Одинокие думы

Томас Мертон

Благодарности

Переводчик и редактор благодарны канонику Дональду Олчину за дружескую и духовную поддержку начинания, связанного с переводом книг Томаса Мертона на русский язык, и за первый грант;

монсеньору Уильяму Шеннону за грант, позволивший закончить перевод;

Ирине Языковой, Надежде Волковой за чтение рукописи и полезные советы;

Полу Пёрсону и Филиппу Буббайеру за помощь в понимании трудных мест;

архимандриту Виктору (Мамонтову) и его прихожанам за молитвы и интерес к личности и наследию Томаса Мертона.

Предисловие к русскому изданию

Томас Мертон, несомненно, счел бы за честь быть изданным в России. Книгу «Одинокие думы» он написал в середине пятидесятых, а точнее между 1953 и 1954 годами, спустя всего несколько лет после выхода имевшей небывалый успех «Семиярусной горы», его автобиографии. Мертону тогда много писали восторженные почитатели его творчества, но известность отнюдь не радовала монаха, искавшего уединения, безмолвия и удаления от мира. «Одинокие думы», сборник коротких духовных размышлений, был сразу же принят американскими читателями и спустя недолгое время переведен на китайский, французский, немецкий, итальянский, японский, польский, португальский и испанский языки.

«Одинокие думы» Мертон писал на подъеме, впервые испытав на собственном опыте, что такое настоящее уединение. Ценители его творчества до сих пор сравнивают эту книгу с Pens¶es* Блеза Паскаля. В 1951 году Мертон был назначен наставником молодых монахов, готовившихся к рукоположению. Он тогда много работал над беседами по монашеской духовности, истории Ордена, осуществлял пастырскую опеку монахов и писал для издателей.

«Одинокие думы» появились на свет в маленьком деревянном скиту, расположенном на одном из лесистых холмов неподалеку от Гефсиманского монастыря. Свое временное пристанище Мертон называл скитом Св. Анны. Обычно он уходил туда днем для молитвы и размышления; и там же делал наброски, которые потом были собраны в книгу. Один из таких набросков стал духовной классикой. Это - молитва, обращенная к Господу, Которого Мертон обрел в своем уединении:

Господи Боже мой, я не знаю, куда иду. Я не вижу перед собой дороги и не знаю толком, куда она приведет. Не знаю я и самого себя, - ведь я только думаю, что творю Твою волю, и может оказаться, что это совсем не так. Но я верю, что Тебе угодно само стремление угодить Тебе. Надеюсь, что сохраню его во всяком деле и не отступлю. Знаю, что если я устою, Ты проведешь меня верным путем, хотя сам я не буду знать, как я шел. Буду верить Тебе и тогда, когда мне покажется, что я пропал и брошен в тени смертной. Не убоюсь, потому что Ты всегда со мной и никогда не оставишь меня на погибель.

Эта молитва, я думаю, выражает самую суть веры Мертона, его доверие Богу и преданность Божией воле. Вот уже много лет ее вручают паломникам и гостям, приезжающим в наш монастырь. Перепечатывали ее и переводили бесчисленное множество раз.

Собранные в этой книге заметки Мертон сначала назвал «Тридцать семь медитаций». Их главная тема - человек и сообщество людей. Мертон настаивал на том, что человеку для обретения полноты бытия надо уметь быть наедине с самим собой. Поэтому его размышления касаются и общества в целом, и, в особенности, судьбы христианства.

Мертон обладал великим даром писать, обращаясь прямо к сердцам людей - христиане ли они, иудеи или мусульмане. Он умел говорить и находить общий язык даже с тибетскими буддистами. Незадолго до своей гибели в Бангкоке 10 декабря 1968 года Мертон, на севере Индии, в Дарамсале, трижды подолгу беседовал с Далай-ламой. Позднее тот говорил, что Мертон первым показал ему всю красоту и глубину христианства.

В предисловии к японскому изданию «Одиноких дум» Мертон писал: «В моей книге нет ничего, чего бы уже не сказали (и сказали гораздо лучше) шумящие на ветру сосны. Эти строки - всего лишь эхо тишины и мира, которые почти осязаемы, когда дождь льет на окрестные холмы и леса».

Я надеюсь, что сказанное в этой книге затронет нечто глубоко сокрытое в тех, кто будет ее читать. Томас Мертон этого хотел. Он хотел, чтобы люди, несмотря на свою занятость, находили время для безмолвия и созерцания, для уединенного предстояния Богу - неважно где, в монастыре или на торжище.

28 февраля 2002 г.

Аббатство Девы Марии Гефсиманской, Луисвилль, штат Кентукки, США

Брат Патрик Харт, OCSO*

Предисловие редактора, или благодарность блудного сына

Недавно завершился очень тяжелый век. Мы, люди, творили много зла и, соответственно, много страдали, кто - от своих грехов, а кто - главным образом, от чужих, причем число жертв приобрело невиданные масштабы. Может быть, это столетие больше других связано с тем, что говорит пророк Исайя о служителе Ягве. Библеист Анна Великанова высказала предположение, что, исходя из этого опыта, придется расширить понятие мученичества, включив в число «свидетелей» невинные жертвы.

Те, кто долго жил в ХХ веке и доверялся Богу, поистине ощущали, как Он страдает из-за того, что происходит с Его детьми, и как нуждается в соработниках. Иногда кажется, что святых было гораздо больше, чем в другие времена, но этого мы знать не можем. Однако можем заметить, что у невольных соработников и у соработников добровольных отчетливо подчеркнуто евангельское свойство - умаление, тоже вольное и невольное. Именно оно объединяет таких непохожих людей, как Папа Иоанн XXIII и Томас Мертон.

Непохожи они во всём, что важно для мира: глава Католической Церкви - и простой монах; ангельский старец - и странный, безвременно умерший человек; чистейший простец из крестьянской семьи - и выходец из богемы, прошедший малопривлекательный путь не то хулигана, не то представителя «золотой молодежи». Однако «добрый Папа» сразу узнал своего, прочитав книгу молодого трапписта, и так умилился, что послал ему столу, в которой был интронизирован. Общее у них настолько просто, что о нем и говорить бы не стоило, если бы оно не было таким редким, особенно - в прошедшем веке.

Честертон говорит, что святой - противоядие против того греха, который преобладал в его дни. ХХ век, еще больше прежних, помешался на гордыне, от жалкого самоутверждения до «демонических твердынь». Оба великих соработника Бога, жившие в этом столетии, были исключительно смиренны, и в этой книге смирение Мертона выражено яснее всего.

Казалось бы, сколько раз это сказано и просто показано в притче притч - о блудном сыне, но первородный грех залепляет нам уши. Проповедники знают, как непрестанно приходится спорить «на две стороны» - и с апологетами самоутверждения, которых так поддерживают психологи, и с апологетами отчаяния. Собственно говоря, это скорее две фазы, чем разные стороны. Цепочка примерно идет так: «Ну, я человек хороший» - «Ой, вроде бы нет!» - «Ну, тогда на свете сплошной ужас».

И Иоанн XXIII, и Мертон смиренно признавали свое ничтожество и благодарили Бога за незаслуженную безмерную любовь. Перед нами - книга, свидетельствующая об этом. Как обычно, кто-то найдет в ней «радость узнавания», кто-то - набор приевшихся - да и сомнительных - трюизмов. Но, к нашему счастью, всегда есть и третьи, для которых это - новость, Благая весть, дающая мир и свободу.

Н. Трауберг

Москва, 14 марта 2003

Одинокие думы

От автора

Мои размышления, быть может, порадуют благосклонного читателя, который хоть что-то нашел для себя в моих книгах «Семена созерцания» и «Человек - не остров». Вся ценность моих трудов, если у меня вообще получилось что-нибудь стoящее, в том, что, в известном смысле, я писал для себя и своих единомышленников. Прежде всего это касается второй части, которую я назвал «Любовь к уединению». Тот, кто знаком с поразительным «Миром тишины» Макса Пикара, поймет, как повлиял на автора этот швейцарский мыслитель.

Предисловие

Собранные в этой книге заметки появились в 1953- 1954 годах, когда автор - по милости Божией и благорасположению настоятеля - мог чаще бывать и молиться в уединении. Это объясняет, как возникло название, но ничуть не означает, что получилась автобиография. Здесь нет ничего личного, частного, как нет и рассказов о каких-то духовных приключениях. У автора, собственно, их и не было, а если бы и были, он не доверил бы их бумаге. Перед вами всего лишь его раздумья о созерцательной жизни.

Здесь, конечно, нужна оговорка. Вполне может оказаться, что столь важное для автора совсем не важно для людей, далеких от монашеского призвания. В этом смысле книга получилась вполне личной. В ней есть и обобщения, и наблюдения en passant*, иногда почти банальные. Эзотерического в ней нет ничего. И все же тому, кто писал эти строки и ведет не вполне обычную жизнь, дороги его размышления об одиноком предстоянии Богу, безмолвной беседе с Ним, о том, как, пребывая наедине с собой, мы бываем связаны друг с другом. Добавлю в скобках, что для ордена, к которому автор принадлежит, его образ жизни - совсем не идеал; в сущности, это - идеал отшельнический*.

С тех пор как появились эти заметки, в жизни их автора, разумеется, многое переменилось, и некогда высказанное им дало со временем самые неожиданные всходы.

В век тирании, когда человек обесценен и унижен, должны быть услышаны все, кто здраво судит о его внутренней свободе и праве быть наедине с самим собой. Бездуховная цивилизация губит человека, оглушая его своим грохотом, и нельзя допустить, чтобы она заглушила голоса ее неутомимых разоблачителей: христианских святых, восточных мудрецов, подобных Лао-цзы и мастерам Дзен; мыслителей, подобных Торо, Мартину Буберу и Максу Пикару. Легко говорить, что человек - «общественное животное». Это очевидно. И все же никто не вправе превращать его в винтик безликого механизма - светского или религиозного.

Общество, в сущности, жизнеспособно лишь до тех пор, пока не посягает на одиночество своих членов. Оно и зовется «обществом» только потому, что сложено не из масс или безликих единиц, а из личностей. Личность же немыслима без свободы и ответственности, а они, в свою очередь - без внутреннего одиночества, целостности, чувства собственной реальности, способности отдать себя обществу или отказать ему в этом даре.

Растворяясь в безликой, движимой слепыми инстинктами толпе, человек теряет свою человечность, целостность; он не может ни любить, ни владеть собой. Если люди не знают внутреннего одиночества, то их соединяет уже не любовь, а наглая и жестокая власть. Эта власть отнимает принадлежащую им по праву свободу, и всё общество разлагается, пораженное ненавистью и раболепием.

Ненависть, этот тяжкий духовный недуг, изнутри разъедает наш падкий до наживы мир. Никакой технический прогресс от нее не излечит. Поэтому истинное исцеление всегда было и будет духовным. Но как сказать о Боге и любви тем, кто не слышит? Евангельской вести внимают сердцем, а сердце, не возделанное безмолвием и одиночеством, остается глухим.

Иными словами, вера немыслима без свободы, без умения владеть собой и без свободного принятия благодати. Человек не поверит, пока его ум и сердце работают, как автомат, пока сам он растворен в толпе таких же, как он, бездушных и безликих существ, лишенных права быть собой.

Словом, сказанное в этой книге касается не только монахов, но и каждого из нас, нашего общего будущего и, конечно же, будущего нашей веры.

Часть 1

Грани духовной жизни

I

Духовную жизнь, как и всё живое, хранит и питает то истинно сущее, что есть вокруг и выше нас. Пребывание в мире иллюзий поистине губит ее. Тот, кто питается призрачным бытием, обречен на голодную смерть; и нет горше участи, чем принять эту напрасную гибель за плодоносную, жертвенную «смерть», ведущую в жизнь.

Смерть, ведущая в жизнь, - это не бегство от истинного бытия, а всецелая преданность ему, самопожертвование. Ее начало - в отречении от мнимого бытия, которое мы сами творим, глядя на мир сквозь призму эгоистических желаний. Но прежде, чем мы поймем, что мир, особенно материальный, полон иллюзий, мы должны ясно увидеть, что он реален. Материальное «призрачно» только в сравнении с высшей реальностью духовного. Отречение от тварного начинается с того, что мы пытаемся разглядеть, каково оно само по себе, и отходим в сторону. Только отстранившись от тварного, обретя перспективу, мы дойдем до реального, действительного, истинного в нем. Нельзя разглядеть то, что сжимаешь в объятиях. Отпустив тварное на свободу, мы по-настоящему его оценим и ощутим в нем Божие присутствие. Так мы ступим на пролегающий во мраке путь созерцания. В конце этого пути мы обретем тварное таким, каково оно в Боге*.

Отцы-пустынники думали, что пустыня потому так дорога Богу, что ее совершенно не ценят люди. Она пуста, и ее нельзя опустошить еще больше. Она ничем не привлекает и не сулит наживы. Избранный народ скитался по ней сорок лет, водимый Богом. Если бы евреи шли прямо, то попали бы в землю обетованную всего через несколько месяцев. Но Бог задумал иное. Он хотел, чтобы люди полюбили Его в пустыне, а потом вспоминали свои скитания, как прекрасное время, прожитое с Ним наедине.

Пустыня - как и горы, и море - сотворена для того, чтобы оставаться собой, а не для того, чтобы ее преображали. Поэтому и обитают в ней те, кто хочет быть самим собой, или, попросту говоря, одинокие, нищие, полагающиеся только на Бога; те, кто не возводит великих замыслов между собой и Творцом.

Так, по крайней мере, должно быть. Но есть и другая сторона. Во-первых, пустыня - это страна безумия, а во-вторых - прибежище дьявола, изгнанного в «пески Верхнего Египта» скитаться по «безводным местам»*. Жажда сводит с ума; да и сам дьявол обезумел от жажды. Заточив себя в собственном величии, он потерял его и теперь жаждет вернуть потерянное.

Уходя в пустыню, чтобы оставаться самим собой, надо быть настороже. Там нередко становятся слугами того, кто обитает в бесплодном раю пустоты и ненависти, и сходят с ума.

Взглянем на сегодняшнюю пустыню. Чем она стала? Колыбелью для нового и страшного творения; полигоном для силы, с помощью которой человек хочет «рас-творить» то, что Бог благословил. Пустыня добилась своего: Бог человеку больше не нужен. В век, когда техника творит чудеса, люди полагаются только на себя. Забыв о Творце, они возводят в пустыне невиданные доселе защищенные поселения, где ставят свои опыты и предаются пороку. Но эти вырастающие в мгновение ока помпезные города не похожи на Град Божий, сходящий с небес, дабы просветить землю явлением мира. Не похожи они и на Вавилонскую башню, воздвигнутую некогда в пустыне Сеннаар, высотою до небес, чтобы сделать себе имя (ср. Быт 11, 4). Они - перекосившая лик земли мерзкая ухмылка дьявола. В них всё секретно и брат шпионит за братом; сквозь них - как кровь по венам - текут деньги; их утроба чревата новейшим и гибельным оружием.

Можно ли, глядя на эти города, не стремиться очистить свое сердце? Люди со своими деньгами и машинами бегут в пустыню, оседают в ней, польстившись на власть и богатство. Они не противостоят дьяволу, как Христос, а верят его посулам, поклоняясь бесовской мудрости. Теперь повсюду пустыня. Повсюду и одиночество, где нужно бы плакать о своих грехах, вести брань с врагом, очищать сердце, исполняясь Божией благодати.

Пустыня - также прибежище отчаяния, а оно тоже повсюду. Но не станем думать, что внутреннее одиночество - то же, что поражение. Молчаливо признавая себя побежденными, мы ни от чего себя не спасем, ведь отчаяние - бездонная пропасть. Если мы сдадимся на его милость и постараемся об этом забыть, оно поглотит нас.

Итак, наша пустыня - глядеть отчаянию в лицо, но не уступать; попирать его крестным упованием; неустанно вести с ним брань. Без страха вступая в бой, мы увидим рядом с собой Христа; сложив оружие, мы так Христа и не найдем.

II

Природные свойства не предопределяют людей ни к святости, ни к пороку. Независимо от характера, одни идут к спасению, другие - на погибель. Научимся же смотреть на свою натуру, как на дар Божий, на талант, который умножают до тех пор, пока не вернется Царь*. Трудный у нас характер или легкий - не так уж важно. Правильно распорядившись тем, что имеем, всё подчинив добрым устремлениям, мы во многом превзойдем тех, кто служит своим задаткам, а не заставляет их служить себе.

Святой Фома Аквинский писал, что человек добр, если его радует добро, и зол, если его радует зло; человек добродетелен, если счастлив, когда живет праведно, и порочен, если услаждается грехом (Summa Theologiae, I-II, q. 34, a. 4). То, что мы любим, говорит о том, каковы мы.

Человек познается по своей кончине. Но и то, с чего он начал, говорит о многом. Если хотите знать, каков человек сейчас, посмотрите, сколько он прошел от начала и близок ли к цели. Нельзя ведь считать закоренелым грешником того, кто не любит самого греха и грешит по немощи.

Человек праведный от Бога исходит и к Нему возвращается. Бог дарует ему бытие и наделяет талантами. Взрослея, человек начинает выбирать. Конечно, на него влияют и врожденные склонности, и опыт первых лет жизни, и окружающие его люди, и события в мире, и среда. Но несмотря ни на что, он свободен.

Но свобода - это не нравственная пустота и не презрение к закону. Ни обстоятельства, ни склонности или даже страсти не отменяют ее, а лишь ставят пределы свободным проявлениям воли, придают нашей свободе конкретные очертания.

Конечно, вспыльчивый разгневается скорее, чем человек спокойного нрава. Но пока он в своем уме, он может обуздать свой порыв. Вспыльчивость - лишь черта характера; ее направляют к добру или злу, следуя расположению воли. Если человек хочет зла, то и нрав его станет орудием тьмы на погибель ближним и его душе. Если же он хочет добра, то нрав его поможет противостоять злу в себе и быть опорой тем, кто преткнулся. Мы сами решаем, чего нам хотеть - добра или зла.

Чувства иногда восстают против разума, но нелепо думать, что им вообще нет места в духовной жизни. Христианство - не стоицизм; крест Христов не разрушает человека, а освящает его целиком. Христианскую отрешенность от мира не надо путать с бесчувствием. Сколько подвижников так и не достигли святости, потому что умертвили свою человечность, не дав ей - действием благодати - свободно раскрыться во всей ее полноте.

Святой - человек совершенный, храм Святого Духа*. Он воспроизводит по-своему хоть какую-то долю совершенства, внутреннего строя и мира, присущих Человеку-Христу, Чья душа, ипостасно единая со Словом Божиим, без противоречий сочетала в себе и чистое Боговидение, и простые, глубокие человеческие чувства - любовь, жалость, печаль, радость, скорбь, негодование, изумление, тревогу, страх, утешение, мир.

Став бесчувственными, мы изменим своему предназначению и не полюбим Бога как люди. Если мы охладеем к ближнему, то и Бог не полюбит нас так, как хотел - Сердцем Человека, Иисуса, Бога и Сына Божьего, Помазанника, Христа.

Поэтому вести аскетическую жизнь надо с величайшей осторожностью, с первых же шагов дорожа своими задатками, натурой, чувством - всем, что составляет нашу человечность. Из всего этого слагается личность, а тем самым и святость, ведь свят тот, кого любовь Божия привела к полноте личного бытия и тем уподобила Творцу.

Обуздывая свои чувства, мы даем им вызреть. Жалость к себе губительна, поэтому аскеза не щадит чувств, а если щадит, то не приносит плода. По-настоящему отрекаясь от себя, мы страдаем, нуждаясь порой в самом необходимом.

Нам и должно пострадать. Усмиряя чувства, воображение, ум, волю, мы делаем их богаче и чище. Излишество притупляет восприятие, а воздержание с избытком возвращает ему силу и природную живость. Воздержание просвещает совесть и разум, помогает ясно мыслить и здраво судить, укрепляет волю; оно воспитывает и возвышает чувства. Не потому ли так бездарно порой религиозное искусство и пресно благочестивое чтиво, так сентиментальна молитва и тускла духовная жизнь, что за ними не стоят самоотречение и подвиг?

Некоторые люди в порыве героического отчаяния уходят в пустыню, где их чувств ничто не питает. Они надеются найти там Бога, но нередко терпят поражение, - ведь когда умирают чувства, умирает и всё человеческое. Из пустыни надо выходить такими, какими вышли из нее Иисус и Иоанн Предтеча, чьи чувства были глубоки, не падки на ложные посулы, испытаны в искушениях, сильны, чисты, благородны.

III

Духовная жизнь - это не работа ума, не мысль и, конечно же, не ощущение, когда «чувствуют», «переживают» что-нибудь «духовное», будто бы приходящее от Бога.

И все-таки ни мысль, ни чувство нельзя изгнать из духовной жизни. Ей нужно и то, и другое, ведь она не замкнута где-то в «высшем» души, где нет места ни уму, ни воображению, ни телу. В противном случае, немногие смогли бы жить духовно, да и жизнью это не назовешь. Если уж жить, то в полную меру - и телом, и душой, и умом, и чувством, и духом. Бог же, действуя в нас по нашей вере и любви, всё в нас возвысит и преобразит.

Молитвенно размышляя, бесполезно просто «думать», а еще бесполезнее - увязать в словах, перебирая в уме затасканные обороты.

Рассудочность губительна, потому что подменяет жизнь мыслью, а поступки - идеями. Но человек - не бесплотное существо, и ему не дано действовать одним лишь умом. Он призван проживать то, что думает. Того, что он еще не пережил, он толком и не знает. Действуя, мы делаем знание частью самих себя, вступаем в реальность, стоящую за представлениями.

Быть «разумным животным» вовсе не значит «думать как человек, а поступать как зверь». И думать, и жить надо по-человечески. Разумное и животное начала - условные понятия. Незачем делать вид, что они существуют отдельно, как самодостаточные реальности. Человек един. Он - и тело, и душа. Не живя как единое целое, он попросту умирает.

Жизнь не сводима к мысли. Да и мысль существует не сама по себе - ее рождает и движет независимое от нас бытие. Только неустанно согласуя мысль с жизнью, а жизнь - с мыслью, мы будем обновляться, переживая новое в старом и старое в новом. Жизнь всегда нова.

IV

Слово «самопреодоление» может звучать очень неприятно, потому что нередко означает не преодоление себя, а преодоление чего-то собственными силами. Речь идет о нашей собственной победе. Над чем же? Над чем угодно, только не над нами.

По-настоящему преодолевают себя не своей силой, а содействием Святого Духа. Победить себя - значит отречься от себя.

Но сначала надо стать самим собой. Нельзя отдать то, чего не имеешь.

Точнее говоря, надо, овладев собой, отказаться от своей воли и вверить ее Христу, чтобы Он победил там, где мы бессильны.

Мы не овладеем собой, пока хоть немного не поверим в себя и не будем уповать на победу. Если мы не познаем ее вкуса, наша надежда умрет, не дав плода. Надо знать победу и любить ее больше, чем поражение.

Некоторые стремятся к какой-то отвлеченной праведности, которая им совершенно неведома. Усилия их тщетны. Предпочитая пороку праведность, они не сумеют отличить ее от противоположного порока.

Каждый из нас интуитивно тянется к добру и уклоняется от зла. Но если мы не постигли на опыте, что значит быть добрым, наша интуиция будет нас то и дело подводить (сколько хороших людей потеряло веру в добродетель, с отвращением глядя на мнимую праведность святош! Грешники иногда очень чутки к фальши и всегда точно знают, каким должен быть праведник. Когда же они видят, что «достоинства» праведных слабее и скучнее порока, то, решив, что достоинства и вовсе бессмысленны, продолжают грешить, хотя им самим от этого тошно).

Как же быть, если мы еще очень далеки от праведности? Как на опыте познать ее? Благодать Божия, данная нам через Христа, нашего Господа, рождает в нас стремление, содержащее в себе начатки искомого опыта. Сам Христос побуждает нас «любить» праведность, которой в нас еще нет.

Благодать, эта милосердная любовь, содержит в себе все добродетели, только они пребывают в ней тайно и неявно, подобно тому как ветви и листья дуба тайно пребывают в жёлуде. Жёлудь словно предвкушает, что такое быть дубом. Так и мы предвкушаем полноту христианской праведности, когда получаем благодать*.

Благодать сеет в нас семена, которым мы - с Божией помощью - даем пустить в нас корни и прорасти. В конце концов мы видим, что это и есть действующий в нас Христос.

Не будем забывать радость, которую мы испытываем, сделав добро, не станем и любоваться собой. Запомним, что добродетель не просто доступна и ценна: она легче, радостнее, плодотворнее, чем порок.

Ложное смирение не должно лишать нас удовлетворения от победы. Это удовлетворение принадлежит нам по праву. В духовной жизни, особенно вначале, оно просто необходимо.

Не стану скрывать: со временем мы остаемся один на один с изъянами, выправить которые уже не в силах. Тогда мы смиренно ведем борьбу с, казалось бы, непобедимым противником, не имея никакого удовлетворения от побед. Да мы и не хотим тех наград и утешений, которые некогда имели, - ведь мы ищем добра не ради воздаяния, а ради него самого. Но прежде чем отказаться от удовлетворения, его надо узнать. В начале пути оно необходимо. Трудясь над собой, будем стремиться к нему, не озираясь с опаской.

V

Лень и трусость - злейшие враги духовной жизни. Когда же они рядятся в одежды «благоразумия», опаснее их нет ничего на свете. Маскарад этот тем более пагубен, что благоразумие относят к высшим духовным добродетелям. Не оно ли, в самом деле, учит нас, как отличить человека рассудительного от труса? Если глаз твой будет чист ... если свет, который в тебе, есть тьма...**

Благоразумие говорит нам, чего Бог хочет от нас, а чего - нет. Тем самым оно побуждает нас быть чуткими к внушениям благодати, учит покоряться воле Божией, как бы та ни проявлялась.

Лень и трусость ставят достигнутое благополучие выше любви Божией. Они не верят Богу, и будущее страшит их своей неопределенностью.

Благоразумие не дает растратить себя понапрасну, а для трусости напрасна всякая трата. Благоразумие подскажет, какое усилие тщетно, а какое - необходимо.

Лень бежит от любого риска, благоразумие - только от бессмысленного. Благоразумие заставляет идти на риск по вере и благодати. Когда Иисус говорил, что Царство Небесное берется силою*, Он имел в виду, что ради него надо рисковать.

Более того, следуя за Христом, мы рано или поздно всё поставим на карту, чтобы всё приобрести. Ставя на невидимое, мы рискнем всем видимым, осязаемым. Мы ведь знаем, что рисковать стоит, поскольку нет ничего ненадежнее этого преходящего мира. Проходит образ мира сего (1 Кор 7, 31).

Только мужество приводит к истинной простоте. Трусость держит в плену двоедушия, заставляя метаться между миром и Богом. В этих метаниях нет веры, а есть только сомнения. Мы ни в чем не уверены, потому что не вверяем себя невидимому Богу. В этих метаниях нет и надежды. Мы боимся потерять видимую опору, хотя и понимаем, что она когда-нибудь рухнет. Наконец, эти метания лишают нас истинной молитвы, потому что мешают нам по-настоящему просить. Когда же мы просим, мы сомневаемся, что нас услышат, и, пока молимся, втайне готовим себе ответ по своему человеческому разумению (ср. Иак 1, 5-8).

Стоит ли вообще тревожить Бога, если мы так мало доверяем Ему, что и во время молитвы слушаем не Его, а себя?

VI

Вне любви Христовой нет духовной жизни. Мы духовны только потому, что Христос нас любит. Его полное любви Святое Сердце восхотело, чтобы мы жили Его Духом, Который исходит от Отца через Слово и Который есть любовь Иисуса к Отцу. Поэтому суть духовной жизни - в том, чтобы принять дар Святого Духа, Его любовь.

Когда мы знаем, как велика любовь Христова, мы не боимся приходить к Нему во всей своей нищете, слабости, духовной скудости и немощи. Когда мы понимаем истинную природу Его любви, мы предпочитаем быть нищими и беспомощными и не стыдимся своего бедственного положения. Страдание идет нам на пользу, если мы не ищем ничего, кроме милости. Беспомощность доставляет нам радость, если мы действительно верим, что сила Божия в немощи совершается*.

Тот, кто ценит свою нищету, глядя на нее в свете бесконечной любви Божией, имеет духовное разумение и действительно понимает, как Бог любит нас.

Возлюбим свою нищету, как любит ее Христос. Она Ему дорога. Он умер на Кресте, чтобы принести ее к Отцу и обогатить нас Своей неиссякаемой любовью.

Возлюбим и нищету других так же, как ее любит Христос. Посмотрим на ближних Его сострадательным взором. Но как сострадать другим, если не хочешь, чтобы помиловали тебя самого и простили тебе твои грехи?

Мы не научимся прощать, пока не испытаем, что значит быть прощенными. Поэтому будем рады, если наши братья не помнят зла. Прощая, мы поступаем друг с другом так же, как Христос поступает с нами; мы даем торжествовать в нас Его любви.

VII

Христианин живет вне себя**. Он живет во Христе, верой в Искупление, любовью к Искупителю, умершему за нас из любви к нам. Но более всего он живет надеждой на жизнь будущего века.

Надежда - тайное основание истинного аскетизма. Она не верит человеческим оценкам и стремлениям, не приемлет мира в его привычном обличье, и не потому, что человек или мир - зло, а потому, что мы плохо обращаемся с тем, что в нем есть доброго.

Надежда - источник радости. В ней мы принимаем мир таким, каков он во Христе, то есть полным обетований. Благость мира напоминает, что Бог благ и потому верен Себе. Он обещал нам новую землю и новое небо***, воскресение и жизнь во Христе.

Если подвижник не ждет обещанного Богом, то его подвиг - не вполне христианский.

Твой Крест, Господи, - мое единственное упование. Твое смирение, Твои страдания и смерть освободили меня от несбыточных надежд. Ты убил в Себе тщету этой жизни и, восстав из мертвых, даровал мне вечность.

Могу ли я желать богатства, если Ты был нищ? Могу ли искать мирской славы и власти, если дети тех, кто превозносил ложных пророков и побивал камнями истинных, отвергли Тебя, пригвоздив к Кресту? Могу ли я лелеять в своем сердце надежду, которая меня же и пожирает - несбыточную надежду на полное счастье в этой жизни? Я ведь знаю, что за ней стоит отчаяние.

Буду уповать на то, чего не видел глаз, и не стану ждать видимого воздаяния. Буду уповать на то, что не приходило на сердце человеку, и не стану доверять собственному сердцу. Буду уповать на то, чего не касался человек, и не стану полагаться на то, что держу в руках. Смерть их разожмет, и несбыточная надежда растает.

Буду полагаться на Твою милость, а не на себя. Буду уповать на Твою любовь, а не на свою силу, телесную крепость или одаренность.

Если я доверюсь Тебе, всё станет мне силой, крепостью и опорой, всё поведет на Небо. Если же нет, всё обернется погибелью.

VIII

Наши падения - расплата за главный грех, грех неведения, иначе говоря - за неблагодарность. Ведь и язычники, говорит апостол Павел (Рим 1, 21), как будто «знавшие» Бога, не знали Его, потому что не благодарили за то, что им было открыто. Они не познали Его, потому что не радовались Его любви. Не любящий Бога не знает Его - ведь Он есть любовь. «Deus caritas est».

Мы познаём Бога тем совершеннее, чем больше Его благодарим. Благодаря Бога, мы открываем для себя, что Он - любовь.

Евхаристия, жертва хвалы и благодарения - это пылающая печь Богопознания. Здесь Христос, возблагодарив Отца, отдает всего Себя, чтобы прославился Отец и прощены были наши грехи. Если мы не «знаем» Его в этой жертвенной самоотдаче, какая нам от нее польза? «Боговедение более, нежели всесожжения» (ср. Ос 6, 6). Если мы неблагодарны, если вместе с Христом не прославляем Отца, то мы Христа и не знаем.

Беспристрастности, чего-то среднего между благодарением и холодностью, просто нет на свете. Неблагодарный ропщет по любому поводу, а кто не любит, тот ненавидит. В духовной жизни нельзя удержаться на грани между любовью и ненавистью. Напускная беспристрастность отвратительна, потому что за ней стоит ненависть, рядящаяся в любовь.

Равнодушие делает сердце «не горячим и не холодным»*. Оно не любит открыто и не ненавидит; оно отвергает Бога и Его волю, но на всякий случай - дабы не уронить себя в глазах окружающих - притворяется, будто любит. Равнодушие быстро настигает того, кто не привык благодарить Бога за Его милости. Тот же, кто искренне откликается на щедрость Божию и дорожит тем, что получил, не может быть равнодушным. Благодарность никогда не уживется с лицемерием. Она делает нас искренними, иначе она - не настоящая.

Благодарность - это нечто большее, чем упражнение ума или словесная формула. Невозможно принять к сведению, что Бог то-то и то-то для нас сделал, а потом между делом выразить Ему признательность.

Благодарность видит Любовь Божию во всём, что дал Бог, а Он дал нам всё. Каждый наш вздох - дар Его любви, каждое мгновение бытия - плод Его нескончаемой милости. Поэтому благодарность ничего не принимает как должное, но всегда чутка, всегда ждет чуда и прославляет Бога за Его щедрость. Всё дело в том, что она не понаслышке, а опытно знает, как благ Господь**.

IX

Что значит сознавать и переживать собственную «ничтожность»?

Я ничего не добьюсь, если брезгливо отвернусь от своих заблуждений, грехов и ошибок, будто бы их и не было и будто бы я сам был когда-то не собой, а кем-то иным. Отмахиваясь от себя, я останусь слеп. Напускное смирение говорит: «Я - ничто», подразумевая под этим: «Жаль, что я - вот такой!».

Видя, как мы ущербны и как беспомощны, мы часто отрекаемся от себя, но не находим покоя. Если же мы полюбим собственную ничтожность, то по-настоящему познаем ее. Полюбим мы ее, если поймем, что она - благо. Но сначала ее надо просто принять.

Сознание собственной беззащитности приходит по дару свыше. Оно рождает смирение, которое любит свою нравственную и бытийную беспомощность перед Богом, дорожит ею превыше всего.

Любя свою ничтожность, не надо отрекаться ни от того, кто мы есть, ни от того, что есть в нас или у нас. Надо понять и принять, что она - наша; что она - наше благо. Благо по сути, потому что исходит от Бога. Благо и по открывающейся нам ущербности - ведь наша беспомощность, наше нравственное и духовное убожество привлекает к нам Божию милость.

Мы полюбим свою ничтожность, полюбив в себе всё, уподобившись самолюбивому гордецу. Только мотивы наши будут совершенно иными.

Мы ведь должны любить себя*.

Гордец так и делает, полагая, что сам по себе достоин любви, уважения, почета - словно Бог и люди обязаны его любить. Он мнит себя достойнейшим из людей и ждет только любви и почестей.

Смиренный тоже любит себя, тоже ищет любви и уважения, но не потому, что заслужил их, а потому, что не заслужил. Он ищет Божией милости, молит о любви и помощи, уповая на великодушие ближних. Видя, что у него ничего нет и нужда обступает его со всех сторон, он дерзновенно просит и благодарно принимает, когда ему дают.

Гордец любит свои иллюзии и свою самодостаточность. Нищий духом любит саму свою ущербность. Гордец ищет почестей за то, чего нет ни у кого. Смиренный просит поделиться тем, что есть у всех, кроме него. А больше всего он хочет, чтобы его до краев наполнили Божия любовь и Божия милость.

X

Духовная жизнь - прежде всего жизнь.

Ее не изучают и не познают, ею живут. Когда ей подрубают корни, она увядает, как и всё живое. Духовную жизнь нельзя вырвать из области человеческого и пересадить в сферу ангельского, потому что благодать привита самому нашему естеству и Святой Дух освящает всего человека. Мы живем по духу лишь тогда, когда стремимся к Богу как люди. Поэтому, если мы хотим стать духовными, мы должны оставаться людьми. Тех, кому мало богословских выкладок, убедит сама Тайна Воплощения. Не для того ли Христос стал человеком, чтобы спасти людей, мистически соединив их с Богом в Своей совершенной человеческой природе? Христос жил так, как и все в Его время, чтобы освятить повседневную жизнь на все времена. Если мы хотим быть духовными, начнем просто жить. Перестанем бояться своих обязанностей и дел, неизбежно отвлекающих нас, но доставшихся нам по воле Божией. Приняв реальность такой, как она есть, мы погрузимся в животворную Божию волю и премудрость, которая обступает нас со всех сторон.

Сначала же убедимся, что мы ведаем, что творим. Здесь нам поможет только вера. Только она вразумит нас, чтобы мы искали волю Божию в повседневной жизни. Без веры мы не сделаем верного шага. Не став зрячими, мы не сможем стяжать благодатной решимости и мира. Если и самые просвещенные то и дело претыкаются и падают, то остающиеся в духовной тьме даже не понимают, что пали.

Только неустанно обновляя веру, мы спасемся от закоснелости духа. Капитан, заведший судно в туман, напряженно вглядывается во тьму и ловит идущие от других судов звуки. Так и мы достигнем чаемой пристани, если будем настороже. Первое, что нужно в духовной жизни - это бодрствование и внимание. Надо внимать движениям духа, тайным чутьем откликаясь на едва различимые знаки, идущие из глубин души, согретой благодатью.

Бодрствовать помогает, среди прочего, молитвенное размышление. Ничуть не удивительно, что именно оно наводит сон и скуку на многих ревнителей духовного совершенства. Созерцательная молитва - упорный труд, и натиском ее не возьмешь. Тут нужны нескончаемые мужество и стойкость. Тот, кто не хочет терпеливо трудиться, закончит компромиссом. А компромиссом, как правило, называют поражение.

Молитвенно размышляя, мы думаем. Но одних мыслей и рассуждений недостаточно, как недостаточно «переживаний» и привычных «ритуалов».

Тут думают не одним умом и говорят не одними устами, а в известном смысле - всем своим существом. Молитва - не просто словесная формула или сердечный порыв, но молчаливое, внимательное, благоговейное предстояние Богу, в которое вовлечены и тело, и ум, и дух, одним словом - всё наше «я».

Такая молитва доступна только тем, кто пережил своего рода внутренний переворот. Я имею в виду не порыв, а прорыв - прорыв из повседневности, внутреннее освобождение от поглощенности делами и заботами. Это дается нелегко, поэтому так мало тех, кто всерьез молится. Одним недостает решимости, другие сбиваются с пути, не имея ни наставника, ни собственного опыта. Они бередят сами себя, а потом приходят в смятение, силясь успокоиться. В конце концов они теряют надежду, смиряясь с поражением, и, как могут, коротают время, то и дело впадая в полузабытье, которое принимают за созерцание.

Хороший духовник знает, как тонка грань между духовной праздностью и робкими ростками неосознанного еще бездеятельного созерцания. О нем, правда, так много сейчас говорят, что лентяям сподручно думать, будто они «молятся, ничего не делая».

Не бывает молитвы, когда «ничего не делают и ничего не происходит». Зато вполне можно молиться, ничего не воспринимая, ничего не чувствуя и ни о чем не думая.

Во внутренней молитве, как бы она ни была проста, всё наше «я» обращено к Богу. Пока это не произошло - благодаря ли нашим усилиям или по действию Святого Духа, - мы не вступим в пределы «созерцания» и должны будем искать Бога, не покладая рук.

Пытаясь же узреть Бога, не повернувшись к Нему целиком, мы в конце концов узрим самих себя или, чего доброго, провалимся в коварный и бездонный мрак собственного разума. А это не тот мрак, в котором можно безопасно почить от своих трудов.

Того, кто слишком зависит от чувств и воображения, тоже ждет неудача. Его унесет поток образов, и он останется со своим доморощенным религиозным опытом, так и не повернувшись к Богу.

Только глубокая, искренняя, простая вера поможет нам обратить, повернуть наше «я» к Богу. Эту веру питает надежда, знающая, что общение с Богом возможно, и любовь, превыше всего жаждущая творить Его волю.

Иногда наша молитва - всего лишь безуспешная борьба: мы хотим повернуться к Богу, но не можем. Мы всей своей верой устремляемся Ему навстречу, но многое из того, над чем мы не властны, сводит наши усилия на нет. Тогда остаются только вера и расположение воли. Если мы и в самом деле открыто и честно стремились к Богу, но не могли совладать с собой, наш труд непременно зачтется. Бог по Своей милости примет его, как настоящую молитву, а внутренняя беспомощность, которая побуждает нас увереннее и полнее полагаться на милость Божию, будет знаком того, что мы действительно продвинулись в духовной жизни.

Если я, по благодати Божией, могу всего себя повернуть к Богу и, отложив всякое попечение, беседовать с Ним и поклоняться Ему, то не потому, что постоянно имею в уме Его образ или ощущаю Его присутствие. Ни воображение, ни чувство, ни сосредоточенная мысль мне не помогут. Божие присутствие несказанно и неопределимо. Однако оно реально и узнаваемо. В нем я молитвенно предстою Богу, познаю Того, Кем сам познан. В нем я внимаю Тому, Кто внемлет мне, и люблю Того, Кто любит меня. Пребывая всецело в себе, в полноте своих личных качеств, я приобщаюсь к Тому, Кто бесконечен в Своем Бытии, Инаковости и Самостоянии. Мы не разглядываем друг друга; мое «я» просто предстоит Божьему «Я». Благоговейно внимая Богу всем естеством, я познаю Того, в Ком тайно пребывает всё тварное. «Зрение», которым я вижу Бога, рождается из последних глубин свободы и смирения, из глубин духа, а открывает эту способность видеть молитвенное размышление.

XI

Вскормленным Таинствами и воспитанным молитвой и учением Церкви остается только найти в ней место, уготованное им Богом. Нашедшие свое место живут и молятся очень просто.

К ним приходит понимание того, что такое духовная жизнь, - ведь не в том она, чтобы делать одно доброе дело, а не другое; жить тут, а не там; молиться так, а не иначе. И не в том, чтобы в душе рождались какие-то особые переживания. Духовная жизнь начинается тогда, когда замолкает наше естество и мы с сокрушением припадаем к Богу, сознавая, что Он - всё, а мы - ничто; что Он - Центр, к которому тяготеет всё тварное и в котором сходятся все наши усилия; что в Нем источник жизни и силы; что в Его руке и жизнь, и смерть; что наш путь ведом Ему от начала, вписан в Его премудрый, милосердный Промысел; что нелепо жить своим умом, так, словно Бога нет; что наши планы и притязания на духовность тщетны, если исходят не от Него и не в Нем завершаются; что в конечном счете важно только одно - Его слава.

Мы разрушаем свою молитвенную жизнь, когда постоянно следим за молитвой, ища от нее умиротворения, которое касается нашей души, а совсем не духа. В созерцательной молитве надо искать только Бога, и пока Он не явит Себя Сам, мы не найдем Его. Но в то же время Бог и не вдохновил бы нас на поиск, если бы мы уже Его не нашли.

Чем охотнее мы принимаем свою нищету, тем ближе мы к Богу. Смиряясь, мы ничего уже не ждем от самих себя, но надеемся всё получить от Бога.

Нищета - это дверь к свободе. Нищ не тот, кто изнывает от тревоги и безысходности, а тот, кто больше не надеется на себя и ничего в себе не защищает. Нищий знает, что его не за что любить. Поэтому он «выходит из себя» и успокаивается в Том, в Ком его единственное упование.

В духовной жизни рано или поздно наступает момент, когда мы находим Бога в себе. По любви к нам Он являет Себя, дарит Свое присутствие, вселяется в нас. Всякое даяние Божие благо*, но если мы положимся на даяние, а не на Бога, оно перестанет быть благим. То же и с Его присутствием.

Со временем, когда мы будем готовы к большему, Бог захочет укрепить нашу веру. Он отступит от нас, и мы перестанем ощущать Его близость. Тогда мы тщетно будем искать Его в том или ином движении души, высматривая в себе следы Его посещений. Нам придется выйти из себя и пойти вверх, чтобы найти Его вне и выше себя. Туда нас поведет вера, не ждущая утешений, и надежда, как угли тлеющая под пеплом нашей нищеты. Нас поведет и смиренное милосердие, и служение ближним. Бог же, призрев на нашу простоту, привлечет нас к Себе, когда Сам пожелает.

Зачем сознавать свою немощь, если не умоляешь Бога, чтобы Он уделил тебе от Своей силы? Чего стоит наша нищета, если мы не ждем Его милости? Плохо, когда мы самодовольно полагаемся на собственную праведность, но еще хуже, когда мы цепенеем в бездействии, видя свои грехи и немощь. Немощь и нищета должны быть нам дороги. Они - почва, в которую Бог роняет семена желания. Как бы мы ни были греховны, жалки, нищи, наше твердое намерение любить Бога - это и знак Его присутствия, и залог нашего спасения.

XII

Если хотите быть духовными, соберите свою жизнь в единое целое - ведь она либо вся духовна, либо не духовна вообще. Никто не может служить двум господам**. Ваши цели лепят вашу жизнь. Ваши желания творят вас по своему образу и подобию.

Если хотите жить целостно, сделайте целостными свои желания. Если хотите быть духовными, одухотворите их. Для этого пожелайте ничего не желать.

Жить в духе - значит жить для Бога, в Которого веришь, но Которого не видишь. Поэтому не будем хотеть ничего видимого. Стремясь обладать Тем, Кто непостижим, откажемся от всего постижимого. Стремясь успокоиться в Том, Кто превыше всего тварного, не будем искать покоя ни в чём тварном.

Отрекаясь от мира, мы его покоряем, поднимаемся над его сложностью, собираем в одно целое в простоте любви, которая всё в этом мире обретает в Боге.

Не это ли имел в виду Христос, когда говорил: кто хочет сохранить свою жизнь, тот ее потеряет, кто же потеряет свою жизнь ради Него, тот найдет ее*.

В книгах Иова (гл. 28) и Варуха (гл. 3) говорится, что премудрость Божия утаена и найти ее невозможно, но ее тем не менее находят, потому что она есть страх Господень**.

Монаху ни к чему искать премудрость вне своего призвания. На стороне он ничего не найдет, потому что его премудрость - это само его призвание, сама его жизнь в монастыре. Живя ею, а не ища, что бы еще к ней прибавить, он находит Бога. Премудрость - это Сам Бог, обитающий в нас, являющий нам Себя. Жизнь открывается нам, если мы ею действительно живем.

Монашество пронизано милостью Божией. Монах всё делает по воле Божией и во славу Божию; и Бог милует его, потому что только по дару Его милости мы способны творить Его волю чисто, ничего не выгадывая для себя. Бог дарует нам эту чистоту, чтобы мы, возрастая в любви к Нему, стяжали еще больший дар, еще большую милость. И чем больше мы вмещаем Его милости, тем усерднее трудимся во славу Его - ведь Бог прославляется только тем, что Сам дарует. Совершенную же славу воздают Ему те, в ком Его милость взрастила совершенную любовь. «Кому мало прощается, тот мало любит» (Лк 7, 47).

XIII

Самый нищий среди братии - не всегда тот, у кого меньше всего «вещей». Мера нищеты не в имуществе, а в отношении к нему, в отказе от собственной выгоды. Порой, ничем не владея, мы держимся за удовлетворение, которое получаем от доступного всем - пения в хоре, храмовой проповеди, чтения в трапезной, от своего досуга или времени ближних...

Самым нищим нередко бывает тот, кто готов услужить каждому. Каждый может его чем-то занять, а на себя он времени почти и не тратит.

Нищета касается и собственного мнения, «своего стиля», словом, всего, что нас выделяет, превозносит над другими, чем мы себя тешим, что считаем своим. «Нищета» не делает нас особенными. Экстравагантный человек - совсем не то, что нищий духом.

Если мы помогаем кому-то, жертвуя своим временем или имуществом, но при этом навязываем себя, делаем других чем-то себе обязанными, то находимся в зависимости от своей готовности служить другим, как от «вещи». Мы пускаем ее в оборот, чтобы «купить» ближних, чтобы присвоить их себе, сделав им одолжение.

Господи, кто из нас может говорить о нищете, не сгорая от стыда? Разве мы, давшие обет бедности, в самом деле нищи? Любим ли мы нищету? Да и думаем ли мы, почему ее надо любить?

Ты, Господи, пришел в этот мир как нищий среди нищих, потому что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в Царство Небесное*. Мы же вполне довольны тем, что даем обет бедности и, формально ничем не владея, получаем всё необходимое с благословения.

Это ли нищета? Может ли человек, потеряв работу, увязнув в долгах, видя, как чахнут его жена и дети, мучаясь от страха и гнева, просто попросить и мгновенно получить то, в чем так отчаянно нуждается? Пусть попробует. Мы же, имея столько лишнего, даже предосудительного, зовемся нищими, потому что имеем всё это с благословения!

Нищета - это нужда. Мы даем обет бедности, но у нас всё есть. Не хулим ли мы Бога Живого?

XIV

Читая, мы должны поклоняться Богу истины. Мы открываем свое сердце словам, говорящим о сотворенном бытии и о Бытии высшем, о Боге. Кроме того, мы смиренно благоговеем перед теми, через кого Он возвестил нам истину.

Чем больше мы выносим из книги, чем полнее откликаемся на сказанное в ней, не только умом, но всей своей внутренней сутью, чем глубже благодаря ей мы погружаемся в живительное размышление, молитву или даже созерцание, тем больше мы воздаем славу Богу.

Иногда книги говорят с нами, как Бог, иногда - как человек, а иногда досаждают, как городской шум. Те, что говорят, как Бог, дают свет и мир, наполняют тишиной; с ними никогда не расстаются. Те, что говорят, как человек, хочется послушать еще раз. Те же, что досаждают, как городской шум, завораживают нас, держат в плену, утомляют и ничего не дают - ни мира, ни утешения, ни того, что хотелось бы помнить.

Книга от Бога не развлекает, потому что говорит с властью. Книга от доброго человека согревает своим теплом; мы растем, находя в ней себя. Она учит познавать себя, присматриваясь к другим.

Но иногда книга погружает в толпу, приводит в отчаяние тягостной пустотой, дразнит огнями ночных улиц, будоражит душу призрачными надеждами.

Как ни значительна книга, как ни близка нам по духу, она никогда не заменит живого человека. Книга - только средство. Она приобщает нас к тем, кто сам был велик; кто был не просто одним из нас; кто носил в себе весь мир, а не только самого себя.

Ум питает не идея, не слово, а истина, но не отвлеченная, не рассудочная. Истина, которую ищут духовные люди, - это и полнота, и реальность, и существование, и сущность. Ее принимают и любят. Она побуждает молиться и делать добро. Духовные люди ищут не «чего-то», а конкретную личность, Лик, Того, Чья сущность - существование. Они ищут Бога.

Христос, Воплощенное Слово, есть Книга Жизни. В Нем мы читаем Бога.

XV

Смирение - не невроз, а добродетель.

Оно дает свободу для праведности, служения Богу, богопознания. Поэтому истинное смирение никогда не будет помехой ни настоящей праведности, ни полному самовыражению тех, кто живет по Божьей воле.

Смирение дает свободу делать настоящее добро, разбивая наши иллюзии и уводя от того, что нам только казалось добром.

Если же мы вялы, если мы бездействуем, идя наперекор здравому смыслу, то наше смирение - лишь маска для живущей в нас гордыни. Такое смирение лишает духовную жизнь ее корней и мешает нам предать себя Богу.

Господи, Ты учил нас любить смирение, но мы не научились. Мы полюбили его оболочку - такое смирение, которое выставляет нас в лучшем свете. Иногда мы оглядываемся на себя, и нам кажется, что, «упражняясь в смирении», мы и впрямь очень милы.

Будь мы смиренны, мы бы поняли, что это ложь!

Господи, научи меня смирению, которое изобличило бы во мне ложь и притворство и непрестанно влекло бы к истине. Я вижу, что всё во мне отравлено фальшью. Научи же меня, Господи, стать настоящим. Потому и трудно смирение, что оно всегда несовершенно. О, если бы можно было смириться до конца! Но Ты ведь, Господи, был смиренным, а наше смирение - в том, что мы горды, и, зная всё о смирении, изнемогаем под его бременем и так мало в нем преуспеваем.

Господи, как строг Ты в Своей милости! Ты и не можешь иначе. Милость Твоя должна быть строгой, ибо Истина Твоя непреложна. Мы тщимся стать настоящими, но чем больше трудимся, тем больше открываем притворства. Это ли милость, если Твой свет неумолимо низводит до отчаяния?

Но нет, Ты рождаешь во мне не отчаяние, а смирение. Истинное смирение в чем-то сродни отчаянию: отчаявшись в себе самом, я надеюсь только на Тебя.

Чего не вынесешь ради того, чтобы попасть в этот мрак!

XVI

Колокола напоминают нам о том, что только Бог благ и мы принадлежим Ему, а не миру. Для того они и звонят.

Они врываются в жизнь, изобличая ее суетность и напоминая, что в этом мире всё преходяще.

Они говорят о свободе, забытой за делами и сиюминутными хлопотами.

Они возвещают наше родство с Богом, пребывающим на небесах.

Они свидетельствуют о том, что мы - воистину Его храм, и зовут примириться с Ним в своем сердце.

О том же сказано и в евангельском отрывке о Марфе и Марии, который читают при освящении церковного колокола.

Колокола говорят: ваши дела не главное! Успокойтесь в Боге и радуйтесь, ибо мир сей - только прообраз, залог грядущего мира, а вечность обещана тем, кто не привязан к преходящему.

Мы веками вещаем с великих колоколен, говорят они. Мы обращались к святым, отцам вашим. Как и вас, мы звали их к святости. Какими же словами?

Мы не просто говорили: «Будьте хорошими, ходите в церковь», - или: «Соблюдайте заповеди». Мы говорили: «Христос воскрес! Христос воскрес! Идите сюда! Бог благ; спасение близко! Спастись нетрудно, ибо Господь нас любит!». Наша весть звучит для всех - для тех, кто пришел к Богу, и для тех, кто не пришел. Наша песнь совершенна, как совершен Отец наш Небесный. Как и Он, мы изливаем любовь на всех*.

XVII

Подобно Адаму, который дал имена животным, мы должны дать имена вещам, разделяющим с нами безмолвие. Но будем осторожны - мы можем потревожить их одиночество, как, впрочем, и свое собственное. Вещи обитают в тишине, и тишина обитает в них. Называя вещи, мы познаем их тишину, придаем ей форму. Тишина реальна в тех, кто хранит безмолвие. Она становится их сутью. Поэтому, давая им имя, мы даем его тишине. Это - акт благоговения.

Слова молитвы возносят всё сущее к Богу. Магические же заклинания унижают его безмолвие и святость. Они отрывают сущее от Бога, пытаются овладеть им. Магия попирает Божие молчание, рядясь под него. Она - зло, самозванно водворившееся на Божием престоле и предлагающее себя вместо Бога. Что же может подменить собой Того, Кто есть? Только то, чего нет; то, что «не есть». Но эта подмена лишь утверждает Сущее. Уберите «не», и получите просто «ЕСТЬ».

В молчании Божием мы побеждаем магию, разоблачаем то, чего нет; сознаем, что Тот, КТО ЕСТЬ, ближе к нам, чем это «не есть», норовящее встать между Ним и нами.

Бог присутствует там, где присутствую я. Если есть я, есть и Он. Зная, что я есть, погружаясь в себя, в неопределимое «есмь», я открываю свое самое глубокое «я». Оттуда, из этого центра, я приобщаюсь к бесконечному «Аз Есмь», к имени Вседержителя.

Познавая себя в безмолвии, я не копаюсь в себе, а проникаю в тайну неуловимого для слов и понятий истинного «я», своего лика. Тем самым я приобщаюсь к молчанию Бога, Его «Я».

Благодать Христова приобщает меня к «привитому слову» (insitum verbum**), живущему во мне Христу. Vivit in me Christus***. Это приобщение в любви дает знание, дает опыт - сокровенный, непостижимый, но несказанно достоверный.

«Зная» во мраке веры, просвещенной духовным ведением, что мы - дети Божии в Сыне Божием, мы постигаем великую тайну нашего пребывания в Боге и Его пребывания в нас. Сами не ведая как, мы проникаем в приводящую в трепет драгоценную истину, что Бог извел нас из Себя, из бездны Своего неисчерпаемого Бытия; что Он облек нас светом истины, очистил огнем любви, соединил силою Креста со Своим возлюбленным Сыном. «Сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему» (Быт 1, 26). «Из чрева прежде денницы подобно росе рождение Твое» (Пс 110, 3).

Великий Боже, Отец всего сущего, Твой неиссякаемый свет для меня - мрак, а беспредельность - пустота; Ты любишь меня в Себе и из Себя вызвал меня к жизни. Я - преходящее отражение Твоей вечной и неистощимой реальности. Если бы Ты не держал меня в Сердце Твоего возлюбленного Сына, я не познал бы Тебя, потерял бы Тебя во мраке, исчез в пустоте.

Отче, Тебя неведомого люблю, к Тебе невидимому припадаю; согрешил пред Тобою, но Тебе предаю себя, потому что Ты любишь во мне Своего возлюбленного Сына. Ты видишь и обнимаешь Его во мне, потому что Он стал во всём мне подобным - добровольно, из любви, возведшей Его на Крест ради меня.

Как Иаков в одеждах Исава, я прихожу к Тебе, облекшись в Иисуса Христа, в Его драгоценную Кровь. И Ты, Отче, пожелав быть незрячим, остаешься во мраке великой тайны - откровении Твоей любви. Ты простираешь над моей головой Свои руки, благословляя меня, как и Твоего единственного Сына. Ты восхотел видеть меня только в Нем. Для Тебя я реальнее, чем для себя, ведь мое греховное «я» - еще не я сам; не то, что Ты обо мне задумал, а то, что я задумал о себе. Ныне, Отче, я отрекаюсь от себя и прихожу к Тебе в «Я» Твоего Сына. Его Святое Сердце овладело мной и очистило меня от грехов. Он приводит меня к Тебе. Куда? В святилище Своего Сердца, которое - Твой чертог, Твой храм, то Небо, где Тебе поклоняются святые.

XVIII

Я должен позвать по имени Того, Кому поклоняюсь, с Кем вместе безмолвствую, ибо и Он произносит в Своем безмолвии мое имя. Он один знает меня таким, каким я знаю Его. В тот миг, когда Он позовет «Сын мой», я открываю, что Он - «мой Отец». Во мне это - действие, в Нем - Ипостась. Действие во мне - это движение во мне Его Лица, Его Духа, Его Любви. Двигаясь, Он увлекает за Собой и меня, и я оживаю; я пробуждаюсь, понимая, что «я есмь», и взываю: «Авва, Отче».

Но я не отец себе и не могу из пустоты молчания окликнуть себя: «Сыне». Я не могу ощутить близость Божию, разбудив самого себя. Обращаясь к себе, я слышу только мертвое эхо. Я не проснусь, пока меня не позовет из мрака Тот, в Ком мой свет. Из мертвых восставляет только имеющий в Себе Жизнь. Пока Он не зовет меня, я мертв и мое молчание - молчание смерти.

Но стоит Ему произнести мое имя, как мое молчание наполняется неиссякаемой жизнью. Я знаю, что я есмь, и мое открытое Отцу сердце вторит Ему эхом вечности.

Моя жизнь в том, чтобы слушать; Его - в том, чтобы говорить. Мое спасение - слышать и откликаться. Поэтому я должен жить в тишине. Мое спасение - в безмолвии. Моя душа и души других людей - вот угодная Богу жертва.

Душа посвящена Богу, если внимает Ему вся целиком. Поэтому мое безмолвие, освобождая меня от вещей этого мира, посвящает Богу и их, и мою собственную душу. Эта жертва угодна Богу. О, если бы я и других смог научить тому же безмолвию! Богопознание выше всесожжений*.

Внутреннее безмолвие недостижимо без милосердия и смирения.

Обыденные представления этого не вмещают. Вот почему все взыскующие святости кажутся такими странными. Подойдя к ним с привычной меркой, мы скоро поймем, что ошиблись. Святые - вне наших мерок и бывают только сами собой. Их любит Бог. Он один знает их тайну, слишком сокровенную, чтобы открыть ее кому-то еще. Люди же обычно не платят святым ни любовью, ни уважением.

Сколько бы мы ни узнавали о святых, прежде и превыше всего мы почитаем в них тайну целомудрия**, тайну жизни, сокрытой в Боге***.

XIX

«Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом всё для человека» (Екк 12, 13).

«Высоту неба и широту земли, и бездну и премудрость кто исследует?» (Сир 1, 3).

«Полнота премудрости - бояться Господа; она напояет их от плодов своих» (Сир 1, 16).

«Венец премудрости - страх Господень, произращающий мир и невредимое здравие» (Сир 1, 18).

«Сын мой! Если ты пожелаешь ее, то научишься, и если предашься ей душою твоею, то будешь ко всему способен» (Сир 6, 33).

Бог, приведший нас в бытие и вызвавший к жизни, обитает в глубинах нашей души. Но просто углубляясь в себя, мы еще не находим Бога.

Повелевая жить, Бог дает заповеди. Он хочет, чтобы мы жили не как придется, а правильно, в конечном счете - в Нем. Он хочет, чтобы мы были совершенны*.

О законе жизни говорит нам наша совесть, которую Бог поместил где-то глубоко внутри нас. Идя наперекор этому закону, а тем самым и воле Божией, человек по-настоящему и не живет. Свет совести - всё для человека. С ним он живет в Боге и Богом. Без этого света он поступает беззаконно, оскверняет себя, лжет себе и выставляет Бога лжецом. Грех извращает истину Божию и неотступно ведет к идолопоклонству.

Больная совесть - это ложный бог, который ничего не говорит, потому что он нем, и ничего не делает, потому что он бессилен. Это маска, сквозь которую мы сами себе прорекаем, лжепророчествуем. Сквозь нее мы говорим себе то, что хотим услышать, заменяем «истину Божию ложью» (Рим 1, 25).

Начало премудрости - страх Господень**.

Премудрость - это познание Истины в ее сокровенной сути. Это живое приобщение к Истине, доступное праведной душе. Премудрость знает Бога в нас и нас в Боге.

Приближает к ней страх солгать Богу и самому себе. Этот страх оттого, что мы уже солгали и повергли свою жизнь к ногам ложного бога.

Мы ведь и в самом деле лжецы, и нет никого, кто без греха. Мы все лгали Богу. «Бог верен, а всякий человек лжив» (Рим 3, 4).

Поэтому страх Господень, или начало премудрости - это признание, что «обман в правой руке моей» (Ис 44, 20).

«Если говорим, что не имеем греха, - обманываем самих себя, и истины нет в нас... Если говорим, что мы не согрешили, то представляем Его лживым, и слова Его нет в нас» (1 Ин 1, 8.10).

Иначе говоря, начало премудрости - в исповедании грехов. Покаяние привлекает к нам милость Божию и открывает нашу совесть для света Его истины, без которого мы обречены на грех. Через покаяние душа познает силу благодати, а воля начинает подчиняться разуму, просвещенному истиной.

Проблему жизни решает сама жизнь. Пока мы исследуем и рассуждаем, мы еще не живем, а наши рассуждения просто висят в воздухе. До цели доходит только тот, кто, упав, поднимается и идет снова.

Часть 2

ЛЮБОВЬ К УЕДИНЕНИЮ

I

Любить уединение - не значит искать его, перебираясь с место на место. Мы одиноки по сaмой своей сути, и другими не будем. Поняв это, мы перестанем держаться за внешнее и найдем то, что искали. Тогда уединение из желаемого станет действительным.

Наш новый опыт непременно породит в нас и новую, еще не утоленную - и едва ли утолимую - жажду «совершенного уединения». Поймем это правильно: внешнее совершенство недосягаемо, поэтому, проявив к нему чрезмерное рвение, мы потеряем и то малое, что имеем. Тоска и растерянность - неизменные спутники уединения, и с этим надо смириться. Уединение - не безумная гонка, а смиренное согласие, приобщающее нас к той беспредельной реальности, которой мы будто бы уже обладаем, но которая все еще остается лишь «возможностью», предметом надежды.

Только после смерти, поднявшись на небеса, отшельник ясно увидит, что возможное было явью, но он этого не знал, ибо в своем уединении жил чистой надеждой, чаял обладания Богом, и ничем иным.

II

Господи Боже мой, я не знаю, куда иду. Я не вижу перед собой дороги и не знаю толком, куда она приведет. Не знаю я и самого себя, - ведь я только думаю, что творю Твою волю, и может оказаться, что это совсем не так. Но я верю, что Тебе угодно само стремление угодить Тебе. Надеюсь, что сохраню его во всяком деле и не отступлю. Знаю, что если я устою, Ты проведешь меня верным путем, хотя сам я не буду знать, как я шел. Буду верить Тебе и тогда, когда мне покажется, что я пропал и брошен в тени смертной. Не убоюсь, потому что Ты всегда со мной и никогда не оставишь меня на погибель.

III

В наш век всё вырастает в «проблему». Мы живем в эпоху тревоги, на которую сами себя обрекли. Она не навязана нам извне. Мы сами порождаем ее, навязываем миру и друг другу.

Поэтому и святость в наш век - это переход от тревоги туда, где ее нет, а вернее - дарованное Богом умение оставаться безмятежным среди треволнений.

Макс Пикар, видимо, схватил здесь самую суть. «Надо уметь жить в безмолвии, - писал он, - которое так примиряет наши внутренние противоречия, что те перестают быть проблемой, хотя и не исчезают» («Мир тишины»).

Человеческая душа соткана из противоречий. Но когда мы копаемся в себе вместо того, чтобы пребывать в молчании, эти противоречия делаются неотступными и неразрешимыми. Мы стремимся разрешить их все, но это не наш путь. Нам надо жить с ними, устремляясь вверх, к тем ценностям, в сравнении с которыми все наши внутренние противоречия просто ничтожны.

В молчании - тайна святости. Святые черпают силу в тишине и надежде (ср. Ис 30, 15)*.

Пока уединение было проблемой, я его не находил. Когда же проблемы не стало, я понял, что нашел его и что всё это время оно было где-то рядом. Но одного внутреннего уединения недостаточно, поэтому проблема отчасти осталась. Я потратил много сил, чтобы войти в себя, но уединение должно быть полным, явным. Оно должно приобщать к чему-то большему, чем мир, к Самомy Бытию, в чьем глубоком покое обретаешь Бога.

Мы помещаем слова между нами и миром. Даже Бог стал отвлеченным понятием в никому не принадлежащем краю человеческой речи, которая больше не приобщает к реальности.

Живя уединенно и молчаливо, мы проходим за дымовую завесу слов, которая стоит между нами и миром, лицом к лицу встречаем обнаженную суть вещей. Мы видим, что пугавшая нас нагота больше не смущает и не страшит, потому что прикрыта приветливым, излучающим любовь безмолвием. Нам становится близко всё, что слова разлагали по полкам, брали под контроль и даже унижали, не умея вместить. Молчание учит познавать мир, почитая в нем то, что осквернено словами.

Живя уединенно и храня благоговение перед окружающим нас миром, мы рано или поздно подберем для него немного добрых слов, черпая их из тишины, этой матери Истины.

Слова стоят где-то на грани между молчанием вещей и молчанием души, между тишиной мира и тишиной Бога. Познав мир в его безмолвии, мы больше не доверяем речи, которая не вмещает сущего, а слова больше не отделяют нас ни от творения, ни от людей, ни от Бога, ни от нас самих.

Выраженная в слове истина оживает во внутренней тишине, делаясь тихим, приводящим в трепет присутствием Слова. А потом снова тонет в безмолвии, погружая нас в тишину Божественную.

Или иначе - когда речь отступает, как волна, Бог во всем Своем великолепии остается в нас, подобно выброшенной морем жемчужине.

IV

Тот, кто не думает больше, как жить, а просто живет, понимает, что нашел свое призвание. Бывает, что один не находит себе места, пока не уединится, а другой, уединившись, становится всё беспокойнее и забывает, что надо жить. Первый из них призван к уединению, а второй - нет. Когда мы не на своем месте, помыслы отравляют нам жизнь. Иногда же они заставляют нас так потворствовать себе, что мы уже не слышим ни разумных доводов, ни голоса совести.

Но вот мы вошли в полную меру своего призвания. Что тогда? Тогда всё будет - согласие, порядок, мир. Дела больше не мешают молитве, молитва - делам. Созерцание больше не особое «состояние», изымающее из привычного круга вещей, потому что Бог пронизывает Собой всё. И нет нужды объясняться ни перед кем, кроме Него.

V

Божественную тишину надо искать не только в себе, но и в ближнем. Найдется ли хоть один человек, чьи рожденные в Боге слова вторили бы Божественной тишине в наших душах? Если нет, то мы еще замкнуты сами в себе, и Богу в нас тесно. Мы вмещаем Его, только когда, не покладая рук ищем, взываем к Нему в ночном мраке, снова и снова наклоняясь над бездной. Если же мы возомним, будто Его тишина водворилась в нас навсегда, ухватимся за нее и перестанем искать, то наше молчание станет мертвым. Тишина, в которой Бога больше не ищут, ничего о Нем не расскажет. Тишина, в которой не замечают, как Бог уходит, предвещает беду: Он может покинуть ее навсегда. Бога находят только тогда, когда ищут, а если опускают руки, Он делается неуловим. Его слышат, только когда надеются услышать. Если же Ему не внимают, полагая, что надежды сбылись, Он перестает говорить и Его тишина становится мертвой. Как бы мы ни распаляли себя, нам не удастся вдохнуть в нее жизнь.

VI

Господи, не надмевалось сердце мое (Пс 130, 1).

Гордыня, как и смирение, ищет внутренней тишины. Только смирение хочет получить ее от Бога, а гордыня подменяет ее натянутой невозмутимостью. Божественная тишина - это неиссякаемая Жизнь, тишина же гордыни - молчание смерти.

Смирение ищет тишины не в пассивности, а в действии - размеренном, согласном со своей нищетой и беспомощностью перед Богом. Оно тянется к молитве и находит тишину за словами. А поскольку нам свойственно от слов переходить к молчанию, от молчания - к словам, то смирение во всяком деле молчаливо. Оно слушает даже тогда, когда само говорит. Говорит же оно так просто, кратко, скупо, что почти без усилий восходит к Божественной тишине. В сущности, оно вторит ей, как эхо, и стоит смирению заговорить, Божественная тишина уже с ним.

Гордыня не покидает своих пределов, потому что боится потерять то, что для себя отвоевала. Дела любви нарушают ее безмолвие. Смирение же - само для себя тишина. Оно не ставит себя ни во что, выходит за пределы себя ради Бога, слушает ближнего, говорит с ним, никогда не теряя ни мира, ни тишины. Во всяком деле оно молчаливо, невозмутимо. Самый труд для него - покой. In omnibus requiem quesivi*.

Тишину нарушает не речь, а стремление быть услышанным. Гордый навязывает тишину всем остальным, потому что хочет, чтобы слушали только его. Смиренный говорит для того, чтобы с ним самим заговорили. Он просит только милостыни, а попросив, слушает и ждет.

В конце своего земного пути мы должны будем сказать, для чего мы жили, и молчание поможет нам найти нужные слова. Услышав слово веры, мы принимаем Христа, а потом в молчаливой надежде совершаем свое спасение. Но рано или поздно мы должны будем исповедать Его открыто - сначала перед людьми, а потом и перед всеми обитателями земли и неба.

Растратив себя в празднословии, мы ничего не расслышим и никем не станем. В конце концов, когда от нас потребуется вся наша решимость, мы и вовсе лишимся языка, потому что без умолку говорили, не имея, что сказать.

Молчание спасло бы нас от немоты. Оно ведь не самоцель. Вся наша жизнь - размышление о последнем, единственно важном шаге. И хотя мы размышляем в молчании, иногда приходится говорить, чтобы помочь людям сделать свой выбор. Тогда мы говорим о Христе и наши слова учат людей новому для них молчанию, молчанию Воскресения. В нем мы возрождаемся, крепнем, и наконец говорим о том, что некогда слышали. Я веровал и потому говорил (Пс 115, 1).

VII

Когда молчание дарит мне свободу и я просто живу, а не примеряюсь к жизни, моя молитва становится совершенно иной. Меня ничто не отвлекает; моя жизнь и мое молчание делаются молитвой. Я погружен в тишину, которая рождает во мне молитву.

Нищета и молчание собирают нас воедино и заживляют душевные раны. Нас ничто не отвлекает, пока мы нищи, пусты и заняты только Богом. Нищета не дает «растащить нас на части» («раз-влечь»).

Если свет, который в тебе, - тьма...**

Но что, если я кажусь «нищим», а сам втайне жажду духовного богатства? Что, если я храню молчание, притворяясь пустым, а на самом деле обхаживаю Бога и жду, когда Он обогатит меня новым опытом? Тогда я начну искать особых состояний и мне будет мешать буквально всё. Я начну отгораживаться от мира, боясь, как бы он не растащил меня на части. Я буду мешать сам себе. В довершение к этим бедам моя молитва станет для меня главной помехой, потому что замкнется на мне самом, на моем внутреннем богатстве. Снедаемый любопытством, я вкусил от древа Познания и потерял себя и Бога. Я стал богат и одинок, и ничто не может утолить мой голод. Чего бы я ни коснулся, всё приводит меня в смятение.

Поэтому я ищу безмолвия, нищеты, одиночества, где всё, чего я касаюсь, становится молитвой, где молитва - это небо, птицы, гнущий деревья ветер. Ведь Бог есть всё во всём*.

Но прежде всего я должен по-настоящему обнищать. Я должен быть доволен тем, что дал Бог, - настоящая нищета ждет милости ото всех, но более всего - от Бога, а мнимая - хочет быть самодостаточной, как ангелы. Настоящая нищета получает и благодарит, оставляя себе только самое необходимое. Мнимая - делает вид, что не нуждается ни в чем, как будто бы ничего не просит, но стремится овладеть всем сразу и ровным счетом ни за что не благодарит.

VIII

Итак, если скажут вам: «Вот, Он в пустыне», - не выходите; «вот, Он в потаенных комнатах», - не верьте, ибо как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого (Мф 24, 26-27).

Христос внезапно придет в конце времен, и никто заранее не знает часа Его пришествия. Со Своими** же Он пребывает неотступно, но и они не знают заранее, когда именно Он их посетит. Где Он, там стараются быть и они. Как орлы, повинующиеся природному чутью, они собираются вокруг Христа, обретая Его на всякое время.

Невозможно сказать наверняка, когда и как Христос явит Себя в конце мира. Точно так же невозможно знать, когда и как Он откроется ищущей Его душе. Одни уходили в пустыню, но не нашли Его. Другие уединялись, надеясь быть только с Ним, но Он покидал их. Обладать Им все равно, что обладать молнией. Как молния, Он сверкает, где хочет.

Истинных созерцателей объединяет не пустыня и не одиночество, а умение быть там, где Христос. Но как они находят Христа? Особых приемов у них нет. Они находят Его по Его воле. Его Промысел вселяет в них благодать и так всё устраивает в их жизни, что они попадают именно туда, где могут быть с Ним. Но и тогда они не понимают, как это получилось и что же они, собственно, сделали.

Человек остается с Богом один на один, едва только по-настоящему этого захочет. И не важно, где он - в деревне, в монастыре, в лесу или в городе. Как молния сверкает от востока до запада и, освещая весь горизонт, ударяет, куда хочет, так и безграничная Божественная свобода просвещает человека, вспыхивая в недрах его души. Тогда он понимает, что, хотя он еще в пути, он уже прибыл туда, куда стремился; все еще странствуя во времени, он предвкушает вечность: ведь даруемая в земной жизни благодать - это залог жизни во славе.

IX

Гораздо лучше жить в Том, Кто беспределен, радуясь самой Его беспредельности, чем пытаться заключить Его в тесные пределы своего сердца. Бог бесконечно больше меня, и я не знал бы Его, если бы Он Сам не открылся мне. Смиряясь с этим, я пребуду в Его мире, войду в Его покой, и Он будет рядом со мной, во мне. Если же я стремлюсь познать Его, овладеть Им для себя, я иду наперекор и Ему, и самому себе. В конце концов Бог оставляет меня и я остаюсь один на один со своей тоской и тревогой.

Тишина внешне однообразна. Но когда действительно молишься, находишь в ней новую и новую глубину, приобщаешься к вечности, в которой всё всегда ново. Пребывая в настоящем, здесь и сейчас, мы стоим у порога бытия, в глубины которого Отец посылает свет, истину, премудрость, мир. Так Он отражается в наших душах, сотворенных по Его образу и подобию.

X

Где бы я ни был, везде Тебя, Господи, любят и славят. В этом - моя единственная отрада.

Стоящие кругом деревья действительно любят Тебя, несмотря на то, что Тебя не знают. Лилии и васильки всем своим видом показывают, что любят Тебя, хотя и не догадываются о Твоем присутствии. А темные облака неспешно плывут по небу, размышляя о Тебе. Они похожи на детей, которые, заигравшись, грезят, сами не зная о чем.

Но не окружающим меня существам, а мне дано знать Тебя, ощущать Твое присутствие. Твоя любовь живет и во мне, и в них. Но только я сознаю это и порой мне делается не по себе. О, милующая и приводящая в трепет любовь! Ты дал ее. Если бы Ты не любил меня, мое сердце так и осталось бы пусто. Я некогда согрешил пред Тобой, но Ты любишь меня больше, чем все эти безгрешные существа. Я хожу под небесами, и Ты глядишь на меня, не вспоминая моих беззаконий; но я о них не забыл.

Об одном прошу: чтобы, помня о них, я не страшился принять сердцем Твой дар, Любовь, которую Ты в меня вложил. Я приму его, потому что я мал и презрен. Приняв же, только крепче полюблю Тебя и прославлю Твою милость.

Я помню, что я грешник, но кем бы я ни был, буду любить Тебя. Я знаю, что любовь драгоценна, потому что она Твоя, а не моя. Она и Тебе дорога, потому что исходит от Твоего Сына и усыновляет меня Тебе.

XI

Тот, кто призван к уединению, всего себя вверяет безмолвию лесов, гор, моря или пустыни. Он пребывает в покое, пока встает солнце, наполняя тишину своим светом. Потом он молится, трудится до середины дня, отдыхает, а вечером, пока спускается ночь и безмолвие впитывает мрак и сияние звезд, снова в тишине предается созерцанию. Это истинное и редкое призвание. Немногие готовы стать частью тишины, пропитаться ею, дышать ею, вкушать ее, само свое существование сделать живой и чуткой тишиной.

Мученики так тверды в своей решимости, что готовы идти на смерть.

Отшельники так тверды в своей решимости, что готовы идти в пустыню, а это - то же, что смерть. В пустыне всё зыбко; кругом - опасность, лишения, страх. Там изо дня в день смотрят смерти в лицо. Поэтому отшельник - младший брат мученика. Сам Святой Дух рождает решимость, которая делает людей мучениками или отшельниками во Христе.

Мученичество - чрезвычайное и благодатное призвание. Таково же, в известном смысле, и призвание к одиночеству. Мучениками не делаются по человеческому расчету, но и в затвор не уходят по собственному разумению. Тяга к одиночеству бессильна, если не родится по дару свыше. То же, что свыше, обычно отменяет наши замыслы и стремления. Можно, конечно, заглянув в будущее и предузнав свое назначение, захотеть одиночества, но в конечном счете отшельника творит Бог, а не человек.

Призваны ли мы к общинной жизни или к жизни в затворе, мы должны строить на основании апостолов и пророков, на краеугольном камне, на Христе. Иными словами, покориться великому таинству Его действия в нас, дать в себе место силе, которая воздвигла Его из мертвых, призвала нас от концов земли, чтобы жить в Нем, привела к Отцу. К чему бы мы ни были призваны, мы должны быть свидетелями и служителями Милости Божией.

Христианин ищет одиночества не просто для того, чтобы иметь среду, оправу для особой, возвышенной духовности. И не для того, чтобы скорее достичь желаемого созерцания. Своим одиночеством он всего себя приносит в дар Богу, не получает, а отдает. Он отрекается от «мира» в его темной ипостаси, но никогда не отвергает христианской общины. Он просто уверен, что не очень хорош в том, что касается видимого, осязаемого, и хочет послужить общине в невидимом, в ее духовных хранилищах.

XII

Уединенная жизнь - это прежде всего жизнь в молитве.

Мы молимся не ради того, чтобы чем-то себя занять, а ради того, чтобы нас услышали. Мы не хотим слушать самих себя, а хотим, чтобы нас слышал Бог. Нам нужен не какой-то ответ, а ответ Бога.

Поэтому живущий в уединении непрестанно молится и внимает Богу, следит за чистотой молитвы, за тем, чтобы не ответить самому себе, прослушав ответ Божий. Он боится превратить молитву в самоцель и старается творить ее втайне, просто, ясно. О том, что молитва делает его «совершенным», он, к счастью, уже не помнит. Не помнит он и о самом себе, потому что живет только ожиданием Божьего ответа.

По-моему, сейчас это плохо понимают. Не забудем же, что молитвенная жизнь, как бы она потом ни сложилась, покоится на прошении.

Прошение вовсе не нарушает чистоты уединенной молитвы; оно оберегает и хранит эту чистоту. Живущий в уединении как никто другой сознает свою нищету перед Богом, нужду в Нем. А поскольку он прямо зависит от Бога во всем - и в материальном, и в духовном, - то вынужден всего просить. Его молитва - вопль нищего. Она никогда не станет ни уступкой заведенному порядку, ни небрежным жестом человека, которому от Бога, в сущности, ничего и не нужно.

Отшельник - человек молитвы. Сначала он познает Бога, видя, что его прошение никогда не остается без ответа. Позже - если Бог благоволит - он восходит к созерцанию.

Поэтому средоточие уединенной жизни - как, впрочем, и жизни всякого христианина - это благодарение.

С первого дня в уединении отшельник должен так расположить свое сердце, чтобы оно напиталось печалью и тоской по Богу. Тогда он станет, как Даниил, получивший весть от ангела: «Не бойся, Даниил; с первого дня, как ты расположил сердце твое, чтобы достигнуть разумения и смирить тебя пред Богом твоим, слова твои услышаны» (Дан 10, 12).

Что нужно для настоящей молитвы?

1. Твердая вера (Мф 21, 21; Иак 1, 6), которая покоится на решимости и «нераздвоенности» души.

2. Настойчивость и упование (Лк 11, 5-13).

XIII

Уединенная и молитвенная жизнь - это, я бы сказал, исполнение слов Христа: «Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего: ибо, что творит Он, то и Сын творит также. Ибо Отец любит Сына и показывает Ему все, что творит Сам» (Ин 5, 19-20а).

Живущий в уединении живет и действует по отношению ко Христу так же, как Христос жил и действовал по отношению к Отцу. «Слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную...» (Ин 5, 24). Отец привлекает нас ко Христу. «Всякий, слышавший от Отца и научившийся, приходит ко Мне» (Ин 6, 45). Внимать же Отцу лучше всего в уединении. Тогда и Иисус для нас - Хлеб Жизни. «Как послал Меня живой Отец, и Я живу Отцом, так и ядущий Меня жить будет Мною» (Ин 6, 57).

Отец для того и приводит людей в пустыню, чтобы они вкушали одну только духовную пищу - Христа. Ведь во Христе Отец отдает нам Себя, питает нас Своей неиссякаемой жизнью. Поэтому уединенная жизнь должна быть непрестанным приобщением к Богу и благодарением. Тогда мы верой проникаем в то, что совершается в глубинах Божиих, и теряем вкус ко всякой иной жизни, всякой иной духовной пище.

И еще я бы сказал, что приведенные мной строки из Писания исполняются в отверженности, о которой говорит псалмопевец: «Я же беден и нищ, но Господь печется о мне» (Пс 39, 18). В уединенной жизни всё зависит от милосердной любви Отца, поэтому сама эта жизнь - благодарение, непрестанный отклик на Его помощь, которая приходит на всякое время. Наверное, всякий, кто нашел истинное призвание, знает это из собственного опыта.

В уединении мы возлагаем свои заботы на Господа и утешаемся только приходящей от Него помощью. Что бы Господь ни сделал, мы радуемся; что бы ни дал - благодарим. Наша благодарность делает нас подобными Богу, потому что в ней - отражение Его милости.

Время от времени, отложив дела, мы остаемся одни. Некоторые уединяются навсегда. Временное уединение обычно ценят, сравнивая его еще с чем-то. Постоянное не сравнивают ни с чем.

Не надо уединяться для того, чтобы придать своей жизни застывшую форму, свести всё к какой-то холодной сосредоточенности на внутреннем опыте. Когда уединение чередуют с общением, оно становится отдушиной, временем покоя и собранности. Когда же уединение не временно, а постоянно, тогда совсем забывают и о собранности, и об умиротворении духа. Тогда просто выходят навстречу Бытию, безмолвию чередующихся дней, тихо и неустанно совершают свое спасение.

Бывает, что в уединении возвращаешься к тому, с чего некогда начинал. Тогда заново открываешь, как ценна и благотворна устная молитва, и видишь, что она радует больше, чем созерцание.

Высокое созерцание выпадает порой на долю киновита*, отшельник же довольствуется только молитвами «Отче наш» да «Радуйся, Мария» («Богородице, Дево»). Раз так, я выбираю одиночество, в котором могу, в простоте беседуя с Богом, быть с Ним всегда. Докучливая суета, изредка озаряемая пламенным вдохновением, не для меня.

Живущий в уединении вынужден делать то, что хочет, ведь ничего другого ему и не остается. Именно поэтому его путь часто считают опасным и даже сомнительным. Спастись, делая то, что хочешь, и в самом деле трудно. На это отваживается только тот, кто всегда стремится исполнить волю Божию и не хочет ничего иного; чьи ошибки Бог покрывает, милостиво принимая их как «Свою волю».

Многие сторонятся уединения, потому что хорошо знают, что их желания часто расходятся с Божией волей. Отшельник же должен набраться мужества и исполнить свое самое заветное желание - жить в уединении. Для этого ему нужны героическое смирение и героическая надежда - безумная надежда на то, что Бог защитит его от него самого; что Он любит его и принимает его выбор, как если бы Он сделал этот выбор Сам. Более того, эта надежда - знамение: если она есть, уединение - Божий выбор, а стремление к нему родилось по внушению свыше. Словом, отшельнику дана благодать угождать Богу, выбирая то или иное в смиряющей неопределенности вечного безмолвия, которое никогда не одобрит сделанного шага, но никогда и не укорит за него.

Уединяясь, я каждый раз ухожу в края, о которых никогда никому не рассказывал; туда, куда я никогда никого не звал; туда, где тишина рождает во мне жизнь, ведомую одному только Богу.

XIV

Лучше всего молиться, когда зеркало души не отражает ничего, кроме образа Невидимого Отца. Этот образ - Отчая Премудрость и слава, Его Слово, Verbum spirans amorem*.

Мы прославляем Отца в надежде, во мраке Его образа**, который не допускает к душе никакого иного подобия и побуждает жить чистым предстоянием и доверием Отцу. Только эта питаемая истинной верой жизнь согласна с нашим тaинственным достоинством детей Божиих во Христе.

Образы мешают.

Но совершенная любовь освободит душу от образов тварного мира и вознесет ее над желаниями.

Стремясь к такой свободе, не надо полагаться на собственные силы. Сразу все образы отогнать не удастся, поэтому заменим сначала злые на добрые, а потом откажемся и от них, ведь они порой только будоражат чувство и волю. В общении с природой это дается легче. Природа усмиряет чувства и воображение, раскрепощает душу, и та устремляется к Богу с верой.

Робкие ростки благодати не выносят ни малейшего принуждения. Находясь во власти неугасимого пыла, мы наносим ущерб собственному духу. Если же нам кажется, что от этого приходит мир, то мы в большой опасности. Впрочем, пока наш пыл беспокоит нас самих, он еще не так страшен.

Благодатный мир - это духовное равновесие, такое глубокое, что никакое принуждение его не нарушит. Его теряют, только впустив страсть в святилище своего сердца. Чувства же лишь поверхностно касаются души, и они неспособны потревожить ее глубин, объятых и хранимых благодатью.

Чем духовнее принуждение, чем меньше в нем чувства, тем оно опасней: действуя в глубинах воли и никак не проявляясь вовне, оно порабощает нас целиком. Так бывает с теми, кто грешит и не противится греху: грех кажется им не поработителем, а подателем мира.

Иногда принуждение исходит из горячего рвения, которое само по себе не греховно. Но завладев нами, оно преграждает путь благодати и ожесточает сердце. И вот мы уже одержимы страстью, хотя и мним, что служим Богу. Нет ничего страшнее, чем это, будто бы приходящее от Бога, ложное воодушевление.

Как часто, надеясь прославить Бога, мы строим дорогие нашему сердцу планы, и как часто за ними стоит неудержимая страсть! Свидетельством тому - возбуждение, в которое мы приходим. Но Бог мира не прославляется насильно.

Есть только один род рвения, с помощью которого овладевают Царством Небесным*. Это рвение низводит в душу глубокий мир, даже если кругом бушуют страсти. Оно - сама гармония; его рождает властное слово Того, Кто зовется Богом мира, Который говорит из Своего Святого жилища.

Ты, Святой, живешь среди славословий Израиля (Пс 21, 4).

XV

Как только мы действительно одни, мы с Богом.

Некоторые из нас живут для Бога, другие - с Богом. Но есть и те, которые живут в Боге.

Живущие для Бога обитают среди людей и трудятся, как принято в их окружении. Вся их жизнь в том, что они делают.

Живущие с Богом, как и первые, живут для Него, но не тем, что они делают, а тем, кто они перед Ним. В их простоте отражается Бог, а их нищета возвещает Его совершенную благость.

Живущие в Боге - ни с людьми, ни с самими собой. Менее всего они в том, что они делают, потому что всё в них совершает Сам Бог.

Сидя под одним и тем же деревом, я могу жить и для Бога, и с Ним, и в Нем.

Было бы мало, если бы я писал всё это для Бога.

Живущий с Богом всячески избегает многословия и сдерживает себя даже тогда, когда представляется случай поговорить о Нем.

Если же он находит людей в Боге, ему легко общаться одновременно и с людьми, и с Ним.

Уединенная жизнь, в сущности, очень проста. Если мы нашли Бога в простоте братского общения, мы тем ревностнее ищем Его - и тем быстрее находим - в высшей простоте уединения. Община бывает хорошей школой. Но если нам очень сложно среди людей (по нашей же вине), то в уединении всё станет еще сложнее.

Не бегите от людей. Сначала найдите Бога среди них. Когда же найдете, Он Сам поведет вас туда, куда вы так стремитесь.

Тот, кто не знает, как весома речь, не поймет, как драгоценно молчание, - ведь в молчании мы лицом к лицу встречаем реальность, которую выражаем словом. И если наша речь пуста, мы никогда не познаем реальности такой, какая она есть, то есть в ее молчании.

Слово в Евангелии:

1. В Иисусе исполняются слова пророков (Ин 12, 32), прежде всего - Моисея (Ин 5, 47). Его чудеса были «словом», которому не поверили. «Кто поверил слышанному от нас?» (Ис 53, 1). Слово Иисуса будет судить мир (Ин 12, 41; 15, 22).

2. Слова Иисуса - это слова Отца (Ин 12, 49; 17, 8).

3. Его слова освящают нас (Ин 15, 3).

4. В особенности те, которые сохраняют нас в Его любви (Ин 15, 10-12) и приводят к Отцу (Ин 17, 6-10).

Слово в книге Бытия (Быт 2, 19-20). Адам дает имена животным (Быт 2, 23); потом - жене (Быт 3, 20), нарекает ее «Евой».

Слова у апостола Павла. «Слово Христово да вселяется в вас обильно» (Кол 3, 16). Не потому ли недопустима ложь? О том же и в притче о сеятеле: «Семя есть слово Божие» (Лк 8, 11).

XVI

Мы находим Бога там, где запечатлен Его образ - в собственном сердце.

Но как найти свое сердце?

Наши поступки - его двери и окна. Поступая так, а не иначе, мы узнаём, кто мы на самом деле. Нам нужны и жизненный опыт, и опыт познания. Иначе мы не поймем и того, что существуем.

Бездействуя, мы не достигнем своих глубин.

Если же бездействует наш дух, мы непременно попадем в какое-то подобие мрака и мира, но это будут мрак и мир плоти.

Мы будем сознавать, что мы есть, но наше бытие будет лишь бытием плоти. И если мы уснем, убаюканные его мраком, если полюбим его сладость, то, очнувшись, будем делать лишь дела плоти.

Вряд ли стоит забредать в эти края. Свое сердце мы найдем, поступая по духу.

Когда мы действуем, движимые благодатью, наши действия не только наши, а еще и Божии. Поэтому, приглядевшись к их истокам, мы, быть может, ощутим присутствие Бога, ведь действуя в нас, Он открывает нам Самого Себя.

Вся жизнь порой уходит на то, чтобы верой и смирением одухотворить свои действия, усмирить свое естество любовью к ближнему.

«Выйти из себя» значит действовать в согласии с сокрытым в нас высшим началом. Это значит слушать не собственное естество, а Бога, Который обитает глубоко внутри нас, будучи бесконечно выше нас.

Рано или поздно наши труды дадут плод, и мы найдем покой вне себя, в Боге: где сокровище ваше, там будет и сердце ваше*. Тогда мы поймем, что цену наших духовных усилий (нашему сокровищу) определяет Бог; тогда наше сердце успокоится в источнике, из которого рождается всё доброе в нас. Своим сердцем мы владеем не сами в себе, а только в Том, от Кого оно берет свое начало.

Вера помогает мне найти свое сердце в Боге.

Но этот совершенный акт веры должен быть одновременно и совершенным актом смирения.

Свои самые сокровенные тайны Бог не доверит тому, кто готов их выдать. Он откроет этому человеку что-то иное, и тот поделится с другими, как может. Одни тайны Божии делаются достоянием многих, о других не говорят вообще. Мы вмещаем их лишь тогда, когда не возникает желания кому-то о них поведать.

Самая великая тайна - Сам Бог.

Он ждет, чтобы приобщить меня к Себе. Когда это случится, я не смогу ни пересказать этого другим, ни даже связно помыслить об этом в самом себе. Я стремлюсь к этому в безмолвии. Ради этого я оставил всё.

XVII

Благодарение - великий плод уединенной жизни. В молчании и надежде полагаясь на тайную милость Отца, Который на небесах, отшельник лучше других знает, как Он милостив.

Чем дольше я остаюсь один, тем отчетливее вижу, что мир хорош.

Для того чтобы преуспеть в уединенной жизни, я должен жалеть людей, видя в них доброе; я должен благоговеть перед творением, зная, что оно хорошо; я должен смиренно сознавать, что хороши и моя душа, и мое тело. Разве смогу я жить один, не видя повсюду благости Бога, моего Творца и Искупителя, Отца всякого блага?

Почему же во мне столько зла, и почему я так отвратителен сам себе? Бог зажег в моей душе свет, чтобы она была отражением Его благости и возвещала Его милость. Но я лишился этого света, потому что согрешил и дал власть безрассудству и тьме.

Должен ли я теперь изгонять из себя зло, ополчившись против собственной тьмы? Нет, не это определил мне Господь: я просто повернусь к Его свету.

От себя не убежишь, поэтому я буду искать себя - не того, в кого меня превратила моя глупость, а того, кого Бог сотворил Своей Премудростью и заново «перетворил» Своей неиссякаемой любовью. Его воля в том, чтобы мои душа и тело стали храмом Святого Духа; чтобы моя жизнь стала отражением Его любви и я обрел покой в Его мире. Тогда я поистине познaю Его, ибо Он будет во мне и я - в Нем.

XVIII

Для живущего в уединении псалмы - сад, а Писание - рай. Читать Писание для него больше не «занятие», которому он предается помимо прочего, не «упражнения» для ума, не «духовная жизнь», не «важная часть богослужения». Библия открывает ему свои тайны, потому что, смирившись и обнищав до крайности, он питается только ее плодами. Ученые, эстеты, просто благочестивые люди находят в ней приятное отдохновение и полезные мысли. Сокровенные же тайны Писание открывает тем, для кого оно хлеб насущный; кто обретает в нем Бога, оказавшись в крайней нужде; кто не может найти Его больше нигде или не знает, где еще искать.

Бог мой, в уединении я, наконец, понял Тебя. Ты хочешь, чтобы я любил Тебя своим сердцем, хотя оно всего лишь - сердце человека.

По Твоей великой милости я познал, что более всего Тебе угодно сердце покинутое, разбитое, несчастное, но любящее Тебя. Ты жалеешь его. Твое желание, Твоя отрада, Господи, быть рядом с теми, кто любит Тебя и взывает к Тебе, как к Отцу. Для Тебя нет большего «утешения» (если я могу сказать так), чем утешать Своих страждущих детей, тех, кто приходит к Тебе с пустыми руками, в нищете, в человеческой немощи, но с великим упованием на Твою милость.

Только в уединении я понял, что угоден Тебе, хотя не стал ни ангелом, ни богом; что Ты слышишь мой голос, хотя я и не очистил ум, не вознесся над чувствами и человеческим несовершенством.

Ты не ждешь, когда я стану велик, но пребываешь со мной, слышишь меня и отвечаешь. Моя нищета и моя человеческая сущность побудили Тебя сравняться со мной. Ты умалился до меня и живешь во мне Своей милосердной заботой.

Ты ждешь от меня не хвалы и чести, которую воздают Тебе светоносные ангелы, а любви и благодарения, которые исходят из сердца Твоего чада, сына жены, Твоего Сына.

Знаю, Отче, что Ты призвал меня жить наедине с Тобой. Я не был бы Твоим сыном, не будь я просто человеком, способным не только на любую ошибку, любое зло, но и на хрупкую, неловкую любовь к Тебе. Ты хочешь, чтобы мы любили Тебя своим сердцем, ведь Твой Сын любит Тебя Сердцем человека. Для того Он и воплотился, чтобы мое и Его сердце любили Тебя любовью, которую рождает в людях Святой Дух.

Если бы я не любил Тебя как человек, просто, смиренно оставаясь самим собой, я никогда не вкусил бы сладости Твоей милосердной отеческой любви, а смерть Твоего Сына была бы для меня напрасной.

Если бы я развоплотился, был бы упразднен Крест Христов - ведь Христос умер за людей, а не за ангелов.

Этому меня в моем уединении научили псалмы, которые наполнены простотой Давида и многих других, знавших и любивших Бога по-человечески. Они познали Его, Единого истинного Бога, пославшего Своего возлюбленного Сына в образе человеческом, чтобы люди, оставаясь людьми, могли любить Его Божественной любовью.

Вот тайна нашего призвания: не становясь ни богами, ни ангелами, претворить человеческую любовь в Божественную любовь к Богу и людям; сделать свои слезы слезами Бога, исторгаемыми Святым Духом из сердца Его воплотившегося Сына. Этот великий плод вызревает в уединении, питаемый псалмами.

Когда же он созреет, в нас не останется ни тщеславия, ни самодовольства, а наша любовь будет отражением чистой, кроткой, неприметной любви, которой Бог любит всех нас.

Вот истинный плод и истинная цель христианского уединения.

Об авторе и его книге

Разнообразные, порой самые невероятные, домыслы о Томасе Мертоне стали появляться еще при его жизни. Его книги читали многие, но никто из читателей, кроме близких друзей, не знал его лично и даже не видел его лица (орденские цензоры запретили Мертону помещать в книгах фотографии и подписывать их монашеским именем Людовик). Те, кто помнил Мертона по «Семиярусной горе», часто не верили, что книги, вышедшие спустя годы, написал тот же человек. Люди пребывали в неведении, и каждый рисовал образ автора по своему образу и подобию. Сам Мертон - незадолго до своей гибели - писал в предисловии к японскому изданию «Семиярусной горы»: «Говорят, будто я снял с себя монашеские обеты, вернулся в Нью-Йорк; уехал в Европу, в Южную Америку, Азию; ушел в затвор, женился, спился, умер... Я все еще в монастыре и не собираюсь бежать. У меня нет сомнений, что я - на своем месте». Еще один вымысел о Мертоне - будто бы он тайно принял посвящение в одной из восточных традиций, став этаким «двоеверцем». Всякий, кто всерьез знакомился с его наследием и жизнью, понимает, что это - полнейшая несуразица. Да, в последние годы жизни Мертон часто шокировал и орденское начальство, и наивных правоверных католиков; да, он всерьез интересовался нехристианскими духовными традициями и неплохо в них разбирался. Но на всё это у него были основания: он делал это из глубины сердца, до конца преданного Христу. «На свете есть три вещи, за которые я не устану благодарить Бога: дар веры в Христа, мое монашество и мое призвание писать и делиться своим опытом с другими», - писал Мертон[1].

Томас Мертон как автор мало известен в России. На русском языке были изданы только несколько его эссе о духовной жизни, несколько писем, в том числе Борису Пастернаку и доктору Судзуки. О нем самом русский читатель может узнать из его биографии «Живущий в премудрости», написанной лично знавшим Мертона православным писателем Джимом Форестом.

Мертон оставил после себя много книг, дневников и писем. Поразительно много, если учесть, сколько времени у него уходило на молитву и монашеские обязанности. Знаменитым его сделала вышедшая в 1947 году автобиография под названием «Семиярусная гора». Затем последовали ставшие духовной классикой сборники эссе о духовной жизни - «Семена созерцания», «Человек - не остров», «Одинокие думы», дневник «Знамение Ионы», сборники духовных стихов, жития святых, сборники статей «Спорные вопросы», «Догадки виновного наблюдателя», «Созерцание в деятельном мире», «Порыв в неизреченное» и многое другое. Уже после его гибели вышли несколько томов его дневников и писем.

Мертон много писал и до обращения ко Христу. Свой первый роман он начал писать еще в 12 лет. Он был талантлив и честолюбив, но издатели его не жаловали. «Как много издают плохих книг, - сетовал он, - почему же никто не издаст мою плохую книгу?» Погоня за славой изнурила его, и, поступая в монастырь, он готов был отречься от своего писательского призвания, как отрекся от годами разрушавших его тщеславия и стремления взять от жизни всё возможное.

Томас Мертон родился в 1915 году в семье художников. Отец его был из Австралии, мать - из Америки. К 15-ти годам Мертон осиротел. В 17 лет он, под влиянием раннехристианских храмов и икон Рима, горячо, но ненадолго обратился к Богу. Поступив через три года в кембриджский Клэр-колледж, он совершенно отошел от веры и, не оставляя, правда, учебы, стал погружаться на самое дно. По окончании курса в Кембридже Мертон уехал в Нью-Йорк к родителям матери. Там он примкнул было к коммунистам, но скоро в них разочаровался. Учился в Колумбийском университете; был изрядно начитан и защитил диссертацию об Уильяме Блейке. Какое-то время по приезде из Англии Мертон продолжал бурную жизнь, был душой студенческих вечеринок. Друзья даже советовали ему бросить науку и пойти в джаз-музыканты.

Господь в очередной раз позвал к Себе Мертона, когда ему было 24 года. На этот раз тихий голос Христа окончательно изменил его жизнь. 18 ноября 1939 года Мертон принял крещение в Католической Церкви. Большую роль в его обращении сыграли некоторые из его университетских преподавателей и книги Уильяма Блейка, Этьена Жильсона, Жака Маритена, Джерарда Мэнли Хопкинса. Мертон очень хотел стать священником и пытался поступить в Орден Францисканцев, но после исповеди за всю жизнь получил отказ.

Не без труда пережив крушение своих неофитских надежд и проработав какое-то время преподавателем и добровольцем основанного Екатериной Де-Гук-Дохерти «Домом дружбы» в Гарлеме, Мертон все-таки выбрал строгий и покаянный образ жизни. Он мечтал об Ордене камальдулов, живших колониями отшельников, но в Америке их не было, а перебраться в Европу, где разгоралась Вторая мировая война, было невозможно. В конце концов он выбрал аббатство Девы Марии Гефсиманской в Кентукки, принадлежавшее Ордену траппистов, или цистерцианцев строгого устава. Это был общежительный монастырь со средневековым укладом жизни. Его монахи строго постились и молчали большую часть года, объясняясь только знаками.

10 декабря 1941 года Мертон стал послушником. Он понимал, что приносит в жертву свои писательские амбиции, и был готов совсем отказаться от писательства. Раздав всё свое имущество (отнюдь не малое по тем временам), он стал нищим монахом и остался таковым до конца своих дней.

В монастыре Мертон почувствовал, что не может не писать, и первое время исповедовался духовнику в своей тяге к писательству как в искусительном помысле. Но духовник и настоятель неожиданно поддержали его и благословили писать.

Первые шесть лет монашества прошли на одном дыхании. Но потом общежительный устав стал тяготить Мертона, который стремился к большему уединению, чем то, которое имел в «Гефсимании». Период неопределенности и сомнений продлился восемь лет - с 1947 по 1955 год. Именно в это время появились на свет «Одинокие думы».

В трудное для Мертона время настоятель выхлопотал ему у орденского начальства разрешение на то, чтобы жить одному. В полной мере воспользоваться этим разрешением Мертон смог только в 1965 г., но в 1949 г. он мог проводить отведенное ему на писательство время в подвальчике, располагавшемся недалеко от настоятельской кельи. Там Мертон мог быть совершенно один. «Проблема ушла... В подвале так тихо... в окружающем меня безмолвии я погружаюсь в Божие присутствие и сам делаюсь безмолвен»[2], - писал он в дневнике.

1952 год был особенно тяжел. Мертон переживал упадок сил и был близок к отчаянию. Он чувствовал себя оказавшимся в духовном мраке, который, впрочем, оказался для него плодоносным[3]. «Я всё лучше понимаю, что единственно важное в жизни - это предстояние Богу и желание исполнить Его волю. Временами я не способен ни на то, ни на другое, да и вообще не способен ни на что. Впрочем, и в этой муке я предстою Богу, понимая, что я совершенно бессилен и ничего не знаю», - писал он[4]. Видя, какой внутренний кризис переживает монах его общины, настоятель благословил Мертона проводить в уединении больше времени, чем прежде. Это был уже 1953 год. Временным скитом суждено было стать заброшенному сараю, расположенному в лесу неподалеку от монастыря. Мертон мог быть там один до вечерней трапезы.

Свое временное лесное прибежище Мертон, с благословения настоятеля, назвал скитом Св. Анны. «Вот то, чего я так долго ждал, что искал всю свою жизнь... Я, наконец, понял, что значит найти свое место в структуре бытия», - писал Мертон в дневнике в феврале 1953 года[5]. Скит был очень маленьким, но в нем было тихо, а из его раскрытой двери открывался изумительный вид на уходящие за горизонт холмы и леса. Стены скита были черно-белыми, как и облачения монахов-цистерцианцев. Старый сарай стал символом единства. «Все страны мира едины под этим небом... Нет больше нужды куда-то ехать. В полумиле от меня - монастырь, окруженный холмами, манившими меня куда-то целых одиннадцать лет. Я знал, что пришел сюда навсегда, но до конца в это не верил. А холмы всё говорили мне о какой-то иной стороне. Тишина скита Св. Анны не манит на чужбину. Если мне позволят, я обоснуюсь именно здесь», - писал он[6]. Далее Мертон вспоминает, как одиннадцать лет назад он был облачен в цистерцианские одежды, и пишет, что скит Св. Анны и есть эти одежды. «Одиннадцать лет назад меня, сами того не зная, облачили в этот скит. Этот черно-белый домик - настоящее облачение; оно даже греет, когда растопишь печку».

Свой скит Мертон сравнивал с крепостным валом между двумя мирами. Один из этих миров - монастырская братия, к которой он должен возвращаться. «Теперь я могу приходить туда с любовью», - писал он, но тут же сетовал на то, что это возвращение - растрата, на которую он идет ради Бога. Его влечет другой мир, великая пустыня молчания, «в которой я, пока жив, могу не говорить ни с кем, кроме Бога». Уединенная жизнь раз и навсегда разрешила бы все сомнения и неясности, которыми была полна его монашеская жизнь. «Живущий в уединении хуже кого бы то ни было знает, куда идет. И все-таки он чувствует себя увереннее, чем кто бы то ни было. У него нет сомнений, что он идет к Богу, туда, куда Бог ведет его, но именно поэтому он и не видит перед собой дороги». Чуть позже похожие строки выйдут из-под пера Мертона и станут его знаменитой молитвой: «Господи Боже мой, я не знаю, куда иду...». Эта молитва вошла в «Одинокие думы», ее бесчисленное множество раз перепечатывали и читали самые разные люди.

«Одинокие думы» были написаны в одно время с одним из лучших эссе Мертона «Заметки о философии одиночества»[7]. Оба текста - плод его размышлений о потребности человека в одиночестве, о смысле уединенной жизни, которую он сам впервые по-настоящему вкусил. Только в «Одиноких думах» всё сказано скороговоркой, отрывочно, а в «Заметках» - связно и целостно.

«Одинокие думы» пролежали без движения целых пять лет. Еще в 1955 году Мертон писал Жану Леклерку: «Разбирая свои папки, я наткнулся на рукопись, которая, думаю, заинтересует Ваш журнал. Это сборник коротких и простых размышлений об одиночестве, которые я записал два года назад, живя неподалеку от монастыря в чем-то наподобие скита. Скит все еще в моем распоряжении, только тишины там больше нет - совсем рядом страшно шумят какие-то машины»[8]. Слова «два года назад» относятся к 1953 году, а тогдашнее пристанище Мертона - это, несомненно, скит Св. Анны. Собственно, Мертон сам пишет об этом в предисловии. Место и время написания книги делает понятным и ее название. Это не «Мысли об уединении», а именно «Мысли в уединении», или, как это лучше звучит по-русски, «Одинокие думы». В целом это книга о молчании и о соотношении молчания с речью и со Словом Божиим. Как свидетельствует сам Мертон, в ней записано то, что он хотел сказать самому себе и «тем, кто склонен с ним согласиться».

Кратко пересказать содержание книги невозможно. В ней нет сюжета, как нет его ни в «Семенах созерцания», ни в книге «Человек - не остров». Но главная мысль в ней есть: человек должен научиться слушать, в особенности Бога и Слово Божие. Не научившись слушать в молчании, нельзя сказать ничего разумного. Современный же человек совершенно теряется, когда его лишают слова. За словами он прячется сам и прячет свою тоску и неразрешенные внутренние проблемы. Молчание для него - мука, лишенная смысла и содержания, пауза между словами, а не живая реальность, творящая слово. Слова и шум изгнали молчание из жизни людей. Как писал Мертон, «растратив себя в празднословии, мы ничего не расслышим и никем не станем. В конце концов, когда от нас потребуется вся наша решимость, мы и вовсе лишимся языка, потому что без умолку говорили, не имея, что сказать»[9]. Молчание для Мертона осязаемо, наполнено жизнью; оно питается молчанием Божиим и подобно ему. Эта тема известна христианской традиции еще со времен мужей апостольских:

Лучше молчать и быть, нежели говорить и не быть. Хорошее дело учить, если тот, кто учит, и творит. Поэтому один только Учитель, Который сказал и исполнилось; и то, что совершил Он в безмолвии, достойно Отца. Кто приобрел слово Иисусово, тот истинно может слышать и Его безмолвие, чтобы быть совершенным, дабы и словом действовать, и в молчании открываться. Ничто не сокрыто от Господа, напротив, и тайны наши близки к Нему. Посему будем всё делать так, как бы Он Сам был в нас, чтобы мы были Его храмами, а Он был в нас Богом нашим, - как Он и действительно есть, и некогда явится пред лицом нашим, потому мы справедливо и любим Его[10].

Перелом в духовной биографии Мертона наметился в 1958 году, и знаменовало его событие, произошедшее с ним в одну из его поездок в Луисвилль по издательским делам. Идя по улице и глядя на людей, он словно очнулся ото сна и «... увидел, что каждый человек... светится ее [Премудрости - прим. пер.] красотой, чистотой, застенчивостью, хотя не знает, кто он на самом деле... не ведает, что каждый из нас - то бесценное дитя Божие, которое от начала мира играет пред Его лицом»[11].

Поистине, «сначала человек отдает себя Богу, а потом Бог отдает его людям», как говорил старец Паисий Афонский. Начав со страстного отречения от мира, аскезы, послушания, простой евангельской жизни, Мертон достиг духовной зрелости и «вернулся в мир» уже в новой ипостаси - печальника и молитвенника за мир, пророка. По его собственным словам, мир, из которого он некогда ушел, теперь получил право на его безмолвие.

Начиная с 1958 года Мертон начал переписываться с очень многими и разными людьми. Путешествовать он как монах-траппист не мог, и письма были единственной возможностью участвовать в делах мира, которому он сострадал. В декабре 1960 года он поселился (сначала на часть дня) в скиту «на масличном холме». Его одиночество начало приносить плоды. Он писал об американском обществе, о холодной войне, ядерной угрозе так, как в то время не отваживался писать никто из его собратьев-католиков. Орденское начальство заставило его замолчать, но уже в 1963 году вышла энциклика «Pacem in terris» («Мир на земле»), созвучная взглядам Мертона. В 1964 году он встретился с доктором Судзуки, с которым переписывался несколько лет. Одним из первых на Западе Мертон прочел «Доктора Живаго» (в итальянском переводе) и писал Пастернаку письма, за которые тот впоследствии благодарил его и говорил, что высокий дух и молитвы Мертона спасли ему жизнь.

В краткой заметке невозможно даже бегло перечислить всё, что интересовало Мертона, на что он откликнулся как монах и христианин. Скажем только, что к нему вполне можно отнести слова старца Паисия Афонского:

Те, кто трудятся смиренно, стяжая добродетели, и расточают смиренно, по любви, свой тaинственный личный опыт, суть величайшие благотворители, потому что раздают духовную милостыню и весьма действенно помогают немощным или колеблющимся в вере душам. Если они опять каким-либо образом возвращаются в мир по любви, то уже - изгнав мир из себя. Они уже взлетают в небеса, и мир более не теснит их[12].

Томас Мертон погиб при таинственных обстоятельствах в ночь после доклада на монашеской конференции в Бангкоке, ровно в 27-ю годовщину своего поступления в монастырь. Смерть, наступившая от ожогов, была как бы исполнением его пророчества о самом себе, напечатанного в конце «Семиярусной горы»: «Ты вкусишь настоящего одиночества, Моей муки и нищеты... ты умрешь во Мне и всё обретешь в Моей милости... Чтобы ты стал братом Богу и познал Христа опалённых»[13].

Кратким описанием его духовности могла бы послужить надпись на обратной стороне маленькой иконы Божией Матери, которую он всегда возил с собой:

Если мы хотим угодить истинному Богу и познать самую благословенную дружбу, представим наш дух обнаженным пред Ним. Не будем привносить ничего от этого мира: ни искусства, ни мысли, ни рассуждения, ни самооправдания, хотя бы мы и владели всей премудростию мирской[14].

А. Кириленков

Москва, март 2003

«Я затерялся в Твоем величии»

Духовность Томаса Мертона

Первая книга Томаса Мертона, «Тридцать стихотворений», была опубликована в 1944 году, а в 1968-м, через двадцать четыре года, он погиб. Его недолгий писательский век оборвался, когда ему было всего 53 года, но его до сих пор печатают и читают с не меньшим интересом. Писал Мертон о многом, но главной его темой была молитва, ее смысл и место в духовной жизни. По сути дела, все его книги так или иначе связаны с молитвой, и именно поэтому его часто причисляют к малому стаду Авраама, к тем «немногим, кто в каждую из эпох возвещал подлинное назначение человека, идя наперекор враждебному или безразличному окружению»[15].

Мертон предпочитал говорить о молитвенном опыте, а не о полезных методах и приемах. Для него, монаха-трапписта, молитва была средоточием всей жизни, которая строилась вокруг Евхаристии, монашеских служб, lectio divina, келейного правила. Он часто писал о молитве в дневнике, но это были только отрывки. Лишь в 1966 году в письме Абдулу Азизу, мусульманину из Пакистана, он сообщил кое-какие подробности: рассказав в общих чертах о жизни в своем гефсиманском скиту - о вычитывании правила, псалмопении, молитвенном размышлении, духовном чтении и служении Мессы, - Мертон добавляет: «Строго говоря, моя молитва очень проста. Я сосредотачиваю всё внимание на присутствии Божием, на Его воле и Его любви. Иными словами, моя молитва - это движение веры, которая только и помогает нам ощутить Божие присутствие. Это похоже на то, о чем сказано у пророков: «Стояние перед Богом, словно видишь Его...», - или на поклонение Богу невидимому, бесконечному и непостижимому, осознание того, что Он - всё... Так я обычно молюсь и медитирую. Я не «думаю о чем-то», но ищу Лик Невидимого, Того, Кого мы никогда не найдем, пока не затеряемся в Нем»[16].

В целом взгляды Мертона на молитву вполне традиционны. Это и не удивительно - ведь поступив в Орден траппистов вскоре после пламенного обращения, он как молодой послушник был хорошо образован. Впрочем, и позже, во всё время своей монашеской жизни, вплоть до самой своей гибели, он продолжал читать - отцов-пустынников, Учителей Церкви, христианских мистиков, а в последние годы и не только христианских.

Следуя традиции, Мертон учил, что молитва, вырастая из веры и жизни по воле Божией, постепенно взращивается благодатью и никогда не принимает застывших форм; что ее предел - созерцание, «высшее выражение умственной и духовной жизни человека»[17]. В своих книгах Мертон писал о безмолвной и непрестанной молитве, богослужении, lectio divina, но более всего - о молитвенном размышлении и созерцании[18]. Их он считал жизненно важными на пути человека к личному приобщению к Богу и к своему истинному «я». «Молитва, молитвенное размышление и созерцание совсем не бесполезны для современных людей, напротив, они в высшей степени значимы»[19], - писал он. Впрочем, об этом мы поговорим чуть позже.

В примечаниях к «Водам Силоама» Мертон так определил молитвенное размышление: «Внутренняя молитва. Путь, ведущий к более тесному единению с Богом; мысль, раздумье; любящее, питаемое благодатью устремление ума и воли»[20]. Молитвенное размышление, по мысли Мертона, - один из кратчайших путей к единению с Богом. Нередко именно оно вплотную подводит к созерцанию, в котором есть два уровня: один соответствует осознанию вопроса, а другой - осознанию ответа[21]. «Молитвенное размышление обычно приводит к осознанию вопроса»[22] и служит прекрасным подспорьем в духовной жизни для большинства верующих. Однако о его методах и приемах Мертон не писал, полагая, что о них уже сказано достаточно и что люди часто неправильно их понимают и вредят сами себе. Не писал он и о темах для размышлений, которыми полны руководства по молитве. Настоящая молитва, по его мнению, выходит за границы возможных тем, и держаться за них - значит себя обкрадывать. Для Мертона молитвенное размышление - не «метод» и не «система», а «внутреннее расположение», «неослабное внимание, полное веры, благоговения, ожидания, мольбы, доверия и радости»[23].

Мертон часто записывал в свой дневник навеянные молитвой мысли о монастыре и о природе вокруг него. Его духовность была глубоко укоренена в жизни. Он учил, что молитвенное размышление, которое действительно готовит ум и сердце ко встрече с Богом, дается порой нелегко и требует времени, сил и решимости. Оно, - как писал Мертон - во-первых, «освобождает от привязанности к вещам и от суетных забот», а во-вторых - «помогает ощутить Божие присутствие ... непрестанно с любовью внимать Богу и всецело на Него полагаться»[24]. Успех на этом пути не измеряется ни глубиной приходящих на ум идей, ни душевным комфортом. Главное здесь - выйти за пределы собственного разумения и войти во мрак, где уже не мыслят о Боге, а «неустанно устремляются к Нему чистой верой, надеждой и любовью»[25]. Так достигают того, о чем уже говорилось, - уровня, где сознают ответ; так достигают созерцания. Молитвенное размышление заканчивается там, где начинается «созерцание и реальное единение с Богом»[26].

Созерцание Мертон считал высшим проявлением молитвенной жизни. Следуя традиции христианских мистиков, он различал созерцание активное и пассивное, рождающееся по вдохновению свыше (infused contemplation). В сущности, активное созерцание и зрелое молитвенное размышление - одно и то же. Оно готовит нас к чему-то большему, помогая преодолеть наше ложное «я», разглядеть присутствие Божие в жизни и в мире. Пассивное же созерцание, - писал Мертон, - это «переживание близости Бога, которое рождает в душе Он Сам, давая ей непосредственно, но сокровенно и тайно, опытно познать Его, как Он есть»[27]. В своих взглядах Мертон вполне согласен со своими великими предшественниками. Его ранние тексты написаны под большим влиянием св. Иоанна Креста и св. Терезы Авильской. Позднее же его кругозор расширился до Иоанна Руйсбрука, Генриха Сузо, Иоганна Таулера и даже до Мейстера Экхарта[28].

Созерцание, по мысли Мертона, - это признак полноты и зрелости христианской жизни. Ради созерцания человек сотворен Богом; оно - высшее духовное делание, предваряющее видение райского блаженства, доступное уже за пределами земной жизни. Мертон писал, что созерцание - это «сама жизнь, полная сил и трезвения, глубоко сознающая саму себя»[29]. Он считал, что к совершенному созерцанию призван каждый, и ссылался при этом на отрывок из Евангелия от Иоанна, где Христос во время Тайной вечери обещает ученикам единение с Богом в Духе Святом. Однако достигают его немногие. Оно, согласно Мертону, одновременно и дар, нечто, рождаемое в душе Самим Богом, и плод усилий и молитв. Душа приобщается к созерцанию по мере того, как молитвой и размышлением освобождается от ложных устремлений.

Книги Мертона дают представление и о пути, который проделывает душа от зрелого молитвенного размышления к созерцанию, дающему ей мир и силу. Поначалу душа знает только боль и мрак. Иначе говоря, пытаясь дотянуться до Бога, она поднимается над мыслью и чувством, но попадает во мрак, где ей необходимо сокрушение и спасающее от самообольщения осознание своей ничтожности перед Богом. Видя свою греховность, душа испытывает благоговейный страх и понимает, как она ничтожна. Свет, который Бог изливает в душу, Мертон сравнивал с лучом солнца, падающим на больной глаз: бесконечная чистота Бога ранит несовершенную душу, повергает ее в трепет и ведет к покаянию. Как писал Мертон, «ночной мрак выправляет помышления сердец. Безмолвная «ночь веры» делает их простыми и чистыми»[30]. Сойдя в средоточие собственной ничтожности, взыскующая Бога душа бывает ведома Духом и подходит к «бездне непознанного, но стоящего рядом, Того, Кто ближе к нам, чем мы сами к себе»[31].

Тому, кто открывает свою ничтожность, приходится нелегко. Для него настает «темная ночь души», как писали христианские мистики, - происходит внутренний переворот, молитва делается сухой, молитвенное размышление приедается, а богослужение тяготит. В этот решающий момент молитвенной жизни многие отступают, ибо вместо Бога находят один только мрак. Истинное созерцание зарождается в пустынном и безводном краю, но всякий забредший туда получает, по мнению Мертона, верный знак - казалось бы, всё потеряв, он ощущает, что нечто приобрел, что Бог действует в нем несмотря ни на что. Пустыня делается местом очищения.

Тот, кого необъяснимо, но властно влечет в пустыню и мрак, находится в преддверии созерцания. Ему иногда кажется, что Бог оставил его, и он вопрошает о смысле и цене собственной жизни, или - как писали Камю и Сартр - заглядывает в экзистенциальную бездну. Но христианину вовсе не надо смиряться с абсурдностью бытия в абсурдном мире. Ему достаточно совершенно забыть о себе и начать молиться по-настоящему. Видя, что Бог живет в нем, христианин больше не думает о том, что его любит какой-то далекий Создатель.

Пребывая во мраке, человек вдруг понимает, что нашел живого Бога, «что именно в этом непроницаемом мраке он обладает Богом так полно, как только возможно в этой жизни... он видит, что глубокую ночь сменяет день, а его вера делается зрячей»[32]. В созерцании человек исчезает в Боге - «остается один только Бог»[33]. Во мраке он приобщается к Богу, ищет Бога и находит, не находя, «знает, не зная, а вернее - поднимаясь над знанием и незнанием»[34]. Опустошив себя, человек находит Бога, Который Сам оказывается «пустотой», «небытием», потому что совершенно неотмирен и в то же время пребывает в мире. Бог выше всякого человеческого разумения. Великие христианские мистики, традицию которых Мертон наследует, тоже говорили о Боге как о «ничто». Бог бесконечен и поэтому находится за пределами всякого «что», за пределами всего умопостигаемого, воспринимаемого и выразимого. Как писал Мертон, «совершенная пустота превосходит всё сущее, но во всём пребывает, в ней сокрыто истинное бытие»[35].

Находя в созерцании Бога, человек обретает и свое истинное «я». Он видит, что Бог обитает в его самой сокровенной глубине и открывается ему как любовь. Опустошая себя, человек начинает любить Бога ради Него Самого, становится одним целым с Ним в любви, он «любит и знает, что любит и любим ответной любовью»[36]. Любовь и сила Духа Святого преображают человека, приобщают к Христу. «Созерцание - это полнота христоподобия души», - писал Мертон[37]. Став чадом Божиим, человек начинает жить жизнью Христа, с Которым он становится един в совершенно бескорыстной любви. Живя в созерцании и единстве с Богом, человек и в своих действиях несет больше любви, чем прежде. Он любит Бога, Которого не видит, и ближних, которых видит[38], и выражает свою любовь в делах. Всё это Мертон познал опытно, когда был наставником послушников, молодых людей, только что пришедших из мира, напичканного техникой, раздираемого враждой, помешанного на том, как выжить после ядерной войны. Многим из них Мертон помог выйти из душевного и духовного тупика.

Внутреннее созерцание и внешнее действие, казалось бы, никак не связаны. Но Мертон думал иначе, и именно поэтому его книги актуальны до сих пор. Он считал, что созерцание и действие с любовью к ближним - две стороны любви к Богу: «Созерцание и действие становятся теперь одним целым, единой жизнью, двумя сторонами одного и того же. Действие - это любовь, направленная вовне, к другим людям, а созерцание - любовь, обращенная внутрь, к ее Божественному источнику»[39].

Временами Мертон шел дальше и говорил не просто о связи созерцания и действия, а о их нерасторжимом единстве. Все наши действия должны рождаться из молитвенного единения с Богом. Чем теснее это единение, тем больше у нас сил, чтобы действовать. Мертон считал, что действовать по-настоящему можно, только обретя себя в Боге через молитву. «Единение с Богом в действии немыслимо без единения с Ним в молитве»[40], - писал он. В созерцании человек не отвергает свою человечность, а углубляет ее. Созерцание открывает путь к самопознанию, дает свободу и целостность, способность любить и действовать искренне, ничего не выгадывая для себя. Мертон сравнивал действие с рекой, а созерцание - с ее истоком. Как исток дает начало реке, так и созерцание должно пронизывать и питать все сферы человеческой жизни, включая обыденные и преходящие.

В своих книгах о молитве Мертон давал ответы на вопросы, которые беспокоят людей до сих пор. В свое время он, прекрасно владея святоотеческой мистикой и антропологией, помогал и самому себе, и своим послушникам, молодым людям конца 50-х - начала 60-х годов XX века. Проблема современности, считал Мертон, в том, что человек перестал быть самим собой, оказался отчужден, отторгнут от своей внутренней сути. Да и всё современное общество, не важно - капиталистическое оно или коммунистическое, зашло в тупик. Стремясь всех уравнять, оно подавляет человека, лишает его уединения, в котором только и можно найти свое истинное «я». Когда же человек - добровольно или в силу обстоятельств - оказывается в одиночестве, он впадает в отчаяние от мыслей о смерти и страха перед лицом бессмысленной, как ему кажется, жизни.

В свое время Мертон столкнулся с тем, как внутренне незрелы были те, кто, покидая напичканный техникой мир, поступали в монастырь. Новичков тяготила тишина. Они теряли почву под ногами[41], но Мертон видел в их растерянности положительную сторону. Ему были близки идеи Франкла об экзистенциальной пустоте и смысле жизни[42]: теряя привычную опору внутри себя, человек может найти Бога, а потом и самого себя. Мертон говорил, что гнетущий человека страх преодолим - нужно только понять, что свое истинное «я» мы находим, затерявшись в Боге. Он писал: «Монах обретает свою внутреннюю суть и суть всего мира на последней глубине, в самой сердцевине, там, где, кажется, разверзается пропасть отчаяния. Он всерьез сталкивается с отчаянием и отвергает его, подобно тому как у Камю человек сталкивается с «абсурдом» и преодолевает его своей свободой»[43].

Эти слова, конечно же, относятся не только к монахам. Каждый из нас, заглянув внутрь себя, может увидеть, что внутри него есть бездна, которую способен заполнить только Бог. Для Мертона гнетущая человека тревога - не признак неблагополучия, а стимул к преодолению боли, росту, развитию. Человек должен повернуться лицом к тревоге, растерянности и ненужности, «посреди зимы обнаружить в себе неукротимую весну»[44].

Мертон писал о духовности, преображающей человека изнутри и противостоящей культу техники и внешней активности, который рождает отчуждение. Внутреннее предшествует внешнему, и когда человек в созерцании научается «быть», его действия рождаются из глубин, где он един с Богом, а не из его «эго». Мертон настаивал на том, что людям необходимо уединение, в котором они преодолевали бы отчуждение и заново открывали в себе образ и подобие Божие.

Путь к Богу, считал Мертон, лежит через мрак, потерю привычных ориентиров, через то, что психологи называют экзистенциальным страхом и тревогой перед лицом абсурдности бытия. Созерцание здесь играет двоякую роль: во-первых, приводит человека к самому себе, помогая отбросить всё лишнее, чтобы вступить во мрак в поисках Бога; а во-вторых - ведет человека во мраке, дает ему устремляться к Богу с полным к Нему доверием и любовью и обретать Его в глубинах своего внутреннего бытия. Когда человек в созерцании встречает Бога любви, бесконечная любовь Божия изливается на него, и он являет ее в милосердии и служении ближним. Как писал Иоанн Руйсбрук, «Бог действует в нас изнутри наружу»[45]. Мертон думал так же. Он был уверен, что, обретая Бога в созерцании, человек преображается, делается воистину чадом Божиим, вся жизнь и все действия которого отражают Христа, как в зеркале.

Мертон никого не поучал. Он просто молился сам и писал о своем опыте. Его книги - своего рода путеводитель в его собственном путешествии, а «всякий путешественник знает, что карта - это еще не сам путь»[46]. Мертон понимал, что молитве не учат - ее постигают опытно. «Единственный способ познать радость созерцания - это пережить ее самому»[47].

Мертон много дал богословию и духовности ХХ века. Он настаивал на том, что обретение человеком Бога тесно связано с обретением им своего истинного «я». «Здравое антропологическое основание делает учение Мертона о молитве исключительно значимым»[48]. Наследуя христианскую апофатическую традицию, Мертон заново ее выразил. Он сделал ее понятней людям своего времени, облегчив им поиск Бога и самих себя. «Скажем без преувеличения, в недавнем прошлом западного христианства не было величины, равной Мертону»[49].

Томас Мертон - несомненно, один из самых значительных духовных писателей ХХ века - и по объему, и по сути им написанного. Его книги до сих пор с интересом читают; о нем самом много пишут. Богословие Мертона, которое можно было бы подытожить его же словами: «Я затерялся в Твоем величии»[50], - ставит его в один ряд с отцами-пустынниками и христианскими мистиками апофатической традиции. Люди «XXIV и XXV веков, которые будут читать духовную литературу века ХХ, будут судить о нем по книгам Мертона»[51].

Пол Пёрсон[52]

Луисвилль, февраль 2002

Содержание

Предисловие к русскому изданию. П. Харт

Предисловие редактора, или благодарность блудного сына. Н. Трауберг

Одинокие думы

Предисловие. Т. Мертон

Часть 1. Грани духовной жизни

Часть 2. Любовь к уединению

Об авторе и его книге. А. Кириленков

«Я затерялся в Твоем величии». Духовность Томаса Мертона. П. Пёрсон

Примечания

Примечания

1.

The Road to Joy: Letters to New and Old Friends. NY., 1990, p. 89.

2.

The Sign of Jonas. NY., 1953, p. 147.

3.

Willam H. Shannon. Silent Lamp. The Thomas Merton Story. NY., 1993.

4.

Там же, с. 76.

5.

«New Journal», February 16, 1953, p. 87.

6.

Там же, с. 87.

7.

«Notes for a Philosophy of Solitude». Впервые опубликована в 1960 в сб. «Спорные вопросы» («Disputed Questions»).

8.

School of Charity. Edited by Patrick Hart. NY., 1990, p. 90.

9.

«Одинокие думы», ч. 2, гл. VI

10.

Св. Игнатий Антиохийский. Послание к Ефесянам, гл. XV. Цитируется по изданию: «Писания мужей апостольских». Рига, 1994, сс. 313-314.

11.

Из писем 1958 года. Цитируется по изданию: Джим Форест. «Живущий в премудрости». М., 2000, с. 126.

12.

Свящ. Дионисий Тацис. «Когда чужая боль становится своей. Жизнеописание и наставления схимонаха Паисия Афонского». М., 2002, сс. 79-80.

13.

Цитируется по изданию: Джим Форест. «Живущий в премудрости». М., 2000, с. 196.

14.

Цитируется по изданию: Джим Форест. «Живущий в премудрости». М., 2000, с. 198.

15.

Padovano, Anthony. The Human Journey Thomas Merton: Symbol of a Century. Garden City, New York. Image Books/ A Division of Doubleday and Company, 1984, p. 173.

16.

Merton, Thomas. The Hidden Ground of Love. Edited by William H. Shannon. New York. Farrar, Straus, Giroux, 1985, pp. 62-64.

17.

Merton, Thomas. New Seeds of Contemplation. Wheathampstead, Hertfordshire: Anthony Clarke Books, 1972, p. 1.

18.

Подробнее о формах молитвы у Мертона - см. статью «Meditation and Prayer in Merton's Spirituality» by John F. Teahan. American Benedictine Review. 30 (1979), pp. 107-133.

19.

Merton, Thomas. Contemplation in a World of Action. London. George Allen and Unwin, 1971, p. 164.

20.

Merton, Thomas. The Waters of Siloe. London. Hollis and Carter, 1950, p. 364.

21.

«Семена созерцания».

22.

Adams, Daniel J. Thomas Merton's Shared Contemplation: A Protestant Perspective. Kalamazoo, Mich.: Cistercian Publications, 1979, p. 130.

23.

Merton, Thomas. Contemplative Prayer. London. Darton, Longman and Todd, 1973, p. 39.

24.

New Seeds of Contemplation, 168-169.

25.

Ibid., 170.

26.

Merton, Thomas. Spiritual Direction and Meditation. Wheathampstead, Hertfordshire: Anthony Clarke Books, 1975, p. 44.

27.

The Waters of Siloe, 361.

28.

В ранних своих текстах Мертон - предвидя трудности с цензурой - опасался ссылаться на Мейстера Экхарта, часть трудов которого Иоанн XXII признал еретической.

29.

New Seeds of Contemplation, 1.

30.

Contemplative Prayer, 82.

31.

Ibid., 38. Мертон цитирует здесь св. Августина.

32.

New Seeds of Contemplation, 105.

33.

Ibid., 223.

34.

Ibid., 1.

35.

Contemplative Prayer, 118.

36.

Merton, Thomas. The Ascent to Truth. London. Hollis and Carter, 1951, p. 206.

37.

Ibid., 10.

38.

Ср. 1 Ин 4, 20.

39.

Merton, Thomas. No Man is an Island. London. Hollis and Carter, 1955, p. 61.

40.

Higgins, John J. Thomas Merton on Prayer. Garden City, New York. Doubleday Image Books, 1975, p. 96.

41.

Contemplation in a World of Action, 71ff. См. также: Thomas Merton «The Inner Experience» Cistercian Studies 19 (1984), p. 269.

42.

Frankl, Viktor. Man's Search for Meaning: An Introduction to Logotherapy. New York. Simon and Schuster, 1984.

43.

Contemplative Prayer, 27-28.

44.

Camus, Albert. The Myth of Sisyphus. Harmondsworth, Eng.: Penguin Books, 1975, p. 181.

45.

Bailey, Raymond. Thomas Merton on Mysticism. Garden City, New York. Doubleday Image Books, 1976, pp. 142-143.

46.

Hawker, B.H. «Twice Twenty-seven Plus Ten». Cistercian Studies 14 (1979), pp. 190-192.

47.

Spiritual Direction and Meditation, 94.

48.

Thomas Merton on Prayer, 138.

49.

«A Dark and Empty Way», 284.

50.

Merton, Thomas. The Collected Poems of Thomas Merton. London. Sheldon Press, 1978, p. 341.

51.

Stevens, C. «Thomas Merton: A Profile in Memoriam». American Benedictine Review 20 (1969), p. 8.

52.

Пол Пёрсон - директор Центра Томаса Мертона в Луисвилле (www.merton.org), автор книг и статей о Мертоне, в прошлом - секретарь британского Общества Томаса Мертона.

Content

Одинокие думы
Томас Мертон

Благодарности

Предисловие к русскому изданию

Предисловие редактора, или благодарность блудного сына

Одинокие думы

От автора

Предисловие

Часть 1 Грани духовной жизни

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Часть 2 ЛЮБОВЬ К УЕДИНЕНИЮ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Об авторе и его книге

«Я затерялся в Твоем величии» Духовность Томаса Мертона

Содержание

Примечания