рехнулся? Неужели ты всерьез думаешь, что я выйду замуж за такого человека?

— Конечно выйдешь, — резко бросил Джайлс. — Я уже дал слово, что ты за него выйдешь.

— Да ты, должно быть, совсем спятил! — воскликнула Селеста. — Я не выйду замуж за лорда Кроуторна, даже если во всем белом свете не останется других мужчин! И что бы ты ни пообещал от моего имени, тебе придется от этих обещаний отказаться.

Джайлс подошел к камину и, остановившись там, посмотрел на нее с тем неприятным прищуром, который появился у него в последнее время.

Некоторое время они смотрели друг на друга, он — с прищуром, она — с вызовом, и в какой-то момент ей показалось, что брат не выдержит и начнет кричать.

Вместо этого он произнес неожиданно твердо и решительно:

— А это, как тебе прекрасно известно, не твоего ума дело.

— Что ты имеешь в виду?

— Тебе всего лишь восемнадцать, и пока что я — твой опекун. — Выдержав паузу, он продолжил: — Ты ведь не забыла, что опекун имеет полную власть над своим подопечным?

Селеста промолчала.

— Будь жив отец, он принял бы предложение любого пожелавшего жениться на тебе молодого человека. Теперь на месте отца я, а потому позволь выразиться с полной ясностью: я принял предложение лорда Кроуторна, и ты станешь его женой.

— Я не выйду за него! — негромко проговорила Селеста. — Скорее умру.

— Ты выйдешь за него, потому что он обеспечит твое будущее и мое настоящее.

— Что он пообещал тебе? Что такое посулил? Чем подкупил? Как ты мог даже подумать о таком?

Джайлс пожал плечами:

— Кроуторн пообещал, что я смогу вернуться в Лондон и жить в свое удовольствие. А еще он обещал — и я ему верю — устроить так, что Монастырь снова станет нашим.

— Ты, должно быть, выпил лишнего, — сказала Селеста. — Прежде всего, никто не имеет права распоряжаться мной как каким-то неодушевленным предметом и не принимать во внимание мои пожелания и чувства.

Джайлс промолчал, и она торопливо продолжила:

— Во-вторых, ты же не настолько глуп, чтобы всерьез думать о возвращении имения. Граф не играет в карты, а карточный долг — долг чести, и отказаться от него ты не можешь.

— Какая ты красноречивая, — поморщился Джайлс. — И зачем только я тебя слушаю? Кроуторн устроит все быстро и без ненужного шума, потому что никаких расходов я позволить себе не могу.

— Я не выйду за него! — крикнула Селеста. — Как ты не понимаешь, что я никогда и ни за что не стану его женой! Я ненавижу его и презираю!

— Что касается твоих чувств, то до них никому и дела нет, — оборвал ее Джайлс. — Главное, что у нас будут деньги и мы будем жить без забот, ни о чем не тревожась, в свое удовольствие. — Он перевел дух и добавил уже другим, жестким тоном: — И ты сильно ошибаешься, если думаешь, что я откажусь от предложения Кроуторна из-за каких-то твоих девчачьих глупостей.

Селеста подошла к брату и умоляюще протянула руку:

— Пожалуйста, Джайлс, давай не будем ссориться. Постарайся понять меня. Я не переношу лорда Кроуторна…

— Ну и что? Это не важно. Да, муж из него не самый лучший, с этим я спорить не стану. Но он будет содержать тебя, а ты сможешь крутить им, как захочешь.

— Мне ничего от него не нужно. — Селеста по-детски упрямо покачала головой. — Почему у него до сих пор нет жены? Почему он не женился раньше?

— Вообще-то он был женат уже дважды. Первая жена умерла, а вторая покончила с собой.

— Наверное, потому что не могла больше выносить его светлость. Хочешь, чтобы и со мной случилось то же самое?

— Вот только истерик не надо! — холодно ответил Джайлс, которого ничуть не смягчили ни доводы, ни мольбы сестры. — Кроуторн не так уж плох и даже может быть хорошим другом, если его это устраивает. Сейчас именно такой момент.

— Это лишь потому, что ему нужна я, — убежденно сказала Селеста. — Думаешь, он останется твоим хорошим другом, когда я перестану его интересовать?

— К тому времени, — благодушно усмехнулся Джайлс, — я о себе уже позабочусь и вернусь в Монастырь.

— Что сказал тебе лорд Кроуторн о Монастыре?

Джайлс подошел к столу и налил себе еще один бокал.

— Ты ничего от меня не узнаешь. Не доверяю я тебе. Но Кроуторн умен!

— И в чем же он умен? И какое отношение это имеет к поместью? — не отступала Селеста. — Он сказал, чтобы я тебе не рассказывал.

Джайлс опустился в кресло и отпил коньяка.

— Если расскажешь, — пошла на хитрость Селеста, — то, может быть, и я буду любезнее с ним в следующий приезд.

Джайлс успел изрядно нагрузиться, но слова сестры все же дошли до его замутненного сознания.

— А если не скажешь… я могу устроить тебе неприятности, — пригрозила Селеста.

Джайлс ненадолго задумался, потом кивнул и медленно, с трудом ворочая языком, заговорил:

— Кроуторн хочет доказать, что Мелтам играл нечестно и что его ставка на Монастырь была недействительной, потому что Кроуторн сам поставил столько же.

— Если это так, почему он тогда ничего не сказал? — спросила Селеста.

— Мелтам богат, а деньги, как известно, могут все. Но без Мелтама и доказать это будет проще.

— Что значит «без Мелтама»? Что ты имеешь в виду?

Джайлс ответил не сразу, и Селеста поняла, что он придумывает, как лучше соврать, и что правду она не услышит.

— Ну, он может быть за границей, — сказал наконец ее брат. — Медовый месяц…

Джайлс еще не договорил, а Селеста уже знала — он говорит неправду.

Глава седьмая

Граф встал с рассветом, хотя спать после бала лег очень поздно.

Одеваясь, он решил съездить в Роксли и, вызвав секретаря, поручил заранее отправить туда грума, чтобы прислуга приготовилась к его приезду.

— У меня здесь письмо для мадемуазель Дезире Лафет. Отнесите ей лично и передайте вместе с купчей на особняк.

— Если помните, милорд, — осторожно сказал секретарь, немало удивленный полученным поручением, — мы столкнулись с немалыми трудностями при покупке дома именно в этом районе.

— Мне он больше не потребуется, — коротко ответил граф.

— Как угодно, милорд.

Дел набралось немало, и граф едва успел разобраться с ними, когда из Карлтон-Хауса принесли записку — король желал видеть его сразу же после ланча.

Приглашение расстроило все планы графа.

— Боюсь, поездку в Роксли придется отложить до завтра, — сообщил он секретарю.

— Времени на нее и впрямь остается слишком мало, — согласился тот, — разве что вы нужны его величеству лишь для короткого разговора.

Граф улыбнулся.

Самый короткий разговор у его величества обычно растягивался на несколько часов.

— Полагаю, король желает обсудить со мной вчерашнюю коронацию.

— Скорее всего, так и есть, — кивнул секретарь.

С учетом изменившихся обстоятельств граф отправился на ланч в клуб, где, как и ожидал, обнаружил капитана Чарльза Кеппла.

— Доброе утро, Видал, — приветствовал его капитан. — Все только и рассказывают о твоем блистательном вчерашнем бале.

— Жаль, тебя не было.

— Увы, мне посчастливилось нести службу как раз в то время, когда вы веселились, и, разумеется, подменить меня в ночь коронации желающих не нашлось.

— Слышал, ночь выдалась неспокойная, гуляли по всему Лондону, — заметил граф, опускаясь на стул рядом с другом.

— Но твой бал получился особенным!

— Что именно ты имеешь в виду? — осведомился граф, и глаза его весело блеснули.

Чарльз Кеппл рассмеялся.

— Ты и сам прекрасно знаешь! Весь город только и говорит о новой «Несравненной», которую ты представил свету. Кто она, Видал?

— Полагаю, речь идет о мисс Селесте Роксли.

— Сестре Джайлса Роксли? Как странно!

— Странно? Почему?

— Принимая во внимание, что ты выиграл в карты поместье ее брата, разве не удивительно, что она не только знакома с тобой, но и сочла возможным появиться у тебя на балу, причем в роли его королевы?!

Граф оставил эту реплику без комментариев, и капитан, хорошо знавший своего друга, понял, что он не хочет касаться этой темы.

Но промолчать он не смог.

— Слышал, леди Имоджен получила отставку? Хорошая новость.

Граф снова предпочел отмолчаться, и Чарльз Кеппл, человек неугомонный, продолжал:

— А ведь она всем рассказывает, что вы с ней должны пожениться осенью. Ты сам-то об этом знаешь? Похоже, после вчерашнего ей уже никто не поверит.

Граф удивленно взглянул на него:

— Неужели она и впрямь зашла так далеко?

— И даже дальше, но я, пожалуй, не стану утомлять тебя деталями.

— Не надо, и слушать не хочу. Давай лучше перекусим.

Друзья поговорили о скачках и других, более насущных делах, после чего граф отправился в Карлтон-Хаус.

Король принял его без промедления.

— Рад, что пришли, Мелтам. Мне нужен ваш совет.

— Насчет чего, сир? — удивился граф.

Он шел к королю с полной уверенностью — о чем и сказал секретарю, — что тот желает обсудить с ним детали коронации.

— Речь пойдет о королеве.

— Что случилось? Что такое сделала ее величество?

Граф уже сообразил, что ничего страшного не произошло, — иначе Кеппл и другие члены клуба уже что-то знали бы.

— Она больна!

— Но ее величество пребывала в полном здравии еще вчера, когда пыталась проникнуть в аббатство.

— Я слышал об этом. Похоже, по возвращении домой ей сделалось плохо, она слегла и с тех пор принимает только лауданум и прочие лекарства. Мне доложили, что она серьезно захворала.

Граф знал, что у короля есть свои соглядатаи в окружении королевы, и если ему сообщили, что супруга по-настоящему больна, то так оно и есть.

— Вы ничем не можете ей помочь, сир, — твердо сказал он.

— Меня беспокоит моя предстоящая поездка в Ирландию. Мне нужен ваш совет: скажите, если королеве станет хуже и она умрет, должен ли я отложить этот визит? Такое решение может иметь неприятные последствия. Государственные визиты, как вам хорошо известно, готовятся весьма тщательно и требуют немалых затрат.

Граф ненадолго задумался.

Тот факт, что король обратился к нему за советом по политическому по сути своей вопросу, ничуть его не удивил. Он и раньше неоднократно спрашивал мнения своего верного подданного и друга, зная, что получит ответ, основанный на здравом смысле и беспристрастности.

— Сир, я бы рекомендовал продолжать подготовку к визиту, — сказал граф. — В конце концов, никто и не ждет от вас глубокого траура, если королева умрет.

В глубине души граф не верил, что состояние ее величества так уж плохо, как то представляет ее окружение.

С другой стороны, королева всегда была женщиной непредсказуемой, и с нее вполне сталось бы умереть в самое неподходящее время хотя бы ради того, чтобы насолить венценосному супругу.

— Пожалуй, вы правы. Нескольких дней будет вполне достаточно, — задумчиво произнес король. — К тому же эта поездка в Ирландию очень важна для меня. И в то же время… — Он помолчал, потом, понизив голос, добавил: — Вы ведь понимаете, Мелтам, как не хочется мне оставлять леди Конингем.

Как и все, граф знал, что недавно его величество воспылал чувствами к леди Конингем, полной, приятной, набожной и довольно алчной женщине пятидесяти двух лет от роду.

Новая фаворитка состояла в браке и имела четырех детей.

Красота ее уже начала увядать, а большим умом она не отличалась никогда, и тем не менее король души в ней не чаял.

Более того, леди Конингем беззастенчиво пользовалась его слабостью.

Сэр Бенджамин Блумфилд, королевский казначей, выразился по этому поводу весьма откровенно: «Это просто стыд, что леди Конингем вся усыпана брильянтами. Король выдал ей не меньше ста тысяч фунтов».

И в этом тоже не было ничего удивительного, поскольку достойная леди невероятно любила украшения.

Истинной гордостью ее коллекции считался окруженный брильянтами сапфир, принадлежавший Стюартам и преподнесенный королю кардиналом Йоркским.

Карикатуристы и памфлетисты с удовольствием описывали любовный роман между двумя пожилыми и отнюдь не страдавшими худобой людьми.

Всего лишь неделю назад весь Лондон потешался над этой парочкой, читая получивший невероятную популярность куплет:

Пьют кларет или, слившись устами,

Жирные бедра щекочут перстами.

Эмоциональный и склонный к театральности в своих любовных приключениях король нисколько не менялся с годами.

По словам жены русского посланника, венценосец признался ей, что «никогда раньше не знал, что такое любовь», и готов на все ради леди Конингем, ведь «она — ангел, посланный мне Небом».

Видя омраченное беспокойством лицо монарха, граф понял, что его величество тревожится из-за предстоящей разлуки с фавориткой, и преисполнился жалостью к своему повелителю.

Граф лучше многих знал, как одиноко бывает порой королю.

При всех своих многочисленных романах Георг был бы неизмеримо счастливее как отец и супруг.

Он постоянно влюблялся в немолодых женщин, что выдавало его стремление к надежности и безопасности, но при этом обожал давать советы юным.

Словно почувствовав симпатию и сочувствие графа, король сказал:

— Хочу показать вам кое-что, Мелтам.

Граф уже приготовился выразить восхищение по поводу очередной картины или дорогущего предмета искусства, едва ли не ежедневно пополнявших коллекцию его величества, но король повел его в холл, где остановился перед грудой игрушек, сваленных на одном из диванчиков.

Здесь были куклы и оловянные солдатики, коробки с кеглями и всевозможные игры.

Заметив на лице графа изумление, король сказал:

— Разумеется, это все для Конингемов. Я хочу, чтобы вы поняли, сколь важна для меня возможность делить с ними семейную жизнь и как глубоко я сожалею о том, что сам никогда не имел такой вот семьи.

Граф молчал.

Глаза у короля затуманились, как бывало всегда, когда он вспоминал своего единственного ребенка, принцессу Шарлотту, умершую два года назад при родах.

— И все-таки мне повезло, Мелтам, очень повезло. Леди Конингем вошла в мою жизнь и полностью ее изменила.

Граф взял в руки куклу со светлыми волосами.

— Мне нравятся ее дети, — продолжал между тем король. — Нравятся, как будто они мои собственные. Ее младшая дочь, Мария, написала мне письмо сегодня утром. Знаю, вам будет интересно взглянуть.

Он с гордостью достал письмо из кармана.

Граф положил куклу и пробежал глазами трогательные слова благодарности.

— Рад за вас, сир.

— И все-таки вы считаете, что мне нужно уехать?

— Да, ваше величество. Я совершенно убежден, что вам нужно туда ехать. Ваши ирландские подданные будут счастливы увидеть своего повелителя.

— Что ж, в таком случае буду готовиться, — твердо сказал король.

Потом они вместе осмотрели новые, только что прибывшие из Голландии картины и небольшой набросок, посвященный коронации.

К тому времени, когда граф вернулся домой, ехать в Роксли было уже поздно, и он решил перенести поездку на следующий день.

Утром, однако, планы вновь нарушил секретарь, напомнивший графу о его обещании выступить в дебатах, проходивших в палате лордов.

Нарушить слово, данное накануне автору билля, который сам граф одобрял и поддерживал, было бы невежливо, и он отправился в палату, где и выступил с убедительной и прекрасно аргументированной речью, которую, разумеется, никто не слушал.

Часы показывали шесть вечера, когда граф смог наконец выехать из Лондона.

Ловко управляя фаэтоном, он с удовлетворением думал о том, что еще успеет в поместье к ужину.

В то утро Селеста проснулась с твердым намерением убедить брата в невозможности ее брака с лордом Кроуторном.

Накануне вечером, убедившись, что после второй бутылки брат уже не в состоянии внимать выдвигаемым ею доводам, она в слезах ушла к себе в спальню.

Лежа на кровати в темной комнатушке, Селеста плакала от отчаяния и беспомощности. Мало того что она потеряла графа, но теперь ее будущее омрачала безрадостная перспектива стать женой ненавистного лорда Кроуторна.

Вспоминая о графе, девушка признавалась себе, что все последние дни после их первой встречи думает только о нем, что он неким непостижимым образом уже стал частью ее жизни.

Они были так близки, когда танцевали у него на балу… Ей даже казалось, что они одинаково думают и чувствуют одно и то же.

Снова и снова Селеста перебирала в уме темы, которые они обсуждали в первый вечер знакомства.

Почему она ненавидела его? Наверное, не только потому, что он выиграл в карты ее родной дом, но и потому, что поцеловал ее.

Теперь Селеста понимала, что он с самого начала взволновал ее как мужчина, пробудив чувство, которое она принимала то за неприязнь, то за ненависть.

Граф был воплощением мужской силы, но, как ни странно, она не боялась его, как боялась лорда Кроуторна.

Наоборот, рядом с ним она ощущала себя в безопасности, чувствовала покой и защищенность, каких не знала с тех пор, как мать сбежала из дома.

Но граф скоро женится, а значит, он потерян для нее навсегда.

Вот только, если его сердце принадлежит леди Имоджен, почему тогда он был так добр к ней, почему говорил все эти комплименты?

Да потому, с горечью отвечала себе Селеста, что она ничего для него не значит. Она жила вне рамок света, и он мог обращаться с ней как с доступной женщиной и возможной любовницей.

Зачем же тогда он пригласил ее на бал и представил своим друзьям?

Более того, выделил из всех приглашенных, чем привлек к ней общее внимание?

Она не понимала этого, но чувствовала, что какое-то объяснение должно быть.

Вот только отыскать его не получалось — голова не работала, мысли путались, и даже самая простая задача выглядела неразрешимой, потому что боль в сердце отзывалась слезами и не позволяла сосредоточиться.

Проплакав чуть ли не всю ночь, Селеста проснулась осунувшаяся, с темными кругами под глазами.

— Бог ты мой! — всплеснула руками Нана, увидев ее утром. — Да что ж вы такое с собой сделали?

Девушка не ответила, и служанка, вздохнув, продолжала:

— Я знаю, душечка, как сильно вам не хочется выходить замуж за лорда Кроуторна. Но и нельзя же вечно жить в коттедже, где за вами и присмотреть некому, кроме меня одной. Вы слишком красивая. Добром такая жизнь не кончится, рано или поздно что-то случится.

— Хуже, чем сейчас, все равно быть не может, — едва слышно сказала Селеста. — Я ненавижу его светлость! Лучше гладить змею, чем терпеть его поцелуи.

Нана снова вздохнула, но никакого решения не предложила. Тревожась за будущее юной девушки, она приняла предложение лорда Кроуторна с облегчением.

Бегство бывшей хозяйки стало ударом не только для ее близких, но и для старой служанки, так что презрение и пренебрежение, выпавшие на долю юной леди, задевали и ее тоже.

И пусть жених не вызывал приятных чувств, Селеста стала бы леди Кроуторн, а такой титул потребовал бы уважения и любезности от тех, кто не замечал ее в прошлом.

— Я лучше буду мыть полы или просить милостыню на улице, чем выйду замуж за этого человека, — сказала себе Селеста.

Когда перед ланчем внизу появился наконец Джайлс, она по его глазам поняла, что ждать от брата понимания и сочувствия не приходится.

Ее брак был выгоден ему со всех точек зрения, и, хотя Селеста не сомневалась, что лорду Кроуторну быстро надоест играть роль щедрого зятя, пока что Джайлса все устраивало.

Он получал шанс вырваться из тесных стен коттеджа и вернуться к ставшей уже привычной жизни в Лондоне, без которой страдал так же сильно, как и без спиртного.

День тянулся томительно долго, и Селеста утешала себя лишь тем, что не увидит лорда Кроуторна до завтрашнего дня.

Накануне Джайлс сказал, что все произойдет в ближайшее время, но не сказал, где именно.

Она не могла без содрогания представить себя женой человека, которого ненавидела и презирала, но что ей еще оставалось?

Селеста хорошо знала, что остановить брата и заставить его передумать, когда он вбил себе что-то в голову, невозможно.

Если понадобится, Джайлс может запросто протащить ее через всю церковь к алтарю, и она не сомневалась, что он будет следить за каждым ее шагом до тех пор, пока лорд Кроуторн не наденет кольцо ей на палец.

Бессонная ночь и пролитые слезы оставили девушку без сил, и, когда Нана предложила ей отдохнуть до обеда, она не стала спорить.

Поднявшись к себе в комнату, Селеста легла на кровать. Сон, однако, не шел. Снова и снова она перебирала в памяти события последних дней, пытаясь понять, как оказалась в столь безвыходном положении.

Если бы Селеста не знала, что граф обручен, то, наверное, обратилась бы к нему за помощью и умоляла спасти. Но она помнила, какое лицо было у леди Имоджен на балу, когда граф обошел ее своим вниманием, и понимала, что нажила себе смертельного врага.

Учитывая все обстоятельства, разве могла она просить его о чем-то? Да и что он мог сделать? По закону до достижения совершеннолетия все вопросы за нее решал опекун, то есть Джайлс. Что же касается поведения графа на балу, то, может быть, он просто поссорился с леди Имоджен и намеренно ее игнорировал.

Скорее всего, они тогда же и помирились.

Селеста представила, как их уста соединяются в долгом поцелуе, и ощутила острую, пронзающую сердце, почти невыносимую боль.

Его поцелуй…

Его объятия…

Воспоминание отозвалось тем странным, теплым, упоительным ощущением, которое переполнило ее тогда. Мир исчез, остались только его руки и губы.

— Это — любовь, — прошептала Селеста, и слезы, уже давно подступившие к глазам, медленно покатились по щекам.

Измученная, она, должно быть, задремала и очнулась только тогда, когда в комнату заглянула Нана.

Селеста вдруг поняла, что была счастлива, потому что во сне снова танцевала с графом.

— Скоро обед, душечка, — сказала служанка. — Мастер Джайлс внизу, пьет в одиночку. Вам надо бы спуститься и поговорить с ним.

— Ох, не нужно было оставлять его одного, — укорила себя Селеста, торопливо поднимаясь с кровати.

И лишь тогда заметила, что служанка не уходит, а стоит в нерешительности у порога, как будто не решаясь сказать что-то еще.

— В чем дело, Нана?

— Я только-только узнала, что в Монастыре ждут к обеду его светлость.

Сердце подпрыгнуло и словно кувыркнулось.

— К какому часу его ждут?

Вопрос сорвался с губ еще до того, как она успела опомниться.

— Понятия не имею, — ответила служанка, — но ждут только его одного.

— Я должна с ним повидаться! Должна!

Произнося эти слова, Селеста уже чувствовала, как трепещет и поет сердце.

Она вдруг ожила, и черное отчаяние, весь день висевшее на ней чугунными гирями, вдруг исчезло без следа.

Но ведь он обручен!

Перед глазами встало прекрасное лицо леди Имоджен — большие зеленые глаза в густом обрамлении темных ресниц, пламенеющие волосы…

Мысль о том, что они вместе, была невыносима.

Внезапно она поняла, что нужно делать.

Идея была настолько невероятной, что даже сама Селеста не смогла бы сказать, пришла она непроизвольно или кто-то ее предложил.

Нана уже спустилась вниз.

— Я уеду завтра, — прошептала Селеста и, подойдя к стоявшему в комнате шкафу, открыла дверцу.

Рядом с платьем, которое она надевала на бал у графа, висели и лежали другие наряды, присланные матерью из Парижа за последние четыре года.

Внизу стояли белые коробочки с подарками, которые она получала на день рождения и Рождество, а также по каким-то отдельным случаям.

Минуту или две Селеста смотрела на них, потом выскользнула из комнаты, закрыла дверь и осторожно, чтобы ее не услышали ни брат, ни Нана, пробравшись по коридору, поднялась по узкой лестнице на чердак.

Там находились сундуки, доставленные из Монастыря в коттедж при переезде. Был среди них и небольшой, не слишком тяжелый кожаный сундучок с выгнутой крышкой. Прихватив его с собой, она тихонько, хоть и с немалым трудом спустилась по лестнице и вернулась к себе в комнату.

Оставалось только придумать, как, собрав вещи, уйти из дома без ведома Джайлса и сесть в почтовую карету.

Селеста знала, что может положиться только на Нану, что та поможет, даже если и не одобрит ее бегство.

Главное — чтобы Джайлс не догадался о ее намерениях.

Если все удастся, его планы выдать ее замуж за лорда Кроуторна и вернуться к прежней беззаботной жизни в Лондоне рухнут как карточный домик.

— Теперь только Нана может мне помочь, — прошептала Селеста и, надежно спрятав сундучок, спустилась в гостиную.

Часы на церкви пробили два пополуночи. Селеста, ворочавшаяся в постели с десяти вечера, встала с кровати, подошла к окну и сдвинула штору.

В чистом небе висела бледная луна, заливавшая весь мир дрожащим серебристым светом.

Ночь выдалась душная, и в комнате не хватало свежего воздуха.

Селеста вернулась к кровати, надела сшитый Наной легкий халат, который носила обычно поверх батистовой ночной сорочки, затянула потуже пояс, сунула ноги в домашние тапочки и осторожно выскользнула в коридор.

В доме царила тишина.

Она ожидала услышать храп в комнате брата — в прошлую ночь его было слышно издалека, — но на этот раз из его спальни не доносилось ни звука. Более того, дверь в комнату была открыта.

Наверное, остался внизу, в гостиной, подумала Селеста. Напился, не смог подняться и уснул в кресле.

Она тихонько сошла по лестнице и, не заглядывая в гостиную, повернула к задней двери.

Сад встретил ее ароматами розы и акации.

Под кустами шуршали какие-то мелкие зверьки, вдалеке ухала сова.

Отправляясь прогуляться, Селеста надеялась хотя бы на время забыть о заботах, одолевавших ее со всех сторон и не дававших уснуть. Правильно ли она поступает, уходя из дома?

Остаться — означало уступить требованиям Джайлса и выйти замуж за лорда Кроуторна, а Селеста с самого начала решила для себя, что этому не бывать.

Она нисколько не преувеличивала, когда сказала брату, что скорее умрет, чем согласится стать леди Кроуторн.

Достигнув живой изгороди, девушка остановилась — перед ней во всей красе стоял Монастырь.

Необыкновенное, великолепное зрелище предстало в ночной тиши.

Чистый лунный свет позволял рассмотреть и елизаветинскую крышу, и каминные трубы, и створчатые окна.

Селеста всегда, даже ребенком, ощущала особенную духовную, почти священную атмосферу этого места, созданную в давние времена монахами и сохранившуюся вопреки течению времени.

Это был ее дом, и теперь он принадлежал человеку, которого она любила.

Интересно, скоро ли граф привезет туда невесту? Ей вспомнились слова леди Имоджен о том, что Монастырь — идеальное место для бала-маскарада.

«Я бы с удовольствием оделась домашним привидением — там обязательно должен быть призрак!»

А может быть, призрак, бродящий по имению, — это она сама?

Может быть, если она станет призраком, граф будет чаще ее вспоминать?

Думать о нем, зная, что он рядом, спит в главной спальне, было невыносимо, и Селеста, отвернувшись от Монастыря, направилась в другую сторону.

Заросшая мхом тропинка вела туда, где кусты живой изгороди подходили к сосновому лесу, окружавшему дом сзади и защищавшему его от постоянно дующих с моря северо-восточных ветров.

Неслышно шагая по пружинящей мягкой подстилке, Селеста приближалась к дому, который оставался пока скрытым деревьями.

Занятая своими мыслями, она остановилась вдруг как вкопанная, услышав впереди мужские голоса.

Кто бы это мог быть?

Будь жив отец, она подумала бы, что это егерь, либо вышедший на ночную охоту, либо высматривающий браконьеров.

Но после смерти отца всех егерей отпустили, а о новых, если бы граф взял кого-то, уже говорили бы в деревне.

Если это не егеря, то кто же тогда? И что могут эти люди делать ночью в лесу?

Движимая любопытством и скрытая деревьями, Селеста повернула на голоса.

Подойдя ближе, она раздвинула густые листья рододендронов и увидела небольшую песчаную полянку. Под раскидистой елью сидели двое незнакомых мужчин.

За полянкой начиналась тропинка, которая, как знал здесь каждый, вела к Монастырю.

— Который час? — низким голосом спросил один из незнакомцев.

Грубоватая внешность незнакомцев подчеркивалась шейными платками и надвинутыми на глаза шляпами, а характерный выговор выдавал в спрашивавшем кокни[14].

Его товарищ вытащил из кармана часы.

— Двадцать минут одиннадцатого, — ответил он. — У нас еще две минуты. Как его милость и сказал.

— Что будем делать, если попадемся кому на глаза? — В голосе первого проскользнуло беспокойство.

— Кто нас увидит, если мы пройдем по потайному ходу? — усмехнулся второй, тот, что постарше. — Как туда попасть, я знаю. А как войдем, так и тревожиться не о чем.

— Надеюсь, ты прав.

— Главное, Сэм, делать все так, как сказано. Ты заходишь первым и бьешь ножом, ежели он спит. Стреляешь только в крайнем случае, ежели он будет сопротивляться.

— Да знаю, знаю, — отмахнулся первый, тот, что помоложе. — Потом идем по тому же ходу прямо сюда.

— А здесь нас уже будет ждать его милость. С денежками. Ты смотри, Сэм, не ошибись. Заплатят золотом! Как мы и хотели.

С этими словами тот, что постарше, поднялся.

— Ну, пойдем. Что бы ни случилось — не паникуй.

— Тебе хорошо говорить, — заныл тот, что помоложе, — но бить-то придется мне. А что делать, если он не спит?

— Идем! — оборвал его второй, и оба незнакомца двинулись через лесок к дому.

Селеста как будто окаменела.

Теперь она все поняла.

Так вот что имел в виду Джайлс, когда сказал, что графа не будет.

Вспомнила она и кое-что еще.

«…Остается только надеяться, что он успеет — хотя бы ради леди Имоджен — насладиться своим богатством», — говорил лорд Кроуторн.

Все стало ясно.

Теперь Селеста знала, о чем Джайлс и лорд Кроуторн шептались в гостиной и почему брат был так уверен, что сумеет вернуть поместье.

Джайлс — убийца!

Но возможно ли такое? Возможно ли, чтобы ее брат выступил подстрекателем преступления, которое должно вот-вот совершиться?

Никто, кроме ее самой и графа, не знал о тайном ходе, что вел прямиком в главную спальню.

Мысль о том, что люди, которых она видела, уже подбираются к Мелтаму, чтобы убить его, вывела ее из замешательства и подтолкнула к действию.

Пробежав назад по тропинке, Селеста свернула в сад и поспешила к дому через кусты роз и аллеи с высаженными ее матерью цветочными бордюрами.

Запыхавшись от быстрого бега, она направилась к садовой двери, через которую всегда выходила из дома, когда жила в Монастыре.

Дверь, конечно, была закрыта. Об этом позаботились слуги его светлости. Но о чем они не знали, так это о сломанной давным-давно защелке на окне, починить которую никто так и не удосужился.

Как она и ожидала, створки открылись легко и беззвучно.

В следующее мгновение Селеста проскользнула в дом, который знала как свои пять пальцев, и побежала по длинным коридорам к старой лестнице, что вела на второй этаж.

Главная спальня находилась довольно далеко от площадки, на которую выходила лестница, и Селеста боялась, что убийцы опередили ее.

На ночь дом погрузился в тишину, нарушаемую только стоявшими в холле большими напольными часами. Ночной сторож, если он и был, ничем о себе не напоминал.

Селеста подошла к двери в главную спальню и, не постучав, открыла ее.

В комнате царил полумрак. Прежде чем лечь, граф раздвинул шторы на одном окне, и струившийся в него лунный свет разливался по потертому красному ковру серебристой лужицей.

Большая дубовая кровать оставалась в тени, и, подойдя ближе, Селеста разглядела на подушке темную голову графа.

Он спал.

Будь у Селесты кинжал и дурные намерения, даже она могла бы легко расправиться с ним.

Она наклонилась и положила руку ему на плечо.

— Милорд!

Он проснулся мгновенно, как и положено человеку, долгое время служившему в армии и привыкшему всегда быть начеку.

— Что?.. — Граф нахмурился и недоверчиво произнес: — Селеста? Почему вы здесь?

— Сюда идут двое, — быстро сказала она. — Идут по тайному ходу, чтобы убить вас.

Граф тут же сел.

— О чем вы говорите? — спросил он негромко, очевидно поняв по ее тону, что она не шутит.

— У первого кинжал, у второго пистолет, — продолжала Селеста. — Но стрелять будут только в крайнем случае, если не смогут заколоть.

Граф поднялся с кровати, потянулся за лежавшим на стуле халатом и, накинув его на плечи, почти растворился в темноте.

— У вас есть пистолет? — прошептала Селеста.

— Нет. Думаю, справлюсь и без него.

Он огляделся, как будто искал какое-то оружие, но потом вдруг взял ее за руку и отвел к стоявшему в углу комоду.

— Станьте за него. Пригнитесь и не высовывайтесь.

Она молча подчинилась.

Граф быстро пересек комнату.

Панель, закрывавшая вход в убежище, находилась справа от камина, и Селеста с замиранием сердца ждала, что же предпримет граф.

Он наклонился, взял лежавшую на решетке тяжелую железную кочергу и, отступив, прижался к стене рядом с входом в потайной коридор.

Несколько секунд прошли в полнейшей тишине, а потом Селеста услышала легкий щелчок задвижки. Дверца открылась совершенно беззвучно, так что, если бы граф спал, он ничего бы не услышал.

Сначала появилась голова, потом первый незнакомец ступил в комнату.

Двигался он осторожно и неслышно, и Селеста сразу решила, что этот человек, по-видимому, опытный вор и, может быть, даже убийца.

Пока первый пробирался к кровати, из тайного коридора выскользнул второй преступник.

Граф подождал, когда оба оказались в комнате, и нанес разящий удар.

Кочерга взметнулась и с силой обрушилась на голову второго незнакомца, который рухнул на пол как подкошенный.

Первый мгновенно обернулся, и Селеста вскрикнула — в его руке блеснул клинок.

Впрочем, пустить свое оружие в ход он уже не успел — апперкот в челюсть отправил убийцу в нокдаун. Падая, он ударился головой о дубовую кровать, после чего грохнулся на ковер.

— Вот и разобрались! — спокойно заметил граф и, наклонившись, подобрал оружие — пистолет и кинжал.

Селеста выпрямилась и выступила из-за комода.

Граф повернулся, и она увидела, что он улыбается.

— Идемте! — Он протянул руку. — Я уведу вас отсюда, а уж потом подниму тревогу.

Она шагнула к нему, и он обнял ее за плечи, словно защищая от двух лежащих на полу убийц.

— Все хорошо, — сказал граф, почувствовав, как она дрожит. — Бояться больше нечего, и вы спасли мне жизнь.

Селеста не ответила. Опасность миновала, бояться и впрямь было нечего, но дрожала она лишь потому, что он был рядом и его рука лежала на ее плечах.

Граф закрыл дверцу в потайной коридор и открыл ту, что выходила на лестничную площадку.

— Кто-нибудь видел, как вы сюда пришли? — спросил он.

— Н-н-нет… — ответила она и не узнала собственный дрожащий голос. — Н-н-никто.

— Как вы узнали, что они собираются убить меня?

— Я услышала их разговор… В лесу.

— Почему вы были в лесу?

— Я… Мне не спалось.

— К счастью для меня.

Он провел ее по коридору и у выхода на главную лестницу спросил:

— Вы пришли этим путем?

Селеста покачала головой:

— Нет. Я вошла со стороны сада. На одном из окон сломана защелка.

— Тогда вам лучше так же и уйти. А я разбужу слуг.

Они вместе спустились по лестнице.

Увидев открытое окно, граф закрыл его на задвижку, повернул ключ в замке и посмотрел на Селесту.

Бледная, с падающими на плечи длинными светлыми волосами, она была невероятно мила. — Нужно ли мне благодарить вас за спасение?

Волосы у него немного спутались, и без шейного платка он выглядел моложе и не таким импозантным, каким она привыкла его видеть. — Что вы с собой сделали? — спросил вдруг граф.

Она сообразила, что стоит у окна, в лунном свете, и он, должно быть, заметил темные круги у нее под глазами.

— Я… я не могу вам сказать… сейчас…

— Хорошо, скажете позже, но только сегодня. Беспокоиться не о чем, а нам еще нужно продумать план действий. И…

Он не договорил и вдруг, словно не сдержавшись, привлек ее к себе.

Она не стала отворачиваться, но потянулась ему навстречу, и губы их встретились.

Поцелуй получился легким и нежным — так лунный свет касается водной глади.

Но, когда Селеста не отстранилась, внутри у нее как будто загорелся огонек. И в тот же миг она поняла, что и граф чувствует то же самое.

Губы его напряглись, требуя большего, разжигая в ней страсть, равную той, что уже пылала в нем.

Близость пьянила. Все ее мысли унесло волной нахлынувшего восторга, и свет растворился в туманной дымке. Осталось только желание уступить сокрушительной силе и испытать чудо любви.

Она хотела сказать, что любит его, но их губы слились, и слова были невозможны.

А потом, прежде чем Селеста успела сообразить, что происходит, он выставил ее за дверь.

— Идите домой, моя дорогая. Не хочу вмешивать вас в эту неприятную историю.

Дверь закрылась. Звякнули засовы.

Несколько секунд она стояла неподвижно, ничего не понимая, кроме того, что в ее жизни случилось нечто важное и замечательное, но потом, стряхнув оцепенение, повернулась и побежала тем же путем — через сад, мимо розовых кустов и цветочных бордюров.

Добежав до леса, она нырнула под сень деревьев и оказалась на той самой тропинке, по которой шла, пока не услышала мужские голоса.

На мгновение Селеста замерла в нерешительности, а потом — хотя и не сомневалась уже, что именно Джайлс дал этим людям нужные указания, — решила, что должна сама во всем убедиться.

Неужели это на самом деле он? Неужели ее брат ждет сейчас возвращения убийц, чтобы отдать им деньги?

Кровавые деньги!

Деньги, запачканные кровью человека, которого они должны были убить!

Теперь, когда графу ничто не угрожало, Селеста ощутила в себе силу, которой не было раньше.

Она уже не боялась.

Она пойдет и потребует объяснений.

Она скажет ему все, что думает о его недостойном, заслуживающем презрения поведении.

Она скажет, что теперь, после всего случившегося, у него нет ни малейшего права требовать, чтобы она вышла замуж за лорда Кроуторна.

Достигнув полянки, на которой сидели те двое, Селеста сбавила шаг. Сначала ей показалось, что там никого нет. Но потом она увидела, что… На земле лежал человек.

Не веря своим глазам, Селеста подумала, что это всего лишь плод ее воображения.

Она подошла ближе и замерла, узнав в лежащем Джайлса.

Он был мертв.

Глава восьмая

Опустившись рядом с братом на колени, Селеста увидела в лунном свете расплывшееся на одежде темно-красное пятно.

Его застрелили, и она, еще не дотронувшись до его лба, поняла, что не ошиблась.

Сама поза Джайлса указывала на то, что пуля сразила его насмерть.

Одна рука была вытянута, и палец указывал на какие-то начертанные на песке значки.

Нет, не значки — буквы!

И эти буквы складывались в слова, ошибиться в значении которых было невозможно.

МЕНЯ УБИЛ МЕЛТАМ

Последняя буква была прописана не до конца, как будто умирающему недостало сил, но остальные определенно вывела уверенная и твердая рука.

Глядя в ужасе на слова обвинения, Селеста вдруг ясно поняла, что именно случилось, кто оставил эту надпись на песке и кто ответственен за смерть ее брата.

Одно не подлежало сомнению: спавший в своей комнате граф не мог застрелить Джайлса и вернуться в Монастырь до прихода наемных убийц.

Следовательно, ее брат погиб здесь, пока дожидался их возвращения с тем, чтобы расплатиться золотом за совершенное преступление.

Смерть Джайлса была на руку только одному человеку — лорду Кроуторну, и только смертью он мог отомстить графу за нанесенное оскорбление.

Теперь ей открылся весь зловещий замысел.

Она наклонилась, стерла ладонью начертанную на песке обвинительную надпись и прошептала короткую молитву. Ничего больше для брата Селеста сделать не могла.

Выпрямившись, она оглядела полянку, высматривая возможные улики против графа, а затем повернулась и поспешила по тропинке через лес.

Там, в лесу, стоя на коленях перед телом брата, Селеста сумела сохранить спокойствие, но в коттедже, в собственной комнате, самообладание покинуло ее.

Случившееся казалось сном. Мучимая бессонницей, она всего лишь вышла прогуляться и оказалась вовлеченной в череду страшных событий.

Сначала она с ужасом узнала о заговоре против графа, а потом с болью и стыдом поняла, что единственным человеком, который мог указать убийцам тайный ход, был ее брат.

И в завершение, как будто этого было мало, она обнаружила Джайлса мертвым, убитым тем, кто уже давно стал его злым гением.

Лорд Кроуторн хладнокровно использовал ее брата, чтобы обвинить в преступлении графа, который никак не смог бы защитить свою честь, потому что был бы мертв.

Какая изощренная ловкость! Какая дьявольская хитрость!

Теперь Селеста поняла, почему с самого начала, с первого взгляда, прониклась к лорду ненавистью и отвращением, почему инстинктивно, еще не зная его толком, увидела в нем зло и порок.

И если бы она не предупредила вовремя графа, лорд Кроуторн достиг бы своей цели.

Ей и сейчас еще не верилось, что человек, которого она любила, был на волосок от смерти.

Если бы убийцы проникли в спальню графа чуть раньше, когда он спал, у него не было бы ни единого шанса.

Селеста представила его лежащим на кровати с кинжалом в груди, мертвым, и с полной ясностью осознала, что без него в ее жизни не осталось бы ничего стоящего.

Не в силах стоять, девушка тяжело опустилась на кровать и попыталась разобраться в себе, принять тот факт, что она любит графа, любит всем своим существом, и что эта любовь полностью изменила ее жизнь.

А ведь совсем недавно она с полной уверенностью говорила графу, что никогда и ни в кого не влюбится, и свято верила в то, что ненавидит его.

И вот он вошел в ее жизнь, и теперь она любит его больше всего на свете, и нет для нее другого рая, как только быть рядом с ним.

Но быть с ним рядом невозможно, а значит, остается только одно — уехать.

В тот миг, когда граф поцеловал ее, провожая из дома, она поняла, что простое прикосновение губ соединило их в единое целое.

В тот миг она принадлежала ему, а он принадлежал ей.

Они были едины! Они были неразделимы!

А потом он отпустил ее.

«Идите домой, моя дорогая. Не хочу вмешивать вас в эту неприятную историю».

Но она уже замешана!

Замешана до такой степени, что ее собственный брат оказался соучастником задуманного убийства и сам погиб от руки того, кому пообещал в жены свою сестру.

Селеста закрыла глаза и попыталась сосредоточиться, но мысли вязли в ощущении слабости и беспомощности, и вопрос «где искать спасения?» оставался без ответа.

Она хотела быть с графом, быть с ним телом и душой. Желание это отдавалось почти физической болью. Но если он женится и при этом попытается защитить ее, то лишь навредит себе.

Лорд Кроуторн никогда не позволит графу увести ее у него и изо всех сил будет ему вредить.

Теперь Селеста уже знала, на что он способен пойти, чтобы опорочить и оболгать человека, которого возненавидел до такой степени, что не остановился бы даже перед убийством.

— Нет, — прошептала она, — я не должна навязываться графу.

Конечно, он постарается помочь ей, но при этом неизбежно навлечет на себя неприятности, а этого Селеста допустить не могла.

Не в первый уже раз она подумала о том, что ей не вырваться из тени греха, упавшей на нее после бегства матери, что тень эта не только лишила ее надежды на счастье, но и накрыла собой Джайлса, приведя его к смерти.

Но все же, живой или мертвый, он сам пытался совершить убийство, и если это не удалось, то лишь благодаря счастливой случайности.

Селеста поежилась, вспомнив, как мчалась, подгоняемая страхом, к Монастырю, как проникла в дом и взлетела по лестнице.

А если бы опоздала?

Об этом не хотелось и думать.

Она спасла графа, но теперь обязана сделать кое-что еще. Ей нужно уйти из его жизни.

Он женится на леди Имоджен и, даже если будет вспоминать иногда странное и чудесное волшебство их поцелуя, это никак не отразится на исполнении им своих обязательств и никак не изменит того факта, что он не мог предложить ей ничего, кроме «покровительства».

Селеста снова вспомнила свое заявление:

«Я скорее умру, чем приму ваше предложение!» Какая глупость и наивность!

Теперь она понимала: нет ничего прекраснее, чем знать, что на свете есть мужчина, способный защитить тебя от всех страхов и опасностей.

Джайлс умер, но лорд Кроуторн жив, и пусть у него нет никаких законных средств, чтобы заставить ее выйти за него замуж, Селеста подозревала, что он просто не оставит ее в покое и не даст жить спокойно.

— Я должна уехать! — сказала она себе и, вскочив с кровати, принялась укладывать вещи в кожаный сундучок, который принесла накануне вечером с чердака.

Страх придал ей сил и подтолкнул к действию. Селеста уже не помнила, когда работала с такой энергией.

Она достала из комода и уложила все присланные из Парижа платья, на которые так ни разу и не взглянула.

Вещей оказалось больше, чем предполагалось. Селеста даже не вела им счет и, услышав от Наны, что именно содержится в очередной присланной коробке, никогда больше к посылке не обращалась.

Звезды померкли, и луна сошла с неба, когда комод наконец опустел, а его содержимое перекочевало в кожаный сундучок.

Лишь тогда она легла на кровать и позволила себе закрыть глаза.

Впереди ее ждал нелегкий путь, а еще раньше — тяжелое объяснение с Наной.

Селеста понимала, что должна отдохнуть и набраться сил, но сон не шел.

В семь она поднялась и переоделась в элегантное платье из голубого шелка.

Какая красота! Настоящее парижское! Вот это шик!

Поверх платья она надела синюю мантилью, а на голову — шляпку с высокой тульей, отделанной голубыми ленточками, которые завязывались под подбородком, и полями с кружевом, мягко окаймлявшим ее милое личико.

Впрочем, Селеста лишь мельком посмотрела на себя в зеркало.

Едва она закончила одеваться, как дверь открылась и в комнату вошла Нана.

В первую секунду старая служанка замерла на пороге, словно зачарованная, а когда Селеста обернулась, вскрикнула от изумления.

— Уезжаете, душечка?

— Я еду к маме.

Нана промолчала, и Селеста торопливо добавила:

— Так нужно, и, пожалуйста, прошу тебя, одолжи мне те деньги, которые Джайлс вернул тебе два дня назад. Ты же знаешь, я верну. Мне нельзя здесь оставаться, и только мама поймет, что я не могу выйти замуж за лорда Кроуторна.

Она уже решила, что не станет рассказывать служанке о смерти Джайлса. Нана и сама узнает об этом в самом скором времени. А сейчас пришлось бы объяснять, почему она оказалась ночью в лесу и почему, обнаружив тело, не сделала ничего, чтобы отнести его в дом.

Увидев по лицу Наны, что та уже готова спорить с ней по поводу последнего утверждения, Селеста продолжала:

— В таких делах спешить нельзя. Что бы я ни сделала потом, сейчас мне необходимо повидаться с мамой.

— Вы правы, душечка, — неохотно согласилась служанка. — Наверное, мне еще раньше надо было отправить вас к ней, но вы ведь о ее светлости и слышать не желали.

Селеста вздохнула.

Как объяснить Нане, что раньше она многого не понимала?

Говоря графу, что никогда не позволит себе сделать то, что сделала мать, она еще не знала, что такое любовь.

Разве могла она, наивная и невинная, понять, как прав он был, когда сказал, что «любовь есть экстаз и сокрушительная сила, сопротивляться которой невозможно»?

Как же прав был граф…

Ее любовь к нему стала экстазом и чудом с их первого поцелуя. Любовь стала той самой силой, которой невозможно противиться.

«Я люблю его! Люблю!» — хотела крикнуть Селеста, но промолчала, понимая, что Нана не должна даже подозревать о ее чувствах к графу, иначе объяснить поездку к матери будет еще труднее.

Ничего не сказав, что было не вполне в ее характере, Нана принесла деньги.

— Я напишу тебе из Парижа, — пообещала Селеста, — но пока не говори никому, куда я уехала.

— А что сказать его светлости?

— Если обо мне будет спрашивать лорд Кроуторн, скажи, что я отправилась к родственникам на север. Убеди его, что связаться со мной невозможно.

— Постараюсь, душечка, — пообещала служанка.

Первая карета в сторону Дувра проходила через деревню в половине девятого утра.

Отправляясь от Старого Лондонского моста, она катилась по Олд-Кент-роуд и проезжала через Нью-Кросс, Блэкхит и Шутерс-Хилл, где коней меняли в первый раз.

Дальше карета мимо виселиц с повешенными разбойниками следовала в Гэдсхилл и Роксбери.

В отличие от следующего экипажа, идущего до Дувра почти без остановок, этот тащился неторопливо, подбирая пассажиров в каждой деревушке.

Но Селесте так хотелось побыстрее покинуть Роксли, что ждать еще несколько часов она просто не могла. Тело Джайлса могли вот-вот обнаружить и принести домой, и тогда уехать было бы труднее. К тому же она не хотела, чтобы в деревне ее видели в голубом платье, поскольку это вызвало бы шквал пересудов и комментариев.

Лишь когда ее кожаный сундучок был водружен на крышу, где уже стояли, помимо прочего багажа, клетка с курами и несколько ящиков с овощами, Селеста почувствовала себя в безопасности.

Кони тронули с места, и карета потащилась по равнине к следующему пункту, Рочестеру.

Появление Селесты на время привлекло к ней внимание случайных попутчиков, но потом все вернулось в привычную колею: кто-то дремал, кто-то читал, а кто-то даже ел.

В конце концов, после бессчетных остановок, пяти смен лошадей и непредвиденной задержки, вызванной долгим спором кучера с возчиком какой-то телеги из-за того, кто кому должен уступить на узком участке дороги, они прибыли в Дувр далеко за полдень.

Селеста знала, что судно выходит из порта в пять часов, и с самого начала настроилась на то, что отправиться раньше ей не удастся.

В пути она размышляла о многом, и в частности о том, что подумает мать, когда увидит ее после столь долгой разлуки.

Впрочем, приходящие год за годом подарки служили доказательством того, что мать не забыла о дочери и в меру возможности заботится о ней.

«Какой же я была глупой, — думала Селеста, — что ненавидела маму все эти годы!»

Теперь, сама познав силу любви, она лучше понимала, какие чувства испытывала мать к маркизу Герону.

И все же детские обиды не проходят так легко, и Селеста по-прежнему не находила оправданий поведению матери, которая не только сбежала из дома, но и бросила мужа и детей.

Не в силах простить бегство, она, по крайней мере, уже не осуждала мать целиком и полностью.

Но чаще всего мысли ее устремлялись к графу.

Его лицо постоянно стояло у нее перед глазами — эта циничная усмешка на губах, ирония в глазах…

Большой, сильный, решительный, он подавлял одним своим присутствием, но, танцуя, они двигались в едином ритме, шаг в шаг, и, как ей казалось, думали и чувствовали одно и то же.

Прошлой ночью в их поцелуе появилось что-то новое, чего не было раньше.

Она пришла в его объятия, потому что иначе не могло и быть, потому что она сама сказала себе, что хочет этого, потому что искала его губы так же страстно, как он искал ее.

А потом, когда их губы соединились, в ней вспыхнуло пламя.

Она не знала, как это объяснить и какими словами передать, но все ее естество как будто пульсировало новой жизнью.

Что-то прекрасное распустилось в ней. Прекрасное и неодолимое.

Он словно оторвал ее от земли и унес в небо, где они познали нечто божественное.

Но потом, прежде чем она успела понять, что же происходит, он вывел ее из дома и закрыл дверь.

«В тот миг, — сказала себе несчастная Селеста, — я навсегда ушла из его жизни».

Тогда разлука пронзила ее сердце кинжальной болью, и только потом, найдя в лесу мертвого Джайлса, она поняла, что и надежды на любовь больше нет.

Селеста закрыла глаза.

Она не слышала разговоров, что вели ее попутчики, не слышала, как храпит сосед, успевший выпить на последней остановке, как постукивают над головой коробки и сундучки, как ругает лошадей возница и как скрипят колеса.

Она слышала только голос графа: «Моя дорогая… Моя милая…» Голос этот, глубокий и сильный, отдавался в каждой клеточке ее тела. Дорогая…

Да, в тот миг она была ему дорогой.

Но больше не будет. Все кончено.

Любовь, ворвавшаяся в ее жизнь ярким светом, выжгла предрассудки, невежество и глупость.

И погасла.

Впереди ждала тьма, та же, что была ее спутницей последние четыре года.

Тень греха!

Греха не только матери, но теперь еще и брата.

Карета остановилась возле «Головы короля». Пассажиры вышли, чтобы проследовать далее на корабль, который должен был перевезти их через пролив. С моря дул сильный ветер.

Перемену в погоде Селеста почувствовала еще на последней остановке, когда с ее головы едва не сдуло элегантную французскую шляпку.

Дамы поспешили к постоялому двору, придерживая юбки, чтобы ветер не задрал их выше колен.

Набегающие на берег волны разбивались о мол, бросая в серую дранку белые шапки пены.

Ветер трепал флаг на флагштоке у «Головы короля», словно силясь порвать его на кусочки, и ткань трещала, но не поддавалась. За порогом постоялого двора путешественников встретил хозяин.

— Господа, сегодня никто никуда не уплывет. Ни один капитан не выйдет в море в такую погоду.

— Значит, нам придется переночевать здесь? — озабоченно спросила Селеста.

— Да, мэм, — ответил хозяин, — если только у вас нет друзей поблизости.

— У меня нет, и я буду признательна, если вы предоставите мне комнату.

— Это я могу. — Он оглядел девушку и, отметив ее элегантное платье, добавил: — Для вас, мэм, лучшую.

Ничего больше Селеста сказать не успела — другие пассажиры тоже требовали внимания хозяина. Горничная в домашнем чепце провела ее наверх и показала уютную, чистенькую комнату с низким потолком и видом на море.

Расплатившись с носильщиком, принесшим кожаный сундучок, Селеста впервые задумалась о том, хватит ли ей денег на морское путешествие и проезд по Франции от Кале до Парижа.

Ночевка в Дувре не входила в ее планы, и она прекрасно понимала, что несколько позаимствованных у Наны соверенов не позволяют излишеств.

Переправа через пролив обходилась в половину гинеи джентльмену или леди и в пять шиллингов их слуге или служанке.

Селеста знала, что во Франции ей предложат воспользоваться удобной, быстрой и дорогой chaise de poste[15].

Но за каждую почтовую станцию, где меняли лошадей, брали по одному шиллингу и два пенса, а таких станций от Кале до Парижа насчитывалось более тридцати.

Позволить себе дилижанс Селеста не могла.

С другой стороны, более дешевые кареты проходили расстояние в сто восемьдесят три мили за семь дней, а это означало семь ланчей и семь ужинов.

Таким образом, путешествие от побережья до столицы обходилось в два фунта и десять шиллингов.

— Буду поменьше есть, — сказала себе Селеста. — Хотя бы на еде сэкономлю.

Она сняла синюю накидку, положила ее на кровать и развязала ленточки шляпки.

Мысль о деньгах не давала покоя, но Селеста все же заглянула в зеркало и заметила, что освободившиеся от шляпки волосы торчат во все стороны, а глаза на бледном лице темны и беспокойны.

Странно, подумала она, что все ее несчастья и переживания не так уж и сказались на ее внешности.

— Надо все-таки узнать, сколько же стоит эта комната, — прошептала она. — Если дорого, можно взять другую, подешевле.

Отвернувшись от зеркала, Селеста спустилась по лестнице.

Хозяин ждал ее у подножия лестницы.

— Я хотела спросить… — вежливо начала Селеста, но договорить не успела.

— А я как раз искал вас, мэм, — перебил ее хозяин. — В большой гостиной тесно, вот я и подумал, что вам будет удобнее в отдельном кабинете.

— Я хотела спросить… — снова начала Селеста, но хозяин уже протопал по короткому, обшитому панелями коридору и распахнул дверь в конце.

Может, с ним легче будет поговорить в более спокойном месте, подумала она.

Шум голосов из гостиной, крики и смех из общего бара разносились по коридорам таким гулким эхом, что Селеста и себя слышала плохо.

Пройдя мимо любезного хозяина, она уже начала поворачиваться, чтобы все же прояснить интересующий ее вопрос, но вдруг заметила, что в комнате есть кто-то еще.

У камина стоял мужчина.

Селеста посмотрела на него и обмерла.

За спиной у нее захлопнулась дверь.

Из оцепенения ее вырвал страх. Она повернулась…

— Я ждал вас, Селеста, — сказал лорд Кроуторн.

— Почему… почему вы здесь?

Голос ее прозвучал так тихо и слабо, словно губы ее двигались с усилием, нечетко выговаривая слова.

Темный дорожный костюм и начищенные сапоги придавали ему вид еще более зловещий, чем обычно.

— Узнать, куда вы подались, было не так уж трудно, — ответил он. — Ваша служанка лгала довольно убедительно, но в деревне мне сказали, что вы сели в дуврскую карету. Я обогнал вас час назад.

Не желая выдавать страх и сделав над собой усилие, Селеста подняла голову:

— Я еду к матери.

— Я так и полагал. С удовольствием доставлю вас в Париж, если таково действительно ваше намерение.

— У меня нет ни малейшего желания ехать куда-либо с вами, милорд, как и нет желания выходить за вас замуж.

Лорд Кроуторн усмехнулся, отчего показался Селесте еще омерзительнее и гаже.

— Согласен. В браке необходимости нет. Мы, моя милая, прекрасно можем поладить без излишних формальностей, связанных с оформлением нашего союза.

Она одарила его презрительным взглядом.

Пожалуй, этого и следовало ожидать.

— Если вы намерены пойти по стопам вашей матери, — насмешливо продолжал лорд, — то можете начать свою карьеру с меня. Уверяю, не пожалеете.

Возмущение перехлестнуло через край, заставив ее забыть о страхе.

— Да как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне! — воскликнула Селеста. — Позвольте повторить, милорд, что я вовсе не собираюсь ни отправляться с вами куда бы то ни было, ни вообще иметь с вами каких-либо дел.

Я посижу с другими пассажирами в гостиной.

Она повернулась к двери.

— А вот это было бы ошибкой, — обманчиво мягким голосом предостерег ее лорд Кроуторн. — Я последую за вами, и, если мы продолжим ссориться, это несомненно привлечет внимание ваших спутников.

— Оставьте меня в покое!

— Вот уж нет! В мои планы это никак не входит. Вы сами обещали мне себя, и я намерен получить обещанное.

— Я ничего вам не обещала. Возможно, Джайлс и говорил вам, что я должна выйти за вас, но… Джайлс…

Она вовремя остановилась, поймав себя на том, что едва не проговорилась.

— …Джайлса с нами нет, — закончил за нее лорд Кроуторн, — и, следовательно, мы можем сами определить наше будущее. Ваше и мое. Имейте в виду, я человек решительный, так что мы будем вместе.

С этими словами он направился к ней, и Селеста поняла по выражению его глаз, что он намерен получить свое без промедления.

Она повернулась к двери, но было поздно.

С неожиданной быстротой и проворством лорд обхватил ее обеими руками, прижал к себе и увлек к камину.

— Вы такая соблазнительная! — пробормотал он низким хриплым голосом. — Я желаю обладать вами!

Селеста пыталась бороться, но он был намного сильнее.

— Отпустите меня! — вскрикнула она в отчаянии, понимая, что сопротивление лишь еще больше его возбуждает.

— Вы так милы… так милы… — шептал лорд. — А когда я научу вас быть любезной, станете еще милее.

Хрипловатый голос исходил страстью, и Селеста отвернулась, думая, что он ищет поцелуя и пряча губы, но он вдруг опрокинул ее на стоявший у камина диванчик.

Она слабо вскрикнула — грузное тело давило сверху, и воздуха в легких почти не оставалось.

Мерзко улыбаясь, лорд Кроуторн взял ее за подбородок.

Жадные губы впились в рот, заглушив крик отчаяния.

Селеста пыталась избавиться от объятий, но тщетно.

Казалось, он тащит ее в какую-то отвратительную вязкую нору, из которой невозможно было выбраться.

Его пальцы уже шарили по ее груди, когда дверь вдруг распахнулась настежь.

Лорд Кроуторн невольно вскинул голову и повернулся.

Переступив порог, граф Мелтам как будто заполнил собой всю комнату. С искаженным от гнева лицом он походил на страшного ангела мщения.

Дверь захлопнулась.

Швырнув на пол цилиндр, граф в несколько шагов пересек комнату.

Лорд Кроуторн попытался встать, но было уже поздно.

Мелтам без промедления ударил Кроуторна в подбородок, и его противник, не успев даже выпрямиться, свалился возле дивана.

— Как вы смеете! — воскликнул он. — Желаете сатисфакции, будем драться как джентльмены!

— Встань, свинья! — прорычал граф. — Я не дерусь с убийцами и намерен преподать тебе урок.

— Какого дьявола? Кто позволил вам называть меня убийцей? — прохрипел, поднимаясь, лорд Кроуторн, но глаза его тревожно заметались.

Селеста выпрямилась.

Лорд Кроуторн попытался ответить графу, но ему явно недоставало быстроты, и тот снова отправил его на пол двумя профессиональными хуками.

На этот раз его светлость уже не поднялся.

Лежа на полу с разбитыми в кровь губами, он с фанатичной ненавистью смотрел на стоящего над ним графа.

— Я бы избил тебя до смерти, — глухим от гнева голосом произнес граф, — но здесь мисс Роксли, а ей не место рядом с таким мерзким распутником.

— Вы заплатите за это, — прохрипел, едва шевеля окровавленными губами, Кроуторн.

— Сомневаюсь. Наши дорожки уже не пересекутся. — Граф помолчал, потом медленно добавил: — Тебя разыскивают за убийство сэра Джайлса Роксли, совершенное прошлой ночью в лесу возле Монастыря.

— Не верю! И если даже Джайлс мертв, кто докажет, что убил его я?

— Доказательства есть. Более того, они уже переданы властям.

— Невозможно, — растерянно пробормотал Кроуторн, но лицо его мертвенно побледнело, выдавая страх.

— Свидетельства твоего преступления неопровержимы. Я уже после бала подозревал, что ты попытаешься похитить или совершить какую-то другую гнусность в отношении мисс Роксли, и обратился за помощью к полицейским сыщикам с Боу-стрит. За тобой следили.

Лорд Кроуторн молчал и не пытался встать, но Селеста видела, что слушает он внимательно.

— Сыщик слышал, как вы с Джайлсом ссорились прошлым вечером, — продолжал граф. — Он шантажировал вас, угрожая выдать кое-какие секреты ваших карточных успехов и склоняя к женитьбе на его сестре. Ссора переросла в драку, и вы в приступе ярости выстрелили ему в спину.

Лорд Кроуторн по-прежнему молчал.

— Потом вы, как трус, попытались свалить это преступление на меня. Сыщик видел, как вы писали на песке мое имя.

Лорд Кроуторн облизал сухие губы, но снова ничего не сказал.

— Ловкий ход, — усмехнулся граф, — но и этот ваш план бесславно провалился. Скоро вас арестуют и препроводят в Ньюгейтскую тюрьму.

Он отступил от лежащего на полу лорда.

— Но поскольку я не хочу впутывать в это грязное дело мисс Роксли, предлагаю вам шанс.

— Какой еще шанс?.. — едва слышно пробормотал лорд Кроуторн.

— Вы останетесь на свободе, если успеете покинуть страну до того, как вас схватят. В случае же ареста вас непременно повесят.

Граф пересек комнату и распахнул дверь.

— Убирайтесь! И не попадайтесь мне на глаза, а иначе, это я обещаю, ничто не помешает мне выдать вас палачу!

Лорд Кроуторн неловко поднялся.

Он проиграл, и отлично понимал это.

Не поднимая головы и не глядя ни на кого, он вышел из комнаты.

Мелтам закрыл дверь и повернулся к Селесте.

Она встала с дивана. Взгляды их встретились, и Селеста порывисто шагнула к нему.

Он обнял ее и прижал к себе, а она уткнулась лицом в его плечо.

— Все кончено, дорогая, — промолвил граф и, чувствуя, как она дрожит, спросил: — Где бы вы хотели провести свой медовый месяц?

— С вами, — не раздумывая, ответила она.

Граф негромко рассмеялся:

— Что ж, это ваше желание исполнить нетрудно. Жаль, что я так долго добирался сюда, но пришлось сделать остановку в Кентербери, чтобы получить особое разрешение[16].

Селеста подняла голову:

— Вы… вы женитесь на леди Имоджен.

— Я намерен жениться только на вас.

Она внимательно посмотрела на него, потом выскользнула из объятий и вернулась к растопленному камину.

— Нет. Я уезжаю. Вы не должны связывать свою жизнь со мной. Я лишь испорчу вам репутацию.

Лицо графа смягчилось, но он остался на месте.

— Вы и впрямь верите в это?

Она оторвала взгляд от огня. В ее потемневших глазах застыла тревога.

— Дело не только в маме. Джайлс… Он пытался убить вас.

— Но не слишком в этом преуспел — благодаря вам.

— Те двое… Они расскажут…

— Сомневаюсь. Я предложил им выбирать: либо предстать перед судом за покушение на убийство — а это предполагает по меньшей мере ссылку в колонии, — либо исчезнуть и не появляться больше вблизи моего дома.

— Вы отпустили их? — недоверчиво спросила Селеста.

— Не хочу, чтобы имя моей будущей жены упоминалось в каком-либо суде.

Она тихонько всхлипнула.

— Вы пытались спасти честь Роксли, но не знали о Джайлсе.

— Я не знал, что он мертв и что его застрелил Кроуторн, но те двое рассказали, что им должны были заплатить за мое убийство.

Селеста закрыла ладонями глаза:

— Мне так стыдно. Стыдно, что мой брат вел себя столь… недостойно.

— Об этом никто не узнает. Уверен, во всем виноват Кроуторн, а ваш брат попал под его дурное влияние. Кроуторн нарочно спаивал его, чтобы потом использовать в своих целях.

— Это так благородно с вашей стороны…

— Люди будут говорить лишь о том, — продолжал граф, — что Джайлс попытался освободиться от влияния лорда Кроуторна и при этом погиб. Никакого суда не будет, как и почти никакой огласки. А лорд Кроуторн, несомненно, попытается спасти свою шкуру, даже если ему придется переплыть пролив на гребной шлюпке.

Некоторое время оба молчали, потом граф сказал:

— Так что, Селеста, остаемся только мы с вами.

Она сжала кулачки.

— Я… я хочу сказать вам что-то.

— Может быть, подойдете ближе? — предложил граф.

Она покачала головой: — Нет! Это… Мне трудно… — Я слушаю.

Элегантное парижское платье чудесным образом подчеркивало ее прелесть: мягкие округлости грудей, изящную тонкую талию и ослепительную белизну кожи.

Глядя на нее, граф думал, что впервые встретил женщину, которая была бы так слепа в отношении собственной красоты.

— Когда мы обедали с вами в Монастыре, — дрожащим голосом начала Селеста, — вы сделали мне предложение, от которого я отказалась…

— Если не ошибаюсь, вы сказали, что скорее умрете, чем примете такое предложение. — Я тогда… я не понимала… — Чего вы не понимали?

— Что вы правы… насчет любви. Перед ней нельзя устоять.

— Я и сам пришел к такому выводу.

— Тогда… если вы все еще… ж-желаете меня, я согласна… Потому что… потому что мне страшно одной… И потому что я хочу… быть… быть с вами.

Граф улыбнулся.

— Если бы вы только знали, моя дорогая, как я хотел услышать это от вас. Но мне тоже нужно объяснить кое-что, и сделать это очень трудно, поскольку мы так далеки друг от друга.

Он раскинул руки, и Селеста шагнула к нему.

Шаг этот был прекрасен, словно она переступила порог рая. Только рядом с ним, только в его объятиях ей было покойно, тепло и уютно. Только в его объятиях она получила то, чего никогда не знала прежде, — чувство уверенности и безопасности.

Селеста подняла голову — его губы были так близко.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Люблю так, как не любил никого на свете. Так, как любить невозможно.

Она затаила дыхание в ожидании его поцелуя, но он не спешил.

— Я хочу тебя. Хочу так, что не могу думать ни о чем другом. Твое лицо всегда стоит у меня перед глазами. Ты со мной постоянно. Даже во сне я обнимаю тебя.

В его голосе послышались нотки, от которых она задрожала. Только теперь ей уже не было страшно.

Она знала, что эта звучащая в его голосе страсть отзывается в ней дрожью желания, раздувает тот огонек, что трепетал в ее груди, высеченный первым поцелуем и с тех пор не погаснувший.

— Я люблю тебя, — повторил граф. — Едва увидев тебя, я понял, что нашел нечто чудесное, то, что искал всю жизнь. — Он пристально посмотрел на нее. — Я еще не встречал женщины прекраснее и никогда не испытывал этого необъяснимого, волшебного чувства, которое говорит, что я должен беречь тебя и хранить.

Она задрожала.

— Мы — половинки единого целого, и мы оба ощущали это с самого начала, но я пытался убедить себя, что в городе, в сравнении с другими женщинами, твоя красота померкнет.

— Вы потому и пригласили меня на бал?

— В том числе и поэтому. Но была и другая причина, объяснить которую довольно трудно. Дело в том, что я использовал тебя. В ту минуту, когда ты появилась в моем лондонском доме, я понял, что могу с твоей помощью выпутаться из весьма неприятной и щекотливой ситуации.

Селеста поняла, что он имеет в виду леди Имоджен.

— Я думала, что вы любите ее…

— Я уже любил тебя и только тебя, но не желал признаваться себе в этом. Не желал признаваться, что моей драгоценной независимости пришел конец.

— Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя обязанным… Как будто я связала вас…

— Моя дорогая, я — твой добровольный узник. С самого начала я понимал, что попал к тебе в плен.

— А я думала, что ненавижу вас, — призналась Селеста.

— Как и ты, я не понимал, что такое любовь, — хотя и мнил, что понимаю, — и поэтому предложил тебе то, что назвал «покровительством».

— Этого я и хочу теперь, — прошептала Селеста.

— Ты всегда будешь под моей защитой, — ответил граф, — но то мое предложение в библиотеке было оскорблением, хотя я и пытался преподнести его иначе. — Он обнял ее еще крепче. — Оскорблением не только для тебя, моя дорогая, но и для нашей любви, такой огромной, такой прекрасной, такой могучей, что от нее просто невозможно ни убежать, ни скрыться.

Его слова волновали ее и будоражили, разбегаясь по телу словно шарики ртути. Она уткнулась лицом в его плечо и прижалась еще сильнее.

— Я дал себе зарок никогда не жениться, но потому лишь, что не встречал женщины, которую хотел бы видеть своей женой. Наш второй поцелуй был так не похож на все другие поцелуи, и он очень многое значил для меня. — Граф коснулся губами ее волос. — Я был в Карлтон-Хаусе и видел, что король покупает игрушки для чужих детей. Вот тогда я понял, что хочу покупать игрушки для своих… для наших детей, твоих и моих.

Селеста тихонько всхлипнула.

— Я люблю тебя и не хочу, чтобы на наших детей легла тень греха. Позволь мне быть с тобой… Быть твоей любовницей… Пусть я буду счастлива недолго, мне все равно. Но я не хочу, чтобы наши дети страдали так, как страдала я, и ненавидели так, как я ненавидела.

— Они и не будут, — твердо сказал граф и улыбнулся.

А Селеста, глядя на него, подумала, что не видела человека счастливее.

— Во-первых, моя милая, потому что я никогда тебя не отпущу и в твоей жизни не будет других мужчин. Это я тебе обещаю! А во-вторых, потому что, если тебя все еще беспокоит поведение твоей матери, у меня для тебя кое-что есть.

Он поцеловал ее в лоб, разжал объятия и, отстранившись, пересек комнату и поднял валявшуюся на полу газету, которую бросил вместе со своим цилиндром.

Селеста с любопытством наблюдала за ним.

Вернувшись, граф протянул ей «Морнинг пост».

— Я купил ее в Кентербери. Посмотри на первой странице. Там есть кое-что, касающееся и тебя.

Она пробежала глазами по строчкам.

Маркиза Герон

С глубоким прискорбием сообщаем о смерти маркизы Герон, случившейся вчера в частной лечебнице в Сент-Олбансе. Маркизе было тридцать девять лет, и в последние годы она страдала от тяжкого недуга. Маркиз Герон, проживающий ныне за границей, уведомлен о случившемся.

Селеста перечитала извещение и посмотрела на графа.

— Я бы не хотел, — сказал он, — чтобы новоявленной маркизе было стыдно за поведение своей дочери.

Она то ли рассмеялась, то ли всхлипнула и уже в следующее мгновение, уронив газету, снова оказалась в его объятиях.

— Мама будет счастлива!

— Как и мы. Больше никаких слез и никаких теней.

— Вы такой известный, такой важный… Вам не должно жениться на безвестной девушке. Свет даже не знает о моем существовании.

— Для меня важна только ты, — ответил граф, — а что касается света, то он уже признал твою красоту.

Глаза ее радостно блеснули, лицо просветлело, губы раскрылись, и граф подумал, что никогда он еще не видел столь обворожительной женщины.

— Вы уверены, что желаете… желаете меня?

— Мне не хватит всей жизни, чтобы сказать тебе, как сильно. — Он стиснул ее в объятиях. — Ты — моя! Каждая твоя частичка — моя. Я научу тебя любить так, как люблю я сам, и тогда никаких сомнений не останется.

— В моей любви сомнений нет.

— Нисколько?

— Ты — весь мой мир, земля и небо. Я хочу принадлежать только тебе… Быть твоей, — страстно прошептала она и, смутившись, потупилась.

— Моя драгоценная! Моя любовь! — воскликнул граф. — Давай же не будем терять время. Найдем священника, и пусть он нас поженит. В бухте стоит моя яхта, и как только ветер стихнет, мы сможем отправиться туда, куда ты только пожелаешь. Но только и я с тобой!

В ее глазах блеснули слезы.

— Мы и вправду можем это сделать?

— Уверяю тебя, ничто и никто нас не остановит. Я люблю тебя, милая, и никому не отдам.

Их губы соединились.

Он поцеловал ее нежно, словно подтверждая слова клятвы.

Она ответила, и в тот же миг огонек, что вспыхнул прошлой ночью, полыхнул с новой силой, объял их и разгорелся пожаром. Селеста прижалась к графу, он притянул ее к себе, и их тела словно стали единым целым.

— Обожаю тебя, — хрипло прошептал граф. — Обожаю.

И Селеста поняла, что с этими словами он преподносит ей свое сердце и душу.

«И я тебя тоже», — хотела сказать она, но слова почему-то застряли в горле.

А потом были только восторг и сокрушительная сила любви, устоять перед которой невозможно.

[1] Новый Южный Уэльс — старейшая британская колония в Австралии, куда долгое время отправляли английских каторжников.

[2] Убежище священника — потайное помещение в церкви или замке, где во времена преследования католиков укрывались католические священники, а во времена преследования протестантов (при королеве Марии I Тюдор) — протестантские.

[3] Имеется в виду Мария Фицгерберт, вдова-католичка, возлюбленная принца Уэльского, ставшего впоследствии королем Георгом IV. Принц тайно обвенчался с ней в 1785 г., за десять лет до своей женитьбы на Каролине Брауншвейгской.

[4] Королевский павильон в Брайтоне был построен для принца-регента, будущего Георга IV, и до середины XIX в. оставался приморской резиденцией королей Великобритании.

[5] Мой дорогой (фр.).

[6] Вот как (фр.).

[7] Он великолепен! Спасибо! Спасибо, милый (фр.).

[8] Очень грустная (фр.).

[9] Я тебя не видела (фр.).

[10] Джордж Ромни написал серию портретов и картин на мифологические и исторические темы, моделью для которых послужила прекрасная Эмма, будущая леди Гамильтон и возлюбленная адмирала Горацио Нельсона, которую художник считал своей музой.

[11] Баронами Пяти портов назывались свободные и полноправные жители городов конфедерации Пяти портов, в которую входили Гастингс, Дувр, Сэндвич, Ромни и Хайт, до создания постоянного флота предоставлявшие короне суда и людей и имевшие особый статус и привилегии. На коронации бароны, представлявшие Пять портов в парламенте, держали над монархом балдахин.

[12] Наследственный титул обер-церемониймейстера принадлежал герцогам Норфолкским, многие из которых были католиками, и до 1824 г. в этом случае в коронации принимал участие протестант — заместитель обер-церемониймейстера.

[13] Обладатель наследственного титула королевского поборника должен был во время коронации вступать в поединок с тем, кто оспорил бы право короля или королевы на престол.

[14] Кокни — рабочий люд, обитающий в восточной части Лондона, со своей самобытной культурой и характерным говором.

[15] Почтовая карета, дилижанс (фр.).

[16] Особое разрешение на венчание без предварительного оглашения, в неустановленное время и в неустановленном месте выдавалось канцелярией архиепископа Кентерберийского.

Content

Барбара Картленд
Тень греха

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая