Илона Хитарова

Семейные тайны

Если долго сидеть на берегу реки, рано или поздно мимо тебя проплывет тело твоего врага.

Китайская мудрость

Если слишком активно плыть против течения, можно самому мимо кого-нибудь проплыть.

Примечание любителя китайских мудростей

Пролог

Москва, август 1996 года.

Так они встретились в последний раз.

В тот день наконец-то запахло летом. Во вчерашних лужах заискрилась гибкая радуга сошедшего с неба солнца, умытая листва отдала улице свой пьянящий аромат, а небо стало таким, каким ему и полагается быть — бездонно-глубоким и сверкающим, как ограненная золотом бирюза. Золотистые нити великого небесного светила пронзили сердца горожан своими волшебными лучами, и тысячи людей, забыв свою вчерашнюю дождливую печаль, устремились по своим обыденным делам в радостном предвкушении грядущего счастья. Казалось, что даже дуновения ветра не случайны, а подчинены какому-то праздничному вальсовому ритму… Шаг за шагом прохожие подхватывали и передавали друг другу этот волшебный танец, и улыбки освещали их лица так же ярко, как солнце освещало городские улицы. Каждый из них знал, что этот день особенный и нет такой беды, которая могла бы протиснуться сквозь несокрушимую стену людского счастья…

Но зло, бессильное вмешаться в светлый поток их жизней, имело достаточно власти и силы, чтобы наблюдать за прохожими со стороны. Неприятный обрюзглый старик в огромном, не по размеру костюме острыми колючими глазками наблюдал за улицей из-за своего укрытия — большого, почти столетнего дуба. Увидев, как молодой паренек небрежно выкинул в кусты пустую бутылку из-под пива, он радостно сморщил хищную мордочку и рысью устремился вслед за желанной добычей.

Запихнув в сумку бывшее «Невское классическое», старик оглянулся по сторонам, высматривая других перспективных поставщиков утренней опохмелки. Увы, таковых в этот ранний час больше не попадалось… Тогда, отпустив в адрес утреннего солнышка смачную матерную тираду, он лениво сплюнул в траву и побрел в направлении ближайшей трамвайной остановки, рассчитывая пополнить свои скудные запасы с помощью находившейся там пластиковой урны.

Старику оставалось пройти до остановки не более ста метров, когда неизвестно по какой причине, возможно повинуясь чудом уцелевшей в его замызганной душе интуиции, он поднял глаза наверх.

Пронзительно-лазоревый свет пригвоздил бедолагу к месту. Поперек бездонного голубого неба был натянут яркий, цвета весенней незабудки транспарант: «Приветствуем участников международного научного конгресса, посвященного столетию академика А.Н. Иванова». С транспаранта на старика смотрело мудрое и немного лукавое лицо с глазами еще более синими, чем цвет неба и краски плаката.

Старик с удивлением понял, что узнает это лицо. Рука, до этого крепко сжимавшая грязную сумку с бутылками, обмякла, и далеко по улице разнесся звон разбитого стекла. Люди на остановке удивленно повернулись к нему, пытаясь понять, что произошло. С брезгливым недоумением они рассматривали грязного мужика, замершего посреди улицы с поднятым к небу лицом и разведенными в сторону руками. Его поза была настолько красноречива, что на мгновение им показалось, будто он молится…

Но это заблуждение быстро развеялось. Резко, как взрыв гранаты, воздух разорвал хриплый прокуренный голос, переходящий то на низкий вой, то на высокий визг. Старик осквернил благодать летнего дня невероятно грубым и грязным причитанием, в котором сквозили такая ненависть и злоба, что люди невольно отступили на несколько шагов в сторону от нарушителя общественного порядка.

— Урод, гад! Это я должен был тут висеть, я! Ты даже сдохнуть не мог по-человечески, даже теперь от твоей рожи не избавиться! Жизнь мою украл? Все украл! Сволочь, мерзавец!!! — Старик сжал кулаки и потряс ими в воздухе, угрожая лицу на плакате. Но безразличные к его крикам лазоревые очи продолжали снисходительно улыбаться с неба, и озверевший от беспомощности старик отчаянно оглядывался по сторонам, выискивая, как бы подобраться к транспаранту поближе. Неожиданно его глаза уставились на прислоненную к столбу железную конструкцию и, не замечая ничего вокруг, он побежал к ней, совершенно не обращая внимания на поток встречных машин.

Один из автомобилей, красивая желтая иномарка с симпатичной рыженькой девушкой за рулем, неслась прямо на престарелого хулигана. Лишь в последнюю минуту старик это заметил и замер, в оцепенении глядя на несущуюся ему навстречу смерть. Девушка за рулем, казалось, даже зажмурила глаза от страха, но ее движениями как будто руководила какая-то волшебная сила — внезапно руль резко крутанулся влево и машина стрелой пролетела мимо бродяги, лишь немного задев его правую руку.

Старик с недоумением посмотрел на стекающую с пальцев кровь, а затем оглянулся на резкий шум тормозов у себя за спиной. В его глазах читалось недоумение. Казалось, он никак не может поверить в то, что остался жив. Бродяга огляделся по сторонам, затем внимательно осмотрел собственное тело и наконец снова уставился на роковой плакат в небесах, нашептывая про себя что-то непонятное. Испуганная девица, хозяйка ярко-желтой иномарки, подошла к старику со спины, и он вздрогнул от неожиданности, услышав ее звонкий молодой голос:

— С вами все в порядке?

— Да, черт возьми, к сожалению, в порядке! — огрызнулся он, и по четкости выговора и гладкости фразы девушка вдруг с удивлением поняла, что стоящий перед ней — в лице замызганного старика — достаточно образованный человек.

Испытав внезапный прилив жалости к нему, она, преодолевая брезгливость, взяла его за раненую руку:

— Вам больно?

Он оглянулся. Люди на остановке с ужасом увидели, как старик с неожиданной для его комплекции силой схватил девушку за плечи и повернул лицом к висящему над проспектом транспаранту:

— Ты видишь это, наверху?

От неожиданности и страха девушка даже не решилась возразить:

— Вижу…

Но на самом деле транспаранта она даже не заметила. Перед ней было только страшное, грязное лицо старика, и на секунду ей показалось, что сейчас она потеряет сознание от запаха перегара. Слова вылетали из его беззубого рта быстро и остро, как автоматные пули:

— Запомни, девочка, там демон, демон! Я был великим ученым, а не он! А меня забыли, похоронили… Только этот был добрым, гад! Передачи присылал в тюрьму! Сам посадил, а потом присылал… Мне, лауреату Сталинской премии! Передачи!

Двое мужчин на противоположной стороне улицы увидели, как бомж схватил девушку, и, переглянувшись, рванулись к ней на помощь, но к тому времени, когда они оказались рядом, руки старика ослабели и он отпустил ее плечи. Тяжело опустившись на бортик тротуара, он закрыл лицо руками, но не зарыдал, а завыл, покачиваясь из стороны в сторону. Девушка и ее спасители застыли в недоумении.

Один из них, ухоженный, благоухающий хорошим одеколоном зачем-то протянул девушке платок. Она недоуменно повертела его в руках и, поймав его направленный на старика брезгливый взгляд мужчины, как будто желая оправдать бродягу, вдруг произнесла:

— А он, похоже, образованный человек…

По лицу мужчины пробежала тень смешанного с испугом отвращения:

— Образованный? Боже мой, как же можно дойти до этого?

Старик услышал его слова и, подняв голову, посмотрел юноше прямо в лицо очень странными, бледно-голубыми, почти бесцветными глазами. Глазами, которые заполняла пустота. Он и сам бы хотел знать ответ…

Глава 1

Какой странной была эта встреча! Неправдоподобно красивый портрет деда на летнем небе, я с моей ярко-желтой машиной и бродяга с полными ненависти глазами.

Я узнала его, лишь вернувшись в машину и отъехав на приличное расстояние от остановки. Старик бомж был грязен и стар, но эти глаза, удивительно бесцветные глаза оттенка грязного зимнего льда, было невозможно не узнать. Говорят, что когда-то давно, когда он был молод и красив, этот бесцветный ледяной взгляд очень портил его внешность. Сейчас эти глаза были единственным ярким пятном на его черном лице. Единственным, что превращало эту груду полумертвой материи в живого человека…

Почему-то мне всегда казалось, что если мы встретимся, я ни за что не смогу его узнать. Да, я слышала о нем множество раз, видела десятки его фотографий и даже, кажется, ребенком сидела у него на руках. Но время должно было изменить его черты, да и не просто в обычной городской толпе найти кого-то, кого не видел почти никогда в жизни…

Наша встреча была настолько невероятна, что я не сразу поверила в ее возможность. Как сомнамбула, я дошла до машины и, только отъехав на приличное расстояние от парка, поняла, что скорее всего не ошиблась… Это был именно он. Кто еще мог с такой злобой кричать на портрет моего деда и у кого еще могли быть такие странные глаза?

Только у одного-единственного человека на свете… У бывшего ученика моего деда. У бывшего лютого врага моей матери. У убийцы моего отца. И тут слово «бывший» уже не подходит. Ненависть, злоба — все это проходит. Но смерть навсегда остается с теми, кто потерял любимых и друзей.

Когда-то я тоже хотела его убить. Я мечтала вырасти большой и сильной, найти его и прикончить, сказав напоследок что-нибудь патетическое, как в кино: «Это тебе за смерть папы…» Потом я поняла, что это ничего не решит. Потому что убивают слабые, а я хочу быть сильной. Как мои родители, как мой дед, который когда-то уже решил судьбу убийцы своего сына. Решил умно и достойно. Не убив, не оклеветав, даже не подставив… Он обошелся с ним так, как это сделал граф Монте-Кристо, подаривший своему врагу Кадрусу огромный бриллиант. Он дал ему шанс совершить предательство — и тот его совершил. Потому что таков был его характер, его душа… Дед, как никто, умел направлять силы людей во вред или во благо их самих. Как зеркало, он отражал то, что излучали их души, окрыляя или испепеляя их самих…

Я думала, что, получив свой срок, убийца умер. И совсем не предполагала, что столько лет спустя встречусь с ним снова…

И как мне теперь быть после этой встречи, зная, что он жив? Броситься назад и избить спившегося бомжа, по вине которого когда-то умер мой отец? Или притаиться с пистолетом за углом, как это делают в американских боевиках? Подкараулить и выстрелить в бок, чтобы умер не сразу и осталась возможность подойти и перед контрольным выстрелом в висок произнести с патетикой «привет от папы»? Что сделали бы вы, случайно увидев на улице человека, из-за которого много лет назад умер ваш отец?

Тогда я еще не знала, что мне делать. Остановив машину у обочины, я присела за столик в небольшом уютном летнем кафе. Только вчера, впервые после долгого отсутствия, я приехала в командировку в Москву — и сразу такая встреча…

Ладно, дел у меня много — но, слава Богу, временем меня никто не ограничивал. Могу не спешить… Я купила сигареты, несмотря на то, что вообще не курю, и заказала сразу три чашки кофе. А потом начала вспоминать…

Вы помните 70-е годы? Скорее всего помните. Слишком недавно это было. Всего-то тридцать лет назад. Пусть это даже вся моя жизнь. Но человек взрослеет быстро, всего-то за пятнадцать — двадцать лет, и потому первые годы жизни кажутся неимоверно длинными, а затем время начинает бежать все быстрее и быстрее… И кажется, что пятнадцать и двадцать пять исполнилось почти одновременно. Наверно, для пятнадцатилетних 70-е годы так же бесконечно далеки, как далека для меня война или революция. Но их, выросших в другую эпоху, еще не так много, и большинству из нас, тем, кто живет на рубеже тысячелетий, есть что вспомнить об этом времени.

Интересно представить, как выглядели эти улицы в 1970 году.

Совсем мало машин. Ни «мерседесов», ни «фордов». Самый шик — черная «Волга». Изредка, в конвое сопровождения, промелькнет стремительная правительственная «Чайка».

Меньше женщин в брюках — многие начальники не одобряют эту одежду на работе. И уж подавно не увидишь в брюках школьницу. Все без исключения носят строгие коричневые платья с белыми воротничками и черными передниками. В волосах не мелькают цветные заколки, в основном капроновые и шелковые ленты.

Больше мужчин в костюмах. Наряд джинсы-кроссовки-кожаная куртка еще не стал повседневной одеждой. Зато галстук в почете: там, где не господствует рабочая спецовка, он почти обязателен.

Мороженщица на улице продает ледяное лакомство — ассортимент не велик. Сливочное или шоколадное, крем-брюле или земляничное. Изредка — сливочное в вафельном стаканчике или эскимо. Нет упаковок из цветной фольги и прозрачного пластика, зато есть белые бумажные стаканчики и полагающиеся к ним деревянные палочки с закругленными концами. Почти все мороженое стоит одинаково — двадцать копеек. Самое дорогое — эскимо за двадцать две.

Те же двадцать две копейки стоит и кофе в булочной за углом. «Бочковой» с молоком распространен почти всюду, а вот заварной, тем более хороший, придется еще поискать… Кофе можно выпить за «стоячим» столиком, взяв к нему пирожное (корзиночку, эклер или бисквит) и стакан сока, налитого из мудреного сооружения, представляющего собой футуристическую конструкцию из двух усеченных конусов.

В магазинах сок продается чаще всего в больших трехлитровых банках. Бумажной тары для напитков практически нет, разве что иногда появляется разлитый в треугольные пирамидки кефир. Впрочем, чаще всего молочные продукты покупают в стеклянных бутылках с закрытым фольгой горлышком. Красная фольга — сливки, зеленая — кефир, белая — молоко…

В рыбном отделе господствуют «кильки в томатном соусе» и «сардины в масле». Рядом — «Завтрак туриста». А вот банок с тушенкой так просто и не увидишь… Нет и неизвестного большинству кетчупа, колы и пакетов с замороженными продуктами быстрого приготовления…

Еще много небольших магазинов и мало огромных универсамов, но их время придет совсем скоро. На окраинах города строятся многочисленные спальные районы с полной инфраструктурой — школы, дома быта, кинотеатры, магазины. Новые кирпичные здания и уже немного устаревшие «хрущевки» обрамляют строения сталинской эпохи, превращая архитектуру «социалистического ампира» в небольшие оазисы возле станций метро…

Меняется и центр города. Впрочем, эти изменения не всегда заметны. Вот стоит небольшое новое здание, а рядом с ним притулилась парочка старожилов времен модерна. На первый взгляд кажется, что дома совсем не связаны друг с другом, и, лишь вглядевшись в однотипные казенные шторы на окнах и напрасно пытаясь отыскать взглядом проход через арку, понимаешь, что перед тобой закрытый комплекс. Незаметный для праздного взгляда, он занимает целый микрорайон. Выпотрошенные изнутри и начиненные новым содержимым старые корпуса стоят стена к стене с новыми домами. Наглухо запертые парадные двери и ворота не тревожат взгляд своей неприступностью, и, лишь попытавшись попасть внутрь, понимаешь, что единственный вход в комплекс находится в крохотном двухэтажном особнячке с классическими белыми колоннами на фасаде. Белые гардины на окнах и свежий голубой цвет здания наводят на мысль о районном загсе, но невнятная табличка при входе указывает, что здесь находится научное учреждение. Можно подумать, что это один из крохотных и многочисленных в столице НИИ, где пара-тройка научных сотрудников ежедневно с 9 утра до 6 вечера трудится над какими-нибудь общественно полезными проектами, вроде создания универсальной ручки для бытового дуршлага…

Лишь утром и вечером это впечатление нарушается несопоставимым с крохотными размерами домика потоком народа, спешащего через проходную. Кажется, что особнячок наделен волшебным свойством принимать в себя бесконечное количества людей.

Так и есть на самом деле. Сотни самых разных людей — ученых, рабочих, обслуживающего персонала — приписаны к этому военно-промышленному объекту, известному в государственных кругах частично по сложному номерному коду, а частично по крохотной «легальной» вершине айсберга — тому самому выставленному напоказ небольшому НИИ. Впрочем, секретность вокруг принадлежности микрорайона существует скорее «для порядка», чем из желания скрыть его истинную природу. Любой серьезный русский ученый (так же, как и любой мало-мальски опытный зарубежный шпион) прекрасно знает этот объект под негласным, но широко распространенным названием: «империя Иванова». Все эти здания, цеха, столовые, библиотеки, лаборатории — продолжение и дополнение деятельности одного человека. Автора многочисленных стратегических разработок, теоретика и практика советской науки Александра Николаевича Иванова.

Напротив голубого особняка — небольшой доходный дом конца XIX века. Сложная эклектика дополнена колосьями и гербами моды 30-х годов, а весь первый этаж занимает «широко известное в узком кругу» заведение «Ласточка». Пивная с претензией на ресторан не пользуется популярностью у сотрудников НИИ. Они чаще ходят в любимый Александром Николаевичем «Вечерний» или более демократичный «Бриз»: черный кофе там удивительно хорош.

Иванов в своем учреждении не только начальник, но и законодатель моды, поэтому его подчиненные редко пьют пиво. В их кругу популярностью пользуется крымское и молдавское красное вино и хороший коньяк. В «Ласточке» такого не подают. И потому всякий, кто хочет понаблюдать за империей Иванова со стороны, может со спокойной душой занять там «наблюдательный пост». Людской поток пройдет мимо, и вряд ли кто-нибудь из тех, кто знает больших начальников в лицо, решит заглянуть именно сюда.

Москва, март 1970 года.

Полутемный зал ресторана. Темно-бордовые бархатные шторы не пропускают солнечный свет, но он все же пробивается к столикам, когда движимые порывами ветра плотные куски ткани взлетают возле открытого окна. Они напоминают сказочных черных птиц, оберегающих покой тех, кто решил спрятать здесь свои тайны. Может быть, кому-то чужому эти тайны и не нужны, но для двоих немолодых мужчин, нервно курящих «Казбек» за угловым столиком, то, о чем они сейчас говорят, важнее всего на свете. Это их настоящее и будущее, их жизнь и их судьба… Тихие голоса гаснут, не донося слов до других посетителей:

— Ты думаешь, у нашего проекта нет шансов? — спрашивает первый. Холеный, ухоженный, он привлекает внимание своим импортным, «с искрой» костюмом и запахом «несоветского» одеколона. Его можно было бы назвать приятным, если только не брать в расчет удивительно блеклые, цвета грязного весеннего льда глаза.

— Скорее всего нет, — отвечает второй, яркий, сочный, с темными густыми волосами и полными красными губами. На первый взгляд такой человек может показаться легкомысленным, но временами с его лица как будто спадает маскарадная маска, и за личиной бабника и балагура посверкивает сталь его истинного нрава.

— «Зевс» — хорошая разработка, но в нем нет ничего принципиально нового. Только добросовестное копирование известных вещей… — говорит первый.

— А «Олимпия», которую делает институт Иванова, лучше? — отвечает второй.

— Старый черт всегда отличался экстравагантным мышлением, он ни за что не предложит государственной комиссии что-то уже известное…

— И комиссия это примет?

— Либо с восторгом примет, либо с ужасом отвергнет…

— А что вероятнее?

— Вероятнее первое. Академик хитер и удачлив… К тому же «Олимпии» симпатизирует кое-кто в верхах.

— Тогда у нас нет шансов…

— Почему же? Шанс всегда есть…

— Какой?

— Понять, чьей поддержкой заручился Иванов, и перетянуть этого человека на свою сторону…

— Как?

— Как угодно… Деньгами, угрозами, дружбой, любовницей, уговорами, просьбами, шантажом… Наше КБ и так дышит на ладан. Вся надежда на то, что примут все-таки «Зевс».

— А иначе?

— Иначе будем проситься к Иванову лаборантами…

«Если даришь подарок врагу, сделай так, чтобы подарок сделал его слабее…» — думал академик Российской академии наук Александр Николаевич Иванов, глядя в окно своего шикарного кабинета.

Славе, сидящему напротив него, уже начало казаться, что пауза будет бесконечной. От скуки он разглядывал новомодные, обитые коричневыми квадратиками дерматина стены.

Иванов отвернулся от окна и уставился на висящую на противоположной стене фотографию Брежнева. Как будто хотел с ним посоветоваться. Элегантная многоцветная ручка, видимо привезенная из какой-то командировки, вертелась в его руках, как акробат под куполом цирка. «Сейчас он ее сломает», — с жалостью подумал Слава. Он бы и сам хотел иметь такую вещь. Но ручка в руках Александра Николаевича сделала последний кульбит и неожиданно замерла.

Как змея на кролика, академик уставился на желтоватый конвертик у себя на столе. Из конвертика выглядывал краешек плотной бумаги с тиснеными буковками — похоже приглашение на какое-то торжественное мероприятие. Именно это приглашение, а точнее, человек, от которого оно исходило, занимал сейчас мысли Александра Николаевича больше всего.

Когда-то Миша Сушко учился у Иванова. Пунктуальный и старательный до педантизма, он изо всех сил старался услужить Александру Николаевичу и немало преуспел в этом. Тогда годы еще не научили академика с подозрением относиться к подхалимажу нижестоящих, и он наивно принимал поклонение Сушко за чистую монету. Иванов был талантлив, почти гениален, и считал вполне естественным, что такая старательная бездарность, как Миша, смотрит на него снизу вверх. Годы расставили все по своим местам.

Когда аккуратный, дисциплинированный, неизменно приятный и ровный в общении Сушко занял должность начальника конструкторского бюро, академик только крякнул от удивления. Продвигая Сушко на соответствующие ему, весьма далекие от истинного творчества административно-хозяйственные посты, Иванов сам искренне удивлялся, как вышло, что из всех своих учеников он стал протежировать наиболее бездарного и амбициозного…

Невольно вспоминался профессор Преображенский из прочтенного в самиздатовском варианте «Собачьего сердца». Как и он, Иванов стал жертвой собственного детища, только для того, чтобы понять это, ему понадобилось значительно больше десяти дней.

Некоторое время назад институт Иванова и конструкторское бюро Сушко получили правительственное задание разработать принципиально новый проект в области противовоздушной обороны. Лучший из этих проектов должен был быть утвержден правительством и принят на вооружение, что сулило немалые блага — премии, льготы и награды. И если сотрудникам Иванова такая перспектива казалась приятной, то для конструкторского бюро Сушко она вообще была бесценна. Уже не раз вставал вопрос о закрытии этой бесперспективной структуры, и только успешно реализованный и внедренный проект мог спасти положение.

Для Сушко его детище так много значило, что он даже решился напрямую просить Иванова отказаться от соперничества, благо империя, созданная Александром Николаевичем, была настолько могуча, что могла выдержать и десяток проваленных проектов. Впрочем, академик даже не принял его просьбу всерьез. «Дружище, — объяснил он Михаилу Никитичу, — работали бы мы с тобой над изготовлением усовершенствованных слюнявчиков, я бы тебе уступил без всяких вопросов! Но здесь военно-промышленный комплекс. Это же гарантия безопасности нашей страны! Нет, здесь нужно выложиться по полной. Пусть выберут действительно самое лучшее». Для Сушко этот ответ был равнозначен поражению. Михаил Никитич был отличным ремесленником, досконально знающим свое дело, но искра божия не горела в его сердце. Господь не наделил его талантом, и потому все, что делал Сушко, было очень старательной, очень качественной переработкой уже известного. Решись Сушко остаться на вторых ролях — цены бы ему не было как наладчику и доработчику готовых идей. Сам Иванов сплошь и рядом грешил пренебрежительным отношением к деталям, из-за чего его гениальные идеи нередко выглядели бледнее и хуже, чем были на самом деле. Впрочем, эта беда, терзавшая его в юности, была не так страшна теперь, когда за его спиной работал огромный прекрасно подобранный штат сотрудников. Относясь к своему начальнику восхищенно и чуть-чуть снисходительно, то есть предполагая, что у него, как у истинного гения, есть право иметь недостатки, неприличные для обычных людей, они тщательно «вылизывали» и чистили все то, что укрывалось от внимания академика. Совсем по-другому обстояло дело с Сушко. Вырвавшись за пределы своей компетенции, он оказался в ситуации, типичной для хорошего зама, взявшего свое не вдохновенным трудом, а старательной выслугой. Наведя в подчиненном ему конструкторском бюро сказочный порядок, рассортировав по местам все папки и чертежи, изгнав недисциплинированных и дерзких сотрудников и составив планы работы на пять лет вперед, он вдруг понял, что его контора, как кастрированный кот, созерцательно смотрит на мир, не имея ни силы, ни желания куда-то рваться и что-то преодолевать. Возможно, и в этом было что-то положительное, но Михаил Никитич, на свою беду, руководил не химчисткой, не овощехранилищем и не прачечной. Аккуратные, старательно и по всем правилам выполненные чертежи неизменно вызывали уважительное восхищение государственной комиссии, но итог раз за разом оставался прежним. За все время исполнения Сушко обязанностей начальника конструкторского бюро ни одна из более менее серьезных разработок так и не получила своей практической реализации, то есть ровным счетом никакого вклада в обороноспособность Советского Союза…

Отчаявшись одолеть всесильного Иванова на профессиональном поприще, Сушко избрал новую тактику. Он достаточно долго проработал на административных постах, чтобы понимать, что любой, даже самый сверхгениальный проект нуждается в «продвижении сверху», и часто «административный ресурс» решает не меньше, а то и больше, чем талант конструктора. Но, решив заручиться поддержкой вышестоящих начальников, Михаил Никитич быстро понял, что и здесь Иванов обскакал его по всем статьям. В кулуарах шептались о некоей могущественной руке, рьяно оберегавшей плоды творчества академика. О, если бы только Сушко удалось вычислить, кто именно является этим таинственным другом Александра Николаевича! Пущенный вовремя слух об излишней заинтересованности начальственного лица, своевременная атака от «своих» начальников и несколько десятков мелких, но в нужный момент пакостей могли бы, по крайней мере, уравнять их шансы.

Желая докопаться до истины, Сушко, как коршун, кружил над коллегами и соратниками Иванова, ожидая, когда наконец необходимая информация выйдет наружу. Деятельность Миши становилась уже не только раздражающей, но и просто опасной. Пора было принимать меры, благо сегодняшний день сулил для этого немало возможностей… «Ну что ж, Миша, — подумал Александр Николаевич, — ты хочешь получить информацию, и ты ее получишь. Гарантирую».

Академик с наслаждением потянулся в кресле. Он получал огромное удовольствие от продумывания изысканных интеллектуальных комбинаций.

— Вячеслав Сергеевич!

Услышав, что хрипловатый голос шефа назвал его имя, юный помощник Иванова вытянулся в кресле почище, чем солдат на плацу.

— Сделаем так: вы сейчас отправитесь в машбюро и приведете сюда Ксению, а дальше я скажу, что нужно сделать…

Слава пулей вылетел из комнаты, а Иванов включил селекторную связь:

— Инга, будьте добры, возьмите водителя и съездите с ним в универсам к Миронову. Подберите что-нибудь достойное к юбилею Михаила Никитича… Цветы? Да, конечно, и цветы тоже… Не сомневаюсь, вы справитесь…

Через минуту осторожный стук в дверь возвестил о возвращении Славы.

— Александр Николаевич, можно?

Слава и машинистка Ксения быстро проскользнули в кабинет.

— Садитесь, Ксюша, садитесь. И вы, Слава, не стойте.

Молодежь робко, расположилась на стульях возле начальственного стола.

Выдержав паузу и с удовольствием разглядывая свежее личико Ксении, Александр Николаевич начал:

— Вот вы как думаете, Ксения, Слава у нас обаятельный молодой человек?

Ксения не ожидала от начальника такого вопроса. Почувствовав, что девушка смутилась, Иванов понял, что попал в точку.

— Что, совсем необаятельный? — бросил он ей подначку.

Ксения встрепенулась:

— Ну что вы говорите, Александр Николаевич! Слава очень симпатичный!

Она сказала это с таким жаром, что теперь уже зарделся Слава. «Кажется, — подумал Иванов, — еще немного, и я решу за парнишку его главную проблему».

— Ксюша, а если Слава симпатичный, может, не откажетесь с ним вечером сходить в одно очень достойное место? Заодно и доброе дело сделаете…

— Конечно! — чувствовалось, что Ксения страшно довольна тем, как складывается ситуация. Есть возможность провести вечер с симпатичным парнем, да еще и оказать услугу шефу.

— Вячеслав Сергеевич! — снова обратился Иванов к своему молодому подчиненному. Он часто «тыкал» своим ровесникам, но к младшим сотрудникам всегда обращался официально и на «вы». — Сегодня у моего старого друга Михаила Никитича Сушко юбилей, не круглый, правда, всего 45… Но все же… Я поехать не могу, сердце, знаете ли, пошаливает. Так что вы его от меня и поздравите. Инга Григорьевна сейчас привезет подарок и цветы… Подождите…

Иванов начал накручивать диск телефона.

— Михаил Никитич! С наступающим… Ты уж прости меня, старую развалину. Сердечко шалит. Не откажи в любезности, прими от меня подарок. Вячеслав Сергеевич привезет, ты его знаешь. Ну а чтоб праздник был у тебя повеселее, я попросил с ним поехать самую симпатичную девушку нашего института. Ксения ее зовут. Вылитая Грета Гарбо. Только покрасивее. Уж тебе приятнее будет общаться с ней, чем с таким старым пнем, как я…

Дыхание Михаила Никитича на другом конце телефонной трубки стало напоминать урчание объевшегося сметаной кота.

Академик про себя усмехнулся: конечно, наглый интриган не мог даже надеяться на такое везение — получить сразу двух «языков» в виде младших сотрудников Иванова…

Краем глаза Александр Николаевич видел, как зарделась смущенная его комплиментами Ксения, и стал заканчивать разговор:

— Ну да… Конечно… Раньше поздравлять нельзя, позже перезвоню. Привет супруге!

Повесив трубку, Иванов еще раз задумчиво посмотрел на молодежь и в конце концов остановил свой взгляд на Ксении.

— Ксения, вы сразу из ресторана не уходите, это неудобно. Посидите там немного, потанцуйте. Тем более Вячеслав с вами, всегда можете рассчитывать… — Иванов был уверен, что они оба не поняли, почудилось ли им или в его словах действительно прозвучал некий двойной смысл…

Ксения опустила глаза, а Слава радостно закивал, всячески показывая, что она полностью может на него рассчитывать.

Иванов помолчал еще минуту, чтобы убедиться, что его экспромт действительно удался. Юноша и девушка исподтишка бросали друг на друга заинтересованные взгляды, и удовлетворенный Александр Николаевич решил, что пора приступать к делу:

— Ксения, езжайте домой, принарядитесь. А Вячеслав возьмет подарок и к шести часам заедет за вами на машине.

Ксюша попятилась к двери, путаясь на ходу в благодарностях, а Иванов переключил внимание на Славу. Этот юноша был достаточно умен, чтобы понять, что от него требуется.

— Вячеслав Сергеевич, — начал он, когда за Ксюшей закрылась дверь, — вы, наверное, знаете, что я отношусь к Михаилу Никитичу с огромным уважением. Он мой старый друг и давний конкурент.

Чувствовалось, что Слава весь напрягся, боясь не уловить смысл предложенного ему парадокса.

— Весьма вероятно, что на празднике он между делом начнет интересоваться проектом «Олимпия». Я хочу вам сказать, что, учитывая нашу давнюю с Михаилом Никитичем дружбу, совсем не обижусь, если вы немного расскажете ему о наших планах. Конечно, я думаю, вы понимаете, что некоторые профессиональные секреты все же существуют и не стоит рассказывать все подряд. Но если вы, например, случайно проговоритесь, что из министерства нас курирует Сергей Герасимович, в этом ничего страшного не будет.

— Я понял, Александр Николаевич! — Слава засиял, как 200-ваттная лампочка. Он действительно понял, что от него хочет шеф, и был страшно доволен своей сообразительностью.

— Ну и славно. По тону Иванова Слава чувствовал, что аудиенция подходит к концу.

— Идите возьмите у Инги Григорьевны подарок и не забудьте попросить ее заказать машину.

— Не волнуйтесь, все будет в лучшем виде! — Слава энергично вскочил с кресла.

Уже у дверей его заставили остановиться донесшиеся вдогонку слова:

— Вячеслав, Ксения хорошая девушка. Я вам ее доверил под вашу ответственность…

Слава оглянулся и встретился со стальными глазами шефа. Он понял предупреждение…

Когда за Славой закрылась дверь, Александр Николаевич с чувством глубокого морального удовлетворения откинулся в кресле. Ну что ж, теперь на какое-то время можно не беспокоиться по поводу Сушко. Вечером на банкете Слава «проговорится», выдав имя высокого покровителя их проекта, и Михаил Никитич ему поверит. С отчаянием голодной гиены он бросится кружить вокруг Сергея Герасимовича, отговаривая того иметь дело с Ивановым. Сергей Герасимович, старый опытный аппаратчик, никогда никому ни в чем не отказывавший и никогда никому ни в чем не помогавший, с удовольствием будет принимать от Сушко многочисленные знаки внимания и посадит его в лужу не раньше, чем сам разберется в этой ситуации до конца. А тем временем работа над проектом уже подойдет к концу.

Максим

Я сидел в углу кабинета за маленьким журнальным столиком, делая вид, что перебираю номера журнала «Наука и жизнь» за прошлый, 1969 год. На самом деле все мое внимание было отдано мизансцене, которую разыгрывал Александр Николаевич. Мой учитель, как всегда, был неподражаем. Он напоминал классного бильярдиста, одним ударом кия отправлявшего в лузы несколько шаров. Я представил себе, как это происходит: вот один шар срывается с места, задевает второй, тот отскакивает от бортика, задевает третий — и все три скатываются с углов покрытого зеленым сукном поля.

В этот раз академик умудрился практически одним движением избавить на время свой любимый проект от покушений главного конкурента и соединить робкую влюбленную пару, без сомнения получив в их лице на долгие годы верных и преданных сотрудников. Насколько я знал Иванова, в этой комбинации должен был быть и третий, пока не понятый мной смысл, но боюсь, что понять его было мне не по силам. Тут требовалась подсказка учителя.

— Ну как я их? — тем временем обратился ко мне Иванов. Судя по его тону, он был весьма доволен собой. Я понял, что роль зрителя в этом маленьком спектакле была мне отведена не случайно. Александру Николаевичу хотелось, чтобы кто-нибудь оценил его игру.

— Блестяще! — мое восхищение было абсолютно искренним. Я серьезно сомневался в том, что когда-нибудь смогу проводить подобные комбинации так же здорово, как это делал мой учитель. — У вас просто дар превращать хаос в гармонию…

— Да, Максим, как они тут без меня будут… — тоскливо вздохнул Иванов, истолковав мои слова по-своему. Судя по всему, он опять собрался сесть на своего любимого в этом сезоне конька — заговорить о своей скорой, как ему казалось, кончине…

Обычно, когда Иванов начинал распространяться о своей возможной смерти, сотрудники бросались его убеждать, что жить он будет лет сто. Это была своего рода игра — он настаивает, они отговаривают. Я сильно подозревал, что подобные разговоры были нужны просто для того, чтобы мой учитель мог лишний раз услышать что-нибудь приятное в свой адрес. Даже у всемогущего Иванова были свои слабости. Однако сегодня у меня не было желания им подыгрывать, и я решил перевести его слова в шутку.

— Ну я так думаю, Александр Николаевич, что умирать завтра вам неприлично… Согласитесь, как-то неудобно руководителю практически женского коллектива портить своим сотрудницам 8 Марта. Моветон, честное слово!

Иванов хмыкнул, но подхватил мой тон:

— А какую дату ты мне рекомендуешь?

Он сделал ударение на слове «рекомендуешь» — как будто это я желал ему поскорее отправиться на тот свет. Впрочем, обижаться на него я не собирался — любовь к мелким провокациям была неотъемлемой частью характера академика.

Выдержав небольшую паузу, я начал рассуждать вслух:

— Весной сыро — все промочат ноги на похоронах и заболеют. Отпадает. Летом тоже нехорошо — полстраны будет вынуждено сорваться из отпусков. Осенью? Самая активная работа, запуск новых проектов — и без руководителя? Полное свинство…

— Может, зима? — с надеждой в голосе спросил Александр Николаевич.

— Хотите всем испортить Новый год? — ответил я вопросом на вопрос.

— Так что же, приличному человеку времени не дадут даже на то, чтобы спокойно умереть? — в голосе академика прозвучала шутливая сердитость.

Я вздохнул, молчаливо подтверждая справедливость его вывода.

— Безобразие! — продолжал возмущаться Иванов. — Никак в покое не оставят! Одного дня в году жалко!

Чувствовалось, что бушевать на эту тему он может долго.

— А о наследстве вы подумали? — прервал я его возмущенную тираду.

— О каком наследстве? — В голосе Иванова послышался почти детский интерес.

— Ну, когда умирает известный человек, все тут же бросаются делить наследство. Грызутся из-за чайных ложек, пилят шкафы. А уж что начинается на работе, какая возня идет вокруг освободившейся должности — это вообще страх, — терпеливо объяснял я ему очевидные вещи.

— Да? И чем же это все заканчивается?

— Тем же, чем всегда заканчивались смерти тиранов и императоров…

— Так чем же? И кстати, я в твоей классификации тиран или император? — В голосе Александра Николаевича слышалось явное нетерпение.

— И то и другое! — уверенно парировал я. — А заканчивается все обычно годами междоусобиц и приходом нового наследника.

— А если наследник уже есть, то без междоусобиц обойтись можно? — В глазах академика сверкнула искорка неподдельной серьезности.

— Можно. Только почему-то тот, кто наследует трон, часто оказывается неспособным его удержать и разваливает все к чертовой бабушке. Настоящего наследника приходится ждать долго…

— Ну что ж, пожелай, чтобы у меня такой нашелся поскорее… Не нужны моим сотрудникам междоусобицы, и так проблем выше крыши… — Голос Иванова был уже скорее задумчивым, чем шутливым, и в душе я выругал себя за то, что вообще начал этот разговор… Кажется, сбить его с тягостных мыслей мне не удалось. Я попытался хотя бы перевести тему:

— Александр Николаевич, а куда попадет третий шар?

— Какой шар? — недоуменно вскинул голову Иванов.

— Ну, вы отправили Славу с дезинформацией, подтолкнули его к Ксюше… А еще зачем вы молодежь туда отправили? Если не секрет, конечно?

— Горе от ума у тебя, Максимка, — вздохнул учитель, поднимаясь из-за стола. — Ехать мне туда лень было!

Я тоже поднялся, поняв, что Александр Николаевич наконец готов показать мне тот самый проект «Олимпии», ради которого я и приехал сегодня к нему в институт…

Он взял со стола какую-то папку и неожиданно гибко и подвижно вынырнул из-за массивного стола… Как будто что-то вспомнив, повернулся ко мне:

— Ты на день рождения-то ко мне придешь? Или передумал?

— Конечно, приду, — поспешил ответить я, хотя в разговоре с любым другим человеком не преминул бы съязвить. Каков вопрос, таков и ответ. Если тебя спрашивают, не передумал ли ты, язык так и чешется сказать: «Конечно, передумал!» Но я знал, Александр Николаевич подобный юмор не понимает. Ему искренне хочется знать, не считает ли его ученик Максим Куликов, что на свете есть занятия более важные, чем визит в гости к академику Иванову…

Я так не считал, и мои слова (к бодрому тону не хватало только добавить поднятую в салюте руку) его вполне удовлетворили.

— Вот и славно… — произнес, как промурлыкал, академик. — Гошка-то с невесткой наконец обещал познакомить… А то уже сколько времени жену прячет, самодур несчастный… — беззлобно проворчал Александр Николаевич, а я мысленно усмехнулся: самодурство сына было копией поведения отца…

Таинственные птицы снова машут своими темно-малиновыми крыльями. Вечером зал ресторана почти такой же, как днем. Тот же скрадывающий лица полумрак, тот же тихий гул голосов, скрывающий в своей густоте отдельные слова. Каждый занят своим делом, никто никем не интересуется. Сюда не приходят провести приятный вечер с девушкой или отпраздновать день рождения. Здесь пьют пиво и говорят о делах.

Есть что-то мрачное, дьявольское в висящем в воздухе густом дыме, запахе давно не стиранных скатертей и ароматах острой жареной еды. Красная лампа над буфетной стойкой неприятно преображает обычные человеческие лица, но мужчинам, сидящим за столом, это безразлично. Они сами готовы сейчас продать душу ради исполнения своего самого заветного желания.

— Он нас обманул. Сергей Герасимович не имеет к «Олимпии» никакого отношения, — немолодой мужчина в сером костюме откидывается на спинку стула и пускает в воздух струю густого табачного дыма. У него серое от усталости лицо и синяки под глазами. Он расстроен. Сколько времени упущено, сколько потрачено сил, чтобы докопаться до истины. И вот теперь выясняется, что все это было зря. Человек, на обработку которого они потратили столько сил, оказался совершенно ни при чем.

— Иванов — хитрая лиса… — задумчиво произносит первый из них. Его можно было бы даже назвать красивым, если бы не светло-голубые, выцветшие глаза. В его словах, адресованных в адрес академика, нет ни уважения к врагу, ни ненависти. Он логичен и холоден. Отмечает факт и не дает ему никакой оценки. Переживать и беспокоиться — это задача его приятеля.

Другой, черноволосый великан с пухлыми губами, в самом деле нервничает. Он без конца что-то бурчит про себя, тушит папиросу мимо пепельницы и без конца потирает подбородок:

— Боже мой! У нас совсем не осталось времени. Надо же что-нибудь придумать!

Белесый молчит. Кажется, у него уже есть план, но он не спешит говорить о нем, давая возможность собеседнику допереживать до конца. Он любит свои мысли и свои гипотезы и никогда не делится ими просто так. Пусть друг понервничает, тогда потом он сможет оценить его остроумную идею в полной мере…

Но темпераментный брюнет уже созрел — смотрит на приятеля молящими глазами, готовый отблагодарить его за самую безумную мысль. У него самого уже нет сил что-то придумывать и изобретать, но ему нужна хотя бы небольшая надежда. Он хочет верить, что для них еще не все потеряно…

Наслаждаясь вниманием собеседника, светлоглазый флегматик наконец вступает в разговор:

— У нас остался один шанс… — говорит он специально медленно, придавая своим словам дополнительный вес.

Вопрошающие карие глаза горят перед ним как адские светильники… Не выдерживая их испытующего взгляда, он продолжает:

— И этот шанс — сам Иванов. Он слишком много значит для своих сотрудников, без него все полетит к черту…

Водянистые глаза впиваются в брюнета, как бы проверяя, ясен ли ему смысл сказанного. Карие с красными отблесками глаза гаснут. Собеседник испуган:

— Не хочешь же ты сказать…

— Не хочу! — обрезает его на ходу второй. — Если с такой персоной, как Иванов, что-то случится накануне испытаний «Олимпии» и мы будем иметь к этому хотя бы ничтожное отношение, можем сразу покончить жизнь самоубийством. Так спокойнее…

— Но как же его нейтрализовать? — Испуг собеседника переходит в удивление. — Что могло бы отвлечь его от работы над проектом?

Мужчина с бесцветными глазами смотрит на приятеля с улыбкой превосходства. Ему приятно, что он знает ответ на этот вопрос:

— У всех людей одна и та же ахиллесова пята — их семьи…

— Но они…

— Находятся под таким же вниманием, что и он сам.

Брюнет смотрит на друга с недоумением. Он понимает, что тот специально тянет волынку, не объясняя своего плана, но задавать вопросов уже не хочется. Он и так приложил немало усилий, чтобы разговорить своего сотрапезника… Теперь он просто смотрит на него, зная, как трудно выдержать этот взгляд. В обычном свете его темно-карие глаза кажутся состоящими из одних зрачков, а в дымно-алом освещении кабачка они и вовсе напоминают неудачную цветную фотографию — темно-красные, блестящие… Его взгляд совсем не похож на обычный человеческий. Он скорее напоминает взгляд притаившегося в ночи хищного зверя. Видя обаятельную улыбку, блондин часто расслабляется и начинает манипулировать им, как будто перед ним сидит один из подчиненных. Эти пронзительные глаза ставят его на место, напоминая, кто же перед ним на самом деле.

Над столом проносятся новые облака дыма, придающие возникшей тишине какой-то особый смысл. Курение становится вдруг важным и осмысленным занятием, прикрывающим ту борьбу, которая сейчас идет между ними. Что восторжествует раньше — любопытство первого или гордыня второго? Но теперь не выдерживает светловолосый флегматик. Он хочет досказать свою мысль до конца:

— Я уже два месяца собирал информацию о семье Иванова. Там много интересного. Молодая жена, в прошлом нищая лимитчица, бесталанный и трусоватый старший сын. Впрочем, вполне преданный своему отцу. Младший сын. С ним у Иванова очень непростые отношения…

— Ты думаешь, можно как-то повлиять на них? — Черноволосый опускает глаза, вперив теперь свой взор в кончик раскаленной сигареты.

Блондин немного теряется и начинает торопливо объяснять:

— Это значительно проще, чем влиять на него самого. Ведь их проблемы — это и его проблемы. Если молодая жена заведет любовника, сын растратит деньги, а невестка разругается с детьми, Иванову некогда будет думать об «Олимпии».

— Ты так думаешь?

— Я так знаю. Я проверял. Великий Иванов провалил сдачу проекта комиссии всего два раза в жизни. Первый раз, когда умерла его бывшая жена, и второй раз, когда у него были серьезные проблемы с младшим сыном…

— И на старуху бывает проруха… — Черноволосый улыбается, чувствуя, что у него под ногами появилась почва…

— Да, — его собеседник тоже перекашивает половину рта, изображая радость, — железобетонный Иванов слишком любит своих близких…

— Так с кого же мы начнем? — спрашивает первый.

— Со всех, — отвечает второй. — У нас слишком мало времени.

Помещение кафедры небольшое, но высокий потолок и устремленные вверх бесконечные книжные полки из старого потемневшего дуба заставляют чувствовать себя здесь неуютно. В этом помещении никогда не работал дизайнер, но даже если бы кому-то пришло в голову специально создать атмосферу храма науки, лучшего интерьера придумать было бы невозможно. Среди безумного количества старинных томов и разнокалиберной мебели, оставшейся здесь с самых разных времен, человек сразу чувствует себя одновременно бесконечно далеким от истинного знания и в то же время причастным к чему-то особенному и высокому.

На неудобном жестком стуле возле большого, явно сохранившегося еще с довоенных (если не с дореволюционных) времен стола сидит высокий симпатичный молодой человек. На его лице внимание и сосредоточенность. Георгий Иванов, младший сын Александра Николаевича Иванова, внимательно слушает своего научного руководителя.

— Прекрасная работа, Георгий! Надеюсь, уже к осени вы защититесь… — Семен Михайлович Гордеенко, специалист старой закваски и добрейшей души человек, похлопал по толстой кипе бумаг, лежавшей перед ним на столе и представлявшей собой третий вариант Гошиной диссертации.

— Спасибо, Семен Михайлович. От вас это приятно слышать… — Гоша благодарно улыбнулся седому профессору. Улыбка у него была изумительная — широкая, искренняя…

— А что, другие не хвалят? — живо поинтересовался Семен Михайлович, видя, как неожиданно сильно обрадовали Гошу его слова.

— Да нет, хвалят…

— Что-то вы, молодой человек, как-то вяло это произносите… Оваций не хватает? — полюбопытствовал старый ученый.

— Оваций хватает, — хмыкнул Гоша.

— Так какого ж рожна вам еще, милый друг, надо? — притворно-строгим тоном отчитал его Семен Михайлович.

— Да не то они что-то в работе хвалят…

— «Не то» — это как? — не понял Семен Михайлович. — Хотите сказать, что главную проблему не видят, за второстепенное уцепились, а главные ваши открытия побоку? Так, что ли?

— Да нет, Семен Михайлович, — Гоша решил-таки поделиться своими сомнениями, — хвалят главным образом имя автора. Особенно — фамилию и отчество…

— И все?

— Ну почему все? Вот Дорожкин вчера шрифт похвалил. Как аккуратно, говорит, отпечатана ваша диссертация, Георгий Александрович…

Семен Михайлович издал хлюп, обычно служащий у него обозначением бурного веселья…

— А я чего-то на шрифт и не посмотрел, дайте взгляну. — Семен Михайлович поднес лист к глазам.

— Действительно, шрифт хорош! Черный! И бумага хороша. Белая! А уж буковки — одна к одной… Вы уж, Георгий, простите меня, дурака, — я-то в вашей работе ничего, кроме актуальности и значимости, не разглядел, а ведь есть же и талантливые люди! Молодец Дорожкин!

Семен Михайлович произнес всю тираду абсолютно серьезным тоном, но Гоша чувствовал, как его ирония передается и ему тоже. Он решил поддержать остроту профессора:

— Семен Михайлович, а как вам папочка?

— Папочка? Прелестно! Синяя! Черный-белый-синий! Очень, очень эффектно, Георгий Александрович.

Гоша и его научный руководитель заметили, как на слове «папочка» юная студентка, сидевшая за соседним столом, цепко стрельнула в них глазами, а затем, внезапно потеряв интерес, снова уткнулась в текст какой-то рукописи. Оценив невольно сложившийся каламбур, оба расхохотались…

— Гхм, — Борис Борисович Гольштейн, заведующий кафедрой и стародавний приятель Семена Михайловича, с интересом выглянул из дверей своего кабинета. Его выразительное лицо, с четкими, будто вырезанными из дерева морщинами, черными глазами и буйной черной шевелюрой уже подернутой сединой, наводило на мысль, что так мог бы выглядеть Пушкин, доживи он до 60 лет. Гордеенко поспешил ввести приятеля в курс дела:

— Мы, Борис Борисович, обсуждаем работу аспиранта Георгия Иванова. Я тут по наивности похвалил содержательные моменты, но оказался в корне недальновиден! Упустил главное!

— А что главное?

— Форма, Борис Борисович, форма! Так сказать, основа основ, формообразующий элемент.

— Да, Семен Михайлович, — в глазах Гольштейна заплясали веселые чертики, — не ожидал я от вас такого упущения…

— Так ведь это еще не все…

— Как не все?! — с притворной строгостью на лице возмутился Гольштейн. — Что еще вы без меня натворили?

— Борис Борисович, должен признаться, я упустил в этой работе главное — отчество автора… — В голосе Семена Михайловича звучало искреннее раскаяние.

— Безобразие! — голос Гольштейна пророкотал на всю кафедру. — Столько лет в науке, и не заметить, можно сказать, суть работы! Какой непрофессионализм, Семен Михайлович! Вы, наверно, и отчества Эйнштейна не знаете?

— Не знаю!

— Боже мой, до чего дошла наука в двадцатом веке. Давать Нобелевскую премию автору с неизвестным отчеством!

Гоша, сдерживавший себя последние пять минут лишь усилием воли, случайно опять столкнулся взглядом с сидевшей в углу девицей и, увидев ее растерянно-заинтересованную мордашку, наконец не удержался и разразился веселым смехом. Так здорово, что эти двое маститых ученых сумели превратить бесконечно мучившую ее проблему в шутку…

Борис Борисович и Семен Михайлович с улыбкой смотрели на веселое Гошино лицо.

— Ничего, Гоша, ничего. — Борис Борисович сверкнул на него белками своих гипнотических глаз. — Элементарная диалектика, знаете ли… Одни думают, будь у них профессорский блат, давно бы стали академиками, другие думают, что не будь у них профессорского блата, давно бы были признаны как самостоятельные ученые, а третьи просто становятся кем надо… Вопреки наличию или отсутствию, так сказать…

Гоша знал, что его руководители лукавят — имя Иванова значило в их кругу слишком много, чтобы они могли «зарубить» даже самую бездарную диссертацию его отпрыска. Но он чувствовал, что они искренне благодарны ему за то, что добросовестно подготовил материал и избавил их от необходимости кривить душой, сочиняя отзыв на бездарную работу, или разыскивать подходящего «научного негра», который довел бы до ума никуда не годный труд…

По широкой институтской лестнице Гоша спускался уже в почти приподнятом настроении. Все-таки он защитит эту проклятую диссертацию и покажет окружающим, что кое-чего стоит как ученый… Если бы только не…

Если бы только не денежные проблемы.

Еще полгода назад Гоша не думал, что защищать диссертацию придется так быстро. Казалось, впереди уйма времени. Но потом все изменилось, стало известно, что в ВАКе обсуждают вопрос об изменении списка защищаемых дисциплин, и, если это произойдет, ему, чтобы соответствовать новым требованиям, придется перерабатывать свое исследование чуть ли не с нуля… Гоше приходилось спешить, и пусть многие приписывали внезапную торопливость немереному честолюбию академического отпрыска, он был вынужден это терпеть… Нельзя же было, в самом деле, говорить о том, что ему сообщили по секрету? Тем более что за этой информацией стоял редкий, удивительный человек — Михаил Никитич Сушко.

Умница, человек энциклопедических знаний, невероятной пунктуальности и педантичности, он (Гоша был в этом абсолютно уверен) восхищал всех, кому приходилось с ним работать… Все в нем, от безупречно выглаженной рубашки до внутренней точности и собранности, внушало уверенность и спокойствие. Но важнее всего, на Гошин взгляд, была все же природная порядочность этого человека.

Внутреннее благородство Михаила Никитича не вызывало сомнений.

«Как это возможно? — думал Гоша, — В этом человеке нет ни капли мелочности, ни грамма эгоизма. Целыми днями он работает над «Зевсом» — проектом, который вот-вот может оказаться ненужным. И почему? Лишь потому, что на конкурсе ему будет противостоять еще более сильный проект — «Олимпия», созданная моим отцом. Будь я на месте Михаила Никитича, смог бы я отделить личные отношения от служебных? Нет, почти наверняка не смог бы. Я бы, наверное, возненавидел и академика, и всех, кто ему близок… Это ведь до боли обидно — годами мечтать о своем конструкторском бюро, получить его — и теперь видеть, как твое любимое детище разваливается прямо на глазах…

Почему такому талантливому человеку, как Михаил Никитич, так страшно не повезло? Большинство его идей в последние годы были неудачными, и теперь, когда остался последний шанс сохранить свое имя, главным конкурентом в конкурсе стал не кто-нибудь, а сам Иванов… Отец, за которым стоит огромный институт, сотни учеников, прекрасная база для исследований. Сушко должен быть гением, чтобы выиграть в этой борьбе! У него почти нет шансов выиграть, но он борется, старается изо всех сил… Он не кричит на всех углах, как это сделал бы на его месте кто-то другой, что борьба идет не на равных… Что нельзя сравнивать работу, сделанную огромным исследовательским центром, с проектом, созданным маленьким КБ… Он не бросает, как это случалось иногда с другими конкурентами Александра Николаевича, косых взглядов на меня лишь потому, что я сын своего отца… Напротив, он видит во мне независимого ученого, помогает, подсказывает, поддерживает… Умеет быть выше мелких обид и мелкой грызни… И я знаю, даже отец уважает его за это…»

Гоша вспомнил тот день, когда он, измученный поисками необходимых для диссертации данных (те, что он использовал за время работы над материалом, успели устареть), столкнулся в коридоре института с Сушко. Михаил Никитич, так же как и Александр Николаевич, был здесь частым гостем. Его слово — слово ведущего практика своего дела — имело здесь немалый вес. В тот день, завидев издали Гошу, Михаил Никитич заранее распахнул объятия. Стайка студентов на лестнице тут же уважительно посмотрела на молодого человека в строгом темно-синем костюме. Завоевать симпатию Сушко было не просто.

— Гоша! Как дела! — пророкотал корифей, поднимаясь по ступенькам.

— Спасибо, Михаил Никитич! Нормально! — Иванов-младший улыбнулся дежурной улыбкой, собираясь проскочить мимо.

Но у него это не получилось. Сушко подошел к Гоше совсем близко и, аккуратно взяв его под руку, развернул лицом к лестничной площадке:

— Пойдем поговорим.

Молодой человек удивился. Было совершенно непонятно, чем он мог заинтересовать Михаила Никитича.

Тем временем Сушко завел его в холл перед актовым залом, где, ввиду опасной близости ректората, студенты обычно не толпились. Внимательно пробуравив парня своими бледно-голубыми, как осколки старинного фаянса, глазами, Сушко строго изрек:

— Врешь и не краснеешь, милый друг!

— Насчет чего вру? — растерялся Гоша.

— Насчет «нормально!» — передразнил молодого человека Михаил Никитич, настолько точно копируя его интонации, что Гоша невольно развеселился. Но Сушко быстро перевел разговор в деловое русло: — Ты ведомственную проектную статистику этого года искал?

— Искал… — Гоша прекрасно знал, насколько информированными умудряются быть корифеи, подобные его отцу и Сушко, но все же прозорливость Михаила Никитича его потрясла. Бесполезно было спрашивать, откуда сведения, старый монстр все равно бы не назвал их источника, поэтому Гоша только ограничился согласием.

— Ну и конечно, — наставительно произнес Сушко, — тебе не пришла в голову мысль, что эта статистика может быть у человека, непосредственно работавшего с ней в этом году?

— Пришла, — грустно ответил Гоша, — но я постеснялся вас беспокоить.

— Ты, мил человек, — отбрил его Михаил Никитич, — не побеспокоить меня постеснялся, а по своему юношескому максимализму решил, что ежели мы с твоим отцом над конкурирующими проектами работаем, так теперь и враги на всю жизнь! Что, не так?

— Михаил Никитич… — Гоша окончательно смутился, видя суровое лицо и слыша строгий голос авторитета.

Сушко продолжал его отчитывать:

— Вобщем, так. Государство предлагает делать аналогичные проекты разным организациям, чтобы иметь возможность выбрать самый лучший. Самый достойный из них! Но это не значит, что мы, профессионалы, выпускники одного университета, делающие одно дело и, заметь, уважающие друг друга, должны перед каждой государственной комиссией горло друг другу перегрызать! Понял?

Смущенный справедливой отповедью, Гоша стоял с опущенной головой. Михаил Никитич покровительственно похлопал его по плечу и, сменив гнев на милость, произнес уже совсем иным, отеческим тоном:

— Позвони завтра моей секретарше, я ей оставлю все, что тебе нужно…

— И еще… — Последние фразы Сушко произнес, заметно понизив голос, но предупреждать о том, что информация конфиденциальная не стал. Это было понятно и без лишних слов.

Так Гоша узнал о проблемах в ВАКе. И понял, что времени у него в обрез. И хотя переданный ему на следующий день пакет содержал столько информации, что на нем можно было написать не одну кандидатскую, а десять докторских диссертаций, с этого момента для Гоши начался настоящий ад.

Между Москвой и Тюменью приходилось мотаться чуть ли не каждую неделю, на «халтуру» сил уже не хватало… Деньги на билеты, деньги на гостиницу, деньги на редактора и машинистку… И понимание того, что никогда и ни при каких обстоятельствах он не обратится за помощью к отцу… Ведь иначе все его усилия теряли смысл. Для чего Георгию Александровичу Иванову было писать свою докторскую, как не для того, чтобы доказать Великому Академику, что и его сын сам по себе чего-то стоит на этом свете…

Гоша радовался возникшему шансу и не слышал, что где-то, на незримых человеческому глазу высотах, уже зазвучал издевательский смех, предвещавший наступление новых времен. Слишком быстро удача плыла к нему в руки, слишком легко открывались перед ним ворота новой жизни…

Санкт-Петербург, август 1996 года.

Даша

Я смотрела на стены старого зала. Темные деревянные столы, подшивки газет… Молодой мальчик за библиотечной стойкой — явно студент из интеллигентной семьи — серенькое усталое лицо, вытянутый свитер… К работе относится ответственно, точно — вон что-то аккуратно выписывает на каталожных карточках… Нелегкая у него работа — по многу раз в день таскать из хранилища и обратно толстенные папки с подшивками… Интересно, сколько ему платят? Наверняка меньше, чем нашей дворничихе…

Что за странные люди живут в нашей стране: годами грызут гранит науки, чтобы получить непрестижную и плохо оплачиваемую профессию. А профессии, которые оплачиваются хорошо — токари, мебельщики, остаются без людей… Что это? Гордыня? Нежелание зарабатывать мозоли на гладких ручках? Или, может, все же гордость? Уверенность, что нужно непременно заниматься только тем, что тебе по душе…

…Для чего я пришла сюда? Надо было отдохнуть, выспаться после поездки, а я сижу и листаю чуть пожелтевшие, но еще совсем не старые газетные листы… 1972 год, 1971-й… Зачем они мне нужны? Чтобы понять, каким было то время? Или затем, чтобы лучше узнать себя? Я сама не знаю ответа на этот вопрос, а потому минуты бегут быстро, а страницы переворачиваются медленно, и их шуршание отчетливо слышно в бездонной тишине читального зала… Открываю наугад подшивку «Известий». 2 мая 1971:

«ЛЕНИНГРАД, 29. (ТАСС). Домашнюю киностудию заменяет портативный видеомагнитофон, созданный конструкторами оптико-механического объединения. Полуторакилограммовой камерой любитель может снять сюжет и, не проявляя пленку, через несколько минут увидеть фильм на экране собственного телевизора. Для этого достаточно подключить воспроизводящее устройство видеомагнитофона к обычному телеаппарату.

Видеомагнитофон избавит от огорчений и любителей хоккея и футбола, опаздывающих к началу телепередачи. Достаточно подсоединить аппарат к включенному телевизору и, вернувшись домой, вы сможете следить за всеми перипетиями прошедшей игры».

Пролистываю еще несколько страниц… Более ранняя дата — 8 января:

«ЭТИКЕТКИ ЛГУТ

Западногерманские хозяйки в шоке. Вчера из телевизионной передачи «Магазин» они узнали, что вот уже полтора года в мясных лавках под видом говядины им продавали конину.

Полицейские власти, раскрывшие это жульничество, смогли изъять лишь 60 тонн конины, когда мясо грузили в машины для отправки в магазины. Однако они предполагают, что это — лишь ничтожно малая часть проданной на западногерманском рынке конины. По их подсчетам, жуликам удалось сбыть примерно тысячу тонн такого мяса.

Как же случилось, что обычно привередливых и знающих толк в продуктах домохозяек так безжалостно обманули? Дело в том, что фальшивая говядина поступала из стран «общего рынка» за печатями, не вызывающими сомнений. Жулики действовали поистине с международным размахом.

Один из разоблаченных жуликов, которого вчера показывали по телевидению, очень сожалел, что его операция сорвалась. Ведь если полтора года, рассуждал он, никто не заметил, что ест конину вместо говядины, то, значит, она была не так уж плоха…»

Я улыбнулась, читая заметку… До чего актуальная тема, кто бы мог подумать! Тогда, в 70-х, считалось, что подобные случаи могут быть только у них. У нас, в Советском Союзе, при всеобщей добросовестности и честности, такое просто невозможно… Каким диким и исключительным казались подобные происшествия тогда. Оттого, что тщательно замалчивались? Или оттого, что многие в самом деле верили в эту всеобщую добросовестность и в самом деле были немного честнее? Или, как часто бывает в истории, верны оба варианта?

Сводка политических новостей… Да, не только страна, но и мир тогда жил немного иначе… Мелькают перед глазами тонкие хрусткие листки «Известий», «Правды», «Труда»… Вот и 1970 год. Март… На парламентских выборах в Австрии неожиданную победу одерживают социалисты… в Родезии (что за страна?) официально провозглашена республика… Ирак признал автономию курдов… отстранен от власти принц Нородом Сианук… Это то, о чем пишут официально… А вот материалов об открытом письме академика Сахарова и других с требованием демократизации советского общества не видно… А ведь это, кажется, тоже 1970 год…

Следующий месяц — апрель: вьетконговцы начинают генеральное наступление по всей территории Южного Вьетнама, сенатору Эдварду Кеннеди не будет предъявлен судебный иск в связи с автокатастрофой на острове Чаппакуиддик в июле 1969 года…

Господи, кто, кроме специалистов, помнит сейчас обо всех этих событиях?

Невольно взгляд обращается к окну… Хороший день, ясный… А какая погода была весной 1970-го? Смотрю последние страницы газет: 1 марта — осадки, 5 градусов тепла, 4 марта теплеет, 3,5… сухо… 10 марта опять холодает до 6 градусов, но зато нет дождя, 20 марта — снова теплеет — 3 градуса, сухо, 1 апреля теплеет, температура стремится к нулю…

Глава 2

Москва, апрель 1970 года.

…Слава Богу, дождя нет… А он-то переживал, что забыл дома зонтик… И погода теплая — около нуля градусов… Нормально для начала апреля… Интересно, его уже ждут?

…Сегодня они решили встретиться не в ресторане, а дома у одного из них. Благо жена черноволосого херувима уехала в санаторий, и в квартире царили покой и тишина.

Лысоватый блондин с фаянсовыми глазами налил себе в кофе изрядную порцию коньяка и с удовольствием отпил обжигающую жидкость. Ему доставляло удовольствие наблюдать за нервными движениями приятеля, то и дело промахивающегося мимо пепельницы или просыпающего на стол сахар. Чернявый волновался, ожидая его рассказа. И он не стал, по своему обыкновению, тянуть слишком долго. У него было хорошее настроение.

— Значится, так, друг мой ситный, дела у нас идут совсем неплохо. Супруга моя неделю назад побывала в гостях у Елизаветы Ивановой, где была принята со всем уважением и почетом. Лизанька, видишь ли, сильно переживает из-за того, что ее не слишком любезно принимают в академических гостиных. Сами ученые еще куда ни шло, но их жены при виде наглой молоденькой лимитчицы, вышедшей замуж за академика, звереют просто на глазах. Им тут же начинают мерещиться мерзавки в коротких юбках, покушающиеся оторвать высокопоставленных благоверных от их пышных грудей. Поэтому все, кому не лень, дают девочке понять, что, будь она сто раз госпожа Иванова, элегантности и образования у нее ни на грош…

— И что же сделала Галина Павловна? — Своим вопросом чернявый явно давал понять, что его интересует не столько лирика, сколько факты.

— Галина Павловна, — лысоватый блондин произнес имя жены с видимой гордостью, — взяла на себя шефство над Лизой. Рассказала, как ее в свое время весьма нелюбезно принимали в некоторых домах, и терпеливо выслушала ее жалобы на жизнь. Отвела Лизу к лучшему в Москве парикмахеру, косметологу, портнихе. И к некоторым известным спекулянтам… Должен сказать, той это сильно пошло на пользу… Девушка невероятно похорошела.

— Пока весь твой рассказ напоминает отчет благотворительного собрания. Подвох-то где? — В голосе чернявого слышался явный скептицизм. Впрочем, возможно, он просто таким образом провоцировал приятеля активнее хвастаться тем, что он успел сделать.

Белобрысый в самом деле немного обиделся и начал с жаром объяснять своему недогадливому другу суть придуманной им комбинации:

— Ты, дружище, представляешь, сколько могут стоить хорошие женские туфли из-за бугра, или настоящие французские духи, или жакетик с соболем? Не представляешь? Так вот, по подсчетам Галины, у нашей девочки скоро будут оч-ч-ень серьезные проблемы с деньгами…

— А если Лиза просто перестанет покупать все это барахло? — пожал плечами брюнет.

— Лиза?! — Смех белесого разорвал маленькие стены уютной, но не слишком просторной кухни.

— Галина — театральная прима, пусть и в отставке. Вокруг нее вертится весь столичный бомонд! Такая дурочка, как эта ивановская девка, скорее душу продаст, чем упустит возможность войти в этот круг! Галечка успела ей разъяснить, как презрительно там относятся к дешевкам…

— Да, но ты забываешь, что она может рассказать о своих разговорах Иванову. — Брюнет по-прежнему был полон скепсиса. — Иванов-то понимает, что отставные балерины и действующие торговые работники — это не та московская элита, мнением которой стоило бы дорожить…

Белобрысый нахмурился, но пропустил мимо ушей едкое замечание, по сути направленное против его супруги. Сейчас не время для взаимных реверансов. Однако возникшее недовольство явно отразилось в его голосе. Рокочущий бас приобретал неприятные скрипучие оттенки:

— Меньше всего на свете академика Иванова интересует то, где его жена покупает себе лифчики…

— А пожалуй, зря… — Сверкнув черными глазами, в которых явно сквозило удовлетворение, черноволосый плеснул в стакан коньяку. — На этот раз умудрившись не пролить его на стол.

«Я не хочу, не хочу, не хочу жить…» Молодая немолодого академика плакала навзрыд, сидя у трельяжа в шикарной квартире своего мужа. Слова, слетавшие с ее губ, на самом деле были не точны — ибо, говоря о своем нежелании жить, Лиза вовсе не имела в виду стремление умереть. Просто Лизе не хотелось жить так. А еще точнее, испытывать те чувства, которые она сейчас испытывала… Но проговаривать эти сложные мысли даже про себя было слишком долго и муторно, а плакать и рыдать хотелось прямо сейчас, и потому она вновь и вновь повторяла первое, что приходило ей на ум. «Я не хочу жить…» — чувства, называемые этими словами, были настолько бесконечно трагичны, что казались Лизе почти красивыми…

Себе она тоже казалась бесконечно красивой и несчастной, даже не предполагая, какое комическое зрелище представляет собой со стороны… Изящный шелковый французский халат был смят, тушь растеклась по щекам, а пятна губной помады, как следы ожога, отпечатались где-то в районе подбородка… Но разве этот клоунский вид имел какое-то значение, если в сердце ее бушевали страсти, достойные Антигоны и Федры?

Боже, как невыносимо тяжела жизнь!!!

Уже год Лиза была законной женой Александра Николаевича, но казалось, что мир так и не заметил этого важного обстоятельства. Стоило им с мужем выйти куда-то за пределы дома, как на нее тут же обрушивался каскад насмешек и презрения. Реального, а не выдуманного, как казалось ее супругу.

«Снобизм, бесконечный московский снобизм…» Став женой академика, Лиза не только быстро выучила это мудреное слово, но и поняла весь его жестокий и несправедливый смысл. Всю мерзость того положения, когда в тебе даже не пытаются увидеть личность, а просто «отсеивают» по каким-то второстепенным, дурацким признакам… Потому что у тебя не те родители… И не та одежда… И не та речь… И ты не знаешь, кто такой композитор Петрищев…

«Это несправедливо, — думала Лиза, — совсем несправедливо и совсем нечестно. Так нельзя…

Почему я все время чувствую себя человеком второго сорта? Почему никто не принимает меня всерьез? Почему я все время как будто извиняюсь за то, что родилась не в Москве и не ходила с детства по театрам? Разве в этом есть моя вина?

Неужели из-за того, что я жила у черта на рогах, в провинции, и у меня не было папочки-писателя и мамочки-актрисы, я всю жизнь должна быть здесь чужой? Казаться хуже других? Терпеть, что на меня смотрят свысока?

Неужели справедливо, что человек, проделавший огромный путь от провинциального Мухосранска до столицы, не заслуживает уважения?»

Лиза невольно вспоминала свою бесконечно долгую дорогу к нынешней жизни, и в ее душе закипал гнев:

«Нет… Я же не хуже их… Я лучше их всех!

Разве могли бы они жить так, как жила я? И терпеть то, что я терпела? И работать на текстильной фабрике? И учиться, восстанавливая школьную программу почти с нуля?»

Перед глазами проплывали ненавистные лица обидчиков. Вот, например, вчера… Они были в гостях у старинного приятеля Александра Николаевича, и холеная престарелая кошка с глазами матерой бандерши и улыбкой Богоматери, покровительственно глядя на Лизу, начала выспрашивать ее мнение относительно последнего спектакля в Театре на Таганке.

Лиза спектакль видела и могла многое сказать о своих впечатлениях, но драная кошка взяла такой тон и использовала в своей речи такие мудреные обороты, что невозможно было вообще понять суть вопроса…

Лиза с отчаянием в глазах слушала про «эклектические тенденции», «параллели постмодернизма» и «трансцендентность» и понимала только одно — что бы она сейчас ни ответила, все равно будет выглядеть полной дурой.

К счастью, ее спас супруг драной кошки — простоватый толстый дяденька, болтавший без умолку на всевозможные темы. Почувствовав, что между его женой и Лизой возникло какое-то напряжение, он поспешил включиться в беседу и отвлек обеих женщин от опасной темы.

Лиза избавилась от необходимости продолжать опасную беседу, но все равно просидела остаток вечера на иголках, с минуты на минуту ожидая от драной кошки очередной каверзы.

К несчастью, неприятности на этом не кончились. За завтраком выяснилось, что вчерашние переживания Лизы не стали секретом для Александра Николаевича и он не поленился, как всегда, прочесть ей по этому поводу небольшую нотацию.

— Лиза, — вещал он спокойным бесцветным голосом, заставлявшим ее чувствовать себя испорченной кофеваркой, к которой торопливый мастер приделывает новый проводок, — ты придаешь слишком большое значение малозначимым вещам. Анна Петровна (так звали драную кошку) женщина во многих отношениях очень положительная, но у нее тоже есть свои комплексы. Она выросла в деревне, до двадцати лет в глаза водопроводного крана не видела. Первый раз в театр попала, когда уже ребенка родила… Я это тебе говорю для того, чтобы ты понимала: когда Анна Петровна начинает разговаривать с тобой таким заумным языком, она вовсе не хочет тебя унизить! Просто ей нравится играть роль светской львицы… Но тебе совершенно необязательно ей подыгрывать! Будь сама собой, говори то, что думаешь, и не стесняйся признаться, если чего-то не понимаешь. Тебе с удовольствием объяснят… Вот Сергей Михайлович (речь шла о муже драной кошки) из интеллигентнейшей семьи, а ведь держит себя очень просто — что с профессором, что с уборщицей найдет общий язык…

Лиза почувствовала, что вся ее вчерашняя симпатия к толстяку Сергею Михайловичу тает на глазах — оказывается, то, что она смогла с ним вчера поддержать нормальную беседу, свидетельствует лишь о его «интеллигентнейшем навыке найти общий язык с уборщицей».

Несмотря на всю гипнотическую силу личности Александра Николаевича, она все же попыталась постоять за себя:

— Саша, — Лиза до сих пор с трудом называла мужа по имени, ее все еще тянуло обращаться к нему по имени-отчеству, — я не могу все время твердить: «Не понимаю, о чем вы говорите», я же буду выглядеть полной дурой! А я действительно не понимаю половины слов, которые произносит Анна Петровна!

— Лиза, читай книги! В конце концов, у нас прекрасная библиотека, а ты все время дома! — Голос Александра Николаевича приобрел интонации, свойственные матерым профессорам, когда они наставляют нерадивых студентов. Лиза чувствовала, что он торопится и не хочет обсуждать вчерашние события. Все, что ОН считал ей нужным сказать, он уже сказал…

Показав, что разговор закончен, Александр Николаевич направился к дверям, перед уходом, как всегда, покровительственно поцеловав ее в лоб…

Лиза улыбнулась ему дежурной улыбкой, подождала, пока он выйдет из парадной, помахала рукой из окошка и наконец дала волю слезам…

«Ты все время дома!» — как она могла объяснить ему, что любимые им кулебяки, и заливное, и грибочки, и рюши на занавесках, и плетеные коврики на кухонных табуретках занимали все ее часы почти без остатка. Надо было купить, приготовить, почистить, проследить, чтобы не сгорело и не выкипело. Надо было оплатить счета за квартиру и ответить на многочисленные телефонные звонки. А еще созвониться с его стоматологом, и съездить за привезенными кем-то из-за рубежа журналами, и перепечатать его очередную статью… Надо было успеть привести в порядок себя и быть готовой, если понадобится (а это случалось почти каждый вечер) устроить достойный прием каким-либо важным гостям… Да, она работала на полную катушку — мажордомом, кухаркой, уборщицей, секретарем, прорабом и бог знает кем еще…

А еще деньги, эти проклятые деньги…

Лиза сама не поняла, как это произошло. Александр Николаевич, получив гонорар за последнюю книгу, положил все деньги в большую шкатулку на Лизином туалетном столике и сказал, что это ей «на хозяйство» и «на булавки» до мая. Денег там было много, очень много, и Лизе поначалу казалось, что она ни за что не сможет потратить даже четвертую часть этой суммы… Но потом кто-то из новых знакомых предложил ей купить привезенные из-за рубежа французские духи, кто-то — итальянские туфли, кто-то — меховой жакет с чудесным «седым» соболем… Лиза покупала это шикарное барахло частью из желания поближе сойтись с новыми людьми, частью потому, что видела: именно такие вещи принято иметь в среде людей этого круга. Лиза ощущала бы себя голой, если бы появилась среди благоухающих «Шанелью» и «Пуазоном» дам, неся за собой лишь запах простенькой «лавандовой воды». Она и без того чувствовала себя ужасно неуверенно среди этих людей. Внешняя ухоженность, красота, молодость были ее единственным оружием и защитой в неравной борьбе с самоуверенными «драными кошками».

Итак, деньги почти ушли — а за окном был всего лишь конец апреля… Что же делать? Неужели придется признаться во всем мужу? Лиза знала, насколько строго Александр Николаевич относится к планированию времени и денег, и даже представить себе не могла, какой будет его реакция, если она признается, что всего за полтора месяца растранжирила почти полторы тысячи рублей…

Деньги Лизе были нужны уже сегодня — требовалось купить продукты на вечер. И она даже придумала, как, хотя бы временно, решить этот вопрос… Если бы не одно «но»… Лизу мог выдать ее вечерний наряд. Когда-то давно она говорила мужу, в чем именно собирается быть этим вечером, и, если бы Александр Николаевич удосужился вспомнить их давний разговор, ей было бы очень трудно объяснить внезапную смену туалета. Когда-то в детстве Лиза читала «Трех мушкетеров» и сопереживала несчастной Анне Австрийской, вынужденной отправиться на бал без роковых алмазных подвесок. Но ей даже не могло прийти в голову, что когда-нибудь ее собственная личная жизнь повиснет на волоске из-за такой ерунды, как праздничное платье.

Лиза подошла к платяному шкафу. Специально сшитое для праздничного вечера фиолетовое платье висело на плечиках. Молодая женщина внимательно перебрала другие наряды. Золотистое платье с бахромой, купленное недавно у очередной приятельницы «с рук», ее муж еще не видел. Если надеть его, а не фиолетовое, можно будет украситься серьгами из темного янтаря и золота… А это уже решение проблемы… Дай Бог, чтобы Александр Николаевич оказался, как всегда, невнимателен к ее одежде…

«Можно ли оклеивать служебный кабинет обоями в цветочек? И при этих самых обоях в цветочек вешать на окно ситцевые занавески с ромашками?»

Нет, конечно, этого делать было нельзя… Тем более когда вся эта пестрота совершенно не гармонирует с солидным обликом хозяина кабинета… Почему же он все-таки сделал? Егор Александрович Иванов, импозантный мужчина, из-за полноты и некоторой опухлости лица казавшийся старше своих лет, небрежно потеребил в тонких аристократических пальцах краешек занавески, рассматривая наивный пасторальный узорчик. Невольно ему вспомнились школьные годы, беззаботное лето, когда можно было почти три месяца проводить вдали от столицы и грозного папы, в беззаботной веселости деревенского отдыха. Как нравилось ему, пропуская мимо ушей не слишком строгие укоры любимой бабушки, сбегать с утра в лес, нацепив на себя драные штаны и грязную кепчонку… Тогда ему казалось, что быть взрослым и свободным — одно и то же…

Прошли годы, отпуск стал коротким и суетливым, появилась семья, а сам он все так же находил удовольствие в мелких актах «непослушания» своему грозному родителю. В излишне по-домашнему обставленном кабинете… В ненавистном академику желтом цвете рубашек… В спрятанной в третьем слева ящике письменного стола «незаконной» пачке «Беломора»…

«Боже мой, что скажет отец, когда увидит эту мебель!» Егор с некоторым злорадством и страхом посмотрел на новое украшение кабинета — желто-оранжевые кресла с зеленым узором. Эти мягкие чудовища окончательно лишили служебное помещение официальности и в то же время сделали кабинет еще более домашним и уютным. Вторым домом Егора… А если совсем честно — первым…

Легкое девичье журчание, сопровождавшее его размышления до этой минуты, вдруг прекратилось, и Егор понял, что настало время вернуться к письменному столу и попытаться утешить Танечку…

Он посмотрел на нее. Очаровательная брюнетка в облегающей синей кофточке и длинной темной юбке с игривым разрезом на боку только что закончила свой длинный рассказ и сейчас, смущенно потупив глаза, теребила блестящий янтарный браслет на запястье… Ласковое тепло разлилось по сердцу Егора, и он попытался обнадежить красавицу:

— Танечка, я, безусловно, постараюсь помочь…

Зыркнув в сторону двери и убедившись, что никто не наблюдает за ними со стороны, решился поцеловать свою любовницу в щеку.

То ли от обещания помочь, то ли от поцелуя — девушка заметно воспряла духом и подняла на Егора роскошные темно-синие глаза. Егор замер — как кобра, завороженная флейтой факира…

— Татьяна! Где Татьяна?

Неприятный громкий голос из-за закрытых дверей мгновенно разрушил ауру момента. Егор импульсивно отстранился от девушки, а она, вспорхнув с табурета, легко подхватила со стола какие-то папки. Грива каштановых волос нежно коснулась лица Егора Александровича, и Татьяна, бросив ему на ходу лукавую улыбку, стрелой унеслась из кабинета — примерный образец надежной сотрудницы, старательно выполняющей все пожелания шефа…

Егор вздохнул. Ему была неприятна банальность происшедшей сцены — шеф и любовница, классический и пошлый адюльтер. Егору не нравилось называть Танечку любовницей. На самом деле их объединяло нечто большее, чем страсть: они, и это важнее всего, были настоящими друзьями и соратниками. Три месяца назад, когда Таня только появилась у него в коллективе, Егор был потрясен тем, с каким вниманием и интересом эта девушка отнеслась к его идеям и проектам. Для нее было важно и значимо каждое сказанное Егором слово. Она восхищалась им и хвалила его, а главное, видела в нем то, чего не могла увидеть даже его жена — талантливого специалиста, настоящего ученого. К этим своим качествам Егор, вечно теряющийся в тени своего отца, относился особенно трепетно.

Вот уже почти двадцать лет Егор Иванов работал, если можно так выразиться, «профессиональным сыном» академика Иванова. Иногда он с грустной иронией думал, что так и надо было бы написать в штатном расписании: должность — «сын Иванова». Егор отслеживал периодику и собирал материалы для отцовских работ, часто переводя их с иностранных языков (Александр Николаевич владел только английским, да и то разговорным). Сын же, весьма прилично знавший немецкий, французский и английский, часто исполнял при отце функции переводчика. Егор «отсеивал» просителей, желавших зачем-либо обратиться к отцу. Все знали, что доступ к обитым кожей дверям кабинета академика лежит через скромную приемную его сына. Егор «бегал» по учреждениям, собирая подписи для той или иной бумаги, дежурил под дверями официальных лиц, составлял и «вылизывал» сборники статей, организовывал семинары и конференции…

Враги Егора считали его пустобрехом, выбившимся в люди на отцовских плечах, друзья — бедным малым, несчастной жертвой отцовского произвола…

Егор часто думал о том, что слава, пришедшая к отцу в последние двадцать лет, в немалой степени создана его руками. Александр Николаевич уже давным-давно не был тем жадным до знаний ученым, который приходил в экстаз от новой научной гипотезы. Обосновавшись в обустроенном молодой супругой гнезде, маститый академик приобрел черты изнеженного сибарита, и только трудами своего прилежного сына и верных учеников сохранял за собой славу не покладавшего рук труженика.

На самом деле все было далеко не так просто. Егор, оценивая своего отца, находился в искреннем заблуждении. Иванов-старший в самом деле в последние годы не часто переступал пороги библиотек и лабораторий. Однако, по мнению многих, он в этом и не нуждался. Великолепная профессиональная интуиция, умение схватывать на лету суть вопроса, быстро и точно анализировать ситуацию позволяли ему делать выводы и гипотезы, ценность которых, по мнению его коллег, намного превышала затраченный на черновую работу труд. Аспиранты Александра Николаевича отнюдь не чувствовали себя обделенными или обиженными, доставая для академика очередные кипы материалов, поскольку знали: один взгляд, брошенный академиком на чертеж или план исследования, может с легкостью избавить от месяцев упорного труда и подсказать решение там, где никому даже не приходило в голову его искать…

Пожалуй, из всех учеников академика его идеи не ценил только Егор, с детства привыкший получать интеллектуальные дары безвозмездно и в любом количестве.

Подняв глаза, Егор посмотрел на себя в висящее напротив стола зеркало. Седина на висках. Мешки под глазами. И страх, вечный страх получить нагоняй от всемогущего отца. И это все в сорок лет? Нет, хватит. Пора ему показать всем, что он совершенно свободный, независимый ни от кого человек. Егор усмехнулся, представляя, как будет удивлен, даже шокирован привыкший к сыновнему послушанию отец, когда сегодня вечером на семейном празднике его не окажется за столом.

— Егорушка, ты заболел? — спросит его отец по телефону приторно-заботливым голосом — так, как обычно разговаривают с детьми.

— Нет, отец, я просто не приехал!

— Почему?

— Не захотел!

Егор зашелся от смеха, представляя, какая будет у отца физиономия, когда он услышит это «не захотел».

Приятная мысль заставила его с удвоенной силой взяться за работу. До конца рабочего дня еще была уйма дел: встречи, совещания, собрания… Предстояло встретиться с корректором по поводу текста монографии, которую надо сдать в печать до четверга, а еще нужно было перевести для отца статью из американского журнала — как раз по его теме…

И тут он вспомнил просьбу Тани.

Танечка мечтала поступить в институт. Причем не в какой-нибудь, а в Институт международных отношений. Она знала, что для нее, обычной девушки, недавно приехавшей из провинциального Себежа, это то же самое, что мечтать стать председателем политбюро коммунистической партии Советского Союза. И все же она мечтала… Таня не смела ни о чем просить Егора, но он сам предложил ей помощь… Она даже отговаривала его, твердила, что ему не стоит взваливать на себя такую тяжкую ношу, но Егор с ней не соглашался. Больше всего на свете ему хотелось оправдать то восхищение и восторг, которые он видел в ее глазах…

Егор потер седеющие виски и по селектору попросил секретаршу принести ему чай с лимоном. Толстая записная книжка на столе служила печальным напоминанием о том, сколько еще звонков предстоит сделать сегодня.

Да, сегодня его план не удастся. Семейный праздник — слишком удачный повод обратиться к отцу с просьбой… Он поедет. Сегодня — поедет. Только ради Тани…

Но ведь есть еще завтра и послезавтра, и уж тогда он сможет сделать все иначе…

Егор почувствовал, как по сердцу пробежал холодок. Он ощущал этот холодок всякий раз, когда думал (что, впрочем, случалось не часто) о том замкнутом круге, в который попал: его собственная власть, которой он так наслаждался среди подчиненных, досталась ему ценой почти полного подчинения отцу. Снять с себя гнет, означало отказаться от всех преимуществ… Егор по привычке прижал руки к горячему лбу, но тут же поспешил утешить себя: «Это в последний раз. Я перетерплю…»

Он встал с кресла, довольный принятым решением.

Егор не хотел думать о том, сколько раз он уже решал строить свою жизнь независимо от всемогущего Александра Николаевича… Как алкоголик, убеждающий себя, что может отказаться от водки в любую минуту, он не желал думать о том, насколько в самом деле велика его зависимость. Слишком многое вошло в привычку, стало частью его самого, частью, которую он не замечал — или не придавал ей значения…

Проходя мимо приемной, он успел увидеть, как очаровательная Дашенька почтительно вскочила со стула… Для многих, очень многих Егор Иванов был тем, чем для него самого был его отец — всемогущим богом, человеком, держащим в своих руках нити тысяч судеб. Да, империя Егора была не столь велика и не столь обширна, как империя его отца, и сам он во многом зависел от чужой воли… Но все же, все же…

— Даша, если что — я вечером у отца, домашние дела… — произнес Егор через плечо. Произнес просто так, по привычке. Конечно же, не посмеет никто звонить домой Александру Николаевичу. Но всем, кто в этот вечер вздумает поинтересоваться местонахождением Егора Александровича, Даша с трепетом в голосе будет отвечать, что он уехал к Александру Николаевичу. Пусть не расслабляются, не забывают, кто он…

Егор спустился по лестнице почти счастливый. Он был уверен, что отец, как всегда, выполнит его просьбу — а значит, завтра или послезавтра он увидит глаза Тани, светящиеся любовью, и благодарностью, и восхищением… А уже потом, через пару дней, он покажет отцу, кто есть кто на самом деле!

Ах, если бы еще решить вопрос с деньгами! Егору так хотелось съездить куда-нибудь с Таней, сводить ее в ресторан, сделать ей подарок… Деньги у Егора были, и немалые, но размер его зарплаты был до копейки известен жене… Следовательно, из этих денег он взять ничего не может… Не мог и просить у отца, который знал, что Егор в средствах не нуждается… И все же он хотел сделать что-то такое, что могло бы поразить Таню до глубины души… Что-то дорогое, шикарное… Это было важно. Егор очень надеялся, что Таня любит его не за деньги и не за связи, но надежнее было привязать ее к себе еще и корыстью…

Уже в который раз он видит, как алые облака занавесок вздымаются к потолку. Кажется, что огни пламени устремляются из ресторанного зала в черное беззвездное небо… Флегматичный блондин проскользнул в облитое красным светом логово. Приятель, как всегда, пил пиво за угловым столиком у стены.

— Сегодня твой черед отчитываться, — светловолосый, несмотря на свою объемистую фигуру, угрем прошмыгнул между столом и сиденьями, не задев даже края столешницы. Его не интересует предусмотрительно заказанное приятелем пиво: лишь скользнув по нему взглядом, он тянется к лежащей на столе пачке сигарет. Его бесцветные глаза, как зрачки готовой к нападению змеи, впились в лицо собеседника, не позволяя приятелю отвертеться от рассказа.

Черноволосый только пожал плечами:

— А мне, собственно, и говорить не о чем. Егор Иванов все сделал за меня.

— Как это?

— Очень просто. Завел любовницу и страдает. Деньги контролирует жена, с ней ссориться он не хочет, а девушка Танечка манит его своими прелестями несказанно. Так что Егор со дня на день сам совершит какую-нибудь глупость… Только подтолкни…

— Так подтолкни! — В фаянсовых глазах флегматика сверкнуло недовольство. Блондин сердится: ему самому потребовалось немало сил, чтобы как-то повлиять на расстановку сил в семье Иванова, а его приятель, похоже, ничего не желает делать…

Впрочем, темноглазому херувиму при всей его внешней несерьезности нельзя отказать в проницательности. Он быстро понял смысл брошенного на него взгляда и, иронично скривив пухлые губы, поспешил успокоить собеседника:

— Я подтолкнул.

— Как? — Блондин буквально гипнотизирует приятеля своими бесцветными глазами. Он умеет быть невероятно настойчивым.

Но брюнет не сопротивляется:

— Просто. Прямо при нем предложил Танечке поехать в Крым вместе со мной. Я-то не женат, и могу себе позволить маленькие вольности…

— И куда она тебя, старого козла, послала? — расхохотался блондин.

— Никуда. Я же с самыми серьезными намерениями…

— Даже так! — Блондин развеселился по-настоящему. — А если согласится? Не боишься?

— Не согласится… Рожей не вышел да и положение у меня не ахти… Куда уж мне до Егора Александровича…

— Ну да, ну да, — покивал головой белесый, — кому ж в голову придет, что ты у нас вроде товарища Корейко — подпольный миллионер.

— Ну относительно подпольный…

— Да уж. Каких только миллионеров не бывает! Легальные, нелегальные, скрывающиеся от государства, но известные широкой общественности, неизвестные широкой общественности, но охраняемые властями. Черт ногу сломит.

— А ты не завидуй, — отрезал чернявый приятеля. На минуту сквозь маску шута и добряка проступило его истинное лицо. Жесткость, сверкнувшая в его глазах, заставила светлоглазого поежиться. Казалось, что в помещении внезапно похолодало — такой морозец побежал по коже от взгляда этого человека. Впрочем, через секунду привычная маска была уже на своем месте, и блондин расслабился. За время общения с приятелем он научился быстро забывать об этих случайных проблесках его истинной сущности: значительно спокойнее думать, что их не было вовсе…

Черноволосый как ни в чем не бывало надкусил бутерброд с семгой и запил его изрядным глотком пива:

— Ты, дружище (он явно передразнил своего приятеля), забыл одну вещь. Таня-то не знает и никогда не узнает, кто я. А вот Егор догадывается. И смею тебя заверить, мой интерес к его подруге ему оч-ч-чень не понравился…

— И что из этого? — Пытаясь прийти в себя, бледноглазый придал своему голосу нарочитую строгость.

— А то, — не обращая внимания на его интонации, продолжил собеседник, — что, если я хоть что-то понимаю в людях, Егор в самое ближайшее время будет очень стараться показать себя перед Танечкой во всей красе… Я же не случайно про Крым сказал. Ему на днях в санаторий ехать. Без жены, кстати. И не рискнет он Танечку оставить мне на съедение… А значит, будет весь этот месяц как сумасшедший носиться по городу и искать деньги…

Блондин затушил в пепельнице сигарету:

— Ну что — подведем итоги? Первый акт нашей пьесы закончен, господа присяжные заседатели. Всем героям нужны деньги, и они готовы сделать глупости, чтобы получить их. Теперь можно отдохнуть в партере и посмотреть, что они натворят…

Санкт-Петербург, август 1996 года.

Даша

Газетная фотография не отличается четкостью. И все же черты лица можно рассмотреть очень хорошо. Большие темные глаза, пухлые губы, — странная смесь добродушия и жестокости. Когда он расслаблен, мягкие округлые черты лица делают его похожим на этакого живописного херувима, если только не присматриваться к маленькой жесткой черточке, спрятанной в уголках губ… Этот человек может быть жестким, очень жестким… Мне кажется, его характер виден на этой старой фотографии, хотя, возможно, я ошибаюсь, стараясь принять желаемое за действительное… Может быть, все дело в том, что я знаю, кто он?

Григорий Семенович Голышев. Григорий второй, как звали его в определенных кругах. Второй — это не потому, что где-то когда-то был Григорий первый. Нет, первого не было. Просто сам Григорий Голышев всегда, всю свою жизнь был на вторых ролях. Официальная должность в начале 70-х — заместитель директора экспериментального подразделения научно-производственного объединения. Иными словами — первый заместитель Егора Иванова.

Да, должность невелика, хоть и престижна. Зарплата не маленькая, но и не грандиозная… Он занимал достаточно высокое положение, чтобы быть в курсе подробностей жизни «высокого начальства», — и достаточно низкое, чтобы знать, о чем думают «в низах». Большинство считало его «человеком Иванова», меньшинство догадывалось, что Иванов и Голышев — два нейтральных друг для друга и абсолютно независимых лица.

Редко кому удавалось подойти к нему близко, но если это случалось, можно было понять, что реальная власть Григория второго неизмеримо выше его социального статуса. И тогда шепотком, даже в полшепотка, чтобы никто не услышал, рядом с именем Голышева звучала известная аббревиатура — КГБ. Что ж, могло быть и так… Уж наверняка «империя Иванова» находилась под самым пристальным вниманием «компетентных органов».

…В 70-х годах Голышев редко оказывался на виду. Его фигура станет интересной для журналистов в 90-е, когда он ненадолго сделает нетипичное для своей биографии исключение и займет «первую» должность… Затем он снова исчезнет со страниц прессы до того самого дня, когда на страницах центральных газет мелькнет краткий, но самим фактом своего появления значительный некролог…

…Голышев прожил длинную жизнь, неоднократно оказывался в гуще событий, вроде бы принимал в них самое активное участие, а потом, в решающий момент, исчезал… И тут выяснялось, что он лично, собственно, ни к чему и не причастен… О скольких интригах, плетущихся вокруг моего деда, слышали его уши… Сколько завистников и претендентов «на трон» считали его своим другом… Помогал ли он кому-нибудь из них? Препятствовал ли втихаря, для вида демонстрируя полную лояльность «заговорщикам»? Или у него во всем этом был свой, особый интерес?

Глава 3

Москва, апрель 1970 года.

Темноглазый херувим нежно поддерживал под локоток холеную даму среднего возраста. Светлые, уложенные в прическу волосы, голубые глаза, украшенные, а не испорченные легкой сетью морщинок. Даже не говоря ни слова и не улыбаясь, дама излучала обаяние и уверенность в себе. Многие мужчины поглядывали на брюнета с завистью, да и сам он смотрел только на свою спутницу, игнорируя хорошеньких женщинах разных возрастов, которыми было заполнено фойе театра… Дама заметила, что все внимание кавалера сосредоточено только на ней, и укоризненно произнесла:

— Гриша, скажи мне, ты когда-нибудь женишься или нет?

— Нет, — усмехнулся он и впервые взглянул на остальных посетительниц театра. — На ком я могу жениться, если ни одна женщина не может сравниться по красоте с моей сестрой…

— Льстец… — Дама нахмурила брови, но было видно, что комплимент ей понравился… — Кстати, я выполнила домашнее задание… Сделала то, о чем ты меня просил…

— И что же?

— Все подтвердилось… Галина Павловна в самом деле в последнее время активно вертелась вокруг этой дурашки Лизы Ивановой… Ты все равно не скажешь, но можно, как твой неофициальный агент, я все же полюбопытствую?

— О чем же?

— Я так понимаю, твой приятель плетет козни вокруг академика… Неужели ты хочешь его поддержать? Или тебе, как всегда, просто важно быть в курсе?

— Пошли в буфет. — Брат, как обычно, не ответил на ее вопрос, но, судя по тому, как поднялась и опустилась его левая бровь, дама поняла — как всегда, верно второе… Она невольно усмехнулась про себя и посочувствовала наивному приятелю Гриши. Боже мой, что может быть смешнее — считать ее многоликого брата союзником в каком-то там заговоре?

Запах крахмальных салфеток и цветов, перемешанный с изысканным ароматом праздничных блюд, нежил обоняние еще издалека. Яркий свет и блеск намытой и начищенной квартиры заставляли невольно расправлять спину и улыбаться — как будто невидимый факир легким прикосновением палочки напоминал каждому гостю: «Друзья, в этом доме праздник!»

…Праздник в доме академика Иванова, хотя и считался «домашним», был обставлен со всей возможной помпезностью. Почти еженедельный прием в доме высокопоставленных гостей, нередко прибывающих неожиданно, приучил Лизу даже к обычному ужину выставлять батареи бокалов и приборов, многочисленные салфетки, десертные вилочки, декоративные вазочки и все то, что превращает обычный стол в произведение сервировочного искусства. За год жизни с академиком Лиза досконально изучила это искусство, проштудировав немало справочников по домоводству — они хоть и были страшным дефицитом, но в доме Иванова наличествовали в изобилии: их дарили коллеги и ученики к многочисленным праздникам.

Не все, кто сегодня должен был прийти к Александру Николаевичу, состояли с ним в родстве, но именно этих людей он считал своей семьей, ближним кругом.

Лиза повертелась перед зеркалом, поправляя модную, с помощью химической завивки распушенную и уложенную аккуратненьким «шлемиком» прическу, и провела по губам нежно-розовой помадой. Платье, сшитое на заказ по выкройке из заграничного журнала, смотрелось нарядным и элегантным, а удивительный, совершенно не похожий ни на что ранее виденною ею лак с блестками, привезенный академиком на прошлой неделе из Швеции, сверкал на ногтях, только пару минут назад выпущенный из плена хирургических перчаток, под которыми Лиза берегла его в течение всего дня.

С удовольствием изучив руки, Лиза поняла, что ее усилия не были напрасными: несмотря на хозяйственные заботы, готовку и мытье посуды, ни одна блестка не отлетела от изящных, миндалевидной формы ногтей.

Первым, к счастью, пришел сам Александр Николаевич. Нередко он опаздывал, оставляя гостей на Лизу, и она страшно мучилась, пытаясь поддержать беседу и развлечь их до его прихода… Вместе с мужем приехал и его старший сын — Егор. Он, как обычно, сам подвозил отца из института.

Минут через пять начали подтягиваться гости: как всегда, безупречно элегантный Максим Куликов с женой Ларисой, жена Егора Лена, Баженов с Бертой.

Куликов статной фигурой и иронией в глазах напоминал известного актера, а его жена Лара — фигуристая, с выразительными черными глазами и светлыми волосами, вообще была похожа на итальянскую кинозвезду. Несмотря на свой юный возраст, Лара ничуть не казалась девочкой: она была вполне сформировавшейся и очень эффектной. Ее совершенно земное, плотское очарование одновременно раздражало и утешало Лизу. Она терялась рядом с Ларой как женщина, зато обретала возможность чувствовать себя настоящей леди — несмотря на всю видимую «приличность» Куликовой, было в ее внешности что-то неуловимо вульгарное, заставлявшее даже провинциальную Лизу чувствовать себя рядом с ней рафинированной интеллигенткой.

Несколько сутулый и полноватый Егор, несмотря на легкую отечность физиономии, так легко придающую мужчинам с тонкими чертами лица вид потасканных ловеласов, казался невероятно строгим и импозантным. Его жена Лена только придавала ему солидности. Маленькая, беленькая, улыбчивая, из тех, кого называют «вечными девочками», она, казалось, не претендовала ни на какое превосходство ни рядом с мужем, ни рядом с другими женщинами. Вроде и нарядно одетая, и ухоженная, она излучала всем своим существом одно лишь желание — сделать так, чтобы возле нее все чувствовали себя довольными и счастливыми. Рядом с ней Лиза чувствовала себя спокойнее всего…

Из всей компании особенно выделялся давний однокурсник Куликова — Олег Баженов. В институт он поступил, уже будучи вполне зрелым человеком, героем войны. Сейчас Олег работал заместителем директора крупного завода и, учитывая более чем солидный возраст своего патрона, должен был со временем стать его преемником. Почти все разработки сотрудников Иванова в первую очередь испытывались на этом заводе под личным контролем Олега Баженова. Отношения учителя и ученика давно уже переросли не только в дружбу, но и в крепкое деловое сотрудничество.

Потрясающе высокий и статный, с великолепным баритоном и благородными чертами лица, Баженов не терялся даже рядом с харизматичным Александром Николаевичем. Его обаяние было более открытым, более заразительным. Если Иванов буквально гипнотизировал своего собеседника, заставляя впадать в своего рода интеллектуальный транс, то Олег сверкал и искрился, как новогодняя елка, создавая вокруг ощущение праздника и вызывая желание идти за ним следом.

Стройная выдержанная Берта рядом со своим кавалером смотрелась загадочной черной кошкой — изящная, неторопливая и опасная. Берта была самой старшей из присутствовавших дам, но тонкая стройная фигура, черные глаза и загорелая кожа делали ее «женщиной без возраста» — точнее, женщиной, которую возраст может только украсить. Обаяние Берты было не столько в ее лице, сколько в манерах и поведении, определенно недостижимых в юности.

Лиза немало обрадовалась бы, узнай она, что Баженов придет без нее — насколько она симпатизировала ему самому, настолько боялась Берту. Рафинированная столичная штучка была даже опаснее вчерашней драной кошки. Это была кошка молодая, еще полная сил и готовая в любую секунду по известной только ей причине молниеносно вцепиться в горло противнику… Единственное, что утешало Лизу, так это то, что, несмотря на немалый срок знакомства, они так и не поженились официально… Лиза не верила, что на свете отыщется женщина, готовая по собственному желанию отказаться от возможности стать женой такого человека, как Баженов… Значит, он не захотел, а она не смогла уговорить… Лиза хмыкнула про себя — ей было приятно, что и у черной кошки есть свои скрытые переживания и изъяны… И приятно, что у нее самой их не было — она-то, Лиза, хоть и с провинциальным умишком, а сумела стать законной женой академика Иванова…

Оставалось дождаться Гошу. В город он приехал еще утром, но с отцом не встречался — первым делом поехал в университет пообщаться со своим научным руководителем.

Гоша был любимым сыном Александра Николаевича. С детства отец его много баловал, и потому ли, что уделял ему значительно больше внимания, чем старшему, или же потому, что был уже не так юн, когда Гошка появился на свет, привязался к нему сильно, много сильнее чем, к Егору. Красивый, смелый, независимый, Георгий был воплощением мечты отца о себе самом. Он принадлежал к новому поколению — поколению шестидесятых, поколению, которое начало жить, расправив спину, и, не в пример своим отцам и дедам, не боясь ночных звонков в дверь… Александр Николаевич возлагал большие надежды на Георгия, мысленно распланировав его жизнь на тридцать лет вперед, но, как это часто бывает, планы отца не совпали с планами сына…

Когда Гоша поступил в институт, безоблачная дружба отца и сына дала трещину: Гоша тяготился принадлежностью к известной фамилии, злился, когда на каждом шагу склоняли имя отца, и в конце концов, закончив институт и поступив в заочную аспирантуру, уехал работать в Тюменскую область. Там он и женился. Гоша иногда приезжал в командировки в Москву, виделся с отцом, но жену свою не показывал даже на фотографии. О ней было известно только, что ей двадцать один год и она студентка.

Все уже расселись в гостиной, когда раздался звонок в дверь. Взгляды невольно обратились к Лизе — именно ей предстояло первой открыть дверь и встретить Гошу и его таинственную жену. Лиза приободрилась, почувствовав на себе всеобщее внимание, и, довольная своей ролью хозяйки, элегантным жестом коснулась стеклянной двери гостиной.

Как только в передней послышался звонкий голос Гоши, академик встал, извинился и направился в переднюю, откуда сразу же вернулась Лиза. Все поняли, что отца и сына надо ненадолго оставить вдвоем. Впрочем, любопытство присутствующих было удовлетворено довольно скоро. В дверях появился улыбающийся Александр Николаевич, а рядом с ним темноволосая девушка, которую он поспешил представить присутствующим:

— Знакомьтесь, Анастасия, супруга Георгия.

— Ну а моего лоботряса вы все знаете. — Александр Николаевич подтолкнул Георгия вперед: несмотря на ироничный тон, в его голосе чувствовалась явная гордость.

Георгий вошел, сверкая белозубой улыбкой, которую, впрочем, на этот раз гости оставили без внимания: все взгляды по-прежнему были устремлены на Настю. Она была красива, безусловно красива, но… ТАКОГО не ожидал никто. Гости невольно переглядывались — определенно сенсация вечера состоялась…

— Ну так вот… — Гоша говорил быстро, успевая одновременно жевать и рассказывать анекдоты и тем не менее не нарушать правил этикета: он настолько быстро проглатывал пищу, что нельзя было сказать, будто он ест с набитым ртом. — Студент жил прямо над профессором. И каждый вечер он ложился спать очень поздно, позже, чем профессор.

— Ну, в этом можно не сомневаться! — кокетливо хихикнула Лиза, глядя в сторону мужа: всем была известна его привычка соблюдать режим и ложиться в постель как можно раньше…

— А может, фамилия профессора была Сурков? — не согласился с Лизой Максим.

Преподаватель университета Сурков в их кругу был фигурой анекдотической. Несмотря на свою сонную фамилию, сей ученый муж вел весьма энергичный образ жизни. Он чрезвычайно любил проводить ночное время в различных поздно работающих ресторанных заведениях в компании с дамами весьма живописной внешности. Эта привычка давала повод для шуток студентов и нареканий коллег, но чувство юмора удерживало Суркова от крупных неприятностей. Однажды в туалете университета на стене появилась надпись:

Наш Сурок вчера продрог,

Теток он готовил впрок,

Тех, что за стакан вина,

Перетерпят и Сурка.

Все утро университетская общественность с интересом ждала появления Суркова. Реакция не замедлила последовать. Не стесняясь любопытных глаз, прямо ручкой по белой стене ученый муж вывел:

Мой грех — вино, любовь — кумир.

Судьбою каждому дано:

Сортира пламенный сатир —

Мой друг — вот Ваше ремесло…

Неизвестный автор памфлета на Суркова (конечно же, на самом деле известный всем и каждому) который целое утро был героем дня и образцом студенческого свободомыслия, после выступления Суркова моментально потерял свою популярность и на всю оставшуюся студенческую жизнь получил прозвище, созвучное слову «сатир». Профессор же отделался жестоким нагоняем от уборщицы, которой, несмотря на протесты студиозусов, пришлось смывать со стен оба эпохальных четверостишия. Уборщица не собиралась защищать диссертацию, не боялась провалиться на сессии или получить отрицательный отзыв на научном совете и посему высказала Суркову все, что она, как простая работящая женщина (пусть и «голубых кровей», поскольку состояла в непосредственном родстве с деканом) думает об «интеллигентах» немолодого возраста, пачкающих стены в уборной…

Лирическое отступление Максима, вызвавшее бурю веселых воспоминаний присутствующих, тем не менее не сбило Гошу с толку. Он был полон решимости закончить начатый анекдот:

— Так вот, отправляясь в постель, студент всегда с грохотом сбрасывал на пол тапки. Профессор каждый раз из-за этого просыпался и страшно злился. В конце концов он однажды подловил студента в институте и пообещал ему устроить на ближайшей сессии веселую жизнь, если тот не престанет будить его по ночам.

Студент сначала страшно испугался, но к вечеру обо всем забыл и, как всегда, с грохотом сбросил правый тапок. Тут он в ужасе вспомнил угрозу профессора и тихонечко поставил рядом второй тапок.

Ночью его разбудил крик снизу: «Когда вы, в конце концов, сбросите второй тапок! Я заснуть не могу!»

Гости расхохотались. Лиза веселилась искренне, от души, забыв про необходимость «держать образ», Баженов хохотал так, что, наверное, тряслись стены в соседнем подъезде — взглянув на него, хотелось смеяться еще больше, причем не важно над чем. Гоша и Максим веселились как школьники, толкая друг друга локтями. Лара, аккуратно, чтобы не смазать тушь, вытирала глаза и прижималась лбом к плечу мужа. Егор и Лена хихикали, переглядываясь, и бросали исподтишка взгляды на Александра Николаевича, — видимо, решали про себя, счел ли он анекдот достойным поводом для смеха? Самой сдержанной оказалась Берта: она вежливо улыбалась в конце стола, но чувствовалось, что ее мысли заняты чем-то совершенно другим.

Александр Николаевич смеялся искренне и от души, с удовольствием глядя на Гошу. Ему было приятно, что Гоша сразу стал душой компании, привлек к себе интерес и внимание окружающих.

Высокий, светловолосый, как и его отец, с какими-то тигриными, желто-зелеными глазами и хитро очерченными пухлыми губами — казалось, один рот вмещал сразу две улыбки — и слева, и справа, — Гоша весь вечер шутил, рассказывал новости и какие-то смешные истории и хвалил Лизину стряпню. Лишь когда отец или Олег Баженов открывали рот — Гоша немедленно замолкал: эти монстры были ему не по зубам.

Анекдоты и забавные случаи сыпались один за другим. Баженов, уморительно изображая докладчика на серьезной конференции, вещал:

— Идет конференция на тему: «Сколько будет дважды два». Инженер с помощью логарифмической линейки определил — 3,99. Физик поставил эксперимент и доложил: между 3,98 и 4,02. Математик подумал и сказал, что точного ответа он не знает, но зато может доказать, что этот ответ существует. Логик попросил точнее определить, что такое «дважды два». Философ полчаса рассуждал о том, что «дважды два» можно понимать совершенно по-разному. В конце концов пришел бухгалтер и сказал: «Закройте все двери и окна, и скажите — сколько вы хотели бы получить?»

Настя смеялась над анекдотом беззаботно, как ребенок, но постоянно чувствуя на себе любопытные взгляды присутствующих и пытаясь отгородиться от них, все время держала руки возле лица — то прикрывала губы, то прижимала ладони к щекам. Чувствовалось, что ей в этой обстановке тревожно и беспокойно, но она неплохо справляется со своими чувствами.

Куликов невольно задержал взгляд на ее черных глазах. Почему-то эта девушка притягивала к себе его взгляд. Ему казалось, что есть в ней какая-то изюминка, нечто, что делало ее появление в этом доме в качестве Гошиной жены вполне понятным и закономерным. Или это был просто обман зрения?

Тем временем Гоша рассказывал новый анекдот:

— Дедушка! Правда, что ты светило науки?

— Да, отчасти правда, а что?

— Мне темно читать, посвети, пожалуйста…

Настя с удивлением отметила, как напряглось лицо Лены и как она бросила быстрый взгляд на Александра Николаевича. Неужели подумала, что такая безобидная шутка может его обидеть? На самом деле академик смеялся над этой остротой больше всех…

Когда, как выразился академик, «первая перемена блюд» была съедена, гости разошлись по квартире и даже вышли на лестничную площадку, чтобы немного размяться. Услышав, что отец о чем-то разговаривает с Лизой на кухне, Гоша быстро нырнул в кабинет. Конверт лежал на старом месте — между полками отцовского шкафа. Гоша быстро спрятал его за пазуху и, воровато оглянувшись, вышел из комнаты. Хорошо, что отец его так и не увидел…

Лиза, видевшая маневры Гоши сквозь завешенную цветной занавесью стеклянную дверь кухни, только пожала плечами: черт его знает, что ему могло там понадобиться? Все-таки Гоша прожил в этой квартире больше двадцати лет…

Гоша вернулся в столовую. Большинство гостей вышли на лестницу покурить, на диване в столовой осталась одна Настя, с интересом рассматривавшая заполненную сувенирами комнату. Он сел рядом с женой, не забыв прихватить со стола недопитый бокал хванчкары.

— Значит, Егор твой брат… — произнесла Настя, глядя на висящую на стене семейную фотографию. Она как бы даже не спрашивала, а с удивлением констатировала факт, что два таких непохожих человека, как Егор и Гоша, могут быть родственниками…

— Сводный, у нас разные матери… — уточнил Гоша, разглядывая вино на свет.

— А Олег — это кто? — поинтересовалась Настя, переведя взгляд на стул, где висел баженовский пиджак.

— Баженов? Он и Максим Куликов ученики отца… — Гоша с удовольствием сделал большой глоток густо-красного напитка.

— Они с ним дружны так… — восхищенно отметила Настя, — не забывают, в гости приходят… — Настя взяла из рук мужа его бокал и сама отпила немного…

— Все ученики отца с ним дружны… и все хотели бы прийти в гости… — хмыкнул Гоша, отбирая бокал обратно.

— А почему их не приглашают? Их что, так много? — удивилась Настя и чуть-чуть отодвинулась от мужа. Она постаралась сесть вполоборота, чтобы видеть его лицо.

— Ты даже не представляешь, как их много… — выразительно произнес Гоша, постукивая пальцами по деревянному подлокотнику дивана, и добавил со значением: — Отец, он ведь для многих настоящий бог.

— Бог — это как? — с лукавой улыбкой поинтересовалась Настя. — Вроде Юпитера, умеет молнии метать?

— Умеет, да еще как… — заверил ее муж.

— Что-то я не слышала раскатов молнии, — продолжала подшучивать над мужем Настя.

— Да слышала, слышала, — сказал Гоша, — просто внимания не обратила…

Он посмотрел на опустошенный бокал и встал с дивана, чтобы налить новую порцию вина себе и Насте.

— И когда же это было? — поинтересовалась Настя, тоже вставая с дивана.

— Да вот хотя бы сегодня утром… — Гоша налил им обоим вино и поставил пустую бутылку на подоконник, где уже громоздилась целая батарея стеклянной тары.

— Сегодня утром? — Настя посмотрела на мужа с искренним удивлением.

— В гостинице, — уточнил Гоша. Он обнял Настю за талию и повлек ее обратно к дивану.

— В гостинице? — Настя явно не могла понять, о чем идет речь, и даже начала немного сердиться: — Да объясни ты, в конце концов, человеческим языком!

Гоша усадил ее рядом с собой и уточнил:

— Мне старый приятель с утра звонил, Серега.

— А… — разочарованно протянула Настя. Она явно ожидала услышать что-нибудь более впечатляющее.

Проигнорировав ее восклицание, Гоша продолжал:

— Два года назад Серега был аспирантом отца, участвовал в работе над научным проектом, писал диссертацию. Затем через зарубежных знакомых отправил статью в престижный американский журнал. Его там опубликовали…

— И что? — поинтересовалась Настя.

— Отец на следующий же день сделал все, чтобы Серега ушел из его проекта и от научного руководства отказался…

Настя недоуменно покосилась на мужа:

— А работа у него была стоящая?

— Вполне… — заверил ее Гоша, снова отпивая вино. На этот раз глотки были маленькие и неторопливые.

Настя недоуменно пожала плечами:

— Так пошел бы и устроился в другой институт, вон их сколько по России.

— Он и пошел… — Гоша отложил бокал в сторону, пристроив его между лежащими на этажерке сувенирами, — сначала по московским институтам, потом по ленинградским, потом поехал в Хабаровск, потом в Минск. Еле-еле в Киеве младшим научным устроился, через два года с огромным трудом перебрался под Москву, в Жуковский. Диссертацию, конечно, так и не защитил…

— Почему конечно? — Настя посмотрела на мужа непонимающим взглядом.

Гоша терпеливо стал объяснять ей:

— Потому что все известные специалисты, кто сейчас по Союзу в этой области работает, либо ученики Александра Николаевича, либо ученики его учеников. Кто же возьмется руководить аспирантом, от которого сам Иванов отказался. Это значит с отцом на конфликт идти, а кому это надо?

— Его так боятся? — Настя была искренне заинтригована.

Гоша пожал плечами.

— Люди в больших городах вообще многого боятся. Это ты Сталина не помнишь, тебе в 53-м всего четыре года было. А они помнят, и, если что делают — так исподтишка, в лоб никто биться не станет…

— Но твой-то отец не боится? — уточнила Настя, бросая невольный взгляд на написанный маслом портрет академика, гордо украшающий центр одной из стен.

— Боится, — хмыкнул Гоша, тоже невольно посмотрев на портрет, и добавил: — Только скрывать умеет лучше других.

Они ненадолго замолчали, а затем Гоша решил продолжить:

— Они все, все их поколение этим страхом отравлены. У отца в детстве приятель был. Дружили, школу закончили… Вместе работать начали… А потом он исчез.

— Как исчез? — не поняла Настя.

— Просто… пару раз слишком активно выступил на собраниях, а однажды на работу не вышел… Думали — заболел… А потом пришли ребята в штатском и объяснили, что искать его не надо… А то можно найти… и там же оказаться…

Настя была потрясена:

— Так его арестовали?

— Может, и арестовали, может, и расстреляли… Сестра его два года назад попыталась что-нибудь узнать… В результате перестала ездить в зарубежные командировки. Не пускают.

Настя в задумчивости нахмурила лоб.

— Подожди, а что же с Сережей? Я так и не поняла, за что на него Александр Николаевич разобиделся?

Гоша с легким раздражением, как родитель непутевому ребенку, пояснил:

— Настя, ну пойми, он же его подставил! Статью в американский журнал послал. Если бы у отца не было таких хороших отношений «в верхах», запросто могли бы измену Родине приписать!

Настя начала ему энергично возражать:

— Так не приписали же! И статью отправил Сережа, а не Александр Николаевич!

Гоша возмутился:

— Но за проект-то отец отвечал! Он должен был со всеми компетентными органами согласовать, что, когда и кому можно рассказывать и показывать…

— А Сергей не знал, что Александр Николаевич обидится? — попыталась уточнить ситуацию Настя.

— Сергей наивный дурак был, — произнес Гоша с какой-то усталостью в голосе, — думал, отец его хвалить станет — за признание на мировой арене.

Он на секунду замолчал, а потом произнес совсем тихо:

— А я его пытался отговорить. Мы даже поссорились…

Гоша посмотрел Насте в глаза:

— Он и сейчас еще дурак, Настя… Думает, отец согласится взять его к себе обратно…

— А он не согласится? — так же тихо спросила Настя.

— Он и слышать о Сергее ничего не желает…

Настя тяжело вздохнула:

— Неужели можно так вот просто испортить жизнь талантливому человеку?

Гоша невесело рассмеялся:

— Можно, Настя, можно и еще проще — Россия большая, талантливые самородки всегда найдутся…

Они снова на какое-то время замолчали.

— А он другие свои работы твоему отцу показывал? — неожиданно прервала молчание Настя.

— Какие другие? — Гоша удивленно поднял брови.

Она уточнила:

— Ну он же два года уже с Александром Николаевичем не работает, должен был что-то за это время написать…

— Знаешь, — удивился Гоша, — я как-то об этом не думал… — Но, по-моему, он ничего принципиально нового за это время не сделал…

— Значит, он не талантливый, этот твой Сергей! — Настя вынесла свой вердикт очень уверенным тоном, даже привстала на диване, чтобы посмотреть на мужа сверху вниз.

— Почему не талантливый? — Гоша был искренне удивлен ее суровому приговору.

Настя снова откинулась на подушки дивана и, скривив губы, не без иронии объяснила:

— Был бы талантливый, за два года что-нибудь гениальное написал, или кучу языков выучил, или профессию новую приобрел. Ну, сделал бы что-нибудь такое, значимое… А он все на одном месте сидит и тебе плачется…

Гоша неожиданно подумал, что в словах Насти определенно что-то есть. Она умела неожиданно увидеть проблему в совершенно непривычном для него ракурсе…

— Да, наверно, ты права — растерянно произнес он, глядя в темные глаза жены. Его до сих пор изумляло, как она, такая непохожая на тех интеллектуалов, с которыми он привык общаться, заставляла его избалованный решением сложнейших творческих задач мозг испытывать удовольствие от соприкосновения с новыми, оригинальными идеями. Пусть даже они и касались такие ерундовых, с его точки зрения, вопросов, как судьба аспиранта Сережи…

Александр Николаевич Иванов не считал судьбу аспиранта Сережи или чью-либо еще пустяком. За свою долгую жизнь он ясно определил, что нет и не может быть ничего более ценного и значимого, чем судьба человека. Но он также верил, что человек сам определяет свой жизненный путь, и невозможно, даже вредно вмешиваться в этот процесс. Если кому-то было угодно видеть мир через розовые очки, Александр Николаевич не спешил разрушать эти иллюзии. Но если кто-то, живя в своем розово-карамельном мире, совершал непростительную ошибку, Александр Николаевич, отталкиваясь от непреложного юридического постулата о том, что «незнание закона не освобождает от ответственности», карал по всей строгости. Его признанное «всемогущество» базировалось не столько на званиях и должностях или даже на знакомствах и связях, сколько на редкостном для обычного человека умении видеть мир таким, какой он есть на самом деле. Александр Николаевич безошибочно видел все положительные и отрицательные стороны ситуации и мог с предельной точностью рассчитать порядок действий, способных привести к максимально положительному (для него лично) результату. Если бы кому-нибудь пришло в голову рассчитать эффективность человеческой деятельности, за единицу измерения следовало бы принять один «ин», или один «иванов». Как кому будет угодно…

Александр Николаевич сидел за столом в кабинете и выслушивал очередную просьбу сына. Задача, которая стояла сейчас перед академиком, была из разряда не самых простых. И состояла она вовсе не в том, чтобы удовлетворить просьбу Егора, что было сделать до неприличия просто. Дело было в другом: Александр Николаевич не мог переступить через судьбу собственного сына, как он переступал через судьбы других людей, и собирался нарушить один из своих важнейших принципов — лишить человека иллюзий…

— Егор, ты понимаешь, мне не сложно пристроить в институт эту, как ее, — академик посмотрел на записанное на листке имя, — Таню Равич — только я не понимаю, зачем это нужно лично тебе?

Егор тяжко вздохнул. Каждый раз ему, как ребенку, приходилось объяснять отцу мотивы своих поступков.

— Папа, это девушка моего друга… — озвучил он заранее приготовленную ложь.

— Друг — это, как я понимаю, Влад? — с сарказмом поинтересовался академик и в ответ на красноречивое молчание сына задумчиво изрек: — А девушка у него какая? Восьмидесятая? Трехтысячная? Мы их всех будем в институты пристраивать?

Егор не стал переубеждать отца. Ему было приятно, что пресловутая проницательность Александра Николаевича на этот раз не сработала. Отец думал, что, как это в последнее время бывало довольно часто, инициатором просьбы был старинный приятель Егора Влад. Иванов считал Влада карьеристом и лизоблюдом и эту дружбу категорически не одобрял. Обычно Егора злило, что в сорок лет он вынужден доказывать отцу свое право дружить с теми, с кем он считает нужным, но сегодня ворчание отца его не смущало. Главное, чтобы отец не догадался об истинной подоплеке…

В сущности, Егор уже был доволен. Если Александр Николаевич сказал «мы будем пристраивать» — значит полдела сделано. В душе он уже согласен, ворчит для порядка…

Когда отец собирался отказать, он обычно начинал говорить о том, что Егор вечно заставляет его «идти против своей совести». Егора это всегда страшно злило, так как он лучше других знал, насколько часто его отец кого-то куда-то пристраивал…

Однажды в юности Егор не удержался и сказал об этом отцу:

— Твоя совесть широка и безразмерна во всех случаях, кроме тех, когда надо помочь мне! Ты кому угодно помогаешь, и ничего — душа не болит. А когда прошу я — сразу начинаешь говорить о совести и чести!

Егор до сих пор помнил, как его отец, услышав эти слова, покрылся красными пятнами. Тогда был один из немногих случаев, когда отец по-настоящему сорвался.

— Пойми, — кричал он, — есть люди, которым Я НЕ МОГУ отказать! Отказать им — то же самое, что бороться с ветряными мельницами: может, и эффектно, но бессмысленно! Это система, государство. У него есть свои законы, и если я пойду против них, то просто перестану существовать, а со мной и те, кто от меня зависят. И ты, в том числе! Когда ко мне на работу идет устраиваться дочь секретаря горкома, я ее беру и проверяю в деле. Если она специалист — мы работаем, если дура — я даю ей уютное местечко с хорошей зарплатой, где она круглыми сутками разгадывает кроссворды. Я знаю, что она ничтожество, мои сотрудники знают, что она ничтожество, ее отец знает, что его дочь — дура, и сама она ни на что не претендует и мечтает только найти хорошего жениха.

Никто никого не обманывает! И кто здесь не прав? Дочь, что родилась дурой? Или секретарь горкома, который не отправляет ее работать дворником? Или я, который не отказывает в просьбе настоящему, работящему мужику, чтобы у него из-за семейного бедлама сердце по ночам не болело? Скажи, кто?

Я, когда эту дуру устраиваю, знаю, что делаю. Через год замуж выйдет, через два — в декрет уйдет, а там уже и не моя проблема… Вот когда я в свой научный совет таких идиоток набирать начну, чтобы чужие научные работы судили… Когда я разработку проекта ей доверю… Когда по ее вине производство на месяц встанет — тогда о моей совести и говори! А пока я жив — она, кроме журнала «Иностранная литература», ни одной бумажки на работе не прочтет!

Этот разговор почему-то сейчас очень живо вспомнился Егору. Казалось, что и сейчас прозвучит фраза, ставшая финальным аккордом того разговора: «Я могу помочь дураку, если он сын, мать или сестра какого-нибудь стоящего человека. Я помогу не ради него самого, а ради того, кто стоит за ним. Но помогать мерзавцу ради мерзавца я не буду никогда!»

Егор знал, что отец не любит Влада, считает его лизоблюдом и подхалимом, но сейчас это его не беспокоило. Главное, чтобы отец не догадался об его истинных намерениях в отношении пока еще неизвестной ему Тани Равич.

Александр Николаевич молчал, но его сын уже понял, каким будет исход их беседы. Юность Егора давно прошла, и они слишком хорошо знали друг друга. По негласным правилам игры, которым они следовали вот уже двадцать лет, Александр Николаевич мог поворчать на просьбу Егора, но отказывал только в исключительных случаях. Впрочем, Егор сам знал, о чем можно, а о чем нельзя просить отца.

— Ладно, я сделаю, — произнес Александр Николаевич, — но знаешь, хочется тебе один анекдот рассказать, американцы на конгрессе поведали. Не возражаешь?

Егор промолчал, понимая, что в данном случае вопрос скорее риторический. Выслушивать глубокомысленные анекдоты и притчи было одной из его непреложных сыновних обязанностей.

Александр Николаевич не торопясь начал:

«Нашел один парень джинна. Открыл бутылку и говорит:

— Я тебя освободил, так что ты теперь должен три мои желания исполнить…

— Исполню, — отвечает джинн, — только я не простой джинн, а коммерческий. Ты мне приносишь по десять долларов за каждое желание.

— Ну, парень подумал: что такое, в конце концов, десять долларов за заветное желание? Мелочь. Достал тридцать долларов и вернулся на берег реки, где раньше джинна нашел. А тот в бутылке сидит, отдыхает…

— Вылезай! — кричит парень, а тот молчит, его не слышит.

— Вылезай! — снова кричит он — и опять тишина.

В третий раз позвал парень джинна, тот вылез из бутылки.

— Ну, где деньги?

— Забирай!

— Взял джинн деньги и говорит: ну, мы в расчете — ты принес деньги, я выполнил твое желание.

— Какое желание, — удивился парень, — я же еще ни о чем не просил?

— Ты три раза просил меня выйти из бутылки…»

Егор чуть не рассмеялся, поняв, что отец намекает на неблагодарность Влада. Знал бы он, насколько на самом деле будет Егору благодарен его проситель… Однако, согласно правилам все той же игры, он поспешил сделать чрезвычайно глубокомысленное лицо, якобы старательно пытаясь понять и с трудом вникая в смысл преподанного урока…

Судя по всему, эта реакция полностью устраивала его отца.

— Ладно, договорились, — Александр Николаевич встал из-за стола и направился к дверям кабинета.

Помедлив пару минут, Егор вышел вслед за ним.

Лиза наблюдала за мужем, стоя возле открытых дверей кухни. К счастью, Александр Николаевич, как всегда, оказался невнимателен к ее внешнему виду. То, что обычно обижало Лизу до глубины души, сегодня наполнило ее уверенностью и спокойствием. Ему так и не пришло в голову спросить, зачем она специально к этому вечеру шила фиолетовое платье, а появилась в желтом…

Впрочем, Иванов вообще редко обращал внимание на, если так можно выразиться, предметы материального мира… Когда они только начинали жить вместе и Лиза старалась обустроить запущенный после почти десятилетнего вдовства дом академика, она бегала к нему с вопросами почти по любому поводу. Можно ли выкинуть эти занавески? Стоит ли покупать новую кровать? Надо ли менять ковер в прихожей?

Александру Николаевичу все это было безразлично. Он не мучился сомнениями о том, стоит ли выкидывать шикарную дубовую антикварную кровать из-за того, что она много лет была брачным ложем для него и его покойной жены Лиды. Он не интересовался занавесками на окнах, потому что за долгие годы жизни в этой квартире так и не запомнил, какого они цвета, и не представлял, нуждается ли в замене коврик у дверей…

Единственными вещами, к которым академик относился действительно трепетно, были те, что находились у него в кабинете — огромный письменный стол, удобное кресло, старый диван. Еще были насквозь протертые и до боли привычные домашние тапочки и халат, заменить которые он не соглашался ни за что на свете…

В конце концов Лиза на свой страх и риск организовала перевоз старого деревянного монстра на дачу, купила новомодный раскладной диван-кровать, сделала ремонт и заменила все занавески. Даже купила новый, но очень похожий на старый халат, который Александр Николаевич постепенно признал своим.

Когда гостиная из уныло-зеленой превратилась в кремово-золотистую, не было сказано ни слова. Вероятно, если бы Лиза не обратила внимания на эту перемену, сам академик ни за что бы ее не заметил… Стоит ли удивляться, что он не обращает внимания на цвет платья жены?

Успокоенная, Лиза внимательно наблюдала за гостями. Да, поразил Гоша родных, нечего сказать. Лиза чуть не упала прямо у дверей, когда вслед за плечистым Гошей в дверь вошла ОНА. В первую секунду Лиза чуть не остановила ее, язык так и чесался спросить: «Куда вы, девушка?» — настолько невероятным казалось, что ОНА и есть их невестка. Настя, маленькая, темненькая, невероятно хрупкая, почти игрушечная, смотрела на Лизу черными, раскосыми северными глазами, и Лиза, усмехаясь про себя, думала, что, пожалуй, Гоша оказал ей неоценимую услугу. На фоне этой чукчи она, Лиза, будет смотреться просто английской королевой. Если бы кто-нибудь сказал Лизе, что академику Настя показалась очень привлекательной, Лиза бы несказанно удивилась. Она совершенно не могла оценить хрупкую, с оттенком восточного колорита красоту Насти. Остро переживая собственную «провинциальность», она воспринимала всех женщин, не обладающих видом и лоском преуспевающих москвичек, как «уродин»…

Александр Николаевич прошел к своему месту за столом, и это послужило сигналом для присутствующих. Все сели.

Лиза начала разливать кофе, но, когда очередь дошла до Насти, та неожиданно стала отказываться:

— Благодарю вас. Я не пью кофе.

В доме Иванова вечерний кофе был традицией, своего рода обрядом. Считалось, что ни в одном доме в Москве не варят такой вкусный кофе, и даже те, кто не очень любил этот напиток, в доме академика отдавали ему дань.

— Да я тоже не очень люблю кофе, — Лена поспешила на помощь Насте, — но здесь он совершенно особенный… И потом, это своего рода обряд…

Настя прекрасно поняла подсказку, но от своего не отступила:

— Да я поняла, что здесь так принято, но, к сожалению… я действительно не люблю кофе… — последние слова Настя произнесла извиняющимся тоном.

Иванов бросил взгляд в сторону невестки и неопределенно хмыкнул. Последним, кто в его доме отказался от кофе, был знаменитый английский писатель, славящийся не только своими романами, но и пристрастием к специфическим диетам.

Гоша посмотрел на жену удивленно — он-то прекрасно знал, что Настя может хлестать кофе литрами…

Лиза удовлетворенно подумала про себя, что все идет как надо. Не прошло и часа, как маленькая чукча опростоволосилась. Видимо, так же думала и жена Куликова Лариса — с другого конца стола раздался ее манерный, с неестественной хрипотцой голос:

— Ну конечно, кофе — это стиль жизни больших городов. Настя к нему, наверное, не привыкла… Впрочем, чай у Лизы тоже великолепный. Вы ведь пьете чай, Настя? — Абсолютно безобидные по смыслу слова Ларисы тем не менее содержали такой явный и ядовитый подтекст, что лицо Гоши потемнело. Однако совершенно неожиданно для Лары сторонники Насти нашлись в ее собственных рядах. Максим, повернувшись к Лизе, произнес:

— Вы знаете, Лиза, мне сегодня тоже почему-то ужасно хотелось чаю, но я как-то заболтался и постеснялся спросить… Вы ведь мне тоже нальете?

— Да, сегодня что-то с погодой, — подхватил Баженов, как бы небрежно отодвигая чашку с кофе, впрочем, на девять десятых уже пустую. — Если можно, мне тоже чаю…

Александр Николаевич засверкал глазами в сторону гостей, явно высказывая свой интерес к происходящему. Неожиданно вспыхнувший в его доме «чайный бунт» был маленьким, но хорошо заметным признаком того, что появление в их тесном кругу Насти не прошло бесследно. Академик, сделавший на старости лет своим любимым занятием наблюдение за повадками «гомо сапиенс», не отказал себе в удовольствии подлить масла в огонь…

— Лизонька, и мне чаю!

Александр Николаевич, пьющий чай за ужином, был для родных зрелищем таким же диким, как волк, жующий капусту. И далеко не все присутствующие расценили шалость академика как маленькую хулиганскую провокацию. Кое-кто, например Егор и Лена, с удивлением переглянулись. Им показалось весьма странным желание Александра Николаевича во что бы то ни стало понравиться своей невестке, а именно так они и поняли его поступок…

Когда наконец принесли чай, оказалось, что любителей кофе осталось всего двое — Лариса Куликова и Лиза. Егор и Лена налили себе чай сразу же за Александром Николаевичем, а Берта протянула свою чашку одновременно с Баженовым.

Настя из-под ресниц внимательно наблюдала за присутствующими, и Иванов понял, что логика их действий не осталась ею незамеченной. Она уловила и подобострастно удивленные взгляды Егора и Лены, и капризно поджатые губы Лары, и добродушное выражение лица Максима, и хитрые огоньки в глазах Баженова. Особенно забавно выглядела брезгливо-высокомерная физиономия Лизы. Судя по всему, та считала, что на ее лице отражается благопристойное светское осуждение произведенного Настей моветона. Берта же по-прежнему не вынырнула из своих мыслей и действовала автоматически, реагируя лишь на ухаживания своего кавалера.

«Ну вот, — подумал Александр Николаевич, глядя на Настю, — теперь ты знаешь, девочка, кто здесь твой друг, а кто враг… Как все просто… Чашка кофе. Стакан воды». Как будто прочтя ее мысли, Настя посмотрела на него и улыбнулась. Мило, с хулиганской искоркой в глазах… Казалось, она говорила: «Именно этого я и добивалась…»

Гоша, который знал и отца, и жену достаточно хорошо для того, чтобы понять смысл их немого диалога, только тихо хмыкнул:

— Хулиганы…

Куря на лестнице, Баженов видел, как в прихожей ссорятся Лара и Максим. Вернее, Лара нападала на Максима, обвиняя того в примитивности и тупости. Лара была так довольна, что ей удалось тонко и элегантно подколоть эту выскочку, жену Гоши, а Максим зачем-то взял и встал на ее защиту, и весь эффект пропал. Свою красоту Лара считала чем-то само собой разумеющимся, очевидным, и была крайне озабочена тем, чтобы выглядеть в глазах окружающих не просто красоткой, но «тонкой штучкой», особой, наделенной умом и остроумием. Сегодня представился такой замечательный случай себя показать, а ее глупый муж из дурацкой жалости к этой чернявке все испортил. Лариса считала, что именно из-за Максима все бросились пить чай и не дали чукотской дуре просиять во всем блеске своей провинциальной глупости.

Особенно ее разозлил самоуверенный взгляд девицы и ее хитрые переглядывания с академиком. Как только Лара увидела Настю, она сразу мысленно отвела ей одно из последних мест в табели о рангах семьи Ивановых. По ее представлениям, девушка с подобной внешностью, да еще приехавшая из такой тмутаракани, как Тюмень, должна была робко жаться в углу, боясь поднять глаза на окружающих. Вместо этого Настя освоилась в их кругу удивительно быстро, шутила с академиком и Олегом Баженовым, кокетничала с ее мужем и вообще явно претендовала на звание первой девушки вечера. Звание, которое по справедливости должно принадлежать Ларе… Если бы Лара могла, она бы вцепилась Насте в лицо прямо за столом, но, не имея такой возможности, поспешила сделать козлом отпущения собственного мужа.

— Если она не умеет себя вести, это ее проблемы! Ты-то чего ее защищаешь? Ты что, ее знаешь? Может, вы знакомы? Или что, она вообще твоя бывшая любовница? — Лариса шипела на Максима, как раненая змея…

Максим молчал, и Баженов даже сквозь дверь чувствовал, что под градом абсолютно идиотских и необоснованных обвинений он еле сдерживается. Лара же трактовала его молчание по-своему:

— Ты что молчишь? Я угадала? Это правда? Она действительно твоя любовница?

Опять не получив ответа, Лара окончательно вошла в раж:

— Все, я ухожу! Пойди скажи, что я не намерена сидеть за одним столом с твоей любовницей. Или нет, ты же трус, ты же так не можешь! Соври, что у меня голова разболелась!

Баженов услышал, что Лара застегивает сапоги. Он знал, что для Максима было худшим оскорблением остаться одному в гостях у Александра Николаевича. Она, видимо, это тоже знала и именно поэтому хотела так поступить…

— Лара, ты же не поедешь через весь город одна! Уже темно! — наконец попытался урезонить жену Куликов.

— Ага, струсил! — по-своему поняла его слова Лара, и Баженов почувствовал, что она получает явное наслаждение, куражась над мужем. Ее решимость бросить его в гостях одного явно окрепла. «Если только он немедленно не бросится перед ней на колени», — подумал Баженов, за свои сорок пять лет досконально выучивший замашки юных стерв.

Он решил, что, пожалуй, настало его время действовать. Баженов открыл дверь и вошел в прихожую.

— Лариса, вы уже уходите?

— Да! — Лара решительно выпрямилась. Кровь прилила к ее голове, лицо покрылось красными пятнами, глаза возбужденно сверкали, и время от времени она обращала свой злобный взгляд в сторону Максима.

Всем своим видом Лара показывала, что она — невинное дитя, жестоко униженное и оскорбленное злобным мужем.

— Ларочка, — предельно нежно произнес Баженов. — Давайте я вас подвезу. На моей машине это пять минут!

Ларочка расплылась в благодарностях, горделиво посматривая на Максима. «И без тебя не пропаду!» — говорил ее взгляд.

— Максим, — тем временем обратился Баженов к нему, — если ты не против, я подвезу твою супругу до дому, но у меня встречная просьба: там где-то Берта скучает в одиночестве. Побудь, пожалуйста, пока с ней. Договорились?

Максим кивнул и направился в столовую искать Берту, а Баженов аккуратно довел Лару до роскошного нового автомобиля. Лара даже замерла от восхищения:

— Что это?

— Экспериментальная модель. Массовое производство начнется только в августе.

— Шикарная машина. Как называется?

— «Жигули».

— Как река?

— Или как пиво, — улыбнулся Баженов и быстро похлопав себя по карманам, произнес: — Пардон, забыл сигареты… Поскучаете пять минут без меня?

— Конечно. — Лицо Лары выражало саму любезность, казалось, что вовсе не она истерично рыдала в прихожей пять минут назад…

Баженов включил приемник и, оставив Лару наслаждаться пением Муслима Магомаева, снова поднялся наверх. К этому времени большинство гостей уже снова собралось в столовой: после кофе ожидались ликер и фрукты.

Прямо в пальто Баженов подошел к Александру Николаевичу и громким шепотом, который, впрочем, отчетливо слышали все присутствующие, произнес:

— Александр Николаевич! Я на полчаса отлучусь — Ларе плохо, проблемы по женской части… Она очень хотела остаться, но мы с Максимом уговорили ехать… Все же молодая женщина, лучше не шутить…

И уже громко добавил:

— А Максима я с собой не возьму! — И, повернувшись в сторону Куликова, произнес с такой живой интонацией, что посторонним могло показаться, будто это продолжение неоконченного диалога: — И не уговаривай! На всю жизнь обижусь — должен же кто-то Берту развлекать… Раз уж я взялся за твоей женой ухаживать, будь другом, позаботься о моей!

Слово «моей», хотя Баженов и не произнес «моей жене» прозвучало в таком контексте, что вызвало мгновенный интерес на лицах двух дам. Берта опустила глаза, стараясь скрыть промелькнувшую в них радость, а Лиза нахмурила брови и потемнела лицом: значит, роскошный Олег Баженов все же собирается жениться на этой черной кошке!

Когда Олег выходил из комнаты, он столкнулся взглядом с Максимом. Тот ничего не сказал, даже не кивнул головой. Он просто подумал, что Баженов его понял.

«С тобой, старик, я бы пошел в разведку» — вот что думал Максим Куликов, поворачиваясь к черноволосой Берте, которая рассказывала ему о страданиях Толстого в период написания «Анны Карениной».

Максим чуть не ухмыльнулся в самом неподходящем месте, вспоминая, как Баженов «нашептывал» о Лариных «проблемах по женской части». Лара бы умерла от стыда, узнав, как «в светском обществе» был объяснен ее «элегантный уход».

Санкт-Петербург, август 1996 года

Сотовый завибрировал под локтем, и я поспешила выскочить в коридор: снимать трубку в тихом читальном зале было неудобно. Я посмотрела на номер — понятно, Марта. Сводная сестра и божье наказание.

— Дашенок, ты где?

— В Питере…

— Я понимаю, что не в Сухуми… Точнее?

— В библиотеке.

— Bay! Как в анекдоте: «Ни за что Гоги нэ догадаешься, гдэ я бил! В быблыотэкэ!» Ты что, даже не отоспалась после поездки?

— Так, прикорнула часок…

— Вечный двигатель ты наш… Чего ты в библиотеке-то делаешь?

— Смотрю старые газеты… 1970–1971 годы…

— Новый очерк «о чем писала пресса» или мое жизнеописание? — подколола Марта. Скромности ей было не занимать.

— Конечно, твое жизнеописание, — утешила я честолюбивую барышню, — только ты, по-моему, родилась в январе 1971-го, так что извини, вряд ли пресса могла о тебе писать в 1970 году…

— Зато, между прочим, — парировала Марта, — активная подготовка к этому событию велась уже в апреле 1970-го… Если, конечно, я хоть что-то понимаю в биологии…

— Насчет биологии не спорю… Ты что, полагаешь, что каким-нибудь теплым апрельским днем газета «Правда» могла выйти с заголовком на первой полосе «Сегодня ночью была зачата будущая звезда театра и кино Марта К.»?

Марта расхохоталась:

— А хороший бы вышел прикол!

Глава 4

Москва, апрель 1970 года.

Баженов довел Лару до дверей квартиры.

— Олег Григорьевич, подождите, пожалуйста, секундочку! — умоляюще произнесла Лара, и Олег, не понимая, зачем это нужно, перешагнул порог дома.

Лара мгновенно захлопнула дверь у него за спиной и, как изголодавшаяся кошка, бросилась к нему на шею с жарким поцелуем.

Баженов совершенно точно знал, что надо делать в таких диких случаях.

Небрежной рукой мягко, но решительно отстраняя девушку, поправить пальто, открыть дверь и выйти, не забыв произнести напоследок:

— Лариса, ваше поведение недостойно. Держите себя, пожалуйста, в руках.

Главное при этом — не оскорбить, а вразумить непутевую девицу, в свои восемнадцать лет еще не понимающую, что супружеская измена слишком серьезная вещь, чтобы в нее можно было бросаться вот так, очертя голову. Просто потому, что сегодня был неудачный день и она поссорилась с мужем. Ей всего восемнадцать лет, она родилась много позже, чем кончилась война, и видела фашистов только на картинке. Она избалованный, неразумный, капризный ребенок… У нее впереди еще вся жизнь, и ей еще столькому следует научиться… Надо быть с ней снисходительным, терпеливым, мудрым…

И вдруг Олег с ужасом понял, что пока он обдумывал, рассуждал и представлял себе, как с выражением лица умудренного годами старца выходит из квартиры, она продолжала его целовать. И были они уже не в передней, а в комнате. И где-то потерялось его пальто, и шарф, и пиджак, а главное, главное, наступил момент, когда он уже НЕ МОГ уйти. И по всему получалось, что не он ее, а она его учила чему-то неизвестному, и была с ним терпелива, и снисходительна, и выдержанна…

Олег почувствовал себя человеком, тело которого не подчиняется разуму. Он понимал, что делает то, чего делать нельзя, и хотел, и мечтал остановиться. Но не мог, просто не мог…

«Она меня победила…» — думал он полчаса спустя, распластанный на семейной кровати Куликовых. В руках его дымилась сигарета, а взгляд был уперт в потолок… Эта сумасшедшая девица с ее сумасшедшими страстями, шикарным телом, юным задором и непревзойденным нахальством сделала из него черт знает что, расслабила, закрутила и, главное, заставила предать друга…

Олег слышал, как Лара напевает что-то на кухне, звенит чашками — видимо, готовит напитки.

Герой войны и мужественный человек, Олег Баженов понял, что в этой ситуации для настоящего мужчины есть лишь один выход — быстро смыться, сбежать. Раньше, чем эта сумасшедшая стервоза учинит еще какое-нибудь безобразие.

«Ладно, не война, пробьемся», — утешал себя Олег, глядя в зеркало и завязывая галстук. На самом деле он бы предпочел пару раз перейти через линию фронта, чем оказаться в подобной ситуации. Да, ему было хорошо, чертовски хорошо с Ларой — но сама мысль, что сознание хотя бы ненадолго покинуло его, разум предал тело и заставил совершить поступок, на который, как ему еще вчера казалось, он не способен никогда в жизни, — эта мысль была ему отвратительна.

Когда он застегивал последнюю пуговицу на пальто, в переднюю вышла Лара.

— Олежек, ты уже уходишь? — проворковала она, пытаясь потереться щекой о его плечо.

Олег отстранился.

— Лариса, называйте меня, пожалуйста, Олег Григорьевич или Олег.

— Вот как? — Она подняла правую бровь, явно подражая Марлен Дитрих. В голосе звучала усмешка.

— Вот так. Я рад, что вы благополучно добрались до дома. Мне пора ехать обратно. Меня ждут. — Он произнес все это тоном светского льва на королевском приеме, не оставляя ни малейшего намека на возможность каких-либо сантиментов между ними.

Он видел, что Лара растеряна, и получал огромное удовольствие от этого. Явно она рассчитывала, что «банкет» не закончится так быстро. Спускаясь по лестнице, Олег упивался своим кратким триумфом… «Ты, лапочка, думала, что все в твоих руках, ты привыкла, что с тобой носятся и цацкаются. Ты думала, что, если затащила меня в постель, теперь можешь мной вертеть как хочешь… Ну что ж. Поиграй во взрослые игры, поиграй… Посмотрим, что у тебя получится…»

Баженов услышал, как за его спиной снова открылась дверь квартиры Куликовых:

Лара вышла на лестничную площадку. Босая. В коротком полураспахнутом халатике.

— Олег Григорьевич! Мне нужен ваш совет!

Баженов оглянулся.

— Как вы полагаете, стоит рассказывать Максиму о сегодняшнем происшествии?

«Ах, паскуда, ты еще и шантажировать вздумала!» — подумал Баженов, улыбаясь Ларе самой невинной из своих улыбок.

— О каком происшествии, Лариса?

На минуту они, замерли, глядя в глаза друг другу. Лариса вдруг поняла, что такой открытый и искренний рубаха-парень, каким казался Баженов, ни на секунду не задумываясь, будет врать ее мужу что между ними ничего не было. Почему-то до сего дня, он казался ей чистоплюем и романтиком, и это открытие немало ее удивило.

— А ты лгун, Баженов, — произнесла она, как бы не оскорбляя, а с удивлением осознавая этот факт.

— Лгун, лгун, — заверил ее Олег самым доверительным и отеческим тоном, на какой был способен.

Он чувствовал, что она будет стоять на лестнице, пока внизу не хлопнет дверь подъезда. Может, надеется, что он вернется назад?

«Далеко пойдет, девочка», — зло подумал Олег, заводя мотор и посматривая на часы. Со времени его отъезда, как ни странно, прошло совсем мало времени…

— Надеюсь, ты не собираешься рассказывать это милое приключение во французском стиле Максиму? — Иванов внимательно смотрел на Олега из-под густых, низкоопущенных бровей.

Гости давно разъехались, только Берта, дожидаясь своего кавалера, беседовала в гостиной с Лизой. Берта, когда очень этого хотела, умела расположить к себе людей, и даже сторонившаяся ее Лиза понемногу расслабилась и общалась с ней с удовольствием. Тем более что разговор касался интересных ей предметов — обустройства быта, моды и этикета. Что касается первого, Берта, к удивлению Лизы, оказалась как раз тем человеком, который был способен оценить многочисленные усовершенствования, привнесенные ею в их с Александром Николаевичем быт. Черная кошка с искренним восхищением отзывалась о шторах, вышитых чехлах на креслах, оригинальной посуде и чудесных, сшитых Лизой собственноручно прихватках на кухне. В свою очередь, Лиза получила немало ценных советов относительно моды и этикета и даже, что было лучше всего, предложение вместе съездить к портнихе Берты. Если учесть, что Берта считалась в кругу семьи Ивановых признанным эталоном элегантности, ее предложение было настоящим подарком.

Тем временем Александр Николаевич и Олег прочно засели в кабинете, курили и пили кофе — Лиза уже несколько раз приносила им новые порции в серебристом изогнутом кофейнике.

Вначале разговор шел о делах, а дальше получилось так, что далеко не болтливый Олег рассказал своему старшему другу о сегодняшнем происшествии. Его метущийся разум требовал холодного и трезвого анализа, какой мог дать только Иванов.

— Как честный человек, я бы должен ему все рассказать…

— А ты честный человек? — спросил Иванов, казалось, с искренним интересом.

— Не очень.

Иванов фыркнул.

— Слава Богу, — как будто в принадлежности к «честным людям» было что-то неприличное.

— Думаете, не стоит рассказывать?

— Хочешь грех с души снять?

— Хочу, — честно ответил Олег. Ему весь вечер не давали покоя благодарные глаза Куликова. Знал бы Максим, чем «глубоко порядочный» Олег за час до этого занимался с его женой…

Александр Николаевич, по своему обыкновению, хмыкнул и взял в руки изящную изогнутую трубку. Модель «доктор Ватсон», автоматически прикинул про себя Олег.

— Ну а что ты можешь рассказать? — Александр Николаевич пососал трубку и выпустил в воздух струйку ароматного дыма.

— Ты расскажешь, как восемнадцатилетняя соплячка, жена твоего наивного романтика-приятеля, завела тебя в гости и изнасиловала прямо на пороге? Героя войны, ветерана, наконец, крепкого мужика? А ты вначале не устоял, а потом раскаялся? Тут, милый, надо или пулю в лоб себе с порога пускать, если по законам мелодраматического жанра, или плюнуть и жить как живешь.

— Как будто ничего не было?

— Ты ведь ей так и сказал?

Они на минуту замолчали.

— Знаешь, единственный серьезный вывод, который я могу сделать из этой истории, состоит в том, что Максим определенно ошибся с женой, — прервал наконец тишину Иванов, поднимаясь с кресла.

— Ну, она еще такая наивная девочка… — вздохнул Олег, по-прежнему продолжавший винить в случившемся только себя.

— Он так думает, ты так думал… — почти ехидно проговорил Александр Николаевич. — Но что-то эта наивная девочка больно ловко с вами управляется… Тебя вон с ног на голову поставила.

Иванов приоткрыл дверь маленького бара, втиснутого между двумя массивными книжными шкафами, и уже протянул руку к коньячным рюмкам на верхней полке, но вдруг замер в удивлении. Осторожно снял крышку с деревянной шкатулки, стоявшей внизу, и приподнял лежащие там счета.

— Хм! — недоуменный возглас заставил Олега встрепенуться.

— Что-то случилось?

Александр Николаевич еще раз внимательно перебрал содержимое деревянной коробки, аккуратно закрыл ее. Затем как ни в чем не бывало достал из шкафчика бутылку «Хенесси» и рюмки. Только красные пятна на лице выдавали его явную обеспокоенность, когда Александр Николаевич расставлял на столе рюмки, разливал коньяк и устраивался в своем любимом кресле.

Олег больше ничего у него не спрашивал, полагая, что, если Иванов сочтет нужным, сам расскажет о случившемся.

Задумчиво постучав пальцами по столу, Александр Николаевич поднял глаза на Баженова.

— Олег Григорьевич, хочешь, я тебе дам самый настоящий компромат на твоего учителя? Нечто такое, что при желании запросто отправит меня в места не столь отдаленные?

— Александр Николаевич! — Олег с искренней обидой посмотрел на Иванова: — За кого вы меня принимаете?

— Да нет, Олег, я тебе полностью доверяю. Просто шутки у меня такие дурацкие, с горя… В той деревянной шкатулке в баре еще два часа назад лежала пачка самых настоящих долларов. Знакомые достали, чтобы я им в Швейцарии лекарство купил.

— А теперь их нет, и милицию, я так понимаю, вызвать нельзя… — сказал Олег.

— Да, нельзя, статью за операции с валютой у нас еще никто не отменял… А главное, взять деньги мог только кто-то из своих…

Звонок раздался, когда они уже собирались ложиться спать. Гоша снял трубку.

— Да, папа. В субботу? За город? — Гоша вопросительно взглянул на лежащую на кровати жену и тут же энергично ответил: — Конечно, хотим!

Он положил трубку и задумчиво посмотрел на Настю:

— А ты, кажется, ему понравилась…

Настя лукаво сверкнула черными, искрящимися, как редкий камень лабрадорит, глазами.

— Ты удивлен, что твоему отцу могла понравиться узкоглазая чукча?

— Не смей обзывать мою жену узкоглазой чукчей! — Гоша метко швырнул в жену подушкой. — И вообще, если хочешь знать, через тысячу лет миром будут править китайцы. Мои потомки благословят меня за то, что я на тебе женился и подарил нашему роду такие ценные гены…

— Да твоя генетика кого хочешь передавит! У нас родятся шатены, как ты, или голубоглазые блондины, как твой отец! Вот увидишь, от меня даже скул не останется. — Черноокая красавица вернула ему подушку, которая метко угодила в самый подбородок мужа.

— Ах, так!! — Гоша на лету поймал мягкий снаряд. — Ну, сейчас моя генетика твоей генетике задаст!

Он промчался через всю комнату, схватил Настю в объятия и начал кружить…

— Перестань, у Дашки уже голова закружилась… — Девочке еще не скоро предстояло появиться на свет, но почему-то уже сейчас они были уверены, что это будет дочь, и ее будут звать Дашей.

— Дашенька, прости! — Гоша начал гладить жену по животу, разговаривая с пузом так, будто это была не часть тела любимой женщины, а совершенно отдельный организм: — Папка дурак, папка все исправит…

Мысль, которая тревожила Настю все эти дни, снова кольнула ее в самое сердце:

— Слушай, а вдруг ему это не понравится?

Гошка поднял на жену глаза и даже не стал спрашивать, о чем идет речь. За последние недели любимая задавала ему этот вопрос миллионы раз.

— Настя! — Он укоризненно посмотрел в лукавые черные глаза, до краев заполненные тревогой, как озера после грозы. — Ну перестань ты думать, какой Дашка будет внешне. Ясно же, что она будет красавицей. А разрез глаз… Разве это главное?

Настя нахмурила брови и посмотрела в пространство. Ей не давала покоя мысль, что будет, когда Александр Николаевич узнает, что у него будет внучка… Эта девочка будет не только дочерью его сына, но и ее дочерью, а значит, унаследует далеко не славянскую внешность. Сможет ли московский академик Иванов полюбить малышку, настолько не похожую на него самого?

Тем временем Гоша не терял надежды успокоить жену:

— Я прямо не знаю, что с тобой делать, Настя. Может, тебя в кино, на кинофильм «Цирк» сводить? Там, помнится, героиня вообще негра родила — и ничего…

Настя улыбнулась:

— Ага, ничего себе «цирк» получился…

Гоша каламбура не оценил:

— Знаешь, кажется, остается только одно средство привести тебя в чувство, — произнес он чрезвычайно серьезно, даже с некоторым пафосом в голосе.

— И какое же?

Гоша вытянулся посреди комнаты по стойке «смирно» и запел во весь голос:

Славься, Отечество наше свободное,

Дружбы народов надежный оплот!

Партия Ленина, сила народная,

Нас к торжеству коммунизма ведет!

Настя бросилась затыкать ему рот:

— С ума сошел, сейчас дежурная по этажу прибежит.

Не желая беспокоить Александра Николаевича, они с Гошей поселились в ведомственной гостинице, — впрочем, не без помощи всесильного академика.

— Не надо затыкать мне рот! — Гоша ловко отстранил от своего лица изящную ручку с блестящими миндалевидными ноготками. — Я просто провожу в своей семье политинформацию. Поскольку моя жена, кажется, не знает, что у нас в стране равенство и братство народов, я просто обязан напомнить ей слова Государственного гимна. И вообще, если ты меня не перестанешь по ночам всякими глупостями мучить, я тебя конституцию заставлю читать.

— Дурак! — Настя потянула мужа за руку, и он грохнулся поперек кровати, не забыв, впрочем, потянуть ее за собой.

Впившись в маленький красный ротик долгим поцелуем, он сжал Настю так, что у нее не осталось ни малейшей возможности сопротивляться. Когда наконец, начав задыхаться, она все же сумела выскользнуть из его объятий, Гоша со смешком откинулся на подушку.

— Ты чего хихикаешь? — подозрительно спросила красавица, торопливо приводя в порядок растрепавшиеся волосы.

— Да так, думаю… Знаешь, мне все не верится, что мы женаты и я не должен, как приличный советский человек, в 11.00 покинуть комнату дамы…

— Да, слушай, я никак не могу понять: тот, кто придумал такое дурацкое правило, не знал, что ЭТО можно делать и днем?

— Нет, он просто считал, что, если заниматься любовью средь бела дня, это не нарушает общественные устои…

— Ор-ригинально… — Настя, потягиваясь и зевая, выгнулась дугой так, что ее стройное тело предстало перед мужем во всей красе.

В голубых глазах Гоши сверкнули лукавые огоньки.

— Хороша ты, черт возьми, ничего не скажешь…

Настя, поддразнивая, провела рукой вдоль бедра:

— Вы полагаете?

— Я полагаю! — Рука Гоши потянулась к вороту рубашки…

Олег вышел из кабинета и через пару минут вернулся с недовольным лицом.

— Я предложил Берте вызвать такси, но она отказывается, хочет дождаться меня. Глупо. Давно бы уже могла спокойно лечь спать…

— Любит… — задумчиво констатировал академик.

— Да, любит. — Олег это произнес с явным недовольством в голосе, но Александр Николаевич решил, проигнорировав эту интонацию, довести тему до конца.

— Почему же ты на ней не женишься? Столько лет вместе… И потом, сам говоришь — любит…

Баженов одним глотком допил остававшийся в рюмке коньяк.

— Любила бы поменьше — может, и женился бы. А так — обманывать не хочу. Я для нее — мужчина ее мечты, свет в окошке… Но я-то ей этим же ответить не могу!!! Мне с ней здорово, замечательно, но если я ей пообещаю, что буду любить до конца дней или что не буду изменять — совру…

— А может, она этого и хочет, чтоб соврал? — Иванов посмотрел на Олега своим знаменитым гипнотизирующим взглядом.

— Она-то, может, и хочет, да я не хочу…

Поняв, что Олег больше не желает об этом говорить, академик поспешил закрыть скользкую тему. Он догадывался, что причиной сегодняшнего происшествия с Ларой были не только нахальство и напор жены Куликова, но и личные переживания Баженова. Еще когда Олег рассказывал ему об этом эпизоде, Александр Николаевич обратил внимание на то, что все его переживания касались только Максима. Никаких угрызений совести перед Бертой Олег не испытывал… Если бы Лара не была женой его друга, Олег был бы только рад нежданному подарку… Сам Иванов всю жизнь был примерным семьянином, и если бы не смерть первой жены, Анны, а затем второй, Лидии, мог бы, как ему казалось, прожить всю жизнь с одной женщиной. Александру Николаевичу была непонятна сумасшедшая тяга Баженова во что бы то ни стало доказывать всем и каждому, что в личной жизни он абсолютно свободный, ни от кого не зависящий человек. Впрочем, возможно, Олег был прав насчет Берты: ее преданная любовь и желание во что бы то ни стало удержать Олега возле себя только подогревали его стремление к независимости…

— Ладно, к делу. — Баженов устало потер лоб. Вот уже час они с Александром Николаевичем с помощью «мозгового штурма» пытались решить, кто же мог взять деньги. Путем долгих сопоставлений получалось, что только двое — Егор и Лиза. Больше никто в эти роковые два часа не оставался в кабинете один.

— Александр Николаевич, я понимаю, что существует презумпция невиновности, но все же кого вы больше подозреваете?

Олег чувствовал, что задал чрезвычайно неприятный для академика вопрос, но голос Иванова был совершенно спокоен:

— Олег, я потому и стал обсуждать этот вопрос с тобой, что меня эта тема слишком сильно касается лично. Я предельно субъективен. Я очень хочу, чтобы деньги взяла Лиза, и страшно боюсь, что их все же взял Егор.

— Почему вы хотите, чтобы это была Лиза? — удивился я.

— Ее мне было бы легче простить. Молодая легкомысленная женщина, не умеющая распоряжаться большими деньгами, Платья, украшения — это все так понятно и естественно…

— А если это Егор?

— Тогда, — чувствовалось, что слова даются Александру Николаевичу с трудом, — тогда…

Он не договорил фразу, да и не было смысла спрашивать, что он имел в виду. Произносить патетические фразы типа «я навсегда разочаруюсь в собственном сыне» или «я прокляну своего наследника» было нелепо и глупо, а передать словами чувства отца — тем более такого отца, как Александр Николаевич, — в тот момент, когда он вынужден заподозрить своего сына в краже, было невозможно.

— Знаешь, Олег, больше всего боюсь узнать я, что деньги у Егора, потому что сумма была не слишком значительной. Понимаешь, я мог бы простить сына, ограбившего банк, но воровать пару долларовых бумажек из секретера своего отца — это… — чувствовалось, что Александр Николаевич сильно волнуется, пытаясь подобрать подходящее слово, — это мелко…

Услышав последнюю фразу, Олег отвернулся к окну, чтобы Иванов не заметил пробежавшую по его лицу усмешку. Неизменное самомнение не покинуло академика и в этой трудной ситуации. Он, вероятно, мог бы простить сына, окажись тот бандитом или вором, но это должен был быть великий, единственный в своем роде бандит или вор. Принцип «воровать, так миллион, любить, так королеву» был неотделимой частью жизни Александра Николаевича…

Получалось, что академик был оскорблен трижды — его нагло обворовали в собственном кабинете, вором должен быть кто-то из своих, да еще этот «свой» оказался настолько мелок, что украл ничтожную, по мнению Александра Николаевича, сумму…

Впрочем, сам Олег украденную сумму ничтожной не считал.

Максим

Не успел я переступить порог квартиры, как ко мне на шею бросилась Лара. Она была вся такая ласковая и пушистая, что я мгновенно позабыл сегодняшнюю обиду. В конце концов, Олег прекрасно помог мне выкрутиться из дурацкого положения. Я даже чувствовал себя виноватым перед Ларисой — сердясь на нее, я позволил Олегу соврать про ее «женские проблемы» — то есть совершил поступок, который, несомненно, сильно обидел бы Лару, узнай она о нем от кого-нибудь на стороне. Впрочем, я был уверен, что Ларе никто ничего не расскажет — она не общалась ни с кем из гостей. С семейством Ивановых она встречалась редко, только когда мы приходили в гости по случаю праздников.

С удовольствием уплетая приготовленный Ларой ужин, я в сотый раз напомнил себе, что все-таки надо относиться к ней значительно терпимее. Семнадцать лет разницы в возрасте — это вам не шутки! В конце концов, беря в жены девочку, едва успевшую справить свое совершеннолетие, я и не ожидал от нее большого ума или житейской смекалки. Было бы странно, если бы она обладала выдержкой Берты или рассудительностью жены Егора Лены…

Я слушал Лару, практически не вдумываясь в смысл слов. Мне нравился звук ее голоса. Он успокаивал, как журчание ручейка. Мысленно я представлял себе идиллическую пастораль: зеленый луг, коровы, пастушок и бесконечное голубое небо… Неожиданно грубое ругательство, произнесенное Ларой, вывело меня из умиротворенного состояния.

— «Чернявая сука» — это ты, собственно, о ком, дорогая? — поинтересовался я.

— Об этой Насте Гошкиной, конечно! — возмущенно ответила Лариса. Тон ясно говорил, что объект ее ненависти самоочевиден и просто неприлично этого не понимать…

— Я все же не пойму, чем она тебе так насолила… — спросил я осторожно, боясь, что снова включится тот дикий и непонятный механизм истерии, который сегодня заставил Лару орать на меня, неизвестно с чего называя Настю «моей любовницей».

— Макс!!! — Лара, забравшаяся с ногами на мягкий кухонный диванчик, даже приподнялась на коленях, мгновенно оказавшись выше меня. Так ей было легче отстаивать свою точку зрения.

Я ненавидел ее дурацкую западную манеру называть меня Максом, но сейчас был не самый подходящий момент выяснять отношения. Мне в самом деле было интересно узнать, за что же моя ласковая жена сегодня так взъелась на никогда ранее ею не виденную супругу товарища Иванова-младшего.

Выслушав длинный и пространный монолог, большую часть которого она произнесла, энергично бегая по кухне и размахивая руками, я понял немного. С точки зрения Лары, специфическая внешность Насти явно свидетельствовала о ее необразованности и примитивности, но глупые мужики непонятно, почему (вероятнее всего, по мнению Ларочки, из природной мужской вредности) весь вечер крутились вокруг этой «чукчи», игнорируя действительно достойных женщин (то есть ее).

— Лара, ты ревнуешь! — Когда смысл ее слов наконец дошел до меня, я со смехом откинулся на подушки дивана. Было забавно смотреть, как Лара кипятится из-за такой ерунды, как пара комплиментов, сказанных Насте.

Моя веселость тут же была жестоко наказана:

— Я ревную к этой??? — Казалось, само это предположение оскорбило ее до глубины души. — Да ты на меня посмотри!

Лара отбежала к порогу и встала в позу манекенщицы. Тонкий халат оттенял ее формы итальянской кинозвезды, и я смотрел на супругу с удовольствием.

Огромные черные глаза, темные брови. Светлые (впрочем, не без помощи перекиси водорода) волосы. Этот контраст светлого и темного ей очень шел, делал ее внешность особенно выразительной, хотя, как утверждали некоторые пристрастные критики, и немного вульгарной. В принципе это было правдой, и я даже несколько раз пытался уговорить Лару вернуть естественный цвет волос, но она упорно не соглашалась. Впрочем, я и не хотел настаивать слишком сильно, вульгарна она или нет, но хороша до невозможности… Основная ее прелесть состояла в контрасте между удивительно детским лицом, таким пухленьким и большегубым, что оно вообще больше напоминало лицо ребенка, чем взрослой женщины, и удивительно зрелой, выразительной фигурой. Впрочем, перед выходом на улицу Лара обычно, к моему великому неудовольствию, старательно обмазывалась косметикой, что делало ее значительно старше.

У Лары была такая тонкая талия и такие мощные бедра и грудь, что ей не шли открытые купальники — в них ее фигура казалась гротескной, как будто нарисованной на стене пятнадцатилетним подростком. Зато в любой другой одежде Лариса кому угодно могла дать сто очков вперед. Даже в зимнем пальто, стоило ей повязать пояс — и становилось заметно, что у нее есть талия и прочие, весьма привлекательные формы.

Убедившись, что у меня в глазах зажегся долгожданный алчный блеск, Лара с самодовольной улыбкой вернулась на диван. Моя реакция на ее внешность означала полную победу над треклятой соперницей, пусть даже одержанную всего лишь в пределах собственной квартиры.

В чем-то она была права. У меня мгновенно пропало желание обсуждать Настю Иванову, и я быстро проглотил уже вертевшиеся на языке фразы в ее защиту. Стоит ли устраивать никому не нужный спор из-за малоизвестной женщины и портить приятный вечер рядом с собственной женой?

И все же, засыпая, я думал, что Настя почему-то мне симпатична. В ней было что-то такое, что заставило меня мгновенно, как только я ее увидел, понять, почему она стала избранницей обаятельного и умного Гоши. Почему-то при взгляде на Настю я вспоминал «Евгения Онегина»: «Без взора наглого для всех, без притязаний на успех, без… каких-то там… улыбок, без… еще каких-то там… затей». В общем, по Пушкину — живой снимок «хорошего тона». Да по сравнению с Настей моя жена (я был вынужден это признать) тянула в лучшем случае на Ольгу Ларину: «Всегда скромна, всегда послушна, всегда как утро весела…» — масса сбитых сливок и полное отсутствие изюминки…

Я поймал себя на том, что в третий раз за вечер проявляю малодушие по отношению к женщине. В первый раз я злорадно слушал, как Баженов (ради меня же!) клевещет на мою жену, второй раз я не встал на защиту Насти, испугавшись очередной ссоры с Ларой, а теперь, довольный сытным ужином и (хм!) не менее приятным вечером, лежу в постели и поношу собственную супругу, так старавшуюся мне угодить…

Полный угрызений совести, я повернулся на другой бок и уже почти заснул, как в мою полудрему ворвался телефонный звонок. Звонил, как ни странно, Егор, а ведь я до сих пор даже не знал, есть ли у него номер моего телефона:

— Максим, извини, что поздно… — С Егором мы общались на «ты», но это звучало всегда как-то натянуто и неестественно, как между людьми, которым было бы значительно проще «выкать» друг другу, да обстоятельства этого не позволяют…

— Ты, случайно, не едешь завтра на дачу к Александру Николаевичу?

— Нет, — удивился я, — меня он не приглашал…

— Извини, — Егор смутился еще больше, — просто Гоша едет, Баженов едет, я и решил, что вы тоже едете… — Поняв, что получилось совсем уже неудобно, он начал в третий раз витиевато извиняться и откланиваться.

Я положил трубку и попытался убедить себя: мне совершенно наплевать на то, что Александр Николаевич счел возможным пригласить на дачу всех, кроме меня с Ларой.

Проворочавшись полчаса с боку набок, я понял, что убедить себя в чем-либо у меня не получится. Пришлось прибегнуть к давно проверенному и хорошо зарекомендовавшему себя способу. Достав из нижнего ящика секретера бутылку водки, в лучших традициях русского мужичья заначенную от жены, я налил себе 200 грамм и залпом выпил. Убаюкивая себя классической фразой Скарлетт О'Хара «я подумаю об этом завтра», тщательно укутался в щедро оставленную мне Ларой четвертинку одеяла и наконец-то начал погружаться в сон…

Берта нервно курила, стоя у распахнутого окна. В соседней комнате мирно спал Баженов. Берта ушла из спальни, чтобы только не видеть его расслабленное и довольное лицо. Это спокойное и мужественное лицо вызывало у нее острое желание избить его табуреткой. Ненависть на неверного возлюбленного клокотала в ней, как лава в готовом взорваться вулкане.

Она не знала ничего точно, но, собственно, и не нуждалась в этом. Интуиция, выработанная годами жизни с Баженовым без всяких доказательств подсказывала ей, что Олег был с другой женщиной. Пусть на его рубашке не осталось следов губной помады, от пальто не пахло духами и слова, которые он говорил ей сегодня, были самыми обычными, каждодневными, — Берта всем своим существом чувствовала измену. Предательство прожигало ее душу насквозь, но еще ужаснее, чем злость на неверного любовника, было ощущение полной беспомощности. Берта отлично знала, что сам Баженов свои встречи с любовницами изменой не считает. Они не были женаты, и он любил рассуждать о том, что их отношения — это союз двух свободных людей. Но беда в том, что Берте эта свобода совершенно не нужна. Изменять Баженову она не собиралась. Но и перечить ему тоже было ей не по силам. Олег бы просто посмеялся над ее «собственническими» замашками, а вздумай она настаивать, мог просто выгнать из дома. А идти Берте, кроме как в крохотную пятиметровую комнату в огромной вонючей коммуналке, было некуда…

— Ну и как у них дела? — старинные приятели снова сидели в своем любимом ресторане. Странные картины смотрели на них со стен, тяжелая прерывистая музыка доносилась от стойки бара. Все тот же дымно-красный полумрак окутывал их фигуры, придавая пухлогубому лицу брюнета особую резкость и рельефность. Временами кудрявые волосы так странно взметались над головой, что его приятелю казалось, будто в сплетенье черных кудрей он видит змей, подобных тем, что украшали голову мифической Медузы-горгоны.

Блондин хищно улыбнулся, его странные зрачки сверкнули, как стеклянные глаза куклы:

— Лучше некуда. Вчера в доме Александра Николаевича случилась кража. Из секретера исчезли деньги. Валюта. Взять мог только кто-то из своих.

— Ого! А откуда такие сведения?

— Из самого надежного источника. Академик поделился неприятностью с Баженовым, Баженов был достаточно глуп и сболтнул об этом происшествии своей любовнице, а та сразу же решила обсудить ситуацию с моей женой. Они близкие подруги. — Когда блондин произнес последнее слово, в его интонации сквозила явная ирония.

— Да, актрисы не бывают бывшими… Твоя Галина спецагент, каких отыскать. Но согласись, что не обошлось и без везения — чистое совпадение, что Берта так быстро позвонила твоей супруге. Да и кто мог надеяться, что Баженов окажется таким идиотом и разболтает обо всем бабе.

— Никакого везения. Все закономерно. Для Баженова Берта уже давно — деталь интерьера. Что-то вроде комнатной собачки. Он так уверен в ее преданности, что ему просто не приходит в голову что-то от нее скрывать. А Берта страдает от его невнимания и совершенно не умеет заводить друзей, а потому очень дорожит вниманием Гали. Ну кто ей посочувствует, подарит новый жакетик или пригласит на вечеринку, как не моя жена? Естественно, как только у Берты появляется какая-то информация, которая может заинтересовать подругу, она тут же спешит ею поделиться… Как-никак лишний повод к общению.

— А Берта, случайно, не знает, кто виновник кражи? — В черных глазах кудрявого сквозила явная заинтересованность.

Берта не знает. Но это скоро буду знать я…

Глава 5

Александр Николаевич стоял у окна, вглядываясь в темный туман на набережной. Размытые пятна белых фонарей напоминали кляксы воды, оставленные на акварели. Тут и там виднелись черные пятна и линии, обозначавшие силуэты зданий, фонарные столбы и парапет набережной.

Было уже поздно, но спать не хотелось. А еще больше не хотелось уходить из своего кабинета. Он любил проводить эти тихие предутренние часы в своем «логове». В эти минуты он чувствовал себя защищенным от всего на свете, даже от смерти. Комната, где в течение всей своей жизни он собирал самые важные, нужные и приятные глазу вещи, казалось, оберегала своего хозяина. Книги и сувениры как будто превращались в сказочные обереги, а высокие книжные шкафы — в волшебные стены пещеры Аладдина.

Здесь было приятно думать. Александр Николаевич любил думать. «Думанье» было для него особым процессом, некоей формой наслаждения, превосходящей наслаждение от вкусной еды и сопоставимой разве что с занятием любовью. Впрочем, с годами он все большее предпочтение отдавал именно «думанью», соглашаясь с воспевшим старость философом — чем больше лет отсчитывало его тело, тем свободнее и счастливее становился дух. Жаль, что их невозможно совместить в одном времени — расцвет души и расцвет тела…

В последние годы у Александра Николаевича не часто возникали проблемы, достойные того, чтобы по-настоящему погрузиться в блаженное «думанье». Много было рутины, суеты. Часть проблем он «разгрызал» молниеносно, как семечки, пользуясь одним лишь жизненным опытом и знаниями и не привлекая интеллект…

Но сегодня перед академиком стоял вопрос, вполне заслуживавший полной концентрации его интеллектуальных усилий.

Александр Николаевич не стыдился признаться самому себе, что хотя с эмоциональной точки зрения кража денег была ему крайне неприятна, умом он воспринимал ее чуть ли не с удовольствием — наконец-то возникло что-то, над чем можно было поломать голову…

Иванов отпил из чашки глоток зеленого чая с жасмином — коньяка и кофе сегодня и так было выпито слишком много. Редкий зеленый чай, привезенный коллегами из Китая, был заначкой «для особых случаев» и хранился непосредственно в кабинете академика. Электрический самовар и подаренный художницей с Ломоносовского завода фарфоровый чайник позволяли Александру Николаевичу заваривать чай, не выходя на кухню и не нарушая своего уединения.

Академик перенес чашку с подоконника на журнальный столик и устроился в низком мягком кресле. Там уже были приготовлены изящный «паркер» и лист белой бумаги — непременные атрибуты его «думанья».

Александр Николаевич начал набрасывать на листке черточки, длинные линии и буквы, соединенные стрелками. Они должны были помочь ему найти ответ на главный вопрос: кто же взял деньги?

На секунду перо застыло над бумагой, а затем в углу листа начал появляться женский профиль, смутно напоминающий его жену, Лизу. Рисовал он неплохо. Еще в юности точный глазомер и уверенная рука помогали Иванову создавать как удивительно аккуратные и красивые чертежи, так и смешные шаржи на однокурсников. Впрочем, он был не силен в живописи — попробовал один раз в жизни, и то неудачно. Мир цвета, как и мир слишком горячих эмоций, был не его стихией…

Иванов рисовал и думал…

Могла ли Лиза взять деньги?

Александр Николаевич вспомнил Лизу такой, какой он увидел ее в первый день знакомства: русоволосая девушка, пришедшая устраиваться на работу лаборанткой. По анкете — 1943 г. рождения, 26 лет. Невысокая, тонкая, ухоженная, но неэлегантная. Чувствуется еле уловимый налет провинциальности. Костюм в сине-белую полоску украшен и разрезом на юбке, и лацканами, и множеством пуговиц. Явно сама придумала. Сшила или заказала у портнихи? К нему блузка — тоже сине-белая полоска, но немного другого оттенка и ширины. Москвичка бы так не оделась — взяла бы однотонную блузку… В синий цвет и украшения — серьги, бусы. Чувствуется — старалась, наряжалась. Хотела выглядеть скромно, но элегантно. Но не вышло, всего получилось слишком много — оттенков, деталей. Впрочем, он ее порыв все равно оценил, понял, что она хотела ему сказать своим внешним видом…

Лицо? Лицо интересное, может, чуть простоватое. Чудной красоты большой рот. Красные, сочные губы — или помаду удачно подобрала, или вообще только «гигиенической» подкрасилась, а цвет природный… А вот глаза подкачали. Небольшие, неяркие. Но смотрятся неплохо — подведены с толком. А волосы — вообще красотища: густые, русые, в «корону» убранные, да еще на плечи локоны падают…

Руки слишком усталые для ее возраста. Странно немолодые руки. Прачкой она, что ли, работала? Но с маникюром. Пальцы бледные — изо всех сил руки сжимает, чтобы не дрожали. Волнуется. Неужели ей так важна эта пустяковая работа? Впрочем, не пустяковая. Институт Иванова — это гарантия, что будешь обеспечен всю жизнь: тут и «оборонка», и космос, а в конкретном, бытовом выражении — путевки, премии, которые много больше зарплаты даже у уборщиц, продовольственные заказы и многое, многое другое…

Еще раньше, чем она пришла к нему, Иванов знал о ней многое. Думал, что знал. Надоевшая «подруга» кого-то из власть имущих, добросовестно «отслужила» в этом качестве свое и теперь пристраивалась «на должность» в качестве утешительного прощального подарка. Провинциалка, мечтавшая покорить Москву. Наивная красотка, заарканившая московского принца и оказавшаяся сто пятнадцатой звездой его гарема…

Ему позвонили, попросили «посмотреть неплохого сотрудника», «старательную девочку». Он назначил ей встречу, уже почти не сомневаясь, что возьмет на работу. Может, не умна, может, наивна, может, излишне честолюбива — но с тем, кто за нее хлопочет, разошлась без шума и скандалов, сумела вовремя понять, что можно, а что нельзя получить в этой ситуации. Значит, как минимум, не истеричка, реалистка. С такой можно договориться…

Когда она села перед ним, он позволил себе пару минут помолчать, рассматривать ее, а когда понял, что девушка уж слишком разволновалась, спросил:

— Так вы хотите у нас работать? — Он начал игру «энергичная соискательница удостоена встречи с главой учреждения своей мечты», ни словом, ни намеком не давая ей понять, что ему известны обстоятельства ее жизни.

Но она предпочла другой тон.

— Действительно хочу, и именно у вас. Как это ни странно. — Светлые глаза обожгли его прицельным огнем.

— Почему же странно? — Иванов удивленно поднял брови. Ему действительно стало интересно, что скажет эта девица.

— Мне кажется, вы можете в этом сомневаться… Но я просила моих друзей помочь мне устроиться именно к вам…

Он отметил слово «друзья» — значит, девица вовсе не собиралась скрывать, что пришла сюда не без посторонней помощи. Тех, кто приходил к нему устраиваться на работу, Александр Николаевич любил «прокачивать» до конца, выясняя все, что только можно выяснить о человеке после получасового знакомства. Его порадовало, что девушка откровенна — это сильно облегчало его задачу.

— И почему же именно ко мне? — задал он неизбежный вопрос.

— Потому что я много читала о вас в газетах, слышала о том, как вы заботитесь о своих сотрудниках, как они вас любят…

«Домашняя заготовка», — одобрительно хмыкнул про себя академик. Ему понравилось, что девица подготовилась к встрече.

А ну-ка проверим, насколько старательно она выучила урок:

— Тут пару месяцев назад в «Вечерке» статья была о нашем доме отдыха и об институте. Как сотрудники свой отдых проводят и все такое… Не читали?

На первый взгляд слова академика выглядели как гордость за свое учреждение, на самом же деле были настоящей наживкой. Никакой такой статьи в «Вечерке» не было… Александр Николаевич из-под бровей наблюдал за девицей — соврет или нет?

— Нет, — почти с удивлением отозвалась русоволосая Лиза. — Я такой статьи не читала… Вот вчера в «Правде» заметка о вас была… и еще я помню ваше интервью в «Известиях»…

Чувствовалось, что она готова перечислять публикации, но Иванов ее перебил: эта тема стала уже неинтересной.

— Ладно, бог с ним, вы, Лиза, лучше о себе расскажите…

Пока она излагала формальные биографические сведения, которые он в общем-то знал и так, Иванов продолжал внимательно наблюдать за ней. В сущности, решение о ее приеме он уже принял. Девица либо достаточно умна, либо хорошо вымуштрована. Оба варианта его устраивали. Очевидно главное: если она так старательно подготовилась к собеседованию, значит, понимает — здесь ей придется работать, а не глазками стрелять. Это было для Александра Николаевича важнее всего. Не раз уж ему попадались этакие «фифы», полагавшие, что «теплое место» не только гарантирует зарплату, но и обеспечивает полное освобождение от трудовой повинности… И не соврала — хотя могла бы. Неплохо, совсем неплохо. Гораздо лучше, чем он ожидал.

Выслушав рассказ Лизы, он отпустил ее со словами: «Я подумаю и на неделе перезвоню». Лиза ушла в сомнениях и тревоге, а многоопытная секретарша Инга, переписав все ее телефоны и уточнив, в какое время можно звонить, тут же, не дожидаясь приказа, дала в отдел кадров команду печатать бланк приказа о приеме на работу и сделала в календаре соответствующую пометку — через три дня сообщить Елизавете Дмитриевне Сергеевой, что она принята на новую службу. Это было очевидно. Александр Николаевич не имел привычки обременять секретаршу, заставляя ее записывать подробные сведения о неинтересных ему людях. А что касается некоторой «отсрочки приговора», это был его личный и узаконенный каприз. Академик и все его сотрудники считали, что любой, вновь прибывший, должен немного поволноваться и осознать, какую честь ему оказывают, когда берут в институт Иванова на любую, пусть даже не самую значительную должность…

Александр Николаевич потянулся в кресле, затем встал, прошелся по комнате, размял ноги. То, что он знал о Лизе, не укладывалось в схему кражи. Лиза всегда была с ним честна. И дело здесь было даже не в ее природной порядочности, а в практическом складе ума. Лиза слишком хорошо понимала, что просто не сможет соврать ему так, чтобы он этого не понял, и избегала играть с ним в эту игру. Она не приукрашивала ни себя, ни свои поступки, а только всячески выражала ему свою готовность быть нужной и полезной. Как ни странно, у 69-летнего академика и 27-летней лаборантки была общая, очень сближавшая их черта характера — реализм, умение смотреть на мир открытыми глазами, не приукрашивая действительность. И тот, и другая не получили это качество от Бога, а выработали его в непрерывной борьбе с жизненными трудностями, оплатили дорогой ценой множества разбитых иллюзий… Александр Николаевич чувствовал, что Лиза не стала бы брать деньги — просто потому, что знала: он все равно догадается об этом и она потеряет больше, чем получит.

Он вспомнил, как Лиза начала ухаживать за ним. Именно она за ним, а не он за ней. Она кокетничала, пользовалась любым поводом проникнуть в его кабинет, дружила с его секретаршей и при всяком удобном случае приносила ей домашние торты и пирожки — особенно такие, которые, по слухам, любил он. Все понимающая Инга только ухмылялась, но не без удовольствия ела пирожки сама, а также докладывала о подношениях сотрудницы Сергеевой шефу. Шеф подношения дегустировал, одобрительно хмыкал и никаких возражений не высказывал. А через месяц наступил Новый год.

30 декабря в актовом зале устроили праздник. Заявленные в программе выступления Иванов доблестно смял, вызвав искреннюю благодарность подчиненных. Впрочем, и он, и двое других выступавших — парторг и профорг — честно успели должное количество раз помянуть в своих речах Коммунистическую партию Советского Союза и решения ее последних съездов…

Затем было то, чего все ждали — танцы и банкет.

В толпе сотрудниц Иванов без труда выделил Лизу. Она была в тот день чертовски хороша, даже обычного для ее нарядов провинциального выпендрежа не было заметно. Сиреневое, по фигуре, платье, воздушный шарф…

Александр Николаевич решительно отстранил коллег и направился к «своим» дамам. Высказав всем необходимые комплименты, он наконец повернулся к Лизе и… пригласил ее на танец.

Лиза зарделась от смущения и восторга, но Иванов знал, что на самом деле оказал девушке плохую услугу. Его сотрудники ревниво относились к вниманию шефа и предпочтение, столь явно отданное Лизе, да еще в сочетании с безусловно известной всему институту Лизиной страстью кормить шефа пирожками, могло стоить ей многомесячного бойкота со стороны институтских дам. Впрочем, именно этого он и хотел. Если провинциальная дуреха решила словить академика на пирожки с капустой, это будет для нее полезным, хотя и болезненным уроком.

Они неторопливо двигались по центру зала, обстреливаемые сотнями заинтересованных взглядов.

— Вы прекрасно танцуете. — Лиза наконец решилась открыть рот.

— Трудно плохо танцевать, когда мы почти стоим на месте, — хмыкнул академик. И тут же перешел к делу: — Знаете, Лиза, я уже месяц хочу вас спросить: вы за мной ухаживаете?

Он собирался ее смутить, сбить с толку, но она не растерялась:

— Да, ухаживаю…

— Я вам так нравлюсь? — иронически поинтересовался академик. Он слишком хорошо отдавал себе отчет в том, что его внешность вряд ли отличается особенной привлекательностью для такой молодой девушки, как Лиза. «Сейчас она скажет, что по уши влюблена в меня, и все станет ясно. Я поставлю эту корыстную мышку на место», — думал Александр Николаевич, с ласковой улыбкой поворачивая Лизу в очередном пируете танца.

— Вы мне нравитесь, — ответила Лиза, как-то спокойно ответила, без эмоций. Он ожидал большего.

— И сильно нравлюсь? — решил он все же спровоцировать ее на более бурный выплеск эмоций.

— Как человек — сильно, очень сильно. Как мужчина — пока не знаю…

Это «пока не знаю» так удивило Александра Николаевича, что он чуть не споткнулся…

— В каком смысле не знаете? Вы бы уточнили, милая барышня, а то ваши недомолвки сильно задевают мое мужское самолюбие, — шутливо проговорил он, теперь уже нарочито подчеркивая свой возраст…

Лиза вздохнула:

— Если я вам скажу, вы мне не поверите. И правильно сделаете. Вы не двадцатилетний мальчик, чтобы влюбиться в вас без удержу. Вы сильный, опасный. Вам ничего не нужно. Даже красота не нужна, чтобы иметь то, что вы хотите… С вами страшно — потому что чувствуешь себя совершенно беспомощной, и спокойно, потому что вы можете защитить от всего на свете…

— А вы боитесь жизни, Лиза?

— Боюсь… Почти всегда боюсь… С вами не боюсь. — Она чуть-чуть грустно ему улыбнулась…

Танец закончился, а они продолжали разговаривать. Иванов чувствовал, что она говорит ему именно то, что ему хочется, приятно слышать… Это было так похоже на правду. Если бы она сказала, что ей нужна страсть, он бы не поверил… Но Лиза говорила, что ее привел к нему страх. Страх был тем чувством, которому Александр Николаевич верил. Для молодой беспомощной женщины желание найти защиту и опору, на его взгляд, могло быть настолько сильным, чтобы пробудить если не любовь, то какие-то достаточно глубокие чувства.

Она ему нравилась, и он постепенно выспросил о ней все… Ее немного грустная и немного смешная, но такая банальная история лишь подтвердила слова, сказанные в новогодний вечер. И к удивлению коллег, академик действительно стал понемногу втягиваться в самый настоящий служебный роман. Все это видели, и почти все это не одобряли.

«Седина в бороду — бес в ребро». Коллектив бросился спасать любимого начальника. Откуда ни возьмись, появилось множество желающих намекнуть Александру Николаевичу, что Лиза руководствуется корыстными побуждениями. Его старательно убеждали, что он напрасно принимает внимание девушки за чистую монету. Вообще давно следует призвать это обнаглевшую лживую авантюристку к порядку! При этом почти никому не пришло в голову, что, критикуя Лизу, они тем самым обижают и самого академика. Александр Николаевич только хмыкал, когда ему в очередной раз в вежливой форме объясняли, что он старый дурак, неспособный нравиться девушкам и неумеющий разбираться в людях.

Но Лизе пришлось еще хуже. Если в нее не кидали камнями и не плевали в лицо, то только из страха поссориться с академиком. Ненависть женской части коллектива создавала вокруг Лизы невидимое, но весьма ощутимое электрическое поле. Лиза жаловалась Александру Николаевичу, что чувствует себя больной, зараженной тяжелой вирусной инфекцией. Стоило ей пройти по холлу института, как вокруг нее тут же образовывалось пустое пространство, наполненное множеством злых взглядов.

Тяжелый сплав ревности и фанатичной веры в то, что происходит что-то неправильное, привел к тому, что на помощь были призваны жены, отцы, мужья и знакомые сотрудников, которые донесли новость до наиболее авторитетных друзей и коллег академика. К счастью, Александр Николаевич был вдовцом и Лиза тоже была свободна, поэтому привлечь традиционно используемые в подобных случаях силы парткома и профкома не удавалось. «Вернуть в семью» можно только ту заблудшую овцу, которая к этой семье принадлежит. Здесь же формально все было вполне пристойно…

Наконец один из старейших приятелей Александра Николаевича, немалый государственный чин, решил взять на себя сложную миссию вразумления старого друга.

Он явился в институт при полных регалиях своего положения — значительный, ухоженный, вызывающий почтение уже из-за одного запаха одеколона, незнакомого простым смертным…

Расположившись в мягком кожаном кресле, в спрятанной от посторонних глаз комнате для «особых» встреч, чин пил кофе со сливками и вел неторопливую беседу:

— Не понимаю я тебя, Александр Николаевич. Ты вроде всегда хорошо разбирался в людях. А тут вдруг ни с того ни с сего девчонке поверил!

Александра Николаевича эта ситуация изрядно раздражала, он вторую неделю чувствовал себя не маститым ученым, а нашкодившим второклассником, которого весь мир учит жить, а потому самым вежливым образом поинтересовался:

— А почему я должен ей не верить?

Чин раскатисто засмеялся. Иванов терпеливо ждал.

Поняв, что сцена не произвела должного эффекта, чин сменил тактику:

— Боже, Саша, ты правда веришь, что она в тебя влюблена? — Фамильярно-отеческий тон придал этой фразе особый, саркастический оттенок.

Александр Николаевич спокойно выждал паузу и ответил:

— Я знаю, что она в меня не влюблена…

Чин сделал нарочито удивленное лицо:

— То есть ты хочешь сказать, что она тебя не любит? Но ты надеешься завоевать ее сердце?

— Я ничего не собираюсь завоевывать… Нас устраивают наши отношения. — Лицо Иванова по-прежнему казалось бесстрастным.

Чин заинтересовался:

— Это что же, твоя Афродита имела наглость заявить, что она тебя не любит, но хочет стать женой академика?

— Примерно так. Кстати, весьма убедительно объяснила, зачем ей это надо… — улыбнулся Александр Николаевич. Теперь игра шла на его половине поля — чин явно не ожидал такого поворота разговора…

— Что ж… — задумчиво произнес собеседник (он действительно был выбит из колеи), — я понимаю, зачем это надо ей, но не понимаю, зачем это надо тебе… — и тут же осекся…

Александр Николаевич достал коробку с домашним печеньем:

— Угощайся! Лиза пекла. Кстати, хочешь покажу фотографию? — Иванов достал из ящика роскошный черно-белый снимок. Лиза была на нем даже интереснее, чем в жизни, — более выразительные глаза, уверенность во взгляде.

Чин не отказал себе в удовольствии внимательно рассмотреть снимок.

— Хороша, хороша… и печенье отличное…

Александр Николаевич мог точно сказать, о чем его собеседник думал в этот момент. Если бы академик начал распинаться, доказывая, что Лиза замечательный человек и он ее очень любит, чин бы только иронически рассмеялся. Но представленная Ивановым трактовка их отношений как взаимовыгодной сделки показалась чину весьма логичной. Достаток и почести жены академика — а взамен красивая спутница жизни и ухоженный дом. И никто никого не обманывает. Это понятно и вполне допустимо. Александр Николаевич решился сделать следующий шаг, который должен был раз и навсегда расставить все по своим местам. Он забрал фотографию и произнес:

— А ты ко мне в гости приходи, в воскресенье. С супругой. Познакомлю с будущей женой. К вашему приходу Лиза и не таких вкусностей наделает…

Чин хмыкнул. Вот как? Будущая жена?

Значение наступившей паузы было понятно им обоим. Принять приглашение означало признать Лизу в их кругу и одобрить право Александра Николаевича на мезальянс.

Чин думал. А собственно, почему бы и нет? Теперь, когда разговор состоялся, поведение Иванова уже не казалось гостю чистым безумием:

— Ладно, жди…

И пугнул напоследок:

— Только имей в виду, Галка — не я: если ей девушка не понравится, съест на месте… — Это означало: нам-то, старикам, хорошенького лица довольно, а чтобы ее действительно в нашем кругу приняли, девчонке еще немало придется постараться.

— Да фиг с ним, — махнул рукой академик, — не помрет Лиза, ей уже пора, как жене академика, мускулы на нервах наращивать…

Чину понравилась шутка, и он повторил про себя, чтобы не забыть: «Мускулы на нервах — неплохо, неплохо…»

Александр Николаевич поднялся с кресла, чтобы проводить гостя до дверей. И не удержался от шутливого вопроса:

— Разведка, если не секрет, поделись, каков вердикт комиссии? Что будет доложено широкой общественности?

— Широкой общественности, Александр Николаевич, — громко произнес чин, стоя возле приоткрытой двери, — будет доложено, что вопреки опасениям научной общественности академик Иванов еще не спятил и в ближайшее время сходить с ума не собирается…

Через полчаса весь институт был в курсе событий. Александр Николаевич дал несколько личных поручений Инге — она работала достаточно давно, чтобы понимать, какую информацию можно, а какую нельзя доводить до массового обсуждения. В данном случае явно было можно и нужно.

О том, что назавтра Лизе в качестве невесты шефа предстоит принимать у него дома чиновное лицо с супругой, ей рассказал не академик, а не менее десятка разных людей. Полоса отчуждения вокруг нее исчезла молниеносно, уступив место любопытству и подобострастному вниманию.

«Победителей не судят», — думала Лиза, направляясь к кабинету Иванова. Путь по большому коридору административного крыла занимал три минуты, и эти три минуты стали триумфом ее жизни.

Только Лиза знала, что ей он еще предложения не делал. И даже Александр Николаевич не знал, завел бы он разговор о женитьбе, если бы его так старательно не отговаривали…

А высокий чин ехал в черной «Чайке» к Манежной площади и думал, что его приятель Иванов, как всегда, неплохо устроился… Никакого обмана, никаких проблем — честно купленный домашний уют и спокойная старость с красавицей женой…

Иванов снова поднялся с кресла, прошелся по комнате. Вспомнил.

Свой первый экзамен Лиза выдержала тогда очень прилично. Еда была вкусной, сама она держалась скромно, как человек, знающий свое место, и вместо пренебрежения, какое неизбежно вызвала бы у супруги чина, завоевала пусть несколько снисходительную, но симпатию. Хотя это было не то отношение, которое устроило бы Александра Николаевича, но желать большего от первой встречи было нельзя.

С тех пор изменилось мало. Лиза честно выполняла свои многочисленные обязанности и, за исключением отдельных, на взгляд академика, вполне простительных истерик, ничем не вызывала его неудовольствия. Лиза дорожила не столько новым материальным положением, сколько своим академическим статусом. Она, так долго чувствовавшая себя плебейкой, наконец-то попала в высший свет. Денежных претензий у него к ней не было, скорее наоборот, он искренне удивлялся, как Лиза, ограничиваясь обычным бюджетом, сумела обновить интерьер дома да еще и преобразить собственный внешний вид в соответствии с требованиями своего нового положения.

На самом деле, думал Александр Николаевич, Лиза запросто могла бы открыть сберкнижку и ежемесячно откладывать сотню-другую — все равно он, кроме еды, ничего от нее не требовал. Новые занавески, коврики, посуда — все это было ее личной инициативой и результатом тщательной экономии денежных средств. Зачем воровать женщине, которая, вместо того чтобы тратить деньги на себя, все до копейки пускает на хозяйство, Иванов понять не мог.

Академик и подумать не мог, что его слишком логичный и правильный ум может дать сбой там, где дело касается эмоций. Поэтому, отметя кандидатуру Лизы, он обратил все свое внимание на Егора. Мог ли сын украсть деньги? Думая об этом, Александр Николаевич почему-то в первую очередь вспоминал давнюю историю с Жанной Гершанович…

Жанна Гершанович, 1955 год.

Жанне Гершанович был двадцать один год. Она была хорошенькой, как картинка. Настолько хорошенькой, что ей не требовалась никакая косметика. Идеальная белая кожа, румянец, очень темные ресницы и брови, ярко-голубые глаза. Когда Александр Николаевич впервые увидел ее, ему даже не пришло в голову спрашивать, как Егор к ней относится — от такой не нетрудно потерять голову. Жанночка была прекрасно воспитана и умна. Ее родители, математики, дали ей классическое «интеллигентное» образование — фортепиано, французский язык. Кроме того, она была спортсменкой. Если бы только родители Жанны хотели, чтобы спорт стал ее призванием, у Жанны были бы все шансы отличиться на поприще художественной гимнастики.

Несколько месяцев Александр Николаевич и Лидия Алексеевна, его любимая вторая жена, с улыбкой наблюдали, как дело движется к свадьбе. Егор, предпочитавший жить с бабушкой, а не с отцом и мачехой, до этого не баловал их своими визитами, а тут они с Жанной стали появляться чуть ли не каждый день. Наверное, Егору больше нравилось встречаться со своей красавицей невестой под крылом пусть еще не академика, но уже достаточно известного отца, чем коротать вечера в компании с доброй, но «простонародной» бабушкой. Иванов втайне посмеивался над снобизмом сына, но чувствовал некоторое моральное удовлетворение: наконец-то Егор понял, как много значит иметь такого отца, как он.

Назначили время свадьбы, и семья Ивановых пригласила будущих тестя и тещу своего сына в гости. За приятной беседой, очень довольные друг другом, дети и родители провели вечер, обсуждая подробности будущего торжества.

А через три недели Жанна впервые осталась в доме Ивановых на ночь. Все произошло как-то само собой. Они куда-то опоздали, решили на ночь глядя не тащиться через весь город, а обосноваться в «своей», предназначенной для их будущей совместной жизни комнате в квартире Александра Николаевича.

Дальше была обычная суета. Платье для Жанны, костюм для Егора, мебель для комнаты, «косметический» ремонт, выбор обоев, составление списка гостей и меню свадебного стола.

Накануне свадьбы подружки Жанны помогали ей развешивать занавески и раскладывать салфеточки в комнате, а одна из них, белобрысая Леночка — маленькая, юркая, как мышь, отправившись на кухню относить вазу, столкнулась с Егором. Об их разговоре сын рассказал отцу в тот же вечер.

Когда Леночка, протиснулась вслед за ним на кухню (которая и в академической квартире была не слишком большой), Егор, пребывавший в прекрасном расположении духа, взял из корзины яблоко и начал его грызть.

Он помог растерявшейся Лене найти место для вазы и шутливо спросил:

— Ну как там супружеское гнездо? Вьете?

— Вьем, — охотно подтвердила Лена, — вьем… Какая у вас чудесная мебель, посуда и ковры! Просто красота! Впрочем, чему я удивляюсь… Конечно же, родители Жанны перед отъездом ей все самое лучшее оставят…

— Перед каким отъездом? — тут же напрягся Егор.

— Ой! — Леночка зажала себе руками рот, — проговорилась…

Но Егор уже понял: не проговорилась, сказала именно то, что хотела сказать… И другое понял: на кухне Лена появилась не случайно, знала, что он там будет…

— Ладно уж, говори, раз начала. — Егор не выказал любопытства, понимал: раз уж она начала говорить, выложит все до конца…

— Понимаешь, Егор, — начала Лена, как бы подыскивая подходящие слова…

Он был уверен — на самом деле ей это не нужно. Наверняка заранее продумала свой текст.

Егор поспешил ее подстегнуть:

— Лена, короче, сейчас сюда могут прийти…

И Лена, как будто решившись, выпалила одним духом:

— Родители Жанны осенью уезжают в Америку. Навсегда.

Егор сначала решил, что это шутка. Рассмеялся:

— Да кто их пустит в Америку? Из России? Евреев? В 1955 году?

Потом оказалось, что пустят. Очень даже пустят. Какие-то родственники с мировым именем, деньги, заинтересованность чиновников высшего и низшего уровня в обеих странах — в общем, что-то такое, что работает при всех режимах и во всех государствах…

Александр Николаевич вспоминал, как за два дня до свадьбы он стоял в центре прихожей и орал на своего сына:

— Ты нас обоих решил погубить, и себя и меня? Это ж надо такое придумать — найти жену, у которой родители — предатели родины, да еще еврейку!!! Все, кончилась и твоя, и моя карьера… Будешь на заводе работать! Да какое там! У тебя же руки из задницы растут! Полы мыть будешь, академический сынок!

Егор чуть не плакал:

— Папа, пойми, она же меня любит! Даже с родителями ехать отказалась, чтобы только быть со мной…

— Любит! — шипел Александр Николаевич, — любила бы, давно бы сама тебе все рассказала, а не ждала до свадьбы. Чтоб ты, блин, дурак, вначале женился — а уже потом узнал, что перспективы у тебя, как у жеваной промокашки!

— Папа, она боялась — робко пытался защитить Жанну Егор…

— Боялась… — не унимался Иванов. — Любящей женщине за твою жизнь и судьбу бояться надо. Она первая должна была уйти, чтоб тебе жизнь не портить… Гуманистка хренова…

Александр Николаевич орал, а сам косился на Егора. Почему-то ему казалось, что сын вот-вот стукнет кулаком по столу и произнесет что-нибудь патетическое, типа:

— Отец, я взрослый человек, и все в своей жизни буду решать сам!

Конечно, он выгонит их из дому, и они будут годик-два слоняться по общежитиям, перебиваясь с хлеба на воду. Но жизнь идет своим чередом, и когда-нибудь они помирятся. И все будет не так уж страшно. Жанна станет Ивановой, найдет себе какую-нибудь «безобидную» работу, где связь с родственниками за границей не будет так бросаться в глаза… В конце концов, они что-нибудь придумают…

Александр Николаевич ждал от Егора подобных слов, но Егор молчал. И тогда ему самому пришлось произнести напрашивающуюся по закону жанра фразу:

— Чтобы я ее больше не видел, не смей с ней больше встречаться…

Егор лишь горько, сквозь слезы процедил:

— Ладно…

Больше Жанна в их доме никогда не появлялась…

Александр Николаевич должен был бы радоваться, что сын послушен его воле, но он не был доволен. Что-то омерзительно липкое, неприятное осталось у него в душе после этой истории. Иногда ему казалось, что он сломал сыну характер, заставил отказаться от предназначенной ему любви. В другие минуты он злился на сына за то, что тот оказался так омерзительно слаб и не смог пойти против воли отца. Он, Иванов, в той ситуации должен был, просто обязан был поступить так, как поступил. Он не имел права благословлять сына на такую авантюру, как женитьба на Жанне. А вот Егор… У него-то был выбор! Александр Николаевич был уверен, что, окажись он в возрасте и ситуации Егора, ни за что бы не поступил так, как поступил его сын…

Потом Егор женился на Лене, той самой белой мышке, рассказавшей ему «всю правду» о Жанне. С тех пор, сидя за обеденным столом, Александр Николаевич всегда невольно сравнивал суетливую, «вечную девочку» с красавицей Жанной и думал, какие бы красивые у него были внуки, если бы она была их матерью…

Нет, Жанна не пропала… Она скорее всего даже выиграла из-за того, что не стала женой Егора. И может быть, именно эта история сделала ее более рассудительной и циничной, добавив шарма ее удивительной красоте…

Много лет спустя Иванов видел ее в Лос-Анджелесе. Специально нашел, встретился… С тех пор они не теряли друг друга из виду — раз в год поздравляли с праздниками и днями рождения. Он чувствовал свою вину, а Жанна, у которой все сложилось хорошо, не держала на него зла — он был интересен ей как человек и напоминал о покинутой родине и юношеской ностальгии. Конечно же, Егор об этом не знал…

Сын сильно изменился с возрастом: тонкие черты обрюзгли, фигура располнела. Из красавца, каким он был в юности, Егор превратился в импозантного, но в общем-то вполне заурядного субъекта средних лет с чиновничьей внешностью. Чем-то он даже стал напоминать суетливую и невзрачную Леночку…

Именно после истории с Жанной отец стал медленно, но неуклонно садиться сыну на шею. Почувствовав природным инстинктом старого вожака, что молодой самец ему не опасен, он стал постепенно «выкачивать» из сына то, чего не хватало ему самому — энергию, физические силы. Как-то незаметно Егор превратился для отца в дополнительный «аккумулятор». Отлично управляя его интересами и потребностями, Александр Николаевич считался с мнением сына даже меньше, чем в юности. И каждый раз, когда у него это получалось, когда он умудрялся в очередной раз повернуть судьбу сына так, как ему хотелось, он на него злился. Злился за то, что тот оказался настолько пустым, мелким и беспомощным, ничуть не похожим на него самого…

Мог бы Егор обворовать своего отца? К сожалению, мог… Но об этом думать не хотелось.

Александр Николаевич чувствовал, что его голова начинает разламываться от «думанья». Процесс, обычно доставлявший ему только удовольствие, стал раздражать, стоило только Иванову коснуться неприятных мыслей… Чаша весов между Егором и Лизой неминуемо склонялась в сторону сына, но верить в это Иванов не хотел…

И как всегда, когда ему предстоял сложный выбор, он привлек спасительную мысль, к которой прибегал всю свою жизнь: должен быть третий выход, должен. Иванов не верил в полярность мира, в «белое и черное». Он был из тех людей, которые, оказавшись в комнате без окон и дверей, проходят сквозь потолок… Да и почему, собственно, он так зациклился на этих двух фигурах? Столько народу бывало в доме, столько людей могли взять деньги…

Санкт-Петербург, август 1996 года.

Даша

Марта уже ждала меня в кафе на Литейном. Дойти туда от Фонтанки было делом пяти минут, но Марте, жившей на Лиговке, добираться было еще проще.

— Ну как, жалеешь, что я прервала твои газетные изыскания? — спросила рыжеволосая стервоза, пуская в потолок тонкую струйку дыма.

— Не очень, — честно призналась я, — сама не знала, что хочу найти…

— Так это все для новой работы? — небрежно, как будто и не интересуясь вовсе, полюбопытствовала она.

— Не совсем, — ответила я, уже понимая, что придется рассказать все. Не раз уже жизненный опыт мне подсказывал, что излишняя откровенность с Мартой чревата неприятностями, но подкупало ее неподражаемое умение слушать… Зеленоглазая ведьма была умна и умела так точно и к месту прокомментировать мои слова, что только ради одного этого с ней стоило дружить…

На этот раз Марта молчала в течение всего рассказа, а затем подвела краткий итог:

— Значит, ты думаешь, что видела в Москве того самого типа, который в начале 70-х годов плел интриги против твоего деда?

— Ставшие причиной смерти моего отца… — добавила я.

— Ну, это вопрос спорный, — поправила меня точная до педантичности Марта.

— Я знаю.

— И именно поэтому ты решила попробовать восстановить события в порядке их очередности?

— Наверное…

— Это могло бы быть весьма интересно, — мечтательно произнесла Марта, — соединить известные факты и воспоминания с газетными заметками и наблюдениями современников… Из твоей истории роман можно писать, но пока я, честно говоря, ни черта не понимаю: два каких-то типа интригуют против известного академика, причем, если верить тебе, на самом деле интригует один, а второй как бы просто за ним приглядывает в силу своей близости к компетентным органам. Так?

— Ну так…

— И кто-то ворует деньги, причем академик думает, что это его жена или старший сын, а Лиза вроде бы видела шныряющего по квартире Гошу… И при чем-то здесь Олег Баженов, загулявший, между прочим, не с кем-нибудь, а с моей матерью…

— Ну ты ведь и так об этом знаешь!

— Да уж, Лариска рот на замке держать не умеет, — сказала Марта, и я уже в который раз удивилась ее манере называть свою мать по имени… — Но все же, если решишь записать эту историю, не забудь изменить имена…

— Непременно… Но сначала надо как следует разобраться во всем… Ты не хочешь мне помочь?

Марта помолчала, внимательно глядя на меня из-под рыжей челки:

— Наверное, хочу… Ты ведь знаешь, и у меня есть в этом деле свой интерес…

— Хочешь узнать, имеешь ли ты отношение к Баженову?

— А ты бы не хотела узнать, кто твой настоящий отец, если бы не знала этого наверняка?

— Конечно, хотела бы! Но ты же сама сказала, что Лариса с тобой достаточно откровенна…

— Только не в этом вопросе! Папашку она подставлять не будет: раз написано в паспорте «Марта Куликова» — значит, так тому и быть…

— Придумать бы машину времени да подслушать, о чем эти интриганы трепались — наверняка всю жизнь семьи Ивановых вдоль и поперек вывернули…

— Не думаю, что их интересовала Лариса, она ведь тогда не имела никакого отношения к семье… Скорее они судачили о том, кто взял деньги…

Глава 6

— Ну что? Нас можно поздравить с первым успехом. Виновник кражи в доме академика найден.

— И кто это, если не секрет? — чернявый от любопытства даже вытянулся вперед, стараясь в темноте рассмотреть глаза своего приятеля. Уже не первый раз ему в голову пришла мысль, что пора бы им было изменить место традиционных встреч. Уж слишком неудобно было наблюдать за реакцией собеседника в этом вечно погруженным в красноватый полумрак помещении. Кудрявый херувим был из тех, кто «думает глазами», и для него малейший нюанс мимики собеседника значил очень многое. Другое дело — блондин: тот, казалось, мог провести весь вечер, глядя в темную, украшенную непонятной картиной стену.

Но на этот раз фарфоровые глаза смотрели прямо на него:

— Деньги, дружище, украл тот, кто их потратил на следующий день. Ну скажи, если у человека денег вчера не было, а сегодня появились, откуда они?

— Да мало ли… В долг взял…

— А если речь идет о валюте? Да еще не о самой распространенной?

— Не самая распространенная — это какая?

— Итальянские лиры.

— Да, — присвистнул брюнет, — не часто у советского человека в кармане лиры оказываются.

— Вот именно. Вчера мой спецагент… Угадай кто?

— Галочка, — хмыкнул черноглазый.

— Вот именно, Галина Павловна, — со значением произнес блондин, — Галина Павловна просила своего парикмахера Жору, может, знаешь, известный в богеме тип — совмещает стрижки с мелкими валютными махинациями — сказать ей, если кто-то лиры продавать будет. К великой радости Жоры, буквально в тот же день к нему обратился самолично Егор Иванов, попросив обменять три бумажки по пятьсот тысяч лир.

— ?..

Блондин без слов понял невысказанный вслух вопрос собеседника:

— Именно такие купюры пропали у академика…

Лара лениво снимала с волос бигуди, глядя на себя в огромное дореволюционное трюмо. Рядом лежал шикарный прибалтийский фен — зависть всех ее подруг. Огромное круглое основание заканчивалось шлангом, похожим на шланг пылесоса, к которому можно было присоединить прозрачную шапочку. Удобно и практично.

Лара думала о том, что все утро Максим ходил какой-то злой, а потом внезапно повеселел. Выяснилось, что их приглашают на дачу к Иванову. Лара уже приготовилась покапризничать, сказать, что ей выше крыши надоело это семейство, но передумала. Ведь там, кажется, будет Баженов.

Вчера Лара увидела Баженова впервые. Но, Боже мой, сколько она уже знала о нем! Олег Григорьевич слыл не только обаятельным человеком, но и опасным сердцеедом, неуловимым вечным холостяком. Отправляясь в гости к Иванову, Лара заранее предвкушала это знакомство. Самоуверенная, вечно скучающая, она шла на «Баженова», как заядлый охотник на медведя — старательно подготовившись, с безумным азартом и блеском в глазах.

В этой охоте у нее не было никакой определенной цели. Она не искала ни нового мужа, ни внебрачной связи. Не было у Лары и корыстных интересов. Это был просто спорт. Она хотела только кратковременной победы, триумфа. Видеть его поверженным у своих ног, хвастать подругам, что свела с ума мечту всех московских женщин и отказалась от того, чего так хотят другие… В жизни женщины Лара не видела иного смысла, кроме возможности украсить стену как можно большим количеством качественных мужских скальпов. А скальп Баженова стал бы украшением в ее коллекции…

Вначале все получилось даже лучше, чем она хотела. Дурацкая выходка мужа и ее справедливый гнев стали для Баженова поводом обратить на нее внимание. Ей даже практически не пришлось ничего делать…

Конечно, Лару огорчил его быстрый уход. Она не ожидала, что Олег так быстро струсит и постарается сбежать. Саму ее возможная встреча Куликова и Баженова у них дома совсем не пугала, скорее казалась забавной… Такого не случалось в жизни еще ни у одной из ее подруг…

Баженов был не первым трофеем Лары — но первым, с кем пришлось зайти так далеко, изображая «настоящую» страсть. Лара заранее поняла, что обычные средства здесь не подойдут, потому и пустила в ход «тяжелую артиллерию». Эта победа ее интересовала слишком сильно.

Обычно Лара ограничивалась только поцелуями, разыгрывая сюжет как по нотам: показать свою заинтересованность, намекнуть на возможность взаимности, заставить «заглотить» наживку — а затем аккуратно отойти в сторонку. И все.

Дальше уж сам «трофей» начинал караулить под окнами, совать в почтовый ящик стихи и подбрасывать на порог цветы. Эти знаки внимания развлекали Лару и помогали держать в тонусе мужа, неустанно напоминая о том, как ему повезло с женой.

Впрочем, больше всего Лара дорожила не его мнением, а мнением своего женского круга — матери, подруг, родственниц. Там ее поведение не только одобряли, но и считали достойным подражания. Лара, в восемнадцать лет «заарканившая» перспективного партийного работника Куликова, и без того пользовалась немалым авторитетом, а победа над Баженовым подняла бы ее на недосягаемую высоту.

Лара подошла к шкафу и начала старательно выбирать платье. Это она делать умела. Юная красотка прекрасно знала, что нужно надеть, чтобы понравиться приемной комиссии в институте, и что — для того, чтобы завоевать мужчину. Для поездки на дачу она выбрала простую длинную темную юбку и непритязательную облегающую блузку — впрочем, отлично подчеркивающую ее формы. Завитые волосы заколола на голове шпильками. На первый взгляд ее наряд был скромен и строг, но Лара знала: когда гости встанут из-за стола и разбредутся по дачным дорожкам, прическа сама собой начнет разваливаться, и тогда, пользуясь неформальностью обстановки, шпильки можно будет убрать. Широкие шаги заставят расстегнуться пару-тройку пуговиц, украшающих юбку от подола до пояса, и прикуют внимание к ее стройным ногам почище мини. Лара называла этот образ «растерзанная монашка» и знала, что он придает ей больше привлекательности, чем любой другой. К тому же мнимая благопристойность хорошо защищала от критических замечаний престарелых матрон. В случае чего всегда можно было сделать изумленно-смущенную физиономию и быстро застегнуть пуговички — все равно они скоро расстегнутся!

Лара подхватила сумку и, победно оглядев себя в зеркале, направилась в коридор. День обещал быть интересным.

Гоша и Настя стояли на крыльце гостиницы, вглядываясь в утренний туман. Егор не имел привычки опаздывать, и они вышли на улицу заранее, но утренняя прохлада и еще не отпустивший их сон делали ожидание неприятным.

Почти минута в минуту из-за угла вынырнула машина Егора. Рядом с ним впереди сидела Лена, сзади виднелась высокая фигура отца. Гоша галантно открыл перед Настей дверь, и она села в машину, практически угодив в объятия Александра Николаевича. Гоша последовал за ней.

Все обменялись приветствиями.

— Едем? — Егор явно ждал приказа от академика.

— Едем, — Александр Николаевич посмотрел в глаза устроившейся рядом с ним Насти.

— Ну как выспались?

— Спасибо, плохо… — безобидные слова почему-то прозвучали как дерзость. Все давно привыкли отвечать на подобные вопросы одним словом: «хорошо».

— И почему же плохо? — решил уточнить Александр Николаевич.

— Самочувствие неважное…

Лена невольно оглянулась назад, чтобы бросить осуждающий взгляд в сторону Насти. Никогда в жизни ей не приходило в голову обременять академика проблемами своего самочувствия.

— Да? Что же случилось? — Голос Александра Николаевича звучал чрезвычайно заботливо, по нему никак нельзя было догадаться об истинном отношении академика к словам Насти. Что-что, а нормы этикета отец всегда выдерживал блестяще…

Настя бросила быстрый взгляд на Гошу, и он понял, что она готовится сообщить Александру Николаевичу главную новость. Он слегка кивнул ей, подбадривая. Гоша, правда, никак не ожидал, что Настя сразу возьмет быка за рога. Но это его ничуть не смутило. Ситуация была вполне подходящей, да и к главной теме Настя подвела академика очень удачно. Получалось, что не она ему что-то сообщала, а он у нее выспрашивал, что произошло.

Настя перевела взгляд на академика и улыбнувшись ответила:

— Ничего особенного… Просто в моем положении…

Услышав о «положении», Лена, уже не скрываясь, развернулась всем корпусом назад и уставилась на Настю.

Настя и Александр Николаевич молчали. Он, видимо, ожидал, что она скажет что-то еще, она, напротив, оставляла ему возможность задать вопрос.

Академик сдался первым. Мгновенно сменив задумчивое выражение лица на самую искреннюю улыбку, он радостно произнес — правда, обращаясь не к Насте, а к сыну:

— Гошка, никак, вы меня внуком решили порадовать?

— Скорее внучкой, мы девочку хотим… — поспешила уточнить Настя.

Лена мгновенно обменялась взглядом с Егором, и он прекрасно ее понял. «Какая разница, кого ты хочешь, дурочка, если этот ребенок будет внуком Иванова?» Впрочем, Лена, естественно, не произнесла этого вслух.

Казалось, что Александр Николаевич вообще не заметил, что сказала Настя. По-прежнему продолжая разговаривать только с Гошей, он произнес:

— Ну ты меня, сын, порадовал. У Егора сын и у тебя! Сразу два внука. Как назвать-то, думали?

— Нет еще… — ответил Гоша, и Настя почувствовала себя обиженной — они с Гошей много раз обсуждали, что у них будет дочь и назовут они ее Дашей.

— А помнишь, Гош, — Александр Николаевич развернулся боком к двери, чтобы лучше видеть лицо сына, — у меня был друг, Сергей Кирейко. Хороший парень. На войне погиб. Может, назовешь своего Серегой?

Лена и Егор закивали головами, всячески поддерживая идею, а Гоша нерешительно вымолвил:

— Ну, возможно.

Настя, еще с утра больше всего на свете боявшаяся реакции академика на их новость, вдруг почувствовала, что кровь прилила у нее к голове. Почти неконтролируемая ярость заставила ее поднять голову и впиться взглядом в серые глаза Иванова. Она была в бешенстве. Этот старый хрыч обсуждал ее ребенка и придумывал ему имя, совершенно не интересуясь ее мнением. Хорошо поставленным голосом она жестко выцедила сквозь зубы:

— Это будет девочка, и мы уже решили назвать ее Дашей. А имя Сергей мне не нравится, и, даже если будет сын, я его так не назову!

Лена снова повернулась на сиденье, чтобы скрыть усмешку. Положительно эта Настя на редкость глупая и невоспитанная особа.

Гоша пожал плечами и тоже отвернулся к окну, показывая, что ему эта дискуссия безразлична. Вмешиваться в спор между отцом и женой он не хотел.

Иванов же ничего Насте не ответил и, поудобнее устроившись на сиденье, как ни в чем не бывало обратился к Егору:

— Баженов-то когда Лизу обещал забрать?

— Да почти одновременно с нами приедут. Пока мы за Гошей заезжали, Лиза как раз должна была успеть все собрать…

— А что, там много? — уточнил Александр Николаевич таким тоном, как будто он сам с утра не видел, как Лиза закручивала широкие бидоны с шашлыками, упаковывала мешки с овощами и картошкой, сортировала бутылки с вином и лимонадом.

— Четыре коробки плюс бидоны, — ответил Егор, тоже сделав вид, что не знает о том, что Иванов с утра сам просил Баженова забрать Лизу, так как им с ее скарбом в одной машине не уместиться…

Настя, зажатая между Ивановым и Гошей, не имела возможности отвернуться к окну и была вынуждена смотреть прямо на дорогу. Она снова уловила в словах академика и его сына пренебрежительное отношение к себе. «Пока мы за Гошей заезжали», — сказал Егор, как будто она была не чем иным, как приложением к своему мужу. Вконец расстроенная и злая, Настя нашла единственный возможный выход: просунула руку под локоть Гоши и прижалась к его плечу. Он тут же, не поворачиваясь, обнял ее, и она почувствовала, что на сердце стало гораздо легче. Пока Гоша рядом, все остальное — сущие мелочи.

Баженов выгрузил на кухне многочисленные коробки и, предоставив разбираться с ними Лизе и соседке по даче Антонине Петровне (она же помощница Ивановых по хозяйству), вышел на веранду. На улице было сыровато, но погода обещала быть замечательной, почти летней.

Закурив сигарету, Баженов наблюдал, как к крыльцу приближаются Максим с Ларисой. Максим улыбался, а Лиза в черно-белом наряде с тонкой зеленой косынкой на шее выглядела точь-в-точь как одна из весенних березок перед домом.

Баженов сердечно приветствовал Куликова и чуть снисходительно кивнул Ларисе. Максим отметил этот жест, столь не похожий на вчерашнее внимание Олега к его даме. Для Максима пренебрежительность Баженова по отношению к Ларе была явным свидетельством того, что вчера Олег крутился возле нее лишь из желания оказать услугу приятелю. Чувство благодарности снова нахлынуло на Куликова, и он тепло поприветствовал друга.

Лара лучше понимала причину поведения Баженова и расценила его как раз в свою пользу. Внешнее желание оттолкнуть было признаком того, что невозмутимый Олег Григорьевич относится к ней с определенной опаской и, следовательно, вовсе не равнодушен к ее чарам.

Обворожительная и любезная, как Вивьен Ли в роли Скарлетт О'Хара, она бросилась к Баженову:

— Олег Григорьевич! Я вам так благодарна за вчерашний вечер. Как любезно с вашей стороны было довезти меня до дома… Максим, ты представляешь, я пыталась уговорить Олега Григорьевича выпить со мной чашку кофе, но он даже отказался переступать порог квартиры… Ах эта мужская дружба! Наверное, не хотел тебе давать даже малейший повод для ревности!

Баженов, усилием воли удерживавший на лице самую любезную улыбку, смотрел на своего влюбленного, довольного жизнью друга и очаровательную щебечущую Лару и чувствовал неизъяснимое желание дать в челюсть одному и ногами избить другую. Он подумал, что желание избить женщину, пожалуй, испытал второй раз в жизни. Предыдущей «дамой» была немецкая снайперша, которую они со старым другом Тишковым мечтали отследить два месяца и поймали только после того, как Тишков встретил ее очередную пулю… Лара очень сильно напоминала Олегу ту хорошенькую белобрысую снайпершу. Она наносила свои удары так же продуманно и метко, попадая в самое уязвимое место в его душе.

Для фронтовика Баженова не было более святого понятия, чем мужская дружба. В течение нескольких военных лет его жизнь полностью зависела от порядочности тех, кто оказывался за его спиной, и ничего более мерзкого, грязного и противного, чем предательство, он представить не мог. Он много раз рисковал жизнью ради друзей, стремясь лишь к одному — сохранить совесть незапятнанной… И вот теперь эта молоденькая наглая девчонка в теплый мирный апрельский день просто и ясно дала ему понять, как легко и дешево он предал своего друга… Баженов так ненавидел себя и Лару, что почти ненавидел и Куликова. Как мог этот дурень так безоглядно любить эту сучку, так уверенно впустить ее в свой дом, так искренне доверять ее словам… Баженову хотелось взять Максима за плечи и трясти его до тех пор, пока этот безмозглый осел не поймет, что происходит рядом с ним…

Впрочем, Олег Баженов был достаточно умен и достаточно долго жил на свете, чтобы не понимать бессмысленность попыток открыть глаза Максиму. И потому он, скрипя зубами, улыбался ему, Ларе… Апрельский день шел своим чередом…

Олег отбросил окурок и зашел в прихожую, которая после улицы показалась очень темной. Лара тут же скользнула за ним, а Максим задержался на крыльце. Баженов почувствовал, как его щеки коснулись шелковистые волосы, и она шепнула:

— Мы ведь еще встретимся, Олег Григорьевич?

Баженов мгновенно обнял ее за плечи и в той же манере, что и Лара, с нежным придыханием прошептал ей в теплое ушко:

— Непременно встретимся, Ларочка, но только на моих похоронах!

Отпустив, даже оттолкнув ее в темноту, он распахнул дверь комнаты и шагнул в свет. Через пару минут вошел Максим. Лара почему-то так и не появилась — наверное, вышла в противоположную дверь, через кухню.

Баженов повернулся к Максиму. Как всегда, решения он принимал очень быстро:

— Максим, я в среду еду на охоту с компанией Леши. Не хочешь со мной?

Максим одеревенел на пороге. «Компания Леши» была группой крупных правительственных чиновников, которые на охоте обычно решали многие кадровые вопросы. Приглашение Баженова было просто сногсшибательным подарком. Он сам лишь недавно и вопреки субординации был принят туда, а уж Максиму такая компания и вовсе не светила. Сам факт, что он хотя бы один раз появится в их кругу, мог многое определить в карьере Куликова. Это был королевский подарок.

Баженов, видя потрясение Максима, похлопал его по плечу:

— Я не такой уж добрый, как тебе кажется, так что не комплексуй…

В самом деле, никому и ни при каких обстоятельствах он не собирался оказывать такие услуги… Но сейчас это было правильное решение. Улыбаясь другу, Олег чувствовал, что железные тиски немного отпустили сердце. Чувство вины стало отступать…

Академик кокетливо обнял супругу за плечи:

— Погуляем?

Лиза не менее кокетливо улыбнулась ему и подхватила со стула пуховый платок. Они вышли из дома и направились по широкой асфальтированной дорожке вниз, в сторону небольшого озера.

Какое-то особенно радостное весеннее солнце создавало ощущение праздника. Издали было видно, что маленькое озеро сверкает, как горсть стекляруса на хрустальном блюде. Черные, с легкими светло-зелеными побегами деревья казались искусным рисунком на шелковой ткани. Воздух был наполнен особым, ни на что не похожим весенним запахом. «Запахом надежды», — так назвала его однажды Лиза.

Александр Николаевич улыбался, ничем не показывая, что, собственно, ради этого момента и затеял весь сегодняшний выезд на природу. Он хотел, чтобы Лиза расслабилась, и был готов, воспользовавшись ее весенним настроением, узнать у нее все необходимое. Не ожидавшая никакого подвоха, Лиза радостно улыбалась солнцу и поправляла локоны у виска.

Когда они отошли от дома достаточно далеко, Александр Николаевич остановился, взял Лизу за плечи и, повернув ее к себе лицом и не меняя нежного и улыбчивого выражения лица, спросил:

— Лиза, на что ты потратила деньги?

Лиза растерялась. У нее возникло ощущение, какое бывает только в кошмарных снах — радостная картинка счастливого дня разлетелась на кусочки, а взамен возникло что-то удивительно неприятное и тягостное.

Лизе часто казалось, что ее муж обладает какой-то нечеловеческой проницательностью. Вот и сейчас она никак не могла понять, откуда он узнал о ее проблемах с деньгами. Ей и в голову не приходило, что на самом деле вопрос академика был всего лишь годами отработанным приемом. Выдавая подозрение за уверенность, Александр Николаевич ничем не рисковал. Вопрос был настолько расплывчат и неконкретен, что его всегда можно было обернуть в шутку или переадресовать к какой-либо второстепенной, незначительной проблеме. С другой стороны, Иванов знал, что за любым человеком всегда водится такое количество мелких грешков, и, если его взять в оборот, он что-нибудь да расскажет.

Если бы Александр Николаевич спросил Лизу: «Какой из своих денежных «грехов» ты считаешь наиболее существенным?» — она бы, наверняка стала уворачиваться или просто не поняла бы вопроса. Теперь же, застигнутая врасплох (Александр Николаевич чувствовал это), она была готова выложить ему все.

Академик видел, как побелело ее лицо, и заметил, как на глаза навернулись слезы. Она определенно чувствовала себя в чем-то виноватой. Иванов испытал облегчение. Значит, это все же она. Она, а не Егор взял деньги. К счастью, он ошибся…

Почувствовав, что Лиза вот-вот заплачет, он решительно встряхнул ее:

— Только без слез. Лучше расскажи все сама.

Поняв, что, расплакавшись, она только рассердит его еще больше, Лиза начала сбивчиво объяснять про свои покупки и наряды.

На удивление, Александр Николаевич слушал ее совершенно спокойно, не выражая никакого гнева. Ей казалось, что он чуть ли не доволен ее признанием. Его спокойствие понемногу передалось ей, и Лиза почувствовала, что успокаивается.

— Почему ты не сердишься? — спросила она, заискивающе глядя в глаза мужа.

— Ну, это все так понятно. — Иванов утешительно обнял жену за плечи. Он в самом деле был доволен ее признанием и даже чувствовал некоторые угрызения совести из-за того, что еще ночью был уверен в виновности Егора. Оставалось только уточнить детали.

— Когда ты взяла деньги?

— Ну, ты мне сам дал… — недоуменно ответила Лиза.

Он ее нетерпеливо перебил:

— Это понятно. Я спрашиваю, когда ты взяла деньги из моего кабинета?

— Из кабинета?

Александр Николаевич с удивлением увидел, что она снова готова зарыдать. Не дожидаясь истерики, он попытался ее успокоить и начал снова терпеливо выпытывать:

— Ты растратила деньги. В субботу шкатулка была уже пуста, а тебе надо было купить продукты на вечерю. Я спрашиваю, в какой момент ты взяла деньги из моего кабинета?

— Я не брала деньги из кабинета!!! Ты что, считаешь меня воровкой? — От обиды у Лизы высохли глаза. Он отскочила от мужа и теперь стояла подбоченясь, напоминая готовую броситься в атаку дикую кошку.

Академик почувствовал, что он чего-то не понимает:

— Лиза, где ты взяла деньги на продукты?

— Отнесла украшения в ломбард… Временно… Ты разве не заметил, какое платье на мне было вечером?

Александр Николаевич почувствовал, что он сейчас сойдет с ума от ее «женской логики»:

— При чем здесь платье?

Лиза начала терпеливо и внятно ему объяснять:

— Я специально к этому вечеру заказала лилово-фиолетовое платье, с которым хорошо смотрелся твой фамильный аметистовый набор — сережки, колье и браслет. А на вечере я была в желтом платье и янтарных украшениях, потому что набор утром отнесла в ломбард!

Иванов понял. С трудом сдерживая ярость, он посмотрел на жену:

— Этим украшениям почти сто лет, их мать всю войну хранила, а ты, значит, в ломбард сдала…

— Саша, дорогой, — Лиза умоляюще посмотрела на мужа, — я бы его обязательно выкупила через неделю. Ты бы мне дал деньги на хозяйство, и я тут же бы его выкупила…

— Я вам не «дорогой», Елизавета Дмитриевна! — Казалось, что глаза Иванова готовы испепелить ее насквозь. — Я вам не «дорогой» — повторил он снова. — А вы, позвольте вам сказать, необразованная провинциалка и дура! Квитанцию!

— В сумке, в доме. — Лиза от страха не говорила, а шептала слова. Никогда еще она не видела Александра Николаевича в таком бешенстве.

— Поехали! — больно ухватив ее за руку, он потянул Лизу к дому.

Через пятнадцать минут машина Егора неслась по залитому солнцу шоссе. Все молчали. Взгляд академика не отрывался от бесконечной полосы дороги до тех пор, пока возмущение и злость не сменились воспоминаниями о бабушке, частью почерпнутыми из маминых рассказов, но больше — достроенных собственным воображением.

Юлия Коломенцева, 1888 год.

— Джули, вы должны мне поверить, три восьмерки — это определенно к счастью. — Она даже сквозь перчатку чувствовала, как горячи руки Мишеля: ему удалось поймать кончики ее пальцев.

Джули смущенно вырвала ладошку и, чтобы сгладить резкость этого движения, стала осторожно поправлять на груди тонкое кружевное фишю:

— Конечно, я вам верю, Мишель! Но не пора ли нам возвращаться к дому?

— Мы ушли всего полчаса назад, неужели вам уже надоело?

— Нет, но родители будут беспокоиться…

— О том, что вы вот уже битых полчаса гуляете по парку собственного имения с женихом, которому они собираются вас доверить на всю оставшуюся жизнь? — В голосе Мишеля прозвучало легкое раздражение, ему в последнее время часто казалось, что поведение Джули продиктовано не столько естественной для девушки скромностью, сколько нежеланием выходить за него замуж…

— Возможно. — Джули решительно не желала замечать его недовольства.

— Так вы желаете идти домой? — Мишель чувствовал, что закипающая в нем ярость не позволит избежать очередной ссоры. Он знал, что ссориться с Джули за два дня до долгожданной свадьбы было бы глупо, но ничего не мог с собой поделать. Он так спешил встретиться с ней, так мечтал об этой чудесной прогулке под ясным июньским небом — и вот тебе раз! Оказывается, у его феи совсем иные планы, и общество горничных ей приятнее встречи с женихом, которого она не видела уже более двух месяцев. Мишель чувствовал острое желание немедленно вызвать кого-нибудь на дуэль и всадить в него пару-тройку пуль.

— Так вы желаете?..

— Желаю! — Джули решительно повернула к дому и пошла на полшага впереди него. Мишелю ничего не оставалось, как идти за ней, сдерживая в себе пронзительное желание схватить ее за плечи и прижаться губами к темному блестящему завитку на затылке.

Джули чувствовала его дыхание у своего левого плеча и думала, не стоит ли ей, наплевав на условности этикета, броситься к дому бегом.

Общество Мишеля опьяняло и пугало ее. Она, такая самоуверенная и находчивая, совершенно терялась в его присутствии. Когда они были далеко друг от друга, ничто не мешало ей предаваться светлым и воздушным мечтам о нем. Но живой Мишель буквально сводил ее с ума. Она не могла смотреть в его пронзительные зеленые глаза под тонкими черными бровями, чувствовать исходивший от него особый, только ему присущий запах и особенно принимать как должное прикосновение его рук к своим ладоням.

Он весь был слишком яркий, слишком горячий, слишком живой, чтобы она могла с ним разговаривать так, как разговаривала с другими людьми… В его присутствии волна эмоций захлестывала ее с головой, и, не зная, как с этим справиться, она устремлялась в бегство — подальше от него, поближе к светлым и безопасным мечтам о нем…

Шедший позади Джули Мишель чувствовал, что с каждым шагом, приближающим их к дому, напряжение в его душе растет, подходя к высшей точке. Он должен был немедленно, сейчас же сделать что-нибудь такое, что раз и навсегда прекратило бы его сомнения…

«Ну и черт с ней, если я ей на самом деле противен, пусть эта свадьба срывается ко всем чертям», — подумал Мишель и сделал то, на что, как ему казалось, он не отважился бы никогда в жизни.

Нагло, как пьяный гусар, ухватив Джули за край верхней юбки, он потянул за нее и, повернув к себе девушку, потерявшую от неожиданности равновесие, начал ее целовать. Он делал это совсем не так, как мечтал — трепетно и осторожно. Мишель держал Джули в своих объятиях так, как держат долгожданную добычу, приз, который оказался в руках лишь на мгновение и может быть в любую минуту потерян. Он старался взять от этого мгновения все, что только оно способно было ему дать…

«Кажется, он меня целует, и мне это нравится», — констатировала в какой-то момент для себя Джули совершенно очевидную, банальную, но такую важную сейчас для нее истину… Ей вдруг показалось, что она перешагнула какой-то невидимый порог, — порог, за которым мечта и реальность становятся единым целым, и обняла Мишеля так же крепко, как он обнимал ее…

В эту секунду Мишель понял, что люди умеют летать. Он чувствовал себя Наполеоном и Александром Македонским в одном лице, ибо все их завоевания по отдельности казались ему незначительными, по сравнению с только что одержанной победой. Почувствовав, как руки и губы Джули ответили ему, он осознал, что выиграл свой самый желанный приз — любимая девушка не просто будет его женой. Она будет его любить — горячо, по-настоящему, так, как мечтали все мужчины на свете с того самого дня, как вкусившему яблоко Адаму довелось впервые взглянуть на Еву глазами мужчины.

Когда через два дня в украшенной цветами деревенской церкви шло венчание, гостям казалось, что жених и невеста отмечены особым, божественным благословением — так ярко светилось счастье в их глазах, так нежно и пристально смотрели они друг на друга, боясь хоть на секунду отвести взгляд в сторону.

Старые и молодые, влюбленные и одинокие с удовольствием наблюдали за молодой парой, видя в их радости доказательство того, что счастье и любовь существуют на свете. И только некоторые, с меркантильным взглядом, могли оторваться от их лиц и взглянуть на изумительные бриллианты и аквамарины, украшавшие невесту. Говорили, что жених взял у родных в долг большую сумму и за два дня до свадьбы поздно вечером ворвался в лавку самого известного из городских ювелиров, требуя продать ему лучший из выставленных на продажу гарнитуров. Пессимисты утверждали, что подарок был сделан по требованию невесты, пригрозившей отменить свадьбу. Оптимисты же верили, что этот дар был материальным воплощением той безумной радости и эйфорического упоения счастьем, которые так редко озаряют человека…

Плотная, укутанная в шерстяную кофту тетка достала из сейфа коробку и положила ее перед Ивановым.

— Быстро вы его забираете, у нас уже кое-кто кругами ходил, надеясь выкупить — хотя цена и большая…

Иванов хмыкнул. Он знал, что цена, которую поставили гарнитуру в ломбарде, ничто по сравнению с его истинной стоимостью. Выложив на стол деньги (он только что снял с книжки почти все свои накопления), он направился к машине. Егор с видом телохранителя шел следом. Лиза робко жалась к ним — за всю дорогу до Москвы муж не взглянул на нее ни разу.

Только в машине Лиза решила нарушить молчание:

— Александр Николаевич, остальные деньги в сберкассе, давайте заберем.

— Какие деньги? — уточнил академик. На минуту ему показалось, что Лиза собирается признаться в краже денег из кабинета.

Но оказалось, Лиза говорила о другом:

— Они в ломбарде дали слишком много, я взяла только часть, а остальное положила на книжку.

— И сколько там? — иронически поинтересовался Иванов.

Лиза назвал сумму. Оказалось, что себе она взяла всего восемьдесят рублей…

Иванов, довольный тем, что гарнитур удалось вернуть в целости и сохранности, почувствовал, что на него неожиданно накатывает волна смеха:

— Ты хочешь сказать, что отдала в ломбард фамильный гарнитур потому, что тебе не хватало восьмидесяти рублей? — уточнил он у Лизы.

— Да…

Александр Николаевич посмотрел на жену, пытаясь понять, не шутит ли она, но Лиза была абсолютно серьезна.

Иванов понял, что больше не может сдерживаться. Волна хохота захлестнула его, заставив засмеяться даже молчаливого Егора.

— Бог мой, — смеялся Иванов, — из-за каких-то восьмидесяти рублей рисковать фамильными драгоценностями! Это чудо, что они не разыграли кражу или какое-нибудь стихийное бедствие и вернули его нам… Продать бы такое чудо за границей — и всю жизнь купайся по утрам в «Дом Периньоне»!

Егор выдвинул свою версию:

— Наверное, не успели додуматься. Не ожидали, что мы вернемся за ним так быстро…

— Да уж… — Академик повернулся к жене: — Ох, Лиза, какая же ты у меня дура!!! — Его рука шаловливо разлохматила ее волосы.

Лиза не рискнула поправить прическу, хотя ей очень хотелось это сделать. Жест Александра Николаевича и его слова «ты у меня…» дали ей некоторую надежду на примирение. Она боялась сбить это настроение…

Иванов велел заехать в сберкассу и возвращаться на дачу: всю дорогу он обсуждал с Егором сегодняшнее происшествие, а Лиза пыталась улыбаться, слушая, какая она у него дура, что за восемьдесят рублей была готова отдать колье, продав которое можно всю жизнь купаться в доме какого-то Периньона. На самом деле, она так и не поняла, над чем они смеются. Восемьдесят рублей были для нее огромной суммой — много лет это была почти ее ежемесячная зарплата. И было непонятно, куда могло исчезнуть колье, если она отнесла его в государственный ломбард, а срок выплаты еще не прошел. И в конце концов, кто был тот иностранный Периньон, в ванне которого было купаться лучше, чем в ванне квартиры академика?

— Егор Александрович, можно вас на минутку?

Егор с удивлением посмотрел на импозантного мужчину, стоявшего возле приоткрытой дверцы «Жигулей». Этого человека он прекрасно знал, но никак не ожидал увидеть здесь, возле крыльца своего дома.

Тем временем собеседник не терял времени даром. Изящно подхватив Иванова-младшего под локоток, он повлек его к своему автомобилю:

— Может, присядете? Нам с вами совершенно необходимо поговорить.

— О чем?

— Я все расскажу…

Недоуменно пожав плечами, Егор скользнул внутрь. Мужчина обошел капот и сел на место водителя. Машина медленно отъехала от крыльца. Они остановились через два квартала, возле непритязательного ресторанчика с крикливым названием «Сорочинская ярмарка», но внутрь заходить не стали, устроились на довольно удобной скамейке возле входа.

— Так что вы мне хотите сказать? — неторопливо поглядывая на часы, поинтересовался Егор. Подходя к дому, он уже предвкушал обещанный Леной вкусный ужин с ее фирменным мясным хлебцем, и появление неожиданного собеседника было ему явно в тягость.

Мужчина быстро уловил настроение партнера.

— Я буду краток. Так вышло, Егор Александрович, что я в курсе пропажи денег из кабинета вашего отца. Могу даже назвать купюры — итальянские лиры, три банкноты по пятьдесят тысяч.

На лице Егора отразилось явное удивление.

Собеседник довольно ухмыльнулся:

— Вас удивляет, откуда мне известен этот факт? Ведь обратиться в милицию академик не мог, хранение валюты в нашей стране является уголовно наказуемым преступлением. Это я, как честный гражданин, должен был бы пойти в соответствующие органы и сказать, что многоуважаемый Александр Николаевич Иванов совершил такое нелицеприятное деяние, как провоз и последующее хранение вывезенной из капиталистической страны наличности… Я прекрасно вижу иронию на вашем лице, Егор Александрович, мы с вами оба прекрасно знаем, что даже там, где обитают люди с «холодным сердцем и чистыми руками», определенный субъективизм тоже имеет место. За спекуляцию валютой сажают зеленых несмышленышей, а академика разве что немного пожурят и отпустят. А если учесть тот факт, что в настоящее время местонахождение денег вообще неизвестно, то состав преступления и вовсе отсутствует…

— Если вы все так хорошо понимаете, зачем пришли ко мне? — удивился Егор.

— Затем, многоуважаемый товарищ Иванов, что на этом история не заканчивается. Вчера некто Георгий, точнее Жора… Да, да, тот самый парикмахер, у которого вы любите стричься, помог вам обменять три купюры по пятьдесят тысяч лир. Не правда ли, интересное совпадение? А еще интереснее то, что вы вдруг именно вчера пожелали купить билеты в Крым, взяв на работе небольшой отпуск… Не менее занимательно и то, что покупать новый купальник и летний сарафан пошла вовсе не ваша жена, а некая сотрудница вашего института по имени Татьяна. Что вы думаете о женской логике? К чему бы девушке летние вещи в начале весны? Про запас?

Егор промолчал, но его ерзанье по скамейке сказало собеседнику больше, чем любые красноречивые тирады.

— Я догадываюсь, Егор Александрович, что вы обещали жене вернуться к ужину, поэтому, как и обещал, буду краток. Я мог бы рассказать вам немало деталей, интересных вам, но еще более интересных Александру Николаевичу. Но я ограничусь вопросом: вы хотели бы сохранить это происшествие в секрете от вашего отца?

Егор с интересом посмотрел на говорившего:

— Удивительная штука жизнь. Никак не ожидал, что такой, как вы, может выступить в роли вульгарного шантажиста…

— Жизнь вынуждает, — казалось, собеседник совсем не обиделся на колкую реплику…

— Чего надо? — по-деловому поинтересовался Егор.

— Копии чертежей проекта «Олимпия». На один день. С возвратом, — так же по-деловому отчеканил блондин.

Казалось, услышав такой ответ, Егор вздохнул облегченно. Копии «Олимпии» представлялись ему не такой неприятной вещью, как, к примеру, необходимость платить шантажисту.

— Надеюсь, вы не собираетесь продавать их на Запад?

— Упаси Боже, — рассмеялся собеседник, — я хочу получить за них звездочку здесь, в родном отечестве…

К ужину Егор не опоздал и неприятный разговор его не слишком расстроил. Иванов-младший был уверен, что, получив чертежи, блондин оставит его в покое. А кража бумаг в родном отечестве, безусловно, не являлась уголовным преступлением. Предателем по отношению к отцу Егор тоже себя не чувствовал. Александр Николаевич так часто выходил победителем в самых разных ситуациях, что его ревнивому сыну казалось вполне справедливым отрезать кусочек от славы отца и отдать другому, более нуждающемуся в ней человеку. То, что за спиной академика не за страх, а за совесть работал целый коллектив, тоже мечтавший о премиях и повышениях, Егор в расчет не принимал.

Максим блаженно пил пиво, глядя в окно и наслаждаясь приятной расслабленностью. Банная простыня закрывало его тело почти до груди, ноги покоились в уютных махровых тапочках. Из парной доносился упоительный аромат березовых веников и дорогого мыла, а стоящий перед Максимом стол украшали разнообразные закуски и напитки, достойные самого взыскательного вкуса. Но превыше физического удовольствия для него было чудесное ощущение причастности к новому, ранее не известному ему кругу людей. Максим знал, что одно это посещение бани в компании партийных монстров могло значить в его судьбе больше, чем все институтские экзамены, вместе взятые. Душу приятно согревали мысли о возможных перспективах повышения, а сердце было наполнено горячей благодарностью к самому верному из друзей — Олегу Баженову. Человеку, решившемуся ввести его в этот замкнутый мирок и тем самым давшему новый толчок партийной карьере Максима Куликова.

За столом почти никого не было, большинство гостей не вернулись из парилки, только напротив Максима два взлохмаченных партийца активно обсуждали какие-то свои дела, не забывая дегустировать отменный армянский коньячок. Точнее, лишь один из них отдавал должное коньячку. Второй же, сославшись на застарелую язву, потягивал минералку, правда, не абы какую, а и в помине неизвестный в Советском Союзе «Эвиан».

Отдавшись своим мечтам, Максим до поры до времени не прислушивался к их беседе, как вдруг звук собственного имени заставил его навострить уши.

— Слушай, я все же не могу понять, какого черта ты позволил своему Пашке работать на Сушко. Безнадежный дурак, и все его конструкторское бюро на ладан дышит. Со дня на день закроют. Пристроил бы его в какую-нибудь солидную контору. Вот, — говоривший кивнул в сторону Максима, — попроси Куликова, чтобы перед Александром Николаевичем за твоего сына похлопотал. Иванов — это фирма: премии, зарубежные командировки…

Максим сделал вид, что не слышит, о чем говорят на другом конце стола, но его щеки невольно зарделись от удовольствия. Приятно было сознавать, что эти высокопоставленные товарищи считают его человеком, способным оказать услугу, а значит, и сам он, став со временем своим в их кругу, сможет обращаться к ним с просьбами и небрежно сказать знакомым: «Да, я поговорю о вас с Петром Михайловичем…»

Тем временем любитель коньяка приговорил очередную стопочку и, видимо, уже не без влияния Бахуса, начал изливать собеседнику душу. Причем делал он это настолько искренне и эмоционально, что у Максима невольно возникло подозрение, не придумал ли любитель минералки себе язву лишь для того, чтобы, не пьянея, выслушивать хмельные откровения приятелей и использовать их в своих целях. Эта мысль так поразила воображение Максима, что он тут же дал себе слово воздерживаться от водки и чего-либо более крепкого, чем уже пригубленное пиво.

— Понимаешь, — слова из уст любителя ереванской спирто-водочной промышленности текли рекой, — если бы мой балбес хоть немного меня слушал! Но ты же знаешь эти глупости — мол, я все сделаю сам, без помощи отца. Можно подумать, что никто не догадывается, чей он сын! (На этой фразе мужчина с фужером минералки невольно крякнул — фамилия у его собеседника была на редкость запоминающаяся и необычная.) Сын пошел к Сушко, потому что решил искать свое место в развивающейся конторе. Мол, Иванов тиран и деспот, у него все раз и навсегда схвачено и определено, и молодому таланту просто некуда расти. А Сушко стоит в начале больших перемен и ему еще только предстоит стать лидером новой промышленной империи.

— А что, у него есть на это шансы? — Максим хоть и старался не смотреть на беседующих, но все же боковым зрением уловил неподдельный интерес, блеснувший в глазах «язвенника».

— А черт его знает, — дрожащая рука говорившего не сразу нашла на столе место для коньячной рюмки, и Куликов понял, что тот уже изрядно набрался. — Знаешь, я, конечно, не спец, но все же до партийной карьеры университет по нужному профилю заканчивал. Так вот, идея, которую Сушко собирается реализовать в своем проекте «Зевс», представляется мне более чем интересной. Идея Завьялова при условии использования новых пластиковых материалов, да еще оригинальная конструкция двухуровневого оповещения… Нет, в этом безусловно что-то есть…

Максим ухмыльнулся, поняв, что хоть и в тесном, почти «семейном» кругу, но мужчина уже начал выбалтывать государственные секреты людям, явно не обладающим доступом к этой информации. Очередной раз пообещав себе не напиваться, он скользнул взглядом по собеседникам, и его глаза столкнулись с острыми зрачками любителя «Эвиана».

Куликов сразу отвел глаза, но даже этого короткого пересечения взглядов оказалось достаточно для того, чтобы понять: его внимание к разговору не осталось незамеченным. Более того, его собственная реакция тоже уже давно является объектом пристального наблюдения сотрапезников. Точнее, лишь одного из них, поскольку второй был настолько пьян, что совсем не обращал на Максима внимания.

«Интересно, зачем я ему нужен? — подумал Максим, разглядывая подтаявшие мартовские сугробы за окном. — Интересуется моим мнением о Сушко? Ждет, хватит ли у меня бестактности вклиниться в беседу? Или же просто собирает информацию о новом человеке?»

Додумать эту мысль до конца Максиму так и не удалось. Хлопнувшая в предбаннике дверь возвестила о приходе новых претендентов на угощение, и Максим дружелюбно заулыбался огромному, красному как вареный рак, но явно очень довольному жизнью Олегу. И все же, раскладывая по тарелкам ароматную селедочку, он мысленно напомнил себе: вечером надо еще раз обмозговать услышанный разговор. Было в нем что-то важное, что-то, о чем он не успел подумать, наткнувшись на острые глаза наблюдавшего за ним партийца.

Иванов спятил. Таково было общее мнение сотрудников. До сдачи проекта осталось совсем мало времени, а явившийся с утра в лабораторию шеф повелел прекратить работу. Инженерный состав с десяти утра трудился над созданием чертежа, отличавшегося от первой версии, как помидор от ананаса, и никто не понимал, зачем это нужно, если предыдущая идея была не только блестящей, но и очень близкой к практической реализации. Сегодняшняя дурь начальства определенно превзошла все, что было раньше.

Конечно, коллеги академика не сомневались в том, что он гений, а гениям, как известно, свойственна определенная бесшабашность и неразумность, которую им следует снисходительно прощать. Легко можно было предположить, что академику во сне явилась светлая мысль, которую он захотел как можно скорее воплотить в жизнь. И его сотрудники совсем не возражали бы против этого, если бы не предстоящий конкурс. Как бы ни была хороша идея Александра Николаевича, ее надо было еще отшлифовать, обкатать, превратить в сотни чертежей и десятки моделей, которые, в свою очередь, требовали многочисленных корректур и экспериментальных проверок. Неумение доводить идею до конца было известным недостатком академика. В молодости он немало от этого страдал, да и теперь его заместителям было не всегда просто укрощать полет творческой фантазии шефа в угоду текущим финансово-хозяйственным делам учреждения. Иванов был готов до бесконечности генерировать идеи, совершенно не согласуясь с тем, что периодически надо отвлекаться от творческого процесса, превращая интеллектуальные конструкции в конкретное финансирование подразделений. В институте ходила шутка, что работа над любым проектом состоит из двух стадий. Первая стадия — академик Иванов в одиночку делает проект. Вторая стадия — десять тысяч сотрудников с большим трудом отдирают академика Иванова от проекта, чтобы сдать принимающей комиссии.

Как только утром стало известно, что академик за ночь изменил концепцию «Олимпии», к нему тут же выстроилась на прием очередь сотрудников, традиционно исполняющих роль «укротителей» бурной деятельности шефа. Представительная делегация во главе с Семеном Семеновичем Степниным ворвалась в кабинет, преисполненная решимости во что бы то ни стало охладить творческий пыл начальника и убедить его спокойно завершить работу над «Олимпией» согласно избранному проекту.

Семен Семеныч был в коллективе фигурой особенной. Бывший партийный начальник, формально он играл при Иванове роль зама, а неформально — роль идеологического куратора. Ни черта не понимая в том, что происходит на заводе, не зная даже элементарного курса школьной физики, закостенелый аппаратчик был изначально обречен на роль всеобщего пугала. Тем не менее этого не произошло. Более того, между директором и замом сложились вполне дружеские отношения. Степнин обладал редким талантом трезвой самооценки и не претендовал на компетентность в незнакомых ему областях. Он тихо и мирно ограничивал свою деятельность тем, что обеспечивал контакт между империей Иванова и внешним миром. В 70-х годах никто и в помине не слышал о «паблик релейшенз», но, по сути, Семен Семенович занимался именно этим. Памятуя, что в министерстве сидят лица, отнюдь не настолько компетентные, как сотрудники Иванова, он изводил весь институт, заставляя по сто раз переписывать годовые отчеты. Когда он сам начинал понимать, о чем идет речь, отчет считался готовым к публичному оглашению. Такая практика немало способствовала процветанию ивановской империи. В отличие от многих других учреждений, возглавляемый Александром Николаевичем комплекс казался верховному руководству деятельным и полезным. Он не проводил исследования «по поводу непонятно чего в контексте чего-то неизвестного», а делал, согласно отчету, ясные и полезные вещи. Как говорил по этому поводу сам Степнин: «С точки зрения министра, открытие каких-то там альфа-бета лучей ничто по сравнению с производством кофемолок».

Когда стало известно, что Иванов ни с того ни с сего решил изменить концепцию «Олимпии», половина института бросилась искать Степнина. Семен Семенович, мирно разгадывавший кроссворд в каморке за своим кабинетом, был вытащен под белы рученьки на свет и сподвигнут на визит к сошедшему с катушек начальнику. Всю дорогу до кабинета Иванова два десятка начальников отделов наперебой излагали ему нюансы сложившейся ситуации, в красках живописуя возможные последствия. А именно: бессонные ночи, недовольство коллектива и в конечном итоге срыв проекта.

Когда «зам по идеологии» в окружении многочисленной свиты показался в дверях, академик не только не удивился, но и иронично хмыкнул, демонстративно глядя на часы: мол, давно тебя жду. В свою очередь, Семен Семенович суетиться не стал. Деловито прошел к столу, сел, не произнося ни слова. С его точки зрения, причина визита в директорский кабинет была столь же очевидной, как и тот факт, что пришел Семен Семенович не по собственному капризу, а по многочисленным настояниям общественности.

Пока начальники молча разглядывали друг друга — Степнин в ожидании объяснений, а Иванов — наблюдая за ним, вокруг них образовалось настоящее вавилонское столпотворение. Обнадеженные своим численным преимуществом сотрудники, перебивая друг друга, уже начали напрямую выкладывать Иванову то, чего они почему-то не решались сказать до появления Семена Семеновича.

Иванов дождался, когда гомон голосов на секунду затих, и воспользовался этой паузой, чтобы расставить все по своим местам. При первых же словах академика наступила полнейшая тишина.

— Если позволите, я хотел бы обсудить сложившуюся ситуацию с Семеном Семеновичем. Мне нужен его совет. А потом, если не возражаете, мы встретимся все вместе и примем окончательное решение.

Опасливо поглядывая на обоих монстров, начальники отделов покинули кабинет. Как только дверь за последним из них закрылась, слово взял Степнин:

— Меня тут с утра убеждают, что тебя ночью укусила муха це-це, и ты с перепугу передумал побеждать в конкурсе проектов. — Семен Семенович по возрасту и заслугам не уступал Иванову, а потому один на один они общались довольно фамильярно и исключительно на «ты».

— А ты что по этому поводу думаешь? — не приминул поинтересоваться Александр Николаевич.

— Я думаю, Саша, что ты, конечно, гениальный псих, но не настолько, чтобы срывать готовый проект. Что случилось?

Иванов устало потер лоб, и Степнин понял, что попал в точку. Академика явно терзала какая-то тревога…

— А ты, Сеня, прав… — Александр Николаевич устремил на приятеля задумчивый взгляд. — Муха це-це действительно была. Только укусила она не меня, а Максима Куликова. Позвонил мне этот вьюнош в два часа ночи и ошарашил вопросом, не использую ли я в работе над «Олимпией» старую концепцию Завьялова. Я сказал, что использую. А он мне еще пару вопросиков — да не в бровь, а в глаз. Я спрашиваю, откуда такая осведомленность о проекте?

— А он что?

— А он мне рассказал трогательную историю про пьянку в бане. Лирику опустим, но суть в том, что все вышеперечисленное будет использовать в своем проекте Сушко…

— Совпадения возможны?

— Совпадения? Чтобы и материалы, и топливо, и принцип запуска, и система защиты, и уровни извещения одинаковые? Нет, Сень, такого не бывает. Уж скорее я поверю в существование жизни на Луне. Максим специалист, он быстро суть разговора ухватил. А потом вспомнил, что что-то похожее слышал у меня в кабинете. Вот подозрение и закралось.

— Саш, я, конечно, не специалист, — мягко отразил невольный выпад приятеля Степнин, — но, если все это так, у нас, говоря военным языком, «крот» завелся.

— Завелся… — подтвердил предположение коллеги Иванов. — Причем не абы какой, а тот, кто имеет доступ к чертежам на самом высоком уровне.

— Почему ты так думаешь? — удивился Степнин. — Куликов-то доступа не имеет, а сумел информацию запомнить.

— Одно дело запомнить, — улыбнулся академик, — и совсем другое — реализовать. Развить концепцию из случайно оброненной идеи? Для Сушко это слабовато. Такое мог бы сделать только я.

При этом в словах академика прозвучала такая наивная детская похвальба, что в глазах Семена Семеновича заплясали озорные искорки.

— Скромен ты, академик, слов нет…

— Я не скромен, я адекватен. Как и ты, кстати, — отрезал Александр Николаевич.

— Ладно, «кротом» я займусь. Но делать-то что? Проект ведь был почти готов… Может, все же продолжим? Авось Сушко лучше не сделает?

— Сделает… — покачал головой Иванов. Вот именно, сделает мой проект лучше меня, потому что он дурак. Но дотошный дурак. А это немало.

— И что теперь? Новая идея? Неужели ты собираешься за два месяца сделать все с нуля? — удивился Семен Семенович.

— Я не собираюсь, я сделаю! — Уверенность академика была заразительной. — Есть у меня кое-что про запас… Придется, правда, народу повкалывать, но тут ничего не попишешь…

— Чем могу помочь?

— Сам знаешь…

За оставшуюся часть дня Семен Семенович выпил десять маленьких чашек кофе и двадцать одну стопку минералки, объясняя начальникам отделов, причем каждому по-своему, зачем им всем нужен новый проект… К вечеру все сотрудники работали в нужном режиме и с полной самоотдачей. Претензий к директору больше не возникало.

Москва, июль 1970 года.

Проект «Олимпия» был успешно принят государственной комиссией в конце первого полугодия 1970 года. Оригинальность и простота идеи явно превосходили тщательно выверенный, но более мудреный проект «Зевс», представленный конструкторским бюро Сушко. И пока коллеги Иванова радостно предвкушали все возможные моральные и финансовые блага, Михаил Никитич старательно паковал чемоданы. Существование его конструкторского бюро подходило к концу. Главный конструктор Сушко не состоялся…

Он с тоской вспоминал прошедшие месяцы и никак не мог понять, что же в их тщательно продуманном плане не сработало. Ведь сумели же они заставить Егора Иванова передать им чертежи отца буквально за пару месяцев до сдачи проекта. Почему же Иванов представил государственной комиссии совсем другой вариант?

Первые дни после конкурса Сушко подозревал в подвохе Егора. Не иначе как он, желая выкрутиться из щекотливой ситуации, подсунул старые чертежи. Сушко уже начал строить планы мести нерадивому доносчику, как из верных источников стало известно: Иванов изменил проект в самый последний момент. Похоже, ему каким-то образом стало известно о краже, не иначе как в собственной конторе Сушко завелся предатель… Поначалу Михаил Никитич предполагал выяснить, кто это, предположив, что после закрытия его бюро изменник перейдет на работу к Иванову. Но оказалось, что крыс на корабле много. Не успела новость о закрытии прокатиться по кабинетам, как больше половины сотрудников Сушко заняли очередь в кабинет Александра Николаевича. И хотя Иванов, не жалующий перебежчиков, принял далеко не всех, новоиспеченных «ивановцев» все равно оказалось больше чем достаточно. Если среди них и затесался тот, кто «слил» академику информацию, его персона так и осталась неузнанной.

По инерции или же из желания отомстить Сушко продолжал внимательно следить за всем, что делается в конторе академика. Он знал, что Семен Семенович начал крестовый поход по поиску «крота», но так и не достиг на этом поприще успеха. Сушко даже знал причину такого невезения старого чекиста. Тот совершил классическую следственную ошибку, исключив из круга поиска особо доверенных людей, среди которых был и Егор.

«И ты, Брут», — подумал Михаил Никитич, кладя трубку на рычаг. Телефон не желал отвечать. С тех пор, как стало ясно, что его проекту пришел конец, Сушко ежедневно названивал Григорию, но всякий раз безуспешно… Дома никто не снимал трубку, а на работе сказали, что он взял отпуск…

Неприятность с проектом оказалась для Сушко совершенно неожиданной. Пока он приходил на работу, видел своих сотрудников, общался в свободное время с Гришей, ему казалось, что все еще можно исправить… Оставшись в одиночестве, он не знал, что делать. Люди, работавшие с ним, не были «его командой», готовой отстаивать своего лидера. Они были с ним, пока он платил им зарплату, и ушли от него, когда он перестал быть начальником.

«Предатели, жалкие предатели, — кипятился Михаил Никитич, — так легко разбежались! Вы думаете, Иванов — это сила? Нет, сила — это Сушко! Вы еще узнаете Сушко! Сушко еще вам покажет! Случайно, что ли, Гришка со мной все планы прорабатывал? Не случайно! Потому что Гриша у нас кто? Гриша у нас КГБ! Стало бы КГБ моими делами интересоваться, если бы Иванов им поперек горла не встал! Нет, Иванов им не нужен, им нужен я! И они помогут мне избавиться от этого придурка!»

Отчаяние почти дошло до точки кипения, когда в его голову вдруг пришла спасительная мысль:

«Стоп! А чего я, собственно, волнуюсь? Может, все так и было задумано? Может, меня просто проверяли в деле? Ну конечно же, никто не хотел разваливать контору Иванова — отличный, хорошо работающий механизм. Нет, им нужно было убрать только его, его самого. А контора останется, и возглавлять ее будет кто? Тот, кто хорошо знает дело, кто работал над большинством ивановских проектов, кого уважают в этом коллективе… То есть я?! Ну конечно! Все именно так, все должно быть именно так! Гриша потому и не звонил, что готовил дело… А отпуск? Любой человек, зная, что сделал что-то важное и полезное, имеет право отдохнуть! Гриша думает, что я в порядке, и потому не звонит мне… Господи! Да как же я раньше не догадался, что все так просто!» От безумных мыслей у Сушко даже закружилась голова… Он совсем не удивился, когда зазвонил телефон и в трубке прозвучал голос Гриши:

— Ты искал меня?

— Да! Гриша, тут такое… — быстро затараторил Михаил Никитич, но собеседник его холодно прервал:

— Я в курсе…

— И что мне делать? — с надеждой произнес Сушко.

На другом конце трубки возникла удивленная пауза:

— Разумеется, забыть все, что было, и все начинать с нуля. Этот бой проигран.

— Как с нуля? — не понял Сушко. — Ты хочешь сказать, что Иванов так и останется на своем посту?

— Конечно! Иванов показал себя как прекрасный ученый и опытный руководитель!

Михаилу Никитичу показалось, что собеседник над ним просто издевается. Он растерялся.

— А я?.. — задал Сушко совсем детский вопрос охрипшим от беспокойства голосом.

— А ты, Миша, будешь работать, как работал раньше… В каком-нибудь институте или конструкторском бюро. Специалист ты отличный, и многие охотно возьмут тебя ведущим инженером… — терпеливо объяснил Гриша. И поспешил добавить: — Ну, бывай, у меня еще море дел…

— То есть как ведущим… — попытался возразить Сушко уже издающей короткие гудки трубке.

В голове был полный сумбур… Нет… Он не может снова стать просто ведущим инженером! Такую должность он занимал десять лет назад. С тех пор многое изменилось, сам он стал другим — знающим, многоопытным руководителем, способным свернуть горы! Ему было нужно настоящее, большое дело! Не мог он больше, как мальчишка, бегать с этажа на этаж с кипами чертежей и жить от зарплаты до зарплаты… Ему как воздух были необходимы уютный кабинет, и машина с водителем, и деньги… настоящие деньги…

Подлец Гриша! Предал его… Или не предал? Гриша человек зависимый, явно не сам решает такие вопросы… Видать, там, в верхах, было принято решение оставить Иванова в покое… И уж наверняка это произошло не без ведома всесильного академика… Наверное, старый интриган нашел способ защитить себя… Возможно, не самым чистоплотным способом… Иначе как он, Михаил Никитич, человек талантливый и уважаемый, мог оказаться не у дел? Разве что в силу собственной нравственной щепетильности и порядочности…

Сушко уже успел забыть о краже чертежей и представлял себя самого почти как ангела во плоти. Зато образ Иванова рисовал все в более мрачных тонах. Этот образ в его сознании становился синонимом понесенного поражения…

«Мерзавец, — думал он об академике, — ему было мало победы в конкурсе, мало того, что мое конструкторское бюро разрушили до основания… Он не может простить, что его бывший сотрудник стал конкурентом и потому хотел извести меня до конца, на корню…»

Постепенно созданное его сознанием чудовище со стальными глазами Александра Николаевича стало казаться настолько страшным, что холодный пот потек по спине Сушко… Ужас подступил к его горлу. Он вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным… Что, если Иванов объявил ему крестовый поход? Решил полностью его уничтожить? Не подпускать к работе, оклеветать перед знакомыми? Если это война, то какие у него есть шансы на победу?

…Никаких. Теперь, без должности, без Гришиной поддержки за спиной он был беспомощен, как младенец…

Сушко подошел к серванту, налил полный стакан водки и залпом выпил. Страх постепенно отошел, а ему на смену хлынули горячие волны адреналина…

«Ничего, ничего, — утешал себя Михаил Никитич, — я напоследок еще поборюсь, покажу тебе, что и я на что-то способен… Моя голова обойдется тебе недешево».

Теперь он знал, что хочет отомстить и мишенью должен стать тот, кто наиболее близок Александру Николаевичу…

Кто? Егор? Нет, не Егор… Сушко чувствовал, что при всей внешней приближенности Егора к отцу академик не испытывает особого уважения к старшему сыну, воспринимая его как зависимое и нуждающееся в опеке существо. Совсем иным было отношение к Гоше. Иванов никак не афишировал свою горячую привязанность к молодому человеку, но, когда они были вместе, в его глазах, в легких пикировках и шутливых поединках проскальзывала затаенная гордость. Иванов как будто проверял, действительно ли Гоша так хорош, как ему кажется, и радовался каждый раз, когда находил новые подтверждения уму и душевным качествам Георгия. Именно Георгий должен стать главной фигурой в его плане…

Ни на секунду не вспомнил Сушко о словах, сказанных когда-то его старым учителем: «Профессионал не может стремиться к личной мести…»

— Георгий? Это Михаил Никитич…

— Здравствуйте! — Георгий искренне обрадовался старому другу отца, который когда-то так помог ему с материалами для диссертации.

— Георгий, мне нужна ваша помощь.

— Михаил Никитич, о чем речь! Все, что могу…

— Видите ли, Гоша, — Сушко художественно выдохнул в трубку, — тут вопрос деликатный. Касается вашего брата… Да и меня тоже…

— Егора? Вас? Что случилось? — удивился молодой человек.

— Я, знаете ли, Гоша должен вам покаяться. Грешен… Вы знаете, мое конструкторское бюро закрывают, конкурс был последней надеждой… Нет, не подумайте, что я имею что-то против вашего отца. Александр Николаевич гений, мне с ним не тягаться… Но вы понимаете, два месяца делать проект и знать, что нет шансов на победу… Это тяжело.

Сушко замолчал.

Гоша тоже не знал, что ему сказать, но Михаил Никитич, собравшись с силами, продолжил:

— Видите ли, за пару месяцев до сдачи проекта ко мне пришел ваш брат, Егор. Принес с собой очень интересную разработку и объяснил, что это его личная идея, которую он хотел бы реализовать. Независимо от отца реализовать. Проект мне понравился, и я согласился с ним поработать, более того, пообещал ничего не говорить вашему отцу. Понимаете, Егор, видимо, чувствовал себя ущемленным известностью родителя и хотел реализоваться сам, без отцовской поддержки. Впрочем, их отношения не мое дело… Просто я так подумал в тот момент… Мне показалось, что дело обстоит именно таким образом… В общем, мне тогда до зарезу нужна была хорошая идея, и я с радостью взял в работу чертежи, даже как следует не проверив их источник. Конечно, я не должен был этого делать…

— Это были первые чертежи «Олимпии»? — уточнил Гоша, кое-что слышавший о делах в институте отца.

— Да, — опять театрально вздохнул Сушко, — это были именно они. — Но, Гоша, я не сказал вам самого главного.

— Чего именно? — еще больше насторожился Гоша.

— Ваш брат попросил у меня небольшой аванс в счет будущих премий. Относительно небольшая сумма, но я так понял, у него были проблемы с деньгами…

— Вы дали?

— Увы, нет. Вернее, я не видел оснований отказывать, но в тот момент денег у меня просто не было. Я обещал дать позже. Теперь очень об этом жалею. Когда деньги у меня появились и я их хотел отдать Егору, тот признался, что влип в страшную неприятность — взял деньги из кабинета отца и не знал, как их вернуть…

— Так это Егор!

— Вижу, вы в курсе… — тяжело вздохнул Михаил Никитич… — Гоша, то, о чем я вам сейчас рассказал, дело очень тонкое, деликатное. Егор близкий для вашего папы человек, а Александр Николаевич строг, и может сгоряча квалифицировать его действия как предательство…

— А это не так?

— Ну что вы… Егор просто знал, что ваш отец не проиграет в любом случае, а мне эта победа нужна до зарезу… Он считал, что не просто решает свою финансовую проблему, но восстанавливает вселенскую справедливость. Конечно, он ошибался… Но намерения его были самыми добрыми…

— А что с деньгами?

— Егор готов их вернуть, только не знает как… Звонил мне сегодня, советовался…

— И что вы предлагаете?

— Я не предлагаю, я прошу вас передать от имени Егора деньги вашему отцу. А я, в свою очередь, сам ему позвоню и замолвлю словечко за вашего брата…

— Почему сам Егор не попросил меня об этом?

— Ему стыдно… Старший брат — и вдруг такая несусветная глупость… Ну, вы же понимаете, людям свойственно ошибаться…

Гоша призадумался:

— А про «Олимпию» вы отцу скажете?

— Да уж придется покаяться… Но здесь достанется скорее мне, чем вашему брату… Мне сейчас терять нечего… А Егора с отцом ссорить нехорошо… В общем, придется признать, что я сбил молодого человека с истинного пути — умолял, уговаривал…

— С вашей стороны очень благородно так выручить брата…

— Гоша, я, конечно, не стар, но и не настолько молод, чтобы вовсе не думать о душе…

«В Великобритании скончался министр финансов Иэн Маклеод… Имя преемника в данный момент обсуждается…» Академик приглушил радио и посмотрел в окно. Погода была замечательная, летняя… Надо бы снова вырваться за город. Нельзя при таком солнце париться в городе… Ну ничего, еще пара дней, и вопрос с «Олимпией» будет решен… Тогда можно с чистой совестью взять отпуск…

Зазвонил телефон…

— Лиза, я возьму… — крикнул Александр Николаевич в сторону кухни и поднял трубку: — Слушаю!

— Александр Николаевич?

— Я.

— Александр Николаевич, Сушко на проводе, каяться пришел…

Иванов был в отличном настроении, а потому встретил слова Михаила Никитича хоть и с иронией, но без обиды:

— Каяться, значит? Это по поводу того, что чертежи спер?

Голос Михаила Никитича был полон раскаяния:

— Не поверишь, не знал, что твои… Один умник с карьерными амбициями приволок, денег хотел… Хотя и я не без греха — не проверил, откуда материалы… Уж больно идея была хороша, боялся, что узнаю, откуда — и воспользоваться рука не поднимется…

— А пока, значит, не знал, чьи чертежи, использовал без угрызений совести?

— Добиваешь?

— А ты чего хотел? Звона литавров? Скажи лучше, кто этот борец за распространение научных теорий? Кто тебе чертежики приволок?

— Ты ж его на заборе повесишь!

— А тебе не все равно?

— Да и тебе, в общем, эта информация много не даст. Так, мелкий лаборантишка…

— Вот как? — Иванов знал, что Михаил Никитич врет, но настаивать не стал. Ясно, что конкурент, даже побежденный, просто так своего агента не выдаст. Авось еще пригодится. Поэтому он задал Сушко совсем другой вопрос: — Неужели совесть так мучает, что по ночам спать не дает?

— Не поверишь, мучает… Но ты прав, звоню не только поэтому. Должок у меня перед тобой, помочь тебе хочу…

— И как же ты мне помочь можешь? — удивился Иванов.

— Да есть тут одна ситуация… Помнишь, мы с твоим Гошкой по поводу его диссертации общались?

— Так и что? — насторожился академик.

— Ну, Гоша-то о наших разногласиях не знает, думает, что мы большие друзья — вот и пришел ко мне за советом.

— На тему диссертации?

— Да нет, на тему жизни… Ты его только не брани, он у тебя парень хороший — но сам знаешь, кто по молодости глупостей не делал. В общем, деньги нужны были ему до зарезу — он у тебя в кабинете их и взял. Теперь вернуть хочет, да не знает, как это сделать…

Голос Иванов мгновенно стал ледяным:

— А ты-то здесь при чем?

— Георгий тебе сегодня принесет деньги, я его заверил, что ты не будешь браниться…

— Много на себя берешь…

— Парня жалко.

— Жалко у пчелки. Ладно, спасибо за информацию, обещаю тебе, избежит твой протеже родительского гнева… А тебе, Михаил Никитич, скажу следующее: кабы не эти чертовы чертежи — век бы тобой восхищался. Люблю достойных конкурентов.

— Сам понимаю. Прощай…

Александр Николаевич положил трубку и уставился в окно. Настроение совсем испортилось. Вот тебе и на… И чего он с самого начал подозревал только Лизу и Егора? А ведь, похоже, Сушко не врет. Ведь и жена, когда он припер ее к стенке, призналась, что видела, как Гоша выходил из кабинета, что-то пряча за пазуху. Сходится, черт возьми, все сходится…

От злости Александр Николаевич изо всех сил треснул по столу старинным мраморным промокательным прибором, валявшимся на столешнице для красоты. Перепуганная грохотом Лиза заглянула в кабинет:

— Все в порядке?

Иванов выгнал ее одним взмахом руки. Все было далеко не в порядке, но он не собирался обсуждать свои проблемы с женой…

К вечеру злость поутихла. Он был разочарован в Гоше, но, черт возьми, и Сушко тоже прав… Кто не делал в молодости ошибок?

Когда вечером Гоша молча положил на сервант деньги (150 тысяч лир по курсу в рублях), он не сказал сыну ни одного слова. Как будто все так и надо…

А потом Гоша и Настя уехали в Тюмень, и казалось, что история с деньгами забылась навсегда…

Санкт-Петербург, август 1996 года.

— Господи, да откуда ты все это знаешь! — информированность Марты меня поражала.

— Ну кое-что папашка рассказывал, кое-какие сплетни в свое время слышала Лариса. А о некоторых вещах я догадалась только сейчас, услышав твой рассказ. Ясно, что Сушко подставил Гошу, хотя на самом деле виноват в краже чертежей и денег был Егор.

Мне стало горько:

— Но почему дед так легко поверил в виновность моего папы! Он же любил его!

Марта пожала плечами:

— Да, говорят, Гоша был любимым ребенком Александра Николаевича. Но, знаешь, может в этом все и дело? Ты не забывай, в каком году Иванов родился… начало века. Он ведь начал создавать свою империю во время войны, потом были сталинские годы… Ты, конечно, знаешь, что он сидел?

— Как сидел? — Я недоуменно посмотрела на собеседницу. Академик и тюрьма казались мне вещами несовместимыми.

Марта вздохнула:

— Вот видишь, ты даже не знаешь о нем таких важных вещей. Впрочем, я и сама узнала недавно. И совсем случайно. Мне отец рассказал — ему Егор как-то по пьяному делу сболтнул, — что Александра Николаевича арестовали, правда, очень удачно, уже в 53-м. Всего-то три дня просидел… Затем выпустили…

— Арестовали-то за что?

— Да какая разница? Шпионаж или вредительство… Кого только в то время не брали под подозрение… А он такой заметный человек… Да еще талантливый… Мало ли кто захотел его подставить… Удивительно не то, что арестовали, а то, что сумел выкрутиться…

— Ну всего-то три дня просидел…

— А страху, наверное, на всю жизнь хватило… Откуда ты знаешь, что он там за эти три дня передумал-перечувствовал… Уж, наверное, всех, кто мог его предать, мысленно перебрал… И ты хочешь, чтобы он после этого не стал подозрительным?

— Даже в отношении близких?

— Может быть… Знаешь, мне кажется, что Александр Николаевич по-настоящему и не верил в виновность Гоши. Но и в невиновность его, не имея на то существенных оснований, он верить не мог…

— Не доверял, получается?

— Скорее, считал нужным проверить…

Глава 7

Москва, сентябрь 1970 года.

Сквозь толстые шторы в окна пробивалось еще теплое сентябрьское солнце. Лиза потянулась в постели, повернула голову, чтобы посмотреть на часы. Ровно семь. Самое время вставать. Через полчаса за стеклянными дверьми раздастся шум, и Александр Николаевич, проведший ночь на широком диване в кабинете, как это часто бывало в последнее время, начнет делать гимнастику. А затем пора будет подавать завтрак.

Лиза быстро поднялась. Ей даже не приходило в голову немного понежиться в постели или вместо обычного, старательно приготовленного завтрака подать бутерброды и чай. Как дисциплинированный боец, она неукоснительно и точно выполняла все свои обязанности.

Два года назад, когда она только стала женой Александра Николаевича, Лиза еще позволяла себе маленькие вольности — долго спала, ограничивала приготовление ужина «быстрой» яичницей или остатками обеденного борща. Теперь все было иначе. Страх, который Лиза пережила весной, полностью изменил ее отношение к своим обязанностям. Тогда, в апреле, видя, как сердится ее муж, узнав о ее провинности, когда она сдала в ломбард фамильные драгоценности, Лиза была почти уверена, что развод не за горами. А это было для нее событием, которое невозможно пережить даже мысленно… Тогда Лиза приняла для себя решение: если он будет настаивать — она покончит с собой. И умрет как его жена. У нее не было сомнений в том, что она сможет осуществить задуманное: расстаться с Александром Николаевичем ей было гораздо страшнее. Расстаться с мужем означало для нее снова стать никем и ничем, жить на грошовую зарплату и бояться всего на свете. А главное, снова ощутить ту мерзкую бессмысленность и бесцельность своего существования, бесконечную собственную ненужность и никчемность в этом мире. Лиза знала, что у нее не хватит сил найти другого мужа или же жить так, как жила когда-то. Слишком силен был страх раньше, слишком спокойно ей жилось потом.

Теперь Лиза считала, что тогда, весной, ее спасло только чудо. Теперь-то она понимала, как была наивна, когда верила, что сданные в ломбард украшения не могут никуда пропасть, а Александр Николаевич никогда не узнает о ее проделке. Счастье, что гарнитур удалось вернуть, что сумма, потраченная Лизой, показалась академику смешной, а остальные деньги она положила в сберкассу. И еще она вовремя вспомнила про Гошу. Про то, как он заходил и выходил из отцовского кабинета. Когда Лиза поняла, что у Александра Николаевича пропали из кабинета деньги, у нее не возникло ни малейших сомнений относительно того, кто мог быть виновником кражи. Слишком хорошо она помнила события того вечера. Осторожную походку Гоши, внимательный взгляд по сторонам, спрятанную за пазухой руку, когда он выходил из кабинета… Слишком уж все было очевидно…

История с Гошей порадовала Лизу потому, что частично снимала с нее груз моральной ответственности. На фоне кражи, совершенной сыном, выходка Лизы казалась вполне безобидной, и она надеялась, что это обстоятельство заставит Александра Николаевича лишний раз подумать о том, стоит ли выгонять из дома ее…

Самое страшное, что после истории с драгоценностями Лиза еще два месяца жила в неведении относительно своей дальнейшей судьбы. С Александром Николаевичем они почти не виделись. Он практически все время был занят, много ездил по командировкам, и каждый раз, встречая его в аэропорту или на вокзале, Лиза обливалась холодным потом: вдруг именно сейчас он ей скажет то, что она боится услышать?

Александр Николаевич молчал. Он не был ни слишком ласков, ни слишком груб. Привозил Лизе небольшие дежурные подарки, чаще всего что-нибудь по хозяйству — посуду, кухонную утварь, какой-то интересный текстиль… Лиза благодарила его за эти дары, но прекрасно понимала, что, если завтра придется разводиться, все это останется в доме академика… Ей лично за эти два месяца он не привез ничего, и это было плохим признаком…

В июне Лиза серьезно заболела: нервное переутомление и стресс сделали свое дело. Лежа в больнице, она чувствовала себя так плохо, как никогда в жизни. Физическая хворь вкупе с моральными терзаниями делали жизнь тягостной и невыносимой. Александр Николаевич ничего о ее болезни не знал, он как раз был в очередной командировке…

Но через три дня он приехал. И пришел в больницу, и поставил на уши весь персонал, заставив ходить вокруг нее на цыпочках. Тумбочка оказалась завалена фруктами и сладостями, под кроватью в ящике лежали тома Дюма и Дрюона, а для выходов в коридор он подарил ей неземной красоты золотисто-фиолетовый халат. Взглянув на этот халат и почувствовав, как рука академика гладит ее волосы, Лиза расплакалась. Она поняла, что останется женой Иванова навсегда. Однако спокойствие в ее сердце так и не вернулось. Слишком явно показала апрельская история зыбкость ее нынешнего положения, слишком силен был пережитый страх…

Возможно, кто-нибудь, хорошо знающий ее и Александра Николаевича, мог бы объяснить Лизе, что случившаяся с ней история вполне закономерна, что по неопытности и незнанию она бы рано или поздно не могла не совершить что-то подобное… И вряд ли Александр Николаевич стал бы разводиться с ней, даже если бы драгоценности на самом деле пропали…

Злопыхатели, возможно, даже напомнили бы, что один из известных профессиональных приемов академика как раз и состоял в том, что, приняв на работу нового неопытного человека, его поставили в ситуацию, где он непременно должен был совершить «роковую ошибку». После этого, кающийся и безмерно расстроенный новичок представал пред светлы очи снисходительного начальника, который самым доброжелательным образом прощал виновного, обещая взять вину на себя… Перепуганные, мгновенно лишившиеся всего понта подчиненные, ошалев от совершенного ими «греха» и терпения начальника, загорались чувством искренней признательности к шефу, раз и навсегда оставляя в руках Александра Николаевича тоненькую ниточку, за которую он мог дернуть в любой момент. Не мучаясь угрызениями совести и веря в то, что он делает все на благо коллектива и каждого сотрудника в отдельности, академик не стеснялся периодически напоминать им о содеянном, добиваясь необходимого послушания и подчинения…

Конечно, если бы драгоценности пропали на самом деле, академик был бы крайне расстроен. Но вместе с тем и очень рад. Вина Лизы оказалась бы не тоненькой ниточкой, а крепкими вожжами, которые дали бы ему надежную гарантию того, что она полностью зависит от него… Теперь ему было почти жаль, что ее промашка оказалась столь незначительной…

Александру Николаевичу даже не приходило в голову, что Лизу эти намеки на апрельскую историю почти загипнотизировали, а страх потерять его уже пропитал ее настолько, что сама одна мысль противостоять мужу не приходит в ее голову… Он же всего лишь дразнил жену, радуясь ее видимой привязанностью к нему… В его представлении такое понятие, как «страх», даже близко не могло соседствовать с таким ерундовым событием, как развод… Для Иванова страх мог быть связан с блокадным людоедством в Ленинграде, со сталинскими «воронками», с атакой армады фашистских танков в годы Великой Отечественной… Боязнь лишиться фамилии мужа и летней поездки в ведомственный санаторий на фоне этих понятных и известных ему страхов казалась микроскопической песчинкой, затерянной в космосе… Невозможно было поверить, что женщина, живущая рядом с ним, ценит все это больше, чем свою жизнь…

…Лиза готовила поднос с завтраком. Выложила на стол голландский сыр, копченую колбасу, коробку мармелада в шоколаде. До знакомства с мужем она ела эти продукты только по праздникам, а такая коробка шоколадного мармелада и вовсе была у нее в руках лишь один раз. Теперь это было ее обычной едой, но Лиза не могла к этому привыкнуть, каждый раз чрезвычайно бережно доставая продукты из холодильника.

Она наливала ароматный индийский чай так осторожно, будто в ее руках была емкость с серной кислотой. Десять раз перепроверив все, что было приготовлено — салфетки, ножи, хлеб, сахар, — она понесла поднос в комнату. Лиза очень боялась сделать что-то не так и очень радовалась, замечая улыбку на лице Александра Николаевича… Этот страх не был ей в тягость — насколько проще было жить, боясь чего-то одного, чем жить, боясь всего мира…

Гоша довольно потянулся. Они снова в Москве… Стараясь не разбудить жену, он встал и подошел к окну.

«Какая удивительно красивая пора, как свеж и мягок воздух… Нет ни холода, ни невыносимой жары… Зато краски ярки и приятны глазу… Кажется, весь мир празднует со мной мой праздник!

Кандидат наук… Со вчерашнего дня я — кандидат наук! Диплома, правда, еще не получил, но все самое главное уже состоялось… И теперь позади бессонные ночи, невыносимо трудные дискуссии, бесконечные обиды… Теперь меня признали…

Я — ученый. Настоящий ученый. В Тюмени меня ждет новая интересная работа… Рождение сына… Или дочери? Не важно… Рождение моего ребенка…

Работа… Семья… Теперь я не просто сын своего отца — я глава семьи, новатор, специалист… Георгий Александрович Иванов! Кандидат наук Георгий Иванов! Звучит, черт возьми!!!»

Переполненный ликующей радостью, Гоша начал понемногу собираться, решив с утра не беспокоить Настю и заехать к отцу до ее пробуждения… От гостиницы до дома отца было совсем близко, и он решил, что успеет вернуться раньше, чем она проснется… Ласково поцеловав сонную жену, Гоша тихонько, стараясь не шуметь, открыл дверь в коридор…

Гоша вошел в дом. Радостная готовность с улыбкой принимать окружающий мир заставила его обращать внимание на мелочи, которых он прежде не замечал. Хозяйственная Лиза успела повесить новые красивые занавески в гостиной, на кухне появился мягкий диванчик… Впрочем, на самом деле квартира изменилась не сильно, многое осталось по-старому, почти как во времена Гошиной юности, когда он жил здесь с папой и мамой.

Лиза за это время тоже изменилась. Чуть пополнела, стала более спокойной, но, с другой стороны, и более забитой. После истории с фамильным колье она больше не решалась ни на один шаг без ведома мужа и советовалась с ним буквально по каждому пустяку. Как японская жена, Лиза следовала на полшага позади академика…

Гоша не совсем понимал, чем вызвана эта перемена, но восхищался умением отца даже дома, рядом с молодой красавицей, быть истинным главой семьи…

Александр Николаевич, казалось, был всем доволен. Удобно устроившись в кресле и раскуривая любимую трубку, он долго смотрел на сына из-под густых, низко опущенных бровей, но голубые глаза его смеялись. Чувствовалось, что отец рад встрече…

Лиза, поставив на стол поднос, скрылась за дверью кабинета.

Академик налил кофе в чашку. По его лицу пробежала легкая тень.

— А невестка чего, не пожелала приехать? — Он знал, что Настя тоже в Москве…

— Я не пустил… — Гоша с удовольствием отхлебнул горячий ароматный чай.

— А что случилось? — поинтересовался Александр Николаевич.

— Да так…

— Поссорились?

— Поссорились… — соврал Гоша. Ему почему-то не хотелось признаваться отцу в своей сентиментальной слабости — нежелании будить сонную жену…

— Ну, пустяки, помиритесь, знаешь ведь — милые бранятся… — проворчал Александр Николаевич с некоторым недовольством. Ему не нравилось, что Настя позволяет себе спорить с его сыном.

— …только тешатся. — Гоша закончил фразу, наливая в чашку кофе. Он заметил реакцию отца, но не одобрил ее. В конце концов, каждый строит свою личную жизнь как хочет. Гоша еще помнил, что его собственная мать, Лидия Алексеевна, обладала весьма независимым характером и была совсем не похожа на робкую Лизаньку. И относился к ней Александр Николаевич тоже совсем иначе — с гораздо большим уважением, трепетом и, как хотелось думать Гоше, любовью.

Поняв, что личную жизнь сын обсуждать не будет, Иванов замолчал. Гоша тоже расслабился, устроившись в уютном отцовском кресле.

Пока они пили кофе, Александр Николаевич то и дело посматривал на тоненькую белую книжицу, лежащую на журнальном столе — Гошин автореферат. Не удержавшись, он в который раз взял ее в руки:

— Молодец, сын, молодец. Егорка-то когда защищался, сколько мне повозиться пришлось — а ты все сам. Можно сказать, и себя, и меня реабилитировал. Есть еще порох в семье Ивановых!

Гоша улыбнулся. Отец хвалил его редко, а потому эти слова были особенно приятны. Собственно, именно о них он мечтал в первую очередь, корпя над бумагами в течение долгих трех лет. Гоше было настолько радостно слышать, как его хвалят, что его даже не раздражала всегдашняя привычка отца воспринимать успехи домочадцев исключительно через призму собственной личности. Успех Гоши Александр Николаевич воспринимал прежде всего как собственную заслугу, и тот факт, что Гоша в отличие от Егора весь аспирантский путь прошел самостоятельно, здесь ничего не менял. Талант Гоши для отца означал лишь то, что он правильно воспитал своего сына.

— Да, правильно… Все правильно… — размышлял академик. — Главное — результат есть, а кто не ошибается… — он положил книжицу на стол и цепко зыркнул на сына.

Гоше была непонятна интонация отца, прозвучавшая в этих словах, и он решил уточнить:

— Папа, ты, собственно, о чем?

Александр Николаевич задумчиво, как бы проговаривая мысли про себя, произнес:

— Да так… о прошлом… Впрочем, ты уже себя полностью реабилитировал, можно и не вспоминать. Мало ли что в жизни бывает…

Гоша внимательно посмотрел во внезапно ставшие колючими глаза академика. Он знал его достаточно хорошо, чтобы понять: это один из его знаменитых «подколов». Отец говорил нечто малопонятное и невразумительное, а собеседник начинал медленно съеживаться и краснеть, вспоминая какой-то свой неизвестный окружающим грех.

Гошу этим пронять было непросто, да и не чувствовал он за собой никаких таких грехов, чтобы краснеть и теряться перед Александром Николаевичем. Однако тот явно намекал на какие-то конкретные обстоятельства, а значит, следовало выяснить, что он имеет в виду.

— Папа, я в самом деле не понимаю, о чем речь! Объясни! — В его голосе прозвучало искреннее недоумение.

Академик устало скосил на сына глаза и задумался. Стоит ли продолжать разговор? Он вообще не собирался сегодня вспоминать прошлогодние события, но всегдашняя, ставшая почти автоматической привычка связывать окружающих чувством вины возобладала. Сын сделал большой шаг в карьере, стал достаточно независимым, и настало время подтвердить над ним свою отцовскую власть. Александр Николаевич ожидал, что уже легкий намек заставит Гошу смутиться, но тот оказался на удивление хладнокровным.

— Не знаешь? — Александр Николаевич посмотрел на Гошу особенным, бесстрастным и потому особенно страшным взглядом голубых глаз. Когда-то подруга юности Егора, Жанночка, назвала эти ничего не выражающие глаза «зеркальным взглядом». Страшно смотреть на человека, в глазах которого не отражается ничего, кроме тебя самого.

Выдержав паузу и поняв, что Гоша уже нервничает, Александр Николаевич ласково спросил:

— Гоша, когда вы в прошлом году у меня в гостях были, ты ко мне в кабинет втихаря не забегал?

Гоша удивился:

— А ты откуда знаешь?

Академик насторожился. Голос сына был удивительно спокоен для такой ситуации, ему показалось, что Гоша даже немного расслабился, сидя в кресле…

— Лиза тебя видела… Ну так что, не забегал? — Он пристально посмотрел сыну в глаза.

— Забегал… — В голосе Гоши, однако, не было ни малейшего смущения.

— Но денег не брал?

— Брал… Ну и что? — Гоша смотрел на отца почти с вызовом.

Гоша и Александр Николаевич уставились друг на друга, как два тигра, готовые ринуться в бой.

Наглость Гоши ошеломила отца:

— То есть как это ну и что? Ты брал у меня в кабинете деньги или нет? — Он уже почти орал на сына.

— Брал! — Гоша тоже перешел на повышенные тона. — Но не понимаю, чего ты на меня орешь!!!

Александр Николаевич так возмутился, что почти растерялся. Щепетильный Гоша не был смущен своим прошлогодним поступком? Это было и дико, и непонятно… Иванову понадобилось добрых десять секунд, чтобы опомниться.

— То есть ты считаешь совершенно нормальным втихаря взять деньги из шкатулки отца и ничего ему об этом не сказать? — Интонации речи Александра Николаевича приобрели тот спокойно-медовый оттенок, который означал высшую степень гнева. Он уже был слишком зол, чтобы кричать…

Теперь заорал Гоша:

— Какая, к чертовой бабушке, шкатулка! Я взял конверт, лежавший между полками. — Гоша показал где именно лежал конверт. — Ты мне сам подарил эти деньги на двадцатилетие!

Александр Николаевич замолчал. Он вспомнил, что в самом деле шесть лет назад подарил Гоше на день рождения конверт с довольно большой суммой денег. Гоша тогда как раз переживал сложную фазу взросления и болезненно переживал свою зависимость от известного отца. Подаренные деньги он взять категорически отказался, а не менее упрямый отец засунул конверт между полок шкафа: «Будут лежать здесь. Понадобится — возьмешь…»

Александр Николаевич провел рукой по щели между полками, понял, что конверта там действительно нет и растерянно сел обратно в кресло. Выходит, Гоша взял только то, что ему причиталось… Сумма в конверте была во много раз больше украденной, и Гоше не было никакого смысла интересоваться еще и шкатулкой…

Баженов вошел в просторный ресторан. Обычно, если было время, он приходил сюда на обед. Еще теплое сентябрьское солнце шевелило разрисованную вручную занавеску на большом приоткрытом окне. Мягкие синие диваны и коричневые полированные столики казались необычайно уютными.

Олег устроился в любимом месте, у задней стены, и стал ждать официанта.

— Разрешите, Олег Григорьевич?

Голос был до удивления знакомым. Он поднял глаза и увидел Ларису Куликову. Видеть Ларису ему было неприятно, настолько неприятно, что в последний год он даже перестал бывать у Куликовых в гостях. За прошедшее время он так и не смог понять, какая дьявольская сила надоумила его совершить невероятный, как ему казалось, поступок — стать любовником жены своего друга. Лишь недавно, когда благодаря его протекции Максим получил неплохое продвижение по службе, Баженов более менее избавился от угрызений совести. Но злость на Ларису все еще не прошла. Дело было даже не в том, что он винил ее в случившемся. На его взгляд, Лара была слишком молода и импульсивна, чтобы в полной мере отвечать за свои поступки. Отвращение к Ларе было вызвано лишь тем, что она ему слишком ясно и слишком очевидно напоминала о собственной ошибке… Увидев ее сейчас, Баженов, не затрудняя себя правилами хорошего тона, произнес:

— Нельзя, занято!

— О, я еще очень вам нравлюсь, Олег Григорьевич. — Игнорируя его слова, Лара устроилась на соседнем диване.

То, что она сказала, было правдой, и Баженов разозлился еще больше. Конечно, не будь она женой его старого приятеля, он бы ни за что не упустил возможность завести с ней роман. Но он и так позволил себе слишком много… Не желая искушать судьбу, Олег встал с места:

— Не буду мешать…

Лара шустро вскочила и схватила его за локоть:

— Подождите, Олег Григорьевич, нам с вами надо поговорить.

Он еще раньше понял, что ее появление здесь не случайно, но в глубине души надеялся, что сможет от нее отделаться. Выходило, что не может. Наверное, Олег чувствовал это. Следовало уйти прежде, чем она начнет разговор (он был уверен, что ее слова ничего хорошего ему не сулят), но почему-то, как кролик перед коброй, все же чувствовал, что должен ее выслушать. Он не мог представить, что же она может ему сказать, но он знал, что, не выслушав ее, будет потом мучиться от любопытства.

С видом приговоренного к смертной казни Баженов снова сел за стол:

— Я слушаю!

Лара, довольная, устроилась напротив. Небрежно и неторопливо стала доставать из сумки сигареты, закурила — очевидно чувствовала, как раздражает его ее медлительность.

Баженов сумел сдержать себя, подавив готовый сорваться с губ вопрос. Он ждал и молчал.

Лара поняла, что ей придется начать первой.

— Я жду ребенка.

Баженов окинул взглядом ее несколько округлившуюся фигуру в просторном сарафане и понял, что Лара не врет.

Заметив его взгляд, она красиво выпустила к потолку струю дыма и, выдержав драматическую паузу, продолжила:

— Максим думает, что она будет похожа на него… Но мне кажется, в ней должно быть больше от тебя…

— Каким образом? — холодея душой и по-прежнему делая вид, что не понимает, Олег посмотрел на Лару ледяными глазами.

— Она твоя дочь, Баженов! — произнесла Лара, глядя ему в глаза. Она долго репетировала эту фразу перед зеркалом, но все равно получилось фальшиво и мелодраматично. Отрепетированная пьеса сбилась с ритма, и вместо растерянного лица Баженова она увидела, что он заливисто смеется.

Отхохотавшись, Олег взглянул в ее растерянное лицо и поинтересовался:

— Это все новости, Лара? Или ты еще хочешь мне сообщить, что у меня четверо детей — один в Саратове и три на Таймыре?

Это была цитата из старого фильма. Циничность Олега покоробила Лару, она не могла понять, почему Баженов так безразличен к ее сообщению. А он уже вставал из-за стола:

— Ларочка, добрый совет — не морочьте мне голову. Ваш ребенок от Максима…

Лара, ошарашенная его безразличной реакцией, подскочила как ошпаренная и зашипела ему в след:

— Ты никогда не узнаешь, чья она дочь! Ты всю жизнь будешь мучиться, думая об этом…

Олег повернулся и, улыбаясь уголками губ, уверенно сказал:

— Не буду.

И ушел.

Лара осталась сидеть в полной растерянности. Она не сомневалась в том, что последние слова Баженова были чистой правдой. Ей даже в голову не приходило, что на самом деле она была очень близка к своей цели… Как хорошо он врал… За время, прошедшее после их разговора на лестнице, Лара успела забыть то, что она поняла тогда: Баженов, несмотря на его открытость и коммуникабельность, очень непрост.

Баженов же уходил из ресторана с ощущением побитой собаки, с чувством, что снайперская винтовка выстрелила ему прямо в сердце. Однако об этом никто и никогда бы не догадался. Одной из сильных сторон его характера было умение молниеносно принимать решения и действовать — качество, благодаря которому Баженов вернулся с войны без единой царапины.

Он мгновенно понял, куда клонит Лара, успел просчитать в уме варианты и принять решение: от кого бы она ни была беременна на самом деле, у Лары был муж — Максим Куликов. Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы хоть что-то нарушило его радость от рождения ребенка… Да, может быть, как предрекла Лара, он всю жизнь будет ломать голову над тем, кто же настоящий отец ребенка. Но в чем он был уверен наверняка — так это в том, что его сомнения так и останутся его сомнениями и никто и никогда о них не узнает.

Александр Николаевич буквально одеревенел от мыслей, вихрем проносившихся в его голове:

«Боже мой, неужели Гошка в самом деле не виноват? Почему я так легко поверил в его виновность? Потому, что оправдать его было проще, чем Лизу или Егора? Он был далеко, они — близко, и, обвинив его, можно было легко выкинуть все из головы…

Нет, я всегда знал, что Гоша в душе честен… Может, он казался мне слишком правильным и прямым? Может, мне было приятно обнаружить, что и он способен на маленькую подлость, потому что такие честные и правильные хороши для романов, но плохо приспособлены к реальной жизни?

Черт возьми, как я мог так обмануться! Ведь с самого начала было ясно, что деньги взял Егор…

Бог мой, как не хочется выяснять с ним отношения… Завтра ему везти меня на встречу, на следующей неделе международная конференция, послезавтра семинар — и все это организует он… Да, Егор бездарен, в нем нет ни моего, ни Гошиного таланта, но он хороший организатор, он трудолюбив… Оказывается, я сильно от него завишу… Трудно будет его заменить, если вдруг возникнет такая необходимость…»

Уже полностью занятый новыми неприятными мыслями, Александр Николаевич все же решил на всякий случай уточнить:

— Если это были твои деньги, какого черта ты пробрался в кабинет тайком, а не спросил меня?

Тут Гоша в самом деле покраснел, причем так сильно, что даже кончики ушей запунцовели…

Сервизная чашка звякнула о блюдце:

— Я же обещал их не брать… — произнес он почти шепотом…

Александр Николаевич вздохнул. Похоже, все было именно так. Это было очень похоже на Гошу. Взять свои, законные, подаренные отцом деньги втихаря, чтобы отец не узнал…

— Но ты же знал, что я когда-нибудь все равно замечу их исчезновение?

— Я рассчитывал их вернуть на место через пару недель… — Лицо Гоши по-прежнему было абсолютно красным.

— Вернуть свои собственные деньги? — удивленно уточнил Александр Николаевич.

— Вернуть твои деньги… — уточнил почти пришедший в себя Гоша с обычным для него вызовом в голосе.

Иванов немного растерялся. Он плохо понимал, что имел в виду Гоша, но сути проблемы это не меняло. Академик уже не сомневался в том, что его младший сын ни в чем не виноват… Уверенность эта опиралась больше на чувства, чем на разум, но Александр Николаевич мог бы поклясться перед самим Господом Богом, что кражу денег совершили не Лиза и не Георгий.

Конечно, будь академик профессиональным сыщиком и веди он настоящее расследование, ни за что не снял бы подозрения с Лизы и Гоши на основании столь хрупких улик. Формально возможность взять деньги из шкатулки у них была. Однако Александр Николаевич всю жизнь свято следовал отработанному на научном поприще принципу правдоподобия. Начать снова подозревать Лизу или Гошу можно было, только сочинив необычайно сложную логическую концепцию. Что же касается Александра Николаевича, то он хорошо помнил наставления своего учителя, покойного Льва Михайловича Бобруйского, который любил говаривать: «Логическая цепочка, состоящая более чем из семи элементов, является ошибочной вариацией логической цепочки, состоящей не более чем из трех элементов». В переводе на язык простых истин это означало одно — все сходится на Егоре.

К тому же теперь, год спустя, академик знал то, чего не знал год назад. У Егора была любовница. И судя по тому, что Егора с его барышней не так уж редко видели в разных местах, сын очень нуждался в дополнительных доходах…

Александр Николаевич так задумался, что почти забыл о присутствии Гоши. Заметив, что тот все еще стоит рядом с ним, он поднял на него глаза:

— Ты меня извини, я на тебя подумал… Мне сейчас работать надо, вы с Настей вечером приходите, ладно?

Гоша немного расслабился, внимательно посмотрел на отца, но, поняв, что тот полностью ушел в свои мысли, направился к выходу. У двери он оглянулся:

— Значит, папа, ты все это время думал, что я вор?

Резкость его тона неприятно резанула Александра Николаевича.

— Гоша, я же попросил прощения… Давай остальное вечером…

— Хорошо…

Дверь за сыном закрылась.

После ухода Баженова Лара заказала кофе и неторопливо выпила его, а затем, выйдя из ресторана, направилась в сторону реки. Слезы душили ее, и она шла, пряча от прохожих лицо и то и дело растирая по щекам соленые капли.

Лара сама не знала, как это произошло, но впервые в жизни она по-настоящему влюбилась. Вначале чувств не было, была только игра, азартное желание поймать интересную добычу. Потом появилась злость. Лара долго злилась на Баженова, не понимая, почему он всячески избегает ее. Лара была уверена, что ни один мужчина на свете не может совладать со страстью, а то, что Баженов ее страстно желает, у Лары не было ни малейших сомнений. Потом, когда Куликов получил повышение, Лара с удивлением начала понимать, что в поведении Баженова есть что-то для нее странно знакомое. Летом она от скуки увлеклась классической литературой. Богатое воображение тут же подсказало ей тему для размышлений. У Толстого ей встречались характеры, очень напоминающие Баженова. В них удивительным образом сочетались страстность и целомудрие. Прочтя «Крейцерову сонату», она проплакала всю ночь, а открыв «Отца Сергия», не могла читать его иначе, кроме как представляя Баженова в роли главного героя.

Постепенно в ее сознании возник новый образ Баженова, мало похожий на него самого, зато необычайно глубокий и сильный. Ей казалось, что на нее нашло озарение, просветление, какое-то совершенно особое состояние, заставившее иначе взглянуть на мир. Лара чувствовала, что могла бы любить этого человека так сильно, что готова была, подобно декабристке, отправиться за ним в Сибирь или даже отдать за него жизнь… Вспоминая истории о женщинах, самоотверженно ухаживавших за прикованными к постели мужьями, она думала, что ими могло двигать не чувство долга, а любовь. Поистине даже в таком страшном положении можно быть счастливой!

Лара с готовностью променяла бы сегодняшнюю свою жизнь на место возле постели любимого… Каждый день видеть его лицо, говорить с ним, слушать его… Уже одно его имя Лара произносила с наслаждением — Олег Григорьевич Баженов. О.Г.Б. или, лучше Б.О.Г. Это звучало как музыка!

Много месяцев Лара думала, как встретиться с ним снова. И, как ей казалось, нашла решение. Она почти убедила себя в том, что стоит ей назвать Марту его дочерью, Баженов тут же с радостью предложит ей стать его женой. Она не думала, что он может ей не поверить. Или поверить и уйти… Как смириться с тем, что никогда, никогда она не будет женой Олега…

С неба полил дождь, и Ларе казалось, что ее слезинки смешались с его струйками. Лара думала о том, что теперь вся река наполнена ее слезами, и непостижимым образом почувствовала себя счастливой. Она смотрела на себя как бы со стороны и чувствовала себя героиней тургеневского романа. Некий драматический голос звучал у нее в ушах, описывая дождь, слезы и силу ее страданий… «И она в отчаянии склонилась над зелеными водами реки…» — думала о себе Лара, наслаждаясь патетикой момента… Ее чувства казались ей настолько интересными и глубокими, что сама личность Баженова ушла на второй план. Даже хорошо, что он не ответил ей взаимностью, иначе, думала Лара, она ни за что не смогла бы так проникновенно думать о любви… Человеку постарше и поопытнее эта сцена показалась бы смешной, но Лара просто наслаждалась ею… Она шла вдоль реки, сочиняя, как и полагается в таких обстоятельствах, неловкие душещипательные вирши, которые ей в тот момент казались верхом поэтического совершенства.

Ты ушел мимо темных столов…

Фраза Ларе понравилась, но, подумав, она решила пожертвовать истиной ради красоты и заменила «столы» на «стволы». В результате получилось:

Ты ушел мимо темных стволов

В глубину уходящего лета…

Получилось красиво, но дальше надо было придумать еще что-то о своих чувствах. Слова подобрались быстро:

Я ждала, не услышав ответа…

Мучительнее всего ей далась последняя строка, в которой должны были соединиться и стиль, и эмоции предыдущих. Лара добросовестно стала перебирать подходящие рифмы: «совета, привета, конфета…». Когда дело дошло до «буфета», она невольно усмехнулась, но быстро постаралась взять себя в руки: нельзя было сбивать эту волшебную волну эмоций. Наконец она со скрипом додумала концовку четверостишия. Ей пришло в голову, что рифмовать надо не с третьей, а с первой строкой и мучительно покопавшись в ворохе ритм: «стволов, полов…» и даже «котлов…», — она наконец умудрилась найти более изящное завершение:

Опасаясь несказанных слов.

Лара проговорила про себя получившиеся стихи и, довольная результатом, подумала о том, что их следует немедленно записать. Промокшее от дождя платье противно липло к телу, и по спине пробегал неприятный озноб. Если топиться в реке она сегодня не будет, необходимо немедленно переодеться… Мокрый нос совсем не украшает облика поэтесс… Лара поспешила домой в радостном предвкушении, уже представляя себя новой Беллой Ахмадулиной. Дома, сбросив прямо у дверей мокрые босоножки и платье, она побежала к столу и быстро написала на краю газеты строки, которые силилась не забыть всю дорогу…

Задумавшись и перечитав стихи, Лара приписала к ним еще одно четверостишие… Вышло это так легко и быстро, что она себя почувствовала настоящей поэтессой:

Ты ушел мимо темных стволов…

В белый свет умиравшего лета.

Я ждала, не услышав ответа,

Опасаясь несказанных слов.

Мои слезы сливались с рекою,

Я боялась услышать тебя,

Чтоб не знать, что с твоею судьбою

Разминулась навеки моя…

С удовольствием глядя на исчерканную газету, Лара натянула на озябшие плечи рубашку Максима, а ее рука тем временем накручивала телефонный диск. Она уже слышала в ушах восторженные возгласы подруг… Никогда прежде Ларе не приходило в голову, что не только скальп влюбленного поклонника, но и несчастная любовь может стать предметом гордости… Лимоны для того и придумали, чтобы из них делать сладкий лимонад… Лара была уверена: их драматическое расставание с Баженовым и ее стихи помогут ей сочинить такую историю, которой позавидует самая первая гордячка из ее компании…

* * *

Александр Николаевич давно не помнил себя таким злым. Он раз десять прошелся перед телефоном, прежде чем сумел подавить дрожь в руках и набрать знакомый телефонный номер.

— Егор?

— Да, папа. Как ты? — Старший сын, как всегда, был внимателен к отцу.

— Нормально… — От волнения голос Александра Николаевича звучал необычайно хрипло, но он был уверен, что сын не почувствует его тревогу.

— Ты в кабинете один? У меня важный вопрос…

— Один, — уверенно ответил Егор, опять не ощутив ничего необычного в вопросе отца.

Сжавшись, как пловец перед прыжком в холодную реку, Александр Николаевич произнес:

— Егор, мне срочно нужно вернуть деньги, которые ты взял из моего кабинета в апреле. До сих пор они были не нужны, а теперь о них спрашивают. Привези, пожалуйста, в течение получаса.

Произнеся заранее приготовленную фразу, он, не дожидаясь ответа, повесил трубку и тут же отключил телефон: пусть сын думает, что у него занято.

Александру Николаевичу не нужны были оправдания Егора. Ему нужны были факты. Нервно куря непривычно крепкую для себя кубинскую сигару, валявшуюся с незапамятных времен на верхней полке книжного шкафа, он стал ждать.

Егор, даже если ему и не понятен смысл сказанной фразы, все равно должен был забеспокоиться и как можно скорее приехать к отцу.

Александр Николаевич не случайно говорил с Егором о взятых деньгах как о свершившемся факте. Если Егор в самом деле виновен, он решит, что отец все это время знал о его выходке и молчал. А значит, чтобы и без того не отягчать себя лишним грехом, нужно как можно скорее вернуть деньги. Причем вернуть ровно столько, сколько он взял. В этом, собственно, и состояла главная ловушка, приготовленная академиком для сына. Он ждал не просто денег, но определенную сумму, чтобы раз и навсегда поставить точку в этой неприятной истории. Иванов точно знал, что валюта у сына сейчас есть.

Ожидая Егора, Александр Николаевич, сидя на диване, покачивался с закрытыми глазами, как сонный кот, не желая ни о чем думать и не пытаясь прогнозировать события. Он отгонял от себя мысли, как назойливых мух, боясь, что сомнение прокрадется в его мозг.

Он не заметил, сколько времени прошло, прежде чем раздался звонок в дверь.

Собрав всю свою силу воли, он вышел в переднюю. Егор, растерянный, в распахнутом пиджаке и съехавшем набок галстуке, стоял в дверях. Несмотря на то что взъерошенные волосы приоткрывали лысину и выпирал живот, он сейчас больше всего напоминал нашкодившего школьника с картины «Опять двойка». Но если понурый вид набедокурившего ребенка обычно вызывает у родителя смесь злости и жалости, то Егор сейчас был своему отцу просто противен. Слишком резким, неприятным был контраст между наигранной импозантностью и инфантильным выражением обрюзгшего лица.

Егор подрагивающей рукой держал конверт, не решаясь протянуть его отцу. Александр Николаевич, поняв, что ему предстоит, спокойно подошел к сыну, взял конверт и открыл его. В конверте лежали купюры того самого номинала…

Александр Николаевич не успел поднять взгляд на сына, как услышал голос жены:

— Саша!

Он раздраженно повернулся:

— Что?

— Саша, тебе из Кремля…

Так и не взглянув на сына, Иванов скрылся в кабинете…

Обрадованный неожиданной передышкой, Егор сел на табуретку — у него подкашивались ноги. Его совсем не волновало, что там могло случиться, почему так волнуется мачеха… Что бы там ни было, это помогало оттянуть выяснение отношений с отцом…

Глава 8

Михаил Никитич вяло пережевывал поздний завтрак. Не то чтобы каша и пироги были невкусными… Тяготила сама атмосфера в доме. Сушко привык чувствовать себя барином, вольготно распоряжаясь временем жены Галочки и домработницы Ани. Так было заведено: он сказал — они побежали выполнять… За два месяца положение дел изменилось. Галина Павловна, хоть и не упрекала его прямо, но каждым своим жестом давала понять: ее тяготит нынешняя ситуация. Они больше не ходили на банкеты и фуршеты, почти не принимали гостей, ничего не покупали и никуда не ездили… За два месяца он только один раз побывал на серьезном мероприятии, и то без всякого удовольствия: Александр Николаевич пригласил его на юбилей своего института…

Жена все это замечала и расстраивалась… На ее лице вместо прежней улыбки то и дело мелькало брезгливое выражение — нет, не собиралась она снова оказаться в роли обычной жены инженера…

Галина никому из своих знакомых не рассказывала о случившейся в их жизни перемене, всячески стараясь сохранить прежний образ супруга — преуспевающего конструктора. Это заставляло ее постоянно быть в напряжении, делало и без того истеричный характер желчным и сварливым… Ее небрежные, но регулярные уколы заставляли Сушко чувствовать себя полным, законченным и безнадежным неудачником…

Михаил Никитич вяло гонял по тарелке полезную для здоровья овсянку, мечтая о том, что он скажет строптивой супруге, когда тяжелые времена останутся позади. Подгоняя свою фантазию, он уже видел себя в отделанном кожей начальственном кабинете (смутно напоминавшем кабинет Иванова) в обществе юной и очаровательной секретарши, когда раздался телефонный звонок…

Сушко невольно вздрогнул — давненько никто не беспокоил его утром в выходной. Галочкина «богема» в такое время еще спала мертвым сном, что касается его знакомых, то они после развала конструкторского бюро, казалось, вычеркнули телефон Михаила Никитича из своих записных книжек…

На секунду в его сердце затеплилась легкая надежда: может, звонит Гриша?

Осторожно, словно боясь спугнуть удачу, он взял трубку:

— Алло?

— Михаил Никитич, это Георгий Иванов. Мне очень надо с вами поговорить.

Сушко был разочарован и удивлен. Что понадобилось от него ивановскому ублюдку? О чем они могут говорить? Однако ни интонацией, ни голосом он не выдал свои чувства:

— Гоша! Рад вас слышать! Как дела?

— Спасибо, Михаил Никитич, хорошо. И не без вашей помощи…

— Спасибо на добром слове… Чем могу быть полезен?

Гоша замялся, и это насторожило Сушко. Неожиданно ему вспомнилась каверза, которую два месяца назад в пылу гнева он устроил академику и его сыну. По позвоночнику Михаила Никитича пробежала холодная дрожь. Неужели сын Александра Николаевича докопался до истины, узнал, что его оклеветали перед отцом, и теперь пришел требовать возмездия?

— Что случилось, Георгий? — спросил он, стараясь ничем не выдать своей тревоги.

Ему показалось, что голос Гоши хриплый.

— Михаил Никитич, вы помните наш разговор о моем брате?

Сушко испугался. Теперь он был уверен в том, что Иванов-младший явился требовать справедливости, и единственное, что утешало в этой ситуации, так это то, что их с Гошей разделяли километры телефонного провода.

— Конечно, помню, — выдавил он из себя, мысленно готовясь к катастрофе. К его удивлению, следующие слова Гоши прозвучали вполне мирно.

— Михаил Никитич, — доверчиво сказал он, — у меня беда. Неизвестно почему отец решил, что деньги из его кабинета тогда взял я. Вот я и подумал спросить у вас… Вернее, уточнить… В общем, простите меня за дурацкий вопрос… но вы точно звонили ему тогда по поводу Егора?

Поняв, что Гоша ничего еще не знает, Сушко блаженно расслабился:

— Георгий, ну как можно! Конечно же, я звонил тогда вашему отцу.

— И… что он сказал?

— Он прекрасно меня понял и обещал не слишком ругать Егора.

— Не понимаю. Сегодня он обвинил в краже меня. С чего он взял, что это я виноват?

— Гоша, поверьте, Александр Николаевич совершенно точно знает, что вы не виноваты, — Михаил Никитич врал теперь так самозабвенно, что сам почти верил собственной брехне.

— Но… — Гоша опять надолго задумался, — тогда я вообще ничего не понимаю, зачем было обвинять меня?

Сушко поспешил объяснить:

— Ну, этому может быть миллион причин. Может, он хотел вас подразнить или понаблюдать за вашей реакцией, а может, и спровоцировать на какую-то откровенность…

— Не слишком ли жестоко?

— Гоша, вы полагаете, что империю, подобную той, что создал Александр Николаевич, можно сделать в белых перчатках?

— Но я ведь его сын!

— Старые волки вовсе не стремятся уступать место молодым.

— Не считает же он своим соперником меня?

Сушко выразительно промолчал, как бы давая сделать вывод самому собеседнику…

Гоша его прекрасно понял:

— Михаил Никитич, но это просто смешно! Я в империи отца никто, пустое место! Там тысячи сотрудников, десятки блестящих конструкторов, два зама, наконец!

Сушко выразительно хмыкнул:

— Гоша, замы Александра Николаевича, как вы прекрасно знаете, к проектам не имеют никакого отношения. Среди остальных сотрудников есть хорошие конструкторы и хорошие организаторы, но нет никого, кто бы совмещал в себе все эти качества. Да Александр Николаевич и не допустил бы в свой огород такого человека. Так что вы совершенно зря себя недооцениваете…

Гоша окончательно скис:

— Все так серьезно?

— Знаете, Гоша… Может, мне и не следует вам это говорить, отношения отца и сына — слишком тонкий вопрос… Но вы мне всегда нравились, и потом, вы достаточно умны, чтобы сделать правильные выводы из того, о чем я вам скажу… Хоть я сейчас и занимаю небольшой пост, меня по старой памяти иногда приглашают на серьезные, если так можно выразиться, банкеты. Вот, например, два дня назад на одном из них министр изволил пошутить над вашим отцом, мол, стар стал Иванов, пора молодежи дорогу уступать… Тем более что сын недавно защитил блестящую диссертацию, которая по уровню тянет на докторскую.

— И что сказал отец?

— Дай Бог, чтобы я ошибался, но, похоже, вашему отцу этот разговор совсем не понравился. Наверное, он не понял шутки. Я слышал, как после этого он разговаривал с вашим заведующим кафедрой. Ну, с этим субъектом, похожим на престарелого Пушкина?

— С Борисом Борисовичем? — уточнил Гоша.

— Да, да, именно…

Гоша поспешил уточнить:

— Отец говорил мне, что встречался с ним, и Голь-штейн обещал мне помочь с интересным заказом.

— А отец говорил вам, что сначала ваш Борис Борисович хотел предложить вам работу в Москве?

— Говорил!

— Даже так?

— А что здесь особенного?

— То, что именно Александр Николаевич отговорил вашего патрона от этой идеи.

— Отец сказал, что с той должности я никуда не сдвинусь в течение всей жизни. И работы, на которой можно показать себя, там не будет… — неуверенно сказал Гоша.

— Как все просто! И вы согласились! Вам на самом деле хочется вернуться в Тюмень?

— Но перспективы…

— Лучше, чем в Москве? — тон Михаила Никитича был откровенно ироничным. Правда, как будто одумавшись, он поспешил успокоить молодого человека:

— Вы не расстраивайтесь, Гоша, не расстраивайтесь. История знает немало примеров, когда родители не то что ссылали, а убивали своих детей, дабы те не могли занять их место. Так что, как бы это ни было обидно, в вашем случае нет ничего особенного…

Вот так просто. Всю жизнь бежать к цели и вдруг узнать, что на самом деле эта цель не существует. Всю жизнь он хотел быть достойным своего отца, но оказалось, что отец вовсе в этом не нуждался. Ему был нужен бесталанный и послушный Егор, а вовсе не талантливый и капризный Гоша.

Молодой человек вышел из телефонной будки на улицу, посмотрел по сторонам, вдохнул еще теплый осенний воздух. Но радости он не испытывал. Темная волна обиды все ближе и ближе подступала к сердцу…

…Он столько боролся за то, чтобы услышать от отца похвалу! Он так хотел доказать ему, что достоин быть его сыном. И вот теперь, когда, казалось, все получилось, беда настигла его из-за угла. Оказывается, все эти месяцы, пока он не спал ночами, переживал и работал как сумасшедший, его отец, его родной отец считал его вором…

Гоша совершенно не думал о том, кто же на самом деле взял деньги из кабинета отца. Он даже не хотел уточнять, в чем именно его собирался обвинить Александр Николаевич. Единственное, что он понял из разговора, — это то, что отец в самом деле мог так плохо о нем думать, — при этом ни в чем его не упрекая. Выходило, что его собственные заслуги не имели никакого значения и никак не влияли на отношение отца к нему. Он мог быть кандидатом наук, новатором, передовиком — а мог быть предателем и вором: отцу, похоже, было все равно…

Гоша покурил, стоя возле дома. Постоял в очереди за пивом и выпил две огромные кружки, что было совсем не в его характере. Посидел на скамейке у соседнего дома, но терзавшая душу боль не проходила, а все больше и больше впивалась в сердце, заставляя дрожать руки и кружиться голову.

Поняв, что больше не может сидеть без движения, Гоша пошел вперед. За дорогой был парк с красивым прудом, где он любил гулять в детстве. Гоше на секунду показалось, что, если он пойдет туда, к маленькой каменной пристани, рядом с которой стоит большой дуб, ему станет спокойнее. Он шагнул на мостовую, машинально отметив, как тяжело, толчками, бьет в голове боль. Почему-то вдруг показалось, что свет ясного дня померк, как будто кто-то наверху выключил электричество. Невероятная тоска заполнила его целиком.

Гоша почти не анализировал возникшее в душе чувство. Оно было нелогичным, нахлынувшим из каких-то темных недр подсознания. Еще час назад довольный и счастливый, он вдруг потерял в жизни что-то очень важное, перестал видеть смысл и цель, которые раньше ему казались такими значимыми… Отчаяние нарастало, и он, остановившись в центре улицы, расстегнул ворот рубашки и потер рукой грудь…

Гоша не слышал, как рядом с ним раздался скрежет тормозов. Перелетая через капот машины, он почувствовал только одно — боль ушла…

— Ах, как я рада вас видеть! — полная дама в темном бархатном платье с прической из взбитых обесцвеченных волос заключила академика в свои объятия. Он невольно охнул — разумеется, про себя… Жаловаться на всеобщее внимание ему сегодня не полагалось — такова участь триумфатора.

Весь вечер Александр Николаевич утопал в объятиях и поцелуях. Сегодня был его звездный час. Огромные хрустальные люстры искрились под потолком радужным светом, столы с закусками символизировали изобилие и роскошь, а улыбки окружавших его людей были лучшим свидетельством того, что свою жизнь товарищ Иванов прожил так, чтобы ему никогда не было «мучительно больно за бесцельно прожитые годы».

Затмевая блеск бриллиантов, сверкавших на шейках и в ушках дам, на лацкане пиджака академика сиял орден Ленина, и Александр Николаевич, как ребенок, не мог отказать себе в удовольствии время от времени взглянуть на эту взрослую игрушку. Но еще больше удовольствия награда доставляла его супруге. Обтянутая черным французским платьем, Лиза робко держалась за спиной мужа, боясь отойти от него хоть на секунду. Глаза ее светились, выдавая огромный внутренний подъем. Казалось, все светлые и темные стороны ее натуры слились в едином порыве — и светлая радость, и тщеславие, и искренняя любовь, и огромное честолюбие — все это одновременно возбуждало и завораживало ее, заставляя смотреть на мужа с обожанием и восторгом. Александр Николаевич в эту минуту был для нее воплощением всего самого важного на свете — мужем, другом, отцом, почти богом.

Ее реакция забавляла и умиляла окружающих. Очаровательная брюнетка с голубыми глазами подошла к Иванову пошептаться и одобрительно посмотрела на Лизу. Ее искренность нравилась светской львице больше, чем чопорные физиономии других сановных жен. В паре метров от них толстая супруга одного из орденоносцев громогласно рассказывала о кулинарных и одежных предпочтениях своего супруга, вгоняя в краску ползала, — на этом фоне Лизина скромность приятно ласкала глаз.

Разговаривая с академиком, брюнетка уловила ревнивый взгляд Елизаветы и невольно улыбнулась. Она знала, что прекрасно выглядит для своих далеко не юных лет, и ей льстила реакция более молодой женщины. Еле заметным движением бровей красавица подозвала к себе известного актера, стоявшего в сторонке с бокалом шампанского. Они поняли друг друга с полувзгляда. Львица была негласной хозяйкой этого официального мероприятия и следила за тем, чтобы никто из гостей не был обделен вниманием. А актера приглашали на рауты именно потому, что он умел в нужный момент развлечь беседой какого-нибудь одинокого гостя.

— Вы позволите?

Лиза вздрогнула, когда у нее за спиной прозвучал знакомый по сотне фильмов голос. Рука, принимавшая бокал с шампанским, невольно задрожала. Они чокнулись. Лиза смутилась, но опытный собеседник быстро взял разговор в свои руки. Он рассказывал ей о людях, которых она видела в зале. Говорил остроумно и доброжелательно, не забывая время от времени отпустить подходящую случаю шутку. Лиза уже не чувствовала себя в этой компании чужой. И даже когда Александр Николаевич исчез из ее поля зрения, затерявшись где-то в толпе гостей, Лиза не забеспокоилась и не бросилась за ним следом.

Время шло, и атмосфера вечера становилась все свободнее и раскованней. Приглашенные не шумно, но весело общались друг с другом, и у слегка опьяневшей Лизы возникло ощущение, что зал — это огромное ясное небо, по которому бегут, то сливаясь вместе, то разлетаясь в разные стороны, пушистые белые облака. На сердце было хорошо и спокойно…

…Она не заметила, в какой именно момент в фейерверке праздника возник диссонанс. Просто вдруг, ни с того ни с сего, сердца коснулась тревога. Лиза боковым зрением видела, что голубоглазая брюнетка идет в их направлении через зал чересчур быстрым и деловым шагом, и уже почему-то знала, что идет она именно к ней, и неизвестно отчего хотела, чтобы это было не так… Но еще раньше, чем женщина подошла к ней вплотную, Лиза ставшими отчего-то сухими губами спросили:

— Что случилось?

— Держитесь. — Брюнетка говорила звучным, но совершенно бесцветным голосом, как будто боясь спугнуть Лизу. — Александру Николаевичу нужна ваша помощь. Только что пришло трагическое известие. Его сын Георгий погиб.

Лиза нашла мужа в оркестровой галерее. Александр Николаевич сидел на обитом красным бархатом диванчике — отсюда как на ладони был виден весь зал. Но Иванов смотрел не на копошащихся внизу людей, а на маленькую фотографию, которую он бережно, как бабочку, держал на открытой ладони. Жена сжала тонкими пальцами его плечо, и он повернул к ней белое как мел лицо.

— Вот, Лиза, — сказал он, показывая ей на зал внизу, — вот он, мой триумф… А вот цена этого триумфа, — произнес он и закрыл пальцами лицо на фотографии…

Короткая, как молния, судорога прошла по тонким чертам лица, и тонкие руки Лизы изо всех сил обняли его сильное тело, не давая ему соскользнуть вниз…

Санкт-Петербург, август 1996 год.

— Подожди, но ведь Александр Николаевич не умер в 70-м! — Марта решительно стряхнула столбик пепла в стоящую в центре стола пепельницу… — Я совершенно не поняла, что ты так живописно описала: «не давая соскользнуть вниз», «тонкие руки Лизы»… — Что случилось на самом деле?

— Инфаркт, — ответила я, пожимая плечами. Мне почему-то казалось, что Марте известен этот эпизод семейной хроники.

Но она, оказывается, ничего не знала. Только удивленно спросила:

— Инфаркт прямо на приеме?

— Да, — кивнула я, — причем в этом был свой плюс. Его сразу отвезли в Кремлевку и очень качественно пролечили…

— Ну, на самом деле качественно, — улыбнулась собеседница, — насколько я помню биографию твоего деда, с 70-х он, можно сказать, только начал основную часть своей карьеры…

Я тоже улыбнулась:

— Многим он стал известен именно тогда…

Марта задумчиво отпила кофе.

— Александр Николаевич — известная фигура. Открой энциклопедию и читай… Знаешь, мне значительно интереснее другие персонажи… Помирился ли он с Егором? Что в конце концов стало с Сушко и его женой? Пересекались ли потом его пути с таинственным Григорием? Об этом нам родители вроде не рассказывали…

— А по-моему, рассказывали. Просто мы их не очень слушали. Давай попробуем расспросить еще раз — ты Ларису, а я маму.

— А папашку кто будет спрашивать?

— Можем, вдвоем? Пригласим попить с нами чайку…

— Заодно сделаем доброе дело, — кивнула Марта. — Отец будет в восторге, что две его дочери так хорошо ладят между собой…

Content

Илона Хитарова
Семейные тайны

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8