Анастасия Комарова

Чудовище и красавица

Чудовище и красавица

Посвящается фан-клубу группы «Танцы Минус» и девушке под ником Любася

Но по-своему несчастное

и кроткое,

Может, было то животное…

В. Высоцкий

И даже если это счастье,

Ты выбрал синий фломастер.

Перечеркнул это небо.

Перемахнул быль на небыль.

В. Петкун

Голос лениво и дерзко скользит по лезвию бритвы.

Скорее сам режет черный пластик динамиков в углах теплого, искусно затемненного пространства. И рвет атмосферу уютного покоя. Атмосферу, которую прилежно соткали здесь, тонко переплетясь, обычные для таких мест запахи — кофе, свежая выпечка, энергичный и невесомый дневной парфюм.

Умные люди говорили, он как наркотик. Без него плохо. С ним — еще хуже.

Она не верила и верила, смеялась и делала вид, что боится. Именно делала вид, потому что ей уж точно бояться было нечего.

Бывают такие девушки, словно заговоренные от любых наркотиков, так же как от всего остального — зависти, прозы, предательства, разочарований. Не иначе добрые феи дают им при рождении эту лучшую защиту — безоговорочную, как дар, любовь всего мира и ко всему миру. Настю они наделили еще мечтательным, чутким умом и твердым сознанием собственной исключительности. Бывают такие сказочные Настеньки, неосознанно и стойко верящие в свое предназначение — расколдовывать, разрушать злые чары, снимать любые заклятия одной лишь верой в любовь и счастье.

Вот уж не думала она слушать здесь радио. По уму в таком месте должен бы звучать джаз, ну или в крайнем случае рэгги — ан нет! Такова, видимо, особенность молодой русской демократии: концептуальное кафе или простая забегаловка — не имеет значения. Везде гоняют FM, и форматы по-прежнему для всех одни. Разница лишь в правой колонке меню.

Впрочем, их дело, даже забавно, только вот зачем она сегодня здесь оказалась? Именно сегодня, когда почти уже поверила в желанное избавление от зависимости. Когда весь год — с ломками, слезами, токсикозом и мыслями о суициде — из крови заботливо, методично и профессионально выгонялся смертельный яд. Отравляющая субстанция, единственная способная придавать жизни смысл. У нее вроде получилось — и не могло быть иначе. Бывают такие принцессы, которым просто не суждено умереть в грязной канаве от передоза. И вот теперь — что это?! Последнее искушение или повод к срыву?

Иду по дороге, заплаканной дождиком,

И ветер в лицо так целует меня.

Иду по дороге, тебя представляя под зонтиком,

И губы твои вместо ветра меня

Целуют так нежно…

Целуют так нежно…

Целуют так нежно…

Но это — не я…[1]

Голос дрожит, словно вот-вот заплачет. Или рассмеется. Или сейчас иссякнет, сорвавшись на стон или предсмертный хрип… но ничего такого не происходит. Разве только ты вдруг понимаешь, что невольно плачешь. Или смеешься. Или стонешь. Или умираешь — в зависимости от природной склонности.

Она уже привыкла, только странно было услышать его здесь.

Официант под стать месту — симпатичный мальчик, явно студент, явно платного отделения, явно рекламного факультета, готов до конца смены отважно умирать от скуки в ожидании редких, слишком уж дорого, посетителей. Передавая бармену заказ, он вдруг оживился, прибавил звук, быстро оглянулся на элегантную блондинку за столиком в дальней нише — не мешает ли? А потом прислонился к стойке, вперил глаза в потолок и, забывшись, растворился в песне.

Мешает. Мешает. И ты, дружок, даже не представляешь как.

Этот голос раздражает и, как всегда, уводит за собой.

И, как всегда покоряясь, ее взгляд покидает мягкие, сливочно-карамельные тона уютного зала. И в роскошном проеме окна она видит совсем другое. То, чего не должна и не желает сегодня видеть. То, что идет вразрез с советом доброго доктора. Для поддержания душевного покоя ей прописаны радостные цвета, теплый климат, спокойная музыка… Скоро, слишком скоро все это у нее будет.

А пока — прозрачно-серый снег слипся в крупные, влажные комки. Презрев собственную тяжесть, они несутся параллельно земле, врезаются в глянцевые бока иномарок не менее злобно, чем в мутные стекла измученных «жигулей». Ледяная серая грязь выстреливает из-под колес, лупит, в хулиганском раже не разбирая направления и силы, в витрины дорогих кафе, в лица прохожим. Которые, бедняги, не знают, что делать с руками — то ли хватать полы взлетающей одежды, то ли закрывать мокрое, замерзшее лицо.

Апрель… Снег, жуткий ветер и мороз. Простуды, депрессия и синдром хронической усталости. Скоро они исчезнут. И все же навсегда останутся с ней.

Ни на что другое не дает надежды этот голос.

Хриплый и нежный, он вибрирует, срывается то на одну, то на другую сторону острой грани. Плотный бархат тембра вдруг фамильярно растягивает тревожная, пронзительная интонация московской шпаны, дразня предчувствием опасности… и голос рвется. И повисает под потолком лохмотьями короткого густого дыхания.

— Энергетика так и прет! — радостно констатировала когда-то подруга Лера.

Это было давно — в прошлом году, в иной жизни. Когда Настенька была еще принцессой. Когда еда еще имела вкус, цветы — запах, а жизнь — смысл.

— Хорошая энергетика, полезная. И для души, и для тела!

Так говорила Лерка, и уверенная линия слишком тонких ухоженных бровей на тонком, слишком ухоженном лице неуловимо менялась, когда она добавляла, поучительно подняв пальчик:

— Для тела в основном — ниже пояса. У него сексуальная чакра открыта, забыла, какая по счету, та, что между пупком и лобком…

И они улыбались друг другу сдержанно и понимающе. В их улыбках была та особая порочность, какая доступна лишь невинным.

— Удачный имидж. Как это… Эрос и Танатос в одном флаконе!

Лера тогда окончила институт связей с общественностью и выискивала PR во всем, что попадалось ей на глаза. А найдя, принималась подвергать очередное явление смачному анализу.

— Смесь полового инстинкта с материнским — беспроигрышный вариант, просто на пятерочку!

С ней трудно было не согласиться. В самом деле. Эти странные глаза — глаза ребенка, который недавно плакал, на усталом лице взрослого мужчины… Как она сказала? Смесь полового с материнским? И верно, убийственное сочетание. Неосознанная амбивалентность разит наповал — не одно, так другое, в зависимости от характера смотрящей, заденет, заставит остановиться, собьет дыхание. Не в сердце, так внизу живота застрянет этот образ, чтобы ныть, напоминая о себе, как старый ушиб перед сменой погоды. А еще бывает, и это уже серьезно, что навылет прошибет голову — ну, это когда все вместе. Когда «удачно» сойдутся обстоятельства — инстинкты и рефлексы, две порции текилы, твоя молодость и его голос…

— Ваш чай, пожалуйста, — прилежно выговаривает доброжелательный мальчик.

Он забавный. Даже привлекательный. Почему он ее так бесит? Не потому ли, что умышленно наклонился пониже, пытаясь рассмотреть лицо, когда зажигал свечку? Какая к черту днем свечка… Потому что подошел чересчур близко? Ему интересно вдохнуть запах духов загадочной посетительницы.

— Спасибо…

За толстым стеклом изысканно неровного бокала дрожит душистое вещество. Запах тонкий. Слишком тонкий — такой, что пить не хочется. Запах скорее духов, чем напитка. Полезный напиток — успокаивает нервную систему, очищает сосуды, способствует пищеварению. Она с подозрением заглядывает в бокал. Там, в глубине горячей субстанции, экзотические сушеные цветы распускаются у нее на глазах, а кажется — это живые каракатицы, уродцы, осьминоги-карлики шевелят щупальцами, выворачиваются наизнанку, сваренные заживо в зеленовато-желтом кипятке. От них поднимается теплое марево странно пахнущего пара.

В самом деле можно это пить? Она поняла, что не будет.

Легкая суета за спиной — еще две посетительницы, единственные, кроме нее, выбрали из свободных столиков именно тот, что рядом. И принялись нарушать интимно-музыкальную тишину.

— Ну и как у вас? Вообще, какой он? — спрашивает одна равнодушно и проникновенно. Так может спрашивать только барышня определенного возраста.

Вторая отвечает не сразу, сначала чиркает зажигалкой и шумно вдыхает. Капризно растянутый говор выдает в них юных москвичек.

— Вроде нормально… Не знаю…

— Ты его любишь? — с жадной надеждой спрашивает первая.

— Какая у него машина, ты не представляешь! Таких в Москве штук пять от силы…

Почти театральная пауза после этой реплики заставляет ее слабо улыбнуться, впервые за день.

— Ну, он же тебе нравится? — немного недоуменно интересуется первый голос.

— Он весь мир видел, по четыре раза в год выезжает, в индивидуальные туры.

Она морщится. Превращает улыбку в стандартную гримасу. Продолжение разговора известно ей почти дословно.

— А-а… Здорово! Ну а в постели он как? — Надежды все меньше в трепетном голосе.

— Он мне вчера шубку подарил… Недурное качество, даже мама оценила. Жаль только, короткая, по колено…

Собственная кровь продолжает совершать маленькое предательство, норовит в любую секунду остановиться, сладко замерев в венах. Песня не кончается. И она не выдерживает. Со злорадным облегчением достает сигареты. Пачка странная — явно не новая, но почти полная. Она не курила уже, наверное, недели две — бросала. Наплевать. И вот бумажная палочка привычно тлеет в ухоженной руке. С фаланги безымянного пальца сорвался голубой луч, жестко ударил в глаза, туда же угодил дым неловко прикуренной сигареты. И снова это слишком знакомое и старательно забываемое ощущение, когда от первой слезы так несносно режет веки.

— Он, конечно, тот еще перец! — с уважительным смешком говорила когда-то давно умничка Лера. — Но, согласись, когда слышишь это… Хочется дать ему все счастье и утешение мира… Хочется дать ему все… Хочется дать ему… Хочется дать… Хочется…

Так говорила Лера, и они принимались хохотать, счастливые и пьяные собственным цинизмом и свободой.

Обещала же не курить… зачем? Остается недоумевать. Она придвигает пепельницу, задумчиво рассматривая кольцо…

Недавно на Кузнецком она сама выбрала этот перстень. Нет, нет, камень не самый крупный. Просто самый дорогой. Отутюженный менеджер суетливо демонстрировал какие-то бумажки, толкуя о несусветной чистоте камня. Павлу такая покупка ничего не стоила. Молодой преуспевающий банкир, член совета директоров, совладелец крупного коммерческого банка. Он давно и надежно волочился за ней. Забавно было наблюдать, как сочетается с робостью классического «головастика» напор состоявшегося дельца. Она давала ему надежды не больше, чем всем остальным, не менее достойным кандидатам, а среди них встречались молодые спортсмены, престарелые плейбои, веселые программисты и брутальные бард-роковые певцы…

И потому совершенно ошалел, когда этой зимой, сразу после Нового года, а точнее — на одной из разудалых святочных вечеринок, сбылось то, о чем он и не мечтал, тем более что способность мечтать не входит в VIP-набор его сильных сторон. Зато там есть полезная привычка брать быка за рога, благодаря которой теперь они — одна из самых заметных пар столичного бомонда. Оба угодили в этот круг избранных, он — благодаря своим деньгам, она — внешности и профессии.

Интеллигентные люди, они не дают повода для скандалов и сплетен. Все у них «чинно, благородно». Уважение, взаимопонимание, спокойная гармония отношений — как и положено у любящих пар. Увлекательное будущее, красивая жизнь. И они даже не без удовольствия снялись для одного глянцевого журнала. Фотография вышла милая: она — безукоризненно хороша и непринужденна, а он, порозовевший от непривычного внимания репортера, трогательно приподнял светлые брови и доверчиво прижимается к ней добротной тканью костюма от Brioni.

Только однажды — это было в самом начале весны, когда мартовский ветер терзал рекламные щиты и Москва окончательно утонула в снегу, на нее вдруг обрушилась истерика. Странная — практически на ровном месте.

В тот вечер Павел, расслабленный от шампанского и неожиданного счастья, опустился на колени перед помпезным псевдосталинским креслом. Трепетно взял полулежащую в нем невесту за руку. И предложил ей провести «медовую неделю» в Париже.

С ней было что-то страшное. Пришлось вызывать врача, испугались все не на шутку… Потом, благодаря стараниям щедро оплачиваемых специалистов, сердечной заботе близких и силе молодого организма, срыв забылся, как страшный сон. Специалисты расценили странное явление как не такое уж странное, сообщив, что по весне, да в мегаполисе, да на почве предсвадебных волнений случается, дорогие коллеги, и не такое. Получив причитающееся, специалисты благословили нервную пациентку на долгую счастливую жизнь. Правда, взяли с нее слово не курить, больше спать, гулять на свежем воздухе и радовать себя яркими красками, теплым климатом и тихой, спокойной музыкой…

Ну вот, сейчас тревожные ноты утонут в волнах эфира. И можно будет выдохнуть. И быстрее уйти отсюда, заплатив за невыпитый чай… Что это? Не может быть — теперь еще и побеседуют! Она оглядывается почти против воли, бросает испуганный взгляд на источник звука и замирает, прислушиваясь.

— Демон, говорят, твой новый альбом — последний?

— Да.

Голос как будто издевается, как будто тот, кому он принадлежит, ловит свой непонятный кайф от этого тихого безоговорочного «да».

— Действительно уходишь? Считаешь, в нашем шоу-бизнесе что-то не так? Если да, то когда это началось?

— Все не так. А началось это, когда артистов перестали хоронить за кладбищенской оградой.

— Э-э…

Как быстро на полированный говорок диджея опустилась пыль осторожности! Понятно, не хочется в самом начале эфира быть благожелательно посланным на три буквы. А от этого персонажа с устрашающим псевдонимом можно ожидать всего.

— Ммм, говорят еще, ты собираешься покончить с полигамностью… Неужели женишься?

— Ну, вероятно, когда-то придется все же это сделать, хотя бы для того, чтобы избавиться от таких вопросов… А вообще, спросите у тех, кто говорит, им виднее.

Разговор за спиной обрывается на полуслове, когда одна из барышень, та, что интересовалась любовью, восклицает:

— Во молодец, а! Обожаю его за это…

— А-а… Волшебный Голос Джельсомино, понятно… Да ведь он урод!

Неподдельное восхищение первой и не менее искреннее удивление второй не оставляют сомнений — над пропастью разного отношения к жизни этих полуподружек держит лишь шелковая тесьма общей тусовки.

— Не-а, он хороший… — мечтательно не соглашается вторая, — побольше бы таких уродов… Да неужели не слышишь — он же просто членом поет!

Поклонница? Ей не надо поворачивать голову, чтобы оценить ту, кто это сказала. Она и так знает, что его почитательницы делятся на три группы. Первая, и основная, — те, кому пару лет назад запал в душу трогательный образ монстра. Когда мудрый продюсер углядел неожиданный в певце-самоучке актерский талант. «Просто с его внешностью не надо тратиться на грим для маньяка!» — шутили тогда острословы. Но и они притихли, когда в конце закрытого показа зал обливался слезами от жалости и сочувствия… нет, не к жертвам — фиг с ними, с жертвами, сами виноваты… А к главному герою — убийце. Вторая группа — странные личности, которым нравятся сами песни, мрачно-романтичные и довольно простые, жестокие и добрые, типа «ты, да я, да мы с тобой, да ты без меня, да я без тебя, это было давно, и вообще все это фигня».

— Вот ведь… а народу нравится! — восхищалась когда-то Лерка, усердно вычисляющая формулу успеха.

Понятно, впрочем, какому народу. И понятно за что.

Да, есть еще третья категория — извращенки, влюбленные в маргинальную внешность обаятельного страшилы.

Она никогда не причисляла себя ни к одной из них.

Настя слегка поворачивает голову в сторону стойки, а мальчик-паинька тут как тут.

— Вам не понравился наш чай? — Разочарование в голосе звучит вполне профессионально, даже искренне.

«За это чертово радио, за этих идиоток рядом, за эту кошмарную, бесконечную зиму я бы разочаровала тебя еще и не так…» Она отказалась от соблазна увидеть выражение лица официанта, когда он услышит заказ, ради другого удовольствия — спрятать взгляд за прядями золотых волос и на обеспокоенные вопросы устало-подсевшим голосом ответить:

— Скажите, у вас есть коньяк? Сто граммов, пожалуйста. И лимон.

Она умиротворенно тушит вторую сигарету. Злорадно усмехается, наблюдая, как быстро густеют за окном мгла и холод. Ну и где ты, страшное воздаяние за неправедную жизнь — обещанное глобальное потепление, которого все так боятся? Где же ты? Загостилось в Европе и не торопишься к нам, грешникам? И правильно. Нечего здесь делать.

Не верится все же, что где-то, не так далеко, сейчас самая настоящая весна.

Прошлая весна в Париже началась так поздно, что ее устали ждать даже в этой любимой Богом стране. И так резко, что все тут же, не сговариваясь, сошли с ума. Последние годы мир заслуженно содрогается от череды небывалых природных катаклизмов, по сравнению с ними двухнедельный снегопад в начале марта, ветер и гололед — это, конечно, сущий пустяк, но все же… Все же давненько так не колбасило неразумную молодежь, давно так не плющило злополучных невротиков, давно Париж не посещало такое мощное весеннее обострение.

Открытое кафе под сенью старинных балконов и цветущих каштанов, на скатерти шевелятся кружевные тени беспокойной юной листвы. Центр Парижа — здесь даже столики уличных кафе не пластиковые, а деревянные, под старину. И так демократично колышутся на них розовые бумажные салфетки, флиртуя с теплым и свежим весенним ветром.

Настя сидит, выпрямив узкую спину, и все еще немного ошалело глядит на оттаявший, заживший какой-то своей, дивной жизнью город. Просто не верится, что где-то, не так далеко, сейчас самая настоящая зима…

Из этой зимы он выдернул ее почти что силой. Когда столичная тусовка, одуревшая от хронически-затяжных морозов и не менее затяжных праздников, вымучивала из себя последние капли куража и, не зная, что бы еще отметить, вяло отмечала День влюбленных.

— Почему не махнуть отсюда, дня на три хотя бы? Настюха, ну что, поедешь со мной в Париж? Поехали! А то мне одному скучно…

И так неотступно и магнетически звучал отовсюду его голос, столько спокойного дружелюбия и уверенной силы было в его глазах, что, услышав соблазнительное предложение третий или четвертый раз за вечер, она, хохоча сквозь слезы и мило отмахиваясь, сказала:

— Хорошо, хорошо, поеду… Демон, уйди, твоей харизмой разит на три метра вокруг!

Его внимание, элегантное, ненавязчивое, но достаточно явное, было приятно и льстило самолюбию. Оно и вообще-то не многим доставалось, а он — интересен, опасен, парадоксален, не такой, как все, «человек-скандал», человек-образ… К тому же он был сейчас в фаворе — у публики и критиков, у завистливых коллег и пронырливых журналистов.

Теперь он сидит напротив. Его смуглая рука с крупными ногтями и надутыми, словно переполненными кровью венами, притаилась на скатерти, подобно голодному, усталому зверю. Настя тянется к пачке «Житан», с садистским наслаждением проносит изящную кисть в опасной близости от этого зверя, пугая его возможностью беглого прикосновения. Но, так и не дотронувшись, рассеянно подносит сигарету ко рту.

Она кокетлива, как все красавицы. Некокетливые красавицы — такая же аномалия, как снег в Алжире или теплый март в Москве. И она с удовлетворением замечает взгляды по-весеннему галантных французов. На них действительно обращают внимание. Парижане, привыкшие ко всему, но алчно внимательные к жизни, нет-нет да и обернутся на странную парочку, появившуюся недавно на Елисейских Полях. Уж очень живописны эти мужчина и девушка. Уж очень подходят они их пьяному от любви городу.

— Будешь еще что-нибудь? — спрашивает он тихо.

Его голос вибрирует, выдавая волнение, которое с мучительной неизменностью будит в нем ее цветущий вид. Ее свежесть. Ее совершенство. Ее будущее, в котором ему нет места. И ставшая уже привычной покорность в жестах и интонации делает ответ очевидным.

— Нет. — Настя отвечает не думая, лишь бы быстрее слизнуть с губ горький, как дым «Житана», вкус этого слова.

Она не желает отказываться от саморазрушительного удовольствия — лишний раз произнести это «нет», с недавнего времени ставшее сомнительной, но необходимой опорой.

— Нет, — говорит она.

Вежливо улыбается и отводит взгляд. Хотя, очень возможно, полакомилась бы паштетом с темной хрустящей корочкой, что так аппетитно поглощает аккуратный румяный толстяк за соседним столом. Он удивительно ловко управляется с вилкой, выковыривает небольшие мягкие куски из глубины изящной паштетницы. При этом глядит на Настю, прищурив светло-голубые глазки, лукаво и дружелюбно — так, будто все о ней знает. И почти подмигивает ей, как заговорщик, шепчущий: «Вижу, вижу, как он на тебя смотрит… Шер ше ля фам, се ля ви, амур, тужур, бонжур… Молодец, девочка, лови момент! Жизнь прекрасна, особенно весной в Париже…»

Она медленно допивает невкусный остывший кофе, с невольной ненавистью разглядывает буржуазного толстяка. Откуда ему знать, что она вот-вот заплачет от досады и раздражения? Что жизнь, возможно, и хороша сейчас для кого-то, да только не для нее…

Она рассеянно слушает его голос. Приглушенный влечением и уличным шумом, он рассказывает ей что-то забавное, наверняка интересное.

Демон неглуп, остроумен, едко-ироничен, его мысли завораживают, а подчас долго звенят в душе странно знакомыми отголосками. Сейчас, сейчас она заставит себя ответить… Но это трудно. Когда он сидит вот так, нахмурившись, когда смотрит исподлобья, опустив длинноволосую голову на уровень сутулых мощных плеч — он кого-то напоминает, страшно и волнующе отражаясь в душе, и она почти не может смотреть на него. Это раздражает, и она отворачивается.

— Ну что, пойдем прогуляемся до Лувра? — Он прерывает рассказ на полуслове, смиряясь с ее ускользающей улыбкой.

— Нет, не хочу, — немедленно следует машинальный отказ.

На миг он прикрывает глаза под темными стеклами очков. Напряженно кривит губы… И все же бледнеет. Резко обостряются скулы на темном, нервном лице. Но только на миг. Этого не замечает ни она, ни промелькнувшая стайка говорливых студенток, ни дружелюбный лоснящийся толстяк.

…Но что-то надо хотеть. Не сидеть же весь день за этим столиком, вокруг которого дремлющий город повис в сиреневой неподвижности. И теперь уж она должна предлагать, потому что он сдался. Тяжело откинулся на хлипкую спинку стула, готовый бесконечно долго разглядывать красоты старинной улочки… А что она может предложить, если больше всего на свете ей хочется говорить ему «нет»?

Удивительно, как он не гармонирует здесь ни с чем! Ни с прозрачно-легкой синевой неба, ни с вечно молодыми древними улицами. Чужой, абсолютно выпадающий из контекста. Инородное тело, как калека на танцах, как спираль в матке. Эта странная поросль на подбородке — она что, призвана изображать модную нынче «эспаньолку» или он просто небрежно побрился сегодня? Его нарочито сутулый силуэт, неуклюжая, тяжелая походка режут глаза, и она отворачивается, не в силах вынести столь удручающее несоответствие, не в силах понять, почему почти не может смотреть на него… Однако окружающие, очевидно, не разделяют ее мнения. Прохожие улыбаются ему так же снисходительно и ободряюще, как и ей, а женщины опускают глаза или невольно поворачивают голову. Странная внешность завораживает, долго не позволяет оторваться от диковинного лица. Ровно до тех пор, пока его хозяин не стеганет тебя затравленным взглядом пойманного волка. Ну конечно… Он не менее родной в этом зачарованном городе со своими бесформенными штанами и спутанной шевелюрой, чем она с аккуратной стрижечкой и детской свежестью. Тем более он влюблен. Так что скорее он в своем городе и на своем месте. Следовательно, это она здесь чужая…

Они здесь всего на три дня, и вот второй уже подходит к концу, на крыши ложится знаменитый розово-оранжевый отсвет, бульвары пустеют перед тем, как снова наполнятся по-вечернему нарядной толпой, от праздности жутко спешащей куда-то. Но они остаются неподвижными, не в силах покинуть это место, вовремя приютившее их, — так безветренная гавань прячет в шторм заплутавшие парусники.

Настя первый раз в Париже. И столько всего хотелось увидеть, а вот… Она сидит здесь и чувствует, как время пролетает мимо, унося с собой ожидания и надежды.

Он чувствует то же самое. Оба они не достигли цели. И каждый теперь втайне вкушает собственную боль — соленую боль несбывшихся желаний.

Потом они все же добрели до Лувра. Пу куа па? Почему бы нет? Лувр так Лувр, не все ли равно, как проводить время до вечера. Даже хорошо, когда вокруг полно народу, да и картины со статуями — очень даже то, что надо. Есть на что отвлечься. От себя. От него. Друг от друга.

— А ты видел Джоконду?

— Видел.

— Ну и как?

— Гениально…

Поднимаясь из-за столика, Настя в невольном гневе поводит плечами. Она не знает, где находится Лувр, но их бесконечное сидение в кафе, его убийственная покорность, собственное упрямство стали слишком ее тяготить, и теперь она уверенно идет впереди, двигаясь с упругой, медленной грацией. Она стройна, и он получает очередную жестокую возможность видеть… нет, не хрупкую гибкость тростинки, скорее силу. Натренированное гибкое тело, легкий загар, светло-пшеничный каскад волос — идеал античных скульпторов, раннесоветских физкультурных парадов и современных фитнес-тренеров. Без последних тут конечно же не обошлось, как не обошлось без турбосоляриев, массажей, обертываний и тому подобного. Что ж, за таким телом грех не ухаживать. Некоторая — неявная, но все же заметная, вычурность внешности — всего лишь одна из профессиональных необходимостей, не портит впечатления от юной сияющей красоты. Скорее наоборот. Такое лицо — и ни капли косметики, такая фигура — и более чем простая одежда, такая кожа — и никаких украшений, кроме черного шнурка на запястье! Это почти чересчур. Даже самые самоуверенные «танки» почувствуют дискомфорт, впервые усомнившись в недостижимости идеала.

…Эскалатор длинный, почти бесконечный. И она может сколько угодно разглядывать жуткий стеклянно-металлический каркас прямо над головой. Пирамида абсолютно прозрачная. Почему сквозь нее так трудно протиснуться ультрамарину неба? Почему кажется, будто оттуда исходит угроза? На что это похоже? Не на те ли пугающие острия из тонированного стекла, что венчают расплодившиеся недавно в родном городе странные офисные здания — не то резиденции дьявола, не то замки киборгов-людоедов? Та же беспардонная неуместность, та же агрессия в линиях. Может, это строил один и тот же человек? Смешно. И любопытно, что он думает об этом.

Кондиционированная прохлада, прозрачные невидимые перила, ровный рокот толпы и гулкая глубина подземелья. Она посмотрела вниз. И ничего не увидела — только бело-голубое пятно перед глазами плывет куда-то, увлекая за собой…

— О-ох!!

Она не успела испугаться, успела выдохнуть и неловко взмахнуть руками, кисть ощутимо задела что-то острое… И уже все в порядке. Теплые ладони держат ей локти, светлое пятно растворяется, сквозь него быстро проступает встревоженное лицо. Очки съехали вниз и смешно висят на кончике носа.

— Ой…

— Как ты, нормально?

— Слишком резко, наверное, голову опустила… Это я… тебя?

— Сейчас нормально все?

— Да-да… Я тебе по очкам, что ли, съездила? Извини, нечаянно… Ай… О!! Ой, мама, извините, простите, сорри, пардон, пожалуйста!!!

Теперь чуть не падают оба. Стоя спиной к выходу, он опрометчиво отвлекся и не заметил, когда вдруг резко закончился эскалатор. И они вылетели в бесконечный простор нижнего вестибюля, спотыкаясь друг о друга, кого-то задевая, хохоча и сконфуженно извиняясь по-русски.

— Да что ж такое, е…ть?! — спросил он у кого-то, усмехнулся и потянул ее за руку, уводя подальше от стекающей на них бесконечной людской реки.

Свободной рукой она закрыла лицо, ткнулась лбом ему в плечо. И почувствовала, что оно сладко, по-родному, как и у нее самой, трясется от беззвучного смеха.

В тот миг оба невольно отметили про себя — отпустило. Опять на время отпустило их что-то, возникшее вчера, в начале первого дня. Вчера. А кажется, не меньше недели прошло с тех пор, как они мыкаются по улицам и музеям, пытаясь обрести ненадолго хотя бы имитацию покоя.

Всего лишь вчера. Но оба уже заметили, что их общение здесь, смена настроений… все это подозрительно циклично. И больше всего напоминает маниакально-депрессивный психоз в стадии обострения.

Сейчас, благодаря случаю, они оказались в начале маниакального периода — потому что не чувствовали на плечах необъяснимой душащей тяжести, потому что смеялись так, что приходилось держаться друг за друга.

Эта фаза была полна для обоих острого удовольствия, тем более острого, что они уже знали, насколько оно недолговечно. В такие мирные промежутки они разговаривали, понимая друг друга с полуслова, увлеченно спорили, с торжествующим изумлением открывая в другом если не единомышленника, то уж точно близкую душу.

Именно тогда она узнавала, удивляясь и ликуя, как много он знает. О скольком думает. Как борется с собой, сомневается и самоедствует.

Именно тогда он видел, как тонко может она чувствовать оттенки его состояний, как чутко понимает то, что понимает и любит он.

Именно тогда, на несколько благословенных минут, на их слишком горячие души опускались пушистые и прохладные крылья ангела.

Тогда они смеялись.

Смеялись, поправляя ему очки, неуместные в дымчатом пыльном полумраке, смеялись, ловя на себе удивленно-осуждающие взгляды, смеялись, видя вокруг картину, достойную кисти чокнутого сюрреалиста. Нормальную картину для нормального посетителя Лувра и дикую для постзастойных представителей — бесконечное на первый взгляд количество кассовых окошек с бесконечным количеством совершенно бесконечных очередей к каждому из них… Конечно, они смеялись. Вернее, это она смеялась, а он — снова привычно прятал улыбку, отчего-то не позволяя себе смех.

— Это что? — осторожно шепчет Настя.

— …

— Что, все туда?! — Подняв подбородок, она оторопело вертит хорошенькой головкой.

— Угу… — Он смотрит только на нее, и в прозрачных глазах-хамелеонах вспыхивают смешливые искорки.

— Да… Здорово… А эта почему такая длинная?

— Догадайся.

— А… О-о-о… Понятно. Говоришь, она гениальная, да? Правда? Ммм… А что в ней такого?

— Да ничего.

Он упивается ее замешательством, бегло читая на открытом лице признаки забавной внутренней борьбы.

— Но ты же сказал — гениально!

— Ну, наверняка гениально, раз столько народу смотрит и все никак насмотреться не может… Либо картина гениальная, либо гениальная раскрутка — одно из двух. Но точно, что-нибудь одно — гениальное!

Она оставляет попытки охватить разумом и взглядом логику кишащего вокруг муравейника. И смотрит на него. И остаются только они — две неподвижные фигуры в эпицентре непрерывно двигающегося, закручивающегося людского вихря.

— Ты зачем меня сюда приволок? Ты знал, что здесь так? Да?

Она хочет выглядеть строгой. Это плохо получается. Слишком добрые глаза смотрят сейчас на нее. Утомленные, с тяжелыми веками, то ли от природы, то ли от образа жизни, а может — того и другого вместе, чаще всего они умно и насмешливо мерцают зелено-голубым фосфором из-под широких бровей. В очках его лицо становится интеллигентно-астеничным, но иногда, под ними, в глазах загорается такой шальной огонь, что становится понятно — их обладателю когда-то были не чужды ни портвейн в подъезде, ни бурные однодневные романы с поклонницами, ни бессонные, прокуренные номера провинциальных гостиниц.

— Ты сама приволоклась…

— Ага.

— Я только предложил…

— Ага.

— И вообще…

Но она перебивает, сознательно не замечая, как меняется его лицо от легкого прикосновения ладошки к сухим горячим губам. Такой непосредственный жест, такой естественный для нее.

Он послушно замолкает, и она медленно отводит руку от странного рта. Европейский овал с ямочкой на подбородке. На нем будто приклеенными выглядят удивительные губы. Асимметричная нижняя и верхняя — идеальная, словно скопированная с древних малоазийских скульптур. Такое сочетание дает необычный эффект, словно на лице его неизменно играет… «ухмылка Джокера!» — морщатся одни, «улыбка Будды…» — вздыхают другие.

— Скажи, а вот ЭТО… — она широко обводит рукой пространство зала, — это уже Лувр?

— Н-ну да…

— Точно он, да?

— Э-э… Да. А что?

На миг он расслабляется, не понимая, к чему она клонит. И тут же ироничные зеленые искры тонкой цепочкой пересыпаются из его глаз в ее. И теперь уже она наслаждается легкой паникой непонимания на его лице.

— А ничего… Значит, я уже в Лувре? То есть я уже здесь была, ага? Была в Лувре уже! Вот сейчас я в Лувре, это вокруг — Лувр, значит, я его уже посетила, правильно?

— Ну?

— Ну так и пошли отсюда!

Они снова смеялись.

А потом пугливый ангел улетал, разбуженный случайно сорвавшейся, слишком прозорливой мыслью, слишком непосредственным прикосновением, а чаще — слишком сильным и оттого опасным ощущением близкого счастья.

И тогда начиналась другая стадия. Следующая. Противоположная. Она длилась дольше, была тягостно-изнуряющей, почти разрушительной для обоих.

Тогда она ясно видела в нем зарвавшегося мачо, злого, порочного и опасного. Расчетливого дельца, который цинично прикрылся рваной джинсой романтики.

Тогда он обнаруживал в ней черты очередной жадной самки, которая хитро прячет блуд и поверхностность за хрупкими плечиками и мечтательным взглядом.

Это началось вчера, сразу… Когда он с неожиданным шальным азартом принялся погружать ее в сказочную атмосферу Парижа. Брал за руку и водил по городу. Показывал любимые места: тихие, сонные скверы, навсегда застывшие в вечном детстве, безлюдные улицы в серой глубине большого города, бульвары, мосты, Марсово поле, космически величественное и уютное одновременно, огромную черную голову бронзового быка, так похожую на него упрямым лбом. Он ловил ее реакцию, ища в ней совпадения со своими мыслями и эмоциями. Почему-то казалось, что они непременно должны быть… И она реагировала именно так и именно на то, вот только… Только что-то сразу пошло не так.

Когда рано утром, прямо из аэропорта, уставшие и похмельные, они позавтракали в сонном, свежем кафе отеля, он потянул ее в бутики на знаменитом треугольнике, видимо воображая себя Ричардом Гиром из «Красотки». Ему хотелось подарить ей что-то бессмысленно-роскошное — она приняла лишь золотой католический крестик из Нотр-Дам, такой малюсенький, что чуть не потерялся в глубоких линиях на его ладони. Он желал кормить ее улитками и фуа-гра — она соглашалась только на жареные каштаны в кульке из старой газеты, купленные у оборванца негра недалеко от сада Тюильри. Он предлагал отвести ее в Гранд-Опера, показать ошеломляющие фонтаны Версаля… Вместо этого они бродят по городу, как неприкаянные студенты. Что само по себе тоже было бы очень неплохо, если бы… Если бы не Париж. Если бы не весна.

Уже к обеду первого дня его искренние порывы заметно поутихли, оплавились, будто свечка на торте, а к вечеру стало уже окончательно ясно, что роль простого, бескорыстно-щедрого рубахи-парня провалилась с треском. И спонтанная поездка, которая могла бы стать приятным, тешащим душу воспоминанием, красивым приключением или началом романа, не имеет шансов даже на дружбу. Какая же дружба выдержит это варварское и смехотворное противостояние? Да и кому она, собственно говоря, нужна?

Наверное, он мог бы плюнуть на все это и забыть, иронично посмеявшись над своей неудачей. Да и ей, вероятно, удалось бы расслабиться и получить удовольствие — от ухаживаний, подарков, общения, музеев, себя…

Если бы не мозолили глаза уже теплые, нежно-зеленые газоны, на которых, шокируя и изумляя непривычных туристов грациозностью юных тел и непринужденностью поз, так самозабвенно обнимаются подростки.

От усталости вечер еле держится на ногах и в изнеможении падает прямо на улицы. Потягивается и засыпает на сырых камнях мостовой блаженным сном обкурившегося бродяги.

Они идут к отелю. Отель — не роскошный, но респектабельный, как раз такой, какой нужно, расположен недалеко от квартала Марэ, в тихой пешеходной зоне, и путь их лежит через старинный район, с аристократическими особняками, уютными ансамблями крохотных площадей. Ветер, сумерки, узкий тротуар. Они устали от напряжения, от противостояния больше, чем могли предположить, и пользуются сумерками и узким тротуаром, чтобы молчать, погрузившись в свои мысли, чтобы на время забыть друг о друге, об этом дне…

Тяжелая темная дверь призывно открыта и наполовину перегородила дорогу. Их будит, вырывает из спячки волна теплого, влажного аромата. Они послушно повернули туда, привлеченные знакомым запахом. Запахом Москвы. Ведь цветы везде пахнут одинаково, особенно если они голландские.

Они оказались в крохотном цветочном магазине. Зал, а скорее комнатка, был весь, буквально весь в цветах — пол, стены, воздух утопали в растениях, и даже потолок — с него на льняных веревках живописно свисали корзины, наполненные цветами.

Он, конечно, захотел купить ей цветы. Что ж, цветы — это можно. Цветы — это ничего. То есть почти совсем ничего — их принимают и дарят друг другу враги и друзья, партнеры и клиенты, учителя и дети, бабушки, врачи, пациенты и глупые, наивные поклонницы.

Откуда-то выплыла, благосклонно улыбаясь, приятная девушка с внешностью наследной принцессы. В Париже все продавщицы — приятные девушки с лицом принцессы, занимающейся благотворительностью. Моментально определив в них иностранцев — не редкость в этих краях, — она вознамерилась было показать им что-то необыкновенное. Какие-то нежно-белые соцветия, запутавшиеся в колючей соломе, какие-то желто-зеленые кувшинки…

Настенька выбрала бархатную розу. Потому лишь, что сразу наткнулась на нее взглядом. Ярко-алая плотная головка на фоне влажной кудрявой зелени тропических мхов. Цветок был настолько не в ее вкусе и стиле, что оба — продавщица и он — невольно воззрились на нее с удивленно-оторопелыми лицами. Но она упрямо кивнула именно на эту розу, именно потому, что та была ближе всего и первой бросилась в глаза. Настя с усилием погасила в себе вспышку злобы на услужливую цветочницу. Ну неужели непонятно… Да нет, конечно же ей непонятно, что она хочет поскорее отсюда уйти. В маленьком помещении у нее начиналась странная клаустрофобия — здесь было слишком ярко, слишком красиво, слишком большой и близкой в тесном пространстве становилась его сутулая фигура. Здесь слишком густо, слишком терпко пахло зеленью, и этот запах слишком гармонично смешивался с его запахом. И от всего этого у нее начинала кружиться голова.

Ей не хотелось долго здесь оставаться, не хотелось ломать с трудом обретенное полусонное спокойствие видом его суетливого, спешащего ухаживания — купить ей цветы, пока она не передумала, не вышла отсюда быстрее, чем он успеет протянуть ей единственный приемлемый, ни к чему не обязывающий дар… И хоть его лишь с огромным трудом можно представить себе суетящимся и взволнованным, а вот, однако ж, ей это удалось без труда. Что — это? Сделать его таким или же разглядеть суету и волнение во внешней вальяжности? Не все ли равно, раз она не могла видеть, просто терпела, пока он вымученно улыбался молоденькой продавщице, торопясь дать ей деньги до того, как Настенька передумает и уйдет.

Да, она хочет эти розы, именно эти розы — ткнула в них пальцем в ответ на вопрошающий взгляд девушки, а так как они стояли плотной монолитной массой, туго заполнив блестящее ведерко — показала на пальцах «один» и медленно развернулась в сторону двери, демонстрируя, что обсуждения закончены, и ожидая, когда он заплатит. Она просто не могла поверить в то, что демоны умеют стесняться.

Визит этой пары поверг Катрин в изумление и задумчивость. Ее магазин известен составлением великолепных тематических букетов, она не раз привозила из Японии новые знания о тайнах икебаны, не говоря уже о дипломах и призах… Но этим двоим все это было явно на фиг не надо. Они взяли розу без упаковки, и, как ни пыталась она втолковать им, что цветок следует подобающим образом оформить, успела только завернуть колючий стебель в хрустящую бумагу. И они, заплатив за него цену полноценного дизайнерского букета, вышли из маленького магазинчика так быстро, как воры из частных владений.

Ну что тут скажешь, размышляла Катрин, вновь погружаясь в приятные весенние грезы, и что с них возьмешь? Одно слово — русские…

На третьем часу беспомощной борьбы она оставила попытки уснуть. Невозможно. Невозможно быть настолько циничной и непробиваемой, чтобы уснуть 19 апреля в Париже, в старом отеле, в номере с обоями под антикварный выцветший штоф, когда из открытой двери балкона в комнату и в сердце текут тонкие, нежные и горькие запахи — весенней ночи, теплого дождя, мокрой городской пыли, зелени платанов. Когда за стеной, на точно такой же кровати, скорее всего не спит мужчина, что привез ее сюда.

Умные люди предупреждали: он — чудовище.

Перед отъездом, когда она, совершенно не постигая, как могла так легко, будто шутя, как он и предлагал, согласиться на эту странную авантюру, подруга, умничка Лера, примчалась к ней и строгим голосом потребовала кофе. В то промозглое утро все это вдруг стало реальностью — когда он позвонил, невозмутимо сообщив про билеты и сроки.

— Ты что, собираешься с ним?!! — Тонкие брови на бледном лице многозначительно ползут вверх, желто-карие глаза, несмотря на ранний час, непривычно широко распахнуты.

— Да нет! Я просто хочу в Париж.

— А-а… Просто в Париж. Понятно.

— Что понятно?

— Да нет, ничего. Все понятно. Просто в Париж… Чего ж тут непонятного-то? Дай масла, пожалуйста, я поесть не успела… Что, и он — «просто»?

— Слушай, отстань, а? Чего ты от меня хочешь?!

Она послушно ставит рядом с пачкой ржаных хлебцев масленку и нож, и Лерка принимается деловито размазывать мягкую массу по ломкой шершавой поверхности.

— Что, нельзя просто съездить в Париж, по-твоему, да? Ты прямо как мой папа! — Настя говорит на повышенных тонах, как делает всегда, когда от чего-то обороняется.

— А что папа? — интересуется Лерка, похрустывая бутербродом.

— Ну, я родителям сказала, мол, собираюсь дня на три уехать, с приятелем, Париж посмотреть, а он мне цитату из Ницше: «Причинять боль тому, кого мы любим, — вот настоящая чертовщина. Высшее насилие над собой и причинение боли себе есть героизм»… А потом еще и откомментировал это, как всегда по-своему: мол, Ницше, конечно, мужик интересный, но в голове у него все с ног на голову перевернуто… Ты представляешь?!

— Да-а, папа у тебя умный.

— Только не говори, что поняла, к чему это он!!

— Может, и поняла…

Лерка задумчиво сыплет в кофе третью ложку сахара, и глаза ее серьезны, а в голосе удивляют забота и тревога, когда она говорит, словно предупреждая об опасности:

— Имей в виду, он неотвратимо сексуален, но с ним невозможно просто спать, бесконечно интересен, но с ним не получится просто общаться, у него имеются деньги и связи, но им нельзя пользоваться…

— Почему?

— Говорят, его можно только любить. Или ненавидеть.

— И что, нельзя поехать, да? — спрашивает Настя уже тихо и жалобно.

Садится напротив и, словно ожидая разрешения, вглядывается в Лерино лицо.

— Можно, можно… Конечно можно, еще бы… Да ты знаешь, что он за человек? С кем ты вообще-то едешь? И в качестве кого?

Горький аромат кофе соблазняет, она протягивает руку и обжигается, не глядя схватив кофейник. Подруга вздыхает, берет у нее из рук пустую чашку и, налив кофе, отставляет кофейник подальше.

— Ты слышала когда-нибудь, что он говорит о женщинах? В последнем интервью, например?

— Да знаю, знаю, отстань… при чем здесь интервью? Ты что, всему веришь, что в интервью говорят?

Она знала. Конечно знала, кто же этого интервью не слышал? И так же, как все, улыбалась, слушая ленивый низкий голос. «Вот молодец, а, вот дает! Лепит, что в голову приходит, а народ покупается! Супер!»

— Как он там… «Бабы — продажные твари… Лучше всех с этим пока справляются мусульмане…» Или что-то типа того…

— Типа. Если не хлеще… Ну и что?

— А то… К нему, я слышала, стоит очередь из разбитых сердец и еще такая же — из тех, что мечтают разбиться.

И Лерка принялась увлеченно рассказывать, как он отлично себя осознает. Как сотворил себе противоречивый имидж и как теперь умело им пользуется.

— Несколько раз был женат, но никто не видел ни одной его жены, раз в два месяца меняет любовниц, но никто не видел его с женщиной дольше одного дня… Может, он вообще пидер, ну женоненавистник уж точно! Из тех, что любят всех подряд и при этом ни одну ни в грош не ставят.

Слушая это, Настя начинала легкомысленно улыбаться, и Лерке пришлось уточнять, специально для мечтательных тупых идиоток:

— Запомни, он просто хочет поиграть с тобой. Наберется впечатлений для нового альбома, а потом скажет какую-нибудь гадость — что ты не умеешь варить борщ или там мыть посуду…

Все просто. Только от этого почему-то не легче. Да еще эта роза, черт бы ее побрал! Благоухает так, что в пору застрелиться. Почему в Москве розы никогда не пахнут? Стоят себе и стоят, радуют глаз, украшают интерьер, тешат самолюбие, а эта… Ужас.

Она протянула руку, дотронулась до цветка и вздрогнула в темноте комнаты — настолько фактура лепестков напоминала бархатистой влажностью прохладную человеческую плоть. Настя отдернула руку, еще мгновение — и она прикончила бы жизнь растения, стиснув бутон в ладони. Перевернулась на спину, обреченно вздохнула и больше уже не пыталась закрыть глаза.

Солнечный свет нахально игнорирует добротную плотность ткани, пастельные цветы горят не хуже, чем прожекторы, согревая кровать и спину под одеялом, отражаются от блестящей загорелой коленки. Как распустилась роза за одну ночь! Боже… Она прекрасна. Жаль будет оставлять ее здесь. А придется оставить — не тащить же завтра с утра в самолет. Жаль будет покидать Париж, так и не вкусив его услад. А придется покинуть. Еще один день впереди. Еще один день этих невнятных бродилок, смутных терзаний, неудобства и маеты…

Свет, тепло, роза, звуки и запахи проснувшегося города. Ну нет! Она проведет этот день в свое удовольствие. Во что бы то ни стало. Что за чушь, в самом деле? И в его удовольствие тоже. Сегодня она будет развлекаться. И развлекать его. И наслаждаться. Она не была неблагодарной, просто была молода и слегка напугана. И, несмотря на хроническое, постоянное, неотступное предчувствие чего-то неотвратимого, понимала, что вот уже два дня он дарил ей сказку. Что его голос, сопровождая ее в этой сказке, превращал город в заколдованный сад… Решено. Сегодня она скажет ему спасибо.

Эту решимость не сломила даже интимность душевой кабины, быстро наполнившейся благовонным паром и теплым светом, отраженным от шершавого розового кафеля. Хотя полупрозрачная бесшумная дверь-купе, и щекочущий пятки лохматый резиновый коврик, и мягкая роскошь огромных бежевых полотенец — все говорило о том, что здесь нужно мыться вдвоем.

Сегодня она будет нарядной. Черно-белое — то, что надо, чтобы подчеркнуть природную гармонию. Черная рубашка и белая льняная юбка. Она представила, как выйдет из номера и в полумраке коридора улыбнется ему неудержимо и весело… Она даже накрасится. Выдвинула верхний ящик комода — кажется, туда кинула маленькую косметичку. Немного туши на ресницы, возможно, даже тени для век… Ее хватило только на то, чтобы провести по губам мокрым шариком блеска, и зеркало, вместе с отражением, испуганно задрожало — так сильно она хлопнула ящиком, спеша закрыть. «Чертовы французы, ну и нация, однако! Надо же было напихать в один номер столько презервативов — да их и за месяц не используешь! Особенно если пользоваться так, как я».

— Привет…

— Привет.

— Good morning…

— Morning.

Они оба плохо спали этой ночью. И это было заметно. Бледность, синяки под глазами — все это не укрылось от троицы бдительных английских старушек, которые занимались, кажется, лишь тем, что катались на лифте вверх-вниз, причем норовили втиснуться туда не одни, а именно с кем-нибудь. Только они, бедняжки, поняли эти признаки на лицах попутчиков по-своему, и, пока все вместе стояли в медлительной кабине старинного лифта, Настя не знала, как отвечать на их задорные, всепонимающие взгляды и ободряющие улыбки, которые говорили: «Да-да, и мы тоже были молодыми, мы тоже любили, мы тоже ездили в Париж с женихами и знаем, почему у вас такой усталый вид…» От старушек пахло счастьем — мылом, ландышами и сдобой, покоем, внуками и чистой совестью, правильно прожитой жизнью. От этого хотелось заплакать или кинуть в них чем-нибудь тяжелым — сразу во всех трех… Она сжала губы и кулаки. «Хотела веселиться — вот и веселись. И старушки не виноваты в том, что ты дура, что не можешь получить удовольствия даже тогда, когда оно подается тебе на блюдечке. Ведь не они же привезли тебя сюда, не они заставляют третий день испытывать чувства, совершенно для тебя нетипичные и некомфортные…» Настя нахмурилась, сдерживая слезы, готовая привычно сорвать обиду на том, кто был виноват. Но они уже вышли на улицу.

Их оглушили воздух и ветер, звуки, машины и люди. Она повернулась и улыбнулась ему. И взяла его за руку. И заявила, что хочет купить всем подарки — всем, кто остался в Москве. И пусть он покажет ей, где тут покупают сувениры, что-нибудь необычное, какой-нибудь салончик, может — блошиный рынок, Монпарнас или еще что-нибудь…

Это был очень длинный день, слишком насыщенный мелкими событиями, по сравнению с двумя предыдущими — сонными и тягучими как патока. С утра и до обеда они успели многое — сначала позавтракали вкуснейшим сыром и розовой ветчиной, разглядывая карту Парижа, сталкиваясь над ней лбами, потом помчались на какую-то живописную окраину, где накупили кучу милого, забавного и абсолютно ненужного хлама, после чего вдруг оказались в Латинском квартале, где благополучно забыли об обеде.

К четырем часам они, усталые, смеющиеся и куда-то спешащие, возвратились в отель только для того, чтобы бросить в номере сумки, умыться и встретиться вновь.

Это был длинный день, суматошный, странный, слишком веселый. И все это время она была блистательна, очаровательна, красива. И что самое ужасное — нежна. И от этой нежности у него иногда менялось лицо. И теплели глаза под очками.

Она делала вид, что смотрит на воду. Вода мерцала внизу апельсиновыми блестками, которые обещали вот-вот превратиться в малиновые. Она делала вид, что смотрит на воду, на самом же деле смотрела на его руки. Необычные, крепкие и нервные, неправильные и привлекательные, такие же, как он сам, они, казалось, были созданы для того, чтобы рыть когтями сухую землю или ломать хребты диким зверям, только не перебирать натянутые струны гитары, но пути Господни неисповедимы.

Потом она вспомнит, что именно здесь, на мосту, под теплым закатом разглядывая его руки, она призналась себе в истинной причине согласия поехать с ним. И хотя все другие причины не отменялись — естественная человеческая мечта увидеть Париж, тщеславие молодой кокетки, острое любопытство, но главная была совсем в другом. Неосознанное и очень сильное желание его разгадать. Упростить его сложность. Увидеть в нем всего лишь очередной продукт саморекламы, найти в темной харизме ловкий PR-ход и тщательно разработанную легенду. В общем, развенчать миф, разочароваться и забыть.

Еще она призналась, почему хотела это сделать. Так было нужно для того, чтобы покойнее и тише жилось на свете ее смятенной душе, открытой и чуткой, алчущей поверить в то, что мир устроен так, как говорит подруга Лера, и почему-то не могущей этого сделать.

У Лерки все было просто.

— Он женофоб? Естественно! Так часто бывает с чересчур романтичными юношами. Если на пике первой любви они вдруг обнаружат, что прекрасная нимфа, с которой хотелось разделить вечное чувство, просто проводит с ним время в ожидании удачного замужества.

Первая любовь — она ведь как дефолт 98-го года! По масштабам разрушений, производимым в только начавших богатеть юных душах, а еще более по отдаленным последствиям. Тут уж аналогия прямая — те, кто не выдержал удара, а таких большинство, остались влачить жалкое существование честных, но не очень способных, нанятых на зарплату работников. Другие, те, кто выжил, кого-то подмяв или задавив что-то в душе, превратились в гигантов, исполинов, монополистов любви, в общем — в эксплуататоров. Жестоких и расчетливых, знающих, что им надо и как этого достичь.

— Стоит ли их за это упрекать?

— Кого, нимф?

— А впрочем, хватит фрейдизма…

У Лерки все было просто. Жаль, что у нее не так… Однако, признав все это, оставалось признать лишь то, что ничего не вышло. Либо разгадка не далась ей в руки, либо загадки не было как таковой.

Она была не чужда самоиронии и, усмехнувшись, подняла голову, чтобы в первый раз взглянуть на него как равный на равного. Нет, она и раньше смотрела на него, и взгляд ее светлых глаз был ясен и прям, как у невинного ребенка. Ей ли этого не уметь, в конце концов, она ведь этим работает. Но то был именно «взгляд», а теперь она на него смотрела. Разница была очевидна, и она резонно полагала, что он это оценит. Важность такой перемены трудно было преувеличить. Еще бы! Она означала, как минимум, что война окончена и одна из сторон уже готовит пакт о перемирии…

В конце концов он бросил созерцать мансарды над Сеной, отвернулся от заката и встретил ее ждущий, внимательный, невольно уважительный взгляд. И не заметил его. По крайней мере, ничего не изменилось ни в выражении лица, ни в позе, ни в глазах под розовыми стеклами модных очков. Может, лишь на мгновение дольше обычного длилась пауза, пока он не спросил привычно покорным тоном:

— Ты слышала о кафе «Купол»? Там в свое время бухали Хемингуэй, Модильяни, Шагал… Пойдем туда?

Она даже не сразу ответила — так была потрясена своим открытием и отсутствием его реакции. Помолчала, смутившись, замялась… ну и выдала, конечно, первое, что пришло в голову:

— Нет, не хочу.

Он улыбнулся, так как ждал этого ответа. Улыбнулся по-своему — опустились уголки странных бледных губ, а по глазам пронеслось что-то темное, похожее на равнодушие. И он сказал спокойно, даже безмятежно:

— Ну, тогда пошли ужинать в «Папашу Ренье»…

Где-то на небе хмельное божество легкомысленно опрокинуло кувшин с амброзией, и в воздухе разлилась такая выдержанная, крепкая нежность, что было очевидно — в этот час, в этом городе не целуются только химеры на Нотр-Дам да эти двое, неторопливо покидающие респектабельную часть города.

Настенька вдруг заметила, что он уже не старается ее развлечь. Он как-то отвлекся от нее, что ли? Во всяком случае, уже не рассказывает колдовским, чарующе растянутым голосом какие-то байки, не делится возникшими мыслями, не показывает, стараясь завладеть ее вниманием, забавные сценки на улице. Он просто молчал. Просто ел. Просто смаковал вино. Краем глаза она видела, как поднимается и опускается кадык на смуглой шее. Так же медленно, без аппетита, без отвращения, клал в рот куски картошки под майонезом и, пока жевал, смотрел в открытые витрины кабачка терпеливо, снисходительно и равнодушно. Он видимо скучал. Только однажды вдруг улыбнулся, заметив сбоку у барной стойки нелепую лохматую собаку.

Пес лежал на кружевных лоскутках в низкой плетеной корзине и жадно принюхивался к пенной жидкости, которая с подозрительно знакомым шипением лилась в его фаянсовую миску…

— Что они ему там наливают? Шампанское, что ли?! Точно… Ну, красавцы!!

— М-да, «Гринписа» на них нет, — одобрительно согласилась Настя.

А потом отвернулась и тоже стала есть. Четко осознавая, что это ее последний вечер в лучшем городе мира, она уже не так остро чувствовала разочарование и тоску от уходящего времени, скорее — нетерпение. То нетерпение, которое посещает нас перед отъездом, чемоданное настроение… Она уже представляла, как в прохладном номере упакует купленные сегодня подарки — четки, эбонитовый крестик, шар с Эйфелевой башней… Воображала, как будет все это дарить — родителям, бабушке, подругам. Она уже видела благодарные глаза мамы и умиротворенные отца…

И вдруг — такая непобедимая грусть, такая злость на себя и этот затянувшийся вечер… Что она здесь делает?! Зачем ей нужна эта картошка, настолько острая, что приходится все время ее запивать, это вино, от которого уже туман перед глазами, эти взгляды — доброжелательные и насмешливые. Ими, не стесняясь, ласкают ее бармен, наряженный в матроса, и хозяйка — она старше его лет на пятнадцать, но у них такой откровенный флирт, что лучше бы уж они его скрывали. Зачем ей этот пьяный пудель, спотыкающийся о собственный хвост, и несносное чувство — то ли вины, то ли страха, то ли вражды, то ли нежности к этому почти ручному и уже не стремящемуся к ней чудовищу?

Внезапная усталость схватила за плечи и так расслабила позвоночник, что держать его прямо стало больно — еще немного, и она плюнет на осанку и приличия, развалится за столом, наподобие его, вытянув ноги и откинувшись на жесткую спинку лавчонки. Это был не крик души — скорее стон. И чуть ли не первая, совсем искренняя мысль, высказанная за три дня. Глядя перед собой, обращаясь, видимо, к сумеркам, или к ангелу, или еще к кому-то, она тихо пожаловалась:

— День бесконечный… Надоел как этот Париж, до чертиков просто… Быстрее бы все это кончилось, что ли…

Убийственность фразы она осмыслила, не успев договорить. Не зная, краснеть или бледнеть, обмерла, снова уставившись на его руки, — скрытая в них сила могла проломить добротную столешницу, но они продолжают спокойно катать мягкие хлебные шарики по красным клеткам скатерти.

Она вскочила, подброшенная стыдом или инстинктом самосохранения, не очень сознавая, что делает. Просто не могла больше сидеть рядом с этим молчащим, медленно дышащим существом. И направилась к узкой дверце в углу.

Грубая алюминиевая рама, умывальник, пол, освещение, весь дизайн туалета создает иллюзию, будто находишься в трюме военного корабля. Она прилежно смотрит в зеркало, не видя отражения — так оглушительно, в ритм сердцу, стучат в голове два слова, которые он произнес блеклым, как эхо, слишком ровным голосом:

— Ты права.

После этого стало совсем хреново. Почему? Ведь он просто согласился с ней, как соглашался всегда, потакая ее капризам и настроению. Что это значит? Что он отказался от борьбы? Или просто не собирался бороться? Может, она все это сама себе придумала? Он ведь ни разу ни о чем не попросил, ни в чем ее не упрекнул… Да этого и не требовалось. Она отлично справлялась с этим сама — ела себя поедом почти без передышки.

Ясно одно — она не оправдала ни его надежд, если они, конечно, были, ни своих ожиданий, ни щедрости и красоты Парижа… ничего! Наверное, надо было просто его трахнуть, как выражается Лерка, стимульнуться. Конечно, Лерка бы так и сделала. И была бы права.

Но она так не умеет. Несмотря на то что давно обитает рядом с «клоакой шоу-бизнеса», будучи лицом молодежного телеканала со всеми вытекающими. И все же она явно не из тех удачливых самок, кто с удовольствием и чувством выполненного долга большую часть жизни динамят, раскручивают, разводят, трясут и перетряхивают разных там папиков-шмапиков, пупсиков и других представителей «элиты», которые, что и говорить, в большинстве своем более чем заслуживают такого обращения. Она так не может, не хочет, да и незачем ей это — девочке из хорошей семьи, у которой с детства было все то, за что другим приходится долго и трудно бороться.

И он не из тех, кого можно вот так легко, просто и безнаказанно динамить, раскручивать, разводить…

Они, видимо, ошиблись друг в друге, и эта ошибка теперь дорого обходится обоим.

Настя опустила голову — так было легче сфокусировать взгляд на воронке в глубине стальной раковины. Туда, закручиваясь в страшном водовороте, убегала вода и текли ее мысли. Маленький сеанс аутотренинга: успокойся… он взрослый человек… оба вы — взрослые люди… И ты ни в чем не виновата. Он хотел, чтобы ты поехала с ним. Он хотел этого — и он это получил. Если он ожидал чего-то другого — это его проблемы. Ты, разумеется, дура, что не смогла получить удовольствия, а еще больше дура, что, зная себя, согласилась — ведь могла же это предугадать! Ладно… Завтра все закончится… все вернется на свои места…

В дверях туалета она столкнулась с вежливой, убийственно элегантной дамой. Дама улыбнулась, вызвав очередной непроизвольный приступ зависти глубинным спокойствием, уверенностью во всем в этой жизни.

Настя машинально извинилась: «Пардон»… — надо же, уже начала говорить по-французски… Пропустила даму внутрь и… застыла на месте, продолжая удерживать скользкую дверную ручку, а точнее — держаться за нее. Потому что все вдруг поехало. Стойка, бармен, столики с красными салфетками, тусклые шары светильников. Единственное неподвижное и четкое пятно в этой карусели — серый свитер с темным треугольником выреза на шее, а над ним лицо, наполовину скрытое волосами. Он снял очки и теперь держал их в повисшей руке, как чугунную гирю. Она, конечно, не подумала, что перед ней раненое животное — она никогда не видела раненых животных и уж точно не заглядывала им в глаза, только… это не были глаза человека. Скорее он был похож на смертельно одинокого зверя — такие глаза она видела у старого орангутанга в зоопарке, ей тогда было лет одиннадцать. Снизу вверх, как в рапиде, и в то же время почти мгновенно оттиснулся на расплавленном сердце этот образ: удлиненный подбородок, скривившиеся губы, кожа тщетно борется с земным притяжением, крупный прямой нос и выше… Конечно! Это было еще раньше. И вот теперь в надменную темноту чужого города устремился взгляд медленно умирающего в волшебном саду, несчастного влюбленного монстра из старого мультфильма про аленький цветочек.

Эту сказку она никогда не любила. И даже в детстве уходила от телевизора. И почему-то плакала. Жалко было чудовище. Жалко до такой степени, что не могли утешить ни счастливый конец, ни мамины объятия. А вид румяного, блондинистого принца-Иванушки, вновь возрожденного, пышущего оптимизмом, почему-то вызывал стойкое отторжение и почти непереносимое чувство фальши. «Этого не может быть… Это неправда…» — тихо всхлипывала она и безутешно рыдала. Для нее мультик заканчивался там, где чудовище тяжело поднимало голову с неухоженной клумбы, в последнем взгляде на Настеньку.

Те несколько шагов она проделала как во сне, лишь ненадолго очнулась, когда налетела на выходящего негра и, не извинившись, двинулась дальше.

Он ничего не видел — ни как она вышла из туалета, ни как застыла в дверях, ни как шла через сумеречное пространство зала — и с удивлением воззрился на загорелые щиколотки в грубых ботинках — они вдруг явились перед глазами в непривычной близости. Он скользнул снизу вверх размытым взглядом. Черно-белое. Белый прямоугольник юбки, черный квадрат рубашки и белый шар волос — все это промелькнуло перед ним как-то уж слишком быстро. Он удивился, но объяснение было очевидным — она стремительно опустилась, опираясь руками о его колени. Их лица оказались на одном уровне и встретились взгляды, его — ошеломленный, почти испуганный, и ее — смятенный и все еще плывущий, как при нокауте…

Вряд ли кто-то из них помнил, как это произошло. Как теплыми пальцами она перехватила его руку — он было поднял ее, чтобы надеть очки. Как дотронулась до шеи, не решаясь обнять и боясь, что он сейчас встанет и уйдет. Как ее дыхание на несколько мгновений замерло у него на скуле, как потом она поцеловала его в губы — тихо и крепко. Он вздрогнул, застыл, и поцелуй лился из уст в уста, пока не вытек из ее глаз кислотными, разъедающими кожу слезами.

В тот вечер прохожие на улице Пигаль могли наблюдать в ресторанчике, славящемся своей эксцентричностью, сценку, вполне достойную этого места. Пронзительная скульптура Родена на гротескном полотне Пикассо. Некоторые эстеты замедляли шаг, очарованные такой картиной…

Стройная девушка стоит на коленях перед склонившимся к ней длинноволосым мужчиной, а рядом, шатаясь и лениво помахивая облезлым хвостом, старый пьяный пудель флегматично лакает вино из малиновой лужи, то и дело мотает головой, пытаясь стряхнуть терпкие капли, стекающие из опрокинутого бокала ему на лохматый лоб…

Он очнулся — тогда в первый раз руку обожгли ее слезы. Он спохватился, вскочил, невидящим взором косясь на стойку с притихшими завсегдатаями. Спрятал ее лицо у себя на груди, свободной рукой положил деньги на столик и вышел, почти унося ее с собой.

Он очень крепко держал ее за руку и молча шел решительным, сосредоточенным шагом, почти бежал, так что она едва успевала за ним. И это было к лучшему. На улицах темнело и светлело одновременно — небо гасло, и зажигались витрины, а подсветка музеев была много ярче мягкого весеннего солнца. Но на мосту клубились теплые синие сумерки. Он вдруг остановился, прислонив ее к перилам. Она была готова ко всему — к вопросам, упрекам, насмешкам, к поцелую… только не к этому короткому сканирующему взгляду. Не к этой войне состояний. Тогда она впервые реально увидела, как стремятся уничтожить друг друга сомнение и надежда. Вспышки разрывов были до того яркими, что глаза пришлось закрыть.

Потом они снова стояли друг напротив друга, прижавшись к стенам под перекрестными взглядами старых английских леди. И она перестала разглядывать цветастый коврик на полу лифта лишь в тот момент, когда цветы закружились перед ней в замедленном тошнотворном хороводе. Она подняла голову и натолкнулась на тот же взгляд. Кровь рванула в голову, затопила лицо и тут же отхлынула от щек — вся собралась в губах, мягким покалыванием сообщая им гудящее чувство переполненности. Когда она прикусила губу, он невольно вздрогнул, испугавшись, что кровь брызнет из лопнувшей кожи и запачкает аккуратные воротнички старушек.

Через минуту она поняла, как сладко быть принцессой, щедро дарящей себя влюбленному зверю.

В Москве им удалось встретиться только на третий день — он был занят подготовкой к летним гастролям, да и на нее дела навалились со свойственной бесцеремонностью. И хорошо — слишком сильные эмоции, слишком совершенную близость, слишком острое наслаждение принесла ей эта поездка. О ее состоянии говорило хотя бы то, что в день приезда она проспала шестнадцать часов, не просыпаясь, в одной позе, как ребенок, «засыпающий» стресс. Потом проснулась, поела супу и проспала еще восемь часов — как раз до следующего утра.

А потом был почти год встреч, сокрушительных по силе эмоций и новизне открытий. Он вез ее в пустынный офис, в уединенный загородный дом, в сельскую Италию, к разбитным сумасшедшим друзьям. Он показывал ей подмосковный рассвет, нес на руках через горный ручей, поил пивом под футбол по телевизору. Он понемногу открывал ей свою сказку, где концентрация счастья была так велика, так отличалась от всего прошлого существования, что уже невозможно было сосредоточиться на чем-то, кроме него. Тогда дни и ночи мчались со скоростью настоящей жизни, которую она всегда предчувствовала, грезя наяву. Он гладил ее по голове тяжелыми пальцами и благодарно внимал признаниям, что порой слетали с ее губ. О них стали писать, они ничего не опровергали и ничего не подтверждали, счастливо и снисходительно улыбаясь трясущимся от азарта газетчикам и друг другу.

Он был порывист, даже пылок. Ошеломляюще искренен и чуток в минуты близости и потом. Он умел восхищаться линией плеч, прядкой волос и блестящими коленками. Есть такие мужчины. Он был честен с ней. И с самим собой. И с другими. Он никогда не обещал того, чего не мог выполнить. Он был понимающим, заинтересованным, милым. Уважал ее работу и оберегал интересы. Как мог, помогал и давал советы. Прикрывал, спасал и жалел. Его не в чем было упрекнуть. Есть такие нежные убийцы.

Когда она смотрела на него, ей часто хотелось плакать.

— Ты что? — спрашивал он встревоженно и недоверчиво.

— У тебя… Да нет, так.

Она замолкала, но догадка рвалась с языка, и он терпеливо всматривался в нее, как родитель в больного ребенка.

— Ну, что у меня?

— Такие глаза… Знаешь, я иногда думаю, что ты не человек. Вообще, часто думаю…

— Кто же я?

— Не знаю… может, ангел?

Он кривил губы в пароксизме самоиронии.

— Нет, я тебя не идеализирую, совсем нет, просто… Ну не может быть таких глаз у человека!

Тогда он вздыхал, грустно и разочарованно, обнимал ее почти по-отцовски и произносил фразу, непонятную и неизбежную, как пароль:

— Ох, глупенькая девочка, я так и думал…

Она ходила на его концерты. На сцене он превращался в заклинателя змей — гипнотизировал толпу густым, как желание, голосом, и она, потрясенная, видела, что сотни красивых головок, умело накрашенных и причесанных, сотни отменных молодых кобр плавно покачиваются в такт, в сладком трансе не отрывая влюбленных глаз от своего факира. Иногда в темноте зала к нему стекались алые огни бутонов. Его сектантки могли позволить себе только этот ни к чему не обязывающий дар, хотя отлично знали — он будет брать цветы неохотно, словно преодолевая страх, а потом беспечно оставит прямо на сцене.

Эти женщины — ее привлекательные ровесницы и совсем юные нескладные девочки — замечали в нем то, чего она не видела, когда-то в упор не желала видеть, отвлеченная сиюминутными мелочами. Как опытный парикмахер с первого взгляда определяет, что за клиент перед ним, от состояния кошелька до типа волос, не успеет тот еще и шляпу снять, так некоторые женщины могут мгновенно оценить мужчину. Что они видели в нем? Порывистость и ленивую силу, тоску по нежности и задавленную, устремленную на себя агрессию? Или подлинную доброту — не ту, что радует, умиляя сладкой благостью, а ту, что принуждает страдать от собственного бессилия? Или изощренную восприимчивость сомневающегося и искреннего поэта… Наверное, все это вместе. Все те качества, редкостное сочетание которых возводит их обладателя в ранг исключительных мужчин. Мужчин, даже случайная и мимолетная близость с которыми на веки вечные превращает любовь с кем-либо еще в череду скучных, бессмысленных телодвижений.

Иногда ей открывался пугающий мир его другого — пьяного, грубого, раздражительного, резкого, несправедливого.

Однажды утром он вдруг просыпался чужим. И в неземных глазах она слишком ясно читала: «Уходи! Я хочу, чтобы тебя не было». Он старался, сдерживался, терпел, но, когда все же срывался на нее, чуть ли не рыча, — по неожиданности и эффекту это всегда было равносильно удару в солнечное сплетение.

Она тихо сгибалась, почти теряя сознание. И шла к Лерке.

Лерка умела мгновенно находить объяснение всему на свете, что позволяло ей быть всегда умиротворенной и добродушно-лояльной.

— Он бабник? Да брось… Творческие люди, особенно — творческие мужчины! Они славятся полигамностью и гиперсексуальностью, но они-то как раз никакие не кобели и отнюдь не бабники… Просто они всю жизнь ищут. Не находят, естественно, и снова ищут. И вряд ли найдут хотя бы близкое что-то к тому идеалу, который сами себе придумали. И чем талантливее человек, тем совершеннее, изощреннее и недостижимее его мечта. Они устают искать, злятся на себя, на жизнь, на женщин, женятся, разводятся, дают себе обеты одиночества. А все их возлюбленные — случайные жертвы, не понимающие, что заранее обречены, потому лишь, что их избранник творческая личность…

Она уходила. Чего ей это стоило, не знал даже он, по крайней мере, ей казалось, что он не знает. Уходила, чтобы не мешать, умирая от сознания своей ненужности. Уходила, чтобы по возвращении уколоться о ядовитый шип необоснованной ревности. Она жалела себя, но неизмеримо больше — его, наблюдая, как он раздваивается между чувством вины и жаждой свободы. Волшебные примирения каждый раз воскрешали, хоть и не могли полностью восстановить силы до новых кризисов и приступов сплина.

— Вот именно этого я и боюсь, когда не хочу пускать тебя совсем в свою жизнь… Именно от этого хочу избавить, когда не беру с собой или не предлагаю жить вместе, — говорил он, гладя ее по щеке. — Знаешь, я ведь жуткий гад. В любом случае со мной жить невозможно…

Она пугалась, вспоминая Лерку с ее рассказами о «разбитых сердцах».

— Да брось ты его… — говорила та, умиротворяя все вокруг здоровой красотой эгоистки.

— Нет, он хороший… — не соглашалась Настенька.

— Бедная, все-таки он тебя заколдовал… — Лерка не скрывала обидного сострадательного любопытства. — Ты потерянный человек!

— Почему? — спрашивала Настя, до сбоя в сердце страшась ее ответов.

— Да это же сакраментальная фраза всех его жертв, по крайней мере, тех, с кем мне довелось общаться! Они вот так же закатывали несчастные глаза и лепетали «он хороший…». Лечись. И беги от него!

Но уже тогда простая догадка мешала ей согласиться с подругой — трудно было отделаться от чувства, что он причиняет ей боль для того только, чтобы не причинить еще худшую. Ей и себе.

И начинала понимать, что готова, пожалуй, терпеть это безобразие, и даже, может быть, большее, лишь бы иметь надежду, возможность или право убирать морщинки с его лба одним тихим прикосновением любви.

Она мечтала быть для него теплой постелью после ненастного дня. И уже готова была греть его только тогда, когда ему это будет нужно.

Иду по дороге, машины проносятся,

У каждого в жизни дорога своя.

Иду по дороге, а ноги так просятся

Бежать за мечтой, за тобою, моля:

Целуй меня нежно…

Целуй меня нежно…

Целуй меня нежно…

Нет, это — не я…

Еще рюмка — еще воспоминание…

Она никогда не забудет тот день. Прощание перед отъездом, когда на пике очередной разрушительной ссоры она послушалась всех, кого можно было послушаться, и, гоня прочь предчувствие беды, подписала контракт о съемках того дурацкого шоу на дурацком острове. Никогда не забудет тоску в его глазах и страх в своем голосе.

— Я не хочу тебя оставлять.

Он молчал, она продолжала:

— Даже сейчас…

— Поезжай, — сказал он, неохотно и плохо скрывая раздражение.

И она ответила уже по-другому, холодно, почти презрительно:

— Впрочем, когда вернусь, ты как раз уже придешь в себя…

— Ты не вернешься. Я не верю в чудо.

Но не это оказалось самым страшным, хуже было потом… Месяц они не виделись и вот — его уже не узнать! Хандра, алкоголь, самоедство и бессонные ночи — не лучшие друзья наружности, но он был действительно сам на себя не похож. «Как раз очень даже похож…» — шептали некоторые. А она, еле перенесшая разлуку, только теперь осознала, что означают слова «он плохо выглядит» — оплывший, бледный, теперь действительно страшный, с воспаленными веками и тусклым взглядом.

При встрече он поцеловал ее, как свою, а потом всегда смотрел уже как на чужую.

Она, конечно, не могла в это поверить. Это рушило сказку, и она со слепым азартом напрасного чувства летела на померкший огонь. Отважно и сладострастно подставляла своему Демону переполненную пульсом шею, сама напарывалась на клыки, не в шутку намереваясь отдать всю кровь без остатка, веря в силу последней жертвы, ломающей злые чары. И в пылу самопожертвования не замечала очевидного — того, что горячие капли, покидая ее вены, уходят в землю, мешаются с водой, парят в воздухе, но уже не питают его сердце. Он больше не принимал жертв, просто не брал их. Припадал к источнику, но не пил из него, давно предпочитая вино. Или мясо. Или чью-то другую кровь, а скорее всего — просто голод.

Если бы ей было хотя бы тридцать! Как тем потрясающим французским женщинам. Их души привыкли, притерпелись к любви, как руки домохозяек, поначалу трепетные и неловкие, постепенно привыкают к нестерпимым температурам кухни так, что скоро оказываются в состоянии переставлять кастрюли с кипящим супом с одной конфорки на другую, не прибегая даже к помощи полотенец.

Но ей было только двадцать четыре. И она еще не знала других слов, способных успокоить его сердце, унять его дрожь и опустошить его одиночество…

— Я спасу тебя… Я всегда буду тебя любить, я всегда буду с тобой…

Его взгляд был долгим и странным. Сквозь изумленное, уважительное восхищение сочились благоговейный ужас и беспредельная, всепобеждающая жалость. Так смотрят на свое отражение в зеркале молодые, красивые, сильные и счастливые люди, внезапно узнавшие, что у них нашли рак в последней стадии.

Есть такие чудовища, которые больше всего на свете не желают быть расколдованными.

Потом, на новогодней вечеринке, он появился, крепко обнимая эффектную рыжеволосую русалку. Или двух? Он был пьян, разудал, даже разнуздан…

— Женщины — ужасные создания… Без них никуда, но и с ними невозможно… — радовал он налетевших репортеров праздничными откровениями.

— Наверное, скоро женюсь — чтобы избавиться от поклонниц.

— И кто же будет твоя половина — красавица и умница?

— Ни в коем случае — страшная идиотка. Все ж продажные твари, а красавицы и умницы — тем более!

Есть такие королевичи, которым не нужна Настенька, чтобы вернуть их к жизни. Они терпеливо ищут настоящую ведьму. Не ту, которая разрушит чары, а ту, которая сумеет вновь околдовать. Позже, когда немного ослабнет та бешеная центробежная сила, с какой он вращает колесо своей жизни, какая-нибудь молодая и сильная колдунья все же удержится там, вовремя ухватившись за его сердце.

Хорошо, что коньяк обжигает горло — можно, не стесняясь, вытирать слезы. Лерка, как всегда, оказалась права:

— Если влюбишься в такого, потом будешь реветь всю оставшуюся жизнь.

Она и ревела. И стонала. И каменела, как зомби, пугая близких. Шептала молитвы. Била ладонями бетонные стены так, что руки немели до плеч. И кричала беззвучно, так чтобы никто не слышал: «Чудовище! Чудовище!! Проклятое чудовище!!!»

Его голос умел говорить слова, которые без скальпеля вскрывают грудную клетку в том месте, где находится сердце. Слова, которые никогда уже не позволят забыть его, слова, заставляющие рассветами терзаться бессильным вопросом — «зачем?». Зачем он ей это говорил? Зачем он ей так это говорил?! Ведь и без того она уже полностью принадлежала ему, и он это видел. Так зачем?!

Отгадка нехитра. Просто он из тех, кто верит в то, что делает, в то, что говорит. Верит в каждый момент времени, верит так, что остальным остается только одно — верить тоже.

В этом истинный дар Дон-Жуана — знать и говорить то, что ты больше всего желаешь услышать. Дон-Жуан ведь не виноват, что у него есть этот дар. И потребность им пользоваться.

Часто его глаза скользят по лицам, но если, благодаря случайности или року, он вдруг увидит тебя в толпе… ты уже никогда не усомнишься в собственной уникальности. И начнешь искать подтверждения этому в других глазах, в разных — родных и незнакомых, удивленных и равнодушных. Не найдешь. И станешь снова ждать встречи с ним.

— Он вампир и донор одновременно — дает больше, чем ты можешь в себя вместить, но и опустошает уже навсегда… Он как черная дыра наоборот — втягивает, и «влетаешь». Через год смотришь — все вокруг молодые, а ты… тебя уже почти нет…

— Чего так убиваться-то? Ты ведь заранее это знала…

Она знала. Только боялась поверить.

Тогда, в затемненном номере, пропитанном свежестью воздуха с балкона и летучим запахом его духов, — она разом постигла всю эту «темную тайну». Загадку, которую, казалось, ей уже никогда не решить.

Это случилось сразу, когда он, едва прикрыв дверь, оказался стоящим вплотную к ней, когда прижал ее к себе, а точнее, сам прижался — жадно, плотно, больно воткнувшись коленями в ее колени, и так устало, доверчиво уронил голову в ямку между ее плечом и шеей. Когда лицо ей пощекотали слишком мягкие для мужчины волосы — она поняла все эти парадоксы и противоречия! Как же все это просто…

Этот печальный и остроумный, циничный и открытый поэт с глазами Пьеро и ртом Арлекина… он просто по-сумасшедшему молод! Так по-сумасшедшему, безрассудно и исступленно молод, что ей в свои двадцать четыре никогда не угнаться за его молодостью. Просто мальчишка — нежный и резкий, злой и страдающий. Мужчины редко бывают такими молодыми. Женщины — никогда.

Не обязательно умирать в тридцать три или тридцать семь, чтобы навсегда оставаться молодым. Можно делать это разными способами. Некоторые, например, вновь находят молодость, любуясь на божественные гримасы своих детей, а некоторые… Просто никогда ее не теряют.

Смело меняют жизнь на мечту. Счастье, если при этом они умны, добры и талантливы. Как этот милосердный одинокий вампир, не желающий умертвлять свои жертвы, навсегда отказавшийся от попыток обратить кого-либо в свою веру, забирая жизнь и взамен даря мечту о бессмертии. Его избранницы не умирают. Они живут. Только многие надолго остаются обескровленными.

На беду или счастье он обречен, как пресловутый Горец? Переживает всех своих женщин, оплакивает их, пишет грустные песни, сам остается юным, когда ты — уже старуха. Он в этом не виноват. Просто время рядом с ним летит по-другому.

Почему так завораживает более чем простая песня? Не потому ли, что насмешливые, порой бессердечные слова живут там в странной гармонии с любовью и добротой в ласкающем голосе?

Диджей, гордый собой и удачно проведенным интервью, не может скрыть невольного облегчения, когда изрекает:

— Ну что ж, Демон, спасибо… У тебя ведь завтра релиз? Тогда удачной презентации!

— Слышала? Завтра концерт!! — оживляется за соседним столиком более романтичная из двух подружек. — У них наконец альбом вышел…

— Тебе-то что? — резонно не понимает ее собеседница.

— То. Хочу сходить. Знаешь, сколько у него в голосе секса?

— Ну и зачем тогда петь? Шел бы работать в «секс по телефону» со своим голосом!

Они замолкают, а через пару мгновений первая, словно не услышав последнего замечания, произносит задумчиво и мечтательно, обращаясь к самой себе, или к нему, или к кому-то невидимому, но не менее романтичному:

— Как думаешь, какие цветы ему нравятся?.. А, ладно, не важно, какая разница… подарю розу — оно ведь всегда хорошо, да?

Настя вдруг рассмеялась — тихо и счастливо, закрыв ладонями мокрое лицо. Как точно детская интуиция подсказала ей то, чего не было в сказке! Да мыслим ли счастливый конец после такого? Какой хеппи-энд?! Смешно, право. Если кто-то один раз уже умер, то это ведь навсегда.

Она потушила последнюю сигарету. Пепельница полна окурков, интересно, куда смотрит этот м-м-м… мальчик? Всем приходится делать выбор. Правда, выбирать куда легче, если знаешь только одну сторону медали, и она тебе нравится.

— Счет, пожалуйста…

Ну вот, мечта у нее уже была, и вроде бы она смогла это пережить. Впереди пустяки — всего лишь жизнь.

Молоденький официант с готовностью щенка оказался рядом — так его подбросило невольное восхищение. Эта женщина влекла, как безотчетная тоска по мечте в его снах.

Телефон, послушно тренькая, набирает знакомый номер. За окнами стало совсем темно, веселые огни горят нагло и пронзительно — теперь не видно ни грязи на улицах, ни отчаяния на лицах…

— Алло… Ты, королева?

Когда ответил, злобно зашипев, мобильник, она все же подняла глаза. Убрала волосы от лица — будто убрали занавес в театре. Парень поспешно обернулся, да так и застыл с пустым графинчиком в одной руке и пепельницей в другой. И завороженно слушал, с какой естественной, натуральной лаской ее голос струится в матовый корпус телефона.

— Да… Конечно, я тоже тебя люблю, кстати, Паш, когда у нас будет дочка… пусть лучше смотрит «Том и Джерри», ладно?

— Что? Что?! — Непонимающий голос хочет и не может вырваться из пластиковой коробки.

Напрасно. Она его уже не слышит. Все-таки папа зря ругает этого несчастного Ницше… действительно несчастного, если судить по его мыслям… Как он там… «Если вы хотите быть свободны, то вы должны сбросить с себя не одни только тяжелые цепи: придет час, когда вы побежите даже и от того, что вы больше всего любите».

Но если кто-то несчастлив, разве это значит, что он не прав?

Он еще немного постоял рядом, прислушиваясь, а потом все же отправился по своим делам — как-никак вечер, клиенты, чаевые. Однако всю смену был молчалив, периодически застревая мыслью на столике в дальней нише. Том, где провела вечер незнакомка. Довольно, впрочем, странная особа — ее взгляд, так странно не подходящий к благополучному облику, кого-то неуловимо ему напомнил. Он не понял кого и в задумчивости стал протирать столик. Это поколение явно не видело старых мультиков. И не читает старых сказок.

Есть такие чудовища — на них можно променять всех Иванушек в мире. Они боятся сжечь тебя своей любовью, а потому, жалея, держат на расстоянии. Что ж, хорошо, что они просто есть.

Иду по дороге, и дождик сменяется

На снежные хлопья, а те — на цветы.

Иду по дороге, она не кончается,

Но вижу знакомого лика черты…

Я нежно целую…

Я нежно целую…

Я нежно целую…

Но это — не ты…

Она нажала сброс. Пора собираться — завтра в это время у них самолет на Лондон.

Те, кому повезло

Окончен бой, зачах огонь,

И не осталось ничего,

А мы живем, а нам с тобою

Повезло — назло.

«Агата Кристи»

Просто все, что было — было не с тобою.

Просто ты любила, а любовь порою

Разбивает все, что близко, все, что рядом.

И в осколках этих нас искать не стало.

В. Петкун

Это скрытый алкоголизм, что ли?

Оля оцепенела от столь простого и невозможного предположения, почти застыла, осторожно отставляя в угол стола и водружая на папку с документами полупустой пакетик сливок.

Свят-свят, что же это такое?! Нет, никаких ломок пока нет, абстинентного синдрома тоже, ничего такого, только… Только странно красочной и счастливой стала вчера вечером жизнь после двух бокалов испанского вина, хотя до этого, вот как и сейчас, она была напрочь лишена любого смысла, кроме разве что круговорота дерьма в природе. А может, так оно все и начинается?

Господи Боже, ужас-то какой!

Ее стол у окна считался самым завидным местом в офисе — весной, ранней осенью и особенно летом, когда сквозь жалюзи в комнату лился пыльный, бензиновый и все же ароматный воздух. Но сейчас оттуда тянуло тоской и сквозняком.

Оля всегда была мерзлячкой. «Любовь не греет!» — говорила когда-то бабушка, и маленькая Оля все думала: а как это она должна греть? Это надо, чтобы тебя кто-то сильно любил? Тогда ей должно быть все время жарко. Трудно было преувеличить степень любви мамы, папы, дедушки и двух бабушек к единственному, прелестному чаду. Оля, конечно, это знала, а потому решила: значит, любовь греет, когда сама любишь кого-то… И испугалась. Выходило, что это она недостаточно их любит? Она часто думала об этом, старалась любить больше, но не понимала — как? Зато понимала — у нее не получается, потому что теплее не становилась. Со временем она оставила это в ряду других неразрешимых вопросов детства, которые, быть может, прояснятся потом, когда она вырастет.

Но вот она выросла, а мерзнуть не перестала. Теперь полгода сидеть здесь с озябшими руками, согреваясь о горячую чашку.

Оля склонилась над чашкой какао.

Оно пахло детством — солнечными лучами на уютной бабушкиной скатерти, морозным воскресным утром, черно-желтым колючим пледом. Оля закрыла глаза и, осторожно вдыхая, опустила голову ниже, так, что волосы темными прохладными шорами ссыпались на лицо. И тогда в невесомую молочно-шоколадную смесь проник совсем другой запах — жесткий, сладкий аромат ее духов.

Оля перестала дышать. И открыла глаза.

Старость наступает, когда вдруг понимаешь, что оделась, укрыла лицо теплой пудрой, а волосы — масляным, сочным блеском не потому, что тебе всю ночь снилось море. И не потому, что хочешь быть сегодня красивой и привлекательной. А потому, что надо. Надо быть красивой и привлекательной.

Старость пришла к Оле поздно.

В тридцать три, хотя кого-то это, может, и удивляет. Некоторые стареют гораздо раньше. Гораздо. Ей еще повезло. Более трех десятков лет она умудрялась купаться в безалаберном, почти несознаваемом детстве.

Вообще-то тридцать три — возраст зрелости, но… Может, от пресловутой инфантильности, за избыток которой так ругают ее поколение, а может, по другой причине, дожив до возраста зрелости, она обнаружила, что ничего подобного как раз и нет.

— Что, вообще, за зрелость такая?.. А?

Полгода назад, когда спонтанно справляли день рождения, она задавала этот вопрос по очереди каждому из сентиментально-радостных гостей. И, не дожидаясь ответа, с каждым из них вдумчиво выпивала за свое здоровье.

— Нет, вы мне скажите, это значит — созрела, да? Да… А для чего?

Никто, разумеется, этого не знал. И она тогда не понимала, терялась в догадках, любая из которых почему-то досадно сводилась к ответственности, выбору и кризису среднего возраста.

А теперь поняла. Для старости, вот для чего. И если ваша зрелость еще не наступила — не обманывайте себя, она не наступит никогда. Потому что есть только два возраста. Детство и старость. И когда кончается детство — сразу наступает старость. Это если повезет. Некоторые рождаются стариками. Но не Оля.

На нее это обрушилось вдруг и сразу. Или так только показалось, на самом же деле ничего не рушилось, а, наоборот, вырастало — очень, очень постепенно. Пока все трудное, бессмысленное, страшное тихо копилось, упрятанное детством в потайную норку души. А в один неизбежный момент количество перешло в качество. И это качество называется старостью.

Оля мотнула головой, совсем закрыла волосами лицо.

— Н-да. Вот и состарилась… не созрев.

Этой сентенцией она поделилась сама с собой, не стремясь перекрыть скорбным шепотом жизнерадостное журчание радио.

Радио в офисе никогда не выключали. Оно булькало не громко, но постоянно, с десяти до восемнадцати, иногда дольше, и это всех устраивало, даже было необходимо — для фона и настроения, для развлечения и дурацких новостей…

«При поцелуе организм выделяет в кровь эндорфины, обладающие наркотическим действием, дающим ощущение блаженства и покоя. Учеными установлено, что при каждом глубоком и сильном поцелуе через слюну передаются органические вещества, а также некоторые ферменты, служащие полезными антибиотиками. По статистике, люди, регулярно целующиеся, живут на пять лет дольше… Поцелуй излечивает от некоторых хронических заболеваний…»

Оля желчно усмехнулась чашке, но во взгляде дрожала беспомощность. Такая очевидная, что, увидев Олю в тот момент, близкие могли бы ее не узнать, а узнав, испугались бы. К счастью, перед ней была только чашка — дорогая, авторская, из художественного салона.

— Ну-у, это смотря какой поцелуй… — со знанием дела сообщила Оля.

Чашка ответила удивленным взглядом неестественно голубых глаз. И Оля быстро отвернулась. Но недостаточно быстро. И ей пришлось-таки в который раз замереть, задержать дыхание, чтобы не захлебнуться в сжимающем омуте тревоги и жалости. И брезгливо отдернуть пальцы от теплой обливной ручки. Если верхняя часть чашкиного лица изображала девочку — с круглыми глазками и даже веснушками на тонко нарисованном носике, то нижняя у художника почему-то получилась старушечья. Чего-то у него не вышло, и пухлые щеки малютки сильно напоминали возрастную отечность, а ямочки на щеках — явные, причем довольно горестные морщины. Временами это странное произведение искусства вызывало у нее раздражение. Иногда — страх. Как кукла из глупых ужастиков про Чаки. Однако выбросить чашку или спрятать подальше в ящик стола было неловко — подарок коллектива. На тот самый день рождения.

— Э-э?

Тем временем в углу кабинета родился неуверенный мелодичный звук — вежливая попытка Варвары изобразить присутствие, не выходя из творческого транса.

— Э-э… Прости, какой поцелуй?

— Если такой, как у нас с Сашкой в последние лет пять… Вряд ли это вылечит хотя бы от прыща на носу.

Оля коснулась нежно-розовой точки на переносице. Небрежно отвела руку и отвернулась к окну. Такая мелочь не могла ее испортить, и она знала это слишком хорошо. В лице ее было нечто, благодаря чему ей не были страшны такие безделицы, как маленький прыщик, усталость, небрежный макияж или полное его отсутствие. Тонкая, прозрачная бледность горожанки, чуть припухшие нижние веки и усталая томность продолговатых глаз, оживлявшихся неожиданным острым блеском лишь в редкие минуты душевного возбуждения, — были и оставались лучшими из ее украшений. Но если в юности она была очаровательна и мила, то с возрастом стала в определенном смысле хороша. Ибо этот узкий овал, и бледность, и часто отсутствующий вид, все это можно назвать одним, четко определяющим Ольгину внешность словом — благородство. И все это, как любая благородная вещь, неизбежно должно было становиться со временем лучше. И все это изумительно подходило инертно-ленивому, хрупкому телу, шее, рукам и нервно-рассеянным жестам, словно кто-то, обладающий отменным вкусом, тщательно подбирал ее черты одну к другой, нарочно придавая Оле сходство с породистой русской борзой.

Однако тон, которым была сказана последняя фраза — вульгарно-циничный, глухой и горький, заставил нового дизайнера Варвару оторваться от монитора.

— Да, кстати, о прыще… — сказала она с улыбкой.

Так улыбаются симулянту-ипохондрику, вообразившему себя тяжелобольным.

— Что, кто-то влюбился?

— Ага, — подтвердила Оля, продолжая высматривать что-то важное в темнеющем окне. — Обязательно. Десять раз.

— Тогда было бы десять прыщей!

Варвара рассмеялась звонко и переливчато, устало откинулась на стуле и взбила, подняв стремительно руки, неестественно белую пену коротких волос.

Она родилась в Крыму, была на девять лет младше Ольги, рассматривала жизнь ярко-нефритовыми глазами и жила немного в другом измерении. Как фея, русалка или посланец более развитых цивилизаций.

— Ну, значит, скоро влюбится, — уже серьезно добавила она. — Точно, точно — верная примета…

Оля послушно улыбнулась. В улыбке этой тягучие капли вежливой благодарности и невольной симпатии к дружественной инопланетянке плавились, как сливки в какао, в огромной дозе безнадежности. Не важно. Все равно улыбка улетела с ее лица быстрее, чем Варвара сумела бы ее заметить.

За двойной рамой чистого и, тем не менее, всегда мутного стекла лиловая пыль искусно скрывала реальность, творя из ноябрьских сумерек жестокую иллюзию летнего вечера. Над головой чашки курился душистый пар и придавал круглому куску керамики совсем уж дикий вид. Точь-в-точь незадачливая тетка, у которой в парикмахерской «сгорела химия». И вот сидит она теперь с дымящейся прической, удивляясь непонимающими глазами и уже готовая расплакаться старческим ртом…

Оля мучительно нахмурилась, останавливая неожиданные и, не дай бог, гормональные слезы. Пора было это прекращать. Она залпом выпила слишком горячий напиток и поднялась — слишком резко, слишком шумно. Будто решившись на что-то или от чего-то отказываясь, перекинула через плечо коричневую сумку.

— Ладно. Пока.

— Счастливо…

Минималистские часы над дверью показывали пятнадцать минут седьмого, когда она обернулась, уже на выходе, и вдруг тихо сказала:

— Знаешь, я ведь абсолютно одинока…

Варвара молчала. Бывают моменты, неподдельность которых волей-неволей завораживает.

— Нет, ну почему, когда все хорошо, он звонит и даже злится на то, что я забываю зарядить мобильник, а когда мы в ссоре — может не звонить весь день вообще! В эти дни он не волнуется, что ли, о том, где я и что со мной? Ну и хрен ли тогда в другие дни волноваться? И еще наезжать за разряженный телефон?!

Последнюю фразу Оля уже почти кричала, если можно назвать криком пульсирующую дрожь в обычно тихом и временами слишком спокойном голосе.

Варвара посмотрела ей вслед сочувственно и нежно. Обладая интуицией художника, она замечала — что-то происходит с этой мечтательной, ироничной, успевшей стать ей другом женщиной. Сама женщина давала этому беспощадно точное определение:

— А что ты хочешь? Семейное счастье…

Варвара опустила белоснежную голову, задумываясь не столько об Ольге, сколько о себе самой, впрочем, уже через минуту сжала губы и перевела твердый взгляд на экран. У нее не было таких проблем, как семейное счастье. Она жила с модным молодым драматургом, который любил ее до безумия, и работала только для удовольствия и саморазвития. И она не торопилась домой.

Улица сжала ее по-хозяйски крепко. Схватила в объятия, запустила руку под одежду, холодными ладонями щупая грудь, растрепала волосы и поцеловала сразу и нагло — прямо в губы, потом ребячливо облизала щеки и лоб и оставила на лице влагу свежей измороси, пахнущей выхлопами, закатом и курами гриль. Оля глубоко вдохнула, не отдавая себе отчета в непроизвольном наслаждении, и, запахивая пальто, привычно взглянула вверх.

Старость наступает, когда начинаешь замечать, какого цвета небо. Или когда любой цвет неба начинает тебя несказанно радовать…

Здесь, в каменном колодце старого двора, свободного, благодаря своей старости, от фонарей и рекламы, было заметно, что небо над Москвой часто бывает красивым. Словно на кусок темно-синего бархата уронили серую вуаль. Над свежими фасадами дряхлых особняков, желтых и бледно-розовых, за влажными куполами Николы-мученика половинка луны медленно растворялась в мутном облаке, словно кусочек лимона, забытый в рюмке с текилой.

Может, поэтому она решила пойти сегодня другим маршрутом. Незачем сокращать дорогу на десять минут — ничего от этого не изменится ни в ее жизни, ни в жизни вообще. Зато может поменяться настроение, если пройтись до метро более длинной, но более цивилизованной дорогой.

Она дрожа вышла из арки. И вместо знакомых междворьев, полутемных, получистых, но зато и коротких, вокруг заструилось пространство. Свет и темнота, глянец витрин, и матовый блеск тротуара, и растаманское веселье светофоров. И нетерпеливые стоны автомобильных гудков, и вкусный хруст из-под колес, и быстрые обрывки разговоров… Теперь минут двадцать, как минимум, она может слушать свою любимую тишину. Тишину Города.

Центр. Поздние сумерки, поздняя осень, пятница, вечер. Все забито! Дешевый и дорогой фастфуд, забегаловки и студенческие кабачки, душистые кофейни, роскошные, как Рим времен упадка, рестораны, казино и закрытые клубы заполняются со скоростью крови, брызнувшей из вены в пробирку. А еще говорят, у народа нет денег. Машины спешат безумнее, чем всегда, хотя, казалось бы, это уже невозможно… Куда? Да в те же кабаки. Или в забегаловки. Или в клубы… А помимо этого есть театры, концертные площадки и черт знает что еще. И в них люди — разодетые в пух и прах или, наоборот, демократично простые, но все веселые, возбужденные, куда-то спешат, ждут чего-то и суетятся, каждый в своем формате. Зачем? Есть смысл?! Неужели? Какой? Любовь… Что же еще… Что еще делает скучные офисные лица такими румяными и заставляет так гореть глаза и делать заказы сбивающимся в этот вечер с ног официантам? Лето давно закончилось, а Новый год кажется еще таким далеким, так почему не бросить себя в это сумасшествие? В этот гигантский блендер, который, усердно взбивая надежду, тоску и алкоголь, выдает стандартно-добротный продукт под названием «удачный пятничный вечер». Действительно, почему нет? И почему она этого не делает? Да потому, что ей не нужно. Не нужно каждое утро делать макияж под Сару Джессику Паркер в надежде встретить свою «судьбу» прямо за углом, не нужно тратиться на модные сексуальные тряпки для поддержания тонуса в себе и в окружающих, не нужно терять время, нервы и силы на поиски приключений в виде очередного инфантильного мачо. Она вовремя позаботилась об этом. Или, скорее, о ней, как всегда, позаботился кто-то неведомый и добрый, когда десять лет назад на волне скоропалительных свадеб ей повезло соединиться с любимым Сашкой, а потом повезло не расстаться, проскочить на волне еще более скоропалительных разводов. У нее ведь все есть. Ей повезло.

Казалось, осень будет вечной — прямо до самой весны. И никто особенно этому не огорчался, разве что синоптики сбивались в показаниях, глядя растерянно то на календарь, то в окно. Да еще крестьяне боялись отсутствия снега — у них ведь урожай, яровые, озимые… Но в городе-то кому он нужен, этот снег? Так и жили, не доставая зимних вещей вплоть до середины ноября, не веря и веря и уже почти ощущая себя Европой. «А у них там снегопад! Слышали, да?! Во-во, пусть в нашей шкуре побывают, а то зима у них, видите ли, плюс три, замерзли они, е-ть! Может, нормальные дубленки начнут делать, а не эти пеньюары «со смехом».

Мороз и снег пришли неожиданно, и в одну ночь наступила зима. И об осени напоминали только туфли в прихожей. И снег уже не таял на застывших в изумлении, прозрачно-изумрудных газонах. А по улице еще целый месяц ходили кто в чем — подростки в лохматых сапогах и тонких виниловых куртках, молодухи в меховых полушубках, не прикрывающих голый проколотый живот, тетки в греческих чернобурках, и такие, как она, — в длинных осенних пальто.

Старость наступает, когда между модой и удобством найден довольно оскорбительный для моды компромисс.

Оля идет неровно: по привычке нетерпеливо обгоняет тормозящих прохожих — организм, подчиняясь непобедимому инстинкту, стремится в теплое метро, потом вдруг сознательно заставляет себя замедлять шаги — душа отчаянно не хочет покидать эту ветреную свободу, сегодня совсем не хочется домой. Туда — в отдельное трехкомнатное гнездо в самом центре нового, очень спального района, мечту многих ее знакомых. Людей, живущих до сих пор и без всякой перспективы с родителями или на съемных квартирах, людей, которым не достался такой удачный свадебный подарок.

Так умеют ходить только коренные москвички — фантомом скользя мимо любых растопырившихся старух с тележками, изящно просачиваясь сквозь бестолковые сгустки остановок, душистым ветром пролетая мимо бомжей и аммиачных подворотен. И даже если на ней пальто из прошлогодней коллекции и смешная шапочка, связанная за два вечера простуды, то все равно — душистым ветром. Потому что на ней всегда будет дорогая обувь и дорогие духи. Такую никогда не остановит патруль для проверки документов, даже если ей вздумается выкрасить волосы в цвет шахидских смертниц или нацепить падающие с бедер, попиленные вдрызг штаны. Глаза у них другие. Плывущие, расфокусированные глаза городских эльфов.

Почти закончилась Покровка, значит, полдороги уже пройдены, а она только сейчас очнулась от легкого самогипноза, в который милосердно погружали ее ритмичный стук низких каблуков, ритмичные пинки покачивающейся на плече сумки, ритмичные в своей неразрешимой безвыходности мысли. Зацикленные, как маятник, мысли, мысли, бегущие по кругу. Конечно, опасно так задумываться на улицах большого города. Об этом незамедлительно напомнила иномарка, мелькнувшая значком BMW в очень неприятной близости.

Оля как раз собиралась перейти маленький переулок, темный и малолюдный. Машины сворачивали сюда редко, и она взглянула на черную сердитую морду с мутными глазами фар удивленно и досадливо. Остановила быстрый горячий столб, что уже полз по термометру позвоночника, и решительно не позволила подняться выше лопаток чувству благодарности за сохраненную, возможно, жизнь, а заодно осознанию собственной неправоты и невнимательности.

Седан встал прямо на зебре перехода, намертво перегородив путь. Оля не любила, когда ей мешали медитировать. Она раздраженно вздохнула, подобрала полы пальто и, глядя очень внимательно на то, как апатично тонут в хлюпающей трясине размокшего снега ее жокейские сапоги, стала пробираться вдоль крыла. Оля была склонна мгновенно забывать о важном, если оно не отвечало ее сиюминутному настрою. А потому в момент, когда лужи остались позади, готова была уже вновь погрузиться в себя, навсегда забыв о только что миновавшей опасности.

Тогда навстречу ей, пугая не столько ударом, сколько плотным слоем жирной московской грязи, открылась водительская дверь. Оля успела остановиться в сантиметре от нее, но все же ударилась — музыка выплыла из салона, и прямо в грудь толкнул теплый металл любимого с детства голоса.

«Где-то есть люди, для которых есть день и есть ночь…» Из темноты машины Цой открывал давно забытую истину ей и высокому молодому человеку в джинсах и расстегнутой куртке.

Зачем он вышел? Может, хотел высказать ей все, что думает, по старой автолюбительской традиции. Или проверить машинные внутренности — в конце концов, от такого торможения они могли оказаться в шоке гораздо большем, чем Оля. А может, просто решил протереть заляпанное стекло.

Как бы то ни было, ничего этого он не сделал. Наткнувшись на очередное препятствие, Оля все-таки подняла глаза. Но она вязла в мыслях, а их было сегодня исключительно много, и были они, видимо, таковы, что парень вдруг шарахнулся от ее взгляда. Почти физически отшатнулся, застыв и лицом и телом. А Оля, удивленная и слегка развеселившаяся, двинулась дальше. Осознавая себя героиней одного из тех случаев, полулегендарных и все же реальных, о которых говорят или пишут в книжках странные фразы, что-то типа: «убила взглядом». Потому лишь, что просто не успела спрятать душу за вежливо-равнодушным фасадом лица… Ох, бедный парень! Надо же, попал под раздачу.

Старость наступает, когда вдруг обнаруживаешь, что плохой погоды в природе не бывает. Реально не бывает.

Сырая ноябрьская наледь. И острая снежная крупа вылетает со всех сторон, как конфетти из новогодних пушек. И свитер под облегающим, еще по-осеннему элегантным пальто до озверения колет спину, отвыкшую за лето от изощренных зимних пыток. Колет тысячью иголок, несмотря на то, что выбран самый, казалось бы, мягкий и тонкий, несмотря на то, что за эту мягкость и тонкость пришлось заплатить цену жаркого, толстого и негнущегося китайского пуховика… А по фигу, все равно все чешется. Зато тепло. Тепло хотя бы груди и спине, и это тепло позволяет терпеть ледяную, заставляющую съеживаться и поднимать плечи непобедимую бесцеремонность, с которой гнездится в уютном воротнике стеклянная змея холода.

Странно… Иногда тратишь ползарплаты на косметику и полдня на макияж, экстатично соблюдая советы модных журналов, потом танцуешь голая перед зеркалом, потом идешь куда-то, куда давно мечтала пойти, — и хоть бы что… Но бывают такие дни, когда ты ненакрашена, и даже не очень причесана, и на душе у тебя не праздник… и весь этот день с удивлением ловишь на себе внимательные взгляды, заставляющие оттирать с подола мнимое пятно и думать в невольном досадливом раздражении: «Ну, уставился. Гм… Дурак, что ли? Или маньяк?!»

Когда ловишь такой взгляд, в душе рождается смутное воспоминание о чем-то, чего не было и, вероятнее всего, просто не бывает, желание, которое редко просыпается, но все время дремлет где-то в крови, как неизученный вирус. Однако удивляться тут нечему — давно известно, что счастье, подобно алкоголю, расслабляет мышцы лица, делая его неинтересным и плоским. Счастливое лицо спит, в то время как гнев, страдание, голод — эти непревзойденные косметологи — вмиг подтягивают черты, заставляя их становиться более тонкими, а взгляд содержательным.

Старость наступает, когда понимаешь, что можешь привлечь любого мужчину, какого пожелаешь, почти любого… Только вот уже совсем не понимаешь, зачем это нужно.

Впереди, сквозь туманную пелену мороси, в океане мокрых машин и холодного неона, вечным маяком светит коралловая буква Ì. В ней так много всего. Восторг, когда, замирая животом от предвкушения праздника, она смотрела на пролетающий космос серых проводов тоннеля по дороге из Перова на ВДНХ. По выходным родители дарили Оленьке дивные прогулки. Сомнамбулические возвращения из театра теплой весенней ночью и поцелуи на эскалаторе с тем ласковым мальчиком, который так и не осмелился сделать ее женщиной, оставив это кому-то другому. Пьяные, шумные, бесподобно неприличные студенческие поездки, с курением в вагоне и пивом в руках — куда ехали и зачем, не помнили, кажется, уже тогда… Она любила метро. Все еще любила. Как многим неприкаянным скитальцам, оно дарило ей тепло зимой и прохладу летом. Даже теперь, когда Оля вдыхала вкусный резиновый запах новых шпал, шаловливый тоннельный бриз еще здоровался с ней на гулкой платформе, как славный старинный друг. А в вагоне — перегарная духота, и книга в мягкой обложке, и убаюкивающее покачивание вагона. И слаженное дыхание усталых людей уже предваряет дом — оранжево-голубую кухню, кресло в углу, влажно-теплое, почти летнее колдовство ванной, и постель, и книжка, и ты — со слипающимися неживыми глазами.

Не слишком ли большую цену плачу я за свое вшивенькое благополучие? Отказываюсь от огня и безумия, от спасительных золотых иллюзий, от самой жизни — этого шанса, данного нам только раз! И ради чего? И зачем?! А жизнь проходит. И вот уже морщины — не те, что исчезают после отпуска и возникают от смеха и любовных волнений, а те, которые уже ни от чего не исчезают. Потому что появляются от безысходности, разочарования, скуки. И ты уже не знаешь, радоваться или обижаться, когда в трамвае к тебе обращаются «девушка». И вот уже молодые девчонки воспринимают тебя как матрону, старшую поверенную в амурных делах. Это еще в лучшем случае.

Такое называют «недогуляла в молодости»… Чушь! Еще как догуляла! Все было — тусовки и компании, мальчики и мужчины, успех и опустошенность. Вполне достаточно, чтобы от всего этого в какой-то момент затошнило… Так что же это? Почему она с любопытством и невольной завистью пробирается взглядом сквозь толстое, наполовину витражное стекло клубного ресторана? Откуда это упрямое, настойчивое желание войти туда?

Оля поморщилась — назойливый монотонный звук отвлекал, напоминая о реальности. Не останавливаясь, она стала шарить рукой в глубине сумки.

— Алло?.. Ах, ты долго звонишь?

Долго звонишь, теперь, после того как вчера наглухо испортил мне вечер, а сегодня за весь день даже не удосужился узнать, жива ли я?

— Вовремя ли я буду?

И это вместо обеспокоенного, заботливого «как ты?»… Ну, хорошо.

— Нет, я не буду вовремя. Да, задерживаюсь, у нас вечеринка… Корпоративная, какая еще?!

Оле стало тепло. И весело. И сапоги уже без страха вступали в блестящие лужи.

— Что?.. Почему не сказала раньше? — Она ухмыльнулась — почти как Меньшиков в «Утомленных солнцем», признательная небесам или аду за этот вопрос, и ответила: — Ты раньше не звонил!

Ехидное торжество слишком явно прорвалось наружу, и она быстро нажала на сброс. Вот тебе, поволнуйся, как я, когда у вас незапланированный поход в баню!

Этот разговор разбил вдребезги иллюзию покоя, не очень-то убедительную — такие показывает в провинциальном балагане пьяница фокусник. Ее убивала, бесила и мучила до стона манера мужа не звонить, когда они в ссоре. Но неизмеримо больше мучили волнение и страх за него — она суеверно боялась, что с Сашкой что-то случится именно тогда, когда у них все плохо. Она страдала от этого, страдала вопреки разуму и здравому смыслу — именно в такие дни она ждала от него звонка, каждый час проверяла телефон и долго держала его в руке, словно гипнотизируя. Но он не звонил. В этом они были абсолютно разные, как, впрочем, и во многом другом. Они оказались слишком разными. Вот только зачем она так поздно это поняла?

Противоположности сходятся — чудесно! Только вот для чего они это делают? Чтобы мешать друг другу жить? Таща изо всех сил воз каждый в свою сторону, как лебедь, рак и щука?

Этот разговор лег на Олину хандру гармонично и непоправимо — так ложится на стакан водки таблетка реланиума, в несколько раз усилил ее желание присоединиться хотя бы понарошку к вечерней жизни Москвы. Наверное, это был такой день — странный, заколдованный, почти мистический. А иначе почему с нажатием кнопки сброса ощутимо ослабло, почти выключилось спасительное притяжение буквы M?

Она развернулась. Тихо, уже совсем в другом ритме прошла несколько трудных, словно против ветра, шагов и, помедлив, все же открыла тяжелую, сопротивляющуюся дверь. Из черной, всегда, даже утром, и особенно утром, мглистой глубины тонированного стекла, вобравшего в себя эту, предыдущую и все последующие ночи, навстречу ей устремилось чье-то слишком бледное лицо. Рассеянность на этом лице ошеломляюще не совпадала с предельной внутренней собранностью, за которую Оля принимала полную погруженность в себя, и она не сразу поняла, что движется навстречу собственному отражению. В наивной попытке расслабиться она резко выдохнула через рот, но, конечно, не удалось даже распрямить облитые льдом плечи. Только в шею сзади воткнулся тупой деревянный штырь, как у старых тростевых кукол, а на лице повисла такая же марионеточная улыбка. Дверь за ней услужливо закрылась, тихо и крепко. Город остался за спиной. И тишина исчезла.

Навстречу вышел седой швейцар с лицом и осанкой потомственного аристократа, она, спеша и путаясь, отдала ему пальто, мельком взглянула в зеркало, не удивляясь тому, что никого в нем не видит, и шагнула в баюкающую голосами, смехом и музыкой густую оранжевую теплоту, в запах сигар, духов и подгоревшего мяса.

— Будете что-нибудь пить? — снисходительно поинтересовалась ухоженная, как дочка депутата, официантка.

Оля мгновенно растерялась. Пить она, разумеется, будет — это сейчас более чем нужно, просто необходимо, чем быстрее, тем лучше. Но что пить, она решительно не знала, потому что захотелось вдруг сразу всего — водки, коньяку, текилы, виски… «Нет! Так тебя сразу срубит…»

Нудно, с отчетливыми Сашкиными интонациями, инстинкт самосохранения диктовал другое, как всегда, не то, что хотелось.

— Глинтвейн есть у вас?

— Конечно.

— Давайте глинтвейн.

Она курила, ждала заказ, кусала губы. И слушала, как стучит в висках от несуразности собственного поступка. Прийти одной вечером в кабак — зачем?! Когда дома ждут после рабочей недели единственная дочь и любимый муж. А у височного стука было имя — Ксюха, Ксюшенька.

«Как ты там? Ждешь, крохотулька моя. Ты ведь не виновата в том, что мама поторопилась замуж, что вовсе не рождена для безветренного семейного счастья…»

Недаром давно, еще в пионерском лагере, спортсмен-вожатый, гадая по ладони, сообщил ей, что она шлюха по призванию. А призвание не прощает, если о нем пренебрежительно забывают. Но тогда не было бы Ксюшки, этого пепельноволосого ангела… Оля властно отправила жуткую мысль на задворки сознания. В ту самую каморку, где копится старость.

«Ничего, обойдутся», — злорадно подумала Оля и зажмурилась от эха, еще более злорадного. А ведь и действительно обойдутся. Она вдруг поняла это отчетливо и полно, вспомнив хлопотливую свекровь, своих родителей и Сашу, не мыслящего жизни без родной дочурки.

«Ну и хорошо», — с обидой решила она.

Она прилежно растравляла в себе обиду и злость. Особенно злость — от злости у нее все и всегда получалось гораздо лучше. От злости она поступила в институт через шесть лет после школы, когда родители уже махнули на это рукой, сосчитав все седые волосы, приобретенные в борьбе с дочерью за высшее образование. Со злости родила, когда врачи твердо сказали «нет». Только со злости выглядела так, что врагам оставалось лишь улыбаться, давясь завистливыми слезами. К сожалению, она слишком редко злилась — просто не было поводов. Слишком редко, и это отлично видно по результатам, которых она добилась, вернее — по их отсутствию. Однако откуда взялась шалая уверенность, что сегодня ее злости хватит на то, чтобы изодрать в клочья надувной круг везения и благополучия?

Современный французский шансон безукоризненно подходил этому месту, в котором демократический шик нисколько не диссонировал с богемной избранностью посетителей. И даже блестящие капли стекали по витражам неторопливо и изысканно, как в клипах Стинга.

Оля отпила глинтвейна, заказала карпаччо. И стала уже почти спокойно и не без любопытства разглядывать мягкую воронку, в которую с таким удовольствием кидали время, деньги и кураж все эти существа, что окружили ее возбужденной, томно-доброжелательной и немного тщеславной атмосферой. Их объединяли крепче любого инстинкта тяга к свободе и надежда на плен — в этой незнакомой стае Оля была не самой чужой особью. Сидя в затемненном углу за маленьким столиком, пуская дым колечками, она чувствовала себя героиней Саган. Интересно, часто ли к ним заходят дамочки посидеть-поужинать в одиночестве? Много ли таких, как она, — ненормальных, неприкаянных, не знающих, чего им нужно?

Прозрачно-красный, словно леденец, ломтик мяса задрожал на вилке, растаял во рту, мгновенно превратился во вкусную слюну, оставив после себя приятное удивление, а на языке — аппетитный, сладко-кислый привкус маринада.

Макая тминную булочку в соус и с ожившим интересом изучая меню, Оля постепенно осознавала себя по эту сторону стекла. И чем-то ей это нравилось. По крайней мере, начинало нравиться. А там, в холодной, слепящей огнями темноте, люди спешили домой, к теплому ужину, к детям, к школьным тетрадям в клеточку, к любимым, без которых нельзя прожить лишнюю минуту. Когда-то она тоже так бежала. И теперь вдруг ощутила мгновенную зависть уже к ним, тем, которые зябнут под мелкой в свете неона серебряной мокрой пылью.

«Где-то есть люди, у которых есть сын и есть дочь…»

Чего только в жизни не бывает, оказывается, можно иногда кусать пальцы, сдерживая слезы от зависти к себе самой.

Чего только не бывает в жизни, хорошо, что все в ней мало-помалу сходит на нет. Сигарета, вино, эстетика места положили ей на плечи теплые руки, как старые, все понимающие друзья, и она охотно расслабилась, отяжелела под грузом их сомнительной заботы. И неминуемо тоска стала растворяться в глинтвейне и улетать, оседая вместе с выдыхаемым дымом на стильный подвесной потолок.

«Идиотизм какой-то! Это осеннее обострение… Надо просто купить витаминов, просто сходить в бассейн. Сейчас вот поужинаю и уйду. Не буду сегодня ничего готовить — пусть посидит на сосисках, раз такой деловой…» — думала Оля, в самом деле намереваясь уйти.

Она бы так и сделала. Если бы цельную ткань первой за день здоровой мысли не рассек надвое голубой скальпель чужого взгляда. На миг ей почудилось, что она видит свое отражение, которого не нашла в зеркале у гардеробной. То же узкое, бледное, совсем потерянное лицо. Тот же рассеянный вид, и вызывающая сострадание скованность плеч, и мучительная сдержанность жестов. Он выглядел так, будто ему здесь было не по себе. Будто он хотел уйти и страдал, не решаясь встать из-за столика, будто жалел о прошлом и боялся будущего… Словом, он выглядел так, как она себя чувствовала.

Он был один. Собственно, он был единственным здесь одиночкой. Кроме нее, разумеется. Он пил водку, ел мясо, смотрел в окно, говорил по телефону и кого-то ждал. Так подумала Оля сначала, когда, быстро взглянув на него, так же быстро опустила глаза, не желая выглядеть неумелой стареющей охотницей за мужчинами. Это уже потом, а впрочем, довольно скоро, ей стало понятно, что он никого не ждет. Он так же, как она, выпадал из окружающего контекста, в таких местах можно быть любыми — неадекватными, пьяными, развязными или деловыми, но все же не такими задумчивыми, не такими натянутыми, не такими бледными, не такими несчастными. Почему она сразу решила, что он несчастен? Вероятно, ей так хотелось — думать, что не она одна сбежала сюда, прячась от своего рая. А в общем, было похоже, что так оно и есть — по крайней мере, он выглядел довольно несчастным в те моменты, когда не разговаривал с официанткой или не встречался глазами с ней. А он встречался с ней глазами, и чаще чем случайно. Он глядел на нее исподлобья опасливо, изучающе и заинтересованно. Узнал? Наверное. Почему бы нет — она ведь его узнала.

Узнала в основном мокрые, цвета грязного льна пряди, по-мальчишески свисающие на лоб и глаза. Это был тот самый парень. Это он вышел из BMW, не навороченного, но и не старого, как раз такого, какого нужно. В самый раз, в общем. Она мельком отметила это уже тогда, и автоматически поставленный диагноз был благоприятным. Дорогая машина и более чем скромная одежда — ее уровень, таких людей она любит, с такими общается, с такими чувствует себя спокойно и хорошо. У них пафос безжалостно принесен в жертву комфорту, и все — от внешности до манер — демонстрирует стойкий иммунитет к снобизму. Да, собственно, таким было или стремилось быть все ее окружение, ее и Сашкины друзья — плюс-минус, с небольшой разницей — считали себя представителями мифического, как Летучий Голландец, среднего класса.

И когда в очередной раз они встретились тревожными взглядами, совершенно неудивительно, что она улыбнулась ему. А когда в зале поднялась легкая, но раздражающая, сбивающая с приятного ритма суета, вызванная компанией слегка взвинченных топ-менеджеров, возмущающихся отсутствием свободных мест, неудивительно, что он оказался сидящим напротив, улыбаясь тонкими губами и извиняясь наглыми, уверенными в своем обаянии голубыми внимательными глазами.

Он был, бесспорно, обаятелен, но не только поэтому она ответила «да, конечно» на его просительное «можно к вам?». Не только поэтому. Ей понравился, просто и необъяснимо, как что-то родное и давно забытое, этот тон, эта его манера — скромность, которая может позволить себе быть беспредельно скромной от сознания своей милой неотразимости. Он спросил: «Можно к вам?» — и она мгновенно вспомнила себя лет в шесть. Рафаэлевский херувим с каштановыми локонами, она могла кому угодно вот с таким же выражением на лице сказать: «Можно?», ну, к примеру, конфетку… Ответ был очевиден, так же как сейчас ее ответ.

Он тихо назвал ей свое имя, такое же звенящее, натянутое, готовое порваться, как и он сам. Молодого человека звали Антон, и был он не так уж молод. Они оказались ровесниками. И взаимно удивились этому факту, который выяснился довольно скоро.

— Кстати… Сколько тебе лет? — спросил Антон, наливая им коньяку, ибо они перешли на коньяк так же естественно, как перешли на «ты». — Так сколько?

Он спросил это, катая во рту оливку, в той особенной, уже знакомой и уже понравившейся ей манере — немного хамоватой, но обаятельной непосредственности. Манере, так напоминающей ей саму себя.

— Тридцать три, — ответила она, улыбаясь, как аббатиса, которой только что отвесили комплимент.

Он двигался со сдержанной грацией льва в вольере, у него были крупные, белые руки и бесстыжие васильковые глаза. При такой внешности он мог бы смутить, разозлить, обескуражить этим вопросом кого угодно, только не Олю. Она любила этот вопрос. Любила на него отвечать, не скрывая довольной улыбки и загораясь взглядом. Она никогда не выглядела на свой возраст и знала, что уже никогда не будет. Такова была ее порода по женской линии, и, хоть Оля и переживала не в меру по поводу пришедшей безвременно старости, она была из тех счастливиц, которые лет до двадцати плачут в мамины ладони оттого, что все еще напоминают детей фигурой и выражением лица. Не говоря уже о том, что принадлежала к людям, никогда не стареющим, так как жила несколько другими понятиями, чем физическое проявление возраста. В честном ответе на этот вопрос она видела особый шик и не понимала, посмеиваясь, отчего другие женщины, выглядящие так же, как она, не пользуются этим приемом как высшей формой кокетства.

По ее ответу, по улыбке, по блесткам гранита на поверхности серых, как новый асфальт, зрачков он понял — перед ним единственная из огромного числа других, которая могла ответить именно так на этот его так заданный вопрос.

Это была первая, одна из многих в последующем примет, по которым они безошибочно узнали друг друга, как в любой компании узнают «своего» наркоманы со стажем.

Они говорили, когда по столику запрыгал телефон Антона, и он, извинившись, отошел. Оля мысленно похвалила такой поступок — она не любила, когда за столом начинали вести деловые разговоры, так, будто это кому-то интересно. А дела у него были серьезные — она поняла это, видя, как изменилось его лицо в дымном сумраке холла. Когда он повернулся, усталость была в его мальчишеской фигуре. В нем вообще было много мальчишеского, только на плечах грузно лежала безвременная старость. Это заставило Олю ободряюще улыбнуться, с удивлением чувствуя за него что-то вроде ответственности.

Он вернулся, и они снова говорили. А когда у него снова заныл мобильник, лицо его дернулось страданием, он выключил телефон и посмотрел на Олю устало, нежно и просяще. Она знала по себе — так достать могут только семья или работа.

— Проблемы на работе? — участливо спросила она.

Она почти не сомневалась в ответе — руки его были свободны от каких-либо колец, и, хоть это ни о чем не говорило, было ясно, что он не женат.

Он опустил глаза, словно думая, что ответить, но после короткой паузы просто сказал:

— Да.

И тут же с любопытством спросил:

— А у тебя?

— Тоже… — соврала Оля.

Не объяснять же нормальному человеку, что она просто с жиру бесится, как часто говорит о ней бабушка.

Он улыбнулся:

— Поэтому ты решила броситься именно под мою машину?

— А почему бы и не под твою?

Они переглянулись оценивающе и одобрительно, представляя себе эту ситуацию, и каждый решил, что как участники несостоявшегося ДТП они очень друг другу подходят.

Они пили и постепенно входили в то состояние веселого куража, когда все вокруг друзья, проблемы трын-трава и мир прекрасен. Официантка подходила, меняла пепельницу, что-то уносила, что-то приносила, а Оля взлетала, наконец-то не ощущая на плечах бремени старости, будто Антон, заодно уж, взвалил его на себя.

Она была в туалете, прикладывала холодные, смоченные водой руки к горящим щекам, когда позвонил Сашка, пытаясь вернуть ее к яви. Это была его ошибка — покуситься на ее мимолетное неожиданное счастье. Не надо было этого делать. Что на нее нашло в тот день? Наверное, все вместе — обстановка, ее былое отчаяние и теперешнее опьянение, притяжение Антона или магнитные бури. Как бы то ни было, после коротких и злых, напряженных препирательств Сашка строго и раздраженно спросил:

— Когда придешь?

От его строгого командного тона сорвало башню, как в юности, когда все мы боролись с родителями за свободу и независимость, и она так же коротко и ясно ответила:

— Завтра!

И поняла, что действительно так и сделает. И переодела широкий серебряный перстень с левой руки на правую, прямо на обручальное кольцо, просто чтобы не отвечать на ненужные вопросы.

— У тебя красивые руки… — сказал он, глядя, как она греет в ладонях коньяк.

— Знаю, — честно ответила Оля.

Знаю, еще как, вот только не знаю — зачем. Зачем они такие красивые? Чтобы подавать на стол искусно разложенные ломтики сыра в салюте оливок? Так она делала в начале супружества. Согласна, возможно, для этого, но неужели для того, чтобы он сжирал это все, не глядя в тарелку, не отрываясь от «Спорт-экспресса»?!

У нее в сумке опять разрывался мобильный, она знала, кто звонит, и знала, что ей скажут, если она возьмет трубку. Тогда вдруг одно решение показалось ей простым и правильным. Она нашла телефон, положила перед собой на стол и сосредоточенно надавила на красную кнопку отключения. Когда она увидела глаза Антона, в них гулял такой же шальной блеск, как и в ее глазах.

Они еще где-то пили. В чудном маленьком баре, где пекли пирожки, разливали вино из деревянных бочек, а за стойкой сидели хорошо знакомые друг другу завсегдатаи — Оля была уверена, что такие заведения бывают только где-то в Испании. А потом шли расстегнутые, жаркие по светлым ночным улицам и были молоды так же, как стайки подростков в наушниках. Вместе с ними в замусоренном пустом переходе слушали рок под гитару. И в результате всего этого очутились там, где и должны были, — в мерцающем, душном, несмотря на вентиляцию, дрожащем и шатающемся зале дискотеки, где от басов сладко дрожало в животе и груди и немного давило на горло, как бывает глубоко под водой. Когда она, прислонившись к тесной стойке и жадно припав к очередному, незнамо какому по счету бокалу «махито», оглядывалась по сторонам, ее поразило одно обстоятельство. Вокруг не было не только виниловых подростков, которых она представляла себе посетителями таких мест, более того, здесь были люди постарше ее, и она с изумлением открытия смотрела, как срываются с шей строгие галстуки и летят под стол, туда же, куда давно сложены деловые портфели. Их было море — таких, как она, ее ровесников, интеллигентных и респектабельных, довольно успешных и рафинированных взрослых мужчин и женщин. Оля была удивлена. Когда ей было двадцать, кругом, куда ни приди, обретались только двадцатилетние люди, будто из них состоял весь мир — и это было как раз понятно, а вот теперь… Она вдруг громко рассмеялась, удивив бармена, — представила себя лет в шестьдесят, танцующей среди таких же, как она, старичков, одетых в джинсы и мягкие тапочки. Правда, поколение, что ли, такое? Потерянное поколение, не желающее стареть.

А рядом был он, с широкими худыми плечами, и его трикотажная рубашка под свитером, источая запах пирожков и курева, которым они оба пропитались в крошечном баре, еще хранила тревожащий аромат одеколона. И они целовались, танцуя «медляк», потные и горячие, и сердца вылетали от безостановочных в течение целого часа прыжков.

«Прощай, со всех вокзалов поезда-а…» — с веселым трагизмом тянули «Самоцветы», и она отчетливо понимала, что это первые мужские губы прикасаются к ней так властно и интимно, первые чужие губы более чем за десять лет. «Лай-ла-а…» — уверенно лилась из современных динамиков старая песня, и Оля отвечала чужому рту бесстыдно и умело.

Старость наступает, когда ставишь на газ чайник, полный холодной воды, готовясь в ожидании кипятка томиться от скуки, но не успеваешь выйти из кухни, а он уже свистит, как злобный милиционер, типа: ку-уда?! Ку-уда пошла-а, а ну-ка, возвращайся обратно, ты что, не поняла, что давно провалилась во временную дыру?

Доставая с полки кофе, она запорошила душистыми коричневыми крошками все, что смогла, включая суп. Руки не дрожали, но были странно непослушными — еще бы, бессонные ночи не даются так просто, как раньше. Все-таки старость не радость.

Но она неудержимо улыбалась, вспоминая… Сумбурное хождение по барам, объятия и поцелуи на дискотеке 80-х, взрослые дядьки, скачущие под песню из «Буратино». Их разговоры, и утренняя послеклубная Москва. Это тоже было откровением — увидеть, как по сонным рассветным улицам, шатаясь и сбивая пивные бутылки, разбредаются счастливые бледные тени ночных гуляк. Сильнейший драйв и ощущение счастья от усталости, когда ехали в теплом такси, и окна потели от их дыхания, и не было сил и надобности говорить. Только влажные холодные ладони передавали друг другу изнеможение и благодарность, до тех пор, пока она не попросила высадить ее за пол-остановки до дома. На всякий случай. Не надо, чтобы он знал, где она живет. Да и зачем ему знать? И все же она оставила ему номер старого, выключенного мобильника — догадалась на автопилоте. Потом, отбивая и без того гудящие ступни, затопала, разгоняя от подъезда ленивых крыс, и, засыпая, старалась запомнить блаженную усталость невесомых ног, в волосах запах табака, а в голове — «Лай-ла-а…».

Она посмотрела в зимнее окно. Раскатанный лед горки — серая полоска на белом. Все вокруг серо-белое, и разноцветные курточки детей. И румяные щеки, стиснутые шапками. Падения, возня, кто-то смеется, какой-то малыш плачет, ударившись о санки. Одним глазом плачет, а другим уже хитро косится на эти самые санки и ползет обратно на горку. А еще разноцветные круги ледянок — красный, зеленый, желтый… Это как пантомима — в белой раме новых стеклопакетов, в тонкой тишине дневной квартиры, когда молчит телевизор, молчат двери лифта и только сосед тихонько постукивает наверху молотком, как непременный запечный сверчок, создавая своеобразный городской уют. Это как ожившая картина. Это то время суток, когда через десять минут свет за окном погасят мгновенные сумерки перед тем, как наступит ночь в середине дня. И уже затягивает все тонкий, серовато-сиреневый фильтр, как на профессиональном фотоаппарате… Темный силуэт у дерева еле различим — усталая, родная, грустная спина Сашки и рядом мелькает довольная дочкина мордуленция.

Брейгель. Брейгель — это хорошо. Приятно — он тоже явно знал, что такое зима. И ему были знакомы такие вот минуты. И при этом он мог жить. Да еще и творить. Подвиг. Ну а если он мог, почему бы и ей не смочь? Оля бодро отставила в сторону готовый кофе, нагнулась и достала из нижней полки буфета початую бутылку.

За окном была уже только чернота, и Оле неожиданно понравилось отражение в темном стекле — гибкое, вульгарно-привлекательное в домашней одежде тело и темное облако спутанных волос. Ну вот, снова начинается депрессия, начинается никчемность. «Я очень хорошо смотрюсь с бутылкой вина в руках, — решила Оля, отпивая из горлышка вкусный глоток, — подозрительно хорошо, почти так же хорошо, как с сигаретой…»

Они пришли — мокрые, свежие и холодные. У Ксюхи горели глаза, а Сашка прятал свои, не желая, чтобы дочь видела в них то, с чем он не мог справиться.

Сашка не разговаривал с ней после вчерашнего, и, зная его характер, Оля не ждала разговоров еще несколько дней. Ну и хорошо. Она это давно поняла. Меньше разговариваешь — меньше ссоришься, меньше ссоришься — целее нервы. Но как выводит из себя его молчаливый обиженный профиль, обращенный к телевизору!

Счастливый брак — это когда рядом с тобой человек, который раздражает тебя меньше, чем другие. Настолько меньше, что ты можешь находиться с ним в течение многих лет. А если ты его также не сильно раздражаешь — это уже удача. Секрет семейного счастья прост — уживчивый, неконфликтный характер, лень, экономическое удобство.

«А ведь мы большую часть жизни видим друг друга в профиль — когда он смотрит в экран, когда я читаю, когда ребенок делает уроки…»

Возможно, под влиянием этой мысли Оля достала со шкафа старый мобильник и, вместе с зарядкой, сама не понимая зачем, кинула его в сумку.

Все воскресенье она томилась желанием рассказать кому-то о той ночи, поделиться если не событиями, то хотя бы мыслями. Более либерального слушателя, чем Варвара, трудно было представить. Ты живешь в своем мире? Занимаешься только творчеством и собой и, кажется, неплохо ко мне относишься? Вот и отлично.

— Пошли сегодня обедать в якиторию?

Они, конечно, пошли.

— Палочками едите? — покровительственно поинтересовалась жуткая девушка тоном поломойки из привокзального буфета.

— Еще как! — ничуть не смутившись, успокоила ее Варвара.

И в доказательство заказала порцию суши и саке, способную создать заворот кишок самому Гаргантюа.

Обед затянулся, и не могло быть иначе — Олю прорвало, да так, что Варвара узнала все, не только об этой ночи, но и о многом другом.

— Нет, я не против — он мой муж, и я должна о нем заботиться. Согласна. Должна. Заботиться. Готовить еду. Может быть, даже подавать ее. Могу следить, чтобы вовремя были постираны его носки и трусы. И даже физкультурная форма, в которой он играет в футбол, как подросток, с такими же несостоявшимися спортсменами. Могу гладить рубашки. Ладно. Действительно, не самому же ему их гладить? — Оля передохнула немного, макая в пепельницу очередную сигарету. Варвара молчала — у нее был занят рот, и Оля говорила дальше. — Я все это могу. Я все это понимаю. Муж. Должна. Заботиться. Потому что муж. Потому что люблю? Да, забыла! Могу следить и вовремя напоминать ему, чтобы он побрился и сходил в парикмахерскую. Ладно. Что ж. Тоже могу. Тоже понимаю. Только вот абсолютно не понимаю, что делать с моим сильнейшим табу на занятия сексом с ребенком! Тем более со своим!! Ты вдумайся! И что мне теперь с этим делать? А?! Если я о нем забочусь, то с кем же мне теперь спать? То-то и оно. И что теперь прикажешь делать? Как я могу ложиться в постель с человеком, с которым только что говорила тоном учительницы младших классов спецшколы для умственно отсталых детей, потому что другого он бы не понял и не услышал, а на тон обычной училки обиделся бы? После всего этого я что, должна лежать под ним на супружеском ложе и стонать: «Ах, мой тигр! Ах, мой медведь! Ах, мой зверь!»… Так, что ли? Либо я чего-то не понимаю, либо… Может, я его не люблю?

Оля всегда холодела от этой мысли. Да нет ведь, люблю, люблю. Ну, если любовью можно назвать твердую уверенность в том, что он самый лучший. Не потому, что такой хороший, а потому, что другие гораздо хуже. Хотя бы потому, что чужие.

И все же ей казалось иногда, что Варваре повезло гораздо меньше. Она, как все эти провинциальные принцессы, постарела, наверное, лет в пятнадцать и давно уже свыклась со своей старостью. Это было понятно по тону, которым она ответила, проглотив морской гребешок.

— Я хорошо отношусь к мужчинам. Они — прелестные создания, по-своему совершенно очаровательные, как все другие творения природы — дети, собаки, цветы…

Ей было легко с Варварой. Оля, встречая что-то в жизни, удивлялась, благоговея перед классиками: «Надо же, а я ведь про это все знаю — читала у кого-то… Вот что значит литература!» Варвара же, добросовестно читая классиков, удивлялась: «Ну и что тут такого, что гениального или нового? Я ведь все это знаю. Это же просто жизнь».

С Варварой ей повезло, ей всегда везло на хороших людей. В институте — хорошие преподаватели, в школе — хорошая «классная», хорошие коллеги… Даже свекровь хорошая. Многие из ее знакомых жили бы с Сашкой из-за одной только свекрови.

Такими вещами не разбрасываются. Такие вещи ценят, и благодарят судьбу, и на вопрос «как дела?» отвечают «нормально», скрещивая за спиной пальцы.

Уже когда выходили на улицу, в сумке громко затренькала незнакомая мелодия.

— Это у тебя телефон?

Нефритовые глаза Варвары из удивленных сделались понимающими, когда Оля густо покраснела, всего лишь сказав «Алло?».

Ресторан был роскошным и элегантным, и она еще раз убедилась, что Антон не так прост, как можно было судить по его одежде и манерам. Кто он — интеллигентный Дон-Жуан или умный мальчик? Оля не знала, знала только, что и то и другое ей нравилось и волновало ее.

Они сидели на низких диванах, но он сполз еще ниже, откинувшись на мягкую спинку. Казалось, он бы лег — он всегда стремился лечь, как и она, их тела легко растекались по поверхности предметов, совершенно не подходящих для отдыха. Его ноги нигде не помещались до тех пор, пока он не раздвинул широко колени. «Поза, выражающая сексуальную агрессию» — Оле почему-то вспомнилась фраза из женского журнала. После этого ее взгляд все время предательски соскальзывал с его глаз на губы, а с губ на плотные складки светлых широких брюк.

— Чем ты занимаешься? — спросил он.

— Рекламой, — ответила она.

Она вполне могла так ответить, работая штатным психологом в рекламном агентстве. Почему-то не хотелось произносить скучное: «начальник отдела кадров», да и какой там начальник… Хотелось быть как он — свободной и целеустремленной, с интересной, нервной работой.

— А ты?

— Торговлей, — ответил он неопределенно, и она не стала уточнять.

Понимающе улыбнулась и кивнула — чтобы он не уточнял. Он и не уточнял, с легкостью поддаваясь, когда она стала уводить разговор от скучной темы.

Пусть считает ее одной из тех, о ком пишет журнал «Космо», — независимых, свободных хозяек жизни. Она могла сойти за такую — ее стиль и вкус были тому гарантией. Ему ведь не обязательно знать, что эти джинсы, небрежно растрепанные и стильно потертые — чуть ли не самая роскошная вещь в ее гардеробе, что она никогда не позволит себе ужинать в таком месте, даже если будут лишние деньги. Потому только, что у нее есть Ксюха. И Сашка. Но он — другое дело.

Они курили кальян от одного соска, хотя их было три, а место действительно было что надо. Имелось все — рояль, камин, сырая оленина и живая музыка. Был даже метрдотель, и чего же ей стоило весь вечер производить впечатление рафинированной «эмансипэ», для которой все это будни! Помогали его взгляды — держа в постоянном напряжении, все же придавали уверенности. Она знала, как ей идут джинсы, и знала, что нравится ему. И он, кажется, верил ей.

Оля сама удивлялась, насколько быстро вышла из роли жены и матери. Неужели это была именно роль? И стала той, кем была на самом деле, — просто разбитной девчонкой. Он принял это безоговорочно именно потому, что все это оказалось для нее органичным.

Было выпито достаточно пряного алкоголя, сказано несколько двусмысленностей, сделано множество интуитивно-возбуждающих жестов, когда он сказал, глядя снисходительно и с интересом на то, как она лихо опрокидывает текилу:

— Может, тебе хватит?

— Почему это? — удивилась Оля, устремив на него пьяные, провоцирующие глаза.

— Ты же сейчас упадешь!

— А я и собираюсь упасть… — Она пожала плечами легкомысленно и жеманно.

— Что в этом такого? Зачем же пить? Вот сейчас допью это и упаду… И усну… И будет мне хорошо.

И она действительно приготовилась заснуть, по крайней мере, мечтательно прикрыла глаза, а на лице ее появилось то выражение расслабленной неги, какое бывает перед сном. Она даже слегка побледнела, а вставая, пошатнулась. Скорее всего, потому, что он тоже резко вскочил, испугав ее. И крепко обнял за талию, прижав к себе.

— Все же я помогу, ладно?

— Хочешь помочь мне упасть? — Она смотрела прямо ему в глаза и не видела ничего, кроме синего тумана. — Не стоит. Я и сама справлюсь. — Что-то было не то в этой фразе, и это «что-то» заставило ее захихикать. — В смысле — сама упаду. Без посторонней помощи. Лучше сама. Сама, сама, сама…

Оля стала сгибаться от смеха, когда он подхватил ее на руки, прямо в фешенебельном зале.

— Намекаешь на то, что сама я идти не могу?

Ее заставил замолчать его язык, скользкий и острый, и не стало ничего нужно, кроме этого языка. И не было нужно, когда на ветру они ловили машину. И не было нужно всю дорогу на заднем сиденье. Один раз она все же оторвалась от его рта, чтобы невнятно спросить:

— А куда мы вообще-то едем?

Но он ничего не ответил.

— Это не мой дом, — твердо сказала Оля, когда такси остановилось, прервав их теплый плывущий транс.

— Ты уверена, что тебе сейчас нужен твой? — Его голос был тихим и насмешливым, но дыхание — тяжелым.

— А чей же мне нужен?

Повернув к нему лицо, она прочла в васильковых глазах лишь неизбежность нового поцелуя.

Пока поднимались по лестнице на третий этаж, Антон раскрыл ей часть своей жизни. Он недавно купил квартиру — новую, большую и светлую. Теперь там шел ремонт, а он жил пока где придется — на работе, у родителей, в свободной хрущевке друга. Все же она правильно его просчитала — несмотря на свою простоту, обусловленную хорошим советским воспитанием, он был из тех свободных новых людей, хорошо сознающих, в каком веке они живут, не обремененных, часто сознательно, семейным счастьем.

В темной, словно затуманенной квартире его друга Оля окончательно убедилась, что он не женат. Не мог женатый мужчина так кидаться на женщину. Так прижимать к плечу ее голову, так смотреть в глаза. Просто, как у многих сейчас, у него совсем не было свободного времени. Бедный трудоголик, наверное, пашет, как Тесей, на нашем неблагодарном поле, чтобы другие посеяли там неизвестно что, возможно драконьи зубы.

Они вели себя так, как, верно, ведут себя голодные бродяги, попадая в благотворительную столовую. Оля не удивлялась себе. Но удивилась ему и, кончая с ним наперегонки, начала понимать, почему слово счастье начинается на букву «С». Сумасшедшие, сладкие секреты стали сочиться из них, смывая совесть и страх — слезы, сопли, сперма, смазка, слюни…

Расставаясь, он поцеловал ей ладонь, она — ему. Это было обещание будущих встреч.

Упругая пена казалась живым организмом — разумная биомасса грела и успокаивала, радужные пузырьки лопались легко и весело, а с ними таяли угрызения совести. Оля никогда не жила одна, а потому ванная была для нее любимым местом в доме — будуаром, бункером и штаб-квартирой.

А у нее, оказывается, есть щиколотки — изящные и, главное, очень чувствительные. Она догадывалась об этом по тому, как больно бывало иногда ударяться косточкой об угол стола, или если Сашка в играх хватал за них крепкой ладонью — неприятная странная боль заставляла морщиться и прекращать возню. Но она и не подозревала, какой вибрацией может наполняться тонкая кожа от издевательски легких, нетерпеливых поцелуев. И если бы не Антон, могла никогда не узнать. Теперь она втирала в них прохладную субстанцию мандаринового геля совсем по-другому. Не думая, как раньше, о завтрашних делах. Думая о щиколотках. Потому что теперь она знала, зачем они нужны, и знала, зачем нужен мандариновый гель.

Она изменила Сашке. Первый раз в жизни. Но была не в состоянии анализировать свои эмоции по этому поводу. Могла только изумляться тому, что после любви, оказывается, может болеть все — даже уши.

Сама Оля не была ревнивой, потому что в глубине души была, вероятно, все же полигамной. По крайней мере, в измене ее волновал всегда лишь факт предательства, но не сам поступок. Да и как, собственно говоря, можно ревновать растрепанного человека в трениках, мирно сутулящегося у компьютера? Пытаясь представить свою реакцию на Сашкину измену, она чувствовала себя щедрой богачкой, раздающей милостыню. И усмехалась потенциальным соперницам — ведь каждая из них, мечтая о чужом муже, представляет себе все, что угодно, но только не это! Она была в этом уверена, искренне не представляя, что есть женщины, мечтающие именно об этом, — те, у которых в мужьях оказались стильные денди.

Ей иногда думалось, что она была бы счастлива узнать о Сашкиной измене. Она бы, наверное, простила его, великодушно или не очень, но ей было бы значительно легче жить, сознавая свое право на адюльтер. Только Сашка ей не изменял — она знала это точно. Он ее очень любил. И он не был бабником. Он был однолюбом и порядочным человеком — ей просто несказанно с ним повезло.

Больше они не занимались такими глупостями, как ресторан. А заодно такими, как театр, прогулки, выставки и кино. Они договаривались о встрече по мобильному. Она не дала ему домашний номер — просто сказала, что его нет, и не дала рабочий — сказала, что там всегда занято. Их встречи были короткими, иногда до банальности — встретившись, они сразу бежали «в койку». Что поделать — они оба занятые, современные люди, танцующие в ритме мегаполиса. В душе Оля благословляла занятость Антона — она позволяла ей представляться такой же, когда семья, совесть или что-то еще, неназываемое, не пускали ее к нему. Они встречались в темной квартире друга, реже в отеле, а иногда — просто в его машине.

Теплая и тяжелая, словно львиная, лапа ложилась тогда ей на грудь, придавливая к спинке сиденья, как добычу. И он, подобно охотнику и монарху, уверенному в своем праве, медленно поворачивал голову, глядя по сторонам. Потом смотрел на нее, читая в асфальтовых глазах свою победу. И только после этого начинал терзать, методично и царственно, хоть при этом дрожал от хищного нетерпения.

Когда он говорил «Оля», возникал почему-то школьный бал и тонкие высокие каблуки первых дорогих английских туфель, море и ее шоколадные ноги Наоми. И только эта субстанция, состоящая из блесток и кружева, и была Олей. А та, другая, из плиты, магазинов, душного метро и скучных вечеров… тоже была Олей, но какой-то другой. Не ею. Олей из соседнего подъезда, или из соседнего дома, Олей, которой повезло.

«Во что я превратилась?!» — вопрос из серии «кто виноват?» и «что делать?». Если провести статистику, выяснится, что люди задают его себе не менее часто, по крайней мере, молодые интеллигентные женщины, имеющие семью.

Он был глубоким и тонким, думающим и чувствующим, он делился с ней такими мыслями, которые давно не давали ей самой спать по ночам. Она дивилась — откуда такие берутся? Вернее, откуда берутся такие, как Сашка, — не думающие, кажется, ни о чем, кроме футбола и быта. Это заставляло ее с подозрением смотреть на мужа, не веря, что она могла когда-то его полюбить. Или он так изменился? Ну, не может же быть, что он ни о чем таком не думает! Однако не может же человек так идеально это скрывать. Сама она давно не говорила ни с кем ни о чем подобном и вот теперь выплескивала все в руки признательному и неравнодушному Антону. А он смотрел на нее, как на чудо, удивляя ее своей реакцией. Какое-то время она удивлялась, а потом, уяснив для себя как причину этого любовь, принимала как должное и испытывала только гордость. Лестно было сознавать, что она, простая жена простого мужа, смогла влюбить в себя свободного льва московских джунглей.

У него было красивое удлиненное тело и белая кожа. По сравнению с ним Оля казалась просто метиской, когда они лежали на простыне его друга, сплетясь пальцами, языками и мыслями.

Москва лихо праздновала затяжной Новый год. И Рождество. И старый Новый год. Шампанское пилось уже как вода. Деды Морозы ходили по улицам пьяные и уставшие, и Ксюха спрашивала, растерянно моргая глазищами: «Какой же из них — настоящий?»

Он был упрямым, как ребенок. Принципиально не носил шапку, и волосы его часто были мокрыми и холодными и, наверно, поэтому пахли морем.

Дома ее встречали наряженная елка, и запах хвои, и дочка, с упоением копающаяся в подарках, и звонки друзей. Им повезло с друзьями — со временем они просто стали общими. Если они с Сашкой расстанутся, придется, помимо всего прочего, делить еще и друзей.

Она прилагала огромные усилия, чтобы понять, что у жареного мяса есть вкус. Ведь он когда-то был, и она его любила. Эти тонкие поджаристые ломтики, которые она разделывала, клала в морозилку, а потом размораживала и жарила на большом огне без масла и соли — у них был великолепный дикий вкус, вот только какой он? Оля не могла вспомнить. Ни когда дочка играла в «помощницу» и, брызгая кровавыми крошками на зеленые плитки кухни, изо всей силы стучала по мясу тяжелым молотком. Ни когда ела, прячась от вопросительных, встревоженных и почему-то виноватых Сашкиных глаз.

Один раз она забыла отключить второй мобильник, и он зазвонил дома, прямо в сумке. И она буквально почувствовала, как под каштановой краской поседели, покрываясь инеем с оледеневшей спины, несколько волосков.

Однажды он не звонил полтора дня, и сердце повисло на обрывке нити. И не оторвалось благодаря лишь материнскому инстинкту, который часто заставляет нас жить, да что там жить, еще много чего делать, совершенно против желания.

Она похудела. Сама себе удивлялась — такой она себя почти уже не помнила. Нет, она всегда была стройна и поправлялась сильно только два раза в жизни — в роддоме и в трудовом лагере. Но сейчас в зеркале жила девочка, от Оли осталась только грудь, тоже похудевшая и невесомая, да маленькая круглая попка. Оля смотрела на себя, удивляясь и понимая, что никогда больше не позволит себе быть другой. Кольцо теперь снималось без проблем, только приходилось следить, чтобы оно не свалилось в раковину при мытье посуды. В конце концов она отдала его Сашке, попросив уменьшить на размер — недалеко от его офиса была хорошая ювелирная мастерская. Он посмотрел на нее удивленно и встревоженно, но она остановила взглядом все расспросы.

На первый дилетантский взгляд геи делятся на прекрасных как боги моральных уродов и страшненьких, но ужасно обаятельных чудо-подружек. Менеджер по пиару Люлек был из второй категории, а потому имел у себя в паспорте невидимый штамп Олиной симпатии. Забегая к ним с Варварой на чашечку какао, он говорил:

— Если хотите выглядеть на все сто, надо, когда наводишь марафет, представлять себе того, в кого влюблена. Кто тебя заводит, в общем, понимаешь? Тогда, птички мои, вы будете всегда секси!

Теперь, «наводя марафет», она всегда представляла Антона и сама замечала прогрессию своей привлекательности.

— Так вот почему влюбленные женщины хорошеют! А не от какого-то там волшебства, как говорят романтики?

Да… Вот только почему, почему она, кажется, никогда не представляла себе так Сашку, даже в самом начале? Она попыталась вспомнить, но нет — тогда она жила в каком-то угаре, тумане. Была только цель — не расставаться, быть рядом, любить, оберегать и заботиться, но ни о какой красоте она тогда и не помышляла, наоборот, была худа, бледна от бурных ночей и тревожных дней. Тогда и сделала для себя вывод, что она из тех женщин, которых любовь не красит, потому, вероятно, что они слишком сильно ей отдаются. Да, но почему сейчас — так?! Выходит, любовь и инстинкт семьи — все же разные вещи. Если не противоположные.

Однажды мама сказала ей фразу, которая вспомнилась вдруг яркой пугающей вспышкой: «Странно, я ведь всю жизнь любила больших мужчин, а в мужья выбрала твоего папу — коренастого и ниже меня ростом… Странно…»

Неужели мы действительно выбираем не возлюбленных, а отцов нашим детям?! Ого! А теперь что с этим делать? Как теперь с этим жить? То есть — с этими. С отцами.

Сначала была влюбленность. Желание какой-то неведомой эмоции, мучительное предчувствие, предвкушение счастья, надежда на «что-то». Потом брак — быт, обыденность и скука, спящие на воспоминаниях. О чем? Да об этих самых — надежде, предчувствии, предвкушении чуда… А между ними что? Само это «что-то»? Это чудо? Оно-то где? И когда? Вот это и есть любовь. Да.

Все было сумасшедше. Волшебно, опьяняюще хорошо, наркотически, демонически и психоделически. Иногда даже слишком хорошо. Так, что становилось страшно. И тогда хотелось сразу бежать в церковь — ставить свечки всем святым, всем подряд, и подавать нищим, и заботиться о родителях, и записать дочь в музыкальную школу. Но на церковь не было времени, куда там — сауна, косметолог, парикмахер, солярий, маникюр занимали теперь все свободное время, хотя раньше почему-то казалось, что его нет. Подавать нищим она давно себе запретила — это была мера по их выведению. Ведь если она не будет подавать, и никто тоже не будет, то им не придется таскать грудных детей по заразным переходам и морозным улицам и придется-таки идти работать. А звонки родителям всегда заканчивались одним и тем же — чем лучше намерения, тем хуже результат. От большой любви и заботы друг о друге. Как ей повезло с родителями — это вообще отдельная песня. Она всегда об этом догадывалась, но подтверждение, сильное, даже оглушительное, на время раздавившее ее, пришло в более-менее взрослой жизни, когда она увидела и узнала, какие бывают родители. Какие бывают семьи. Какие бывают мамы, а пап вообще частенько не бывает.

Но им было так хорошо, они так понимали и чувствовали друг друга… Что было больно. И она старалась не думать об этом. Но мысли приходили — о том, что могло бы быть, если бы…

Однажды она представила себе Антона, а не Сашку, подпирающим дерево во время Ксюхиных катаний на горке. Представила, как он поправляет ей выбившийся из шапки платок. Представила, как они спят, каждый в своей кровати в идеально одинаковых позах, одинаково смешно задрав одинаковые носы… Внезапный приступ тошноты не дал досмотреть картинку. Приборы зашкалили. Произошел сбой в программе. Экран погас.

Она не боялась пропитаться его запахом — ведущие ноты их парфюмов, вливаясь друг в друга, совпадали так же, как совпадали, вливаясь друг в друга, их мысли, привычки, слабости и предпочтения.

Они были из одной пробирки, это ясно. Из одной касты, расы, с одной планеты или как там еще. Все, что с Сашкой было невозможным настолько, что она за десять лет и сама уже почти поверила в эту невозможность, с Антоном оказалось до того реальным и естественным, что непонятно было, как можно иначе. Разговоры о книгах и мыслях, смакование вкусов напитков, сигарет и блюд, ласки — бесстыдные и чувственные до невинности, жестокие и детские. В них волнует даже не сама ласка, как действие, больше пугает, восхищает, заставляя благоговеть, как перед чудом, та проницательность, с которой другой человек безошибочно выбирает из бесконечности возможных движений именно то, единственное для тебя, после которого настолько сознаешь совершенство и гармонию мира, что умереть становится не страшно.

— Ты что? — прошептала она, когда Антон застыл, притиснув к матрасу ее запястья, и стал гипнотизировать синевой потемневших глаз.

— Я хочу быть с тобой. Я бы очень хотел, чтобы мы были вместе.

Она испугалась — такая безрассудная надежда купалась в его глазах. Она молчала.

— Как ты на это смотришь?

Она молчала, и ему пришлось сжимать пальцы до тех пор, пока она не ответила:

— Я подумаю.

В тот раз ей удалось отвлечь Антона. Опрокинув на спину, она долго целовала ему шею, долго и сладко, как вампир. Это ввергало его в транс.

Когда-то у нее был такой мальчик, половинка — не половинка, но точная ее копия во всем. Потом мама сказала ей: «Если бы поженились — у вас бы рухнул потолок, а вы бы только трахались, читали книжки, рассуждали о судьбах человечества и думали, кому первому идти за пивом». Они долго смеялись, представляя эту картину, а теперь… Оля подумала, что, может, ничего бы не рухнуло, просто они были бы счастливы без потолка. А на хрена этот потолок, если под ним раздражение, скука и чувство вины. Потолок ведь с собой на тот свет не заберешь. А что заберешь? Воспоминания? О чем? Вот именно — кому о чем.

— Ты подумала?

Они курили, уже собираясь уходить.

— Да…

— Ну и?

— Нет.

— Почему?

— Мне… Нам это не нужно.

— Но почему?!

Она не боялась убить его своим ответом, все же он был лев, а не преданный добрый пес.

— Я думаю, от этого будет больше проблем, чем удовольствия.

Он опешил, как она и предполагала. Но она не рассчитывала услышать столько боли в опасно-тихом голосе.

— Ты это подсчитала? В процентном отношении?

Нужно было отвечать.

— Почти…

Он явно не верил ушам и глазам. И закричал, как от страха:

— А как же порывы, чувства?! У тебя что, их не бывает?

Пауза длилась секунды. Предсмертные секунды, за которые, говорят, успеваешь прожить жизнь заново.

— Тех, которые я не смогла бы подавить? Нет, наверное, не бывает…

В чьих глазах было больше ужаса? В его, когда он это услышал, или в ее, когда она поняла, что это правда?

Они, как обычно, поцеловали друг другу ладони, и во рту у нее остался соленый вкус, и губы немного щипало от его пота. У Сашки ладони всегда были сухими, по ним было не понять, волнуется он или нет. Трогая руки Антона, она безошибочно определяла его состояние и краснела от гордости, сознавая, как часто он волнуется в ее присутствии.

Новогодние праздники, наконец, кончились, давая краткую передышку перед Двадцать третьим февраля и Восьмым марта.

Новый снег щедро присыпал спрессованные коржи сугробов, как сахарная пудра на торте «Наполеон».

Вопреки закону привычки звонки Антона стали чаще, вопросы настойчивее, глаза внимательнее, а ласки жестче.

Она знала по опыту, своему и чужому, знала, как закон, — если мужчина не понимает, почему ты ускользаешь от него, но понимает, что ускользаешь, он бросит все. Даже если до этого умолять его о чем-то подобном было нереально.

Оля знала — он будет сегодня звонить. И договариваться на завтра. А потом будет смотреть на нее и прижиматься к ней, а она будет хотеть его и таять. И если он скажет еще хоть слово и еще раз посмотрит на нее так… Ведь жизнь одна. «Если вам невыносимо, то лучше рушить брак — дети не скажут спасибо за вашу загубленную жизнь, детям нужны счастливые родители!» — так говорят психологи. Кто же спорит? Это понятно, конечно, если невыносимо. А если выносимо?

Господи, прости меня! Как называется этот грех, когда все есть, а тебе мало? Жадность? Глупость? Неблагодарность? В психологии это называется «абсолютное психическое здоровье».

Но ей все чаще хотелось поверить в возможность жизни под обрушенным потолком.

На День защитника Отечества она подарила Сашке дорогущий мужской крем. Мужской крем для лица.

— Пора уже как-то следить за собой, настало время метросексуалов, а ты все как наши дедушки — побрился, да и ладно.

Сашка растерянно поблагодарил, стал читать мелкую слепую этикетку.

— Иди вот прямо сейчас и попробуй.

— А где мазать-то надо? — на всякий случай весело уточнил Сашка. — В каком месте?

— В месте лица! — взорвалась она, даже пустив «петуха».

Нет, ну это уже предел! Просто немыслимо — быть таким. Притворяется он, что ли, специально?

— У тебя где лицо? Вот там и мажь! — пояснила Оля и рассмеялась.

И смеялась долго, всхлипывая и вытирая намокшие глаза. Она уже не помнила, когда смеялась с таким облегчением, когда было так тепло от нежности к Сашке, который тоже хохотал, пряча трогательные, что-то понимающие глаза.

Потом он отдал ей кольцо, и оно точно село на палец — удобно и надежно. И она сказала спасибо абсолютно искренне, крепко поцеловала его в щеку, в лоб и в губы, понимая, что необходим ей именно он — надежный, земной, всегда рассудительный и разумный.

Он целовал ей грудь. Но целовал не поверхность кожи, мягкими и сильными нажимами вырывая вздох, — он целовал ей сердце. И ребра под кожей, покрытые тонким слоем мышц, которые она маниакально качала — каждое утро по десять минут, не зная, для кого и чего, не позволяя себе сомневаться в необходимости этого действа. Теперь он награждал ее. Вешал на шею золотые медали поцелуев, благодарил за труд, и от его благодарности кружилась голова и слабели ноги. И ответная благодарность принуждала опускаться на колени, чтобы понять навсегда — у настоящего предательства соленый и мятный вкус.

Она думала, что это будет легко — легкий такой адреналин, без всякой опасности, как фильм ужасов в уютном кресле, такое приятное, щекочущее чувство. Она думала, это похоже на то, когда давишь ногой тонкий молодой лед на утренних лужах, а оказалось… Так, наверное, тевтонцы проваливались в своих латах под лед на Чудском озере — неожиданно, безнадежно и страшно.

Она купила дикое количество тонких оранжевых свечей, но старушка в церковной лавке ничуть не удивилась. Они давно ничему не удивлялись, привыкли. Теперь каждое утро заходили бугаи с бритыми затылками, мяли в руках черные вязаные шапки с тремя белыми полосами, клали крупные иностранные купюры в ящик для пожертвований. К вечеру забегали такие вот дамочки, их не разберешь, то ли девки, то ли бабы — все худые да намазанные. И плакали, будто кто у них помер, однако свечи ставили не за упокой, а всем подряд, без разбору и понимания, и Богородице и всем святым. Видно было, что сами не знают, чего им надо. Она поставила свечки за Сашку и маму, за папу, за Ксюху, за Антона и за себя. И долго смотрела сквозь пелену горячих слез на добрый, как у дедушки, лик Николая Чудотворца, силясь прочесть на нем осуждение и меру будущей кары, не видя ничего, кроме сострадания.

После ладанного тепла церкви ветер срывал с головы косынку, чуть не сбивал с ног, но было почему-то не холодно. Она остановилась на маленьком старом мосту, над рельсами — они уходили вдаль, как в мультике про голубой вагон. Она любила это местечко, в нем было что-то уютное, что-то из детства. Опершись локтями о мокрые перила, Оля набрала единственный номер в телефоне.

— Прости меня за все…

— Бог простит, и я прощаю, — ответил издалека немного удивленный голос.

Холодный дождь падал на запястье, мочил телефон. Рука онемела, а ледяной ветер, примораживающий к ней капли, пах почему-то морем. Так иногда бывает в Москве — ветер с Атлантики, говорят в новостях. Как он может сюда долетать? А вот долетает, остывая и вымораживаясь, собирая всю жесткость земли, но сохраняя порывистость и удивительный запах моря. Запах его волос.

Оля вдохнула и разжала руку. Когда она открыла глаза, внизу не было видно ничего, кроме пестрого, мокрого гравия.

Старость наступает, когда розовые очки падают с носа прямо на серый асфальт и с тех пор напоминают о себе лишь острыми осколками, которые редко, но болезненно впиваются в пятки — как месть за небрежное отношение.

Оля не любила водить. Не понимала, как можно испытывать удовольствие оттого, что крутишь руль, и поэтому обожала такси. Мокрые стекла, запах машины и тепло — кайф потихоньку отогреваться, глядя на броскую красоту центральных улиц. Сегодня по центру не проедешь. Куда денешься — Прощеное воскресенье: где-то пекут последние блины, где-то пляшут, где-то жгут Маслену. Чем бы ни занимался народ, лишь бы не думал. Он и не думал — пил, ел, просил друг у друга прощения, чтобы завтра окаменеть в строгом посту, искупая смешные грехи, а заодно очищая организм и худея перед сезоном отпусков. В первый раз она забыла про блины на масленичной неделе, а дочка так любит месить с ней тесто, и толкаться у плиты, и есть все по отдельности — отдельно блин, отдельно икру, отдельно варенье. Она везла икру для Сашки, сметану и джем для Ксюхи и вино для себя. Ее лицо было мокрым не от слез. То ли дождь, то ли снег, бесившийся на улице, стекал теперь по волосам, но шофер-кавказец оказался не промах — повернувшись в попытке начать разговор, он замер, быстро подтянул металлическую улыбку и профессионально скосил под дурака:

— Дэвушка, вам музыку сдэлать громко?

«Где-то есть люди, для которых теорема верна…» — наверное, есть, если Цой был в этом так уверен.

Старость наступает, когда вдруг безоговорочно поверишь чудакам, твердящим, что для любви не обязательна взаимность. Что, мол, несчастной любви не бывает, что любая любовь — уже счастье. Тогда же становится ясно, что любовь и взаимность постепенно и незаметно превратились в почти взаимоисключающие вещи.

Навстречу, с двойной скоростью — ветра и машины — мчатся облака, не успевают друг за другом и расползаются, как тонкая, разбухшая от воды промокашка.

Если над Москвой появляется такое небо, значит, скоро весна.

Уже у подъезда он привычным движением расстегнул куртку. Кольцо было на месте. Последние месяцы оно всегда лежало в потайном кармане, и у него вошло в привычку по нескольку раз в день проверять, до конца ли застегнута тугая кнопка. Теперь не надо будет, замирая сердцем, думать, что когда-нибудь потеряешь его, а вместе с ним то, что у большинства его знакомых, да и у него самого, долгое время называлось счастьем. Счастьем довольно редким по теперешним временам, когда на один брак три развода, когда друзья воспитывают чужих детей, доверяя своих незнакомым мужчинам. Он был счастливчиком в глазах друзей, еще бы — его жена не была ни стервой, ни дурой, не стала бизнес-леди, не превратилась в тупую, раздобревшую от макарон квочку. Тонкая золотая змея обвила палец, и тогда чуть отпустила, чуть легче стала боль от обиды, и отчаяния, и страшного, унизительного бессилия что-то изменить, в которое она бросила его одним, еле заметным движением брови. Решила все за него, даже не предупредив и не посоветовавшись. Без попытки что-то придумать. Да хотя именно так она и должна была поступить. Такую он ее и любил, и хотел, и восхищался. Современная женщина — свободная, решительная, взбалмошная, раскрепощенная и рациональная. Ее телефон был единственной ниточкой в их странной, слишком красивой связи. Он обрадовался втайне, с готовностью поддержал ее причуду, когда она сказала, что ей можно звонить только на этот номер. И был рад этому до сегодняшнего дня, до того момента, когда понял, что она больше никогда не возьмет трубку. После этого ее: «Прости меня…» Что ж — она сама себе хозяйка. Мужчины для нее — лишь часть жизни, незначительная и не главная, хотя… трудно в это поверить, вспоминая слезы, жадность, боль, с которыми она отдавалась ему, будто падала в пропасть. Боль вызывал ее запах, поселившийся у него в шарфе. Что, если не любовь, было то чувство, с которым она целовала его пальцы, слушала его мысли и продолжала их? Как могла она так поступить?!

Антон открыл дверь квартиры, когда слезы потери, обиды, гнева, тоски уже стояли в глазах, отделяя его от реальности прозрачной пеленой. Впрочем, они стояли уже давно, отделяя от всего — от семьи, от жизни, от себя самого. Теплый, душноватый запах дома — чистых пеленок, убежавшей каши, раскаленной сковороды. Сквозь эту пелену он увидел Оксану — растрепанную, румяную от жара плиты, как всегда надутую за его поздние возвращения. Такую трогательную, с настороженным, проницательным взглядом, с их младшеньким годовалым Севкой на руках.

— Привет…

Он обнял ее и не отпускал ровно столько, чтобы успела разорваться эта пелена. Чтобы вытекли слезы — слезы благодарности к ней, к этой странной, сумасшедшей Оле, натянутой, как струна, и голодной, как монашенка. Благодарности за то, что она была у него. Что выбрала его, что пустила его за свой столик, в свою душу и в свое тело. А больше всего за то, что не пустила в свою жизнь, спасла от беды лишиться вот этого счастья — обнимать Оксану и чувствовать, как сын старается схватить его за волосы, не выпуская из масляных пальчиков кусок блина.

Еще раз он мысленно прижался губами к ее маленькой, потной, развратной ладошке, пахнущей духами и его секретами. Еще раз сказал «спасибо». Все же она взяла на себя ответственность за это решение, которое в противном случае, как он всегда понимал, пришлось бы принимать ему…

Может, действительно наступает матриархат, как пугают его холостые и разведенные друзья? Может, и хорошо? Хорошо, что женщины стали такими, и, может, хорошо, что пока не все. Он утвердился в этой мысли, прилипая лбом к теплому, пахнущему подсолнухами плечу жены.

Они больше никогда не встретились. И жили счастливо со своими семьями. Правда, несколько раз, когда ему становилось совсем хреново, он еще приходил в этот клуб, садился за тот столик и ждал, глядя с жадной надеждой на входящих женщин. Но она больше не гуляла по этой улице, а скоро вообще перешла на другую работу. Только когда проезжала мимо в машине или троллейбусе, с отчаянием камикадзе вскидывала веки на тонированную дверь, неизменно получая удар в сердце, который долго отдавался потом гулом в голове и болью в утробе.

Однажды они чуть было не столкнулись. Тогда, в новомодном развлекательном комплексе, блуждая среди искусственных пальм, хлорированных водопадов и стаканчиков кока-колы, можно было встретить всю эту большую деревню под названием Москва. Там встречались случайно и нелепо — забытые одноклассники, ненавистные шефы, бывшие враги и будущие друзья. Они были с семьями. Она — с мужем. Он — с женой. И целых две секунды стояли в метре друг от друга. Но им опять повезло. Она отвернулась, чтобы окликнуть мужа, он наклонился, чтобы взять на руки малыша. А через несколько дней сидели на уютных кухнях и, леденея от ужаса, смотрели в вечерних новостях репортаж о крушении аквапарка. О трупах в бассейнах, погребенных под модной стеклянной крышей. Они переключали на другой канал, успевая мысленно перекреститься, вознося благодарность кому-то, кто их хранит.

Они жили долго. И были счастливы. Они и сейчас еще живут — опаздывают на работу, растят детей, ездят отдыхать в Турцию и Египет, спешат вечером домой, а на вопрос «как дела?» отвечают «нормально», скрещивая за спиной пальцы. И редко, если на рассвете вдруг ни с того ни с сего приснится теплое розовое море, они дольше обычного обнимают подушку, пряча в нее лицо. В такие дни их трудно разбудить. Они упрямо, до слез сжимают веки, не желая выпустить наружу едкий опасный раствор, в котором кощунственная мечта потерять рай вступает в реакцию с памятью или предчувствием о прошлых, будущих или придуманных встречах. А потом все-таки открывают глаза, они — те, кому повезло.

Любовь относительно…

Снова закапал дождик проклятый,

Трудно поверить — но стало приятно…

В. Петкун

Стоит открыть для себя гениальнейшую теорию Эйнштейна, как жизнь сразу становится веселее. Нет, правда, насколько проще и увлекательнее делается существование, когда узнаешь, что нет ничего абсолютного!

У них даже была такая игра, одна из многих, одна из любимых. Так и называлась — «относительность». Кто-то, например Гусева, вдруг спрашивал по дороге в курилку, какие есть на задворках любого школьного двора:

— Сим, скажи, что такое финская салями относительно продуктов питания?

— Животные жиры, округленные оболочкой, а точнее — пищевой продукт из измельченного мяса и некоторых субпродуктов с добавлением шпика, перца, молока, яиц, соли, сахара… — бодро чеканила Симонова, у которой в памяти, как на магнитофонной пленке, отпечатывались иногда разные неожиданные вещи, когда-то услышанные или прочитанные.

— А относительно нас?

— Новый год, Восьмое марта, Девятое мая и… забыл, когда еще заказы дают? — басил Толстый Генка, мечтательно облизываясь.

— Ну а относительно Ереминой матери, когда она была завотделом в универсаме?

— Средство существования! — орали они уже хором.

Любовь относительна — так же, как все остальное. Не больше, не меньше. Так же, как колбаса. Вот, например, любовь сама по себе — это одно, а любовь относительно дружбы — что-то уже совсем другое.

И надо ли говорить о временах года? Однажды понимаешь, что относительно календаря весна пришла, а относительно тебя — нет.

Солнце дает потрясающую подсветку и без того ярким, словно горящим изнутри, молодым светло-салатовым листьям. На фоне такого редкого в Москве лазурного неба они подняли бы настроение любому, самому отъявленному зануде.

Торопливо цокая каблучками по направлению к своему подъезду, она с тоской смотрит на радостно копошащуюся у ручейка малышню. Почему-то нет в этом году ощущения весны. Ну нет, и все тут.

Первый раз в жизни она, кажется, была бы рада, если бы зима задержалась у них подольше. По крайней мере, не приходилось бы тратить столько нервных усилий на борьбу с угнетающим контрастом между внутренним сумраком и такими яркими, словно воскресшими лицами, неизвестно откуда появившимися на улицах города.

Она взбегает по лесенке, нетерпеливо давит на вечно западающую кнопку лифта, озабоченно глядит на маленький циферблат на запястье. Хорошо, хоть с работы удалось отпроситься на пару часов пораньше! И все равно времени в обрез.

Катька позвонила вчера уже ночь — за полночь и в приказном порядке велела быть в двадцать ноль-ноль у «Парижской жизни». Два года они не виделись. Надо же. А ведь раньше такого не случалось.

Раньше вообще много чего не случалось. Не случалось, например, чтобы ей не хотелось идти с любимой подругой в ресторан. Не случалось, чтобы раздражали взгляды мужчин на улице. Не случалось, чтобы вдруг накричала на него, когда он с самодовольной радостью рассказывал о купленных специально для нее билетах на «Квартет И». Не случалось, чтобы не радовали приобретенные по случаю весны и зарплаты легкомысленно дорогие джинсы. И уж точно никогда не случалось, чтобы не приходило к ней по весне чувство такой буйной радости жизни, что хотелось любить всех. Не только Буську, маму и папу, а вообще всех, даже стерву Вольнову, распускающую о ней сплетни по всему офису, даже «Аншлаг» в телевизоре. Тогда она могла себе это позволить…

Им тогда было по шестнадцать лет, а Дашке и вовсе пятнадцать, потому что слишком умные родители отдали ее в школу с шести. Эта разница была почти незаметна, разве что по сравнению со своими легкомысленными сверстниками она была еще более легкомысленной. Учителя на родительских собраниях лишь разводили руками:

— Дашенька Мухина… Н-да… Ну что вам сказать, девочка милая, очень приятная девочка, способная, только вот совсем, совсем не старается. Ей бы усидчивости побольше. А уж легкомысленная! И о чем она у вас все время мечтает?

Она усмехается, вспомнив растерянное, улыбающееся лицо мамы. И ругать-то дочку вроде не за что. Что ж плохого, если ребенок никак не хочет распрощаться со счастливым детством? И слава богу.

А она и действительно почти всегда находилась либо в состоянии легкой задумчивости, пребывая в мечтах довольно приятных, если судить по ее то рассеянной, то озорной улыбке, либо же, и довольно часто, в состоянии неистового веселья. Чему немало способствовало тесное общение с еще одной легкомысленной юной особой — соседкой, подругой, отличницей, заводилой и хохотушкой Катькой Симоновой.

Сима была старостой и лидером класса. Веселая, сильная, с ярким приветливым лицом, с озорным блеском в больших темно-зеленых глазах, она была полной противоположностью тихой, маленькой, пассивной Дашке. И все же у них было много общего — песочница во дворе, Марк Твен в детстве, театральный кружок, инженерные профессии родителей, а главное — одно на двоих, но необъятное чувство юмора. Стоило им сойтись вместе — все! Хохотали до колик, до истерики, и этим хохотом заражали постепенно всех, находящихся в пределах слышимости, то есть — весь класс. Исключая разве что таких патологических личностей, как Танька Тимохина, для которой в жизни существовал один кайф — аккуратным почерком записывать в одинаковые бледно-зеленые тетрадки все, сказанное учителем. Предмет при этом значения не имел. Был еще Дима Безлепкин — он тоже был равнодушен к их волнообразному веселью и, лишь когда шторм грозил достичь девяти баллов, втягивал голову в плечи. Очевидно, боялся, что и его захлестнет их юность, веселье, счастье бездумного существования. А Дима этого не хотел. Дима был случаем для психиатра.

«И не он один!» Она аккуратно укладывает на затылке непослушный каштановый хохолок. Эта маленькая, но раздражающая подробность — вот, пожалуй, и все, что осталось от слишком счастливой юности.

Этой весной радость почему-то не пришла. Весна пришла, а радость — нет.

«Совсем старая стала!» Она торопливо смывает с лица легкий налет утренней пудры. Больше смывать нечего.

«Даже краситься на работу перестала. До чего дошла! Зато ему так больше нравится…»

— Пусть своей жене указывает, как ей макияж делать. Или дочке! — говорят подружки-сослуживицы. — Ишь, нашел сладкую! Губа у мужика не дура!

— А ты имей в виду — поматросит и бросит! — горячатся разведенные.

— На чужом несчастье счастья не построишь, — вздыхают замужние.

В их голосах неопровержимая правота, и уверенность, и обида, у всех — у еще замужних и уже разведенных.

— Что же мне делать, если я его люблю?!

На этот вопрос реакция у них удивительно одинаковая. Они отворачиваются, задумчиво тушат в раковине недокуренные сигареты и разбредаются по рабочим местам, так, словно ничего не слышали.

Вообще, с мальчишками десятому «Б» явно не повезло. Во-первых, все они были какие-то недоделанные. Ну просто все, как на подбор! Кто худой, как проволока, кто, наоборот, явно перекормлен с детства, кто сутулый, кто маленький. И все безнадежно неповзрослевшие, угловатые, несклепистые, нескладные — прячут глаза и глупо хихикают при виде своих, тоже как назло, высоких, симпатичных, резвых одноклассниц. Во-вторых, мальчиков было издевательски мало — при классе в тридцать три человека всего восемь штук! Причем один, бедняга, сидя за партой, едва доставал ногами до пола.

«Семь с половиной калек!» — с досадой говорили между собой девочки, а самые смелые крутили первые романы с ребятами из параллельных классов. Дашка же ничего не крутила. Она сама была еще ребенком.

Все изменилось в один день. В тот солнечный осенний день… или ей только теперь кажется, что он был солнечным? С тех пор все ее дни, словно промокашки, стали пропитываться сочно-сиреневыми весенними красками, а тогда… они снова играли в «Ура!».

Это была их любимая игра. Она сама придумалась, случайно, как многое прекрасное в этой жизни. Просто однажды кто-то первый выхватил у соседа по парте дневник — в ходе серьезных личных разборок дневник полетел к потолку и с обиженным шелестом упал кому-то на голову. Тот, на кого он свалился, естественно, кинул его тоже, и так далее. Всю перемену чей-то всклокоченный дневник летал, падал и снова взмывал в воздух под крики «Ура!», причем его владелец, хоть и делал попытки поймать «ваш пока единственный документ», радовался не меньше других. Так это начиналось. Потом в игре появились правила — надо было схватить и зафутболить как можно дальше любой чужой предмет, попавшийся под руку, и при этом умудриться сохранить в целости свое собственное хозяйство. Довольно быстро выяснилось, что для этого выгодно объединяться в пары — например, в их тандеме Дашка была защитником, ну а Симонова, естественно, нападающим. Пока Катька с проворством и изобретательностью истинной старосты выхватывала пеналы и учебники у зазевавшихся соседей, Дашка с горящими глазами следила за событиями и почти лежала на парте, узкой грудью и тонкими веточками-руками защищая их общее добро. Роль эта требовала большого героизма, ведь, когда руки ни на секунду нельзя оторвать от стола, голова опасно открыта падающим предметам и нападениям вошедших в раж товарищей, которые норовят уже чуть ли не силой выдрать у вас из рук полурастерзанные конспекты. Начиналась игра всегда стихийно, а заканчивалась тогда только, когда все они, взъерошенные и красные, сидели на своих местах, отвоеванные в ходе борьбы тетради засунуты в портфель, сам портфель валялся под партой, а для верности ваша собственная нога попирала кладези знаний.

Странная забава для десятиклассников? Тогда — нет. Скука, царящая в обществе, и невозможность что-либо изменить душили, заставляя впадать в детство, из которого этому поколению не выбраться и по сию пору. Тогда это был своеобразный и единственно доступный протест — их принимают за детей? Пожалуйста! Зачем доказывать кому-то свою взрослость, набивая шишки и получая пинки? «Лучше мы будем детьми — со всеми вытекающими!» — безотчетно и единодушно решили шестнадцатилетние люди.

С тех пор, если по недомыслию или неосторожности их пускали в класс до прихода учителя — летало все. Тонкие тетради рвались сразу, а толстые, постепенно теряя листы, становились все тоньше. От дневников у многих давно остались лишь клеенчатые обложки, да и те стремительно превращались в тряпки. Тряпки — меловые, мокрые, пахучие — летали просто отлично, а потому были нарасхват, в отличие от толстых учебников из школьной библиотеки — они опасно и неуклюже плюхались, норовя больно задеть углами переплетов. Реже летали портфели, из которых, в свою очередь, мелким дождиком сыпались записки, деньги, еда.

Играть в «Ура!» любили все, даже такие безнадежные ботаники, как Тимохина и Безлепкин. Удивительно, естественно, очевидно и невероятно, но эта глупая забава сплотила их больше, чем все бесконечные школьные мероприятия, призванные укреплять, как теперь сказали бы, корпоративный дух.

Историчка Елена Ивановна вплыла в класс и застыла у доски, демонстрируя осанку королевы. Муж Елены Ивановны был кем-то типа дипломата, работа в школе нужна была ей для трудовой книжки, а еще — чтобы было перед кем щеголять в элегантных иностранных нарядах, орошая затхлые школьные коридоры зелено-голубой свежестью французских духов. Она любила рассказывать про угрозу капитализма и пламенно боролась с его проявлениями в отдельно взятом классе — сладострастно смывала с девчонок тени и помаду, а если уж видела лак на ногтях, разражалась долгой горячей тирадой о тлетворном влиянии Запада. Правда, с десятым «Б» она не связывалась после того, как в конце прошлого года их девочки явились к ней на открытый урок, нацепив на себя все пластмассовые браслеты младших сестер, достали пухлые косметички и стали демонстративно подкрашиваться.

Елена увидела повисшую на бюсте Ленина половую тряпку, мгновенно оценила ситуацию и миролюбиво сказала:

— Так, сейчас я выйду и закрою дверь с той стороны. А когда войду — чтобы все были на своих местах и готовы к уроку, договорились?

— Ага, договорились, — кивнули все, честно собираясь выполнить договор.

Только «Ура!» была не такой игрой, которую можно было закончить вот так, по одному желанию. Дверь-то Елена закрыла, а вот как подготовиться к уроку, если все, что оказывалось на парте, моментально летело к потолку? Когда через две минуты она снова вошла, парты были идеально свободными от любых предметов, а «баловники» сидели на своих местах в не совсем приличных позах. А как еще можно сидеть, если нога у тебя застряла в собственном портфеле, а глаза и руки шарят в поисках той смачной тетради в сорок восемь листов, которой ты не успел залепить в ухо этому придурку на первой парте?

— Еще не готовы?! Я жду минуту, будьте любезны позволить мне начать урок, вы же взрослые люди!

— Не-а, мы не взрослые…

Она вошла, как обещала, через минуту. А потом еще через две. На этот раз все было в порядке, только на учительском столе желтела кучка раскрошенного печенья курабье. Оно выпало из пролетающего над столом портфеля и живописно рассыпалось в песок.

Елена была на грани тихой истерики и собиралась идти к завучу, когда дверь в очередной раз открылась и Марина Максимовна, эта самая завуч, представила им нового ученика. Вернее, он сам представился, чем удивил, порадовал и покорил в первую же минуту их всех.

— Александр Ильин, — отчетливо и в меру развязно произнес высокий загорелый юноша.

И отвесил элегантный шутовской поклон. Класс замер, а через секунду все заулыбались. Девчонки — торжествующе, мальчишки — завистливо. И всем стали одинаково ясны две вещи — урок сорван окончательно, а в классе появился новый лидер.

С этого дня Дашкины неопределенные мечтания стали куда менее неопределенными. В них теперь всегда присутствовал Сашка Ильин.

Он действительно выгодно отличался от своих ровесников, и не только внешне. Хотя был, безусловно, привлекательным юношей, главное — он был во многом старше их всех. Об этом ясно говорил снисходительно-добрый, задумчивый взгляд, появлявшийся у него в тот момент, когда он смотрел на кого-то, думая, что за ним не наблюдают. Казалось, таким Ильин был всегда. Дашке было бы легче, если бы она знала его таким, каким он наверняка был пару лет назад, то есть обычным нескладным мальчишкой, как все остальные. Она часто и подолгу смотрела на него, пытаясь представить его глупым, смешным и нескладным. У нее ничего не получалось, и дело заканчивалось тем, что она просто разглядывала его, любуясь широким, почти мужским разворотом плеч, большими породистыми руками. Так продолжалось до тех пор, пока ее не отрывал от увлекательного занятия звонок, Катькин шепот, окрик учительницы или же удивленно-насмешливый взгляд самого предмета исследований.

А класс бушевал. Самый талантливый и недисциплинированный класс стал еще более талантливым и недисциплинированным, ибо в лице своего тридцать четвертого ученика приобрел круглого отличника с ярко выраженными способностями к английскому и неисправимого провокатора. Чего только не вытворяли тогда словно сорвавшиеся с цепи десятиклассники! Весь комплекс развлечений, когда-либо придуманных школьниками с целью разнообразить скучные занятия, был повторен ими с изощреннейшими вариациями. В азарте они не гнушались и самыми что ни на есть банальными, простыми вещами, классикой, так сказать, как то: плевание в ухо соседу шариками жеваной бумаги, похищение с последующим исчезновением классных журналов и мела или же прицельное кидание грязными тряпками. Однако были у них и другие, более интеллектуальные забавы. Интересно было записать на диктофон несколько перлов самых «любимых» учителей, речь которых отличалась порой редкими оборотами, а потом прослушивать это все на школьном дворе в то время, когда эти самые учителя расходятся по домам.

«Один дэбыл разложил другого дэбыла на парте и изучает по нем анатомию!» — громко хрипел переносной магнитофон «Весна», и нельзя было не узнать украинского сленга математички Коцюбы.

«Ну, что вы стоите, как ломаные пирожки?!» — визжал магнитофон голосом физкультурницы.

«Лучшие люди — это советские корабли!» — глубокомысленно откровенничал с ними старый энвэпэшник.

Они натирали доску воском, прибивали к полу ботинки трудовика, спорили на пачку «Космоса» о том, пустые или нет каблуки на доисторических туфлях физички, той странной женщины с желтым треугольником от утюга на голубом платье. Это сейчас понятно, что она творческий человек, не от мира сего, а тогда… Они вывешивали за окно портфели на длинной веревочке, выбрасывали с третьего этажа дневники, когда им всем хотели поставить кол за поведение, спускали в унитаз в мужском туалете новые желтые тапочки Мухиной… Всего и не припомнишь. Да, еще очень эффектно взрывались во время контрольных самодельные петарды.

А уж как весело было, когда преподавателю физкультуры, Зинаиде Петровне, женщине неподражаемого бордельно-казарменного темперамента, был нанесен удар по самому святому, то есть — по тарелке с едой! Зинаида Петровна почему-то не любила принимать пищу в школьной столовой, зато обожала делать это прямо в спортивном зале, во время урока. Ну, нравилось ей так. И вот, взяв, как обычно, в буфете тарелочку чего-то вкусненького, Зинаида Петровна по кличке Лошадь устроилась за столиком в углу спортзала и приготовилась с аппетитом откушать очередной шедевр школьных поваров, попутно наблюдая вялые попытки бэшек поиграть в баскетбол. Но не тут-то было! Не успела она поднести ко рту вилку с куском соленого огурчика, как вдруг…

Долго еще кричала Зинаида Петровна, допытываясь, кто виновник этого безобразия. Ее чересчур громкий голос эхом отдавался от стен притихшего зала, но все без толку. Бэшки молчали, как партизаны, и старательно не смотрели в сторону Ильина. А он самодовольно лыбился, с невинным видом наблюдая, как сползают по стеклам зарешеченного окна кусочки пюре вперемешку с рыбными котлетами.

На следующей перемене они послушно мялись у кабинета завуча.

— Ну что там? — лениво спросил Ильин, всегда готовый к вызову родителей в школу.

Катька заглянула в щель, стараясь не скрипнуть дверью, и вдруг сказала такое, отчего все испытали легкий шок, в первый момент даже не поняв удивительной фразы. Симонова ошалело обернулась и прошептала торжественно, как что-то невероятное:

— Ребята… Лошадь плачет!

Апофеозом их хулиганской деятельности стал ежегодный смотр строя и песни.

Начали они с того, что прочли речовку, которая сильно озадачила жюри в составе представителей районных и городских комсомольских вожаков, а также местного начальства. Речовка звучала так:

Три, четыре — нет проблем!

Раз, два — пожалуйста!

Поцелуйте в оба уха

Нашу любимую старосту!

Такого позора школа, несколько лет занимавшая первые места в районе по строевой подготовке учащихся, еще не знала. Зато в каком восторге были зрители — то есть эти самые учащиеся, с изумлением наблюдавшие, как отряд бэшников разворачивается кругом и стройными колоннами удаляется со школьного стадиона в неизвестном направлении, не имея ни малейшей возможности услышать жалобные крики энвэпэшника. Потому что все посторонние звуки напрочь заглушались лихой отрядной песней.

«Я пыта-а-ался уйти от любви-и-и…» — бодро тянули десятиклассники. Мальчики чеканили шаг и лихо размахивали переросшими рукава руками, а девчонки изо всех сил выполняли команду старосты, когда она с наслаждением повторяла неизменный наказ «воеводы»:

— Джапаридзе, грудь вперед! И ты, Гусева, тоже грудь вперед! Волос у тебя, Гусева, длинный, а ум короткий!

Так, строем и с песнями «Наутилуса», они прошагали все три остановки до парка, где катались на ржавых цепочных каруселях и ели мороженое до тех пор, пока сумерки не сгустились в ветреных осенних аллеях.

Впрочем, не все их выходки были злыми. Иногда они и сами не знали, куда деваться от собственной благости и положительности. Однажды Коцюба, увлеченная и добрая математичка, имела неосторожность намекнуть, что вот, мол, на дворе весна, а ей уже сто лет никто не дарил цветов. Единственное черемуховое дерево, мирно растущее во дворе у школы, было ободрано и в виде огромных, одуряюще ароматных букетов притащено в класс. И там, прямо посреди чужого урока, они были подарены растерявшейся от счастья и возмущения женщине. Когда уже на следующей перемене директриса резонно отчитала их за хулиганство, порчу зеленых насаждений и разбазаривание природных ресурсов, они, оставшись после уроков, засадили весь двор выкопанными на окраине парка молодыми елочками.

В тот год они ездили «по обмену»: Таллин — Рига — Вильнюс — Каунас — Тракай. Тамара, химичка и классный руководитель, была, несомненно, лучшая, относительно всех остальных. Но и безотносительно кого бы то ни было, она была классная! Они догадывались об этом уже тогда, или, скорее, чуяли на уровне инстинкта, а окончательно уяснили только после той поездки в Прибалтику.

Она вздыхает сочувственно и уважительно. Только теперь можно оценить Тамарин героизм. Действительно, каким надо быть героем или как надо любить этих сумасшедших детей, чтобы взять да и вывезти под свою ответственность компанию шестнадцатилетних оболтусов на целую неделю в другой город…

Все же она вываливает на туалетный столик содержимое приятных размеров косметички. Как-никак в ресторан.

А у Катьки вроде голос был веселый. По крайней мере, по телефону. Такой же озорной и уверенный, как раньше.

Раньше — когда весна для них начиналась чуть ли не в феврале, а уж к концу апреля ее не знали куда и засунуть, настолько она обостряла чувства и эмоции, не давая спать по ночам.

Она уныло улыбается своему отражению, чтобы как-то его подбодрить. Ведь оно, бедное, вот-вот заплачет. Ибо теперь голос подруги может разбудить в ее сердце лишь бедные отголоски тех забытых чувств…

Это было на зимних каникулах. Погода стояла что надо — снег с дождем, мороз с ветром, насморк с ангиной. Лед под ногами удивительно быстро превращался в слякоть, а слякоть — снова в лед, неровный, серый и очень скользкий.

В полутемном пахучем плацкарте сразу началась анархия. Стоило всем, включая Тамару, переодеться в майки и треники, как безвозвратно и необратимо потерялось куда-то понятие субординации, а заодно и вообще все понятия. Они курили в форточку, зависали в ледяном тамбуре, глубокой ночью, когда все уснули, ели жареную курицу в тесном нестерильном туалете. Этот поезд и все дальнейшее навсегда остались в Дашкиной памяти как волшебная, слегка размытая холодная сказка.

В Таллине они жили в школе, обычной во всем, кроме одного — через дорогу от школы был глухой высокий забор, а за ним — зона. Тюрьма! Это было дико и удивительно само по себе, и они с любопытством и веселым страхом смотрели в окна — на вышку. А с вышки на них смотрел реальный охранник с реальным автоматом.

Утро начиналось смешно и мучительно. За черными окнами метался мокрый снег, и туман был серый, еще серее, чем в Москве, но на зоне подъем начинается рано. А эти дни они жили по законам зоны. В шесть утра их заботливо оглушал гимн Советского Союза, потому засыпали тоже с отбоем. Вернее, не засыпали, а ложились. И начиналось: кто-то хихикает, кто-то шепчется, кто-то все время ходит в туалет, кто-то вкусно хрустит сухарями и фантиками от конфет, Тамара ругается, все отнекиваются.

— Вот кто сейчас шуршал? Гусева! Как вам не стыдно, единоличники! Дело не в том, что после отбоя, но почему вы ни с кем не делитесь?!

— Тамара Ивановна, это не я, — возмущается Гусева, в темноте запихивая за щеку очередную шоколадку.

— Ильин, прекрати балаган! Зачем чайник по столу едет? Вот он сейчас разобьется, и что?! Я ведь отлично вижу, что ты его за веревку тянешь!

— Да я вообще сплю, вы что?!

— Знаю я, как ты спишь…

И так часов до двенадцати. Потом Дашка засыпала. Ноги гудели и грелись в шерстяных носках, заставляя с благодарностью вспоминать маму, а перед глазами, стоило только их закрыть, мелькали красные черепичные крыши на серых каменных башнях, зеркальная вода озер Тракая, плевки взбитых сливок на киселе в уютной кафешке у ратуши.

Утром она честно не знала, кто сшил все рукава на одежде мальчишек, кто связал шнурки на ботинках девочек и вывесил их над сценой, как новогоднюю гирлянду. Они жили в актовом зале, и девчонки разбросали жесткие физкультурные маты прямо на сцене — там было теплее, к тому же гораздо натуральнее выглядел обязательный ежевечерний стриптиз. «Театра-а-аль-ные подмостки — для таких, как мы, бродяг!» — хором орали они вместо колыбельной, закутываясь в уютные спальники.

Там Дашка полностью отвлеклась от всего московского, и от влюбленности в Ильина тоже. Почти не замечала его в галдящей толпе одноклассников, слишком уж много было впечатлений, уж очень завораживали страшноватые, уродливо-притягательные лики деревянных ангелов в Домском соборе и огромный серебристый орган.

Сидя на жестких католических лавочках, они хихикали и шептались, придумывали подходящий предлог, чтобы сбежать на улицу. Тамара была бы в отчаянии, если бы не была Тамарой.

— Жалкие, ничтожные личности, — презрительно констатировала она и все же советовала: — Прислушайтесь, олухи, — это же Бах!

Они ржали уже в голос, Дашка тоже, и однажды неожиданно остро пожалела об этом, случайно увидев в конце концерта, как плачет усатая Ленка Рабинович.

— Ты чего? — спросила она, недоуменно вглядываясь в Ленкины блестящие глаза и мокрый нос.

— Музыка красивая, — просто сказала Ленка.

В тот день Дашка осознала, что, хихикая, может ненароком упустить что-то важное в жизни. И стала внимательнее прислушиваться к сырым стенам средневековых замков и совсем уже не замечала всего остального.

Вечерами они — промерзшие, уставшие и голодные, с мокрыми ногами и саднящим горлом — усаживались в теплом актовом зале, и Тамара по-домашнему резала бутерброды с колбасным сыром — с тех пор никто из участников поездки не может его даже нюхать. Они пили чай с бутербродами, а потом разбредались по темным чужим коридорам. Было необычно и здорово бродить по пустой школе ночью и, сидя прямо на линолеуме, петь под гитару или рассказывать, как в детстве, страшные истории.

Тамара давала им пару часов свободы перед сном, но контролировала строго. День, наверное, на второй или на третий она, холодея от страшного предчувствия, подкралась к группе сгрудившихся в полутьме десятиклассников. Они нашли-таки единственный незапертый класс и теперь что-то зловеще шептали, столпившись вокруг распластанной на парте девочки.

— Что здесь происходит? — У Тамары невольно сорвался голос, когда она зажгла свет.

Они повернули к ней сосредоточенные, испуганные, досадливые лица.

— Что вы тут делаете, я спрашиваю?! — повторила она, боясь услышать ответ.

— Эх, Тамара Ивановна, вы все испортили, зачем так громко? Да еще свет включили…

Симонова, щурясь на лампы дневного света, обалдело приподнялась на столе.

— Тамара Ивановна, мы играли в «Панночка помэрла»! Вчера тоже играли, так меня на двух пальцах подняли! Наверное, на метр от стола! Точно!

— На какой метр, больше! — возмущенно загалдели все. — Правда, Тамара Ивановна, больше чем на метр, и еще выше бы подняли, если бы не уронили!

После этого Тамара их не трогала, и они могли спокойно «предаваться порокам» в перерывах между спонтанными дискотеками и спиритическими сеансами.

Рефлексы людей, рожденных в «дефиците», позволили им успешно облазить весь город, и скоро они знали лучше некоторых местных, где лучше брать прибалтийский трикотаж и рижский бальзам, где тут хлебный, а где винный. В винном было только шампанское — его и пили, из горлышка, обливаясь и давясь кислыми пузырьками. Бутылки прятали в бачок в туалете на третьем этаже. Было очень удобно — даже если бы Тамара забралась так высоко, она все равно не вошла бы в мужской сортир.

«Я помню давно — учили меня отец мой и ма-а-ать…» — тянул Олежка Капустин, силясь хрипеть «под Розенбаума». Дашка с упоением подпевала, и казалось, что это «учение» матери с отцом происходило действительно как-то уже ностальгически давно.

«Лечить — так лечи-ить, любить — так люби-ить…»

— Гулять — так гулять! — радостно хрипит Олежка, останавливаясь посреди песни.

— Эй, Мухина, слетай за бутылкой!

— Ага…

Дашка поднялась на третий этаж, напевая про то, что утки уже летят высоко. С удовольствием разогналась в гулком пустом коридоре, вошла в туалет и слегка отлетела обратно в дверной проем, как шальная муха, врезавшаяся лбом в стекло.

Ильин целовал Симонову, прислонив ее к двери в каморку уборщицы.

— Мухина, чего ты?

Его взгляд, дружелюбный, насмешливый и слегка нетерпеливый, упал на нее тяжестью ладони, прихлопнувшей эту самую муху. Катька обернулась, но встретиться с ней глазами было невозможно по той причине, что глаза у той были закрыты.

— А мы тут за шампанским пошли… Сейчас принесем, ага?

— Ага.

Дашка развернулась, прошла вниз по темной лестнице, задержалась между этажами, глядя, как сверкает под прожектором снег на тюремном заборе, и тихо опустилась на свое место рядом с Капустой.

— Сейчас принесут.

Они принесли. И пили. И пели. И Дашка заснула с твердой уверенностью, что так оно и должно быть, и ей снилось, что сугробы на казематной стене превращаются в человеческие пальцы, как холмы в музее Чюрлениса.

Все-таки их засекли. Пьяные дети сидели на стульчиках в вестибюле и старательно делали вид, что трезвые. Попались Гусева, Катька, Ильин, Капуста и, как ни странно, Танька Тимохина — остальные тогда ушли смотреть, как секс-бомба Рабинович, пользуясь защитой стекла и стены, показывает охраннику на вышке прыщавую грудь в хлопковом лифчике.

— Симонова, ты же староста! — Голос у Тамары дрожит, и от этого они трезвеют быстрее, чем от страха перед будущим возвращением в Москву.

— Ну и что, что староста? — Симонова обиженно выпячивает губы, стараясь не дышать в сторону учителя. — Ну и что?! Все староста да староста… У меня, Тамара Ивановна, силы воли нет, вот! — вдруг выдает она, как скорбный, но свершившийся факт.

— Как это — нет? Катя?! Что ты говоришь? — Тамара даже опешила — видно, что не ожидала, бедная, такого откровения. — Уж у тебя-то нет… Как так? — не поверила она.

— А так — нет. Я, между прочим, Тамара Ивановна, курю! И бросить не могу!

Похоже, первый раз в жизни Тамаре было нечего сказать. Потому что она молчала. И бледнела. И у нее было такое странное выражение лица, как будто она хочет засмеяться, но сейчас заплачет.

— Да что тут такого? — попыталась разрядить обстановку Гусева. — Ну выпили чуть-чуть, и что? Подумаешь…

Это помогло, потому что Тамара моментально пришла в себя.

— Так, кто еще в этом безобразии участвовал?! Признавайтесь сами! Не нюхать же мне вас!

Все молчат. И всем понятно, что сидеть им в неуютном вестибюле столько, сколько надо, хоть до самого утра, пока не признаются все «участники безобразия».

— Эх вы. Пить-курить, значит, можете, а за свои поступки пусть отвечает Тютькин, да? Надо уметь принимать решения! — говорит Тамара.

Дашка вообще-то всегда была мямлей, но иногда она умела принимать решения.

— Действительно, Тамара Ивановна, что такого? Мне вот мама сама чекушку предлагала с собой взять. Холодно же…

— И мне! И мне тоже! И мне!! — послышалось отовсюду, и Дашка с удивлением различала в поднявшемся гомоне голоса тех, кто вообще никогда не пил — по политическим убеждениям.

К родительскому собранию после этой поездки готовились, как к казни. Помирать, так с музыкой — вечером на школьный двор все пришли нарядные и серьезные, мерзли у двери в школу, нервно курили, пряча сигарету в окоченевших кулаках.

— Собрание будет необычное — с присутствием самих учеников, — ледяным тоном объявила Тамара накануне.

Когда закончилась, наконец, мучительная и смешная первая часть, где было про успеваемость, институты, золотые медали и прессовый цех, нервы у всех были как… Тогда-то они и поняли окончательно, что это за слово такое — «педагог».

— Поездка прошла в целом… неплохо.

Тамара многозначительно сверкнула глазами сквозь очки, помолчала с минуту… и пошла чесать про субботник, ремонт, внутреннюю дисциплину и сбор денег на организацию выпускного.

Все, включая Тамару, постепенно расслабились, поездка стала забываться, и грифели Дашкиных зрачков все чаще обводили на светло-зеленой стене класса красивый и грустный профиль Ильина.

Весь учебный год школа стонала, а десятый «Б» стоял на ушах. Дашка же тихо страдала, не рассказывая о своей влюбленности даже Катьке. Особенно ей, ведь та, со свойственными ей живостью и остроумием, стала лучшим Сашкиным товарищем в таком важном деле, как эпатирование учителей и тихих троечниц, к восторгу кучки весельчаков, особо приближенных к этим двум заводилам. Дашка оказалась в числе этих счастливцев, благодаря, естественно, лишь дружбе с Катькой. Ведь сама она, к сожалению, явно не представляла для Ильина никакого интереса, потому просто, что была не инициативна и не так ярка внешне, как ее более развитые подруги. Но и не мешала, с охотой поддерживая сложившуюся тесную компанию, что позволяло ей беспрепятственно любоваться на своего кумира, при этом еще и развлекаясь. И этого ей было почти достаточно. Почти. Если бы только он хоть иногда, хоть однажды, отнесся бы к ней не просто как к Катькиному приложению! Но нет. Нет. Ничего такого она не замечала, да и с чего бы? Только однажды неожиданно для себя самой она оказалась достойной его внимания, да и то случайно.

На лабораторной по химии все шло как обычно — шпаргалки шуршали, штативы падали, серная кислота прожигала уродливые дырки на подолах и рукавах школьной формы, благо было не жалко. «Такой тряпкой даже пол не помоешь, ничего в нее не впитывается», — сказала бабушка, увидев мрачно-синее новшество, которым зачем-то заменили полушерстяные коричневые платьица.

Тамара заполняла журнал, Тимохина строчила результаты опытов, как какая-нибудь Мария Кюри, Сима с Ильиным перешептывались и хихикали, а Дашка меланхолично переливала реагенты из пробирки в пробирку, любуясь цветными разводами и хлопьями, которые получались в результате этих действий. Она давно не надеялась найти в этом процессе какой-то другой смысл, кроме перламутрового свечения на дне пробирки. Она рассматривала все это на просвет, делая вид, что думает, а сама любовалась кружением мелких частиц в вязком мутном растворе, зная, что в конце урока спишет у Симы всю эту муру, которая должна была у нее получиться. Сонно позвякивали стеклянные пробирки в руках учеников, сонно шептались двоечники на задних партах — заканчивался четвертый урок, сонное послеобеденное время.

— Кто закончил — мойте пробирки! — скомандовала Тамара, не отрываясь от заполнения пухлого классного журнала.

Ильин, как всегда, завершил опыт одним из первых и двинулся к раковине, прицепленной в углу, у доски. Когда он возвращался к парте, навстречу ему уже шла Сима — она тоже закончила и собиралась приятно провести остаток урока, развлекаясь и развлекая других. И вдруг!..

— Ложись! Щас жахнет!!! — заорал Ильин прямо в ухо ничего не подозревающей девушке.

Все вздрогнули, что-то разбилось, кто-то ойкнул, и через пару секунд класс было не узнать. Генка застыл в углу, Капустин пригнулся к рабиновичевским коленям, Гусева успела залезть на подоконник, а маленький Безлепкин полностью исчез под партой. Дашка с удивлением увидела, что Сима лежит в проходе между партами, закрыв голову руками. «Откуда только умеет?» — удивилась Дашка. Насмотрелась, как все они, военных фильмов? Или это уже такой инстинкт, доставшийся от дедушек?

Не зря ведь до сих пор иногда снится, что немцы бегут за ней по зимнему лесу. Они в касках, с автоматами и кричат по-немецки что-то страшное и оскорбительное. И от живота к голове поднимается такая ненависть и решимость, что она понимает: погибну сама, пусть, прямо сейчас, но с собой заберу их столько, сколько смогу! И вдруг чувствует в руке холодную тяжесть гранаты и от радости просыпается.

Как бы то ни было, оказалось, что инстинкт самосохранения у детей в конце двадцатого века развит более или менее хорошо. У всех, кроме Дашки. Она осталась сидеть за партой, как и сидела. Даже не выпустила из рук дымящуюся колбу, а только удивленно повернула голову в сторону Ильина. Она сама не поняла — то ли с ней случился столбняк от страха, то ли просто по обыкновению тормознула, впрочем, и то и другое было вполне в ее духе.

Только он этого не знал. И сказал с нечаянным уважением, всматриваясь в нее так, будто впервые заметил:

— А ты что, самая смелая?

Она сглотнула и, не отрываясь от его серых серьезных глаз, сказала:

— Да.

Потому что это было самое короткое и простое слово.

Тут даже выдержанная Тамара, которая принципиально соблюдала политкорректность и на уроках обращалась к ним не иначе как на «вы», прибавляя к имени партийное «товарищ», потеряла над собой контроль.

— Вы дурак, товарищ Ильин?! Или блаженный?!

Металл в ее голосе был определенной формулы — он рассыпался по углам класса и закатывался им в уши шариками опасной ядовитой ртути.

— Дурак, Тамара Ивановна! — доложил Ильин, привычно обезоружив ее обаятельной, по-детски довольной улыбкой.

— Все свободны, Ильин остается убирать класс, — устало вздохнула Тамара перед тем, как от греха подальше скрыться в лаборантской.

Она потихоньку выглянула оттуда минут через десять и, кажется, была довольна, увидев, что остались почти все, чтобы дружно и даже весело оттирать с парт следы щелочи и собирать с пола тонкие, изогнутые осколки.

— Ты что, больной? — недоуменно и опасливо прошипела Катька, заметая невидимый мусор на услужливо подставленный Ильиным совок.

— Кто из нас больной? Ты же видела — я при тебе их только что помыл! Это вода была…

— Да ладно… — не поверила Симонова.

А Ильин, пронося мимо нее совок, переглянулся с Дашкой, и они быстро обменялись улыбками, как сообщники.

К третьей четверти о Сашке по школе ходили легенды. Все их первые, вторые и третьи красавицы были явно или тайно в него влюблены. Он же в конце концов вообще увлекся девочкой из соседней школы, да еще из класса на год младше. Очень эффектной девочкой, правда скандально известной своим не совсем подходящим для девятиклассницы поведением. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. «Они явно нашли друг друга», — не могли не признать ее ревнивые, но более скромные соперницы.

Постепенно Ильин, слегка переросший хоть и разбитные, но все же детские забавы, стал все реже баловать своим присутствием вечерние посиделки на школьном дворе. И вскоре настолько оторвался от коллектива, что коллектив, с сожалением почесав в затылке, стал постепенно обходиться без него, встречая его редкие появления бурно-наигранным восторгом.

А вскоре началась подготовка к экзаменам, и страсти по Ильину совсем улеглись. Но не для Даши. Она-то не была настолько неблагодарной, чтобы забыть, как остальные, ту эйфорию, в которой все они находились, покуда не привыкли к его обаянию. Она же продолжала мечтать о нем, он даже приснился ей несколько раз, и она вздрагивала и отводила глаза, если случайно встречала его на улице. Иногда он прогуливался со своей модной подругой, демонстративно обнимавшей его за талию. В такие дни Даше было грустно и особенно раздражали неумелые ухаживания почему-то встрепенувшихся к весне одноклассников.

Когда позвонила Катька, она пыталась готовиться к химии. На улице было жарко, а в квартире холодно. Обложки тетрадей липли к заляпанной вареньем клеенке стола, и стыл в кружке сладкий индийский чай, а по телику снова гоняли «Лебединое озеро». Слепящее уличное солнце так же плохо сочеталось с полумраком квартиры, как любовное томление с жутью предстоящих экзаменов. Окончательному раздвоению личности мешало одно, но сильное чувство — непобедимая, скучная, всепоглощающая и сладкая лень.

Химия была самым нелюбимым Дашкиным предметом после физики и математики. Как чистому гуманитарию, ей становилось плохо при одном только взгляде на каббалистические знаки схем атомов, протонов и чего там у них еще.

Она вытряхивает на ладонь содержимое треугольного флакона и тихо стонет при этом позорном воспоминании. Она всегда искренне не понимала, как это люди могут заниматься таким бредом, сознавая, тем не менее, что без химии, наверное, не было бы этого, так приятно пахнущего бежево-коричневого тонального крема…

Тогда же она была готова хоть всю жизнь прожить и без пудры, и без помады, и даже без духов, и вообще не пользоваться никакими благами цивилизации, лишь бы не приходилось краснеть у доски под собственное невнятное бормотание о каком-то там производстве какой-то там кислоты.

Услышав в трубке голос любимой подруги, находящейся к тому же с химией на «ты», Дашка собралась было поплакаться ей на свою нелегкую долю, но рта раскрыть не успела. Потому что Катька затараторила как-то уж чересчур быстро и интригующе.

— Привет! Что поделываешь? Угадай, кто мне сейчас звонил… А-а, готовишься… Я тоже готовлюсь. Слушай, что расскажу! Да я тоже в органике ничего не понимаю, фиг с ней… Ты слушай! Мне сейчас Ильин с Толстым звонили.

Пауза была более чем выразительной.

— И чего говорят? — мгновенно забыла о химии Дашка.

— А говорят вот чего. Предлагают нам с тобой на шашлык сходить.

— На шашлык?!

— Ага.

— Нам с тобой?

— Ага.

— Когда?

— Сейчас.

— Сейчас???

— Да сейчас, сейчас, что ты заладила?

— Подожди, я что-то не пойму, какой такой шашлык-машлык, послезавтра же химия?! Да никто и не пойдет…

— Никого и не зовут, кроме нас с тобой. Да и не шашлык это, а так, посидеть, пивка попить… — И, не давая перебить себя очередному Дашкиному возгласу, быстро пояснила: — Просто у Генки где-то неподалеку есть участок, помнишь, что-то там такое раздавали ветеранам? Вот Генкиному дедушке и выдали…

— Ну? — все еще чего-то не понимала Дашка.

— Гну!! Участок этот недалеко от нас, всего пять или шесть остановок на автобусе проехать, вот они и хотят там костер пожечь да сосисок на нем пожарить.

— А-а…

Она положила трубку, быстро сбросила залитую апельсиновым соком огромную футболку, служившую ей домашней одеждой. Что надеть? Пришлось отказаться от мысли о новом нарядном сарафане — было бы смешно оказаться сидящей у костра в этом облаке голубой марлевки из индийского магазина «Ганг». Да к тому же «герой нашего времени» все равно не обратит на нее внимания, хоть во что нарядись, — проверено. Так что в ход пошли старые, обрезанные до колен джинсы и грубые, почти солдатские ботинки, которые тогда модно было носить с махровыми носками в белую и голубую полоску. В результате единственной приличной вещью на ней оказалась бежевая рубашка. Она, правда, была слегка великовата, как все ее вещи, — ну не было тогда в магазинах других размеров.

Дашка закатала до локтей длинноватые рукава и подошла к большому зеркалу, оставшемуся от бабушки. Зеркало было мутным и висело к тому же в темной прихожей, потому-то Дашка и любила в него смотреться. Это было единственное зеркало, глядя в которое она сама себе нравилась. Дашка внимательно всмотрелась в свое лицо и попыталась придать ему искушенное выражение. Как всегда, ничего из этого не вышло. Для роковой женщины у нее были слишком округлые щечки, слишком широко распахнутые глаза, слишком курносый нос, а на нем — слишком явные веснушки. Губы вроде бы и ничего, только какие-то неяркие, к тому же готовые в любой момент расплыться в доверчивой улыбке.

— Да уж, чего нет — того нет, — вздохнула Дашка.

Это сейчас рокового в ней больше, чем нужно, а тогда — откуда? Такая внешность, может, и дается кому-то от рождения, но большинство приобретает ее «в нагрузку» к собственным фатальным ошибкам.

Больше разлохматив, чем причесав короткую каштановую стрижку, она выбежала из квартиры навстречу Катьке и приключениям. И на секунду оглохла и ослепла — такой яркой и шумной показалась весна после тихого сумрака квартиры и вонючего холода подъезда.

Вскоре они переминались на автобусной остановке, рассматривая содержимое пакетов, куда напихали все съестное, что удалось стащить из дома, — хлеб, колбасу, сыр, конфеты.

Всегда непредсказуемая Сима и сейчас не подкачала, одевшись с интригующей экзотичностью. Сильное впечатление производили широченная длинная юбка в «бабушкин» цветочек, такие же, как у Дашки, ботинки, сильно потертая джинсовка и маленькая романтичная соломенная шляпка. Сбоку на шляпке пристроился трогательный ярко-синий василек.

Пока ехали, Симонова объясняла ситуацию непонятно почему нервно озирающейся Дашке.

— Мы договорились прямо там с ними встретиться — они пока костер разведут и все такое… А потом, ты ведь пока прособираешься! — неизвестно к чему вдруг ляпнула Сима, прекрасно знавшая, что Дашке на сборы всегда нужно было не больше десяти минут.

Дашка широко раскрыла глаза, с удивлением обнаружив, что подруга тоже волнуется. Неясная догадка, похожая на воспоминание, пронеслась мимо слишком быстро, напуганная более насущными мыслями.

— А что, они только нас с тобой позвали? — неуверенно спросила Дашка.

— Ага! — прохрипела Катька и выгнулась дугой, чтобы пропустить к компостеру очень крупную тетю.

Наконец, тетя протиснулась туда, куда ей было надо, а им представилась возможность продолжить занимательную беседу уже сидя.

— Значит, только нас… А почему?

Дашка была удивлена, потому что если они куда собирались, то, даже отсекая лишние «хвосты», меньше семи-восьми человек у них никогда не получалось.

— Да я откуда знаю? Хотя — ты зришь в корень! Мне самой страсть как интересно! Потому и еду. Вообще, у меня, конечно, есть одно подозрение, но… Не знаю.

Сердце у Дашки неожиданно опустилось на уровень желудка и слегка завибрировало там, как клубничное желе.

— Какое? — пискнула она неожиданно осипшим голосом.

Катька помолчала, устремив в будущее взгляд мудро сощуренных зеленых глаз, и изрекла:

— Мне кажется, это Ильин из-за меня. Ну, в смысле, со мной хочет встретиться. А вы с Толстым как бы для компании будете. Он ведь со своей малолеткой недавно расстался, ты разве не слышала? А может, и не поэтому. Кто его знает? Может, просто так…

Клубничное желе перестало вибрировать, а из легких разом вышел весь воздух. Так она и сидела, выдохнув, а вдохнуть никак не могла.

«Ну да, естественно», — обреченно размышляла она, с тоской глядя в пыльное стекло автобуса на трясущиеся мимо серые пятиэтажки. «Естественно, Катька с Ильиным — два сапога пара!» Правда, она никогда бы не подумала, что Катька может соперничать с той его кукольной девочкой, но ведь она такая… Такая!

Кстати, что она там сейчас ляпнула невпопад? И почему так напористо, не дав даже опомниться, выволокла ее на эту авантюрную прогулку, наплевав на свою запланированную пятерку по химии? Дашка повернула голову и окинула соседку быстрым внимательным взглядом. Мама родная! Кажется, Симонова накрасила ресницы. Симонова! Такое с ней случилось второй раз в жизни. Катька принципиально не желала уподобляться тем переросшим себя девахам, которые в свои четырнадцать благодаря умелому гриму выглядели на все двадцать пять, а потом, ей это было и не нужно — с ее-то яркостью. И вот…

Первый раз это случилось на прошлый Новый год, да и то лишь потому, что ее единогласно выбрали школьной Снегурочкой. Ну-ка, ну-ка… Да она еще, кажется, воспользовалась бесцветной помадой! Непроизвольно Дашка облизала губы, в который уже раз обругав себя за то, что все время забывает смазывать их хотя бы кремом. Почему вдруг ей вспомнился этот Новый год?

Кажется, праздник не очень удался. Весь класс обиделся тогда на своего любимца. Сашка ушел, когда вечер еще не успел начаться, хотя ему была поручена почетная роль Деда Мороза. Правда, они с Симоновой, то есть со Снегурочкой, открыли, как положено, праздник, раздали всем символические подарки и даже станцевали вокруг елочки томное танго… А потом он незаметно исчез — ушел праздновать Новый год со своей нимфеточной любовью. И Катька развлекала всех одна — не зря все же она староста, настоящий лидер и сильная личность. Так и сыпала гениальными приколами, распространяя на окружающих какое-то чумовое, слишком бурное веселье. А потом и она куда-то исчезла, и Дашка, после недолгих поисков, обнаружила ее в раздевалке для старшеклассников. Катька сидела на широком холодном подоконнике, забравшись на него прямо с ногами, и плакала, вытирая черные слезы белым искусственным мехом Снегурочкиного костюма. Катька ничего ей тогда не объяснила, а Дашка не стала доискиваться настоящей причины, и так ясно, что обидно одной тянуть такой воз, как сегодня. Дашка всегда была невнимательной, к тому же тогда у нее хватало своих проблем. Надо было заставить себя веселиться, не портя новогодних торжеств мыслями из серии «зачем вы, девочки, красивых любите?». Неужели в тот вечер, молча сидя на подоконнике, они с Катькой думали об одном и том же?

Однако, если Симонова чего захочет, она своего добьется. Это уж факт. Наверное, поэтому известие о том, что Ильин расстался со своей скандальной пассией, не принесло Дашке никакой особенной радости. «Да, против Катькиного обаяния не попрешь… Ну что ж, будем страдать молча. Изопьем, как говорится, эту чашу до дна», — накручивала она себя, морально готовясь к тяжелому испытанию.

Между тем уютные пятиэтажки за окном кончились, и началось что-то страшное. Километры чего-то ржавого, грязного, облупившегося и поломанного. Что, соединенное где проволочками, где веревочками, а где — о боже! — грязными бинтами, изображало, скорее всего, заборы, отделяющие друг от друга клочки сухой земли с торчащими на ней кое-где чахлыми побегами. Простирался этот фантастический пейзаж чуть ли не до самого горизонта, а заканчивался четырьмя дымящими трубами очередного завода.

«Во фильм ужасов-то!» — только и успела подумать Дашка, как получила ощутимый тычок локтем в бок и услышала Катькино:

— Выходим, выходим! Дяденька водитель, подождите-е-е!!! — У них было модно называть взрослых «тетенька» и «дяденька», кокетничая своей преувеличенной незрелостью.

Через пару секунд они стояли на пыльной дороге, среди всего этого леса ржавых железок и гнилых досок, и хохотали уже как обычно, то есть — как сумасшедшие.

— Это что такое?! Сим… Это мы здесь, что ли, шашлык есть будем?

Запустив руку в волосы, Дашка обводила взглядом окружавшее их великолепие.

— А что? Вполне! — ответила Катька. — Будем играть в оставшихся в живых после атомной войны…

— О, точно! Эх! Американцы, наверное, огромные деньги платят за свои декорации к ужастикам. Приезжали бы к нам, я бы им за сто долларов та-акую декорацию показала… Во! Смотри!

Тут они немного поразвлекались, разглядывая наиболее живописные развалины из тех, что прилегали к дороге. Наконец Дашка вспомнила, для чего они сюда забрались.

— А где ребята-то?

Она обернулась к Катьке. Та, подметая юбкой асфальт, завязывала шнурки на ботинках.

— А? — рассеянно переспросила она.

— Где ребята-то, говорю? Ты ведь с ними здесь договорилась?

— А-а… Нет. Мы прямо к Генкиному участку пойдем, они мне объяснили.

— Да?! Ну, тогда пошли.

Катька встала, посмотрела направо, потом налево, как будто собиралась переходить дорогу, развернулась на сто восемьдесят градусов и повторила упражнение. Дашке начинало это не нравиться.

— Ты куда идти-то, знаешь? — осторожно поинтересовалась она у задумчиво глядящей вдаль подруги.

— Понимаешь, здесь должен быть такой очень большой круглый камень, у самой дороги. Вот за него метров триста пройти — и будет Генкин участок.

— А где этот камень? — доверчиво спросила Дашка и сосредоточенно огляделась.

Камня нигде не было.

— Может, мы на остановку раньше вышли?

— Может.

— А может, позже?

— Может, и позже…

Мухина угрожающе занесла над головой подруги пакет с половиной батона докторской колбасы.

— Да нет, нет! Проехать мы не могли! — воскликнула Катя, на всякий случай отскочив на полметра и втянув голову в плечи.

Дашка, с карающим пакетом в поднятой руке, остановилась, чтобы оглянуться.

— Действительно, вряд ли проехали, — согласилась она. — Здесь этот ужас только начинается, да и круглого камня мы вроде не проезжали…

— Значит, не доехали, — примирительно проговорила Сима.

Она небрежно пожала плечами, всем видом показывая этой паникерше Мухиной, что не стоит так нервничать из-за ерунды.

— Подумаешь, прогуляемся одну остановочку. Воздухом подышим. Пошли! — добавила она уже обычным командным тоном.

Дашка обреченно вздохнула и пошла. Приключение, кажется, начиналось, и в животе у нее проснулось то оригинальное ощущение, которое всегда посещало ее, когда они с Катькой начинали «шалить». Причем никаких таких особых хулиганств они никогда не вытворяли, эти воспитанные девочки из хороших семей. Им, например, достаточно было оказаться в таком месте, где они раньше никогда не были, при этом не вполне сознавая, зачем они там оказались, куда им идти дальше и, главное, как выбираться обратно. И все. Остальное было делом фантазии, то есть для них — не проблема. Интересное, а иногда и «опасное» приключение было обеспечено, и рассказы о нем, пополняясь постепенно все новыми деталями, передавались в классе из уст в уста, подобно народному эпосу, еще долго после того, как были услышаны от первоисточников.

Поймав себя на том, что непроизвольно улыбается, Дашка поняла, что опять замечталась. Прошли они тем временем уж остановку-то точно, а большого круглого камня им так нигде и не встретилось. Правда, вдалеке виднелось что-то такое, на обочине. Но уже сейчас было видно, что оно не круглое. Девчонки переглянулись и прибавили шагу, окрыленные слабой надеждой, которая не замедлила испариться, так как «что-то» оказалось обыкновенной бетонной плитой, расколотой надвое. Около нее они и остановились, вертя головами, как степные суслики из передачи «В мире животных».

— Это не то! — уверенно заявила Катька, усаживаясь на злополучную плиту.

— Я и сама вижу. — В Дашкином голосе звучала угроза.

С каждой минутой ее все сильнее терзали муки совести за брошенную химию. Она мысленно застонала, представив, сколько времени, намеченного для зубрежки билетов, уже потеряла впустую. Вообще-то в их дружбе она всегда играла роль оруженосца, тогда как Катька по праву занимала место командующего, ибо была по всем практическим жизненным вопросам гораздо взрослее Дашки, решительнее и собраннее. Так что сейчас та наслаждалась возможностью на время поменяться ролями.

— Ну и куда ты привел нас, Сусанин-герой? — громко продекламировала она, глядя сверху вниз в шаловливо-виноватые Катькины глаза.

Та, улыбаясь, молча протянула ей пачку «Космоса».

— И то правда.

Дашка взяла сигарету и, с кряхтением, не свойственным ее возрасту, устроилась на низкой плите рядом с подругой.

— А вот интересно, куда дальше эта дорога ведет? — выговорила Дашка, между делом пуская в воздух довольно правильные колечки дыма.

— В ближнее Подмосковье, — снисходительно ответила Сима и смерила ее взглядом, говорившим много хорошего о людях с «топографическим кретинизмом».

— А потом в дальнее? — не обиделась мечтательная Дашка.

— Ага.

— А потом?

— Потом лучше не думать.

— Н-да…

— А ты заметила, что за все это время не прошло больше ни одного автобуса? И ни одной машины. Ни туда, ни сюда.

— Ага. И ни одного человека.

— Классно!!

Солнце, стоявшее в зените, когда они выходили из дома, уже проделало по небу основную часть своего каждодневного пути. Теплый ветерок, почти бриз, приятно обдувал им лица и открытые до локтей, начинающие покрываться загаром руки. Было тихо, уютно. Стрекотали кузнечики. И было так непривычно и так здорово оказаться вдруг здесь после уже почти незамечаемого, но, оказывается, жутко надоевшего московского шума. И они, не сговариваясь, примолкли, разглядывая причудливый пейзаж, который уже казался им не таким уж безобразно смешным, а очень даже милым и умиротворяющим. Приятно было молча курить, чувствуя рядом теплое плечо подруги, и сознавать, что она сейчас думает о том же.

Мимо, очень близко пролетела огромная зелено-коричневая стрекоза и доверчиво приземлилась около Катькиного ботинка.

Понаблюдав с минуту, как она вращает своими инопланетными навыкате глазами, Катька меланхолично выпустила в нее струю густого дыма. Осенило их, как всегда, одновременно — они синхронно выбросили окурки и громко сказали: «Дым!!»

— Точно, должен быть дым, раз они жгут костер!

— Точно, должен!! Только я никакого дыма не видела…

— А ты смотрела?

— Не-а…

Они поднялись на ноги, в который уже раз окидывая зорким взглядом окрестности. Чуть вдалеке в небо действительно поднималась слабенькая светло-серая полоска дыма. Они не заметили ее раньше, так как уселись к ней спиной.

— Ну, слава богу.

Дашка подхватила пакеты и решительно двинулась в том направлении.

— Подожди! — страшным шепотом вдруг произнесла Симонова и, схватив Дашу за рукав, чуть не порвала ей рубаху.

— Почему?! — еще более страшным шепотом спросила Дашка.

— А вдруг это не они?!

«Ура, приключение продолжается!» — возликовала Дашка и чуть не расцеловала любимую подругу. Она обожала это Катькино умение из любой обычной ситуации сделать триллер.

— А кто тут еще может быть? — спросила она с любопытством, чувствуя себя Пятачком, собирающимся ловить страшного Слонопотама.

— Откуда я знаю? Может, алкоголики какие-нибудь?

— Точно. Или бомжи! — подлила масла в огонь Дашка.

Тогда бомжи, как и все остальное, еще только начинались и были скорее экзотикой, чем страшными буднями.

— Что будем делать? — полюбопытствовала всегда готовая «повеселиться» Дашка.

— Предлагаю подкрасться незаметно! Если наши — напугаем, а если нет — убежим.

— Давай!

— Только сначала чего-нибудь перекусим, а? От волнения что-то есть захотелось…

Ножа у них с собой, естественно, не было, поэтому они отломили себе по шматку хлеба от мягкой буханки, а колбасу решили кусать прямо от батона. Как отец Федор. На воздухе все это пошло — лучше не придумаешь!

Медленно, по шажочку, пробирались они между чужими железяками, согнувшись в три погибели, хрипя от сдерживаемого смеха и умудряясь еще при этом дожевывать колбасу. И было это настолько здорово само по себе, что обе они уже давно и думать забыли о том, с какими намерениями и мыслями сюда собирались.

Вскоре им удалось приблизиться к заветному участку. Поминутно прикладывая палец к губам и грозя друг другу кулаком, они осторожно заглянули за ограду.

Зрелище им открылось не очень интересное, как таковое, зато оставляющее простор для воображения. В углу маленькой полянки скособочилась совсем уж малюсенькая сараюшка, скорее напоминающая большой деревянный ящик. На земле валялись в беспорядке рассыпанные разнокалиберные дрова. Посередине же были импровизированный столик, состоящий из чурки, накрытой куском картона, и стулья — то есть два толстых полена, лежащие по обе стороны от стола. На столе стояла начатая бутылка дешевого вина. Неподалеку тлел небольшой, аккуратный костерок.

— Ну точно, бомжи, — прошептала Катька.

— Были… — громко сказала Дашка и тут же испугалась.

— Тише ты! — зашипела на нее Симонова. — Они, наверное, не далеко ушли. Костер-то еще горит!

Они посмотрели друг на друга, и вдруг у Дашки, что называется, волосы на голове встали дыбом. Взгляд до предела расширившихся Катькиных глаз был устремлен ей за спину, и во взгляде этом застыло выражение такого ужаса, что Дашка, мгновенно решившая, что оборачиваться ей не стоит, сиганула на два метра в направлении, противоположном этому взгляду. И с совершенно не свойственной ей скоростью понеслась зигзагами к дороге, оглашая окрестности громким испуганным визгом. Обдирая коленки, она бежала, не оглядываясь, подгоняемая время от времени не менее отчаянными Катькиными воплями. Лишь домчавшись до дороги, она остановилась, и зря, так как на нее тут же налетела не успевшая затормозить Симонова. Субтильная Мухина не выдержала неожиданного толчка, и обе повалились на пыльную трассу, сажая себе синяки и ссадины для комплекта теперь и на локти.

Давясь от смеха, они лежали на теплом асфальте, пытаясь что-нибудь сказать, пока не захлебывались в очередной волне смеха.

Наконец, одной из них удалось выдавить из себя, правда, не очень внятно:

— Ты… ты… ты чего бежала?

— А ты чего орала?

— Так ты же первая заорала, а я уже за тобой!

— А кого ты за моей спиной увидела?

— Я?!

— Ну да, ты мне за спину уставилась, как будто там…

— Никуда я не уставилась, что ты врешь?

— Нет, уставилась! Что я, по-твоему, совсем, что ли?!

— А что, нет?

— Ну, ты даешь! Сама смотрит, как будто сто чертей увидела, а я, значит, совсем, да?!

Тут они обе издали по короткому пронзительному визгу и быстро вскочили, потому что услышали невдалеке чей-то уже вполне реальный топот.

С той стороны, откуда они приехали, по направлению к ним ровным галопом приближались Сашка Ильин и Генка Семгин. Лица у них были какие-то странные. Вроде как испуганные.

Девчонки посмотрели друг на друга и опять, не удержавшись, прыснули от смеха. Вид у них был как в лучшие времена! Грязные, пыльные, на ногах жуткие ссадины, на руках тоже, в голове какой-то мусор… В общем, здорово! При этом обе крепко сжимали намертво приросшие к рукам не первой свежести пакеты.

— Вы чего орете?!

— Где вас носит?

— Сколько вообще можно ехать?!

Ребята говорили одновременно и выглядели одинаково ошалело, как какие-нибудь Бобчинский и Добчинский. Но кричали почему-то вполне серьезно и сердито.

— Это вас где носит?!! Тоже мне: «встретим!», «близко!», — мгновенно перешла в нападение Сима.

— Да мы думали, вас тут убивают…

Тут заговорили все одновременно, поэтому, когда все так же одновременно замолчали, Генка повторил свой вопрос:

— Вы чего орали как резаные? Так ведь и инфаркт можно получить!

Инфаркт ему в будущем явно грозил — при его тучности и склонности к покраснению лицевого кожного покрова, но Симонова в гневе не отличалась милосердием.

— Чего надо, то и орали. Может, это мы вас так звали. Вон же, сразу примчались! Ты мне лучше скажи, где у тебя тут большой круглый камень, а?

Наступила тишина, все посмотрели на Генку, который почему-то смутился. Немного потоптавшись на месте, Толстый Генка взъерошил смоляные курчавые волосы и сказал:

— Вот он.

Посмотрев в указанном направлении, девчонки увидели ту самую бетонную плиту, на которой курили несколько минут назад.

— Это?

— Ага…

Оглушительно загудел серебряный самолет и белой биссектрисой поделил начерченный над ними голубой угол.

— Ребят, знаете, что это такое? — осведомилась Катька, подходя к плите и поставив на нее ногу, как охотник на добычу. — Не знаете? А я знаю. Это Большой Круглый Камень!

— Ну, понимаете, я здесь был-то всего один раз, и давно, и у меня в голове почему-то отложилось, что она круглая, вот я и… — загундел Генка.

— Да, с геометрией у тебя еще хуже, чем мы думали… Как сдавать-то будешь, а, дэбыл? Бедная Коцюба!

Генка все оправдывался, но никто его уже не слушал. Все продолжали покатываться со смеху, а Дашка приговаривала, периодически переводя дыхание: «Так я и знала… Так я и знала…»

— Ладно, пошли, — деловито распорядился Ильин, — время-то идет.

По дороге они шумно делились впечатлениями. Выяснилось, что ребята, которые успели за полтора часа разжечь костер, поджарить на нем принесенные сосиски и съесть их, запив бутылкой вина, уже начали слегка волноваться и решили выйти на дорогу, чтобы встретить одноклассниц. Никого не обнаружив, решили было вернуться и подождать еще, благо вино оставалось, как вдруг услышали душераздирающие крики, от которых кровь леденела в жилах. Презрев опасность, они бросились на помощь горе-компаньонкам. И вскоре увидели этих самых компаньонок, с безумным хохотом валяющихся в придорожной пыли.

В результате они пришли на тот самый участок, который юные искательницы приключений приняли за обиталище бомжей. Девчонки уселись на бревна и принялись изучать свои раны, залепляя особенно страшные растущими здесь в изобилии сочными подорожниками. Тем временем ребята притащили из маленькой сараюшки еще стаканов и старый, но довольно громко хрипящий магнитофон «Весна».

Дальнейшие события не так четко сохранились в Дашкиной памяти. Сказалось волнение, вызванное пережитыми бурными эмоциями, а также будоражащее присутствие блистательного, как никогда, Сашки Ильина. А во-вторых, потому, что и событий-то никаких особенных не было, так, одни ощущения…

Помнилось, что было им ужасно весело. Остатки колбасы, нанизанные на прутик и поджаренные на костре, оказались потрясающе вкусными, впрочем, как и хлеб с сыром. А жуткая теплая кислятина под названием «Ркацители» изумительно сочеталась с прихваченными Катькой конфетами «Трюфель». Все это, вкупе с орущим магнитофоном и возможностью совершенно по-взрослому курить, не озираясь поминутно в страхе попасться на глаза кому-нибудь из родителей или учителей, привело их в состояние легкой эйфории. Они смеялись, острили, кокетничали, кидались конфетами и бегали в догонялки по соседним участкам, напрочь забыв и о времени, и об экзаменах, а Дашка даже о своих, казавшихся недавно такими глобальными, романтических переживаниях.

Лишь иногда она вспоминала о своей беспокойной догадке. У Дашки была одна интересная способность, которая с возрастом усилилась, и она научилась ею пользоваться в своих целях, а тогда почти не осознавала. Иногда она как бы выпадала из общего контекста. То есть незаметно для самой себя вдруг обнаруживала, что наблюдает ситуацию со стороны, продолжая при этом активно участвовать в событиях. Вот и сегодня, периодически отвлекаясь от «дела», она смотрела на всех взглядом «стороннего наблюдателя». И видела интересные вещи. Раньше она вовсе не обратила бы на них внимания, а теперь…

Впрочем, может быть, ей все это только казалось. Она уже привычно играла свою роль второго плана, грустную и не престижную, но зато спокойную. И упорно делала вид, что относится к Сашке вполне равнодушно, просто как к неугомонному веселому приятелю. Подспорьем в этом ей служил Генка — того она, уж не стесняясь, топила в потоках своего внимания. От этого смуглый Генка покрывался бордовым румянцем и, делая вид, что равнодушен к Дашке, приставал с неуклюжими шутками к ее экстравагантной подруге. Катька тоже играла свою роль. Роль эта требовала вулкана энергии, впрочем, этого добра у Катьки всегда было навалом. Дело в том, что ей приходилось разрываться между двумя их кавалерами, так как она, видимо, решила делать вид, что в равной степени интересуется ими обоими. И ничуть не больше, чем всеми остальными ребятами на свете. Так и получилось, что Дашка, как всегда, оказалась несколько в стороне от эпицентра общения. И это, в общем, ее радовало. Хотя бы тем, что не утомляло. Лишь изредка ловила она на себе внимательные Сашкины взгляды и быстро отводила глаза, пугаясь, что ее застали врасплох за этими нескромными наблюдениями. Впрочем, Генкины взгляды она тоже замечала. Единственным среди них, кто, кажется, не давал себе труда играть какую бы то ни было роль, был Сашка. Он, не скрывая симпатии, с удовольствием общался с Катькой, понимавшей его глубокие шутки с полуслова. Мозги у них, надо сказать, всегда были настроены на одну волну.

Ну что ж… Дашка героически радовалась за подругу, давно уже смирившись с тем, что Ильина ей не видать как своих ушей. Тем более что сейчас все было так здорово и интересно! А дома ее всегда ждет пресловутая подушка, придуманная, наверное, специально для того, чтобы в нее плакать.

Когда кто-то из них случайно посмотрел на часы, началась паника. Оказывается, мало того что они уже не успевали вернуться домой до прихода родителей (вот те обрадовались бы, узнав, чем занимаются выпускники накануне экзаменов!), но им еще грозило опоздать на автобус, который, как выяснилось, ходил строго по расписанию, а точнее — один раз в сорок минут. Поэтому, даже не пытаясь ничего убрать, они быстро залили костер и побежали к дороге, снова сажая на коленки царапины и спотыкаясь на тех же самых колдобинах, что и пару часов назад.

Им удалось все-таки ворваться в отъезжавший уже автобус. Потные, пыльные, задыхающиеся, немного пьяные и счастливые, они плюхнулись с размаху на липкие дерматиновые сиденья. А поскольку во время пробежки неспортивную Мухину тащил за руку герой ее тайных грез, они, влетев в почти пустой автобус, так и уселись вместе на первое попавшееся место. Дашка у окна, а Ильин рядом. За ними устроились Катька с Генкой, и старый, сильно пропахший бензином и пылью автобус заскрежетал по направлению к дому, делая подскоки, абсолютно несоразмерные тем небольшим камешкам, что могли попадаться ему под колеса.

Отдышавшись, Дашка принялась соображать, что бы такое сказать маме, чтобы, не повергая ее в глубочайший шок, объяснить и свой вид, и свое отсутствие. Ребята о чем-то тихо переговаривались у нее за спиной, но она не могла уловить смысла беседы. Мысли расплывались в душном автобусе, да и выпитое вино давало себя знать. «Что же все-таки сказать маме?» — думала она, безуспешно борясь с охватившей ее сонной истомой. Дашка смотрела в окно, и глаза ее слипались. Вдруг боковым зрением она уловила какое-то движение у себя за спиной. Скосив глаза, увидела, что на спинке сиденья, условно обнимая ее за плечи, лениво лежит Сашкина рука, и красивые длинные пальцы с продолговатыми ногтями небрежно, будто случайно касаются бежевого хлопка ее рубашки. Мгновенно забыв о маме, она попыталась унять дикое ретивое непослушное заколотившееся сердце. И услышала тихий, ласковый Сашкин голос:

— Коленки-то сильно болят?

Она повернула голову, открыв было рот, чтобы ответить, да не успела. Серые глаза с длинными светлыми ресницами находились и так почему-то слишком близко от ее лица, а тут еще автобус тряхнуло на очередном ухабе, прижав ее к стеклу, а Сашку к ней. Дальше все было, как замедленная съемка в клипе «Модерн Токингов». И она навсегда запомнила, какими удивительно мягкими, нежными были его губы, в отличие от ее, почему-то всегда потрескавшихся и шершавых. И еще она никогда не забудет такие удивленные, явно застывшие на полуслове лица Генки и Катьки, которые наблюдали всю эту сцену с немым изумлением.

Что с ней было потом! Как она попрощалась с ребятами, как дошла с сердито сопящей, хмурой Катькой до дома, как объяснялась с родителями — ничего этого она не помнила. Помнила только, что папа сильно кричал что-то о том, что по ней давно плачет заводской прессовый цех, почему-то именно прессовый, а не какой-нибудь другой. Что она молча заперлась в ванной и смотрела в маленькое зеркало над раковиной, пытаясь разглядеть на губах след Сашкиного поцелуя, навсегда припечатавшего к ним ощущение мучительной незавершенности.

Химию она все-таки завалила. Почти. Однако Дашке это было абсолютно все равно, потому как на нее неожиданно обрушилось настоящее цунами совершенно противоположных переживаний.

Во-первых, первый раз в жизни Катька не разговаривала с ней вот уже целую неделю, ни словом не объяснив своего странного поведения. Да, впрочем, объяснять ничего и не надо было, потому что Сашка Ильин тоже, вот уже целую неделю, терпеливо ждал ее вечером на лавочке у подъезда, а дождавшись, уводил гулять в парк. И там уж они и целовались, и разговаривали, и смеялись, и катались по пруду на лодке, а Сашка все говорил ей о том, как она ему всегда нравилась и как он боялся к ней подойти оттого, что она казалась ему то слишком маленькой, то слишком далекой.

Экзаменационные билеты были составлены так, что все «производство» шло в конце. Она знала программу на твердый трояк — всю, кроме производств. Она так и не дошла до них, просто не успела. Посреди ночи закрыла глаза и учебник, надеясь, что именно производства по теории вероятности ей не достанутся. Но теория вероятности такая вещь… Вероятности бывают разные.

— Билет номер восемь. Производство серной кислоты, — пробормотала Дашка, скучно разглядывая мелкие седые царапины на школьной доске.

Дальше все было ужасно. Она мялась, запиналась и шла красными пятнами. Внимательно разглядывала плакат со странными рисунками, изображающими производство серной кислоты в разрезе, и даже водила по ним стеклянной Тамариной указкой. И все косилась на Катьку, а та прятала глаза, и так продолжалось неизвестно сколько времени, пока у химички не кончилось терпение.

— Тяни другой билет! — замогильным голосом приказала побледневшая Тамара.

Она гордилась их успеваемостью, болела за свой предмет, уже щеголяла перед комиссией уровнем предыдущих ответов, и вдруг такое…

Дашка облегченно вздохнула, понимая, что вот еще пять минут позора, и про все остальное она с горем пополам на трояк расскажет.

— Ну, что ты, Мухина? Уснула? Какой билет?

На левой стене висели портреты великих ученых, положивших жизнь на то, чтобы выдумать всю эту муть. Солнечный зайчик весело перепрыгивал со щеки на лоб Менделеева и обратно.

— Билет номер девять. Производство металла.

Гром это был или взрыв хохота? Не важно, в любом случае — это был Армагеддон. Правда, тогда таких слов не знали — поэтому это был просто полный абзац.

Сколько длилось молчание, Дашка не знала даже приблизительно. Может, минуту, а может, двадцать — ей было все равно. Потому что она точно знала, что это — странный кошмарный сон.

— Так, все ясно. Хотя бы где применяется железо, ты знаешь?

— Знаю.

— Ну! Где?

Она поняла, что, если сейчас не ответит, ее расстреляют, прямо здесь. Может, в силу этих милитаристских мыслей, она сказала:

— В танковой промышленности…

Немного удивленная комиссия терпеливо молчала.

— Так. А еще где?

— Э-э… В танковой промышленности и… э-э…

— Даша, у твоего папы есть машина?

Этот совсем уж глупый вопрос задала завуч — каким-то дурацким, слишком веселым голосом, ласково глядя на ошалевшую Дашку.

— Есть… — ответила Дашка, не понимая, при чем здесь «четверка» ее отца, и смутно надеясь, что для нее экзамен на этом закончен.

Может, Марине Максимовне надо отвезти старый стол на дачу? И за это ей сейчас поставят три и перестанут мучить?

— Есть, — повторила Дашка.

— А она из чего сделана?

Дашка смирилась с тем, что ей никогда не понять этих людей. Никогда не постигнуть, чего они от нее хотят, почему глядят на нее с таким доброжелательным ожиданием. Внутри у нее все трепыхалось, и она была готова отвечать на все идиотские вопросы, не понимая их смысла.

— Из железа, — сказала Дашка.

— Правильно, — радостно одобрила завуч. — Ну, так где еще применяется железо?

Все замерли и облегченно занесли ручки над табелями.

— В танковой промышленности…

В лаборантской она стояла среди полок с реактивами и глотала слезы, шумно хлюпая распухшим носом. Растроганная Тамара никогда не думала, что эта пофигистка Мухина будет так переживать из-за ее предмета. Она с подозрением смотрела на эти рыдания и готова была уже поставить ей чуть ли не четыре. А у Дашки просто все вдруг вылилось, весь этот сумасшедший год — с экзаменами, с любовью, с Бахом. И она рыдала, всхлипывала и не могла успокоиться. А самое страшное было то, что Сима краснела от хохота и сгибалась под парту уже не с ней, а с Гусевой, и в ее глазах сквозь слезы смеха были видны сочувствие и сожаление, и еще что-то, отчего становилось очень горько, и она рыдала опять.

— Ну-у… перестань, Мухина. Э-э… перестань. В конце концов!

— Ставьте мне двойку, Тамара Ивановна! Мне уже все равно…

— Иди, Мухина, успокойся, отдохни, — озадаченно говорила Тамара и вытирала ей нос поеденным кислотой вафельным полотенцем.

Все-таки Тамара была человек, и по химии в Дашкином аттестате стоял трояк. Но это было уже действительно все равно.

В парке, на узкой лавочке, утонувшей в кустах белой сирени, Ильин ее жалел. Целовал в губы и подбородок и гладил по голове.

— Да на фига тебе эта химия, ты ведь гуманитарий…

Душистые сумерки закрывали от ненужных взглядов медленные тени лодок в парковом пруду.

— Угу… — соглашалась она и тихо всхлипывала, вспоминая плакат с непостижимым производством и сочувствующие Катькины глаза.

— В конце концов — что такое трояк по химии относительно весны? Смотри, какая сирень…

— Угу… — отвечала она и представляла, как бы они сейчас хохотали вместе, вспоминая этот экзамен.

Они сейчас небось и хохочут — на лавочке возле школы. Но почему-то Дашка была уверена, что если Сима и хохочет, то ей вовсе не так смешно, как кому-то кажется. Не так смешно, как если бы они хохотали с ней вместе, в лицах изображая отсутствующим на экзамене все это «производство».

Вот странно, приходя поздно вечером домой, Дашка, как ни пыталась, не могла вспомнить ничего конкретного из того, о чем они болтали, не замолкая в течение нескольких часов. А может, они молчали? Зато очень отчетливо воспроизводилось уверенное прикосновение его большой теплой ладони к шее и затылку, когда он поддерживал ее голову во время поцелуя. И еще запах его черно-зеленого полосатого свитера. Она вдыхала этот запах, уткнувшись носом в Сашкино плечо, пока он медленно перебирал пальцами ее волосы. Свитер пах немножко табаком, а немножко пирогами с капустой. «Неужели его мама каждый день печет пироги с капустой?» — с жалостью и уважением думала Дашка. Ей очень хотелось рассказать обо всем этом Катьке. Только она не могла ей позвонить. Ведь Катька с ней не разговаривала.

По литературе Дашка была отличницей и любимицей Нины Ивановны, потому совсем не готовилась. Она и так могла все, что угодно, поведать про любимого Базарова и нелюбимого Онегина. Однако… «Не везет мне в смерти — повезет в любви». В смысле — наоборот. Она рассказала про Маяковского, не выходя из сонной задумчивости, но второй вопрос билета поверг ее в ступор.

— Образ Кутузова в романе «Война и мир».

Она морщила лоб, честно пытаясь вспомнить то, чего не знала. В «Войне и мире» она читала исключительно мир, без зазрения совести пролистывая скучную войну.

— Кутузов… был маленький… и толстый… — удивленно повторила она вслед за добросердечной Лейлой Джапаридзе.

— Но в нем жил дух! — сделав руки рупором, старательно шептала Лейла.

— Но в нем жил дух…

Тут Лейлу отвлек сидящий сзади Генка, и она отвернулась.

— Какой дух? — удивленно спросила Нина Ивановна, даже оторвавшись от журнала.

Дашка смотрела на нее с не меньшим удивлением, пытаясь логически вычислить, какой дух мог жить в Кутузове. Она уже приготовилась к худшему, потому что Лейла, посчитав, видимо, что ее миссия выполнена, отвлеклась на Генку всерьез. Дашку прошиб холодный пот — соглашаться на двойку по литературе было более чем смертельно. Это было уже равносильно признанию в абсолютной правоте папы, это было реальной путевкой в прессовый цех.

Симонова всегда была принципиальным человеком, и она не разговаривала с Дашкой. А потому написала на листе в клеточку крупными печатными буквами одно только слово. Подняла листок и, не глядя на Дашку, презрительно отвернулась к окну.

— Какой же дух, Мухина?

— Дух…

Дашка прищурилась изо всех сил, нагнулась, делая вид, что трет внезапно зачесавшуюся ногу.

— Дух… Э-э… народа!

— Все? — строго спросила Нина Ивановна.

— Все, — честно ответила Дашка.

— Спасибо.

Голова у Дашки шла кругом от всего этого. От Сашкиных губ, Катькиных глаз, от серной кислоты и Кутузова, от тонкого, навязчивого запаха сирени в одолженных у мамы духах «Диориссимо». И это не говоря уже о том, что надо было срочно где-то брать сногсшибательное платье для выпускного бала, а родители с утра до вечера терзали разговорами о необходимости поступления в институт. И было очень стыдно и очень жаль всех — Нину Ивановну, и маму, и папу, и Катьку, и себя, и больше всех почему-то Ильина.

Она совсем не спала и почти не ела, и, наверное, поэтому в организме что-то разладилось — ей дико хотелось смеяться, когда семья обсуждала горестные результаты выпускных экзаменов, и так же неудержимо хотелось плакать, когда Ильин нес ее через лужи, крепко прижимая к себе большими руками. Весь этот месяц она словно плавала в прохладном лиловом мареве, в котором было бы так просто утонуть. Если бы этот туман не рассеивался в один миг горячими лучами строгих зеленых глаз. Она с удивлением поняла, что не утонет, и однажды, глядя в ничего не понимающее Сашкино лицо, твердым, непривычно звонким голосом заявила, что они не будут с ним больше встречаться. И, ничего не объясняя, развернулась и убежала, оставив, как воспоминание, волнующий аромат сирени.

— Ты очень хороший! — крикнула она на бегу и, не рассчитав, расплескала босоножками теплую лужу. — Извини, пока!

Когда Катька открыла дверь, слезы уже ручьем бежали из Дашкиных глаз. Так она не плакала с тех пор, как во втором классе они хоронили во дворе под деревом безвременно почившего Катькиного хомячка. Бросившись на шею оторопевшей подруге, Дашка не удержалась и зарыдала, как ребенок, со всхлипами и судорожными вздохами.

Через час, когда испуганно притихшая Катькина мама принесла им в комнату чай с бутербродами, обе сидели на тахте с напрочь зареванными лицами и счастливо улыбались, вытирая распухшие носы.

А потом был последний звонок, и плакали уже все. И Лошадь снова плакала, и девчонки, и Тамара, и даже некоторые мальчишки. Очевидцы потом утверждали, что даже Ильин стоял с покрасневшими глазами, пытаясь насмешливо улыбнуться. Но Дашка этого не видела. Они с Симоновой стояли рядом, крепко держались за руки и громко пели вместе со всеми «Когда уйдем со школьного двора».

А еще был выпускной. Мама, заметившая, что с дочкой в последнее время происходит что-то непонятное, пожертвовала ей свое единственное вечернее платье, сшитое бабушкиной подругой по выкройкам журнала «Бурда-модерн». Да и папа не напоминал больше про прессовый цех, а только бросал на внезапно притихшую дочь тревожные ласковые взгляды.

В тот вечер она никого не узнала. Все были другие. Нарядные, красивые, элегантные, возбужденные, да, но главное — взрослые. И уже как взрослые, безо всяких там пряток и ужимок, они пили прямо в классе вино из бумажных стаканчиков и, вконец обнаглев, курили, высунувшись в распахнутое окно. И никто им ничего не говорил, никто даже не думал ругаться и делать замечания. От этого становилось грустно, и они пили еще.

А потом были танцы, и Дашка перетанцевала со всеми их немногочисленными мальчишками — они, оказывается, умели танцевать!

А Сашка Ильин, кружа ее в вальсе, неотрывно смотрел в глаза и все шептал, что влюблен, и просил о встрече. Однако вскоре он перестал подходить к ней, очевидно напуганный неадекватной реакцией — на все его слова она только счастливо, заливисто смеялась и норовила растрепать ему старательно уложенную челку.

«Ух ты!» Она аккуратно ставит на туалетный столик строгий стеклянный флакон, только что наполнивший комнату горько-сладким запахом тины и кувшинок.

«Это я?» Эта молодая женщина, да нет, просто девчонка — с таким взволнованным и нежным лицом? Неужели это ее глаза так блестят, гармонируя с порозовевшими без румян щеками?

Смутившись от собственного отражения, она поспешно прячет от него улыбку. Дело к вечеру, но панельная девятиэтажка напротив темнеет все же слишком быстро. Она открывает окно, и ветер кладет на подоконник первые, еще редкие капли. Даша выпрыгивает из тапочек, подбегает к шкафу, достает скомканную вчера в сердцах потрясающе абрикосовую блузку. Она будет здорово сочетаться с заброшенной с прошлой весны помадой. Он так любит натуральный цвет ее губ и все-таки подарил ее тогда, наступив на горло собственной песне.

Звонок телефона неожиданный, впервые за последний год.

«Наверное, Симонова — сказать, что выходит». Она вдруг теряется. И почему-то даже раздражается, слушая его объяснения про самокат, который вчера срочно нужно было купить ребенку, про то, как он виноват и соскучился, про то, что сейчас вот вырвался и едет к ней.

«Нужно уметь принимать решения».

— Не надо, не приезжай. Ну что ты будешь по дождю мотаться?

Телефонная трубка зажата между плечом и ухом, пока руки стараются застегнуть новые джинсы.

— Завтра тоже не приезжай. Вообще никогда, ладно?

Это непросто — джинсы неразношенные, и трубка шумно падает на стол, заваленный косметикой.

— Ты очень хороший!

Радостно раскатываются по ковру шарики перламутровой пудры.

— Извини, пока!

Она хочет сказать еще что-то, но мысли не складываются во фразы, а слезы застилают глаза. Да и времени уже совсем не остается — ведь Катька не любит ждать.

Ветер, как всегда, не ценит чужой труд. Секунда, и вместо прически на голове у вас просто взлохмаченные пряди, облитые лаком для волос. Ручьи впадают в лужи, как реки в моря. Лужи мгновенно выходят из берегов, чтобы сочно захлюпать у вас в туфлях. Тяжелые капли быстро раскрашивают абрикосовую блузку крупным коричневым горохом, и она шагает по узкому тротуару, отвечая благодарной улыбкой на каждый восхищенный взгляд. Весна все-таки опять пришла. Хорошо, что на свете есть хоть что-то абсолютное.

«Вот!» Она останавливается в дверях открытой террасы, вспомнив то важное, что хотела у него спросить. Впрочем, он, скорее всего, все равно бы не понял. А вот Катька — она поймет.

Спрашивать о столике нет нужды. Она безошибочно находит среди множества других немного взволнованные и такие успокаивающие зеленые глаза.

— Сим, скажи, что такое любовь относительно счастья?

Примечания

1

Стихи Алины Славинской.

Content

Анастасия Комарова
Чудовище и красавица

Чудовище и красавица

Те, кому повезло

Любовь относительно…

Примечания